В комнате, по периметру которой располагались высокие, до самого потолка, книжные шкафы, раздавалось громкое, отчетливое тиканье. Его издавал старый обшарпаный будильник, размер циферблата которого был с пирожковую тарелку.

Как и всё в этой комнате, будильник был очень старым, но выбросить его не поднималась рука. Муж мой, Миша, всегда вставал по утрам по этому будильнику в те нечастые дни, когда бывал дома.

Здесь всё напоминало о муже, всё было его наследием: книги, учебники его авторства, фотоальбомы, папки с бумагами, рулоны географических и тематических карт с его личными пометками.

Муж был геологом и археологом, ученым, профессором, специалистом по Крайнему Северу. Изучал неизведанные еще места, искал новые месторождения. Но главной целью его жизни было отыскать настоящее сокровище — утерянный когда-то в начале 19 века артефакт, который сам он называл “Снежной бабой”, а я более романтично — “Сердцем Снежной королевы”.

Артефакт представлял собой фигурку размером с ладонь, вырезанную из мореной лиственницы, пролежавшей на дне какого-то озера или реки больше двухсот лет. В неё был врезан сапфир, размером с грецкий орех.

Миша написал о предмете своей страсти множество научных трудов, десятки статей. Его исследования и поисковая работа были объектом интереса зарубежных специалистов. Много раз исследования пытались купить, а мужа завербовать. Но Миша был предан своему НИИ, где, однако, его труды о “Снежной королеве” воспринимали прохладно, убеждая бросить это гиблое дело.

Считалось, что артефакт — практически легенда. Какие-то рассказы, непонятные зарисовки, отметки на картах, сделанные неизвестно кем, и одна-единственная старинная фотография. Скорее всего, фигурка сгорела в пожаре, вместе с одним из поселений.

Но муж не сдавался, искал почти всю жизнь, проводил раскопки, пока не подкосила его болезнь. Умер он тихо, у меня на руках. Так я осталась совсем одна.

Часто я вспоминала, как пришла на практику в НИИ, где Миша, для студентов — Галкин Михаил Романович, уже был довольно именитым, хоть и молодым ученым. Я, юная практикантка, влюбилась с первого взгляда. Для меня он был полубогом с сумасшедшим огнем в глазах.

Поженились скоропалительно в конце моей преддипломной практики. Честно говоря, я так и не поняла, почему он внезапно сделал мне предложение: на кафедре были девицы и ярче, и уверенней в себе.

Миша никого не замечал, не выделял. Он был помешан на своей работе, экспедициях, открытиях и поисках сокровищ Крайнего Севера. А я, видимо, ему просто не мешала. Наоборот, старалась помогать, с живейшим интересом слушала его рассказы, изучала и перепечатывала его труды.

Мечтала, что когда-нибудь мы вместе будем просыпаться в палатке под еловой лапой в капельках на рассвете, умываться из ледяного ручья, есть кашу с запахом костра и раскрывать тайны Севера. Такая вот научно-исследовательская семейная романтика.

Однако, первая же экспедиция положила конец всем этим мечтам. На пути туда вертолет рухнул камнем в таёжные дебри, и… я осталась инвалидом на всю жизнь. Перелом позвоночника. Миша и другие отделались легкими ушибами.

Я безропотно благодарила судьбу, что хотя бы не стала лежачей. Передвигаться могла только в пределах квартиры и то с трудом, временами с палочкой.

Муж повел себя благородно — не бросил. Хотя забыть пришлось не только о совместных экспедициях, но и о детях. Впрочем, они были ему не так уж-то и нужны.

Он по-прежнему исследовал Север, пропадал по полгода. Я понимала, что муж, скорее всего, не скучает в одиночестве, когда отсутствует дома, но никогда об этом не говорила.

Однако, Миша всегда возвращался домой ко мне, вроде бы даже был рад встрече. И я надеялась, что была его надёжным тылом, соратником, неизменной поддержкой.

По приезду разбирала рюкзаки, вещи, пропахшие травами и дымом, кормила борщом с его любимыми чесночными гренками и садилась за бумаги, которых Михаил привозил целый чемодан: нужно было разбирать и систематизировать записи мужа, чтобы перепечатать. Были там и рассказы охотников, и карты, нарисованные от руки, и данные для научных каталогов, и даже гербарии с налипшими комочками земли на корешках.

Я решила подняться и заварить чай. Теперь уже точно не засну: ночь пролетела незаметно, как будто её и не было.

Хотя сон мне, кажется, всё-таки снился. Или это было воспоминание… Они сейчас почему-то часто прилетали ко мне — слайды прошлого.

Инструктаж мы проходили накануне вылета в Красноярск. Я наконец-то познакомилась с остальной группой, состоящей, кроме нас с Мишей, из шести человек. Муж на ухо рассказывал мне кто есть кто: этнографы, географы. В основном аспиранты. Девушек, кроме меня, не было.

Инструктаж проводил пожилой коллега Михаила с круглой большой головой, его все называли Глобус, и какой-то мужчина в военной форме, очень строгий и молчаливый. Сам он ничего не рассказывал. Только слушал Глобуса, кивал и делал пометки в каком-то журнале.

Я старалась слушать внимательно, однако постоянно уносилась мысленно туда, представляя наглядно то, о чем нам рассказывали.

Вот разве я могла предположить, что комар в тайге не комар, а гнус. И видов этого гнуса то ли пять, то ли семь. У меня зазудело всё сразу, и я незаметно почесывалась через одежду.

Глобус запугивал, нагнетал:

— Даже привычные комары в тайге представляют опасность: ведь они нападают на человека огромными колониями. Эти кровососущие насекомые способны переносить малярию и лошадиный энцефалит, а защититься от них непросто.

Поэтому летом в тайге не обойтись без накомарников, перчаток и плотной закрытой одежды, — продолжал рассказывать страшилки Глобус.

Я поёжилась и прошептала Мише на ухо:

— Что же ты молчишь, что столько всего нужно: накомарники какие-то, перчатки. Зимние, что ли? Одежду я тоже летнюю набрала…

— Не переживай, — прошептал Миша, — у меня есть все, что нужно. Снарядим тебя за вечер. Зато тебя вдруг озарило, что всё серьёзно. А так и не почесалась бы.

Я хрюкнула, услышав это “не почесалась”, потому что исчесалась уже вся от одного инструктажа.

А Глобус тем временем перешел к следующему пункту, однако, вдруг закашлялся и взял стакан с водой, прохрипев:

— Ребята, прочитайте вот отсюда кто-нибудь.

Миша сорвался с места и схватил тонкую пачку серой бумаги с отпечатанным на машинке текстом. Местами листочки были пробиты до дырочек.

Глобус крутил головой и постукивал пальцем. Военный продолжал делать отметки в журнале. А я старалась слушать очень внимательно.

Миша читал о том, как разводить огонь, искать воду, прятаться от дикого зверя... Тут я принялась лихорадочно записывать в тетрадь каждое слово.

В конце инструктажа я была ни жива, ни мертва. Мне всё было ясно: если я вдруг останусь одна, мне крышка. После того, как инструктаж был окончен, поднялся военный и строго спросил, не желает ли кто-то отказаться от поездки, потому что сегодня документы передаются для окончательного утверждения.

Я судорожно проглотила комок, состоящий из соблазна и слабости, и уставилась в стол. Мишка постоял еще на трибуне рядом с военным для важности и прошествовал за наш стол.

— Не дрейфь, Томка! Выживешь! — прошептал он, сжимая мою влажную ладошку.

Следующие два дня у меня голова шла кругом от сборов. А на третий мы все, навьюченные, как лошади, вылетели в Красноярск.

На плите засвистел чайник. Сначала тихонько, деликатно, а потом громко и требовательно. Я встала, не торопясь. С того момента, как я получила травму, научилась двигаться плавно, без резких движений.

Если же случалось, к примеру, споткнуться или повернуться неловко, спину несколько раз пронзала острая боль, как будто меня насаживали на горячий шомпол.

Поэтому не торопимся, чайник никуда не денется.

— Иду, иду, — проворчала я, обращаясь к нему, как к живому. Заварив на кухне чай, вернулась в кабинет. После смерти мужа я часто оставалась спать здесь, на его диване. Можно было разглядывать золоченые корешки подарочных изданий или истёртые до прорех справочники и атласы “Минералогия”, “Камни и кристаллы”, “Геология месторождений”.

Целый стеллаж занимали образцы пород и полудрагоценных камней. В советскую пору к нам в дом даже ребятню из соседней школы, где я недолго проработала учителем географии, на экскурсии водили. Славно было. Особенно, когда Миша находился не в экспедиции, а дома.

Сегодня я решила разобрать фотографии из альбома с надписью “Кедровая падь. Исследования диабаза”. Многие снимки хранились между страницами, нужно было вклеить их на пустые страницы, аккуратно надписав даты. Это не было необходимым делом, может, даже и вовсе пустой труд теперь. Но я упорно приводила архив мужа в идеальный порядок. Кому-нибудь да пригодится.

Через час-два работы устали глаза, и я сняла очки. Поморгала, посмотрела вокруг, чтобы снять напряжение. Привычно встретилась со взглядом мужа, который смотрел на меня с большой фотографии. Серьезно смотрел, взволнованно. Очень похожий на режиссера Тарковского.

Сейчас бы разбирать его спресованные в комок вещи после очередного похода. Или хотя бы ждать возвращения. Хорошо, когда есть кого ждать.

Словно в ответ на мои мысли, раздался звонок в дверь.

— Тётя Тома, это я! — раздался голос Светланы, моей соседки по лестничной площадке. Она всегда заходила ко мне спросить: не нужно ли чего захватить в магазине.

— Иду, Светочка! — отозвалась я и пошла ко входной двери, держа спину ровно, словно какая-нибудь царствующая особа.

— Тётя Тома, — соседка держала за руку сынишку, который тянул её к лифту, нетерпеливо подпрыгивая, — мы гулять, ну и в магазин потом. Взять вам что-нибудь?

Я улыбнулась мальчишке, который смотрел на меня исподлобья — шапка лезла на глаза.

— Спасибо, деточка, не нужно. Только вчера соцработник была. У меня всё есть.

— Может, хлебушек свежий или булочку? — не сдавалась Света, удерживая ребятёнка, который повис на ней с завыванием “Ну, мааааам…”

— Хорошо, булочку возьми. Спасибо, детка! — торопливо проговорила я, чтобы только не задерживать.

Светочка махнула мне рукой, и они с сыном бегом поскакали к лифту. А я вернулась в комнату.

Проходя мимо зеркальной дверцы шкафа, задержалась. Посмотрела на себя, сравнивая с той девчонкой в сером шерстяном платьице, с комсомольским значком на груди, из своих воспоминаний.

Сейчас на меня смотрела из зеркала полноватая, болезненного вида пожилая женщина в фиолетовом байковом халате. Короткая седая стрижка, круглые очки. Им лет тридцать, наверное.

Обычно я старалась выглядеть дома более собранно и аккуратно: ходить в платьях или юбках и блузках. Всё-таки жена профессора, бывший преподаватель. На случай, если заглянет кто-то из НИИ с праздником поздравить. Или из Мишиных бывших студентов, уже почтенных дяденек, посмотреть что-нибудь в архиве.

Раньше такое случалось часто. В последние же года два никто не заходил. Это время тоже ушло.

Вздохнув, я решила поставить альбом на полку к остальным. Для этого нужно было подняться на четыре ступеньки небольшой библиотечной стремянки. Если не торопиться, ничего сложного.

Однако, когда я оказалась наверху, снова неожиданно раздался дверной звонок. Резко и пронзительно.

Вздрогнув, я неловко взмахнула рукой, хватаясь за воздух, и качнулась назад, не чувствуя опоры…

Пару дней мы болтались между аэропортами на чихающих фанерных самолетиках, и к концу пути прибыли на вертодром.

Там мы провалялись трое суток на поляне рядом с малюсеньким аэродромом. Учились разводить разные виды костров и вязать веревки из травы. Было весело. Вечерами парни играли и пели под гитару. Смотрели на огни вертодрома. Отсюда развозили участников экспедиций в точки, изучаемые специалистами разных кафедр НИИ.

Мы ждали своей очереди. Как студенческий отряд, нас постоянно отодвигали. Понимая важность работы других товарищей, мы не спорили, хотя я видела, как Миша злился и нервничал.

На исходе третьего дня к нам подбежал сотрудник порта — маленький и кривоногенький. Беспрестанно шмыгая носом, он предложил нам лететь прямо сейчас, объяснив, что иначе придется ждать еще неделю.

— Поехали! Полетели! — зашумели мои попутчики.

У меня невольно сжалось сердце. “Ну, вот и всё”, - подумалось почему-то. Миша ободряюще улыбнулся мне и дернул за косу. Нас наскоро запихнули в старый потрепанный вертолет. Очень объемный внутри, практически как бабушкин дом в деревне. Косенький работник растолкал нас, как мешки, на сиденья и втихаря перекрестил.

Вертолет затрясся, как будто под ним ломалась земная кора, покачался немного и резко оторвался от земли. Гудя, как слепень над полем, он метнулся туда-сюда и поднялся над кромкой леса. “Чем не море? — подумала я. — Вот оно — море тайги!”

Лететь нам было около часа. Я приготовилась разглядывать зеленые волны под нами и млела от восторга, забыв о всяких страхах. Почти все мои попутчики спали. Только Миша записывал в тетрадке что-то. Всегда в работе…

Стал накрапывать дождик. Он косо бился в иллюминаторы. Смотреть стало не на что за серой пеленой.

Меня потихоньку клонило в сон, я уже почти приготовилась подчиниться Морфею, как вдруг всё вокруг зашаталось, запахло дымом и послышался отчаянный крик пилота:

— Группируемся! Рюкзаки обнять и перед собой держать! Падаем! После падения двигайтесь в сторону носа машины! С Богом!

Я только и успела бросить последний взгляд на Мишу, обхватить рюкзак и закрыть глаза. Плотно, изо всех сил. Желудок придавило изнутри вверх, закрутило, затошнило. Свет померк, когда наш вертолет врезался носом в одну из зеленых волн. Взметнув лопастями изумрудные брызги, он захлебнулся и упал камешком на дно…

… Летя со стремянки, я словно вернулась в тот день почти сорок пять лет назад. Желудок так же сжался, а в глазах потемнело. Как я упала на пол, ударившись о край стола, уже не почувствовала.

— Послушай, Сырза. Ты сказала, что с девчонкой проблем не будет. Что будет слушаться. Я тебе хорошо заплатил, еще за красоту добавил. А она, как дикая, в тайгу убежала.

Голос, старческий и сиплый, принадлежал мужчине. В ответ ему раздался женский — скандальный и визгливый. Однако, в нем чувствовался и страх.

— Ты, Уайбан, хочешь лечить — лечи, не хочешь — не лечи. А деньги возвращать я тебе не буду. Пусть хоть помрет тут у тебя. Значит, напугал ты её чем-то. Когда это от хороших мужей жёны убегали! Я самую видную дочь тебе отдала! Ты честь по чести расплатился при старейшинах, а теперь обратно плату требуешь!

Она говорила и говорила, тараторила без умолку, и я на несколько минут отвлеклась от того, что всё тело страшно болит и горит. И вообще, где я?

Глаза не открывались, как будто налитые свинцом. Руками и ногами пошевелить я тоже не могла. На меня словно бетонную плиту положили, причем колючую, как стекловата. Ощущения были отвратительные, и я попыталась привлечь к себе внимание. Простонать у меня получилось.

Голоса стихли. Несколько секунд длилось молчание, только звук потрескивающих дров слышался.

Я пока что ничего не понимала, просто хотелось глотнуть воздуха и чуть-чуть прохлады.

На моё лицо упала тень, а затем мне бесцеремонно раскрыли шершавыми пальцами сначала один глаз, потом второй. Разглядеть я ничего не успела: зрение не фокусировалось.

Зато с меня одним движением сорвали отвратительное одеяло. И хотя в помещении было страшно жарко, мне всё равно стало легче. Тело как будто прохладной волной обдало. Я с наслаждением стала вдыхать глубоко.

— Красавица… — непонятно кому сказал старик. Наверное, подозвал женщину, которая с ним спорила. Судя по звукам, та подошла ближе.

— Я же говорила, что ты не продешевил, — чуть хвастливо подтвердила она, — а то первый день узнал, что краше нашей Аяны в стойбище не найдёшь.

— Ещё бы немного, и не было бы вашей Аяны, — проворчал мужчина. — Наши хотели прямо там в тайге похоронить: она уж окоченела. Да меня испугались и решили принести. А ты за лечение платить не хочешь. Всё равно она — белая ворона среди других, и столько денег за неё ты бы не получила, неблагодарная. Стыдно, Сырза! Понос прохватит и тебя, и всех твоих ребятишек. Иди!

Женщина проворчала, что душа её чиста, ни в чем она не провинилась, и поспешно ушуршала за дверной полог.

Я воспринимала их разговор, как плод моего воспалённого сознания. Мне было очень плохо, и теперь я хотела только одного: провалиться обратно в сон, чтобы не чувствовать дикой боли во всём теле. Крепко же я разбилась. Интересно, кто меня нашел? Наверное, Светочка подняла тревогу…

В мой рот неожиданно всунули носик какого-то глиняного сосуда, и в горло полилось теплое травяное питьё. Я глотала жадно, захлёбываясь. Оказывается, мне страшно хотелось пить.

После этого я почти моментально провалилась в сон и больше уже ничего не слышала.

В следующее своё пробуждение, я сразу отметила тишину, никаких бредовых голосов. Тем не менее, открыв глаза, я поняла: то, что я вижу, тоже более чем странно.

Потолок был плоский, а стены бревенчатые и наклонные, поэтому создавалось ощущение купола над головой. На стенах развешаны шкуры и самотканные коврики из шерсти и травы. Посередине довольно обширного жилища очаг с пылающим в нём огнем. Выше него протянуты балки, на которых висела чья-то одежда, на других — хозяйственная утварь.

По периметру располагалось несколько лежанок. Три небольших окошка, покрытых толстым слоем льда. В них играли, отражаясь, язычки пламени. Пол земляной.

Конечно же я узнала балаган. Сто раз видела и фотографии, и рисунки, и документальные фильмы. Просто поверить в это было невозможно. Ну как бы я могла оказаться в балагане? Однако, голова была ясной. Не похоже было, что я свихнулась. Хотя, смотря насколько сильно ударилась.

Попытавшись приподняться, я ощутила ту самую боль. Как будто кожу живьем содрали. Судя по симптомам, которые я знала в теории наизусть, это были обморожения.

И вот этого уж точно никак не могло быть: я на улицу уже много лет не выходила.

От двери послышался голос. Я не заметила, как вошел хозяин.

— Лежи, не вставай. Я тебя примочками обложил, чтобы шрамов не осталось. Сильно обморозилась.

Пораженная, я молчала, не зная, как реагировать.

— Ты, Аяна, больше не вздумай от меня бегать. Мачеха тебя не примет обратно, ни один дом не примет. Будешь у меня под порогом замерзать, и я не впущу, — он хотел еще продолжать свою речь, однако за стенами дома послышались голоса и лай собак. Мужчина вышел, а я так и осталась лежать, открывая беззвучно рот от изумления.

Поскольку я почти что пришла в себя, не считая болевых ощущений по всему телу, то отчетливо понимала, что обращался мужчина именно ко мне. А значит и раньше они с этой сварливой Сырзой говорили тоже обо мне.

Это выглядело как бред сумасшедшего, но мой аналитический ум оперировал языком фактов. Уже примерно предполагая, что увижу, я, стараясь не поддаваться панике, которая ничем бы мне сейчас не помогла, опустила глаза вниз.

Даже под толстым одеялом было видно, что тело моё внезапно стало очень худеньким. Наверное, такой я была, только когда вышла замуж. Потом, после аварии, уже никогда.

Сделав усилие, я откинула одеяло, обратив внимание на свои тонкие, но крепкие руки. Под одеялом в полотняной влажной рубашке лежало незнакомое юное женское тело. И тем не менее, оно принадлежало мне. Я жила в нём, дышала и двигалась. А еще на открытых участках были видны обморожения и ощущалась неслабая такая боль. Однозначно, это была я.

Прикусив губу, я осторожно, чтобы не сдвинуть повязки, вернула одеяло обратно. Наверное, если бы я не имела отношения к науке, отреагировала бы истерикой. Уж больно невероятное открытие. Но я привыкла анализировать факты и версии. И никогда раньше не говорила “этого не может быть”. Да может быть всё! Какие только дичайшие теории не находили подтверждения в последствии. Знать бы, что с этим всем теперь делать и как жить. Я даже не знала, надолго ли со мной эта трансформация. Может, вообще, я сейчас моргну и очнусь в своём старом, скрипучем и искалеченном теле.

Для чистоты эксперимента я даже поморгала. Ничего не изменилось. Более ничего я пока поделать не могла, поэтому прикрыла глаза снова. Странно, но особого шока или страха не было. Наверное, какая-то внутренняя система сохранения рассудка сработала.

В голове у меня крутилась строчка из песенки Высоцкого “Хорошую теорию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем.”.

Спасибо, господи, что хоть в баобаб не переродилась. И кто там еще в этой песне был…

Хотя если припомнить разговор старика и женщины, то, возможно, стоять колыхать листочками в саванне было бы спокойней, чем лежать здесь. Проданной, как живой товар.

Ладно, с этим мы разберёмся. У нас вообще-то давно в прошлом и рабовладельческий строй, и крепостное право…

Тут меня озарила еще одна мысль, вернее один большой вопрос. Кто сказал, что это в прошлом? Ведь я не имела понятия не только: кто я, но и “когда” я. Одно успокаивало: я, судя по всему, на знакомом до последней снежинки, Крайнем Севере.

Вернулся Уайбан, поговорив с кем-то на улице. Мне в тот момент было не до того, чтобы прислушиваться.

Я лежала, не шевелясь, делая вид, что сплю. Но подскочила, как ужаленная, когда почувствовала шершавую руку на своей грудной клетке.

— Не смейте меня трогать! — заверещала, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Над лежанкой была натянута медвежья шкура, жесткие шерстинки которой теперь нещадно кололи меня сквозь рубашку.

Уайбан сплюнул на пол, зло зыркнув на меня.

— Ты жена моя! Сейчас вышвырну голой на снег, чтобы знала, как мужу перечить!

На снег мне не хотелось, значит, нужно было как-то по-другому договариваться.

— Мне больно, — всхлипнула я почти не притворно. Конечно, если бы я была здорова, уверенности во мне было бы побольше. Как-нибудь я его одолела бы. Но у меня чуть ли не половина тела была обморожена, и любое движение причиняло боль. Окажись я сейчас на снегу, как он мне пригрозил, погибла бы в считанные часы.

Прикрыв лицо руками, я сделала вид, что заплакала, внимательно наблюдая за Уайбаном сквозь пальцы. Кожа на руках и ногах адски болела, так что притворяться почти не пришлось.

Я увидела, что хоть лицо его и не изменилось, он несколько замешкался.

— Ложись в постель, женщина, — процедил он. — Я смотрел, не горишь ли ты. Сейчас дам тебе пить траву, и не вздумай брыкаться, как дурная лосиха. Выхожу тебя — разберемся, что мне с тобой делать. Ложись, говорю!

Всхлипнув еще несколько раз для порядка, я опустилась на лежанку. И когда Уайбан поил меня из чайничка с каким-то зельем, а потом менял повязки, не протестовала. Сил не было. Да и всё, что он со мной делал, приносило облегчение.

— Спасибо, — машинально пробормотала я сквозь сон. Наверное, в питье была какая-нибудь сонная трава. Боль немного утихла, стала терпимой.

Сквозь ресницы наблюдала, как старый Уайбан сидел напротив очага почти неподвижно. Всё старалась угадать какой он национальности. Соотносила его черты с чукчами, нанайцами, эвенками — и ничего не сходилось.

Впрочем, хозяин дома мог обладать нестандартной внешностью, например… Или его народ не дожил до моего времени.

Уайбан курил трубку, выпуская клубы дыма, пахнущего странно и незнакомо. Его морщины были подсвечены красным огнем из очага, и лицо выглядело, как земная кора с разломами, наполненными магмой.

— Что смотришь, спи, — сказал вдруг он, не глядя на меня.

И я провалилась в сон почти моментально, не успев удивиться.

Я жила в доме Уайбана третью неделю, и только сейчас он разрешил мне подниматься. До этого я вставала только чтобы ходить в туалет, который устроил мне в хотоне (постройке для скота) Уайбан, согласившись, что отхожую яму на улице я пока что посещать не в состоянии.

Хотон традиционно был пристроен к дому для дополнительного тепла. Вход в него располагался прямо напротив входа за очагом. Там обитали саха ынага — якутские коровы, пара лошадей, а также овцы в загончике.

Животинки косились на меня доверчиво и робко, волновались потревоженно, когда я пробиралась к своему берестяному ведру, преимущественно ночью или в отсутствие Уайбана. Пахло здесь, как в обычном хлеву, в который когда-то я ходила маленькой с бабушкой в деревне. Запах был знакомый, из детства, поэтому успокаивающий.

Днем в хотон приходили двое работников, ухаживали за скотиной. В это время я старалась сидеть тихо и не показываться никому на глаза.

Лежанка моя находилась на “женской” половине жилища. Обычно в семьях на этом месте спали незамужние дочери хозяев. Или даже замужние, но не покинувшие отчий дом молодые женщины, ожидающие, когда их мужья полностью выплатят за них калым отцу. Раньше этого переехать в дом мужа они не могли, хотя им позволено было время от времени встречаться.

По всей видимости, у Уайбана никого не было. Мне хотелось спросить его о причинах его одиночества, но я не решалась. Скорее всего, это не было секретом для его односельчан, и мой интерес показался бы странным.

Пока что сожительствовали мы мирно и практически молча. Я не хотела привлекать к себе внимание, опасаясь, что хозяин начнет претендовать на место в моей постели по своему законному праву. Но пока что обходилось без этого. Может, потому, что я еще не вполне восстановилась.

Зная, что у якутов не принято мыться, я приспособилась это делать, когда Уайбан отсутствовал дома. Просто зачерпывала снег за дверью и растапливала возле огня. При мысли, что мне когда-нибудь придётся посетить с остальными соплеменниками “общественную баню”, мне становилось плохо, и я про себя решила, что лучше ногу себе сломаю, только бы не проходить через эту процедуру.

Я, конечно, не могла знать на сто процентов, как именно это происходит здесь, но в общих чертах, представляла.

Жители села собирались в одном из балаганов, жарко натапливали очаг и надевали на себя всю имеющуюся одежду. Под ней они парились, а затем скребли друг друга костяными или деревянными скребками. После этой процедуры обильно обмазывались свежим слоем жира и расходились до следующей “помойки”.

Несмотря на кажущуюся дикость гигиенической процедуры, жители севера были вовсе не дураки. Именно этот обряд спасал их от болезней и даже летней напасти — гнуса. Все попытки приучить северные народы мыться “культурно”, принесли им большие проблемы со здоровьем. Как и любое грубое, невежественное вмешательство в естественную среду обитания.

Однако, когда я читала все эти научные статьи, в том числе и Мишины, сидя у себя в благоустроенной квартире, рассуждать об этом было проще. Если не примерять это на себя.

Конечно, по-хорошему нужно было делать отсюда ноги, но податься мне было совершенно некуда. За стенами дома лютая зима, минус пятьдесят, наверное. В бывшей семье Аяну тоже вряд ли ждут. Оставалось надеяться, что получится договориться с моим так называемым мужем.

Каждый вечер меня начинало трясти мелкой дрожью: а вдруг потребует сегодня?.. Но Уайбан, отужинав, закуривал неизменную трубку и располагался напротив огня. Тогда я успокаивалась и засыпала.

В один из дней, проснувшись, я увидела возле своей лежанки стопу новенькой на вид одежды на низеньком табурете. Расшитый нарядный таналай — кафтан с широкими укороченными рукавами, конусовидный головной убор с пушистыми отворотами из белого нежного меха. Рядом стояли серо-черные высокие сапожки из оленей шкуры. Костюм выглядел очень дорого. Я вытащила руку из-под шкуры и погладила опушку на шапке.

— Пора тебе вставать, а то сила из тела совсем уйдёт. Одевайся, — Уайбан, оказывается, стоял у меня в изголовье. От неожиданности я подпрыгнула.

Поскольку я была в нижней рубашке, снимать которую не полагалось, перечить не стала. Молча поднялась и, немного путаясь, принялась облачаться в новый наряд.

Наверное, стоило поблагодарить “мужа” за щедрый подарок, но я лишь кивнула ему. Он же, не стесняясь, разглядывал меня. В узкой прорези глаз мелькнуло что-то вроде удовлетворённой ухмылки. Я поёжилась.

— Нравится? — вызывающе спросил меня старик.

Пожав плечами, я ответила равнодушно и коротко:

— Красиво.

Он, теперь уже недовольно, скривил губы и отдал распоряжение:

— Поесть приготовь к вечеру. Люди придут.

Я растерянно оглянулась.

— Какие люди, сколько? Что приготовить?

Уайбан ответил через плечо уже на выходе:

— Старейшины, твоя семья. Ты будешь выбирать день свадьбы.

Он вышел, а я тихонько опустилась на свою постель. Значит, он мне еще не муж? Не означало ли это, что у меня есть хоть какие-то пути для отступления? Это нужно было обдумать, как следует. Но еду приготовить тоже, на всякий случай.

Я всё еще сидела в растерянности, не зная, с чего мне начинать, когда вернулся Уайбан.

— Ааа… — попыталась я сформулировать вопрос о предполагаемом меню, но так и не смогла.

Уайбан разразился длинной тирадой, общий смысл которой отражали фразы “на свою голову”, “на старости лет”, “заяц в мешке” и “вляпался в медвежью кучу”. Из всего сказанного я поняла, что он крупно за меня переплатил.

Уайбан снова ушел и вскоре вернулся с тремя женщинами: одна была постарше, две помоложе, примерно моего возраста.

Войдя, они почтительно меня приветствовали, с любопытством оглядывая. Я тоже на них уставилась, думая о том, что выгляжу, наверное, примерно так же. До сих пор у меня не было возможности увидеть своё лицо.

Все женщины были очень похожи между собой: кожа светлая, каштановые волосы заплетены в затейливые косы с украшениями. Костюмы их были похожи на мой, но далеко не такие красивые и нарядные. Уайбан, без сомнения, сделал своей невесте роскошный подарок. Наверное, положение обязывало. Да и Сырза вряд ли собрала падчерице приличное приданое, точно какое-нибудь тряпьё.

Молодые девчонки хихикали в кулачки и шушукались между собой. Женщина постаралась скрыть улыбку и обратилась к Уайбану почтительно:

— Мы всё сделаем, поможем. Аяна просто ещё не пришла в себя, так долго болела. Тише вы, сороки! — повысила она голос на девушек.

Закрутилась хозяйственная кутерьма. Женщина, её звали Тэбия, быстро распределила обязанности. Одна из девушек принялась взбивать сливки в низкой чаше специальным деревянным венчиком, другая — варить какую-то кашу из пахты. Сама же Тэбия взялась за приготовление кровяной колбасы.

— Садись, Аяна, не стой. Вот, возьми ложку, помешивай.

Я присела рядом неуверенно. Женщина явно была добрым человеком: от неё исходило ощущение тепла и надёжности.

— Как ты тут? — негромко спросила она меня. И, не дожидаясь ответа, покачала головой. — Бедная девочка, досталось же тебе.

Я так и не поняла, что она имела ввиду. В самом деле, из того, что мне выпало, всё было такое вкусное: и тебе — злая мачеха, продавшая меня старику, и вынужденный брак, и почти погибель в зимнем лесу. На всякий случай уточнять я не стала.

Постепенно низкий стол наполнялся готовыми кушаньями, в основном молочными. Я знала, что якуты очень редко употребляли в пищу мясо, поэтому меня это не удивило.

Между тем, Уайбан принёс со двора кусок замороженной туши, отдал одной из девочек, Мотоне. И она, не задавая вопросов, стала нарезать его тонко-тонко, на почти прозрачные лепестки.

— Аяна, давай я тебе волосы заплету, — предложила вторая, Кюннэй, которой явно надоело готовить.

Я взглянула на Тэбию, словно спрашивая у неё разрешения.

— Сделай, — кивнула она Кюннэй. Та вскочила и усадила меня на низкий табурет.

— Повезло же тебе, — не скрывая завистливого тона, протянула она, проводя ладошкой по вышивке моего таналая. — Богаче Уайбана у нас никого и близко нет. Эх, взял бы он меня, я бы заставила его каждый день мне что-то дарить. И дом был бы самый видный. А когда приезжали бы нууча, я покупала бы у них всё самое дорогое и красивое!

“Нууча — они же так русских называют, — подумала я, — значит, они здесь бывают!”

Да уж, Уайбан явно ошибся с выбором жены для себя. Кюнней подходила ему идеально. Девушку, похоже, ничуть не смущал возраст моего “молодого” мужа.

— Готово! — объявила она, любуясь своей работой. — Вот, смотри, — с этими словами она сунула мне под нос маленькое зеркальце в тоненькой медной оправе.

Преодолевая внутреннюю дрожь, я взяла его и впервые взглянула на своё отражение.

Стало ясно, почему старый Уайбан польстился на меня, бесприданницу. А также, почему Аяну называли “белой вороной”. Черты девушки в зеркале были наполовину как будто славянские: большие светлые глаза, овал лица сердечком. Тогда как лица Тэбии, Мотоны и Кюннэй напоминали блинчики с карими узкими глазками.

— Нравится? — потребовала ответа Кюнней, расправляя косу на моём плече.

— Очень красиво, — призналась я самой себе, не в силах оторвать взгляда от незнакомки в зеркальце.

Тэбия ушла в сопровождении девушек уже некоторое время назад. Вот-вот должны были прийти почетные свидетели, при которых я, по обычаю, должна объявить день свадьбы. И я уже знала, что скажу им…

То, что я задумала, могло помочь мне выиграть время, за которое, возможно, придумаю, как уйти отсюда. Правда, вот чем грозил мой бунт, не знала. Но в любом случае, не выходить же мне за этого старика только потому, что меня заставили очнуться в теле этой несчастной девушки. Как же она не хотела быть проданной замуж, что сбежала куда глаза глядят на верную смерть. Мне было очень жаль бедняжку. Но сейчас я думала, как спасти себя. Не хотелось верить в перерождение ради того, чтобы оказаться замужем за дремучим шаманом.

Гости сидели вокруг низкого широкого стола и степенно вкушали угощение. Уайбан сидел рядом с моей мачехой, которая была представителем семьи невесты, как самая старшая.

Сырза сияла. Наряжена, как будто её саму сосватали. Скорее всего, она бы вперёд сватов побежала, если бы выбор Уайбана пал на неё. Я вздохнула, стоя в своём углу у очага.

— Ну, Аяна, называй время! — приосанился один из старейшин.

— Да-да, пора переходить к делу, — аж подпрыгнула Сырза. Она, наверное, в глубине души беспокоилась, что я опять что-нибудь выкину, и ей придётся возвращать Уайбану лошадей, монеты и чем там еще за меня расплачивались.

Уайбан смотрел на меня внимательно, без тени улыбки.

— Хочу свадьбу в середине лета, — выдохнула я. Мне показалось, или я не дышала уже долго?

Воцарилась тишина. До середины лета оставалось как минимум полгода. Всего лишь. По-моему, присутствующие готовились отпраздновать радостное событие через несколько дней.

— Сейчас, — пообещала им слащавым голосом Сырза, поднимаясь. Насколько медовым был её тон, настолько же ядом ненависти был наполнен её взгляд, брошенный на меня.

Затолкав пинками в хотон, она притиснула меня мощным мускулистым телом к стене, а затем, дернув за косу, дала затрещину тяжелой рукой. Да так, что в голове у меня как будто колокол зазвенел. Я попыталась её оттолкнуть, но эта тётка была гораздо тяжелее меня, и я попросту не могла пошевелиться под её весом.

— Уууу! Нууча проклятая! Одни беды от тебя! Вот надоедят Уайбану твои выходки, пойдёшь медведей кормить. Так и знай!

Я молчала, не считая нужным спорить с этой гадиной, а она продолжала:

— Все беды от тебя! Вся в мать! Такая же ведьма строптивая была!

Некоторые кусочки пазла тут же сложились в моей голове. Значит, отец Аяны взял в жены русскую девушку. Отсюда мои причудливые черты лица. Также стало понятно, что их обоих, скорее всего, на этом свете уже не было. У Аяны из близких оставалась только эта мегера, да еще сводные братья и сестры. Вряд ли им внушали любовь к старшей сестре.

К нам вышел Уайбан.

— Я буду говорить с Аяной, — сказал он, словно не замечая того, что Сырза держит меня за горло.

Мачеха нехотя отошла и молча скрылась за дверью.

Уайбан постоял, чуть покачиваясь, как маятник из стороны в сторону. Я ждала, что он скажет мне. Сейчас от его решения зависела моя судьба, а может быть и жизнь.

— Иди и скажи, что ты передумала, — послышался, наконец, его голос. Тон — ровный, холодный, как ледяной наст.

— Не могу, — прошептала я в ответ и закашлялась: Сырза придавила мне горло, и теперь оно нещадно першило. — Я просто не могу этого сделать. Лучше уйду. К медведям, на мороз, куда угодно…

— Глупая девчонка! — вскричал Уайбан и сплюнул. — Упрямая дикая лосиха! Мачеха тебя не пустит обратно! Ты околеешь в сугробе!

— Или так, как я сказала, или отстаньте от меня все, — я подняла взгляд на Уайбана и смотрела на него прямо и твёрдо. — Есть много желающих составить с вами пару! Что вы в меня-то вцепились?

Глаза шамана на несколько секунд округлились от изумления, я даже смогла разглядеть цвет радужки — красновато-карий. По-моему, он впал в ступор от моей дерзости и наглости. А еще, по-видимому, от глупости.

— Тьфу, дернули меня черти сговориться с Сырзой насчет тебя!

— А меня вообще кто-то спросил? — парировала я.

Уайбан озадаченно потирал подбородок с плешеватой бородёнкой. Мысль спрашивать о чем-то невесту, наверное, не приходила ему в голову раньше.

— Ты, может, с кем-то сговорилась уже? Жених был? — попытался он прояснить ситуацию. Спохватился, ага, как раз вовремя.

В общем-то, я тоже этого не знала, но отрицательно покачала головой.

Уайбан развел руками, мол, тогда ничего не понимаю. Действительно, в чем проблема?

— Пойдём к людям, — наконец решился он.

И я пошла за ним, хотя можно было бы, наверное, и сразу идти на улицу: всё равно выгонят.

Старейшины шумно обсуждали молодежь в моем лице, осуждали отсутствие строгого воспитания. Сырза нервно расхаживала взад-вперед. Представляю, какие проклятия она посылала на мою голову.

При нашем появлении все замолчали, а мачеха застыла на месте, сверля меня глазами.

Они ждали решения. Я ждала его тоже.

— Свадьба состоится в середине лета, — объявил Уайбан.

Старейшины одновременно громко заговорили, Сырза выдохнула шумно. Я же стояла, не зная, что мне делать дальше.

— А жить-то где она будет? — Сырза выкрикнула вопрос, который сильнее всего её беспокоил.

Уайбан покачался, прикрыв глаза. Наверное, обдумывал ответ.

— Я заплатил калым полностью. Может жить здесь, если хочет, — проговорил он медленно.

— Да-да, пусть, — торопливо подтвердила Сырза.

— Она может и домой вернуться до свадьбы, Сырза. Дом еще отец её строил, когда первый раз женился, — укоризненно покачал головой один из старейшин. — Ты где будешь жить, Аяна?

Посмотрев на перекошенное лицо Сырзы, я неуверенно ответила:

— Если Уайбан не против, я, пожалуй, осталась бы здесь.

— Так тому и быть, Аяна остаётся в качестве гостьи, — хлопнул себя по коленке другой старейшина. — Странное дело. Но обычаев наших ничто не нарушает, поэтому уладили!

— Но если что случится, калым не придётся возвращать? — Сырза высказала ещё одно своё опасение.

— Да, это надо обсудить, — важно кивнул самый пожилой из гостей. — Уайбан много заплатил, еще и всё сразу. Ты, Сырза, могла такой калым и много лет получать по частям, а тут…

— А жену не получил, однако, — заметил третий, прихлёбывая кумыс.

— Может, если Аяна снова сбежит, Сырза отдаст Уайбану другую дочь, уже без калыма, и они будут в расчёте? — внес рацпредложение второй, с окладистой, черно-белой, как бритвенный помазок, бородой.

Я прикрыла лицо ладонями, потому что меня вот-вот готова была накрыть нервная истерика от идиотизма происходящего. Губы уже сами собой растягивались в улыбке. И показывать этого не стоило.

Посовещавшись, старейшины приняли решение, что если свадьба не состоится по моей вине, то калым придётся вернуть.

Лицо Уайбана выглядело непроницаемым, больше он ничего не комментировал. Мне даже как-то жаль его стало.

Позже, когда гости откланялись, я принялась убирать со стола. Остатки еды Уайбан отнес собакам. Те радостно повизгивали и чавкали, пока он кормил их за дверью.

Затем он вернулся и сел перед очагом, как обычно. Я тихонько присела, думая: заговорить мне с ним или лучше притвориться невидимкой.

— Спасибо, что не выгнал на мороз, — тихо проговорила, глядя на его неподвижный профиль.

Уайбан махнул рукой, не глядя на меня.

— Дурак я и старый пень, — сообщил он внезапно. — Нужно было выгнать и другую жену брать. А я пожалел.

Можно было бы, конечно, утешить его, что, мол, я ненадолго, до тепла пересижу и поминай, как звали — но промолчала, конечно. Расстроенному шаману было явно не до шуточек.

Я принялась раздеваться, а затем нырнула под одеяло, с наслаждением вытянув ноги. Представила, что в этот момент могла бы сидеть где-нибудь в сугробе, пусть даже и в новом нарядном костюме, и содрогнулась. Будь на месте Уайбана другой, так и было бы. Да и костюм бы отобрали.

Я смотрела на огонь со своего места, пока глаза не стали слипаться.

Наутро поднялась раньше обычного и принялась чистить очаг. Сложив щепу для растопки, стала складывать бревнышки покрупнее.

— Что это ты делаешь? — спросил Уайбан, входя с улицы.

Я оглянулась.

— Пытаюсь помогать по хозяйству. Не буду же я просто сиднем сидеть до лета.

И только через минуту сообразила, что ляпнула. До лета.

Впрочем, Уайбан ничего на это не ответил, даже головы не повернул. Наверное, сделал вид, что не заметил или не расслышал.

Я попросила его показать, где лежат продукты, и он, так же не глядя на меня, принялся показывать мне амбар и хоспох — помещение для хозяйственной утвари.

Здесь на полках была расставлена всяческая посуда. Тууайс — берестяные сосуды с деревянным дном и деревянной съемной крышкой. Сшиты они были шнурами из конского волоса. Кытыйа — деревянные чаши с орнаментом и медными ободками. Чороон — выдолбленные из дерева кубки для питья кумыса.

Я с внутренним восторгом брала в руки посуду и рассматривала, забыв, что для меня это всё должно быть привычно и обыденно.

— Какое всё красивое! — искренне восхитилась я, словно была на экскурсии в историческом музее.

Хозяину было явно приятно это слышать. Лицо его смягчилось, а на губах под желтоватыми усами то и дело мелькала довольная улыбка.

— Приготовлю обед сама, хочешь? — предложила я.

Уайбан степенно кивнул и отправился куда-то по своим делам. А я вернулась в дом.

Обнаружив среди припасов замороженные ягоды княженики и земляники, я первым делом сварила вкусный ягодный напиток со вскипяченными сливками, взбитый потом мутовкой в густую эмульсию.

Когда-то я с интересом читала об истории якутской кухни, удивительно своеобразной. Однако дома у меня не возникало мысли приготовить что-либо из неё. Как будто не к месту было.

Миша, приезжая, просил меня сварить борщ, приготовить пирожков, котлеток, ароматной жареной картошки с чесноком. Ему надоедали экзотические угощения северных аборигенов, так же как и суровая походная кухня.

Попробовав приготовленный по памяти напиток, похожий на растаявшее мороженое или какой-нибудь ягодный мусс, я даже зажмурилась от удовольствия, сделав ещё глоток. У меня получилось очень вкусно.

Не зная, одобрит меня Уайбан или нет, я решила потушить ещё и мясо с кореньями, также обнаруженных в берестяных туесках.

С замороженным мясом пришлось повозиться, отпиливая от него куски костяной пилкой. Кажется, это была оленина. Но точно определить я не смогла.

Расположившись сбоку у очага, где накануне мы с Тэбией и девушками готовили еду для гостей, я приступила к приготовлению жаркого. Коренья и грибы пока что отмокали в плошке.

Нарезав кусочками ледяное мясо и сарану, луковое растение, я зачерпнула ложкой топленый жир и кинула его в сковороду с высокими бортами.

Когда там уже шкворчало мясо с луком, вернулся Уайбан. Я обернулась, глядя на него в ожидании.

Он потянул носом, хмыкнул непонятно, но ничего не сказал. Присел рядом со мной и протянул руки к огню. Я продолжала помешивать варево. Сначала нерешительно, а потом махнула рукой: если сразу ничего не сказал, значит, не против. Выложила грибы с кореньями в мясо, подлила воды и прикрыла крышкой. Аромат стоял умопомрачительный.

Уайбан невольно сглотнул, а я усмехнулась, довольная собой.

— Хочешь попить? — предложила я ему ягодно-сливочный коктейль, густой и еще тёплый.

Он молча кивнул и принял у меня из рук деревянный стакан. Пил явно с удовольствием, не отрываясь, смакуя каждый глоток. Затем отер усы и бороду рукавом.

— Хорошо, однако, — сдержанно похвалил меня и сообщил: — Сейчас соберусь, и ты пойдёшь со мной. Будешь учиться и помогать.

— В чем помогать, куда пойдём? А обедать?

Уайбан закуривал трубку, не считая нужным отвечать. Я пожала плечами и отодвинула мясо с огня: оно было готово.

— Ладно, положи. Поем, — всё-таки решил он.

Ел он быстро, явно куда-то торопясь. Мне было сказано собираться, и поскольку никаких пояснений не последовало, я просто оделась за спиной шамана и присела на край своей постели.

Между тем Уайбан закончил свою трапезу и отставил миску, удовлетворенно крякнув. А потом открыл устрашающего вида сундук, стоящий у изголовья его лежанки, и принялся копаться в нем, доставая какие-то ароматные мешочки и глухо гремящие коробочки. Всё это он складывал на холщовую квадратную тряпицу, которую потом связал в узел. Сняв со стены бубен, украшенный всякими подвесками, он мотнул головой, показывая, что мне нужно следовать за ним.

За крепкими стенами жилища было жемчужно-светло. Словно пропущенный через несколько плотных фильтров свет был мягким. Так выглядела в этой полосе полярная ночь. Не кромешная тьма, а словно подсвечено всё: очень деликатно и неярко. На чистом сером небе у горизонта играли бежевые и зеленоватые всполохи северного сияния.

У меня захватило дух от этой красоты и сдержанного, сурового великолепия. Очнулась я от бесцеремонного толчка Уайбана.

Мы стояли перед легкими одноместными санями с белой собакой в упряжке. Собака переминалась с лапы на лапу, преданно глядя на хозяина и поскуливая. Ей не терпелось пуститься бегом по белоснежному насту на котором виднелись только утренние следы от унтов Уайбана да птичьих лапок. Наверное, пернатые иногда харчевались у собачьих мисок.

— А куда мы? — спросила я, подходя к саням и протягивая руку к пёселю, чтобы потрепать его по крупной башке.

— Сына Омайона деревом придавило в тайге. Совсем плох, духов просить надо, чтобы помогли. Садись, поместимся.

— Каких духов? Чем они помогут? Наверное, его в больницу надо, — брякнула я, устраиваясь поудобнее на шкуре.

Взгляд Уайбана полоснул меня, как холодное лезвие. Он сплюнул, плевок на лету превратился в ледышку. И ничего не ответил. Я прикусила язык и молча смотрела ему в спину, пока мы ехали — очень недолго. Полоса заснеженного леса в этом месте подступала к посёлку почти вплотную. До него было каких-то метров сто-сто пятьдесят.

Ветки деревьев были покрыты пушистым снегом и клонились к земле. Как в сказке. Красивой и суровой. Наверное, поэтому и не повезло сыну незнакомого мне Омайона: оказался под деревом, которое не выдержало тяжеленной снежной шубы и придавило его.

Мы остановились у юрты размером вдвое меньше, чем наша. И двор был заметно скромнее.

Когда мы вошли, я чуть не задохнулась прямо у порога: натоплено было, как в бане, а народу — яблоку негде упасть. Мужчины, женщины, дети. Шум и гвалт. Я подумала, что в такой обстановке: тесноте и влажной духоте, и здоровому-то запросто можно отправиться к праотцам, а уж тем более искалеченному парню.

Когда мы подошли к лежанке, которую хозяева придвинули к печи, дышащей жаром, по моей спине уже бежали капельки пота, лицо тоже покрылось испариной. У изголовья больного сидели две женщины. Одна, по всей видимости, его мать. Другая — молодая или жена, или сестра. Лица их были заплаканы. Они касались лица и плеч парня, читая вполголоса какие-то молитвы.

Уайбан подошел к больному, бегло осмотрел его. Ощупал грудь, руки и ноги. Затем достал один из мешочков и сыпанул в огонь какой-то порошок. Смоляной запах наполнил помещение, дышать стало еще тяжелее.

Нам освободили некоторое пространство, однако народ сзади напирал, хотя и стало немного тише.

Не выдержав, я присела рядом с Уайбаном, который перебирал свои снадобья.

— Что с ним? Он выживет? Здесь так душно, от одного этого умереть можно. Зачем сюда набилась вся деревня?

Уайбан, не глядя на меня, ответил отрывисто:

— Если не разогнать абаахы, то не выживет. Люди здесь, чтобы тоже получить защиту. Спрашиваешь, как вчера родилась.

— У меня от духоты голова не соображает. Спечься можно заживо.

Уайбан тем временем снял со спины свой бубен с побрякушками, принялся касаться его тихонько, будто поглаживая.

Стало совсем тихо. Даже дети перестали возиться и пищать. Слышны были только глухие ритмичные звуки бубна и самого Уайбана, который затянул какую-то горловую песню, не разжимая губ.

Раскачиваясь, он проводил ритуал, отгоняя злых духов. Мне ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать, когда эта пытка закончится. Смысла в своём здесь нахождении я не видела, однако выйти не посмела.

При первой же паузе снова обратилась к шаману:

— Мне нехорошо, можно я выйду на воздух?

Вместо ответа Уайбан сунул мне в руки два мешочка и велел заварить травы.

— Никому в руки не давай, сама. Поняла?

— Поняла, — раздраженно буркнула я.

Парень, над которым колдовал Уайбан, лежал так же неподвижно. Глаза были словно обведены черной краской, на лбу крупные капли, что было совершенно неудивительно.

Я прошла к кухонной части юрты. За мной молча последовала молодая женщина, сидевшая до этого у изголовья.

— Мне нужен кипяток. Заварить вот это, — показала я мешочки с измельченными сухими травами. У одной из них был противный знакомый запах. Я сунула в нее нос: ну точно, крапива. От внутренних кровотечений. Вторую травку я опознать не смогла. Нужно будет потом спросить.

— Аяна, скажи, Арчын поправится? — голос молодой женщины срывался на слёзы.

Я не знала, что сказать. Погладив её по плечу, пробормотала:

— Уайбан сделает всё, что сможет.

Вернувшись к больному, я протянула шаману две чаши с настоями. В тот момент Уайбан раскрыл бедного Арчына и мял ему живот.

Приняв у меня заваренную траву, он ловко открыл рот парня и влил в него жидкость. Затем посидел, покачиваясь.

Потом поискал глазами хозяина дома.

— Омайон, я забираю его. Нужно с ним сидеть долго.

Старый Омайон трясущимися руками стал совать Уайбану что-то завёрнутое в тряпицу.

— Вот, Уайбан, всё, что есть у меня. Я отдам весь скот, всех собак. Только отмоли сына. Не пусти его в анаара дойду. Пусть абаахы мою душу возьмут…

— Несите его в сани, — распорядился Уайбан, забирая оплату.

Я ободряюще кивнула женщине, которая говорила со мной, и поспешила на выход. На улице уже стемнело, воздух был ледяным и резким. Капли на лице моментально превратились в корку льда.

Арчына положили на шкуры в сани, мне осталось местечко с краю, Уайбан пошел рядом, отмахнувшись от суетливых предложений хозяина взять его нарты.

— Не нужно. Недалеко идти, — бросил он. И мы отправились домой.

Уайбан шел на удивление легко и бесшумно, словно скользил над настом вровень с санями. Собачка, застоявшись, бежала резво. Я вдыхала холодный воздух полной грудью, вполне отдавая себе отчет, что могу застудить бронхи. Но надышаться никак не могла.

Доехав, мы вдвоём перенесли Арчына, уложили на тахту.

По сравнению с жилищем Омайона, у нас было просторно и воздуха достаточно. Я помогла Уайбану укладывать парня, а затем спросила, чем еще могу помочь.

Шаман задумался.

— У него внутри кровь идёт вот здесь, — он указал на живот, задрав рубаху Арчына. Под ребрами действительно виднелась большая гематома. — Нужно поить его травами очень часто. Я всё приготовлю, а ты можешь меня сменять. Только следи, чтобы он не горел сильнее, чем сейчас.

— Могу сейчас с ним посидеть, — торопливо сказала я. — А ты потом. У меня прямо руки чесались: хотела остудить лоб парня и откинуть с его тела тяжелую шкуру.

— Ну, хорошо, — кивнул шаман. — Сейчас всё заварю и прилягу. Разбуди, как устанешь.

Я провела рукой по лбу парня. Мне показалось, что температура у него была под сорок, не меньше.

Уайбан поставил рядом со мной две больших чаши, а сам завалился на свою постель, не раздеваясь и даже не разуваясь.

А я, оглядываясь на него, первым делом раскрыла парня. Затем смочила в холодной воде припасенную тряпицу и положила ему на лоб.

За ночь Арчын несколько раз приходил в себя, открывал глаза, просил пить. Я тихонько говорила с ним, поила водой и травами. Температура спала немного, но парня лихорадило. Наверное, ему было больно. Потому что когда он проваливался в забытьё, начинал постанывать жалобно, как ребенок. Он и был ещё очень молод, не больше двадцати лет. Некрупного телосложения, но жилистый. Кисти рук были несоразмерно большими. Парень шевелил длинными красноватыми пальцами, мял рубашку на животе, касался плотной повязки, которую сделал ему шаман.

Закашлял на своей полати Уайбан, зашевелился, что-то зашептал. Потом поднялся, подошел ко мне. Посмотрел на Арчына, потрогал лоб, приоткрыл ему веки, приложил ухо к груди, долго слушал с закрытыми глазами.

Взял бубен и сел, скрестив ноги, у изголовья парня.

— Снова духов отгонять? — чуть раздраженно спросила я. — Может, что-то более разумное можно сделать?

Шаман не ответил на мою дерзость. Он неожиданно взял мою ладонь и приложил к груди Арчына. Я затаила дыхание, прислушалась.

Сердце прыгало отчаянно, неровно билось, то замирая, то пускаясь вскачь.

Уайбан стал постукивать в бубен легко и ритмично: тук-тук-тук…

— Дай сюда свою руку, Аяна, — велел он негромко, — рядом держи. Я поднесла ладонь теперь к туго натянутой коже инструмента. От него шли вибрации.

— Камлание поможет его сердцу биться правильно, — произнес шаман. Глаза его были прикрыты, словно он смотрел куда-то в глубину своего сознания.

Ну, может быть, и в самом деле это могло каким-то образом помочь. О чем-то таком я слышала… или читала.

— Тогда я пойду прилягу, — сказала, чувствуя, что в самом деле устала. Сколько было времени, понятия не имела, но за ледяными окошками было еще темно.

Проснулась я поздно, Уайбана в доме не было. Арчын лежал тихонько спал.

Быстро поднявшись, я сунула ноги в унты и подошла к нему. Потрогала лоб, послушала сердце, присмотрелась. Чисто визуально парню, кажется, было получше.

Вернулся Уайбан, буркнул:

— Оденься.

Я шмыгнула к себе и принялась быстро натягивать одежду.

— Теперь же можно сказать, что он поправится, правда? Ты был прав, сердце гораздо ровнее бьётся.

Уайбан помолчал, потом махнул рукой неопределённо.

— Он парень крепкий.

Я вспомнила девушку, которая за него так волновалась и плакала. Кто она ему, я так и не знала. Может быть, стоило сходить успокоить её немного. Было удивительно, что она еще не здесь.

Подумав немного, я обратилась к Уайбану:

— Пойду схожу в дом Омайона, скажу, что Арчыну получше. Они же там переживают все.

Уайбан повернулся ко мне и посмотрел долгим тяжелым взглядом. Что-то там соображал про себя.

- Скоро его отец явится, тогда и скажем, — кажется, он не очень хотел, чтобы я уходила.

— То отец, а то… — не стала договаривать я, чтобы не попасть впросак. Хотя была почти уверена, что это именно жена или невеста. — Позволь мне сходить туда и обратно.

В целом я понимала, что вполне могу передвигаться свободно: в конце концов, официально я только гостья. Но не хотелось, чтобы между нами был нарушен наш своеобразный мир сосуществования. Поэтому и сделала вид, что “отпрашиваюсь”.

И, видимо, угадала — лицо Уайбана расслабилось, и он коснулся усов.

— Хорошо, иди. Недолго только. Мне нужно будет уйти, а его нужно поить травами.

Хитрец какой. Наверняка ему никуда и не нужно. Ну и Бог с ним. И я поспешила в дом Омайона. Как вот только обратиться к девушке? Я даже имени её не знала.

Подворья были расположены друг за другом. Я, конечно, вчера не запомнила, какой именно дом был по счёту, и шла медленно, всматриваясь и вспоминая.

Шла уже минут двадцать, а то и больше, начиная переживать, что ошиблась и пропустила нужный мне дом. Но тут увидела перед следующим вытоптанную множеством ног поляну. Конечно, вчера же здесь все жители посёлка собрались. И уверенно двинулась ко входу мимо сэргэ — ритуального столба и одновременно коновязи.

Такие столбы обязательно ставились у каждого якутского жилища и показывали социальный статус семьи. У дома Уайбана он был величественный, с затейливой резьбой. У Омайона он был неприментый, скромный. Семья была явно небогата. Впрочем, я заметила это ещё вчера.

Мне повезло — навстречу мне вышла та самая девушка с полным ведром какого-то тёплого варева, оно дымилось на морозе. Заметив меня, она вскрикнула и встала как вкопанная, а собаки на привязи залились звонким лаем. Наверное, содержимое ведра предназначалось им, и они выражали недовольство задержкой.

Девушка опустила ведро на снег и, подбежав ко мне, схватила обеими руками за рукав. Лицо её кривилось, она старалась не расплакаться.

— Аяна! Что, что с ним?! Ты пришла сказать… — голос её прерывался, закончить предложение она не смогла.

— Тише, тише, — поспешила я успокоить девушку, — Арчыну лучше! Во всяком случае, не хуже. Сейчас опасности нет, я пришла специально сказать, чтобы вы не волновались. Я думала, ты сама придёшь узнать.

Девушка смотрела на меня во все глаза, словно не понимая, что я говорю.

В этот момент из юрты послышался возрастной женский голос:

— Оруунэ! Ты где пропала??

Девушка очнулась, оглянулась быстро на дом.

— Я хотела. Меня хотун не пустила. Сказала сначала работу сделать. Спасибо тебе большое, что пришла! У меня сердце на кусочки рвалось.

На пороге появилась недовольная хотун — свекровь. Одна из женщин, которая вчера сидела у изголовья, а значит мать Арчына. По-моему, она хотела отругать невестку, но, увидев меня замолчала, всматриваясь, узнавая.

— Аяна! Иди же сюда скорее! Иди в дом. Да пусти ты её, бестолковая!

Пришлось зайти. Мать парня так же вцепилась в мою руку и потребовала новостей.

— Пока что всё хорошо. Уайбан сказал, что Арчын парень крепкий, выкарабкается, даст Бог.

Женщина запричитала так, словно я сообщила ей, что несчастный умер. Странно, что она не отпустила невестку сходить узнать, если так переживала. Неужели какая-то домашняя работа важнее?

— Пойдём, Аяна, садись… — позвала меня Оруунэ, наливая травяной чай.

— Только недолго, — неуверенно проговорила я. — Уайбан меня ждёт.

— Конечно, конечно, — закивала хотун. Несмотря на моё сочувствие семье, мать симпатии у меня не вызывала. В отличии от маленькой, похожей на мышку, Оруунэ. Я только сейчас заметила у неё округлившийся животик: значит, молодые ждали ребёнка. Скорее всего первенца.

Выпив из приличия отвар, я попрощалась.

— Ты приходи, Оруунэ, — сказала я девушке. — Сейчас Арчыну будет полезно услышать твой голос. Он, может даже быстрее придёт в себя и поправится.

— Мы с Омайоном придём, придём, — заверила меня мать.

Кивнув им, я вышла и побежала домой, снова рассматривая дома по пути. Интересно, в каком из них до всего случившегося жила Аяна?

Дома, у входа я обнаружила чью-то нарту с возлежащей на ней замороженной тушей барана или овцы, судя по размеру. Наверное, Омайон привёз подношение.

Я не ошиблась: старый маленький человечек топтался возле сына, мял шапку в руках.

— Хозяину леса отвез тушу, сказал всё как положено, что не в обиде мы, попросил прощения за Арчына. Всё как положено, — он волновался и повторял фразы.

— А прощения-то за что? — не выдержала я, раздеваясь. Очень уж мне это не понравилось.

Уайбан в разговор не вступал. Сидел, дымил своей трубочкой.

— А то что ж, — мелко закивал старичок, — надо просить, надо. Потревожил глупый Арчын хозяина леса, шумел, наверное. Вот и проучил тот его.

— Вы бы еще спасибо ему сказали, что не насмерть, — съязвила я.

— Аяна, занеси мясо в иин и наполни ведро в булуусе, — подал голос Уайбан. Наверное, будь я уже его женой, то меня бы оборвали более жестко.

Я скрипнула зубами, возмущенная таким нелепым невежеством, и снова вышла, чтобы оттащить тушу в иин — погреб для хранения. Зимой холодно было везде, но от диких животных мясо тоже нужно было прятать.

Изрядно помучившись с тяжеленной тушей, я зашла в булуус, где хранились ледяные кубы замороженной пресной воды. Там было так холодно, что я моментально промёрзла до костей.

В углу лежал ломик, пила, несколько вёдер. Как, однако, изящно меня Уайбан приложил за дерзость, послав сюда. Раньше такую тяжелую работу он выполнял сам. Я даже понятия не имела, как это делается.

Я усмехнулась. Ничего, разберёмся. Не боги горшки обжигают. И принялась колотить ближайшую глыбину льда, едва поднимая тяжеленный лом.

Наверное, он думает, что я не справлюсь. И смиренно приду просить прощения.

Лом выскальзывал из рук, поясницу свело. Мне стало жарко, пар от меня валил, как от самовара.

— Давай помогу, — раздался голос шамана сзади.

Я перевела дыхание. Под пушистой дохой я была мокрая как мышь.

— Не надо, — гордо ответила я и для порядка еще несколько раз взмахнула ломом. Два ведёрка наполнила.

Уайбан как будто бы усмехнулся одними глазами, подхватил их и направился к дому.

А я пошла следом на подгибающихся ногах, желая упасть в сугроб, прямо здесь.

Дома я, естественно, не показывала и виду, что устала как собака. Подошла сначала к Арчыну — его отец уже уехал, а потом к печи. Нужно было что-нибудь приготовить.

Рядом стояли какие-то припасы. Два огромных короба.

— Надо разобрать, — кинул небрежно Уайбан.

— Это Омайон привёз? Зачем ты взял? У них же, небось, это весь запас на зиму. А у тебя всего полно.

Шаман посмотрел на меня непонимающе.

— Через меня люди задабривают духов, я не могу не брать. Так положено. Что за недовольство, глупая ты женщина? Знал, что ты странная, но… — он покрутил головой, показывая, что у него даже слов нет для того, чтобы передать масштаб моей глупости.

Я, в общем, и без него это знала: и про подношения, и про духов, и прочее. Но принимать все эти предрассудки в реальной жизни оказалось непросто.

С шумом выдохнув, я отвернулась и стала разбирать угощения для задабривания духов.

Арчын находился у нас уже несколько дней. Оруунэ теперь почти постоянно находилась с ним. Неизвестно, как согласилась на это её свекровь-хотун. У меня было подозрение, что к этому приложил руку Уайбан, пользуясь своим непререкаемым авторитетом в стойбище.

До этого, конечно, я слегка проела ему плешь, убеждая, что так будет лучше и для Арчына, и для его молодой жены, и для их будущего ребенка: если Оруунэ не придётся ежеминутно переживать за любимого.

Уайбан в очередной раз проворчал о том, какая глупая женщина досталась ему за его грехи, и ушел куда-то. А вскоре на пороге возникла взволнованная Оруунэ.

— Аяна! Хотун меня сама отправила сюда! Как Арчын, не очнулся?

— Проходи скорее. Он спит, — я освободила девушке место рядом с полатями, где лежал больной.

Оруунэ села и стала со страхом вглядываться в лицо мужа.

— Он что, всё время спит? Совсем не просыпается?

Я успокаивающе провела рукой по её плечу.

— У него внутри кости поломаны, рёбра. Арчын всё порывался встать, ворочался, а так кости не срастутся. Поэтому Уайбан заваривает ему сонную травку. Так дело быстрее пойдёт, — попыталась объяснить я как можно проще. — Ты можешь находиться рядом с ним сколько захочешь.

Оруунэ часто закивала и склонилась над мужем. Я отошла из деликатности, занялась стряпнёй.

Вернулся Уайбан. При его появлении Оруунэ вскочила и замерла, склонив голову. Шаман махнул в её сторону рукой, мол, сиди, раз пришла.

Первые дни Оруунэ уходила домой ночевать, а потом и вовсе осталась у нас. Уайбан уже и спорить не стал.

Где-то через неделю, осмотрев Арчына, шаман перестал заваривать и давать ему отвар “сонного цветка”-пострела.

Парень стал приходить в себя, хотя вставать Уайбан ему всё ещё не позволял. Немного приподниматься, потихоньку сгибать руки и ноги. Ему помогала Оруунэ, радуясь, что муж пошел на поправку.

Уайбан вечерами садился у изголовья Арчына “покамланить”, как я это называла, обращаясь к “верхним духам” о здравии.

Мы с Оруунэ в такие моменты садились поближе к очагу и тихонько занимались своими делами. Оруунэ шила крохотные вещички для будущего малыша, украшая их затейливой вышивкой.

— Очень красиво у тебя получается, — похвалила я её мастерство уже не в первый раз.

— И лучше мастерицы есть, ты же знаешь, — вздохнула девушка. — Я бы поучилась. У Миголы вот подшейным оленьим ворсом вышивать. Или вот смотри, что у меня есть… пока что мало, но я насобираю на большую вышивку. Если родится дочь, на приданое есть.

Покопавшись в своём рукодельном мешочке, она извлекла небольшой свёрточек и показала мне горсть цветного бисера.

Я вдруг заволновалась, даже сердце забилось чаще.

— А откуда он у тебя, Оруунэ?

Та просияла.

— Правда красивый? Арчын на шкурки уже два раза обменивал. Только от хотун скрывать приходится: она злится, когда он что-то мне дарит. Всё ей надо отдавать.

— Когда он обменивал, Оруунэ? — осторожно спросила я, посматривая на Уайбана удостовериться, что тот не слушает.

— В прошлое лето после нашей свадьбы. Помнишь, они приезжали два раза после хорошего пушного сезона?

Кивнув, я ответила рассеянно:

— Помню, конечно, помню…

Значит, сюда приезжают торговцы. Вот, кажется, и он, выход. Самой мне вряд ли удастся выбраться отсюда. А вот кто-то из них мог бы вывезти меня.

Я осознала, что практически забыла о том, что летом мне придётся бежать. Как будто прижилась. Значит, мне было здесь хорошо?.. Но не выходить же мне за Уайбана теперь. От одной мысли меня передёрнуло.

Нет, я, конечно, привыкла к нему, да и не был он плохим человеком. Старый ворчун, это да. Но в глубине души добрый. Однако, когда меня принудят выйти за него…

Рядом болтала Оруунэ, не замечая того, что я погрузилась в свои мысли.

— Я уже многие орнаменты умею — «оленьи рога», «след медведя», «локоть лисы», «уши зайца». Хочешь, я к вашей свадьбе с Уайбаном вышью подарок?

— Нет! — подпрыгнула я, как будто Оруунэ прочитала мои мысли. — Никаких подарков мне не нужно…

Она вгляделась в меня внимательно. Выражение её лица сменилось на понимающее, и она тихонько сжала мою руку.

Тем временем Уайбан закончил вечернее камлание, и Оруунэ пересела к мужу. Стала его поить вечерним отваром. Арчын улыбался жене, они ворковали шепотом. Выглядели счастливыми. Я вздохнула и принялась готовиться ко сну.

Ночью мне спалось плохо. Крутилась, вертелась. Несколько раз вставала напиться воды из ведра. Мне было очень не по себе.

Я пыталась представить: кто такие эти нууча, кого мне придётся подговаривать взять меня с собой и чем это может для меня обернуться в случае неудачи. А также, что мне делать дальше, если мой план каким-то чудом осуществится.

В конце концов, кое-как я уговорила себя не сходить с ума прямо сейчас, когда до лета еще много месяцев. Буду пока просто жить. Уайбан вроде бы не обижает. Жаль, конечно, потом подкладывать ему за это такую свинью: вероломно сбегать. Но своя рубашка ближе к телу, как говорится.

— Аяна, что с тобой? — подала голос Оруунэ. — Ты что-то мечешься, как пойманная лисица. Плохо тебе?

Она выбралась из своего уголка, где спала, когда не сидела возле Арчына, и на цыпочках подошла ко мне.

— Всё хорошо, Оруунэ, ты иди ложись. Мне не спится просто, — выдавила я в ответ.

Девушка не послушалась и, поглаживая круглый животик, потянула меня за собой. Усевшись рядом, она посмотрела мне в глаза и серьёзно заявила:

— Ты мне теперь как сестра, Аяна. Если бы не ты, я бы до сих пор не видела Арчына, с ума бы сошла. Ты можешь доверить мне, что у тебя на сердце. Я же вижу, что тяжело.

Я улыбнулась невольно.

— А разве не Уайбана ты должна благодарить? Он ведь спас твоего Арчына.

— Уайбану отец Арчына заплатил щедро. Духов задобрил, они и спасли. Они его, а ты меня, — разъяснила девушка мне назидательно, как несмышлёнышу какому-нибудь. — Скажи, Аяна, я могу тебе чем-то помочь?

Я покачала головой.

— У меня всё хорошо, Оруунэ. Ты же видишь: жених есть, дом богатый, здоровая, силы есть. Что еще можно пожелать?

Орууна скептически скривила губы.

— Так-то оно так, но меня не проведёшь. Ты не смотри, что я размером с мышь.

Рассмеявшись от души, я прикрыла рот обеими ладонями, испугавшись, что сейчас разбужу спящих.

Просто она и вправду была похожа на мышку. Не красавица, но такая славная — глазки живые, подвижный носик.

— Когда ты ждёшь маленького, Оруунэ? Половину срока есть уже?

— Думаю, снег еще даже не стает. Скоро. Хоть бы девочка была! — она мечтательно изобразила, как качает младенца. — Я её тогда Аяной назову. Пусть будет как ты, красивая и сильная.

— Ну хорошо, пусть будет, — согласилась я. — Давай ложиться. А то завтра будем еле ноги таскать.

— Пойду напою Арчына, потом лягу, — решила девушка.

Ну а я легла и сразу провалилась в сон. Мне как будто нужно было просто поговорить, пусть даже ни о чём, услышать слова поддержки.

На следующий день Уайбан по обыкновению отсутствовал: позвали к заболевшему ребёнку. Его отец, весь заснеженный, прибежал с раннего утра, сказав, что маленький сын всю ночь кашлял, а теперь задыхается.

Шаман привычно подпоясался, быстро собрал нужные травы, перекинул ремень через плечо, подвязал к нему бубен.

Я вопросительно взглянула на него:

— Мне пойти с тобой?

Однако он отказался.

— Сильно метёт там. Сиди дома. Воды хватит, дрова есть, еда тоже. Никуда не выходи.

За стенами и вправду гудело, но я до этого не обращала внимания. То-то отец ребенка был похож на снеговика.

— Хорошо, как скажешь, — ответила я.

— Пусть духи будут добры сегодня, — пискнула Оруунэ и спряталась за мою спину. Она стеснялась Уайбана, побаивалась.

Мы приготовили что-то наподобие сырников с ягодной заливкой, похлёбку из печени и сердца, нажарили лепешек.

— Я заварю чай, — сказала Оруунэ и подскочила с лавки. Она всё делала стремительно.

Лавка пошатнулась, и девушка решила придержать её. Повернувшись, она задела ытарча, ухват с тяжелой толстой ручкой. Тот упал, а когда она кинулась его поднимать, то попала ногой в одно ведро с водой, перевернув заодно второе.

Так и стояла с растерянным видом, хлопая глазами, подняв руки, чтобы ничего больше не свалить и не перевернуть.

Я не могла удержаться, ухохатывалась, держась за живот и утирая слёзы. Мне было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать: уж больно потешный у неё был вид.

— Придётся идти за водой, — деловито огляделась Оруунэ, — у нас ни глотка не осталось, а еще Арчыну травы заваривать.

Она уже принялась натягивать унты, когда я её остановила.

— Ещё чего вздумала. Сейчас пойдёшь лёд рубить и вёдра таскать с животом. Я сама схожу.

— Ой, да чего я только не таскала! Меня хотун так запрягала, чуть ли не сани возить, — хихикала Оруунэ. — Ты не смотри, что я маленькая.

— Так. Это даже не обсуждается. Я пойду сама, — одевшись, я откинула полог и с трудом налегла на дверь. Её словно кто-то подпирал. Снаружи как будто молочным киселём всё затянуло, не видно было ни зги. Очень надеясь, что моего веса хватит, чтобы удержаться на ногах, я крикнула через плечо:

— Тебя бы точно унесло! Грейтесь, я мигом!

Прикинув, где находится булуус, я сделала первый шаг, не решаясь отпустить деревянную ручку. Потом второй. Поколебалась, чувствуя, как лицо покрывается инеем. Пройти нужно было немного, метров пятнадцать. Не возвращаться же назад. Уайбан может и не вернуться сегодня, а у меня там лежачий больной и беременная. Недолго думая, я согнулась в три погибели и зашагала в этом бушующем молоке приблизительно туда, где находился ледник.

Уже через несколько шагов сквозь плотную белую завесу я поняла, что совершила большую ошибку. Оставалось надеяться, что эта ошибка не будет стоить мне жизни. Если я неправильно рассчитала, куда идти, то мне точно крышка.

Шагала, увязая в снегу. Его было чуть ли не по пояс. Я представила, как выгляжу со стороны: спина колесом, как у древней старухи, одна рука выставлена вперёд в надежде нащупать стену булууса, а колени поднимаются чуть ли не до ушей. Если бы меня кто-то видел сейчас, наверняка бы посмеялся. Но увидеть меня было бы при всём желании невозможно.

Ещё через несколько метров я готова была сдаться и повернуть назад, но это было не менее страшно.

Мне вдруг показалось, что вокруг меня на многие километры только эта бушующая снежная круговерть. А если я уже захлебнулась в ней, умерла и не заметила?..

Уткнувшись внезапно во что-то коленом, я пошарила руками и обнаружила часть поленницы. Чуть не заплакав, упала рядом и обняла её, а затем услышала лай собак. Они были закрыты заботливой рукой Уайбана в своём крытом загоне.

Пытаясь отдышаться, я лихорадочно соображала: где относительно меня булуус. Примерно шагах в десяти справа, точно. И слава Богу, вдоль хозяйственных построек. Теперь я уже не потеряюсь.

Оказавшись в булуусе, показавшемся мне в этот раз тёплым и уютным, я некоторое время сидела на земляном промёрзшем полу, приходя в себя и обмирая внутри от пережитого. Однако нужно было возвращаться: там бедная Оруунэ, наверное, с ума сходит. Ещё пойдёт за мной, с неё станется. Эта мысль придала мне сил, и я кое-как поднялась. Трясущимися руками нащупала лом и принялась откалывать лёд по махонькому кусочку.

Кое-как набрала ведро и несколько минут собиралась с силами, чтобы выйти наружу.

Обратный путь я проделала легче и быстрее. Метель как будто бы поутихла, и воздух стал прозрачней. Балаган выделился светло-серым пятном уже шагов через десять. Да и ведро придавало устойчивости.

Когда я вернулась, Оруунэ в панике металась по дому. Арчын, как мог, успокаивал её, тоже донельзя встревоженный.

— Я думала, тебя уже в живых нет! — накинулась на меня девушка, чуть не плача. — Надо было мне идти!

Про себя я усмехнулась. Лицо при этом оставалось неподвижным, как ледяная маска.

— Представляю, что Уайбан сделал бы с нами за то, что мы тебя заморозили, — причитала не унималась Оруунэ, стягивая с меня верхнюю одежду, которая была покрыта плотным слоем снега. — Давай к огню скорее. Ай, какая глупая. Смотри, что с лицом… Сейчас бы тебе его жиром намазать, а то облезет. Ай, что наделала-то!

Лоб, щеки и правда занялись таким пожаром, что я, только лишь стиснув зубы, заставляла себя не стонать. Но, чтобы не пугать Оруунэ ещё больше, терпела.

— Давай травы заварим, — проговорила я, почти не разжимая губ, — а жир… Уайбан меня мазал какой-то болтушкой, когда я обморозилась. Сейчас поищу.

Оруунэ наполнила льдом посудинку и занялась травами, поглядывая на меня сердито и испуганно. Я же прошла к здоровенному “рабочему” сундуку Уайбана. Там он хранил всякие снадобья, травы и лечебные коренья. Емкость с болтушкой тоже была здесь, я помнила. В тууайсе — берестяном коробе с тугой крышкой. Якуты в таких, только побольше, и грибы солили, мёд держали, сметану, ягоды. В тууайсе ничего не портилось. Я раньше рассмотрела эту посудину. Она напоминала современный термос. Между наружной и внутренней стенками была прослойка воздуха, и содержимое всегда оставалось холодным.

Перебирая плошечки и мешочки, я старалась не нарушить порядка, в котором они были там сложены. Может, вот он, тууайс с болтушкой, завёрнутый в грубую холстину на самом дне? Я вынула тщательно перевязанный объёмный мешочек и аккуратно развернула.

Сначала показалось, что у меня из глаз разноцветные искры посыпались, и я невольно проморгалась.

Мешочек был миниатюрной версией пещеры Алладина. Крупные кусочки золотой породы, неограненные алмазы, рубины, сапфиры.

Образцы всех этих камешков были у нас дома в Мишиной коллекции, и я достаточно хорошо в них разбиралась. Поэтому сомнений не было: на коленях у меня сверкает и переливается целое состояние.

Пока я переводила дыхание, изумлённая этим открытием, мои пальцы, перебирающие драгоценности, нащупали ещё кое-что, завёрнутое и перевязанное отдельно.

Немного поколебавшись, я обернулась на Оруунэ и Арчына. На меня никто не смотрел. Тогда я, почти не дыша, раскрыла и это, по-видимому, самое ценное.

Это была она. Снежная королева. Многовековое потемневшее дерево, крепкое как камень. Отполированное множеством рук. И врезанный в фигурку великолепный сапфир.

У меня медленно кружилась голова. Сердце пыталось биться, но каждый толчок его был тяжелым и болезненным.

“Миша, Мишенька, я нашла её! Ты видишь, родной? Или это ты нарочно привёл меня сюда, чтобы я могла её спасти?”

Очнулась я, когда Оруунэ позвала меня шепотом. Она сидела возле Арчына, который засыпал, наверное.

— Ну что ты там застряла, найти не можешь? Давай я помогу.

Я чуть подпрыгнула.

— Нет-нет, я всё нашла, задумалась просто. Сейчас намажусь. Всё в порядке. Занимайся там. Сейчас только уложу всё по местам…

Уложив всё как было, я закрыла сундук и пошла сразу к своей постели. Зная, что ни за что не усну в эту ночь, легла и отвернулась к стене. Оруунэ подходила ко мне, поправляла покрывало тихонько. Я не пошевелилась. Потом затихла и она. И только тогда я позволила себе отпустить поток мыслей. Воспоминания тут же закружили меня не хуже сегодняшней метели.

Раз Снежная королева здесь, значит, временной отрезок, в который я попала, был где-то во время правления Николая II. Вот это занесло меня…

А следующая мысль заставила меня подскочить в ужасе. Ведь в том, что Снежная королева сгорела при пожаре, уничтожив всё селение, где она осела, не оставалось почти никаких сомнений. А значит, это та самая якутская деревня. Это они все погибнут вместе со Снежной королевой. И Уайбан, и Оруунэ с мужем и малышом.

Обхватив себя руками, я покачивалась из стороны в сторону. Хорошо, что я знала это теперь. Плохо, что я понятия не имела, как всё предотвратить и можно ли вообще изменить прошлое.

Когда окошки чуть посветлели, послышался лай собак. Я прислушалась. Вернулся Уайбан. Надсадно кашляя, он вошел и стал раздеваться. По нему было видно, что он сильно устал.

Я поднялась, накинула теплую тунику.

— Хочешь, я сделаю чай, поесть разогрею? — обратилась к нему, сочувствуя и жалея. Сейчас он выглядел прямо древним, лет на сто пятьдесят.

— Сделай, Аяна, сделай, — Уайбан откликнулся по-стариковски. Просто сказал, как внучке. У меня защемило сердце.

Молча я прошла к печи и захлопотала там. Уайбан тоже молчал. Я боялась спросить, как ребенок, к которому он ходил совершать камлание.

От звуков проснулась Оруунэ, встала взять питьё для Арчына.

— Аяна, как твоё лицо? — спросила она шепотом.

Однако Уайбан расслышал, повернулся.

— Что с лицом? Что случилось?

Я шикнула на Оруунэ, однако деваться было некуда.

Уайбан оставил еду и подошел ко мне, развернул к огню. Я поморщилась и прикрыла глаза.

— Зачем выходила? — рыкнул он и полез в сундук, доставая болтушку.

— Это я виновата, — понурилась Оруунэ. Склонила голову, шмыгнула носом.

— Не выдумывай, — прервала я её. — Вода у нас закончилась, пришлось выйти.

Выслушав нашу историю, Уайбан прошел к хотону и вынес оттуда два ведра воды. Поставил и многозначительно посмотрел на нас, мол, типа, глупые вы лосихи.

Пришлось признать, что так оно и есть.

Наступил новый день. Для всех он был таким же, как обычно. Для всех, кроме меня. Вчерашняя находка изменила всё в одно мгновение.

Я мысленно листала записи мужа, пытаясь найти несостыковки. Может, память меня подвела?

Но я понимала, что всё это зря: слишком долго я изучала каждый документ, каждую часть исследования, карту поисков. Ошибки просто не могло быть. И теперь я с точностью чуть ли не до градуса знала, где именно нахожусь. Правда, толку от этого знания пока что не было.

Оставалось только ждать.

Уайбан, поспав немного, засобирался к мальчику, которого лечил всю ночь. Оказалось, что ребенок жив, но всё ещё плох.

Оруунэ суеверно погладила свой животик, шепча молитву, которая должна была отогнать злых духов от младенца.

Уайбан ушел, напомнив, что в хотоне достаточно воды и припасов. До окончания бурана хватит.

Мне захотелось занять чем-нибудь руки, чтобы мозг немного переключился от сложных дум.

— Научи меня вышивать, Оруунэ, — попросила я.

Переделав наши нехитрые домашние дела и накормив скотину, мы сели у очага. Я постигала науку древнего женского ремесла, стараясь, чтобы стежки получались аккуратными и ровными. Это успокаивало бурю у меня в душе. А за стенами нашего дома по-прежнему шумела метель.

Уайбан наконец-то разрешил Арчыну потихоньку расхаживаться. Мы с Оруунэ помогали ему, поддерживая с двух сторон под руки. Арчын морщился, но уверял, что всё в порядке.

— Боль может ещё долго держаться в теле, — прокомментировал шаман. — Нужно переступать через неё, тогда совсем пройдёт.

Оруунэ радовалась каждому сделанному шагу Арчына, однако временами на неё нападала грусть: совсем скоро им предстояло вернуться домой.

— Как подумаю, что хотун снова начнет командовать, кричать, так тошно становится, — вздыхала она. — А у вас так хорошо, тихо, спокойно.

— Тебе нельзя сейчас напрягаться так, как раньше, — нахмурилась я. — Неужели она заставит тебя тяжелую работу делать?

— А как же, — спокойно подтвердила Оруунэ. — И дрова таскать, и лёд колоть. Да всё вообще по дому.

— Так не пойдёт. Нужно что-то придумать, — покачала я головой.

— Мы уже придумали, — заговорщицки наклонилась ко мне девушка. — Скоро женится младший брат Арчына, и мы сможем поставить отдельный дом.

— За это время ты родить успеешь. И хорошо, если без проблем. Надо, чтобы она тебя до этого не заездила.

Через день я вызвалась помочь Уайбану почистить хотон: выгрести грязное сено и напоить телят.

С чего лучше начать разговор, я не знала. Поэтому начала с главного.

— Давай позовём Оруунэ к нам помощницей по дому?

Уайбан, как будто не услышав моего вопроса, продолжал раскладывать сено в кормушки. Но он точно расслышал, поэтому я молча ждала ответа.

Розово-коричневый телячий нос ткнул меня в руку, и я наклонила ведро пониже.

— Какая же из неё работница: родит вот-вот, — послышался голос шамана.

— А вот хотун её, по-моему, этого не понимает, — досадливо сказала я и выпрямила спину. — Она всю тяжелую работу вынуждена делать. Надорвётся же.

Уайбан молчал.

— Ну, пожалуйста, я тебя очень прошу, — я смотрела на него настолько жалобно, насколько смогла изобразить. — Хотя бы на время.

Шаман махнул рукой.

— Ладно, хорошо! Я поговорю с Омайоном. Если отпустят…

Я просияла.

— Поговори так, чтобы отпустили, хорошо?

Уайбан покачал головой и усмехнулся.

— Придётся часть монет отдать ему обратно за работницу, однако.

У меня всплыли перед глазами его сокровища, и я подумала беззлобно, впрочем: “Ничего, не обеднеешь.”.

Когда я сообщила это Оруунэ, она чуть не задушила меня в объятиях.

— Аяна, ты просто солнце! Какая же ты хорошая!

Арчын поначалу не пришел в восторг от этой идеи.

— Мать меня пилить будет. Чего вы там удумали.

Я нахмурилась.

— Думаю, ты не сильно при этом пострадаешь. А вот Оруунэ и ребенок могут. Если она надорвётся, то роды могут начаться раньше и… да не хочу даже говорить. Плохо может всё закончиться.

— Мы задобрим богиню Айыысыт и всё будет хорошо, — упрямо произнёс Арчын.

Мне захотелось пихнуть его в только что сросшиеся рёбра. Вот засранец.

— Арчын, ну, если желание Уайбана для тебя пустой звук, то я так ему и передам, — вскинула я одну бровь, надеясь, что это усилит действие моих слов.

В глазах молодого бестолкового мужа промелькнул страх.

— Нет-нет, я просто так говорю. Пусть Оруунэ приходит к вам, конечно.

Оруунэ округлила глаза и надула щеки, а потом с шумом прыснула.

— Ну вот и замечательно, — благосклонно кивнула я, — будет здесь сидеть и приданое для малыша шить.

Вскоре они перебрались к себе, а Оруунэ стала приходить по утрам и уходить домой поздно вечером. В один из дней она пришла взволнованная и радостная.

— Собирайся. Прошло три дня, как Намыына родила!

Сначала я не сообразила, зачем и куда я должна собираться. Чай, не патронажная сестра. Потом, хорошо, сообразила. Вернее, вспомнила: на третий день после счастливого события все женщины стойбища собираются в юрте роженицы и провожают богиню Айыысыт. И это представляло из себя целый аттракцион. Я не помнила деталей, но подумала, что, наверное, это должно быть интересно. Поэтому охотно согласилась, и мы пошли, предупредив Уайбана. Мужчины в этом действе участия не принимали.

Согласно обычаю, в балагане около места, где происходили роды, уже установили остов шалаша, который покрывали кусочками бересты. Заранее вырезанные фигурки коня, лося и собаки стояли возле модели шалаша. А также деревянная миска с кашей и ковш.

Женщины и девушки, включая нас, уселись в круг. Лица у присутствующих были крайне торжественны. Я заметила уже знакомых мне: Тэбию, Моттону и Кюнней. Сырзу, которая сразу уставилась на меня. Я так и чувствовала её глаза-буравчики на себе, как будто противные мухи, которых я не могла согнать.

Но я решила не обращать на неё внимания, мне хотелось погрузиться в обряд.

Развели костёр. Мать ребёнка Намыына, взяв маленький лук, стала стрелять из него в животных, фигурки затем складывались в ямку.

Повивальная бабка, которая была не такая уж и бабка, относительно молодая женщина в высокой шапке и шубе, трижды зачерпывала кашу и выливала в огонь. При этом она произносила благопожелание Айыысыт.

После этого все мы, сидящие вокруг, должны были намазать ладони маслом и, как бы вычерпывая пламя костра, обмазывали себе лица и восклицали: «Радость, счастье!».

А затем нужно было смеяться, выражая радость по случаю рождения ребёнка. К тому моменту мне невольно стало так смешно, что хохотала я вполне искренне, сидя в кругу этих женщин, обмазанная маслом, как блинчик. На какое-то короткое время мне удалось забыть, что ждёт их всех, если я не предупрежу. Но кто мне поверит, если я скажу: очень скоро большой пожар уничтожит всю деревню? Захотят ли они поверить, учитывая, что нужно будет бросить обжитые дома? Они ведь не были кочевниками…

Повитуха благосклонно покивала головой, выражая удовлетворение.

— Правильно всё сделали. Всё будет хорошо с ребёнком.

После небольшого угощения мы с Оруунэ засобирались по домам. Но тут меня перехватила Сырза.

— Что? Загордилась? Ходишь мимо дома и носом в нашу сторону не ведёшь. Хоть бы зашла, детям гостинцев принесла.

Ну вот, приехали. Дети — это, наверное, мои сводные братья или сёстры? Интересно, их много, они маленькие? Если нести гостинцы, то чего и сколько? Сырзе удалось меня озадачить. Надо же, один раз мимо прошла по стойбищу — и то она меня узрела.

— Да дел было много, — ответила я немного растерянно.

— Могла бы и мне прийти помочь, — не унималась противная женщина.

Оруунэ фыркнула и потянула меня к выходу за рукав, за что я была ей очень благодарна.

— Наверное, и правда надо зайти, — полувопросительно сказала я Оруунэ.

Та скривила личико, но согласилась.

— А хочешь, я с тобой пойду? Меньше тебя грызть будет, она как моя хотун точь-в-точь.

Я с радостью ухватилась за это предложение.

— Ты просто меня спасёшь!

Оруунэ засмеялась совсем по-детски. Лицо блестело от масла.

— Вот и хорошо, а то всё ты да ты.

На том и порешили.

Дома, приготовив еду, мы сели за рукоделие. Я втянулась в вышивание: процесс был медитативным, очень успокаивал.

— Как ты думаешь, какие гостинцы от меня ждёт Сырза?

Оруунэ скорчила гримаску.

— Да всего и побольше, вот какие. Жаднее твоей мачехи во всём стойбище не найти. Братьям и сёстрам возьми орешков, мёда, большую миску чохоон можно приготовить. У тебя очень вкусный получается, пальчики оближешь. Вряд ли Сырза их лакомствами балует.

— А вдруг Сырза взбесится и у детей сласти поотбирает? — засомневалась я.

Оруунэ задумалась.

— Да. Эта может. Ну, отнесём ей корзину ливера. Пусть колбасу варит… Только ты смотри, у Уайбана спроси, — всполошилась она.

Я усмехнулась. Что-то мне подсказывало, что Уайбан мне не откажет в этой просьбе. Да и в любой другой.

Кстати, а вот это хорошая мысль. Я прикрыла глаза и еще раз повторила её про себя. Уайбан испытывал ко мне определённую слабость. И был первым человеком в стойбище: его слушались. Если Уайбан скажет людям, что грядёт бедствие, ему поверят. Осталось только убедить его.

Мы договорились с Оруунэ, что сходим к Сырзе на следующий же день. Уайбан на это привычно махнул рукой, мол, делайте, что хотите.

Я пригляделась к нему. Как-то он не очень хорошо выглядел. Кашель не проходил, особенно мучил его по ночам. Цвет лица стал сероватым, а черты как будто заострились.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила я его осторожно.

Уайбан помотал головой. Но я-то видела.

— Давай тебе коренья заварю, травы. Только скажи, какие, — настаивала я. — Других каждый день лечишь, а сам вот-вот сляжешь. А может, тебе и правда отлежаться?

— Не тарахти, женщина! Ишь удумала. Не хватало мне лежать. Лягу, когда помирать соберусь.

Я закатила глаза. Он своим упрямством напомнил мне Мишу. Тот тоже все болезни переносил на ногах, отмахивался от лекарств. Соглашался максимум на чай с малиной.

А вот якуты даже малину не едят: считают её нечистой. Вот дикую облепиху я среди замороженных ягод видела. Заварю сама, намешаю с мёдом и заставлю на ночь выпить.

— Нельзя же совсем не лечиться, — попеняла я Уайбану в сердцах. — Взял бы сам себя вылечил.

— Каждый ребенок знает, что шаман не может сам себя лечить, — недовольно пробурчал Уайбан.

— А ты научи меня, я тоже буду шаманкой, — пошутила я. Уайбан усмехнулся и снова закашлялся. Я прислушалась к хрусту наста за дверью.

Оруунэ задерживалась сегодня. Я уже начала переживать. Обычно она прилетала, как только светлело на улице, сейчас же было около полудня. Пойти проверить что там у неё, что ли.

Уайбан, похоже, никуда сегодня не собирался. Сидел у печи, дымил трубочкой, вырезал что-то из дерева маленьким ножиком, отчего воздух был наполнен смолистым ароматом.

Я прошла тихонько в хотон и убедилась, что облепиха точно есть. Пусть хоть её попьёт. Лучше, чем ничего.

Когда я вернулась, в доме оказался один из старейшин. Видимо, только что пришёл — вокруг него еще клубилось облачко морозного пара.

— Кэпсээ (рассказывай), друг! — приветствовал его Уайбан традиционно. — Садись.

Гость с достоинством потоптался у входа, повесил шапку на кол и присел рядом с шаманом.

Я подала им кумыс и решила всё-таки сходить к Оруунэ. Мало ли что там. Хоть бы не заболела. Натянув шапку, я взялась за унты. Однако разговор старейшины с Уайбаном, который я сначала слушала вполуха, потому что мои мысли были заняты Оруунэ, заставил меня остановиться и прислушаться.

— Ойуун Уайбан, в общем, мы посоветовались: хотим для гостей большой праздник устроить. Дом и двор у тебя самый большой, и тридцать человек поместится. Но их будет меньше, проводник из улуса Кобяй пришёл. А их завтра ждём.

Так-так, что это нас ожидает? Здесь будет караван-сарай?

Вообще гостеприимство было у якутов доброй национальной традицией. Гостей принимали охотно. Большинство из них были родственниками или торговцами с “большой земли”. Среди них имелись и совсем незнакомые люди, которые ехали в какой-нибудь наслег или улус, а иногда и должностные лица, разъезжающие по своим делам. Встречали и принимали всех, кормили-поили. Иногда по несколько дней и даже недель.

Плату за кров и стол никто не просил. Это показалось бы оскорбительным для хозяев.

Исключением были бедняки, проживающие вдоль больших дорог. Их балаганы служили как бы постоялым двором, так они зарабатывали этим себе на жизнь. Их, наоборот, за ночлег кормили и поили гости.

У нас в доме, кроме Арчына и Оруунэ, гостей до этого не было. Скорее всего, Уайбана просто не беспокоили. И уж если пришли с просьбой принять людей, устроить праздник, значит, и правда должен приехать кто-то важный.

Это было очень интересно, поэтому я присела на низенькую скамеечку у входа и стала слушать внимательно.

Успела услышать лишь, что остановятся у нас “царские нууча”. Что это означало, я не поняла. Только то, что русские.

Уайбан взглянул поверх головы старейшины на меня, словно почувствовав, что я подозрительно затихла.

— Собралась куда, Аяна?

Отнекиваться было бы глупо: я сидела в одном унте, второй держала в руке.

— Хочу пойти к Оруунэ, она не пришла сегодня, волнуюсь немного.

— Поди, поди. Возьми бэлэх Омайону, пусть зайдёт к нам сейчас.

Я обулась до конца и собрала в корзинку бэлэх для Омайона в подарок: масло, мясо, тушку зайца, по банке мёда и пахты.

Постаралась набрать всего и побольше. Я и до этого не отпускала Оруунэ без гостинцев. Её хотун очень уж это ценила и пилила свою невестку гораздо меньше: больше для порядка. Так сказать, в воспитательных целях.

Выйдя на воздух, я сначала зажмурилась. День был ярким. Наверное, весна близко.

Уже знакомым путём я шла по утоптанной тропинке мимо подворьев. Народ — мужчины, женщины активно работали на “придомовых участках”: расчищали снег, таскали дрова и лёд для питья. Слышны были покрикивания. Мужья командовали жёнами, матери — детьми.

Быстро проскочив к дому Омайона, я вошла во двор.

Первой мне попалась хотун, обметавшая залепленный снегом сэргэ. Она поправила на себе шапку и заискивающе улыбнулась мне.

— Аяна, дочка, здравствуй! Проведать нас пришла? — глаза её жадно впились в плетёную корзинку, которую я держала в руках.

— Уайбан прислал за Омайоном. Бэлэх вот ему. А Оруунэ где?

Женщина проигнорировала мой вопрос, повернулась и крикнула вглубь двора:

— Омайон! Иди сюда, старый тетерев! Ничего не слышит, схожу за ним.

— Подождите, — придержала я её. — Где Оруунэ, она здорова?

Тётка скривилась.

— Да что с ней сделается. Как стала хат дьахтар (беременной), так и полезли капризы. То не хочу, это не могу. Теперь вот живот болит. Чего там болеть! Балованные стали молодые.

Вот старая карга. Я скрипнула зубами.

— Так она сказала, что живот болит? Вы повитуху позвали?

— Это ещё зачем? Рожать рано, а повитухе платить придётся.

Я ткнула корзинку к ногам женщины и прошла мимо неё в юрту. Из-за неё как раз вышел Арчын, обратился к матери:

— Ты звала отца?

— Арчын, пойдём со мной к Оруунэ, наверное, нужно будет повитуху позвать. А отца твоего Уайбан зовёт. Он со старейшиной у нас.

Хотун возражать мне не посмела, лишь глаза ещё больше сузила, да губы сжала, как змеища.

— Схожу за отцом, так уж и быть. Идите, балуйте на свою голову. Ох, сынок, наплачешься потом с капризной женой, не говори, что я не предупреждала…

Мы с Арчыном, уже не слушая, вошли в юрту. Оруунэ сидела, прислонившись к стене полубоком. Перед ней валялось ведро с рассыпанной вокруг золой. Видимо, она держала его в руках, когда её скрутил приступ боли. Она повела глазами в нашу сторону, но никак не отреагировала. Лицо и губы были бледными.

Я повернулась к Арчыну.

— Бегом. Сейчас же.

Арчын, слава Богу, медлить и пускаться в дебаты не стал. Сорвался с места и, заметно прихрамывая, выбежал за дверь.

Присев рядом с Оруунэ, я взяла её за руку. Она была холодной и липкой, как лапка лягушки.

— Ты как, мышка моя? — спросила я её тихонько. — Сейчас повитуха придёт, поможет тебе. Ты пока сиди, не двигайся. И не бойся, всё будет хорошо.

Оруунэ пошевелила пальчиками другой руки, которую держала на животе, плаксиво сморщилась.

— Моя малышка, моя девочка… Я чувствую, как ей там плохо…

Ворвался Арчын, волоком затягивая за собой повитуху.

— Тише ты, упаду из-за тебя, — ворчала та. Но видно было, что она тоже обеспокоена.

Ощупав живот Оруунэ, она принялась поглаживать его через мягкую ткань плавными движениями.

— Иди сюда, води вот так руками, — скомандовала она мне, а сама принялась заваривать травы. Я потянула носом: ромашка, мелисса, что-то ещё.

Оруунэ тем временем немного успокоилась, губы немного порозовели. Однако взгляд оставался испуганным.

— А что с ней? — спросила я повитуху.

— Так бывает, — махнула та рукой. — Тело готовится рожать, показывает, какая будет боль. Живот каменеет, давит на ребёнка. Надо смягчать. Ты гладь давай, не останавливайся.

Я снова стала водить руками, как она мне показала.

Вошла хотун. Двумя руками она держала корзину, которую я принесла. Лицо у неё было такое скорбное, что я готова была руку на отсечение дать: Омайон велел отдать корзину повитухе. Несмотря на то, что положение было серьёзным, я невольно улыбнулась и наклонила голову.

Оруунэ, увидев мою улыбку, несмело заулыбалась тоже.

— Скажите, ведь ей нужно лежать, пока не родит? И ни в коем случае не поднимать тяжёлого, верно? — обратилась я к повитухе громко.

— Всё верно, Аяна. Пусть лежит, да ноги повыше. Одеяла, шкуры подложить. А когда встаёшь, живот подвязывай, — переключилась она на Оруунэ. — Горшок в хотоне поставь, на улицу не бегай.

Арчын метнул на мать растерянный взгляд, а та прикрыла глаза, словно сама готова была потерять сознание. У неё явно был не самый лучший день.

— Может, мне забрать тебя к себе? — шепнула я Оруунэ. И тут же ойкнула вспомнив. — Слушай, а кто такие царские нууча?

Орууэне удивлённо наморщилась, не понимая, при чем тут они.

— Ну ты что, они же бывают здесь, забыла? Дороги изучают, а другие травы и камни.

Стало более-менее понятно.

— А почему ты спрашиваешь? — оживилась Оруунэ, всё больше приходя в себя.

— Они будут в стойбище завтра, — ответила я. — У нас, наверное, остановятся. Праздник какой-то в их честь будут устраивать. Так что придётся тебе дома полежать. Если хотун наседать будет, пришли под каким-нибудь предлогом Арчына. Я сразу к тебе прибегу.

Краем глаза я увидела, как хотун отдавала корзину повитухе. И, по-моему, корзина стала не такой наполненной доверху, как была. Я снова не смогла сдержать ухмылки: кто бы сомневался.

Оруунэ раздосадованно хлопнула ладошками по постели и надула губы.

— Вот как самое интересное, так мне лежать! И праздник будет!

— Думай о себе и о ребенке, — погрозила я ей пальцем.

И, удостоверившись, что подруга в порядке, пошла домой, гадая, какие еще новости меня там ждут. А предчувствие подсказывало, что новости будут.

Вернувшись домой, я застала там бурную деятельность под потолочными балками в районе моей постели.

Два незнакомых мне молодых человека усердно приколачивали что-то наверху, а Уайбан и Омайон наблюдали за ними снизу, сидя у печи. Руководили.

Мой приход не сразу заметили за шумом молотков, поэтому я тихонько разделась и присела на скамеечку, понаблюдать.

Ловкие, как обезьянки, парни быстро управились, спустились на пол и повернулись к Уайбану, видимо, ожидая дальнейших распоряжений.

Тот почесал бородёнку в раздумьи и тут увидел меня.

— Аяна, ну, как тебе?

Мне было никак, потому что я, собственно, не поняла, что изменилось.

Шаман тем временем встал и, шаркая, прошел ко второму по размеру сундуку, где хранились обработанные шкурки. Покопавшись там, он достал несколько домотканых, тонких, но плотных полотен. Или, скорее, ковровых дорожек.

Кинув их парням, он снова повернулся ко мне, ожидая реакции. Я непонимающе пожала плечами, мол, и?..

Зато через минуту искренне захлопала в ладоши: теперь мой “угол” был уютно отгорожен от остального помещения. Внутри получилась почти что целая комната.

Вообще, так и было положено в якутских балаганах. Женская половина жилища занавешивалась от мужских глаз. Однако холостому Уайбану это было не нужно. Потом нас было всего двое, и было легко не мешать друг другу. Теперь же, когда мы ждали гостей, к тому же мужчин, Уайбан быстренько озаботился тем, чтобы скрыть меня по возможности от чужих глаз.

Я подумала, что он мог бы на время отправить меня к Сырзе. И наверняка думал об этом, но сомневался, вернусь ли я обратно.

— Нравится тебе? — спросил уже Омайон. Он сидел, довольный оказанным доверием. Сам Уайбан обратился к нему, чтобы организовать этот деликатный вопрос.

— Очень нравится, — призналась я, — внутри, за яркими занавесками-половичками, было сумеречно, таинственно и уютно. Как в детстве, когда с подружками играли в “домик”, сооружая жилище из ковриков, покрывал и подушек. Бывало так, что оборудование домика было увлекательнее самой игры. Мы притаскивали туда любимые книжки, детскую посуду. Пили воду с сахаром и булкой. Мне всё это так ясно вспомнилось, что я прикрыла глаза и наслаждалась этим ощущением, пока меня через некоторое время не окликнул Уайбан. По-моему, уже не в первый раз.

— А, что? — выглянула я из своего укрытия.

Шаман вдруг сморщился, как печеное яблоко, и надсадно закашлялся. Кашель напоминал собачий хриплый лай.

Я нахмурилась, но говорить ничего не стала: ему хоть кол на голове теши. Но кашель был очень нехорош. Медиком я не являлась, но когда-то уже слышала подобный. И вызван он был не простудой.

— Наверное, нужно что-то готовить на завтра? Еду, спальные места… — помолчав, спросила я Уайбана.

Тот покачал головой.

— Завтра придут люди и всё сделаем вместе. Нужно много рук. Снег расчистить, ямы выкопать для костров. Свежее мясо понадобится. Всё завтра. Сегодня можно отдыхать, — по-моему, он сам хотел прилечь, но стеснялся. Опять выглядел плоховато.

— Пожалуй, схожу к Сырзе, — сказала я, подумав. — Пообещала на свою голову… И так не хочется, а потом и вовсе некогда будет.

Уайбан кивнул: то ли слышал, то ли просто в такт своим мыслям. Вид у него был отсутствующий. Даже трубка в руке потухла, а он и не заметил.

Приближаясь к дому мачехи, я чуть замедлила шаг, перекладывая корзину из одной руки в другую. Вот была бы со мной Оруунэ, было бы веселее.

Войдя в юрту, я потянула носом и поморщилась. Пахло чем-то кислым и прелым. Свет падал только от печки: маленькие окошки были плотно заткнуты тряпками изнутри.

Сначала показалось, что в доме никого нет. Тихо было, только дрова потрескивали.

Потом в правом углу послышались шорохи и показались из-под плешивой шкуры две одинаковые всклокоченные головы. Одновременно с этим из хотона вышла девочка лет тринадцати, держа в руках несколько поленьев. Вид у неё был сердитый, насупленный.

— Аяна! — с лежанки ко мне кинулись мальчишки-близнецы и повисли на подоле, раскачиваясь радостно. Я еле устояла. Девочка дружелюбия по-прежнему не проявляла. Кинув поленья рядом с печью, она принялась ворошить золу.

— Привет, — поздоровалась я, неловко погладив близнецов по головам. — А мама где?

— Мамы нет, — резко встала девочка и скрестила руки на груди. — Чай накрывать не буду. Если тебе надо, делай сама.

— Тойка-злюка, Тойка-злюка! — хором закричали мальчишки, смеясь и прыгая вокруг меня, — Аяна, что ты принесла?

Не знаю, за что на меня злилась Тойка, но с братьями, видимо, у меня отношения были в полном порядке. Я улыбнулась им и протянула корзину.

— Отдадите маме, когда она придёт. Сейчас мне нужно идти… — сообразив, что можно улизнуть, пока Сырзы нет, я заторопилась.

Мальчишки радостно поволокли куда-то гостинцы. Тойка стояла не шевелясь, глядя на меня надменно и неприязненно.

У двери я обернулась.

— Завтра у нас гости. Праздник большой. Приходите все вместе. Еды много будет вкусной. Маме тоже скажите.

Пацаны завопили что-то восторженно, а Тойка отвернулась, вздёрнув подбородок. Интересно, почему такое отношение?

Хотя девочка вполне могла иметь мамочкин милый характер.

Выйдя на улицу, я порадовалась, что визит вежливости обошелся малой кровью.

Однако мне невольно стало жаль ребятишек, что они живут так убого. Может, и правда стоило как-нибудь прийти помочь хотя бы навести порядок и уют.

Впрочем, о чём я думаю. Живут они в своём бардаке и счастливы. А главное — живы и здоровы. Но если я ничего не предприму…

Нужно немедленно рассказать Уайбану, что… да хотя бы: что духи мне явились, когда я без сознания была, и предупредили. А что? Он шаман, чем его ещё брать?

Я бормотала себе под нос варианты “откровения духов”, которые должны были убедить Уайбана.

Когда я вернулась домой, шаман спал, укрывшись шкурами с головой. Ладно, один день ничего не решит.

Уже сильно вечерело. Я набегалась и устала за сегодня. А ещё хотелось есть. Стараясь не шуметь, нарезала варёный олений язык, поджарила на огне кусочек вчерашней лепёшки. С аппетитом сжевав это в виде бутерброда, запила кумысом, блаженно жмурясь. Как же вкусно!

Нырнув за свой полог, я скинула одежду и принялась перебирать одну за другой свои предсонные мысли.

Завтра здесь будут люди с “большой земли”. Возможно, учёные, как мой Миша. Географы, картографы. Крайний Север большой, он ещё практически не изучен. Таинственный, сплошное белое загадочное пятно.

Удивительно то, что я могла бы им рассказать. О будущем расположении железных дорог, места для которых они только ищут. О месторождениях. Они могли бы увидеть Сердце Снежной королевы.

Но я буду вынуждена молчать, делая вид, что я обычная якутяночка, “саха”. Тёмная и необразованная.

Если бы не этот пожар, я могла бы уехать с ними. Но мне придётся встретить их здесь и проводить с Богом, никому не раскрыв своей тайны.

Так, разговаривая мысленно сама с собой, я погрузилась в неглубокий сон. Слышала, как шумит ветер в трубе, оседает снег за стенами, кашляет и ворочается Уайбан.

Когда он поднялся, я тоже решила встать. Скоро придут женщины готовить, мужчины заниматься кострами и мясом. Нужно быть на ногах. Но я, кажется, вообще не спала.

Вскоре в балагане дым стоял коромыслом: не менее десятка женщин расположились вокруг стола и печи. Варили, резали, взбивали, болтали, смеялись, обсуждали приезд гостей.

Молодые девушки были наряжены в самое лучшее. Затейливо заплетенные косы, богатая вышивка, горящие, как угли, глаза.

Но, наверное, никто из них не ждал так, как я. Хотя по мне было и не видно, во всяком случае, я так надеялась.

Я взяла большой мешок луковиц сараны и принялась их чистить. Села в самый дальний угол, стараясь не поднимать головы.

С улицы были слышны мужские голоса и возгласы. Всё село было здесь. В балаган заглянула Оруунэ, ища меня глазами.

Я махнула ей рукой, а потом погрозила пальцем.

— Ты зачем пришла? Сказано тебе — лежать. Садись вот рядом. Давай шкуру вот под спину тебе сверну.

Но сил спорить с ней у меня не было. Наверное, от волнения.

— Ну как лежать? — захныкала Оруунэ. — Все здесь, а я лежи! Я же не буду что тяжёлое делать, вот тебе помогу чистить. Что может сделаться?

— Да сиди уже. Я что, домой тебя гоню? — сказала я, прислушиваясь. Вокруг стоял такой галдёж, что трудно было разобрать. Мне показалось, что лай собак усилился, и шум на дворе стал громче.

Оруунэ тоже навострила ухо.

— Нет, это не могут быть они. Я бы издалека услышала, когда шла.

Я чуть расслабилась.

А вдруг я узнаю кого-то из приезжих? По фамилии или даже по старинным архивным фотографиям, которые были в Мишином архиве.

Наши гости вполне могли быть членами Якутской Сибиряковской экспедиции от Императорского русского географического общества. Годы совпадали. От одной мысли у меня чуть сердце не остановилось.

Главное — не брякнуть что-нибудь, не выдать себя. Но чем больше я себя успокаивала, тем сильнее волновалась.

Оруунэ болтала о чём-то рядом, очищая луковички со скоростью автомата. Но я даже не пыталась её слушать.

— Пойду воздухом подышу, — встала я и пошла к двери. В этот момент полог откинулся, и стали один за другим входить мужчины. Некоторые в очках. Входили, снимали шапки, улыбались всем сразу. И как бы невольно искали глазами красный угол, как в русской избе.

А я стояла и смотрела прямо на них.

Кутерьма в доме вдруг прекратилась, женский гомон стих. Откуда-то внесли ещё несколько низких столов, поставили их рядком почти до двери. Получился один длинный: уставленный пиалами с жаренным на костре мясом, блюдами с колбасой, чохооном, кувшинами с кумысом, как на свадьбу.

Мёд с орехами, каша из пахты с ягодами, жирные сливки. Алкоголь было пить не принято, поэтому на столах он отсутствовал. Гости наливали себе что-то из своих личных фляг, а отхлёбывая, характерно крякали и утирали усы.

На почётных местах за столом расположились старейшины, Уайбан, ещё несколько мужчин из стойбища и шестеро приезжих. К сожалению, я никого из них не узнала. Наверное, их имена были не столь прославлены, как Бекетов или Пётр Петрович Головин.

Но это были самые настоящие ученые. Геологи, географы, этнографы. Люди моего круга, родственные мне не по крови, но по духу.

Из беседы стало понятно, кто из них кто. Областной ветеринар Сергей Дмитриев, Гриша Пекарский, исследовавший семейный и домашний быт якутов. Майнович — товарищи звали его только по фамилии — антрополог.

Чаще всего мой взгляд обращался к Дмитрию Клеменцову. Как же я сразу не узнала его! Конечно, мне была знакома его фамилия, выдающаяся в мире археологии. Просто сейчас он был очень молод. Наверное, его научная биография только начиналась.

Спутники звали его “Клим”. А когда кто-то окликнул Дмитрия по фамилии, у меня тут же разблокировались воспоминания. Я даже его портрет вспомнила, висящий у нас на кафедре среди прочих исследователей. На нём Дмитрий был гораздо старше, хотя тоже вполне красив: высокий лоб, глаза, чуть сужающиеся к внешним уголкам, мягкие черты лица.

— Аяна! — вдруг окликнул меня один из старейшин.

Я стояла у стены с другими незамужними девушками. По традиции за стол с гостями женщина могла сесть только в присутствии мужа.

Все обернулись на меня.

— Уайбан, Аяна почти жена тебе, хозяйка в доме, пускай бы села вместе с нами, — продолжил старейшина. — А то нехорошо.

Щёки загорелись, как будто меня прилюдно уличили в чём-то постыдном, и я опустила голову.

— Иди, Аяна, сядь с Луунэ, — не унимался старик. Луунэ, его жена, по-моему, мешала ему опрокинуть стопку-другую, предложенную гостями. Вот он и решил притащить за стол меня, чтобы она отвлеклась.

Я взглянула на Уайбана. Тот кивнул согласно. Не особенно, впрочем, довольный таким поворотом событий.

Сев на указанное место, я уставилась в стол, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. Чуть поодаль, напротив, сидел Дмитрий. И если чуть раньше я отчаянно хотела с ним поговорить, как с живой легендой, то сейчас мне хотелось как минимум провалиться под землю. Прямо в вечную мерзлоту, да поглубже.

— Ах, какая сахалярочка! — добродушно произнёс Майнович. Ему, как антропологу, сразу стало видно смешение моих черт. Сахалярами называли (да и в современности тоже) метисов. Якутов с другим этносом, чаще европеоидным.

— Да, Уайбан, повезло вам! — поддакнул ему Гриша Пекарский. — Тогда: за хозяйку этого гостеприимного жилища!

Гости подняли свои стаканчики, а мне пришлось через силу поднять голову и улыбнуться, чтобы не привлекать внимание еще и излишней хмуростью.

Встретившись глазами с Дмитрием, я снова почувствовала, как краснею. Мне показалось, что он смотрел на меня с насмешливым интересом, как на экзотическую зверушку. Теперь уже он не вызывал у меня того трепетного восхищения, как несколько минут назад.

Да как он может осуждать меня! Что он вообще знает о моей жизни?!

Конечно же, никакого осуждения я за эти доли секунды разглядеть не могла, но накрутила себя изрядно. И как только появилась возможность выйти из-за стола, вылетела, как пробка и скрылась в своём “домике”.

Там я немного пришла в себя и успокоилась. Однако щёки так и продолжали гореть. Прижимая к ним ледяные ладони, я смотрела в щелку между половичками-занавесками, наблюдая за застольем.

Около полуночи все стали подниматься. Уайбан показывал гостям их спальные места, а мне пришлось выйти из своего убежища, чтобы убрать со стола с помощью остальных женщин.

Мужчины тем временем все ушли во двор. Осматривать снаряжение, принести какие-то вещи. Я старалась не прислушиваться, абстрагировалась, как будто никого здесь чужого и нет.

Зато когда все вернулись и разложили на столе свои карты, блокноты и разрозненные листочки с записями и закурили разом, их разговоры захватили меня полностью.

Я сидела на своей постели, прислонившись к стене, прикрыв глаза и вдыхая терпкий дым. Плавилась в беседе, которая изобиловала знакомыми научными терминами.

Мне до слёз хотелось присоединиться к ним. Обсудить с Гришей Пекарским местные способы обработки дерева для украшений и посуды, пользу и вред внедрения цивилизации в этот древний и самодостаточный мир. С Майновичем поговорить об удивительном разнообразии народностей Крайнего севера, схожих только на первый взгляд. А с Дмитрием… тут я терялась. Мне казалось, что если мне выпадет эта возможность, то я не смогу вымолвить ни слова. Впрочем, я могла бы просто его слушать, как Мишу.

Теперь мне стала понятна моя на него реакция. Он действительно напоминал мне мужа. Хотя внешне они не были похожи абсолютно.

Разошлись наши гости очень поздно, назначив подъём на шесть часов утра. Вскоре наш балаган наполнился богатырским храпом. Но не это мешало мне заснуть. Вся душа была как будто перевёрнута и рвалась из груди, ища выход. Из балагана, из стойбища, просто куда-нибудь наружу.

Мне хотелось выйти и вдохнуть свежего морозного воздуха, но я боялась, что одновременно поднимется ещё кто-нибудь и будет неловко.

Утро было шумным. Мужчины во дворе умывались снегом, хохотали. Говорили о чем-то со своим проводником, который ночевал у Омайона. Потом они пили чай с Уайбаном. Гриша расспрашивал его о личных приспособлениях для камлания, записывал.

Я уже оделась, но выйти из своего убежища решилась только после их ухода.

Уайбан сидел на привычном месте перед печуркой. Кивнув ему, я взяла кусок лепешки и кумыс.

— Они сказали, надолго ли задержатся? — как можно равнодушнее спросила я шамана. — Уснуть не могла из-за шума.

Как будто оправдывалась за свой вопрос.

— Завтра вроде бы поутру собираются, — ответил Уайбан.

Моё сердце пропустило один удар.

— А ты молодец, Аяна, — помолчав, произнёс Уайбан, не глядя на меня.

Я непонимающе подняла брови.

— Все бабы, как сороки бесстыжие, галдели, глаза истёрли об этих нуучей. Только ты скромно себя вела, — пояснил он довольно.

“Если бы ты знал, какие страсти у меня кипят внутри, каким пожаром я полыхаю, ты бы так не говорил”, - пронеслось в голове. Но ничего не ответила.

Через какое-то время шаман засобирался и ушёл, прихватив бубен. Наверное, к больному.

Я оглядела жилище, не зная, за что взяться. Еды со вчерашнего дня оставалось много, только разогреть вечером. И вода есть, и дрова.

Заметив, что на столе остались чьи-то бумаги, с любопытством подошла посмотреть.

По всей видимости, это была нарисованная карта большого участка, включающая несколько урусов. Я присела и склонилась над ней. Скорее всего, вот здесь наше стойбище, где нарисованы характерные треугольнички. Правильно, вот линия леса. А река в этом месте делает поворот, образуя карман. Кармана на карте не было.

Машинально я взяла карандаш, чтобы исправить неточность. Это был всего лишь безотчетный порыв на уровне рефлекса.

— Интересно? — раздался голос у меня за спиной и смешок.

Подскочив, я чуть не упала, а Дмитрий поддержал меня за локоть. Карандаш покатился и упал на пол.

— Простите, пожалуйста, — пролепетала я, глядя на него испуганно. Пол под ногами качался, а колени противно дрожали.

— Забыл вот карту, пришлось возвращаться, — пояснил он, смеясь одними глазами. — Вы интересуетесь картографией?

Я вспыхнула, почувствовав в этом “вы” иронию. Скорее всего, он не предполагал, что мне даже слово это знакомо.

— У вас там урез воды неправильно обозначен. В четвёртом квадрате, — вскинула я голову, глядя ему прямо в глаза. Зачем это сказала не знаю. Наверное, хотелось показать ему, что я вовсе не необразованная дикарка. Конечно, большей глупости и придумать было нельзя.

Взгляд Дмитрия сменился на изумлённый, а рот приоткрылся.

Представив, какие могут последовать вопросы, на которые я не смогу дать ответы, я в страхе отступила на шаг, на второй.

Он продолжал озадаченно смотреть то на меня, то на карту.

— Не говорите Уайбану, что мы разговаривали с вами, — выдавила я из себя, отступая при этом всё дальше.

— Хорошо, — растерянно ответил Дмитрий. А я повернулась и вылетела в хотон. Сидела там, пока не услышала, что он ушёл.

Мне хотелось заплакать от несуразности всей ситуации. Если бы я могла уехать с ними… Но я не могла. Здесь люди, которым грозит опасность. Здесь Снежная королева, которая тоже сгорит, оставив щепотку пепла. И в данный момент я ничего не могу с этим сделать. Я крепилась изо всех сил, не давая воли слезам. Справилась кое-как. Глаза были сухие, но опухшие, я чувствовала.

Вернувшись в дом, я сразу увидела, что тот маленький карандашик так и лежит на полу возле ножки стола. Подобрав его, я долго смотрела на него, как завороженная. Он был широкий и плоский, с крохотными бороздками. На окрашенной части дерева виднелись полустёртые буквы JOA... На конце находился металлический колпачок. Я гладила его кончиком пальца и думала какими-то обрывками: увижу ли ещё Дмитрия, смогу ли спасти людей в стойбище, увидит ли мир Снежную королеву?

А потом прошла к себе в закуток и спрятала карандашик под жесткий матрас, как крохотную надежду.

Мне кажется, что, уезжая, Дмитрий Клеменцов искал меня глазами среди тех, кто пришел проводить экспедицию. Почти всё село.

Я наблюдала издалека. Ушла к Оруунэ засветло, чтобы не видеть и не слышать их отъезда. Но потом не выдержала и сорвалась. Проводить хотя бы взглядом. А подойти не решилась.

Наверное, просто так должно быть: у них свой путь. У экспедиции, у Дмитрия… И след саней уже заметает позёмка. А у меня своя дорога.

Правду говорят, что бывают такие встречи. Короткие, буквально на миг, а оставляют след на всю оставшуюся жизнь. И крохи воспоминаний ты хранишь, как драгоценность, доставая их нечасто. Чтобы не истёрлись, не превратились в привычное и обыденное.

Я вполне осознанно дала себе поблажку: похныкать, поныть, от всей души пожалеть себя, но только недолго. Всё это было допустимо при условии, что дальше я возьму себя в руки, соберу волю в кулак и буду действовать.

— Уайбан, тебе когда-нибудь снились вещие сны? — спросила я, когда мы сидели тем же вечером вдвоём.

Он дымил трубкой перед печкой. Я сидела у себя и шила себе домашний тёплый стёганый халат на овечьем меху.

Одежду женщины стойбища все шили себе сами, заказать у кого-то готовое платье оказалось невозможным. Хихикали, отнекивались, но не брались.

Теперь я понимала, как дорого обошелся Уайбану комплект моей одежды, да еще такой красивый. Наверное, пару лошадей отдал, не меньше.

— Иногда духи приходят, сообщают что-то, — нехотя ответил шаман.

По-моему, он врал. Я скептически относилась ко всем этим пляскам с бубнами. Считала, что это всё театральное представление, не больше. И Уайбан не был каким-то фанатиком. Он больше напоминал хитрого старичка-знахаря. А камлание исполнял для поддержания своего статуса.

— Мне кажется, я что-то видела во сне… вернее, слышала чей-то голос. Точнее, несколько голосов, — я стала ему рассказывать так, как будто вспоминаю, специально подбирая слова.

Выражение лица Уайбана не изменилось, мои слова явно не произвели на него впечатления.

— Они были очень серьёзны, Уайбан, — продолжила я более эмоционально и громче.

— Хорошо, что говорили? — спросил он по-прежнему без интереса.

Тут я сделала паузу, чтобы не поторопиться и не совершить ошибки. Чуть выдохнула.

— Я не помню слов. Это были видения, одно за другим. Сначала все наши соседи: и Сырза с детьми, и Омайон. Вообще все. Фигуры появлялись, потом вспыхивали, чернели и превращались в серую золу. И дома, охваченные огнём. Это ведь что-то значит?

Уайбан неопределенно качнул головой.

— Ты болела, у тебя был жар, Аяна. Вот такие сны и приходили.

Я кинула на колени своё шитьё.

— Так ведь потом тоже приходили такие видения! Когда я уже выздоровела. Это точно что-то значит. Духи предупреждают нас!

Шаман произнёс успокаивающе:

— Ты просто испугалась этого сна в первый раз, поэтому он и пугал тебя потом. Оставь это. Я сделаю так, что всё пройдёт.

— Ты не понимаешь, Уайбан! Будет большой пожар и сгорит вся деревня! Летом нужно уезжать в другое место! — воскликнула я в отчаянии. Если он мне не поверит, не смогу убедить других.

Шаман резко поднял руку, выставив ладонь, словно показывая мне “стоп”. Больше он не хотел этого слышать.

— Почему ты мне не веришь? Я знаю, что не ошибаюсь, — тихо, но упрямо сказала я, наклонив голову как можно ниже, чтобы он не заметил моих навернувшихся на глаза слёз. Однако голос всё равно дрогнул.

Уайбан вдруг вскочил резко и потряс кулаком.

— Ты думаешь, я не понимаю, к чему эти небылицы и что началось? Насмотрелась на молодых нууча и решила свадьбу сорвать! Вот и весь твой пожар, бесстыжая!

Я ошалело сидела перед ним, глядя на его припадок, и боялась пошевелиться. Казалось, что он кинется сейчас на меня. В глазах его горел гнев и… страх.

Внезапно он засипел, захрипел и, схватившись одной рукой за горло, другой за грудь, шагнул ко мне, зашатался и упал на колени.

От неожиданности я бросила всё и отскочила в сторону хотона. Потом остановилась, глядя на спятившего вдруг старика.

Тот стоял на четвереньках и, задыхаясь, кашлял. Казалось, что ещё немного, и он сейчас выплюнет свои лёгкие на земляной пол.

Поколебавшись, я всё-таки вернулась, помогла ему подняться и дойти до постели. Приступ кашля стих, но Уайбан по-прежнему держался за грудь. Инфаркт у него, что ли… А я и сделать ничего не могу.

Хотела отойти, чтобы налить ему воды, но шаман вцепился, видно было, из последних сил за мой подол и просипел:

— Сядь, Аяна, сядь…

— Я попить принесу.

Он замотал головой и снова закашлялся.

— Сядь рядом, прошу. Дай мне руку.

Пришлось подчиниться. Было страшно, что он сейчас умрёт на моих глазах. Как бы то ни было, я не желала ему смерти.

Шаман прикрыл глаза. Лицо снова было серым, как вымазанное золой.

— Что мне сделать, чтобы тебе полегчало? — спросила я. Мне самой было так тяжело в этот момент. Тусклый свет давил, как будто душил меня. Казалось, что в доме не осталось воздуха.

— Подожди. Послушай меня, — было видно, что слова ему даются с большим трудом.

Он молчал, собираясь с силами, потом заговорил снова:

— Я знаю, что ты думаешь уйти, Аяна. Только некуда тебе. Послушай. Ты одна у меня есть. Останься со мной, пока глаза мне не закроешь, это скоро уже…

— Не выдумывай, — попыталась перебить я его.

— Послушай, — настойчиво сказал он. — Всё, что у меня есть — твоё. Иди к большому сундуку, открой.

Кровь прилила к моему лицу. Я поняла, что сейчас меня будут покупать.

— Не надо! — вскочила я. — Мне ничего не надо! Что ты панику поднимаешь? Сейчас отлежишься и ещё сто лет проживёшь. Никуда я не ухожу.

Шаман смотрел спокойно и серьёзно, не шевелясь. Я даже не видела, чтобы он дышал.

— Достань мешок в сундуке. Тяжелый. Под травами. Иди, Аяна.

Я замотала головой. Тогда он зашевелился, приподнимаясь. Вот упрямый чёрт!

— Ну хорошо, хорошо, сейчас, — замахала я на шамана, чтобы он лёг обратно. И пошла к сундуку, точно зная, что и где искать.

Притащив Уайбану мешок, я положила его на постель и села рядом. Как же так всё навалилось? Меня как будто затягивало паутиной проблем, как только я пыталась с ними разобраться.

Может, мне эти их злые духи мешают?

— Возьми, Аяна. Думал отдать тебе, когда женой станешь, только не успею до лета. Не качай головой, а возьми и спрячь так, чтобы никто, кроме тебя не нашел, — старик попытался подтолкнуть ко мне мешок, в котором томилась Снежная королева. Что ж, по крайней мере, теперь у меня есть на неё право. Одной заботой меньше.

— Уайбан, теперь ты меня послушай. Я останусь, но не из-за твоих подарков. Пообещай мне кое-что.

Он моргнул в знак согласия.

— Собери людей. Скажи, что нужно покинуть деревню до лета. Иначе все погибнут.

Уайбан смотрел тусклым взглядом. Никакого выражения.

— Сделаешь? — настойчиво проговорила я.

— Собери завтра людей, — невнятно ответил он, моргнул еще два раза и затих. Я прислушалась. Вроде бы дышит.

Решила лечь спать, чтобы утром встать спозаранку и отправиться собирать соплеменников на “вече”. Хоть бы Уайбан дожил до утра, Господи прости. То есть пусть живёт как можно дольше, но как же мне было нужно, чтобы он успел сказать людям о пожаре.

Я очень боялась от волнения прокрутиться всю ночь без сна и проспать. Старалась прислушиваться к убаюкивающей метели за стеной. Вспомнила теорию, почему под звуки ненастья: ветра, дождя хорошо засыпается. Мол, в такую погоду хищники не выходят охотиться, поэтому мозг говорит, что можно спать спокойно. Атавизм такой.

Я мысленно считала снежинки, которые кружили вокруг нашего дома. Потом вспомнила кое-что и, запустив руку под матрас, достала карандашик. В темноте я не могла его разглядеть, просто ощупывала пальцами грани. Это успокаивало.

Головой ощущала твёрдый мешочек с драгоценностями под шкурой, на которой я лежала. Постучала слегка по нему затылком. И что мне со всем этим делать? Ну, кроме Снежной королевы. Её я должна увезти, забрать с собой. Она теперь не останется лишь легендой, её увидят люди. Только это тоже было той ещё задачкой, учитывая, в каком времени я теперь жила. Не на ярмарочной же площади мне её показывать…

Именно в этот момент у меня и возник план. Грандиозный и невероятный.

Но сначала я непременно выполню обещание, данное Уайбану: досмотрю его, как полагается. Сколько бы времени это ни потребовало.

Дорогие друзья! Любимые мои читатели)

Спасибо вам за интерес к этой моей истории. Я очень переживала, как вы её примете, но очень надеюсь, что она достойна вашего внимания)

Если вам нравится и вы лайкнете её, да ещё и комментарий напишете, то это вдохновит автора на новые сюжетные повороты, а книга поднимется в рейтинге)

Спасибо вам, и со всеми праздниками разом! Мира, добра и счастья!)

Ваша Эва.

Уайбан говорил медленно, и люди его не перебивали. Однако реакция жителей стойбища пока что была неясна. Я смотрела на лица людей, стоя за спиной Уайбана. В их глазах были страх и непонимание. Главное, что не было недоверия. Правильно, такими вещами не шутят. Тем более на пороге смерти. А в том, что Уайбан был плох, ни у кого сомнений не было.

Когда шаман закончил, некоторое время стояла тишина. Затем встал и шагнул вперёд один из старейшин.

— Скажи духам, что мы благодарны им за предупреждение. Тяжело будет сниматься с места, но рисковать мы не будем.

— Да!

— Может, прямо сейчас лучше уехать?

— Глупая, зачем до лета уезжать? Подол подобрала и побежала! А скотину перегнать, а вещи перевезти?

— Точно-точно, пусть снег сойдёт, тогда снимемся с места.

Люди шумно обсуждали внезапное известие, которое полностью всё меняло. У женщин были мокрые глаза: ведь приходилось бросать обжитые дома.

Сердце ныло за них, за всех. А что если…

— Можно я скажу? — вышла я вперёд. Однако пока Уайбан не поднял руку, люди продолжали громко говорить, не обращая на меня внимания.

— Говори, Аяна, — он взял мою руку и слегка сжал, поддерживая. Это моментально заметили и уважительно замолчали.

— Я просто подумала вот что: а если всем переехать в безопасное место, подальше от леса. Поставить летние урасы. Но до лета, пока не наступила сушь, подготовиться к пожару.

— Да как ещё подготовиться, если духи сказали, значит, надо уезжать! — послышался чей-то голос.

Уайбан снова поднял руку, требуя тишины. Я продолжила.

— Конечно, я и говорю: уехать нужно и скотину перегнать. Пережить можно. Просто попытаться спасти стойбище, дома, все постройки. Лес стоит слишком близко. Вырубить часть, которая подступает к деревне. Между лесом и деревней выкопать ров… ну, такую длинную яму. Подвести её к реке, и она наполнится водой… Большой огонь не пройдёт.

Поднялся шум, все говорили одновременно, перекрикивая друг друга.

— Всё равно полетят искры! Дома мигом займутся!

Я повысила голос:

— Если останутся следить два-три человека, то можно будет начать тушить вовремя. Да и вода будет близко.

Уайбан покачал головой.

— Высохнет летом. Но остальное дельно. Яма и так поможет. Хорошо придумала. Так и сделаете…

В охватившем всех волнении никто не заметил этого “сделаете”. Я взглянула на старого шамана. Он был уверен, что не доживёт.

Люди расходились, взбудораженные страшной новостью. Уайбан проводил их усталым взглядом.

— Никто даже не спросил, как ты себя чувствуешь, — подосадовала я. Мне было за него обидно. Он всегда был рядом с ними, забывая про отдых, еду и сон, когда кому-то было плохо.

— Ничего, — проговорил он, — сейчас не до меня, столько дел и хлопот у всех будет. Хорошо хоть паника не поднялась. Сейчас не спать будут, бояться будут. От страха болеть. А всё потому, что поверили тебе.

Я присела перед стариком на колени, взяла его вялую руку. Кожа была коричневая и сухая, как крафтовая бумага.

— Ты всё правильно сделал, Уайбан, вот ты сам увидишь. Я не ошибаюсь.

Он качнул головой, мол, не увижу. Попытался встать, но не смог. Я помогла ему улечься.

От еды Уайбан отказался, попил воды и задремал.

В юрту с грохотом вломилась Сырза. Её не было на общем собрании. Потом ей, видимо, доложили о том, что здесь обсуждалось, и она примчалась высказаться.

— Да что же это такое! Куда мне деваться с ребятишками! Во всех домах мужики есть, а я одна-одинёшенька!

Я метнулась к ней бесшумно и тряхнула за плечи.

— Тише ты! Чего разоралась! Видишь: хозяин отдыхает.

Сырза, ничуть не смутившись, скинула мои руки с себя и подбоченилась.

— Ишь ты, какая дерзкая! Сама ещё хозяйкой-то не стала, а командуешь тут! Дай пройти к Уайбану, пусть скажет, что мне делать. Он теперь мне родня, пусть и помогает.

— Сырза, — проговорила я как можно убедительнее, — не смотри, что ты в полтора раза шире меня. Если сейчас не перестанешь шуметь, я смогу тебя вышвырнуть, да ещё и в собачью лохань головой макнуть! Замолчи немедленно!

Мачеха, наверное, не ожидала от меня такого агрессивного отпора и, зашипев, как кошка, хотела замахнуться по привычке. Однако я сделала шаг к ней навстречу, желая защитить от её истеричного шума бедного Уайбана, и она отступила.

— Иди к старейшинам. Не бросят тебя одну, и детей не бросят. Я тоже тебе помогу. Только не шуми здесь и сейчас. Дай отдохнуть человеку.

Уже в дверях Сырза обернулась, сузила глаза.

— Прямо прикипела к нему, смотри-ка. Слюбилось, значит. Недолго ты к старику привыкала. Я же говорила, что с его богатством тебе и постель его мягкой покажется, а ты не верила. Небось, уже и понесла до свадьбы, бесстыжая… — она плюнула на пол и скрылась.

Меня передёрнуло от её омерзительного яда, руки задрожали. Сейчас пойдёт мести языком по всей деревне.

— Аяна, — позвал меня старик.

Наверное, он всё это слышал. Как неприятно.

Я набрала кружку воды и поднесла ему. Он отпил немного.

— Ты умница, Аяна, красивая и сильная, — его бескровные губы чуть тронула улыбка. — Хорошей женой будешь кому-то.

— А ты поправляйся, давай. Ещё и твоей буду, — сморгнула я слёзы.

Мне было очень стыдно, ведь я знала, что он не поднимется уже, и поэтому могла сказать ему так. Хоть немного порадовать и подбодрить. Пусть даже это было и неправдой.

Уайбан понимающе улыбнулся и приложил руку к своей груди, к сердцу. Я его поняла, сказала сдавленным голосом:

— Ты отдохни. Я здесь буду.

Сидела рядом, пока старик не погрузился в глубокий сон, и только потом встала. Стараясь не шуметь, приготовила творожники и ягодный соус к ним. Заварила облепиховый чай с мёдом и мятой.

Представила, что сейчас творится в деревне: все охвачены страхом, прощаются с домами, которые строили своими руками, растили в них детей, радовались и печалились. А теперь нужно всё бросать и уходить.

Я решительно поднялась. Нужно идти к старейшинам. Распределить, кто чем будет заниматься. Кто лес рубить, ров копать. Помогать тем, у кого ребятишек много: трудно им будет управиться.

Одевшись, я пододвинула поближе к постели Уайбана столик с едой и питьём и вышла на улицу.

Дул ветер, колючая крупа била по щекам. Унты вязли в рыхлом снегу. По дороге я смотрела на кромку леса, местами практически уже подступившего к деревне. Это было удобно: за ягодой, грибами, орехами далеко ходить не надо.

Лесные пожары случались, но в этих местах давно не было. И о них как будто бы забыли, беззаботно давая молодой поросли подбираться с каждым годом всё ближе.

В доме старейшины было много людей. Каждый пришел со своим личным вопросом. Их у жителей стойбища сейчас было ох как много.

Старейшина увидел меня от двери. Махнул рукой, чтобы села рядом, как будто я не девчонкой зелёной была, а равной ему.

— Хорошо, что пришла, Аяна. Как Уайбан?

Я опустила голову.

— Нехорошо. Даже думать что-то боюсь.

Он похлопал меня по плечу.

— Добрые духи помогут ему. Давай думать вместе, с чего нам начинать. Уже совсем скоро быстро теплеть начнёт, снег сходить будет.

Я подумала немного.

— Нужно решить, кто что будет делать. Кто покрепче из мужчин, можно начинать рубить лес. Женщины пусть увязывают вещи, которые сейчас не нужны.

Старейшина покивал в знак согласия.

— Значит так. Мы завтра съездим за сопку, туда огонь от леса не дойдёт. Будем возить туда срубленные деревья и жечь большие костры, чтобы растопить снег и отогреть землю. Потом разметим, где чья ураса будет стоять. Для скота загон тоже из свежего леса поставим, пусть общий пока будет…

— Можно еще большую урасу поставить, а может даже навес для всякого скарба. Тоже общий. И перевозить туда частями, — вставил кто-то из мужчин своё слово.

Долго еще длились обсуждения. План переезда обретал стройность.

Домой меня подвез ближайший сосед. Он зашел вместе со мной, чтобы проведать Уайбана, посмотреть, жив ли тот.

Старик по-прежнему спал. Но питья в кружке почти не осталось. Значит, просыпался. А вот к еде не прикоснулся.

Сосед сказал, что зайдёт утром и ушёл. Аппетита у меня не было, хотя я и не ела целый день. Однако кружку облепихового, уже холодного чая я осушила с удовольствием.

Старейшина сказал, что скоро резко начнёт теплеть. Значит, я увижу северную весну. Здесь это особое событие. Ысыах — праздник солнца. Новый год. У нас он наступает зимой, а у якутов — после долгой полярной зимы.

С завтрашнего дня и до самого переезда у всех будет много работы. Но я знала, что Ысыах отменять никто не будет. Обязательно нужно будет встретить богов Солнца, установить для них ритуальную сэргэ — коновязь, украсить её.

Я подумала, что Уайбан обязательно должен увидеть наступление весны. И хоть не была суеверной, по-детски скрестила пальцы, и загадала желание, чтобы так оно и было.

Следующие два месяца пролетели так быстро, что иногда оглядывая почти что готовое новое поселение, я не верила, что мы это сделали.

Летние урасы решено было в итоге разместить на небольшом плато близлежащей сопки. Конечно, пришлось поднимать брёвна и перегонять скот в гору, но оно того стоило.

Само по себе плато было очень живописное, с потрясающим видом. Внизу расположилась наша деревня, лес и река.

Урасы на новом месте выстроились кольцом, а общие хозяйственные постройки — в центре, чтобы всем было удобно и недалеко ими пользоваться.

Еще один большой плюс этого места был в том, что всего лишь в сотне метров между камнями, поросшими мхом, журчал ручей: не нужно было ехать к реке за водой.

Снег здесь уже стаял. Земля была покрыта бойкой молодой травой и подснежниками.

Я постояла немного, просто глядя вниз, где копошились маленькие фигурки моих соплеменников. Все поспешно собирали последние вещи, чтобы успеть переехать до праздника Ысыах.

Некоторые уже переселились и с удовольствием обживались. Дети бегали вокруг босиком с радостными воплями, рискуя отхватить от матерей шлепков: тепло было очень обманчиво. Солнце ещё только окрашивало горизонт, не торопясь потягиваться первыми лучами после долгого зимнего сна.

Я подошла к нашей с Уайбаном урасе, которую ставила вместе с мужчинами стойбища. Несмотря на свои околонулевые инженерные способности, взялась за это со всем рвением. Не хотела отличаться от остальных женщин. Те вообще могли поставить этот лёгкий летний дом практически в одиночку.

Ураса представляла собой конус, состоящий из наклонных длинных жердей, расположенных по кругу, скрепленных в средней части поясом из тонких бревен и перекрытых сшитыми кусками специально обработанной бересты.

Весь строительный материал я готовила собственноручно. И жерди обтёсывала, и бересту выделывала. Для этого нужно было её выварить, затем выскоблить ножом верхний слой и сшить конским волосяным шнуром в полосы.

Помещение получилось просторным, хорошо проветриваемым. Внутреннее убранство почти не отличалось от балагана: также вдоль стен располагались лежанки, а на столбах крепились предметы домашнего обихода.

Наводить прочую красоту было пока недосуг, поэтому коврики и вышивки ожидали своей очереди, сложенные стопками.

Уайбан ещё находился в нашем зимнем доме. Было решено, что его мы перевезём в последнюю очередь, прямо перед праздником.

Бедному старику так и не стало лучше. Он много спал, а когда приходил в себя, то, бывало, срывался на меня, ругаясь по самым разным поводам, в целом придуманным.

Я понимала, почему это происходит. Его мучили боли и сознание собственной беспомощности. Мне было это знакомо. Миша уходил от меня практически так же.

Когда приступы агрессии и психоза у шамана проходили, он места себе не находил: каялся и просил у меня прощения за то, что снова накричал.

— Прости меня, Аяна. Прости, дочка, — шептал он.

Я поправляла ему постель, стараясь не потревожить, и легко пожимала плечами.

— Перестань ты просить прощения, было бы из-за чего. Я не обижаюсь, правда-правда.

Оруунэ, которая во время строительства летнего стойбища жила у нас, округляла глаза:

— Как ты терпишь его только! На меня даже хотун так не кричала никогда.

— Пусть, — коротко отвечала я ей. — Ему больно и страшно. Он не нарочно.

А сама задумалась. Я, в общем-то, всегда была терпимым человеком. Может, это была врождённая черта характера, а может, мне пришлось воспитать её в себе.

Да, наверное, с того момента, когда я получила свою травму и пришлось принять свою жизнь в ином виде. Не такую, как я надеялась и планировала её провести.

Жить Мишиной мечтой, его впечатлениями. Не роптать и не жаловаться. Как там пелось в когда-то популярной песенке: “вместо любви научилась терпению”.

— Ты смотри мне, не обижай его, когда меня нет рядом. Не обращай внимания, если вдруг кричит и ругается.

Оруунэ из-за беременности не могла вместе со всеми работать на строительстве нового стойбища, поэтому днём смотрела за шаманом она. А я трудилась на сопке.

— Что ты, что ты, — испуганно замахала она на меня ладошками. — Я его до смерти боюсь, хоть он и лежачий.

— Это ты зря, — ответила я ей, — он очень добрый.

Оруунэ послушно кивала и боязливо поглядывала в сторону старика.

Рожать она собиралась со дня на день, но очень хотела, чтобы ребенок родился уже в новом доме. Поэтому она постоянно напевала будущей дочке, как она надеялась, песни собственного сочинения о том, как хорошо будет на горке встречать солнышко.

Вся наша живность уже перекочевала наверх, днём я успевала забежать, задать всем корм.

Урасу нужно было протопить, прогреть, прежде чем перевезти сюда Уайбана. Заполнить дровяник, набить матрасы и подушки сеном, застелить шкурами лежанки.

Кроме этого, помочь другим, кто в этом нуждался. Та же Сырза приволакивалась через день, да каждый день(раз) с какой-нибудь жалобой. Этой женщине всё время чего-то недоставало. По её мнению, я была обязана бросить всё и “вернуться в семью”, чтобы заняться её делами.

И один раз я всё-таки пришла. Дома у мачехи, как говорится, конь не валялся. Мальчишки, как обычно, бесились. Тойка сидела в своём углу, насупившись. Сама Сырза, завывая, ругалась на то, что это всё свалилось на её бедную голову.

— Вы вещи собирать думаете вообще? — спросила я, оглядываясь и приобнимая братьев, которые принялись скакать вокруг меня.

Сырза кинула взгляд в мою сторону и отвернулась. Тойка пересела к ней, выражая полную солидарность.

— Что я одна могу сделать? Останемся здесь, пусть даже сгорим.

Пацанята застыли на месте, разинув рты, готовые заорать. Вот черт, ещё ведь и детей пугает.

— Что делать? — переспросила я с вызовом. — Вставать и ручками вещи складывать, увязывать. Выносить из дома.

Кто мимо будет ехать, ваши узлы подхватят. А урасу вам поставили уже. Ты думаешь, за тебя вообще всё сделают? Сиди тогда, а я детей заберу.

— Вот ещё! — растерянно выкрикнула Сырза. — Куда это ты их заберёшь?

Наверное, боялась, что гостинцев она в таком случае больше не увидит.

— Значит так, — для убедительности я упёрла руки в бока. — Я помогу тебе управиться здесь. Но только если ты тоже встанешь и будешь работать. А иначе я ухожу.

Пришлось бедняжке встать и, причитая, начать изображать деятельность.

Мальчишек я быстро организовала. Смышлёные бесенята охотно помогали мне, подтаскивая вещи и посуду. Тойка сначала фыркала, саботируя совместный труд, но потом и она нехотя встала.

Так-то лучше. В общем, перевезли и их. Не за один день, конечно. Иногда мне казалось, что переезду этому конца не будет видно. Шутка ли, целой оседлой деревне с места сняться.

Однако настал и этот день. Я наконец-то могла выдохнуть и расслабиться, обустраивая дом и удобное место у окна для Уайбана. Можно было перевозить его. До праздника оставалось два дня.

Мы покинули деревню последними. Уайбан полусидел в нартах, которые я устелила шкурами. Каюр взял в руки Арчын. Сама я править не решилась, у меня ещё так себе получалось. Одно дело, когда собачки меня с вещами и дровами весело переворачивали, а другое — когда нужно было перевозить старого больного человека. Арчына они послушались беспрекословно, хитрюги. Потащили нарты сильно и ровно. А со мной только и играли.

— Молодец, дочка, — похвалил меня Уайбан, оглядев урасу. — Ладно получилось.

На следующий день я собиралась устроить себе полноценный выходной от всех дел. Вот просто не делать ничего. Еду заранее приготовила и начала уже бездельничать. Но не угадала: спозаранку за мной примчался взъерошенный Арчын. Оруунэ решила рожать именно сегодня. Пришлось быстро собираться и бежать держать подружку за руку.

В доме Омайона уже колдовала повитуха и другие женщины, а Оруунэ вопила что есть мочи. Я не особенно разбиралась в деторождении, но судя по всему, процесс был в разгаре.

— Аяна! — увидела меня роженица. — Аяна, иди сюда!

Я кивнула повитухе.

— Как она? Всё хорошо?

Та уверенно кивнула и полезла Оруунэ под рубашку, приложила ухо к животу, слушая ребёнка.

Пол урасы был устлан сеном. В земляной пол была вбита палка-рогатина: на неё, тужась, обычно опирались роженицы. Пока что Оруунэ ещё лежала на спине, и я смогла к ней подойти.

— Ну что ты, мышка моя? Скоро уже всё закончится, и ты увидишь своего младенчика.

— Аяна, а вдруг я умру? — плаксиво простонала Оруунэ. — Ой, больноооо…

— Вот глупая, — погладила я её по голове. — Держись, не раскисай. Ребёночку сейчас твои силы нужны. Ты помогай ему.

Повитуха одобрительно кивнула и скомандовала мне:

— Бери её под руку, пора.

Оруунэ подвели к рогатине и она взялась за неё двумя руками.

— Давай! Давай! — принялась ускорять процесс повитуха. — Ещё давай!

И через несколько минут раздался звук, похожий на “плюх” и плач. Сначала похожий на писк котёнка, а потом всё более уверенный, требовательный и громкий.

— Девочка! — объявила повитуха. — Новая девочка!

Женщины радостно загалдели, захлопали. Хлопала и я, не скрывая слёз. Как же хорошо, что я застала рождение малышки, своей тёзки.

Вернувшись домой, я сообщила новости Уайбану. Он тепло улыбнулся.

— Хорошо… — промолвил он умиротворённо. — Новая жизнь это радость, это счастье.

И стал смотреть в окно. Туда, где завтра должен был показаться первый луч солнца.

На следующий день все жители стойбища: молодые, старые, дети вышли встречать свой новый год. Люди собирались в большой Осуохай-хоровод и двигались медленно, плавно по направлению солнца. Хоровод должен был двигаться долго, иногда бывало и по несколько часов, пока не покажутся первые лучи.

Несколько девушек пели песни, прославляющие богов Солнца. На столах были разложены угощения, чтобы задобрить духов, показать, как им рады от души.

Для Уайбана я приготовила кресло, практически трон. Его сложили из поленьев мужчины стойбища. Устелила шкурами и цветными вышитыми ковриками.

Старый шаман сидел, наблюдая за праздником, чуть покачивая головой, и выглядел умиротворённым.

Я присела рядом с ним и взяла за руку. Однако посмотреть ему в лицо не решалась. Мне казалось, что сейчас, в этот праздничный день, он прощался с этим миром. Я никак не могла избавиться от этого ощущения. На меня навалилось предчувствие беды. Плечи невольно дрогнули.

Шаман, наверное, почувствовал, прочитал мои мысли.

— Не надо, Аяна, не плачь. Ещё ни одну весну в жизни я не встречал таким счастливым. Всё потому, что ты была рядом. Спасибо тебе, дочка…

Из просвета в сером небе выглянул первый луч солнца, затем ещё один и ещё. И мне показалось, что они освещают дорогу, по которой мне вскоре суждено будет отправиться.

“Главный вѣстнiкъ N-скихъ сплѣтѣнъ сообщаетъ, что въ городъ заехала вѣсьма загадочныя особа жѣнскаго пола.

Дама, скорѣя всаго, благородныхъ кровѣй и знатнаго происхождѣнiя. Она успѣла отличиться эксцѣнтрiчными выходками.

Вначалѣ, посѣтивъ игровой домъ для джѣнтльмѣновъ, съ лёгкостью проиграла нѣсколько драгоцѣнныхъ камнѣй. На слѣдующея утро была замѣчена въ мѣстномъ базарѣ, покупающей пушнiну, шкуръ, восточные ковръ и тканi.

Даму сопровождаютъ двое охраннiковъ, сама же она сохраняетъ инкогнiто и не снiмаетъ вуалѣй, скрывающихъ лицо.

Кто она и зачемъ прiбыла въ N-скъ, пока что нѣизвѣстно.

Прiзываемъ всѣхъ городскихъ сплѣтнiковъ прiсоѢдинiться къ нашему расслѣдованiю и раскрыть сiю загадку.”

Кинув газетёнку на изысканно накрытый кофейный столик, я взглянула на мужчину с рыжеватыми волосами и такой же аккуратно подстриженной бородой. Он смотрел на меня хитрыми зелёными глазами, чуть склонив почтительно голову.

— Вы довольны, госпожа? — спросил он меня. В голосе явно читались горделивые нотки.

— Прекрасно, Елисей Иванович. Просто не к чему придраться. Зайди попозже, у меня будет несколько распоряжений.

Мужчина поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я взяла еще раз газету в руки и пробежала текст глазами. Мне даже не верилось, что я смогла всё это провернуть. Однако, всё по порядку…

Сидя в своих апартаментах, состоящих из трех комнат и большой нарядной приёмной-гостиной, я вспоминала события последнего месяца с того момента, как уехала из стойбища до своего феерического выхода в N-ское общество.

О том, что уезжаю, я сообщила только Оруунэ и Арчыну. По сути, они были самыми родными мне людьми в стойбище, после того, как Уайбана не стало на следующий день после праздника. Как будто душа его устремилась навстречу солнечным лучам, чтобы дарить тепло теперь оттуда, сверху.

Я позвала молодых родителей к себе, чтобы попросить о помощи и сделать на прощание подарок.

Сначала Оруунэ и слышать ничего не захотела: стала причитать, заламывая одну руку. На второй у неё дремала малышка Аяна, которая недовольно закряхтела, растревоженная громкими звуками.

— Не кричи, детку вот разбудила, — укоризненно проговорила я, забирая у неё ребёнка.

— Пусть слышит, что ты уезжаешь! Ничего, если и поплачет. Пусть тебе будет стыдно!

Арчын сидел с непонимающим видом, переводя взгляд с меня на свою разбушевавшуюся супругу.

— Не надо никому, кроме вас, слышать. Я вот что… Хочу отдать вам дом. И этот, и зимний. Вы же хотели жить отдельно. Вот живите.

Оруунэ молчала, округлив глаза. Они с Арчыном испуганно переглянулись.

— Мы будем жить в доме шамана? А он не нашлёт на нас злых духов?

Я рассмеялась. По-моему, впервые после Ысыах.

— Честное слово, не нашлёт. Уайбан передал мне всё. Старейшин специально звали. Можете жить спокойно.

Арчын поёрзал.

— А как же Сырза? Она не будет добиваться, чтобы дом отдали ей?

Видимо, он побаивался скандальную тётку.

— Я подарю им часть скота. Без ничего она не останется. А вас я хотела попросить вот о чём… Оставлю вам деньги. Давайте ей понемногу на детей. Скажете, что если не будет одевать-обувать и кормить их как следует, деньги больше давать не будете.

— Не верю, что ты уезжаешь, — всхлипуна Оруунэ и кинулась меня обнимать.

— Спасибо, Аяна, за дом, — Арчын тоже подошел поближе. — Если ты вернёшься, то мы отдадим тебе его обратно.

— Ты что, не вернёшься? — вскричала Оруунэ и принялась рыдать уже по-настоящему.

Я даже на секунду засомневалась, что поступаю правильно. Что там ждёт меня? В какую авантюру я собираюсь ввязаться? А здесь всё уже знакомое, родное.

Но здесь я уже сделала всё, что должна была.

— Арчын, обязательно вернусь. И даже согласна быть вашей почётной гостьей. У меня ещё одна просьба есть. Ты видел, как я нартами управляю — далеко не уеду. Отвези меня до ближайшего города, пожалуйста. Сможешь?

Они оба закивали.

— Конечно, Аяна. Когда ты хочешь уехать?

Я выдохнула, как будто собиралась шагнуть в ледяную воду:

— Завтра.

Елисей Иванович привёз мне всё необходимое: несколько отрезов тканей, шнуры и ленты. А также, без напоминания, швейный набор с иголками, напёрстками и шелковыми нитками. В набор входил и небольшой мешочек с бисером, чему я очень обрадовалась. Это напомнило мне о милых спокойных вечерах с Оруунэ в нашем балагане. Я подумала, что нужно привезти ей в подарок и такой же набор, и мешок бисера, разных красивых ниток и шнуров для вышивки.

В дверь постучали, послышался голос Егора:

— Эй, суземляка*, ты одетая? Я захожу.

— Подожди, платок накину!

Я прикрыла ткани одеялом и повязала шалью голову.

— Входи!

Егор принёс мне круглый медный чайник и тарелку, на которой лежал большой кусок кулебяки с рыбой.

— И чего ты всё сидишь? Который день пошел. Говорю Елисей Иванычу: може, мол, цапка какая, али ручечница. Поди ж, от полиции прячется. А он мне: “Не суйся не в своё дело”, - жаловался половой мне же, причём совершенно искренне.

Я засмеялась тихонько.

— А что такое цапка, Егор?

Тот взглянул недоверчиво.

— Ой, хитришь. Цапки те сено воруют клочками, мешок набирают и продают тут же по дешёвке.

Я отрицательно помахала рукой.

— Нет, я не цапка и не воровка. Мачеха из дома выжила, вот и пришлось сюда податься.

Егор хохотнул, закидывая полотенце на плечо.

— Ай, молодца! То-то худоба такая. Ешь, давай, — прислушался к тому, что происходит внизу, в трактире. — Кличут меня, кажись.

Он исчез за дверью. А я с аппетитом принялась за еду. Пирог был вчерашний и холодный, но рыбная начинка очень сочная и сладенькая. Запивая кулебяку горячим чаем, я даже жмурилась от удовольствия.

Елисей Иванович предлагал мне приносить что-нибудь из хорошего трактира, но я посчитала, что незачем тратить на это время. Лишняя суета. Других дел туча. Можно и здешней кухней обойтись: щами из репы и крошева, разными кашами со шкварками или топлёным маслом, киселями с молоком.

Перекусив, я принялась за своё шитьё. Шить толком я не умела, однако восточный костюм я здесь заказать точно никому не могла. Весьма экстравагантный заказ вызвал бы вопросы: кому, для кого.

До этого мне только в стойбище приходилось шить кое-какую одежду. Но то было совсем другое дело. Сшивать шкурки было не слишком сложно, тонкого кроя не предполагалось.

А вот колдовать с тонкой иголочкой над атласом, батистом и кружевами было потруднее.

Я решила сшить тунику из тёмно-синего атласа, затканного цветами, широкие шальвары из однотонного синего и накидку. Ещё нужно было обшить тканью мягкие кожаные туфли.

На один выход этого хватало. Но потом мне нужен был целый гардероб. И над этим я всё ещё ломала голову: как и где набить пару сундуков одеждой, обувью, шарфами и платками. Кроме того, мне нужен был хороший ювелир, который быстро смог бы изготовить несколько броских украшений из моих драгоценных камней.

Наверное, если бы мне не посчастливилось сразу встретить Елисея Ивановича, я бы уже сдалась. Список сложных задач, казалось, был нескончаемым. Но мой управляющий велел мне ни о чём не беспокоиться: он обо всём позаботится.

По привычке я вознесла благодарность добрым духам и встряхнула почти готовую тунику над головой. Рукава были чуть разными по ширине, а вырез немного неровным, но это я собиралась исправить декоративной каймой.

Только я хотела примерить рубаху (она даже с учетом недостатков смотрелась роскошно), как в дверь снова постучали.

— Это я, — на этот раз пришел Елисей Иванович. — У меня новости. Апартаменты я нашёл и записал на имя госпожи Мали. Дал указание поменять убранство как можно скорее: устелить полы коврами и шкурами, добавить подушек. Портьеры и шторы заменить. Посуду в горке обновить на дорогую.

Я всплеснула руками.

— Елисей Иванович, вы волшебник из Магриба просто!

Управляющий оставался серьёзен. Заглядывая в маленький блокнотик, продолжал:

— Экипаж приобрёл в одной мастерской, велел перекрасить, внутри поменять обивку. Обещали, что как новый будет.

Я засомневалась.

— А это хорошо, что как новый? С дороги же…

Он кивнул, соглашаясь со мной.

— Это я потом сам виду бывалого ему придам, чтобы там не болтали. Далее… Завтра я поеду к ювелиру. Лучше сразу с камнями. Хорошо бы вам присутствовать, госпожа.

Мне отчего-то стало неловко.

— Вы называйте меня по имени, просто Аяна, когда мы наедине. Я ведь никакая не госпожа на самом деле.

Он посмотрел на меня, размышляя минутку.

— Лучше не надо. Так ведь ошибиться можно не в нужную минуту. Подслушать кто захочет. О вас ведь захотят знать: что скрываете, о чём за закрытыми дверями говорите.

Благодарно посмотрев на него, я ответила:

— А ведь я даже не подумала об этом.

Елисей улыбнулся краешками губ.

— Так, две головы супротив одной получше будет. Наряд готов, — кивнул он на тунику. — Дело за ювелиром и… вот ещё что!

Он вдруг выскочил из комнаты, хотя обычно двигался и ходил с достоинством, не торопясь.

Через несколько минут он вернулся, запыхавшись.

— Чуть было не опростоволосился. Народ у нас тут разный ходит. Хорошо, Егор прибрал за прилавок. А вещь дорогая, да и второй такой поди найди… Я одного мастера знаю, заказал ему, чтобы шика с блеском добавил…

Пока что я не понимала, о чем шла речь. Переводила глаза с объёмного узла в его руках на него самого.

Елисей Иванович тем временем развязал узел на бечевке и развернул грубую ткань. В руках у него была роскошная шуба в пол из серебристо-черного песца. Воротник объемный, на рукавах вставки с богатой вышивкой. Изнанка была светлой, из стриженного меха.

— Вот это да… — такой вещи я нигде не видела. Она выглядела так, будто принадлежала самой Снежной королеве. — В этой шубе я могла бы в рогожку одеться — все смотрели бы только на шубу.

— И я так подумал, — согласился Елисей.

Мы договорились, что он достанет мне какое-нибудь платье, и завтра мы поедем к ювелиру вместе.

— Вот что… Не знаю, как вы смотрите на такое, лучше спрошу. Лучше всего вам на завтра вдовье платье надеть, к нему шляпу с вуалеткой чёрной. Так взглядов меньше будет, но вдруг из-за суеверия…

Я улыбнулась, испытывая нежную горечь.

— Всё в порядке, Елисей Иванович. Мне не боязно надеть вдовье платье.

Он кинул на меня невольный взгляд, услышав особые нотки. Но вопросов задавать не стал.

— Тогда до завтра, — поклонился он. — Приеду, пока ещё все спать будут, выведу вас черным ходом.

Проводив его, я задумалась. Шуба, платье — это всё хорошо. Но главное было блеснуть драгоценностями. А хорошему бриллианту, как известно, достойная оправа требуется.

Я выглянула за дверь.

— Егор! Егорушка! Поди сюда, дорогой.

Половой вышел на середину трактира, откуда было видно дверь в мою комнату.

— Ась? Чутка занят я. Чего хотела?

— Егор, мне несколько листков бумаги нужно, сможешь достать?

Егор озадаченно почесал затылок.

— Ну ты, сударыня, и задачки задаёшь…

“Сударыней” он называл меня иронически, как бы поддразнивая.

Впрочем, тут же его озарило.

— Вот чего. Знаю! — и скрылся.

Я ждала его, не закрывая двери. По ногам тянуло холодом, а с кухни — чем-то кислым.

Громко топая, Егор поднялся ко мне, прыгая через одну ступеньку.

— Ишь ты, запамятовал совсем, — он протянул мне потёртую, измятую и местами надорванную тетрадку.

На первой странице была различима надпись:

— Мы уже скоро доедем, госпожа Мали, — Елисей Иванович выглянул за шторку на окне экипажа, на котором рано утром заехал за мной. — Далековато, конечно, но зато надёжно. Мне приходилось оказывать услугу этому мастеру. Нас связывают деловые и очень доверительные отношения.

— А зачем тогда нужен был мне этот наряд? — оглядела я себя.

На мне бы чёрное шерстяное платье и накидка из бомбазина — смеси шерсти и шелка. Платье было почти полностью покрыто крепом, похожим на чёрную дымку. На голове красовалась траурная шляпка и креповая вуаль.

В этом наряде я чувствовала себя странно. Конечно, моя этническая одежда из шкур была тяжёлой и топорной. Сейчас одеяние на мне было из тонких мягких тканей, однако заставляло чувствовать себя уязвимой. Казалось, что я вся на виду. Поэтому я без конца куталась в простую коричневую меховую накидку, которую Елисей принёс с остальными вещами.

— Вы очень изящно выглядите, госпожа, — улыбнулся управляющий. — Но цель была, конечно же, в другом: сделать ваш образ соответствующим заказу, который мы сейчас сделаем. Маленькая сахалярочка вряд ли бы приехала издалека в город к ювелиру заказывать царского вида украшения. А вот вдова, возможно, получившая наследство — вполне. Потом-то, когда пойдут слухи о госпоже Мали, дойдет и до ювелира. Но там уже кто знает, как связаны вдова и таинственная госпожа с Востока. Слишком сложно.

Удивительный всё-таки человек. Что он делает в этой глуши с его способностями?

— Кто вы, Елисей Иванович? — спросила я в полной уверенности, что он не ответит.

Он и вправду ответил только лишь улыбкой. Я могла лишь предложить, что скорее всего, он был из ссыльных.

— Скажите хоть, сможете ли вы в случае удачного исхода дела сопровождать меня в столицу?

Елисей слегка помрачнел. Едва уловимо.

— Вряд ли, госпожа. Только если по поддельным документам, однако…

Да, в общем, и так было понятно. Риск для него был бы слишком велик.

Лавка ювелира была сдержанно-богатой. Закрытые витрины темного дерева по периметру, столешница-прилавок затянута зелёным плотным сукном. Стояли столики с мягкими стульями. Видно было, что посетители сюда приходят более чем обеспеченные. Не за простенькими колечками и серёжками.

Мне нужен был серьезный уровень, но не могло ли потом случиться так, что информация обо мне как-нибудь уплывёт от хозяина к кому-то из благородных любителей сплетен?

Словно прочитав мои мысли, Елисей Дмитриевич шепнул мне:

— Присаживайтесь и по большей части молчите, я сам буду переговоры вести. Вы только кивайте, да ручкой показывайте, мол, подходит ли, нравится ли.

Я вынула из рукава листочки с рисунками.

— Вот на это нужно ориентироваться. Покажите ему…

В этот момент в помещение вышла из задней комнаты девушка в строгом фланелевом платье лилового цвета. Под воротником была приколота овальная брошь-камея.

Она не ожидала нас здесь увидеть, по-видимому не слышала, поэтому вздрогнула и замешкалась. Потом с досадой улыбнулась.

— Извините меня, что встречаю вас вот так. Вам пришлось ждать? Это всё колокольчик наш дверной, вечно он слетает с крючка.

Елисей Иванович снял головной убор и учтиво поклонился.

— Рад приветствовать вас снова, Марьюшка! Вы, верно, не помните меня? Я, давеча…

Девушка близоруко прищурилась.

— Елисей Иванович! Вот это я оплошала! Сейчас позову батюшку, чаю подам, — она просияла приветливо, — вы садитесь, садитесь!

Она исчезла за тяжёлой портьерой.

— Дочь мастера, — пояснил Елисей Иванович, — они вдвоём живут.

— Не ожидала встретить здесь такого рода… мастерскую. Весьма солидно.

Елисей Иванович оглянулся на дверь.

— Мастер — его зовут Яков Адамович, переехал сюда из Петербурга. Как он сам объяснил “поближе к кладезям”. Здесь к нему первому обращаются, кому по карману. И из других городов едут.

Вышла Марьюшка с подносом. На нём позвякивали чашки с позолотой, чайничек, розетки с вареньем.

— Батюшка выйдет сейчас, срочную работу заканчивает. Я оставлю вас — мне заказ отвозить. Может ещё чего изволите? А вы, сударыня?.. — обратилась девушка ко мне, — может, я накидку вашу возьму?

— Не стоит беспокоиться, Марьюшка, спасибо. Я позабочусь. Ты беги, коли спешишь.

Я молча кивнула девушке, стараясь не поднимать лица, скрытого вуалью и она попрощалась с нами.

Мы с прождали ещё полчаса с Елисеем, успели выпить чай.

Управляющий развернул мои листочки, стал рассматривать рисунки.

— Вот это очень хорошо, — сказал он мне, — показывая пальцем на набросок колье с пятью крупными камнями.

— Это рубины, — помолчав, ответила я. — А вот эти серьги с сапфирами. Это — бриллиантовый браслет и диадема.

Елисей молчал, думая о чем-то.

— Я совсем забыл об охране, — наконец произнёс он, — такое упущение, просто прощенья мне нет. Сегодня же займусь этим, как вернёмся.

— А кого вы думаете ко мне приставить? — полюбопытствовала я.

— Абы кого нельзя. Есть одна мыслишка. Если получится — отлично будет.

Послышались шаги и в помещении магазина вошёл хозяин.

Елисей встал к нему навстречу.

— Любезный Яков Адамович! Вот и прибыл я, как обещал вам. Вместе с заказчицей.

— Да-да, Елисей Иванович, рад свидеться с вами. Да ещё и с таким выгодным дельцем, — Яков Адамович поглаживая себя по лысой голове, а кончик его хрящеватого носа подёргивался, как будто вынюхивал и подсчитывал будущие барыши, — давайте же скорее посмотрим ваши камешки. Или лучше ко мне пройдём, вдруг кто… Ах, Марьюшка ушла, незадача! Что ж, придется закрыться пока.

Он протопал ко входной двери магазина и задвинул щеколду, сокрушаясь о возможной упущенной выгоде из-за закрытой лавки.

Елисей Иванович подмигнул мне и улыбнулся.

Яков Адамович подошёл к столику, за которым мы сидели, и потёр ладонями в предвкушении.

Я достала мешочек, где тяжеленьким грузом лежали отобранные мной для этой цели камни и золото. Высыпала их на поднос, сдвинув чашки в сторону.

Конечно, камни не были обработаны, поэтому не могу сказать, что нас троих ослепило их сияние, но сказать, что впечатление драгоценности произвели — это ничего не сказать.

Ювелир молниеносно сдвинул свой окуляр со лба на правый глаз и приговаривая “ай-ай-ай” и “ох-ох-ох”, разглядывал каждый из них через этот окуляр.

Елисей Иванович тоже смотрел на камни, пораженный. Они были очень крупными.

— Поразительно! Я, конечно, много видел великолепных экземпляров, и больше даже, и чище. Но эти — они достойны блистать на шее императрицы! — Яков Адамович повернулся ко мне, пытаясь всмотреться в моё лицо сквозь вуаль. Я отвернулась. — Откуда они у вас?

Его вопрос прозвучал бесцеремонно. Впрочем, я его понимала — мастер был поражён.

Елисей Иванович взял его под локоть и отвёл в сторону, чуть укоризненно нашептывая про “деликатный момент” и “при полном сохранении тайны”.

Ювелир замахал руками.

— Простите! Простите меня великодушно! Великолепие этих камней просто затмило мне сознание и я забыл о правилах приличия. Но это же шедевры…

Он метнулся снова к столу, сел на стул и принялся раскладывать драгоценности, словно пасьянс.

— Это, разумеется, должно быть колье… да. Несомненно. А из этих — серьги к нему. Из сапфиров будет королевский набор, клянусь! А что вы изволите из алмазов? Я могу показать вам копии моих работ, стараюсь повторять особо роскошные…

Елисей Иванович протянул ему мои листочки и повторил за мной, где какие камни фигурируют.

Мастер сидел над камнями и эскизами, что-то бормотал, рассматривал.

— Сударыня, а может вы мне их просто продадите? Я вам предложу хорошую цену, в несколько раз больше, чем кто-либо другой.

Я покачала головой и посмотрела на Елисея, мысленно умоляя его избавить меня от уговоров и торга.

— Яков Адамович, не наседай. Это семейные камни и останутся они в семье. Лучше скажи нам, в какой срок ты выполнишь работу. Помимо секретности, важна так же и срочность.

Мастер задёргал носом и стал загибать пальцы.

— Месяц это самое малое, — в конце концов объявил он.

Я невольно поднялась.

Елисей Иванович подошёл ко мне и успокаивающе положил руку на плечо.

— Яков Адамович, а если подумать? Для одного задача долгая, согласен. Но если вдруг взять работников для грубой работы? Мастеровых по камню и золоту здесь много, я и сам тебе приведу. Ну? За две недели с помощниками сладишь?

Ювелир запричитал, что де вроде бы хороший человек Елисей Иванович, а режет без ножа.

В конце концов они договорились. Цену за свою работу Яков Адамович заломил совершенно неприличную.

Впрочем, мой управляющий оказался виртуозом и в искусстве торга. Ювелир сдался, когда я уже была готова была подать голос, объявив, что заплачу сколько требуется, лишь бы сделка уже состоялась.

Когда мы вышли из ювелирного магазина, выдохнула.

— Наконец-то. Я так боялась, что всё сорвётся, что мы не договоримся.

Елисей покивал.

— Яков Адамович несмотря ни на что, человек слова. С ним, может, трудно договориться, но можно положиться. Украшения будут в срок и превосходного вида.

— Отлично. Что нам делать эти две недели?

Елисей Иванович открыл свою книжечку.

— Так, посмотрим… Охрана, вот чем я сейчас займусь вплотную. А вам я пришлю сегодня кое-кого. Платья этого не меняйте на свои шкурки. Ждите так.

Хм. Интересно. Я ждала продолжения.

— Елисей Иванович, я не очень люблю сюрпризы. Что вы придумали?

Тот невозмутимо черкал в блокноте карандашом.

— Костюм, что вы сшили прекрасен. Но вы не обойдётесь им одним. Вам нужна помощь.

— Вы швею, что ли, мне пригласили? Елисей Иванович, миленький, это будет полный провал! Нам не сохранить тогда тайны! Разболтает ведь.

Управляющий покачал головой спокойно.

— Я точно знаю, что не разболтает. Случайно мне вспомнилась одна семья, проживают в N-ске. У них среди прислуги есть девочка, дальняя их родственница. Взяли они её из работного дома белошвеек. Что именно с ней случилось — я не ведаю, да только девчонка не говорит ни слова. Так вот хочу договориться с ними взять её в услужение. Думаю, они против не будут.

Я опешила.

— Вот как. Но ведь я не смогу с ней объясняться.

Елисей беспечно пожал плечами.

— Как-нибудь сможете. Она слышит, всё понимает. Только не говорит. Именно это и требуется. А что самое главное — умеет шить, раз белошвейка. Так что ждите перед ужином, я привезу её.

Я поразмышляла.

— Мне на вас молиться нужно, Елисей Иванович, — сообщила я управляющему со всей серьёзностью.

Тот рассмеялся.

— На меня не нужно, а за меня — пожалуйста, госпожа Мали. Рад, что вы довольны моей службой. Мне, надо сказать, тоже нравится у вас и платите вы щедро. Так что, мы в расчете.

Вскоре мы вернулись в трактир, и Елисей Иванович провёл меня в мою комнату так, чтобы никто не видел.

Сонечка-белошвейка выглядела угловатым подростком с остренькими чертами лица. Елисей Иванович утверждал, что ей лет семнадцать-восемнадцать, однако выглядела она гораздо младше.

— Садись, пожалуйста, — показала я ей на стул. Девочка подняла на меня испуганный взгляд и села на краешек, сцепив ладони на коленях.

“Какой-то затравленный ребенок”, - кольнуло у меня внутри.

— Мне сказали, что ты умеешь шить. Это правда? — Сонечка кивнула несколько раз.

Я задумалась. Когда тебе не могут отвечать, нужно ещё правильно вопрос сформулировать.

— Раз служила белошвейкой, значит, с тонкими тканями умеешь работать, да?

Ответом также послужил кивок. Следом мы выяснили, что девочка может шить и платья, и бельё, и прочие детали туалета. А так же вышивать, обвязывать и гладить всё, вплоть до кружев.

Конечно, Сонечка была находкой. Но меня терзал моральный вопрос. Могу ли я привлекать девочку к труду? Я-то знала, что не обижу её и не заставлю перерабатывать. Но хотелось бы услышать её согласие.

Достав ткани, я разложила их на столе и кровати. Глаза девочки засияли. Она взглянула на меня вопросительно.

— Конечно, смотри, — улыбнулась я. — Мне нужно сшить из этих тканей несколько нарядов. Очень необычных. Если я нарисую, ты сможешь по рисункам сшить?

Сонечка перебирала ткани, рассматривала с восхищением. На мой вопрос она закивала энергично, у неё даже румянец на щеках появился.

— Ну что ж, давай попробуем, — приняла я решение. — Сейчас вечер: начинать что-то поздно. Елисей Иванович отвезёт тебя домой, а завтра утром начнём, хорошо?

Девочка улыбнулась несмело. Мне пришло в голову, что её стоит покормить перед тем, как она уедет.

— Давай мы с тобой выпьем сначала чаю, и я тебе попробую нарисовать, что нужно будет сшить.

Я выглянула за дверь и кликнула Елисея Ивановича. Попросила чай и какой-нибудь еды.

Мы угощались рыбником с кислой капустой из ржаной муки. Девочка сначала стеснялась или боялась взять кусок, а потом ела охотно и с удовольствием.

Я рисовала в силу возможностей эскизы будущих нарядов, рассказывала Сонечке особенности восточных костюмов, насколько сама могла их припомнить. Я же не была востоковедом. Было бы проще объявить себя русской купчихой, но тогда объяснить экзотические черты лица было бы трудно. Так же трудно, как, наверное, купчихе попасть на приём к императору.

У Сони явно были не только способности к шитью, но и задатки модельера. Осмелев, она протягивала руку за карандашом и добавляла кое-что от себя: драпировку, объем или застёжку. А может, и видела где-то такое. Жаль, что она не могла мне рассказать о своём прошлом.

В общем, я осталась ею очень довольна. К тому же появилось желание помочь девочке. Показалось, что она как-то очень сникла, когда Елисей Иванович уводил её, чтобы доставить домой.

Оставшись одна, я почувствовала, как устала. Надо было сложить все отрезы и лечь спать, но что-то меня тревожило.

Прислушавшись к себе, я поняла: две недели, через которые будут готовы украшения.

Через две недели я выйду в свет в образе тибетской принцессы Мали. Вращаться в обществе, блистать. Я ведь не умею. Ни вращаться, ни вести остроумные светские разговоры.

Куда ж меня понесло?

Или, может, мне стоит быть молчаливой и только загадочно улыбаться, как Мона Лиза? И я ещё не придумала себе легенду, кто мои родители, почему я путешествую без сопровождения.

Я с удовольствием забралась в постель и свернулась калачиком под одеялом. Ночью было ещё довольно холодно.

Поёрзав, согреваясь, я принялась сочинять сказку о принцессе Мали, представляя, что рассказываю о себе какому-нибудь охотнику за моими бриллиантами.

“Я незаконнорожденная дочь тибетского принца. Моя мать тоже была благородного происхождения, единственная дочь своих родителей, избалованная и своенравная. Когда они с отцом полюбили друг друга, он уже был женат.

Родители матери, желая избежать позора, пытались подобрать ей бедного мужа за деньги, но она отказалась и предпочла поселиться при монастыре, где родила меня.

Первые годы своей жизни я провела там с матерью. А после того, как она скоропостижно скончалась, дедушка с бабушкой забрали меня домой и растили в строгости, чтобы я не повторила судьбу матери.

Через несколько лет принц, который так и не смог забыть мою мать, пожелал признать меня официально, дать мне титул (без наследования престола) и состояние.

Теперь я путешествую по миру, не связанная никакими обязательствами и условностями. Столь же свободна, сколько и одинока.”

Я так увлеклась, что уже почти сама верила в то, что это моё прошлое. И почти не играя, сочувствовала выдуманной принцессе и погубленной любви её родителей.

Утром я рассказывала эту историю уже Елисею Ивановичу, чтобы тот оценил, насколько она правдоподобна.

Тот зашел ко мне перед тем, как привезти сюда Сонечку, и остался выпить утренний чай, во время которого я и развлекала его своей историей.

— Брависсимо, госпожа Мали! Лично я развесил уши и поверил вам с первых же слов. И это: я знаю, что это выдумка. Очень достоверно.

Я поделилась с ним некоторыми опасениями:

— А если меня спросят о каких-то географических деталях? А если имя отца? Я понятия не имею, что называть.

Он скрестил руки на груди и уставился в потолок. Я проследила за его взглядом и ничего там не увидела. Тёмные балки местами в паутине.

— Тогда отвечайте, что в глубине души вашей живёт тоска по родине, и вы не хотите больше вспоминать. А об отце… Ну, например: не хотите называть его имя, потому что он благородно дал вам свободу вести себя вольно. И вы, как полагается благодарной дочери, не хотите бросать тень на его имя даже в чужой стране.

По-моему, Елисея Ивановича тоже посетила муза, и он не на шутку увлёкся сочинительством моей истории. Потом он спохватился, вытащил часы-луковицу и вскочил.

— А ведь время, время! Скоро Сонечка будет у вас. Я же буду нанимать вам охрану. Думаю, двоих для начала хватит. Далее поглядим…

— Елисей Иванович, — я решила задать ему вопрос, который мне был неясен, — а вы попросили увольнения из этого трактира или разрываетесь между двумя службами?

Он взглянул на меня, смешливо прищурившись.

— Госпожа Мали, мой хозяин не против, чтобы я иногда отлучался. Дело в том, что я и есть хозяин этого постоялого дворика, — и, довольный моей реакцией, полюбовался произведённым впечатлением.

Я сидела, приоткрыв рот.

— Но… зачем же вы согласились работать на меня?

Елисей Иванович чуть пожал плечами.

— Мне стало интересно, — просто ответил он и вышел за дверь.

Я недоумённо покрутила головой. Этот человек не переставал меня удивлять. И я до сих пор ничего не знала о его жизни, о семье. Впрочем, здесь в эту игру играли двое: он тоже ничего обо мне не знал.

Сонечка явилась “на работу” немного принаряженная: скромное платьице было почти новым, на тонкой шейке — косынка.

Я же была одета в свой домашний наряд, который шила в стойбище.

Мы разложили ткани и выбрали под неё эскиз туники, похожей на тогу. Пока подбирали нитки и отделку, я заметила, что Сонечка с любопытством посматривает на мою одежду. Город был северный, и приезжих “суземляков” было много. Но девочка, может, не ожидала увидеть меня в таком наряде.

— Нравится тебе? — провела я рукой по пушистой отделке.

Сонечка застенчиво кивнула, показывая на вышивку.

— Это я сама вышила, когда жила в стойбище, — похвалилась я.

Девочка удивлённо развела руками, мол, не понимаю.

— Стойбище — это такая деревня в тайге или в степи. Там тоже живут люди. Дома у них вот с такими крышами, — я изобразила руками конус. — И в самом доме всё по-другому. Лежанки вдоль стен, а посередине комнаты — печка.

Мы шили с Сонечкой необыкновенные наряды из блестящих невесомых тканей. А я рассказывала ей, что такое сэрге, как добывают лёд для питья, что там шьют и носят и как украшают одежду.

К концу дня у нас было готово и платье, и шаль к нему. Оставалось пришить только пуговицы — целый длинный ряд наискосок от плеча.

В дверь постучал Елисей Иванович, сообщая, что готов отвезти Сонечку.

Та снова поникла, и мне стало так её жаль. Только что девушка была оживленной и весёлой, и тут как будто свет выключили.

— Сейчас, Елисей Иванович! — крикнула я через дверь и обратилась к Сонечке: — Скажи, милая, тебе не хочется возвращаться?

Её короткий грустный взгляд был более чем красноречив.

— Ты там тоже шьёшь, одежду чинишь? — попыталась я прояснить ситуацию.

Девочка неопределённо пожала плечами.

— И шьёшь, и другую тяжёлую работу делаешь по дому? Тебя обижают?

Кажется, девочка готова была расплакаться. Она выглядела такой беззащитной и явно боялась признаваться. В целом мне всё было понятно. Но оставить её у себя я не имела права. Во всяком случае, сейчас.

Проводила её расстроенная. Около двери задержала и, положив руки на плечи, взглянула в глаза:

— Я что-нибудь придумаю. Ты чуть-чуть потерпи. Хорошо?

Сонечка потупилась и вышла. Конец нашего разговора слышал Елисей.

Он неодобрительно покачал головой.

— Вы бы не обнадёживали сироту, госпожа. Уедете ведь скоро…

Я нахмурилась.

— Всё это понятно, но я уже не смогу остаться в стороне. Если пообещала что-нибудь придумать, значит, выполню.

— Ну, дай Бог, — ответил мне Елисей Иванович и удалился с лёгким поклоном.

За две недели мы с Сонечкой сшили большое количество нарядов: шальваров, туник, накидок, шалей. Также с небольшим трудом осилили корсеты и головные уборы с вуалями.

Примеряя всё это великолепие, я вживалась в образ, тренировалась говорить с акцентом.

Елисей Иванович по моей просьбе достал мне зеркало в полный рост, и я крутилась перед ним в свободное от шитья время. Репетировала движения, свойственные женщинам востока, плавные и лёгкие. Наверное, я очень смешно смотрелась со стороны. У меня в голове крутился какой-то собирательный образ, винегрет из Мата Хари, танцовщиц индийского кино и знаменитой Садаякко.

Но я утешала себя тем, что Тибет, в принципе, дело тёмное и неизвестное, особенно ещё в это время. Ну и к тому же я ведь не типичная принцесса, согласно своей легенде.

Со дня на день я должна была “прибыть” в N-ск. В шикарном экипаже, в сопровождении охраны, с которой Елисей Иванович меня познакомил ещё неделю назад.

Он привёл этих парней ко мне в один из вечеров, после того, как доставил Сонечку домой.

— Госпожа Мали, это Байбал и Михлээ. Поступают в полное ваше распоряжение. В их надёжных руках теперь ваша безопасность и жизнь.

Я, немного опешив, смотрела на свою охрану. Выглядели они впечатляюще: похожие между собой, примерно одного роста широкоплечие, лица с высокими скулами. Волосы прямые, черные до плеч. Они смахивали на индейцев. Кухлянка, верхняя одежда без застёжек, мягкая обувь опочи. Похоже на то, что носили охотники нашего стойбища. На поясе кожаные ножны, кисеты и мешочки для пыжей и пороха. На плече у каждого по дульнозарядному ружью.

Представив их мне, Елисей Иванович выпроводил парней в коридор и пояснил мне:

— Они братья, охотники. Быстрые, ловкие, двигаются бесшумно, стреляют без промаха. Ну, как вам?

— Высший класс! — восхитились я. — А где вы их нашли?

— Потолкался на базаре, поспрашивал кое у кого. Они суземляки, из одного племени. Я с их отцом договорился. Лучше их не найти, точно вам говорю. Две каменные стены.

Я задумалась.

— И их точно никто не сможет подкупить, чтобы подобраться ко мне?

— Абсолютно исключено. Вы не понимаете их менталитета. Им дал наказ отец, велел служить верно и преданно. А слово отца — высший закон для них.

— Что ж, прекрасно, — кивнула я. — Завтра вы едете к ювелиру?

— Да, надеюсь, всё готово. Даже два дня лишних уже прошло. А вы, госпожа, готовы? — спросил управляющий, чуть склонив голову.

— Более чем, — провела я рукой, показывая на разбросанные по комнате наряды, похожие на оперения сказочных птиц.

— Я имел в виду именно вас, госпожа Мали, — улыбнулся Елисей Иванович.

Посмотрев на него беспомощно, стоя босиком, в платье из красного шифона, я присела на кровать и стянула с головы такую же шифоновую накидку, обшитую бисером и бусинами.

— Ох, не знаю, Елисей Иванович. Стараюсь думать о том, что у меня есть только один путь: вперёд. Да, кстати, вы сговорились насчёт Сонечки?

Елисей Иванович хлопнул себя по лбу.

— Я решил пока погодить. Сейчас её родные уверены, что Сонечка служит мне, помогает готовиться к приезду знатной особы. Было бы разумнее предложить взять Сонечку на службу с проживанием к вам, когда вы приедете. А не ко мне.

Это действительно звучало логично.

— Тогда нужно поторопиться, — хлопнула я в ладоши. — Пора явиться миру! Ну или N-ску для начала.

Елисей Иванович пришёл за мной через пару дней, в середине ночи.

— Экипаж у черного входа, сундуки уже привязаны. Байбал будет править, Михлээ на запятках поедет. Я с вами, ежели вы не против.

— Конечно, нет, — ответила я, пытаясь согреть руки в рукавах своей роскошной шубы. На голове красовалась плоская шапочка, расшитая бисером и отороченная мехом. К ней с двух сторон была прикреплена вуаль, оставляющая открытыми глаза.

— Просто сказочно, госпожа Мали, — подбодрил Елисей. — Берите меня под руку. Пойдёмте.

— А не увидит никто? — не решалась я сделать шаг.

— Нет. Егор отпросился до завтра, вернётся только утром. Остальные спят.

Мы вышли и погрузились в экипаж. Он был мягким, просторным и уютным. Здесь даже какая-то грелка, видимо, находилась, потому что внутри было тепло.

Я подумала, что нужно поблагодарить Елисея: он, как всегда, выполнил задачу на пять с плюсом.

— Какая роскошь, — провела я по обивке сидения и мягким подушкам. — Елисей Иванович, я готова здесь жить остаться.

— Это потому что вы своих апартаментов ещё не видели, — ответил он. — Таких, как для вас подготовили, здесь вообще никто ещё не видел. Ручаюсь, что когда вы уедете, за ними очередь стоять будет.

Он пытался шутить, чтобы я немного расслабилась, однако я слишком сильно волновалась. Как же, оказывается, мне было спокойно в стойбище. Да и в маленькой комнатке над трактиром в компании Сонечки тоже.

Ехали мы около получаса. N-ск был довольно большим, стихийно и быстро застраивающимся городом.

Остановившись у деревянного трёхэтажного здания, которое выглядело в темноте настоящей громадиной, вышли у крыльца, широкого, с основательными перилами.

Наверное, нашего приезда ждали, потому что двери тут же распахнулись. Внутри было светло, виднелась ковровая дорожка на лестнице.

— Коврами тоже вы распорядились устелить? — спросила я шепотом Елисея Ивановича.

— А как же, — подтвердил он так же тихо. — Ваши комнаты на третьем этаже.

Персонал гостиницы выстроился в большом холле с двух сторон навытяжку.

— Приветствуем вас… госпожа м-Мали, — чуть заикаясь, то ли сам по себе, то ли от волнения, поклонился мне управляющий гостиницей. — Господин Дрожжин, наше почтение.

Я поняла, что до этого не знала, какая фамилия у Елисея.

— Здравствуй, Петр Петрович, — Елисей коснулся шляпы. — Я сам провожу госпожу Мали. Не присылай пока никого.

Я поняла, что мне просто нужно двигаться вперёд, не обращая ни на кого внимания и не останавливаясь, и стала подниматься по лестнице, по мягкому новенькому ковру. Елисей пошел следом, отставая на полшага.

Площадка третьего этажа являлась отдельным небольшим холлом с одной двустворчатой дверью, за которой скрывались мои комнаты.

Войдя внутрь, я огляделась. Несомненно, Елисей Иванович постарался на славу. Сюда не стыдно было и императорскую чету пригласить на чай, не говоря уже о прочих гостях, даже очень высокопоставленных и влиятельных.

Вся отделка была новой. Стены задрапированы голубой портьерной тканью с бежево-золотистым рисунком. Шторы из такого же цвета атласа. Диваны и кушетки со множеством подушек обиты бархатом и золотыми витыми шнурами. Комната выглядела девичьей шкатулкой для украшений.

Я невольно посмотрела на саквояж в руке Елисея Ивановича: в нём находились мои сокровища.

За нами вошли Байбал и Михлээ. Они внесли сундуки, не доверив их персоналу, и встали у дверей, ожидая указаний.

— Выбирайте спальню, госпожа Мали, — подсказал мне Елисей.

Я с любопытством прошлась по комнатам.

Две спальни были похожи между собой: кровати с балдахинами, туалетные столики, стены в тон, пушистые белые ковры.

Третья комната была почти пустая. В ней находились только два платяных шкафа и большое зеркало.

— Прикажете принесть сюда сундуки, госпожа? Удобно будет здесь совершать туалет и хранить наряды.

— Да, сюда. Мне понравилась первая спальня, я хочу ещё посмотреть её.

Мы с Елисеем прошли в комнату, где я подтвердила свой выбор.

Управляющий мой кивнул и поставил на кушетку свой устрашающих размеров саквояж. Из него он извлёк сундучок, который выполнили для меня на заказ. Там хранились теперь все мои богатства. И в отдельной коробочке Снежная Королева. Мне хотелось взять её в руки и подержать, чтобы в который раз убедиться, что она со мной, что с ней всё в порядке. Но с этим следовало подождать.

Елисей Иванович отпустил охрану. Те вышли и заняли пост на площадке третьего этажа.

— Куда мне следует собираться сегодня? — спросила я Елисея. — Где меня увидит как можно больше народу?

Тот посмотрел на меня сочувственно.

— Давайте вы сегодня обживётесь здесь. Привыкнете. Я позабочусь о том, чтобы о вашем приезде узнал весь город. Так внимание к вам будет приковано сразу. Выход организуем завтра. Вот здесь расположена сонетка для вызова прислуги. Зовите, если что.

— Сонечка! — вспомнила я и, торопясь, стала говорить: — Вы сможете привезти её сюда сегодня? Сказать, что я, к примеру… осталась без личной горничной…

— Не волнуйтесь так. Я и собирался. Вы точно хотите, чтобы она проживала с вами? Я тогда распоряжусь, чтобы поставили кровать в гардеробной.

Я удивилась.

— Да зачем же, есть вторая спальня, куда мне две.

Елисей Иванович покачал головой, не соглашаясь.

— Не стоит, госпожа. Не ставьте девочку вровень с собой. Она идёт к вам в услужение. Не должно так быть, что она будет в тех же условиях, как и её госпожа. Это нехорошо и для вас, и для неё.

— Хорошо, вам виднее, — вздохнула я. — Надеюсь, ей там будет удобно.

Когда он ушёл, я выглянула в окно: светало. Можно было лечь и поспать, а можно было заказать кофе и завтрак.

Вместо этого я пошла и открыла свой сундук с драгоценностями. Достала фигурку Королевы. Погладила тёмное дерево, подышала на синий сапфир, олицетворяющий сердце.

Фигурка словно излучала таинственное древнее тепло глубины времён. Я полюбовалась е

ю и убрала на место.

А потом прилегла, чтобы подремать до прихода Сонечки.

Когда я проснулась, то обнаружила, что в покоях кроме меня по-прежнему никого нет. Побродив по комнатам, я заметила в своей спальне дверь, которая сливалась со стеной. Даже дверная ручка повторяла узор на шелковых обоях.

За дверью была стыдливо скрыта небольшая, но полноценная туалетная комната с ванной посередине.

С первого взгляда можно было даже не понять этого. Сама ванна была выполнена в виде удлиненного кресла с деревянной крышкой, позволяющей сохранять тепло. В ногах — большой металлический бак для воды. В нижней его части располагалась печурка, посредством которой вода нагревалась.

Вспомнив, сколько уже времени я мылась кое-как, лязгая зубами от холода, мне захотелось немедленно организовать себе банный день.

Подёргав несколько раз за широкую золочёную сонетку, понадеялась, что меня услышали. И хотя избалованной барыней я не являлась, подумала, что, занимая определенное положение, обходиться без прислуги было неудобно. Не могла же я сама здесь натаскать себе воды и растопить печь.

За дверью послышались шаги и голоса. Я метнулась за вуалью, которая осталась на кровати. В гостиную вошёл Елисей Иванович. Он был один.

— Там стоит горничная. Наши орлы её не пропустили. Вам что-то потребовалось?

Я кивнула.

— Нужно пересмотреть нашу пропускную систему: а то придётся мне сидеть тут голодной и грязной.

Елисей рассмеялся.

— Сейчас отдам распоряжения. Что вначале: принять ванну или поесть? — он огляделся. — Минутку, а где Соня? Она же за мной шла.

Выглянув, управляющий обнаружил Сонечку рядом с гостиничной горничной, стоящую тихонько глядя на охранников и не решаясь войти.

— Что же ты, дитя? Входи скорее. Госпожа ждёт тебя.

Сонечка шмыгнула под его локоть и оказалась внутри номера. Я приобняла её, подбадривая, и подмигнула. Девочка с любопытством оглядывалась вокруг. В руке она держала тощий узелок, по-видимому, со своими вещами.

Елисей Иванович тем временем отдавал распоряжение горничной:

— Подготовить горячую ванну для госпожи, принесть всё необходимое. Затем завтрак посытнее: свежий хлеб, масло, балык, икру, каши с маслом, сыров разных. Оленина запечённая есть? Нарежьте, да с ягодой мочёной подайте.

— Елисей Иванович, куда же столько? — прошептала я за его спиной испуганно. — Хватит, не надо всю кухню сюда переносить.

Управляющий сделал жест, останавливающий меня, и добавил туда же, за дверь:

— Большой кофейник кофе и через полчаса повторить горячий.

Затем он закрыл дверь, повернулся ко мне и укоризненно сказал:

— Госпожа Мали. Вот вы мне поставили задачу, чтобы о вас говорил весь город. Скажите, о чем будет рассказывать эта горничная своим товаркам? Что вы съели по приезду одну булочку и чай? Даже им, бедным, обсудить и посмаковать нечего будет.

Я пожала плечами:

— Ваша мысль понятна. Но что же интересного в том, что я съела на завтрак примерно слона?

Елисей Иванович поднял указательный палец вверх.

— По моим наблюдениям, людям больше всего интересно, что другие едят и с кем… — тут его взгляд упал на Сонечку, которая слушала его с живейшим любопытством, — кхм… и еще некоторые подробности. Вот мы-с с первого и начнём.

Горничная вернулась с большой корзинкой аккуратных чурочек для растопки печи. Остальные принадлежности шустро достала из комодика рядом с ванной и разложила на приставном столике. Разожгла огонь.

— Скоро нагреется. Услужить ли госпоже помыться? — спросила она с готовностью.

Я сделала витиеватый отрицательный жест кистью и отвернулась к окну, постукивая туфелькой.

— Пока что ничего не требуется. Мы позвоним, когда нужно будет здесь убрать и принести завтрак, — ответил за меня Елисей Иванович.

Горничная смерила взглядом Сонечку, которую, видно, приняла за мою прислугу и, поведя плечами, с презрительным недоумением удалилась.

Я осталась одна и наполнила ванну. Погрузившись по шею в воду, некоторое время лежала так, просто наслаждаясь почти забытыми ощущениями. Чуть не заснула там.

Потом, вспомнив, что меня ждут, принялась энергично натираться жесткой мочалкой, намылив её куском земляничного мыла, отмывая себя до скрипа.

— По-моему, в жизни я не чувствовала себя лучше! — призналась я, вернувшись.

На мне был свободный домашний халат из многослойного жатого батиста. Волосы я вытерла полотенцем и распустила по плечам.

Елисей Иванович задержал на мне взгляд и как-то поспешно отвернулся. Может, я выглядела фривольней, чем полагалось? Я оглядела себя. Да нет, вроде всё прилично.

— Вот теперь, Елисей Иванович, я готова съесть всё, что вы там заказали. Соня, а ты?

Девочка охотно закивала. Перед ней стояла бонбоньерка с конфетами, наполовину пустая.

— Тогда я распоряжусь, — управляющий улыбался, но по-прежнему старался не смотреть на меня. Да что такое произошло?

На всякий случай я решила пойти переодеться.

Сначала Елисей Иванович попытался протестовать против того, чтобы мы сели есть все вместе. Пришлось его убеждать.

— Госпожа Мали, это совершенно недопустимо в глазах местных обывателей. Вы — восточная принцесса, вы для них существо, практически, недосягаемое. А тут мы с Сонечкой сядем с вами кашу есть. Никак нельзя.

Я фыркнула.

— Елисей Иванович, даже если и так — ну кто сюда войдёт? Наши… — тут я забыла, как зовут братьев-охотников, — наш почётный караул у двери мухи не пропустит.

Сонечка хихикнула.

Управляющий махнул.

— Ладно, убедили.

Какое-то время ели молча, каждый думал о чем-то своём.

— Может, всё-таки выйдем сегодня куда-нибудь? — предложила я, — день только начался. Соня, ты хочешь выйти погулять? На базар, например. Посмотрим тканей каких-нибудь, украшения, безделицы.

У Сонечки загорелись глаза. Елисей Иванович задумался и взглянул на часы-луковицу.

— Что ж, раз вы отдохнули, пожалуй что можно и выйти. Хотел отъехать по дела, устроить вам выход в одно интересное место, но можно и погодить. Собирайтесь пока, барышни.

Мы с Соней перебирали наряды. Мне хотелось для первого выхода что-то эдакое, необыкновенное, соответствуюющее ясному весеннему дню.

В итоге я решила надеть лимонно-желтый камиз с белой вышивкой. К нему шла такая же канареечная тюбетейка, с которой свисало множество бус из хрустальных каплевидных подвесок. Они струились по распущенным волосам и переплетались с ними. На одну эту шапочку у меня ушло несколько вечеров.

Я нарядилась и прицепила вуаль, закрывающую половину лица. Покрутилась перед зеркалом, подняла руки над головой и застыла, как статуэтка. Сонечка сосредоточенно оглядывала меня, поправляя платок на голове и драпировку на плечах.

Наклонившись к зеркалу, я рассмотрела себя поближе. Конечно, хорошо было бы накраситься по-восточному. В духе Клеопатры. Но никаких красок у меня не было. Впрочем, необычные мои глаза и так выделялись — светло-зелёные, как лесные озёра в летний день, в обрамлении густых длинных черных ресниц.

— Елисей Иванович, мы готовы, — вышла я в гостиную. Управляющий развел руками в восхищении.

— Настоящая принцесса! С вами и солнца не нужно, госпожа Мали, — Елисей Иванович склонился в поклоне.

— Ну ладно вам, не переигрывайте, здесь никого нет, — ответила я, впрочем очень довольная.

— Я абсолютно серьёзен, — сообщил управляющий и наша процессия стала спускаться по лестнице. Я первая, а за мной вся свита — Елисей, Сонечка и наши “нинзя”.

Поручив Сонечке разобрать наши покупки в гардеробной, чем она с удовольствием занялась, я ходила по гостиной взад-вперёд.

Елисей Иванович следил за мной недоумевающим взглядом: такой взволнованной он не видел меня никогда, пожалуй.

— Может быть, вы мне объясните, наконец, что случилось? Я так понял, что вы увидели кого-то. Кто это был: ваш друг, близкий человек?

Я остановилась, растерянно глядя на него. Вот как я могла объяснить, кем мне приходился Дмитрий?

— Это просто случайный знакомый, — в конце концов, ответила я.

— И вы так разволновались при виде просто случайного знакомого? — скептически уточнил Елисей. — Позвольте мне вам не поверить.

Я присела на кушетку и опустила голову.

— Вот честное слово. Он… он жил в нашем доме недолго, чуть больше суток. Проездом

— А где вы жили? Где был ваш дом? — пристально глядя на меня, спросил Елисей. — И кто этот человек? Расскажите мне подробнее. Из ваших слов я не понимаю ровным счётом ничего.

Я махнула рукой, решив рассказать ему правду ровно настолько, насколько вообще могла её открыть.

— Жила в стойбище. Должна была выйти замуж за шамана. Однако он умер, оставив мне в наследство свои сбережения. И я переехала сюда.

Елисей Иванович крякнул, усмехнувшись, дотронулся до усов:

— Хорошие сбережения, хорошие. Простите меня, госпожа Мали, но мне кажется, вы меня дурачите. Неужели я не могу различить совершенно иного воспитания и образования в вашем поведении, в вашей речи. Вы просто не можете быть сахаляркой. Я скорее поверил бы в вашу легенду о тибетской принцессе — это намного реалистичней.

— А я ведь сказала вам истинную правду, Елисей Иванович… Ну, пусть будет так. В конце концов, не зря же я придумала этот образ, который вынуждена сейчас носить.

Он помотал головой.

— Морочите вы мне голову, моя госпожа. Скажите одно только: я могу вам чем-нибудь помочь? Может быть, вы хотите узнать об этом человеке что-нибудь? Вы только дайте знать, и я постараюсь сделать всё, что вы прикажете.

Я откинулась на спинку сиденья и уставилась в окно. Через голубую кисею был виден кусочек неба, грязно-серые облачка и более ничего. Ответа я там тоже не увидела.

Покачала головой.

— Нет, Елисей Иванович, ничего не нужно узнавать и разыскивать его. Мне ничего это не даст. А насчёт того, кто он… Не знаю, возможно, вы даже слышали его имя. Оно довольно известно, и мне кажется, вы даже скорее могли его знать по роду, так сказать, того… пути, который привёл вас в N-ск, — немного запутанно и запинаясь, попыталась объяснить я. — Его зовут Дмитрий Клеменцов. Он бывший ссыльный студент. А теперь учёный исследователь. И останавливался он у нас в стойбище, будучи в экспедиции.

Елисей Иванович нахмурился, припоминая, а потом хлопнул себя по лбу.

— Ну, конечно же, Клеменцов! Вы правы: громкое имя. Лично мы с ним не знакомы, но я наслышан о нём. С удовольствием бы пообщался и пожал ему руку. Значит, он здесь, в N-ске. Любопытно…

— Ах, Елисей Иванович, давайте оставим эту тему. Встреча с Дмитрием и так выбила меня из колеи. А мне сейчас нужно быть сосредоточенной на другом. Лучше поговорим о том, что нам предстоит сегодня вечером. Вы ведь на сегодня перенесли все наши мероприятия?

Управляющий склонил голову, став немного похожим на сову, и посмотрел на меня испытующе. Затем поднял и выставил ладони.

— Как скажете, госпожа, будь по-вашему. Однако моё предложение помочь останется в силе. Что касается мероприятий, давайте посмотрим… — он достал блокнот, пролистал его, что-то черканув там карандашом. — Я договорился с управляющим игорным домом. Как вам такая идея?

Идея была более чем неожиданной для меня, потому что игорный дом, честно говоря, представлялся мне вроде публичного. Хотя я понимала, что это неправильно. Однако внутреннее ощущение было именно таким.

— Елисей Иванович, вы уверены? — осторожно спросила я управляющего. — Это прилично вообще: женщине посещать такие места?

Елисей Иванович самодовольно улыбнулся.

— В том-то и соль, госпожа Мали, что обычной женщине вход туда заказан. Однако вы — это исключение из правил, и ваше появление там лишь подчеркнёт вашу эксцентричность. Дом этот игорный, скорее клуб для джентльменов. Вход туда открыт лишь для привилегированных особ. Подчёркиваю: мужского пола. Но с управляющим я договорился, посулив ему, что ваше появление там будет ему более чем выгодно.

Во-первых, как рекламный ход. А ещё я шепнул ему, что вы собираетесь делать большие ставки, не умея при этом играть.

— За определённый процент Вам, полагаю? — поинтересовалась я у Елисея Ивановича, нисколько не сомневаясь в ответе.

— Ну а как же? Управляющий без навара да без барыша — плохой управляющий, негодный и не уважаемый в этих кругах, — проговорил Елисей с комично-серьёзным выражением лица.

— Прекрасно, — одобрила я. — Кстати, не так-то уж вы и соврали. Играть я действительно не умею. В шашки разве что.

Елисей Иванович удалился до вечера. Я заглянула в гардеробную. Все вещи были аккуратно развешаны, разложены. Флаконы духов, пузырьки и баночки были красиво расставлены на туалетном столике. А Сонечка сладко, как котёнок, дремала на своей кровати, укрывшись краешком мягкого пледа.

Вернувшись в гостиную, я налила в чашку остывший чай и, покопавшись в бонбоньерке, достала трюфельную конфету.

У меня было время подумать.

Конечно, я сказала Елисею Ивановичу, что тема обсуждения Дмитрия Клеменцова закрыта. Но сама-то я не могла не думать об этом.

Наша встреча на базаре оказалась для меня и подарком судьбы, и беспощадной пыткой. Если бы я только могла поговорить с ним! Хотя бы несколько минут…

Ещё вчера я представить не могла, что нам вообще когда-нибудь суждено будет встретиться. То есть я, конечно, лелеяла эту надежду где-то глубоко у себя в сердце, но до конца в это не верила.

Может быть, зря я отказалась от предложения Елисея узнать: у кого остановился Дмитрий, куда путь держит.

А впрочем, нет. Умом я понимала, что всё сделала правильно. Какой там девиз рыцарского ордена? “Делай что должно, и будь что будет.”

В конце концов, человек — не иголка в стоге сена, и хватит рефлексировать.

Сейчас, скорее стоило подумать о моём вечернем выходе в свет. О платье. Об украшениях. Каким из них мне стоило поразить сегодня публику, видавшую много в этом краю, богатом драгоценными камнями и прочими сокровищами Севера?

Я принесла шкатулку и принялась доставать по одному: колье, серьги, диадемы, браслеты и перстни.

Елисей Иванович не соврал, а ювелир не подвёл: украшения были словно из императорской сокровищницы. А одно из них мне предстояло сегодня поставить на кон и проиграть. Я решила пожертвовать крупным перстнем с крупным изумрудом в окружении двух ярусов мелких бриллиантов.

Я вспомнила комическую историю, которую читала когда-то о человеке, нашедшем пуговицу и решившем сшить к ней костюм. Таким же образом к своему перстню я подбирала платье.

Мой выбор пал на зелёное в пол из набивного шелка. Широкие рукава с разрезами на локтях, вырез лодочкой.

На шею я решила надеть золотой обруч, немного смахивающий на ошейник. Я бы без сожаления проиграла лучше его, но… В руках управляющего игорного дома должно было остаться украшение именно с драгоценным камнем.

Краситься я не умела совершенно, а тем более выводить какие-то восточные фантастические стрелки, как у Клеопатры. Поэтому ограничилась тем, что чуть-чуть подвела глаза по линии ресниц тёмной краской и подчеркнула персиковыми румянами скулы.

Сонечка потянулась, просыпаясь в своем уголке.

Я сидела за туалетным столиком и разглядывала своё отражение.

— Ну, как я тебе? — спросила я девочку, поворачиваясь к ней.

Та улыбнулась восхищенно и подбежала ко мне, тронув волосы и заглядывая в зеркало через моё плечо.

— Может, заплести косу и спустить её вот так на грудь? — посоветовалась я с ней. — А вуаль прикрепить прямо к волосам?

Лицо Сони стало сосредоточенно-одухотворённым, и она принялась перебирать тоненькими пальчиками пряди. Я кое-где подсказывала, вспоминая, как выглядело затейливое плетение, когда надо мной колдовала Кюнней в стойбище. Надо же, как будто тысяча лет прошло. Совершенно другая жизнь.

К тому времени, как мы закончили, вернулся Елисея Иванович. Посмотрев на меня, он закатил глаза и прижал руку к груди.

— Госпожа Мали, признайтесь, что вы в самом деле принцесса Тибета.

— Да-да, так всем и говорите дальше, — пропела я и взяла маленькую золочёную сумочку, которую купила сегодня на базаре у китайца.

— Не скучай, мы не очень долго задержимся, — заверила я Сонечку. — Займись чем-нибудь… да чем хочешь. Или просто отдыхай.

Девочка метнулась в гардеробную и принесла отрез кашемира, показывая, что собирается шить.

— Елисей Иванович, вы распорядитесь, чтобы Соне принесли чего-нибудь поесть на вечер, а то на одних конфетах долго не продержишься.

Через несколько минут мы вышли и в сопровождении охранников направились по лестнице вниз. Служащие гостиницы, встречающиеся по дороге, почтительно останавливались у стены и приветствовали нас почтительными поклонами.

Странно, но в этот раз я не волновалась. Наверное, потому, что мои мысли то и дело невольно возвращались к Дмитрию. Мне казалось, что я могу встретить его, выйдя из гостиницы. Или даже в этом игорном доме — почему бы и нет. Он ведь в городе…

Игорный дом выглядел снаружи как обычный жилой дом. Только фонарики у входа светились зелёным светом.

Нас встретил сам управляющий, который попытался поцеловать мне руку. Однако Елисей Иванович жестом остановил его. Тот понимающе извинился.

— Добро пожаловать, госпожа Мали! Прошу вас, проходите, можете осмотреться вначале. Не переживайте, публика у нас почтенная, сброду всякого не бывает, а также пропойц каких-то. Всё культурно. Господа из самой столицы заходят к нам.

Это, собственно, мне и нужно было от него услышать. Зайдя в помещение, я осмотрелась. Сравнивать мне было не с чем, но обстановка была необычной: посередине располагалась рулетка, в углах комнаты — ломберные столы, покрытые зеленым сукном. Возле каждого игрока лежали стопки монет, мел и щеточка. Тут же, на зеленом сукне стола делались расчеты, записывались ставки, ненужное стиралось щеткой.

— Желаете ли в “мушку” или в “фараона” али в рулетку госпожу удачу испытать? — вкрадчиво спросил управляющий, “незаметно” подмигивая Елисею.

— Мы походим, определимся. Принеси мне коньяку, а госпоже лафиту.

Управляющий поклонился.

— Сейчас пришлю вам мальчика. Так он пусть весь вечер подле вас и будет.

Когда он отошёл, я прошептала Елисею:

— Так во что мне садиться играть и позориться?

Тот усмехнулся.

— Думаю, за вечер мы везде успеем.

— Успокоили, — хмыкнула я и пригубила вино с привкусом кедровых о

решков и сандала, которое принёс вежливый прилизанный мальчик-официант.

Правила каждого вида игры мне заранее объяснял Елисей Иванович, скоренько, на ушко. А потом находился рядом, за моим плечом, выдавая монеты и банкноты из бархатного, вышитого бисером кошелька. Кошель этот был куплен специально для нашего визита в игорный дом, и должен был опустеть к определенному моменту. Это означало бы, что за столом находятся нужные люди и моя ставка в виде перстня не останется незамеченной. После каждой партии сыгранные колоды отправлялись в корзины, которые располагались под столами, а служащие приносили новые карты в жестяных коробочках. Записи с сукна счищались и начиналась новая партия, делались ставки. — А кто это там сидит — вооон за тем дальним столом? Компания заинтересовала меня, показалась удивительно разношерстной. Трое игроков не менялись, не ходили испытать удачу за другими столами. А вот на единственный стул перед ними то и дело присаживались новые персонажи. Поиграют недолго, и быстренько уходят из заведения. Это выглядело как экзаменационная комиссия и чередующиеся студенты. Я поделилась своим наблюдением с Елисеем Ивановичем. Тот усмехнулся, кашлянул в кулак. — Как вы тонко подметили, госпожа Мали. Это, так сказать, ширма для взятошничества. Сидят и принимают, почти что как на экзамене. — Как это? — мне всё ещё было непонятно. "ВзятоШничество" — так мило звучало у него, я даже умилилась. — Ну вот смотрите. Скажем, приходите вы к чиновнику городской управы. Говорите, мол: хочу построить в N-ске доходный дом, требуется земля. Или дошли до вас слухи, что камешки в таком-то месте находили и вы хотите единолично там прииск открыть. И вам от этого чиновника разрешение нужно получить. Но просто так ему давать вам бумагу не имеет никакого интереса. Ему хочется денег за свою подпись. А так как взятошничество у нас наказывается — можно и места лишиться, и под суд пойти — они и придумали играть с теми, кому бумажка нужна или подпись. Им проигрывают нарочно, и все довольны. — Надо же, какая изящная схема, — качнула я головой, разглядывая “экзаменаторов”. К ним подсаживаться мне точно не имело смысла. — Совершенно безопасная для них, — согласился Елисей. Я перевела взгляд с чиновников на только что вошедших господ. Их было трое, и они резко выделялись среди остальной публики. Теперь все, кроме них, казались массовкой. Владелец игорного дома суетился перед ними, согнувшись чуть ли не в три погибели. — Счастливы мы, что не проходите мимо, ваше сиятельство, позвольте вот место ваше привычное… Те, кто сидели вокруг рулетки до этого, встали поспешно и отступили на несколько шагов, а троица заняла освободившиеся места, непринужденно переговариваясь между собой. Одеты они были одинаково: в однобортные полукафтаны с полами выше колен, со множеством пуговиц. Стоячие воротники, прямые обшлаги с разрезами. Стрижки, небрежный лоск, манера поведения — всё в них выдавало людей высшего сословия. Сердце моё заколотилось. Неужели, ради этих гостей мы пришли сегодня сорить деньгами? Переглянувшись с Елисеем Ивановичем, я бросила свои карты рубашкой вниз и, высоко подняв голову, прошла к рулетке, встав в круг света. Господа одновременно замолчали, изумлённо воззрившись на меня. Я отметила это, глядя в пространство, игнорируя все взгляды. Крупье нервно кашлянул, не зная, как ему быть. Очевидно было, что господа эти не в первый раз играли здесь, причем существовали определенные традиции, которые соблюдали все присутствующие. Кроме меня, конечно. Хозяин дома подошёл ко мне сбоку, наверное, чтобы объяснить, что вот-де господа играют только втроём, или ещё что-то в этом роде. Однако, тот господин, что стоял напротив меня, сделал хозяину знак пальцами, и тот испарился. А мальчик-официант мгновенно подставил мне стул. Сделав несколько ставок в рулетку, где мне один раз некстати повезло и я выиграла, поставив на красное, я поднялась. Господа учтиво встали тоже. Видно было, что двое поглядывают на старшего. А тот смотрел на меня, приподняв изогнутую бровь с интересом, как на неожиданное приключение. — Не желаете ли присоединиться к нашей компании за партией в преферанс, прекрасная незнакомка? — проговорил он, накручивая пушистый ус на палец, — ваше прекрасное общество скрасило наш унылый до этого вечер, не покидайте же нас. Я склонила голову, как будто обдумывала его предложение, потом кивнула Елисею Ивановичу. И мы все перешли к большому ломберному столу. Господин щёлкнул пальцами и перед ним тут же появился коньячный бокал. — Представьте же нас кто-нибудь, — велел он ни к кому особо не обращаясь, глядя то на меня, то на карты в своей руке. — Госпожа путешествует инкогнито, ваше сиятельство, — почтительно, но твёрдо ответил Елисей Иванович, стоя за моей спиной. — Хм… тогда я повышаю ставку, — ответил его сиятельство, — пусть повезёт хоть в игре. Елисей Иванович положил рядом со мной пустой кошель и расправил его. — Прикажете съездить, наполнить, госпожа? Продолжите игру? — Не стоит! — я постаралась сделать свой голос гортанным и в то же время мягким, — пусть будет этот пустячок. С этими словами я сняла с пальца перстень, и небрежно кинула его на стол. Переливаясь в свете ламп и свечей, перстень покатился по сукну и угодил точно в банк — приличную такую горку банкнот и монет. Его сиятельство тихо присвистнул и осторожно взял его в руки, изумлённо взглянув на меня. — Чудный камешек! Эта игра того не стоит, госпожа, слово графа Демидова, — он протянул мне перстень обратно. Я не двинулась и не отвечала, а Елисей Иванович многозначительно покашлял где-то сзади. Тогда граф пожал плечами и вернул кольцо в банк. Надо ли говорить, что я проиграла партию. “Пора уходить” — прошелестел еле слышно одними у меня над ухом Елисей Иванович. Прежде чем подняться, я взглянула на графа. Длинное худощавое лицо со впалыми щеками, нос, похожий на лисий. Глаза бледного холодноватого цвета, веки, как у рептилии. Он вертел в пальцах свою добычу, любуясь переливающимися гранями. А когда поднял на меня глаза, намереваясь что-то сказать, я резко повернулась и быстро двинулась к выходу. — Просто великолепно, госпожа Мали! — воскликнул Елисей, когда экипаж тронулся, — последняя партия как по нотам! Я перевела дух. — Кто он такой, этот граф Демидов? — спросила, чувствуя, как гудит голова от напряжения и как я устала. Елисей Иванович поднял указательный палец. — Ооо, это крупная птица. Видел я его впервые, но слыхал много. Потомок знатного рода, среди которых были и меценаты, и собиратели. Чем увлекается этот господин, мне не ведомо. Будем надеяться, что не только игрой. Скоро будет видно — клюнул он или нет. — Спать хочу, — потянулась я, — сейчас в постель, под одеяло и долго-долго спать. В апартаментах наших было тихо — Сонечка спала у себя. Я налила себе простой воды и с удовольствием осушила бокал. Надо было ещё смыть краску с лица, переодеться… — Не моё это развлечение, — призналась я Елисею Ивановичу, — и как люди втягиваются в это, да ещё проигрывают целые состояния, не в силах побороть тягу к игре? Мне в жизни не понять. — У каждого своя страсть, — развёл руками Елисей, — спокойной ночи, я тоже отдыхать поеду. Завтра отсыпайтесь, к полудню подъеду. С трудом заставив себя умыться, я заснула по-моему, ещё не дойдя до кровати. Страстью игра для меня точно не стала, а вот снотворным оказалась просто отличным. Даже сновидения меня не беспокоили, и проснулась я только лишь тогда, когда дверь в мою комнату тихонько приоткрылась и тут же закрылась снова. — Сонечка, это ты? Заходи! — крикнула я, не открывая глаз. Девочка вошла, присела на край моей постели. Я улыбнулась ей и присела повыше в мягких подушках. — Ты не очень скучала вчера, малышка? Чем занималась? Соня замотала головой и, сделав мне знак подождать, выскочила из комнаты. Я встала с постели и прошлась по комнате, разминая затекшее тело. Выглянула из окна — внизу кипела жизнь. Нужно было умыться, одеться, позавтракать… А что дальше? Просто ждать? Тем временем Соня принесла почти готовое кашемировые платье, которое взялась шить после нашего ухода. Показала мне, что нужно примерить. Мягкая нежная ткань цвета топлёных сливок была очень комфортна и приятна к телу. Круглый вырез, мягкие складки на груди и рукавах, талия подчёркнута поясом. Фасон был миксом каких-то восточных и европейских мотивов. Удивительно уютное, подходящее для приёма гостей дома или для утренних выходов. — Чудесное! — похвалила я, — не всегда хочется ходить в шелках и атласах, сегодня в нём и останусь. А где брошь с белыми нарциссами? Мне кажется, она сюда идеально подойдёт. Соня показала, что платье нужно закончить и она быстро это сделает. А я пока что могу пойти умыться. Примерно через час я вышла в гостиную в этом новом наряде, свежая и отдохнувшая. Там уже ожидал Елисей Иванович, листая газеты. — Ну что, обо мне на первых страницах? — пошутила я. Управляющий поднялся навстречу, приветствуя меня своей тёплой улыбкой. — Какое платье, госпожа Мали! Откровенно говоря, оно прекраснее, чем все предыдущие. Вы в нём как в теплом облаке. Я заметила, что он любовался мной с особой нежностью в глазах и, на всякий случай, поспешила сменить тему. Разбивать сердце этого прекрасного человека в мои планы не входило. — Так что у нас с новостями? О чем в газетах пишут? Давайте закажем плотный завтрак, я страшно голодна. — Вот, смотрите пока заметки, а я распоряжусь насчёт завтрака. …После завтрака мы перебирали визитки и письма, которые стали доставлять с утра десятками. Меня приглашали на приёмы, на утренники, на домашнюю партию в вист и преферанс, на танцевальные вечера, обеды и ужины. То что было достойно внимания — Елисей Иванович откладывал в сторону. — Какое милое письмо, — сказала я, показывая ему. Оно от пожилой вдовы, приглашает к чаю. Сама она из дома не выходит, горничная её была утром на базаре, увидела меня, наслушалась сплетен, рассказала ей. И она приглашает познакомиться. Правда трогательно и мило? Елисей Иванович взял у меня письмо и отложил совсем. — Нам это не нужно, — ответил он суховато, — смотрим дальше. Я надула губы и нахмурилась. Что-то во мне дрогнуло, когда я читала эти бесхитростные строки, как будто себя между ними увидела. Ещё ту — старенькую и одинокую. — Елисей Иванович, внесите вдову в расписание на ближайшее утро, я заеду к ней. Не убудет с нас, — мой тон был мягким, но явно не допускал возражений. — Как прикажете, госпожа. В дверь постучал, то был один из братьев-охранников. Он передал Елисею какой-то предмет. Управляющий поставил передо мной резную шкатулку, и я с любопытством открыла её. Увидев содержимое, мы с Елисеем переглянулись. На бархатном дне безмятежно покоился мой перстень. В него была вставлена крошечная алая шелковая благоухающая роза, а под ними лежало письмо. — Ну что же, давайте посмотрим, поразила ли наша стрела нужную цель, — проговорил медленно Елисей. И я вскрыла плотный конверт из кремовой бумаги.

В витиеватых, изысканных выражениях граф выражал сожаление, что я так рано удалилась. Что он жаждет моего общества в любом формате, который будет мне угоден. И в знак своей признательности он просит принять обратно свой выигрыш, так как недостоин получить его таким способом.

Далее он воспевал мой образ, поразивший его в самое сердце, и закончил своё письмо стихами по-французски:

“Je suis allé au marché aux fleurs

Et j'ai acheté des fleurs

Pour toi

Mon amour”

Граф Демидов Вольдемар Романович.

Закончив писать ответ графу Демидову, я не торопилась запечатывать конверт. Отчего-то медлила.

— О чём вы задумались, госпожа? — поинтересовался Елисей, присматриваясь ко мне. Он взял мягко конверт из моих рук и отложил его.

— Елисей Иванович, — не выдержала я, — скажите, мне отдадут Сонечку? Родственники эти её, они отдадут девочку, если у них попросить. Может, выкупить. Я не знаю…

Елисей как будто бы ждал этого моего вопроса, не удивился, лишь понимающе кивнул.

— Я знал, что зайдёт разговор об этом, госпожа Мали. Как вы, наверное, уже поняли, решить можно любой вопрос. Но вначале нужно подумать как следует.

— Что же тут думать! — почти что вскричала я и поднялась со своего места. Сделала несколько нервных шагов. Елисей спокойно наблюдал за мной.

— А как вы себе это представляете? Крепостного права уже, чай, нету, да и девочка, хоть сирота и у родни в услужении из милости… захотят ли отдавать? Они добропорядочные люди со своими представлениями о морали.

— Но ведь… — я попыталась найти аргументы, доказывающие, что Сонечка им не нужна, а девочкой нужно серьёзно заниматься.

— Госпожа Мали, — мягко произнес Елисей, — я попытаюсь поговорить с ними и убедить, чтобы девочку определить к вам. Буду говорить, что она не будет ни в чём нуждаться, а также, что вы уплатите им, скажем, за год вперёд… или ещё поболее. Мол, дело это благое и очень выгодное. Понимаете? Объясню, что их имя и репутация не пострадают в этой сделке.

Сжав нервно кулаки, я ответила, оглядываясь на Соню:

— Я уплачу любые деньги, конечно. Странно, что девочка так была забита и несчастна в их доме, а их нужно убеждать в собственной добродетели.

Елисей развёл руками, типа, “как есть, так есть”.

— Ещё одно, — нахмурился управляющий, — железных дорог сюда пока что не проложено. От города до города места самые что ни на есть дикие.

Я не понимала пока, что он хочет сказать.

— Знаю. Для меня это не новость. В конце концов, жила же я практически в тайге в стойбище.

— Вы точно отдаёте себе отчёт, что на дорогах и беглые каторжники, и бандиты всех мастей водятся, жульё на постоялых дворах? Конечно, с вами поедут Байбал и Михлээ, но ведь и вы ни на минуту не должны терять бдительности. На графа сильно не полагайтесь. Он, подозреваю, первый вам подставу организует.

Обдумывая слова Елисея, я снова оглянулась на гардеробную, где играла и смеялась Соня, дразня котёнка ленточкой. Куда ни кинь, всюду клин. И оставить невозможно, и брать опасно.

— А с родственниками я поговорю, конечно, — сделав внушение, Елисей поднялся, прихватив письмо. — Вот здесь я список составил из тех, что просили с вами встречи. Несколько человек, которых можно пригласить, устроив небольшой приём.

— Тогда и графа туда же, — рассеянно ответила я, раздумывая. — Елисей Иванович, прошу вас, вы заедьте к вдове, скажите, в какое утро привезёте её ко мне: я обещала принять её у себя. Лучше до приёма.

— Будет сделано, — поклонился Елисей и вышел.

— Соня! — позвала я девочку.

Та прибежала раскрасневшаяся.

— Давай искупаем этого блохастика, — предложила я, — и нужно придумать, как мы твоего хвостика назовём.

Сонечка хихикнула, а потом указала пальцем на кошачий, ещё треугольный хвостик-антенну с белым кончиком.

— Так и хочешь назвать Хвостиком? Ну что ж, мне нравится. Только ты тоже пробуй учиться его звать. Мне кажется, у тебя получится.

Девочка неуверенно кивнула и погладила своё пушистое сокровище.

А я пообещала себе: если мне и придётся оставить Соню, то обязательно вернусь за ней. Ведь сейчас я и в самом деле была мишенью для разного рода проходимцев, так и задумывалось. В дороге и вовсе любое может приключиться, по словам Елисея. Этот момент раньше не приходил мне в голову, а теперь я испугалась. Если из-за меня что-то произойдет с девочкой, я никогда себе не прощу. Нет, в первую очередь её безопасность.

В дверь постучал один из парней-охранников. Он вошёл с доставщиком цветов, держащим в руках корзину крупных тёмно-фиолетовых фиалок. Они источали нежный аромат.

— От его сиятельства графа Демидова! — доложил доставщик, пыжась от важности.

— Поставьте вон там на столик, — показала я.

— Здесь ещё записка, — пояснил посыльный, переминаясь. Наверное, он ожидал чаевых. Но денег у меня не было. Не бриллиантами же было его благодарить. Впрочем, думается, что об этом должен был позаботиться граф.

— Одну секунду, обождите, посмотрю, нужен ли ответ, — сообразила я. Демидов, в принципе, мог ещё не получить моего письма, которое взялся доставить Елисей.

За день до приёма Елисей Иванович привёз к нам вдову Елагину в гости. Как мы договаривались, к утреннему чаю. Впрочем, я распорядилась, чтобы стол был накрыт обильный. Мне показалось, что Авдотья Михайловна жила на военную пенсию своего супруга более чем скромно, и вкусное угощение может её порадовать.

Елисей Иванович уехал по делам: своим и моим. А мы остались втроём: я, Сонечка и наша гостья.

На столе красовался пирог с нежнейшей рыбой, маленькие пирожки с брусникой, шанежки с творогом, тарелка с сырами, душистый дикий мёд, сладко-солёное масло со слезой.

— Мне думалось, что вы привыкли к своим восточным кушаньям, — простодушно делилась со мной Авдотья Михайловна. — А ну как бы есть не смогла? Если бы какие сверчки маринованные, Боже упаси, оказались. Ходили тут китайцы по домам с лотками, продавали чуть ли не тараканов. Всё кричали, уж простите, госпожа: “Хрен почеши, хрен почеши!”.* Охальники бесстыжие. Ах, госпожа Мали, болтаю какую-то чепуху, а так хочется вас послушать. Расскажите мне про жизнь вашу. Надолго ли вы к нам?

Старушка взяла пирожок с брусникой и аккуратно откусила кусочек, держа ладошку под подбородком.

— Ненадолго, к сожалению, Авдотья Михайловна. Скоро отправлюсь в Санкт-Петербург по личному и важному для себя делу.

Елагина покачала головой и взялась за пирог с рыбой.

— Всё я удивляюсь, госпожа, как же хорошо вы по-нашему говорите. Словно здесь родились и выросли в благородной семье, конечно. С гувернантками да воспитателями. Речь у вас — ну, заслушаешься.

“Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием”, - мелькнуло у меня в голове Чеховское. С Авдотьей Михайловной я совершенно забывалась и говорила без акцента.

— У меня и правда на родине были хорошие учителя, — подтвердила я. — Русскому языку тоже обучали.

— Как славно, — вздохнула Авдотья Михайловна. — Увидите столицу. Дворцы, мосты, Неву. Мы с супругом моим были по его делам в Петербурге. Мне понравилось. Хоть я и не люблю больших городов. Чувствую себя там бедной родственницей. Но вам, разумеется, нужно блистать. Столица — прекрасная оправа для такого бриллианта, как вы. А я так радовалась, когда мужа откомандировали в N-ск. Как он шутил, “сослали”. И то ведь N-ск растёт, как на дрожжах. Как бы Петербург не перерос… Так говорите: вы по делу в столицу?

— По делу, — улыбнулась я наивному любопытству пожилой женщины. — Потом намереваюсь вернуться.

Елагина понимающе покивала. Мы пили чай из тонких чашек. Он вкусно и уютно дымился. Сонечка клевала носом, сидя рядом со мной. Хвостик уже давно спал у неё на коленях.

— Иди к себе, детка, если не хочешь ещё чего-нибудь. Отдохни.

Мне было бы как раз кстати поговорить с Елагиной наедине.

— Не возьму в толк, кто вам Сонечка, — спросила вдова, когда девочка вышла. — Прислуга али воспитанница?

Я раздумывала, как лучше ответить.

— Сначала Сонечку мне прислали поработать портнихой: у девочки золотые руки. А потом я решила оставить её у себя. Так лучше для неё. Да и я привязалась. Наверное, тогда… воспитанница. Да, воспитанница.

— Хорошая девочка, — склонила набок голову Елагина. — Милая и скромная. А ещё и рукоделием владеет — ну просто прелесть.

— Вот я и хотела поговорить с вами о Сонечке, — удачно вставила я.

— Конечно, госпожа Мали. Со мной вы можете поделиться всем. Наверное, трудно вам без старшей? Ни совета спросить, ни рекомендации. А вы ведь совсем молоденькая! Простите уж старуху, если лишнее говорю.

Я уже привыкла к тому, что Елагина отвечает весьма пространно, поэтому просто слушала и ждала, когда она договорит.

— Дело в том, что я опасаюсь брать Соню с собой в Петербург. Дело у меня хоть и благое, но, сами понимаете, дорога. Может быть опасно…

— Ох, дорогая, понимаю вас! Мы ехали давненько, правда, большим обозом, и то я каждую минуту умирала со страху. А ведь мы ехали целым военным гарнизоном: там, поди, все банды попрятались. И то я глаз сомкнуть не могла. Если бы у нас дети были, вообще согласия бы не дала ехать, вот! — Авдотья Михайловна решительно стукнула кулачком по столешнице, сжав губы в тонкую ниточку.

— Вот и мне страшно девочку тащить в эту дорогу. Ещё бы другие обстоятельства были…

Елагина засверкала глазами, надеясь, что услышит ещё что-нибудь любопытное. Но я не стала делиться с ней лишней информацией о драгоценностях.

— Так вот. В прежнюю семью отдавать Сонечку я не хочу даже временно. Можно, я не буду сплетничать? Думаю, вы и так догадаетесь о причине.

— Душа моя… Вы позволите мне так вас называть? Если вы надумаете оставить девочку, то можете полностью на меня рассчитывать. Вы же об этом хотели меня попросить? Не стесняйтесь, голубушка.

Я выдохнула про себя с облегчением. Не то, чтобы я уже приняла решение, но иметь выбор было лучше, чем не иметь его.

— Авдотья Михайловна, буду вам премного благодарна, если Сонечка сможет пожить у вас до моего возвращения. Естественно, я обеспечу финансово проживание девочки.

Елагина накрыла мою руку своей маленькой и пухлой.

— Не волнуйтесь, госпожа Мали. Мне будет приятно оказать вам эту любезность. Мы рукоделием позанимаемся, поболтаем… Ой, — она округлила глаза и прикрыла ладонью рот. — Простите! Конечно, я заметила, что девочка… неразговорчива…

— Об этом я тоже хотела упомянуть, Авдотья Михайловна. Мне кажется, к Сонечке ещё может вернуться способность говорить. Она уже пытается. Кстати, в этом помог котёнок, которого вы подарили. Такой у девочки был всплеск радостных эмоций, что подвижки стали очевидны. Я сейчас занимаюсь с ней: прошу повторить какие-то несложные слова…

— Всё поняла, госпожа Мали. Если девочка останется, будем заниматься речью. Знаете что? Вы мне прямо ангелом видитесь. Настоящим ангелом! — Елагина так же решительно стукнула по столу, как когда мы говорили об опасной дороге.

Мы еще некоторое время чаёвничали. Я рассказывала (что знала сама) о востоке, Елагина — о жизни супруги военного. Сонечка то подсаживалась к нам, то бегала со своим Хвостиком. Мы показали Авдотье Михайловне Сонечкино рукоделие и вышивку. В общем, время провели душевно.

Мы договорились, что завтра Сонечка прибудет к Елагиной и проведёт целый день у неё в гостях. Я не очень хотела, чтобы она находилась здесь во время приёма. Девочке это было ни к чему: смотреть, как я плету интриги с этим Демидовым и притворяюсь не собой. Всё сложилось очень удачно.

На следующий день Елисей Иванович заехал за Соней, чтобы отвезти её к вдове Елагиной. Он сообщил, что на кухне отеля собрали две корзинки с разными вкусностями и сейчас отнесут в экипаж. Сонечка была принаряжена и радостно-взволнована. В гости в первый раз, одна, как взрослая. Серый хвост, разумеется, сопровождал хозяйку. Он был тоже при параде: Сонечка повязала ему на шею красную бархатную ленточку.

Вокруг меня уже сновали горничные отеля. Гостиная должна была быть готова к приёму гостей уже через несколько часов.

Я скрылась в спальне, решив посвятить это время себе. Принять ванну, расслабиться, ни о чем не думать. Естественно, ничего у меня не вышло. Только я прилегла и прикрыла глаза, как мысли полезли на все волнующие темы: как там наше стойбище, Оруунэ с малышкой Аяной. Не одолела ли семью Сырза из-за дома. Где сейчас Дмитрий и стоит ли мне попытаться найти его до отъезда. Как раскроется мне сегодня граф Демидов и будет ли от него толк, который нужен мне. Или он просто приедет соблазнять восточную красавицу, чтобы внести в список особых трофеев…

Понятное дело, что отдохнуть мне так и не удалось. Да и нервничала перед этим приёмом, будь он неладен. С другой стороны, хорошо, что здесь будут и другие люди. Наедине с графом мне совершенно не хотелось оставаться. Отчего-то он вызывал у меня некоторую неприятную дрожь. А может, я просто была предвзята к нему. Он был так непохож на тех мужчин, которые мне нравились. Муж мой, Миша, его друзья и коллеги… Дмитрий Клеменцов. Мне вспомнились черты, улыбка и его удивлённый взгляд, устремлённый на меня, когда я указала ему ошибку на карте.

Время пролетело незаметно. Вскоре за дверью послышался голос Елисея Ивановича. Подскочив, взглянула на часы, мирно тикающие на туалетном столике. Кажется, я незаметно для себя задремала. Времени до назначенного часа оставалось совсем немного и собираться пришлось спешно. Такой ответственный момент, я без Сониной помощи и на тебе — бессовестно уснула.

Подведя глаза уже более уверенной рукой, я расчесала волосы и решила ничего с ними не делать. Надела на голову дамини: украшение из золота и рубинов. Центральный элемент был изготовлен в виде полумесяца, по краю обрамлен жемчужными подвесками. Красно-белое платье с золотой отделкой было похоже на индийское сари. Едва я пристегнула к дамини вуаль, закрывающую половину лица, раздался стук в дверь.

— Это я!

- Входите, Елисей Иванович, — разрешила я, разглядывая себя в зеркало.

Управляющий заглянул.

— Доставили цветы, догадайтесь от кого.

Я притворно нахмурилась.

— Дайте-ка подумать… ну… никто в голову не приходит!

— Он самый, — в тон мне подтвердил Елисей Иванович. — Когда появятся первые трое гостей, а это уже скоро, я приглашу вас. Хотел предупредить, чтобы вы были готовы. Впрочем, вижу, что предупреждения излишни.

Поклонившись, он скрылся за дверью. А я, вздохнув, взяла первый попавшийся флакон духов. Нанесла по капле за мочками ушей. Аромат был сильный и тяжелый — сандал, мускус, какие-то пряности.

Я слышала в гостиной голоса, мужские и женские. Все эти люди ждали меня, моего появления. А вот мне совершенно не хотелось быть для них развлечением. Однако снова раздался стук в дверь, и мне пришлось выйти в гостиную, освещенную десятками ламп.

— Дамы и господа! Госпожа Мали, принцесса Тибета, рада приветствовать вас у себя!

Воцарилась тишина.

Склонив голову в приветствии, я произнесла негромко:

— Вы принесли радость в мой дом, пусть пребудет с вами мир и радость.

Елисей Иванович дал знак официантам, и те заскользили между гостями.

И только теперь я заметила графа Демидова, который дожидался момента, чтобы можно было по этикету подойти ко мне.

— Госпожа Мали, вы, как солнце, освещаете всё вокруг себя, — произнес Вольдемар, целуя мне руку.

— Вы очень поэтичны, граф, — ответила я ему. — Просто услада для ушей. Как вы угадали, что я люблю стихи?

— Если вы позволите, госпожа, я буду с радостью угадывать и ваши желания тоже.

“Как же это скучно и предсказуемо”, - подумала я. А сама улыбнулась как можно игривее.

— Как это говорится по-русски… Вот! Бьюсь об заклад, что вы ни за что не отгадаете моего главного желания, граф.

— Давайте поспорим, госпожа Мали, что в случае, если я его угадаю, я его и исполню!

Он смотрел на меня своими блёклыми глазами, старательно изображая пылкую страсть. А я смотрела на него благосклонно, делая вид, что заинтересована в этом.

— Тост за госпожу Мали! — поднял бокал с шампанским кто-то из гостей.

— За ваш чарующий взгляд, — шепнул граф. — Надеюсь, сегодня вы порадуете вашего покорного слугу и своей улыбкой.

Учитывая, что нижняя часть моего лица была скрыта вуалью, то он практически предложил мне начинать раздеваться перед ним. Я хмыкнула про себя. Перстень оказался отличной наживкой.

На несколько минут я отвлеклась, слушая очередной тост в свою честь от главы местной управы. Кажется, я видела его тогда в игорном доме.

Граф Демидов в это время нетерпеливо постукивал пальцами по скатерти. Был недоволен, что нас прервали.

— Как жаль, что вокруг так много людей, — чуть раздраженно произнес он. — Не люблю приёмы.

— Зачем же вы пришли? — наивно спросила я его.

— Только ради вас, госпожа Мали, — он снова взял мою руку, чтобы поцеловать. Однако я отняла ладонь. Сначала непроизвольно, а потом делано рассмеялась, словно это была шутка.

— Сначала угадайте моё желание! Вы обещали, что вам удастся проникнуть в мои мысли!

В конце концов, нужно было заставить его поторопиться, чтобы эти лицемерные ухаживания не затянулись.

— Я знаю один способ сделать это, — прищурился Демидов. — Не сомневайтесь.

-----

* хэн хао чши — "очень вкусно" по-китайски

Приём был заявлен как «обед». Поэтому часам к десяти все разъехались. Все, кроме графа Демидова. Он дождался, когда остальные гости откланяются, чтобы оказаться со мной один на один. К тому времени я уже так устала, как не уставала в стойбище после целого дня тяжелой работы. И больше всего меня вымотала необходимость принимать ухаживания его сиятельства.

— Любезнейший, иди там… распорядись насчет… пусть подадут ещё вина, — граф небрежно махнул рукой в сторону Елисея, который стоял поодаль. Елисей Иванович не пошевелился, взглянув на меня. Конечно, он должен был, по идее, подчиниться Демидову, но явно не хотел оставлять меня с ним наедине.

— Ваше сиятельство, — нахмурилась я, — моим слугам могу давать указания только я.

Граф недоуменно воззрился на меня. Он так опешил, что не сразу нашелся, что ответить.

Я поняла, что была слишком резка и нужно исправлять ситуацию. На счастье, в этот момент вернулись сразу две девушки, которые прислуживали за обедом, а с ними и официант.

— Ваше сиятельство, наверное, мои порядки, которые я привезла с собой из дома, не соответствуют вашим и удивляют вас. Надеюсь, вы не сердитесь, — пригубила я вино, чуть приподняв вуаль так, чтобы граф мог увидеть мою улыбку.

Демидов мгновенно стер с лица недовольное выражение и расцвёл.

— Полно, госпожа Мали! Какие мелочи. Мы же не на приёме в императорском дворце, чтобы церемонии разводить да протокол соблюдать. Я, надо сказать, в своих поездках отдыхаю от всего этого.

А вот это был удачный поворот в нашей беседе, и я, конечно же, не преминула этим воспользоваться.

— Граф, это же очень интересно! Я знала порядки при дворе своего отца. Но мне говорили, что везде они разные. Хотелось бы увидеть всё своими глазами, но, наверное, это невозможно…

Демидов рассмеялся громко, запрокинув голову.

— Вот я и выиграл в нашем споре! Заставил открыть мне ваше желание!

— Но, граф!.. — я распахнула глаза, словно он исполнил на моих глазах какой-то фокус, психологический трюк. Ап! — и я внезапно раскрыла своё сокровенное желание.

Вольдемар Демидов явно был доволен собой.

— Госпожа Мали, итак, вынужден забрать свой выигрыш.

Я сделала вид, как будто вспоминаю.

— Напомните, какой была ставка? Мне следовало бы держать язык за зубами и ни на что ни соглашаться. Но откуда же мне было знать, что вы такой медиум.

— Госпожа Мали, я сейчас нахожусь перед сложнейшим выбором: остаться порядочным человеком или сочинить такую ставку, взяв которую, оказался бы на вершине блаженства… Шучу, шучу. Не смотрите на меня так! Мы спорились на то, что ежели я разгадываю ваше желание, то я его и исполняю.

— Ваше сиятельство, ваши шутки неуместны. Но я заинтригована. Как вы можете исполнить мое желание?

— Да очень просто, госпожа! Я немного сокращу свою поездку и… приглашаю вас посетить со мной столицу!

Это было даже проще, чем я думала. Но почему-то именно это и беспокоило.

Рассмеявшись, я поднялась. Граф тоже немедленно поднялся вслед за мной.

— Ваше сиятельство, сейчас уже слишком поздно, чтобы принимать такие серьезные решения. Если вы не шутите…

— Вы меня обижаете, госпожа Мали!

— Так вот, если вы не шутите, то я напишу вам и дам ответ. Однако скоро вернется моя воспитанница из гостей…

Граф склонился, чтобы поцеловать мне руку.

— Спасибо за радушный прием, драгоценнейшая госпожа Мали. Я буду ждать вашего ответа. А до тех пор посылать вам цветы и стихи.

— Благодарю вас, ваше сиятельство. Боюсь, тогда я потяну с ответом подольше, — поддразнила я его. Он уловил шутку и рассмеялся.

Когда Елисей закрыл за Демидовым дверь и отпустил временных слуг, я с облегчением рухнула на диванчик и содрала с себя вуаль и дамини с головы.

— О Божееее… Наконец-то! Как эти великосветские проводят так день за днем, вечер за вечером и ночь за ночью? Где они силы берут?

Елисей Иванович посмеивался добродушно.

— А ведь сейчас, госпожа, только-только должен начинаться бал, а потом ночная трапеза для восстановления сил. А потом…

— Чтоб я сдохла… — пробормотала я тихонько себе под нос.

— Как-как? — переспросил Елисей, в этот момент оглядывавший гостиную и гасивший лишние лампы. Мои глаза испытывали блаженное облегчение от полумрака.

— Не знаю, все ли вы услышали, но, кажется, наша миссия удалась. Граф пригласил меня посетить с ним столицу.

Елисей Иванович отчего-то нахмурился, присел напротив меня.

— Скажите, госпожа Мали, он вам совсем не нравится? Как вы видите вашу с ним поездку?

Я едва не поперхнулась вином, хороший глоток которого уже собиралась сделать.

— Что вы такое говорите, Елисей Иванович? Да Боже вас упаси! Разве я давала повод хотя бы предполагать такое?

— Он знатен, богат… — как будто не слыша меня, продолжал управляющий негромко. — Ваше мнение может измениться, когда он представит вас при дворе.

— Елисей Иванович, ну, право слово, слушать противно, — поморщилась я. — Чего это вы вдруг?

— А если нет, — с нажимом произнес Елисей, — то проясните это с графом сразу, не выезжая из N-ска. Михлээ и Байбал будут вас сопровождать, конечно. Но, сами понимаете, вы для Демидова двойной соблазн.

Я даже не стала спрашивать, что это за двойной соблазн. И так было не по себе. Не то чтобы не догадывалась, но слушать не хотелось.

— Он всё-таки благородного происхождения, — ответила я после неловкой паузы. Как будто этот факт мог служить гарантией порядочности.

— Поеду за Соней, — поднялся управляющий.

У двери он обернулся.

— Простите, ежели что не так сказал. Неспокойно мне стало отпускать вас с этим… благомордным…

Я невольно засмеялась.

— Бросьте, Елисей Иванович. Не нагнетайте. У нас тут всё как по нотам, а вы взялись страху нагонять.

Елисей по-простому махнул рукой и вышел.

Сонечка вернулась от Елагиной совершенно счастливая. Надо же, как удалось пожилой женщине её развеселить.

— Милая, иди сюда скорее! Тебе хорошо было у Авдотьи Михайловны?

Девочка быстро закивала и выставили пальчик, чтобы я замолчала. Потом сделала вдох-выдох и выдала чуточку невнятно по слогам:

— Ко-тик… Со-ня…

Я не удержалась и обхватила её за голову, прижав к себе. У меня из глаз брызнули слёзы, которые я не хотела показывать.

— Как же я рада, детка. Теперь дело быстро пойдёт.

И в самом деле, за следующие несколько дней Сонечкин словарь изрядно пополнился. Для выражения своих мыслей она выбирала несложные слова. Дикция была ещё не очень отчётливой, особенно когда она торопилась что-то сказать. Но главное, теперь она могла выражать свои мысли. Выглядела девочка при этом так, словно птичку из клетки выпустили. Она ездила теперь к Елагиной каждый день на два-три часа. Там они занимались рукоделием и вышивкой, вели какие-то свои беседы.

А мне с Елисеем Ивановичем предстояло решить архисложную задачу — найти горничную на время путешествия. Учитывая, что довериться полностью я ей всё равно не смогу, мне было практически безразлично, кто это будет. Однако у Елисея Ивановича, терзаемого тем, что он сам не сможет сопровождать меня, была масса каких-то своих требований к моей прислуге.

Одна была слишком молода, у другой был хитрый вид, третья просто не внушала ему доверия. Елисею Ивановичу никто не нравился.

— Вы как невесту себе выбираете, — подтрунивала я над ним.

— Я, наверное, всё же с вами поеду, — хмуро выдал он как-то. — Беспокойно мне и всё тут.

Категорически замотав головой, я отвергла это его решение.

— Вы думаете, мне будет лучше оттого, что вас за нарушение ссыльного режима арестуют? Я ведь бросить вас не смогу, буду вызволять. Меня потом и близко к дворцу не подпустят.

Елисей Иванович скривился.

— Да и сам понимаю.

— Давайте так: следующую, кого нам предложат, ту и берём. Пусть судьба распорядится, если у нас не получается выбрать.

Мы собирались ехать к вдове Елагиной за Соней. Я собиралась остаться там на чай вместе с Елисеем Ивановичем, чтобы проговорить, когда тот будет привозить вдове с Сонечкой деньги и продукты (мне пришло в голову, что так будет удобнее). В общем, обговорить детали.

— Госпожа Мали! — Елагина обняла меня маленькими своими ручками. — Как же я рада вас видеть! Елисей Иванович, будьте добры, проходите. Мы с Сонюшкой уже и к чаю накрыли. Такая она додельница! Уж и шумлю на неё, что не прислуга она у меня, а в гостях. Не слушает, хозяйничает!

Вдова будто жаловалась, а сама хвалилась на самом деле, глядя на Соню с искренней теплотой.

«Как бабушка с внучкой», — мелькнуло у меня.

В эту минуту вошла горничная Елагиной. Та самая, уверенная в себе рослая красивая девица.

— Нужно ли чего, Авдотья Михайловна? Пироги доставили из хлебной лавки. Принесть? — более всего любезно она улыбалась Елисею Ивановичу.

— Я са-ма, — выговорила Сонечка и выскочила из комнаты, прежде чем Елагина успела ответить.

— Иди, Маша. Помоги Сонюшке, если захочет. Вот видите, — обернулась она к нам, — всё хочет сама делать. Такая справная. Я бы от Машки отказалась, да куда её денешь: вроде как родня.

Говоря о служанке, Авдотья Михайловна понизила голос. Видно, побаивалась девахи.

— Вы не знаете, Елисей Иванович, не ищет кто прислугу? — подняла вдова на управляющего простодушный взгляд серо-голубых глаз, похожих на выцветшие морские камешки. — А я даже знаю, кого вместо неё нанять. У знакомых нянька место ищет себе: дети повыросли. По дому она справится, а главное, по возрасту мне подходит.

Мы с Елисеем Ивановичем переглянулись.

— Знаем мы, кто ищет прислугу, — твёрдо ответила я. Управляющий мой хотел было возразить.

— Елисей Иванович, уговор есть уговор. Я с Машей уж как-нибудь управлюсь. Может, она и неплоха вовсе. А Авдотье Михайловне облегчение будет. Прошу вас, поговорите с девушкой: захочет ли она ехать. Ну, сами знаете…

Елисей Иванович несколько секунд смотрел на меня с обреченным видом, а потом уже привычно махнул рукой и пошел искать Машу, чтобы предложить ей новое место работы.

Елагина всплеснула пухленькими ручками.

— Ангел мой! Госпожа Мали! Да как же мне благодарить вас?

— Авдотья Михайловна, ну что за пустяки. Я ведь действительно ищу горничную в дорогу.

— Что вы, милая моя, что вы! А то я совсем глупая старуха и не понимаю, что вы от доброты своей Машку к себе берёте, ради меня! Я вот что, — она решительно поднялась и прошла к маленькому письменному бюро в углу гостиной, — хотела позже вам вручить, но пусть уж будет сегодня.

Я забеспокоилась.

— Авдотья Михайловна, не выдумывайте, ничего не нужно! Большое ли дело: прислугу взять к себе.

Елагина, однако, присела за столик и зашуршала бумагами.

— Нет-нет, голубушка! Уж простите, что я так, по-простому. И за Машку спасибо, что пристроена теперь: всё ж родня. Я и то переживаю. И за Сонюшку, деточку, спасибо — такая мне отрада, такая отрада… Да где же оно. «Домовой-домовой, взял поиграть, верни на место…» Точно, сюда положила, как написала. Ах, вот! Нашла!

Она открыла в ящике коричневый большой конверт и торжественно вручила его мне.

— Что это? — полюбопытствовала я, рассматривая конверт со всех сторон.

— Это, милая моя госпожа Мали, рекомендательное письмо к Марии Фёдоровне, матушке государя нашего императора.

У меня непроизвольно отвисла челюсть. Старенькая вдова Елагина в смешном чепце никак не вязалась у меня с образом человека, который может рекомендовать кого-нибудь особам императорской семьи.

А Авдотья Михайловна уселась на своё место довольная. На лице её читалось удовлетворение чувством выполненного долга. У меня же в голове появилось очень много вопросов. И первый из них: не спятила ли невзначай милая старушка.

Кое-что я успела расспросить у Авдотьи Михайловны. Но мы недолго оставались наедине. Вернулась Соня с пирогами, а за ней и Елисей Иванович. Разговор пришлось прервать. Я убрала конверт в бархатный ридикюль, напоминающий кисет, и практически сразу забыла о нём. Уж больно сказочной показалась мне история, рассказанная Елагиной, чтобы отнестись к ней серьёзно.

И только лишь вернувшись в гостиницу, я наткнулась на конверт в сумочке. Елисей Иванович уже уехал к себе, поэтому рассказать было некому. Не зная, что делать с письмом, я положила его в сундучок с драгоценностями под Снежную королеву. Эх, было бы всё так просто.

Я не могла утверждать, что история, рассказанная мне вдовой Елагиной, не могла бы произойти. На самом деле она была довольно проста и логична.

Супруг Авдотьи Михайловны участвовал в подавлении какого-то крупного восстания и был достаточно тяжело ранен. Попал в госпиталь. Авдотья Михайловна не отходила от мужа ни на шаг. Сидела у его изголовья, кормила с ложечки, меняла бельё, помогала сёстрам милосердия, чем могла. В один из дней в госпитале с утра поднялась сильнейшая суматоха. Персонал был взволнован.

Санитарка, в третий раз за два часа орудующая тряпкой, шепнула, что ожидается с визитом кто-то важный. А кто именно, она точно не знала. Но шепчутся, что сам государь-император.

Авдотья Михайловна решила, что ей лучше уйти на время, но не успела: когда она поднялась, пообещав мужу, что вернётся к вечеру, в палату вошла целая делегация, которая заполнила собой проход между койками. Главный врач госпиталя вился вокруг высокой темноволосой красивой дамы, прямо-таки соловьём разливался.

«Как будто перед царицей расстилается», — мелькнуло у Авдотьи Михайловны. И только теперь она сообразила, кто это — молодая супруга императора Александра III.

Оказавшись лицом к лицу с императрицей, Авдотья Михайловна испугалась и растерялась. Неловко поклонившись, она замерла так, боясь пошевелиться.

— Посмотрите на меня, милая, — прозвучал нежный голос с акцентом. — Вы, верно, родственница одного из наших героев?

— Да, ваше величество, — пролепетала Авдотья, ни жива ни мертва. — Мой муж — вот он, поручик Елагин.

— Так точно, ваше величество, — кашлянул главный врач. — Получил тяжёлое горловое ранение штыком. Мы разрешили супруге находиться подле, но если…

— Нет-нет, что вы. Конечно же, жена должна находиться рядом с мужем, — поспешила прервать оправдания врача императрица и обратилась к Авдотье: — Всего ли вам хватает? Хорошо ли ухаживают за вашим супругом? Как он себя чувствует?

— Всё хорошо, ваше величество, — Авдотья заикнулась от волнения. — Он уже может глотать… правда, говорить ещё нет…

На её глазах показались слёзы, вызванные стрессовой ситуацией и страхом за мужа.

— Не надо плакать, милая! — императрица невольно протянула к Авдотье руку, желая утешить ту. Сама она страстно любила своего Сашеньку и понимала эту женщину, свою почти ровесницу, не отходившую от постели раненого супруга. — Он поправится, всё будет хорошо. Мне бы хотелось помочь вам как-то… Вы мне напишите, если будет надобность.

Мария Фёдоровна провела у постели Елагина ещё несколько минут. И процессия двинулась дальше.

— И вот много раз за долгие годы, в какие-то трудные минуты порывалась я написать императрице, а потом раз — и передумаю. Как-то стыдно было беспокоить. А сейчас вот взяла и решилась! Думаю, если для вас, госпожа Мали, то и не совестно.

…Даже если допустить, что всё это было правдой, то прошло, по моим прикидкам, лет тридцать, и вод утекло — целый океан. Конечно же, императрица Мария Фёдоровна забыла об этой встрече и данном обещании. Возможно, даже после вечернего чая. Авдотья Михайловна была очень трогательна в своей наивности. Можно будет потом ей сказать, что рекомендация её очень пригодилась. Пусть бы порадовалась.

На следующий день граф Демидов попросил меня о встрече, пригласив на прогулку в экипаже. Нужно было соглашаться, конечно, потому что с отъездом светлейший Вольдемар тянул. То одна причина отсрочки возникала, то другая. Ясно было — он хотел удостовериться, что я не пустой орех. Нужно было показать ему действительно достойную цель для его выгоды.

И я поехала. Без Елисея Ивановича, без Сони.

Мне было очень жаль тратить несколько часов на общение с графом, в то время как я хотела бы подольше побыть до расставания с моими родными людьми, со дня на день пустившись в авантюрное путешествие.

Во время прогулки граф развлекал меня преимущественно рассказами о своих родственниках — богатых и эксцентричных.

— А вот еще занятнейшая история, госпожа Мали. Вам, несомненно, это должно быть интересно. Павел Демидов, князь Сан-Донато, мой двоюродный дед принимал как-то одного французского банкира. Во время беседы мой дражайший родственник обратил внимание на брошь гостя и заметил: "Какой милый камень на вашей булавке!" Банкир обрадовался похвале и с важным видом стал рассказывать, с каким трудом он достал этот камень и как дорого он стоит. Демидов выслушал и сказал: "Я знаю. У меня камин в Петербурге сделан из такого камня. И стоил действительно что-то очень дорого".

— Прелестная история, вы правы, ваше сиятельство, очень остроумно.

— А-ха-ха, да, вот такие мы Демидовы!

Я, прищурившись, посмотрела на графа, как будто меня сию минуту озарила мысль.

— Кстати, вот что. Мне же нужно подумать, какой подарок будет не стыдно преподнести его императорскому величеству. А то получится, как в этом вашем анекдоте.

В глазах его сиятельства мелькнул огонь. Он постарался не улыбнуться в ответ, а серьёзно покивал.

— Это и в самом деле вопрос, который требует вдумчивого подхода. Но вам повезло: ваш покорный слуга поможет вам разобраться с этим. Вы только скажите, и мы подберём достойный подарок.

По этой причине я и пригласила графа на чай после нашей прогулки. Было видно, что его сиятельство был весьма доволен. Он даже перестал травить бесконечные байки своего именитого рода и дал мне просто любоваться видом из окна.

Густой сосновый лес по правую сторону от кареты закончился. На опушке у большого озера расположились несколько домиков. Там сновали рабочие, похожие издалека на трудолюбивых муравьёв. Они таскали на себе мешки в белой пыли.

— Солеварня, — прокомментировал граф. Но это я знала и без него. Было бы интересно посетить место производства этого “белого золота”. Но я бы предпочла сделать это с Елисеем Ивановичем.

Знала я о солеварении не очень много, а производство было весьма любопытным и прибыльным. Я помнила, что вроде бы за один месяц ремесленник мог заработать 1 рубль. Тогда как снять целый дом на год стоило 3 рубля.

Наверное, сейчас был сезон сушки и отправки на продажу готовой соли.

Мы проехали солёное озеро и оказались в черте города. А минут через пятнадцать подъехали к моей гостинице.

Елисей Иванович дожидался меня в гостиной, коротая время за бесконечными своими расчетами. Ему нужно было ещё обменять для меня достаточное количество монет и банкнот, составить примерную дорожную смету, чтобы я не путалась, кому и сколько платить. Сонечкин гардероб, их с Авдотьей Михайловной содержание. Список статей расходов был внушительным. Как-то я спросила Елисея Ивановича, не заканчиваются ли у нас средства. Управляющий посмотрел на меня несколько озадаченно.

— Госпожа Мали, вы, кажется, не совсем представляете, насколько бесценны ваши камни-самоцветы. Давайте я составлю вам точную опись с помощью нашего Якова Адамовича, чтобы вы знали, чем располагаете и сколько это всё стоит. Нужно было раньше об этом подумать. Постараюсь успеть.

На сегодняшний день опись у меня уже была, и я точно знала, что именно явлю взору искушённого графа.

— Елисей Иванович, у нас гости, — объявила я.

Управляющий тотчас же поднялся и дёрнул несколько раз за сонетку, вызывая горничную.

Сонечка выглянула из гардеробной комнаты, но, увидев графа, стеснительно спряталась обратно.

— Ваша воспитанница не приучена приветствовать гостей? — не скрывая раздражения, спросил Демидов, нервно снимая перчатки.

Другому человеку я бы объяснила, что Сонечка — девочка с непростой судьбой и некоторыми проблемами со здоровьем. Но этот тип со своим эго величиной с дом, меня страшно раздражал. Поэтому я просто проигнорировала его вопрос.

Граф нетерпеливо выхаживал по комнате. Ему хотелось поскорее увидеть своими глазами добычу.

Промариновав его некоторое время исключительно из вредности, я прошла в свою спальню и достала сундучок.

В бархатной алой коробочке отдельно лежали пять голубых алмазов. Я взяла их, мешочек с бриллиантами и несколько украшений, сделанных ювелиром, включая тот самый перстень-наживку.

Вернувшись, я разложила всё это перед графом (коробочку чуть поодаль от остального), следя за его реакцией. Он, разумеется, был восхищён. Искренне восхвалял и чистоту камней, и работу ювелира.

Когда же дошла очередь до голубых алмазов, он замолчал. Его лоб покрыла испарина, а пальцы задрожали.

За графом Демидовым было очень интересно наблюдать. Я взглянула на Елисея Ивановича. Тот был хмур и едва заметно кивнул мне, мол, вижу, понял.

Граф осознал, что выглядит странно, и откашлялся.

— Как же… кхм… и вы не опасаетесь возить с собой эти драгоценности?.. Нет, я, конечно, видывал камни и богаче, и крупнее. Моя слабость, знаете ли…

— Да — да, помню, у вас там камины из таких камней, — невинно поддакнула я. — А что касается опасений… Чего мне бояться с моей охраной? Они же белке в глаз попадут за сотню метров. Ловкие, как тигры. Таким приёмам с детства обучены, что диву давалась, когда они свою науку показывали, перед тем как я их наняла. Могут сутками не есть не спать. Слух отменный, а в темноте видят, как звери дикие…

Я долго и весело стращала графа, расписывая достоинства моих охранников. Дала фантазии разгуляться на полную катушку.

Елисей Иванович покашлял в своём углу, давая мне понять, чтобы я закруглялась.

— Они, конечно же, поедут с вами? — довольно кисло спросил Демидов.

Я опомнилась, что он сейчас, чего доброго, отменит поездку.

— Ещё не знаю, — постаралась я его утешить. — Если договоримся. А то и одной горничной обойдусь. Вы же будете со мной, граф.

Демидов повеселел и поспешил откланяться, сказав, что для подарка императору подойдут голубые алмазы, непременно полным набором.

Он ушёл. А я повернулась к Елисею Ивановичу и грустно улыбнулась.

— Ну что ж. Похоже, пора укладывать вещи.

Управляющий не ответил на мою улыбку. Просто стоял и смотрел долгим взглядом, который я понять не могла.

Дорогие читатели! Аяна отправляется в своё путешествие из N-ска в Петербург. Мне очень не хватает ваших мыслей и предположений. Ну или хотя бы пожеланий доброй дороги нашей героини. Или побольше приключений в пути?))

Спасибо вам за внимание и приятного прочтения)

Я проснулась и некоторое время не могла понять, где нахожусь. Потом сообразила это ям — почтовая станция, на которой мы с графом Демидовым остановились накануне.

С тревогой заглянула под кровать. Сундучок был на месте.

Только после этого я смогла расслабиться. Вернулась на подушку и прокрутила в памяти вчерашний день, который прошёл в дороге.

С Сонечкой и Авдотьей Михайловной мы попрощались накануне. Я старалась держаться, улыбалась. Был лёгкий ужин, на котором Елисей Иванович отказался присутствовать, сославшись на срочные дела.

— Будьте осторожны, — напутствовала мягко Елагина. — Надеюсь, сейчас получше на дорогах стало. Но раньше!.. — она покачала головой, прижав руку с платочком к груди.

— Вам много приходилось ездить с мужем? — спросила я, на самом деле не особенно желая слушать дорожные истории в красках.

— О, милая госпожа, и не перечислить за вечер! Особенно, когда только обвенчались. Николушку моего по три-четыре раза снимали с места: мы и ездили. Хорошо, что мы ездили с другими сослуживцами мужа. К нам не совались. А может, и просто везло так. Помню, приезжаем на почтовую станцию, а там крик стоит, плач. Женщина с двумя маленькими детьми бьётся, рыдает. Подсел к ним в попутчики какой-то тать и на полпути порешил и мужа её, и ямщика. Страсть! Выкинул её с детишками из повозки и уехал. И как они не замёрзли, пока дошли? Натерпелись, бедные. Детки совсем крошки были.

Конечно, я читала и знала о подобных историях. Они не были редкостью. Но тут меня просто до костей пробрало. Встала перед глазами та неизвестная мне женщина, её дети, которым пришлось пережить такое.

— Авдотья Михайловна, — произнесла я сдавленно, — прошу вас, не продолжайте. Это совсем не то, что я хотела бы слышать накануне дороги.

— Поэтому я и прошу вас быть осторожнее, — рассудительно ответила Авдотья Михайловна и кликнула Машу. Девушка сегодня отправлялась со мной в гостиницу.

Горничная вошла уже в дорожном платье, возбуждённо сверкая глазами. Было видно, что она счастлива переменам в своей жизни.

— Мария, — строго проговорила Елагина. — Мы родня, поэтому выслушай моё наставление. Веди себя скромно. Слушайся госпожу во всём, не перечь. Не заговаривай с мужчинами, упаси Боже, сама. Если спросят про госпожу, не отвечай, а тут же ей докладывай…

Я перевела взгляд на Соню. Она сидела грустная со спящим котёнком на руках. И я поманила её к себе.

— Сонюшка, моя дорога в Петербург да обратно займёт несколько месяцев. Но я обязательно за тобой вернусь, обещаю.

Девочка подняла на меня глаза.

— А вдруг что слу-чится…

Говорила она уже хорошо. Только если знать, что раньше были проблемы, можно было заметить изъяны.

— Всё будет хорошо, — твёрдо ответила я. — Со мной едут Михлээ и Байбал. Они меня защитят. А может, и так всё гладко пройдёт.

Горничная принесла мне большой кувшин воды, таз и несколько грубых, но чистых полотенец, из неотбелённого льна. — Ты иди, Маша, я тут сама. Помогать не нужно. Девушка поколебалась. — Там прислужник его сиятельства сказал, что карету подправить надо. К обеду поедем. Мне не понравилось, как при этом Маша смотрела в сторону. Это было странно и не в её духе. Где этот вызывающий и нагловатый взгляд, лёгкая усмешка на полных красивых губах? Или это я себя накручиваю? — Всё в порядке, Маша? Если что-то случилось, скажи мне. Девушка подняла на меня глаза, улыбнулась чуть напряжённо, как мне показалось. — Всё в порядке, госпожа Мали. Если я вам не нужна, можно я пойду во двор? Там мужички потешиться собираются. — Как это потешиться? — не поняла я. — Ну, подраться на кулачках. Ох, люблю я смотреть на драчки! Как нос кому расквасят, так вовсе веселье. Морды побитые, а всё равно лезут, лезут. Ну, потеха! — Фу, Маша, — поморщилась я, — как тебе может нравиться такое? Противно же. Впрочем, большого смысла не пускать её не было. — Иди, пожалуйста. Но осторожней там. Зашибут ещё. В дверь осторожно поскреблись. — Госпожа Мали, вы потом, как захотите, можете попотчеваться, — послышался голос хозяйки. Я отпустила Машу. — И передай хозяйке, что я, может, позже перекушу, не голодная. Через несколько минут выйду. Хочу на воздух. Умывшись, я надела свой дорожный костюм, состоящий из шаровар, топа и длинной туники с разрезами. Всё это было сшито Сонечкой из лёгкой, мягкой и дышащей ткани песочного цвета буквально за один вечер. К костюму прилагался из такой же ткани большой платок, в который можно было укутаться с головы до пят. Оставлять драгоценности без присмотра не хотелось даже на короткое время. Поэтому я сделала пока что самое простое: взяла самые ценные камни, Королеву и просто положила в ридикюль, повесив его на руку. А сверху накинула шаль-платок. В “женской” комнате было тихо. Уже никто не спал. Кто-то уставился на меня с любопытством. Другим же было всё равно: сидели на своих топчанах безучастно. Мне это почему-то показалось похожим на тюрьму, и я поспешила поскорее выйти из помещения. Под навесом, как и вчера, копошились люди. Кто-то, скрытый от моих глаз телегой, гружёной мешками, покрикивал, чтобы работники шевелились быстрее. Я огляделась, но не увидела ни одного из наших экипажей, и двинулась дальше. За вторым зданием слышались голоса, смех и крики. Там же находился дом под столовую, где нас кормили вчера в отдельном помещении “для господ”. Вообще размерами ям походил на огромное подворье или даже хутор. Вокруг виднелись ещё дома. Наверное, оживлённое место на перекрестке дорог привлекало людей, которые оседали здесь, чтобы зарабатывать деньги на проезжающих. Между столовой и стеной дома, из-за которого я вышла, плотным кольцом стояли мужики: ямщики, босоногие работники, гости почтовой станции. Они возбуждённо орали, потрясая кулаками, глядя в центр круга, в котором кто-то топтался. Мне не было видно, кто, да я и не имела желания присматриваться. Женщин среди зрителей noпредставления было мало, поэтому Машу я заметила сразу. Она хохотала, а слуга Демидова довольно откровенно щипал её пониже спины. Я отвернулась, нахмурившись, и прошла мимо к столовой. Возможно, там уже находился граф. Хотя, скорее всего, он послал бы за мной. Ну, хоть чаю выпью. Здание “харчевни” окружала грубо сколоченная терраса, где уже расположились несколько человек. Опустив голову, я прошла мимо, придерживая платок у лица. Наверное, хозяйка шла деликатно следом, потому что появилась одновременно со мной и быстренько организовала мне завтрак и чай. — Хотите на воздух, госпожа? Или здесь останетесь? Щас можно спокойно: вон все басурмане грешничают. Морды друг другу бьют. Ваши прислуги тоже там, в меховых шапках. Услышав это, я уже точно поняла, что всё пошло не так. — Можно их позвать? — спросила я хозяйку, которая так и не уходила. Стояла, глядя осуждающе на жужжащий рой мужичков за окном. Женщина склонилась ко мне, зашептала доверительно. — Госпожа милая, не стоило бы. Они туточки все водку пили. И ваши тоже. Пусть продышались бы. Ну, а там как скажете. Кликну Ярошку, он позовёт. — Не надо, пусть уже, — я прикрыла глаза, попытавшись взять себя в руки. — Спасибо вам за заботу. Вас как зовут? — А Матрёна я, сударыня, — хозяйка заулыбалась. — Ой! Госпожа же вы! Простите нас!.. Она поклонилась. — Спасибо, Матрёна. Я выпью чай. Смотрю, на террасе совсем пусто стало. Выйду туда. Гости, сидящие в пристройке ранее, тоже присоединились к кругу зрителей. Только один столик в дальнем углу был занят. Я увидела это боковым взглядом, но поворачивать головы не стала. Садясь за стол, я сначала положила ридикюль перед собой. Потом, поколебавшись, решила переложить его на колени. Неловко взяв его одной рукой, я сама не поняла, как кисть моя вывернулась от тяжести, и сумочка упала на пол, ощутимо грохнув. А я ахнула невольно. — Вам помочь? — послышался голос из-за того дальнего столика. — С вами всё в порядке? Резко повернувшись, я хотела ответить, что мне ничего не нужно… и застыла. На меня смотрел, вежливо улыбаясь, Дмитрий Клеменцов. — Не может быть… — прошептала я потрясённо. А он наклонился, подал мне ридикюль и продолжал стоять рядом, улыбаясь какой-то необыкновенно нежной своей улыбкой. Вежливой, светлой, чуточку отстранённой. — Вам нужна ещё моя помощь? Простите, могу ли я к вам как-нибудь обращаться? Я всё ещё не могла прийти в себя и молчала. Только кивнуть догадалась в знак благодарности. Смотрела на него снизу вверх, и лишь одна мысль глупо крутилась в голове: «У меня его карандаш, надо вернуть ему карандаш.». В это время поднялся дикий шум там, где шла драка. Это было нормально: люди и до этого орали. Однако сейчас крики стали какими-то отчаянными. Бабий смех перерос в истошный визг. Что-то явно было не так. Мы с Клеменцовым невольно обернулись, глядя в ту сторону. — Кажется, веселье зашло слишком далеко, — прокомментировал Дмитрий. Дурное предчувствие сжало мне сердце. «Всё пошло не так.». — Да-да, мне нужно посмотреть, что случилось, — подскочила я, — там трое моих людей… — Позвольте, я сам, — твёрдо сказал Дмитрий, усаживая меня обратно. — Там небезопасно. Кто эти ваши люди? Это он крикнул уже со ступенек. — Девушка Маша и двое сахаляров! Их легко узнать! Выбежала Матрёна. Вскрикнула, прижав фартук к лицу. — Так и знала, что добром не кончится! Ах, Боже мой! Ярошка, беги за лекарем! Точно убили кого! Дмитрий был уже возле самого скопления людей. Расталкивая их, он пробирался к центру круга. Из толпы выбралась Маша, слава Богу, вроде бы невредимая, и схватилась за голову. — Маша, сюда! — крикнула я севшим голосом. Девушка диковато огляделась, а потом подбежала к террасе. Руки её тряслись. — Госпожа! Сахаляра нашего зарезали! Зарезали! Губы мои онемели. Я захотела подняться, но сразу не смогла. — Насмерть? — только и спросила, умоляя господа про себя о том, чтобы этого не случилось. — Вилами один всадил в бок! Тот упал мешком, кожух промок сразу! Наконец вернулись силы, и я смогла встать. На самом деле прошло не больше минуты. Но мне казалось, что всё вокруг движется как в замедленной съёмке. — Оставайся здесь, — бросила я девушке, а сама кинулась туда. Мне пришлось растолкать народ, чтобы добраться до центра круга. Михлээ стоял на земле на коленях перед братом и шептал какие-то молитвы. Раненый лежал с закрытыми глазами и окровавленным боком. Смуглое лицо выглядело серым из-за бледности. У изголовья сидел Клеменцов, держа Байбала за руку. Я присела также рядом и взяла парня за другую руку, пытаясь нащупать пульс. — Ничего не слышу, топот, шум, — проговорила я, пытаясь справиться с отчаянием. — Он жив, жив, — сказал Дмитрий. — Только надолго ли… Его нужно перенести в дом. Вы идите, я распоряжусь. Поднявшись, я выбралась из толпы. Нужно было найти графа Демидова и сообщить ему, что наше путешествие откладывается.

Слуга графа вбежал на “мужскую” половину спального дома, когда я только подходила к нему. Сообразил, что нужно будить. Опустошенная, я прислонилась к бревенчатой стене. Противоречивые чувства метались во мне, как птицы в предгрозовом небе. Байбал ранен, и неизвестно, выживет ли. Но мне придётся ехать дальше. Михлээ не бросит брата, естественно. Я осталась одна. Здесь Дмитрий… Граф Демидов вышел, почесывая грудь под рубахой и одновременно зевая. — Проснулись? — осведомилась я, не здороваясь. Впрочем, он тоже не был расположен к любезностям. — Что там случилось, вы знаете? Кого там убили? Семён сказал вашего… Это правда? Я еле сдерживалась. Мне казалось, что это он во всем виноват. Конечно, это было не так. Мои слуги отвечали за себя, я отвечала за своих слуг, а отвратный граф ни за что не отвечал. — Это правда. Пожалуйста, ваша светлость, распорядитесь, чтобы моего человека устроили как следует… Я не смогу ехать, не убедившись… — Хорошо, — грубо прервал меня он, обдав смрадным перегаром, и отправился посмотреть, что там случилось. А я пошла за ним. Там, где только что был кровавый цирк, было пусто. Нет, несколько групп ямщиков и других людей стояли, обсуждая произошедшее. Но не было ни моих охранников, ни Дмитрия. В столовой мы узнали, что раненого перенесли под хозяйственный навес, когда прибыл лекарь. Граф шлепнулся на лавку. — Штоф мне! И горячего! Вокруг него засуетились. Я стиснула зубы. — Ваше сиятельство, мне нужна ваша поддержка. Вы хотите остаться здесь, пока всё не разрешится? Может, вы сопроводите меня к раненому? Демидов махнул рукой. — Госпожа Мали, оставьте. Что вам этот сахаляр? Мы тут сыщем вам других слуг. Даже покрасивее найдём. Оставьте, говорю. Деньги заплатим за лечение и поедем сегодня же… Ну ладно, ладно, завтра. К лучшему, кстати. Поспать без тряски охота… Он зевнул, равнодушно глядя вокруг. Я развернулась и пошла к выходу.

Раненый Байбал, Михлээ, Дмитрий, хозяйка и лекарь были обнаружены мной на “женской” половине. Судя по небольшой суете, Байбал был жив. Я выдохнула. — Доктор, как он? В этот момент Байбал открыл глаза, посмотрел мутным взглядом в потолок, поморгал и снова опустил веки. Врач, одетый в темный костюм с белым грязноватым жилетом, задрал рубаху Байбала, показав мне без церемоний забинтованный окровавленный бок. — Как медведь саданул, барышня. Ваш служка? — Мой, — вздохнула я и присела рядом на лавку. — Если оплатите лечение, оставлю его у себя. А ехать ему нельзя никак. Истечёт внутри. Сейчас тоже трогать сутки никак даже отсюда. Водка, которою они завтракали, кровь разжижила. Трогать никак. Заплатите — посмотрю… — Да что вы заладили?! — чуть ли не взорвалась я. — Заплачу! Доктор покивал довольно. — Это хорошо, что не отказываетесь. И этого оставляйте, — бесцеремонно ткнул он в пьяненького Михлээ. — Мне таскать тяжёлых пациентов не на ком. — Конечно, — прошептала я. Дмитрий сделал мне знак, и мы оба поднялись. — Пойдёмте на воздух. Вам нужно выпить чаю или воды. Вы бледная. Разместившись в столовой, мы сидели вдвоём. Вокруг никто уже не помнил о произошедшем. — Возьмите, госпожа Мали, — он протягивал мне помятую фляжку. — Вам нужно выпить. Я отрицательно качнула головой. — Не хочу. Правда. Откуда вы знаете, как меня зовут? Дмитрий внимательно посмотрел на меня. — Ваше имя мне сказала хозяйка, когда мы устраивали вашего слугу. Послушайте, мы могли быть представлены ранее друг другу? Скажите, что мы встречались. Раздумывая, я тянула время. Моё лицо всё ещё было закрыто платком до самых глаз. — Дмитрий… Вы правы, мы встречались. Только вы не поверите. С этими словами я размотала платок, освобождая лицо. — А откуда вы знаете моё… Да не может этого быть! Он резко наклонился ко мне, вглядываясь. — Что за… Вы… Да нет. Там, в стойбище. Жена шамана! Кровь прилила к моему лицу. — Я не была его женой. Но да. Это я. — Вы же… Аяна, точно Аяна! — Не надо так громко, прошу вас, — умоляюще проговорила я. Дмитрий смотрел на меня совершенно оторопевший. Конечно, наверное, нелегко давалось это узнавание-осознание. — Но… кто вы, Аяна? Вы не можете быть сахаляркой, шаманкой, дикаркой… Вы не можете быть тибетской принцессой. Не надо мне сказок. Вы русская! Кто вы? Сжав похолодевшие руки, я думала так быстро, как только могла. — Я могу вам доверять, господин Клеменцов? Он смотрел на меня так же, как будто привидение или какой-нибудь дух сидел тут перед ним. — В чём я однозначно уверен, что вам нужна помощь. Готов вас выслушать, если вы не будете мне лгать. Знаете, с определенного времени имею отвращение к вранью. Оно всегда заканчивается предательством. Рассказывайте: кто вы и откуда, сказочное создание? Вспомнив, в какое положение я попала, я поняла, что кроме Дмитрия мне положиться не на кого. Но что я могла ему рассказать? На моих коленях лежал ридикюль со Снежной королевой. Она придала мне сил, и я начала свой рассказ Дмитрию, стараясь не врать.

Я уже дошла в своём рассказе до того места, как покинула стойбище. Только тогда Дмитрий, до этого внимательно слушавший меня, перебил вопросом:

— Госпожа… Мали, Аяна… скажите… Я могу понять всё, не понимаю лишь одного: откуда у вас такое воспитание? Образование? Вы совершенно не похожи на коренную жительницу стойбища, на сахалярку. Скажите мне, пожалуйста.

Уже до того, как он задал мне этот первый вопрос, я поняла, что говорить всю правду, как попросил меня Дмитрий — слишком большая роскошь. Этого я позволить себе не могла, поэтому ответила не задумываясь:

— Моя мать была русской. Отец привёл её в стойбище, когда они поженились. Мама и занималась мной в основном. А откуда она знала всё, чему учила меня, я не знаю. Никогда не задавалась этим вопросом. Для меня это было чем-то само собой разумеющимся.

Дмитрия вроде бы как удовлетворил этот ответ.

— А скажите ещё: почему вы хотите передать это своё сокровище именно императору? Можно же передать через фонд, например… Это упростило бы нам задачу.

— Она слишком ценна, чтобы отдавать вот так просто через десятые руки, — я не могла не заметить этого “нам”. Дмитрий словно уже вписался в эту мою кампанию. Чтобы не питать ложных надежд я спросила у него об этом напрямую.

Клеменцов посмотрел на меня удивлённо.

— Неужели вы могли бы предположить иное? Что я брошу вас здесь, беспомощную. Разумеется, я помогу вам. Надеюсь всё у нас получится и вы доставите Снежную королеву в императорскую сокровищницу. Здесь вы правы: надёжней места для неё не найти. Кстати, я мог бы взглянуть на этот артефакт? Уж больно любопытно.

— Конечно, Дмитрий, я покажу её вам. Но не здесь и не сейчас — слишком опасно.

Клеменцов огляделся по сторонам.

— И действительно. Мы вообще разговариваем уже слишком долго. Достаточно для того чтобы привлечь к себе внимание. Давайте вы расскажете мне свою историю до конца позднее, а то ваш граф скоро поднимется опрокинуть в себя очередной штоф. Я предлагаю сделать вот что: пока что вы путешествуете с графом — он и есть ваша охранная грамота. До следующего яма я буду следовать за вами. Дорога пока что ещё людная — на ней Демидов вас грабить точно не осмелится. Да и не своими руками он это грязное дело исполнять будет. А вот через две-три станции уже глуше места. Думаю, там его сиятельству и будет удобно завладеть вашими драгоценностями. Тогда я буду держаться ближе и подоспею в нужную минуту.

Я поколебалась. Мне показалось, что в этом плане была какая-то погрешность. Он не выглядел слишком надёжным. А если всё произойдет внезапно и Дмитрий не успеет прийти ко мне на помощь?

— В целом да, конечно. Наверное, так и стоит поступить. Однако кое-что меня смущает. Во-первых, вы один, то есть нас двое. А если он наймёт банду головорезов? Мы не справимся с ними. А ну как меня будут грабить ночью? Где же вы будете, чтобы спасти Королеву?

Дмитрий почесал затылок.

— Детали я, конечно, ещё не продумывал. Очень уж всё это внезапно… Я надеялся обмозговать все как следует ночью — тогда мне лучше думается. Ну что ж давайте прикинем сейчас. Может, у вас есть какие-то предложения? Вы говорите, пожалуйста.

Дмитрию я доверяла безоговорочно. Ведь если подумать, я знала его почти что всю свою сознательную жизнь. Вернее, его жизнь, его научную деятельность и биографию. Я знала, что он порядочный человек. И несмотря на это, всё ещё не могла решиться озвучить своё предложение. Но другого выхода, похоже, у меня не было.

— А что если я передам вам все сокровища что у меня есть, и вы повезёте их за мной? Если на меня нападут, то им нужна буду не я. Грабители будут искать драгоценности.

Дмитрий вдруг вскочил и заходил нервно по террасе.

— Нет, это никуда не годится! Я не о вашем предложении, а том, что нужно обязательно дожидаться того, что на вас нападут. Как-то до этого момента я себе всё не так представлял. А если вас побьют, убьют? Нет, это решительно никуда не годится! Вам нужно покинуть графа и как можно скорее возможно даже в эту ночь.

— Да уж, а ведь знакомство с графом, путешествие с ним в Санкт-Петербург предполагало, что он представят меня императору, — я взялась за виски, — такая была надежда на Михлээ и Байбала, и так внезапно, в один момент всё рухнуло!

— Этим северным народам нельзя пить ни капли, — прокомментировал Клеменцов, — сразу же теряют способность здраво мыслить и становятся агрессивны.

— Как я могла упустить это из виду! Я же знала, знала! Мне нужно было строго-настрого им запретить, но я совсем об этом забыла.

— Не корите себя дело уже сделано. Как говорила моя нянюшка: поздно конюшню запирать, когда лошадь убежала. Лучше ответьте мне: Вы готовы этой ночью покинуть графа Демидова и отправиться в Санкт-Петербург вместе со мной? Предупреждаю сразу: путь будет нелёгким, потому что вас хватятся и будут искать. Надо будет держаться подальше от дорог и ночевать не на станциях, а в лесу.

Я опешила. Такого поворота я не ожидала. Впрочем, если от графа ожидалось больше опасности, нежели пользы, нам с ним действительно нужно было расстаться как можно скорее.

Медленно соображаю я прокомментировала предложение Дмитрия:

— Я оставлю ему записку, что решила вернуться в N-ск. В самом деле, я ведь ему ничего не должна. Развернулась и уехала обратно. Таким образом, я немного запутаю следы.

— Отлично придумано, — одобрил Дмитрий.

На том мы с ним и разошлись. Он велел мне не спать этой ночью и ждать его сигнала.

Я зашла к Байбалу, чтобы проведать его. Он был в том же состоянии. Михлээ сидел рядом с закрытыми глазами, раскачиваясь мерно, как маятник. Растолкав его, я вручила ему деньги, в том числе и для доктора.

В ответ он пробормотал извинения, которыми я должна была утешиться.

— Прощай, Михлээ. Береги брата, пусть поправляется, — ответила я ровно.

Маши в комнате не было, скорее всего она приятно проводила время со слугой графа.

Сейчас мне это было как нельзя кстати. Я быстро уложила несколько вещей в лёгкий саквояж. Туда же определила тяжёлый узел с камнями и Королевой. Я была готова.

Выглянув, я увидела Матрёну и знаком позвала её к себе.

— Принеси мне, пожалуйста, бумаги листок. Письмо нужно написать. Граф Демидов показывался?

— Спят его сиятельство, только храп стоит, — Матрёна переминалась с ноги на ногу, оглядывалась нервно.

— Что с тобой, ещё что-то случилось? — я думала о своём. Мысль о побеге страшила. Не совершаю ли я ошибку? Может граф, при всём своём свинстве, не представляет опасности для меня?

Как часто бывает, ответ пришёл незамедлительно.

— Мне бы шепнуть вам по-секрету, барышня, — выдавила, волнуясь, Матрёна, — там жардам явился, расспрашивать о безобразии энтом…

Я не сразу сообразила, что имелся ввиду жандарм.

— И что, мне нужно выйти поговорить с ним? Конечно, я готова.

— Погодите, барышня. Наши-то шепчутся, что служка графа проплатил конюшему нашему, чтобы тот опоил мальцов этих, а потом и порезал. Ох, беда на наши головы… Я сама, слава Богу, не видела ничего. А вот другое своими глазами, что Машка ваша со служкой этим трётся и шушукается. Кабы не в сговоре они, — Матрёна перекрестилась при этом, снимая с себя невольные прегрешения.

Я медленно переваривала информацию. Значит, это была не паранойя и решение “делать ноги” было правильным.

— Спасибо, Матрёна. Ты об этом никому больше не говори, и то что мне рассказала — тоже. Как позовёт меня жандарм — я выйду.

Вскоре Матрёна принесла мне серую тонкую писчую бумагу и чернильницу.

Я стала сочинять письмо Демидову, в котором сообщала, что вынуждена прервать своё путешествие. Объясняя это тем, что поездка задумывалась увеселительной, но печальное происшествие, увы, его напрочь испортило и я предпочитаю вернуться пока что в N-ск до перемены настроения. При этом желаю его сиятельству удачной дороги и доброго здравия.

“И пойти незамедлительно к чёрту” — хотелось бы дописать. Жаль, нельзя было.

Позже у меня состоялся разговор с блюстителем порядка, которого вызвал, как полагается доктор.

Я сообщила всё, что знала и видела. В сущности, ничего.

Допрос вёлся формально, никакой заинтересованности в моих показаниях не было.

Сообщать о том, что шепнула мне Матрёна, было бессмысленно: никаких доказательств у меня не было. Тем более что подозрения падали бы на графа Демидова. Для них его персона, наверное, сама была законом, что бы он не вытворял.

Я вернулась в свою комнату и стала ждать знака от Клеменцова, в тайне опасаясь, что Дмитрий может передумать и уехать без меня. Зачем ему эти приключения… человек в работе, в своих исследованиях. Едет с отчётом после экспедиции, а тут я со своими проблемами.

Ближе к полуночи явилась Маша. Выглядела она довольной, как объевшаяся сметаной кошка. Я совсем забыла, что мне нужно было её куда-нибудь сплавить. И пока я думала, она облегчила мне задачу.

— Госпожа Мали, вы позволите мне отлучиться? Там гуляние такое, песни поют, хоровод водят. А потом я в общей комнате лягу, чтобы вас не тревожить.

Я притворно нахмурилась.

— Да уж. Утром поножовщина, вечером песни и пляски. Впрочем, иди. Ты мне не нужна до утра.

Про себя выдохнула с облегчением.

Через два или три часа послышался тихий стук в окно, я выглянула. Дмитрий приложил палец к губам.

Подав ему саквояж, я вылезла из окна сама и спрыгнула вниз — он едва успел подхватить меня.

— Лихо вы, — усмехнулся он, еле слышно, — пойдёмте вдоль изгороди, там темно. Хорошо, что вы догадались надеть чёрное платье.

А я порадовалась, что благодаря восточному фасону мне не нужно было путаться в юбке — тунику надевать я не стала, оставшись в шароварах и топе.

Ночь была прохладная. Я поправила платок на голове и как раз собиралась спросить, долго ли нам идти по влажной траве, как чуть не врезалась в столб в темноте. Мы добрались до выезда из станции.

Дмитрий проскользнул в щель между створками ворот. Две лошади были привязаны там же.

Через несколько минут мы уже мчались по дороге, оставив позади ям и его сиятельство графа Демидова.

— Надеюсь граф завтра будет спать так же долго, как и сегодня, — крикнул Дмитрий, — я давеча приложил руку к тому, чтобы он выпил, как можно больше.

— Мне кажется его и уговаривать не надо, — крикнула я в ответ, — А что же вы такого сделали?

— Перекинулся с ним сначала в кости, потом в карты. Надо сказать, графу очень не везло, — рассмеялся Клеменцов, — вынужден признаться — я со студенчества ещё играю весьма недурно.

— Так вы его надули? Обжулили?

— Надо же было потом угостить его в виде утешения! Проигравший пьёт гораздо больше, чем ежели человек, который выиграл.

Я рассмеялась.

Уже было почти светло, хотя солнце ещё не встало.

— Ещё немного, и мы свернем с дороги! — Дмитрий махнул рукой в сторону леса.

— Отлично, уже хочется передохнуть, — ответила я ему как можно легче.

На самом деле с непривычки я уже очень устала и мне смертельно хотелось слезть с лошади.

— Всё, поворачиваем в тот перелесок. Там есть вода и много непуганых зайцев, будет чем пообедать, — сообщил Дмитрий.

Вскоре я с облегчением смогла растянуться на ещё прохладной траве. Тело болело, как избитое. Но нужно было крепиться и привыкать — ехать так нам предстояло ещё долго.

— Пойду добуду нам мяса, — сообщил Клеменцов, — вы отдыхайте спокойно.

— Нет, — я поднялась с трудом, но так, чтобы мой спутник не заметил этого, — я соберу дрова для костра пока что.

Поскольку раз уж я свалилась ему на голову, бездельничать было бы просто неприлично.

В помятом котелке булькала “заячья уха”, как назвал своё блюдо Дмитрий.

Собирая сухие ветки для костра, я попутно нарвала молодой крапивы и черемши. Всё это в мелко нарубленном виде отправилось в почти готовую похлёбку.

— Вкуснооо, — я протянула Клеменцову ложку: она была у нас одна на двоих, и ели мы по очереди.

Дмитрий прищурил один глаз, глядя на меня с весёлой улыбкой.

— Сюда бы ещё сметанки и яиц рубленых. Так в нашем доме подавали бульон. Называлось это “по-деревенски”. К этому ещё поджаренный хлеб и шкварки. Когда я был маленьким, то очень это всё не любил. Есть меня не заставляли, однако если я не съедал положенные несколько ложек, то не получал десерта.

Я рассмеялась:

— Вы так вкусно рассказываете. Отдайте ложку, буду есть и всё это представлять.

Дмитрий зачерпнул ещё пару раз и, вытерев ложку листом подорожника, отдал её мне. Сам выудил веткой кусок мяса и вгрызся в него крепкими белыми зубами.

Я ещё немного поела нашего ароматного супчика. От мяса отказалась.

— Спасибо, Дмитрий. Сегодня и навсегда вы мой герой. И от ограбления спасли, и от голодной смерти.

— Кстати, об ограблении, — Дмитрий выбросил косточку в кусты и вытер руки. — Вы обещали мне, что покажете тот самый ценный артефакт. Мне по роду деятельности безумно интересно на него взглянуть. Стоит ли он вообще таких авантюр и приключений.

Я поднялась.

— Что ж, теперь уж точно придётся показать, чтобы вы убедились.

Достав Королеву, я привычно провела по ней пальцами, словно здороваясь с ней, и протянула фигурку Дмитрию.

Он разглядывал её очень долго и внимательно. На руках Клеменцова сидело несколько крупных комаров, однако он не замечал этого. Дмитрий касался потемневшего дерева и врезанного в него грубоватого великолепного сапфира.

— Потрясающе… — Дмитрий поднял на меня изумлённый взгляд. — Я даже представить себе не мог. Какого же она века? Не позднее шестнадцатого, полагаю.

— Это восьмой, — автоматически ответила я. О Королеве я знала всё, что знал Миша.

Клеменцов прищурился.

— Откуда вы знаете? Можно ведь только примерно предположить. Но если и вправду восьмой… Ей же не просто нет цены… Знаете, ваш Демидов ради неё по головам бы прошел, не погнушался бы ничем, уверяю вас.

Я вздохнула.

— К счастью, он не знает о ней. Никто не знает, кроме меня. И теперь вот вас.

Дмитрий качнул головой.

— Благодарю вас за доверие. Надеюсь, что оправдаю его. Вы абсолютно правы, что хотите передать это сокровище в царский музей. Я поступил бы так же.

Какое-то время мы ещё сидели у костра, говорили о Снежной Королеве, обсуждали наш дальнейший путь. Я осторожно, чтобы не сказать лишнего, рассказывала Клеменцову о том, что мне пришлось совершить для того, чтобы оказаться на этой дороге, на пути в Санкт-Петербург. Напомнила ему о той нашей встрече на базаре в N-ске.

— Постойте, у меня же есть для вас кое-что, — я вскочила и достала из саквояжа припрятанный в маленьком кармашке тот самый карандаш, который так бесстыдно спёрла у него в нашем балагане в стойбище.

— Что это? — Дмитрий, казалось, уже устал удивляться моим сюрпризам.

— Это ваш карандаш, — просто ответила я. — Помните, у нас вы работали с картой, и я… можно сказать, оставила себе на память этот карандаш. В память о нашей встрече… Простите, ради Бога, и… вот, возвращаю вам его.

Клеменцов расхохотался.

— Помню ли я? Да я если бы и хотел забыть, то не смог: настолько вы поразили меня тогда своими познаниями, своей необычностью. Не говоря уже о вашей причудливой красоте, — он приложил руку к груди и галантно поклонился.

Я зарделась, как девчонка на первом свидании.

— Так возьмите, — я всё ещё протягивала ему карандашик.

— Нет-нет, оставьте как есть, на память. Мне будет приятно, — он по-прежнему улыбался мне. Но и чуть иначе. Как будто тоже немного смущённо и взволнованно.

— Я вот думаю, — поспешила я сменить тему. — Как же я в итоге попаду на приём к его величеству? У меня была вся надежда на графа. А теперь?

Дмитрий задумался.

— А вот вы упомянули вдову Елагину с её рекомендательным письмом. Почему бы вам не попробовать воспользоваться им? Елагины — почтенный древний род. Возможно, фамилия привлечет внимание Марии Фёдоровны. Кстати, она имеет огромное влияние на своего сына. Поговаривают, что она влияет на все его решения.

Я махнула рукой.

— Бросьте. Где маленькая вдова Елагина и где мать-императрица? О той мимолётной встрече она явно забыла тут же.

Дмитрий пожал плечами.

— Во всяком случае, эта возможность у нас есть. И её непременно нужно использовать. Это, я вам скажу, один из лучших путей. Если бы удалось, было бы прекрасно.

Он вытянулся на траве и прикрыл глаза. Я последовала его примеру. Отдохнуть было необходимо. Ехать нам предстояло уже через несколько часов, а проспать хотелось сутки.

Мне показалось, что Дмитрий разбудил меня через несколько минут. Однако, когда я приподнялась, поняла, что солнце клонится к горизонту.

— Сходите к ручью, если хотите умыться, вон туда, — деликатно сказал Дмитрий, седлая лошадей.

А через полчаса мы уже мчались по пыльной дороге. Мышцы адски болели, но я терпела, потому что выхода другого не было.

На рассвете мы, как и в прошлый раз, свернули в лес. Я отказалась ждать обеда, желая только лишь лечь и спать. Одежда моя, волосы и лицо были покрыты слоем пыли. Пыль скрипела на зубах, от нее першило в горле.

— Как представлю, что ещё три недели в таком темпе… — я уже лежала на травке, подложив под голову кулак. — Нет, я не жалуюсь. Когда-нибудь и это закончится. Ещё и скучать буду по нашей дороге и разговорам…

— Вам не обязательно будет скучать, — странно ответил Дмитрий. Я взглянула на него, и он быстро продолжил: — В столице много развлечений. Когда вы окажетесь в высшем свете, вас это быстро увлечёт.

— Да ничего подобного, — запальчиво ответила я. — Моя жизнь и сфера интересов в другом, как и у вас.

Дмитрий сидел рядом со мной на расстоянии вытянутой руки. Он слегка коснулся моих волос. Всего на одну секунду, но от этого сладко забилось сердце, причем где-то в горле.

— Я — другое дело. Оказался на Севере не по своей воле. Студенчество у меня было весёлое. Знаете: золотые, балованные юноши из хороших семей, весёлые и беззаботные. Сочиняли эпиграммы, памфлеты. Ставили сатирические пьесы в студенческом театре. Ну и… в общем, мне пришлось бежать от доблестного правосудия за границу. Там я жил два года в Германии и Англии. Но без России не смог. Поэтому я вернулся и вскоре был арестован, сослан в Сибирь. Там уже увлёкся географией, исследованиями. Возвращаться в столицу не захотел. Обрёл малую родину и жизненный путь.

Я слушала его как зачарованная. В целом я все это знала, но слышать историю Дмитрия Клеменцова от него самого было таким удовольствием.

— Отдыхайте, Аяна, спите, — он ещё раз на секунду коснулся моих волос и поднялся. А я послушно уснула в ту же минуту.

Клеменцов поцеловал кончики моих пальцев, а затем отпустил и поднялся с колен, подошёл к окну и смотрел теперь на набережную Невы, стоя ко мне спиной. Казалось, что ему теперь неловко за свой порыв.

А у меня в душе поднялось раздражение. Да тут же и улеглось. Дмитрий ничего не был мне должен, он вёл себя всё это время деликатно и благородно. Если же и возникли у него ко мне чувства, то он имел право и не говорить о них. У него могли быть другие планы на жизнь, у него вообще могла быть невеста, в конце концов.

— Аяна, давайте пройдемся по набережной. Хотите? Погода прекрасная, — Дмитрий обернулся ко мне. Было понятно, что он пытается разрядить обстановку.

— У меня примерка в салоне через час, давайте прогуляемся в ту сторону. Буду рада вашей компании, — я поднялась, ничем не выдавая своего разочарования.

Мы вышли, и не торопясь направились по оживленной улице. Нас огибали разносчики-мальчишки, крича заголовки газет, прохожие, спешащие по делам. Было суетно, но приятно. Чувствовалась жизнь города, наполненная звуками и запахами: ваксой от чистильщиков обуви, свежим хлебом из булочных. Солнце, такое редкое в пасмурном городе, сегодня щедро дарило своё тепло, согревая камни мостовых и домов.

Я наслаждалась прогулкой и этим моментом, думая о том, что скоро Дмитрий закончит свои дела в Академии наук и уедет обратно. А я ещё совершенно не представляю, что делать мне по окончании моей миссии.

Я вполне могла позволить себе праздную безбедную жизнь. Со временем стать вхожей в общество, обзавестись знакомствами, ездить в гости, шить платья и выгуливать их на набережных Невы. И от одной этой мысли я почти умерла от скуки.

Дмитрий всё время поглядывал на меня, затем спросил:

— О чём вы думаете?

Я ответила просто, как есть:

— О том, что делать дальше… потом.

Клеменцов помолчал.

— Вы всё можете, всё, что захотите.

— Всё, что захочу купить, вы хотели сказать? Не могу с вами согласиться.

Дмитрий взял меня под руку, придерживая — навстречу ехал извозчик.

— Аяна, я, наверное, должен объясниться с вами. Не думайте, что я, бревно такое, не понимаю и не чувствую ничего.

Я с любопытством взглянула на него.

— Ничего такого я не думаю. И лучше не продолжайте, если дело только в долге. Я ведь женщина — могу всё додумать сама.

Дмитрий засмеялся немного нервно, а мной овладело какое-то странное спокойствие. Я любила этого человека и просто хотела, чтобы он был счастлив. Со мной или без меня — это не имело значения.

— Если бы не одно обстоятельство, я бы сделал вам предложение не раздумывая! — воскликнул вдруг Клеменцов, — Вы воплощение всего, что меня когда-либо восхищало в женщинах — красивы, умны, вы прекрасны!

Наклонив голову, я слушала его, думая о том, что он выбрал не очень подходящее место для этого объяснения.

— Но как я могу свататься к вам, когда вы так богаты, а у меня нет ничего? Это было бы совершенно бесчестно с моей стороны.

Он выглядел таким серьёзным и несчастным в эту минуту. Невероятный человек. Неудивительно, что я полюбила его всем сердцем.

— Дмитрий, я слышала, что браку мешало отсутствие приданого, но никак не наоборот, — мягко ответила я, — но если для вас это принципиально, то давайте больше не поднимать эту тему… Кстати, у меня есть кое-какие мысли по поводу моего состояния. Мне нужен будет ваш совет. Кстати, мы пришли. Вы не ждите меня, давайте поужинаем вместе сегодня?

Клеменцов растерянно кивнул, а я коснулась его руки, прощаясь, и спокойно вошла в двери салона. Там я прислонилась к стене и только сейчас поняла, что сердце бешено колотится и как трудно мне дался этот наш нелепый и важный разговор.

Сегодня у меня была последняя примерка платьев. Двух парадно-выходных, двух повседневных и двух домашних.

“Сколько же лишнего в этой столичной светской жизни” — думала я. С помощью девушки я влезала обречённо уже в четвёртое платье. Модистка-француженка была довольна.

— У вас прелестнейший талия! Как у фарфоровый статуй! И царский осанка! — она коснулась моей спины.

Я смотрела в зеркало, отражающее меня в полный рост. Именно в этом платье я планировала попасть на приём к императрице Марии Фёдоровне.

Голубой матовый шелк, нашитые на него тончайшие черные широкие кружева. Надо было признать, что мне очень шло — к глазам, к волосам. Кожа казалась алебастровой.

— Это лучшее, мадемуазель! — модистка была в восторге от собственного шедевра.

— Да, очень красиво. И сидит, как влитое. Я довольна. Буду вас рекомендовать, мадемуазель Жюли.

Домашние платья примерять я отказалась. Уж, наверное, всё в порядке. Расплатившись, указала адрес для доставки.

Обратный путь я также проделала пешком. Хотелось побыть на свежем воздухе подольше. Купив букет тёмно-фиолетовых фиалок у цветочницы, я шла, то и дело прикладывая их к лицу. Аромат был нежный и тонкий, чуть горьковатый.

Сейчас не хотелось думать о чём-то сложном, о будущем, о прошлом. Мной владело ощущение, что можно ни о чём не беспокоиться — всё будет хорошо.

Меня пригласили на чай. Просто на чай к императрице.

Если бы я могла предположить, что от наивного рекомендательного письма старенькой скромной вдовы будет польза! Скольких неприятностей можно было избежать! Не пришлось бы связываться с гнусным графом, терять столько времени и средств.

В назначенный день Дмитрий сопровождал меня до дворцовой площади. Сидел рядом в экипаже, сжимая мою руку.

В тот момент, когда мы получили письмо, оба были так потрясены ответом Марии Федоровны, что напрочь забыли о предложении руки и сердца, которое сделал мне Дмитрий.

Вернее, я сначала забыла, а потом сообразила, что не дала ему ответ. Мне казалось неловким давать ответ после паузы, а Клеменцов больше не спрашивал. Однако, наши отношения перешли на другой уровень.

Теперь, прощаясь, он мог меня поцеловать или приобнять. Я, конечно, не была в душе благовоспитанной девой этого времени, но и показывать свою “вольную” натуру тоже не хотела.

Поэтому торопить Дмитрия не собиралась. Хотя мне уже хотелось, чтобы мы были вместе. Засыпать на его плече, смотреть на его лицо, просыпаясь, вдыхать запах.

Скорее принадлежать любимому человеку полностью.

Так что я твёрдо решила поговорить с ним после визита к матери-императрице.

Итак, мы подъехали ко дворцу и передали приглашение охране.

— Сейчас твоя жизнь может измениться, — произнёс Дмитрий глядя в окно, — ты станешь вхожа в царскую семью. Можешь захотеть остаться.

И тут до меня дошло. Дмитрий хотел дать мне настоящий выбор.

К экипажу подошёл офицер. Он представился, и пригласил меня следовать за ним.

— Одну секунду, сейчас, — ответила ему и повернулась к Дмитрию, — ты спрашивал, стану ли я твоей женой. Так вот, я согласна.

А затем внезапно поцеловала его — сильно, свободно, страстно. Офицер деликатно смотрел в сторону, покашливал.

Я выскочила к нему, оставив Дмитрия в ошеломлении.

— Пойдемте, офицер, простите за задержку.

— Вы почти не заставили себя ждать, барышня, — улыбнулся тот и коснулся пышных черных усов.

Меня провели через несколько залов, где было совершенно безлюдно. Только лакеи на дверях. Сердце моё замирало от важности момента. В небольшой шкатулке я несла Снежную королеву и от дрожи в собственных руках она, казалось, тоже трепетала.

Оказавшись в небольшой уютной комнате, я огляделась. Обстановка была похожа не на дворцовый зал, а на пышную гостиную. Окна слегка затемнены шторами с набивной вышивкой, обивка кушеток была из той же ткани.

На полированных поверхностях стояли вазы с живыми цветами. Канделябры с зажженными свечами отражали зеркала в золоченых рамах.

Стол, расположенный в центре комнаты был накрыт. Композиция из белого фарфора поражала — целая сцена из фигурок каких-то людей в разных художественных позах, некоторые из них с крыльями. Все они были расположены вокруг величественной ротонды, тянули руки или склонялись в поклоне. Внутри ротонды я узнала Екатерину в пышном платье, которая тоже изображала какое-то движение.

Я не сразу поняла, что это часть сервиза: чайного или кофейного. Подошла посмотреть поближе.

— Восхитительное творение, не правда ли? — послышался женский голос, мягкий, полный достоинства. Чуть надтреснутый — такой бывает у людей в возрасте.

Резко обернувшись, я увидела её: Марию Фёдоровну Романову, урождённую Дагмар.

— Ваше императорское величество, — склонилась я в поклоне, — благодарю вас за приглашение. Это большая честь для меня.

— Давайте присядем, — предложила она с лёгкой улыбкой, — ваш визит очень личный и можно обойтись без церемоний.

Я смотрела на неё во все глаза. Эта женщина была поистине необыкновенной. Даже в преклонном возрасте сохранив свою уникальную красоту, она не выглядела пожилой. В глубоко посаженных глазах светился острый ум и доброжелательность.

Лакей засуетился, разливая чай. Я поставила шкатулку рядом с собой.

— Я была очень рада, получив письмо госпожи Елагиной. В моём возрасте приятно знать, что ровесники ещё живы, — сказала она, с лёгким оттенком иронии.

— Госпожа Елагина в добром здравии, вдовствует в N-ске. Мы сдружились, когда мне пришлось оставить на её попечение свою воспитанницу.

— Расскажите о себе. В письме было сказано, что вы родом с Востока. Но мне кажется, здесь что-то не так. Вы совсем не похожи на уроженку Тибета. Каково же ваше происхождение и что за дело привело вас ко мне?

Я догадывалась, что императрица проницательна и может видеть людей насквозь. Она меня не удивила.

— Уроженка Крайнего севера, отец якут, матушка русская… И вы правы относительно дела. У меня есть нечто ценное, что я хотела бы передать в императорскую сокровищницу.

Мария Федоровна удивлённо вскинула левую бровь.

— Продолжайте, это интересно. Как я могу вас называть? госпожа Мали не ваше настоящее имя?

— Просто Аяна. У нас же нет ни отчеств, ни фамилий.

Императрица поставила чашечку и взяла одну из фигурок со стола — пухленького ангелочка. Покрутила его в длинных пальцах.

— Так что за дело у вас ко мне, Аяна? — повторила она свой вопрос.

Я подвинула к себе шкатулку.

— Это древний артефакт, ваше величество, Снежная королева. Ей абсолютно нет цены. В ней целые века истории, дело даже не в материальной стоимости. Королева должна храниться только в главном музее. Я не могла доверить её ни посыльным, ни каким-либо ещё другим рукам. Только его императорскому величеству.

Открыв шкатулку, я протянула Марии Фёдоровне статуэтку. Мне стало страшно: а вдруг она сочтёт её недостойной внимания?

Однако, взяв в руки Королеву, императрица вытянула губы и округлила глаза.

— Что ж, понимаю ваше беспокойство… Аяна. Страшно было бы подумать, что её могли бы изуродовать, доставая камень. А ведь она, действительно, бесценна.

Как же я была благодарна императрице за эти слова!

— Я хотела отдать Королеву в руки его императорского величества, но буду счастлива оставить её у вас…

Мария Федоровна улыбнулась кончиками губ и слегка шевельнула пальцами.

Лакей, стоящий у двери по струнке, вышел. Вскоре появился камердинер, наверное — я не очень разбиралась в быте монархов.

Мария Федоровна сказала ему несколько слов по-французски и тот вышел.

— Мне кажется, я смогу вас некоторым образом отблагодарить за такое трепетное и ответственное отношение к сокровищам России. А так же за бескорыстие. Вы сами своего рода, драгоценность, Аяна. С вашей красотой вполне могли бы блистать в обществе...Да хотя бы и при дворе. В наше время допустимы исключения.

В это время послышались шаги, и в комнату вошёл государь. Скользнув по мне глазами равнодушно, приняв, наверное, за одну из фрейлин, он подошёл к матери, и прижался губами к её руке.

— Матушка, что-то произошло? Мне доложили, что я требуюсь вам раньше чем мы с вами сговорились.

Мария Федоровна коснулась волос сына, глядя на него с любовью.

Внутренне я вся полыхала, став свидетелем столь личной и милой семейной сцены.

— Садитесь, Николя. У меня совершенно необычная гостья, мы пьём чай по-простому.

Я присела в поклоне, не зная, должна ли что-то говорить.

— С удовольствием выпью чай, — Николай присел рядом с Марией Фёдоровной, — Так что же за гостья у нас? Мы раньше не встречались, это точно. Вас бы я запомнил.

И матушка императора, и он сам, вели себя так легко и по-домашнему, что я тоже расслабилась. К тому же императрица избавила меня от необходимости повторять историю о Снежной Королеве заново, рассказав сыну всё сама, заодно добавив несколько слов обо мне.

— Посмотрите, это же настоящее чудо! — она протянула статуэтку Николаю.

Он внимательно изучил Королеву, затем посмотрел прямо на меня.

— Вы просто хотите преподнести это в дар? Это подарок, сделать который могут позволить себе монаршьи особы. Насколько я понимаю, вы не относитесь ни к одному из царских родов.

Я тоже взглянула ему в глаза.

— Снежная королева достойна стать украшением императорской коллекции, ваше величество. Вы даже не представляете, какой она проделала путь, чтобы занять своё место.

Николай вскинул голову и улыбнулся в усы.

— Что ж, ответ остроумный и достойный. Но я должен чем-то отблагодарить вас. Что же вы хотите?

Я зажмурилась на секунду, но сомнений не было.

— Ваше императорское величество, позвольте мне организовать фонд при Академии наук.

Этого не ожидали ни император, ни его маменька. А я продолжила:

— Хочу вложить свои средства в изучение Крайнего севера, обеспечение экспедиций — вот на что шли бы деньги фонда.

Николай недоумённо покрутил головой.

— Матушка, вы были правы, наша гостья совершенно необычна. И я не вижу причин, чтобы препятствовать её благородному стремлению. Я передам указ в канцелярию.

Я благодарно приложила руку к сердцу. У меня был ещё один вопрос… Дмитрий запретил мне говорить об этом, но если бы я не попыталась, не простила бы себе.

Николай тем временем поднялся.

— Позвольте мне покинуть вас, если мы все решили. У меня есть дела, хотя и было приятно провести время с вами обеими, — он снова поцеловал руку матери и кивнул мне.

— Можно мне задать один вопрос, ваше величество? — почти крикнула я, хотя голос мой звучал тихо. Признаться, мне было страшно.

— Не могу вам отказать, но очень прошу вас сформулировать его покороче.

Я колебалась всего секунду.

— Скажите, а вы бы могли отречься от престола ради собственной безопасности?

Император чуть нахмурился, и ответил жестко:

— Нет. Я родился быть на своём месте. И, чтобы ни случилось, не откажусь.

— И даже ради безопасности своей семьи, своих детей? — я очень сильно рисковала, конечно.

Николай сказал мне так же твёрдо, однако несколько смягчая тон:

— Все мои подданные — мои дети. Так что ответ прежний — нет.

Я знала, что в итоге государю всё — таки придётся отречься, и это не спасёт жизни его семьи. Но большего позволить себе не могла. Возможно, он вспомнит наш разговор когда-нибудь, когда ещё будет не поздно…

Поговорив после его ухода с Марией Фёдоровной, я рассказала что было возможно о своей жизни в стойбище, о своём женихе Дмитрии Клеменцове, о скромной жизни госпожи Елагиной.

— Я передам для Елагиной письмо и подарок, — решила императрица, — вы ведь ещё какое-то пробудете в столице?

Когда я вышла из дворца, наш нанятый экипаж еще стоял на месте. Дмитрий, волнуясь, не уехал, а ещё ждал меня.

— Ну как, всё хорошо? — крикнул он мне издалека.

— Всё очень хорошо, — выдохнула я, оказываясь в его объятиях, — только у нас теперь много дел.

Созданием Фонда исследований Крайнего севера занимались мы с Дмитрием вместе. Он снова и снова поражался, откуда же у меня столько знаний, невозможных для девушки из стойбища. Несколько раз пытался расспрашивать.

В итоге я сказала ему:

— Милый, я когда-то пообещала рассказать тебе всю правду. Но вынуждена признать, что… просто невозможно. Считай это даром свыше. В какой-то степени это именно так.

Дмитрий задумался.

— Конечно, я не верю во всякое колдовство… Но может, это работа вашего шамана? Хотел взять тебя в жёны и сотворил из тебя шаманку. Только с научным уклоном. Так сказать, прогрессивную.

Я рассмеялась.

— Честное слово, мне очень нравится твой вариант. По крайней мере, забавный. Давай остановимся на нём!

Дмитрий посмотрел на меня с любовью, погладив по щеке.

— Ты в любом случае чудо. Пусть оно останется необъяснимым.

Елисей Иванович встретил меня не столь бурно, как Сонечка и Авдотья Михайловна. Но по тому, как вспыхнули его глаза, по его движению ко мне было видно, что он счастлив.

— Аяна! Вы не представляете даже… — он взял меня за обе руки и полюбовался. А я не выдержала и порывисто обняла его.

— Елисей Иванович, дорогой мой! Это вы не представляете! Мне столько нужно вам рассказать…

Мой бывший уже управляющий быстро распорядился, чтобы нам накрыли чай в его кабинете, заваленном всяким скарбом.

— Как же я рвал на себе волосы, когда узнал, что братья Михлээ и Байбал вернулись. Досталось же им от отца! Я же места себе не находил: вы остались одна! Доехал до того яма, чтобы узнать хоть что-нибудь о вас…

Я ахнула.

— Елисей Иванович, да вы что! В такую даль!

Елисей помотал головой, вспоминая.

— Ладно я. Куда же вы потом подевались? Мне рассказала хозяйка, что граф то закладывал за вами погоню, то отменял. Злой ходил как собака. Пил так, что даже доктора ему вызывали. Как же вы справились одна? Куда направились?

Улыбнувшись, я зачерпнула ложечкой брусничное варенье.

— Самое вкусное варенье у вас, Елисей Иванович! Прямо ягодка к ягодке, и сироп густой, прозрачный. Сказка просто!

Посмаковав еще, не удержавшись, и вторую ложечку, я принялась рассказывать по порядку:

— Мне помогли… вернее, помог один человек. Да вы же почти знакомы с ним! Помните тот день на базаре, когда я узнала его? Дмитрий Клеменцов!

Елисей Иванович округлил глаза.

— Вот это совпадение! Он случайно там оказался, или вы сговорились раньше?

— Случайно, совершенно случайно. Он ехал после экспедиции с отчетом в одно время с нами. На станции, после того, как парня этого пырнули в драке, я поняла, что всё это неслучайно. И доверилась Дмитрию. Он и принял решение, что мне надо бежать от графа, пока не случилось чего похлеще. Вызвался сопроводить. Добирались верхом по ночам, днём прятались в лесу.

Елисей Иванович, не выдержав, поднялся и заходил по небольшому свободному пространству два на полтора метра.

— Страшно даже слушать… Это же просто счастье, что господин Клеменцов оказался в такую трудную минуту рядом и протянул вам руку помощи.

Я чуть закусила губу, чтобы не улыбнуться, но потом не выдержала.

— Счастье, вы правы…

Чуткий и проницательный Елисей круто обернулся ко мне, уловив особую нотку в моём голосе. Взглянул на мою руку, где скромно блестел гранями темно-красный камушек, похожий на зёрнышко граната, тихонько присвистнул.

— Вон оно что… Значит, господину Клеменцову досталось сердце Снежной королевы, — он чуть грустно улыбнулся. — Я поздравляю вас, Аяна. Буду счастлив пожать руку вашему жениху. Насколько я наслышан о нём, он прекрасный человек. И вам будет надёжно с ним.

— Спасибо, Елисей Иванович, дорогой мой. Вы больше других значите для меня. И друг, и старший брат…

— По возрасту скорее отец, — поправил он меня, усмехнувшись. — Я от всей души желаю вам счастья, Аянушка.

— Благодарю вас, Елисей Иванович. Только что же: вам не интересно, что было дальше? И чем закончилось дело?

Елисей хлопнул себя по лбу.

— Вот ведь! У меня всё из головы вылетело от этой вашей новости. Рассказывайте скорее.

Я в красках рассказала о том, как пригодилось письмо вдовы Елагиной, о визите к императрице Марии Фёдоровне, о встрече с императором. О том, что Снежная королева теперь в надёжных руках. Об организованном нами фонде.

— Просто невероятно. А наша Авдотья Михайловна? Просто ангел всей миссии. Кто бы мог подумать… Об этом можно ещё часами говорить. Однако скажите: какие планы у вас на будущее? Где вы с мужем собираетесь обосноваться? С вашими теперешними знакомствами, полагаю, вернётесь в столицу?

Я чуть склонила голову, выдерживая паузу.

— Хочу вернуться домой, в стойбище. Дмитрий поддержал меня. Мы обоснуемся там.

Елисей Иванович развёл руками и покачал головой.

— Вы не перестаёте меня удивлять, Аяна. Вы и в самом деле загадка. Имея такие возможности выбрать трудности, необустроенность. Как же так?

Я посмотрела поверх его плеча, как будто там был не пыльный покосившийся шкаф, а открывающаяся даль. Заснеженные просторы, вид на суровую тайгу, бревенчатые балаганы со столбиками дыма, уходящими в низкое небо…

— Там жизнь… настоящая. Понимаете, Елисей Иванович? Чем больше цивилизации, тем больше лишнего: вещей, потребностей. И в людях много лишнего. Там, дома, нет фальши. Всё настоящее. Не знаю, как объяснить ещё. Я не понимала, пока не уехала оттуда.

Елисей Иванович задумчиво слушал меня. Затем засмеялся.

— Вы так рассказываете, Аяна, что я вот-вот попрошусь к вам туда жить. Это вы ещё о красотах тамошних не упомянули. Вы меня убедили. Возможно, так и надо…

Мы проговорили около часа, а то и больше. Я спохватилась.

— Мне пора, меня ждёт Дмитрий. И так задержалась.

— Передавайте привет господину Клеменцову. Буду ждать встречи с вами обоими. И, разумеется, мои поздравления. Кстати, что подарить вам на свадьбу? Что бы вы хотели?

Подумав пару секунд, я высказала свою просьбу:

— Елисей Иванович, присмотрите за Сонечкой! Я хочу открыть для неё швейную лавочку, салон-мастерскую. Но пока не представляю, кто бы занялся финансами. Мне нужно найти человека, который не обманул бы её. Я не смогу так часто приезжать, чтобы взять контроль на себя…

Елисей Иванович понимающе кивнул:

— Доброе дело для девочки. Отлично придумали. Конечно, я поддержу, помогу. Потом и управляющего подыщем. Там не сложно будет.

— Вы ангел! — воскликнула я, сжав его руку, и заторопилась на выход.

Я уже очень сильно задерживалась.

Слова Елисея о неустроенности в стойбище навели меня на интересные мысли. Я хотела как можно скорее поделиться ими с Дмитрием.

Венчание наше прошло в первый день зимы. Снег падал лёгкими пушистыми хлопьями. День был тихий-тихий. Словно всё — и город, и люди, и природа — замерли в такой особенный и святой для нас момент.

Отныне наши с Дмитрием жизни и судьбы были связаны навеки. Мне казалось, что наш союз был задуман и вписан чьей-то рукой в эту сказку, которая началась в тот момент, когда я проснулась в теле юной Аяны.

Пора было отпускать себя, ту, прошлую. Поблагодарить её за всё и попрощаться…

— О чём ты задумалась, голубушка моя? — Дима взял меня за руку.

Я почувствовала, как тепло разливается у меня в груди. Как же хорошо…

Казалось бы, я один раз уже прожила целую жизнь с любимым мужем. Однако такого единения, такого трепета, такой всепоглощающей нежности не испытывала никогда. Дмитрий был предназначен мне этой причудливой судьбой, и я была бесконечно благодарна ей за то, что мы встретились.

— Аянушка! Дмитрий Александрович! Благослови вас Бог! — Авдотья Михайловна заливалась слезами.

Елисей Иванович, красивый, в костюме и пальто, тоже поздравил нас, пожелал счастья. Он выступал сегодня в роли моего посажёного отца.

Сонечка волновалась так, будто сама была невестой: все хвалили моё подвенечное платье, которое было её творением.

Зная уже мой вкус, она предложила фасон простой и даже строгий по фигуре. Платье сидело на мне как влитое, подчеркивая тонкую талию. А книзу было расклешенным, с небольшим шлейфом. Венчальная фата из тонкого кружева покрывала мои волосы и плечи, струилась до пола.

— Красавица моя, — шепнул Дмитрий, — моя королева.

— Какая же я королева? Сахалярка — я! — засмеявшись, покрутилась перед зеркалом. — Ну хорошо, сегодня один день побуду королевой.

Свадебный ужин уже закончился, и мы вернулись в свои комнаты, украшенные к этому дню цветами — подарок от управляющего гостиницей.

— Позвольте украсть вас, ваше величество, — Дмитрий подхватил меня на руки, поцеловал в висок, в волосы, в губы и шагнул через порог нашей спальни. Фата моя соскользнула и упала на пол, оставшись лежать на полу в гостиной до утра…

Прошло 100 лет…