Я просто кукла. Некоторые даже считают меня красивой, но это не так. Иллюзия, мыльный пузырь, созданный с помощью стилистов, визажистов и ещё целого штата гениев индустрии красоты.

Смотрю в зеркало и хочется закричать. Кукла, измотанная постоянными диетами и тренировками. Кукла, не смеющая выйти из комнаты без толстого слоя косметики на лице.

Сейчас, после ванны и до ежевечерней рутины с десятком кремов, сывороток и тоников, я выгляжу ужасно. Постоянный стресс сделал кожу тусклой, ещё эти круги под глазами, даже воспаления кое-где…

Не удивительно, впрочем. Тонны косметики без последствий непросто выдержать. Вздыхаю и тянусь за тюбиком заживляющей мази. Только бы мать не увидела покраснения, она меня убьёт.

Я чувствую себя измождённой старухой. А мне ведь всего двадцать. Будет в следующем месяце.

Мать сделала меня такой. С самого раннего детства: курсы моделей, конкурсы красоты, фотосессии для журналов. Я привыкла к макияжу уже в пять лет. Без него чувствую себя голой.

Сердце сжимается. Ведь всё это не просто так. Мать вовсе не хотела сделать из меня успешную модель, ей нужно совсем другое.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть. Не успев подумать, хватаю тональный крем, но усилием воли возвращаю на столик. Нет. Хватит прятаться. К тому же в нашем доме нет посторонних.

— Войдите, — откликаюсь, прочистив горло.

Дверь приоткрывается, и в спальню заглядывает Костя.

— Ты одета? Я войду? — спрашивает, понизив голос.

— Да, входи, — вскакиваю ему навстречу.

Я целый день ждала, пока Костя освободится и ускользнёт от моей матери. Надеюсь, ожидание было не напрасным.

— Узнал? — выдыхаю, расширившимися глазами глядя на смазливое лицо маминого секретаря.

Он кивает. Вздыхает. Качает головой.

— Всё так плохо? — шепчу, стискивая кружевной отворот халата.

— Ну как тебе сказать, Лиль… В финансовом плане всё шикарно. Миллионер. Долларовый, разумеется. Недвижимость, несколько крупных фирм, маркетинговое агентство… — начинает перечислять, но я перебиваю.

— Сколько ему?

— Пятьдесят девять, — со вздохом отвечает Костя и опускает глаза.

Чувствую, как от лица отливает кровь, горло стягивает спазмом, отчего дышать становится почти невозможно.

— Кто?

— Суслов.

Сердце обрывается и ухает вниз. Дрожь ужаса, смешанного с омерзением, прошивает насквозь. Кажется, что земля под ногами качается, и я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

— Прости, я пытался настоять на кандидатуре Игнатова, ну того хоккеиста, но твоя мать ничего не желает слушать. Походу Игнатов ей самой приглянулся, — виновато разводит руками Костя.

Отворачиваюсь, медленно возвращаюсь на стул возле туалетного столика. Чувствую себя шариком, из которого выкачали весь воздух.

Пятьдесят девять лет. Мне двадцать. А моему будущему мужу — пятьдесят девять! Но это ещё не самое плохое. Суслова я знаю. Низкорослый, с огромной лысиной, обрюзглый. Не красавец, это мягко сказано.

И я наслышана о его отвратительных привычках. Он любит молоденьких девушек, меняет их постоянно, часто содержит не одну, а сразу несколько любовниц. В двадцать пять они уже не формат для него, и Суслов просто вышвыривает их на улицу, заменяя новыми искательницами красивой жизни.

— Кость, но как же так? Я ведь ему надоем года через три-четыре. Неужели мать рассчитывает на большее?

— Нет, ну сейчас по-другому будет. Свадьба, все дела. Этот толстосум, знаешь, сколько обещал отвалить за тебя? — лицо секретаря принимает многозначительное выражение.

Обессиленная обуревающими эмоциями, прикрываю глаза. Мать выбрала его для меня. Значит, знает что делает. Иначе не стала бы связываться. К горлу подкатывает тошнота. От этого не легче, я вовсе не хочу жить и особенно заниматься сексом с побитым молью извращенцем.

Но спорить с матерью бесполезно. Всю жизнь она готовила меня именно к этому — к выгодному замужеству. Все эти конкурсы красоты и съёмки для журналов, исключительно для них: богатеньких, пресыщенных жизнью бизнесменов, желающих купить себе красивую жену.

— Лиль, ну ты не переживай так. Может, это и к лучшему. Эти миллионеры долго не живут. Стресс, знаешь ли, штука такая. А у них стресса выше крыши, такими деньжищами ворочать! Сердечко пошаливает у Суслова, я точно знаю, он в клинику обращался на днях. Ну ещё бы! Столько излишеств, — частит Костя.

Вяло усмехаюсь и качаю головой.

— Слабое утешение. К тому же мать вряд ли на этом успокоится. Мигом подыщет мне нового мужа, уж я её знаю.

Мамин секретарь ещё что-то говорит, пытается утешить, расхваливает богатства моего будущего мужа, но я почти не слушаю. В висках гудит, в голове туман. Хочется разреветься и расколотить что-нибудь. Да хоть вот это проклятое зеркало!

Но я держусь. Мне нельзя показывать эмоции. Я же кукла. Послушная, красивая кукла.

Мне нужно отвлечься. Срочно. Хоть как-то. Сбросить это оцепенение, избавиться от него. А лучше… лучше и вовсе сбежать из дома подальше от конкурсов, пресыщенных богачей, видящих во мне лишь бессловесную игрушку. Но куда?

Ладно. О побеге думать рано. Тем более что день свадьбы ещё не назначен. Есть время подготовиться.

Пока же нужно привести нервы в порядок, как-то отвлечься. И я знаю лишь один доступный мне способ — быстрая езда. Другие методы сбросить напряжение строго запрещены.

Мне нравится скорость, нравится гнать автомобиль по трассе, ощущать иллюзию свободы. Оставшись один на один со своими мыслями, я смогу переварить и принять выбор матери.

Но… чтобы выехать из дома, мне нужно дождаться утра. А я не могу ждать. Вот только как уйти? Мне ни за что не позволят покинуть дом в одиночку вечером. Это исключено.

— Спасибо тебе, Кость, — говорю, завязывая поясок шелкового халата, отделанного кружевом, и решительно поднимаюсь с места.

— Лиля… — начинает он.

— Я в порядке, правда. Не переживай. Мне нужно проветриться. Выйду в сад, подышу свежим воздухом. Хорошо?

— Ну… да, без проблем, — Костя отступает к двери. — Если хочешь, принесу тебе коньяк из бара. Или виски? А что, стресс снимает на ура.

— Нет, спасибо, — отказываюсь без колебаний. Алкоголь сейчас явно не то, что мне нужно. Тем более временное забытьё ничем не поможет, необходимо придумать что-то нормальное, действенное, а не просто напиться.

Жду, пока секретарь матери скроется за дверью, и без раздумий бросаюсь к гардеробу. Сердце гулко грохочет, плечи стягивает от напряжения, хотя я изо всех сил стараюсь их расслабить.

Мать не позволит мне выйти из дома, даже в сад не выпустит, если я переоденусь в уличную одежду. Сразу заподозрит неладное. Она всё время начеку, боится, что без её помощи найду себе миллионера и сбегу. Глупо. Я никогда не смогу сделать что-то подобное. Плести интриги для меня равносильно открытому противостоянию с матерью. А я на это неспособна. Слабачка.

Открываю дверь в гардеробную комнату и пробегаю глазами по вешалкам. Мне нужно выйти из дома, не вызвав подозрений. Что для этого нужно?

Взгляд падает на белый хлопковый сарафан. Если я надену его вместо ночной сорочки, сверху накину вот этот самый халат, что сейчас на мне… на ноги вон те балетки… Да может прокатить. А в машине сниму халат и останусь в сарафане. Вроде неплохая идея.

Быстро переодеваюсь, распускаю по плечам ещё влажные волосы. Оглядываю себя в зеркале. Ну сойдёт, выгляжу вполне по-домашнему, будто собралась на несколько минут в сад, чтобы подышать свежим воздухом.

Пару секунд колеблюсь. Мне страшно выйти из комнаты без макияжа. Но если я нанесу хотя бы тональный… нет, это однозначно может меня выдать. Обойдусь.

Решительно шагаю к выходу. Пересекаю коридор, спускаюсь на первый этаж.

Мать появляется из гостиной в тот момент, когда я берусь за ручку входной двери.

— Лилия, куда это ты?

Резко оборачиваюсь. Невольно краснею, опускаю ресницы.

— Хочу выйти в сад, проверить розы, — бормочу, теребя поясок халата.

— Уже стемнело, — мать окидывает меня холодным взглядом.

— Да… но я хочу срезать себе в комнату несколько штук. С утра ждала, пока они распустятся, — вру на удивление убедительно. На меня совсем не похоже.

— Хм… Ну хорошо, иди.

Киваю и выскальзываю на улице. Только здесь выдыхаю. Мать повелась на мой неухоженный вид. Никто из нас не способен показаться на людях без укладки и макияжа. А у меня влажные волосы, чистое лицо. В руках опять же ничего нет, даже телефона. Я не решилась его брать, чтобы не привлекать внимания.

Быстрым шагом направляюсь в сад. Прямиком к гаражам идти не решаюсь. Сделаю круг по садовой дорожке и выверну с другой стороны, там можно пройти незаметно, спрятавшись за кустами сирени.

Окружным путём проскользнув к гаражу, вхожу в боковую дверь и замираю прислушиваясь. Везде тихо. Только сердце грохочет и пульс гулким эхом тарабанит в висках.

Может, остаться? Если я сейчас уеду, что скажет мать утром? Она ведь в любом случае заметит, что я уезжала из дома. Но вспоминаю сальную улыбку Суслова, его прищуренные ехидные глазки, которыми он буквально раздевает меня при каждой встрече, и мутить начинает.

Будь моя воля, я бы сбежала прямо сейчас. Но куда? Как? Совсем без денег? Нет. Страшно.

Прикрываю глаза, пытаясь унять зашкаливающее сердцебиение. Бежать пока рано. Нужно подготовиться. Если я просто сниму квартиру, мать живо отыщет и притащит обратно. Или Суслову сдаст, а уж он найдёт способ заставить меня подчиняться. И что делать? Господи, что мне делать?

Ладно. Выкручусь. В конце концов, крепостное право уже отменили, и мать не сможет продать меня как вещь. Сейчас нужно успокоиться, а дальше будет видно.

Открываю автомобильную дверь. Пальцы дрожат, но я не обращаю на это внимание. Знаю, что станет легче, нужно лишь выехать из гаража.

Устраиваюсь на водительском месте. Электронный ключ я заранее спрятала в кармане сарафана, взяв его из комнаты. Нажимаю на кнопку запуска двигателя, а затем на кнопку пульта от гаражных ворот, и они начинают подниматься с тихим гудением. Если мать выйдет в сад, то может услышать.

Пока ворота поднимаются, не дышу. Сердце выпрыгивает куда-то в горло, вызывая тошноту. Я до чёртиков боюсь собственную мать. Боюсь, и при этом сейчас делаю именно то, что разозлит её не на шутку. Глупо конечно. Но я всё равно уеду, мне это просто необходимо.

Наконец, путь свободен. Пристёгиваюсь ремнём, вцепляюсь в руль и медленно выезжаю из гаража. Вновь нажимаю на пульт, чтобы закрыть за собой ворота. Всё. Я на свободе.

Съезжаю на дорогу и качу в сторону выезда из города. Наш дом находится почти в пригороде, на тихой благоустроенной улице. Один из множества таких же пафосных домовладений, в которых живут богатые и знаменитые люди нашего города.

Мы всегда жили здесь, даже когда не было моих гонораров за съёмки для журналов и рекламы. И честно говоря, я не знаю, откуда у нас были на это деньги, ведь мать никогда не работала. Но по-другому она не умеет, душу готова продать, лишь бы обеспечить себе достойный уровень жизни. Ну или продать дочь, вот как сейчас.

Дома вскоре исчезают, встречных машин всё меньше и меньше. Расстояние между уличными фонарями, напротив, — всё больше.

Темнеет. Летние сумерки превращаются в ночь.

Мчу вперёд, радуясь, что трасса свободна. Здесь мне становится легче. Реально отпускает. Чёрная громада леса впереди не пугает. Я знаю, что по лесу дорога идёт только пару километров, а потом вновь выскакивает на открытую местность, с заправками и придорожными кафешками вдоль обочин.

Под своды деревьев въезжаю, почти не сбавляя скорость. Я ездила по этой трассе много раз, здесь отличный асфальт, без ям или чего-то подобного. Рядом расположен элитный коттеджный посёлок, поэтому за дорогой следят.

Внезапно фары выхватывают силуэт на дороге. Боже, кто здесь может стоять? Горло стягивает спазмом, а спина в один миг делается мокрой.

Нажимаю на тормоз, и автомобиль послушно замирает посреди дороги. Вот только она абсолютно пуста. Показалось? Чёрт…

Мотор не глушу, напряжённо всматриваюсь в темноту впереди. Вроде никого нет.

Осторожно давлю на газ, трогаюсь с места медленно, не спуская глаз с трассы. И в тот же миг что-то чёрное и лохматое врезается в лобовое стекло.

Взвизгиваю и втапливаю тормоз в пол так резко, что раздаётся скрип шин по асфальту. Противный скрежет по стеклу заставляет вздрогнуть. Сердце выпрыгивает, и от этого безумного биения, к горлу подкатывает тошнота.

Существо на лобовом стекле шевелится. Шерсть его встаёт дыбом. Распахиваю глаза, пытаясь понять, что же это такое.

Фух, да это не шерсть! Это перья! Да это же просто птица! Ворона или грач, я не особо в них разбираюсь.

Накатывает облегчение, во всяком случае, дышать делается чуть легче, но руки всё равно дрожат.

— Так, надо успокоиться. Это просто птица врезалась в стекло. Наверное, свет фар её ослепил, — говорю вслух, надеясь, что звук голоса поможет немного успокоиться. — Нужно просто снять её со стекла и ехать дальше.

Делаю глубокий вдох и резко распахиваю автомобильную дверь. Быстро выпрыгиваю на асфальт, не давая себе времени передумать. Мне страшно. Дорогая абсолютно пустынна, вокруг только чёрные деревья и кусты. Кажется, за каждым из них кто-то прячется, наблюдает, готовится напасть.

Обхожу машину и протягиваю руку, чтобы снять ворону, распластавшуюся на стекле, но в этот момент она сама отрывается от него и, громко хлопая крыльями, бросается на меня.

— Что за чёрт! — кричу, инстинктивно закрывая лицо руками.

Пронзительный птичий крик разрывает тишину ночного леса, и в тот же миг с деревьев на меня слетает целая стая ворон. Они не клюют, не рвут когтями, но с усилием врезаются в моё тело, машут крыльями, оттесняют от машины.

Их так много, они движутся так быстро, что я не успеваю отбиваться. Птицы облепляют меня плотной стеной из пернатых тел. Я перестаю соображать, где нахожусь, не понимаю, где моя машина. Карканье рвёт барабанные перепонки, ощутимые толчки заставляют кожу гореть.

Обезумев от ужаса, закрываю лицо руками и бросаюсь бежать не разбирая дороги, лишь бы только убраться от них, не слышать крики, не чувствовать запах перьев.

Внезапно земля исчезает из-под ног. Реально пропадает, и я лечу куда-то вниз, причём с огромной скоростью.

Тело деревенеет от ужаса, грудь распирает изнутри с такой силой, кажется, ещё секунда и она лопнет. Зажмуриваюсь, втягиваю голову в плечи, чувствую, как взлетают вверх подолы сарафана и кружевного халата, всё ещё накинутого сверху.

“Сейчас я умру”, — мелькает в голове.

Но нет, не умираю. Проходит несколько мгновений, и я падаю на землю. Несколько секунд лежу без движения. Слушаю гул в висках. По ощущениям я рухнула с такой высоты, что никак не могла остаться целой. Должно быть, все кости переломаны, я просто не чувствую боли от шока. Пока.

Медленно открываю глаза. Над головой огромная луна, среди деревьев расползается туман.

— Что за ерунда… — бормочу в полном недоумении.

Всего несколько минут назад никакой луны не было. И туман откуда взялся? В это время года в наших краях сушь, никакого тумана и в помине не бывает.

Осторожно двигаю руками и пытаюсь повернуть шею. Всё это удаётся без труда. Боли не чувствую. Хм… странно. Приподнимаюсь на локте. Оглядываю своё тело. Вроде крови не видно и кости не торчат. Это обнадёживает, конечно, но уж слишком подозрительно. Судя по тому, сколько времени я летела, высота более чем приличная. И где я вообще оказалась? Я ведь свалилась в какую-то яму!

Сажусь на землю и оглядываюсь по сторонам. Ворон поблизости нет. Хоть это радует. Ну а в остальном дело плохо. Я совершенно не представляю, куда попала. Вокруг, куда ни глянь лишь деревья, облитые лунным светом. Дороги не видно, и сколько я ни прислушиваюсь, не слышно шума автомобилей, которые нет-нет да и проезжают по лесной дороге из посёлка в город.

Сейчас вокруг царит тишина, только кроны деревьев слегка покачиваются под порывами ветра, да что-то скрипит и как будто ворочается в густом кустарнике неподалёку. Что это может быть? Надеюсь, не дикий зверь. Хотя откуда у нас в лесу дикие звери? Больше белок и ежей вроде никого не водится, во всяком случае, вблизи от города.

Поднимаюсь на ноги, с облегчением понимая, что никаких серьёзных повреждений нет. Слегка саднят локти и ладони, видимо, я проехалась ими по жёсткой траве, когда упала, но больше ничего не болит. Фух… Теперь бы понять, как вернуться к машине.

Озираясь по сторонам, отхожу подальше от подозрительных кустов.

Сверху раздаётся карканье. Чёрт, это опять проклятые вороны!

В этот раз они не пытаются напасть, а лишь кружат на расстоянии, иногда подлетая достаточно близко, чтобы я могла разглядеть их сверкающие глаза, похожие на глянцевые бусины.

Ускоряю шаг. Сердце принимается грохотать где-то в горле, во рту делается сухо, а спина, напротив, покрывается потом. Дышу еле-еле, отчаянно прислушиваюсь, надеясь уловить хоть какой-то намёк на присутствие человека.

С невольным трепетом понимаю, что ночь в этом лесу вовсе не тихая, как мне показалось вначале. Она дышит, вибрирует и шепчет сотнями неясных голосов.

Тяжёлый, липкий туман выползает из-под корней вековых вязов и гнутых клёнов, искорёженных неведомыми силами. Он стелется по земле, окутывая лодыжки ледяным саваном. Луна, огромная и неестественно яркая, льёт свой безжизненный свет между корявых ветвей, превращая тени в причудливых чудовищ.

Ох, что-то не нравится мне это! Очень уж не похож этот лес на тот, к которому я привыкла.

Резкий звук заставляет подпрыгнуть. По спине бежит холодок дурного предчувствия. Замираю, боясь даже вздохнуть. Воздух вдруг делается густым и насквозь пропитанным запахом прелой листвы, тины и чего-то острого, звериного.

Справа раздаётся хруст. Внутренним чутьём понимаю — это не просто звук упавшей ветки. Нет, это кто-то тяжёлый, но осторожный движется в мою сторону.

Бах, бах, бах... Пульс отчаянно стучит в висках, а сердце бьётся так, что выбивает из лёгких воздух.

Тишину разрезает новый звук, от которого моя кровь леденеет в жилах: утробный, хриплый вздох прямо за спиной, а следом — влажное причмокивание.

Резко оборачиваюсь, но туман окутывает лес так густо, что нельзя рассмотреть ничего на расстоянии вытянутой руки. Вижу лишь два жёлтых огонька, вспыхнувших в темноте. Зато чувствую нечто большое, злобное и хищное, что затаилось в тумане, готовясь напасть и растерзать меня на мелкие кусочки.

— Кто здесь? — мой голос похож на жалобный писк.

Вместо ответа из мрака выплывает нечто огромное, покрытое клочьями серой шерсти.

От ужаса у меня подкашиваются ноги. Не знаю, как именно удаётся не рухнуть на землю, возможно, потому лишь, что всё тело каменеет.

Существо издаёт жуткий вой и бросается ко мне.

Отшатываюсь, ощущая запах могильной сырости и гнили. Мне бы броситься прочь, но я как заворожённая смотрю на чудовищное создание, не в силах двинуться с места.

Тварь издаёт торжествующий крик, медленно подаётся вперёд, намереваясь вцепиться мне в горло. Её зловонное дыхание обжигает кожу, а когтистые лапы подбираются всё ближе и ближе к моей шее.

Зажмуриваюсь, прощаясь с жизнью. Это конец.

Оглушительный треск над головой заставляет встрепенуться и распахнуть глаза. Сквозь густые кроны, ломая ветви, вниз летит стремительная тень. Яростный, оглушительный клёкот разрывает ночную тишину.

С изумлением наблюдаю, как гигантский сокол бьёт монстра в грудь, сбивая его с ног. В следующее мгновение воздух вокруг птицы подёргивается маревом и звенит, как натянутая струна.

Вскрикиваю, поняв, что о землю ударили уже не птичьи лапы, а тяжёлые сапоги. Там, где только что был сокол, теперь стоит мужчина: высокий, мощный, с русыми волосами, растрепавшимися от резких движений.

Он выпрямляется. Остатки оперения на его плечах превращаются в плащ. Взгляд незнакомца, дикий, нечеловеческий, с вертикальными зрачками, прикован к чудовищу. Одним плавным, почти небрежным движением он выхватывает из-за спины меч. Сталь отзывается тонким свистящим звуком в его руках.

Мерзкое существо не успевает даже вскрикнуть. Вспышка лунного света на клинке, свист рассекаемого воздуха, и голова твари откатывается в туман, а тело оседает громоздкой кучей.

Воин опускает меч и медленно оборачивается ко мне. На его скулах ещё проступают следы соколиного оперения, медленно исчезая под кожей.

Всё так же не в силах двинуться, смотрю на мужчину. Его фигура кажется каменным изваянием посреди густого тумана, а глаза горят янтарным огнём.

— Лес не любит чужаков, — низким голосом произносит он, делая шаг в мою сторону. — Тебе нельзя здесь оставаться, иначе до утра не доживёшь.

— Что… что это было? — бормочу, переводя взгляд с мёртвого чудовища на мужчину.

Увиденное заставляет меня всерьёз усомниться в собственной адекватности. Ведь этого просто не может быть! Наверное, я не слабо приложилась головой во время падения, иначе как объяснить всё происходящее? Монстр, птица, превратившаяся в парня…

Незнакомец не отвечает. С невозмутимым видом вытирает окровавленный клинок о траву и убирает его в ножны.

Мой взгляд скользит по мощному телу. С удивлением разглядываю странную одежду из грубого сукна, сапоги до середины голени, кожаные ремни, длинный плащ, накинутый на плечи. Всё это выглядит так, будто сошло с экранов фильмов про средневековье.

Грубое облачение не в силах скрыть пугающую мужскую красоту. Широченные плечи расправлены, руки, лежащие на рукояти меча, бугрятся крепкими мышцами. Гордая посадка головы, безупречная осанка, лицо с резковатыми чертами: прямой нос, волевой подбородок и жёсткая линия губ.

Непонятное чувство шевелится внутри, когда смотрю на него. Что-то горячее и трескучее, как электрический ток, бежит по венам, мешая отвести взгляд, не позволяя логически мыслить. В груди растёт странный, почти болезненный трепет.

Если этот парень мне снится, то это самый будоражащий сон в моей жизни.

Порыв ветра заставляет поёжиться. Ощущения вполне реальные, да и локти саднят. Разве такое бывает во сне?

— Тебе нельзя здесь оставаться, — повторяет мужчина своим низким, хрипловатым голосом, и от этого звука горячие мурашки прыскает вниз по позвоночнику.

Мотаю головой, безуспешно пытаясь сбросить наваждение. Так, надо собраться, сейчас главное — вернуться к машине.

— Вы знаете, где дорога? — выдавливаю, прочистив охрипшее горло.

Здоровяк помедлив кивает.

— Поможете мне выйти к ней? Там осталась моя машина. Мне нужно домой, уже поздно. Я, кажется, упала в какой-то овраг, или вроде того. Всё так странно, и это чудовище… — опасливо кошусь в сторону обезглавленного монстра.

Мужчина наклоняет голову набок, пристально разглядывая меня своими необычными глазами.

— Ты в Навьем лесу. Дорога не выведет тебя к дому, — произносит равнодушно и делает шаг в мою сторону.

— Что? Я не понимаю… — бормочу, интуитивно пятясь, чтобы увеличить расстояние между нами.

— Ты упала не в овраг, а в разлом. Проход между мирами. Я его страж. Идём, я отведу тебя в город.

— Так. Стоп, — вытягиваю руки вперёд, будто желая защититься.

Слова мужчины звучат как бред, но мёртвое чудовище доказывает обратное. Да и появление моего спасителя с неба в виде птицы тоже.

— Я Ратибор из рода воинов-соколов. Как твоё имя, иномирянка? — мужчина вновь сокращает расстояние между нами.

— Лиля… Лилия, — отвечаю с запинкой.

— Леля, — переиначивает он, а затем повторяет медленно, будто смакуя каждый звук: — Леля.

Делает быстрый шаг вперёд и протягивает руку. Как только его широкая, мозолистая ладонь касается моего запястья, всё тело пронзает резким, болезненно-сладким разрядом.

Пальцы Ратибора твёрдые и, по ощущениям, настолько сильные, что способны ломать кости одним движением. Но он не делает мне больно, держит с неожиданной осторожностью.

Теперь он близко, слишком близко. От него пахнет непривычно: кожей, горьковатым дымом костра и чем-то животным, тёплым, дурманящим. И от этого запаха, от яростной силы, которую источает большое тело, у меня начинает кружиться голова.

— Какая ты… — тянет Ратибор, склоняясь к моему лицу. — Леля. Тонкая, белая. Разве что не прозрачная. Так похожа на лунный луч, по ошибке принявший облик человека.

Вскидываю голову, не в силах скрыть изумление. Лунный луч? Так меня ещё никто не называл.

Мужчина резко дёргает меня на себя, заставляя вскрикнуть. На секунду прижимает к своему твёрдому телу, но сразу же отталкивает, будто боясь обжечься.

— Идём, Леля. Здесь нам нечего больше делать, — рубит резко и делает шаг в сторону, увлекая меня за собой.

Подчиняюсь. Не пытаюсь вырваться или убежать. Во-первых, у меня не получится разжать стальные пальцы Ратибора, это очевидно. Ну а во-вторых, оставаться в одиночку в месте, где бродят голодные монстры, совершенно не хочется.

Идти за длинноногим мужчиной оказывается не так уж и просто. Я почти бегу, но всё равно едва поспеваю за Ратибором. Его широкие шаги легки и бесшумны, как у зверя, крепкие сапоги надёжно защищают от острых веток и камней. А мои тонкие балетки позволяют чувствовать каждую колючку. Ещё и высокие травы цепляются за одежду, путаются в подоле халата.

— Что это за мир такой? Почему здесь чудовища? Можно ли как-то вернуться? — засыпаю мужчину вопросами, но он и не думает на них отвечать, только крепче сжимает мою руку.

— Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь!

Ратибор лишь на мгновение оборачивается, его янтарные глаза сверкают в темноте.

— Меньше слов, чужеземка. Даже у ветра есть уши.

Хочется закатить глаза. Какой ветер, какие уши? Но взглянув в надменное лицо, моментально передумываю. Плетусь следом, хотя каждый новый шаг даётся с трудом.

Вскоре окончательно выбиваюсь из сил. Я не привыкла ходить так много, ещё и по лесу, переступая через коряги и валежник.

В очередной раз споткнувшись о корень, едва не падаю в мох, и это заставляет Ратибора остановиться. Он окидывает меня оценивающим взглядом.

— Довольно. Здесь переждём до рассвета.

— Здесь? — неуверенно разглядываю густые чёрные заросли вокруг.

Мужчина кивает и выпускает моё запястье. Без сил опускаюсь на землю. Наблюдаю, как он быстро и ловко ломает еловые лапы, сооружая некое подобие постели у корней огромного дуба. Затем снимает плащ и расстилает его сверху.

— Ложись, — приказывает сухо.

Не спорю. Опускаюсь на ветки. Ратибор садится рядом, укутывает меня в свой плащ, а затем, помедлив мгновение, властно притягивает к себе.

Замираю в его руках, не смея пошевелиться. Сквозь ткань плаща чувствую жар мужского тела. Слышу, как размеренно бьётся его сердце, как вздымается грудь. Прикрываю глаза, вдыхая его дикий, и вместе с тем притягательный аромат, ощущаю, как тело слабеет, сдаваясь во власть Ратибора без боя.

Этот мужчина опасен, он чужой и пугающий, но в его руках так тепло, а я так сильно устала.

— Спи, Леля, — выдыхает он мне в макушку. — Пока я рядом, ни один дух Нави не посмеет тебя коснуться.

Ратибор

Рассвет лениво разгорается у кромки леса, когда я открываю глаза. Втягиваю носом густой лесной воздух, и горячая дрожь проходит по телу. Вновь прикрываю глаза, дышу часто-часто, глубоко. Ловлю чуждый этому миру запах. Запретный. Пряный. И при этом свежий до одури.

Тропа сквозь миры снова впустила нежданного гостя. Я почуял возмущение воздуха в то же мгновение, как раскрылся портал. Мой долг как стража: закрывать бреши и следить, чтобы в Навь не просачивалось то, чему здесь не место.

Но иномирянки это другое. Их вызывают в наш мир колдовством, манят чарами, даже попросту воруют. Они желанны для воинов-соколов.

Вот только… если девчонка здесь, где тот, кому она предназначалась? Тот, кто пожелал взять жёны изнеженный цветок?

Здешние женщины совсем не похожи на тех, что приходят по тропе сквозь миры. В наших краях рождаются низкорослые, кряжистые, с грубыми чертами, будто вырезанными топором неумелым плотником, они быстро стареют, иссушенные солнцем и тяжёлым трудом.

А эта… Не в силах справиться с искушением, смотрю на её макушку. Светлые, как спелая пшеница, волосы, редкий дар в наших землях. Кожа бледная, прозрачная, не знавшая ни морозного ветра, ни палящего зноя. Чистый бархат.

— Так что же ты делаешь здесь, Леля? — бормочу едва слышно. — Кому принадлежишь? Кто твой муж?

Девчонка вздыхает во сне, и пошевелившись, придвигается ближе, прижимаясь лицом к моей шее.

Боги… меня будто молнией пронзает, с головы до самых пят. Горячие волны проходят по венам, поднимая волоски дыбом, позорная слабость охватывает тело.

Что это? Чары или чужеземная магия? Нужно оттолкнуть колдовку, что даже во сне пытается поймать меня в свои сети. Нельзя позволять ей касаться. Уж я-то знаю, как это бывает. Видел не раз и не два, как хрупкие цветки подчиняли себе грозных воинов, привязывали к своей юбке навеки вечные. Стоит лишь раз поддаться соблазну и всё, душа навсегда в руках у капризной девчонки.

Да оттолкнуть…

Закрываю глаза. Не спешу. Очень уж сладок девичий запах, а тяжесть нежного тела в моих руках ощущается так необычно.

Держу её и понимаю: я как будто не я. Даже сердце бьётся иначе, дыхание с хрипами рвётся из груди, всё тело гусиною кожею покрывается, хотя и не холодно мне, а жарко и трепетно.

Нет! Трясу головой, желая сбросить наваждение. Не поддамся чаровству. Мне жена не нужна.

Резко сажусь, отталкивая от себя девчонку.

Она вздрагивает и просыпается. Хлопает длинными ресницами, испуганно оглядывается по сторонам светлыми, как две льдинки очами.

Сердце окаянное живо сжимается. Напугал, оттолкнул… разве можно так с хрупким цветком? И сам пугаюсь своим мыслям. Откуда только это взялось?

Встаю, расправляя плечи, откидываю волосы, упавшие на лоб.

— Что ж делать теперь с тобой? — спрашиваю для порядка. На деле просто вслух рассуждаю.

Леля не отвечает. Поправляет своё тонкое платье, что так плохо скрывает её стройную фигурку, приглаживает белыми руками длинные волосы. Прихорашивается, поди ж ты! Кривлю рот в усмешке. Вот ведь какая!

— Сведу тебя в город. А там уж видно будет, — решаю сделать, как задумал.

Не оставлять же её в лесу. Здешние твари живо растерзают девчонку на кусочки и косточки обглодают.

— А что там, в этом городе? Может, лучше поищем ту яму, в которую я свалилась? Мне бы домой… — бормочет смущённо, очи опускает.

Розовые губы её, как лепестки цветка. На ланиты румянец ложится, будто их зорька коснулась.

— Найти дело нехитрое. Да зачем? Проход закрыт. И откроется не раньше следующего полнолуния, если боги будут милостивы, — отрезаю, стараясь не смотреть на белоснежное тело, так заманчиво проступающее под полупрозрачным платьем. — Плащ мой накинь, прикройся. И в дорогу собирайся, скоро выдвигаемся.

Послушно накидывает на плечи плащ, кутается в него. Неловкими пальцами ищет застёжку, да всё не может с ней справиться. Оставляет так.

— Но… — девчонка вскидывает голову и заглядывает мне в лицо снизу вверх. — Но в полнолуние ты проводишь меня обратно? К проходу.

— Это исключено. В городе отдам тебя первому воину, что захочет взять в жены. Ты навсегда останешься в его доме.

Очи, так похожие на прозрачные льдинки, расширяются, занимая теперь половину лица.

— Я не хочу замуж! — выпаливает она, стискивая тонкими пальцами полы плаща.

Равнодушно пожимаю плечами.

— Никто из вас не хочет. Но воины не спрашивают дозволения женщин. Собирайся.

Леля вскакивает на ноги. От этого движения полы плаща раздвигаются, вновь открывая моему взору белую кожу, едва прикрытую белым кружевом. Живо отвожу глаза, но жаркую волну уже не унять, она бежит по телу, колет иголками.

— Я никуда не пойду! Слышишь? — девчонка подаётся вперёд, в её очах, огромных и влажных, плещется отчаяние. — Верни меня назад, пожалуйста, не заставляй меня выходить замуж!

Качаю головой. Меня не трогают слёзы. Все они плачут, это просто вода.

— Я не пойду. Не сдвинусь с места, пока ты не пообещаешь помочь мне вернуться!

Она делает шаг назад, в густую тень векового дуба, и упрямо сжав губы, садится на поваленное дерево. Обхватывает плечи руками. Дышит быстро и часто. Упрямая. Хрупкая, а колючая, не хочет сдаваться.

Прикрываю глаза, с шумом втягиваю воздух. Терпение никогда не являлось моей добродетелью.

— Не желаешь идти? Твоё право, — выдыхаю и в три шага преодолеваю расстояние между нами.

Леля даже охнуть не успевает, как я рывком тяну её вверх. Подхватываю под спину и колени, прижимаю к себе и выпрямляюсь.

Девчонка взвизгивает, пытается оттолкнуть, её ладошки беспомощно упираются в мою грудь. Слаба, как новорождённый зайчонок, ей ли пытаться сдвинуть гору?

Начинает брыкаться, что-то кричать, но я едва замечаю. Несу вперёд. Всё внимание поглощено другим. Её волосы щекочут мне шею, а тёплое тело слишком плотно прижимается к груди.

«Такая лёгкая, — думаю я, перешагивая через валежник. — Почти невесомая. Будто и правда родилась из лунного луча».

Она продолжает бороться. Тонкие пальцы впиваются в мои плечи, пытаясь оттолкнуть, но для меня это было всё равно что чувствовать взмахи крыльев бабочки. Однако с каждым девичьим движением что-то меняется, в животе сам собой разгорается костёр.

Её кожа… Боги, я и не знал, что человеческая кожа может быть такой. Гладкая, как речной жемчуг, и притом удивительно мягкая. Когда ладонь Лели случайно скользит по моей шее, там, где заканчивается ворот рубахи, кожу будто прижигают калёным железом.

А запах… От неё пахнет не дымом и потом, как от наших женщин. От Лели исходит тонкий, дурманящий аромат — так пахнет луг перед грозой или расцветающий в сумерках сад. Этот запах просачивается мне под кожу, туманит разум, заставляя забыть, кто я и куда иду.

— Пусти меня, пусти, пусти! — задыхаясь от слёз, колочу по каменным плечам.

Да что толку? Только ладони себе отбила, а ему хоть ты что! Шагает дальше с каменным лицом, лишь иногда брови хмурит.

Из сил выбиваюсь уже через несколько минут, больше не сопротивляюсь, бесполезно.

Слёзы тоже высыхают. Ну чего их зря лить? Нет, с ним нужно по-другому. Но как? Этот громадный парень совсем не похож на тех мужчин, с которыми я когда-либо общалась. Костя, Суслов, Игнатов тот же… любовники матери, спонсоры конкурсов. Все они вели себя предсказуемо, цивилизованно. Максимум, что позволяли — заинтересованные взгляды. Даже Суслов облизываться облизывался, но руки не распускал. А этот здоровяк на руках тащит, будто я вещь.

Кошусь на лицо, будто высеченное из камня. Вот как с ним разговаривать? Как заставить отпустить, а ещё лучше помочь вернуться домой? Может, попробовать пустить в ход женские чары?

Я не особо умею флиртовать или заигрывать с мужчинами. Мать строго следила, чтобы лишнего не позволяла, берегла мою репутацию, иначе хорошего мужа не найдёшь ведь. Но этот громила в домотканой рубахе не производит впечатление искушённого в любовных делах. Хотя кто знает…

Вновь перевожу взгляд на невозмутимое лицо. Он молод, и его можно назвать привлекательным. Светло-русые волосы падают на высокий лоб, кожа покрыта загаром, под грубой рубашкой бугрятся развитые мускулы. Интересно, есть ли у него женщина? И как она выглядит, если есть? Вот такая же резкая, сильная и высокая?

Давлю раздражённый вздох. Зачем я об этом думаю? Какое мне дело? Сейчас важнее заручиться его поддержкой и каким-то образом вернуться домой.

При мысли о доме в груди неприятно сжимается. На самом деле там меня тоже не ждёт ничего хорошего. Вынужденный брак с мерзким Сусловым. Но в любом случае оставаться в этом странном месте не выход. И кто знает, какого жениха подберёт мне этот грубиян.

— Послушай… — предпринимаю ещё одну попытку. — Позволь мне идти самой.

Ратибор бросает в мою сторону настороженный взгляд.

— Я могу тебя нести. Долго, — рубит и сжимает губы.

— Ни капли не сомневаюсь в твоей силе. Уверена, что ты сможешь дотащить меня на руках до самого города и даже не запыхаться. Но дело ведь не в этом! Мне не нравится, когда со мной обращаются как с вещью. Я могу идти сама.

Янтарные глазищи прищуриваются, внимательно изучая моё лицо. Жду ответа, но его так и не следует. Этот мужлан отворачивается и продолжает идти вперёд.

— Ну погоди…

Поколебавшись, протягиваю ладонь и легонько касаюсь его щёки. Делаю это скорее чтобы обратить на себя внимание, чем с какой-то иной целью. Но это невинное прикосновение неожиданно вызывает непредсказуемую реакцию.

Ратибор ощутимо вздрагивает всем своим большим телом, на смуглой коже его появляются мурашки. Дыхание мужчины сбивается, становясь поверхностным и частым, мощная грудь ходит ходуном. Острые зубы впиваются в нижнюю губу и сдавливают её. Он как будто пытается сдержать стон.

Отдёргиваю руку, нервно сглатываю, испуганно хлопаю ресницами. Почему он так реагирует? Как будто ему больно.

— Не касайся меня. Мне не нужна жена. Я страж. Моё место здесь.

Жена? Это здесь вообще при чём? Но спрашивать не решаюсь, уж больно грозный у него вид.

— Ладно. Хорошо. Прости, — отстраняюсь, насколько это возможно. — Может, тогда позволишь мне идти самой? Чтобы не коснулась тебя ненароком.

Ратибор останавливается и, поколебавшись всего пару мгновений, опускает меня на землю, позволяя стать на ноги.

— Добро. Иди. Если быстро устанешь, не вздумай ныть.

Ничего не отвечаю на это возмутительное заявление. С чего он взял, будто я буду ныть?

— Идём, — кивает в сторону узкой тропинки, вьющейся между кустами дикой ежевики.

— Эмм… ладно, — соглашаюсь со вздохом.

На землю он меня опустил. Но моя цель ведь была совсем не в этом. Мне нужно каким-то образом заручиться его поддержкой, чтобы вернуться домой. А значит, в город идти точно не стоит, особенно учитывая слова про мужа.

— Давай вперёд. Чтобы на виду была. Ещё заплутаешь ненароком или украдёт кто. Здесь всякие бродят, — Ратибор вновь указывает мне в сторону тропинки.

Лицо его невозмутимо, но в глазах мелькает что-то похожее на раздражение. Решаю не злить его и шагаю дальше, кутаясь в колючую ткань плаща.

Утро хоть и солнечное, но прохладное, в своём сарафане и тонком халатике я бы точно замёрзла. Хотя здесь тоже лето, как и в нашем мире. Вон ежевика поспела. Крупные, почти чёрные ягоды с синеватым отливом, готовы упасть с куста. Неожиданно вспоминаю, что ничего не ела со вчерашнего обеда. За ужином кусок в горло не лез, потому что переживала из-за решения матери по поводу мужа.

Протягиваю руку и срываю одну ягоду. Прямо на ходу сую её в рот. Морщусь от кислинки, но почти сразу ощущаю и терпкую сладость. Спелая дикая ежевика. Никогда в жизни не ела такую.

— Ты голодна? — раздаётся за спиной голос Ратибора.

Не поворачивая голову, пожимаю плечами.

— Есть немного. Но ты не волнуйся, я съем несколько ягод и этого достаточно.

— Добро. Позже выйдем на поляну, и я принесу тебе зайца. Хочешь?

Оборачиваюсь, не в силах скрыть удивления.

— Зайца? Живого, что ли?

Ратибор окидывает меня высокомерным взглядом.

— Нет. Перед этим я сверну ему шею.

При мысли о мёртвой зверушке со свёрнутой шеей мне становится не по себе.

— Я не умею готовить. Особенно в походных условиях и уж тем более зайцев.

На каменном лице от моего заявления ни один мускул не дрогнул. Похоже, этого истукана мои кулинарные способности мало волнуют.

— Я сам его изжарю на костре, — чеканит без каких-либо эмоций. — Для тебя.

Ну что же, пусть готовит. Эту задержку можно использовать. Например, чтобы разговорить Ратибора, узнать больше о мире, куда я попала. Или понять, что ему вообще нужно. И возможно даже, как-то договориться с ним. А по дороге, неплохо бы придумать ещё один план на случай, если русоволосый здоровяк всё же откажется помогать.

Солнце поднимается выше, и в лесу становится теплее. Но я не снимаю плащ, вижу, что моя одежда не нравится Ратибору. Наверное, здесь все женщины ходят в закрытых платьях в пол. Хотя кто знает. Ладно, сейчас это не имеет значения.

Лес становится гуще, деревья по обе стороны от тропы растут плотной стеной, а там, где всё же встречаются просветы, виднеются густые колючие заросли какого-то незнакомого мне кустарника.

Теперь никак не получится свернуть с тропинки, приходится идти только вперёд. Впрочем, я не собираюсь этого делать. С молчаливым сопровождающим за спиной всё-таки спокойнее и уж безопаснее, это точно. Мало ли какая тварь выскочит из кустов, а у него меч.

Вспоминаю, как Ратибор появился прошлой ночью. Свалился с неба в виде огромной птицы. Или это всё мне привиделось с перепугу? Я даже не знаю, что думать по этому поводу, чтобы не ощущать себя сумасшедшей.

— Скажи, а ты на самом деле был соколом? Ну когда… появился вчера, — неуверенно подбираю слова, бросаю взгляд через плечо.

Боюсь, что воображение сыграло со мной шутку. Не хочется выглядеть глупо, если окажется, что Ратибор просто выскочил из кустов с мечом наперевес, а остальное дорисовало моё воспалённое воображение.

— Я и есть сокол, — отвечает, высокомерно задрав подбородок. — Воин сокол.

— А воин сокол это такое название? Ну типа рыцарь тамплиер? Или в буквальном смысле сокол?

— Мне неясен смысл твоих речей. Я — воин из рода соколов, — чеканит с той же интонацией в голосе.

— Птица? — не отстаю я.

Просто нужно же выяснить до конца. Чтобы в обморок не свалиться, если Ратибор решит вдруг полетать.

— Ты всё видела ночью. Воины нашего рода могут перевоплощаться в птиц. В сражениях нам нет равных. Крепкий клюв, смертоносные когти и в придачу к ним — острые мечи. Ни один народ не сравнится с нами. Мы непобедимы.

Замолкаю, переваривая услышанное. Звучит всё это в высшей степени странно, но на что я рассчитывала, провалившись в портал между мирами? Шагаю, поглядывая по сторонам, и размышляю о том, что услышала.

Надолго меня не хватает. Идти по узкой тропе среди деревьев скучно, да и беспокойство не оставляет, царапает противными коготками изнутри, не даёт успокоиться.

— А кто ещё здесь живёт? Ты сказал: народы. Есть и другие? — спрашиваю через время.

— Люди. Навьи. Много кто. Тебя это не должно волновать. Твой муж сокол не даст в обиду. Ты будешь жить под его защитой. Всегда, — бросает отрывисто.

— А если… Ну так случится, что никто не захочет взять меня в жёны? Вот тогда, может быть, ты вернёшь меня к проходу? — спрашиваю, шагая вперёд.

За спиной царит молчание. Жду, но Ратибор бесшумно шагает сзади и отвечать не спешит.

Нет, ну так дело не пойдёт. Я же должна знать, что меня ждёт, а он отмалчивается. Резко останавливаюсь и оборачиваюсь. Мужчина, не ожидавший этого, продолжает идти и натыкается на меня, ведь я затормозила прямо у него на пути.

Мощное тело запросто снесло бы меня с дороги как пушинку, но сильные руки быстро подхватывают, приподнимают над тропой и прижимают к твёрдому мужскому торсу.

— Зачем остановилась? — выдыхает хрипло.

— Я… — поднимаю лицо и замолкаю, столкнувшись взглядом с невероятными глазами, похожими на два кусочка янтаря.

Ноздри Ратибора раздуваются, грудь ходит ходуном. Я чувствую, как грохочет его сердце. И хотя он пытается сохранять надменное выражение лица, становится ясно — с каждым мгновением делать это ему всё сложнее. Чувствую, как сильные пальцы жгут кожу через одежду, вижу мурашки, что бегут по мужской шее, поднимая дыбом волоски.

И приходит понимание: это я на него так влияю! Я вызываю сердцебиение, мурашки, сбившееся дыхание. Но почему? Мозг принимается судорожно работать, ища причину столько бурной реакции у такого грозного и, на первый взгляд, невозмутимого мужчины.

Должно быть, он уже долго здесь в лесу, один без женщины. А он вон какой здоровый, решительный, сильный. Тестостерон ходячий, одним словом.

При мысли о том, что Ратибор может испытывать ко мне сексуальное влечение, щёки опаляет жаром. Да и не только щёки, всё тело вдруг загорается, по венам кипяток несётся вместо крови. Но не могу сказать, что мне нравится это предположение, скорее оно пугает, тревожит уж точно.

Изо рта мужчины вырывается сдавленный хриплый стон, и он отстраняет меня от себя. Почти отталкивает, кривит губы, отворачивается, резкое лицо его покрывается красными пятнами.

— Иди. И не вздумай больше останавливаться, пока я не прикажу, — рявкает осипшим голосом.

Вздрагиваю, сердце подскакивает и пускается вскачь от испуга. Развернувшись, несусь по тропинке прочь. В груди гудит, жар заливает шею, спину и плечи. Кажется, я кожей чувствую яростный мужской взгляд.

Слышу, как Ратибор рассерженно сопит сзади, как хрустят под его ногами сухие ветки. До этого он шёл почти бесшумно, а теперь ломится по тропинке, тяжело ступая и сбивая попадающиеся на его пути сучья, как разгневанный медведь.

Проходит немало времени, прежде чем Ратибор успокаивается. Понимаю, что буря прошла, когда он затихает, перестаёт пыхтеть и ломать ветки, а шаги вновь становятся едва слышными.

— Такого не будет, — раздаётся его голос за спиной.

— Что? — бросаю взгляд через плечо, продолжая идти. Тормозить больше не рискую.

— Тебя захотят взять в жёны. Будут драться, чтобы заслужить эту честь. Такие, как ты — ценный дар в наших землях.

На поляну выходим, когда солнце уже высоко над головой. Узкая тропинка вдруг выныривает из зарослей на открытое место и теряется в густых пахучих травах, сплошь усыпанных мелкими лесными цветами.

— Там есть родник, — Ратибор кивает в сторону высоких ясеней, растущих на противоположной стороне поляны.

— Да? — переспрашиваю, не совсем понимая, зачем мне эта информация.

— Если мучает жажда, там есть родник, — повторяет медленно, будто разговаривает с неразумным ребёнком.

— Ааа… понятно, спасибо, — бормочу растерянно.

На самом деле я не особо хочу пить из ручья. Он ведь течёт просто по голой земле, по камням. И в нём, наверное, плавают разные там лягушки и насекомые. Брр…

До этого момента мне и в голову не приходило, что жизнь в лесу сильно отличается от того, к чему я привыкла. И мне придётся долгое время провести в походных условиях. Но выбора нет. Ягоды вон ела прямо с куста и ничего жива.

Вернусь домой, надо будет пройти обследование на паразитов, инфекции и всё остальное. А пока потерплю. Нужно же как-то выжить до следующего полнолуния.

— Будь здесь. Я поймаю обед и вернусь. Далеко в лес не заходи, если услышишь кого-нибудь, сразу выбегай на поляну. Я замечу и спущусь. Добро? — говорит Ратибор, окидывая заросли внимательным взглядом.

— Хорошо. Я не пойду в лес. Здесь посижу, — отвечаю, опускаясь прямо на траву.

Ноги гудят от долгой ходьбы, ведь я не привыкла к таким длительным переходам. Сколько мы протопали по лесной тропинке? Километров десять, по моим ощущениям.

Ратибор с невозмутимым видом кивает, выходит на середину поляны и, подпрыгнув, резко отталкивается от земли. Его одежда, оружие и кожаные ремни не падают на траву и не разлетаются в стороны, а будто врастают в стремительно меняющееся тело.

Короткий вскрик переходит в пронзительный клекот и над лесом взмывает исполинский сокол. Его оперение отливает холодным стальным блеском, а размах крыльев настолько велик, что их тень накрывает половину поляны.

У меня перехватывает дух, сердце замирает, а тело мгновенно реагирует мелкой дрожью. Зачарованно разглядываю огромные когти и мощный загнутый клюв, способный проломить мою голову одним движением.

Меня будто придавливает к земле, но вовсе не потоком воздуха из-под крыльев, а ужасом, сковавшим всё тело. Сижу и ошарашено хлопаю ресницами, наблюдая, как сокол набирает высоту, размеренно взмахивая крыльями.

Способность дышать возвращается, лишь когда он скрывается за деревьями. Нервно сглатываю, прижимаю руку к груди, наивно надеясь, что это поможет мне унять бешеное сердцебиение.

Этот монстр в перьях в два счёта растерзает меня своими острыми когтями. Если вдруг у него возникнет такое желание, разумеется.

— Ну нет, зачем бы ему это делать? Стал бы он спасать меня от чудовища, а потом тащить через весь лес, чтобы убить? Это не логично. Хотел бы разорвать, уже бы разорвал, — бормочу себе под нос, чтобы успокоиться.

Но эти размышления не слишком помогает. Ратибор — не человек, а какое-то потустороннее существо, оборотень, превращающийся в птицу. А оборотни вполне могут действовать вопреки человеческой логике.

Так, и что тогда делать? Мысли принимается метаться в голове как взбесившиеся белки. Бежать? Но куда? Я не выживу в лесу. Меня либо съест такое же чудовище, что напало ночью, либо я сама умру с голода, ведь навыков выживания в дикой природе у меня нет от слова совсем.

Похоже, выбора нет. Нужно довериться Ратибору. Но в любом случае буду вести себя с ним осторожнее.

Расстилаю грубый плащ и ложусь на него, подтянув ноги к груди и обняв себя руками. Горло дерёт спазмом, шею и плечи стягивает напряжением, которое не удаётся сбросить усилием воли или глубоким дыханием. Мне страшно.

Лежу так долго-долго, чувствую солнечные лучи на коже, лёгкий ветерок, что ласково гладит по волосам. Постепенно отпускает, становится легче. Я справлюсь. Всё будет хорошо.

В траве гудят жуки и пчёлы. Мелкие цветы качают разноцветными головками в такт с ветерком, будто танцуют. С деревьев, окружающих поляну, доносится разноголосое птичье пение. Здесь красиво, и пахнет так приятно — разнотравьем и немного мёдом.

В нашем лесу в том, где осталась моя машина, таких полян нет. Там только деревья и редкая травка, припорошенная пылью. И пахнет выхлопными газами, да кострищами от частых пикников, а на кустах тут и там висят пластиковые пакеты. Цивилизация, что сказать.

Интересно, как там мать? Ищет ли меня? Вздыхаю. Ищет, конечно. В полицию, наверное, ещё вчера заявила. И Суслова подключила, уж в этом сомневаться не приходится. Наверное, думает, что я сбежала. С любовником. Эх… Был бы у меня любовник, может, бы и сбежала. Но уж точно не в лес с крылатым чудовищем.

На солнце меня разморило, мерный гул насекомых почти усыпил. Когда совсем рядом раздаётся хлопанье крыльев, не сразу открываю глаза, продолжают лежать, обнимая себя руками, стараясь продлить состояние расслабленной дремоты, что внезапно одолела.

Голову поднимаю, лишь услышав незнакомый мужской голос.

— Женщина? Ты откуда здесь?

Распахиваю глаза и вскакиваю в испуге: на поляне стоит высокий черноволосый мужчина в такой же одежде, как у Ратибора, и внимательно разглядывает меня круглыми, как у птицы, глазами.

— Кому ты принадлежишь, нежный цветок? — черноволосый делает шаг в мою сторону.

— Я? Никому, — бормочу, инстинктивно отступая.

Мне совсем не нравится этот голодный взгляд, которым обследует моё тело незнакомец.

Наклоняюсь, тяну с земли плащ, а затем набрасываю его на плечи, запахиваю и стискиваю полы пальцами, желая спрятаться, а ещё лучше — убраться подобру-поздорову.

— Как же, никому? Ты из верхнего мира, верно? Нежная, хрупкая, белая, как молоко. Кто-то же привёл тебя сюда. Ближайшая тропа между мирами в нескольких верстах к северу, — мужчина откидывает от лица густые волосы, но они снова падают ему на лоб. — Если же нет, если каким-то чудом ты оказалась здесь одна, будешь моей добычей.

Час от часу не легче! Только стать добычей этого здоровяка мне не хватало для полного счастья! Нужно было сразу сказать, что у меня уже есть один сокол. Почему я до этого не додумалась?

— Ратибор, — выдаю поспешно. — Меня привёл Ратибор. Знаешь такого? Он сокол. И меч в него есть. Он здесь, поблизости. На охоту полетел. Сказал, что сейчас вернётся.

Незнакомец останавливается, склоняет голову набок и несколько секунд не мигая разглядывает меня своими круглыми глазами. Он будто сомневается в моих словах, но хотя бы больше не приближается.

— Ратибор, говоришь? Так ведь он отказался от права жениться. Добровольно отверг эту участь, не желая зависеть от слабой женщины. Его выбор понятен. Он страж. Благородная смерть в бою ему не доступна, — наконец, выдаёт мужчина. — Да и обет безбрачия у них в чести.

— И что? Он и не предлагал мне руку и сердце. Но это вовсе не значит, что между нами ничего нет. Понятно? Он мой мужчина.

Брови черноволосого ползут вверх, лицо приобретает насмешливое выражение.

— А не хочешь ли ты меня обмануть, дева? Где ты слышала имя Ратибора? Отвечай!

Медленно пячусь назад, стараясь увеличить расстояние между мной и этим недоверчивым соколом. Что не так я сказала? Одновременно поглядываю на небо, ища глазами птицу с крыльями стального цвета.

— Эээ… — судорожно пытаюсь придумать хоть что-то. — А давайте у него самого спросим. Он скоро вернуться должен.

— Недосуг мне время терять, — отмахивается черноволосый. — Ты одна. Значит, никому не принадлежишь. В этом случае закон позволяет мне взять тебя в жёны. Я присваиваю тебя, дева!

— Ну уж нет! Я не согласна! — восклицаю, отступая к самому краю поляны.

Присвоить он меня надумал! Больше ничего не надо?

Мужчина глубоко вдыхает, отталкивается от земли и взлетает над поляной чёрной птицей. Делает несколько плавных кругов, набирая высоту.

Я настороженно слежу за ним глазами, пытаюсь понять, что он задумал. Улетает? Было бы неплохо, но странно. Совсем не соответствует его словам про то, что он меня присваивает. Или у них ритуал такой? Объявил женой и смылся? Если так, то пусть, я только рада.

Исполинская чёрная птица делает ещё несколько кругов и вдруг камнем бросается вниз, выставив вперёд огромные острые когти. Он летит прямо на меня.

Взвизгиваю и бросаюсь в кусты. Успеваю нырнуть в них за секунду до того, как когтистые лапы опускаются прямиком на то место, где я только что стояла.

Сокол издаёт недовольный клёкот и взмывает ввысь. Чувствую, как от взмаха его крыльев наклоняются ветки, и отчаянно лезу дальше, в самую глубь раскидистого кустарника, надеясь скрыться от когтей хищной птицы.

Продираюсь сквозь густые заросли, не обращая внимания на то, что они хлещут по телу, что паутина липнет к лицу. Сейчас меня больше беспокоят острые чёрные когти. Он что, собирался схватить меня ими? Поднять в воздух? А может, разорвать на месте?

Бог ты мой, что за нравы здесь? Что ещё за законы такие, позволяющие хватать когтями!

Неожиданно новый звук раздаётся в вышине. Это уже не просто клёкот, а оглушительный, вибрирующий гул, от которого закладывает уши.

Не удержавшись на ногах, падаю. Переворачиваюсь на спину, замираю, вжавшись в сырую землю под защитой густой листвы.

Сквозь переплетение веток вижу вспышку. Ослепительный стальной блеск, как клинок разрезает небо. Ещё один сокол, такой же огромный и величественный, врезается в чёрного прямо над поляной.

Взвизгиваю и зажимаю себе рот рукой, расширившимися глазами глядя на чудовищных птиц, схлестнувшихся в схватке. Они дерутся! Из-за меня дерутся!

Чёрный выталкивает из клюва возмущённые резкие звуки, кажется, он не на шутку разозлён тем, что ему помешали завладеть добычей. Но второй, тот самый, с крыльями цвета стали, теснит его прочь, не давая вновь спикировать к кустам.

Над лесом разносится скрежет, от которого всё моё тело покрывается мурашками. Сердце, которое ещё минуту назад почти остановилось, внезапно оживает, и пытается вылететь прочь, предварительно пробив грудную клетку.

Тень от гигантских сцепившихся тел мечется по поляне. Соколы в своём втором обличье настолько огромны, что закрывают крыльями солнце.

Чёрный изворачивается, пытаясь достать противника клювом-серпом, но стальной бьёт наотмашь крылом и атакует соперника с пронзительным криком.

Задыхаясь от ужаса, наблюдаю за битвой. Слышу свист, когда мощные тела рассекают воздух, чувствую ветер, поднятый крыльями. Одно тяжёлое, жёсткое перо, на вид острое как бритва и холодное, падает совсем рядом с моим убежищем, глубоко вонзаясь в мягкий лесной мох.

Серое. Перо Ратибора. Протягиваю руку и касаюсь его. Нет, оно не острое и не холодное, просто большое и необычного цвета для птицы. Повинуясь внезапному порыву, хватаю перо и прижимаю к груди.

Вновь поднимаю голову. Соколы успели сцепиться в один клубок и камнем летят вниз. Тень от их огромных тел накрывает кусты, погружая поляну в сумрак.

Кричу, не в силах сдержать страх, зажмуриваюсь, ожидая, что они сейчас рухнут на меня, погребя под грудой плоти и перьев.

Но ничего такого не происходит. Когда открываю глаза, вижу, что соколы несутся над поляной, почти над землёй. Ветер, поднятый их крыльями, гнёт кусты, в которых я скрываюсь. Даже деревья вокруг жалобно стонут, сгибаясь под напором воздуха нечеловеческой силы.

Ещё мгновение и они ударяются о землю, в тот же миг превращаясь в людей. В новом обличии соколы не дерутся. Они отскакивают на приличное расстояние и останавливаются, сверля друг друга яростными взглядами.

Невольный вздох вырывается из горла, когда вижу на лице Ратибора кровь. Похоже, он поранился, а быть может, чёрный ударил его когтем или клювом.

Да уж, не удивительно! Сцепились они не слабо! Как ещё живы остались.

И что дальше? Продолжат на земле? А мне что делать? Бежать в лес? Или ждать исхода битвы?

Пока я отчаянно пытаюсь сообразить, как действовать дальше, эти двое медленно ходят вокруг поляны, не сводя глаз с соперника. Но вступать в схватку не спешат.

— Ты напал на меня, Ратибор. Разве это по закону соколов? Мы из одного рода, а не враги, — черноволосый первым начинает говорить.

— Закон разрешает вступать в битву за женщину. А ты, Яробор, посмел покуситься на иномирянку, которая под моей защитой, — невозмутимо отвечает Ратибор.

Черноволосый вскидывает брови, его лицо всего на одно мгновение приобретает удивлённое выражение, но почти сразу вновь делается невозмутимым.

— Я чего-то не понимаю, Ратибор? Насколько мне помнится, ты отказался жениться, выбрал участь стража. Разве не ты ратовал за то, что отдавать жизнь в руки слабого создания — безумие?

— Не стану спорить, так и было. От своих слов я не отказываюсь. Но это не значит, что ты можешь забрать девчонку. Она со мной. И я тебе этого не позволял, — чеканит серый сокол в ответ.

— Так позволь. Для чего ты держишь её при себе? Испытываешь волю? Судьбу пытаешь? Или всё же поддался чарам цветочка из верхнего мира?

Ратибор складывает руки на груди, выпячивает подбородок, принимая ещё более высокомерный вид.

— Оставь свои предложения при себе, Яробор. Эта женщина под моей защитой. Я привёл её сюда. Значит, по законам соколов, все права на неё принадлежат только мне.

Чёрный сокол делает шаг в сторону серого, кладёт руку на рукоять меча. Ратибор не отступает. Вместо этого тоже достаёт меч.

— Хочешь драться за неё? Изволь. Я готов. Но биться будем насмерть.

— Зачем же, — живо идёт на попятную чёрный. — Я видел её всего несколько мгновений. Она хороша, но мало ли столь же прекрасных цветков попадают к нам разными путями? Я успею найти себе жену.

— То-то же, — удовлетворённо кивает Ратибор.

— Но ты не пытайся меня убедить, будто ещё не попал под её чары. Биться насмерть за случайную девчонку? Верится с трудом. По всему видно, что ты нарушил свой обет безбрачия, — не остаётся в долгу Яробор.

Лицо серого сокола каменеет, он расправляет плечи, ещё выше поднимает подбородок, сжимает руки в кулаки.

— У этой девчонки нет надо мной власти. Я веду её в город. А с разрешения князя отдам тому, кто предложит большую цену. Ты тоже можешь участвовать в торгах, Яробор. Если есть чем заплатить, — отвечает ледяным голосом.

— Ведёшь? Но путь отсюда займёт два дня. Почему не отнесёшь? Медлишь. Это подсказывает…

— Убирайся, Яробор! — обрывает его Ратибор. Оставить свои никчёмные догадки при себе. Я ничего не желаю слышать! Хочешь заполучить красивую жену, жди нас во дворце. И приготовь всё золото, что успел награбить в походах. Дёшево я этот белый цветок не отдам.

— Добро. Подожду. Но ты темнишь. Зачем тебе золото? Что ты будешь делать с ним в лесу? Раздавать белкам? Одаривать мавок? — усмехается черноволосый и, не дожидаясь ответа, взлетает в воздух соколом.

Я сижу, затаившись в кустах, вслушиваюсь в их перебранку. Выбираться на поляну не спешу, наоборот, тихонько ищу пути к отступлению. Настораживают слова про золото, на которое хочет выменять меня Ратибор. Даже не так, они ранят. Получается, что и в своём мире, и здесь, я просто кукла, которой можно распоряжаться как угодно, которую можно продать будто вещь.

Это больно. По-настоящему больно чувствовать себя неспособной самостоятельно решать свою судьбу. Мне вовсе не хочется становиться женой того наглого, чёрного сокола-перевёртыша, независимо от того, сколько золота он готов заплатить Ратибору. Также как я не хотела выходить за Суслова, отвалившего нехилую сумму моей матери.

Но разве у меня есть выбор? Понимаю вдруг, что я обречена. Хоть в этом мире, хоть в родном. Слабачка. Бессловесная игрушка, неспособная слово сказать против матери, а теперь и против нового знакомого. Ратибор просто присвоил меня и собирается распоряжаться, как ему вздумается. И конца ведь этому не будет. Никогда.

Смотрю в одну точку, провожая взглядом чёрную птицу, исчезающую в вышине, и даже не сразу замечаю, что по щекам текут слёзы. Острая жалость к себе сжимает сердце и выкручивает внутренности.

Слабачка. Если бы я была хоть немного смелее, то не позволила бы матери выдавать меня замуж на побитый молью мешок с деньгами. Не пошла бы за этим бесчувственным мужланом, возомнившим себя моим хозяином.

Хлопанья крыльев чёрного сокола затихают вдали. Воздух вновь наполняется птичьим пением и звоном жуков из травы на поляне.

Щека саднит. Наверное, ветка хлестнула, когда я продиралась сквозь кустарник. Потираю её ладонью, смахиваю слёзы, так некстати, появившиеся.

— Леля? — слышу с поляны голос Ратибора.

Не отвечаю и не выхожу. Особо не таюсь, впрочем. Он в любом случае слышит мои всхлипывания, да и бесшумно из густых зарослей мне не выбраться.

— Выходи, не бойся. Пока я рядом, никто не посмеет тебя тронуть.

Невесёлый, нервный смешок вырывается из горла. Пока он рядом! Спасибо, успокоил. Можно подумать, есть принципиальная разница, кто будет мной владеть как вещью, он или другой сокол. Или Суслов. Важно то, что я сама себе не принадлежу. И как отвоевать право распоряжаться собственной жизнью, ума не приложу.

Ратибору быстро надоедает ждать, пока я вылезу из кустов. Он в два счёта преодолевает расстояние до края поляны, раздвигает ветки и склоняется ко мне.

Я не пытаюсь отодвинуться, спрятаться. Лишь смотрю на него снизу вверх и глотаю слёзы. Безропотная слабачка, привыкшая подчиняться. Горько признавать, но это факт.

Лицо мужчины выглядит всё таким же невозмутимым, он даже кровь с щеки вытереть не потрудился.

— Яробор испугал тебя? — спрашивает, раздвигая кусты сильнее, явно с целью расчистить для меня дорогу.

Пожимаю плечами, всхлипываю, быстрым движением вытираю слёзы.

— Нет, — бормочу, поднимаясь и поправляя одежду.

— Нет? — переспрашивает недоверчиво. — Откуда тогда слёзы?

Вздыхаю, и в этот момент чувствую, как что-то щекочет шею. Мигом вспоминаю паутину, липнувшую к лицу, когда я лезла сквозь кустарник, спасаясь от чёрного сокола. Наверное, это её хозяин, паутины этой!

Взвизгиваю и принимаюсь судорожно отряхивать шею, спину, плечи, всё, до чего только могу дотянуться. Ненавижу пауков. При мысли о маленьких лапках, щекочущих кожу, всё тело начинает нестерпимо зудеть.

— Леля? — глаза Ратибора округляются, похоже, он не может понять, что со мной происходит.

— Паук! — выпаливаю и стремглав выскакиваю из кустов, продолжая отряхиваться.

Мужчина шагает следом, разглядывая меня с явным недоверием. Видимо, в его картине мира никак не укладывается тот факт, что кто-то может бояться маленькую букашку.

— Что? Я ненавижу пауков. Они просто очень противные! — выпаливаю, стаскивая с себя плащ и принимаясь его вытряхивать.

Ничего не обнаружив, решаю снять ещё и халат. Вдруг какой-нибудь паучок, жук или того хуже — клещ, забрался под него? Надо проверить.

Бросаю плащ на землю, развязываю поясок халата, снимаю его, встряхиваю и опускаю на плащ. Вроде бы чисто. Оглядываю со всех сторон свой приталенный белый сарафан на тонких лямках, лишь после этого немного успокаиваюсь.

Наверное, и не было никакого паука, просто лист коснулся кожи, а я уже напридумывала, всполошилась, как полная дура!

Искоса бросаю взгляд на Ратибора, готовясь увидеть на его лице насмешку или того хуже — презрение. Вот только он не усмехается. Напротив, его лицо будто окаменело, а в янтарных глазах горит огонь.

Вижу сжатые челюсти и вздувшиеся вены на шее, замечаю, как часто вздымается широкая грудь, как длинные пальцы впиваются в кожаный ремень, с усилием стискивая. В тишине леса становится слышно его тяжёлое, участившееся дыхание.

Воздух мгновенно покидает лёгкие, когда чувствую обжигающий мужской взгляд, скользящий по телу. Щёки моментально загораются, а кровь вдруг превращается в горячие колкие пузырьки, что кипя и взрываясь, несутся по венам.

Сглатываю, нервным движением облизываю пересохшие губы. Не в силах отвести взгляд, скольжу по лицу, по мощной шее, по широким плечам и снова возвращаюсь к лицу.

Мне жарко. Щёки пылают, тело горит и плавится. Со мной впервые происходит нечто подобное. Никогда до этого у меня не подкашивались ноги и не пылала кожа лишь от одного только мужского взгляда.

Да я и не встречала никогда таких, как он. Таких огромных, сильных, с резковатыми точёными чертами, с полными, чувственными губами…

Ох, зачем я об этом думаю?

Ратибор судорожно сглатывает, отрывисто вздыхает и поспешно отворачивается. Делает шаг назад, его рука инстинктивно сжимает рукоять меча. Не глядя на меня, бросает грубо охрипшим голосом:

— Надень плащ. Немедленно.

Меня задевает эта реакция. Но вида не подаю.

— Ладно, — бормочу, поднимая с земли халат, накидывая его на плечи и туго завязывая поясок.

Сверху надеваю плащ. Со вздохом поправляю волосы. Они совсем запутались, а расчёски нет. Смогу ли я привести их в божеский вид, когда удастся добраться до цивилизации? И вообще, удастся ли?

Судя по качеству одежды Ратибора, она сшита вручную. Вот хотя бы на плаще: мелкие, аккуратные стежки, но всё же недостаточно ровные, чтобы можно было принять за машинную строчку.

Как там в их городе? Может, грязь и антисанитария? Не очень бы хотелось жить в таких условиях. И уж тем более выходить замуж за кого-то из местных жителей. Вроде того черноволосого.

— Я готова.

Ратибор медленно оборачивается. Смотрит себе под ноги, не на меня. Ну и пусть. Нужны мне его взгляды, можно подумать.

— Я сейчас отыщу зайца. Он где-то в траве на краю поляны, — говорит уже тише.

— Угу, — соглашаюсь и поджимаю губы.

— Когда увидел Яробора, нацелившегося на добычу, выпустил его. Зайца.

— Понятно, — сажусь в траву и отворачиваюсь.

Пусть сам ищет. Я помогать не собираюсь.

— Будь здесь. Я быстро. Или проводить до родника?

— Не надо, — опускаю голову.

На самом деле я злюсь. На себя за то, что испытываю непонятные чувства к этому грубияну. На него за то, что отвернулся. Я чувствую себя… отвергнутой?

Да ну, глупость какая!

Ратибор бесшумно покидает поляну, скрываясь за деревьями. И мне сразу же становится как-то грустно, тоскливо, и на душе муторно. Возможно, это просто тревога, что я осталась без защиты. Ведь в этом лесу нужно быть начеку, то чудовища появляются из тумана, то соколы похитить пытаются. А с Ратибором не страшно. Каким-то внутренним чутьём понимаю, он сможет меня защитить от всего. Если захочет, конечно.

На поляне задерживаемся дольше, чем я предполагала. Оказывает, готовить дикого зайца — длительный процесс.

Пока горит костёр, Ратибор закатывает рукава рубахи и ловко разделывает свою добычу ножом.

А я сижу в траве, прислонившись к толстому пню, торчащему на краю поляны, то и дело посматривая на загорелые руки, на крепкие мышцы, что перекатываются под кожей, на сосредоточенное лицо, с чуть поджившей царапиной на щеке. И на шею, с тонким зарубцевавшимся шрамом, на волосы, упавшие на лоб, на плечи, необъятной ширины.

Ратибор так не похож на мужчин из нашего мира. Совсем другой, такой огромный, грубоватый, уверенный. Необычный.

Вспоминаю субтильного Костю, который вот уже третий год ходит к психологу, в надежде проработать все “детские травмы”, и невольно усмехаюсь. Просто от того контраста между ними: суетливым маминым секретарём в модных джинсах и свитшоте, и этом грубом воине в домотканой рубахе. Уж он точно не станет рыдать на кушетке психолога из-за того, что в детстве пришлось делиться игрушками с младшим братом.

Качаю головой, не в силах скрыть улыбку. Не уверена, что он вообще способен рыдать. Это противоестественно. Не думаю, что существует на свете хоть что-то, способное заставить его расчувствоваться.

Закончив разделывать тушку, мужчина набирает каких-то широких листьев и заворачивает в них зайца. А после ворошит прогоревший костёр, кладёт в углубление свёрток и засыпает его горячими углями.

— Я схожу к ручью. Будь здесь, — командует сухо.

— Можно с тобой? Я тоже… хочу пить, — выдаю с запинкой.

На самом деле мне тревожно. Очень уж не хочется оставаться в одиночестве на поляне. Мало ли кого ещё привлечёт дым от костра. Знакомится с ещё одним соколом, возжелавшим жениться, удовольствие сомнительное, мне и Яробора хватило с головой.

— Идём, — равнодушно бросает Ратибор, направляясь в сторону старых ясеней.

Торопливо вскакиваю на ноги, отдёргиваю плащ и, путаясь, в траве спешу за ним. Смотрю под ноги, боясь наступить на колючее растение или зацепиться балеткой за плети повилики.

Голову поднимаю, лишь когда Ратибор останавливается. Но когда вижу, какое чудесное место всё это время было рядом с поляной, замираю с расширившимися глазами, боясь даже вздохнуть.

Лес здесь особенный. Он дышит прохладой и величественным, древним покоем. Прямо перед нами, залитые мягким светом заходящего солнца, возвышаются старые ясени. Их могучие, узловатые стволы кажутся похожими на колонны забытого древнего храма. Между ними, прорезая изумрудный ковёр изо мха, неспешно вьётся ручей, исчезая в глубине леса.

— Вот это да… — всплёскиваю руками, не в силах скрыть свой восторг, но тут же застываю в изумлении.

В хрустальных струях мелькает какое-то маленькое, полупрозрачное существо. На мгновение показывает бледное личико и тонкая рука, но стоит моргнуть — и всё исчезает в серебристых брызгах.

— Что это? — спрашиваю шёпотом.

— Водяницы, — невозмутимо отвечает Ратибор. — А вон там, моховики.

— Где? — перевожу взгляд и ахаю, прикрыв рот ладонью.

Под корнями ясеней в переплетении теней шевелятся крошечные создания. Вижу, как блестят их глаза-бусинки, но уже через мгновение мохнатые комочки бесшумно сливаются с корой.

— Разве такое бывает? — бормочу ошарашенно, не в силах поверить глазам.

Всё так странно. Непривычно, сказочно. Рядом с родником, даже воздух кажется живым: в золотистых лучах дрожат крылья прозрачных бабочек, похожих на осколки тёплого, солнечного света.

Стоит ли говорить, что я никогда не видела ничего подобного? Сердце подскакивает и ускоряется. Здесь красиво, но неестественно, и от этого становится страшно. Невольно отступаю, прижимаю ладонь к губам, но вдруг чувствую на плече тяжёлую, уверенную руку своего спутника. Поднимаю на него глаза. Мужчина лишь едва заметно улыбается, глядя на то, как искры солнечных бабочек растворяются в воздухе.

— Не бойся, — негромко произносит он, и его голос мгновенно успокаивает моё колотящееся сердце. — Это всего лишь хозяева поляны. Малые духи, они пугливее лесных оленей.

Ратибор делает шаг вперёд, увлекая меня за собой к самой воде, где между корнями ясеней ещё дрожит едва уловимая дымка.

— Водяницы любят чистую воду, а моховики берегут покой этих деревьев. Они не причинят зла. Смотри, они уже и забыли про нас.

Ратибор кивает в сторону ручья. В тот же миг приходит понимание, что магия этого места — не опасная ловушка, а естественная жизнь заповедного леса, скрытая от чужих глаз. Чувствую, как страх сменяется благоговейным трепетом, и лес вокруг перестаёт казаться чужим и пугающим.

Мой спутник опускается на колено у воды и жестом приглашает меня сесть рядом на мягкий мох. Над нашими головами в густых кронах ясеней раздаётся шум ветра, хотя на самой поляне царит полное безветрие.

— Слышишь? — тихо спрашивает Ратибор, подняв глаза к танцующей листве. — Это один из сыновей Стрибога, пролетает высоко над нами. В народе говорят, что он — дух стремительного ветра и хозяин бурь. Но здесь, в старых лесах, он усмиряет свой нрав.

Сокол касается пальцами прозрачной воды ручья.

— Старики сказывают, что именно сын Стрибога когда-то принёс в своих ладонях семена этих ясеней. Посадил их здесь, чтобы они стали опорой для неба. А из его дыхания, коснувшегося земли, забил этот ручей. Поэтому вода здесь никогда не замерзает, а деревья помнят времена, когда первые соколы беззаботно парили в небе, не ведая алчности, не желая злата и почестей.

Поднимаю голову, вслушиваясь в мерный гул в вышине. Теперь этот звук кажется мне завораживающим — в нём слышится древняя колыбельная, оберегающая и лес, и ручей, и крошечных духов, скрытых в тени.

— Пей, Леля, — голос Ратибора приводит в чувство.

Опускаюсь к воде, зачерпываю горстью прохладную воду, пробую на вкус. Она необычная, не такая, как в моём мире. Ледяная, с привкусом железа, но сейчас мне это даже нравится.

Ратибор тоже пьёт, смывает кровь со щеки, поднимается и протягивает руку, помогая мне встать.

— Пойдём, — негромко говорит он. — Ужин почти готов.

Возвращаемся на поляну к своей стоянке, где между камней уютно потрескивает догорающий костёр.

Запах дыма ощущается теперь чем-то приятным, а желудок сжимает от голода, при одной мысли, что там, в самом сердце золотистых углей, уже доходит до готовности мясо.

Устраиваюсь на своём месте, протягиваю ладони к теплу, исходящему от углей. Ратибор в это время ловко ворошит костёр прутиком, проверяя готовность ужина.

Над лесом сгущаются сумерки, и теперь только круг света от углей отделяет нас от затаившегося в чаще волшебства. И это так волнительно.

Костёр прогорел и потух, оставив лишь лёгкий запах дыма, разлитый в ночном воздухе. В лесу воцарилась та вязкая, тяжёлая тишина, которая обычно предшествует самому глухому времени, когда оживают ночные духи.

Сна нет ни в одном глазу. Сижу, привалившись спиной к корявому пню на краю поляны, и не свожу глаз с девчонки, свернувшейся клубком у меня под боком. Она давно уж спит, укрытая моим плащом, и этот кусок грубой шерсти, пропитанный запахом пота и птичьих перьев, сейчас кажется мне дороже самого тонкого полотна. Потому лишь, что он касается её кожи.

Моё тело в тех местах, где оно соприкасается с телом Лели, горит огнём. Чёртова кожа пульсирует, словно я приложился к мечу, раскалённому в кузнечном горне. И это сбивает с толку. Так быть не должно.

Я прошёл суровую школу. Соколов ещё детьми отрывают от юбок матерей, чтобы обучить воинскому искусству.

В наши головы долго вбивали, что плотью можно управлять, усмирять, лишая власти. Нас били, пока мы не переставали чувствовать боль. Нас морили голодом, пока желудок не превращался в сухой узел. Мы спали голышом на сырой земле, оставались одни в лесу, выживали, как умели, учились справляться со страхами.

Я думал, верил, что забыл о чувствах. Что моя плоть — холодная, мёртвая сталь.

Тяжёлый вздох распирает грудь. Прав был Яробор, когда говорил, что я пытаю судьбу. Воинов соколов невозможно сломить. Лютые пытки мы примем не дрогнув с достоинством. А вот прикосновения тонких пальцев…

Задушенный стон вырывается из горла, но я давлю его и отвожу взгляд. Только надолго меня не хватает. Сам не замечаю, как вновь начинаю разглядывать нежные черты, волосы, золотым ковром, окутавшие нежные плечи.

Смотрю на девичье лицо, бледное в свете луны, и внутри меня закипает странная, пугающая ярость. Я злюсь на неё за то, что она такая хрупкая. За то, что она пахнет не дымом, а чем-то цветочным, нежным, совершенно невозможным в нашем грубом мире.

Прикрываю глаза. Слушаю, как она дышит. Нет, нельзя продолжать эту пытку. Нужно было сразу отнести её в город, а не брести по тропе, любуясь на стройную фигурку и длинные волосы.

Завтра же на рассвете обернусь соколом, подхвачу её и донесу по воздуху за считаные часы.

Мой долг вывести Лелю из леса. Отдать тому, кто захочет взять в жены. А золото… золото оставлю в княжеской казне. Мне оно ни к чему. Потом вернусь в лес, и здесь в тишине, забуду о ней навсегда.

Лунный луч касается светловолосой макушки, и я, как заворожённый, слежу за ним, не в силах отвести взгляд. Ловлю себя на предательской мысли, что хочу притянуть Лелю ближе, сжать в объятиях, поправить прядь волос, упавшую ей на лоб.

Тяжёлый вздох распирает грудь. Нет, я хочу не просто коснуться, не просто обнять. Я хочу защитить. Закрыть собой от этого ветра, от этого леса, от самой судьбы.

Что это? Похоть иль глупость? Быть может. Но чудится мне, это нечто гораздо опаснее. Непрошеные чувства просачивается под мой стальной панцирь, под кожу, в самую кровь. Это то, чего я всегда боялся, от чего бежал, выбрав участь стража. Она, эта девчонка делает меня слабым.

Вновь отворачиваюсь, с пристальным вниманием впиваясь взглядом в тёмные деревья, окружающие поляну.

Если я коснусь Лели сейчас, боюсь, что вся моя стальная выдержка просто рассыплется в прах.

Кладу руку на рукоять меча. Металл привычно холодит кожу, возвращая в реальность. Завтра я избавлюсь от неё навсегда.

Но сегодня... сегодня я позволю себе эту мимолётную слабость: просто смотреть на неё и чувствовать, как внутри меня, под слоями шрамов и многолетнего льда, медленно и мучительно рождается нечто горячее, яростное и кипучее.

Тьма вокруг нас с каждым часом сгущается, становится плотной, живой. Лунный свет пробивался сквозь корявые ветви деревьев, превращая тени в причудливых чудовищ.

Слышу, как в зарослях папоротника копошится мелкая лесная нечисть. Из оврага доносится прерывистый хохот лешака, похожий на скрип старого дерева. Старый, замшелый, как пень, хозяина этой чащи, проснулся и теперь ищет, над кем покуражиться. Но со мной не станет связываться даже он.

Вижу, как между деревьями мелькают бледные огни, что выползли из болота на ночную охоту: высматривать добычу среди живых.

Треск сучьев, хруст валежника, возня в кустах. Мне привычны этот шёпот и шорохи. Здесь мой дом. И меня нет врагов даже в самой глухой чаще, кишмя кишащей нечистью. Никому из живущих среди корней, под корягами, в оврагах и топи, не сравниться с силой воина сокола.

Духи леса замирают, едва наткнувшись на мой взгляд. Они даже на расстоянии чуют сталь моего меча, привыкшего купаться в крови чудовищ, чуют мою собственную ярость. Они боятся меня. Я для них — хищник покрупнее любого вурдалака.

Перехватываю поудобнее рукоять клинка, и по металлу пробегает едва заметный отблеск луны. Пусть рыщут. Пусть воют в темноте. Пока я жив, ни один лесной дух, ни одна навья тварь не посмеет даже тенью коснуться этого нежного, беззащитного цветка, спящего под моим плащом.

Улыбка помимо воли мелькает на губах. Мне не в тягость ночной дозор. Напротив, моя душа греется странным, незнакомым теплом от мысли, что покой Лели зависит только от меня. Она спит так доверчиво, так спокойно. Чувствует — я смогу её защитить. И не зря, ведь так и будет.

Я её щит. Её личный зверь, который отпугнёт остальных. И от этого осознания по телу разливается жгучая, первобытная гордость.

Спи, Леля. Пока я здесь, лес тебя не тронет.

Новый звук заставляет вскинуть голову. Вглядываюсь в темноту, подмечая, что кусты на той стороне поляны едва заметно качаются. В тишине леса раздаётся отчётливый хруст ветки.

Из непроглядной тени появляется косматая, тяжёлая морда. Волколак. Его шерсть, спутанная и грязная, тускло отливает серебром в лунном свете, а из пасти вырывается сиплый рык.

Тварь замирает, переводя сверкающие жёлтые глаза на спящий цветок, укутанный в мой плащ. О да, для него это лакомый, нежный кусочек. Чудище припадает к земле, готовясь к прыжку. Но медлит, не решается броситься, косит жёлтым глазом в мою сторону.

В ответ лишь медленно, почти бесшумно, поглаживаю рукоять меча. Ловлю взгляд волколака, смотрю ему прямо в глаза, не мигая.

— Попробуй. Сделай шаг, и я вырву твоё гнилое сердце, прежде чем ты успеешь обнажить клыки.

Тварь опускает голову. Лесные духи и оборотни знают кто такие воины соколы. Они чуют сталь, закалённую в сотнях битв, и мою собственную тьму, которая чернее любого дремучего леса.

Волколак обиженно рыкает, вздыбив загривок и, пятясь, растворяется среди причудливых ночных теней.

Снова остаюсь один на один с тишиной. Мою душу греет странная, обжигающая мысль: Леля жива, только благодаря моей защите. Так и есть. Сейчас я её зверь, который страшнее любого волколака.

Просыпаюсь в объятиях Ратибора. Первое время просто лежу, пытаясь понять, как оказалась прижата к тёплому телу. Ведь засыпала я рядом, на охапке травы, что страж набрал для меня. А проснулась, лёжа на мужской груди.

Ратибор спит. Понимаю это, даже не глядя ему в лицо. Мерное дыхание, спокойный стук сердца под моей щекой. Обнимает меня во сне. Большие ладони воина-сокола расслабленно лежат: одна — на моём плече, вторая — на пояснице.

Не шевелюсь. Мне так хорошо сейчас, так удобно, спокойно, тепло. Закрываю глаза, втягиваю мужской запах. Удивительно, но он нравится мне, даже очень. Хотя пахнет Ратибор вовсе не дорогим парфюмом, а дымом, кожей и мужчиной. Большим и сильным мужчиной.

Лежать с закрытыми глазами мне быстро надоедает. Открываю их и, поколебавшись, кладу руку на грудь спящего Ратибора. Он не шевелится, продолжает дышать также размеренно.

Улыбаюсь. Пусть спит. Осторожно скольжу подушечками пальцев по грубой ткани рубашки к самому вороту, чтобы коснуться голой кожи. На ощупь нахожу вырез со шнуровкой и замираю, боясь продолжать.

Не знаю, что за нелепая идея — погладить Ратибора под рубашкой. Он взбесится, если проснётся.

Хм… А может, и нет.

Вспоминаю, как он смотрел на меня и щёки жаром опаляет. Горячая волна бежит по телу вниз и собирается в животе кипучим, пульсирующим клубком.

Мы здесь одни. Вокруг лес. Можем делать что угодно. Никто не узнает.

Сердце подскакивает и пускается вскачь при мысли, что именно я могу делать с этим огромным, привлекательным, сильным парнем.

Ну нет… я знаю его всего-то одни сутки. Глупо хотеть, чтобы он стал моим первым мужчиной.

Но в груди моментально поднимается возмущение. А кто тогда должен им стать? Обрюзглый Суслов? Или незнакомец, который даст больше золота на базаре? Ведь именно за этим, продать какому-нибудь богатому воину, Ратибор и ведёт меня в город.

А может, удастся его переубедить? Я слышала, что мужчины становятся мягки и податливы, если девушка просит их об услуге после близости. Что мешает хотя бы попробовать?

Невольно усмехаюсь. Попробовать. Как? Я в жизни не предлагала мужчинам своё тело. Если он сам не проявит инициативу, в любом случае не решусь даже намекнуть.

И пусть. Но погладить его шею, просто провести пальцами по голой коже мне по силам. Даже больше того, я хочу этого. Просто хочу.

Решаюсь. Ныряю пальцами под ворот рубахи и, задыхаясь от взбесившегося сердцебиения, глажу, наслаждаясь ощущениями. Чувствую горячую упругую кожу, биение пульса под ней.

Ратибор не шевелится, но понимаю вдруг, что-то изменилось. Не сразу доходит — он не дышит. Напрягся. Пульс участился, а сердце под моей щекой — сбоит.

Поднимаю глаза и тут же тону в двух янтарных озёрах.

— Что ты делаешь? — выталкивает сокол голосом, хриплым ото сна, а может, ещё от чего-то.

— Ничего, — поспешно отдёргиваю руку и пытаюсь выкрутиться из мужских объятий.

Но Ратибор не даёт. Одним точным, резким движением опрокидывает меня на траву и нависает сверху.

— Что ты делаешь со мной, Леля? Что ты со мной делаешь? — хрипит, впиваясь взглядом в мои губы.

Не отвечаю, лишь беспомощно хлопаю ресницами и втягиваю через нос, ставший вдруг густым, воздух.

— Зачем ты коснулась меня, ведьма? Ворожила, колдовала? Хотела подчинить себе? Забрать мою душу и сердце?

Это нелепое заявление действует как ушат ледяной воды — вмиг отрезвляет.

— Что? Да если бы я могла, разве стала бы тащиться за тобой через лес? Сразу бы заколдовала и заставила отправить обратно в наш мир! Ещё и до машины проводить! — выпаливаю и упираюсь ладонями в мужскую грудь.

— А что тогда делаешь? Разве не видишь, не чувствуешь, что твои касания для меня как отрава?

— Отпусти, — шиплю, понимая, что расстояние между нашими телами всё меньше. Сквозь тонкую ткань халата ощущаю бешеный жар, и его становится всё больше.

— Ты сама напросилась, — хрипит Ратибор в ответ и опускается на меня, придавливая к земле.

Горячий, искрящийся ток прошивает с головы до ног, стоит нашим телам соприкоснуться. Молнии бьют прицельно в каждую клеточку тела, и это так сладко, так остро, на грани безумия. Разве такое бывает? Не знаю, но я не могу терпеть. А между нами ведь ещё ничего не было, совсем.

Так глупо, всего ведь минуту назад я сама хотела его соблазнить.

— Ты забыл про свой обет безбрачия, — выдаю первое, что приходит в голову.

Ратибор замирает. Не отстраняется, лишь каменеет, всё также отрывисто, хрипло дыша. Не двигаясь с места, закрывает глаза.

А я уже жалею, что раскрыла рот. Ведь для меня будет лучше, если Ратибор не сдержится. Тогда я могла бы убедить его вернуть меня домой.

Сейчас, когда я лежу под ним, мне так страшно, так волнительно… И трепетно при этом, сладко, горячо. Мои ладони больше не отталкивают, касаются нежно.

Ратибор чувствует это и делает глубокий вдох. Его лицо совсем близко. Мне стоит лишь чуть-чуть приподняться, и я смогу его поцеловать.

Мой первый опыт. Интересно, а его? Он целовал кого-то? Или в этой дикой стране такое не принято? Почему-то от этой мысли становится неприятно. Но тут же приходит облегчение: ах да, у него же обет!

Попробовать? Если сейчас не решусь, возможно, потом пожалею, но будет поздно. Эта мысль придаёт уверенности.

Не спуская глаз с резко очерченных мужских губ, подаюсь вперёд и легонько касаюсь их своими.

Мой поцелуй вызывает неожиданный эффект. Не то, чтобы я ожидала от Ратибора ответного поцелуя, но уж точно не планировала, что он подскочит, как ошпаренный и в одно мгновение отлетит от меня на середину поляны.

Сердце как будто пронзает иголкой. Больно. Неужели ему настолько противно? Мои щёки, и без того красные, загораются ещё сильнее. Прикладываю к ним ладони, в тщетной попытке остудить.

— Ведьма… — выдыхает Ратибор.

Бросаю быстрый взгляд в его сторону и живо опускаю голову. Он выглядит безумным. Лицо побагровело, на скулах ходят желваки, глаза горят янтарным огнём, а тяжёлое дыхание разносится на всю поляну.

Обнимаю себя руками, втягиваю голову в плечи, стараясь сделаться маленькой и незаметной. Он же меня растерзает сейчас голыми руками!

Проходит минута, другая, но ничего не происходит.

— Леля… — зовёт Ратибор уже чуть спокойнее.

— Лиля, — зачем-то поправляю, не поднимая головы. — Меня зовут Лилия. Лиля.

— Пусть так, — неожиданно соглашается. — Ты должна знать. Женщины для воина сокола — яд и проклятие.

— Что ты имеешь в виду? — всё же решаюсь взглянуть на Ратибора.

Он сейчас выглядит более спокойным, но всё равно напряжён.

— У многих из нас влечение к женщине оборачивается одержимостью. Закалённые в боях воины в любви становятся покорны, как щенки. И никак не в состоянии противостоять этому. Могут умереть от тоски, если придётся разлучиться с той, кого полюбили.

— Правда? — выдыхаю, не в силах скрыть изумление. — Это же невозможно!

Ратибор качает головой.

— Ты многого не знаешь о нашем мире.

— Но… — замолкаю.

Чувство вины шевелится где-то в районе груди.

— Я не могу взять тебя в жены. Я страж, по собственной воле принявший обет безбрачия. И снять его уже не в моей власти. Это возможно лишь волею богов, — продолжает Ратибор.

Внутри растёт обида и сопротивление. С одной стороны, я вовсе не планировала становиться его женой. Но с другой…

— И что же, ты до конца жизни будешь один? — спрашиваю и вновь краснею.

Получается, я как будто навязываюсь. Хочу, чтобы он нарушил обет.

— Освобождение придёт, если я стану жрецом. Но лишь один страж из сотни получает знак от богов. Он появляется на коже, его нельзя подделать. Священный знак Стрибога.

— А если бы не обет… ты бы… ты взял меня в жёны? — спрашиваю и замираю в ожидании ответа.

Так глупо. Зачем мне это знать? Неужели я на самом деле хотела бы стать его женой? Он так груб, и я ничего не знаю о здешних нравах, образе жизни. Да я и не выживу здесь, мне нужно вернуться в свой мир, к привычному комфорту.

— Не искушай! — Ратибор понижает голос и продолжает шёпотом. — Предать обет — смерть.

Резко вскидываю голову, ловлю взгляд янтарных глаз. Он растерян. И понимаю вдруг, что чувствую то же самое. Растерянность, грусть и сожаление. Мне на самом деле жаль, что Ратибор не может нарушить обет. Но почему? Неужели я влюбилась? Это же невозможно. Прошли всего сутки.

И сразу же приходит понимание: время не имеет значения. Этот грубый, уверенный, надменный воин одним своим появлением той ночью, когда он убил чудовище, уже произвёл на меня впечатление. И забыть его у меня никогда не получится.

Поднимаюсь с земли и шагаю к нему навстречу. А он отступает. Этот огромный, сильный мужчина отступает.

— Я не хочу быть женой другого сокола. Не хочу принадлежать никому другому. Понимаешь? Не хочу!

Ратибор сокрушённо качает головой.

— Ты не выживешь в нашем мире одна. Я пытаюсь защитить.

— Защитить? Ты продать меня хочешь! Насильно положить в постель к мужчине, которого я никогда не видела! Разве так защищают?

Он медленно вздыхает и опускает глаза. На лице отражается внутренняя борьба.

— У меня нет выбора. Прости. Тропа между мирами закрыта. Ждать следующего полнолуния вдвоём с тобой — это пытка, выдержать которую мне не под силу. Оставить одну не могу. Ты погибнешь.

Меня вдруг охватывает злость. Почему все решают, как будет лучше, не удосужившись спросить моего мнения? Мать сама рассудила, что без богатого мужа я не проживу. Этот мужлан — что без его сородича, затащившего меня в постель, смерть наступит мгновенно.

А что, если нет? Что, если я смогу довольствоваться малым? Работать, содержать себя в том мире. И здесь тоже как-то приспособилась бы. Уж несколько недель до следующего полнолуния точно, продержалась.

Но нет! Все лезут решать за меня. Все лучше знают! Все умные, одна я дура!

— Знаешь что? По мне, лучше смерть в лесу, чем замужество! Понял? Если не хочешь помогать, просто оставь меня здесь. Просто оставь и иди по своим делам! Портал охраняй, или что вы там стражи делаете! Не надо меня спасать, я об этом не просила! Уходи! — выкрикиваю, чувствую, как к горлу подступают слёзы.

— Леля… — Ратибор делает шаг ко мне.

— Уходи! Я не выйду замуж, понял? Не выйду, и ты меня не заставишь! — кричу срывающимся голосом, чувствуя, как солёные капли текут по щекам.

Но я их не вытираю, не прячу. Мне больно, но эта боль придаёт уверенности. Я не хочу больше быть чужой куклой. Хватит покорно выполнять всё, что мне говорят. Пусть оставит меня в лесу. Пусть уходит. Благодетеля из себя строит, а на деле готов продать первому встречному!

— Уходи… — шепчу и отворачиваюсь.

Сил спорить нет. Надежды на то, что он послушает — тоже. Никто и никогда не принимает мои желания, просьбы, слёзы в расчёт. Всем плевать. Я — классическая безвольная жертва. Делайте со мной что угодно, я буду лишь глотать слёзы, а, в конце концов, просто смирюсь с любой несправедливостью.

— Хорошо.

Замираю. Сердце тоже на миг останавливается. Что означает это “хорошо”? Он согласен помочь или бросить меня в лесу?

— Вернёмся к тропе между мирами. Я не стану тебя неволить. Попробую провести ритуал.

Оборачиваюсь резко и встречаюсь с янтарным взглядом, полным решимости.

— Правда? Но ты же сказал, что проход откроется только в следующее полнолуние… — почему-то первая реакция вовсе не радость, а растерянность. Или даже разочарование.

— Это так. Но можно попросить богов сделать исключение. Если они смилостивятся, то пропустят тебя, — Ратибор запускает руку в густые волосы и откидывая их от лица. Вид у него задумчивый.

— Ты мне поможешь? А как же золото? — бормочу и прикусываю язык. Почему я так глупо себя веду? Ещё и отговаривать вздумала. Нужно ловить его на слове и тащить к порталу, пока не передумал. И уж точно не напоминать про деньги, которых он лишится.

Ратибор ухмыляется и качает головой.

— Оно мне ни к чему. Одинокому стражу, живущему в лесу, от золота нет никакого прока.

— Зачем же ты тогда потребовал его у Яробора? — бормочу сбитая с толка.

— Чтобы проверить крепость его намерений. Чем больше воин готов отдать за тебя, тем выше будет ценить. Тем сильнее будет его преданность.

— Ясно… — тяну, ощущая, как на душе становится теплее.

Всё-таки он не похож на мою мать. Её не разжалобить слезами, не переубедить. Да и продать меня она хотела исключительно ради своей выгоды, в отличие от Ратибора.

— Собирайся. Полетим. Ни к чему время терять.

— Полетим? — переспрашиваю испуганно. — Что значит полетим?

Меньше всего мне хочется летать, сидя на гигантской птице без всякой страховки и вообще каких-либо мер безопасности. Если свалюсь — костей не соберу. Да и высоты боюсь. Нет, полёты точно не лучшая идея!

— Я понесу тебя. Медлить нельзя. Каждое мгновение рядом с тобой — яд. Быть может, боги призвали тебя в этот мир с целью проверить мою волю. Если так, то пусть уж заберут обратно. Воля моя на исходе.

— Но… — бормочу, отступая.

Вот только Ратибор не собирается слушать. Он подпрыгивает, мгновенно перевоплощаясь. А пока я ошарашенно хлопаю ресницами, подлетает ко мне, обхватывает за талию сильными лапами и взмывает ввысь.

Вскрикиваю и замолкаю, чувствуя, как из лёгких выбивает весь воздух. От ужаса, что земля исчезла из-под ног, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Сердце делает оглушительный кульбит и застревает где-то в горле, мешая кричать. Мир внизу стремительно сжимается: огромная поляна, на которой я только что стояла, превращается в крошечное изумрудное пятнышко, окружённое тёмным морем леса.

Набрав высоту, сокол устремляется вперёд. Ветер бесцеремонно хлещет в лицо, выбивая слёзы, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как мелкая, неуправляемая дрожь проходит по всему телу.

Если я упаду, превращусь с лепёшку, в мокрое место.

Перед глазами плывёт. Земля с высоты кажется лоскутным одеялом из массивов деревьев и извилистых лент ручьёв. Мои ноги беспомощно болтаются в пустоте, и от зрелища далеко внизу, в животе сворачивается тугой узел, а все мышцы парализует.

Но сквозь этот ледяной ужас пробивается странное осознание: когти не впиваются в кожу. Великанские лапы держат меня крепко, но удивительно осторожно, словно боятся раздавить. Эта неожиданная забота пугает не меньше, чем высота, вступая в спор с инстинктами, кричащими о неминуемой гибели.

Чувствую каждое движение мощных крыльев над собой — тяжёлые, ритмичные взмахи, от которых содрогается воздух. Дрожащими пальцами я вцепляюсь в массивные лапы птицы, чувствую неожиданное тепло и сухую чешую. С большим трудом выравниваю дыхание.

Вскоре лоскутное одеяло исчезает. Лес внизу сливается в сплошной ковер из тёмной хвои. Кажется, он совсем близко, только руку протяни, вот только свист ветра в ушах напоминает о том, как высоко мы забрались.

Замираю, вжав голову в плечи, боясь даже шелохнуться. Но внезапно ритм крыльев меняется: взмахи становятся реже и тяжелее. Понимаю, что мы идём на снижение.

Сердце, и без того работавшее на пределе, совершает ещё один сумасшедший толчок, когда деревья начинают стремительно приближаться. Но сокол не бросает меня. Напротив, он прижимает моё тело к себе чуть плотнее, гася скорость, и плавно влетает в просвет между кронами.

Мы оказываемся на поляне, но совсем не похожей на ту, что недавно покинули. В самом центре высится исполинский дуб. Ствол дерева настолько широк, что его не обхватили бы и несколько человек, а узловатые корни уходят в землю, словно корявые лапы дракона. Кора дуба не серая или коричневая, а почти серебристая, и по ней, переплетаясь с естественными трещинами, бегут странные выпуклые знаки. Они кажутся живыми: в сумраке густого леса от них исходит едва уловимое, призрачное мерцание.

Сокол аккуратно разжимает лапы всего в паре ладоней от мягкого мха, опуская меня.

Ноги, ставшие ватными, подкашиваются, и я оседаю на землю, не в силах подняться. Дрожь всё ещё сотрясает тело, а перед глазами пляшут чёрные точки. Но страх полёта внезапно вытесняется чем-то новым, непривычным, торжественным. Каждой клеточкой тела я ощущаю давящее, потустороннее безмолвие этого места.

Ратибор

Обернувшись человеком, жестом прошу Лелю отойти в сторону. Ей не стоит покидать поляну, чтобы не потеряться в чертогах Вековечного леса, но и во время моего разговора с духами, лучше держаться на расстоянии. Кто знает, какую плату они захотят. И не будет ли жертва слишком большой.

Девчонка послушно отходит. Вижу, ей самой не по нраву это место. Да и немудрено. Место пьёт живу из таких как она. Если Леля пробудет здесь слишком долго, может остаться навеки.

Вдыхаю полной грудью густой, пряный воздух. Он ощутимо пахнет грозой. Дурной знак. Отмахиваюсь. Попробую. Быть может, духи сменят гнев на милость.

Делаю шаг вперёд. Земля под ногами колышется, будто не по тверди ступаю, а по зыбкому болоту.

Древний дуб отзывается гулким роком в ответ на моё приближение. Его крона подпирает само небо, а ствол в три обхвата испещрён знаками и тайными символами, значение которых известно только жрецам. Надписи не вырезаны ножом, их создали отнюдь не люди. Изломанные, сочащиеся золотистой живицей, они проросли сквозь кору по велению духов.

Касаюсь ладонью шершавого дерева. Знаки под пальцами теплеют, пульсируют, вспыхивают ярче.

— Внимайте, Предки! — мой голос звучит глухо, утопая в шелесте листвы. — Внимайте, хозяева Вековечного леса!

Запах грозы усиливается. Рокот становится громче и яростнее.

Закрываю глаза, вызывая в памяти слова, вбитые в мою голову учителями, без которых тропу между мирами не открыть.

Ладонь жжёт. Всё тело начинает покалывать. Чувствую, как духи леса стягиваются к поляне: они смотрят сотнями невидимых глаз из чащи, замирая в предвкушении. Им нужна сила, они ждут требу.

— Выну из тридевять замков тридевять ключей… кровь земли мне в помощь… сорок ветров в помощники… — шепчу я, и знаки на дубе вспыхивают ярким, алым светом. — Отворитесь, врата, проявись тропа между мирами!

Между двумя мощными корнями воздух начинает густеть, собираясь в клубок. Дрожит, делаясь осязаемым и вязким, как туман. Колышется и трещит, как сухая ветка под сапогом.

Дуб вздрагивает, осыпая меня дождём из резных, тёмных листьев, и прямо в пустоте, в самом нутре дерева, прорезается щель ослепительно-белого марева.

Оглядываюсь на девчонку. Ловлю испуганный взгляд, отмечают, как побледнело и без того белое личико, кажется, что ни кровинки в нём не осталось.

Давлю порыв подбежать, обнять, успокоить. Нельзя прерывать обряд. И трогать Лелю нельзя. Иначе…

Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно думать о тропе, о духах, просить богов о милости, а не глазеть на девчонку!

Перевожу взгляд на исполинское дерево. В отворившуюся щель просочиться никак не возможно, в неё пройдёт лишь остриё меча, настолько она узкая. Боги отказывают в милости. Что же, попробую по-другому.

Стискиваю зубы и тяну нож из-за пояса. Лезвие, выкованное из булата, холодит кожу.

Духи вокруг затихают, чуя близость поживы. Им не нужны мои слова, им нужна осязаемая плата.

Резкое движение, и по ладони пробегает горячая полоса. Я прижимаю руку прямо к символу Стрибога, проступившему на коре. Родитель ветров и покровитель нашего племени, должен внять и ответить.

Кровь мгновенно впитывается в дерево, будто дуб изнывает от жажды. Знаки вспыхивают уже не багрянцем, а золотом.

Чувствую, как дерево вытягивает из меня силы: в глазах темнеет, а в ушах нарастает гул.

— Пейте, — хриплю я, чувствуя, как ноги слабеют. — Берите сколько требуется.

Корни под ногами приходят в движение, они извиваются, словно живые змеи, раздвигая пласты земли. Дуб большой не рокочет, он воет — этот звук исходит не от мощного ствола, а из самой бездны, протянувшейся между мирами.

Трещина, до этого едва заметная, с рёвом распахивается, обдавая меня ледяным холодом запретных земель. Раскат грома неистовой силы раздаётся над головой. Земля под ногами стонет и содрогается.

Замираю, вглядываюсь с мерцающую муть. Цепляюсь пальцами в шершавую кору, чтобы не упасть.

Портал ревёт, обдавая лицо жгучим холодом. Нет, это не мир Лели. Это нечто иное: чертоги духов.

Отступаю, не в силах отвести взгляд. В белом мареве проступают очертания человеческой фигуры.

Прямо в центре разрыва, там, где пространство должно было послушно распахнуться, вижу собственное отражение. Но оно не повторяет моих движений. Двойник по ту сторону стоит среди пепла и почерневших скелетов тех самых дубов, что сейчас шумят вокруг заповедной поляны.

Вихрь затягивает в себя опавшие листья, и они, пролетая сквозь полупрозрачную завесу, мгновенно вспыхивают серым пламенем и рассыпаются в прах. По коре великого дуба, прямо поверх знаков, ползёт чёрное пламя.

В голове появляется голос. Он звучит громче водопада и одновременно с этим — тоньше комариного писка. Он не произносит слов, а каким-то неведомым образом вкладывает в мою голову знание. А я внемлю и содрогаюсь, объятый неведом ранее трепетом.

Громовые раскаты над поляной не в силах заглушить этот древний глас, идущий ниоткуда и отовсюду одновременно.

Моя ладонь вспыхивает огнём и горит, доставляя немыслимую боль, но я принимаю её как должное. Время останавливается, а быть может, напротив, ускоряет свой бег. Кажется, день сменяется ночью, я не могу разобрать.

Смотрю на своего двойника и вижу золотые символы и знаки, проступающие на его теле: на лице, на шее, на плечах. И в тот же миг моя кожа начинает гореть. Лицо, шея, плечи. Я знаю, что это — знаки жреца. Отметки богов, что видны лишь избранным, а от остальных скрыты.

Мотаю головой, как будто не соглашаясь с решением духов, но фигура в портале кивает: принимай.

Принимаю. У меня просто нет выбора.

Время замедлилось или вовсе остановилось. Кажется, что я попала в какое-то другое измерение, а может быть, впала в забытье. Все чувства исчезли, мысли покинули голову. Я как будто перестала быть участницей происходящих событий, а стала наблюдателем, которому можно лишь смотреть со стороны.

На самом деле, я этому даже рада. Как только Ратибор начал проводить обряд, всё моё тело сковал необъяснимый, потусторонний ужас. От страха я едва могла дышать, и с трудом заставляла себя оставаться на месте, а не бежать сломя голову вглубь леса, хотя всё внутри рвалось убраться от странной поляны подобру-поздорову.

Что именно происходит у дуба во время ритуала, я понять не могу. Всё пространство вокруг как будто спряталось от меня за мутной пеленой, сквозь которую можно рассмотреть лишь неясные очертания.

Раскаты грома над головой больше не пугают, не заставляют вздрагивать. И дышать получается без труда, даже сердце перестаёт колотиться, а бьётся размеренно. Я как будто погружаюсь в сон и вместе с тем бодрствую. Вот только пошевелиться не получается, но мне и не хочется. Внутренним чутьём понимаю — так надо. Это всё для моей же безопасности.

Сижу под раскидистым деревом у края поляны, прислонившись спиной к шершавой коре, и бездумно смотрю на гигантский дуб. Отмечаю про себя, что на лес спускаются сумерки, хотя, возможно, это просто грозовые тучи закрыли небо, и стало темно. Слышу шорохи, шёпот и сухой электрический треск. Эти звуки воспринимаются отстранённо, как и всё остальное.

Внезапно отпускает. Ощущения такие, будто с глаз спадает пелена, а тело вновь становится послушным. Поднимаю руку и касаюсь своего лица просто, чтобы проверить. Получается без проблем.

Вместе с контролем над телом приходят эмоции. Страх, надежда вперемежку с тревогой. Получилось ли открыть портал? А вдруг нет?

Ратибор оборачивается ко мне, и я вздрагиваю. По его лицу, по шее, по груди, по мощному торсу ползут горящие золотом символы, сплетаясь в замысловатые узоры. Я вижу их даже сквозь плотную ткань его рубашки, сияющие знаки светятся и отчётливо проступают через неё. Глаза мужчины тоже горят, сияют чистым золотом, ярко и оттого особенно пугающе.

Не могу отыскать какое-то определение происходящему со стражем. Всё это настолько неестественно и противоречит привычным представлениям о реальности, что разум просто отказывается искать нужные слова. Но усилием воли заставляю себя не дрожать. Быть может, так нужно, чтобы открыть портал. Или чтобы провести меня сквозь него. Я ведь не знаю, как это обычно происходит.

Впрочем, в прошлый раз ничего не светилось. Зато была туча воронья.

И в тот же миг, как будто в ответ на мои мысли, резкий птичий крик раздаётся с вышины. Вздрагиваю и поднимаю глаза к небу. В мутной мгле отчётливо проступают чёрные крылатые силуэты.

Громкий грай несётся над поляной, нарастая и заглушая все остальные звуки. Вороны устремляются вниз, принимаются кружить над дубом, время от времени спускаясь к Ратибору и подлетая так близко, что задевают его крыльями.

Неужели получилось? Сейчас они налетят и, как тогда на дороге, увлекут за собой к порталу!

Вскакиваю на ноги и устремляюсь вперёд. Мне почти не страшно. Ведь в прошлый раз вороны не сделали мне ничего плохого, просто привели сюда. Быть может, сейчас они вот также отведут меня обратно, вернут в привычный мир.

Оглушительно громовой раскат заставляет остановиться, зажмуриться и втянуть голову в плечи. Обхватываю себя руками, дрожу, пережидая, пока гулкий рокот утихнет.

Когда же открываю глаза, понимаю, что Ратибор успел перевоплотиться. Он взмывает над поляной, а затем устремляется вниз и подхватывает меня своими огромными когтями.

Земля начинает стремительно отдаляться, и в первую секунду у меня перехватывает дух. Беспомощно болтаюсь в мощных лапах, расширившимися глазами глядя на деревья, мелькающие внизу.

Он уносит меня прочь от портала! Уносит из леса! Но как это может быть? Неужели ничего не получилось? И что теперь? Продаст меня как вещь какому-нибудь воину? Только не это!

— Что ты делаешь? — кричу, принимаясь колотить по твёрдым лапам, надёжно удерживающим меня за талию. — Верни меня к порталу! Слышишь! Верни немедленно! Я не хочу в город! Не смей меня продавать! Не смей, Ратибор!

Бьюсь, извиваюсь, кричу, заливаясь слезами. Меня даже не пугает, что он может разжать когти, и тогда я рухну с большой высоты, разбившись насмерть.

Но гигантский сокол никак не реагирует на эти бесплодные попытки освободиться. Он держит крепко и продолжает лететь вперёд, делая размеренные взмахи огромными крыльями.

— Почему? Объясни мне хотя бы, почему? — прошу, ни на что не надеясь.

Но величественный сокол продолжается лететь дальше. Невозмутимый и бесстрастный. Ему нет дела до моих слёз.

Ратибор

Духи поведали, для чего призвали Лелю из её мира. А ведь я знал, что она появилась в заповедном лесу неспроста! Чутьё не подвело, и меж тем, я от него отмахнулся. Глупец!

Кошу птичьим взглядом вниз. Светлая макушка, волосы, развевающиеся на ветру, нежное лицо, залитое слезами…

Сердце предательски сжимается.

Глуп и слаб.

Слаб и глуп.

Не смог совладать со своими чувствами к девчонке. Но боги даруют мне второй шанс. Справлюсь ли? Сдюжу? Придётся. Выбора нет.

Высота успокаивает, она привычна и холодна. То, что нужно для моего разгорячённого разума, обезумевшего сердца.

Резкий порыв ветра бьёт в грудь. Не сопротивляюсь, напротив, раскрываюсь ему навстречу, позволяя подхватить меня и поднять выше, к самым облакам. Здесь покой, здесь моя стихия.

Остро чувствую ледяные струи, стекающие с горных вершин, и тёплые, пахнущие разнотравьем, что поднимаются от нагретых солнцем лесных полян.

Ветер шепчет мне о том, что происходит в городе, принося запахи далёкого дождя и дыма. Он мои глаза, мои уши, мой проводник, увлекающий за собой.

Я не просто лечу — я сливаюсь с потоком, становясь частью дыхания неба.

Внизу расстилается бескрайний океан хвои и листвы. Мой взгляд, острый, как лезвие меча, разрезает зелёную толщу. Я вижу дрожь заячьего уха в густом малиннике и серебристый блеск ручья, пробивающегося сквозь замшелые валуны.

Но всё это не помогает забыть о моей ноше. О той, что хрупка и прекрасна. Она такая тонкая, нежная в моих грубых лапах. Драгоценный цветок. Леля.

Мне бы лететь и лететь вместе с ней на край света. Нести её также, держать и смотреть иногда, скосив глаз. Но такого не будет. Путь наш определён. И конец его близок.

Башни княжеского дворца появляются вдалеке. Сердце обрывается и падает с высоты птичьего полёта. Опускаюсь вслед за ним. Глупо! Но совладать не могу.

На окраине леса стоит мой дом. Когда-то в нём жил мой отец. Здесь я родился, здесь прошло моё раннее детство, которого, впрочем, я не помню. В памяти остались лишь мягкие женские руки, что гладили по голове. Да голос — нежный, грустный. Больше ничего.

Мать умерла через год, как меня отдали в обучение. Отца убили в бою. Желанная смерть для воина.

Много воды с тех пор утекло. Дом всё пустует. Разве что я залечу иногда, поброжу по пустынным залам, не чувствую ни печали, ни радости.

Но стены родового поместья всё так же крепки, ждут меня. И видно, дождались. Я теперь жрец, и не могу больше жить в лесу, как страж и хранитель тропы сквозь миры.

Покружив над черепичной крышей, снижаюсь. Опускаю Лелю в густую траву возле дома и оборачиваюсь человеком.

Девчонка без сил падает в траву, обнимает себя за плечи тонкими руками, опускает голову. Золотые волосы закрывают её лицо подобно покрывалу.

Ведьма! Ты не сладишь со мной, я справлюсь.

На мгновение прикрываю глаза, чтобы не видеть её хрупкость, ведь она рвёт моё и без того истерзанное сердце.

Да только не помогает! Поздно спохватился, ох поздно! Грудь распирает от боли.

Зачем притащил её сюда? Чего добиваюсь? Похоже, погибели своей, позорной погибели, что совсем не к лицу потомку великого рода воинов-соколов.

— Ты не смог открыть портал? — дрожащий голосок Лели приводит в чувство.

— Нет. Тебе нельзя обратно. Твоё место здесь, — рублю отрывисто.

— Здесь? В этом доме? — Леля поднимает прозрачные глазищи, оглядываясь по сторонам.

Пожимаю плечами.

— Здесь, — толкаю, не вдаваясь в подробности.

Девчонка поднимается на ноги. Выражение лица её меняется. Она как будто успокаивается и приободряется. Что же, так лучше. К чему лить слёзы, когда судьба предопределена. Нужно принимать.

— Идём. Побудешь в доме, а я слетаю в город. Принесу еду и одежду для тебя. Что ещё нужно? Скажи, я достану.

Леля едва заметно улыбается.

Женщины! Только рыдала, а теперь улыбается. Непостоянный народ.

— Мыло. И что-нибудь, чтобы волосы расчесать. Можно? — просит, поглядывая на меня из-под длинных ресниц.

— Добро. Принесу. Идём.

В дом вхожу первым. Здесь живут мои родовые духи, охраняют жилище. Мысленно приказываю им принять гостью. Подчиняются, не спорят. Обещают защитить, пока меня не будет. Лишь после этого улетаю в город.

Сам себя убеждаю, что девицу нужно отмыть, приодеть, причесать. Не дело в княжий терем вести прямиком из леса. Да, сердце знает, что всё это лишь отговорки. На самом деле, белокурая ведьма уже разлила свои чары. И я, как последний юнец, всё сильнее поддаюсь им.

Возвращаюсь скоро. Приношу всё, что нужно: дорогое платье, шитое шёлком, башмаки из тонкой кожи, серебряный гребень. И еду, и питьё, и мыло. И свечи. Не сидеть же в темноте.

Качаю головой. Глупец.

На пороге останавливаюсь, как будто не решаясь войти. Сердце гулко отстукивает удары, выбивает дух из груди. Как она там? Что делает? Ждёт ли?

Понимаю, что ждёт, и кипятком обдаёт с головы до пят. Ждёт.

Вхожу в пустой зал, оглядываюсь. Вдыхаю запах пыли и тлена. Так всегда пахнет дом. Здесь никто не живёт. Лишь духи дремлют, в ожидании хозяина. Когда я переберусь сюда, всё будет по-другому. А пока уж как есть.

Острый слух ловит непривычные звуки, чуждые в этих холодных стенах. Что это? Песнь ручейка? Или колокольчик звенит тоненько?

Дышать перестаю, замираю, навострив уши. Нет, то не колокольчик и не ручей. Это Леля напевает что-то. Сердце останавливается и, оборвавшись, ухает вниз, а затем вновь взлетает, принимаясь неистово колотиться. А вслед за ним душа поднимается ввысь и парит, унося меня следом.

Ведьма, чаровница…

Не в силах противостоять колдовству, закрываю глаза, и дом на мгновение меняется. Теперь здесь пахнет не пылью, а хлебом. Исчезают сквозняки, появляется мягкий ковёр под ногами. И я чувствую нежные, тонкие руки, что заботливо убирают мои волосы, упавшие на лоб, ласково гладят.

Нет! Мотаю головой, сбрасывая морок.

— Где ты? — рявкаю резко.

Нежный голос мгновенно смолкает.

Дом вновь окутывает пыль, тлен и тишина.

Он так на меня смотрит!

Как? Не знаю, но кроме него так никто и никогда не смотрел! В глазах Ратибора нет похоти или пошлости, нет сального блеска, которые я так привыкла видеть у Суслова и ему подобных мужчин, что всегда окружали меня и мать.

Страж смотрит по-другому. Как на бесценное сокровище, как на чудо, как на нечто прекрасное и вместе с тем недоступное.

О, эти взгляды, они прожигают мне сердце насквозь, одновременно подбрасывая его к небесам! Мне кажется, он влюбился. Да-да, именно так! Моё женское чутьё просто вопит об этом, взмывает в облака и парит там, окрылённое мужским обожанием.

Но… Ратибор не хочет принимать свою влюблённость. Он борется с ней. Злится. Вижу, что злится и сдерживает изо всех сил желание прикоснуться. Вот только глаза выдают. Они загораются, стоит ему бросить мимолётный взгляд в мою сторону.

А я пылаю рядом с ним, замираю от предвкушения, вспыхиваю спичкой и сгораю дотла.

В доме пусто и прохладно. Сквозняки свободно гуляют по пыльным коридорам, ползут по просторным, необжитым комнатам.

Мебели почти нет, а та, что есть: грубая, тёмная, деревянная. Зато есть вода. Удивительно, но в этом неприглядном на первый взгляд месте, я обнаружила подобие ванной комнаты, правда, с холодной водой.

Я успела побродить здесь и всё рассмотреть, пока Ратибор был в городе.

Интересно, он сказал, что моё место здесь… Это значит с ним, в этом доме? При мысли о таком варианте развития событий сердце взволнованно подпрыгивает и грохочет как бешеное, сбиваясь с ритма.

Но если так, если с ним, зачем тогда он борется с собой? Почему боится лишний раз прикоснуться?

Ох, всё так сложно! Я и сама не пойму, в чём здесь дело. А Ратибор ничего не объясняет.

Но мне дарит надежду тот факт, что страж не отнёс меня на базар или во дворец, или куда он там собирался, чтобы отыскать мне мужа.

Что ответили духи? Может быть, нужно просто подождать до следующего полнолуния? Ну нет… он же ясно сказал: твоё место здесь.

Что же, если рядом с ним, может, даже неплохо… всё лучше, чем с Сусловым, уж это точно.

Улыбка сама собой появляется на губах. Какая же я глупая! Похоже, сама влюбилась, вот и бросаюсь из крайности в крайность: то рыдаю, то пою, то смеюсь без причины. Как всё сложно! Но как волнительно при этом, как захватывающе и приятно!

Ратибор принёс еду. Серый хлеб, с непривычным кисловатым вкусом, мясо, овощи, пирожки.

А ещё новую одежду и обувь для меня. Как ни странно, всё это подошло по размеру. Хотя платье, должно быть, подошло бы на любую фигуру, настолько оно просторное и длинное.

И мыло принёс, и гребень. И даже согрел воду, чтобы я могла помыться и переодеться. Волосы, правда, после мытья простым мылом стали жёсткими и путались больше обычного. Но после того как я тщательно их расчесала, заблестели совсем как после использования маски или бальзама.

Когда выхожу из купальни, вижу, что комнаты преобразились. Пыль исчезла, а запах затхлости сменился на аромат скошенной травы и цветов, что свободно проникает сквозь распахнутые окна.

Целенаправленно шагаю в единственную комнату, где есть хоть какая-то мебель. Интуиция меня не подводит — Ратибор именно там. Сидит на широком подоконнике распахнутого настежь окна и смотрит вдаль. На лице задумчивое выражение. Вспоминаю, как золотые знаки выступили на его коже. Интересно, что это было?

Стоит мне войти, как Ратибор оборачивается в мою сторону. Он живо натягивает привычную маску безразличия, но в этот момент и он, и я, отчётливо понимаем — она ему больше не по размеру. Нет в его облике безразличия и притворяться теперь не получится.

— Кто убрал в доме? — спрашиваю, подходя ближе.

— Помощники, — коротко бросает в ответ.

Не задаю новых вопросов, по сути, мне всё равно, что это за помощники и откуда они взялись. В любом случае, если я останусь в этом доме, то скоро узнаю.

Сейчас мне не хочется говорить про уборку. Мне хочется узнать больше о нём.

— Скажи, а эти знаки… на твоей коже, ну там возле дуба, — с запинкой подбираю слова.

— Ты видела их? — Ратибор взволнованно вскидывает голову.

— Да, — киваю.

— Странно… но, впрочем… духам виднее, — бормочет, опуская взгляд.

— Что это были за знаки? — не отстаю, почему-то мне важно узнать.

— Это символы жречества. Я стал жрецом нашего покровителя — отца ветров Стрибога.

На секунду забываю, как дышать. То есть… Если он стал жрецом, значит, больше не страж! Значит, не обязан хранить обет безбрачия. Может быть, именно поэтому принёс меня в свой дом, а не во дворец?

Надежда и предвкушение чего-то чудесного становятся ярче, растут и ширятся. Теперь они распирают грудь, мешая дышать. Но мне нравится это, так непривычно и вместе с тем трепетно.

— И что должен делать жрец? — пытаются отвлечься разговором.

— Говорить с богами. Передавать их волю. Следить, что законы исполнялись.

Ратибор встаёт с подоконника и подходит к столу. Замечаю, что плечи его поникли, руки безвольно свисают вдоль тела, голова опущена. Он не производит впечатление человека, довольного своим новым статусом. Скорее наоборот.

Наверное, переживает. Быть жрецом — ведь большая ответственность. Его можно понять.

Иду следом за ним. И поколебавшись всего мгновение, кладу ладонь на плечо.

Ратибор резко оборачивается. Взгляд его, загоревшийся янтарным огнём, лихорадочно скользит по моему лицу.

Отмечаю про себя, что он совсем молодой. Если не хмурится, то и вовсе выглядит мальчишкой. И так красив… грубоватой и оттого ещё более притягательной красотой.

— Я нравлюсь тебе? — неожиданно выдыхает он.

Не сомневаясь ни секунды, отвечаю:

— Да.

Когда Ратибор касается длинными пальцами моей щеки, забываю, как дышать. Все мысли в одно мгновение покидают голову, остаётся лишь желание смотреть на него, вдыхаю его запах, чувствовать прикосновения.

Что сейчас будет? Что будет потом? Это всё неважно. Да и разве есть у меня силы об этом думать? Всё на свете потеряло значение, стоило лишь шершавым, жёстким пальцам прикоснуться вот так осторожно к моей горящей щеке.

Мне нравится это. Так сильно, что сама удивляюсь. Ведь не любила же раньше, когда мужчины подходили слишком близко, а уж касаться и вовсе не позволяла. Сейчас же сама хочу, чтобы трогал. Чтобы он один, всегда…

Янтарь его глаз сводит с ума. Я тону в этом взгляде, полном обожания и голода. И мне нравится, что Ратибор смотрит так, мне нравится, что он гладит мою щеку, что дышит так громко, с перебоями.

Он сказал: моё место здесь. Значит, я ему верю. Я хочу быть здесь, рядом с ним.

Сердце радостно подпрыгивает и трепещет. Оно счастливо. Оно влюблено.

Ратибор склоняется ниже. Обхватывает моё лицо двумя руками и заглядывает в глаза.

— Твои чары с ума меня сводят… — шепчет, опаляя дыханием.

Мурашки прыскают по телу, но не от холода, напротив, оттого что мне жарко и сладко.

— Чары? — переспрашиваю зачем-то, хотя и так всё понятно.

— Ведьма… Сладкая, притягательная. Чаровница… — выталкивает хрипло.

Склоняется ещё ниже, к моим губам. Его дыхание, горячее и прерывистое, жжёт мою кожу.

Закрываю глаза. Представляю лицо. Жду, замирая от предвкушения.

Ждать приходится недолго. Одно мгновение и раскалённые мужские губы касаются моих, сминают их жадно, неистово.

Дышать я давно уж не могу, а теперь ещё еле стою на ногах. Тело ослабло, ноги вдруг сделались ватными, как у тряпичной куклы, отказываясь держать меня. Чтобы не упасть, обнимаю Ратибора за плечи, прижимаюсь к нему всем телом. Мне нравится, что он рядом, что так близко.

Слышу его сердце, оно грохочет, перебивая гулкие удары моего.

— Леля… — Ратибор разрывает поцелуй.

Разочарованный стон срывается с моих губ. Не хочу, чтобы прекращал. Пусть целует!

Сама тянусь к нему, прикасаюсь к мужским губам неумело, неловко. Но этого достаточно, чтобы сильный воин задрожал. Изумлённо распахиваю глаза. Мощное тело мелко вибрирует под моими ладонями, кожа покрывается мурашками.

Огненная волна пробегает по телу, когда понимаю — ведь это я на него так действую! Я заставляю дрожать и задыхаться, из-за меня его сердце сбоит.

Чувствую, как напрягается, отстраниться хочет. Не отпускаю. Не знаю, откуда беру эту смелость, но не отпускаю, держу.

Безумие! Разве можно?

Но сердце шепчет — можно. Он тот самый, он будет моим первым.

И Ратибор сдаётся. Без боя уступает чувствам своим и моим. С хриплым стоном сжимает меня в объятиях, целовать начинает, ласкать сильными руками отчаянно, страстно.

Как воск плавлюсь, отзываюсь доверчиво, подчиняюсь, ловя губами его дыхание, хрипы, стоны. Мне хорошо с ним, я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Ратибор подхватывает меня на руки. Не противлюсь, позволяю. Сама обнимаю его за шею, льну, как кошка, едва не мурлычу. Большой, сильный, красивый… И так горит рядом со мной, как никто не горел, я точно знаю, я чувствую.

— Мне не сладить с искушением, слишком уж ты сладка… — шепчет Ратибор, опуская меня на постель.

— Это плохо? — спрашиваю, поймав его взгляд.

Качает головой.

Не понимаю, да и неважно это сейчас. После пойму.

Всё, чего я так боялась и при этом втайне желала, случится прямо сейчас. Он ведь не остановится. Нет. Но мне и не надо, чтобы останавливался, я жажду, чтобы продолжил.

Ратибор вновь целовать начинает, руки его беспорядочно гладят меня поверх платья. Чувствую, как тянут за подол, поднимая юбку. Шелестит своей одеждой, избавляться от рубахи, дёргает завязку штанов.

Сладкая дрожь проходит по всему телу, когда соприкасаемся голой кожей. С губ Ратибора срывается задушенный хриплый стон.

— Ты будешь моим первым… — шепчу ему в губы, чтобы предупредить.

Он вздрагивает ощутимо, прикрывает глаза на мгновение.

— А ты моей.

— Правда? — бормочу, сомневаясь.

Мужчины всегда представлялись мне более опытными, искушёнными в таких делах. Но память живо подкидывает: у него же обет. Был. И так легко, так радостно становится на душе. Он будет моим первым, а я — его.

Ласки продолжаются, становясь всё откровеннее. Улетаю на небеса, забываю обо всём на свете.

Я влюбилась! Впервые в жизни влюбилась! И в кого? В грубого воина из другого мира. Так удивительно… но я чувствую сердцем, всей своей душой чувствую, что мы созданы друг для друга.

— Готова? — шепчет Ратибор мне в губы.

— Да… — отзываюсь без колебаний.

С ним я на всё готова.

На секунду пугаюсь, почувствовав его там, где никто не трогал. Жду боли.

И она приходит. Острая, грешная, сладкая. Но почти сразу же сменяется жгучим восторгом. Он стал моим первым! А я его…

Ратибор

Самая длинная ночь в моей жизни. Она бесконечна. Это и радует, и сжигает душу дотла. Безграничное счастье от обладания нежным цветком накрепко переплелось с ошеломительной болью, и понять, где одно, где другое уже невозможно, как ни старайся.

Больно. Сладко. Сладко. Больно.

За те часы до рассвета я успел сотню раз воспарить в небеса и столько же — рухнуть в адово пекло.

Леля доверчиво спит на жёсткой постели. А я сижу рядом с ней и смотрю, смотрю… насмотреться не в силах.

Белокурые волосы рассыпались вокруг нежного лица золотым ореолом, на щеках румянец, ресницы слегка подрагивают во сне, а розовые уста иногда посещает лёгкая улыбка. Что снится ей в этот миг? Может быть, я…

Калёное железо боли прожигает насквозь моё сердце.

Почему я? Почему она?

Решусь ли я спорить с богами? И надо ли? Им открыто тайное, а мы видим лишь малое и не можем понять их великого замысла.

А уж мне, закалённому битвами воину не пристало роптать. Справлюсь и стану лишь сильнее. И тот камень в груди, что размером с огромную гору и также тяжёл… то посильная ноша. Я выдюжу. Выбора нет.

Ах, как жжёт… уж скорее бы рассвет. Или нет, задержи златокудрый Хорс свою огненную колесницу! Дай полюбоваться ещё одно мгновение.

Но как ни длинна ночь, заря неизменно разгорается каждое утро.

Первый солнечный луч скользит по белоснежному лицу Лели, и она открывает глаза. Ловит мой взгляд, улыбается. Но радость её тут же гаснет.

— Что-то не так? Почему ты… такой? — сбивчиво шепчет, расширившимися глазами глядя на меня.

Знаю, что вид мой вполне может напугать. Всклоченный, с безумными глазами, красными от бессонной ночи.

Сдюжу ли? А разве есть выбор? Придётся. Боги ясно сказали: вернуть Лелю в родной мир невозможно, там смерть. Линия её жизни определена. Этот хрупкий цветок ждёт великая цель. И не мне, мелкой сошке, волей случая попавшейся на пути, переиначивать то, что уже предрешено.

— Собирайся. Нужно лететь, — толкаю хрипло.

Вскакиваю на ноги, отворачиваюсь, чтобы не смотреть.

Да только это не помогает. Явственно ощущаю её растерянность, тревогу, боль. Леля будто проросла мне под кожу, стала моей частью. Я чувствую её также, как собственное обезумевшее сердце.

— Куда? — нежный голос срывается.

— Живо, — рублю резко и шагаю к выходу.

Нельзя поддаваться её чарам. Достаточно и того, что я натворил этой ночью. И, безусловно, понесу наказание. Уж оно не заставит ждать, отсыплет сполна.

Жду на крыльце, пока девушка соберётся.

Душа застыла от боли, сильнее которой я раньше не знал. На глаза будто упала пелена, из-за которой я ничего не вижу: ни ясного солнца, ни буйных трав, ни деревьев. Красота мира померкла, умерла и, быть может, навсегда.

Леля, растерянная и несчастная, появляется в своём новом наряде. Её волосы струятся по плечам, придавая хрупкости и без того нежному облику.

На мгновение прикрываю глаза, чтобы не видеть.

— Готова? — мой резкий окрик заставляет её вздрогнуть и сжаться.

Не дожидаясь ответа, обращаюсь соколом и, подхватив лёгкое тело, взмываю в воздух.

Даже небо и вольный ветер не могут сегодня унять мою боль. Крылья тяжелы как никогда, сердце разрывается на части. Но я лечу вперёд. Я несу её к княжескому терему.

Девчонка не плачет, не бьётся, ни о чём не спрашивает. Доверяет. Даже несмотря на мою грубость, доверяет.

Лететь недолго. Прямо под нами, среди бескрайних просторов лесов, открывается просвет.

Расправив крылья, позволяю тёплому ветру нести меня внизу, к излучине полноводной реки. Здесь раскинулся город, окружённый со всех сторон высоким кольцом дубовых стен с заострёнными верхушками.

За стенами тянется глубокий ров, заполненный мутной водой, а за ним рассыпаны маленькие избы посада с дымящими трубами. Солнце играет на срубах брёвен и золотит старую, потемневшую от дождей дранку крыш.

Складываю крылья и спускаюсь ниже, туда за высокую ограду.

Город просыпается: по узким извилистым улочкам, застеленным деревянными мостками, снуют люди в светлых рубахах. Поодаль у берега теснятся ладьи с загнутыми носами, похожие на спящих лебедей. Ветер доносит запах дыма, дёгтя и свежего хлеба.

Мой взгляд прикован к центру. На просторной площади, рядом с идолами, чьи суровые лики смотрят на четыре стороны света, стоит княжеский терем. Его высокая двускатная крыша увенчана золочёным коньком, крыльцо украшено искусной резьбой, окна прикрыты узорчатыми ставнями.

Я делаю последний круг, выбирая место для посадки. Замечаю стражников, зорко следящих за моим приближением, вижу челядь, спешащую навстречу. Уж и помост готов, и лучшие воины-соколы собираются возле капища.

Яробор предупредил. Нас ждут. Что же, так даже лучше.

Но торга не будет. Боги сделали свой выбор, и сегодня я его объявлю.

Ратибор опускает меня на деревянный помост посреди площади. Делает ещё круг в воздухе и приземляется рядом, уже в облике человека.

Смотрю только на него. Мне страшно. До жути, до дрожи в пальцах, до рези в животе. Я боюсь незнакомого места, этого чуждого мира, людей, что начинают подтягиваться со всех сторон.

Кожей чувствую взгляды, устремлённые только на меня. Хочется спрятаться, убежать, скрыться в таком месте, где меня не найдут.

Ратибор выпрямляется, становясь ещё выше. Расправляет широкие плечи, поднимает голову. Лицо его, жёсткое, волевое, принимает надменное выражение. Глаза смотрят сквозь меня, будто я пустое место. В этот миг он кажется чужим, он пугает меня, как и все остальные.

Почему он так изменился? Ночью был такой нежный, такой страстный… А теперь стал грубым, злым, резким.

Я что-то сделала не так? Ему не понравилось? Получил своё, и я больше не нужна? В чём причина?

— Ратибор… — шепчу, подходя к нему ближе.

Он вздрагивает и отшатывается. Обжигает ледяным взглядом и застывает в напряжённой позе, будто готовится обороняться.

Чувствую себя так, будто получила удар под дых. Горло сдавливает удавкой, сердце останавливается, воздух перестаёт поступать в лёгкие.

— Отойди! — цедит сквозь зубы и стискивает руки в кулаки.

— Но… — бормочу, мотая головой.

Слёзы сами собой, совершенно без моего на то желания, катятся по щекам. Почему так больно внутри? Будто острые ножи полосуют плоть, раздирают на части.

Я не могу поверить, что после тех ласк, тех поцелуев, что дарил Ратибор ночью, он так изменился.

Это ошибка, наверное…

Протягиваю руку, желая коснуться его плеча. Но он не даёт, практически отскакивает, как от ядовитой змеи или чего-то опасного. А может быть, мерзкого? Вдруг, после того как я бесстыдно отдалась ему, Ратибор считает меня отвратительной, грязной? Что ещё думать?

— Отойти! — рявкает так, что я вздрагиваю и втягиваю голову в плечи.

Он не должен так со мной общаться. Мне же больно. Неужели не видит?

Вокруг становится многолюдно. На площадь стекаются толпы народа. Люди гудят, говорят все разом, то здесь, то там раздаются взрывы смеха.

Оглядываюсь, быстрым движением руки вытираю слёзы. Стыдно плакать, не хочу, чтобы все эти люди видели мою слабость.

Мы находимся на возвышении, а жители города собираются внизу. Понимаю, что в основном это воины: громадные, грозные, кто-то в боевой одежде, другие с оружием, лица некоторых пересекают шрамы. Боевые отметины, должно быть.

Поодаль столпились женщины в закрытых платьях, похожих на то, что на мне, ещё дальше, бедняки или простые работяги: в скромной одежде из грубого полотна, без оружия и шрамов.

Вновь перевожу взгляд на Ратибора. Для чего он привёл меня сюда? Неужели исполнит свою угрозу? Неужели продаст тому, кто больше заплатит? В подтверждение моих мыслей воины начинают доставать тугие, набитые под завязку кошельки. Они пришли покупать!

Сердце пронзает болью такой силы, что оно разрывает, разваливается на куски. Ощущаю это физически, так остро, что не в силах вдохнуть. Обхватываю себя руками, желая хоть как-то защититься.

Неужели меня продадут как вещь? Как бессловесное животное?

Но душа, глупая влюблённая душа отказывается в это верить. Разве способен Ратибор на такое вероломство, после того, что между нами было? Он ведь стал моим первым! Разве может он после этого отдать меня другому? И примет ли тот, другой? Я ведь теперь вроде как испорченный товар.

Несмотря на боль, раздирающую внутренности, усмехаюсь недобро. Испорченный товар! Так мерзко и при этом так страшно…

— Эй, Ратибор! Я уж не верил, что приведёшь девчонку! — раздаётся из толпы воинов знакомый голос.

Вскидываю голову, оборачиваюсь в направлении голоса. Так и есть, — это Яробор. Стоит, приосанившись, и держит в руке увесистый кожаный кошель.

Сердце обрывается и ухает вниз. Не забыл про меня, тоже явился и золото не забыл принести.

— Я держу своё слово, Яробор, — без тени эмоций отвечает Ратибор.

Воины откликаются гулом, явно высказывая своё одобрение.

Хлопанье крыльев над головой заставляет всех смолкнуть и замереть в почтительных позах. Величественный сокол с золотистым оперением опускается на помост, ещё в воздухе перевоплощаясь в человека.

Мужчина грузно опускается на доски, и я понимаю — он уже немолод, но при этом также статен, широкоплеч и высок, как и остальные воины. Волосы его почти все поседели, лишь кое-где проглядывают золотистые пряди.

Ратибор почтительно склоняет голову. Все, кто окружают помост, делают то же самое. Одна я продолжаю стоять, обхватив себя руками, и не пытаюсь кланяться. Но никто от меня этого и не требует.

— Приветствую, княже!

— Здрав будь, Ратибор, — отвечает сокол. — Какую весть ты принёс нам?

Бывший страж выпрямляется. Оглядывает толпу янтарными глазами и поднимает руки.

В тот же миг вокруг его тела появляется тёплое бело-золотое свечение, на помост налетает порыв ветра, заставляя волосы Ратибора взлететь над головой. Они тоже светятся, придавая ему вид потустороннего существа.

Изумлённый вздох проносится над площадью.

— Так ты теперь жрец? — выдыхает князь. — Какую весть ты принёс нам, Ратибор жрец Стрибога?

Ратибор не спешит отвечать. Он опускает руки и оглядывает собравшихся на площади взглядом, горящим неземным светом.

В воздухе повисает тишина. Кажется, даже время останавливается, и ветер замирает, повинуясь, неслышному остальным, приказу жреца.

— Боги призвали эту женщину в наш мир. И призвали её не случайно. Она предназначена в жёны воину.

В толпе пробегает шепоток. Князь бросает быстрый взгляд в мою сторону и вновь оборачивается к Ратибору.

— Что же, добро. Пусть станет верной женой одного из сынов нашего отважного рода. Как ты желаешь выбрать достойного? По величине кошелька, иль, может, посредством поединка?

Делаю шаг назад, озираюсь по сторонам, ища пути к отступлению. Но из-за пелены слёз почти ничего не вижу. Грудь распирает адская боль. Несчастное сердце моё разбилось на сотню острых кусков, и каждый из них впивается в плоть, режет с усилием по живому, будто желая выбраться наружу. Ещё чуть-чуть… возможно, осталось лишь сделать вдох, и они разлетятся по помосту окровавленными ошмётками.

Я хочу кричать, проклинать во весь голос предателя, что так цинично воспользовался мной и привёл на торги. Выставил напоказ перед толпой мужланов, решая, кому продать, как породистую лошадь. Хочу, но не могу, горло стянуто, и эта удавка из колючей проволоки затягивается всё сильнее и сильнее.

Трудно дышать, трудно держать спину прямо, трудно даже стоять на ногах. Держусь из последних сил.

— Нет, поединка не будет. Я сам укажу на того, кто станет мужем иномирянки. Стрибог подаст знак, — как сквозь вату доносится до меня голос Ратибора.

Но я уже не смотрю, мне неважно, кого он выберет, и как будет выбирать. Мне плевать на богов, на их знаки, на всё остальное. Я знаю лишь одно: если бы Ратибор захотел, он остался бы со мной. Остался, и никто не сказал бы ему ни слова! Даже отговорка с обетом безбрачия просто пустой звук, после того, что между нами было.

И сейчас, стоя на помосте под пристальными взглядами сотен любопытных глаз, я отчётливо понимаю — Ратибор просто воспользовался мной.

Использовал, позабавился, поигрался с наивной дурочкой, что влюбилась с первого взгляда. А теперь отдаёт другому, даже не подумав со мной объясниться, спросить моего мнения. Все эти слова про богов, про предназначение, лишь пустой звук, отговорки мерзкого предателя, растоптавшего моё сердце.

Рыдания рвутся из горла, но я давлю их, давлю изо всех сил. Не стоит рыдать, он моих слёз недостоин.

Жаль только, когда душа рвётся на части, голос разума тонет в пучинах боли. И сколько бы я уговаривала себя не показывать слёз, они всё равно прорываются и текут по щекам.

От этой боли темнеет в глазах, дурнота подкатывает к горлу, силы совсем покидают. Опускаюсь на деревянный помост, всё своё внимание концентрирую на том, чтобы продолжать просто дышать. В ушах стучит кровь, голова разрывается от боли.

Не слышу и не вижу, что происходит вокруг, даже восторженный рёв толпы воспринимаю отрешённо.

Должно быть, счастливчик определён. Хм… счастливчик? Сомневаюсь. Разве можно быть счастливым с женой, которая ненавидит?

Закрываю глаза, зажимаю уши руками, чтобы не слышать и не видеть, что происходит. Не хочу, не могу.

— Поднимайся! — грубый окрик заставляет вздрогнуть.

Сильная рука обхватывает моё запястье и тянет вверх, рывком поднимая на ноги.

Это он. Тот, кто целовал, кто ласкал совсем недавно. Тот, кто стал моим первым.

Сквозь лавину боли прорывается злость. Резкими движениями вытираю слёзы. Мне не нужна пелена перед глазами, а хочу посмотреть ему прямо в лицо.

— Оставить меня! Я тебя ненавижу! Ненавижу, понял? — выплёвываю, задыхаясь. — Будь ты проклят вместе со всеми своими богами, Ратибор! С каждым из тех, кому ты так слепо поклоняешься!

Слова вылетают как пули, я вкладываю в них всю свою боль. Хочу ранить. Хочу пробить его броню. Хочу увидеть хотя бы проблеск вины в глазах, которые ещё ночью смотрели на меня с обожанием. Но натыкаюсь на лёд.

Ратибор смотрит прямо на меня, взгляд его пуст и надменен. Ни тени жалости. Ни один мускул не дрогнет на точёном лице. И этот холодный, безжизненный взгляд страшнее любого удара.

Ему всё равно. Ему действительно всё равно. Он стоит, прямой, безупречный и даже не моргает. Жрец, исполняющий волю небес. Нет! Мёртвое изваяние, у которого никогда не было сердца.

— Твоя судьба решена, Леля, — раздаётся над площадью его голос.

Ровный. Чужой. Лишённый малейших эмоций. Он звучит так, будто Ратибор зачитывает приговор незнакомке, а не отдаёт ту, которую ласкал прошлой ночью.

Толпа взрывается диким рёвом. Тяжёлые шаги сотрясают деревянный настил помоста. Перевожу взгляд на того, кто поднялся за мной. тЯ узнаю его сразу, и изнутри обдаёт новой волной ужаса. Яробор. Тот самый сокол, что хотел присвоить меня в лесу. Что же… его желание сбылось.

На губах Яробора играет хищная усмешка победителя. Его чёрные волосы перехвачены обветренным кожаным ремешком, на груди тяжело вздымается кованый доспех. В глазах горит неприкрытое, торжествующее превосходство. Грубый воин искренне доволен тем, какой трофей достался ему сегодня.

Он делает шаг вперёд, бесцеремонно оттесняя Ратибора плечом. Жрец отступает послушно, даже не взглянув на меня напоследок.

Огромная, мозолистая ладонь по-хозяйски перехватывает мою руку. Хватка железная, пальцы горячие, твёрдые — они намертво сковывают моё запястье, не оставляя ни единого шанса вырваться. Яробор дёргает меня к себе, заставляя прижаться к его холодному нагруднику, и оборачивается к ревущей площади.

Высоко вскидывает мою руку вверх, демонстрируя толпе своё законное право владения. Площадь заходится в экстазе, воины бьют мечами о щиты.

Яробор упивается своей победой, а я, зажатая в его тисках, перевожу взгляд туда, где только что стоял Ратибор. Но его там больше нет. Он медленно спускается по ступеням помоста, растворяясь в толпе, унося с собой осколки моего растоптанного сердца.

Ратибор

“Я тебя ненавижу! Ненавижу, понял?” — слова Лели звучат в голове и жгут, как раскалённые угли.

Ладонь горит. Я ощущаю нежную девичью кожу как же явно, как и когда касался её. Не дышу, сердце не бьётся, лишь сгусток раскалённой боли слабо трепыхается в груди, с каждым ударом разбивая её на части.

Толпа расступается передо мной, воины почтительно склоняют голову перед новым жрецом. Меня выбрали боги. Их отметки теперь будут сиять под кожей, невидимые никому, кроме избранных, но от этого не менее ощутимые.

Пришло время сложить оружие. Навсегда отречься от него, посвятив себя служению Стрибогу, чью волю отныне будут передавать мои уста. Его дети — вольные ветры, теперь мои вечные спутники. Там, высоко в поднебесье, я буду ловить крыльями холодные потоки воздуха, и они будут говорить со мной, вкладывая в разум знания, недоступные остальным.

Вот только меня это вовсе не радует. Я больше никогда не почувствую, что такое радость.

Душа заледенела. Она покрылась коркой инея, такого же жгучего, как огонь преисподней. Мучительно. Да только разве это боль?

“Я тебя ненавижу! Ненавижу…” — вот что во стократ больнее.

Мой нежный, белоснежный цветок меня ненавидит. Считает предателем, отдавшим другому. И никогда не простит.

Но разве мог я поступить иначе? Боги ясно дали понять: предназначение или смерть. Так пусть же живёт. Пусть проклинает, но живёт.

Ноги сами несут меня прочь из города. Здесь мне нечего больше делать. Да и сил оставаться нет. Обернуться соколом? В тот же миг вспоминаю невесомое женское тело, что совсем недавно я нёс по воздуху. Нет. Не сейчас.

Город остаётся позади, скрываясь за пеленой тумана и густыми кронами деревьев. Там в городе остаётся моя душа.

Сапоги безжалостно втаптывают в грязь палую хвою. Лес принимает молча, безразлично, смыкая над головой тяжёлые лапы вековых елей.

Полумрак. Сырость.

Здесь, вдали от чужих взглядов, каждый шаг даётся с трудом, словно я продираюсь сквозь застывающую смолу. Воздух, наполненный запахом мха и хвои, кажется густым и колючим. Втягиваю его, желая хоть как-то унять боль, но это не приносит облегчения.

В груди, там, где раньше билось живое сердце, теперь ворочается раскалённый обломок скалы. Перемалывает рёбра в труху.

— Ненавижу… — шелестит ветер в кронах деревьев.

— Ненавижу… — хрустят ветки под ногами.

Заставляю себя идти быстрее, почти срываюсь на бег. Пытаюсь сбежать от собственного бессилия.

Воин, ломавший чужие хребты в погоне за победой в кровавых битвах, сейчас бежит, как побитый пёс. Безвольный. Пустой.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти до крови вонзаются в ладони. Телесная боль лишь жалкая капля в океане того мучительного безумия, что выжигает меня изнутри.

Перед глазами стоит лицо Лели, искажённое страданием. Мой хрупкий цветок. Она дрожала, плакала. Выглядела так, словно я заживо сдирал с неё кожу. Злые слова Лели до сих пор звучат в ушах, заглушая птичий свист и песнь ветра в верхушках деревьев.

Я отдавал её в чужие руки. Отдавал, чтобы спасти.

Спотыкаюсь о выпирающий корень и едва не падаю лицом в мох. Опираюсь рукой о шершавый, покрытый лишайником ствол дуба. Кора царапает ладонь. Пусть. Это возвращает в реальность.

Пусть ненавидит. Пусть эта ярость станет её щитом. Ярость закаляет, она поможет ей выжить в чужих объятиях, в чужом мире. А мне… мне остаётся только умирать от бесконечной боли.

Тайные знаки начинают покалывать. Удары сердца отзываются в висках кузнечным молотом. Рука привычно опускается на рукоять верного меча.

Оружие. Мой старый, преданный друг. Столько лет оно было продолжением моей руки. Моей волей. Моим единственным способом говорить с жестоким миром. А теперь и его придётся оставить.

Медленно расстёгиваю кожаные ремни. Пальцы едва слушаются, соскальзывают, кажутся чужими.

Справляюсь.

Меч в ножнах ложится на холодный, покрытый серым мхом валун. С тихим, сиротливым стуком рядом ложится кинжал.

Вот и всё.

Отступаю от валуна на шаг. Металл тускло блестит в блёклом свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. На моём теле огнём вспыхивают тайные знаки, подтверждая отречение. Боги забрали мой меч. Они забрали мою женщину. И взамен оставили лишь вечную, леденящую пустоту жертвенного алтаря.

Колени подкашиваются сами. Медленно опускаюсь на влажный мох и замираю, подняв лицо к небу.

Грудь разрывает на части, оставляя вместо сердца зияющую пропасть. Утробный рёв поднимается снизу, из самой глубины изувеченной души, разрывая горло, ломая ребра. Я больше не могу сдерживать его внутри. Не имею сил.

И я кричу.

Этот звук не похож на боевой клич, от которого трепетали враги. Это животный крик смертельно раненного зверя.

Дикий, хриплый вой летит над притихшим лесом, ударяясь о стволы вековых деревьев, взмывая к безучастному небу. Я кричу до хрипоты, до рези в глотке, выплёскивая в этот пустой мир свою невыносимую, сумасшедшую боль.

Когда крик захлёбывается, оставив лишь судорожный, рваный вдох, мир вокруг качается.

Опуская голову, упираюсь ладонями в склизкий мох. И вдруг чувствую, как по щеке ползёт что-то тёплое. Капля. Одинокая. Горячая. Она срывается с подбородка и глухо падает, впитываясь в мох.

Замираю, тяжело дыша. Осторожно, дрожащими пальцами касаюсь лица. На подушечках остаётся влага.

Что это?

Кровь из разбитого виска? Нет, не пахнет медью. Лесной дождь, пробившийся сквозь плотную крону деревьев? Но небо молчит.

Смотрю на свои мокрые пальцы и не понимаю.

Я прошёл через десятки кровавых сеч. Я помню вкус чужой крови, помню запах палёной плоти, но это… это проявление слабости мне незнакомо.

Боги ломают меня. Они не просто забрали моё оружие и мою женщину. Они разорвали старые шрамы, обнажив их кровоточащую суть. Я знаю, что это. Жрец рождается в этих беззвучных, горьких каплях, назначение которых воин напрочь позабыл.

И снова жёсткие сильные лапы обхватывают мою талию, снова сокол несёт меня по воздуху.

Я не кричу и не пытаюсь сопротивляться. Все силы уходят только на то, чтобы хоть немного усмирять ту боль, что железными когтями раздирает изнутри.

Мне так больно, что невозможно дышать, невозможно говорить, воспринимать действительность, думать. Я могу только плакать.

В учебниках написано, что слёзы — это обезболивающее, они должны помогать. Но почему же со мной это не работает? Почему я по-прежнему чувствую себя так, будто мою душу рвут на части? И я даже не верю, что когда-нибудь это пройдёт, и мне станет хоть немножечко легче.

Как он мог? Знал, что отдаст другому! С самого начала знал! Он ведь так и сказал — боги дали знак. А с богами он говорит ещё тогда, в лесу у того заповедного дуба.

Знал, и всё равно воспользовался мной. Лишил невинности. Стал моим первым.

Острая вспышка боли в груди заставляет задохнуться. Стал моим первым. Стал тем, кого невозможно забыть, как ни старайся. Тем, кого я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Если бы он был честен, если бы поступил по совести… Забыть парня, что спас меня в лесу, вполне возможно. А вот того, кто стал моим первым мужчиной… Разве его можно забыть?

Сокол опускает меня на землю. Оборачивается человеком и обхватывает за плечи, притягивая к себе.

— Вот это драгоценный дар богов! — восклицает, заглядывая мне в лицо. — Я и подумать не мог, что ты достанешься мне вот так. Не думал, но хотел. Ох, как хотел! Красавица моя, цветочек, ягодка… как же ты хороша! Тогда в лесу я сразу решил, что ты станешь моей, во что бы то ни стало. Если бы золота не хватило, я бы дрался за тебя! Вызвал бы любого на поединок. Знай это, душа моя.

Смотрю в довольное лицо моего хозяина, и мутить начинает.

Он молод, даже моложе, чем Ратибор. Но при этом огромен, не по годам развит физически, с резкими чертами: крупным прямым носом, полными губами. На обветренном лице, как угли сверкают чёрные глаза. Жадный взгляд их прожигает насквозь, заставляет сжиматься моё истерзанное сердце.

Я ненавижу его. Яробор считает меня просто вещью. Игрушкой, которую можно купить или отобрать у соперника силой. И это торжество на грубом лице вызывает у меня желание сделать ему больно, хоть как-то, но стереть эту мерзкую ухмылку, заставить его страдать.

— На твоём месте я бы так не радовалась, — цежу, вытирая слёзы.

— О чём ты? — улыбка Яробора тускнеет, он ловит мой взгляд и удерживает его с настороженным вниманием.

Страх холодит внутренности. Надо промолчать. Разум вопит об опасности, но в этот миг мне плевать на доводы рассудка.

— Ратибор опередил тебя.

— Опередил? — переспрашивает растерянно.

У меня в груди зарождается чувство злобного ехидства. Не ожидал! А вот я сейчас подпорчу тебе праздник!

— Думаешь, получил ценный подарок? Как бы не так! Тебе подсунули испорченный товар. Что на это скажешь?

Губы воина складываются в жёсткую складку, глаза прищуриваются.

Опускаю ресницы, втягиваю голову в плечи. Сейчас он меня убьёт. Или вышвырнет прочь, как ненужный мусор.

— Идём в дом, — Яробор выпускает меня из своего могучего захвата, но почти сразу же вновь возобновляет физический контакт — хватает сильными пальцами за запястье.

Я не чувствую облегчения. Уверена, расплата за опрометчивые слова, за ночь с Ратибором ещё впереди. Разве может быть иначе? Не может, я точно знаю. От мужчин, от этих лицемерных, надменных, жестоких созданий можно ждать только злобы и наказаний.

И неважно, в этом мире или в том, где я родилась. Не имеет значения, кто передо мной: холеный толстосум, за которого хотела выдать меня мать, или необузданный воин-сокол. Их суть не меняется, она одна в каждом из миров. Уж Ратибор заставил меня в этом убедиться.

Яробор распахивает дверь и тащит меня вглубь дома.

— Добрава! — ревёт во весь голос, увлекая меня вслед за собой.

— Здесь я! Чего разошёлся? — откуда-то сбоку выныривает высокая женщина в тёмном закрытом платье.

Она немолода, но и старухой её тоже не назовёшь. Строгое лицо безучастно, серые глаза смотрят внимательно, но без тени любопытства.

— Вот, принимай! Хозяйку в дом привёл. Что скажешь? Хороша?

Яробор подталкивает меня вперёд и, расправив плечи, довольно улыбается.

— Хороша. Твоя правда. Да только не больно счастлива с виду. Силой увёл? Ну признавайся, — Добрава переводит невозмутимый взгляд на мужчину.

— Как иначе? По-другому такой цветок не получишь. А ты мне не зыркай, не зыркай глазами-то! Забирай. Устрой мою красавицу как надо, как положено, чтобы ни в чём не нуждалась.

С силой толкает меня вперёд, так что едва удаётся устоять на ногах. Охаю, вспыхиваю, чувствуя, как болезненно тянет в груди. Вот так он и будет со мной обращаться, швырять, как куклу. Слёзы вновь выступают на глазах, но я прилагаю волевое усилие, чтобы не дать им пролиться. Нельзя показывать слабость. Не стоит доставлять грубияну такое удовольствие.

Добрава качает головой.

— Силушку прибереги. Зашибёшь ненароком. Идём, девонька.

Жестом приглашает меня следовать за ней куда-то вглубь дома. Поколебавшись всего секунду, иду. Да и какая, по сути, разница? Иди за ней, оставаться здесь… Внутри с каждым мгновением всё леденеет, застывает и покрывается твёрдой коркой. А я только рада этому, потому что просто не в силах терпеть боль от разбитого сердца.

Добрава идёт впереди — высокая, прямая, как палка. Связка тяжёлых железных ключей на её поясе глухо звякает в такт шагам. Этот звук отдаёт у меня в ушах похоронным набатом.

Сожаление, горькое, безысходное сожаление заливает грудь холодной волной. Что же я наделала? Зачем сбежала в тот день из дома? Зачем поехала через лес? Зачем вышла из машины? Нужно было сдать назад, включить дворники или просто ехать дальше с чёртовой вороной на стекле, хотя бы до тех пор, пока не выехала к ближайшей заправке или на оживлённую трассу.

Не стоило верить Ратибору. И уж тем более спать с ним! Какая же я дура! Ведь если бы не поддалась чувствам, если бы сдержалась, то сейчас не было бы так больно.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Дальше от него. Того, кто сам, своими руками, толкнул меня в объятия Яробора и ушёл, даже не взглянув на прощание.

Всхлипываю, зажмуриваюсь, стремясь скрыть слёзы. Но они, предатели, всё равно текут по щекам.

Добрава оборачивается на одно мгновение и качает головой.

— Что уж теперь слёзы лить, девонька? Не горюй, перемелется — мука будет. Авось ещё и счастье узнаешь. Муж-то ведь завидный. В достатке да сытости заживёшь. На золоте есть будешь, на пуховых перинах спать.

Опускаю голову, закрываю лицо руками, тяжёлый вздох распирает грудь. Нет, я вовсе не хочу показать, как мне плохо или изображать страдалицу. Я просто не могу его сдержать. Так больно. Так страшно. А ещё — противно. Меня выворачивает от одной только мысли, что придётся спать с мужчиной. С другим мужчиной, не с Ратибором.

— Ну, повздыхай, коли легче от этого станет. А как придёт молодец, так ты его приветь, не упрямься. Он всё равно своё получит, а тебе легче.

Качаю головой. Разве ей объяснишь? Что она понимает?

Добрава увлекает меня дальше. Дом Яробора большой и совсем не похож на пустое и необжитое жилище Ратибора. Здесь чисто, пахнет воском и свежей стружкой.

Как механическая кукла топаю по длинным переходам. Стены из толстых дубовых брёвен гладко вытесаны, без единой зазубрины, и покрыты искусной резьбой. Из темноты на меня смотрят резные птицы с женскими лицами, переплетённые хвостами чудовища и скалящиеся волки.

В их застывших взглядах мне чудится то же издевательство, что и в последнем взгляде моего возлюбленного. Равнодушие, холод, злорадство. Они будто шепчут: “глупая, глупая Лиля, дурочка, поддавшаяся на уловки и подарившая своё сердце предателю”.

На стенах горят факелы в бронзовых зажимах, дым от них поднимается к высоким потолкам. Под ногами лежат пушистые медвежьи шкуры. Мои ноги тонут в меху, и от этого трудно идти.

Добрава толкает тяжёлую дубовую дверь, окованную железом.

— Сюда, девица, — бросает она, вновь обернувшись. — Отселе твоя половина. На мужскую часть терема без зова хозяина — ни ногой.

Пожимаю плечами. Я и не собираюсь соваться к Яробору. Да что толку? Он ведь сам явится, и спрашивать не станет.

— Ну как, успокоилась? Хороша светлица?

Не отвечаю, без каких-либо эмоций вхожу в комнату. Она встречает меня тишиной и запахом сушёных трав. Здесь светлее, чем в коридоре: узкие слюдяные окна пропускают блёклый свет, окрашивая комнату в мертвенно-серые тона.

У стены стоит огромная постель под лоскутным одеялом, с горой пуховых подушек, рядом — тяжёлый кованый сундук. Должно быть, для приданого, которого у меня нет. У окна — прялка, настолько чужеродный предмет для девушки из моего мира, что первым делом подхожу к ней.

— Всё готово для жены славного воина. Чтобы не скучать, рукодельничай. Хочешь, пряди, хочешь — шей да вышивай, — заметив моё любопытство, подаёт голос Добрава.

— Я не умею, — признаюсь как есть.

— Дело-то нехитрое. Научишься, — раздаётся в ответ. — Да ты не вздыхай, не вздыхай! Погляди, какие меха, какие ткани! Всё для тебя одной приготовлено!

Женщина откидывает крышку сундука и принимается доставать пушистые звериные шкурки и отрезы тканей.

Эх, знала бы она, что мне нет дела до шелков и парчи. Сейчас вся эта комната выглядит как склеп, убранный мехами.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодной слюде. Закрываю глаза. Не позволяю себе плакать, хотя отлично понимаю, что отсюда мне уже не вырваться.

— В купальне воду для тебя согреют. Поди, помыться желаешь с дороги? — раздаётся за спиной голос Добравы.

— Да, спасибо… — бормочу в ответ.

Помыться и правда не помешает. Смыть с себя запах предателя, стереть его прикосновения, его лживые поцелуи!

— Сейчас всё сделаем. И одёжу свежую приготовим, косы заплетём. Будешь у нас красавица, всем на загляденье! — улыбается Добрава и выходит из комнаты.

Наступил вечер, а я и не заметила. Время идёт, а я всё ещё жива. Так странно. Думала, эта боль раздавит, расплющит, как жука под сапогом. А нет. Не раздавила. Всё ещё живу.

Чистая, в новом платье, с туго заплетёнными волосами сижу на резной лавке у окна и бездумно смотрю в пустоту.

Слёз больше нет. Внутри всё пересохло. И не удивительно, сколько я их пролила сегодня? Столько же, сколько за всю предыдущую жизнь, наверное.

За весь день я не съела ни крошки. Горло стянуто будто удавкой, и я не смогла проглотить ни кусочка. Хотя Добрава и пыталась меня накормить днём, а вечером Яробор заставлял есть, когда меня привели в его горницу на ужин.

Злился. Зыркал недовольно чёрными глазами, сжимал свои полные губы, хмурил брови. Придёт — накажет, должно быть. Не думаю, что спустит непослушание. Он не такой. Злой, своенравный, самовлюблённый. Я уверена — моя жизнь с ним превратится в ад.

Приходит Добрава, чтобы помочь раздеться. Я уже знаю, что она в этом доме ключница, кто-то вроде экономики, главная над слугами. Добрава могла прислать мне горничную, но не стала, сама пришла, чтобы проследить, угодить своему хозяину.

— Да не дрожи ты, девонька! Чего колотишься? Поласковее с ним будь, и он тебя не обидит. А будешь ершиться, и до беды недолго.

Сжимаю губы, делаю глубокий вдох, подавляя поступающую дурноту. От одной мысли, что меня коснётся Яробор, становится плохо. Я не вынесу, просто не вынесу! Умру на месте.

Платье снимать категорически отказываюсь. Ни на какие уговоры не поддаюсь. Пусть не думают, что я добровольно упаду в объятия Яробора. Этого не будет. Я просто не смогу себя пересилить.

— Давай платье снимем, рубашку шёлковую наденем. Жалко вышивку. Разорвёт ведь, — продолжает уговаривать меня ключница.

Мотаю головой. Пусть рвёт, мне всё равно.

Вжимаюсь спиной в стену, обхватываю себя руками, опускаю голову.

Поохав и повздыхав, Добрава всё же оставляет меня в покое и уходит восвояси. А я остаюсь ждать воина, дрожа от нервного напряжения.

За окном темнеет. Но в углу комнаты тлеет масляный светильник, разгоняя тьму. Фитиль его коптит, иногда потрескивая. Пляшущие тени ползут по бревенчатым стенам, оживляя деревянных чудовищ, вырезанных рукой искусного мастера. Они окружают меня. Готовятся схватить.

Каждый шорох за дверью заставляет сердце подпрыгивать к горлу. Огромный терем дышит. Скрипят половицы где-то внизу. Гудит ветер в печной трубе. Или это не ветер? Может, это шаги? Его шаги.

Яробор. Одно имя бьёт под дых. Тошнота становится ощутимой. Как же это мерзко! Почему это всё происходит со мной?

Сильнее вжимаюсь спиной в дубовую стену. Дерево холодное, но это не приносит облегчения, моя кожа горит как в лихорадке. Руки дрожат, в висках тарабанит пульс.

Ткань праздничного платья кажется колючей и жёсткой. Вышивка врезается в кожу. «Разорвёт ведь...» — звенят в ушах слова Добравы.

Пусть рвёт. Пусть делает что хочет, я не могу ему помешать.

Взгляд мечется по комнате. Огромная постель в углу пугает меня больше всего. Она похожа на жертвенный алтарь. Душные пуховые перины, тяжёлые покрывала. Что Яробор будет делать на них со мной? Как я переживу это? Как смогу позволить?

Весь этот терем полон чужих запахов и звуков. Чужая жизнью, в которую меня швырнули, как побитую собаку. Будущее здесь видится мне бесконечной, липкой чернотой. Без просвета. Без надежды. Каждый день в этом доме будет медленным умиранием. А может, и быстрым. Кто знает, как со мной обойдётся чёрный сокол.

В коридоре раздаётся тяжёлый стук кованых сапог. Шаги. Уверенные. Хозяйские. Они приближаются к моей двери.

Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Ловлю ртом воздух, но лёгкие словно забиты сухими опилками. Хватаюсь пальцами за ворот платья, тяну его, но кислорода от этого больше не становится.

Шаги затихают прямо у порога. Засов на двери начинает медленно, скрежеща, подниматься.

Дверь подаётся назад с тяжёлым, стонущим скрипом. В проёме вырастает его силуэт. Огромный, заслоняющий собой весь свет из коридора. Яробор. Он пришёл.

Сейчас накажет меня за то, в чём я не виновата. За то, что отдалась Ратибору, лишила своего нового хозяина удовольствия стать первым.

Настороженно замираю, впиваюсь взглядом в резко очерченное лицо.

Не понимаю… от Яробора не веет злобой. Напротив, в его осанке, в мягком движении плеч угадывается хищная, сытая расслабленность. Он не собирается нападать или наказывать. Он пришёл забрать свою законную добычу, и как будто его всё устраивает. Или это только видимость?

Наши взгляды сталкиваются. Мой — затравленный, полный слепого ужаса и отвращения. Его — горящий, торжествующий. В полумраке светлицы глаза Яробора блестят, как у волка, который долго выслеживал добычу и, наконец, схватил и прижал к земле. На губах играет едва заметная, довольная усмешка. Он рад. Он счастлив так, как может быть счастлив завоеватель.

Яробор делает шаг внутрь комнаты и мягко прикрывает за собой дверь. Щелчок засова звучит для меня как выстрел. Перевожу дыхание через силу, чувствуя, как внутри всё скручивается от ледяной паники.

Я ждала наказания, ждала ярости, но эта искренняя, собственническая радость пугает меня во сто крат сильнее.

Сокол неторопливо снимает тяжёлый плащ, расшитый золотой нитью, бросает его на сундук. Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица. Он упивается моим страхом.

Вспоминаю, как тогда в лесу он пытался схватить и унести… как меня защитил тот, кому я доверилась. Тот, кто сегодня просто отдал меня, как ненужную вещь.

И Яробор не забыл. Вижу по его торжествующей улыбке. Он ждал. И теперь желанный подарок судьбы сам упал ему в руки.

— Я пришёл, Леля, — его голос низкий, рокочущий, вибрирует в груди. Он делает ещё один шаг ко мне, сокращая расстояние. — Всё-таки боги не зря направили меня к тебе в тот день. Напрасно я тогда уступил. Но теперь ты моя. Навсегда моя.

Он не понял? Неужели ничего не понял про меня и Ратибора? Должно быть, так. Иначе бы рвал и метал, в этом сомнений нет.

Я молчу. Нервное напряжение проходит по телу волнами, заставляя колотиться. Зубы стучат так сильно, что приходится до боли стискивать челюсть. Я боюсь выдать себя, если открою рот.

Яробор останавливается в двух шагах. Его взгляд медленно скользит по моему телу сверху вниз — оценивающе, жадно. Он не торопится, наслаждается своим превосходством, своей безграничной властью.

Насмешливый взгляд задерживается на моём закрытом, жёстком платье.

Брови сокола взлетают вверх. Усмешка становится шире, но в ней нет злости — лишь азарт охотника, который видит глупое сопротивление, что только разогревает страсть.

— Добрава сказала, что ты упрямишься. Платье снимать не пожелала, — он протягивает руку.

Его пальцы, мозолистые от тяжёлого меча, касаются ворота моего платья, чуть задевая кожу на шее. Меня прошибает крупная дрожь.

— Думаешь, оно от меня защитит, Леля?

Он придвигается ближе, так что я чувствую жар его тела.

— Мне неважно, в одежде ты или без, — тихо, почти ласково шепчет он, и от этой ласки мне хочется кричать. — Ты моя. С ног до головы. И упрямство твоё мне даже по нраву. Из тебя выйдет отличная жена воина. Покорности я сам тебя научу.

В этот момент в груди вместо липкого страха вдруг закипает бешеная, отчаянная злость. Злость на Ратибора, который выбросил меня, как ненужную вещь. Злость на Яробора, который стоит здесь и улыбается, уверенный в своей победе.

Если не могу сбежать, я хотя бы сотру эту сытую усмешку с его лица. Пусть подавится. Резко вскидываю голову. Мой взгляд впивается в его лицо.

— Рано радуешься, — мой голос звучит хрипло, но твёрдо. Я выдавливаю из себя злую, кривую усмешку. — Думаешь, взял чистую девицу? Думаешь, первый будешь?

Пальцы Яробора на моём вороте замирают. Я вижу, как сужаются его зрачки.

— Ратибор уже взял своё, — чеканю каждое слово, глядя, как лицо воина начинает каменеть. — Давно взял. Я ему надоела, вот он тебя и порадовал. Бросил, как собаке обглоданную кость. А ты и рад. На чужие объедки позарился.

Воздух в светлице вмиг становится густым и раскалённым. Тишина взрывается грохотом моего собственного сердца. Я знаю, что играю со смертью. Яробор — могучий воин, он может убить меня одним ударом ладони. Но в этот миг мне наплевать.

Его пальцы медленно, почти невесомо соскальзывают с моего воротника. Усмешка медленно гаснет. Лицо Яробора превращается в холодную, застывшую маску. А тяжёлая ладонь сама собой опускается на рукоять ножа на поясе.

Он молчит слишком долго. И это молчание пугает меня сильнее любого крика.

Я жду удара. Сжимаюсь, готовая к тому, что его тяжёлая ладонь снесёт меня с ног, или сталь ножа блеснёт в полумраке. Закрываю глаза, мысленно прощаясь с жизнью.

Но удара не следует. Вместо этого я слышу тихий, глубокий выдох. В нём нет гнева. В нём… всё та же жажда обладания?

Распахиваю глаза. Яробор смотрит на меня, и его каменное лицо медленно оттаивает. Улыбка вновь трогает полные губы. Он не тянется к ножу. Он смотрит на меня с такой бешеной, тёмной нежностью, от которой у меня подкашиваются ноги.

— Думаешь, для меня это имеет значение? — тихо спрашивает он.

Делает шаг вперёд, вплотную, сминая моё слабое сопротивление весом своего тела. Его ладони ложатся на стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку.

— Думаешь, если до тебя дотронулся Ратибор, я вышвырну вон? Отдам обратно? — Его голос падает до опасного, интимного шёпота. — Нет, Леля. Ты плохо меня знаешь. Пусть так. Это всё не имеет значения.

Его пальцы вновь находят мой ворот, но на этот раз они не колеблются. Одним резким, мощным движением Яробор рвёт плотную ткань праздничного платья. Со звонким стуком разлетаются по полу жемчужные пуговицы, разорванное платье ползёт вниз, обнажая шею и плечи. Вышивка, за которую так волновалась Добрава, трещит и расползается на части.

— Хоть испорченная, хоть невинная. Любая… — выдыхает он прямо мне в губы, обжигая хмельным дыханием. — Ты моя. С этого дня и до самого последнего вздоха. Я заберу тебя у него. Выжгу его имя из твоей памяти, из твоего сердца. Каждую ночь буду доказывать, чья ты женщина. Ты навеки усвоишь, что принадлежишь только мне.

Он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимая их к брёвнам над головой, а второй мягко, но властно берёт за подбородок, заставляя смотреть только на него.

— Ратибор совершил глупость, когда отдал тебя мне, — шепчет Яробор, и в его глазах вспыхивает первобытный огонь. — Потому что назад я уже не верну. Никогда. Ты теперь навсегда только моя. Запомни это. Крепко-накрепко запомни.

Обескураженная, я не нахожу в себе сил сопротивляться, когда раскалённые мужские губы находят мой рот и с жадностью впиваются в него безжалостным поцелуем.

Темнота комнаты кажется ощутимой тяжёлой. Она давит на грудь, не позволяет вздохнуть. Я могу её потрогать, если захочу. Но мне не до этого.

Лежу, уткнувшись лицом в расшитый край пуховой подушки, и беззвучно плачу. Слёзы жгут глаза, скатываются по щекам и мгновенно впитываются в жёсткую ткань.

Мне больно. Я будто вся, с головы до ног превратилась в одну кровоточащую рану, пусть даже внешне это не видно. Каждое движение отзывается тупой, ноющей болью. Поэтому стараюсь не шевелиться.

Яробор был груб. Но винить в этой грубости я могу лишь себя. Или нет? Был бы он более сдержан, если бы не моё признание? Не верю. Он по своей сути такой — жестокий, властный, без колебаний берущий своё. Стоит ли надеяться, что в постели он поведёт себя по-другому, будет нежным, как тот… предатель.

И всё же, сама виновата. Сама.

Гордо заявила, что опытная, что знала мужчину… А на деле? Что я знала? У меня был всего одни раз, с ним, с предателем...

Невыносимая тоска сжимает сердце. Привычная дурнота подкатывает к горлу. Ненавижу их обоих! Ненавижу и сгораю от стыда и собственного бессилия.

И телесная боль — ничто. Настоящий ад полыхает внутри. Растоптанная, преданная любовь жжёт душу калёным железом, выжигая дотла. Перед глазами навязчивым видением стоит лицо Ратибора — спокойное, равнодушное, когда он отдаёт меня первому попавшемуся воину. Как он мог после того, что было? За что?

Несправедливость происходящего и обида раздирают изнутри не позволяя успокоиться, не давая ни секунды передышки.

Рядом сопит Яробор. Спит спокойным сном победителя. Тяжёлая, мощная рука лежит у меня на пояснице. Сокол даже во сне сторожит свою добычу, чтобы не сбежала. Можно подумать, мне есть куда бежать. Я и в своём-то мире была безвольной куклой, а здесь и подавно.

Мне страшно лежать вот так в темноте. И присутствие Яробора лишь усиливает тревогу, а вовсе не успокаивает. Большой дом живёт своей непривычной и оттого пугающей жизнью. Большие дубовые брёвна, из которых сложены стены, тихонько потрескиваю, будто кто-то стучит по ним снаружи. Шорохи и звуки доносятся со всех сторон. Кажется, терем недовольно ворочается, пытаясь выжить чужачку, явившуюся без спроса.

Из углов выползают длинные, уродливые тени. За слюдяным окном жалобно, по-птичьи завывает ночной ветер, блуждая среди высоких крыш и частокола. Где-то внизу, на дворе, глухо гремит цепь, и протяжно, тоскливо воет сторожевой пёс. Его вой подхватывает другой, а за ним и третий, уводя этот пугающий звук в сторону чёрного леса.

Мурашки ползут по телу, но лежать вот так и размазывать слёзы — невыносимо. Дурнота, от осознания своего бессилия и ничтожества, накатывает волнами. Мне не нравится запах терема. Травы, что развешаны для защиты от злых духов, воск, пыль пуховых перин, терпкий мужской дух моего новоявленного мужа, всё это забивает нос, не позволяет нормально вдохнуть. Кажется, ещё немного и задохнусь. Нужно открыть окно и впустить в комнату свежего воздуха.

Аккуратно, едва дыша, перекладываю тяжёлую руку Яробора на покрывало. Замираю прислушиваясь. Он лишь глухо мычит во сне, но не просыпается. Выдыхаю. Я не хочу, чтобы он проснулся, касался меня или что-то говорил. Я не вынесу, мне нужно время, чтобы смириться, принять свою участь.

Выждав несколько минут, неслышно соскальзываю с постели. Ступни касаются пушистого меха медвежьей шкуры. Морщась от тянущей боли между ног и внизу живота, медленно иду вперёд. Пусть болит.

Подхожу к узкому слюдяному окну, дёргаю засов и настежь распахиваю деревянную створку. В лицо тут же ударяет прохладный поток ночного воздуха. Я жадно глотаю его, пытаясь унять подступающий к горлу комок. Всё произошедшее в этой комнате, запахи чужого пота, воска и хмеля вызывают у меня тошноту. Голова кружится. Внутренности стягивает в тугой узел от отвращения к самой себе.

Ноги не держат. Бессильно опускаюсь на широкую дубовую лавку у окна. Прислоняюсь головой к холодному косяку и устремляю невидящий взгляд в чёрное ночное небо. Прямо над теремом мертвенным светом сияет месяц, заливая двор серебром. Но я не смотрю вниз, только туда, в густую бархатную тьму.

Вдруг в призрачном лунном свете что-то мелькает. Замираю, напрягаю зрение.

В вышине, прямо над высокой островерхой крышей терема, бесшумно кружит одинокий силуэт большой птицы. Она делает широкий круг, ловя холодные потоки ветра. Что-то знакомое есть в расправленных крыльях…

Сердце пропускает удар, а затем пускается в бешеный галоп. Дыхание перехватывает. Грудь сдавливает так, что я не могу сделать даже короткий вдох. Ведь в это мгновение мне кажется, что перья этой птицы отливают чистым, холодным серебром.

Дикая, безумная мысль обжигает сознание. Неужели это он? Прилетел? Для чего? Посмеяться?

Сердце бьётся о рёбра с удвоенной силой, разрываясь между безумной надеждой и новой, ещё более горькой волной отчаяния.

Птица делает последний, широкий круг над частоколом и камнем падает вниз, растворяясь в чёрных кронах векового леса. Исчезает, словно её и не было. Словно серебряный сокол лишь морок, рождённый моей израненной душой и лихорадочным бредом.

Перевожу взгляд на свои дрожащие ладони. Закрываю глаза. Внутри меня что-то окончательно ломается с тихим, сухим щелчком. Паника и глупая, детская надежда уходят, оставляя после себя лишь выжженную, ледяную пустыню.

Даже если это он. Пусть кружит. Пусть смотрит. Мне всё равно.

В этот миг я даю себе самую страшную клятву в своей жизни. Клятву перед этим чужим небом, перед равнодушным месяцем и перед собственной растоптанной гордостью. Я навсегда забуду предателя. Вычеркну его имя из памяти, словно Ратибора никогда и не существовало на этом свете. Каждая моя слеза по нему — последняя. Я вытравлю из сердца любое воспоминание о его улыбке, о его голосе, о его лживых поцелуях. И никогда не прощу. Для меня он мёртв.

Медленно поднимаюсь с лавки, игнорируя ноющую боль в теле, и закрываю окно. Тяжёлый засов с глухим стуком встаёт на место.

Оборачиваюсь и смотрю на спящего Яробора. Моего мужа. Моего хозяина. Он больше не пугает меня. Страх уступил место глухой, холодной решимости. Если мне суждено жить в этом жестоком мире, я научусь в нём выживать. Это единственное, что я могу сделать.

Вереница дней складывается в единую, беспросветную серую ленту. Тусклые и безжизненные дни тянутся однообразно. Они наполнены скукой и тоской по тому, чему у меня нет названия.

Время в тереме Яробора словно застыло на месте, превращаясь мою жизнь в бессмысленное существование, в нескончаемую осень, где нет места ни единому проблеску радости.

Нет, меня не мучают и не обижают. Слуги и Добрава по мере сил пытается заботиться. У меня много нарядов, золотых украшений, для меня готовят лучшую еду, правда, по меркам этого мира.

Яробор же с каждым днём становится всё более одержим мной. Иногда он пугает своей ненасытностью. Каждую ночь клеймит мою кожу горячими, властными поцелуями, будто стремясь оставить на теле невидимые метки. Он требует не просто отдавать ему тело. Требует подчинения и ответной, такой же безумной любви. Он хочет завладеть всеми мыслями, заставить меня дышать им одним.

Но я не способна на чувства. К нему или к кому-то другому. Моя душа сгорела дотла в тот день, когда меня вывели на помост посреди площади. Моё сердце осталось там — осколками под ногами толпы. А как без него полюбить? Никак. Не получится.

Я безропотно принимаю ласки мужа, позволяю делать с собой всё, что ему угодно. Он горит, но не может зажечь меня в ответ. Без эмоций наблюдаю за его попытками разжечь пламя в ледяной статуе, не мешаю, но и не стремлюсь помогать. Просто это выше моих сил. Я больше не верю, что смогу полюбить хоть кого-нибудь в этой жизни.

И чем дальше, тем хуже я себя чувствую, мне плохо физически, а не только морально. С каждым днём моё самочувствие ухудшается. Я даже начинаю подозревать у себя какую-то болезнь. Но лекарь, которого позвал в терем Яробор, сообщает мне то, от которого земля уходит из-под ног. Я беременна. Я ношу дитя мужчины, которого никогда не смогу полюбить.

Но растерянность моя длится недолго. Равнодушие, что стало моим постоянным спутником в этом богатом тереме, возвращается вновь. Пусть так. Мне всё равно.

Узнав о моей беременности, Яробор приходит в бурный восторг. Его радости нет предела. Грозный, могучий воин, перед которым трепещут враги, с благоговейным трепетом ждёт первенца, своего наследника, продолжение своего рода.

Его одержимость не утихает, она выходит на новый уровень, не давая мне ни секунды передышки. Он запрещает мне поднимать что-то тяжелее серебряного кубка, заваливает светлицу заморскими шелками, требует кормить меня лучшими яствами.

Ночами больше не берёт меня силой, старается быть нежным. А после прижимается лбом к моему животу и шепчет слова любви, от которых мне хочется кричать.

Яробор уверен, что ребёнок растопит моё сердце. Что теперь и я точно стану его — и душой, и телом. Но сама я в это не верю. Истерзанная душа моя противится любому проявлению чувств, боясь вновь пережить невыносимую боль, через которую пришлось пройти.

Последние месяцы перед родами тянутся особенно мучительно. Живот стал огромным, тяжёлым, сердце сковывает страх. Понимаю, что младенец большой, настоящий богатырь, как и его отец, и всё чаще испытываю страх не пережить роды.

Но не только это пугает. Я часами сижу у окна, положив ладони на это живот, чувствую, как под ними шевелится живое дитя, как бьётся его сердечко. Мне страшно. И этот страх глубже, чем просто боязнь боли. Настоящий ужас кроется глубже: я не знаю, смогу ли полюбить этого ребёнка. Вдруг, едва взглянув на него, я увижу черты Яробора и почувствую лишь отторжение?

Когда начинаются схватки, страх мой вспыхивает с новой силой.

Узнав о начавшихся родах, Яробор мгновенно теряет свою уверенность. Он бледнеет, кричит на слуг и поднимает на ноги весь терем.

Даже несмотря на боль, нахожу в себе силы удивляться этой перемене. Понимаю — он боится. За меня, за ребёнка. Но даже это не трогает моё сердце. Его ведь нет, сердца этого. Он растоптано сапогами воинов на той площади.

По приказу Яробора в терем слетаются все, кто может хоть как-то помочь: бабка-повитуха, седой ведун из лесного скита и даже заморский лекарь, который живёт у самого князя.

Вокруг меня поднимается суета. Яробор сверкает испуганными чёрными глазищами, лекарь перебирает свои мудрёные инструменты, ведун начинает раскладывать обережные кости и бормотать защитные заклинания, желая прогнать злых духов, но старая повитуха решительно выставляет всех посторонних.

— Нечего мужам здесь делать, только роженицу пугать! Сами справимся.

И всё подчиняются, не спорят, признают её авторитет в этом деле. В светлице остаются лишь повитуха, одна чернавка, да Добрава.

Страх скручивает внутренности с новой силой. Но вспышки боли, что идут, уже почти не давая передышки, вытесняют его. Просто жду, пока всё закончится.

Когда приходит время, меня, задыхающуюся от боли, ведут через холодный двор в баню. Я уже знаю, что все женщины этого мира, будь то княгини или крестьянки, рожают только в этом сакральном месте.

Баня встречает удушливым жаром, запахом распаренной берёзы и горькой полыни — повитуха уже жжёт травы в углу, изгоняя нечисть. На пороге густо насыпана соль, а под деревянным полоком поблёскивает сталью топор — оберег от духов, чтобы не утащили младенца.

— Развязывай всё! Косы расплетай, узлы рви! — командует повитуха Добраве. — В тереме все сундуки отпереть, засовы снять!

Мне распускают волосы. Огненный спазм скручивает внутренности, заставляя закричать, но повитуха жёстко зажимает мне рот ладонью:

— Не смей, Леля! Терпи. Криком бесов призовёшь, дитя утянут. Хватайся за брус, держись!

Меня заставляют подняться, закинув руки на тяжёлую потолочную балку. Ноги дрожат, тело горит, а перед глазами плывут чёрные круги. Повитуха начинает глухо, монотонно бормотать заговор.

За стенами бани, прямо у порога, сжав кулаки, ждёт Яробор. Я знаю, что он там. Чувствую. И почему-то от этого знания становится легче.

— Ещё малость! Соберись, девонька, — крик повитухи доносится откуда-то издалека, сквозь густой, багровый туман.

Последняя судорога буквально разрывает меня напополам, но приносит мгновенное облегчение. В ту же секунду жаркую тишину бани прорезает требовательный крик. И сердце моё замирает от радости.

Родился. Я справилась.

Пальцы соскальзывают с влажной потолочной балки, и я падаю на колени, на расстеленные по полу чистые холсты.

— Мальчик! — победно вскрикивает повитуха, и я слышу, как за бревенчатыми стенами бани глухо, облегчённо выдыхает Яробор.

— Богатырь родился, Леля! Крепкий какой, сильный! Славный воин будет!

Повитуха торопливо обмывает младенца тёплой водой, заворачивает в чистую отцовскую рубаху, чтобы сын перенял силу отца. А затем бережно опускает кричащий свёрток мне на грудь.

Тяжело дыша, я заставляю себя взглянуть на сморщенное красное личико. Оно в тот же миг разглаживания, будто ребёнок понял, что лежит на руках у матери, и малыш внезапно затихает.

Мой сын. Маленький, беззащитный. Тёплый. Забыв про боль, про всё на свете, смотрю на него, не в силах оторвать глаз. Улыбка сама собой появляется на лице. Надо же… Ещё вчера я сомневалась, что смогу полюбить этого ребёнка. А сейчас, в одно мгновение, просто лёжа у меня на руках, он навсегда завладел моим сердцем.

Впервые за долгие месяцы чувствую что-то похожее на радость. Это же мой сын! Сыночек мой маленький.

Его крошечные кулачки прижимаются к моей груди, и он медленно открывает глаза, устремляя взгляд прямо на меня. В этот миг мир вокруг застывает. Сердце сжимается и с грохотом ухает вниз, выбивая из лёгких воздух. Ведь на меня смотрят не мутные глазки новорождённого. На меня смотрят два ярких, чистых, полупрозрачных омута. Янтарные глаза. Глаза цвета мёда и полуденного солнца.

Этот взгляд… Сколько бы я ни старалась, я не смогла забыть янтарный взгляд, смотрящий на меня то с нежностью, то с холодным равнодушием. Это глаза Ратибора.

Кровь отливает от лица. Дрожь пробирает тело, заставляя пальцы дрожать, а сердце отчаянно колотится. В ушах на пределе стучит пульс, перед глазами мелькают чёрные точки. Что теперь будет? Господи, что теперь будет?

Поток свежего воздуха сквозь открытую дверь бани заставляет задрожать сильнее, но вовсе не от холода. Это нервная дрожь.

Яробор уже здесь. Он входит в тесное пространство и, кажется, занимает его целиком. Огромный, широкоплечий, уверенный.

Повитуха бросается вперёд, ловко отнимает у меня младенца и с поклоном передаёт ему.

Муж смотрит на крошечное личико, и его чёрные глаза изумлённо сверкают. В них нет радости. В них разгорается первобытный гнев воина, который понял, что его жестоко обманули.

Яробор медленно переводит взор на меня. На его лице не дрожит ни один мускул. Оно каменеет, превращаясь в страшную, безжалостную маску. Его пальцы на пелёнке из собственной рубахи опасно сжимаются.

Дикий, удушающий ужас затапливает моё существо. Но вместе с ним во мне просыпается то, чего я сама от себя не ждала. Повинуясь слепому материнскому инстинкту, поднимаюсь с места, напрочь забыв о своей слабости и боли.

Это мой сын, и я никому не позволю его обидеть. Своей кровью, своими муками я выкупила его право на жизнь. И мне плевать, чья кровь течёт в его жилах — он мой.

Делаю отчаянный рывок и буквально вырываю младенца из рук окаменевшего воина.

Сын испуганно кричит. А я пячусь к стене, яростно прижимая крошечный, тёплый свёрток к груди, и закрываю своими руками.

Вскидываю голову, глядя на окаменевшее лицо Яробора. Страх отступает, сгорая в огне решимости. Я готовая зубами рвать горло любому, кто посмеет коснуться моего ребёнка, кто посмеет отобрать его у меня.

Но воин и не пытается его обидеть. Он всего лишь на мгновение прикрывает глаза, будто собираясь мыслями. Но сразу же распахивает их, одновременно расправляя мощные плечи.

— Дай мне моего сына, Леля, — властно приказывает он.

«Моего?»

Сердце сжимает и останавливается на мгновение. Я перестаю дышать. Смотрю в чёрные, непроницаемые глаза и не верю ушам.

Он ведь знает. Он всё понял в ту же секунду. Неужели примет моего малыша, несмотря ни на что? Неужели его одержимость мной настолько сильна?

Муж делает шаг вперёд и легко разжимает мои онемевшие пальцы. Измученное многочасовой болью тело не может сопротивляться его медвежьей хватке. Яробор забирает кричащий сверток и прижимает его к груди. И шагает в двери, туда, где уже собралась дворня, желающая увидеть новорождённого сокола.

Лицо князя по-прежнему кажется высеченным из камня, но голос звучит твёрдо.

— Наследник рода моего. Моя кровь и моя плоть. Я нарекаю его Радомиром.

Мир качается перед глазами, от пережитого страха ли, а быть может, от облегчения. Новое чувство шевелится в моей груди. Нет, это не любовь, это благодарность.

Яробор принял моего малыша. Он дал ему имя. Значит, с ним всё будет хорошо.

Яробор держит слово: принимает моего сына, как своего. Маленький Радомир получает всё самое лучшее, что может получить новорождённый сын воина в этом мире, начиная от одежды и заканчивая убранством комнаты. Для него готовят оружие и доспехи, ведь он наследник рода и продолжит дело Яробора, в будущем став воином.

Муж ни словом, ни делом не обижает моего малыша. Хвалится богатырём на людях, так что никто и не может заподозрить, будто мальчик не его сын. Радомир сын Яробора. Только так зовут ребёнка с янтарными глазами. Только так и никак иначе.

Я не слышу от мужа упрёков, да они и ни к чему. Вина и без этого раздирает изнутри. Стыд за свою глупость не утихает ни на миг. Доводы разума, мысли о том, что меня отдали Яробору против воли, что я не выбирала стать его женой, не приносят облегчения.

Я поддалась соблазну, уступила мимолётным желаниям Ратибора, и вот к чему это привело. Теперь у меня перед глазами будет напоминание о собственной наивности. Мой сын не даст забыть, ведь его янтарные глаза так похожи на глаза предателя, растоптавшего сердце.

Но я всё равно люблю своего малыша. Люблю той безусловной любовью, которая не требует причин. Радимир дорог мне просто по факту своего рождения. Больше ничего не нужно, он мой сын, этого достаточно.

Яробор не обижает мальчика, но его задетая гордость всё же даёт о себе знать. Наедине в наших покоях одержимость мужа становится всё более заметной, а страсть — ещё требовательнее.

Он берёт своё каждую ночь, словно пытается вытравить из меня саму память о том другом. Жаль только, что забыть ничего не получится. Яробор это знает, чувствует и сгорает от бессилия что-либо изменить, вымещая злость яростными поцелуями, больше похожими на укусы.

Очень быстро, едва успев восстановиться от первых родов, понимаю: я беременна во второй раз. И, как ни странно, эта новость приносит облегчение и успокаивает. Ведь этот ребёнок точно от Яробора. Он станет ему утешением, поможет простить меня окончательно. Во всяком случае, очень хочется в это верить.

Эти девять месяцев я живу в ожидании искупления. Больше нет того отстранённого равнодушия или страха, как в первый раз. Теперь я спокойна. Я знаю, что смогу любить дитя, независимо от того, кто его отец.

На самом деле с рождением первого сына всё изменилось. Я оттаяла, как того и хотел Яробор. И я приняла этот мир. Теперь у меня просто нет иного выбора, сейчас я привязана к этому месту и даже в мыслях не помышляю бежать отсюда.

Радомир — сокол. Совсем скоро он начнёт перевоплощаться. Поэтому ему не место в моём родном мире, его там не примут. А это означает только одно: мне тоже там не место. Я ни за что не расстанусь с сыном. Тем более что ожидаю появление второго ребёнка, который привяжет меня к этому миру окончательно.

Когда приходит срок, воспринимаю это с облегчением и спокойствием. Боль больше не вызывает ужаса, я знаю, что смогу её пережить. Возможно, поэтому в этот раз всё по-другому.

Роды проходят на удивление легко, и в жарко натопленной бане на свет появляется крупный, крикливый младенец. Когда повитуха показывает его мне, облегчённо выдыхаю. На меня смотрят два тёмных, почти угольных омута, не оставляя сомнений, чья это кровь.

Мой второй сын — вылитый отец. Черноглазый, темноволосый богатырь с первых минут жизни заявляет о своей силе требовательным криком.

Улыбаюсь, разглядывая его, отмечаю, что с Радомиром они не особо похожи, но это неважно. Всё равно они братья и мои любимые сыновья.

Яробор, принимая у повитухи младенца, светится от торжества. В его взгляде больше нет той холодной жёсткости, что была с Радомиром. Муж берёт ребёнка бережно, смотрит внимательно, долго, будто не в силах оторвать взор от лица своего наследника.

Мне хочется протянуть руки, забрать малыша, попросить оставить нас, позволить насмотреться, надышаться им, познакомиться ближе с новорождённым сыном. Но я этого не делаю. Пусть Яробор насладится своим триумфом. Он этого заслуживает.

Муж впивается взглядом в чёрные глазки малыша, а затем смотрит на меня с тяжёлым, многозначительным превосходством.

— Настоящий сокол. Моя плоть и кровь, — громогласно объявляет он, и его голос вибрирует от гордости. — Нарекаю его Ярополком. В честь деда моего, великого воителя. Ярополк сын Яробора, он будет славным воином, помяните моё слово.

Теперь в тереме моего мужа растут два брата. Старший — Радомир, мальчик с янтарными глазами, чужая кровь, официально признанный наследником всего имущества, титула и продолжателем рода воина-сокола Яробора. И младший — Ярополк, родной сын, которому по закону не достанется ничего, кроме меча и права поступить на службу к князю.

Для меня, чужачки из другого мира, это всё казалось не важным в начале, но когда я лучше узнала здешние законы, то поняла, насколько сложным был выбор мужа. Яробор — не просто воин. Он один из претендентов на княжество, потому как является прямым наследником князя, в случае смерти правителя. И это право наследует старший сын. Мой Радомир, мальчик с янтарными глазами.

Только сейчас я поняла всю силу чувств моего мужа. Глядя на сыновей, осознала, на какую жертву он пошёл, признав своим сыном ребёнка Ратибора. И за этот поступок, я с каждым днём всё больше и больше испытываю благодарность. Жаль только, что не могу полюбить, ответить на его страсть, как женщина отвечает мужчине. На это я по-прежнему неспособна. Но уважение и признательность мои вышли на новый уровень.

Ещё в моей душе зародились новые чувства. Они появились вопреки всему и становятся крепче и крепче. Материнское сердце — странная, непостижимая штука. Я верила, что моя душа сгорела дотла, но она смогла возродиться из пепла. Теперь все мои мысли занимают два мальчика: Радомир и Ярополк.

Я люблю своих сыновей так сильно, как только способно материнское сердце. Люблю одинаково, всем своим существом, хотя они разные, как день и ночь.

Радомир — моё тихое утешение. Он растёт спокойным, не по годам серьёзным и правильным мальчиком. В нём нет той крикливой ярости, что бурлит в младшем брате. Старший всегда послушен, ласков со мной и внимателен к каждому моему слову.

Но порой, когда солнце заходит за макушки деревьев, меня прошибает ледяная дрожь. Это не случайность. Ведь иногда янтарные глаза Радомира вдруг вспыхивают странным, потусторонним светом. В эти секунды его взгляд становится отрешённым, словно малыш смотрит не на меня, а куда-то глубже, туда, где блуждают тени. И тогда на его бледной детской коже, на шее и запястьях, едва заметно проступают таинственные знаки и светящиеся символы.

В первый раз, когда это случилось, я едва не закричала от ужаса. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я ведь сразу узнала эти знаки, хотя видела до этого лишь однажды — на теле Ратибора, когда он призывал духов у большого дуба.

Я в панике обернулась к Добраве, закрывая сына собой, но ключница лишь удивлённо захлопала глазами, не понимая, что случилось.

Чуть позже, дрожа от страха, я наблюдала, как мимо Радомира проходит Яробор. Муж посмотрел на мальчика без тени удивления, он тоже ничего не заметил. Тогда мне стало ясно: эти знаки… кроме меня их никто не видит.

Позже я узнала, что дети жрецов получают их силу. Способности говорить с духами и видеть то, что скрыто от других, передаются по наследству. Именно поэтому жрецы не приносят обет безбрачия, в отличие от стражей, живущих в лесу и охраняющих порталы в другие миры.

Я пока не знаю, как это отразится на будущем моего мальчика, но уже сейчас переживаю, зная, какая опасная сила дремлет в старшем сыне.

Младший же, Ярополк… Это настоящий бесёнок и полная противоположность брату. Своенравный, взбалмошный, он не слушает никого и не боится ничего на свете.

Стоит Добраве или нянькам пригрозить ему отцовским гневом, как он лишь упрямо выпячивает нижнюю губу и делает всё наперекор. Отцовская непокорная кровь бурлит в нём, горит непрекращающимся пожаром.

Ярополк вечно в движении, вечно в синяках и ссадинах, постоянно совершает безрассудные, глупые поступки: то заберётся на самый высокий столб частокола, то попытается оседлать огромного сторожевого пса.

Но за безрассудной удалью и несносной дерзостью есть нечто большее. В груди Ярополка бьётся удивительно доброе и отзывчивое сердце. Он не умеет таить злобу. Без раздумий отдаст последнюю игрушку ребёнку из дворни, заступится, полезет в драку, защищая слабого. В его маленькой душе уживаются отцовская неистовая сила и какая-то чистая, искренняя щедрость.

Мальчики ещё совсем малы, но я уже с замиранием сердца вижу, как между ними завязываются узы крепкой дружбы. Они тянутся друг к другу. Когда играют на широком дворе, Радомир всегда тихо, по-взрослому бережно опекает своего сумасбродного младшего брата.

Что будет с ними дальше, пока боюсь думать. Этот мир жесток и беспощаден. Быть воином, ходить в завоевательные походы под предводительством князя — здесь великая честь. Смерть в бою считается почётной. Но представить, что кто-то из моих мальчиков идёт в бой, мне слишком страшно. И хотя их чуть ли не с пелёнок приучают держать в руках меч, я всё равно не могу до конца принять ожидающую их участь.

Как ни оттягивай неизбежное, сбежать от него всё равно не получится. Время течёт неумолимо, и мой старший сын достигает возраста, когда юные соколы готовятся впервые превратиться. А это означает только одно: нам придётся расстаться.

Каждый день жду, пока муж объявит об отъезде сына и сердце сжимается.

Добрава подливает масла в огонь, постоянно напоминая мне об этом. Ключница не видит ничего страшного в том, что моего сына выдернут из родного дома и заставят выживать в ужасных условиях. Для всех это лишь путь взросления, в котором нет ничего особенного. Вот только не для меня.

Всё своё время я провожу с детьми. Наблюдаю за ними, разговариваю, стараюсь обнять или хотя бы коснуться, ведь излишние нежности в этом мире не приветствуются, особенно с мальчиками.

В этот день, я с самого утра нахожусь на детской половине. Смотрю, как играют мои сыновья, изо всех сил стараясь не показывать своей печали, чтобы не расстраивать их. Они маленькие, но чуткие, всё понимают.

Залюбовавшись на игру детей, сама не замечаю, как по щекам текут слёзы. Совсем ещё малыши, такие беззащитные, такие слабые…

Опомнившись, быстро вытираю лицо ладонями.

Перевожу взгляд на Радомира и замечаю, что он смотрит на меня своими янтарными глазами. Внимательно. Слишком по-взрослому для своих пяти лет.

Он всё знает, чувствует. Понимает, как бешено колотится моё сердце, стоит мне бросить взгляд на дверь светлицы или прислушаться к стуку копыт за окном.

Радомир оставляет брата, подходит ко мне и ласково касается ладошкой моей руки. Его пальцы ещё такие крошечные, тёплые.

— Не тревожься за меня, матушка, — говорит тихо, но уверенно, словно это он взрослый, а вовсе не я. — Со мной всё будет хорошо. Я стану сильным, как батюшка, и буду защищать тебя. Мне нужно стать воином. Я наследник рода. Ты же знаешь.

От этой его недетской рассудительности, от этой уверенности и главное, от желания утешить, у меня внутри что-то окончательно ломается. Горячая волна подступает к горлу. Я больше не могу сдерживаться — слёзы брызжут из глаз, но спрятать их сейчас — непосильная задача.

Падаю перед маленьким сыном на колени, хватаю в охапку и с силой прижимаю к себе, утыкаясь носом в его макушку. Мой мальчик. Мой маленький мужчина.

Ярополк, испугавшись моих рыданий, замирает. Он не привык к такому бурному проявлению чувств. Секунду он переводит растерянный взгляд с меня на брата, а затем его нижняя губа начинает дрожать. Оставив свои игрушки, он тоже громко, во весь голос ревёт и бросается к нам, намертво прижимаясь к Радомиру сзади, словно боясь, что брата отнимут прямо сейчас.

Мы сидим так на полу, три испуганных существа, цепляясь друг за друга в тщетной попытке примириться с неизбежным. Именно в этот момент тяжёлые шаги у входа заставляют меня вздрогнуть. Я их узнаю из тысячи.

Глухой стук дубовой двери. Запахи ветра, железа и сухих соколиных перьев, эти вечные спутники моего мужа, мгновенно заполняют комнату.

Яробор останавливается на пороге. Он огромен, его кольчуга тускло поблёскивает в полумраке, а на суровом лице застыло выражение, которое не сулит ничего хорошего. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к Радомиру.

— Ему исполнилось пять, — роняет муж. Голос звучит спокойно, на лице полнейшее равнодушие.

Воздух в моей груди застревает, становится колючим, как раскрошенный лёд. Я вскакиваю на ноги, шагаю вперёд, инстинктивно заслоняя собой детей, хотя знаю, что это бесполезно.

— Ещё слишком рано, — мой голос срывается на шёпот, пальцы судорожно впиваются в ткань собственной юбки. — Посмотри на него, он же совсем дитя. Ему нужно окрепнуть. Позволь ему остаться дома хотя бы до следующей весны…

— В пять лет мальчик перестаёт принадлежать матери, — отрезает Яробор, и в его тоне нет злости, нет желания сделать мне больно. Он просто делает, что должен — безоговорочно принимает данность этого жестокого мира. — Из него выбьют эту детскую мягкость, пока она не сгубила его в первом же бою. Завтра на рассвете я забираю его в Дружинный двор.

Удар под дых. Боль, ощутимая, горячая растекается в груди.

Радомир замирает. Он ещё не понимает всего ужаса, но чувствует, как дрожат мои руки, которыми я судорожно прижимаю его к себе. В круглых детских глазах отражается не страх перед будущим, а спокойная решимость. Они вспыхивают янтарным блеском, и тайные знаки, переливаясь, проступают на нежном детском личике.

У меня внутри всё кричит от бессилия. Моего первенца, моего малыша, защитника младшего брата, завтра отберут. Но если бы только это! Радомира ждёт боль, голод, холод и лишения. Всё ради того, чтобы вытравить из него чувства, сделать идеальным, бесчувственным воином.

Ночью я не в состоянии сомкнуть глаз, но вопреки ожиданиям она пролетает как один короткий, удушливый миг. Не могу оставаться в своих покоях и, как только муж засыпает, крадусь на детскую половину, где устраиваюсь в уголке, слушая тихое сопение сыновей.

Радомир чувствует моё присутствие и просыпается. Сын встаёт на своей постели и тянет ко мне ручонки. Заливаясь слезами, прижимаю его к себе крепко-крепко, словно пытаюсь защитить оттого, что принесёт рассвет.

Как же я не хочу, чтобы эта ночь кончалась! Моё бедное сердце почти не бьётся, лишь слабо трепыхается в растерзанной болью груди. Но утро безжалостно, оно наступает независимо от того, чего хочет несчастная мать, сходящаяся с ума от беспокойства за судьбу сына.

Первая серая полоса света разрезает полумрак спальни, и вскоре на пороге появляется тяжёлая фигура мужа. Яробор не говорит ни слова. Он просто кивает на дверь.

Радомир послушно поднимается. В его маленьких янтарных глазах — предвкушение, перемешанное с растерянностью. Он знает, что идёт навстречу со своим предназначением. Вот только понимает ли до конца, что оно, это чёртово предназначение, пахнет кровью и железом?

Я не остаюсь дома, потому что не смогу просто сидеть и смотреть на опустевшую постель. Яробор не запрещает мне идти с ними, но лишь до Дружинного двора, откуда детей отправляют в лес, где и проходит подготовка.

Идём через двор. Яробор шагает впереди, высокий, твёрдый, как скала, его тяжёлые сапоги приминают пожухлую траву. Радомир семенит рядом, едва успевая за мужчиной, которого считает отцом, отчаянно стараясь не отставать.

Я плетусь позади, и каждый шаг даётся с трудом, словно ноги налились свинцом. Утренний туман расползается вокруг, путается в подоле длинного платья, будто желая не пустить дальше. Обернувшись, вижу на крыльце нашего дома маленькую фигурку Ярополка, и суетливую няньку, что пытается увести маленького сокола, но тот упрямо стоит на месте и безмолвно смотрит нам вслед.

Понимаю вдруг, что совсем скоро, уже через год, у меня заберут и его, моего младшего сына. От этого осознания сердце почти перестаёт биться, а слёзы сами собой текут по щекам.

Пересекаем площадь, приближаясь к окраине города. Туман вокруг становится гуще, смешиваясь с горьким дымом костров. Воздух меняется. Пропадает мирный запах домашней стряпни и свежего хлеба. Вместо него в лёгкие вползает удушливый дух: запах калёного железа, сырой земли, перьев и меди.

До моих ушей долетают звуки, от которых сердце сжимается в ледяной комок. Это не птичье пение. Это глухие удары дерева о дерево, резкий, противный скрежет металла и... крики. Не боевые кличи взрослых мужчин, а сорванные, хриплые голоса мальчишек, сквозь которые пробивается сдерживаемый плач.

Мы поднимаемся на холм, туман неохотно расступается, и передо мной открывается Дружинный двор. Место, где проводят свои дни в тренировках и состязаниях воины-соколы.

Путь преграждают массивные ворота из почерневших от сырости дубовых брёвен. Остро заточенные колья забора уходят высоко в серое небо, словно клыки огромного чудовища, готового сожрать моего ребёнка. Из-за стен доносится оглушительный грохот: сотни деревянных мечей бьются о щиты, смешиваясь с озлобленными криками.

Страх, копившийся во мне всю ночь, взрывается внутри. Когда Яробор берёт Радомира за плечо, чтобы подтолкнуть вперёд, не выдерживаю.

— Нет! Не отдам! — крик вырывается из самой глубины моих лёгких, сдирая горло.

Я бросаюсь вперёд, хватаю Радомира, прижимая его к своей груди. Пальцы судорожно впиваются в тонкую холщовую рубашку.

Мальчик, напуганный моим криком, мгновенно теряет всю свою напускную храбрость. Он обвивает меня ручонками и начинает горько, навзрыд плакать, пряча лицо в моей юбке.

— Яробор, умоляю тебя! — кричу, запрокинув голову, глядя в каменное, неподвижное лицо мужа. Слёзы застилают глаза, катятся по щекам горячими каплями. — Ему всего пять! Он же не выдержит там, они замучают его! Ты чудовище! В тебе нет ничего человеческого, если ты можешь сотворить такое с беззащитным ребёнком! У тебя вместо сердца кусок железа!

— Замолчи, Леля, — голос мужа звучит пугающе тихо. — Ты позоришь меня. Ты позоришь сына.

Из калитки навстречу нам выходит человек: высокий и высохший, как старое дерево, с копной жёстких седых волос и глубоким шрамом, пересекающим пустую глазницу.

Я знаю кто это — наставник. Он сделает из слабого мальчишки воина. Но какой ценой! Седой наставник смотрит на мою истерику без удивления и без жалости — он видел тысячи таких матерей.

— Хороший соколёнок, — каркает старик, разглядывая крепкое тельце плачущего Радомира. — Из него выйдет толк, Яробор. Славный воин будет.

Яробор делает шаг вперёд. Его огромные, мозолистые ладони ложатся на мои запястья. Одним резким движением он разжимает мои пальцы. Я кричу от бессилия, ногти скользят по коже мужа, оставляя красные полосы, но для него это не болезненнее комариного укуса, воин не боится боли. Он отрывает Радомира от меня.

— Мама! — истошно кричит мой первенец, протягивая ко мне маленькие ручки.

— Радомир! — мой голос срывается на хрип.

Я бросаюсь вперёд, готовая растерзать всех, кто посмеет обидеть моего ребёнка, но Яробор перехватывает меня поперёк талии. Он поднимает меня на руки, прижимая к своей широкой груди.

В исступлении, в бешенстве, переходящем в истерику, бью его куда попало: в грудь, в лицо, а он с непробиваемой невозмутимостью позволяет мне это. Даже не пытается остановить меня или увернуться.

Вскрикиваю, когда калитка Дружинного двора с глухим стуком захлопывается за моим сыном. Мой крик переходит в глухие, удушливые рыдания. Муж разворачивается и молча несёт меня обратно к дому.

— Полно, Леля. Это для его же пользы. Радомир привыкнет. Он вернётся оттуда воином. Это его судьба, — как умеет, утешает меня Яробор.

Но я не желаю ничего слушать. Лишь захлёбываюсь слезами и мотаю головой.

Последующие дни не живу, а существую, кое-как держусь лишь из-за младшего сына. Я разбита. Раздавлена. А будущее представляется чередой нескончаемой боли и страха за Радомира.

Кажется, Дружинный двор забрал не только моего первенца, но и саму жизнь из этого дома. Здесь больше не звучит весёлый смех братьев, не слышно их звонких голосов, нет места проказам и затеям, что так любили мои сыновья. Ярополк тоже притих, загрустил, осунулся, а у меня нет слов, чтобы его утешить, я просто не нахожу их.

Всё своё время провожу с младшим сыном, отдавая ему ту часть материнской ласки, которую больше не могу отдать Радомиру.

Я не выпускаю младшего сына из рук, душу своими объятиями, как в детстве подолгу сижу возле его постели, смотрю на спящего Ярополка и вздрагиваю от каждого шороха. Мне кажется, что ворота Дружинного двора вот-вот распахнутся снова и заберут моего второго ребёнка.

И мой шустрый, неугомонный мальчик позволяет мне это. Его чуткое сердечко понимает, что он нужен мне. Сын держится рядом, помогая справляться с невыносимой болью.

На Яробора я больше не могу смотреть без содрогания. В моём взгляде нет былой благодарности или покорности — только выжигающая изнутри ненависть.

Для меня он больше не защитник. Он палач, который собственноручно отдал нашего сына в ад. Когда он заходит в комнату, я демонстративно отворачиваюсь и увожу Ярополка, не желая находиться рядом с тем, кто отнял у меня ребёнка.

Молчание между нами с каждым днём становится всё более невыносимым. И в один из вечеров Яробор решает его пресечь.

Уложив Ярополка, сижу у его постели, задумчиво глядя перед собой. Кто знал, чем обернётся дурацкая выходка, тогда шесть лет назад, когда я сбежала из дома в белом сарафане и кружевном халате, накинутом сверху. Я была глупой избалованной девчонкой, привыкшей к вниманию, комфорту, цветам от поклонников.

А сейчас? Смотрю на свои пальцы. Они не знают тяжёлой работы, но исколоты иголками для вышивания, подушечки затвердели под грубой нитью, что наматывается на веретено. Я забыла про маникюр и косметику, без которой когда-то боялась выйти из комнаты. Мои волосы отросли и стали гуще, чем были.

Теперь я не узнаю себя. Наверное, явись я сейчас домой, мать тоже не узнает и уж точно не сможет выгодно продать, да я и не позволю. Я сейчас совсем не та, что была раньше.

Тяжёлая рука мужа ложится мне на плечо. Я резко дёргаюсь в сторону, сбрасываю его ладонь и поднимаюсь, глядя на него в упор, не скрывая своей злости.

— Довольно, Леля, — тихо, но твёрдо говорит Яробор.

Убирает руку, но не отступает ни на шаг. В его глазах отражается усталость, но лицо остаётся спокойным.

— Твоя злость не вернёт его назад, — вполголоса говорит он.

— Думаешь, я не знаю? — цежу сквозь зубы и отворачиваюсь.

— Ему необходимо быть там. Радомир должен научиться приёмам ведения боя. Должен знать тактику, научиться терпеть боль. Оружие должно стать продолжением его собственной руки.

— Он ребёнок! — шиплю я, боясь разбудить младшего. — Ему пять лет, Яробор! Какая тактика? Какое оружие?

— Мир жесток и он не щадит слабых, — отрезает муж, и в его голосе проскальзывает несвойственная ему мягкость. Он делает шаг ближе и понижает голос до едва различимого шёпота: — Слушай меня внимательно, Леля. Радомир не просто будущий воин. Он мой старший сын. Он наследник нашего рода.

Я замираю, вглядываясь в суровое лицо. Он ведь знает… боги, он знает, но всё равно говорит “мой”.

Яробор смотрит мне в глаза, волнение, что я вижу в его взгляде, заставляет моё сердце пропустить удар.

— У старого князя нет сыновей, — глухо продолжает Яробор. — Боги обделили его наследниками, а сам он уже далеко не молод. Его время на исходе. Наш род — самый сильный в этих землях. Когда князя не станет, совет старейшин выберет нового. И вполне возможно, что эта ноша падёт на Радомира. Мой наследник может стать следующим князем.

Он делает паузу, давая мне осознать значение его слов.

— Но княжество не отдадут мальчишке, который умеет только прятаться за материнскую юбку. Князь должен быть сильнее остальных. Он должен вести за собой дружину, иначе его зарежут в первую же седмицу правления. Я не ломаю Радомира, Леля. Я спасаю его и дарю ему будущее.

Слушаю Яробора, и ужас, дремлющий внутри, разгорается с новой силой. Княжество. Для кого-то это великая честь, но для меня лишь ещё один повод для тревоги за моего мальчика.

Я и так измучена переживаниями, а после слов мужа, последние силы покидают. Ноги подкашиваются, и я просто оседаю на пол у постели Ярополка, закрывая лицо руками. Слёзы снова душат. Я плачу от бессилия, от несправедливости этого мира, от страха перед будущим, которое навязали моему сыну.

Ожидаю, что Яробор, как обычно, сурово прикажет мне взять себя в руки или просто уйдёт, оставив наедине с горем.

Но вместо этого происходит другое.

Половицы тихо скрипят и проседают под тяжестью мужского тела. Яробор опускается рядом на колени. Его огромные руки осторожно, так неожиданно осторожно, ложатся на мои плечи. Я инстинктивно сжимаюсь, готовая к его привычным, собственническим, грубым ласкам хозяина. К ласкам мужчины, который берёт то, что принадлежит ему по праву.

Но он не берёт. Он отдаёт.

Яробор мягко притягивает меня к себе. Мощные руки смыкаются вокруг моего тела, отгораживая, словно щитом, от всего мира. Он прижимает мою голову к своей широкой груди. Я слышу, как быстро и гулко стучит его сердце под грубой рубахой.

— Леля… — едва слышно шепчет он.

Большая, мозолистая ладонь ложится на мои волосы. Он гладит их медленно, неумело, путаясь пальцами в прядях. Муж утыкается лицом в мою шею, и я чувствую его горячее, прерывистое дыхание. В этом жесте нет похоти. Нет желания подчинить. Это чистая нежность мужчины, который сам разрывается от боли, но обязан держаться, потому что так надо, потому что он так привык.

Замираю, перестав плакать. Мои пальцы судорожно цепляются за его плечи. Мне больно от разлуки с Радомиром. Но сейчас, в объятиях мужа, я впервые чувствую, что мы разделяем эту боль на двоих.

Сидим так в полумраке, обнявшись, прислушиваясь к дыханию и стуку сердец. Мне страшно. Внезапная нежность Яробора пугает меня сильнее жестокости. Потому что с жестокостью я научилась бороться. А против любви у меня нет оружия.

В эту ночь я впервые сама прижимаюсь к мужу, обнимаю его руками, кладу голову на плечо. И он обнимает в ответ.

Нет, в моём сердце нет любви… или всё же она начала зарождаться? Кто знает, но сейчас мне страшно об этом думать, слишком страшно. Ведь любовь для меня всё равно, что боль.

Я полюбила Ратибора, и что в итоге? Он вышвырнул меня прочь, как ненужную вещь, подарил другому. Я люблю сыновей, но их отберут у меня. Навсегда отберут. И даже если они вернутся, пройдя суровые испытания, это будут уже не мои мальчики. Это будут бесчувственные воины, идеальные машины для убийства.

Яробор любит меня. Но его любовь жестокая и требовательная. Ей свойственна только жажда обладания, желание подчинить, а не нежность. Уверена, что муж больше не проявит слабость, как вчера. Он и так показал слишком много. Но этой ночью, он впервые был со мной откровенен в своих чувствах. Уязвим, открыт, беззащитен. И я это очень ценю.

Хрупкое чувство близости с мужем, появившееся ночью, сгорает дотла уже на следующее утро. Рассвет едва успевает окрасить небо в грязно-розовый цвет, когда тишину за окном терема разрывает яростный рёв боевого рога.

О, как хорошо мне знаком этот звук! Лучше бы мне никогда его не слышать.

Стук в ворота звучит как погребальный колокол. Моё сердце стучит в унисон, гулко, глухо, отчаянно, выбивая дух.

Яробор поднимается мгновенно, собирается без спешки, но это получается у него слишком быстро. Я не поспеваю за ним, хотя, напротив, изо всех сил тороплюсь.

Кое-как привожу себя в надлежащий вид и выхожу к крыльцу вслед за ним. Заспанный Ярополк выглядывает из детских покоев, испугано хлопая тёмными глазёнками. Протягиваю руку, и он цепляется маленькими пальчиками за мою ладонь.

На пороге стоит гонец князя — запылённый, тяжело дышащий, в пропитанной потом кожаной куртке. Я знаю, что это значит. Слишком хорошо знаю.

— Князь трубит сбор, Яробор! — выдыхает гонец, протягивая мужу свиток с княжеской печатью. — Поднимай людей. Выступаем через три дня. Идём на завоевание южных земель.

Сердце моё колотится в горле, вызывая дурноту. Пальцы дрожат, по спине ощутимо бежит озноб, леденя кожу. Почему? Раньше я никогда так не реагировала.

Гонец уносится дальше, оповещать нужных людей, а Яробор разворачивается ко мне.

В его глазах снова горит то холодное, хищное пламя воина, которое я так хорошо знаю. Вчерашний любящий мужчина исчез. На пороге терема стоит ратник, готовый хоть сейчас броситься в бой. Он воин, правая рука князя.

За те годы, что мы прожили вместе, Яробор успел побывать во множестве походов. Надолго он уходил каждую весну, забирая с собой лучших воинов, и всегда возвращался. Привозил богатую добычу, приносил весть о неизменной победе под знаменем князя.

Раньше я провожала мужа равнодушно. Его уход означал для меня лишь несколько недель покоя без его настойчивого желания обладать моим телом каждую ночь. Раньше, я вздыхала с облегчением, когда за ним закрывалась дверь.

Я привыкла считать Яробора бессмертным чудовищем, которое не берёт ни одна стрела, ни один меч.

Но в этот раз всё по-другому.

Внутри меня, где-то в районе сердца, разливается липкий, одуряющий холод. Рассудок твердит, что муж вернётся, как возвращался всегда.

Но интуиция буквально кричит об опасности. Пальцы, которыми я держу Ярополка за руку, начинают мелко дрожать. Сердце сжимается в тугой, болезненный комок, продолжая громыхать на пределе возможностей.

Я смотрю на Яробора, который уже снимает со стены тяжёлый боевой топор, и впервые в жизни мне становится по-настоящему, до дурноты страшно за него. Да, именно так, страшно. До ужаса, до ломоты в груди. Появляется стойкое ощущение, что эта весна собирается забрать у меня не только старшего сына, но и мужа.

Яробор

Дорога к Дружинному двору вытоптана тысячами подбитых железом сапог. Туман здесь никогда не рассеивается до конца — он виснет над частоколом, пропитанный гарью, запахом застарелого пота и меди.

Глядя на высокие, почерневшие дубовые брёвна с заострёнными кольями, я чувствую, как ноют мои собственные первые шрамы. Сколько зим прошло с тех пор, как отец швырнул меня в эти ворота? Я до сих пор помню каждый миг здесь. И горжусь тем, что выстоял.

Радомир тоже выдюжит, он сильнее, чем кажется. Как и Леля, хрупкая иномирянка, сумевшая родить двух богатырей.

Тяжёлая дубовая калитка со скрипом поддаётся напору моего плеча. Дружинный двор встречает меня привычным, утробным гулом. Здесь нет места тишине. Никогда: ни днём, ни ночью.

Огромный пустырь вытоптан до каменной твёрдости: земля уже давно не рожает здесь траву, она только принимает пот и кровь.

Повсюду, разбитые на пары, тренируются мальчишки. Младшие — пятилетки, среди которых и мой Радомир, — сгруппированы у северной стены. На них надеты тяжёлые, не по размеру, кожаные безрукавки, набитые конским волосом для смягчения ударов. В их маленьких руках — учебные мечи из древесины ясеня.

Останавливаюсь у края площадки, скрестив руки на груди.

Седой наставник Бран, не замечая меня, прохаживается между рядами. Его длинная плеть с завязанными на конце узлами лениво свистит в воздухе.

— Выше щит, щенок! — рявкает старик, и плеть с сухим треском опускается на спину какого-то мальчишки. Тот падает в грязь, но не смеет завыть — за плач здесь бьют вдвое сильнее. Мальчик хрипит, впивается зубами за губу и поднимается, снова вскидывая щит, непослушный в слабых руках.

Ищу глазами Радомира. Вот он. Стоит в паре с сыном воеводы, мальчишкой на голову выше и значительно шире его.

Радомир тяжело дышит, его холщовая рубаха под кожей безрукавки взмокла, на левой щеке наливается багровый синяк, а из носа тонкой струйкой бежит кровь. Но в его круглых глазах сейчас горит упрямый, злой огонь.

Сын воеводы замахивается, нанося удар сверху вниз. Радомир не пытается принять его на щит, мгновенно понимая, что рухнет. Он делает короткий, рваный шаг в сторону, как я учил его дома, и бьёт парня деревянным торцом щита прямо под рёбра. Соперник со стоном оседает.

— Неплохо, соколёнок, — Бран, наконец, замечает меня и делает знак мальчишкам остановиться. — Весь в отца. Хватка железная, толк будет.

Радомир оборачивается. Видит меня. Его маленькие плечи расправляются, он пытается смахнуть кровь с губы рукавом, чтобы казаться сильнее. Ждёт, что я подойду и заберу его домой. Он ещё слишком мал, чтобы понять: обратной дороги нет.

Подхожу к Радомиру. Наставник Бран отходит в сторону, давая нам минуту. Соколёнок смотрит на меня снизу вверх, его грудь высоко вздымается от частого дыхания. Кровь из его носа уже размазалась по подбородку, смешавшись с серой пылью Дружинного двора, но я не протягиваю руки, чтобы вытереть его лицо. Жалость удел слабых, она убивает.

Опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Больно? — спрашиваю коротко.

Радомир шмыгает носом, на секунду в его глазах мелькает детская обида, но он тут же упрямо сжимает губы и мотает головой:

— Нет, батюшка. Не больно.

— Лжёшь, — роняю я, но в моём голосе нет злости. — Больно. И будет ещё больнее. Но ты не посмеешь сдаться. Ты не имеешь права быть слабее остальных. Слышишь меня, Радомир?

Мальчик кивает, не отрывая от меня огромных, серьёзных глаз. В этот момент он ловит каждое слово, полностью и безоговорочно доверяя.

— Ты — мой старший сын, — я кладу ладонь на его хрупкое плечо и слегка сжимаю. — По праву рождения ты обязан стоять впереди всех.

— Что это значит, батюшка? — янтарные глаза округляются ещё больше.

Я понижаю голос до шёпота, и Радомир подаётся вперёд.

— В день, когда ты родился, старый ведун раскинул гадальные кости. Он сказал, что боги отметили тебя. И я знаю, что он увидел. Тебя ждёт великое будущее, о котором другие не смеют даже помыслить. Но если ты дашь слабину хотя бы раз, тебя растопчут.

Радомир замирает, поражённый моими словами. Вижу, как расправляются его плечи. Страх в глазах медленно сменяется гордостью. Он принимает свою долю.

— Будь мужчиной, сын. Учись убивать раньше, чем убьют тебя. Когда я вернусь из похода, я хочу видеть перед собой воина, а не испуганного щенка.

Поднимаюсь в полный рост. Радомир крепче сжимает свой ясеневый меч и бьёт им по щиту — так, как делают взрослые дружинники, салютуя своему воеводе.

Я разворачиваюсь и иду к выходу не оборачиваясь. Ведун не сказал, что за будущее ждёт Радомира, но догадаться несложно. У старого князя нет наследников. И я, если жив буду, поддержу Радомира, помогу ему получить княжество. Сыну Лели. Парню, с янтарными глазами моего соперника.

Но это не слабость, это сила. Безумец Ратибор отдал мне самое дорогое, а я не отказался и не откажусь. И никогда не отдам обратно. Леля — моя женщина. Радомир — мой сын.

Улицы города переполнены гулом собирающейся дружины. Стук тяжёлых сапог, звяканье кольчуг, резкие выкрики мужчин — этот шум всегда казался мне предвестником смерти, но сегодня он пугает сильнее обычного.

С раннего утра беспокойно поглядываю в окно, на ряды ратников, что стекаются мимо терема к княжескому двору. Беспокоить мужа не смею. Ему не до меня, собираясь в поход, он проделывает привычные ритуалы: точит меч, заговаривает боевой топор, своё любимое оружие, чтобы верно служил в пылу битвы и разил врагов без промаха.

Я буду лишь отвлекать, ещё и разозлю, если Яробор почувствует мой страх. А он почувствует. Он всё знает про меня, даже лучше, чем я сама.

Младший сын не отходит от меня ни на минуту. Ему тоже тревожно. Хочется верить, что это лишь моё волнение ему передалось, а вовсе не дурное предзнаменование заставляет тревожиться. Но сердце сжимается вновь и вновь, будто его стягивают удавками в узел.

Яробор находит меня сам, появляясь во всём своём боевом величии. Чёрные волосы стянуты сзади кожаным шнуром, грудь прикрывает кожаный панцирь с железными вставками, за спиной тёмный плащ, на поясе — меч, в руках — боевой топор.

Ярополк испуганно жмётся к моим ногам, пряча лицо в складках юбки. Он впечатлён грозным видом отца и немного испуган.

Смотрю на мужа, и внутри меня закипает нечто новое, странное, горячее и пугающее одновременно.

Наша совместная жизнь никогда не была сказкой. Меня отдали Яробору, не спрашивая разрешения, не волнуясь, хочу ли я быть его женой. Моё сердце тогда принадлежало другому — человеку, в которого я влюбилась, как последняя дура. Но тот другой, трусливо предал меня.

Я до сих пор помню ту жгучую обиду и боль, заковавшую сердце в ледяные оковы. И клятву, которую дала себе: никогда не любить. Несколько лет я честно держала это слово, отвечая на грубую, собственническую ласку мужа лишь холодной покорностью.

Но сейчас, глядя на него, я с ужасом понимаю, что внутри меня что-то изменилось.

Это больше не безразличие. И это не просто благодарность за то, что он оберегает наш дом и принял чужого ребёнка.

Вчерашняя ночь, когда его огромные мозолистые руки обнимали меня с такой отчаянной, болезненной нежностью, перевернула всё. Крепкая броня вокруг сердца, которую я годами создавала из ненависти и обиды, дала трещину. Ещё немного и она развалится на куски.

Яробор делает шаг ко мне. Кладёт ладонь на голову Ярополка, коротко треплет его по волосам, а затем переводит взгляд на меня. В его чёрных, как смоль, глазах нет страха перед походом, перед опасной сечей, из которой вернутся не все.

Он ждёт от меня обычного холодного кивка. Ждёт, что я отвернусь, как делала всегда.

Но я не отворачиваюсь. Сердце сжимается от того самого дурного предчувствия, и я, повинуясь внезапному порыву, сама делаю шаг вперёд. Протягиваю руку и касаюсь холодного железа на груди мужа. Поднимаю глаза, отчаянно стараясь удержать внутри слёзы.

— Вернись, — шепчу я, и срывающийся голос удивляет меня саму. В нём нет прежней злости, привычного холода. Только отчаянная мольба женщины, которая вдруг осознала, что нуждается в присутствии мужчины. Этого мужчины, рядом с собой.

Если мой муж, моё бесстрашное чудовище не вернётся, мир окончательно рухнет в темноту.

— Просто вернись, Яробор... просто вернись живым.

Муж замирает. Мои слова застают его врасплох. Огромная ладонь накрывает мои пальцы, прижимая их к своему нагруднику, и даже сквозь металл я чувствую, как под моей ладонью бешено стучит его сердце.

Дурное предчувствие с каждым днём становится всё ощутимее. Оно лежит на душе ледяным камнем, который растёт с каждым днём, норовя раздавить неподъёмной тяжестью.

Дни складывается в недели, а от дружины нет вестей. Первое время спасаюсь тем, что хожу к Дружинному двору, в надежде хоть мельком увидеть Радомира.

Но злобные боги этого мира ещё не закончили свою страшную игру со мной. Они продолжают забавляться, подкидывая всё новые и новые испытания.

Дружинный двор пустеет. Он был лишь первым этапом становления юных соколов. Учиться летать они будут в другом месте, там, куда мне не добраться.

Всех мальчиков под покровом ночи увозят прочь из города — далеко на север, в лесной лагерь, скрытый среди непролазный чащоб и болот. Туда не ведут дороги, лишь узкие тропы. И там Радомиру предстоит закалить волю, ночуя на сырой земле, добывая себе пропитание охотой. Он продолжит учиться военному делу, научится летать.

Узнав об этом, чувствую опустошение. Мне страшно за моего мальчика. Больно от разлуки с ним. Но я не плачу. Больше не плачу.

Я могла бы сойти с ума от безысходности. Могла бы броситься в чёрную чащу, искать следы сына. Могла бы умолять жрецов вернуть мне первенца. Но внутри меня больше нет той слабой, плачущей девочки, что готова была сломаться от малейшей неприятности. Жизнь с Яробором закалила меня, а предательство того, кого я любила, сделало только сильнее. И сейчас я принимаю участь своего сына.

Там, в сырой лесной глуши, мой маленький пятилетний мальчик с добрым сердцем сейчас учится жить. И я знаю: так надо. Если Радомир не закалит свой характер, не научиться быть жестоким, бремя княжеской власти просто раздавит его. Его зарежут в первую же неделю, после того как старый князь испустит дух.

Погруженная в свои мысли, долго сижу у открытого окна терема, глядя в сторону леса.

Ярополк тихонько дёргает меня за подол, глядя снизу вверх своими испуганными чёрными глазёнками. Он — всё, что у меня осталось. Мой маленький мальчик. Ах, как не хочется отдавать его! Но если этого не избежать, я справлюсь. У меня просто нет выбора.

Выпрямляю спину и крепче сжимаю ладошку Ярополка.

— Твой брат станет великим воином, — тихо говорю младшему сыну, глядя на тёмную стену далёкого леса.

— И я? — с надеждой спрашивает мой маленький сынишка.

— И ты, — подавив сопротивление, отвечаю и треплю его по тёмным волосам.

Ожидание не может длиться вечно. Приходит время, и на горизонте показывается возвращающиеся из похода княжеская дружина, а над городом плывёт их победный клич. Воины никогда не возвращаются молча. Они никогда не возвращаются с поражением. Они бьются до победного, чего бы им это ни стоило.

Их радостный клич резко контрастирует с видом вернувшегося войска. Знамёна князя порваны и испачканы кровью. У соколов, измученный и потрёпанный вид, но на жёстких лицах торжество.

Услышав о возвращении дружины, выбегаю на улицу. Останавливаюсь у ворот, до рези в глазах вглядываясь в поредевшие ряды, ищу широкие плечи и чёрные волосы моего мужа. Но его нигде нет.

Сердце обрывается, ноги подкашиваются и мне приходится схватиться за столб, служащий опорой для ворот, чтобы не упасть.

Когда вижу княжеского воеводу, шагающего в мою сторону, и вовсе перестаю дышать. Мне уже не нужно слов, без них всё понятно. Вокруг начинают собираться воины, но я не вижу их лиц, перед глазами плывёт, в ушах гулким эхом грохочет пульс.

Воевода делает жест кому-то из воинов, и он выходит вперёд, протягивая мне тяжёлый боевой топор Яробора. Сталь его покрыты бурой коркой, рукоять разбита.

— Яробор спас князя, — хриплым голосом произносит воевода. — Принял на себя удар и отразил, один против множества. Он ушёл к праотцам как герой, как и положено соколу.

Мир вокруг меня замирает, цвета блекнут, а душа превращает в пепел. Я не кричу, как кричала у ворот Дружинного двора. Молча протягиваю руки и принимаю любимое боевое оружие мужа.

Разве я знала до этого, что такое боль? Сейчас ощущение такие, будто у меня заживо вынимают сердце. Оседаю на сырую землю, прижимаю к груди холодную сталь топора.

Яробор… Мой мучитель, мой защитник, мой мужчина. Тот, кто любил меня одержимо и принимал такой, какая я есть: слабой, холодной, отрешённой.

И теперь его нет. Я осталась одна, без его защиты, с маленьким ребёнком на руках, лицом к лицу с безжалостным миром.

Похоже на мне проклятье. Иначе как по-другому объяснить все эти горести, что случаются со мной раз за разом? Почему все, кого я осмелилась полюбить, исчезают, разбивая мне сердце?

Прижимаю к себе маленького Ярополка. Он всё, что у меня осталось. И он не уйдёт в Дружинный двор, не отправится в лес, когда придёт время. Не знаю, как, но его я туда не отпущу.

Лишь эта мысль помогает мне выжить. Перетереть адскую боль, что разрывает грудь.

Так странно… Я столько лет ненавидела мужа, но после его смерти чувствую себя так, будто умерла вместе с ним.

И время не лечит. Дни складывается в недели, а мне по-прежнему больно. Тоска по мужу, по старшему сыну всё так же сильна.

В один из дней. В тереме появляется гость. Тяжёлая дубовая дверь моего опустевшего дома распахивается без стука. Ярополк вздрагивает и испуганно прячется за мою спину.

Я жду кого угодно, но только не того, кто появился через столько лет. Ведь на пороге вырастает фигура человека из прошлого. Того, кто заставляет моё сердце на мгновение остановиться, а кровь в жилах превратиться в лёд. Ратибор.

Человек, чьё имя я годами пыталась вытравить из своей памяти. Мужчина, которому я так наивно отдала своё сердце, и который хладнокровно отдал меня Яробору, растоптав мою любовь.

Он изменился. В моей памяти он оставался молодым воином в потёртом кожаном нагруднике и холщовом плаще. Теперь передо мной стоит совсем другой человек. Ратибор возмужал, повзрослел, в его осанке появилась уверенность хозяина жизни, привыкшего брать своё.

Его одежду из грубой ткани сменил дорогой наряд и роскошный плащ, искусно расшитый серебром, которое тускло поблёскивает в полумраке комнаты, словно перья сокола под лунным светом. Доспехов он больше не носит. Что же, оно и понятно…

Тайные знаки, которые он получил, сила Стрибога, текущая в его жилах, — всё это скрыто и между тем на виду. Должно быть каждый, кто встречается взглядом со жрецом, чувствует это.

Ратибор входит в терем на правах сильного мира сего, не спрашивая дозволения, уверенный в своей безнаказанности. Никто не смел так входить ко мне, кроме мужа. Но ведь его больше нет…

— Здравствуй, Леля, — голос мужчины звучит, как шелест ветра в кронах деревьев, но у меня от этого звука мороз пробегает по коже.

Он делает шаг вперёд, и серебряное шитьё на его плаще зловеще вспыхивает в полумраке.

Я же смотрю на него и не смею пошевелиться. Боюсь отойти или сбежать. Сердце, ещё недавно скованное вселенским холодом, вдруг оживает и принимается колотиться на пределе возможностей. Оно помнит его! Глупое сердце помнит предателя… и по-прежнему любит.

Ратибор останавливается в нескольких шагах от меня так резко, будто натыкается на невидимую преграду. И его янтарный взгляд меняется. Из него исчезает холодное высокомерие жреца, что сквозило ещё мгновение назад. На меня смотрят глаза уставшего человека, который прошёл через собственный ад. В их глубине нет издёвки — там горит такая острая, голодная и застарелая боль, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

На волевом, повзрослевшем лице, тронутом печатью суровой жреческой власти, проступает до боли знакомое выражение. Нежность, с которой он смотрел на меня когда-то.

— Леля… — моё имя срывается с его губ глухим, выстраданным выдохом.

Ратибор делает ещё один медленный шаг, словно боится, что я исчезну, окажусь лишь мороком, навеянным его богом-повелителем.

Я же стою, не в силах вымолвить ни слова. Мне больно дышать, я не могу смотреть без внутренней боли на любимое некогда лицо, но и взгляд отвести не получается.

— Я так ждал, что когда-нибудь ты освободишься, Леля, — хрипло произносит Ратибор.

Я обескуражена появлением мужчины, которого когда-то любила, и, возможно, люблю до сих пор. Но злость моя никуда не делась. И она придаёт сил.

— Ждал? Ты добровольно отдал меня другому! — выдыхаю и отступаю к стене.

— Стрибог свидетель… я не хотел. Для меня было пыткой расстаться с тобой… Вот только мне не оставили выбора.

Мотаю головой. Я не верю. Не верю! Выбор есть всегда. Он просто воспользовался мной и вышвырнул прочь.

— Мне не оставили выбора, Леля, — повторяет Ратибор, и его янтарные глаза темнеют. — Вспомни тот день. День, когда я ушёл к заповедному дубу стражем, а вернулся… жрецом.

Воспоминание пронзает вспышкой застарелой боли. Конечно, я помню. Всё, до последней детали. Помню, как сияющие знаки горели на теле Ратибора зловещим предзнаменованием.

— Там у корней великого дуба, когда Стрибог коснулся моей души и отметил её своим даром, духи открыли мне знание, — голос мужчины падает до хриплого, надрывного шёпота. Он делает ещё шаг, поднимает руки, кожа на которых вспыхивает серебряными узорами. — Я видел будущее, Леля. Тебя призвал в этот мир не человек. Это сделали они. Боги.

— Нет, — мотаю головой, не хочу его слушать. Он говорит это всё, чтобы оправдываться. Сделать вид, что ни при чём. Но я не верю.

— Назад дороги не было. Твой мир был закрыт, любая попытка попасть туда, закончится смертью. Ты нужна этому миру. Я видел — ты должна родить ребёнка. Мальчика, который станет великим князем, сплотит наши разрозненные, тонущие в крови земли и остановит вечные войны.

Горло стягивает жёсткой удавкой так сильно, что я почти перестаю дышать. Станет князем… Радомир готовится стать князем, ломая себя в тёмном лесу. И старый ведун предсказал ему великое будущее. Неужели, всё правда?

— Поверь мне, Леля. Я не мог… понимаешь, не мог… Ведь боги жестоки. И они выбрали тебя.

— Но почему… — начинаю говорить, но голос срывается.

Пусть так, пусть боги выбрали меня матерью князя. Но это не объясняет, почему Ратибор вышвырнул меня, отдал другому. Ведь князем будет его сын.

— Боги указали на человека, чья яростная кровь воина должны были породить этого вождя. Они указали на Яробора.

Мои колени начинают дрожать. Но как же… Радомир… Мой маленький Радомир, не сын Яробора! Но он по праву рождения займёт место князя!

В глазах темнеет. Отступаю к лавке и опускаюсь на неё, не в силах удержаться на ногах. Ярополк подбегает ко мне и обхватывает своими маленькими ручонками. Я прижимаю его к себе. Вот он настоящий сын Яробора. Он должен быть князем. Если Ратибор говорит правду, значит, боги избрали его, а вовсе не законного наследника. И что же теперь будет?

— Я любил тебя больше жизни, — голос жреца заставляет вздрогнуть и вскинуть голову. — Мне проще было убить Яробора, чем отдать тебя ему. Но выбор был поставлен не так. Ты не могла противиться воле богов: или он, или смерть. Страшная, мучительная смерть.

Он замолкает, тяжело дыша. Мощная грудь ходит ходуном, пальцы сжимаются в кулаки, но Ратибор усилием воли их разжимает.

— Я отдал тебя другому мужчине, чтобы ты жила, — выдыхает он. — Я умирал каждый день, Леля. Но ты дышала. Ты жила. И твой сын — тот самый великий князь — теперь подрастает в лесном лагере. Я исполнил волю богов.

Слова Ратибора затихают, а в комнате воцаряется оглушительная тишина.

Я молчу. Горло словно сдавило железными пальцами. Тот, кого я когда-то любила, смотрит на меня с надеждой и болью, но его взгляд меня не трогает. Ведь слова о пророчестве пуще прежнего взбудоражили моё неутихающее волнение за старшего сына.

Ратибор думает, что князем станет Радомир. Старший сын, признанный наследник могучего рода. Но жрец не знает главного. Хотя и считает себя посланником богов. Какая ирония…

Прикрываю веки, и перед моим внутренним взором встаёт лицо моего первенца. У Радомира никогда не было чёрных глаз покойного Яробора. У него янтарные глаза. Глубокие, с золотым отливом — глаза его настоящего отца. Глаза Ратибора.

Поднимаю веки и медленно опускаю взгляд вниз. Туда, где за мою юбку цепляется младший сын.

Ярополк. Мальчик с удивительно добрым, отзывчивым сердцем, готовый отдать последнюю игрушку и полезть в драку, защищая слабого. Мальчик, в чьих жилах течёт неистовая сила Яробора. Вот он — истинный великий князь из пророчества. Настоящий сын своего отца, рождённый в законном браке.

Внутри у меня всё переворачивается от ужаса. Я не знаю, что делать, но буду молчать, чтобы защитить обоих своих мальчиков хотя бы от людей. Чтобы никто из смертных не догадался о моей тайне. А боги… боги сами решат, что будет дальше.

— Теперь всё позади, Леля, — в голосе Ратибора звучит та самая нежность, которую я когда-то так сильно любила. — Яробора больше нет. Ты свободна. Ты родила будущего князя, исполнила волю неба, и теперь мы можем воссоединиться. Мы заслужили это счастье. Посмотри на меня — я больше не тот нищий страж, живущий в лесу. Я богат, у меня есть власть жреца Стрибога, я могу обеспечить тебе и твоим детям безбедную, безопасную жизнь. Пойдём со мной.

Он протягивает ко мне руки, будто на самом деле ожидая, что я брошусь в его объятия.

Я же смотрю на протянутые ладони, и внутри просыпается злость.

Он действительно считает, что жизнь можно перечеркнуть и переписать заново? Что можно швырнуть женщину в чужую постель, а потом явиться за ней и забрать обратно?

Медленно расправляю плечи и поднимаю подборок.

— Я останусь верна своему мужу, Ратибор, — чеканю каждое слово, и в моём голосе нет ни капли сомнения.

Жрец вздрагивает, его янтарные глаза удивлённо округляются, а протянутые руки застывают в воздухе.

— Мужу? — переспрашивает он с запинкой. — Леля…

— Яробор любил меня! — обрываю я. — И он принял меня. Знал, что моё сердце принадлежит другому. Знал, что я засыпаю в его постели с мыслями о тебе. И за все эти годы он ни единого раза не упрекнул меня этим. Он любил меня. Я буду любить его до своего последнего вздоха. И я никогда, слышишь меня, никогда не свяжу свою жизнь с предателем!

Лицо Ратибора бледнеет, серебряные узоры на коже тускнеют и исчезают. Он пытается что-то сказать, сделать шаг навстречу, но я выставляю руку вперёд, останавливая его.

— Ты предал меня, Ратибор. Просто отдал, ничего не объяснив. И этот факт ничто не изменит, какими бы благородными целями и великими пророчествами богов ты сейчас ни прикрывался. Назад пути нет. Уходи.

Ярополк поднимает голову, изумлённо разглядывая меня чёрными глазёнками, будто видит впервые. Я и сама чувствую себя странно. Я изменилась. Теперь я другая и никому не позволю помыкать собой. Больше никогда.

Ратибор делает шаг назад. Он смотрит на меня, и в его глазах плещется океан боли. Но я не уступлю. Пусть уходит, назад дороги нет. Да, я любила его. Но разве сумею я поверить тому, кто вышвырнул когда-то без объяснений?

— Просто уходи, — произношу ледяным тоном.

Ратибор вздрагивает, выдыхает судорожно и, поколебавшись всего мгновение, разворачивается и шагает прочь.