Они выходят из дверей на широкое крыльцо, в ослепительно яркий солнечный день. Она в белоснежном пышном платье, за спиной вьется фата. Он…

Я не могу смотреть на него. Вокруг яркий день, веселые гости. Внутри меня черная ночь с лютой стужей.

Он женился. Он женился! Он все-таки женился!!!

Кто-то толкает меня в плечо.

— Пошли поздравлять!

Я не могу. Я стою, не двигаясь.

Как ты мог? Как ты мог жениться? Почему ты женился на ней?! Ты должен быть моим!

Меня толкают веселые гости, которые спешат поздравить новобрачных. Толпа скрывает от меня их, но я все равно вижу, как взлетает над головами от ветра белоснежная фата. Я ненавижу эту невесомую белую ткань. Это знак, это клеймо, что Богдан теперь принадлежит другой.

Я ненавижу ее. Ненавижу так, как можно ненавидеть в шестнадцать. И люблю его так же, как можно любить только в шестнадцать — когда чувство подминает под себя полностью.

Почему она? Почему не я?!

Что нужно сделать, чтобы тебя полюбили так же, как любишь ты? Она не может любить тебя сильнее, чем я. Нет ничего сильнее моей любви. Почему ты не полюбил меня?

Почему? Почему? Почему?!

Может, я проклята? Может быть, я совершила что-то плохое, за что меня наказали вот так? Может, надо было все-таки то сообщение переслать пяти другим людям?

Мне шестнадцать. Я отчаянно влюблена в лучшего друга своего старшего брата. И так же отчаянно несчастлива, потому сегодня Богдан женился.

Просыпаюсь от грохота входной двери.

— Малая! — слышится Сашкин голос. — Эй, малая! Есть чо пожрать?!

Он меня дразнит этой фразой. А я ведусь. Подскакиваю с кровати — это я после школы прилегла отдохнуть и вырубилась. И иду в коридор, даже не пригладив волосы.

Сашка не один. С ним еще какой-то парень. И я замираю.

В общем-то, они похожи. Одинаковый рост, схожие фигуры, парень этот чуть темнее цветом шевелюры, чем мой брат. Но я почему-то замираю. А потом начинаю судорожно приглаживать волосы, одергивать футболку, подтягивать сползшие домашние штаны.

А он смотрит на меня с легкой улыбкой.

— Знакомься, Бо, это моя сестра, Арина.

— Бо? — бессмысленно булькаю я.

— Меня зовут Богдан. Привет, Арина.

Они пошли на кухню, а я помчалась в ванную. Мамочки, что за ужас на голове!

Когда я прихожу на кухню, они уже точат бутерброды и пьют чай.

— Малая, почему обед не готов?

Я возмущенно цыкаю, пытаясь не выпускать из поля зрения Богдана. И так, чтобы он этого не заметил. Какой он в профиль красивый… Четкий. Нос крупный и ровный, не чета Сашке — он курносый, как и я.

— Ну, хоть яичницы пожарь! — не унимается Саша. Родители уехали на мамин день рождения в теплоходный круиз на неделю, оставив нас вдвоем. И теоретически это Сашка за меня отвечает, он, как-никак, на четыре года меня старше!

— Ну, Саш, ты чего? — Богдан, кажется, тоже считает, что Сашка со своими претензиями слегка неправ. — Ты же старший. А она маленькая.

Эй, я не маленькая! У меня грудь уже второго размера! Я уже целовалась! И с языком даже!

— Да ты не понимаешь, Бо! — отмахивается Саша. — Аришка младшая. Но готовит она — умереть не встать. — Богдан недоверчиво хмурится, будто не верит. А Саша тут же начинает убеждать, будто сватает меня: — Я тебе отвечаю! Она даже яичницу пожарит так, что ты язык проглотишь! Ариш, ну давай уже! — потом вспоминает о вежливости. И что он мне как-никак брат. — Ну, пожалуйста, Ариш.

Мне льстит просящий тон брата. А еще я вдруг безумно хочу произвести впечатление на его друга.

— Мы можем уйти, чтобы тебе не мешать, — предлагает Саша.

Нет-нет, я не хочу, чтобы они уходили. Я хочу тайком разглядывать Богдана.

— Нет уж. Помогать будете.

Достаю яйца, лук, помидоры, сыр. Выдаю обоим поручения, Сашке, конечно — возиться с луком, Богдану — помидоры.

Честно не понимаю, как можно не уметь пожарить яичницу. И что такого особого вкусного именно в моей яичнице. Но когда Богдан кладет в рот первый кусочек яичницы, он издает такой звук, что я чуть ли не подскакиваю на месте. Сначала не понимаю, почему. А потом понимаю. Тот стон, который издал Богдан, когда попробовал мою яичницу — ему место не на кухне. А в постели. С девушкой. Я про такое уже знаю. Теоретически.

Мне этот звук кажется таким… Ну, почти неприличным. Я такой звук в реальности слышу впервые, и мне кажется, что мои щеки сейчас цветом как помидоры в яичнице.

Но, похоже, только мне эти стоны Богдана кажутся неприличными. Сашка ржет.

— А я тебе говорил!

Богдана открывает прикрытые глаза, поворачивается ко мне.

— Ариша, ты просто волшебница. Очень вкусно.

— Скажешь тоже… — я еще больше смущаюсь. А Сашка еще больше накручивает мое смущение.

— Аришка собралась после девятого уходить в кулинарный техникум. Родители в шоке.

— Почему? — искренне недоумевает Богдан.

— Ну, у нас же все инженеры в семье, все технари, все с высшим образованием. А Аришка вон не уродилась.

— Да еще как уродилась! Не каждый может так вкусно готовить. Даже простую яичницу.

Я кусаю губы, чтобы не улыбаться как дурочка. Он за меня заступается! Он меня поддерживает. Он меня понимает!

— Я-то с тобой согласен. Я на стороне Аришки. Точно, малая? — я киваю брату. — Да она и без меня своего добьется. Упертая. Если чего решила — не сдвинешь.

— Ну и молодец.

Божечки-кошечки, какой же он…

— Значит, ты хочешь быть поваром? Или шеф-поваром?

Я заставляю себя поднять взгляд и посмотреть Богдану в глаза. Какие они у него… даже цвет не могу разобрать, они меня будто слепят. Как солнце, на которое нельзя смотреть.

— На кондитера будет учиться, — отвечает за меня Саша. — Ты еще торты, которые она печет, не пробовал. И эту штуку… которую ты мне на день рождения пекла. Как называется, Ариш?

— Капкейки.

— А крем там какой, какой крем… — Сашка даже причмокивает, потом вытирает угол рта. — Все, аж слюна потекла. Ариш, как назывался этот крем? Название еще такое… матерщинное.

— Ничего не матерщинное! — Сашка совсем вогнал меня в краску. — Крем называется ганаш.

— Вот бы попробовать… — мечтательно произносит Богдан.

— Я для тебя сделаю! — выпаливаю я. И потом, под удивленным Сашиным взглядом, поправляюсь: — Могу тебе на день рождения сделать… Если хочешь.

— У меня зимой. После Нового года. Еще не скоро.

— Ну, тогда… — мне ужасно неловко за свои слова. Но желание приготовить что-то именно для Богдана буквально захватило меня. — Тогда…

— Нам на сдачу сессии сделаешь! — выручает меня Сашка.

Богдан смотрит на меня вопросительно. Я неловко и согласно киваю.

Теперь я рассмотрела, какие у него глаза.

Серые.

Лежу на кровати и мечтаю. О нем, конечно, о ком же еще.

Саша учится на предпоследнем курсе, и я никак не могу понять, как так вышло, что я ни разу не видела Богдана. У Сашки с приятелями в целом негусто, но пару раз его однокашники появлялись у нас дома. Но ни один из них не вызывал у меня такого интереса.

Богдан — совсем другое дело. Я под разными предлогами и, как сама искренне верила, незаметно выспросила у Саши все, что только можно было. Оказывается, Богдан приезжий, живет в общежитии. Оказывается, они учатся вместе с первого курса, но дружить начали только сейчас. Потому что, со слов Сашки — «Я раньше думал, что Тамбовский дурак». Вот такая у Богдана фамилия, оказывается — Тамбовский. И, оказывается, Сашка считал его дураком.

Да Сашка сам дурак. Впрочем, конечно, нет. Саша у нас умник, в отличие от меня. Папа иногда говорит: «У нас в семье два ребенка, один умный, другой красивый». А потом обнимает меня и говорит: «Да шучу я, шучу!». Конечно, шутит. Ни хрена я не красивая. А вот Сашка — реально умный. Даже слишком. От этого все его зазнайство и «все вокруг дураки». Поэтому и друзей у него особо нет, и с девушками не слишком. Мне вообще иногда кажется, что это не Сашка старше меня на четыре года, а я его. Наверное, поэтому так радуюсь, что у Сашки появился, наконец, настоящий друг.

Да ну, ладно. Радуюсь я за себя. Жду, что Богдан у нас теперь будет бывать чаще — они ведь готовятся к сдаче сессии. А я пообещала испечь что-нибудь им на сдачу этой самой сессии. И вот я лежу и думаю, чем бы мне таким блеснуть. Хотя думать мне надо о собственных экзаменах. Как-никак девятый класс.

Ой, подумаешь! Сдам как-нибудь. Я не такая умная, как Сашка, но в десятый класс не собираюсь, а в пищевой техникум берут даже троечников, был бы аттестат. Мне вообще это образование не нужно, я и так все знаю, все кулинарные блогеры у меня давно в «избранном». И все, что мне нужно — чтобы на кухне никто под ногами не мешался, свободное время и продукты. Ну, и еще планетарный миксер, гранитную доску для темперирования шоколада, ну и так, по мелочи.

И все-таки мне придется пойти учиться. Чтобы родители выдохнули и не дергались — им почему-то очень надо, чтобы у меня было хоть какое-то образование. И чтобы дали мне денег на все мои хотелки. Можно, конечно, работать пойти, чтобы самой на все это заработать. Но если выбирать между тем, чтобы успокоить родителей и пойти учиться, а они мне взамен будут покупать все необходимое для моих грандиозных кулинарных планов, и тем, чтобы заработать на это самой, но при этом не учиться — я выбираю первое. Может, меня там и в самом деле чему-нибудь научат. И родителям спокойнее.

В дверь стучат, и она тут же открывается. Сашка просовывает голову.

— Ты меня собираешься кормить?

Показываю брату средний палец. Когда родителей нет, то можно.

— Между прочим, у меня завтра экзамен!

— Между прочим, у нас с Бо через три дня тоже! И нам нужно усиленное питание.

Резко сажусь на кровати.

— Богдана придет? — язык прикусываю, но слишком поздно. Ответом мне звонок домофона.

— Уже пришел.

И я мчусь на кухню, на ходу приглаживая волосы. Я вчера сухариков вкусно насушила, а в холодильнике есть брокколи. Быть супу-пюре!

— Ты не смотри, что он выглядит, как дрисня. Реально вкусный!

Богдан с сомнением смотрит на тарелку, я с досады прикусываю губу. Да блин! Надо было что-то другое приготовить! Я уже приучила своих домашних к супу из брокколи — он реально вкусный, а папе с его диабетом вообще даже полезен! Хотя выглядит не очень.

Богдан берет ложку и неуверенно погружает в зеленую чачу. Да попробуй же ты, он, правда, вкусный! Сашка, судя по роже, откровенно наслаждается происходящим. А потом тоже берет ложку и смачно, с всхлюпом и причмокиванием, всасывает суп. Богдан даже вздрагивает от неожиданности. А я швыряю в брата полотенцем. Он делает все, чтобы испортить момент моего кулинарного триумфа!

— Ладно, не ешь, — дальше Сашка ест как нормальный человек. — Мне больше достанется.

Это срабатывает. И Богдан осторожно пробует суп. А дальше…. Дальше на его лице появляется такое выражение, что у меня реально пол из-под ног проваливается. Ему понравилось. Ему в самом деле понравилось!

— Обалдеть…

А я жадно смотрю на его лицо, считываю эмоции — недоумение, удивление… удовольствие. А потом восторг! Восхищение! Он улыбается и переводит взгляд на меня. Под его взглядом чувствую, щеки у меня превращаются в суп. Не в смысле зеленые, а в смысле горячие.

— Ариша, ты волшебница…

Пол по-прежнему под ногами отсутствует. А за спиной, кажется, выросли крылышки. По крайней мере, у меня полное ощущение, что сейчас взлечу.

— А я тебе говорил! — портит Сашка момент моего триумфа. — Вот сессию сдадим, и Аришка нам что-нибудь вкусное испечет. Что сделаешь, малая?

— Я еще не решила, — отворачиваюсь. Неприлично так пристально смотреть, как человек ест. А не пристально я не могу.

— Давай что-нибудь с шоколадом?

Я молчу. Жду, что Богдан что-нибудь скажет. Свои пожелания, например. Но он молчит. Наверное, занят супом.

— Я подумаю.

Вечером с дачи приезжают родители.

— Ну, как ты, готова к завтрашнему экзамену? — папа обнимает меня, а потом заглядывает в лицо. У нас считается, что руки у меня папины. Только папа их применяет к починке всего на свете, а я к приготовлению всякой еды. Папу расстраивать я не хочу.

— Конечно, готова, — вру легко. Ну и не то, чтобы вру. В том, что сдам — нет сомнений, хотя к экзамену я почти не готовилась. Просто мне пофиг, если будет тройка. А вот папе — нет.

— Да как она будет готовиться? — мама выходит с кухни и тоже обнимает меня. — Опять наварила целую кастрюлю супа. Сашка! — окликает брата. — Прекрати эксплуатировать сестру.

— А может, это я суп сварил? — выходит Саша из комнаты.

Мама лишь фыркает.

— Да его ж несложно готовить, — я внезапно встаю на сторону брата. Его ценность в моих глазах теперь резко возросла.

Мама целует меня в лоб, а потом разворачивается в сторону кухни.

— Все, иди, готовься. Кухня на мне.

За первый экзамен я получаю четверку, что удивляет меня и неимоверно радует родителей. Я отшучиваюсь, чтобы они не очень рассчитывали на повторение такого успеха, но папа с мамой преисполнены оптимизма. Я, в целом, тоже. Только мой оптимизм относится совсем не к учебе.

Потому что Богдан теперь бывает у нас часто. Родители окончательно перебрались на дачу, оставив нас с Сашкой вдвоем решать свои дела с учебой. Только раз в неделю затаривают нас продуктами. Папа с мамой считают, что мы с братом уже достаточно взрослые и самостоятельные для этого. В целом я с ними согласна. А сейчас даже рада, что они не мешаются у меня под ногами. Не мешают расплываться лужей, когда приходит Богдан. И мечтать, когда его нет рядом. Уверена, что родители просекли бы мое отношение к Богдану, если бы увидели меня рядом с ним. А Сашка на такие вещи внимания не обращает.

Саша и Богдан учатся в нефтехимическом. И когда они сидят на кухне, обложившись лекциями, тетрадями, и решают свои задачки, у меня полное чувство, что они говорят не на русском языке. Но мне ужасно нравится, когда мы вот так, на кухне, втроем — Сашка и Богдан грызут гранит своей нефтехимии, а я что-нибудь готовлю.

— Все, у нас послезавтра последний экзамен, — Сашка довольно потягивается. — Малая, ты уже решила, что будешь печь?

— Слушай, что ты прицепился к Арине с этим тортом? — Богдан периодически вступается за меня, от чего у меня колени превращаются в кисель. — У нее, между прочим, тоже экзамены.

— Да чего там. Она в свою шарагу по любому поступит.

— Нельзя так! Ариш, — он поворачивается ко мне. — Что там у тебя по экзаменам?

Я по-прежнему зависаю, когда он обращается ко мне.

— У меня… У меня… это… В четверг последний экзамен.

— Вот когда Арина сдаст все экзамены — пусть тогда и печет торт. Это ж на аттестат, это важно Нечего отвлекать ребенка от сдачи экзаменов.

Эй, я не ребенок! Но интерес Богдана к моим экзаменам меня неожиданно мотивирует. Становится стыдно, потому что математику я к всеобщему огорчению сдала на тройку. Ничего, есть еще один экзамен, чтобы реабилитироваться!

— Фу-у-у-ух! — Сашка включает настольный вентилятор. — Ну и жара!

И правда, июнь жаркий. У меня по этому поводу есть план.

— Я сейчас свекольник быстро сделаю.

— Ариш, иди лучше готовься.

Нифига себе! Вот этот тон Богдана мне совсем не нравится. Как будто он — строгий отец. Как будто я — маленькая девочка. Я даже набираю в грудь воздуха, собираясь отбрить. Как Сашку.

Только это не Сашка.

— У меня все уже готово на свекольник, — бормочу примирительно. — Осталось только нарезать.

Удираю в свою комнату. Чтобы перевести дыхания. Успокоиться. Мне не хочется ссориться с Богданом. Но какого черта он относится ко мне так! Как будто я маленькая!

Ну и футболку не мешает поменять. Из-за этой жары я вся пропотела.

Когда я возвращаюсь на кухню, выясняется, что жара доконала не только меня. Потому что Сашка и Богдан разделись. Сидят за столом в одних только шортах, о чем-то ругаются и спорят, оба в дебрях своей нефтехимии. А я замираю на пороге кухни.

Сашка и Богдан похожи по телосложению. Но на Сашкину фигуру я никогда не смотрела с точки зрения, нравится она девушкам или нет. А вот на Богдане я залипла.

Кожа у него чистая. У меня вот, например, на спине периодически прыщи высыпают. Я уж не говорю про лицо. А у Богдана гладкая широкая спина. Это видно, когда он низко наклоняется над столом. И плечи такие, что он ими почти весь стол перекрыл. И бицепс такой… Больше, чем у Сашки. И так красиво обхватывает запястье браслет смарт-часов.

— Ариш, мы тебе не мешаем? — Богдан поднимает голову, оборачивается. — Может, стол освободить?

А я теряю все слова. Да и мысли тоже!

Сашку я не воспринимаю, как мужчину. Он для меня старший брат, который временами как младший, потому что его надо кормить. А Богдан, который его друг, ровесник, и вообще, они чем-то похожи на первый взгляд — он вообще теперь для меня другой. Потому что у него темные волосы на груди. И это все настолько… настолько… Я так и стою, замерев. И пялюсь на Богдана.

Что-то меняется в его лице, словно тень мелькает. Он отворачивается, тянется к брошенной на соседний табурет футболке.

— Ты чего? — Сашка недоуменно косится на футболку Богдана. — Жара же. Малая, ты духовку или плиту включать не будешь?

Мне приходится прокашляться. Голос хрипит.

— Свекольник — холодный суп.

— Саш, пошли к тебе в комнату, — Богдан встает. — Мы явно Арине мешаем.

— Не мешаете! — я осекаюсь. — Оставайтесь. А то мне скучно будет.

После паузы Богдан снова садится. И не надевает футболку. Достаю из холодильника все, приготовленное для свекольника, устраиваюсь с угла у раковины и начинаю резать. Но не могу не коситься на Богдана. Какая спина, мамочки… Чуть не отхватываю себе часть пальца, ножи у нас острые — потому что они должны быть острые!

— Ты чего? — на мое ойканье реагирует Сашка. — Порезалась?

Чудом нет! Кусок ногтя отхватила. Вот он, кстати. Не будем вносить нововведения в классический рецепт свекольника. Выуживаю кусочек ногтя, выкидываю в ведро.

— Все нормально.

Но теперь мне и самой хочется, чтобы Богдан оделся, или чтобы они ушли к Сашке в комнату вместе со своей нефтехимией! Сердито сопя, дорезаю ингредиенты на свекольник под ор, маты и химические формулы.

Мы сдаем все свои экзамены — я последний выпускной, а Саша с Богданом закрывают сессию. Неожиданно, но самым большим неудачником последнего экзамена оказывается Богдан — заваливает на тройку. Расстроен. Мне как-то даже неловко теперь хвастаться, что я-то как раз из-за его расспросов про свою учебу уперлась и последний экзамен написала хорошо. По моим ощущениям — вот прям на «хорошо» точно. А то и на пятерку.

Я не знаю, как утешать парней. А Богдана утешить хочется. Он пролетает мимо стипендии, а это для него важно. Да и в целом, наверное, неприятно. Сашка еще вот вообще не проявляет сочувствия. А мог бы и заткнуться и не расписывать, за что он получил очередную пятерку.

— Так, давайте-ка торт печь!

— О! — оживляется Сашка. — Ты решила, какой?

— Сюрприз будет, — отрезаю. — Сейчас будете мне помогать. Только чтоб слушались, ясно?

— Раскомнадовалась, — ворчит Сашка. Но не всерьез. И Богдан оживился.

— Первый раз буду принимать участие в выпечке, — он закатывает рукава лонгслива. — Давай, командуй, Ариш.

Меня каждый раз почти уносит, когда он называет меня Аришей. Так, надо собраться. И я наклоняюсь, чтобы достать из шкафа муку.

На кухне пахнет выпечкой. Сашка привалился плечом к холодильнику и залип в телефоне. А мы с Богданом… Мы с ним разговариваем! Обо всем на свете! Точнее, о том, что мне интереснее всего. Все началось с того, что Богдан заинтересовался, зачем нужен разрыхлитель в тесто и какой у него химический состав. И пошло-поехало… Карбонаты, кислоты, химические реакции, углекислый газ. Мы говорили об одном и том же, но на разных языках. Я — про то, как это делается руками, а Богдан — про формулы. Я про то, как темперировать шоколад, а он — какие за этим стоят химические процессы. Сашка давно выпал из нашего разговора, а мы все никак не могли наговориться. Богдан меня слушал! Что-то спрашивал, уточнял, потом сам рассказывал. Я никогда не чувствовала себя такой… такой счастливой!

— Ну что, скоро там? — Сашка, наконец, отложил телефон. — Когда будет готово? Или вы только болтать можете?

Богдан усмехается. Какая же у него улыбка… Красивая. И зубы ровные. А у меня кривые!

— Ты как будто в первый раз. Торт будет готов только завтра.

— Почему?! — это возмущается уже Богдан. — Они же сейчас… — смотрит на таймер на духовке. — Через десять минут будут готовы!

Сашка ржет. Он-то знает и просто меня троллит.

— Мне еще нужно приготовить крем. Пропитать коржи. Украсить. И… И это я буду делать одна.

Иначе вау-эффекта не будет! Хотя очень хочется, чтобы они еще тут побыли. Но на этом этапе лишние люди на кухне мне не нужны.

— Ладно, — Саша встает, потягивается. — Пошли, Бо. У нас же все равно… — подмигивает Богдану. — Были планы.

— Какие это планы?!

— А ты еще маленькая, чтобы это знать, — Сашка покровительственно обнимает меня за плечи.

— Я не маленькая! — ведусь на подначку, реально как маленькая.

— Вот станешь совершеннолетняя, тогда тебе про это можно будет рассказывать. А сейчас — давай, делай крем. А мы с Бо пошли… Аппетит нагуливать. К завтрашнему дню.

А мне совсем не нравится ухмылка, появившаяся на лице Богдана. Какая-то… Какая-то предвкушающая, что ли! Но мне кажется, что он не мой торт предвкушает!

Я любовалась выставленной на стол «Молочной девочкой». Я готовила такой торт в первый раз и, конечно, волновалась. А получилось идеально — так редко бывает. И должно быть вкусно — по крайней мере, крошки коржей и остатки крема были очень даже. А что получилось в итоге — это мне сейчас Богдан с Сашкой скажут. Я бросила взгляд на часы. Ну, где вы там?! У меня уже и чай заварился.

И тут послышался звук ключа в замке. Ага, вот и они! И я полезла в шкаф за чашками. Сейчас будет момент моего настоящего триумфа!

Охренеть какой это получился триумф…

Они пришли втроем! Мой брат, Богдан и какая-то… Какая-то крыса! Мелкая, тощая, белесая. Таюша! Что, мать ее, за Таюша?!

Ах, Танюша…

— Такое вот редкое сейчас имя, — она разувается, придерживаясь за плечо Богдана, расстегивает бесконечные ремешки на босоножках. Мне хочется схватить ее за волосы — тоже белесые! — и оттащить от Богдана. Какого черта она его трогает?! И зачем вы вообще ее притащили?! — А ты Арина, да? Сашина младшая сестра?

А вот обязательно уточнять, что младшая, да?! Они, наконец, разуваются и все втроем идут на кухню.

— А что это за белый тортик? — манерно произносит эта крыса-белобрыса. — Я думала… Саша с Богданом рассказывали, что будет что-то удивительное. Я думала, яркое… Фрукты там… или шоколад.

— Это «Молочная девочка». Так торт называется.

Я отвечаю, а самой хочется схватить со стола чашки и переколотить их все. Но это мамин любимый чайный сервиз. Вы зачем ее привели?! Кто она такая вообще?!

— Это для меня, да? «Молочная девочка» для молочной девочки, — кокетливо поправляет светлый локон.

Да щас прямо, для тебя! Сцепив зубы, чтобы не сказать чего-то совсем грубого, спасаюсь за чашки, начинаю наливать чай.

— Малая, а ты что, не будешь? — Саша смотрит на приготовленные чашки. А их три.

Нет, это ваша крыса пить чай не будет! Демонстративно гремя дверцами, достаю еще одну чайную пару. Мамин любимый чайный сервиз, с яблоневым цветом — и для этой крысы!

Мы садимся пить чай и есть торт. Крыса почему-то успевает попробовать первой. И портит мне и без того испорченное настроение!

— Я такой пробовала. В одной хорошей кофейне. Он там другой. С ягодами, — и добавляет после небольшой паузы. — Совсем другой вкус.

Да кто ты такая, чтобы критиковать мой торт!

— Его можно и без ягод! — зачем-то начинаю оправдываться. — А я вчера просто не успела за ягодами сходить.

— Да ты не переживай, Арина, так тоже ничего.

Ничего? Ни-че-го?! Ах ты…

Положение спасает Богдан. Он тоже пробует торт. И я снова слышу этот стон. Он отвлекает, примиряет и вообще заставляет на время забыть про эту белобрысу.

— Ничего вкуснее никогда в жизни не ел! — Богдан широко распахивает до этого зажмуренные глаза. — Невероятно. Ариш, ты просто волшебница!

Я тут же смущаюсь, растекаюсь, начинаю разглаживать штаны на коленях. И упускаю момент, когда Богдан вытягивает руку. И касается моей. Не просто касается, тянет к себе, наклоняется. И под Сашкин смех целует мне руку!

— Тамбовский, сейчас руки не целуют. Не то время.

— А я целую. Целуют, если хочется. Если человек этого заслуживает.

Он разжимает пальцы, и я выдергиваю руку. Чувствую, что щеки пунцовые. Взгляда на Богдана поднять не могу. Понимаю только одно — прикосновение его губ к своей руке, его слова — все это я буду смаковать потом. Одна.

— А я что, не заслуживаю? — вклинивается крыса.

— Заслуживаешь.

И тут я все-таки поднимаю взгляд. Чтобы увидеть, как Богдан так же притягивает к губам руку белобрысы. И целует.

И теперь совсем нет сомнений, с кем пришла эта крыса. Не с Сашкой, увы.

Эй, это только мне! Это же я пекла торт! Она-то тут при чем?! А она манерно надувает губки и не торопится убирать руку. Богдан сам возвращает ее руку на стол.

— Давайте есть торт. Мне точно будет нужна добавка.

— Много сладкого есть вредно, — крыса не унимается. — От этого прыщи бывают.

— У меня не бывает, — Богдан отправляет еще кусок торта в рот, снова жмурится от удовольствия.

— Так это у тебя, — сладко тянет крыса. А потом оборачивается ко мне и с приторной и будто сочувствующей улыбкой добавляет: — Арина, хочешь, я скажу тебе, каким кремом пользоваться?

— Я сама знаю, какой крем надо. Крем тут строго по рецепту.

Что ты лезешь? Крем вообще идеально получился! Да, ягоды были бы кстати, но и без них все отлично.

— А я не про крем для торта. Я про крем для лица. Ну, чтобы не было… — она выразительно шевелит пальцами возле лица. — Ну, не было… этого.

Этого — это прыщей. Меня опять обсыпало. Вся в красную пятнышку. Это от сладкого — так считаю я. Это возрастное — так утешает меня мама. В любом случае, это меня ужасно угнетает, и я стараюсь лишний раз в зеркало не смотреть, хотя все делаю, чтобы избавиться — умываюсь, использую специальные средства, часто меняю наволочку и стараюсь не есть сладкого и мучного. А как не есть, если ты печешь?! Вот и я напробовалась с этой «Молочной девочкой», после чего меня и обсыпало. Обидно, хоть плачь.

Сейчас хочется. Резко и почти неудержимо.

Ну да, я вся в прыщах, волосы привычно скручены в гульку, в домашней футболке и штанах. А эта крыса сидит напротив, такая…

Хорошенькая. Ну, это надо быть слепой, чтобы не заметить.

У нее прям кукольная внешность, лицо сердечком, губки бантиком, глазки лисьи, светлые локоны. И фигурка аккуратная. Я на фоне ее чучело!

Отворачиваюсь. Не помогает. Встаю, начинаю греметь шкафами, достаю зачем-то сахарницу.

— Слушай, ты просто в этот раз саму себя переплюнула, — слышится неловкий голос Сашки за моей спиной. В руку мне тыкается пустое блюдце. — Давай мне еще добавки, я все съел. И прыщей не боюсь.

— И мне, — это Богдан.

Крыса молчит. Она тут уже наговорила! Я нарезаю торт. У меня получилось не заплакать, я молодец!

Блюдца с тортом отдаю, не оборачиваясь.

Все, мой кулинарный триумф испорчен с концами. Доедайте торт, забирайте свою ручную крысу и убирайтесь! Я хочу остаться одна и всласть порыдать.

— Ариш, у тебя когда вручение диплома? — слышится за спиной голос Богдана.

— Двадцатого.

— Мы обязательно придем.

— У меня же двадцатого выступление! — не унимается крыса.

— Что-нибудь придумаем.

Звякает ключ в двери. Это приехали родители.

— Ариша! — из коридора кричит папа. — Мы не опоздали? Торт еще остался?

— Да!

Дорогие папа и мама, идите скорее, ешьте торт и выгоняйте крысу из нашего дома!

Свое намерение я исполнила. Сашка, Богдан и крыса ушли. Я немного посидела с родителями и ушла к себе. Поревела, как и собиралась. Но тихонько, чтобы папа с мамой не слышали. Уснула потом. А вечером, когда пришел Сашка и сел добивать торт, я устроила брату допрос.

— Кто эта Татьяна? Учится с вами?

— Что, не понравилась? — Сашка увлеченно выскребал остатки крема с тарелки. — Мне она тоже не нравится. К Бо липнет, вцепилась, как пиявка. Нет, она так ничего. Но липучая.

Мне Сашкины слова, с одной стороны — как бальзам на душу. Что она брату тоже не нравится. Семейная солидарность! А с другой стороны, то, что она липнет к Богдану — не нравится совсем! Но я это своим глазами видела, так-то.

— А что за выступление у нее? Ну, она сказала, что у нее двадцатого выступление.

— Так она в культуре учится. В смысле, институте культуры. На хореографическом.

— И где вы ее подобрали?! — еще и танцует! То-то мне показалось, что она жопой вертит!

— Да это Бо ее нашел. У них кампус общий. В общаге. Ну или как-то так.

Кусаю губы, чтобы не ляпнуть что-нибудь.

— Она противная! — нет, все-таки не выдерживаю.

— Согласен. Малая, а там больше торта нет?

— Остался последний кусок. Может, на завтра? К кофе?

— Нельзя оставлять на завтра то, что можно сожрать сегодня! — Сашка протягивает тарелку. — А торт вкусный, никого не слушай. И мы ее больше не приведем. Это она сама за нами увязалась, когда про тебя и торт услышала.

Я молча отдаю брату тарелку с последним куском торта. Его слова немного меня успокоили. Но все-таки не совсем. Эта танцующая крыса крутится где-то рядом с Богданом! А я…

— Вы, правда, придете ко мне на вручение аттестата?

— Если хочешь — придем. А если ты еще один торт испечешь… — Сашка добивает торт, бросает на меня короткий взгляд — и смеется. — Да придем, конечно. Без всякого торта.

Они, правда, приходят все! И родители, и Сашка с Богданом. И крыса!

— Богдан, какая у тебя красивая девушка, — подмигивает мама Богдану, пока крыса хихикает с нашим отцом. Одноклассницы заинтересованно косятся не только на Богдана, но и на Сашку. А у меня внутри, в области желудка, что-то кипит. Изжога сотого уровня!

Я два часа собиралась на вручение. Перемерила кучу нарядов. Два раза мыла волосы, чтобы их как следует уложить. С лица у меня, слава богу, все сошло. Ну, самое страшное. И еще сорок минут я потратила на то, чтобы сделать себе пристойный нюдовый макияж. Никто — точнее, Богдан — не должен догадаться, что я старалась!

А он приперся с крысой!

И букетом цветом. Пять розовых роз, перетянутых голубой лентой.

— Держи. Поздравляю с получением аттестата.

Я, разумеется, смущаюсь. Разглядываю розы. Тереблю ленту.

— Это в цвет твоих глаз.

Слышу, как фыркает крыса. Как смеется Сашка.

— Вообще-то, у Аришки глаза зеленые.

— Правда?

И я все-таки поднимаю взгляд.

А у тебя серые. Мне кажется, время останавливается. Все замирает вокруг нас. Пока мы смотрим друг другу в глаза.

— И правда… зеленые.

— Бо! — крыса дергает его за рукав. — Пойдемте. Мне еще надо перед выступлением переодеться успеть.

Они уходят. Вдвоем. А мы вчетвером идем в кафе отмечать мой аттестат.

— Мне кажется, такими темпами Богдан скоро женится, — смеется мама.

Я спотыкаюсь, папа ловит меня под локоть, снимает машину с сигнализации.

— Ой, ты скажешь, Лен, тоже. Они сейчас не торопятся с этим.

— Ну и зря, — мама поправляет мне ворот блузки. — Нечего с этим тянуть. У них все равно последний курс, уже можно про это думать. Но тебя, Аришкин… — треплет меня по волосам. — Тебя это не касается. Ты учись!

Сердито дергаю головой. Если мне рано, то и Богдану рано! Нечего тут!

Документы подавать в техникум я еду вместе с папой. Потому что я несовершеннолетняя. Как меня вдруг стало бесить вот это — несовершеннолетняя!

Папа над моим недовольством потешается все обратную дорогу.

— Эх, Аришкин, если бы ты знала, как это все быстро проходит, — он вздыхает. — Где мои семнадцать лет… Наслаждайся, пока можно.

Я не могу наслаждаться! Я даже не могу сама документы в техникум подать, без отца. А вокруг Богдана крутится какая-то крыса. А мама говорит, что он скоро женится.

Нет, этого не может быть! Богдан не может жениться! Ни на крысе, ни вообще.

Пока я несовершеннолетняя.

После сдачи сессии Саша устраивается на подработку. И не только он. Богдан тоже не уезжает к себе домой, они будут работать вместе. Вроде как даже по специальности. Папа их в какую-то лабораторию устроил — чуть ли не пробирки мыть, но все-таки это где-то рядом с тем, чему они учатся. Для меня то, что они там у себя в нефтехимическом изучают — сплошная абракадабра. Сейчас для меня главное то, что Богдан не уехал, и, наверное, будет бывать у нас. Хотя бы иногда.

Плохая новость в том, что крыса тоже никуда не уехала. И они все чаще гуляют вдвоем, о чем мне сообщает Сашка. Проходит уже две недели после вручения моего аттестата. Богдана я с тех пор больше не видела, только так, пару раз Сашка о нем говорил. Единственное мое утешение — его социальные сети. Там не то, чтобы много, но есть фотографии, которые я могу разглядывать. Но этого категорически мало! Я очень хочу снова увидеть Богдана, снова поговорить с ним! Только без крысы. Аккуратно навожу Сашку на разговор, но, оказывается, что Богдан без крысы сейчас вообще никуда, что у них там вовсю роман закрутился.

Мне приходится сбегать в свою комнату и реветь в подушку. Как это может быть?!

Как?! Это?! Может?! Быть?!

Но реветь и ничего не делать — это не про меня. План созревает мгновенно, не без помощи опыта одноклассниц. Фейковый аккаунт создать — раз. Написать Богдану — два. Правда, между «раз» и «два» — пауза. Длиной в пару дней. В которые я напряженно думаю, что ему написать. Так, чтобы он понял, как все серьезно. И чтобы не догадался, что это я. Ни за что! О том, что это напрочь нелогично, я в тот момент не думаю.

Все, что мне приходит в голову, кажется глупым. Не то. Не так. И потом, вдруг, утром, я решаюсь. Этому есть причина. Не вставая с кровати, пишу.

неЗнакомка: Ты мне сегодня снился.

Заглавная «З» — это намек на то, что я — зеленоглазая. Мне кажется это очень изящным намеком.

Ответ приходит тут же.

Богдан: Ты кто такая?

неЗнакомка: Я пока тебе этого не скажу. Но мы знакомы. И ты мне очень нравишься.

Он не отвечает. И это почему-то обнадеживает.

неЗнакомка: Ты в моем сне был где-то среди сугробов. Ты был в красном пуховике и пушистой шапке. Вокруг снег, ветер. Прям даже вьюга. Мне было страшно. А тебе — нет. Доброе утро, Богдан.

Богдан: Ты чокнутая. Не пиши мне больше.

У меня такое чувство, словно он меня ударил. Смотрю, не мигая, на экран. Почти не дышу. Потом отворачиваюсь к стене, наоборот, часто дышу ртом. Не выпускаю телефон из руки. За стеной гудит миксер, потом слышится мамин голос.

— Аришка, вставай, будем панкейки делать!

Мне нельзя плакать, пока родители дома. А потом в голову приходит неожиданная мысль, и я снова включаю экран телефона, чат с Богданом.

Так. Он меня не заблокировал. Отправил сообщение: «Не пиши мне больше». Но не заблокировал! А это значит…

А это значит, что я иду жарить панкейки. И думать!

На кухне мы собираемся всей семьей. Хотя я могла бы и спать — мне, в отличие от родителей и брата, никуда не надо. Но я жарю панкейки — потому что никто это не сделает так, как я — и слушаю разговор моих домашних. Тем более, разговор… увлекательный!

— Как там у Богдана дела с этой девушкой? Таня, кажется. Все серьезно?

Я замираю с силиконовой лопаточкой в руках.

— Да ну, — Сашка косится на меня. Точнее, на сковородку, где готовится очередная порция панкейков. — Это она к нему прилипла. Рыба-прилипала.

— А что, Богдану она совсем не нравится?

— Да нужна она ему! — фыркает Сашка и снова смотрит на сковородку. — Говорю же — прилипла.

— Какие же вы, мальчики, бесчувственные! Вот вечно так. Девочка по мальчику страдает, а вы — рыба-прилипала.

Отец хмыкает в усы. Но мама почему-то не оставляет тему.

— Вот когда я была молодая, помню, читала такой рассказ. «Письмо незнакомки» называется. Стефана Цвейга. Как раз про это.

— Матушка, я тебя умоляю, давай без Цвейга, а? С утра да на голодный желудок — помилосердствуй. Ариш, у тебя там не горит?

Ойкаю, начинаю спешно переворачивать панкейки. Вроде, не сильно пригорели, терпимо. А после завтрака, когда все разъезжаются по своим делам, ищу этот рассказ, про который рассказывала мама. И залипаю на нем. Читаю. Реву. Иду заваривать чай. Снова читаю. Снова реву.

Как будто про меня.

Только мне проще, чем героине рассказа. Я могу видеть любимого человека. Я могу с ним говорить. Я могу ему написать.

Могу же?

Вытаскиваю телефон, проверяю. Не заблокировал. Значит, могу.

И буду.

— Вот даже две бутылки шампанского? — смеется мама.

— Ну, так не каждый день такой праздник, — папа складывает бутылки в холодильник. — Все, теперь у нас дома официально два студента!

— А через год будет только один, — вступает в разговор брат.

— Сейчас прямо!

И начинается снова семейный спор. И, слава богу, главная причина его — не я. С моим решением все-таки смирились. Даже вон праздновать собираются. Так-то вроде и повод есть. Потому что я поступила — теперь уже официально. Хотя приказа еще нет, но в рейтинговых списках я уверенно в серединке, даже ближе к началу. Никто меня уже не сдвинет, так что поступила стопудов. Тоже мне, достижение, я и так это знала. Но родители радуются. А сейчас еще и для ради разнообразия взялись драконить Сашку.

Но это тоже не всерьез. Они его драконят, он их троллит тем, что не будет поступать в магистратуру. Но в это, похоже, никто не верит, включая самого Сашку. Голова у него реально варит шикарно, если есть возможность еще учиться — надо учиться. У Сашки голова светлая, у меня — руки. Каждому свое.

— Вот Богдан тоже не собирается в магистратуру. Что там делать, только время зря переводить, — у Сашки нескончаемый запас аргументов. А я замираю. Богдан к нам теперь совсем не заходит. Но это не значит, что я с ним не общаюсь. В каком-то смысле — да.

— У Богдана своя голова на плечах, и причины тоже свои. А у тебя — свои, — не сдается мама. А я соображаю, что мне это сулит. Если Богдан через год получит свой диплом, не продолжит учебу, то… То что? Он уедет к себе домой? Я его больше вообще никогда-никогда не увижу? А крыса?

— Кстати, — Сашка поворачивается ко мне. — А чего это мы отмечаем твое поступление шампанским? А торт?

— Сашка, ты обнаглел! — возмущается мама. — Ариша поступила, и Ариша же должна торт печь?

— Можно не торт, — милостиво соглашается Сашка. — Можно капкейки. Или этот… Который ты на новый год пекла? На который уйма рома ушла? Богдан тоже по твоей стряпне соскучился.

У меня замирает сердце. В телефоне у меня с Богданом все не так. Ни про какое «соскучился» там речи не идет.

— Если соскучился, что ж в гости перестал заходить? — спрашивает папа. — Умный парень, с ним поговорить интересно.

А мне интересно, когда этот папа с ним успел так хорошо познакомиться. Может, в этой лаборатории, где Сашка с Богданом подрабатывают?

— Да он все с Танькой шляется, — ворчит брат.

— Саша, выбирай выражения! — одергивает его мама. — Ты о девушке друга говоришь!

Сашка недовольно морщит нос. Мне греет душу, что в оценке крысы мы с ним солидарны.

— Ладно уж, — ворчу. Демонстративно недовольно. — Так и быть. Испеку что-нибудь. Под шампанское. Пап, — поворачиваюсь. — Мне нужен коньяк. Хороший!

Отец смеется.

— Кулинар в семье еще хлеще алкоголика!

После долгих размышлений решаю испечь «Эстерхази». У меня с ним не сложилось — пробовала только один раз, и вышло не очень. Нет, мои слопали только так. Но у меня к себе были претензии. Особенно косячной вышла глазурь.

Ну, ничего, сейчас я посмотрю пару мастер-классов, учту свои ошибки — и ка-а-а-а-ак забабашу! Главное, крысу с собой не приводите.

Они привели с собой крысу! И сейчас она самодовольно смотрит на торт, не выпуская локоть Богдана.

А ну руки убрала!

— Это зебра?

Сама ты зебра!

— Эстерхази, — я со вздохом достаю четвертую чайную пару. Мне бабушка на окончание школы подарила чайный сервиз. «Джульетта» называется, с красивыми синими и фиолетовыми цветочками. Крысу из него поить жалко!

Крыса устраивается за столом.

— Такое странное название… Почему такое?

— Можно посмотреть в Интернете, — разливаю чай. Я не очень гостеприимна, я знаю. Но я эту в гости не звала! Я так зла, что она пришла, что даже не очень-то радуюсь, что вижу Богдана. А он, кажется, похудел. Совсем она его заездила!

Воздушные куски смотрятся идеально. Даже миндальные лепестки почти не осыпаются.

— Ух ты, как красиво… — Богдан разглядывает торт, наклонив голову.

— И все-таки мучного много вредно, — крыса тоже не очень-то вежлива. Не нравится что-то — проваливай!

— В нем нет ни грамма муки.

— Как может быть торт без муки? — удивляется Богдан.

— А вот так.

И, демонстративно игнорируя крысу, рассказываю Богдану и Сашке историю торта «Эстерхази» и его рецепт. Я подготовилась, да!

Они слушают внимательно и после дружно просят добавки. Я выдаю со словами:

— Больше не дам. Еще папе с мамой надо оставить.

И крысам добавки не полагается!

— Ой, слушайте, я вам сейчас такое расскажу! — крысу отсутствие добавки не парит. Она даже свою порцию не доела. Достает телефон. — Бо тут какая-то чокнутая написывает.

— Таня, не надо, — произносит Богдан с нажимом.

— Да чего такого-то? Все люди взрослые. Ну, почти, — улыбается в мою сторону. А мне нехорошо от ее улыбки. И от предчувствия. Это же… Это же… «чокнутая» — это не про меня?! — Вот, послушайте.

Это про меня.

Эта крыса зачитывает фрагменты моих сообщений Богдану. Он ведь меня так и не заблокировал. И я ему писала. Каждый день. Он не отвечал. А я писала. И этот разговор в один конец, слова в пустоту — они создавали какую-то странную иллюзию. И с каждым разом мои сообщения были все более и более…

А она нараспев и глумливо читает мое последнее сообщение: «Напиши мне. Пожалуйста, ответь мне. Ведь ты меня не заблокировал, значит, я что-то значу для тебя? Напиши мне. Хотя бы что-нибудь. Можешь даже наругаться. Обматерить. Только напиши».

Он и на это сообщение не ответил. Точнее, ответил. Вот так.

Значит, вы вдвоем читали мои сообщения? Так вот почему ты меня не блокировал? Это вы так развлекались со своей крысой? Такой вот сериал? Может быть, вы даже точно знали, что это пишу я?!

И это вдруг становится самым важным. Не показать, что это я. Не показать, как мне сейчас больно. А больно очень. Внутри больно, как никогда не было. Так больно, что мне трудно, почти невозможно дышать. И я плохо вижу, что передо мной. Не слезы, нет. Кажется, не они. Только зрение почему-то расфокусировалось.

Я смотрю на оставшуюся часть торта. На нарисованную паутинку. Вспоминаю, как рисовала ее. Заставляю себя разглядеть все-все линии. И, когда зрение проясняется, делаю глоток чая и говорю чужим спокойным голосом:

— Чушь какая-то. Надо было блокировать эту дуру. Кто будет еще чаю?

Отвечает первым Саша. И не про чай.

— Некрасиво это, — голос его резкий. — Надо было блокировать. А вот так смеяться — некрасиво.

Мы все молчим. У меня в голове что-то стучит. Как будто отмеряет время, которое мне надо продержаться. Сашка молчит сердито. Богдану, кажется, неловко. И только крыса совершенно безмятежно доедает мой идеальный «Эстерхази». А потом изящно встает со стула.

— Я вас оставлю ненадолго.

Надо же. Крысы ходят в туалет.

— Бо! — взрывается Сашка, как только мы остается втроем. — Какого хрена она лазит в твоем телефоне? Ты совсем каблук стал, что ли?!

— Да не лазит она! — ответно рявкает Богдан. — Просто Танька случайно увидела пуш. А там такое… — он дергает плечом. — Устроила мне скандал, что я, типа, с кем-то еще мучу за ее спиной. А я ж не виноват, что она мне пишет, эта девчонка! Пришлось показать переписку, чтобы увидела, что я ей вообще не отвечаю, что она там в одни ворота упражняется. А Танька взяла, наскринила и себе отправила. Я просил ее удалить! — он сердито взъерошивает волосы.

А мне становится чуточку легче дышать. Значит, они это не обсуждали. Не смеялись надо мной. А крыса… Ну она крыса и есть.

— А что ты ее не заблокировал? — не унимается Сашка. У него по-прежнему сердитый голос. — Гуляешь с Танькой — ну и гуляй. Зачем тогда читаешь, что тебе пишет другая?

Они какое-то время меряют друг друга взглядами. А потом Богдана достает телефон, что-то тыкает на экране и показывает его Сашке.

— Вот, заблокировал! Доволен?

Сашка резко отворачивается ко мне.

— Ариш, налей мне чаю, пожалуйста.

Крыса возвращается из туалета какая-то бледная. Своим ядом отравилась, наверное.

— Богдан, пойдем, — смотрит на меня искоса. — Кстати. С поступлением, Арина.

Я спряталась от Сашки в ванной. Чтобы пореветь под шум воды. Но не ревелось. Словно пересохло что-то.

Богдан меня на самом деле заблокировал. Ну и правильно. Правильно. Пусть даже Богдан не знает, что это я. Мне все равно ничего не светит — вон он как на свою крысу смотрит. Ну и что, что он не по своей инициативе ей эту переписку показал? Хватит унижаться!

Пусть остается со своей крысой, если такой дурак.

Хватило меня ненадолго. Потому что крыса таки уезжает к родителям, откуда она там. А Богдан с Сашкой в пятницу вечером собираются у нас попить пива. И помириться.

Я так понимаю, что причина их размолвки — крыса. Она Сашке не нравится. Особенно — то, что она читала переписку. Я уже почти перестала жрать себя из-за этой истории. А Сашка прямо взъелся на Богдана из-за этого, говорил, что это очень некрасиво.

Но теперь они эту тему закрыли, сидят, пьют пиво, трут свои студенчески терки. И я трусь рядом. Мне купили вкусного мангового лимонада и даже почти не бьют по рукам, когда я уничтожаю их пивную закуску. Сижу, жую сыровяленую курицу и слушаю. Про их планы, про всякие истории. Они пьянеют, и Сашка уже не одергивает Богдана, когда он говорит что-то такое… Что-то не для моих детских ушей, как считает Сашка.

Ха. Нашли ребенка. Можно подумать, я чего-то не знаю из того, о чем они говорят. Не, про их учебу, нефтехимию, предметы, преподавателей — про это не знаю. Подозреваю, что в техникуме у меня все будет совсем не так. А про все остальное…

Я уже не ребенок. Только вот мама, папа и брат так не считают. Я для них маленькая. А я взрослая.

Насколько я не взрослая, понимаю очень скоро. Когда сталкиваюсь с Богданом в коридоре. Во мне лимонад попросился наружу, а Богдан идет из туалета с уже исполненной миссией. И я врезаюсь в него. Меня подпирает лимонад, Богдан стоит уже чуть неуверенно.

Это мне так кажется поначалу. А потом я просто перестаю дышать. От того, какой он весь твердый и горячий. Большой. И как кружится голова от того, что его пальцы держат меня за локоть. И как хочется прижаться еще сильнее. И почувствовать его руки на себе.

— Извини, — он качается, разжимает пальцы. Голос сиплый. — Кажись, мы с Саньком перебрали.

— Ничего подобного! — кричит с кухни Саша. — За себя говори.

Сашка оставил Богдана у нас ночевать — пива они выпили и в самом деле прилично. Устроились в Сашкиной комнате, Богдану достали с балкона раскладушку — я даже не подозревала, что у нас она есть.

Какое-то время из комнаты брата еще слышались разговоры и смех, но потом все стихло.

Заснули. А я спать не могла. Я все вспомнила и вспоминала. Какой Богдан наощупь. Очень твердый. Почему-то горячий — гораздо горячее меня. И большой. Он крупнее Богдана. Теперь кажется, что сильно крупнее, хотя при первой встрече мне так не показалось.

Меня до этого обнимали представители противоположного пола. Например, отец. И брат. И даже одноклассники. Точнее, один, с которым я целовалась. Правда, что делать дальше, я не знала, и он, кажется, тоже не рискнул.

Что делать с Богданом, я знала точно. Я знала точно, чего хочу от него. Теперь. Дальше. Чего внезапно захотела, когда мы столкнулись в коридоре. Когда я врезалась в него.

Чтобы обнял. Двумя руками. Прижал к себе крепко. Чтобы чувствовать его всем телом. И не на несколько секунд, а долго.

И не только чувствовать.

Понимаю вдруг, что все это есть у крысы. Они же взрослые. Они же совершеннолетние! И делают, что хотят. И обнимаются. И целуются. И не только. А вот это самое, которое только восемнадцать плюс. И про которое я знаю только в теории. У меня теория, а у Богдана с крысой — практика! И они все это делают. Он ее обнимает. Двумя руками. Прижимает. И дальше…

А дальше мне становится так остро, горячо. И чуточку больно. Когда я представляю, что Богдан делает с крысой. А он делает! Я видела, как он на нее смотрит. А она так выглядит… Что парням с ней хочется делать то самое, я это прямо интуитивно чувствую! Сколько раз ты с ней это делал? Как?!

Нет, я не хочу это знать! Но не могу не думать. Не представлять. Не хочу, но оно само собой. Совсем тошно от этого. Встаю, иду на кухню пить воду.

Прохожу мимо комнаты Сашки. Вот они там… На Сашку все равно, но когда я представляю... Там Богдан. Наверное, только в трусах. Вспоминаю его широкую голую спину, грудь с треугольником темных волос.

Он совершеннолетний.

Он взрослый.

Он мужчина.

Я это не просто понимаю — я это вдруг отчетливо чувствую. Чувствую тем, что до этого во мне никак не проявлялось.

И он сейчас там, за этой дверью. Спит. Почти не одетый.

А еще там мой брат.

Мне приходится трясти головой, чтобы избавиться от картинок, которые кружат у меня в голове. Нет-нет, вспомни «Письмо незнакомки». Это же ничем хорошим не кончится! Иду на кухню, пью холодную воду.

И все равно потом, в кровати, лежу и представляю, как там Богдан. С его широкими голыми плечами и треугольником темных волос на груди. И это я еще далеко не все видела.

Я чувствую себя очень взрослой. Но, к сожалению, несовершеннолетней. А еще — совершенно неинтересной Богдану.

Первое сентября пришло незаметно. А до этого мы — опять с папой, да — ездили на собрание в техникум. Там зачитывали приказ, выступала декан — или кто она там — рассказывала про правила и прочую лабуду. Судя по списку группы, у нас даже есть два мальчика, но я их не разглядела. Ничего, первого сентября со всеми познакомлюсь.

Их, и правда, оказалось двое. Один странный, второй еще страннее, с мамой на первое сентября в техникум пришел. Девчонки вроде норм, только многие как-то странно одеты: в коротком, прозрачном, обтягушки, блестки — и на лице тоже. У меня в школе так нельзя было ходить, тут вроде тоже декан на собрании про какой-то дресс-код говорила. Но им, похоже, пофиг. Ладно, не мои проблемы.

Иду домой, вся полная новых впечатлений. В этом году первое сентября пришлось на субботу, так что у нас все дома. Родители — точно. Может, и Сашка с учебы уже пришел. Может, и Богдан с ним.

Богдана у нас в гостях нет. Но разговор все равно о нем. Только я понимаю это не сразу.

— Вот, Аришку попросим торт испечь, — Сашка кивает мне. — Привет, малая. Как там твои гопники?

— Саша! — уже привычно одергивает Сашу мама. Но он в каком-то смысле прав. Контингент в техникуме своеобразный, скажем прямо. Я привыкла к другому, понимаю это отчетливо. С другой стороны, что, я там три года не вытерплю? У меня есть с кем общаться.

— А как твои задроты? — не остаюсь в долгу. — Торт испеку, не вопрос. Но теперь — только за деньги.

— Ариша! — теперь мама одергивает меня. — Что за слова?

— Прошу прощения за слово «деньги», — у меня прекрасное настроение. Я поступила. Я по этому поводу и не дергалась, но все равно всегда приятнее, когда все уже четко и определенно. И техникум мне понравился, там все такое чистенькое, новое, после ремонта. И группа норм. И от дома не очень далеко. — Но коньяк нынче дорог, да, пап? — подмигиваю отцу.

— Истину дочь говорит.

— Вот! Так кому торт надо?

— Богдану.

Замираю.

— Так у него же… зимой… день рождения.

— Так и не на день рождения. На свадьбу.

Какую, на хрен, свадьбу?!

Я не верю. В первые секунды и даже минуты не верю. Свадьба и Богдан? Нет, зачем?! Он же… Он такой молодой, зачем ему жениться, он же даже еще университет не закончил! Женятся всякие взрослые, а не Богдан! Он взрослый, но не настолько! Не для того, чтобы жениться!

Зачем?!

Судя по тому, как папа хмыкает в усы, я задаю этот вопрос вслух.

— Всю жизнь задаю себе этот вопрос — зачем? — он со смехом уворачивается от замахнувшейся полотенцем мамы. — Ну что ты, матушка, шучу я, шучу!

Может, и это тоже какая-то шутка?!

— Зачем-зачем… — ворчит Сашка. — Есть такая старинная народная забава — по залету.

— Саша! — брату все-таки прилетает полотенцем по плечу. — Думай, что говоришь!

— Думаешь, Аришкин не знает, откуда дети берутся, и верит в аиста и капусту?

Нет, в капусту и аиста я не верю. И что такое «по залету» — знаю. И вообще откуда дети берутся, представляю. Теоретически. Но особо не задумывалась о деталях.

А Богдан…

Боже… Медленно оседаю на табурет.

У него будет ребенок. От крысы. И он на ней женится именно поэтому.

— На Тане? — словно со стороны слышу свой сиплый голос.

— Да, — мне отвечает мама. — Такая симпатичная девушка, сразу было видно, что у них все серьезно.

Серьезно? Мама, ты это сейчас серьезно?! Крыса — симпатичная?! Да она… она…

— Симпатичная и шустрая, — хмыкает отец. — Вон какого парня окрутила.

— Что значит — окрутила?! — мама не пойми с чего встает на сторону крысы. — Ей, между прочим, придется в академ уходить, еще неизвестно, восстановится ли потом. Так что нечего тут!

— А чего ж не восстановится-то?

— Да мало ли. Она же на хореографическом учится. А беременность — это вам не шутки. Сможет ли вернуть себе форму? Ох… — мама вешает полотенце на крючок. — Отчаянная Татьяна, конечно. С другой стороны, может, и лучше вот так, рано. А потом уже не отвлекаться ни на что. И карьеру спокойно делать.

— Скажешь тоже — карьера. Разве танцульки — это карьера? Ладно-ладно, — отец усмехается на сердитый мамин взгляд. — Дети — это в любом случае хорошо. А Богдан справится, он парень крепкий, башковитый. Что, заявление-то уже подали? Когда свадьба?

Они начинают обсуждать какие-то детали, даты. Я пытаюсь вслушиваться, но не получается. В ушах нарастает какой-то гул.

Богдан женится. У него будет ребенок. У него будет жена.

А я? А как же я?!

— Аришкин, — мама чмокает меня в макушку. — Ты чего-то бледная. И голос сипит. Не простыла там? Как у тебя вообще все прошло? А то мы с этой свадьбой, будто дела важнее нет.

Смеется, гладит меня по голове.

Да, мама, для меня важнее дела нет! У меня тут вот только что жизнь опрокинулась. Только вам это не объяснить.

— У меня все нормально… — говорить получается медленно. — Спать просто хочу. Отвыкла вставать так рано.

— Разбаловалась за лето.

— Ага, — не спорю. — Я пойду, посплю. Потом все расскажу, хорошо?

— Конечно, иди.

Да какое там спать. Я лежу, уткнувшись носом в стену. Глаза закрыты. Но я вижу. Вижу их вдвоем. И то, что они делали, чтобы получился этот ребенок.

Ребенок, которого я ненавижу. Ненавижу так, как можно ненавидеть только в шестнадцать. Он для меня не маленький человек — ну, пусть даже в перспективе. Нет, он для меня препятствие! Нечто, что навсегда, я уверена в этом остро, навсегда забирает у меня Богдана. Если бы не ребенок, то все было бы иначе. Не было бы свадьбы. Богдан не стал бы мужем этой танцующей крысы.

А теперь… Зачем, зачем этот ребенок появился?! Откуда взялся?! Зачем?!

Я резко сажусь на кровати. Хлопает входная дверь, слышатся голоса. Родители собираются на дачу, они планировали. Но там еще один голос.

Богдан!

Я вскакиваю и замираю. Так, мне надо собраться. Ничем себя не выдать. На столе стоит зеркало с подсветкой и трехкратным увеличением, в него придирчиво себя разглядываю. И не прыщи выглядываю, как обычно — их как-то почти не стало. Нет, смотрю, насколько я выгляжу адекватной.

Глаза покрасневшие, хотя я не плакала. Но почему-то покрасневшие. Лохматая. Так, надо пойти умыться. Приглаживаю волосы, стягиваю в хвост резинкой. Сначала в ванную, а потом…

Родители почему-то никак не могут уехать, все топчутся в прихожей.

— Молодцы, что заявление подали. Ну, ты, Богдан, и снайпер, — слышу папин голос. И смех.

— Игорь! — одергивает его мама.

Что-то говорит вполголоса Богдан, но мне не слышно. Одергиваю футболку и выхожу из-за угла. Они все вчетвером топчутся у двери, плюс какие-то ящики для дачи. Тесно.

— Привет, Ариш, — я только слышу голос Богдана. Но мне почему-то страшно на него смотреть. — Как твое первое сентября?

— Да вон, не выспалась для начала, — отвечает за меня папа. И, уже маме: — Ладно, Лен, поехали.

Они о чем-то еще разговаривают, а я решаюсь. Поднимаю взгляд. Молча смотрю на Богдана.

Как ты мог?! Зачем?! Неужели ты… Вот этого… Вот так… хотел?!

Он тоже молча смотрит на меня. Все вокруг что-то говорят, а мы молчим. И смотрим друг на друга. Мне кажется, что у него виноватый взгляд. И вид в целом… не очень счастливый.

— Все, поехали мы! — родители по очереди обнимают нас, папа жмет руку Богдану. — Аришка, привезем помидоры, придумай, что с ними делать.

— Помидорный торт! — ржет Сашка.

— Я придумаю, — обещаю. Лишь бы уехали поскорее.

Наконец, мы остаемся втроем.

— Ну, чем будешь нас кормить? — Сашка, сложив руки на груди, приваливается плечом к стене.

— Обойдешься!

— А молодой отец? — мотает головой в сторону Богдана. — Ему теперь полагается усиленное питание, как будущему мужу и отцу. И вообще, у нас праздник сегодня. Начало учебного года. А у кого-то еще и начало нового этапа в жизни. Я хочу блинов!

Богдан недобро косится на Сашку, но молчит.

Блины, Сашенька, еще и на поминках едят. У меня сегодня как раз они. Отвожу взгляд от серых глаз.

— Ну, пошли тогда на кухню. Печь блины.

Когда можно чем-то занять руки — это благо. Я никогда так тщательно не готовила тесто на блины, обычно все на скорую руку. А сегодня — сосредоточенно. И молча.

Молчание вообще осязаемо. Как будто произошло что-то страшное, и каждый не знает, что сказать. Но ведь страшное произошло только у меня! Вы-то чего молчите? Сашка, хоть ты скажи что-нибудь! И брат мне помогает.

— Что, Ариныч, есть у вас парни в вашей группе?

— Двое.

— Да ты что?! Даже среди кулинаров люди есть?

Отработанным движением шлепаю Сашку полотенцем по плечу, он так же отработанно уворачивается.

— Норм пацаны?

— Странные. Один с мамой пришел.

Сашка ржет, пытается сунуть палец в тесто, получает по рукам. А Богдан молчит.

— Значит, найти там себе парня — не вариант.

— И не собиралась! — включаю плиту.

— Ну, правильно. Одного кулинара в семье хватит. Да же, Бо? — он толкает плечом в плечо Богдана. И я решаюсь снова на него посмотреть. Мне не показалось там, в прихожей. Богдан хмурый. Даже мрачный. — Да не кисни ты так!

Кисни?! То есть, мне не кажется? И Богдан не слишком рад своей скоропалительной женитьбе и грядущему отцовству? Ну да, теперь мне это очевидно. Вряд ли парни хотят в двадцать все это вот — семью, жену, ребенка, ответственность. Это для взрослых. Ну да, Сашка ж и сказал нужное слово — залет.

Но почему?! Я знаю про контрацепцию. Даже я, в свои шестнадцать, без практического опыта, знаю, что нужно делать, чтобы не было детей! Богдан, тебе минимум двадцать, и ты не знаешь, как сделать так, чтобы не получился ребенок? Как так-то?!

Мне очень хочется вот прямо в лоб спросить Богдана, как он это допустил? Как это так вышло?! Но понимаю, что спрашивать о таком нельзя. А молчать уже невыносимо.

Сосредоточенно выливаю первый блин. Сковородка у меня шикарная, у папы в подарок на Новый год выпросила.

— А когда… — у меня не получается закончить вопрос.

— Через месяц, — хрипло отвечает Богдан.

Кто бы мне сказал еще вчера, что я буду обсуждать с Богданом дату его свадьбы!

— А… — приходится прокашляться. — А… этот… в смысле… ребенок…

— В апреле.

В апреле. Что за ужасный месяц — апрель, оказывается. У меня день рождения в мае. К тому моменту, когда я буду праздновать свой день рождения, у Богдана уже будет ребенок. Ребенок от крысы, который полностью перечеркивает все, что может быть между нами. Богдан будет совсем уже не мой, вообще без шансов. Он будет принадлежать ей. Ей и ее ребенку.

Как же я их ненавижу!

— Малая, блин горит.

Тьфу, черт!

Спасаю. Не сгорел. Чуть-чуть негритенок получился.

— Ладно, это мне бракованный.

— А можно мне первый блин? — это Богдан. Тихо.

— Первый блин комом, — хмыкает Сашка.

— Только не у Арины.

Богдан таки съедает этот первый блин-негритенок. Все остальные блины удаются. Я пеку блины, Сашка с Богданом их уничтожают. И разговор возвращается на их обычные студенческие темы. Как будто не было вот этого известия про свадьбу Богдана. Как будто нет где-то там крысы с крысенышем внутри — я именно так его и воспринимаю, не как человеческого ребенка, а как крысеныша. Если бы она не залетела, Богдан бы на ней никогда не женился! А теперь…

Гора блинов на столе растет.

— Горшочек, не вари! — стонет Сашка. — Мы сейчас лопнем.

— Никогда таких вкусных блинов не ел, Ариша. Они такие красивые. Ажурные, — Богдан по-прежнему говорит почему-то негромко.

— Хочешь, дам твоей Тане рецепт? Будет тебя блинами кормить?

У него как-то странно перекашивается лицо. Как будто я сделала ему больно. А я сейчас чувствую себя способной сделать больно! Я будто повзрослела сразу. От того, что Богдан оказался чрезмерно взрослым. Или, наоборот, он дурак — если не смог воспользоваться средствами контрацепции. Или как там у них это получилось! И я зла на него, очень зла!

— Ну дай… — он почему-то отворачивается.

— А торт ты им испечешь? — вклинивается Сашка.

— Думаю, это не обязательно, — голос Богдана звучит с нажимом.

— Обязательно, — припечатываю я. Ни за что не покажу, как мне больно. Даже Богдану.

Богдан и Саша ушли. Я убралась на кухне, села за стол. И вся ситуация навалилась вдруг. Когда уже нечем занять руки.

Он женится. У него будет ребенок.

И от этого выть хочется.

Больше всего меня бесит именно этот ребенок. Он ломает и рушит все. Если бы не этот ребенок, Богдана бы ни за что не женился на крысе. А теперь — все.

Ах, если бы его никогда не было! Ах, если бы он куда-то делся!

— А у меня бабушка такое делает…

Лениво оборачиваюсь в сторону шушукающихся одногруппниц. Скорее реагирую на слово «бабушка». У меня есть бабушка, а я ее любимая внучка — из нескольких. Это мама моего отца, и считается, что свои кулинарные таланты я унаследовала от нее. Про себя бабушка говорит, что была первой стряпухой на улице в той деревне, где она выросла. И что на все поминки она всегда все стряпала. А ей говорили: «Алексевна, вот когда тебя хоронить будут — кто будет стряпать?».

Фу, дуры эти бабки деревенские. А бабушка уже лет пять живет недалеко от нас. Дом деревенский продали, потому что бабушке стало совсем тяжело там одной, всей родней скинулись по чуть-чуть, добавили и купили ей однокомнатную квартиру. А бабуля эту квартиру мне завещала. Родственники чуть повозмущались, но смирились — у нас с бабулиными решениями не спорят.

А у меня руки бабушки — вот и весь ее аргумент. Впрочем, я о своем наследстве не думаю. Пусть бабуля живет долго-долго. Кто мне еще планетарный комбайн подарит на день рождения? А рядом, в шушуканье, слышится еще одно слово, вот вообще странное — «приворот».

— Чего? Приворот? Реально?

Ко мне оборачивается Снежана, наша староста.

— А чего ты? Это, правда, работает!

Снежана тоже из деревенских, как и моя бабушка. Поэтому, наверное, верит в приворот и всякую подобную чушь.

— Снежан, — толкает ее в бок другая одногруппница, Ева. — А твоя бабушка может сделать приворот по фотографии? Ну, на экране смартфона, в смысле, — Ева слегка краснеет.

— Может! — авторитетно заявляет Снежана. — Она тут вообще… одной женщине… — Снежана понижает голос… — По фото в телефоне… Сделала так, что у нее… Ну, это… — староста наша тоже чуть краснеет. — Чтобы у нее ребеночка не стало. В смысле, чтобы скинула. Ну, вы понимаете?

Девчонки, принизив головы, кивают, шепчутся. А я отворачиваюсь, отодвигаюсь.

Понимаю они, как же. Ни хрена они не понимают!

Смотрю в окно.

А там уже октябрь. Скоро день рождения папы. Я обещала ему торт, его любимый, с маком. «Мудрый еврей» называется. Папа смеется: «Я не еврей, но очень мудрый!».

Мне бы папину мудрость…

Не помню, как пережила свадьбу Богдана. Как пекла ему торт. Как танцевала с Сашкой. Помню только, как наступала ему на ноги. И отворачивалась, когда они целовались.

Было ощущение, что я сплю. Что вот-вот проснусь. И все исчезнет. И Богдан в темном костюме — а ему так идет, ужас какой красивый! И крыса вся в белом, тоже отвратительно красивая. А скоро будет некрасивая и с животом. И крики «Горько!». И мой торт — впервые формовала такой большой, накосячила с мастикой, мне он кажется уродским, но все хвалят.

Но все это по-настоящему. И я не просыпаюсь. А потом мы возвращаемся домой, и мама подшучивает над Сашкой: «Ну, все, друг твой женился. Теперь твоя очередь». И Сашка отвечает неожиданно зло: «Спасибо, я уже насмотрелся этого цирка, мне хватит. Богдан дурака свалял».

И эти слова брата окончательно разбивают иллюзию, что это все сон. Все по-настоящему. Богдан женился. И все.

Все.

Меня выворачивает, тут же, на кухне.

— Саша! Ты зачем позволил Арише пить! Она же еще маленькая, ей нельзя! — кричит на брата мама, поддерживая меня за плечи. — Пойдем, пойдем, моя хорошая, пойдем в ванную.

Сашка оправдывается, что он следил, и я не пила, только глоток шампанского за здоровье молодых, но один глоток можно же! Саша прав и не прав одновременно. Я и глотка не сделала, только нос в бокал сунула. Наверное, это нервное. Или я что-то не то съела там, в этом кафе, хотя вообще не помню, что ела. А, блины ж были, обносили гостей. Преследуют меня эти блины. Поминальные.

Меня тошнит до половины ночи, мама грозит вызвать скорую, папа гремит ведрами, Сашка просто трется рядом с виноватым видом и словами: «Ариныч, но что ты там такое умудрилась съесть? Меня ж не тошнит!».

Тебя, Саш, не тошнит, потому что не твоя любовь сегодня от тебя ушла навсегда.

Так и проходит эта ночь. У Богдана там первая брачная, а у меня — в обнимку с унитазом. Такой вот вышел итог у моей первой любви.

Только ни хрена это не итог получился. Ничего не ушло. Не добралась я до дна, видимо. И я по-прежнему сохну по Богдану. Выяснилось, что то, что он женат и у него будет ребенок — ничего во мне не поменяло. Только больнее стало.

Раздается звонок, в аудиторию входит преподаватель. Ко всем моим горестям добавилась еще одна. Оказывается, практически весь первый курс в техникуме — это школьная программа! Математика, физика, литература! Я не для этого не пошла в десятый класс, чтобы вот это все! Но деваться уже некуда, я же пообещала родителям, что окончу этот техникум. Вот и сейчас сижу, вожу ручкой по тетради, особо не вслушиваясь в слова преподавательницы. Я не за этим сюда пришла, чтобы снова историю учить!

Но слова учительницы истории поворачивают мои мысли в определенную сторону. В сторону слов, сказанных моими одногруппницами. Чушь все это — привороты и все такое подобное, я в это не верю. И все же… Все же, если бы кто-то дал мне стопроцентную гарантию, что это работает — что бы я сделала? Пошла бы на такое? Девчонки рядом все так же шушукаются, только совсем тихо. Видимо, Еве невтерпеж и надо. Какого-то Артема приворожить.

А мне привораживать уже поздно.

Или нет? Снежана говорила еще, что ее бабушка может заставить женщину… сбросить. Эта мысль впервые приходит мне в голову.

А вот если правда? Если правда у крысы случится этот… Выкидыш — вот как это правильно называется. И тогда все. У Богдана не будет от крысы ребенка. А без ребенка она ему не нужна. Он на ней женился из-за того, что у нее будет ребенок — в этом я уверена твердо. Сашка же сказал — залет. А залет — это значит, что специально никто этого не хотел, просто так получилось. Как-то.

А, значит… Значит, если этого ребенка не будет — то все изменится. Крыса исчезнет. Где-то мелькает по краю сознания слово «развод». Я думала раньше, что разводятся только взрослые, уставшие друг от друга люди. Ну, у меня в школе у пары одноклассниц такое случилось в семье. Будет ли Богдан разводиться со своей крысой — не знаю. Но знаю другое — пока есть этот ребенок, все вообще бессмысленно.

После пары ловлю Снежану. Одногруппницы смотрят на нас с любопытством, но оставляют вдвоем. Как будто догадываются, о чем я собираюсь говорить. Ну и в целом ко мне как-то в группе относятся… С уважением, что ли. Потому что такого практического опыта, как у меня, ни у кого в группе нет.

Стоим у окна холла. За окном в полный рост листопад. Как будто снег или дождь. Только листья.

— Слушай, про бабушку твою хотела спросить.

— Кого-то приворожить хочешь? — деловито спрашивает Снежана.

— Я про другое.

— О-о-о-о… — у нее круглеют глаза. И рот приоткрывается. — Слушай… — заправляет волосы за ухо. Нервничает. Что, соврала? Не умеет твоя бабушка это? К чувству внезапного облегчения я оказываюсь не готова. — Мне надо у бабушки спросить. Я вот домой на выходные поеду и спрошу, ладно? Время же еще есть?

Мне не нравится блеск ее глаз, любопытство в голосе и то, как Снежана облизывает губы. Но я киваю.

— Есть.

До апреля еще очень-очень далеко.

На выходных я пеку «Мудрого еврея», и мы отмечаем папин день рождения. Торт этот несложный, но папе очень нравится, и он меня нахваливает. И хвастается подаренной мамой новой рубашкой в клетку. Сашка подарил отцу какой-то навороченный набор инструментов — с заработанных летом денег и вскладчину с мамой. А я думаю о том, что, может, пора и мне тоже зарабатывать. Навык у меня уже прокачан, можно пробовать размещать заказы. Правда, учебы в колледже наваливают, будь здоров. Будто надо будущим кулинарам непременно этого «Обломова» читать!

Я стараюсь занять голову чем угодно, чтобы не думать о Снежане. И о ее бабушке. И обо всем этом.

В понедельник Снежана первым делом бросается ко мне.

— Бабушка сказала, что тебе надо к ней приехать! — шепчет конспиративно.

— Она сделает?

— Ну да, — звучит как-то неуверенно. — Вот приедешь — и она тебе сама все скажет. Это недалеко. Минут сорок на автобусе всего. Поедешь?

Киваю неопределенно. Я никогда одна никуда не ездила. Не в том дело, что чего-то боюсь или не знаю, как сделать. В конце концов, Снежана мне все объяснит — куда ехать, как билеты покупать и все такое. Может, с ней и поеду. А там? А надолго? Успею я за один день туда и обратно? А если нет? И как это вообще все объяснить родителям? Или как сделать так, чтобы они ничего не узнали?

А деньги? Про деньги я не подумала! Ведь, скорее всего, бабушка Снежаны за это все деньги берет? Да как я вообще дошла до таких мыслей?!

— Я подумаю.

— Мне бабушке надо ответить, — вдруг упрямится Снежана. — Ей же тоже надо… Ну, это… Подготовиться!

Внутри какой-то холодок вдруг появляется. Мне это все не нравится.

— Я завтра скажу.

Снежана кивает.

После занятий иду домой пешком. От техникума до дома можно на автобусе, так быстрее. А можно и пешком, если хочется прогуляться. Минут сорок.

Сорок минут. Как до деревни, где живет бабушка Снежаны.

Я иду дольше. Кружным маршрутом. Захожу в продуктовые магазины и пекарни. Смотрю на продукты для выпечки, отмечаю цены, будто собираюсь что-то печь. В пекарнях смотрю на продукцию.

Ничего не покупаю. И все равно не могу не думать.

Ну, ведь съездить мне ничего не мешает. Завтра расспрошу у Снежаны, что и как по дороге и времени. Скажу родителям, что одногуппница пригласила в гости. Они отпустят, я уверена. Мама с папой считают, что я мало общаюсь со сверстниками. Вот, пожалуйста, Снежана вам!

Денег… Смотря сколько. У меня немного есть своих, я коплю. С подарков деньгами, а теперь вот у меня еще и стипендия. Надо выяснить, сколько, тогда можно думать дальше.

Я замираю возле очередной витрины с выпечкой. Смотрю на нее бездумно. И вздрагиваю от вопля.

Это в пекарню зашли мама с ребенком. И он орет — или это она, вообще непонятно — «Купи пирожное! Хочу пирожное! Купи пирожное!». А мама ему пытается объяснить — «Котик, ну тебе же нельзя сладкое». А котик уже валяется по полу и все требует купить пирожное.

Спешно выхожу из пекарни. Интересно, я себя так вела в детстве? Не помню.

А будет ли себя так вести ребенок Богдана?

Если он, конечно, будет.

Пиликает телефон. Это сообщение от Снежаны. Там сумма.

Как будто она узнала, о чем я думаю. Или…

Встряхиваю головой.

Что ж, столько денег у меня есть. Точнее, это почти все мои накопленные деньги.

Стоит ли эта история всех моих сбережений? Я деньги на доску копила. Дорогущую, но классную, для темперирования шоколада.

Шоколад против Богдана. Да вообще, неизвестно, получится ли все. Может, бабка эта… Как ее… мошенница. Деньги возьмет и ничего не сделает. Или ничего не получится.

А если получится? Нафиг мне шоколад без Богдана?!

Снова какой-то противный холодок внутри. Из пекарни выходят женщина с ребенком. Тот самый «котик». В руках у него пирожное. Добился-таки своего.

А вот если бы кто-то года три назад заплатил, то что — этого перемазанного пирожным «котика» в комбинезоне сейчас не было бы? Холодок расползается сильнее. Я понимаю, что вот этот перемазанный и недавно орущий пожирает мою решимость точно так же, как пирожное. Жадно. И лыбится чему-то довольно.

Я достаю телефон и пишу Снежане: «Я согласна».

В конце концов… Можно подумать… Я же ничего такого не делаю…

Я решительно возвращаюсь в пекарню и покупаю такое же пирожное, как у безымянного котика. И пофиг, что от сладкого у меня могут снова высыпать прыщи.

Мы со Снежаной договорились, что поедем вместе. В субботу, у нас всего две пары, одна из них — физра. Я предупредила родителей, они обрадовались, папа даже предложил нас со Снежаной отвезти на машине. Вот этого только не хватало! Мне и так тошно невозможно. Но я повторяю про себя: «Я ничего такого не делаю». Ну в самом деле! Кто в наше время верит во все эти привороты, отвороты, прочие бабкины сказки? Это я просто… Ну, просто… Нет там дальше ничего в меня в голове, после этого «Ну просто». Но я не останавливаюсь.

— Да блин!

— Ты чего? — Снежана останавливается, оборачивается. Я перетряхиваю рюкзак. У меня паника. Денег нет!

Бабушка Снежаны сказал, что возьмет только наличными. А у меня они и были. Я свою кубышку собираю наличкой, в красивой фарфоровой банке с бамбуковой крышкой. Раньше там была гречка.

Спустя несколько секунд дикой паники и воспоминаний — что делала, как могли пропасть деньги — вспоминаю. Так я их из дома не взяла!

Опустошительное облегчение. Не украли! Просто забыла дома взять, башка дырявая.

— Снежан, я деньги дома забыла.

— Ну, ты и… — староста осекается. — Что делать будем?

— Ну, я сейчас быстро домой вернусь, заберу и поедем.

— Не, я домой поеду. А ты давай, подтягивайся! Я тебе расписание автобуса скину.

— Хорошо.

Я тороплюсь. Бегом на остановку, мой автобус приходит тут же. Словно все подталкивает к тому, что надо поехать. Надо это сделать. А ведь я в первую секунду, когда поняла, что забыла деньги — обрадовалась. Что не надо будет ехать.

Да как не надо-то? Надо.

Вспоминаю орущего и валяющегося на полу «котика», потом его же, кусающего пирожное. И не по себе от этого. Даже подташнивает.

Пытаюсь отвлечься от этого в телефоне, почти получается. Так и захожу в квартиру, с телефоном в руке. Бросаю взгляд на стоящую в прихожей обувь. Как назло, все дома! И…

И у нас гости. Смотрю на коричнево-серые кроссовки. Кажется, это Богдана.

Замираю. После свадьбы я его ни разу не видела. И вот теперь, именно сегодня, он пришел.

Именно сегодня.

Я разуваюсь и почти бегом на кухню.

Они все там. Папа, мама, Сашка, Богдан.

А еще там, на кухне, что-то тяжелое, сгустившее, душное. Словно чад, только страшнее.

Что-то случилось. Я чувствую это отчетливо. Я считываю это. По выражениям лиц, по напряженным позам.

Что-то страшное. И первая мысль, почему-то, про бабушку. Неужели…

Нет-нет. Моргаю часто-часто. Вопрос хрипит в горле.

— Что случилось?

Папа подходит ко мне, обнимает, привычно прижимает.

— У нас ничего, ничего, — хлопает по спине, словно успокаивает. — У Богдана… неприятности.

Неприятности?! У вас такое лица, будто кто-то умер! Выныриваю из-под папиной руки, впиваюсь взглядом в лицо Богдана. Оно у него… Это не лицо человека, у которого неприятности. Неприятности — это когда ты двойку по физике схватила. Или как я, сегодня, норматив по бегу не сдала на физре. А у Богдана такое лицо…

Мама вдруг обнимает его за плечи, почти как Сашку. И целует в макушку — почти как меня.

— Ничего, Богдан, ничего, — гладит его по плечу. — Все образуется. Ты когда в больницу?

— Завтра, — хрипло отзывается он.

— Да что случилось?! — голос у меня срывается на крик.

Богдан смотрит в стол. Папа по-прежнему обнимает меня и молчит. И отвечает мама.

— Танечка потеряла ребенка.

Танечка потеряла ребенка. Перед глазами внезапно появляется «котик». В пестром комбинезоне, щеки перемазаны пирожным. Там, кажется, была «картошка». И щеки перемазаны коричневым. Или это был шоколад? Но в моих мыслях все это коричневое превращается в красное. Красные щеки, красные губы, все красное, все красное, все красное…

Я скрючиваюсь пополам от приступа острой боли, папа ловит меня за плечи в последний момент.

— Аришкин, ты что?..

Что… Что?.. Что же я наделала?!

Я лежу под двумя теплыми одеялами. После приступы рвоты до сих пор знобит. В комнату заглядывает мама с кружкой.

— Вот. Держи. Еще горячий, но минут через пять можно будет пить.

Садится рядом, поправляет одеяло.

— Где Богдан? — вырывается у меня.

— Ушел.

Со стоном отворачиваюсь к стене. Что же я наделала…

— Не переживай, моя хорошая, — мама глядит сквозь одеяло. — Он взрослый, он все понимает. Но, Ариш, что-то тебя стало часто тошнить.

Я замираю, уткнувшись носом в стену. А потом резко оборачиваюсь. Я вдруг стала очень многое понимать.

— Не бойся, мам. Я не как Таня. В смысле, не беременна, если ты на это намекаешь.

— Да что ты такое говоришь! — мама наклоняется, осторожно обнимает меня. — Но, может, стоит показаться врачу? Желудок проверить. Что ты сегодня ела? Может, в техникуме, в столовой отравилась?

— Я не ела. Я норматив по физкультуре сдать пыталась. Не сдала.

— Вот! Пойдем к врачу, пусть тебе справку дадут. У тебя вечно с физкультурой все не слава богу! В школе вон тогда на лыжах ногу подвернула, теперь вот тоже. Все, пойдем к врачу, он даст тебе справку. И все будет хорошо.

Все будет хорошо. Все никогда не будет хорошо. Мама укачивает меня, как маленькую. Как в детстве. Как укачивает та женщина своего перемазанного котика. Как никогда не будет укачивать Таня своего малыша.

Что же я наделала…

Отчаянными, рвущими горло слезами я давлюсь. И когда, наконец, успокаиваюсь, чай уже совсем остыл. Пью его под встревоженным взглядом мамы, на ее осторожные вопросы отвечаю: «Все в порядке, просто стыдно, что наблевала при всех».

Я не могу тебе рассказать об этом, мама. Об этом вообще никому нельзя рассказать. Как я хотела смерти маленькому существу. И она пришла за ним. И его больше нет.

В комнате задернуты шторы, выключен свет. Тихо. В этой тишине отчетливо слышен писк телефона. Это Снежана: «Ты выехала?». Отвечаю: «Я передумала», перевожу телефон на беззвук и прячусь с головой под одеяло.

Я передумала. Только уже поздно.

(Десять лет спустя. Как завещал Дюма-отец).

— Арина, спасибо тебе огромное. Ты лучшая!

Я улыбаюсь, слушая Сашкин голос в телефоне. Такие слова от сдержанного на эмоции брата — редкость. И ценность. Ну, так и фокус с женитьбой он тоже учудил такой, какого от него никто не ожидал.

Нет, сначала мама, в лучших традициях жанра, начала его подпиливать на предмет женитьбы и внуков. И спасибо, что Сашку, а не меня! Брат стойко держал оборону. А потом вдруг, внезапно, тоже в лучших традициях жанра, привел домой свою избранницу со словами «Мама, папа, я женюсь». Я этот эпичный момент пропустила, потому что к тому моменту уже не жила с родителями. Так получилось, что из отчего дома я упорхнула раньше старшего брата. Так получилось — к огромному сожалению! — что скоропостижно ушла из жизни бабушка. И к моменту окончания техникума я оказалась собственницей однокомнатной квартиры.

Которую я со временем превратила в настоящую кулинарную лабораторию. Не без помощи родителей и брата, естественно. Они помогли мне реализовать мою мечту — и деньгами, и непосредственной помощью, особенно папа. Именно поэтому я подрываюсь на любой их чих.

Именно поэтому я примчалась откапывать родителей после знакомства с будущей невесткой. Точнее, маму. А вот не надо было Сашку пилить! И вообще, я их, мягко говоря, изумления не разделяла. И не разделяю. Родители тоже, потом, позже, все разглядели и смирились с Сашкиным выбором. Но поначалу, конечно, пребывали в шоке, особенно мама. Потому что Сашкина избранница старше его на шесть лет. Потому что у нее есть ребенок от первого брака.

А по мне так — и что такого? Зизи классная. Своя в доску. Даром, что Зинаида. Такое вот редкое по нынешним временам имя. Сашка зовет ее Зизи, и я тоже. И Натуська у нее замечательная, десятилетняя егоза с шилом в одном месте. Живо интересуется моими делами, но исключительно в потребительском смысле — сладкоежка, торты и прочие десерты в моем исполнении очень уважает.

В общем, мама поохала, пожаловалась мне на то, что Сашка упрямый и никого не слушает. А потом возлюбила Зизи с Натуськой больше всех. Водит Натуську в художку и делает с ней домашку. А я теперь делаю свадебный торт для Зизи и Сашки. Правда, главные критерии и требования к торту выставила Натуська — вот только-только от меня ушли. А мне уже звонит Сашка.

— Саш, это ж моя работа. Я этих тортов, знаешь, сколько переделала?

— Хочешь сказать, что этот для тебя совсем не особенный?

Поймал. Да и благодарил и говорил Сашка вовсе не о торте. Точнее, не только о нем. А о том, что я безоговорочно и сразу приняла его выбор. Что подружилась с Зизи и Натуськой. И Саша это ценит. А я ценю его поддержку и уважение. Сашка главный человек по борьбе с моей рефлексией, когда она на меня накатывает. Когда я начинаю ныть про свою ущербность, про свое совсем не престижное, особенно на фоне Сашки, занятие. А Сашка уже кандидат этих своих химических наук, чуточку засекреченный и очень талантливый. Вот такие мы брат с сестрой — у меня техникум, у Сашки кандидатская и в перспективе докторская. Из одной печи, да не равны калачи. Когда Сашка слышит эту фразу от меня, он свирепеет. Но слова он умеет находить — очень эффективные против моей рефлексии. Я его слушаю. Я ему верю. В общем, у меня самый лучший на свете брат. Который, наконец-то, собрался жениться!

— Особенный. Не переживай, большой брат, у тебя будет самый лучший на свете торт.

— Да мне главное, чтоб девчонки мои были довольны, — смеется Саша. — Слушай, ты знаешь, какой у меня будет на свадьбе неожиданный гость?

— Конечно, не знаю. Твой научный руководитель?

— Он будет, конечно. Только что в этом неожиданного? Нет, думай дальше.

— Да я, может, его не знаю.

— Знаешь-знаешь.

— Это он или она?

— Он.

— Ну, дай хоть подсказку.

— Волк.

Перебираю несколько имен, вспоминаю всех известных мне Волковых. Все не то.

— Саш, я сдаюсь.

Он снова смеется.

— Тамбовский приедет, представляешь? Вырвался из своей вечной мерзлоты.

Сначала я не понимаю, о ком речь, а потом… Потом почему-то прижимаю руку у груди. Каким-то театральным жестом, но тут наблюдать за мной некому.

— Саш, а при чем… При чем тут волк?

— Так тамбовский волк же! — У меня в ответ вырывается нервный смешок. — Что, неочевидная связь, да?

— Не очень. Ну, ты и в крокодила вечно показываешь так, что никто угадать не может. Слушай, а ты его пригласил, да?

— Нет, он сам. Богдан же, как уехал в свою вечную мерзлоту — его потом оттуда уже не выковырять было, помнишь?

Не помню. Не хочу помнить. Но на словах соглашаюсь с Сашкой.

— А сейчас что — передумал?

— Да не особо, — снова смеется Сашка. — За машиной приедет. Погонит к себе в мерзлоту.

— Что, на мамонтах надоело ездить?

Сашка уже ржет. Он беспардонно счастлив перед свадьбой.

— Не, там для его запросов нет подходящих вариантов.

— Что это за запросы такие?

— Внезапно выяснилось, что Тамбовский неприлично богат. Впрочем, я что-то такое подозревал. Он же там на этом своем заводе стремительную карьеру сделал, уже главный инженер. А платят там — будет здоров.

— Значит, подарит тебе шикарный подарок на свадьбу.

— Ага. Но, знаешь, я по нему дико соскучился, оказывается. И рад, что так совпало. Что он приедет, и как раз ко мне на свадьбу.

— Да, замечательно.

Прощаюсь с братом, открываю рецепт на планшете. У меня есть неделя на торт. А Натусик столько пожеланий высказала, что мне тут в эти дни особо не до других заказов будет. По крайней мере, не до сложных.

Так, все ли у меня есть для торта? Надо свериться с рецептом.

Только сосредоточиться почему-то не получается. И я отодвигаю планшет.

Богдан Тамбовский приезжает на свадьбу к моему брату. В целом — не удивительно. Они же дружили. После защиты диплома Сашка ушел в магистратуру, а Богдан уехал к себе, по Сашкиному выражению — в вечную мерзлоту. Впрочем, кажется, это соответствует истине.

Сколько мы не виделись?

Десять лет.

Как же я тогда сохла по нему, сейчас даже смешно вспоминать.

Впрочем, нет, не смешно.

Я встаю, начинаю проводить ревизию в шкафах. Кажется, все необходимое есть. Проверяю, что у меня с ванилью. На месте. И банка со стручками выскальзывает у меня из рук.

Так, это никуда не годится. Убираю стручки обратно в банку, банку ставлю в шкаф. Ой, ладно. Если уж мне так приспичило повспоминать — давай вспоминать.

Как я сохла по другу брата. Как млела, когда он приходил к нам в гости. Как писала ему с левого аккаунта. Как клокотала от бессильной ярости на его свадьбе. Как ненавидела его девушку, а потом жену — Татьяну. Сколько глупостей натворила. Включая самую главную — когда решила, что это я виновата в том, что Татьяна потеряла ребенка.

Ну, какой с меня спрос тогда был? Шестнадцать лет, знания о жизни, особенно обо всем, что связано с рождением детей — ноль. Татьяну я и в самом деле не выносила. И страшно ревновала Богдана к ней. И считала, что Богдан женился на ней только из-за ребенка, из-за того, что она от Богдана залетела. И что если этого ребенка не будет, то и Богдан Татьяну бросит. Сущий бред. А я ведь тогда даже к какой-то бабке ехать собиралась, ритуал проводить или еще что-то такое, что приходят людям в голову только в шестнадцать.

Не успела. У Татьяны случился выкидыш. И вот тогда я со всем могуществом интеллекта малолетки решила, что это из-за меня. Что это я виновата. Как же меня тогда, после этой истории, шатало, господи. Меня постоянно тошнило, на лице — и не только на лице — вылез дерматит. Мама таскала меня по врачам и причитала надо мной. А я не могла ей ничего рассказать. Я считала, что совершила что-то такое страшное, о чем вообще нельзя говорить. Никому.

Мне поставили диагноз «расстройство пищевого поведения». И аллергия вылезла до кучи. Я похудела на десять килограмм, вынуждена была уйти в академ.

Кончилось это внезапно. Как и началось. Мне кажется, я просто повзрослела. Поумнела. И как-то сама собой поняла, что ни хрена я во всем этом не виновата. Что это невозможно, что так не бывает — чтобы от того, что я не хотела, чтобы этот ребенок был — его и не стало. Просто так совпало.

Только за этот урок мне пришлось дорого заплатить. Переживаниями родителей и брата. Потерянным годом обучения. Есть, правда, и плюсы. На почве жесткой диеты, после того, как сошел дерматит, кожа стала чистой и гладкой. А фигура у меня теперь всем модельным стандартам соответствует — кроме, разве что, роста. Ни следа былой пухлости. Радикально вышло, в целом.

Как и избавление от девичей влюбленности. Тоже радикально меня от Богдана отрезало. Ну, не совсем сразу и не совсем радикально. То есть, я по нему еще какое-то время сохла — рудиментарно. Но при этом было четкое понимание, что эта история — точно в одни ворота. Не из-за Татьяны его, нет. А из-за меня. Я точно знала, что больше не смогу даже подойти к нему, после всего, что я сделала. Ну, не сделала, конечно. Не сделала, думала только. Нет мне места рядом с Богданом после всего, что я думала про ребенка его и Татьяны.

Такой вот фарш в голове был. А Богдан после той истории не приходил к нам домой. Сашка, думаю, и сам его не приглашал особо, с учетом того, какой дома была трэш из-за моих проблем со здоровьем. А потом они благополучно защитили диплом, Сашка поступил в магистратуру, а Богдан уехал к себе в мерзлоту, у него целевой набор был.

Они поддерживали отношения, и кое-какие новости до меня доходили. Что Татьяна уехала с ним. «А как иначе!», — прокомментировал это папа. И что спустя полгода она вернулась. Одна. А еще спустя год они оформили развод. «Значит, не смогли они эту потерю пережить», — тихо прокомментировала уже мама. А Сашка, который Татьяну недолюбливал, саркастично заметил, что на вечной мерзлоте танцевать неудобно.

Меня к тому моменту уже окончательно отпустило. Хотя оказалось, что нет. Когда Сашка сказал, что Богдан с Татьяной развелись — трепыхнулось что-то внутри. Но я это скрутила — тогда уже мозгов и сил хватило. Куда? Зачем? Он развелся — и что? У него своя жизнь где-то там, далеко, за несколько тысяч километров отсюда, у меня своя.

И вот теперь Богдан Тамбовский возвращается в мою жизнь. Приезжает в качестве гостя на свадьбу к моему брату. Интересно, он сильно изменился? Я не видела его с тех пор, как все это случилось.

Кошусь на планшет. Можно поискать его соцсети и посмотреть, какой он теперь. К чему мне готовиться.

Да к чему мне готовиться? Не надо мне ни к чему готовиться. Все давно прошло. И какой сейчас Богдан — я это увижу через неделю, на Сашкиной свадьбе. Вот брат, кажется, совсем не изменился. Я притянула к себе планшет и снова стала изучать рецепт. Так, проверяем. Мука, сахар, масло — это само собой. Дальше что?.. Итак, по порядку, по пунктам…

— Ты про меня помнишь?

— Да как про вас забудешь? Сегодня буду печь пробный замес.

— Да я не про торт! — смеется Зизи. — Мы ж сегодня идем платье выбирать.

Тьфу, ты, я и в самом деле забыла!

— Так я и знала! — обвинительно припечатывает Зизи. — Ты забыла про мое свадебное платье!

— Главное, что ты о нем помнишь. Слушай, а давай ты без меня?

— Вот не зря говорят: золовка — злая головка…

Зараза это, а не Зизи. Она старше меня на десять лет, но мне с ней легко, как с ровесницей. Только вот в такие моменты я понимаю, что Зизи старше. И умеет манипулировать. У нее, наверняка, есть с кем сходить выбрать платье. Но Зизи тащит меня. Причин на это у нее, подозреваю, несколько.

— Ладно уж. Хотя я могла бы в это время заниматься твоим тортом…

— Ну, Аришечка, ну, пожалуйста… — Зизи заходит с другого края. Натусик, кстати, этот тон тоже освоила в совершенстве.

— Хорошо-хорошо. Напомни, где и во сколько мы встречаемся.

— В мессенджер скину.

Свадьба — это инициатива Сашки и нашей мамы. Зизи скромно попыталась соскочить с темы, мол, мне это не надо, у меня это уже было — свадебное платье, фата и прочее. Типа, она такая уже пожившая и чуточку циничная. Ну, во-первых, это совсем не так. Чем мне Зизи нравится — что она в свои тридцать шесть сохраняет какую-то юношескую восторженность. Я такой, наверное, и в шестнадцать не была. Во-вторых, Сашка это тоже знает. И хочет, чтобы у Зизи все было по-настоящему. Чтобы у них все было по-настоящему. Потому что я таким Сашку никогда не видела. А еще мой брат, который считает всех дураками, и в принципе сторонится большого скопления людей, добровольно подписался на свадьбу — с кучей приглашенных родственников и всеми остальными атрибутами. Ну и в третьих — свадьба нужна маме. Вот это я вообще не знаю, почему.

Мы встречаемся у салона проката платьев. Зизи чмокает меня в щеку.

— Спасибо, что пришла. Мне нужен взгляд со стороны. И желательно молодой. Чтобы я не выглядела на свадьбе старой теткой и сильно старше Саши.

Хмыкаю и прохожу за Зизи в салон. От покупки свадебного платья Зизи сумела отбиться, я ее всецело поддерживала. Особенно когда узнала, сколько они стоят. Зачем тратить деньги на платье, которое наденешь один раз в жизни? А вот взять в аренду — другое дело.

Тут выбор-то… Я залипла. И даже вдруг заныло что-то внутри.

Что-что… Внутри каждой девушки, видимо, живет, может где-то очень глубоко, но живет — желание хотя бы раз примерить вот такое платье принцессы. Я залипла возле перламутрово-серого платья с открытыми плечами и пышной юбкой. Какая ткань, мамочки… Интересно, мне пойдет?

— Зизи! — я обернулась к будущей снохе. Я выучила, кем теперь Зизи мне будет приходиться, и кем я для нее буду.

— Нет-нет! — она замахала руками. — Ты что! Это для таких молоденьких красоток, как ты! Мне в таком смешно будет.

Я не успеваю возразить — к нам подходит сотрудница салона с платьем в руках.

— Вот то, что вы выбрали. Прошу за мной в примерочную.

Вкус у Зизи безупречный. Платье, выбранное ею — атлас цвета слоновой кости, длиной до колена, демонстрирует во всех красе бомбические ноги Зизи. Руки прикрыты кружевом, в комплекте еще кружевная повязка на волосы. В сочетании с дерзкой короткой стрижкой Зизи будет вообще огонь, что-то в стиле двадцатых.

— Ну как? — Зизи крутится перед зеркалом.

— Прихвачу на свадьбу в сумочку валидол для Сашки.

— Перестань! — Зизи шлепает меня по плечу кружевными перчатками. — Скажи честно — норм? Не тетка? Не выгляжу, как Сашкина мама?

Я только закатываю глаза. Они вместе смотрятся классно. И совсем не видно, что Зизи старше. Но это еще и Сашка эксплуатирует образ скуфа. Ничего, Зизи сделает из него человека.

— Ты выглядишь шикарно, и хватит выпрашивать комплименты.

Зизи снова поворачивается к зеркалу, наклоняет голову.

— Ну, с мейком, прической и туфлями должно быть норм.

И с этим нельзя не согласиться.

С упакованным в чехол платьем мы устраиваемся в кафе по соседству, ждать Сашку.

— Ну, все, Аринкин, вот женится твой брат, и у тебя не будет никаких легальных отмазок.

— Ой, не начинай.

— Теперь твоя очередь! — интонации у Зизи совсем как у мамы.

— Предательница!

Зизи ухмыляется, отпивает кофе и милосердно меняет тему.

— А у Саши завтра мальчишник.

— Чего?! — я едва не давлюсь кофе. У Сашки — мальчишник? У моего брата, который «все дураки»? Который социализированный, конечно, но все же токсичный интроверт и упертый социопат. Ну, может, не настолько все плохо, но Сашка и мальчишник у меня не монтируются вообще никак. — А у тебя девичник будет?

— У меня уже был, — отмахивается Зизи. — А у Саши — не было. Но если ты хочешь, то специально для тебя сделаю девичник.

— Не хочу! — теперь уже отмахиваюсь я. Мне только девичника не хватало. У меня торт на повестке дня! — Но Сашка-то как согласился на мальчишник?

— Да кто его спрашивает!

— Что, прямо по-взрослому, со стриптизершами?

Зизи звонко смеется.

— Сейчас прямо! Я им в баре небольшой зал сняла, посидят, пива попьют. Там пара его друзей с университета, пара с работы. А, еще же Тамбовский приезжает!

Вот эту фамилию я от Зизи вообще не ожидала услышать!

— Кто? — переспрашиваю осторожно.

— Богдан Тамбовский. Саша сказал, ты его знаешь. Они учились вместе.

— Знаю, — это приходится признать. Но я вообще не ожидала, что буду обсуждать Тамбовского с Зизи.

— Ну вот! Сашка на приезде Богдана и сломался. До этого упирался, что не хочет мальчишник. А когда Богдан написал, что приедет, Сашка согласился. Они ж вроде давно не виделись, а раньше дружили. Что он за тип, Арин?

Да как скажешь-то… В двух словах. Что за человек Богдан Тамбовский?

— Я его тоже давно не видела, — с демонстративно равнодушным видом пожимаю плечами. — Парень как парень. Был когда-то. Какой сейчас — не знаю.

— Сашка говорил, что он какой-то большой начальник уже. И бабло нормально поднимает. Шустрый, выходит?

Еще какой шустрый. В двадцать лет жениться успел.

— Наверное, — снова пожимаю плечами. — Говорю же — сто лет его не видела. Сашка с ним хоть как-то общался, а я — нет.

И была уверена, что еще сто лет не увижу. Что забыла Богдана Тамбовского и все, что с ним связано.

— Ну, вот сейчас и увидим.

— В смысле?

— Саша сказал, что они сейчас вместе приедут. Они в автосалон вместе ездили, машину забирали.

Нет. Нет-нет-нет! Стоп. Я еще не приготовилась к мысли, что увижу Богдана через три дня на свадьбе брата. А вот чтобы сегодня… скоро…

— А вон и они, — Зизи приподнимается со стула и машет рукой.

А я замираю.

Как? Уже? Сейчас?!

За мной спиной слышится Сашкино:

— Привет.

А потом другой голос, неожиданно низкий, с хрипотцой и как будто незнакомый, произносит:

— Добрый день.

И где взять силы, чтобы обернуться?!

Приходится закрыть глаза. Верю в себя — что ненадолго. А потом открываю глаза и оборачиваюсь. Сначала будто бы заблюрено все, передо мной только какое-то разноцветное пятно. А потом резкость включается внезапно.

Богдан, это реально ты?!

Тогда, десять лет назад, они казались мне похожими с Сашкой. Они же ровесники, в конце концов! Сейчас… Сейчас их с Сашкой не объединяет ничего.

В двадцать Богдан выглядел, как и Сашка, — как среднестатистический парень в этом возрасте. Или как лучшие представители парней в этой возрасте. Высокий, стройный. Ну, симпатичный, если уж честно. Что потом происходит с парнями? Что с ними случается за десять лет? Особенно если ты его за эти десять лет ни разу не видела?

Перевожу взгляд на брата, он как-то непонятно улыбается, кивает и тыкает пальцем в Богдана.

— Это точно Бо!

Мне кажется, Сашка совсем не изменился. А вот Богдан… Парни мужают? Матереют? Что с ними происходит?!

Богдан теперь гораздо крупнее Сашки. Это не лишний вес, но… Но плечи раздались, и с ними все остальное тоже. А вот черты лица стали резче. Я шарю взглядом по его лицу, выискивая знакомые черты. Нос, прямой и крупный — тот же. Глаза… серые… те же. А вот борода…. В ней все дело, наверное!

Богдан выглядит старше, чем стоящий рядом гладковыбритый Сашка. Старше. Мужественнее. Брутальнее. Что еще? Как это называется?! И почему у меня как-то противно дрожат колени?!

Да, я в возрасте безмозглой малолетки была влюблена в друга старшего брата по имени Богдан. Но почему сейчас я замерла под внимательным сероглазым взглядом совершенно непохожего на того Богдана мужчины?!

— Видишь, Ариныч, как наш Бо одичал в своей мерзлоте? Закабанел, обородатился.

Эти Сашкины слова словно разрушают мое почти обморочное состояние. И Богдан моргает. Делает шаг вперед.

— Это реально ты, Ариша? Реально ты? Вообще не узнать.

Это хорошо или плохо?! Не понимая, что делаю, встаю ему навстречу. Ну, не здороваться же так? Если он будет стоять, а я буду сидеть?

Он совсем близко. На расстоянии шага. А глаза все те же. И вот они совсем близко и… И Богдан раскидывает руки и вдруг крепко обнимет меня.

— Как же я рад тебя видеть, Ариша!

И меня накрывает мощнейшим флэшбэком. Внезапно, без предупреждения. Кто так делает, Богдан Тамбовский! Исчезает Арина Кудрявцева двадцати шести лет отроду, профессиональный кулинар, успешно продающий свою продукцию, начинающий кулинарный блогер. И вот я снова шестнадцатилетняя дохнущая от любви малолетка, которая не знает, что делать со своими чувствами. И вокруг нас не милая светлая кофейня, а то душное и жаркое лето, прихожая родительской квартиры. И мы стоим, замерев. Тогда мы с Богданом просто столкнулись в коридоре. И он придержал меня за локоть. А я стояла и млела от того, что впервые почувствовала его вот так, близко, рядом. И мечтала, чтобы он меня обнял, сильно, крепко. Чтобы обнял двумя руками и прижал. Чтобы почувствовать его всем телом.

Ну что. Мечты сбываются. Тогда, когда ты вообще забыла, о какой лютой дичи мечтала!

Богдан обнимает меня двумя руками. И я чувствую его всем телом. Какой он стал вообще огромный. И как чуточку колется его свитер. И пахнет от него немного табаком. Стал курить?

— Бо, прекрати лапать мою сестру!

Сашка сегодня отдувается за всех…

Богдан разжимает руки. Я отступаю. И не сразу решаюсь поднять на него взгляд.

Да, глаза у него все такие же…

— Я знал, что ты вырастешь в настоящую красавицу. Но чтобы настолько…

Тогда я бы все отдала, чтобы Богдан назвал меня красавицей. Сейчас… Сейчас я просто не знаю, что делать! Прокашливаюсь.

— А я и представить тогда не могла, что ты станешь… таким.

Он смеется. Смех хрипловатый. Очень… очень красивый. От него мурашки почему-то. И улыбка у бородатого мужчины какая-то… Я не могу понять, какая! Но ему хочется улыбаться в ответ.

— Согласен, поистрепала меня большая нефтехимия.

— Нет, я не в том смысле!

Повисает пауза. Богдан переводит взгляд на Зизи.

— Сашка, ты живешь в цветнике.

Ну, надо же, как Богдан прокачал умение говорить комплименты. Цепляюсь за любые детали, чтобы вернуть себя в светлый разум.

— Моя будущая жена, — тон Сашки и церемонный и, одновременно, гордый. — Зинаида.

Зизи встает, протягивает руку.

— Такое вот редкое по нынешним временам имя.

Зизи чертов снайпер! Сама не подозревая, она снова нас опрокидывает туда, десять лет назад. По крайней мере, я туда снова проваливаюсь. В тот день, когда Сашка с Богданом пришли с Татьяной. И она сказала ровно те же слова.

Господи, почему я все это помню?! Зачем- то поворачиваю голову к Богдану. И по его взгляду мгновенно понимаю, что он тоже это помнит.

Он церемонно склоняет голову. И вдруг целует Зизи руку. А в моей голове звучат его слова, тогда, десять лет назад сказанные: «А я целую руки. Целуют, если хочется. Если человек этого заслуживает». И как у меня тогда кололо в руке. Сейчас он бородатый. Каково это, если он руку поцелует? У Зизи спросить потом, что ли? А если не руку? Боже, что за мысли лезут в голову…

— Я теперь понимаю, почему Саша так долго и тщательно выбирал. Ждал свой идеальный вариант, — Богдан выпускает руку Зизи. — Рад познакомиться, Зинаида.

Зинаида — это так непривычно. Я жду, что Зизи сейчас поправит Богдана, скажет, что все зовут ее Зизи. Что включит милашку и обаяшку Зизи. Но она молчит, смотрит внимательно на Богдана. И вдруг я снова отчетливо ощущаю, насколько Зизи меня старше.

— Рада познакомиться, Богдан. Много о вас слышала.

— Подозреваю, что не очень хорошее.

— Отчего же. Наоборот.

Я оборачиваюсь к Сашке. Только мне кажется это напряжение между Богданом и Зизи? Кажется, только мне. Саша беспечно целует Зизи в щеку.

— Мы все называем ее Зизи.

— Это из какой-то книги, да? Что-то типа Толстого?

— Это просто Зизи, — у нее никак не включается милашка и обаяшка. Даже улыбка какая-то натянутая, бледная тень того, как обычно улыбается Зизи. — Ну что, вы купили машину?

— Знаешь, это форменное бесстыдство — столько денег отдавать за машину, — фыркает Сашка. — За эти деньги можно было купить две нормальных!

— Готов украсить ее шариками и отвезти вас в ЗАГС, — не остается в долгу Богдан.

Зизи встает с места, вручает Сашке чехол с платьем.

— Тогда пошли. Хочу посмотреть, есть ли там место для шариков.

Мое намерение плестись в хвосте пресекает Богдан — жестом приглашает пройти вперед. Я иду и реально чувствую спиной его взгляд. И мечтаю о том, чтобы остаться поскорей дома одной. Мне надо понять, что со мной происходит. И что делать дальше — с собой.

И с Богданом Тамбовским.

Сашка прав. Это форменное бесстыдство — покупать такие машины. Это ж не машина, это дом на колесах! Всем известный логотип одного их крупнейших автоконцернов, огромные колеса, блеск металла. Дорогая и статусная машина — это понимаю даже я, которая в машинах не понимает ничего от слова «совсем».

Так вот как выглядит «большая нефтехимия» в деле… Тогда, в нашей юности, Богдан был равным нам по достатку. Даже, наверное, наша семья была чуть выше. По крайней мере, Богдана регулярно подкармливали у нас дома, поскольку он жил в общежитии. А теперь…

Присвистывает Зизи.

— Пожалуй, я согласна. На шарики.

— Буду счастлив поработать свадебным шофером, — церемонно склоняет голову Богдан. Я по-прежнему не понимаю, что происходит между Богданом и Зизи. Точнее, я не узнаю Зизи! Где ее фирменная легкость в общении? Ладно, у нее-то я всегда смогу спросить, в чем дело. И что она думает по поводу Богдана Тамбовского. Но, конечно, это стоит делать не сейчас.

— Ариш, все забываю спросить — ты на свадьбу придешь одна или с Русланом?

Хлопаю от неожиданности глазами. Я вроде бы и не давала повода думать, что притащу Руслана с собой. То, что мы с ним время от времени дружим телами, еще не повод идти с ним на свадьбу к брату. Ну и что, что он Сашке и папе машины починил? Не бесплатно, между прочим. Правда, сделал Руслан вроде как на совесть, ну у него в целом руки золотые, автомеханик от бога. Но это не повод приходить с ним на свадьбу. Я, кажется, даже не говорила Руслану, что у меня брат женится. Или говорила, а он никак на это не отреагировал?

С запозданием понимаю, что на меня все смотрят. Приходится прокашляться.

— А… Ну… Нет, наверное, одна.

— Ну, если что — мы с Сашей будем рады видеть Руслана у себя на свадьбе, — отрезает Зизи. — Ну что, Саш, поехали? Нам еще Наташку забрать надо из художки. Арин, тебя подвезти?

— Я могу отвезти Арину.

Так. Что тут вообще происходит?! Но со словами у меня внезапно выходит не очень. А когда случается очень, то Сашка с Зизи уже прощаются со мной, садятся в свою машину и уезжают. А я остаюсь наедине с Богданом.

Приплыли.

Он открывает передо мной дверь.

— Прошу.

Кто бы мне сказал… Тогда… Что спустя десять лет я окажусь вот в этой вот точке?.. Не поверила бы.

Внутри бежевая кожа, дорого-богато. Неожиданно думаю о том, что сказал бы Руслан, если бы узнал, в какой я машине каталась? Он по дорогим тачкам кипятком писает.

Чувствую, что Богдан со своего места смотрит на меня. Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы повернуться к нему.

Какой же он… другой. Ловлю себя на том, что тот парень, в которого я была влюблена — его больше нет. Это и к лучшему, наверное.

— Сильно изменился, да?

В этом новом Богдане мне ужасно нравится голос. Безоговорочно. Почему-то не могу вспомнить, какой у него был голос в двадцать. Была ли в нем эта почему-то волнующая меня хрипотца. Вместо ответа мотаю головой.

— Неужели не изменился? Не верю. Ты на меня смотришь практически с ужасом.

Тут я снимаюсь с тормоза немоты.

— Нет! Не с ужасом. Просто… Знаешь, почему-то не думала, что ты отпустишь бороду.

— Мне не идет?

— Идет. Просто неожиданно, — а еще мне неожиданно, что мы обсуждаем изменения во внешности Богдана. Не успеваю придумать, что еще сказать, как Богдан срабатывает на опережение.

— А я сказал правду. Ты настоящая красавица. Это и тогда была видно, но сейчас ты просто… — щелкает пальцами.

Кошмар. Я краснею. Я краснею! Я не считаю себя красавицей. Так, без больших косяков во внешности, и ладно. Меня все устраивает. А за свои глаза даже благодарна родителям — если верить статистике, то это самый редкий цвет. А у меня еще и оттенок красивый. Ну, мне нравится.

Но сейчас, когда Богдан, глядя мне в глаза, говорит, что я красавица, то я… Да я все сразу! Я краснею, реально чувствую, что щеки горят! А еще думаю о том, как была бы счастлива тогда, десять лет назад, если бы Богдан на меня так смотрел и такое говорил. А еще мне совершенно непоследовательно хочется спросить — а что ему во мне больше всего нравится. А этот вопрос — полная дичь!

— Спасибо, — у меня все-таки получается подобрать слова. — Но мне кажется, ты ко мне предвзят. В память о моих тортах.

Богдан смеется. У меня опять неправильные мурашки от его хрипловатого смеха.

— Твои торты забыть невозможно. Слушай, а кто такой Руслан?

Снова вопрос, который вгоняет меня в ступор. Да Руслан просто Руслан!

— Друг, — отвечаю коротко и отворачиваюсь.

— Ясно. Друг. Ну что, говори адрес, куда тебя везти.

— Помнишь, где живут мои родители?

— Помню.

— Примерно туда.

— А не примерно?

— Я потом подскажу.

Машина трогается с места. Мы молчим. Я почему-то не могу не думать о том, что в машине такого класса еду впервые. Руслан меняет машины как перчатки, иногда мне кажется, что ему машина становится неинтересной, как только перестает ломаться. Я уже сбилась со счету и не запоминаю, на чем он ездит. Что-то на колесах, в лучшем случае — помню цвет. Но ничего и близко такого, на чем я еду сейчас. Эта машина, наверное, стоит, как вся моя квартира. Или больше.

Богдан ведет этот дом на колесах уверенно. Как же он изменился… Дело не только в бороде.

— Богдан, а какое у тебя отчество?

— Не вздумай даже.

— Что именно?

— Называть меня по отчеству.

Я не могу сдержать улыбку. Но это и в самом деле звучит как-то так смешно. Как будто он всерьез этого боится. А я не знаю, зачем спросила. Просто чтобы не молчать, видимо.

Ладно, не хочет говорить — не надо. Это можно и другим способом выяснить.

— Слушай, мне показалось или… Ты куришь?

— Пахну табаком?

— Немного.

— Ну и курю я немного. Там, иногда трубкой балуюсь.

— Трубкой?!

Капец. Будто мало мне бороды. Он еще и трубку курит! Пытаюсь представить Богдана с трубкой. Получается какой-то комиссар Мегрэ!

— Сигареты — дрянь редкая. А трубку иногда, под настроение — вкусно.

Что-то странное делает с людьми вечная мерзлота. И большая нефтехимия.

— Все-таки скажи свое отчество.

— Повторяю — не вздумай.

И вот это тоже новое. Теперь в его голосе слышится спокойная властность. Это, наверное, следствие его работы. Если Богдан большой начальник там. Там, где его мало кто называет просто Богдан или даже Бо, как Сашка.

— Как скажешь.

Он бросает на меня косой короткий взгляд.

— Расскажи лучше, чем ты теперь занимаешься, Ариш.

Мне почему-то нравится, как он меня так называет. Меня так называют только дома.

— Все тем же.

— ТортЫ?

— ТОрты. И не только.

— Сбылась мечта?

— В процессе.

— Ты молодец. Я в тебя всегда верил.

Я чувствую, как надуваюсь от удовольствия. И улыбаюсь. Как идиотка, конечно же. Спасает меня только то, что мы почти приехали.

— Вот тут налево, вдоль дома. Мой следующий.

Двор у нас, как обычно, заставлен, не припарковаться. Руслан на это тему вечно ворчит. А Богдан просто останавливается в проезде, у моего подъезда. Поворачивается ко мне, облокотившись на руль.

— Я все никак не могу поверить, какая ты стала…

Повисает молчание. Мы смотрим друг на друга. А глаза у него все те же. И если смотреть только в глаза, то… То исчезает борода на его лице, бежевый кожаный салон вокруг нас. Все-все исчезает. И я проваливаюсь в тот день, когда увидела его в первый раз. И как долго не могла разобрать, какого цвета у Богдана глаза. Потому что просто поплыла. Сразу и вдруг. Но сейчас-то…

Вздрагиваю от пронзительного звука клаксона. Это сзади подъехала машина и отчаянно сигналит. Богдан бросает взгляд в зеркало заднего вида.

— Вот же эти малолетки… Понаберут всякого хлама и считают себя круче всех.

Ну, вообще-то Богдан своим автомобилем весь проезд перегородил. А человеку проехать, наверное, надо. Сзади снова оглушительно сигналят.

— Ты посмотри, какой неугомонный, — Богдан кладет руку на ручку двери. — В туалет торопится, наверное, малыш.

Я бросаю взгляд в зеркало со своей стороны. Красная машина, черная крыша… Это Руслан, что ли?! И торопливо открываю дверь со своей стороны.

— Ариша, ты куда?

Но я уже снаружи. Это точно Руслан. И он уже тоже выбрался из машины.

— Слышь, ты, танк свой убери с дороги! — и тут он оборачивается и видит меня. — Арина?

С другой стороны уже подходит Богдан.

Да кончится ли когда-нибудь этот день с его сюрпризами?!

Руслан переводит взгляд с Богдана на меня и обратно. А Богдан подошел и стоит рядом со мной. Будто мы вместе, а Руслан так… Третий. А все совсем не так. Все совсем наоборот!

— Проблемы? — дергает подбородком Богдан. И пододвигается ко мне совсем близко, так, что я чувствую его плечом. А Руслан совсем набычился.

Богдан, что ты делаешь?!

— Это Руслан, — выпаливаю. — А это Богдан, друг… и однокурсник Саши. Вот, приехал к Сашке на свадьбу.

Они смотрят друг на друга так… Мне не нравится, как! Но Богдан все-таки протягивает руку. И Руслан ее жмет. Чуть-чуть выдыхаю.

— Ладно, Ариш, — касается моего локтя. — Поехал я. Увидимся.

Мы с Русланом смотрим ему вслед. Как он идет к своей машине. Как садится. Как огромный джип с рыком подрывается с места и выезжает из двора. Даже не подозревала, что такие огромные машины могут так рвать с места…

— Вот, значит, какие тебе нравятся…

Я, не веря своим ушам, поворачиваюсь к Руслану.

— Ты про что?

— Не, ну я понимаю… У него тачка такая… — Руслан складывает руки на груди. — У меня такой никогда не будет. Да и вообще… Мы ж ничего не обещали друг другу.

Как мы дошли до таких фраз?! Как все испортилось за пару минут?!

Нет, Руслан в целом прав. Ничего глобального мы друг другу не обещали. Но ведь…

Мы с Русланом познакомились еще во время учебы. Там был целый кластер средне-специальных учебных заведений. В нем находился техникум, где училась я. А по соседству был техникум, где автомехаников готовили. Они очень любили в нашу столовку ходить. Там мы и познакомились с Русланом. Погуляли немного. Потом он в армию ушел. Я его как бы даже и ждать не обещала. Но все-таки дождалась — в это время у меня никого не было. А потом стало. В смысле, именно Руслану досталась великая ценность в виде моей девственности. Ну а что, он нормальный. Хороший даже. Просто машины любит больше, чем людей. По-моему. И мне с ним нормально и хорошо.

Самое удивительное, что мои отношения с Русланом вообще не интересовали ни родителей, ни Сашу. Они ценили руки Руслана, вполне нормально с ним общались. Но никаких вопросов: «А у вас с ним насколько серьезно? А что вы планируете?» и все в таком духе. То есть, воспринимали Руслана как нечто само собой разумеющееся. Ну вот есть он. Где-то рядом со мной. И все. Дальше мы сами разберемся. С одной стороны, это вроде как признак того, что мои родные считают меня взрослой, уважают мой выбор и не лезут в мою жизнь. И меня это устраивает. А с другой… Вот сейчас что происходит?!

— Не, если тебе вот такое надо — не вопрос.

Что за «вот такое»?! Что такое — «не вопрос»?!

— Ты меня не слышал, что ли? Это Сашин однокурсник. Приехал к нему на свадьбу! Я же тебе говорила, что у меня брат женится?

— Не говорила.

Как это все некрасиво выглядит…

— Ну вот. Говорю. У Сашки свадьба через три дня.

— А чего ты из его машины вылезла? Что ты с ним делала?

Так. Что-то мне этот допрос вообще не нравится. Что за недоверие? Что за претензии?!

— Мы с Зизи… В смысле, с Сашкиной невестой ездили платье смотреть. А потом туда Саша с Богданом приехали. Саше с Зизи надо было ехать за Наташкой… это дочка Зизи… в смысле, Зины… — да почему же все это звучит так, будто я оправдываюсь?! — Они поехали за ней, а Богдан меня просто подвез до дома. Все!

Руслан смотрит на меня хмуро, исподлобья. Ну что я такого сделала, чтобы на меня так смотреть?!

— Ну ладно… тогда.

Что-то ничего не ладно!

— А ты зачем приехал?

Вздергивает подбородок.

— А что, нельзя теперь к тебе просто так приезжать? Рядом был. Заехал. Думал — накормишь.

Иногда мне кажется, что Руслан со мной только из-за еды. Любит он вкусно поесть, при том, что худой — не в коня корм. А еще он в курсе, что я могу его с едой и побрить — если у меня срочный заказ.

Как сегодня, например.

— Руслан, у меня сегодня кухня работает на заказ. Извини.

Снова бычится.

— Ну и ладно. Поеду тогда.

— Слушай… — мне не нравится, как идет этот разговор. И как он заканчивается. — Пойдешь со мной на свадьбу к Сашке? Хочешь?

Дергает плечом.

— Не хочу.

Да как ребенок, честное слово! А он кладет руку на ручку двери. А потом поворачивает голову в сторону выезда из двора.

— Тачка у него, конечно — чума…

Все-таки Руслан машины любит больше, чем людей!

Мне надо заниматься тортом. Но сначала я раскидываюсь с будущими заказами, которые беру на время после Сашкиной свадьбы. Это вообще будто какой-то экзамен для меня — торт на свадьбу брату. Хотя я уже этих свадебных тортов переделала немало. Но этот — особенный. Почему-то вся моя профессиональная деятельность разделилась на «до» этого торта и на «после».

А тут еще и Тамбовский приехал!

Я бессильно опускаюсь на табурет. Оглядываю на кухню, в которой сейчас чисто, но совсем скоро будет нет. Мне надо собраться. Мне надо работать.

Но вместо этого я подтягиваю к себе планшет. До встречи с Богданом я не стала смотреть в Интернете, какой он стал. Теперь я знаю, какой он стал. Только это сделало все гораздо сложнее.

Так, что тут у нас есть на Богдана Тамбовского?

Любопытное обнаруживается. Социальных сетей не ведет. Зато на сайте предприятия, на котором он работает, информация о Богдане есть. В разделе «Руководство». И если бы только это! В новостях двухгодичной давности — фотография, на которой Богдан в числе других руководителей торжественно закладывают какой-то то ли цех, то ли новую линию — я в этих сложных терминах совершенно потерялась. А еще там есть фотография с этого же мероприятия, где Богдан рядом… с губернатором!

Так вот ты какой теперь… Богдан Тамбовский. А мы его — Бо. Я еще какое-то время разглядываю фотографии. Думаю о том, что если с работой хоть какая-то ясность есть, то по поводу его личной жизни ничего не понятно и никакой информации в Интернете нет. А оно мне надо — знать про личную жизнь Богдана Тамбовского? А потом все же закрываю все вкладки. Яснее и понятнее мне особенно не стало, да и не станет, наверное. А торт сам себя не испечет. Все, за работу!

Я навела на кухне порядок, посмотрела на часы. Уже девятый час. День сегодня, конечно, наполненный. Но я все сделала. Для того, чтобы формовать такие большие торты, у меня не самые подходящие условия. Тупо мало места. Приспособиться можно, только не слишком удобно. Но я справилась. Завтра буду уже делать окончательные штрихи. А послезавтра свадьба.

А сегодня у Сашки мальчишник. Сейчас они где-то в баре пьют пиво. Без стриптизерш, которых зажала вредная Зизи. Я улыбнулась. И почему-то вспомнилось, как они тогда у нас дома сидели и пиво пили. И как я с ними сидела, с лимонадом, уничтожая пивную закуску. Алкоголь мне давно уже можно, но пиво пить я так и не научилась. Да и со всем спиртным у меня в целом не очень. Хотя дома у меня скопилась приличная коллекция крепкого алкоголя — но исключительно для кулинарных целей. Руслан на нее несколько раз покушался, но каждый раз получал по рукам.

Я перестала улыбаться, вздохнула. После той встречи у подъезда мы больше не разговаривали. Можно, наверное, сказать, что мы так и не помирились. Хотя ссоры, как таковой, и не было. Но осадочек остался. Может, еще раз предложить Руслану на свадьбу пойти? Он тогда отказался просто потому, что расстроился. Я бы на его месте тоже расстроилась.

А я бы на его месте тоже расстроилась? Я попыталась сконструировать ситуацию. Вот иду я и вижу, как из машины Руслана выходит какая-то девушка. Что бы я подумала? Ну, в первую очередь, я бы подумала на сестру Руслана — у него есть младшая сестра, она еще в школе учится. А если это не она, то… Некоторое время я крутила так и сяк и поняла, что негатива в себе на эту ситуацию вообще не нахожу. Подошла бы, наверное, поздоровалась, дождалась бы, когда Руслан меня с девушкой познакомит. Ну, мало ли — родственница, соседка, одноклассница, клиентка, в конце концов. Нет, если бы он около этой машины сосался с ней — другое дело!

Но ведь я так не делала! Богдан просто подвез меня. А Руслан надулся. Ну, может, он более ревнивый, чем я. Я, оказывается, вообще не ревнивая.

Я набрала Руслана, но он не взял трубку. Ладно, перезвонит. У него во время работы часто не бывает возможности взять трубку. А в девять вечером он запросто может еще работать. Если Руслан завелся, если у него там что-то интересное — хотя я вообще не понимаю, что там может быть интересного в этих железках — так он про все забывает. И запросто сейчас может быть так, что у него руки по локоть в моторе. Ну, или где они у него там бывают.

В общем, перезвонит. А я пока пойду в душ.

По выходу из душа мне перезвонили. Только не Руслан в телефон, а кто-то в дверь. А, может, и Руслан. Имеет он привычку приезжать без предупреждения. Словно проверки мне устраивает. Не на предмет того, дома ли я — я большую часть времени провожу дома, это мое рабочее место. А на предмет того, что есть из съестного. Эта неожиданная мысль пришла мне в голову только что, и она мне не понравилась. И дверь я открыла в самом боевом настроении. Даже в глазок не посмотрела.

А зря. Тогда бы я оказалась готова к тому, что мне в квартиру тут же ввалятся две мужские фигуры. Одна поддерживает другую.

Стою. Молча наблюдаю. Офигеваю. Богдан прислонил Сашку к стене. Мой брат выглядит довольным жизнью. И, кажется, в стельку пьяным.

Так, а что тут происходит?

— Вы чего?

Сашка отлепляется от стены и повисает на мне.

— Ариныч, я тебе говорил, как сильно тебя люблю?

Ой, матушки мои, вот это ты провожаешь холостую жизнь, брат мой. С размахом. Я перевожу взгляд на Богдана. На фоне Сашки он выглядит почти трезвым.

— Я трезвый, — подтверждает он мое наблюдение.

— Вот что ты за человек! — ударяет его в плечо Сашка. — Приехал к другу на свадьбу, пришел на мальчишник — и сидишь трезвый, как дурак!

— Саш, ну не пью я пиво. У нас все, что ниже сорока, за напиток не считается.

— Там не только пиво было!

— Ну, вы все пиво пили. А в одного водку пить — это как-то грустно.

— Грустный он! — Сашка снова хлопает его по плечу. — А коктейль заказать?

— Там бармен криворукий.

Сашка поворачивает ко мне.

— Нет, Арин, ты видела? Не наш Бо, а какая-то капризная принцесса. Все ему не то и не так! Водку в одного грустно, бармен криворукий! Давай, — Сашка поворачивается и идет на кухню. — Ты обещал угостить меня коктейлями!

— Не обещал.

Но это улетает уже Сашке в спину. Он уходит на кухню, оттуда слышится громкое и фальшивое пение.

Таким я вижу брата впервые. С другой стороны, и женится он впервые. Смотрим с Богданом друг на друга. Он виновато пожимает плечами.

— Я пытался его отвезти домой, но он упорно хотел к тебе. И продолжения банкета. Зря я его послушался.

А, может, и не зря. Нужно ли такое счастье Зизи накануне свадьбы — еще вопрос. Уж лучше у меня, наверное.

— Ариныч! Бо! Идите пить коктейли!

Приглашение неожиданное, чего уж там. Мы проходим на кухню. Сашка излучает мегатонны пьяного энтузиазма. Подтягивает меня к себе, обнимает.

— Бо хвастался, что у него дома огромный бар, что он насобачился коктейли готовить. Сейчас вот и будет нас ублажать.

— Саш, тебе хватит.

— Не хватит! Давай, доставай свои бутылки, у тебя же есть!

— Сейчас прямо!

Мои бутылочки не для тех, кто не догнался на мальчишнике. Но Сашка не угоманивается.

— Бо, а у тебя там что в багажнике звякало?

Ни хрена себе. Не настолько он и пьяный, оказывается. Судя по взгляду Богдана, он такого же мнения.

— Кефир.

Сашка вдруг встает, кладет руки Богдану на плечи.

— Друг ты мне или нет?

Сейчас мне Богдана жаль. Пьяному же ничего не объяснить. За Сашку как бы даже и не стыдно. Мне кажется, Богдан все понимает. И потом, они же действительно друзья. Или их дружба за годы рассыпалась?

— Друг, конечно, — кивает Богдан. — Но, Саш, это же не бухлом проверяется.

— Выпей со мной. Понимаю — пиво ты не пьешь. Давай, тащи свой ящик и давай выпьем. За нашу дружбу.

Капее-е-е-е-ец… А Сашка, выдав эту проникновенную речь, снова плюхается на стул и опять начинает что-то петь. Богдан вздыхает, бросает на меня вопросительный взгляд. Машу рукой. А, делайте, что хотите!

Богдан кивает и выходит из квартиры. Получается, за этим, что у него в багажнике булькало? Сажусь напротив брата, подпираю щеку рукой.

— Сашка, а тебе не хватит?

— Чего? — ухмыляется.

— Кефира!

— Не ворчи, — протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке, но я уворачиваюсь. Непривычно все-таки видеть старшего брата в таком состоянии. Но сейчас я стопудов за него отвечаю. В том числе, перед Зизи. Чтобы он был в состоянии послезавтра в ЗАГСе «Да» сказать.

Звонит Руслан. Мало мне двух мужиков на кухне, так теперь еще и третий!

— Привет. Ты звонила?

Я выхожу из кухни. Вести этот разговор при Сашке не хочется.

— Привет. Звонила. Хочу у тебя еще раз уточнить — ты точно не хочешь пойти со мной? Саше будет приятно. Ты же знаешь, он к тебе хорошо относится.

— Да? — в голосе Руслана слышится сомнение. — Ну, я не знаю. А это когда?

— Послезавтра.

— Что, прям надо будет при полном параде? У меня костюма нет.

Нет, ну как ребенок, правда!

— Можно без костюма. Чистые джинсы и рубашка — этого вполне достаточно.

— Можно подумать, я грязный хожу!

Все ясно. Руслану все еще хочется обижаться.

— Нет, конечно. Я просто так сказала.

— Просто так, — ворчит Руслан. — Ну, ладно, так и быть…

Мне не нравится его тон — вот это в виде одолжения «Так и быть». Но ни обдумать, ни ответить не успеваю — дверь открывается. И в прихожую вваливается Богдан с ящиком в руках.

Там. Реально. Ящик.

И в нем звякает!

На звук с кухни выходит Сашка — на удивление твердо держится на ногах.

— О-о-о-о-о-о! Вот это кефир! Давай мне!

— Не надо, я сам, — Богдан поворачивается боком, убирая от загребущих лап Сашки ящик. — Руки прочь от моего кефира!

А в трубку мне летит требовательное от Руслана:

— Кто там у тебя? Что за голоса?

— Это… — почему-то мешкаю с ответом.

— Сашка, а ну прекрати! — рыкает Богдан, ставит ящик на пол.

— Это что за мужики?! — уже орет в трубку Руслан. — Ты где?!

— Я дома. Это Саша ко мне заехал.

— И, судя по всему, не один! Что, этот на крутой тачке, с ним? Не поздновато они к тебе приперлись? И вообще зачем? У брата твоего свадьба послезавтра! Что, опять привез платье мерить?!

Я просто охреневаю от потока громких вопросов. Не знаю, за что хвататься, на что отвечать.

— Ариш, можно шампанское в морозилку убрать? — сбивает меня с мысли Богдан.

— У вас еще и шампанское там?! Зашибись! Вот с ним на свадьбу и иди!

Руслан бросает трубку. Охренеть поговорили… Опускаю руку с телефоном и с запозданием понимаю, что не ответила на вопрос. Богдан смотрит на меня ожидающе, одной рукой крепко придерживая Сашку за плечи — чтобы тот не лез в ящик.

Снова махаю рукой. В этот раз в сторону кухни. Все уже пошло наперекосяк, чего уж… Но это не повод пускать кого попало в свои холодильник и морозильную камеру!

— Начнем с чего-нибудь полегче и попроще

Я разобрала ящик с алкоголем. А там такое было… Моя коллекция кажется теперь просто смешной! Я половину этих названий и не знаю, а вторую половину видела только в видео из серии «дольче вита». А тут вся эта роскошь, весь этот элитный алкоголь — на моей кухне. В моем холодильнике, морозильной камере и шкафах!

И теперь я сижу за столом, напротив Сашки, и наблюдаю, как Богдан сдирает фольгу с шампанского. Ни хрена себе — попроще. Это же «Moet»!

И… Водка?!

— Я не пью водку! — предупреждаю поспешно.

— Разве же я налил бы даме водки, — хмыкает Богдан. Фольга почти сползла. — Это наш фирменный коктейль «Северное сияние». Давай мед и лимон.

— Эмн…

— Не верю, что у кулинара нет меда и лимона.

Он прав. Есть. Встаю, достаю необходимое.

— Бокалы какие? — открываю посудный шкаф. У меня не то, чтобы очень большой выбор. Но пара вариантов точно есть.

— Вот эти, — он протягивает руку поверх моего плеча, достает сразу одновременно два бокала. А я замираю. Богдан стоит близко. Его грудь касается моего плеча, спины. И его дыхание по шее.

Пахнет свежо и остро.

Это лимон.

— Ну чего вы там копаетесь? Давайте быстрее!

Мы вздрагиваем оба, так, что контакт тел на миг становится совсем плотный. А потом Богдан отступает.

— Ариш, сообрази какой-нибудь закуски этому алконавту.

— А тебе не надо?

— Я могу и без. А вам с Сашей с непривычки надо.

Я вообще не собираюсь пить напиток, в котором водка и «Моет»! Кто вообще придумал это адское сочетание?

Но почему-то пью. Это «Северное сияние» очень красиво выглядит в высоких тонких бокалах — Богдан еще и льда с меня стребовал, и лед у меня в морозильной камере тоже был. И так вкусно пахнет лимоном и медом.

— Ну, — Богдан поднимает бокал. — Давайте. За нас. Сидим как в старые добрые времена. Только теперь и Арише тоже можно

Арише, так-то, и тогда было можно — у меня одноклассницы вовсю уже пробовали. Это я такая правильная, то до сих пор не особо.

Три бокала соприкасаются на столе. Я медлю, первым пробует Сашка. Зажмуривается.

— Вкуснота! И водка совсем не чувствуется.

— Я слабенький сделал, — Богдан смотрит почему-то на меня. И под его взглядом я осторожно пробую. Сашка прав. Вкусно. И водка совсем не чувствуется.

— Давай, до дна, — подталкивает мой локоть Богдан.

— Тут много!

— А иначе не будет нужного эффекта.

— Какого?

— Выпьешь — узнаешь.

И я выпиваю. Медленно, смакуя. Это и в самом деле вкусно. Просто вкусно — и все. И совсем не крепко.

Богдан следует моему примеру.

— Ну как вам «Северное сияние»?

— Красота! — отвечает за нас двоих Сашка. — Повтори.

Богдан снова смешивает коктейль. А я любуюсь им. На Богдане темно-синие джинсы, белая футболка. Вечная классика. Которая идеально смотрится на таких широких плечах и… О-о-о-о-о, тогда, в шестнадцать, я была слишком скромной, чтобы засматриваться на эту часть мужского тела. Я сегодняшняя откровенно пялится на два накладных кармана из темно-синей джинсы. И то, что они облекают. М-м-м-м-м, как аппетитно…

Мамочки… Кажется, я напилась… С одного бокала «Северного сияния»?! Это вот такой от него эффект?!

В одну руку мне суют следующий сиятельный бокал, а другую — бутерброд. Ну и ладно. Теперь я взрослая. Теперь я совершеннолетняя. И имею право напиться.

Хотя не планировала.

— Ну, и снова за нас! — в этот раз тостующий Сашка. — И правда, будто время назад повернулось. Давай, Бо, расскажи толком, как ты жил все это время? А то все отмалчивался больше.

— Да так, — Богдан пожимает плечами, крутит в руках бокал. — Ничего особенного. Работал. Ты лучше расскажи, что новенького в технологии придумали? Над чем сейчас работаешь?

Эй, мы так не договаривались! Но Сашку уже не остановить, будто и не пил вовсе! И я тону в умных словах, сложных терминах — будто и не по-русски говорят. Сейчас я остро ощущаю, что они сильно умнее меня — и мой брат, и его друг. Они понимают и разбираются в таких вещах, они говорят о таком… Я в их разговоре понимаю только предлоги!

Мой уровень — это автомеханик Руслан. Хотя, когда и его заносит — я тоже понимаю только предлоги. Это в моих тортах понимать ничего не надо — сиди и жри.

— Все, Сань, хватит — у нас Арина заскучала.

Сашка замолкает на полуслове. А я умиляюсь. Богдан всегда относился к тому, чем я занимаюсь, серьезнее всех! Интересовался моими делами, слушал. И теперь тоже. Ничего не изменилось. Ни-че-го.

Кроме его лица.

Протягиваю руку и провожу рукой по заросшей щеке.

— Расскажи лучше, зачем ты бороду отрастил?

Мы снова замираем. Богдан смотрит мне в глаза. Я пытаюсь понять, мне нравится вот это чуть колючее и, одновременно, мягкое, под рукой? Какое интересное ощущение…

— Хочешь, побреюсь к Сашиной свадьбе?

— Хочу! — вместо меня громко отвечает брат. — А то ты будто мой дядя. Давай, бармен, работай. Пора переходить к тяжелой артиллерии! Хватит с нас «Северного сияния».

Я резко одергиваю руку. Богдан провожает ее взглядом, и я прячу руку под стол. Он медленно моргает, поворачивается к Сашке.

— Следующим пунктом программы у нас значится «Ермак Тимофеевич».

— Покорение Сибири?

— Оно самое, — поворачивается ко мне. — Ариш, у тебя нет, случайно, трюфельного масла?

Случайно?! Вы в курсе, сколько оно стоит — если натуральное? Богдан кивает:

— Ладно, понял, обойдемся ликером. Куда ты убрала джин и вермут?

Я встаю. И понимаю, что вот он, догнал меня — эффект от «Северного сияния»! Голова кружится, в ногах неуверенно. И ко всему прочему я зачем-то гладила Богдана по щеке!

— Ты просто скажи, где? — Богдан внимательно смотрит на меня. — Я сам возьму.

Я милостиво и щедро махаю рукой в сторону шкафа, нажимаю на ручку балконной двери.

— Ты куда?! — это они спрашивают хором.

— На балкон. Подышать свежим воздухом.

— Балкон не закрывай. Чтобы мы тебя видели.

Они что, думают, что я сигану вниз? Давлю приступ дурацкого смеха.

Какое же коварное это «Северное сияние». Если залпом. И какая все-таки приятная бородатая щека под ладонью. Зачем я вообще это сделала?! И все-таки жаль будет, если в правду сбреет… Да ну, глупость. Что, из-за моей пьяной просьбы Богдан реально побреется? Может, его женщине борода нравится.

У него наверняка есть женщина. Эта мысль неожиданно оглушает меня. Конечно, есть. Кольца на пальце нет? Ворошу память, вспоминаю, как любовалась его руками, когда он смешивал коктейли. Нет, кольца на пальце нет. Он не женился во второй раз.

Но женщина обязательно есть. Такой мужчина не может быть один. Какая она, интересно? Понимаю, что дышу глубоко и часто. Да какое мне дело, какая у Богдана Тамбовского теперь женщина?! А вот дышать глубоко в данной ситуации мне очень даже надо. Может, так протрезвею, хоть чуть-чуть. Не буду я пить этого «Ермака», мне «Северного сияния» хватит!

Я так и стою какое-то время, опершись о балконные перила, дышу, смотрю в темноту двора. В середине августа ночи уже радуют прохладой. Кажется, и вправду трезвею. Пока меня вдруг не подкидывает от донесшегося с кухни слова. Это женское имя.

Таня.

Разговор на кухне, до этого лившийся невнятным фоном, вдруг становится жгуче-интересным. Я поворачиваю голову, чуть подаюсь назад, чтобы лучше слышать.

И мне слышно. Сначала голос Богдана.

— Ну, вот так, Сань. Я понимаю, ты сейчас в другом положении. Правда, понимаю. Твоя Зи… Зизи замечательная. Совет да любовь, как говорится. Но лично у меня после свадьбы с Танькой прививка от женитьбы — на всю жизнь.

— Может, со временем изменится?

— Может, — по тону Богдан слышно, что он просто соглашается, а сам не верит.

— И ты реально из-за этого с девушкой расстался? Такая красивая…

— Красивая, — снова ровно соглашается Богдан. — Только ей замуж за меня приспичило. Налицо непримиримый конфликт интересов.

— Может, помиритесь еще…

— Это вряд ли. Она же красивая, но не очень умная. Назло маме отморожу уши. А назло мне пересплю с бывшим. Будто я не узнаю. Так что — все.

— Не расстраивайся.

— Не расстраиваюсь, — поворачивается к балкону, и я спешно отворачиваюсь. — Ариш, ты там не замерзла? Приходи пить «Ермака».

Не хочу я вашего «Ермака»! Но почему-то пью. Он терпкий. Крепкий. Богдан говорит, что в него положено хвойную веточку класть — для антуража. Но мне и так хватает антуража. Я представляю ее, эту красивую, с которой Богдана расстался. Так и хочется потребовать предъявить фотографию! Спасает меня телефонный звонок. Кто это так поздно? Руслан хочет продолжить ругаться? О, я ему сейчас устрою!

Это Зизи.

— Мой у тебя?

— У меня.

— Сейчас за ним приеду.

— Да пусть у меня останется, — я пытаюсь спасти семейную честь. Зачем невесте видеть жениха таким? Зизи хмыкает.

— Перестань. Я прекрасно поняла, что он в стельку. Он мне уже кучу бессмысленных сообщений накидал, по ним понятно, в каком Сашка состоянии. А тебе завтра тортом надо заниматься. Через полчаса буду.

Заканчиваю разговор с Зизи. Сашка с Богданом смотрят на меня внимательно, но по-разному. Брат с веселым благодушным любопытством, Богдан напряженно. А я уже не вывожу анализировать, что это значит, во мне со всем казацким темпераментом бушует Ермак Тимофеевич. Залпом допиваю коктейль.

— Саш, за тобой сейчас Зизи приедет.

— Золото у меня, а не женщина! — довольно скалится Сашка. А Богдан резко встает и начинает делать еще одну порцию коктейля.

— Я больше не буду! — протестую. Но снова почему-то пью.

К тому моменту, когда приезжает Зизи, я в таком состоянии, в каком не была никогда. Во мне переливаются северные сияния и скачет с гиканьем казацкий атаман. Словом, мне страшно весело. Вот именно — страшно.

— Вот же негодяи… — вздыхает Зизи.

— Не бойся! — я свято уверена, что говорю ясно, четко, остроумно. — С тортом все будет в порядке.

Зизи лишь машет рукой. Переводит взгляд на Богдана.

— Я помогу спустить Сашку, — кивает он.

— Эй! — возмущается брат. — Я не ковер, чтобы меня спускать! Я сам пойду.

— Я провожу.

— Иди в жопу, — огрызается Сашка. — Может, я хочу с женой в машине целоваться!

— Щас прямо! — отбривает его Зизи.

Я с умилением наблюдаю все эти препирательства. Господи, какие же они все хорошие! Как я их все люблю! Ну, кроме Богдана. Его я…

А Богдан кивает Зизи.

— Тогда я помогу Арише убраться.

— Лучше бутылки свои забери! — потому что такого количества элитного спиртного в моей квартире никогда не было! А мне чужого не надо.

Зизи снова вздыхает, коротко обнимет меня, кивает Богдану. И они с Сашкой уходят.

А мы с Богданом остаемся.

Я снова открываю дверь на балкон.

— Так, я подышать, а ты собирай алкоголь. Богдан, я серьезно. Мне чужого не надо. Вон твой ящик.

— Дверь не закрывай. Чтобы я тебя видел.

Раскомандовался!

На балконе я не трезвею. «Зачем тебе это надо?» — шепчет в моей голове покоритель Сибири. Видно — на опыте. Окна домов вокруг сливаются в местное северное сияние.

Не трезвею я. Ни хре-на. Только хуже делается. Или веселее.

Не понимаю.

На кухне меня ждет изумительная картина. Пока я дышала воздухом, Богдан убрал все со стола. Бросаю взгляд на раковину. И посуду в посудомоечную машину убрал. И вот на этой чистой кухне, за чистым столом сидит мужчина. А на столе перед ним — бутылка и стакан.

Картина настолько новая и удивительная, что я замираю. Богдан поднимает стакан. Судя по цвету… и форме бутылки… виски. Чистоганом. Даже безо льда. Салютует мне.

— Твое здоровье, Ариш.

Охренеть. Не квартира, а притон какой-то.

Прохожу, сажусь напротив. Богдан делает долгий глоток, прикрывает глаза.

— Я же сказала тебе забрать алкоголь.

— Я именно это и делаю.

Угу. В себя.

Ему надо уйти. Мне надо его выгнать. Черт с ними, с этими бутылками, на свадьбу привезу ему этот ящик! Но я молчу. И Богдан молчит. Так же, не открывая глаз, делает еще один долгий глоток. Пустой бокал стукает о стол.

Почему ты не открываешь глаза?! Почему не смотришь на меня?!

Я протягиваю руку и снова касаюсь его заросшей щеки. А вдруг он трется о мою руку. Это так неожиданно, что я дергаюсь. Но Богдан перехватывает руку, не дает убрать.

— Ты и правда сбреешь бороду? — вырывается у меня вопрос. «Не порти мужика!», — внезапно просыпается в голове Ермак Тимофеевич.

Именно в этот момент Богдан резко открывает глаза.

— Ради тебя — да.

Что значит — «Ради тебя»?! Ой, закрой снова глаза! Не смотри на меня так!

Он исполняет мое желание. Поворачивает голову. И целует в самый центр ладони.

В самый центр всего.

Не в ладонь. Куда-то глубже, гораздо глубже. В то место, которое у меня, оказывается, есть — только я о нем не знала. Или забыла.

То самое место, которое ныло и сладко замирало тогда, в шестнадцать. Которое у меня совершенно отсохло — я была в этом уверена!

Черта с два.

Почему все мои шестнадцатилетние сопливые мечты вздумали сбыться именно сейчас?! Сейчас, когда я про них уже забыла!

Не забыла.

Потому что помню, как внутри все плавилось и мельтешило, когда Богдан в первый раз целовал мне руку. И слова его помню, оказывается.

— Ты целуешь руки, если человек этого заслуживает.

Он тепло и щекотно выдыхает мне в ладонь. И вдруг целует ниже. В запястье.

— Тебе не надо ничего заслуживать, Арина. И вообще, цитата неточная. Целуют, когда хочется. Мне хочется.

Он тоже помнит…

Мне кажется, подо мной шатается табурет. Как будто землетрясение. Или что это… Когда тебе вдруг шепчут в запястье:

— Что же мы делаем, Арина…

Я не знаю, что делаешь ты, Богдан. А я просто теряю всякий контроль над происходящим. И плыву по течению. Когда ты поднимаешь меня за руку с табурета. Когда наклоняешь лицо ко мне.

Остановить происходящее уже невозможно. Северное сияние, Ермак Тимофеевич и ирландский виски это подтверждают.

Поцелуи в шею — мое самое любимое. Особенно когда губы целуют нежно, а борода слегка колет. Убойный контраст. И вот здесь, да-а-а-а…

Борода?! Откуда у Руслана борода?!

Я подлетаю на кровати. Одеяло само собой наматывается в процессе. И теперь перед моими глазами… только Богдан.

Без одеяла. Без всего. Лежит, смотрит на меня, подперев голову рукой.

В моей постели.

Он без одежды. Я без одежды. Мы в постели. Вдвоем.

И больше никого. И ничего. Ни северных сияний, не покорителей Сибири, ни ирландских вискарей. Голые люди. Голое утро. И голая правда.

Я переспала с Богданом Тамбовским!

От протянутой руки — уворачиваюсь. От хриплого «Ариша» — сбегаю. В ванную, в комплекте с одеялом. А там — душ на полную. От горячей воды сбивается дыхание. За горячей водой можно спрятаться от мыслей, которые сейчас меня просто уничтожат. За шумом воды можно спрятаться от звуков. Любых.

От стука в дверь ванной.

От хриплого вопросительного «Ариша».

От стука закрывшейся входной двери. Вот это было бы самое идеальное. Но оно не происходит.

Когда я выхожу из ванной, Богдан ждет меня на кухне. Я упорно смотрю мимо него, на стол, на котором вчера стояли бутылка виски и стакан. Сейчас стол идеально чист. И я решаюсь все-таки посмотреть на Богдана.

По нему вообще не видно, что он вчера пил. Непозволительно хорош. Только лохматый. На себя и свой внешний вид я махнула рукой, не до него сейчас.

Грехопадение уже свершилось. Так, не думать о том, что произошло ночью. Не сейчас. Потом!

Богдан первым нарушает молчание.

— Знаешь, у меня в арсенале есть отличный рецепт на утро. «Сибирский грог» называется. Корица и гвоздика у тебя есть?

Грог? Это что-то опять с алкоголем?! Тебе вчерашнего Ермака Тимофеевича и иже с ним мало?!

— У меня есть утренний рецепт получше, — прохожу к холодильнику, стараясь держаться от Богдана как можно дальше. Правда, кухня у меня недостаточно большая для этого. — Яичницу с помидорами будешь?

— Яичница — это самое первое, что ты для меня готовила. Конечно, буду.

Замираю у холодильника. Почему ты помнишь так много? Почему я помню так много? И что нам всем с этим делать, Богдан?! Что нам делать с тем, что случилось этой ночью?!

За моей спиной слышится скрип табурета. А потом нам мои плечи ложатся больше горячие ладони.

— Ариша…

И дыхание по шее… И вдруг в голову без предупреждения возвращается казацкий атаман: «А я тебе говорил, что борода — это тема».

Резко делаю шаг в сторону и дергаю на себя дверь холодильника. Хоть оттуда попытаться остудить этот… это…

— Там в ванной синее полотенце. Можешь воспользоваться.

Руки с моих плеч исчезают. Не сразу.

Ровное, спокойное:

— Хорошо.

Шаги. Щелкает замок ванной. Как же хочется разреветься.

Но вместо этого достаю сковороду.

Когда Богдан возвращается из ванной, я разбиваю яйца.

— Я вымылся. И даже освежил рот. Теперь мы можем поговорить?

— Нет! — последнее яйцо выскальзывает у меня из рук. На сковороду, да. Но скорлупа же… Начинаю торопливо выуживать скорлупу лопаткой.

— Арина…

— Не сейчас! — мне дико не нравятся эти панические ноты в собственном голосе. — Правда, Богдан. У меня еще сегодня дел… Торт… Завтра свадьба… Я…

Замолкаю. Понимаю, что на смену панике в мой голос пришла беспомощность. О чем ты хочешь поговорить? Ну не о торте же? Не о рецептах коктейлей? А о том, что было между нами ночью, я говорить не могу.

Это слишком сложно. Этого слишком много.

Это слишком много для меня значит.

Вот она, правда.

Так много, что я не могу говорить об этом за поеданием яичницы. Да я не знаю, о чем говорить! Мне для начала надо понять.

Кто я теперь. Кто эта «я», которая все это сделала?!

Только я совершенно не представляю, как сказать об этом Богдану. Потому что ничего не понимаю! А стоит мне чуть-чуть расслабиться, как из памяти начинают всплывать подробности… Такие, что говорить мне не хочется совсем по другой причине. А хочется снова поцелуй в шею. И все, что за ним может последовать.

Спасает меня звонок телефона.

Зизи.

— Слушай, я заскочу к тебе минут через двадцать?

Вот эта фраза резко и эффективно переключает меня. Я на время забываю и про Богдана, и про свои терзания. Потому что голосе Зизи отчетливо считывается напряжение.

— Слушай… Но торт еще не готов.

— А я и не за тортом. Все, жди.

Медленно опускаю руку с телефоном.

— Сейчас приедет Зизи.

Богдан так же медленно кивает.

Поворачивает голову к плите. Профиль у него такой красивый, четкий… И мощная шея.

— Ариш, у тебя не горит?

Я спохватываюсь, бросаюсь к плите. А он выходит из кухни.

Господи, как же неправильно все… Я выключаю плиту и спешу в прихожую.

Богдан уже обут.

— Слушай, у меня же твои бутылки остались…

— Выброси, если мешают.

Ага. Выбросить. Алкоголя на несколько тысяч. Если не на несколько десятков. Ой, да не в них же дело… Неужели он сейчас, и правда, уйдет? А что делать? Черт бы побрал Зизи!

Да что же за каша в голове!

— До завтра, Арина.

Кашу в моей голове запечатывает поцелуй — короткий, крепкий, в губы.

И вот теперь раздается стук захлопнувшейся входной двери. Только теперь я ему вообще не рада.

Еще какое-то время уходит на «потупить». Вот прямо в прихожей. Потом я снимаюсь с тормоза, возвращаюсь на кухню. И зачем-то выхожу на балкон. Чтобы увидеть, как из двора выезжает Богданов «дом на колесах».

Нет, наверное, это хорошо, что Богдан не пересечется с Зизи. Пока ноль версий, как бы я ей это объясняла. Я себе-то не могу это объяснить!

Но все последствия произошедшего надо ликвидировать. Чтобы ничего не напоминало о том, что произошло. На кухне все чисто, на плите стоит приготовленная яичница. Которую я пожарила для Богдана.

А вот в комнате… Надо пойти, убрать постель, собрать диван. Выбросить презерватив.

Которого нет.

Очередной удар под дых.

А следующий — в ванной. Синее полотенце сухое, им не пользовались. Похоже, Богдан вытирался моим, бежевым. Но дело же не в этом. Синее полотенце висит для Руслана. И я предложила одному мужчине воспользоваться полотенцем для другого мужчины.

Я идиотка.

А еще я изменила Руслану.

И на этой мысли меня окончательно добивает звонок домофона.

Пока Зизи поднимается в квартиру, мне надо собраться с мыслями. Край надо! Обо всем случившемся ночью и утром я подумаю потом, когда Зизи уйдет.

— Ты святая! — так Зизи реагирует на сковороду на плите. — Я голодная — жуть! Не успела позавтракать.

— Тогда садись, будем есть.

Раскладываю по тарелкам яичницу, которую готовила совсем не для Зизи, завариваю в кружках чай. Устраиваюсь напротив, смотрю, как Зизи размазывает вилкой желток. Как хмурятся ее тонкие брови.

— Только не говори, что ты передумала выходить замуж за моего брата! Ничего не знаю, кафе заказано, торт испечен!

После паузы Зизи смеется.

— Вы так просто от меня не отделаетесь. Хотя… — задумчиво отхлебывает чай, морщится — горячий. — Хотя мы с Сашкой с утра успели поругаться.

— Зизи! — хватаю ее за руку. — Да с ним такое очень редко… Он же у нас непьющий… И вообще, это была твоя идея с мальчишником!

— Да при чем тут мальчишник! — отмахивается Зизи. — Дело вообще не в этом. Сашке это надо было, хоть чуть-чуть расслабился. А то мне иногда кажется, что это он меня старше на десять лет.

— А в чем тогда?!

Зизи снова возит вилкой по желтку. Да что у них случилось-то?!

— Тебе имя «Татьяна Тамбовская» что-то говорит?

Говорит — это мягко сказано. Оно меня выбивает из себя. Пока даже не осознаю — чем, просто смотрю на Зизи, позорно открыв рот.

Спохватываюсь, закрываю, медленно киваю и щедро отхлебываю чаю. И правда, еще горячий!

— Ты ее хорошо знаешь? — Зизи не устраивает мой кивок.

Мне сейчас предстоит врать. Убедительно. И достаточной способности к этому я в себе вообще не чувствую!

— Это же… — приходится сделать над собой усилие. — Это жена Богдана.

— Бывшая.

— Бывшая, — соглашаюсь.

— Ты с ней общалась? — Зизи не снижает плотности вопросов. А к чему они, собственно? Но голова на эту тему вообще не включается. Голова желает рефлексировать на словосочетание «Татьяна Тамбовская». Красиво звучит, вообще-то…

Пожимаю плечами.

— Да так… Виделись пару раз. Потом на свадьбе у них была. В качестве Сашкиного «плюс один». А что? Ты про нее зачем спрашиваешь? Ты ее… знаешь?

— До сегодняшнего дня не знала!

— Так. Ничего не понимаю! Объясни толком.

Зизи встает, открывает холодильник, достает миску с остатками крема, снова устраивается за столом.

— М-м-м-м… — даже глаза прикрывает. Натусик — сладкоежка в мать. — Это у нас такой крем на торте будет?

— Не переводи разговор!

Зизи, облизав, откладывает ложку.

— Саша позвал своего студенческого приятеля на свадьбу. А у него жена в больницу попала. На сохранение, там ничего серьезного, но надо полежать. А эта Татьяна… я так понимаю, у них там какие-то общие знакомые… В общем, она попросилась пойти вместе с этим другом. Он у меня почему-то разрешения спросил, а мне какая разница? Я говорю — конечно, не вопрос, если супруга твоя не против, чтобы ты с другой пришел. Так мне даже эта жена из больницы написала — что она, типа, не против, что она эту Татьяну знает. И что даже очень «за», если там Богдан будет, то типа пусть… Может, произойдет чудесное воссоединение бывших супругов. И какая-то такая же чушь. Ну что взять с беременной женщины, мы все дуры в этом состоянии. Но, в общем, вопрос для меня закрыт. А сегодня Сашке рассказала про это — он в штыки, категорически против, чтобы эта Татьяна была у нас на свадьбе. Слово за слово, переругались. Вот я и сбежала к тебе, чтобы остыть. И чтобы информацию собрать. Ариш, что там было с этой Татьяной Тамбовской?

Ой, не называй ее по фамилии! Тамбовский — это Богдан. Только он. Хотя она по закону имеет право носить его фамилию. Увы.

Зизи вдруг трогает меня за руку.

— У тебя было что-то с Богданом, да? Тогда, давно?

Резко встаю и тоже открываю холодильник. Смотрю на бутылки, которые там лежат. У меня теперь «Моет» в холодильнике живет.

Офигеть…

— Ариш…

Захлопываю холодильник и возвращаюсь за стол. Так, давай есть. Кому я яичницу жарила? Зизи терпеливо ждет, пока я жую яичницу.

— Да какое «было»?! — раздраженно откладываю вилку. — Мне было шестнадцать! Ну, сохла по нему, да. Дура ж малолетняя была. Как сохнут по друзьям старшего брата, что ты, не знаешь?!

— Бог миловал, — качает головой Зизи. — Значит, мне не показалось.

— Что там тебе не показалось? — вот, чай, наконец, остыл до нормальной температуры.

— Что этот Богдан смотрел на тебя кобелиным взглядом.

— Зизи, але! Это я по нему сохла! А он женился на Татьяне!

— Ну а теперь он смотрит на тебя, как мартовский кот.

— Вот это тебе точно показалось!

Или нет. С учетом случившегося сегодняшней ночью.

— Ладно, — вздыхает Зизи. Тоже отхлебывает чай. — Поняла. Напишу этой Тамбо… Татьяне, что против. Пусть не приходит.

— Так нельзя! — Зизи смотрит на меня с недоумением. Да и я сама от себя немного в шоке. Но упрямо повторяю: — Так нельзя.

— Почему?!

— Ну, подумай, как это выглядит? Ты сначала согласилась, а потом отказываешь.

— А ты так никогда не делала?

— Так нельзя! — повторяю как попугай.

— Кого это волнует? Меня — нет.

Дело совсем не в том, что я такая принципиальная. Нет, в делах я стараюсь выполнять взятые на себя обязательства, репутация дороже всего. В наше время дурная слава распространяется мгновенно, стоит один раз только косячнуть. Просто… Просто если Зизи и в самом деле сделает это, значит, я боюсь.

А я не боюсь. Ни Татьяны, ни Богдана, ни своего прошлого. Нечего и некого бояться. А с остальным я разберусь.

— Зизи, это, правда, некрасиво. А мне в самом деле все равно, будет там Татьяна или нет.

Зизи сканирует меня инквизиторским взглядом.

— Точно?

— Точно.

— Ладно, — она снова придвигает к себе миску с остатками крема. И резко переключает тему: — Ты в чем завтра будешь?

— Я… эмн… Буду с тортом.

— Я не про то! — отмахивается Зизи ложкой. — Какое платье? Какая прическа?

— Эй, это ты завтра невеста!

— Ну, я завтра, ты послезавтра.

Я смотрю на Зизи, открыв рот. А она вздыхает.

— Все с тобой ясно. Пошли. Ты что, хочешь опозорить Сашку?

Зизи устраивает жесткую ревизию моему шкафу. И выносит гневный вердикт.

— Ни одного платья!

— Я не ношу платья.

Ну, почти. Пара летних платьев-футболок не в счет.

Зизи снова перетряхивает мой шкаф, откладывает черные джинсы — и издает победный вопль.

— Да!

— Не-е-е-е-ет…

— Ну-ка примерь.

К джинсам вопросов нет, они новые, сидят хорошо. Но Зизи откопала бежевую шифоновую блузку — кажется, мамин подарок. Кажется, я ее ни разу не надевала.

— Ну, вот и повод, — игнорирует Зизи мои возражения. — Надевай.

А потом довольно цокает языком.

— Ну ляля же!

Блузка красивая. И даже двойная, поэтому не очень прозрачная. И цвет мне к лицу. Но она слишком… слишком женственная! Воланы по низу рукава и самой блузки, треугольный вырез. Поднимаю руку. Нда-а-а-а…

— Махнула она одним рукавом — разлилось озеро…

Зизи без предупреждения стаскивает резинку с моих волос и разворачивает за плечи к зеркалу.

— Ну, чисто царевна-лебедь. Вот чтобы так и пришла завтра. Хотя… — я не успеваю обрадоваться, что Зизи передумала, как она меня добивает: — У меня завтра визажист на девять. Адрес скину. Приезжай. Тебе тоже голову и лицо соберут.

Только этого еще не хватало!

— Я сама!

— Так, не нервируй невесту перед свадьбой.

Точку в нашем разговоре ставит звонок ее телефона.

— О, Сашка перестал психовать.

Зизи уезжает, я убираю стол после завтрака. Так, мне надо украсить торт. Мне нужны ясная голова и твердая рука. А всяческая рефлексия подождет.

Рефлексия мне дождалась. В ванной подкараулила.

Ну, надо же не опозорить Сашку. И промыть голову, со всеми прочитывающимися — скрабированием, маской, бальзамом. С шевелюрой мне повезло — волосы длинные, густые. Не стригла их ни разу, только кончики подравнивала. Вообще удивительно, как это я тогда, когда у меня крышу накренило после всей этой истории, не бахнула каре. Или хотя бы челку. Не то настроение было, наверное.

Вот тут-то рефлексия меня и нагоняет. Пока я вожу станком по ноге. Ну да, нельзя ж с небритыми ногами к брату на свадьбу. Даром что в джинсах буду.

Станок замирает. А вот Богдана небритые ноги минувшей ночью не остановили. Его вообще ничего не остановило.

Станок ложится на бортик ванны. Туда же ложусь затылком и я, только на другой край.

Боже, неужели мы в самом деле сделали это?!

В самом деле.

И за спасительным «Я ничего не помню» спрятаться не получается.

Я помню.

Помню, как кололась его борода. И какие от этого мурашки. Помню, как нес на руках.

Как целовал. В губы — так, будто делал это много раз. Как я отвечала ему — так, будто делала это много раз. Помню, как поцелуи спускались ниже. Как прогибалась моя спина, чтобы ему было удобнее целовать. Как поцелуи спускались ниже.

Нет, можно, у меня тут будет амнезия?! Я не помню все, что ниже! Тем более, этого, кажется, не было. Или было…

Зато я помню, четко, отчетливо, так, что даже сейчас сбивается дыхание — какой он тяжелый. Горячий. Большой. И что мое тело, оказывается, вполне подходит, и даже как будто идеально создано, и ему все это не просто нравится, а необходимо — чтобы в него вот так — глубоко, сильно, ритмично.

Помню стоны. Кажется, мои. И хриплое дыхание — уже его.

Помню…

Достаточно! Хватит.

Поднимаю голову, беру станок. И почему-то вдруг думаю о том, сдержит ли Богдан слово. Сбреет ли бороду? И не могу понять: обрадуюсь ли я этому или нет?

Станок скользит по мужскому лицу — подбородок, скула. Потом на лицо плескают водой, смывая пену. Результат, отраженный в зеркале, обозначается вздохом.

— Кошмар. Как пацан теперь. На работе же мужики закошмарят.

Поворачивает лицо в одну, другую сторону. И резко отворачивается от зеркала.

На кровати лежат темные джинсы, на спинке стула висит белая рубашка.

Мужская ладонь хлопает по лбу.

— Шарики! Я же обещал шарики.

Надо собираться, чтобы все успеть.

Сбоку слышится пшик лака — это Зизи вносят последние штрихи в прическу. Со мной закончили раньше.

Смотрю на свое отражение в зеркале.

— Нравится? — улыбается девушка за моей спиной.

Нравится? Ну как это может не нравиться? Из меня сделали конфетку. Волосы по моей просьбе не стали собирать в прическу, но уложили так, как у меня никогда не получается. Я вообще привыкла волосы больше в хвост или в косу убирать, а тут такая грива по плечам. Встряхиваю.

Ну и блузка это мне идет, чего уж. Правда, я выпросила у Зизи жакет сверху, он мне подошел. Хорошо, что у нас размер совпадает. А еще Зизи мне выдала подвеску. И она привлекает внимание к треугольному вырезу! Но я почему-то не снимаю ее.

Взгляд поднимается к лицу. Вот тут все самое конфетистое и есть. Эта девушка свое дело знает. У меня, как у кондитера, есть свои секреты и лайфхаки, а у визажиста — свои. Кошусь на столик. Сколько же на нем всего… баночки, кисточки, коробочки…

— Не нравится? — слышится за спиной разочарованное. — Давайте поправим, если вас что-то не устраивает…

Ой, я ж не ответила на вопрос.

Встряхиваю головой, смотрю, как пересыпаются волосы.

— Очень нравится. Спасибо!

Девушка улыбается, а я оборачиваюсь к Зизи. Вот и с ней закончили.

— Красотка! — выдыхаем одновременно. Одновременно смеемся и шагаем друг к другу.

— Нет-нет, целоваться не будем! — улыбается Зизи алыми губами.

— Да уж, пусть тебя Сашка первым целует.

— А он уже приехал. Вместе с Богданом.

Давлю судорожный вдох. Уже прошло больше суток с момента моего эпичного провала в прошлое. Ничего я не поняла, ничего не разобрала. И никак не подготовилась к тому, чтобы снова увидеть Богдана.

Но выбора у меня нет. Сегодня свадьба моего старшего брата, и я обязана как минимум не испортить ему праздник. Торт я уже испекла, и его уже отвезли в кафе. Так что… Вперед. Что бы там ни было.

Рядом Зизи натягивает кружевные перчатки.

— Ну что, пошли смотреть на шарики?

Шарики «дому на колесах» идут примерно как танку. Кстати, именно так машину и назвал Руслан. Ой, нет, про Руслана точно сегодня думать не надо, иначе меня совсем унесет!

И меня тут же выносит. Потому что водительская дверь открывается и…

Рядом присвистывает Зизи. Вообще-то, так делают мужчины, нет?!

— А он точно совершеннолетний?

Богдан сбрил бороду. А-а-а-а-а-а!!!

Про совершеннолетнего Зизи, конечно, преувеличила. Просто… Просто сейчас Богдан выглядит так же, как тогда. Когда я по нему сохла. Я и забыла, какие у него острые скулы. И целовальные губы. Именно ими он вчерашней меня ночью и…

— Шариков достаточно?

А голос другой. Ниже. Более хриплый. Боже, ну за что мне эти контрасты?!

— Кто ты, юноша?

Богдан смеется. Я стою столбом, вся парализованная мурашками. С другой стороны из машины выбирается Сашка.

— Где моя красотка-жена?

Они о чем-то перешучиваются. Сашка и мне отвешивает комплименты. А я стою, реально как замороженная. Смотрю, как Богдан подходит ко мне. Черные джинсы, белая рубашка. И лицо…

На него внезапно накладывается другая картина, только лицо — то же. Темный костюм, белая бутоньерка. Он — жених. Он — женится. А мне хочется сдохнуть.

— Видишь, я побрился. Как ты и хотела. Нравится?

Мне приходится тряхнуть головой, чтоб скинуть этот морок шестнадцатилетней давности. Сегодня другой день. Другая свадьба. И жених — не Богдан.

— Не… Необычно.

— Значит, снова не нравится.

— Нет!

И замолкаю. Я не могу объяснить, в чем дело. И как меня опрокидывает в прошлое его внешний вид — острые гладко выбритые скулы, внимательный взгляд серых глаз и раздавшиеся плечи под ослепительно-белой рубашкой. Этот коктейль сбивает с ног похлеще, чем все «Северные сияния» и «Ермак Тимофеевич».

«Зря на меня гнала», — снова всплывает в голове неугомонный казачий атаман.

Богдан проходится по мне взглядом. Под ним мне хочется на все пуговицы застегнуть жакет Зизи. Или, наоборот, стащить его, показав шифоновые рюши во всей красе!

— Ты потрясающе выглядишь. Особенно… особенно подвеска. Красивая.

— Поехали жениться! — кричит Сашка.

Мне, главное, не забывать, что это Сашкина свадьба. И что мне не шестнадцать.

Жизнь моя ни хрена не упрощается. Потому что Сашка с Зизи устраиваются сзади! Мне приходится сесть вперед. Снова слишком близко от Богдана. От его рук на руле. У него всегда были такие крупные ладони?!

— А кто у вас свидетели? — интересуется Богдан. Машина вливается в транспортный поток. Мне кажется, я слышу, как шарики стучат по крыше. Они же весело подпрыгивают над капотом.

— Мы без свидетелей женимся.

— Тайное венчание?

— Сейчас это не обязательно, — включается в разговор Зизи. — У нас все будет по-простому. Быстро поженимся, быстро пообедаем в кафе — и по домам.

— А то-о-о-о-орт?

— Торт обязательно.

— Ты ее не слушай, — снова вклинивается Сашка. К нему вернулось его хорошее настроение. С Зизи они, похоже, помирились качественно. — Все будет. И кафе, и торт, и ведущий, и танцы.

Зизи демонстративно вздыхает. Богдан кивает.

— Замечательно.

А я отверчиваюсь к окну. Я вспоминаю другое кафе, другого ведущего, другую свадьбу. И это ни хрена не замечательно.

Машина долго паркуется возле ЗАГСа — это тот еще квест. А я на почве попыток нервного самовнушения роняю телефон. Пока нашариваю его под сиденьем, все выходят из машины. А потом дверь открывается, и мне протягивают широкую ладонь. Богдан демонстрирует изысканные манеры

Не лишним будет — машина у него высокая, а Зизи настояла, чтобы я надела каблуки. Небольшие, но все же, в виду отсутствия опыта постоянного ношения…

Закусываю губу, тихонько выдыхаю и вкладываю руку в ладонь Богдана.

Так, это свадьба моего брата. Я должна быть в форме. Ничего такого не происходит.

Все, выдыхаем. Дышим спокойно. Не циклимся на том, какая крепкая и горячая рука меня поддерживает.

За моей спиной закрывается дверь машины, пиликает сигнализация.

И первый человек, которого я вижу, подняв взгляд, — Татьяна.

Тамбовская.

Последний раз я видела Татьяну на ее свадьбе. В белом платье, с фатой, летящей нал головой, триумфально улыбающуюся. И сейчас ничего не могу поделать — жадно разглядываю ее.

Она вообще не изменилась.

Нет, она изменилась.

Она стала лучше.

Она по прежнему носит каре, только сейчас без челки и длиннее. Платиновый блонд. Все те же мелкие, аккуратные черты лица. Стильно одета. Фигура — по-прежнему точеная.

Она яркая. Она из тех женщина, на которую мужчины поворачивают головы.

И сейчас она стоит прямо напротив меня. Но смотрит не на меня.

— Ну, здравствуй, Богдан.

Он резко оборачивается от машины, которую закрывал.

— Таня?

Почему — Таня? Почему не Татьяна?! Почему?..

Мне кажется, я проваливаюсь в прошлое все сильнее. Теперь уже окончательно. Смотрю, как она подходит. Смотрю и тону. Без шансов выплыть.

И вот она рядом.

— Неужели так изменилась? А вот ты — совсем не изменился.

Ты его с бородой не видела! И вообще… В этот момент остро жалею, что отказалась от предложения Зизи. Жалею, что Татьяна здесь, сейчас, рядом с Богданом.

— Ты совсем не изменилась. Просто не ожидал увидеть тебя здесь.

— Саша и мой друг тоже.

Что?! Что-о-о-о-о?! Я не успеваю даже обдумать эту возмутительную ложь, как она приподнимается на носочки и целует Богдана в щеку.

— Рада видеть тебя, Тамбовский.

Если слова могли бы убивать, эти бы меня убили.

— Нам пора, — голос Богдана выдергивает меня из этого мутного состояния из злости, паники и отчаяния. Татьяна поворачивает ко мне голову.

— Привет, Арина.

«Крыса!», — припечатывает Ермак. И в этот раз он тотально прав.

Как же я себя переоценила. Какая же я была дура, когда отказалась от предложения Зизи. Как будто мне и в самом деле снова шестнадцать, я вообще не повзрослела и ничему не научилась.

Хотя… Сейчас мне кажется, что крыса приперлась бы и без разрешения Зизи.

Черт… Я же забыла, что когда-то именно так Татьяну и называла! Крыса. Только и исключительно крыса. И сейчас я не могу называть ее иначе. Кошусь на нее в толпе гостей, она рядом с Сашкиным однокашником. Впрочем, он и однокашник Богдана тоже. Но Богдана рядом с ними нет, он в другой стороне от Саши с Зизи.

Все. Все! Забудь про крысу! Сегодня твой брат женится!

Самовнушение помогает. Я возвращаюсь мыслями в здесь и сейчас. Белый зал для бракосочетаний, тожественный Мендельсон, улыбчивая женщина в безвкусной золотой парче с алой папкой в руках.

Только надолго это самовнушение не помогает.

Сашка с Зизи на заднем сиденье делают селфи — будто мало им фотосессии в ЗАГСе, пьют шампанское из горлышка, смеются. Хоть кто-то счастлив.

Я должна быть счастлива на свадьбе брата. Он женился! Женился на чудесной женщине!

Ничего не помогает. Причина — рядом. За рулем огромной машины, которая везет нас в кафе. Если бы Богдан Тамбовский не приперся на свадьбу к моему брату, я бы сейчас была счастливее всех! Ну, кроме Сашки с Зизи.

Я бы не узнала, какой он стал.

Я бы не переспала с ним.

Я бы не вспомнила, что Татьяна Тамбовская на самом деле — крыса.

Кошусь на Богдана. По нему вообще ничего понять невозможно. Он рад встрече с Татьяной? Пока, как мне кажется, больше ошарашен. Но вообще лицо закрытое. Смотрит на дорогу перед собой. И никак не реагирует на то, что я, повернувшись, в упор смотрю на него.

Господи, как мне пережить этот день?!

В кафе ко мне приходит неожиданное спасение в виде Натусика.

Меня так выбила встреча с Татьяной, что я совсем забыла про нового члена нашей семьи. Даже в ЗАГСе Натуська как-то проскочила мимо моего внимания. Но она там точно была, просто, наверное, не отходила от моей мамы.

— Арина, ты испекла торт?

Несмотря на весь трэш в голове, предводительствуемый казачьим атаманом, смеюсь. Сладкоежку ничего не способно сбить с цели. Да и вообще, Натусику все эти наши взрослые разборки до одного места. По крайней мере, мои флэшбэки — точно.

— Конечно.

— Такой, какой я просила?

— Ну разумеется.

— Здорово! — Натуська прыгает на месте, хлопает в ладони. Какой же она еще ребенок. И это прекрасно.

— Ну-ка покрутись!

Натуська послушно крутится, подхватив платье. Натуська — как маленькая принцесса. Или невеста. Белое атласное платье с пышной юбкой, локоны — все, как положено. Блин, у Сашки лет через шесть образуется конкретный головняк с красавицей-падчерицей.

— Ари-и-и-и-н… — Натуська тянет меня за руку. — А торт уже привезли? Он здесь?

— Да.

— А пойдем… — у Натуськи исключительно получаются глазки котика из «Шрека». — А пойдем… посмотрим на твой торт!

Я смеюсь. Вот кто поднял мне настроение.

И оно тут же портится.

— А ты все тортами занимаешься, Арина?

Медленно поворачиваюсь.

Где торт, там и крыса.

— Кто эта очаровательная барышня? — улыбается крыса, глядя на Натусика. — Ты просто принцесса, малышка.

Натусик — ни фига не малышка. Она среди девочек первая по росту в классе. Не в Зизи пошла, в отца. Судя по настороженному взгляду, Натусик подумала об этом же. Она молчит, не отвечает, и мне приходится как-то спасать разговор.

Это свадьба моего брата! На ней нет места ссорам!

— Это Нату… Наташа. Она дочка Зинаиды.

— О-о-о-о… — крыса складывает губы в сердечко. — А я и не… знала. — Снова поворачивается к Натусику. — Получается, Саша — твой…

Мне вдруг хочется ее пнуть. Со всей силы. Зачем об этом говорить? Тебе какое дело?!

— Он мой папа.

Я замираю столбом. Ни разу не слышала, чтобы Натусик называла Сашку папой. Всегда — Саша. Всегда — по имени. Зизи разошлась с ее отцом, когда Натусику было два года. Она знает, что у нее есть отец. Он иногда всплывает в их жизни, спорадически. То с какой-то смешной суммой денег, то с дурацким подарком. Потом пропадает. Зизи пытается не беситься по этому поводу — родной отец все-таки. Сашка бесится и грозится что-то с этим сделать. И вот тебе раз — папа.

— Конечно, — сладко улыбается крыса. — Конечно, папа.

Желание пнуть почти нестерпимое, но крысу спасает папа — в этот раз мой.

— Давайте, давайте за стол, — кивает крысе. — Рад видеть тебя, Таня.

Нет, папа, мы этой не рады! Но я молчу, беру Натусика за руку, и мы идем в банкетный зал.

Я цепляюсь за Натусика, как за спасательный круг. Но мой круг бросает меня — Натуська уходит за руку с моим отцом. Еще успеваю услышать «Деда» и увидеть, как довольно улыбается папа. Наверное, надо будет рассказать Сашке о том, что Натуська называет его папой. Хотя, может, он знает. Впрочем, маловероятно — о таком бы мне Зизи сообщила, это еще какое событие.

За столом я оказываюсь рядом с важным и дорогим гостем — Сашкиным научным руководителем. Видимо, мне нужно будет его развлекать, но я наливаюсь тоской. И от того, что Богдан далеко от меня, зато не очень далеко от крысы. И от того, что Сашкин научрук ужасно умный, как и положено, и о чем говорить с ним — не представляю.

У нас оказался очень неожиданный предмет разговора — Богдан.

— Такой способный был парень, — ученый муж хрустит огурцом. — Жаль, что в науку не пошел.

— Вы знаете Богдана?!

— Тамбовский учился у меня. Светлая голова. Впрочем, насколько я понимаю, он сделал приличную карьеру на производстве.

Мне приходится прокашляться для ответа. Я вообще не ожидала, что я с Сашкиным научным руководителем буду говорить о Богдане. Хотя сама тема мне безумно интересна. И отчего-то даже гордость внутри какая-то — от слов этого дяденьки. Когда он хвалит Богдана.

— Ну… Кажется, да.

— Это ведь тоже очень нужное дело, — довольно кивает, а потом непоследовательно вздыхает: — А все же жаль, что не пошел в науку.

Свадьба идет своим чередом, слава богу, нет никаких дурацких конкурсов, в которые тащит всех без разбору. Звучат слова поздравления от гостей, я с Зизи заранее договорились, что меня трогать не будут, потому что публичные выступления — вообще не мое.

Зато я замираю, когда встает Богдан. Слушаю его слова — вот он говорить на публику явно умеет. Слышатся смешки — Богдан очень удачно шутит.

Только вот мне не смешно. Я слушаю Богдана, а смотрю на крысу. А она смотрит на Богдана. Так смотрит, что… Интересно, я на него так же смотрю?!

А она на него смотрит… Жадно. Словно не замечает никого вокруг. Эй, крыса, ты не видишь, как это не прилично — так смотреть на мужчину?!

По ходу, нет. Не видит. Не знает.

Ведущая объявляет дорогим гостям, что хватит есть, пора растрясти съеденное. То есть — танцы! Сашкин научный руководитель поворачивается ко мне.

Ой, нет. Нее-е-е-ет, я умоляю! Он опрокинул уже рюмки три беленькой, разрумянился. Вспомнил молодость, наверное. Он славный, но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

— Аринушка, вы не окажете мне в любезности?

Рада бы, не нельзя. И я вкладываю ладонь в полную влажную руку. В последний момент успевая заметить, как крыса подходит к Богдану.

Эй, это же не белый танец!

А ей все равно.

У меня реально кружится голова. От того, как неумело ведет меня в танце Сашкин научный руководитель. Я не бог весть какой танцор, но на ноги наступает именно он мне. И что-то рассказывает из своей молодости — наверное, смешное, но я его не слышу.

У меня кружится голова. От того, что в поле моего поля зрения то и дело попадают они. Крыса и Богдан. Ее руки лежат на его плечах так… Так по-хозяйски! И его рука на ее спине тоже лежит так, будто ей там и место.

И я проваливаюсь в прошлое внезапно и окончательно.

Вспоминаю их свадебный танец. Богдана в темном костюме, который ему удивительно шел. Крысу в белом пышном платье. Ее руки в белых кружевных перчатках на его плечах в темном пиджаке. Его руку на ее спине в белом атласе. Как он легко кружил ее. Как она улыбалась ему. А я сижу за столом и пытаюсь не зареветь. Внутри что-то кипит горячим и острым.

Она улыбается ему и сейчас. И ее руки на его плечах.

А у меня не просто кружится голова. Меня тошнит.

Нет-нет, только не это, пожалуйста! Замираю внезапно, мой партнер спотыкается и снова наступает мне на ногу.

— Простите великодушно, Аринушка.

— Ничего страшного. Извините, мне надо на кухню. Проверить, как там торт.

— Да-да, Александр рассказывал. Что вы исключительная мастерица по этой части. Предвкушаю.

Провожаю взглядом его грузную фигуру. Он славный. Просто чуть-чуть расслабился и перебрал.

Сбегаю на кухню.

Там выслушиваю охи и ахи от работниц по поводу торта, заодно отвечаю на вопросы, как можно сделать у меня заказ.

Устраиваюсь у окна. Мне никто ничего не говорит, все заняты делом.

Вот, мое место здесь. Среди обслуживающего персонала. Меня внезапно накрывает рефлексией. И Сашки рядом нет, чтобы вправить мне мозги. Он сейчас там отплясывает с Зизи на собственной свадьбе. Там же Богдан кружит в танце свою Тамбовскую.

А я посижу тут. Продышусь.

Телефон оживает звонком. Это Зизи.

— Малютка, ты где?

Когда Зизи хочет меня подразнить, она называет меня малюткой. Это совсем не то же самое, что «малышка» от крысы.

— На кухне. Инспектирую торт.

— Думаешь, уже пора подавать?

— Горячее только что подали. Так что через полчаса, не раньше.

— Согласна. Давай, возвращайся в зал.

Придется. Не смогу же я отсиживаться всю свадьбу на кухне.

Возвращаюсь в зал ровно в момент крысиного бенефиса. Гости расступились в круг, хлопают в ладони. А в центре выплясывает крыса.

Одна. Ищу взглядом Богдана. Он стоит чуть в стороне, разговаривает с тем самым однокашником, с которым пришла крыса.

К крысе присоединяется кто-то из гостей, кажется, это дядя Зизи. Встает на колено, приглашая крысу хороводить вокруг него. Не тут-то было.

Она делает круг вокруг него, а потом ловко уступает место какой-то женщине — кажется, как раз жене этого дяди. И вытаскивает в круг Богдана.

Не могу на это смотреть.

Не мо-гу.

Но сбежать на кухню уже нельзя.

Возвращаюсь за стол и с остервенением принимаюсь за горячее.

Эта нескончаемая свадьба подходит к финалу. Торжественно выносят торт, я получаю свою долю триумфа. Только меня этот триумф уже не радует.

Меня вообще сейчас уже ничего не способно обрадовать. Все мои силы уходят на то, чтобы не расклеиться окончательно. Чтобы помнить, что мне не шестнадцать. Что это не свадьба Богдана и крысы.

И не смотреть на них.

Я стараюсь не смотреть. Но как только я нахожу в банкетном зале широкоплечую черно-белую фигуру Богдана — рядом с ним непременно обнаруживается платиновая крысиная макушка. Как приклеилась она к нему.

Ну а что. Они же бывшие муж и жена. А тут свадьба. Может, вспыхнуло что-то. Всколыхнулось. Что там еще происходит между людьми, которые когда-то были близки? Которые встречаются после нескольких лет разлуки? Может, переосмыслили, поняли что-то и решили снова, еще раз…

Я не знаю, что между ними произошло. Я ничего не знаю про них.

Я ничего не хочу про них знать!

А то, что было между Богданом и мной — ну мало ли! Было — и было. Он — мужчина свободный, я… Ну, получается тоже. Руслан же сказал — мы ничего друг другу не обещали. Хотя я все равно поступила по отношению к нему некрасиво. Да что там — ужасно! Я снова примеряю ситуацию на себя. Если бы я узнала, что Руслан с кем-то за моей спиной мутит, я бы…

Мне было бы неприятно. Но, пожалуй, и все. Ни вселенской трагедии, ни комка в горле, ни острого желания порыдать. Ничего из того, что я испытываю сейчас, когда вижу, как крыса тащит Богдана за руку из банкетного зала. Даже торт не попробовали…

В последний момент успеваю задавить желание вскочить и броситься следом.

Зажмуриваюсь. Потом открываю глаза и кошусь на полную рюмку рядом с тарелкой. Впервые меня накрывает желание выпить залпом водки. И не закусывать.

Конечно-конечно. Это самый правильный вариант. Как же. Вспомни, Арина, что было, когда ты в последний раз пила водку. Ну, пусть и в составе коктейля. «Северное сияние», будь оно неладно! Ты переспала с Тамбовским!

Сейчас тебе это не светит, конечно.

Куда они ушли? Куда?! Что, целоваться где-то в укромном уголке? Трахаться в туалете? Что там делают люди, которых накрыло? Как там говорят — старая любовь не ржавеет?

Или они вообще уехали? Туда, где им никто не будет мешать заниматься тем, что…

Собственный торт толкается обратно, в горло.

Ни секунды. Ни секунды я больше тут не выдержу. Мне надо уйти. Мне надо домой!

Мне удается сохранить лицо. Не испортить никому праздник. Прощаюсь с Сашкой и Зизи, с родителями, обнимаю Натусика и даже посылаю воздушный поцелуй своему соседу по столу, Сашкиному научруку.

Все-все-все. На свежий воздух.

У входа в кафе курят гости, кто-то что-то говорит мне — веселое, чуть развязное. А я уже не различаю, кто это. Киваю, улыбаюсь весело и бессмысленно, отхожу в сторону, достаю телефон. Так, мне надо вызвать такси.

Как назло, когда надо, машина подъедет только через восемь минут! Ничего. Ничего. Подожду. Убираю телефон в карман, оглядываюсь. И тут же замечаю на парковке машину Богдана. Ее трудно не заметить — она тут самая огромная. И шарики красные на капоте.

Она довольно далеко от меня. И стекла, наверное, чуточку подтонированные. И свет на парковке так падает… Но я почти уверена, что вижу какое-то шевеление за стеклами.

Ну да, какой перепихон в туалете, о чем это я? Это в моем студенчестве в клубах девчонки таким грешили. А тут взрослые люди, которых накрыла как ее… эта… страсть! И джип огромный под рукой. С бежевым дорогущим салоном.

И шарики красные на капоте.

Мне приходится зажать рот рукой. Нет-нет-нет. Пожалуйста! Не надо мне возвращения старого диагноза! Я только-только все наладила в своей жизни. И я не позволю Богдану Тамбовскому снова в ней все сломать.

Резко отворачиваюсь от машины, смотрю в темноту в другую сторону. Вот. Вот туда я пойду. Вытаскиваю телефон. Ура, уже пять минут.

А я подожду свое такси там, на въезде на парковку.

На нос падает капля. Поднимаю лицо к небу. Не видно ни черта, уже совсем стемнело, но если падает, значит, есть откуда. Значит, там тучи. Вообще-то, по прогнозу сегодня должен был дождь. Вот, он пошел. Мама говорила, что дождь в день свадьбы — хорошая примета.

Пусть она сработает. Пусть у Сашки с Зизи все будет хорошо. А я… Я просто переживу этот день.

Очередная капля падает на шиворот. Но подскакиваю на месте я не от этого.

А от того, что меня сзади берут за локоть.

Чудом не падаю от резкого разворота. Хотя вовсе не чудом, а пальцами, которые крепко держат меня за локоть.

И принадлежат они Богдану Тамбовскому.

— Куда собралась?

— А ты?!

— Тебя искал.

— Крыса где?!

— Кто? — недоуменно.

И я, наконец, выдыхаю. Вдохнула, когда он взял меня сзади за локоть. А выдохнула сейчас. Когда выдала себя, как идиотка, с головой.

Еще раз выдыхаю.

— Я думала, ты ушел. Со своей женой, — еще раз, контрольно и шумно выдыхаю. — Бывшей.

У него мелькает что-то в глазах. Какое-то выражение, которое мне не нравится. Будто удовлетворение. И, кажется, дернулся угол рта. Смешно тебе, Тамбовский?!

— Ну да. Вывел ее на свежий воздух.

Вообще, казалось, что это она его выводит.

— Покурить?

— Протрезветь.

Растерянно моргаю.

— В смысле?..

— Нельзя Таньке пить. Не умеет.

Зато тебе везет, Богдан, на пьяных женщин. Да неужели крыса…

— Она выпила… лишнего? А так хорошо танцевала…

— Ну, она же профи. Это, видимо, на автопилоте. А в остальном… — разводит руками.

У меня полная каша в голове. Оборачиваюсь к парковке.

— А в машине кто?! Я видела!

— Пару минут назад был я.

— Что ты там делал?!

У него снова дергается угол рта.

— Забрать кое-что надо было. За руль я сегодня не сяду, машину тут до завтра оставлю.

— А кры… Татьяна где?!

— Посадил в такси и отправил домой. — А потом он стягивает куртку и накидывает мне на плечи. И нас тут же освещает пара автомобильных фар. — Твое такси?

В ответ пиликает мой телефон. Ага, точно. Киваю, все еще в процессе осмысления всего. А Богдан берет меня за руку.

— Ну, поехали тогда.

И мне даже не приходит в голову задать вопрос: «Куда?».

— Командир, у нас адрес конечный сменился, — говорит Богдан водителю, едва за нами закрывается дверь такси.

— Ну, так в приложении поменяйте.

Я вообще-то ничего менять не собираюсь. Потому что ничего не понимаю. Кроме какого-то обморочного облегчения. От того, что Богдан рядом. А не с крысой. И дальше мои мысли не двигаются.

— А давай просто поедем туда, куда я скажу.

— Так не положено, — хмурится таксист.

Богдан лезет в карман своей куртки, задевает мою грудь. Мы вздрагиваем оба.

— Портмоне… — хрипло поясняет он. Внимает оттуда пятитысячную, протягивает водителю. — В «Кристалл-плаза», шеф.

Ни хрена себе… Это Богдан там живет? Новый пятизвездочный отель, прямо на набережной. Я там была как-то. Почти случайно. Точнее, в ресторане при отеле. Заказ туда отвозила. Очень статусное место.

— Арин… — прерывает мои размышления Богдан. — Не молчи. А то меня принимают за похитителя принцесс.

Ловлю в зеркале заднего вида взгляд таксиста. Немолодой уставший дядька. И все-таки неравнодушный. Бдительный. Какой у нас сервис такси все-таки… клиентоориентированный. Киваю ему.

— Все в порядке. Едем в «Кристалл».

После паузы водитель все-таки берет купюру. И машина трогается с места.

И мы едем. В пятизвездочную гостиницу, где живет Богдан. Едем вдвоем.

Мне очень хочется спросить его. О многом. О том, что он почувствовал, когда увидел Татьяну. О чем они разговаривали? Были ли ему приятно танцевать с ней? Вспоминал ли Богдан свою свадьбу? Почему не поехал с ней?

И почему мы сейчас едем к нему?

Впрочем, на последний вопрос я, кажется, знаю ответ. Когда мужчина и женщина вечером едут к нему в гостиницу, это даже не вопрос. Это утверждение.

А вот на остальные вопросы ответов у меня нет. Но я эти вопросы не задаю. Не здесь же. Не сейчас. Не в такси, в присутствии постороннего человека.

А потом, возможно, нам будет не до вопросов.

Вздрагиваю от того, как пальцы Богдана сжимают мою руку.

— Ты вымокла.

— Не успела.

Или я все-таки успела? Только не понимаю — куда.

Я смотрю себе под ноги. Одно дело — приходить в ресторан отеля со стороны служебного вход. И совсем другое — по ступенькам, в главные двери, мимо швейцара. Швейцар, мамочки…

Снова накрывает рефлексия, но я пытаюсь ее угомонить. Я же сегодня как конфетка. Ноль претензий к внешнему виду. Но это у меня. Ведь вполне может быть, что я совсем не соответствую этому месту, даже если очень старалась выглядеть как можно лучше.

Поэтому не смотрю по сторонам. Только прямо перед собой. Когда совсем невыносимо — под ноги. А Богдан уверенно ведет меня, крепко держа за руку.

Поднять взгляд я решаюсь только в номере. Ожидала худшего. В смысле, чего-то запредельно пафосного, судя по холлу. А тут нормально, по-человечески уютно. Коричневые ковер и мебель, синие шторы.

Синее покрывало на огромной кровати.

Богдан стягивает с меня свою куртку.

— Жакет тоже вымок. Давай снимем.

Я повожу плечами, позволяя Богдану снять жакет.

Мы проходим в номер. Я отворачиваюсь от кровати и придвигаюсь ближе к рабочей зоне — узкий стол, кресло. И вижу, что Богдан складывает руки на груди.

— Ариш, скажи мне кое-что…

Значит, мы будем разговаривать. Так и к лучшему, наверное. Киваю.

— Спрашивай.

А Богдан молчит. Отворачивается, смотрит в сторону. У меня есть возможность разглядеть его всего. Полюбоваться. Шириной плеч под белой рубашкой, мощной шеей и четкой линией челюсти. Не могу понять, мне нравится больше с бородой или без? Наверное, надо проверить, с каким целоваться приятнее…

Так, стоп, у нас по плану — разговор!

— Богдан…

Он резко поворачивается и смотрит мне в глаза. А у меня странное ощущение, как будто ему… ему неловко. Или он смущен.

— Скажи мне… Прошлой ночью… Я не сделал ничего… Ничего такого… — теперь его очередь выдыхать резко и рвано. — Я не сделал тебе больно?

Первая реакция — шок. Непонимание. У меня после той нашей ночи воспоминания, конечно, смутные, очень смутные. Но такого вопроса я точно не ждала. То, чем мы занимались — это не про боль. Это про удовольствие. Тогда к чему этот вопрос?!

— Нет, — под его внимательным взглядом краснею.

— Точно?

Мне, что, признаваться, что я мало что помню?! Хотя тут много или мало — вообще не разобрать.

— Точно! А почему… зачем ты спрашиваешь?

Богдан снова на какое-то время отворачивается.

— Да я… Пока ты на балконе была, я в одно лицо треть бутылки виски всадил.

— Зачем?!

Поворачивается лицом. Под его взглядом мне совсем не по себе. Просто все как-то… Как-то становится совсем сложным.

— Дурная идея, признаю. А спрашиваю потому, что имею некоторые… пробелы в памяти.

О-бал-деть. Не я одна, значит. И что теперь делать? Смеяться над ситуацией? Обидеться, что он со мной по пьяни? А я сама? Рот решает за меня.

— Значит, все делал на автопилоте?

Он не сводит с меня пристального взгляда.

— Можно сказать и так.

— Нормально у тебя автопилот настроен. Справился.

Он вдруг делает шаг вперед. И оказывается вплотную.

— Я сегодня за всю свадьбу только один бокал шампанского выпил.

— Я и того меньше, — не решаюсь поднять на него лицо, смотрю куда-то в район подбородка. Он у Богдана красивый. Гладковыбритый.

— Я не пил. Ты не пила. Арин, у нас не никаких оправданий.

— Для чего?

— Для этого.

У меня успевает мелькнуть мысль: «Он прав». Сейчас ни за что не спрячешься. Ни за северное сияние, ни за Ермака. Надо просто это принять. И на этом любые мысли, как и вообще способность соображать, покидают мою голову.

Мы целуемся.

Наверное, я мечтала об этом в шестнадцать. И мы совершенно точно делали это прошлой ночью. Но сейчас — будто впервые.

Какой же он вкусный. Жадный. Нежный. Умелый. Нетерпеливый.

Все сразу. Сразу и много.

Мои руки взлетают и ложатся на мощную шею. Я животом чувствую, как его пальцы расстегивают пуговицы на блузке. Их там до черта, но Богдан справляется быстро.

Он отстраняется и замирает. Медленно скользя ладонями по моим плечам, раздвигает полы блузки в стороны.

— Всю свадьбу об этом мечтал…

Эти слова, словно какое-то заклинание, меняют вдруг все. В моей голове, в обстановке вокруг нас. Я забываю обо всем плохом — о том, что переживала во время свадьбы брата, о том, как не могла смотреть на Богдана с бывшей женой, и как не смотреть не могла. О том, о чем думала все это время, и о чем вспоминала, и том, как себя грызла.

Эти его слова смели все. Он смотрел на меня. Он думал обо мне.

Мы думали друг о друге. И сейчас мы вместе.

И я принимаюсь за пуговицы на его рубашке. Они больше размером, чем на моей блузке, и их меньше. Но я с ними справляюсь гораздо хуже, путаюсь в петлях, и на половине Богдан с хриплым вздохом перехватывает управление. В секунду расстегивает.

Ма-мо-чки…

Меня накрывает незапланированным флэшбэком. Вспоминаю, как впервые увидела Богдана без рубашки тем далеким жарким летом. Как млела и умирала от вида его голых плеч. Как горели щеки, когда потом вспоминала треугольник волос на его груди.

В нынешнем Богдане мужского гораздо больше, с тем двадцатилетним не сравнить. И если уж меня тогда… То сейчас я просто замираю.

Мы замираем оба. И смотрим — каждый свое собственное представление, обрамленное как занавесом, полами одежды — белоснежной мужской рубашки и шифоновой персиковой блузки.

Блузка сдается первой — скользит с моих плеч и невесомо падает на пол. А Богдан неожиданно подхватывает меня снизу, под ягодицы — так что я теперь где-то высоко, кажется, что под потолком. Смотрю на него сверху.

А он смотрит на меня, запрокинув голову.

У меня кружится голова. А у тебя, Богдан?

Он опускает лицо. И его лицо оказывается у моей груди. Зарывается лицом в бежевое кружево. Целует — так, что руки мои, до этого лежавшие на его плечах, безвольно повисают.

Кто так делает, Богдан Тамбовский?!

А что, так можно было?

У нас так уже было?

А еще будет?..

И ответом на весь этот водоворот сумбурных вопросов — Богдан разворачивается и падает вместе со мной спиной на синее покрывало.

Этот падение? Это полет? Неважно. Головокружение становится необратимым.

Оно не отпускает меня.

Свет в номере по-прежнему горит, но ни за один предмет в интерьере я не могу зацепиться взглядом, чтобы вернуться в реальный мир.

Мой реальный мир сейчас — это он. Богдан. И он решает, что с нами происходит.

Что и как.

Как исчезает одежда. Какими горячими будут его губы и руки. Как они будут требовательны. Как им будет невозможно отказать. Как может прогибаться моя спина, повинуясь этим требованиям. Как широко могут разойтись мои ноги — по его желанию. Или уже по моему? Как особенно горячи его губы там. Как течет что-то огненное, вязкое, сладкое — по всему моему телу. Как оно может взорваться. Как этот взрыв Богдан будет сцеловывать. И как потом он сам ворвется в это огненное, вязкое, сладкое — резко, глубоко.

И как отдельным пунктом программы я буду врезаться ногтями — они у меня короткие, но я буду стараться изо всех сил — в кожу его спины. Со сладострастием — именно с ним — буду чувствовать, как царапаю его спину. Как буду представлять эти багровые полосы на его спине и плечах. Как буду впиваться зубами в мощное соленое плечо. А оно оказывается на вкус сладким.

Соленая карамель.

Соленая карамель.

Со-ле-на-я ка-ра-мель. Со-ле-на-я ка-ра-мель. Со-ле-на-я ка-ра-мель.

Только это и остается у меня в голове. И отстукивает там мощным, ритмом, который, в конце концов, затмевает все. И остается только шумное надсадное дыхание. Глухой стон мне в шею.

Взрыв.

Пульсация.

Тепло.

— Кто бы мог подумать… — за спиной ленивое. — Что день, начавшийся с привязывания дурацких шариков к машине, закончится так шикарно.

В моем поле зрения показывается мужская рука, Богдан берет с тумбочки пульт. Свет, наконец, гаснет. На меня — на нас — натягивают одеяло.

Кроме простой фиксации происходящего я сейчас не способна ни на что больше. Мне тепло. Хорошо. И думать я сейчас и не могу, и не хочу. К тому же, от меня этого никто не требует. Наоборот, обнимают, прижимают к теплому боку.

— Давай спать.

И с этим тоже не хочется спорить. Да и не успеваю. Засыпаю мгновенно.

— Да какая ж тварь, я в отпуске…

А этот звонок телефона адресован не тому человеку, который сейчас хрипло ворчит рядом. Это мой телефон. Богдан, сонно щурясь, нашаривает где-то на полу сбоку от кровати мою сумочку. Протягивает мне. Телефон замолкает. И через секунду голосит снова.

Неловко вытаскиваю телефон из сумочки.

Руслан.

Надо просыпаться. Срочно. Или не брать трубку? Виском чувствую взгляд Богдана. Прокашливаюсь.

— Да?

— Ну, как прошла свадьба?

Почему-то первой сегодня просыпается стерва. Я, в общем-то, и не подозревала, что она во мне есть. Отнимаю на мгновение телефон от уха, чтобы посмотреть время

— А ты для этого звонишь в половину десятого утра? Чтобы узнать, как прошла свадьба?

— А ты чего такая злая? Я тебя разбудил?

— Блин, Руслан! Я вчера была на свадьбе брата! Повторяю — это была свадьба. Моего. Брата. Как ты думаешь, я что, сегодня встала в семь утра и уже переделала кучу дел?!

Я зла на Руслана. Как никогда зла. Потому что я сейчас в дико идиотской ситуации — в постели, голая, после ночи, которую провела с…. Так, ладно, оставим пока точные формулировки! В общем, мне сейчас его звонок совсем некстати. Он же обиженка, в конце концов!

А Руслан совсем не обиженка. Его даже мое шипение не задевает.

— Что, с похмела головка бо-бо? — ему там, похоже, вообще весело. — Так и думал. В вашей семье пить вообще не умеют. Не боись. Я тебе пивка для поправления здоровья щас привезу.

— Ты с ума сошел?! Какое пиво?

— Ладно, я понял. Ты девочка. Ща зарулю за шампусиком. Через полчаса буду.

— Не надо!

— Да ладно, Ариш. Я, может, это… Извиниться хочу.

— Не приезжай.

— Обиделась, что ли?

Я понятия не имею, что сказать. Что делают в ситуации, когда ты лежишь в постели с одним мужчиной, с который провели ночь, и говоришь по телефону с другим, с которым спала две недели назад.

Как я… Как я оказалась в таком положении?!

Меня словно оказывает ледяной водой. Подтягиваю выше одеяло. И накрывает острым, до озноба ощущением — что придумывать и врать нельзя. Что вранье сейчас просто утянет меня туда, откуда нельзя будет выбраться вообще.

Но и правду же не скажешь?

— Не приезжай. Я не дома.

— А где? Ты ж сама сказала… Про семь утра… Я ж тебя разбудил. Ну, по голосу… явно

Я не знаю, что ответить. А мой ответ и не требуется.

— Ясно. Понял.

— Что ты понял?!

А в ответ уже короткие гудки.

Медленно опускаю руку с телефоном. Висок мне по-прежнему сверлит взгляд Богдана. Но я не могу сейчас на него смотреть.

Неловко натягиваю на себе одеяло.

— Я в ванну.

Все повторяется. Я снова провела ночь с Богданом Тамбовским. Я опять сбегаю от него в ванную, завернувшись в одеяло.

Все совсем иначе. По дороге подбираю свою одежду, последней — шифоновую блузку.

Это она во всем виновата. Она, точно.

Все попытки что-то обдумать и что-то понять рушатся. Куда бы мои мысли меня ни заводили, везде сплошная жопа. Вчерашняя свадьба — не хочу проваливаться в свои тогдашние горькие чувства. То, что было после — от этого у меня вообще просто какой-то невразумительный писк в голове. И желание, чтобы Богдан ко мне тут же под душем присоединился. Несмотря на то, что я заперлась изнутри. А если думать о Руслане и нашем с ним разговоре — все совсем тошно.

Мне нужно домой, на мою кухню, мой кофе из любимой турки. И чтобы никого не было рядом.

Часть моих желаний сбывается. По крайне мере, кофе меня уже ждет. Вместе с завтраком. Богдан заказал в номер.

Я замираю в дверях. Богдан встает, протягивает мне руку.

— Это, конечно, не то же самое, что твоя яичница. Но лучше, чем ничего.

Я оказываюсь не готова к собственному смущению. Почему-то снова тащит в прошлое. Как будто в присутствии Богдана я всегда буду чувствовать, что мне шестнадцать. И совершенно не знаю, как наутро вести себя с мужчиной, которому накануне расцарапала спину. Я ведь до этого и не царапала никого.

Безумно вдруг хочется попросить его снять рубашку. Чтобы проверить.

— Слушай, я, наверное, поеду…

— Никуда я тебя без завтрака не отпущу. Садись.

Сажусь. Отхлебываю кофе, не различая вкуса. Богдан протягивает мне тарелку.

— Ариш, ты знаешь, что такое скрэмбл? И гуакамоле? Это хоть есть можно? Называется, заказал сбалансированный завтрак…

Взгляд фокусируется. И почему-то вдруг хочется улыбаться.

— Скрэмбл — это… ну, типа яичницы. А гуакамоле — соус из авокадо.

— Зашибись завтрак — яичница с огурцами.

И тут я все-таки прыскаю смехом. Смущение исчезает. И мы принимаемся за завтрак. Он и в самом деле сбалансированный и очень сытный, там еще и творог, и филе цыпленка. И даже свежевыжатый апельсиновый сок.

Я цепляюсь за то, что сервировано на столике, на то, как это красиво, как это вкусно. Уговариваю себя в том, что я взрослая, и ничего такого особенного не произошло. Ну, не считая ситуации с Русланом. Ее надо обдумать и что-то решить. Поговорить. А для этого мне все-таки надо домой.

— Я сегодня уезжаю.

Вот так вот и заканчивается этот самый странный в моей жизни завтрак. Фразой, от которой все это сбалансированное завязывается у меня в животе в узел.

— Сегодня? — боже, неужели это идиотское бульканье принадлежит мне?!

— Да, — Богдан, не глядя на меня, размазывает гуакамоле по тосту. Какой же этот соус… стремный на вид. — У меня отпуск заканчивается. В среду на работу. Я бы мог задержаться… на пару дней… Улететь крайним рейсом. Но мне ж машину гнать надо — будь она неладна! И…

Он как будто оправдывается передо мной. Как будто думает, что я чего-то от него жду — после всего, что произошло. А я жду! Только сама не знаю — чего. И ни за что в этом не признаюсь.

— Ну, ты же за этим и приехал — купить и перегнать машину, — говорю это и тут же начинаю яростно запихивать в рот скрэмбл. Нет, моя яичница вкуснее!

Богдан какое-то время молчит. Я снова виском чувствую его взгляд. Делаю над собой усилие. Проглатываю то, что набила в рот. Глоток апельсинового сока, который кажется мне невероятно кислым. И поворачиваюсь к Богдану, налепив на лицо самую беззаботную улыбку, какую могу. А он смотрит мрачно. Исподлобья. Будто я в чем-то виновата перед ним!

— У меня там новая линия на заводе стартует. Точнее, инновационная. Сашка вот собрался даже прилететь, посмотреть. Из министерства приезжают. Я не могу… Я не могу задержаться. Это невозможно, Ариш.

А кто тебя об этом просит, Тамбовский?! Вали. Проваливай в свою вечную мерзлоту, к мамонтам! К своей большой нефтехимии, к инновациям, к людям из министерства, к губернатору своему разлюбезному, с которым ты на пару что-то там закладывал!

— Здорово, — мой тон такой же оранжево-жизнерадостный, как сок в кувшине. И от него так же кисло во рту. — Новая линия — это важно. Я про…

В последний момент прикусываю язык. Чтобы не сказать, что я про это читала. Нельзя сейчас сознаваться в том, что изучала информацию про Тамбовского.

Он смотрит на меня, ожидая продолжения. Я методично доедаю скрэмбл. Потом принимаюсь за цыпленка, мажу его зеленой жижей. Так, что бы еще сожрать?

— Помнишь, ты обещала испечь мне торт на день рождения?

Это моментально отвлекает меня от праздника обжорства.

— Я? Обещала?

— Ну да.

— Когда?

— Десять лет назад.

Какого черта, Богдан Тамбовский?! Какого черта ты помнишь всю эту заплесневелую десятилетней давности чушь?!

— И когда у тебя день рождения?

Зимой. Я помню это. После Нового года.

— Я почти новогодний.

Пожимаю плечами.

— Что ж. До Нового года времени еще куча. Придумаю что-нибудь. Торт не обещаю, но пряники тебе сделать могу, их можно отправить посылкой.

— Арина…

Я резко встаю. Как же я объелась… Как же меня тошнит…

— Мне пора, я поеду.

— Номер свой продиктуй.

Диктую сквозь зубы. Мне тошно здесь. Не фигурально, по-настоящему. Тошнота где-то совсем у горла. Мой телефон разражается звонком, я сбрасываю. Теперь у меня есть номер Богдана. Только мне в данный момент от этого совсем не хорошо.

— Держи меня в курсе по поводу запуска ин-но-ва-ци-он-ной линии.

Богдан сдергивает с вешалки свою куртку и мой жакет.

— Я провожу тебя и вызову такси.

На красивой высокой ноте расстаемся. Ой, лишь бы не испортить все, наблевав по дороге.

Богдан вызвал мне такси бизнес-класса. Наверное, это меня и спасло от позора. Если бы там пахло тем, чем иногда пахнет в экономе, я бы не сдержалась. А так ехала, дышала носом потихоньку, уговаривала тошноту подождать. Кожаный салон, опять же. Ну жалко! И салон. И себя.

Нет-нет. Не буду я вспоминать ни прощальный поцелуй в щеку, и слова какие-то идиотски утешительные на ухо про «Напишу», ни его руку на своей пояснице. Ни-че-го я это мусолить в себе не буду!

Но почему-то делаю.

Приступ жалости к себе достигает пика, когда машина останавливается около моего подъезда. Мне даже дверь открывают. И руку подают. А у подъезда меня встречает Руслан. С бутылкой шампанского.

Да закончится когда-нибудь это бесконечное утро?!

Русла присвистывает. Не от вида меня — волосы наспех заплетены в косу, лицо без макияжа, и все это дивно сочетается с бежевой шифоновой блузкой и туфлями на каблуке. Нет, Руслан провожает взглядом машину, которая привезла меня.

— Это тот же или другой?

— Это такси!

— Ни хрена себе тачки в такси. Это же бэха. Семерка.

Мне глубоко плевать, что это за машина. Мне вообще плевать на все машины разом сейчас. Я хочу домой. Рыдать! Или тошнить. Как получится.

— Это такси, — повторяю устало.

— Это тебя этот… как его… дружок твоего брата балует?

Я не хочу отвечать. Если честно, у меня даже нет сил на ответ. А он Руслану и не нужен. Наклоняется, что-то пристально рассматривает на мне. Что со мной не так?

Подозреваю, все.

— Засос на шее тоже он тебе засадил?

Да ладно?! Не было. Не должно быть… Я не помню!

«Было», — всплывает в памяти. Не только я ему ногтями в спину, но и он мне зубами в шею.

Да какая теперь разница…

— Держи, — мне в грудь толкают бутылкой. — Отпразднуешь наше расставание. И не пиши мне!

Я смотрю на спину Руслана, потом на шампанское в моих руках. Совсем дешевое, сладкое. У меня там в холодильнике «Моет»…

Поворачиваюсь к подъездной двери. Мне осталось продержаться буквально пару минут — и я дома. И можно будет рыдать. Обниматься с унитазом. Бить бутылки с шампанским. Или пить его. Главное, дойти до дома.

И я делаю первый шаг.

Ничего из запланированного я не делаю. Ни слез. Ни тошноты. Ни битья посуды. Просто теплая ванна.

Это спасает. Как и простые бытовые действия — убрать вещи, например. Загрузить стиральную машину. Шифоновую блузку надо будет постирать вручную. Жакет — отдать Зизи.

Заварить травяной чай — ни о кофе, ни о еде думать не могу. И устроившись с чашкой за столом на кухне, подтягиваю к себе планшет. Это моя рабочая лошадка, все заказы, социальные сети, рабочий аккаунт — все там. С этой свадьбой я поставила свою работу на паузу, пора сниматься.

Разбираю почту, прихлебывая чай. Планирую заказы, закупки, рекламу. Вот не зря говорят, что разбитое сердце лучше всего лечится работой. А оно у меня разбитое?

Да как бы не так!

Делаю перерыв, разминаю плечи, ноги. Выбрасываю в мусорное ведро бутылку, которую вручил мне Руслан. А, у меня ж там еще куча элитного алкоголя от Тамбовского. Вот его я не буду выкидывать. Что-то можно будет пустить в кондитерку. Интересно, можно с рук продать «Моет»? На «Авито», кажется, можно продать и купить все, что угодно.

И тут я, наконец, сдаюсь. И лезу проверять свой телефон и сообщения в нем.

В семейном чате стопицот фото и видео со свадьбы. Ставлю дежурные сердечки, в том числе и на похвалы моему торту. Я его тоже не попробовала. Захожу в чат с Русланом. О, он меня заблокировал. А я думала, только девочки этой хренью страдают. Ну и я тогда тебя тоже… Нужен ты мне в телефоне…

Становится горько. Непоследовательно горько и обидно. Был Руслан — и нет Руслана. А ведь все-таки хорошо, что он был. Хоть кто-то был.

Господи, как я дошла до таких мыслей?! О чем я думаю, лишь бы не думать о Богдане Тамбовском…

Именно в этот момент Тамбовский решает мне написать. Я не сразу понимаю, что сообщение с незнакомого номер «Я стартовал» — от него. Не соизволила же сразу сохранить его номер.

Исправляюсь. Долго смотрю на фото на аватарке. Судя по ней, номер рабочий. Вот, теперь у меня в телефоне есть лицо Богдана Тамбовского. Он, кстати, и на некоторые фото и видео со свадьбы попал. Почти все время рядом с ним была Татьяна, но я теперь вообще не понимаю, почему так бесилась из-за нее. Ночь, проведенная с Богданом, кажется, разом излечила меня от этой неожиданной ревности к бывшей жене Тамбовского.

Удивительный человек Богдан Тамбовский. Своим внезапным возвращением в мою жизнь породил кучу проблем. И сам же их и решает. И порождает новые.

Так, что мне ему ответить? И надо ли? После долгих раздумий набираю: «В добрый путь».

Интересно, это не очень двусмысленно звучит? Не звучит ли это как «Скатертью дорога»? Как же достала эта бесконечная рефлексия…

Богдан реагирует поднятым пальцем. И на этом все. Ну да, он же там за рулем этого своего колесного танка, ему не до чата со мной. Да и мне, честно говоря, совсем не хочется обмениваться с ним ничего не значащими сообщениями. Я это и не умею. Для меня все электронное общение — всегда по делу, наверное, работа на себя к этому приучила. Почти все чаты — это заказчики, поставщики, по рекламе. Даже с родственниками я общаюсь коротко и по сути. Зизи смеется надо мной, что я несовременная. И что мое любимое слово в чате — «Ок».

Ну ок.

Следующее сообщение от Богдана приходит уже в обед следующего дня, когда я по локоть в глазури, из колонки орет бодрый рок, а в кастрюле булькает куриный суп.

С раздражением кошусь на всплывший пуш. Я вчера себе перед сном провела сеанс психокоррекции личности, как это называет Зизи. И даже убедила себя, что все к лучшему. Ну что такого случилось-то, в самом деле? У меня, вообще-то, мечта сбылась. Я мечтала о Богдане Тамбовском? Вот, я его получила. Правда, сомневаюсь, что я мечтала в шестнадцать именно о таком. В смысле, тогда у меня дальше невнятных томлений дело не шло. Ну, может, о поцелуях и обнимашках еще мечтала. А, еще, наверное, замуж. Ну, или о том, чтобы вместе и навсегда. Или что-то такое… О чем мечтают романтичные малолетки? Я не помню никакой конкретики. Но уж точно я не мечтала о качественном сексе, количеством два. А у нас с Богданом был именно он.

На этом моменте я струсила даже в своих мыслях. И предпочла не копаться в этой теме и не вспоминать. Засоса на шее вполне достаточно. Но это была удобная, все объясняющая версия. Я исполнила свою, скажем честно, не совсем детскую мечту. А Богдан… А Богдан просто взял то, что само в руки упало. Назовем вещи своими именами. Нет, я ему не навязывалась. Но даже не сделала попытки сказать «нет». Потому что сама этого хотела.

А вот Татьяна навязывалась, кстати. Но Богдан выбрал меня. И гордость от этого какая-то совсем глупая, но она есть. Мне вспоминается тот подслушанный разговор на моей кухне, между Сашкой и Богданом. И его слова о том, что у него навсегда прививка от семейной жизни. В этом все дело, наверное. Что для него Татьяна — это то, от чего у него прививка. Теперь я уверена, что ревновала зря. Хотя тогда, в моменте, мне было очень плохо.

Я с усилием отвожу взгляд от телефона. Нет, сначала надо закончить с глазированием. А уж потом — все остальное, включая сообщения от Тамбовского.

Оно лаконично: «Отмахал полдороги». Да пропади пропадом, Богдан Тамбовский! Потому что я лезу в карты проверять, где он.

Получается, он проехал много. Ехал всю ночь или все-таки останавливался где-то поспать? Я не очень понимаю, не ориентируюсь в этих расстояниях, километражах. Хоть Руслану звони.

Угу.

Пишу Богдану: «Будь аккуратнее за рулем». В ответ — реакция поднятым пальцем.

Так все и происходит в следующие несколько недель. Обмен парой сообщений в день. Теперь в основном Богдан спрашивает с меня про мои заказы, просит прислать фото. Я присылаю. Спрашиваю про его инновационную линию, он отвечает коротко: «Отлаживаем». Ну да, я же не в состоянии понять всей сложности этой ин-но-ва-ци-он-ной штуки. Куда уж мне, с моими тортами.

Я не понимаю, что происходит. Что, все дальше вот так и будет? А как оно может быть, если мы живем в разных городах, и между нами не одна тысяча километров.

Да отпусти уже! Не пиши. Я не умею вот в эти переписки, Зизи права, наверное — я не современная. Богдан, судя по всему, тоже не умеет. Зачем тогда это все?!

Отпусти! Или хотя бы позвони. Хотя я не знаю, что будет, если он позвонит. Мне кажется, разревусь. Начну кричать: «Не пиши мне! Не звони!». Или скажу что-нибудь вообще… такое… несусветное. Что, оказывается, жило в тебе все эти годы. Ты была уверена, что все это прошло, прожито, забыто. А оно… Оно живет в тебе. И с каждым днем становится все сильнее.

А потом… Потом вся эта метафизика высоким штилем оказывается вполне реальной. Про «живет» и «с каждым днем становится все сильнее». Потому что задержка.

Цикл у меня стабильностью не отличается. Я уже пару раз с Русланом ловила паничку на тему «Я беременна!» из-за задержек. Хотя мы с ним всегда были аккуратны, несмотря на пару подкатов с его стороны на тему: «Давай без резинки, я выйду». Ну уж нет!

Да, Руслану я говорила твердое «Нет». Богдану же… Может быть, это просто сбой цикла, а? Как уже было. Пожалуйста-пожалуйста…

Два «пожалуйста». Два раза с Богданом. Две полоски на тесте.

Что мне теперь делать?!

Я не знаю, по какой кривой в этот момент отъезжает моя крыша. Но первая мысль: «А что, если сказать Руслану, что это его ребенок?». Хотя это совершенно точно не от него. Но я какое-то время с абсурдным упоением мусолю это все — как говорю ему, что жду ребенка, как он сомневается, как я демонстративно рыдаю, как он соглашается, как мы женимся. Я не знаю, откуда это все всплывает во мне — такое мыльно-сериальное, такое вот… Не знаю!

Но потом я выныриваю из этого резко, как из глубины. Вот это у меня реакция на стресс — фантазия включается, что мне, в общем-то, не особо свойственно. А тут такое навыдумывала, что хоть книжки пиши.

Все, выдыхаем. Пусть Руслан спит спокойно. Получается, не зря он меня заблокировал. Как чувствовал.

Смешок у меня выходит почти истеричный. А потом я иду заваривать чай.

И под чай у меня уже получается рассуждать, а не бредово фантазировать. Итак. Я беременна.

Ой, мамочки…

Так, все, собраться!

Плюсы. Какие у нас есть плюсы? Ну, во-первых, чем раньше это случится, тем проще для женщины. Так считается. Я так-то не планировала, но… Но все планы летят к чертовой матери, когда в твоей жизни появляется Богдан Тамбовский. А вот и плюс номер два. Отец моего ребенка — человек обеспеченный. Вон, какую машину себе купил. «Моет» матери своего ребенка приволок.

Черт, нервный смех меня не покидает. Наливаю еще одну чашку травяного чая. Это ж какой-то успокаивающий вроде, нет? Давай, работай, успокаивай!

Я допиваю чай, пытаясь кое-как уложить в своей голове эту мысль. Пытаюсь понять, что мне теперь делать. Во мне, если вдуматься, кто-то живет. Но обдумать это не получается.

Зато получается вспомнить, что мне сегодня заказ отдавать! Ладно, тогда работаем. И позыв позвонить и проорать в трубку: «Тамбовский, я беременна!» удается сдержать. Торопиться мне теперь совершенно некуда.

Вечером, за еще одним чаем, задумчиво смотрю на фото от Богдана с припиской: «У нас выпал первый снег».

Ух ты… Ну а чего ждать от вечной мерзлоты и мамонтов? Я ставлю на фото наш дежурный большой палец, а потом замираю. И все? И больше ничего?

Ну это же как-то тупо — в ответ на фото города в первом снеге написать: «Круто, а я беременна». Да я вообще не представляю, как об этом сообщать! Это в своих бредовых мыльных фантазиях я Руслану легко это сообщала — патетически, с закатыванием глаз и заламыванием рук. А здесь — реальная жизнь. Реальный человек. От которого ты ждешь реального ребенка.

И вдруг… Снова… Никогда не было, и вот опять. Меня накрывает мощным флэшбэком.

А в жизни Богдана все это уже было. Ему уже говорила девушка: «Я беременна».

Позвонить, что ли, Татьяне, узнать — как это делать, какие лайфхаки.

Снова нервный, близкий к истерическому, смех. Ни черта этот травяной чай не помогает!

Как же повторяется история. Мамочки…

Слушай, Тамбовский, а, может, ты просто не в курсе, что в мире существую презервативы? Ну, мало ли, может, мамонтам не сообщили? Два раза на одни и те же грабли…

Я отвлекаюсь на пришедшее сообщение. Екает вдруг сильно. Почему-то кажется… Это глупо, это невозможно, я знаю… Но вдруг… Вдруг Богдан как-то сам узнал о том, что случилось? И мне не придется ломать голову, как ему об этом сказать.

Это сообщение от клиентки, с благодарностью. Я их получаю регулярно. Они радуют, конечно. Но конкретно сейчас, это — оно вдруг приземляет меня. Делает то, с чем не справился целебный травяной успокаивающий чай.

Первое, что мне нужно сделать — это сходить к врачу. Чтобы все было точно и понятно. А потом я решу. Как и какими словами сказать об этом Богдану. Может, у нас тоже снег пойдет. И я такая пришлю ему фото с подписью: «У нас выпал первый снег. Я беременна, кстати».

— Как такое может быть… Я не понимаю…

Я словно со стороны слышу, как звучит мой голос. Будто он и не мой вовсе. Тихий, жалобный беспомощный. Но я в самом деле не понимаю.

Женщина-врач напротив меня, про которую я никак не могу запомнить имя и отчество, а оно у нее заковыристое — вздыхает. Кажется, будто даже сочувственно.

Может, мне все это вообще кажется? Пожалуйста-пожалуйста…

— Такое иногда случается, — голос врача звучит мягко — как и положено в частных клиниках. Я после всех своих приключений с пищевыми расстройствами имею стойкую аллергию к государственной медицине. — К сожалению, от этого никто не застрахован.

Наверное, она права. Она все точно знает, эта опытная врач-гинеколог. Но только я все равно не понимаю. Не понимаю. Эти два слова — внематочная беременность — просто как будто физически не в состоянии уложиться в моей голове.

Вздыхаю.

— Я… Я поняла. Я… Мне надо подумать.

— Мы не будем думать, — и тут голос врача меняется, из него исчезает мягкость.

— А что… Что мы будем делать?

— УЗИ и контроль ХГЧ в динамике.

— Что… Что это значит?

— Это значит, что беременность еще может перейти в маточную.

— А если нет?

— Значит, надо будет делать операцию.

Со всей силы сжимаю зубы. Тошнота как всегда некстати. Но и всхлип тоже надо задавить. Не здесь же хлюпать, не в кабинете.

— Это…

— Это лапороскопическая операция. И мы постараемся сохранить вам трубу. Вы же молодая женщина и… Может, воды?

Мне совсем тошно от ее участливого тона.

— Не надо, спасибо, — проглатываю ком в горле. — Так когда мне прийти... на контроль… и что там положено?

— Вам придет напоминание в телефон. И, Арина Игоревна, самое главное: при первых же признаках ухудшения состояния — боль, тошнота, температура — сразу вызывайте скорую помощь. Внематочная беременность — это очень серьезно.

Ладно. Хорошо. Мне надо собраться. Мне надо… Господи, что же мне надо…

Заставляю себя встать. Получается резко.

И такой же приступ резкой боли заставляет меня согнуться. Стою, скрючившись, дышу через раз, в голове пульсация, живот будто разрезан справа налево огромным лезвием.

Где-то надо мной голос. Резкий, громкий. Не мне.

— Вызывайте неотложку!

— Ну, Арина! Ну, перестань. Зизи! И ты тоже… Мама… Мама, ну ты-то куда?!

Я даже улыбаюсь сквозь слезы — настолько беспомощный у Сашки голос. А что такого? Ну, подумаешь, женщины плачут. Ну, подумаешь, их три.

Если бы… Если бы все пошло иначе, то… Наверное, не было вариантов, чтобы мои близкие об этом не узнали. Но все случилось так, как случилось. Когда всех поставили на уши, совершено без моего ведома. Пока я сама лежала на операционном столе.

И теперь вот они приехали все: и родители, и Сашка с Зизи. Спасибо, что Натусика не взяли! Но она передала мне открытку.

Мама мужественно держится, неловко утирая слезы, и подсовывает мне свежеиспеченные булочки. Мне их, подозреваю, пока нельзя, мне там какую-то диету расписали. Но я потихоньку жамкаю мягкие булочки, а мама что-то бормочет про то, что я, конечно, пеку вкуснее и лучше, но она старалась. Зизи рядом, с другой стороны, сердито шмыгает носом.

А Сашка с папой просто замерли в сторонке и косятся на нас с беспокойством. Подозреваю, они не очень ловко себя чувствуют в холле гинекологической клиники.

Ни мама, ни Зизи не задают мне ненужных вопросов. Например, о том, от кого был этот ребенок. Наверное, думают, что от Руслана, но о нем тоже не спрашивают. Спрашивают — наконец-то — что мне можно из еды. И что говорит врач, и когда выпишут. И торопятся уйти, потому что мне надо лежать, а в холе прохладно и вообще — мы завтра приедем. Ну, не все сразу, но кто-то — точно.

Я и в самом деле чувствую себя усталой. Разбитой. Наверное, это нормально для человека, в которого еще вчера засовывали что-то инородное. Не знаю, у меня это первый опыт.

Уже на пороге палаты — комфортной, одноместной — меня настигает телефонный звонок. Так, это мои что-то забыли сказать?

А это Богдан Тамбовский.

Я смотрю на телефон и понимаю, что он у меня расплывается перед глазами. Медленно открываю дверь палаты, дохожу до кровати, опускаюсь на нее. Телефон замолкает, и тут же начинает звонить снова. Я принимаю звонок с закрытыми глазами.

— Да?

— У тебя все в порядке?

У него такой требовательный голос. Такой… Такой, что мне хочется расплакаться. Почему ты звонишь? Почему ты звонишь именно сейчас?!

Зизи. Или Сашка. Точно, Сашка. Или нет? Тебе кто-то сказал о том, что я в больнице?!

— А… Привет. Ну… А почему ты спрашиваешь?

— Ты не ответила на мои вчерашние сообщения.

Ах да. Не ответила. Мне вообще вчера было не до телефона.

— Извини. Срочный заказ.

Не знаю, почему я вру. Не знаю, почему не говорю правды. Я не понимала, как сказать Богдану, что жду от него ребенка. Теперь не понимаю, как сказать, что я этого ребенка потеряла.

— Точно? А что у тебя с голосом? Ты не заболела?

— Я… я работала допоздна. Не выспалась, — убираю на мгновение телефон от лица, чтобы он не слышал мой шумный выдох. — Как там твоя линия? Люди из министерства довольны?

— Они уже уехали. Слушай, я… Я приеду на следующие выходные.

— Не надо!

— Почему не надо?

Да как это объяснить?! Это невозможно объяснить. Я же не могу ему сказать, что я в больнице. Что, вполне возможно, меня не выпишут к выходным. Я еще не спрашивала об этом врача.

— У меня много работы. Я… из-за Сашкиной свадьбы все свои дела запустила. Сейчас у меня куча заказов, и…

Замолкаю.

— Такой себе аргумент, Ариш.

Меня растаскивает от его ровного тона. Конечно, куда уж мне. У меня же не может быть важных дел, так, Богдан Тамбовский?! Только у тебя. У тебя там ин-но-ва-ци-он-на-я линия, люди из министерства. А я должна сидеть и всегда быть готовой к встрече с тобой.

То, что моя занятость — реальная, я не выдумываю — отнюдь не самая главная причина, сейчас отходит на второй план.

— Какой есть.

— У тебя точно все в порядке? Ты не болеешь?

Мне вдруг хочется. Безумно хочется сказать ему. Все. И что я в больнице. И о причине этого.

— Абсолютно в порядке.

Пауза.

— Я приеду.

— У меня на выходные планы! С Русланом.

Выпаливаю — и вдруг в легких кончается воздух. Не понимаю, как я это сказала. Чем думала. Зачем произнесла.

— И они такие важные? — все тем же ровным голосом.

— Очень.

— Услышал.

И короткие гудки.

Я медленно дохожу до кровати, опускаюсь на нее, обхватываю себя двумя руками. Но это не утихомиривает противную мелкую дрожь. Чем сильнее я себя сжимаю, тем сильнее она становится.

Пока не прорываются рыданиями.

Я никогда не плакала так. Чтобы невозможно было сделать вдох. Чтобы в горле спазм. Чтобы давиться слезами и одновременно пытаться вдохнуть.

Наверное, выходит громко. В палату заглядывает медсестра, ахает.

— Да что ты, что ты?! — подходит. — Что-то случилось?

Отчаянно мотаю головой. Отчетливо, будто со стороны, слышу, какие я издаю страшные, ненормальные звуки. Медсестра тоже так считает.

— Сейчас доктору позову. Сделаем тебе укольчик.

И это отрезвляет. Понимаю мгновенно, что укольчик — это какое-то успокоительное.

Нет. Не надо! Не настолько все… Я не какая-то истеричка.

Каким-то чудом мне удается сделать глубокий вдох, протолкнуть слова сквозь спазм в горле.

— Не надо. Я сейчас. Я успо… Успокоюсь. Сама.

Медсестра какое-то время смотрит на меня, я это чувствую. Я смотрю на свои руки, не в состоянии поднять взгляд.

Наконец, она уходит. А я иду умываться.

К моменту прихода доктора я уже более-менее привела себя в порядок. Она смотрит на меня внимательно, чему-то кивает.

— Что, накрыло?

Я киваю. Она тотально права. Это именно так и называется — меня накрыло. А в причинах копаться не имеет смысла.

Врач кивает на кровать, сама же берет стул за спинку, ставит рядом и садится.

— Арина… Я же могу называть без отчества?

Торопливо киваю. Она миниатюрная и моложавая, моя лечащий врач. Чем-то неуловимо похожа на Зизи, только светленькая. Но глаза, интонации, манера говорить выдают человека гораздо старше меня. Наверное, она ближе по возрасту к моей маме.

— Арина, понимаю, что вы испытываете сейчас чувство потери, — начинает она мягко. Сама я так не думаю. Я даже не успела толком осознать то, что потеряла. Но не спорю с доктором. — Но посмотрите на это с другой стороны. В вашей ситуации есть и плюсы. Внематочная беременность — это очень серьезная патология. Она в любом случае прерывается. Вам повезло, что обострение случилось прямо в кабинете врача. Вы были своевременно прооперированы. Мы сохранили вам трубу, а это очень важно, поверьте.

— Да, конечно. Спасибо вам! Но…

Замолкаю. Я не знаю, как облечь в слова это «Но…». Доктор вздыхает.

— Арина, не хочу вас пугать, но на моей практике было несколько летальных случаев. Да-да, — кивает на мой ошарашенный взгляд. — От этого умирают. Бывает очень массивная кровопотеря из-за разрыва трубы. И если вовремя не успеть…

Умеет доктор приводить в чувство.

— Скажите, а когда я… Когда я смогу вернуться домой?

Она качает головой.

— Нет-нет, глазки котика из «Шрека» тут не сработают. Вообще-то, по стандарту оказания медицинской помощи мы должны понаблюдать вас от пяти до семи дней.

— Неделя?! — я сойду тут с ума за неделю! — Я же себя нормально чувствую! В смысле… — под укоризненным взглядом врача чуть тушуюсь, но упорно продолжаю. — Я вон встаю. Сама хожу. Зачем мне лежать в больнице целую неделю?!

Дальше следует торг. Более того, я совершаю подкуп своего врача. Оказывается, у ее сына через месяц день рождения, восемнадцать лет парню. Мы договариваемся, что в пятницу меня отпускают. А я через месяц делаю Даничке торт — самый вкусный на свете.

— Но учтите, Арина, — это врач говорит уже от двери палаты. — В пятницу мы вас отпускаем на долечивание. Вы на выходных дома просто лежите. Никакой выпечки и прочих штруделей, я запрещаю. А в понедельник — в консультацию, к вашему гинекологу. Мы им передадим всю информацию. Ясно?

Киваю.

— Ясно.

В пятницу за мной приезжают Сашка с Зизи. И Натусик с ними. Мне презентуют картину, на которой букет анютиных глазок. По-моему, у Натуськи настоящий талант.

Саша поднимает мне до квартиры сумку, неловко обнимает.

— Ты это… Береги себя.

У него неожиданно хриплый голос. А мне хочется расплакаться. От того, как за меня переживает мой брат. И как глубоко наплевать на меня его другу. Он ничего не знает.

И не должен знать.

Меня впервые посещает мысль — а не рассказал ли Саша Богдану о том, что случилось со мной? Очень хочется спросить. И строго приказать, чтобы ни в коем случае не рассказывал! Только понимаю — у Саши это вызовет вопросы. А я не готова на них отвечать.

Сашка еще раз целует меня в висок.

— Отдыхай. И если что… Надеюсь, что ничего, но… Если что — сразу звони!

— Да, капитан.

За Сашей закрывается дверь, а я иду на кухню. Это моя устоявшаяся привычка. Кухня для меня — место силы. Тут все привычно. Ровно так, как я оставила, когда пошла в клинику для консультации. И откуда у меня увезли по скорой.

Открываю холодильник, смотрю на бутылку «Моет», которая так и лежит там. Провожу ревизию продуктов, проверяю сроки годности. Так, йогурт на выброс, с остальным все нормально.

Сажусь за стол, включаю планшет. И отодвигаю в сторону. Врач мне запретила пока работать. Все набранные заказы я отменила с извинениями. Клиенты относились с пониманием. Мои заказчики — в основном женщины. И так не только у меня. Это в целом так — торты и прочую кондитерку заказывают дамы. Не для себя, как правило, для каких-то семейных мероприятий. Я не вдавалась в подробности, писала кратко: «Извините, форс-мажор, экстренно госпитализирована». Никакого негатива, только пожелания здоровья.

Все-таки в целом, люди вокруг нормальные. Или мне так везет.

Но дело не только в запрете. Я чувствую усталость. Прямо слабость. Слова, сказанные врачом: «Арина, у вас была операция. Не полостная, но все-таки серьезная. Давайте без подвигов».

Хорошо. Никаких подвигов. Я в постельку.

Только лежать много я не привыкла. Кажется, такое состояния, когда тебе надо лежать, потому что больше ты ничего не можешь, в последний раз у меня было тогда, в шестнадцать. Когда меня тошнило, обсыпало и всячески мотало. Потому что я тогда решила, что каким-то образом ответственна за то, что жена Богдана потеряла ребенка.

Какая же я была дурочка.

Как же все повторяется.

От этой неожиданной мысли я резко сажусь на диване. Так резко, что тут же расплачиваюсь за это болью в животе. Так, надо успокоиться. Чего это я?

Медленно ложусь.

Но флэшбэк не отпускает. Прошлое засасывает. Вспоминаю все. Свою острую ненависть к этому нерожденному ребенку — для меня он был чем-то абстрактным, просто функцией. И, одновременно, я ненавидела его, как можно ненавидеть только кого-то живого. Вспоминаю того малыша в пекарне, котика с пирожным. Свои мысли.

Если бы… если бы тогда Татьяна не потеряла ребенка, ему сейчас было бы примерно столько, сколько Натусику. Они могли бы дружить. Богдан бы приехал на свадьбу к Сашке с семьей, с женой и… И дочкой. Или сыном. И дети бы вдвоем, наперегонки, лопали мой торт.

И ничего бы не было между мной и Богданом. И сейчас я бы не корчилась от выжирающей изнутри тоски, свернувшись в клубок на диване.

А Тане было тогда так же плохо? Когда она потеряла ребенка? Так же, как мне сейчас? Что у нее было? Выкидыш? Мне вдруг остро хочется узнать обо всем этом.

Я закрыла эту страницу в своей жизни. А она, словно каким-то мощным ветром из прошлого, снова обратно перевернулась. И я не могу не думать об этом. Что чувствовала Татьяна? Как она это пережила? А Богдан? Он что? Он переживал? Горевал? Или, наоборот, радовался?

Мне теперь совсем не шестнадцать, и о таких вещах я понимаю намного больше. О том, как при известии о беременности парни уходят. От ответственности и вообще, исчезают из жизни девушки, будто они тут вообще не при чем. Я видела примеры.

Выходит, Богдан тогда поступил очень порядочно. Что не бросил. Не исчез. Но горевал ли он о потере ребенка? Или, наоборот, в глубине души обрадовался?

Я не знаю. Не зря говорят — чужая душа потемки. Можно ли о таком спросить? Шанса мне не представится. Я же сама послала Богдана, практически прямым текстом. Теперь я остро жалею о своих словах про Руслана. Теперь я хочу, чтобы их не было. И чтобы Богдан завтра позвонил в мою дверь.

А если это случится — то что? Рассказать ему все? Спросить, что он чувствует? От того, что я была от него беременна. И что этого ребенка теперь нет. Хотя там и ребенка-то не было. Это называется — плодное яйцо, врач так сказала. И его выдавливают. А операция так и называется: «Трубный аборт».

Я зажмуриваюсь сильно-сильно, но слезы все равно просачиваются. Так вот, с мокрыми щеками лежу. А в голове звучат слова Богдана о том, что у него прививка от женитьбы. Теперь они для меня звучат совсем иначе.

Вряд ли сильно горевал. Скорее, выдохнул с облегчением. Иначе бы не было потом этого скоропалительного развода. Они вместе прожили чуть больше года. Или даже меньше. Неважно.

Сейчас, в наступившей темноте, под одеялом, с меня сползают последние иллюзии.

Все я сделала правильно. Кроме того, что переспала с Богданом. Но это мне, наверное, наказание и испытание за те мысли, за ту ненависть к чужому ребенку. Все замыкается в круг.

Все началось с Богдана Тамбовского, все им и закончилось. Сначала одна женщина от него ребенка потеряла, потом другая. Что же ты за человек, Богдан?!..

И почему все так сложно? Слишком сложно.

Пойти, что ли, заварить успокоительного чая? Когда же он должен начать работать.

На этой мысли засыпаю.

Я плохо спала в больнице. Зато дома — дома и стены помогают. Спала я долго, крепко, без сновидений. И проснулась не сама — от звонка в дверь.

Да кто бы это мог быть?!

Мои все в курсе, что я дома, наоборот, у них настрой не беспокоить меня, дать отдохнуть. Не стали бы трезвонить в… взгляд на часы… в девять утра.

Руслан, что ли? Передумал обижаться? Или…

Нет. Только не это!

Да. Хоть бы да…

Я неловко слезаю с дивана и спешу к двери. В глазок смотрю.

Все-таки да.

Черт возьми, Богдан, ты все-таки приехал…

Звонок после паузы снова заливается трелью, я отмираю. И отпираю дверь.

Богдан шагает за порог быстро, словно боится, что я захлопну дверь, увидев его. Смотрит внимательно. И потом, без предупреждения, бросает на пол сумку, распахивает руки и прижимает к себе.

Я стою, едва дыша. Пытаюсь убедить ноги не подгибаться, а голову не кружиться. А Богдан вдруг разжимает руки.

Эй, куда?!

— Я холодный, — он торопливо тянет с плеч куртку, не глядя, пристраивает на вешалку. Кладет руки на мои плечи, смотрит пристально, даже разглядывает. Качает головой. — Ты бледная. Все-таки заболела. Зачем соврала, что все в порядке?

Чувствую, что дрожит подбородок. От этого «Соврала». Богдан вздыхает.

— Ты завтракала?

— Нет.

Берет меня за руку.

— Тогда пошли. Буду кормить тебя завтраком.

Я сижу, съежившись, на табурете, прижавшись спиной к стене. Богдана смотрит в открытое нутро холодильника. Кажется, на бутылку «Моета».

А потом, ничего не достав, садится за стол, берет меня за руку.

— Арин, что у тебя случилось?

У тебя. Какая точная формулировка. Хотя мне казалось, что случилось все-таки у нас. Повожу плечами. Зябко.

Богдан сильнее сжимает мою руку.

— Арина?.. Не молчи. Ответь мне.

Богдан прав. Если уж он приехал, то молчать не имеет смысла.

— Я… — прокашливаюсь. Надо было хотя бы чайник включить, заварить чай. Который ни хрена не работает. — Я только вчера из больницы.

Наконец, поднимаю на Богдана взгляд. Пальцы, которые держат мою руку, вздрагивают. Во взгляде… Недоумение. Удивление. Тревога.

— Что случилось? Почему?

Я не знаю, как сказать. Не знаю! Но это если объяснять. Если вдаваться в эмоции. А можно же просто… Изложить только факты. Пока.

— Я… — еще раз прокашливаюсь. — Я… была беременна.

Теперь я не могу не смотреть на его лицо. Наши руки по-прежнему вместе. А его лицо — сейчас как раскрытая книга. На нем доминирует сильнейшее удивление. Непонимание. А потом оно закрывается, брови сходятся.

— Была?

Это короткое слово мгновенно уничтожает мое «только факты». И я отворачиваюсь, смотрю в балконную дверь.

— У нас с тобой мог быть ребенок, Богдан.

И тишина. Мой взгляд в балконную дверь. И наши руки на столе.

— Ты… — теперь прокашливается Богдан. — Ты сделала аборт, Арина?

Мне становится жутко от его тихого голоса. А еще он будто веревочкой тянет меня, так, что я снова поворачиваюсь, и снова смотрю в глаза.

А они у Богдана… Я таких никогда не видела — ни у него, ни вообще. Злые. Яростные.

Это все для меня? Мне адресовано? Ты… Да кто ты такой, чтобы так на меня смотреть?!

— Да! — голос срывает на крик. — Да! Именно! Аборт! У меня в выписке из больницы так и написано — трубный аборт!

— Какие трубы? — он тоже повышает голос. — При чем тут трубы?!

Я выдираю руку из его пальцев, вскакиваю. Видеть его не могу. Я правильно не хотела его видеть! Убирайся к черту, Богдан Тамбовский! К дьяволу! В вечную мерзлоту! К мамонтам!

— Потому что у меня внематочная беременность была! Знаешь, что это такое?! — Богдан тоже встает. И мотает головой. — Да куда уж тебе! Тебе это зачем?! Ты просто потрахался без презерватива и свалил в закат. А остальное — не твоя проблема!

— Арина!

— Не ори на меня! — я чувствую, как по щекам течет. Он протягивает руку, но я отшатываюсь, вжимаюсь в стену. Не могу его видеть, просто не могу!

Выдыхает шумно.

— Объясни. Пожалуйста.

Некрасиво и громко шмыгаю, зло размазываю слезы.

— Вот тебе ликбез по женской физиологии, Тамбовский. Слушай. Авось еще пригодится — если ты так разбрасываешь генным материалом. Твои живчики добрались до моей яйцеклетки и обрюхатили ее! И она поползла по трубе в сторону матки. Слова эти тебе знакомы? — он ошарашено кивает. — Так вот — не доползла! Осталась в трубе, а так быть не должно. Это патология. Это косяк организма — не знаю, чьего, моего, наверное, — снова смахиваю слезы. — И мне это все… убрали. А иначе — разрыв трубы, кровотечение. Фенита ля комедия! — срываюсь на крик. Выдыхаю. — Для меня, конечно. Тебе-то что…

Силы вдруг кончаются. И у меня не остается их на то, чтобы сопротивляться Богдану, когда он тянет меня на себя. Заставляет отлипнуть от стены, обнимает. И выдыхает куда-то в макушку.

— Бедная ты моя…

Меня снова накрывает. Две истерики за неделю — это прям рекорд для меня. Но тут мне никто не предлагает укольчик. А есть только теплые руки, которые обнимают, плечи, за которые я цепляюсь, грудь, в которую я рыдаю.

Кажется, это действует лучше укольчика. Но в этот раз я нарыдалась до икоты. И она никак не проходит. Богдан терпеливо ждет, пока я периодически вздрагиваю в его руках. Голова совершенно пустая. Ноль мыслей.

— Арин, может, тебе воды попить?

— Нет. Я сейчас.

Нехитрый способ с задержкой дыхания помогает. Икота проходит. А вот объятья Богдана — нет. Он снова прижимает мою голову к своему плечу.

— Прости. Это я виноват.

Я уже ничего не знаю. Кто тут виноват. И что делать. И другие вопросы русской классики — на них у меня тоже нет ответов. Хочется просто так стоять, прижиматься к плечу Богдана щекой, чувствовать, как его губы целуют меня в висок.

И чтобы он никуда больше не уезжал. Мне без него так плохо. Просто ужасно.

— Знаешь, что? Давай, ты будешь командовать, а я буду готовить яичницу под твоим чутким руководством?

Мне ужасно нравится, как это звучит. Про мое «командовать» и «чутким руководством». Понимаю вдруг, что хочу командовать этим большим взрослым мужчиной.

— Думаешь, справишься? — шепчу ему в грудь.

— Попробую. Сам я в плане кухни только коктейли научился смешивать. Зато умею это делать виртуозно.

— Я оценила.

Мы замолкаем. Кажется, понимаем оба, что вступаем на скользкую тему.

— У меня дома… огромная коллекция. И книг по коктейлям, и бутылок, и всяких приблуд для коктейлей. Шейкеры, мерные стаканчики… И всякая такая прочая ерунда.

Звучит, как что-то на холостяцком.

— Похоже на хобби.

— Там надо иметь какое-то хобби — чтобы не двинуться крышей. В основном, конечно, рыбалку и охоту предпочитают. Хорошо мозги разгружает и стресс снимает. Но я решил выпендриться. Признаю — это далеко не такое здоровое хобби, как рыбалка.

Мне хочется оказаться на этой кухне. Увидеть шейкеры, мерные стаканчики и книги по коктейлям. Это вообще роднит нас с Богданом — что у нас много всего такого особенного на кухне. Пусть и разного. А еще мне хочется взять под свое «чуткое руководство» это не очень здоровое хобби. Чтобы не очень-то усердствовал.

С сожалением разжимаю руки и отступаю.

— Я пойду умоюсь, а ты пока доставай яйца, помидоры, лук.

А потом Богдан и в самом деле готовит яичницу — под моим чутким руководством. И мы разговариваем. Осторожно. Богдан спрашивает про то, что точно сказали врачи — и кивает тому, что я в понедельник иду в консультацию, на прием. Кивает задумчиво. Я, чтобы не молчать, спрашиваю Богдана про ин-нова-ци-он-ну-ю линию — и он рассказывает. Кстати, довольно понятно и доходчиво. В том числе, и о том, что все пошло несколько не так, как задумывалось. И что Богдан вообще был против того, чтобы открывать ее сейчас, а нужно было подождать и погонять в холостом цикле еще полгода, но руководство настояло на своем.

Словно за эти недели сдержанного и виртуального общения мы, каждый, оба, что-то поняли друг о друге. И о том, что случилось. По крайней мере, я уже могу подвести итоги.

И главный итог — я не могу без Богдана. Понимаю это именно сейчас — когда причина, которая могла бы нас связать, исчезла. Причина исчезла, а моя потребность в Богдане — нет. Никуда не делась за все эти десять лет. Настоялась. Набрала крепость. Сбивает с ног.

И я не могу не думать о том, что будет завтра. Он уедет? Улетит в свою мерзлоту? А я? Я же…

Нет, пока об этом думать рано. Но не думать не могу.

— Ну, все, через пять минут можно будет есть.

— Какая неожиданная встреча…

Неожиданная — это еще мягко сказано. Я просто замираю на месте.

И вовсе не визит к врачу тому причиной. Во врачебном кабинете мне не сказали ничего плохого или тревожащего. Даже похвалили.

И я в таком вот ободренном настроении в дверях клиники сталкиваюсь… с Татьяной.

Тамбовской.

Она смотрит на меня с каким-то веселым изумлением. А я смотрю на нее, открыв рот.

Хотя, как будто, ничего совсем невозможного в этой встрече нет. Это хорошая клиника, одна из лучших в городе, и то, что мы обе — и Татьяна, и я, в ней обсуживаемся — не то, чтобы удивительно. Но все же..

— Арина, с тобой все в порядке? — она трогает меня за руку.

Да как тут ответишь на этот вопрос? А Татьяна почему-то вдруг окидывает меня внимательным взглядом, буквально сканирует. Ее взгляд задерживается на животе. И мой собственный жест, абсолютно неосознанный — я прикрываю живот ладонью.

Зачем?! От кого?!

Там нечего уже прикрывать. Да и… Да и хватит демонизировать Татьяну, в конце концов!

Она пережила то же, что и я. А, может — и скорее всего — ей пришлось гораздо хуже, чем мне. Я ведь хотела узнать, как все было. Что, сезон сбывания желаний в моей жизни еще не завершен?

— Ты беременна? — вдруг выпаливает Татьяна.

Ее, собственно, не должно это волновать. Но киваю я отрицательно совсем не поэтому. А потому, что я и в самом деле не беременна.

Уже нет.

Она почему-то выдыхает, отвернувшись. Будто с облегчением. Что там было про «Не демонизировать»?!

— Но была.

Она резко поворачивается.

— Ты была беременна?! От Богдана?!

Это не ее дело. Это совершенно точно не ее дело.

Но это мое дело. Я вдруг понимаю, что для того, чтобы эти флэшбэки не били по мне, без конца то и дело выпрыгивая на меня из прошлого, мне надо во всем этом разобраться. И понять, что же произошло тогда между Татьяной и Богданом.

— Давай, выпьем кофе.

Она бросает быстрый взгляд за мою спину, на стойку администраторов. Татьяна наверняка пришла на прием. Это я уже закончила все дела здесь.

Но она кивает, соглашаясь.

— Пойдем. Я на машине.

Я еду в машине, которую ведет человек по фамилии… Ну, почти Тамбовский. Тамбовская. Еще несколько недель назад я ехала в машине Богдана, а сейчас еду с его бывшей женой.

Как непредсказуема стала моя жизнь.

У Татьяны — скромная малолитражка. А могла бы…

— Ты не сменила фамилию?

Вижу, как двигается ее щека в усмешке.

— Нет. А что, тоже примеряешь? Мне она идет больше.

Ну и как ее не демонизировать?! Мне приходится зажмуриться на секунду. И вспомнить слова Богдана: «Посадил в такси и отправил домой». Он от нее отделался, несмотря на то, как Татьяна липла к Богдану на свадьбе. Несмотря на все, что было между ними. Несмотря на то, что у них одна фамилия.

— Но монополии на нее у тебя нет.

Татьяна бросает на меня короткий косой взгляд, но молчит. Правильно, смотри на дорогу, не отвлекайся.

Кофейня в ближайшем торговом центре. Мы, не сговариваясь, берем только напитки, без десерта.

— Значит, ты залетела от Тамбовского…

Мне не нравится ее тон. Мне не нравится эта формулировка, хотя Татьяна по сути права. Я залетела. Это не было запланировано.

— Так же, как и ты.

Татьяна усмехается.

— Видимо, с Тамбовским этот метод не работает. Знаешь, есть анекдот какой-то старый. Горидзе в неволе не размножаются.

Анекдот этот я не знаю, но из контекста все понятно и так.

Мы какое-то время молчим. Пьем кофе — будто для этого и встретились здесь.

Я собираюсь со словами первой. Как-то внезапно.

Дело не только в том, что мне нужна информация. Не в ней дело. Не только в ней.

Я когда-то остро ненавидела женщину, сидящую передо мной. И не только ее — ее ребенка тоже. Татьяна может мне ничего не рассказать. Это ее право. А вот я ей скажу то, что должна. Это мое право.

Что-то же должно разомкнуть это бесконечное кольцо, в которое все закручивается и закручивается.

— Знаешь, как я не хотела, чтобы у вас был ребенок…

Она усмехается, прячась за большую белую чашку с латте.

— Догадывалась.

Меня даже не задевают ни ее снисходительный тон, ни короткое «Догадывалась». Теперь я понимаю, что Татьяна о многом догадывалась тогда. Если не обо всем.

— Знаешь, я ведь тогда даже собиралась к какой-то бабке идти. Чтобы она сделала… Ну, я не знаю, как это называется. Обряд какой-то. Но не успела. Ты уже… У тебя уже случилась эта беда. Прости меня. Пожалуйста.

Татьяна смотрит на меня снова все с тем же веселым изумлением. А потом смеется — громко и как будто напоказ. Но мне кажется, что ей и в самом деле… смешно?!

— Ой… — она аккуратно касается пальцем под глазом — одним, другим. Что, так смешно — что даже до слез? — Слушай, ты еще больше чудная, чем я думала.

Меня снова не задевают ни ее слова, ни ее тон, ни ее странное веселье.

— Мне, правда, очень жаль, что с тобой… это случилось.

Она качает головой, делает глоток кофе.

— У вас в семье все с приветом — что ты, что брат твой. Женился на женщине старше, да еще и с прицепом. Странный.

— Не трогай Зизи.

Татьяна смотрит на меня все с тем же веселым любопытством.

— Ты думаешь, я ребенка потеряла?

— Ну… да, — я почему-то задерживаю дыхание. — Разве нет?

Она пожимает плечами. Выдерживает паузу.

— Я и не собиралась этого ребенка рожать. Чтобы карьеру угрохать?! Нет уж, спасибо! Я бы вообще не стала заморачиваться с беременностью — но Тамбовский, в отличие от твоего брата, в облаках никогда не витал, и хрен бы я его надула с ложной беременностью. Так что пришлось залетать по-настоящему.

Я не сразу понимаю, о чем она. То есть… Получается…

— Ты сделала аборт?!

Она снова пожимает плечами. Из ее взгляда исчезает снисходительное веселье. А лицо вдруг становится старше. Каким-то будто осунувшимся.

— Сделала бы. Но так обошлось.

— Как — так?!

— Бабкиными методами.

— Какими?!

— Съездила к родителям, ведра с водой потаскала, в бане напарилась — и скинула.

Я снова смотрю на нее, позорно открыв рот. В моей жизни в первый раз такое — когда что-то оказывается совсем не тем. Когда ты думаешь одно, а оно оказывается… Оказывается не просто не таким, а ровно противоположным.

— А… А почему вы тогда с Богданом расстались?

— А что мне там делать было?! — огрызается она, будто в чем-то винит меня. — Я Богдана уговаривала остаться, но он уперся. Пришлось тащиться с ним. А там даже театра нет! Ни одного! Да пошел он! — выдыхает, снова отпивает кофе. — Сейчас построили, кстати. Я даже узнавала, как там с вакансиями. Сейчас я бы туда уехала. Да только… — взмахивает рукой. — Да еще ты тут под ногами болтаешься. В общем — так и к лучшему все. Нужен мне муж-уголовник!

— Какой уголовник?

Выражение ее глаз снова меняется. Теперь в них какая-то тотальная снисходительность.

— А ты новости вообще не читаешь? Про аварию не в курсе?

— В курсе, — отвечаю осторожно.

— На него сейчас стопудов это все повесят. Зная Тамбовского и его упертую принципиальность — вряд ли он виноват. Но виноватым — назначат. Таких принципиальных дураков всегда виноватыми делают. Чтобы много не выделывались.

И снова картина опрокидывается. Я на ситуацию с аварией уже меняла свою точку зрения. Сначала смотрела как на то, что забрало у меня Богдана. Потом — как на то, что устраивает ему проверку на прочность. Но что проверка может быть такой…

— Что, не думал о таком? — усмехается Татьяна. — А ты подумай, подумай. Нужен ли тебе весь это цирк. Может и хорошо, что ребенка не будет. Природа обо всем позаботилась.

Снисходительность в ее глазах уже почти превратилась в жалость.

— Слушай, ты вообще не повзрослела. А пора бы.

А я вдруг глохну. И все отходит на задний план. И правда о том, что случилось между Богданом и Татьяной. И то, что она его, похоже, вообще не любила. И что ребенка от него не хотела. Что там был голый расчет.

Какое это все имеет значение здесь и сейчас?

Здесь и сейчас, когда…

«Зачем тебе?..» — звучит в моей голове глухой голос Богдана. Так вот что ты подумал тогда? Когда я не захотела поехать с тобой. Ты подумал о том же, о чем сейчас с усмешкой говорит твоя бывшая жена? Что я боюсь разделить с тобой то, что тебе… Да все, что угодно!

Ну и дурак же ты, Тамбовский… И я тоже хороша. Мы с тобой — идеальная пара.

В моей чашке остается недопитый кофе, когда я встаю.

— Под ногами у нас не болтайся. Хуже будет. Ты свое отплясала.

Ухожу, не оборачиваясь.

Дома меня ждет сюрприз. У подъезда прямо.

— Почему не позвонили?

Зизи встает со скамейки, аккуратно обнимает, целует в щеку.

— Да я же помню, что ты сегодня на прием. Вот, решили заскочить.

Смотрю на пакет у Сашки в руках — там что-то желтое, красное, оранжевое.

— И фруктов тебе привезли.

Мне почему-то кажется, что не только фрукты.

— Пойдемте.

Мне не кажется. Потому что как только я раскладываю вымытые фрукты в вазу, Сашка выпаливает.

— А у нас новости. Две.

— Хорошая и плохая?

— Да вроде обе… Не плохие. Ну, как…

Переглядываются с Зизи, вздыхают синхронно.

— Так, Зизи, начинай ты!

— Саша решил ехать к Богдану.

Я перевожу взгляд с брата на его жену. Новости о Тамбовском мы обсуждали кратко, из серии: «— Читала? — Какой кошмар». И теперь вот…

— Бо сейчас нужна поддержка! — Сашка словно оправдывается, торопится, горячится. — Я кое-какие технические протоколы подготовил от нашего института, в этом деле бумаг с синими печатями много не бывает. Ну и так, в целом… Он же ни в чем не виноват, я это точно знаю! В общем… — выдыхает. — Бо сейчас товарищеское плечо лишним не будет.

Вот Сашка это сразу понимает. Что Богдана нужно поддержать. А я — тормоз.

— А вторая новость какая?

Они снова переглядываются, снова вздыхают. И, кажется, краснеют. Сашка — точно.

— Да ладно?!

Зизи смущенно улыбается.

— Я понимаю, что сейчас момент не очень подходящий для таких новостей. Но…

— Ты с ума сошла! — я, все еще ошалевшая, крепко обнимаю Зизи. — Это прекрасный момент и прекрасная новость! Я буду тетей! — заглядываю в лицо Зизи. — Я ж правильно поняла вашу пантомиму?

Кивает, пряча лицо. Снова целую Зизи. Чувствую себя сейчас конкретно старше ее. А Зизи ведет себя как маленькая! Нет, ее деликатность трогает. Но радость за нее и Сашку — больше и сильнее.

— Ну вот, — Саша неловко обнимает меня. — Вот и присматривайте друг за другом, пока меня не будет.

— Неа.

— В смысле?

Вздыхаю глубоко.

— Давай мне свои бумаги с синими печатями. Сама их отвезу, — вздергиваю выше подбородок на их непонимающие взгляды. Ну что тут непонятного?! — К Богдану поеду я.

Они снова переглядываются. Снова та же пантомима заговорщиков.

— А я тебе говорил!

— Нет, это я тебе говорила!

А я молчу. Теперь моя очередь смущаться и прятать глаза. Хотя… Хотя стыдиться мне совершенно нечего.

И я поднимаю взгляд и снова вздергиваю подбородок. У Зизи подрагивают губы, будто она изо всех сил пытается не смеяться. А вот Сашка серьезен. Кивает коротко.

— Ну и правильно. Но вы, если что, сигнализируйте — я подскочу.

Не очень понимаю, но на всякий случай согласно киваю. И вот мы снова обнимаемся — уже втроем.

Я зависаю дома на несколько дней.

Во-первых, Сашке нужно время, чтобы приготовить все эти бумаги с синими печатями. Потому что Сашина инициатива — это одно. Но чтобы это все имело хоть какой-то вес и те самые официальный печати — нужно согласовать. С его научным руководителем, с заместителем директора института, потом с самим директором. Сашка плюется, ругается на бюрократию, но к пятнице бумаги у нас на руках.

Во-вторых, Зизи категорически настаивает, что мне надо чуть-чуть еще побыть под наблюдением врача. А врач не очень-то одобряет мое намерение лететь, советует подождать еще неделю. А я уже не могу ждать.

Я не могу ждать. Каждый день давит. И я не могу написать Богдану. И позвонить не могу. Что я ему напишу? Что я ему скажу по телефону? После моего отказа ехать с ним, который он явно понял не так. Теперь, когда на его плечах лежит такая ответственность, такая тяжесть?

Слава богу, число погибших так и ограничивается единицей. Все, кто был в больнице в тяжелом состоянии, пошли на поправку. Все, кто числился пропавшими, — нашлись, и все живы.

Но это все равно не помогает мне даже близко понять, что чувствует сейчас Богдан. Я не знаю, как себя чувствуют люди, которые разгребают последствия таких чудовищных техногенных катастроф. Мы несколько раз разговаривали об этом с Сашкой, он утверждает, что это вообще еще не самый трэш. И что один погибший — это вообще чудо. И что Богдан там справляется выше всякий похвал. Вот Сашка с ним говорил. А я — я не могу.

Не могу — и все. Такие вещи не решаются по телефону. Ты просил меня поехать с тобой, Богдан.

Все. Я еду. И на колени вставать не надо. Никому. Надеюсь, без этого обойдется.

В самолете я нервничаю. У меня есть для этого масса поводов. Кроме всего прочего, на самолете я лечу в первый раз. Ну, так вот обстоятельства сложились, что не было в моей жизни самолетов. Все путешествия — на машине либо на поезде.

И мне все новое. И чулки эти, которые меня заставила надеть Зизи, и наставления врача, и папка с Сашкиными печатями — все не добавляет мне спокойствия. Основным пожирателем которого является Богдан.

Как ты там?..

Место у меня посредине. У окна сидит явно бывалая девушка — у нее специальная подушечка на шее, на голове — маска для сна. И она засыпает, сразу же, как только самолет уходит на взлет. А я, сжав сильнее ручки кресла, закрываю глаза. И думаю о Богдане.

Мой первый полет проходит не то, чтобы очень удачно — хотя мне сравнивать не с чем. Сначала начинаются воздушные ямы, от которых просыпается соседка справа — и с нее слетает вся ее бывалость, и она выглядит испуганной. А сосед слева, лысый и щекастый, наоборот, вовсю хохмит. Ровно до того момента, когда нам объявляют, что аэропорт назначения не принимает.

Все равно. Все равно. Все равно я до Богдана долечу!

Но пока нас сажают в другом городе. Сосед, назвавшийся Вадиком, приклеился ко мне и живописует, какие тут бывают траблы с погодой. И как можно застрять в аэропорту на сутки. И не на одни. Что сейчас как раз сезон, когда погода особенно нестабильна.

Вот вам и мерзлота…

Меня охватывает тоска, говорливый Вадик, который с какого-то перепуга решил взять надо мной шефство, уже конкретно подбешивает. А если это и в самом деле надолго? Я смотрю на людей, которые спят в креслах в зоне вылета. Это и меня ждет?

Может быть, зря не предупредила Богдана? Я и Сашу просила не говорить ему. А что бы Богдан сейчас сделал? Только переживал бы за меня, что я тут торчу, в другом городе, в другом аэропорту, жду погоды, только не у моря.

Да и переживал бы? Впервые я задаю этот вопрос. Впервые чувствую сомнения. И заставляю себя прогнать их. Время сомнений прошло. Хватит.

Видимо, судьба решает меня вознаградить за решительность. Или за благоразумие. Или за все вместе.

Наш рейс приглашают на посадку. Я даже не верю своим ушам. Да. Да-да-да! Да здравствует вечная мерзлота!

Дальнейший полет проходит без приключений. Не считая того, что бывалая у окна теперь сидит прямо и напряженно. И Вадик принял чего-то горячительного на грудь и вообще не затыкается. Пытается выяснить у меня, куда я лечу, зачем, почему.

Да какое ему дело!

— К жениху.

Отличный вариант. Прямо сработал. Вадик насупился и отстал. А я прикрываю глаза. Что же ты так далеко забрался, Богдан Тамбовский?..

Мы прилетаем не по расписанию. Уже сильно за полночь.

Вокруг темно-темно. Холодно-холодно. Куртка, вполне по сезону у меня дома, здесь будто бумажная. Ее прошивает ветром насквозь, пока я долго жду такси, отбиваясь от местных бомбил.

А потом мы долго-долго едем, и я все никак не могу согреться. Зуб на зуб не попадает, водитель прибавляет печку, но согреваюсь я только к концу дороги.

— Приехали.

Приехали, да. Уперлись в кованую ограду вокруг жилого комплекса.

— Извините, дальше проезда нет.

Я подхватываю рюкзак и выхожу. Машину уезжает, и я остаюсь одна. За плечом рюкзак, вокруг темнота, передо мной кованый забор, за ним — громада жилого комплекса, в котором светится от силы два или три окна. На часах — почти два ночи.

И что мне делать дальше? Адрес мне дал Саша. Но, похоже, идея приехать без предупреждения была не очень. Сейчас я свалюсь посреди ночи Богдану, как снег на голову. Он тут, кстати, уже лежит.

Понимаю, что приехала без предупреждения, потому что хотела увидеть его реакцию. Вот такую, спонтанную, без подготовки. Наверное, Татьяна права — я до конца так и не повзрослела, если спонтанность все еще имеет для меня значения.

А сейчас я ее не получу. Не будет этой реакции в моменте, которую можно увидеть своими глазами. Потому что мне надо будет набирать цифры на панели домофона, звонить, объяснять в равнодушную железку, что это я, Арина, в два часа ночи стою у ограды дома Богдана.

Как же глупо. Я поправляю ворот куртки, все никак не решаясь набрать цифры на домофоне. И вздрагиваю. Потому что ко мне со стороны дома идет фигура.

В два часа ночи, в чужом городе ко мне идет какой-то человек — это пугает! Я замираю. И, когда он подходит, выдыхаю от облегчения.

Это консьерж!

— Девушка, что вам нужно?

Я молчу. Он хмуро смотрит на меня, так же зябко кутаясь в куртку.

— Я… — прокашливаюсь. — Прилетела в гости. Самолет задержали и…

Замолкаю. Консьерж приходит мне на помощь

— Да, я читал в новостях. Что была задержка рейсов.

Охренеть у нас великосветская беседа на холодном ветру в два часа ночи. По разные стороны от решетки забора.

— Вы к кому?

А он знает всех жильцов? Впрочем, терять мне уже нечего.

— В тридцать седьмую. К Богдану Тамбовскому.

Он молча смотрит на меня, словно изучая. А потом вдруг кивает и нажимает кнопку. И даже придерживает дверь, когда я торопливо прохожу внутрь.

— Спасибо!

— Пятый этаж, — передо мной еще и дверь подъезда открывают.

— Спасибо, — еще раз повторяю я. — Я вас, наверное, разбудила.

— Не спал. Смотрю по камерам — девушка стоит. Думал, может вы из наших. Ключи забыли или еще там что. А вы к Богдану Васильевичу. — И, уже тише и будто себе: — Из-за вас, похоже, он бороду и сбрил.

Звучит так, будто борода Тамбовского — это целая местная достопримечательность. А еще я теперь знаю отчество Богдана — Васильевич. Пока лифт поднимает меня, вспоминаю тот разговор в машине, когда мы говорили про его отчество. Его мягкую усмешку: «Не вздумай».

Какое тогда все было другое. Другая я. Та я просто удивлялась тому, что видит спустя десять человека, в которого когда-то в юности была влюблена. Та я была уверена, что это все в прошлом. Та я даже не знала, что ее ждет — как меня окунет с головой в прошлое, как вернется и трепет, и жгучая ревность, и потребность в этом, кажется, забытом мужчине. Та я еще и подумать не могла, что будет и беременность, и потеря ребенка, и раскрытие тайн прошлого.

И Богдан в тот разговор был другой. Хотя уже тогда что-то екало. Екало же! Только я не придавала этому значения.

И вот теперь я стою в два часа ночи перед его дверью, в пустом ярко освещенном холле. И не могу решиться нажать на копку звонка.

Ни о чем не думаю. Просто стою. Боюсь — сама не знаю, чего. И не могу решиться.

Но не ради этого же я в первый раз в жизни летела на самолете, совершала промежуточную посадку в незнакомом городе, терпела болтовню какого-то Вадика. Не для того, чтобы стоять у двери и нечего не делать.

Моя рука поднимается резко и втыкается в копку звонка.

От волнения я даже не слышу, звонит ли. Наверное, здесь очень хорошая звукоизоляция. Только через несколько секунд, после повторного нажатия, я слышу слабый звук звонка.

А потом дверь внезапно распахивается.

Богдан по ту сторону дверного проема сонно щурится на меня. Он лохматый, в трикотажных серых штанах и футболке. Щеки конкретны заросли.

— Арина?..

Я вообще не представляю, что сейчас могу ответить. Ноль слов и ноль мыслей. А Богдан хватает меня за руку и втягивает в квартиру. За моей спиной щелкает дверной замок.

Вот и все. Я это сделала.

— Что случилось?!

И снова ступор с ответами. Что случилось? У тебя случилось беда с заводом. У меня случилась беда с беременностью. А еще случилось так, что я без тебя не могу. И не хочу.

Неловко стаскиваю с плеча рюкзак, достаю оттуда папку, протягиваю Богдану.

Он открывает, пробегает глазами.

— Саша же собирался приехать.

— А приехала я.

Он опускает руку с папкой и долго смотрит на меня. А потом резко кивает.

— Ясно. Пожалеть решила. Не надо. Справлюсь.

В этот момент в голове неожиданно всплывают слова Татьяны: «Принципиальный дурак». В чем-то она своего бывшего мужа хорошо узнала. Именно так.

Именно принципиальный. И именно дурак.

Спускаю с рук рюкзак, подхожу близко. Вижу тени под глазами. Как осунулся. Как заострились скулы, как впали щеки.

Нелегко тебе пришлось, милый мой?

Обнимаю сразу двумя руками за шею.

— Пожалуйста. Пожалуйста, не прогоняй меня.

У него впервые в жизни такое случилось. Когда ты смотришь — и глазам своим не веришь. Богдан Тамбовский считал себя исключительно здравомыслящим человеком. И полагал, что если ты что-то видишь — то оно есть.

Но сейчас…

Если тебе звонят посреди ночи в дверь — это не к добру. И в глазок посмотреть надо обязательно. А там…

Да показалось!

На фоне того, как он провел последние несколько дней — сон урывками, постоянно на ногах, МЧС, прокуратура, министерская комиссия, больница — показаться могло все, что угодно. К такому Богдан оказался не готов. К такому и невозможно оказаться готовым. Даже если ты сам бы против, даже если ты сам до хрипоты спорил с начальством, что рано и нельзя, даже если ты уперся — «Под вашу ответственность». Все равно ответственность твоя. Если не вполне по бумагам, то по сути, по правде, по совести — твоя.

Он засыпал в любом положении. Он ел на ходу и то, что кто-то из тех, кто был радом, впихивал в руки. Пять дней ада и сумасшедшего дома. Сегодня первая ночь, когда он приехал более-менее в нормальное время. Вымылся, кажется, впервые за все эти дни. И рухнул спать.

А тут звонок. На часах — два. И первая мысль — что-то случилось. Снова. Хотя не должно было, но… Почему звонят в дверь, а не по телефону?! Внутри противно заныло, пока проверял смартфон, пока торопливо одевался, пока шел к двери.

А там…

Ну, показалось же!

Нет. Не показалось.

Это Арина.

И снова паническая мысль — что-то случилось.

Хотя с ней уже случилось. Случилось из-за него. Когда его не было рядом.

Все последние недели, что прошли между Сашкиной свадьбой и повторным приездом, прошли у Богдана под девизом: «Все вовремя или нет?».

Ведь еще пару месяцев назад вообще ничего не предвещало такого развития событий. А покупка машины была вообще спонтанной. Нет, он так-то планировал. Но не сейчас, а позже. А тут его начальство так выбесило с этим пуском установки, что, дескать, у них сроки, планы, и они обязаны к этой дате… Что Богдан решил не отменять свой отпуск, и рвануть куда-нибудь на неделю, чисто мозги прочистить перед запуском.

Прочистил. Со свистом, можно сказать. Когда он написал Сашке, на предмет встретиться — ну потому что грех не воспользоваться такой оказией — выяснилось, что едет Богдан аккурат к свадьбе. Нельзя сказать, что Богдана это обрадовало. Собственный опыт в этой сфере был не самым приятным. Но, в конце концов, десять лет прошло. А Сашка вроде воодушевлен — и свадьбой, и встречей с другом спустя столько времени.

Встреча оказалась с сюрпризом.

Богдан даже сначала не узнал во вставшей ему навстречу девушке сестру Александра.

Оказался не готов, к тому, какая она стала.

Оказался не готов к тому, как на нее отреагирует сам.

В ней было что-то, что цепляло его тогда, десять лет назад. Когда ей было шестнадцать. Когда она была слегка неловкой, немного стеснительной девочкой с совершенно сногсшибательной улыбкой и зелеными глазами. И уже тогда Богдан оказался не готов, какая у него в голове из-за Арины заварится каша.

Ой, ну она ж школьница, ей всего шестнадцать.

Но она же когда-нибудь вырастет!

Она сестра моего друга.

Но не моя же!

И, самое главное, что было в этой каше. Он видел, что нравится Арине. Хотя иногда думал, что ему это кажется. А иногда — что нет. В двадцать мозгов не то, чтобы уже очень много. Зато много чего другого, которое так и норовит перехватить управление.

Так Богдан вляпался в Татьяну. И не так уж сильно она ему нравилась. Но одно дело — сворачивать мозг по поводу младшей сестры своего друга, которая еще школьница, несовершеннолетняя, и вообще с ней — ни-ни, только торты можно жрать. И совсем другое — активная и совершеннолетняя, с которой, как раз, все уже можно. То, что со школьницей и младшей сестрой друга нельзя.

Как Татьяна умудрилась залететь, Богдан так и не понял. Всегда пользовались резинками. А потом, как пыльным мешком по затылку — две полоски, беременность. Спасибо папе с мамой, воспитали порядочным дураком. Потому что он сразу сказал: «Ну что, раз так, давай жениться». Танька тогда даже всплакнула и бросилась ему на шею.

Богдану в тот момент тоже хотелось всплакнуть. И, может, даже броситься кому-то на шею. Да только мужики не плачут, а бросаться на шею некому.

Эх, прощай, жизнь холостая… Только начал, а уже финал.

Нет, он старался, конечно. Чтобы не слишком показывать, как ему это все не по нутру. И поглубже закапывал свои невнятные фантазии о том, как Арина подрастет, и он с ней…

Все уже. Она подрастет. А у Богдана подрастет ребенок. Фенита ля… Что там. На комедию ни хрена не похоже.

Да, больше это походило на… Вообще непонятно на что.

Таня потеряла ребенка. Поехала к родителям — она была, как Богдан, не местной — вернулась, и… Богдан так и не смог добиться от нее — случилось ли там что-то, или что? Может, падала? Может… Он не знал, от чего это происходит. А Таня плакала, и он ее неумело утешал. А сам малодушно думал, что, может, и к лучшему все? Ну, куда им сейчас ребенок? Им еще доучиваться надо.

И вообще, может быть, если ребенка не будет, так и брак этот тоже… Никому не нужен?

Нет, это подло. Подло. И глупо. Подло и глупо заводить разговор о разводе спустя месяц после свадьбы. Тем более, Таня говорит, что любит. А он сам… Ну не может же он ее бросить, когда она только-только потеряла ребенка!

А дело все равно этим и закончилось.

Таня не хотела уезжать, уговаривала остаться. Ну как можно не понимать, что Богдан обязан? Что у него целевой набор, и он обязан отработать? Уехали. А там все повалилось.

Богдан сутками пропадал на заводе. Потому что не привык делать дело кое-как. Потому что реально интересно! И потому что хотел чего-то добиться.

А Таня… Быт ее не интересовал. Работы, по ее утверждениям, не было. Ей предложили вести детский танцевальный кружок в каком-то ДК, на окраине, она через месяц расплевалась и ушла. Богдан же с головой погрузился в работу. И слушая как-то вполуха за не очень-то вкусным, но горячим ужином жалобы Тани на то, какие тупые эти дети, он брякнул: «Ну, давай заведем своего».

Он искренне так считал. Ну, раз женился — чего уж. Таня нормальная, ей просто занятие нужно. С жильем вопрос решился, денег Богдану платят… Ну, не то, чтобы очень много, но с перспективой роста. Главное, показать себя. На заводе социалка есть, всякие меры поддержки для молодых семей с детьми. Ну а чего, в самом деле? Если с работой у Тани тут не складывается, пусть на другое переключится. Все равно же женаты уже. Может, вообще, она до сих пор про это переживает — что ребенка потеряла. Так вот и отличный со всех точек зрения выход.

Как много нового тогда Богдан о себе услышал. Такого, чего вообще не ожидал. Да что там — услышанное повергло его в шок. Получается, жену свою он совсем не знал. И все, что между ними произошло, произошло как-то совсем не так, как ему казалось. А как — он тогда не понял. Не хватило ума и жизненного опыта. Да и желания в этом копаться не было.

Не хочешь ребенка — ок. Не хочешь жить здесь — дело твое. Хочешь уехать к маме — вперед, не держу.

Развод спустя полгода после отъезда стал естественным итогом. Естественным и принесшим облегчение.

Но, оказывается, если ты с чем-то не разобрался, спустил на тормозах, решил, что рассосется само — ни хрена оно не рассосется. А выскочит на тебя в самый неподходящий момент. Когда у тебя на работе момент истины, начальство бесит, ты пытаешься все это вывезти — и вот оно, твое прошлое. Здравствуйте.

А Богдан ему обрадовался. Когда увидел Арину, первое чувство, которое перекрыло все, даже удивление — радость.

Он был рад ее видеть. Внутри стало тепло-тепло. И даже скрывать не стал, как рад. Как любуется Ариной — какая она стала. Теперь-то чего скрывать, все взрослые, все совершеннолетние. И можно любоваться, не таясь.

Изменилась, но узнаваемо. Похорошела. Из девочки превратилась в девушку с длинными ногами и шикарной гривой темных волос. Как хорошо, что не подстриглась — ее густые длинные волосы еще тогда Богдана завораживали.

И теперь можно любоваться. Фантазировать. Да какого черта фантазировать, когда можно…

Плана не было. Никакого. Богдана словно тащило куда-то — то ли в прошлое, то ли еще куда. Анализировать и разбираться — снова не было ни ресурса, ни желания. И он отдался течению событий. И это течение его вынесло в такое место…

Утро в квартире Арины отрезвило. Он не сожалел. Он кайфовал. А Арина его выставила! И этот малолетка ее, как назло, под ногами болтается. Мальчик, у тебя еще не выросло то, что надо, чтобы с таким девушками мутить. И вообще, я ее первый заметил!

В общем, думать, анализировать и прикидывать кое-какие планы все-таки пришлось. Но тут, как назло, нарисовалась Танька. Ну, вот будто без нее плохо было.

Да прекрасно без нее было. Но, видно, такой уж урок ему надо выучить — что на тормозах ничего спускать нельзя. Тогда не разобрался, не пронял, не поговорил — изволь на пересдачу.

Для пересдачи опыт житейский, и в том числе, в женском вопросе, какой-никакой прирос. И сейчас Богдану было понятно почти все. Если не в деталях, то глобально — точно. Что и залет, и свадьба были Таней срежессированы. Что потом Богдан возложенных надежд не оправдал. И то, что он принимал за чистую монету, было частью какой-то сложной игры. Существовали во всем этом какие-то белые пятна и незаполненные пробелы, но в эти детали вдаваться Богдан уже совершенно не хотел.

А пришлось. Вот чего он абсолютно не ожидал и оказался не готов — так это к «Милый, давай попробуем снова». Реально? То есть, в двадцать Богдан выступил таким дураком, что Танька решила, что с ним этот фокус два раз может выйти?!

Было бы смешно, если бы не застывшее лицо Арины. И взгляды, которые Богдан то и дело ловил в свой адрес. И Танька, как назло, не встретив энтузиазма с его стороны, решила залить это дело алкоголем. Вот вроде бы и не должно быть Богдану никакого дела до Татьяны, а все же… А все же она носит его фамилию, как-никак! Пришлось одному Тамбовскому другую Тамбовскую до такси тащить и лекцию о здоровом образе жизни читать. А потом искать Арину, ловить паничку, что она уехала, а потом…

А потом его накрыло прошлым с головой. Он же сам сказал Арине: «У нас нет никаких оправданий». Нет. И они не нужны. Ему — точно.

Второй раз, когда ничего не затмевало ни память, ни зрение — уже оглушило конкретно. Как в тот раз, когда он в первый раз в уже глубоко сознательном возрасте выбрался на море. А оно встретило Богдана неспокойно. Но когда это сибиряка на море останавливало? Полез. Оглушило волной, потащило. Еле выплыл, еле вылез на берег. Точнее, выполз.

Вот и с Ариной так получилось. Оглушило, потащило. Только ни выплывать, ни выползать не хотелось. Хотелось не выпускать ее из своих рук.

Мечтал же? Мечтал.

Вот. Сбылось.

Утро снова отрезвило.*

Утром снова позвонил этот Руслан — будь он неладен. И все испортилось в какую-то пару минут. Арина снова сбежала от него в ванную. Как под копирку! И это вместо того, чтобы обниматься и повторить.

Не их это сценарий. Как бы ни хотелось. У Богдана до конца отпуска — всего ничего. До запуска линии — всего ничего. И психанул, говоря откровенно. Его тут ведет, как мальчика, только от того, что грива ее волос расплескалась по подушке. А она со своим малолеткой отношения по телефону выясняет! А потом в ванную сбегает.

Нет, остыл, конечно. Но фактов это не отменяет. Ему необходимо уехать. Это объективно. Один экзамен он пересдал. А к другому оказался не готов.

Надо подготовиться. А тут дорога обратно, рассчитанная до часа — ну не бросать же теперь машину, раз купил. А тут запуск линии, который теперь и по личным причинам вообще некстати, но кто бы Богдана спрашивал. А тут Арина с обиженно поджатыми губами и складкой между бровей. Ладно, задачи будем решать по мере их поступления.

Богдан понимал, что им надо поговорить. Знал теперь, что такие вещи нельзя спускать на тормозах. Что само не рассосется. Выучил урок, спасибо.

И если обратная дорога прошла без сучка и задоринки, машина и погода радовали, то с запуском линии сразу все пошло через пень-колоду. Все полезло, о чем он предполагал и чего опасался. И в довесок еще то, что стало неприятным сюрпризом. Как в старые добрые годы, жил на заводе, приходя домой только спать, и то не всегда. Но про Арину не забывал. Как про нее забыть? Не получалось. Не хотел.

Только не мастак Богдан в переписках. Поддерживать отношения на расстоянии, решать вопросы по телефону — не его история. Рабочие вопросы по телефону можно решить. Когда дело касается человека — ничего ты не решишь по телефону. Человека видеть надо. Чтобы в глаза посмотреть. Чтобы обнять.

Это и стало навязчивой идеей. И как только все худо-бедно стабилизировалось, Богдан сорвался в аэропорт. Только бы погода не подвела, а она в это время года уже может.

Не подвела. Но ударило с другой стороны.

Он сразу понял, что с Ариной что-то случилось. Слишком бледная. Глаза запавшие и какие-то… загнанные. Первая мысль — что этот ее малолетка что-то учудил. Богдан какой-то внутренней чуйкой ощущал, что Арина этого Руслана к себе больше не подпустит. Знал — и все. Что с двумя сразу крутить — не ее история. Но это Арина такая. А что за человек этот парень — этого Богдан не знал. А если он тут что-нибудь выкинул… Обжигающая ярость на секунду полоснула остро по глазам.

А все оказалось гораздо страшнее. Проще. И страшнее.

О том, что Арина могла забеременеть, стоило бы подумать. А он не подумал. Теперь, задним числом, не мог вспомнить, почему. Не был Богдан беспечным в вопросе контрацепции. Но вот уже второй раз женщина от него беременна, хотя он этого не планировал. И если в первый раз его развели, как мальчика — хотя он таким и был, то сейчас… Сейчас он во всем виноват сам.

Хотя тут не вопрос вины. Нет. Если бы все пошло так, как задумано природой — кто бы говорил о вине? Ну, может, Арина бы его в чем и обвинила — но Богдан бы убедил ее, что все хорошо. Что все к лучшему. Для него такой результат стал бы неожиданным, но… Но не огорчительным. Вот так, да.

Только результат и во второй раз вышел нулевой. Первая мысль — парадоксальная. Что, может, с ним что-то не так? Может, он бракованный какой-то? Что две разные женщины не могут от него выносить ребенка? Только оглушающей неожиданностью слов Арины можно было объяснить эти мысли.

Ее надрывный крик высветил то, что сейчас было самым важным. Ее боль, ее отчаяние. Когда это случилось?! Явно не сегодня. Была в больнице. Была операция. И не сказала!

Да что ж так все в одно время-то, а?! Не зря сердце было неспокойно, не зря. Ну все. Теперь он без Арины не уедет. Как он это будет проворачивать, Богдан понятия не имел. Знал только одно — в таком состоянии оставить ее нельзя. А пока — переключиться на что-то простое, понятное. Например, на завтрак. Должны же они, в конце концов, поесть яичницы с помидорами.

И в этот раз не получилось…

Он слушал — и не верил. Слушал — и сердце словно сначала заледенело, замедлилось, почти остановилось. А потом заколотилось, как будто в последний раз.

Так и знал. Так и знал!

Что он там думал — как специально все в одно время? Вот сейчас все точно слепилось. Кто-то там наверху намешал в его жизни этот дикий коктейль. Зачем?!

Ехать надо, это не обсуждается. Арину как оставить?! А никак. Надо брать с собой. Да, у него не будет времени, совсем. Да что там времени… Оно утекало, физически утекало вот прямо сейчас, в эти секунды. Но все равно ее оставлять тут нельзя. Что-то мелькнуло про «В горе и в радости, в болезни и в здравии». Тот, кто это придумал, знал, о чем говорит.

Только вот Арина так не считала.

А время утекает. С каждой секундой. В ней говорит обида, наверное. И общее немощное физическое состояние после операции. А там, далеко — дымящиеся руины.

Там без него не справятся. А тут у Арины есть Сашка, Зинаида, родители. А Богдан… А у него вообще в перспективе непонятно что.

Уехал. Потому что должен был.

Есть такой опыт, которого ты с огромным удовольствием бы избежал. Но небесному бармену виднее, чем тебя угощать. И вот ты узнаешь, что можно от одной боли сбегать к другой. С одной беды переключаться на другую.

И когда ты едешь из больницы, после встречи с родственниками и врачами, ты думаешь о том, как она там? После того, как сама побывала в больнице? А когда звонит Сашка и горячо убеждает, что они отобьются, и что он подготовит документы, ты спрашиваешь его, как сестра. И он отвечает: «С Ариной все в порядке».

Может, и правда, все в порядке? Может, ей, и правда, лучше быть от него подальше? Что он ей хорошего принес, в конце концов? Беременность эту… трубную. Из-за которой Арина в больницу попала. Да у Богдана у самого сейчас надо головой висит угроза уголовного дела. Тут и прокуратура, и следственный комитет, и министерская комиссия и вообще — полный букет. Начальство в экстренную заграничную командировку испарилось, так что Богдан Тамбовский тут сейчас перед всеми — и швец, и жнец.

Может, Арина поэтому и не поехала с ним. Нет, только не она. Хотя…

Нет, об этом думать было вообще невозможно. Текущих дел хватало. Каждый день — день сурка. И так — вся неделя. Которая, завершившись, подвела некий итог. Завалы разобраны. Погибший — похоронен. Все, кто в больнице — стабилизированы. Начальство из своей экстренной командировки шлет депеши и запрашивает отчеты. В понедельник — в прокуратуру.

А сегодня — можно, наконец, выспаться.

Да только не получилось.

Ночные звонки в дверь — не к добру. Он был уверен в этом твердо.

А оказалось…

Как ты тут оказалась? Как? Как?!

Сашкины протоколы дали ответ на вопрос. Ответ, который был Богдану не нужен. Он хотел получить другой ответ.

И он его получил. Когда Арина вдруг сама притянула его за шею и шепнула:

— Пожалуйста… Пожалуйста, не прогоняй меня…

Он замер. Только папка вдруг выскользнула из его пальцев и с шелестом шлепнулась на пол.

Прогонять? Тебя? Прогонять?!

Он молчал, но Арину будто услышала поток его сумбурных, бессвязных мыслей. Или ей все сказал стук его сердца, которое колотилось, словно не ночь глухая на дворе, а финал марафона. Арина медленно провела по его шее, затылку, зарылась пальцами в волосы. И шепнула на ухо:

— Тамбовский, не тупи. Обними меня. Я так долго к тебе добиралась.

Я вижу — даже не вижу, скорее, чувствую — как Богдан измучен. Сколько ему пришлось вынести за эти дни. Собственный эгоизм становится противен. А уж эти его слова про «пожалеть»… Какой же ты дурак, Богдан Тамбовский, если мог так подумать. Жене твой бывшей простительно, она не слишком умна. Но ты-то… Ты-то, мой хороший, как мог такое подумать?

Впрочем, я сама дала повод.

И все отходит на второй план, кроме одного. Дать ему понять, почувствовать, что я с ним. Это самое главное. Я с ним. Он со мной. Мы вместе. И со всем справимся. И с моей бедой, и с его. Они у нас теперь общие.

Как общим становится и пространство вокруг нас, и воздух, которым мы дышим — когда Богдан, наконец, обнимает меня. А когда он наклоняется и целует меня — общим становится все. Нет его, нет меня. Есть мы.

Наш поцелуй жадный. Когда он все-таки заканчивается, Богдан о чем-то спрашивает меня. Его шепот хриплый и неразборчивый, а я вообще после поцелуя будто оглохла. О чем ты спрашиваешь? Я не слышу. Но, кажется, понимаю. А его голос становится громче.

— Пожалуйста… Пожалуйста…

И ты еще спрашиваешь…

Мой беззвучный ответ он считывает. И начинает лихорадочно расстегивать мою куртку. Ботинки стаскиваем вместе — я один, он другой. И каждая секунда, каждый вздох словно подгоняет нас.

Не даю ему поднять меня на руки, перехватываю ладонь. Хочу сама, своими ногами, с ним за руку. Хочу его беречь. Из ярко освещенной прихожей мы проваливаемся в темноту спальни. Если там есть кровать — это же спальня, верно? А мы на что-то падаем — низкое, мягкое. Мне сейчас все равно, на что. На нем можно лежать, и это — главное.

Не просто лежать. Двигаться. Стаскивать с Богдана мягкую футболку. Слушать его хриплое дыхание и что-то снова неразборчивое и, кажется, нецензурное. Закидывать руки за голову и прогибаться, чтобы ему было удобнее стаскивать одежду с меня. Зачем я столько всего нацепила?! Потому что было холодно. А теперь — жарко.

Чем меньше на нас становится одежды, тем делается жарче. Мне. Ему. Когда на нас не остается ничего, все горит. Внутри. Снаружи. Есть только один способ не сгореть. Или сгореть окончательно, чтобы вернуться уже другими.

А Богдан в самый последний момент замирает. Это так неожиданно, так некстати, так почти больно от обжигающего неутоленного жара внутри — что мои зубы впиваются в его плечо, сами собой, без моего участия вообще. Соленая карамель. Как же я скучала по ней…

— Тише, Ариша, тише… — вжимается лбом в мой лоб. — Секунду… Подожди…

Я не могу ждать! Я ненавижу стук тумбочки и шелест фольги. Предусмотрительность Богдана я оценю потом, а сейчас… Сейчас я снова притягиваю его к себе за каменную шею. Но он успевает.

А потом успеваю я. В этом общем пламени у нас вообще нет шансов не сгореть.

И не воскреснуть.

Богдан тепло и шумно дышит мне в затылок. Его рука на моем животе. И сейчас я уверена, что именно так и выглядит полное и абсолютное счастье. По крайней мере, мне другого не надо.

— Я сейчас… — он переводит дыхание. — Я сейчас реабилитируюсь…

Самое странное — что я смеюсь. Мне, и правда, смешно. Несмотря ни на что. А еще я сейчас чувствую себя — и это произошло как-то само собой, внезапно — взрослее Богдана. Как будто я знаю больше. Чувствую сильнее.

В чем он там реабилитироваться собрался?

Кладу свою руку сверху на его.

— Сейчас мы будем спать.

Он трется, зарывается носом в волосы у меня на затылке.

— Откуда ты взялась?..

— Из аэропорта. Он не хотел принимать. А то бы я прилетела еще вечером.

От глубокого вздоха его грудь плотно прижимается к моей спине. Мягкий поцелуй в шею.

— Главное, что прилетела. До сих пор не могу поверить.

— Что нужно сделать, чтобы ты поверил?

Его рука ползет вверх, я шлепаю.

— Спать, я сказала!

Теперь смеется Богдан, посылая мурашки по спине.

— Как скажешь, милая моя.

Я еще перевариваю, смакую, перекатываю это «милая моя», а Богдан уже мирно сопит мне в затылок. Вскоре засыпаю и я.

Просыпаюсь я под голос Богдана. И, судя по словам, говорит он не со мной.

— Понял. Через полчаса буду. Сорок минут — край.

Ну, куда?! Куда опять?!

К моему плечу прижимаются его губы.

— Ариш, мне надо ехать на завод.

— Сегодня же выходной!

— У меня сейчас не бывает выходных, — его теплый вдох проходится по моей шее. А я окончательно просыпаюсь. Выворачиваюсь, заглядываю в глаза.

— Что-то случилось?

Он качает головой.

— Ничего критического. Но вопрос на самом деле срочный. У меня сейчас… не бывает несрочных вопросов. И простых — тоже.

Он смотрит на меня… Как будто выжидающе. Как будто ждет чего-то. Как будто задал какой-то вопрос.

А ко мне нет вопросов. Для меня все предельно ясно.

— Ясно, — провожу по щеке. Колючий, как дикобраз. Как я ночью этого не замечала! — Ну, тогда беги, конечно. Тебя же там ждут через полчаса.

— А ты? — Богдан не сводит с меня внимательного взгляда.

— А я… Для меня там есть дело на заводе?

Богдан моргает растерянно. Качает головой.

— Нет.

— Значит, я останусь здесь. Буду тебя ждать.

Мы молчим. А потом он порывисто и крепко обнимает меня. И так же резко разжимает руки. Встает без стеснения, абсолютно голый.

— Я постараюсь вернуться как можно скорее.

Смотрю ему вслед. Да ты уж постарайся, пожалуйста…

Я остаюсь одна. Без сомнений натягиваю вчерашнюю футболку Богдана и иду по квартире. В прихожей валяется мой рюкзак. Ладно, вещи разберу потом. Сейчас меня ведет любопытство. А еще мне все-таки нужно в ванную.

Да, сначала туда, потом уж на экскурсию по квартире. Подхватываю рюкзак.

Полежать в ванной не получится — ее нет. Душевая кабина с абсолютно прозрачными стенами от пола до потолка. Почему-то сразу же мелькает в голове картина нас с Богданом в этой душевой. Встряхиваю головой. Куда-то меня заносит.

В зеркале отражаются шальные глаза, растрепанные волосы и смачный засос на шее. И следом расплывается счастливая улыбка.

Несмотря на все страшные события последних недель сейчас я беспардонно и абсолютно счастлива. Потому что я вместе с Богданом. Потому что я нужна ему. И все остальное значит для меня гораздо меньше.

Наскоро принимаю душ, переодеваюсь в чистое и свое — трикотажные штаны и футболку. И все-таки иду на экскурсию.

Как же скучно Богдан живет! Все однотонное, прямоугольное, серое и коричневое! Только и достоинство, что просторно. Единственное, где чувствуется жизнь — кухня. Там тоже просторно, серо, прямоугольно. Но из всего этого выделяются батареи бутылок на открытых полках. А вот и книги… Реально с рецептами коктейлей.

Беру в руки красивый матово блестящий стальной стаканчик. Кручу. Ставлю его на место.

И вдруг понимаю — очень хочется навести на этой кухне свои порядки. А кто мне помешает, собственно?

Ревизия холодильника дает неутешительные результаты. Чем ты тут питался, Богдан Тамбовский? Духом святым или коктейлями? Не-е-е-е т, так дело не пойдет!

Я дополнительно обшариваю шкафы, открываю на кухне все, что открывается. Включая балконную дверь. О, у Богдана так же, как у меня, балкон на кухне. Впрочем, на этом сходство наших квартир и заканчивается. Я выглядываю на балкон, потом осторожно ступаю на бежевую плитку. Сюрприз! Он теплый. Кстати — запоздало понимаю — что и на кухне, и в ванной, и в прихожей полы тоже теплые. Везде, где плитка. Видимо, в вечной мерзлоте иначе никак.

Выхожу на балкон, но смотреть там не на что. Хмурый уже зимний день, и высотные новостройки вокруг. Значит, именно на это ты смотришь каждый день, Богдан? Ладно, об этом потом.

У меня тут на повестке дня наведение порядка на кухне.

Нахожу в прихожей трубку домофона, проверяю замок. Так, дверь я открыть смогу, курьера встречу. Значит, доставке быть!

Продукты выбираю без какого-то конкретного плана, идеи меняются на ходу. Но яйца, помидоры и лук в этом списке точно есть. Цены тут, конечно… А, плевать!

Обещают привезти вот прямо через полчаса-сорок минут. Как будто у них тут все через полчаса-сорок минут.

А я пока займусь наведением порядка на всей остальной серо-бурой квадратной территории. Тут экстренно не хватает моих розовых носков.

Я как раз раскладываю свои вещи в полупустом стенном шкафу, когда в замке поворачивается ключ. Замираю.

Это что, Богдан уже вернулся?! Вот это он стремительный, меньше часа назад уехал. Ну не может же быть у курьера ключ от квартиры Богдана?!

Хотя кто их, в этой вечной мерзлоте знает?

Я спешу в прихожую. И сталкиваюсь там с какой-то совершенно незнакомой рослой девицей в короткой шубе нараспашку.

— Ты кто такая?!

Этот вопрос мы задаем одновременно. Хотя меня еще очень интересует вопрос, откуда у этой кобылы ключи от квартиры Богдана! Она поправляет шубу на плечах — ни хрена себе, чернобурка — качает головой, закидывая высокий хвост за спину. Под шубой у нее внезапно короткое платье с вырезом, на ногах высокие сапоги на каблуках. Она выглядит максимально странно. Если бы не шуба, я б ее у пилона легко представила. А, может, и в шубе. Кто их знает, как у них тут в мерзлоте принято.

Она меряет меня внимательным взглядом. Отвечаю ей тем же, хотя у меня положение менее выгодное — шубы нет, на ногах вместо каблуков — розовые носки.

— Быстро же Богдан мне замену нашел…

Ага. Вот кто это у нас. Та самая, которая назло изменила. Приперлась сейчас чего? И почему Богдан не забрал у нее ключи от своей квартиры?! Вопиющая неосмотрительность, а еще главный инженер!

— Свято место пусто не бывает. Зачем пришла?

Да еще в платье с вырезом?!

— Вещи забрать.

Ах, она еще и вещи не все забрала?! Ну все-е-е-е-е-е…

В это время домофон заливается мелодичной трелью. Вот это — точно курьер.

— Так, мне сейчас некогда, — прохожу к домофону, снимаю трубку, нажимаю на кнопку открытия. — Ко мне курьер приехал, сейчас буду обед Богдану готовить.

— Что?!

— То! — ловко выхватываю у нее из пальцев связку ключей. И открываю дверь. — Говорю же — мне некогда. Попрошу покинуть помещение.

— А… А вещи мои?!

Вот прямо сейчас я и позволила тебе ходить по квартире и рыться в шкафах.

— Лично соберу все твои вещи и отправлю с курьером. Диктуй адрес.

Шумит лифт, потом открывается. Мне жизнерадостно улыбается парень-курьер с двумя объемистыми пакетами.

Кобыла в шубе смотрит на него, на меня. И резко стартует в закрывающиеся двери лифта.

Скатертью дорога! Открываю шире дверь.

— Сюда поставьте, пожалуйста.

И только когда закрываю за курьером дверь, позволяю себе привалиться к ней и шумно выдохнуть. Ну, Богдан Тамбовский… Ну кто так делает?!

Руке больно, и я понимаю, что все это время крепко сжимала в ладони ключи кобылы. Да что ж такое! Почему рядом с тобой вечно какие-то животные, Тамбовский?! То Татьяна-крыса, то… разжимаю ладонь, на колечке брелок-сердечко, на котором имя — «Настюша»… то кобыла Настюша!

Бросаю ключи на полочку. Ничего-ничего. Я наведу порядок в этом зоопарке. Зря я, что ли, сюда с такими приключениями добиралась? И Тамбовский свое еще получит. Но сначала я его, так и быть, накормлю.

В таком боевом настроении я по одному отношу пакеты на кухню. Так, что я там набрала в припадке?

Богдан приезжает как раз к обеду. Как раз когда мясной пирог издал уже совершенно чумовой запах, а салат из баклажанов как следует пропитался заливкой.

Я открываю дверь и замираю. Пока готовила, худо-бедно успокоилась. Приготовление еды на меня всегда так влияет. И теперь Богданом я любуюсь. Особенно румяными щеками. А еще я всматриваюсь — в лицо, в глаза. Ничего не случилось плохого?

Кажется, нет.

Богдан закрывает за собой дверь, обнимает меня — и тут же отстраняется.

— Я холодный, — спускает с плеч куртку, а взгляд опускает на мои ноги. — Ты почему без тапочек?

Это такой смешной вопрос, что намерение ругаться с ним исчезает окончательно. Хотя поговорить, наверное, надо. Но после обеда.

А Богдан, раздевшись, еще раз обнимет меня. И я замираю в его руках.

— Так… — слышится его голос, в котором недоумение. И даже напряжение. — А это что?

Я отстраняюсь. Богдан смотрит на полочку. А там красное сердечко «Настюша».

— Это ты мне скажи — что это. Приходила какая-то девица. В шубе на голове тело. Дверь открыла своим ключом. Я ключи забрала, шубу выгнала.

Я внимательно смотрю на Богдана. У него вздрагивает угол губ. Потом еще сильнее. Ах, тебе смешно?! Будет тебе скандал до обеда!

— Ничего не скажешь по поводу этой шубы?

— Скажу. Завтра поедем тебе шубу покупать.

— Что?!

— Ну а как без шубы? Не в этом же ходить? — протягивает руку к вешалке, щупает мою куртку. — Она же бумажная, а на носу зима. Без шубы нельзя.

— Богдан! — топаю ногой. Господи, откуда во мне этот инфантильный жест с топаньем ножкой?! Как будто я с него эту шубу вымогаю. — Да не в шубе же дело!

— Без нее тоже нельзя. А это… — сгребает ключи с полочки, протягивает их мне. — Держи. Твои.

Все! Еще какое-то время смотрю на его чуть прищуренные глаза, на подрагивающий угол рта. Знаешь, что, Богдан Тамбовский…

Торопливо сдираю с колечка сердечко, бегу на кухню, вылетаю на балкон, открываю створку — и с размаху швыряю «Настюшу» наружу.

— Хулиганка, — слышится с кухни. — Закрывай окно, простудишься.

Я возвращаюсь на кухню прямо в руки Богдана. Нет уж! Упираюсь руками в каменную грудь.

— Кто эта Настюша?!

— Ну, бывшая же, — вздыхает Богдан. — У тебя ж этот вон… Руслан… был.

— А почему у нее ключи от твоей квартиры до сих пор есть?! — не сдаюсь я.

А Богдан все же привлекает меня к себе.

— Слушай, ну мы расставались так… Со скандалом. Я ее выгнал, если совсем честно. Про ключи забыл. А потом все как-то… То ей некогда, то мне некогда. Вот и… Извини. Извини, что так получилось.

Я вздыхаю. Сдаюсь. И прижимаюсь щекой к его плечу.

— Она за вещами приходила. Надо собрать.

— Давай не сейчас. Так пахнет... Я на грани обморока от таких запахов.

Улыбаюсь довольно, целую в колючую щеку.

— Иди, мой руки.

Богдан ловит мою ладонь, целует в самый центр.

— Я побреюсь.

Смеюсь. А вот не знаю, хочу я, чтобы он брился, или пусть снова бороду отращивает. С моей шубой хорошо будет сочетаться. «В точку», — внезапно реанимируется в моей голове буйный казачий атаман.

И я снова смеюсь.

Богдан отказывается от чая — под предлогом того, что к чаю ничего нет. А я купила, между прочим! Но если это не из-под моих рук, то, значит, не считается — как уведомил меня уважаемый Богдан Васильевич, увлекая на диван. Разбаловался рекордными темпами, как по мне. Но его хочется баловать, вот в чем ужас. Не все же ему меня шубами пугать.

Мы устраиваемся на диване, а он у Богдана огромный, буквой «П». Интересно, зачем ему такой?

Богдан обнимает меня, прижимается щекой к макушке. Как будто собирается с мыслями для разговора. И он прав. Нам надо поговорить. Только Богдан молчит. Видимо, слова все не подбираются. И у меня тоже. Мне очень хорошо и уютно в его руках сейчас, но я пытаюсь думать. Например, о том, как бы спросить его о том, как у него там дела на заводе. Мне, правда, интересно. Нет, не то слово. Мне надо это понимать. Я постараюсь понять. Я постараюсь разобраться в хитросплетениях этой большой нефтехимии, раз уже она меня со всех сторон окружила. Главное, чтобы этот умник не понял мои слова превратно — в стиле его бывшей жены.

И вместо этого мои мысли уползают в сторону Татьяны. Нет, о ней самой мне думать вообще не хочется. Все уже. Совсем все. Но она словно трамплин в прошлое. С Татьяной я свое прошлое закрыла. А с Богданом? Он ведь гораздо важнее для меня, чем Татьяна. Несравнимо важнее. И поэтому я вместо вопросов про работу говорю вдруг другое:

— Знаешь, как я по тебе в шестнадцать сохла?

Богдан молчит. Нормальные девушки в таком не признаются, я вот прямо нутром это чую! Я это запоздало понимаю. Но заткнуться уже не могу.

— Знаешь, до чего я дошла? Я завела левый аккаунт и написывала тебе всякую чушь. Про сны там. И прочий романтический бред.

— Незнакомка. Через заглавную «З».

Я подскакиваю. Точнее, пытаюсь, но Богдан крепко держит меня за плечи.

Поворачиваюсь, не веря тому, что услышала.

— Ты… Ты… Ты знал, что это я?!

Он медленно кивает, не сводя с меня внимательного взгляда. А вдруг сейчас, непоследовательно, внезапно, решаю, что хочу, чтобы он снова отрастил бороду. Иначе меня так и будет разрывать между двумя: гладковыбритым Бо из моего прошлого, в которого я была безответно влюблена в свои шестнадцать, и нынешним мужчиной, который стал для меня, кажется, самым важным человеком.

— Предполагал.

С ума сойти… Я не испытываю стыда или рефлексии. Прошлое все-таки осталось в прошлом. Частями. А частями — сидит сейчас рядом и смотрит на меня… Я даже слов не могу подобрать, каким взглядом. И молчать не могу!

— И о чем ты еще предполагал?

— Что ты в меня влюблена.

И тут то, десятилетней давности смущение все-таки настигает меня. И я отворачиваюсь и утыкаюсь лицом. Хочу в спинку дивана, но получается в плечо Богдана.

— Представляю, как это было утомительно для тебя.

— Очень. Тебе шестнадцать, ты сестра моего лучшего друга. Я просто не знал, что делать.

Как же это все-таки… унизительно для меня. И тут Богдан добавляет то, что переворачивает все мои мысли.

— Поэтому страдал молча.

Эти слова… Я их трактую однозначно, мгновенно, но… Но разве они могут быть правдой? Что и Богдан, тогда, десять лет назад, что-то ко мне чувствовал?!

— Страдал?!

Он прижимает меня к себе плотнее, касается губами виска.

— Может, громко сказал. Но ты мне нравилась. Очень.

— Из-за тортов, — от шока брякаю я.

— Не только, — мягко смеется он. — Ты мне просто очень нравилась. Может быть, я даже был в тебя… Не знаю! Но было нельзя.

— Почему?!

— Ну, я так тогда решил. Что раз ты еще школьница, да еще Сашкина сестра — мне с тобой мутить нельзя. Думал, подождать хотя бы до твоих восемнадцати. А там…

Сижу, медленно, со скрипом переваривая услышанное. Усваивается с трудом. Получается, и Богдан — тоже?.. Любил платонически школьницу, а трахал студентку?

Ну, кто так делает, Богдан Тамбовский?! Да еще выбрал для этого такую…

Но как же это все… Кажется невозможным!

— Ты это сейчас специально так говоришь! Чтобы мне не так обидно было. Что я по тебе безответно сохла! — это звучит инфантильно, я знаю, чувствую. Но слова Богдана слишком неожиданные. Я все никак не могу их переварить!

— Угу, — задумчиво тянет он. Гладит по плечу. — Слушай, а ты, получается, вещие сны видишь.

— В смысле?! — не улавливаю логику перехода. Голова кругом.

— Помнишь, ты писала мне, что я тебе снился. В красном пуховике, пушистой шапке, а вокруг снег, ветер, вьюга. У меня есть красный пуховик. И шапка из енота. А снег, ветер и вьюга тут в регулярном меню. Все, как тебе и приснилось. Только ты писала, что тебе было за меня страшно. Вот это лишнее.

И я снова вскидываю голову. Я не сразу вспоминаю эти свои дурацкие сообщения с левого аккаунта. А Богдан… Богдан их помнит. Значит… Значит, все правда.

Смотрю на него, открыв рот.

— Не надо за меня бояться, Ариша.

И закрывает теплым поцелуем мой приоткрытый от удивления рот.

Что-то круглое: торт, бублик, орбита планеты, колесо Сансары или галактика — я не знаю, любой вариант меня сейчас устраивает! — делает полный оборот. И все, наконец, замыкается. Встает на свои места. И становится понятно, зачем было тогда — и зачем сейчас. Только Богдан не дает мне насладиться моим только что обретенным полным знанием. Он все целует и целует меня. А потом прижимает снова к себе — крепко-крепко.

— Прости меня.

Я вообще не понимаю, за что ему сейчас у меня просить прощения. За то, что не проявил взаимности тогда, десять лет назад? А надо ли было? Были ли у нас шансы тогда? Я не знаю. Зато знаю, что сейчас все изумительно правильно.

— Тебе не за что извиняться.

— Я на тебя вчера накинулся… А тебе, наверное, нельзя.

Кто про что, а Богдан Тамбовский про секс!

— Ну… Да, — приходится соглашаться. Потому что-то врач что-то такое говорила. Про половой покой. И что беременеть нельзя полгода минимум. Про анализы. Про обследования. Про гормональную терапию. Я все это сейчас помню не то, чтобы очень четко. Единственное, что теперь ценю особо — предусмотрительность Богдана ночью. И еще одно я знаю четко. Половой покой — словосочетание какое смешное — это правильно. Ну, врачам виднее, конечно. Только покой душевный — он важнее. А для душевного покоя мне просто необходим Богдан. Рядом. Близко.

— Так и думал, — вздыхает он. — Давай, сходим к врачу.

— Мне кажется, тебе он уже не поможет. Ты безнадежен.

— А при чем тут я? — он явно не понимает, что я шучу. — Давай, найдем этого вашего… как их там… гинеколога. И сходим.

— Ты тоже?

— В коридоре посижу, — упорно не слезает с темы Богдан.

— Зачем?

— Чтобы убедиться. Что я тебе там… Не навредил.

Я прикрываю глаза. Я в шестнадцать не только вещие сны видела. Я еще и влюбилась в самого лучшего на свете мужчину.

Распластываю ладонь по его груди.

— Я нормально себя чувствую.

— А давай все-таки…

— А давай, ты меня снова поцелуешь?

Пока он раздумывает — хотя о чем тут думать! — приходится брать инициативу в свои руки. В общем, очень скоро становится понятно, зачем нужен такой огромный диван. На нем очень удобно целоваться в самых разнообразных позах. Но — только целоваться. Потому что еще выясняется, что Богдан фантастически упрям. И если он что-то решил, то сдвинуть его с этого невозможно. А он решил про половой покой — и упорно стоит на этом. Только целует мой живот, дует на места проколов, ужасается, просит прощения и снова целует.

Так мы и провели остаток выходных. Валялись в кровати, целовались, гладились — но умеренно! Богдану раз пять позвонили с работы, но, слава богу, ему больше не пришлось туда уезжать. То, что он отвечал в трубку, я не понимала совсем. Две трети — цифры. Остальное матом. А еще мы разговаривали. Немного про нефтехимию, но больше про прошлое. Это оказалось фантастически легко — говорить. Обо всем. Без запретных тем. Единственное, о чем я умолчала — это то, что рассказал мне Татьяна. О том, что потеря их ребенка — не случайность, а ее сознательное деяние.

Богдан пару раз обмолвился, тут же обрывая себя. Но я поняла. Почувствовала. Я теперь вообще очень многое про него понимала. Что он винит себя, может, даже не осознавая и не в полную силу, но все же винит — в том, что дважды не стал отцом. Что две разные женщины, беременные от него, обе потеряли ребенка. Допускаю, что тогда, когда ему было двадцать, и это была беременность по залету — он не переживал так остро. Допускаю. Но сейчас, спустя годы, когда это накладывается мою ситуацию — его упертость по поводу полового покоя понятна. И кажется от этого еще более… Об этом даже думать не получается, сплошной комок в горле и всепоглощающая нежность к нему.

И все-таки я молчу про Татьяну. Про то, что она рассказала мне. Наверное, потому, что это все-таки слишком интимная вещь, чтобы пересказывать кому-то. И не моя тайна. Хотя это Богдана вроде бы непосредственно касается. Но я решаю, что именно это прошлое должно остаться в прошлом. Может быть, я переменю свое мнение, но сейчас так. Сейчас нам и так хватает потрясений.

Но без них не обходится. Уже перед самым сном, в постели, Богдан, как о чем самом обыкновенном, произносит:

— Я завтра рано встану. Мне с утра в прокуратуру.

Я виском чувствую его взгляд. Поворачиваю голову. В его взгляде вопрос. Или предупреждение. Или все сразу.

Ладно. Мы тоже умеем быть упрямыми.

— На сколько ставим будильник?

— Ариша, тебе совсем не обязательно вставать так рано.

— Я приготовлю тебе завтрак.

И мы снова молчим. Наверное, мы слишком много говорили за сегодня. Теперь приходит время поступков.

Молча устраиваю голову на его плече. Богдан молча меня обнимает.

Я с тобой. Несмотря ни на что, я с тобой.

В этот раз никто не помешал нам съесть яичницу с помидорами. Никто и ничего. Наверное, чтобы мы, наконец, съели эту яичницу, в дело должна вмешаться прокуратура.

Мне плевать. Мы справимся со всем. И кофемашина у Богдана варит совершенно чумовой кофе. Я видела такие в Интернете. Стоит, как маленький автомобиль!

— По-моему, еще вкуснее, чем тогда, — Богдан тщательно подбирает остатки с тарелки. А я по-прежнему не понимаю, что в моей яичнице такого. И по-прежнему млею, когда Богдан хвалит мою еду.

Он в один глоток допивает кофе, встает.

— Ну, как я выгляжу?

— Небритый, — провожу рукой по щеке. — Прокурор не оценит.

— Ты же мне запретила бриться.

— Так и скажешь прокурору?

— Так и скажу.

На прощание поправляю ему воротничок рубашки и целую в колючую щеку. Ничего не говорю, просто замираю, прижавшись. Богдан поймет все и так, без слов.

Он снова уходит. Я снова жду. И не сказать, что волнуюсь сильнее. Я почему-то верю. В Богдана. В нас. В «Так и скажу».

Но руки занять все же необходимо. Делаю очередной заказ продуктов, потом все-таки набираю Зизи, а то я с ней только короткой перепиской ограничивалась. Теперь приходится держать полный отчет. Правда, речь идет только о моем здоровье. О Богдане Зизи мудро не спрашивает, удовлетворившись моим: «Я у Богдана, он сейчас в прокуратуре».

Он в прокуратуру, я на кухню. Мне и в самом деле надо занять руки, тем более, заказ уже привезли. И занять именно выпечкой. Замешиваю тесто, делаю два противня — киши с разной начинкой. А потом кошусь на упаковки со сдобными сухарями. Зачем-то же я их заказала? И творог тоже. Зачем-зачем…

Торт из сухарей на скорую руку отправился доходить в холодильник, противни с выпечкой вытащены из духовки и накрыты полотенцем. А мне снова надо чем-то занять руки. И я иду за планшетом. Не знаю, зачем взяла его с собой. По привычке, наверное. Не раздумывая. У меня основное по работе — именно на планшете. Я на короткое время зависаю на переписке, в основном и в первую очередь, отвечаю постоянным клиентам. А потом переключаюсь на другое. Изучаю местный рынок кондитерских изделий — предложение, спрос. За этим и застает меня звук открывшейся двери. И я встаю и открываю холодильник.

Так и встречаю Богдана в прихожей — с тортом в руках.

— Ух ты, какие хлеб-соль…

— Это не хлеб, это сухарики. Торт, — поворачиваю ему торт срезом. — На скорую руку. Из сухарей.

Богдан какое-то время смотрит на этот срез, потом запрокидывает голову и хохочет.

А я смотрю на него и думаю только об одном. Если человек так смеется — значит, никаких по-настоящему плохих новостей нет.

— Не придется мне привыкать к сухарям, — Богдан поднимает голову. Губы у него все еще подрагивают. — Отбился.

У меня почему-то слабеют руки. Приходится сильнее стискивать форму.

— Правда? — губы не очень слушаются, и получается шепотом.

— Правда, — он перестает улыбаться.

— Тогда… Тогда я это выкину. И сделаю новый.

— Ничего подобного! — Богдан тянет на себя форму, и я выпускаю ее из рук. — Это я тоже сожру. Чего зря твоим трудам пропадать.

А потом Богдан отправляет форму на полочку для ключей и, наконец, обнимает меня. Зарывается лицом в волосы.

— А что у нас сегодня на обед, милая? Чем так вкусно пахнет?

Богдан косится на оставленный на кухонном столе планшет. А там объявления по тортам на заказ.

— Ну, что скажешь? Как оцениваешь состояние рынка?

Пожимаю плечами неопределенно.

— Мне кажется, есть незанятая ниша.

— Ниша — не то слово. Тут конь не валялся. Торт вкусный просто негде взять!

— Слушай, я…

— Я тебя заказами обеспечу. Я тебе такую рекламу сделаю!

И снова все замыкается в бублик, в колесо Сансары, в торт. С них началось, ими и… Но неужели мы говорим об этом, Богдан? О том, стоит ли мне занять нишу тортов в городе вечной мерзлоты и большой нефтехимии? Или о чем-то другом?

— Не знаю, — отворачиваюсь к окну. — Я подумаю.

Его ладони ложатся мне на плечи. Губы приживаются к затылку.

— И думать тут нечего. Я тебя все равно теперь никуда не отпущу.

— Да? — я говорю это только чтобы что-то сказать. Когда тебе говорят: «Я тебя не отпущу» — это, оказывается, напрочь отбивает способность соображать.

— Да. Не отпущу. Запру, привяжу, но никуда уже не отпущу. Так что придется закрывать нишу, Ариша. Мы тут погибаем без твоих тортов.

Да кто так делает, Богдан Тамбовский?!

Резко поворачиваюсь в его руках.

— Мы?!

Он смотрит серьезно. И я, как когда-то, тону в его серых глазах.

— Я. Я погибаю без тебя. Не уезжай.

Утыкаюсь лбом в его плечо. Вот оно и замкнулось. Совсем. Окончательно.

Закидываю руки Богдану на шею.

— Знаешь, я, похоже, в шестнадцать не только сны вещие видела. Я еще и умудрилась влюбиться намертво.

Он наклоняет голову, прижимается щекой к моей. Колючая. Родная. Необходимая.

— И я. Я тоже. Только… Только боялся, что опоздал.

— Ты не опоздал.

Мы стоим так, обнявшись, бесконечно долго. А потом Богдан вдруг отстраняется. Глаза у него совершенно шальные.

— Так, слушай! Я же совершенно забыл!

Что?! Что-то еще случилось?!

— О чем?

Он улыбается — широко и абсолютно счастливо.

— Поехали покупать тебе шубу!

— Какой интересный торт, — Богдан смотрит на переливы розовой и голубой глазури, наклонив голову.

Я достаю из подставки нож.

— Это торт для гендер-пати.

Богдан уже знает, что это, но все равно вздергивает бровь.

— То есть, ты на моем дне рождения тренируешься печь торты на заказ?

Я отрезаю кусок и плюхаю ему на тарелку.

— Живешь с кулинарной феей — привыкай быть объектом экспериментов.

Он, наклонив голову в другую сторону, смотрит на торт.

— А как понять, это торт-мальчик или торт-девочка?

— Пока никак. В настоящий гендерный торт я добавлю в тесто краситель — розовый или голубой. Ну, пробуй, давай.

Он отламывает кусок, кладет в рот. Зажмуривается. Все, можно уже ничего не говорить, все и так понятно. Но Богдан все-таки добивает меня.

— Ты нам такой сделаешь?

Провожу рукой по бородатой щеке — родной, любимой, необходимой.

— Когда время придет — обязательно.

Время пришло. На нашу семейную гендер-пати приехали все — и папа с мамой, и брат с семьей в полном составе: Зизи, Натуська и пухлощекая Вероничка. Саша счастливый отец двух дочерей.

— Ну, давай, давай! — Сашка, кажется, в самом большом нетерпении. Богдан косится на меня. Я-то знаю. А он — нет.

— А давайте поспорим на коньяк, — предлагает папа. — Пока время еще есть! Я лично ставлю на внука — для равновесия. — Обнимает и прижимает к себе Натсусика. — Две внучки у меня уже есть.

— На такие вещи не спорят! — не соглашается мама. — Ну же, Богдан, давай, не томи.

Я протягиваю Богдану пузатый бокал. Обычно это делают в двери руки, но у нас все не как у других. Потому что я-то точно знаю, что внутри этого торта. Какого цвета там бисквит. Я сама его и пекла.

Богдан резким движением вонзает бокал в торт, поворачивает, смотрит озадаченно. Потом заглядывает в срез, на розовые и голубые коржи.

— Я не понял. Ариш… Это торт-мальчик или торт-девочка?

Улыбаюсь, прижимаясь щекой к плечу мужа.

— А ты сам не догадываешься?