Артерия держалась, зажим стоял корректно. Девушка больше не моргала в небо, а смотрела на меня очень внимательными серыми глазами. Шок отступал. Она ещё не говорила, но слушать и даже понимать явно уже начинала.

— Сейчас наложу повязку, — сказал я ровно, как любому пациенту. — Зажим оставляю — не пугайтесь, это нормально. Сейчас дождёмся, пока эти пройдут мимо, а потом понесём вас к нашим. Будет неприятно, но, наверное, недолго. Придётся потерпеть. А пока я оттащу вас вон к тем кустам — а то мы тут слишком заметно загораем.

Она моргнула один раз, давая понять, что слышит и возражений не имеет.

Три метра до кустарника показались марафонской дистанцией. И не от того, что тяжело давалась ноша — в радистке весу было килограммов сорок, кажется. Мешал, во-первых, зажим, что так и норовил слететь. А во-вторых — и это мешало и отвлекало гораздо сильнее — голоса из леса. Немецкая гавкающая речь. Она будто то приближалась, то отдалялась. Голосов становилось меньше, и те, что оставались, звучали уже очень нервно и испуганно. Иногда раздавались длинные очереди, будто кто-то с перепугу высаживал весь магазин в деревья вокруг. Или сведённый палец на спуске выпускал из ствола все пули, до последней. Как у того Фрица, что подарил мне так своевременно автомат и ранец. В кино, во всяких мистических сериалах, сказали бы, что лес пожирал людей. В криминальных — что там, в деревьях, таился маньяк, безмолвно убивавший их. Но тут вокруг было не кино. А август сорок первого. И мне было плевать, кто там и что делал с ними. Главное — их становилось меньше, и голоса оставшихся визжали что-то всё дальше и дальше.

Я затягивал последний узел поверх давящей повязки, когда в близком подлеске едва слышно треснула ветка.

Рука моя пошла к автомату, лежавшему рядом, плавно. Взгляда от бинта на чужой ноге я не отводил. Пальцы легли на цевьё. Указательный — на спусковую скобу, не на спуск. Я давно усвоил простую вещь: пока не уверен, что будешь стрелять, палец на спуске не держать. Потому что палец на курке — это выстрел и труп, и часто не тот, который тебе нужен.

Из-за дуба, пригибаясь и медленно переставляя ноги, вышли, один за другим, трое красноармейцев. Двое — в пилотках, третий — с перевязанной головой, совсем пацан. Они осматривались на ходу, водя стволами винтовок из стороны в сторону. Миновали место, где лежал Фриц, без оружия и без ранца, и остановились, глядя на место, окуда я только что утянул в кусты, как бы несвоевременно это не звучало, девушку.

— Кровищи-то, мать моя, — негромко проговорил молодой.

— Варежку закрой. Не у тёщи на блинах, — одёрнул его тот, что выглядел старше всех. Он единственный не опускал винтовки. Но смотрели они не назад. И того, что происходило за их спинами, в отличие от меня, не видели.

Там лес выходил на полянку. Точнее — несколько деревьев росли, выдаваясь из основной стены-массы ближе на открытое место. Справа от них вышли наши. И вслед за ними появились трое в серой форме. А слева, тоже невидимые для бойцов, ещё пара.

Пятеро, четверо с карабинами, один с автоматом. Расстояние большое, одной очередью не срезать. Завалятся в траву, уйдут под деревья, оттуда две гранаты — и приказа по развёртыванию госпиталя не исполнит никто. Потому что некому будет.

Так. Группа из троих — важнее. И автоматчик там же, и выбираются из-под ветвей они удачнее — кучнее. Не знаю уж, какой там разлёт-рассеивание пуль у этих фашистских шмайсеров, но с такого расстояния этим должно хватить. Будем надеяться, что те двое слева дадут мне время повернуться и к ним.

Очередь удалась. Мне понравилось. Немцам — нет. Двое готовы точно, живые так не падают. Третий визжал что-то, зажимая рану в животе. Ствол автомата скользил влево, взгляд двигался следом. Быстро. И только поэтому успел удержать палец. И не выстрелить. Потому что последняя пара оседала на траву и мох, в руках бойцов в нашей, русской форме. Заляпанной кое-где немецкой кровью, хлеставшей из распоротых шей.

Справа раздался сочный звук. С таким капусту шинкуют, наверное. Но не здесь и не сейчас. Тут с таким звуком вошёл в грудь последнего оставшегося в живых фашиста штык винтовки. Которую держали руки бойца постарше. И крик закончился. Вместе с крикуном.

— Свои, — сказал, кажется, прямо за моей спиной низкий, будто простуженный голос. — Не балуй, доктор.

И я дёрнулся, порадовавшись краем сознания тому, что палец успел перенести на скобу. Руки медленно, плавно двинулись в сторону, опуская ствол и отводя автомат дальше от тела.

Из-за спины раздался короткий свист какой-то птицы, видимо, условный сигнал. И на полянке, откуда я притащил в кусты раненую, началось движение — живые наши деловито обыскивали мёртвых не наших.

— Обернусь? — уточнил я на всякий случай.

— Можно, — великодушно сообщили из-за спины.

Там стоял высокий, в заляпанной гимнастёрке, с трёхлинейкой в опущенной руке и двумя автоматами за саженными плечами боец. Лицо широкое, скуластое, с обветренной почти до красно-коричневого цвета кожей и с выгоревшими ресницами, отчего глаза казались светлее. На петлицах — три треугольника. Сибиряк по виду — когда я служил под Омском, помнится, такие лица у каждого второго мужика после сорока.

— Тимофеев. Гаврила. Разведка сто шестидесятого стрелкового. Вышли из окружения третьего дня, к своим идём — сказал сибиряк.

— Николин, — сказал я. — Иван. Сержант медицинской службы. Тоже к своим иду. По пути нам, выходит.

Тимофеев кивнул.

— Твоя? — спросил он, показав глазами на лежавшую.

— Старший радист. Ранена, но жива, стабильна. Надо с собой уносить: бумаги при ней, и специалист она редкий, нужный — куда без связи?

— А тот? — он качнул головой в направлении щедрого Фрица.

— Тот стабилен, но уже не жив. Пусть там лежит, не понесём никуда.

Тимофеев снова кивнул. Лишних вопросов он не задавал, и мне в нём это как-то сразу очень понравилось.

— А ты, Иван, откуда так ловко умеешь ихним оружием управляться? Троих скосил, — спросил он. Таким тоном, что резко разонравился. И то, что трёхлинейка в руках его смотрела вроде как и в сторону от меня, но как-то уж в больно близкую сторону.

— Повезло с перепугу, — буркнул я, оглядываясь на подходивших бойцов. И снова забыл переживать за себя, едва завидев работу. — Эй, воин, дай-ка голову твою глянуть. Давно, смотрю, в белой шапочке ходишь?

Перевязанный вскинул глаза на Тимофеева, тот коротко кивнул в ответ, и он подошёл ближе.

— Сядь, нет правды в ногах-то. Когда ранен? — я разматывал грязный бинт. Раньше бы срезал просто, а тут, что-то подсказывало, надо было беречь каждый клочок.

— Третий день как, — поморщился тот, когда присохшая марля с хрустом отошла от кожи. Показав касательное ранение, где в ране торчали и волосы, и какие-то травинки пополам с гноем. Это не дело.

— Так, сейчас будет немножко неприятно, как комарик укусит. А потом будешь жить дальше. Потому что если рану не почистить — заражение пойдёт, за неделю загнёшься.

Руки мои продолжали жить своей жизнью, вытягивая из фашистского ранца нужные вещи. Голова при этом не думала о том, какими глазами за этим наблюдали красноармейцы. Хотя, наверное, следовало бы. Но главным, как всегда, было не то, что обо мне подумают другие, а то, чтобы вот этот раненый не умер от заражения.

Рану почистил, обработал и наложил три шва, порадовавшись тому, что иглы у Фрица были стерильные, хорошие, почти как в моём времени. Засыпал сверху порошком, получившимся из двух раздавленных таблеток. На пузырьке было написано: Uleron. Если память не врала — таким немцы триппер лечили. Но состав — почти полный аналог стрептоцида, значит, и тут поможет. Новая повязка, сделанная быстро поверх чистой салфетки из старого бинта, смотрелась лучше и держалась крепче.

— В гробу я видал таких комариков, — выдохнул бледный боец. Явно обрадованный тем, что я отошёл от него в сторону.

— Разговорчики! Палыч, Серёга, — повысив голос, скомандовал он, — Плащ-палатку. Понесём старшего радиста.

Палыч и Серёга, которыми оказались тот, что в пилотке, и второй, постарше, уже собравшие трофеи с двоих, зарезанных слева, подошли и размотали скатку рядом с раненой. Перевязанный отошёл чуть в сторону, держа винтовку наперевес, и смотрел в ту сторону, откуда вышли трое немцев.

— Немчуры в лесу — как на Жучке блох, — поделился Гаврила скупо. — Как грибов. Уж на что мы тихо шли, а и то напоролись.

Я присмотрелся и увидел знакомого оттенка брызги и капли на гимнастёрках каждого. И про то, почему не слышал выстрелов, спрашивать не стал. Подготовленные ребята, не хуже меня, наверное, ножиками умеют. Только в другую сторону, с обратным вектором.

— Куда несём? — спросил молодой у Тимофеева.

— К своим, — ответил он. И это было вполне логично.

Лейтенант обернулся быстро, а за ним, топая и поднимая пыль, спешили ещё четверо. Эти были постарше, послужившие, запылённые, со следами вечного недосыпа на лицах. Молча похватали наши мешки, сменили перевязанного бойца у плащ-палатки с радисткой и потопали в горку, со знанием дела зашагивая в ногу, чтоб раненую не болтало.

— Следуйте за нами, — велел, хотя скорее даже попросил лейтенант.

Перегоновка встретила суетой, тревожной, но какой-то неявной. Со дворов в нашу сторону летел лай, народ двигался быстрее, чем можно было ожидать от разморённой на жарком солнце деревни. А по правую руку за плетнём стоял седой древний старик, глядя светлыми, вряд ли остро зрячими глазами в небо. Явно слушая, не летят ли самолёты. Чужие самолёты, что несли на крыльях кресты, а в брюхе — смерть. Много смертей.

Здание школы я узнал сразу — по красному кирпичу, по высоким окнам, часть которых уже была заложена мешками с песком, и по тому, как к нему стекались ручейки людей. Одноэтажное, приземистое, с облупившейся табличкой у широкого крыльца, с красным флагом, который по безветренной погоде не гордо реял буревестником, а вполне себе мирно висел. Из открытых дверей и окон доносился гул голосов, звяканье металла. Долетел чей-то высокий, на грани истерики, вскрик. Кто-то вбегал, кто-то выбегал, и во всём этом прифронтовом хаосе угадывался точно не военно-медицинский порядок, а его крайне слабая имитация.

Майор выжил. И это было, пожалуй, одно из тех немногих чудес, что бывают в жизни каждого хирурга. Те, которые запоминаются на всю жизнь. Но думать об этом было почти так же тяжело, как и оперировать, требуя то растворы, за которыми приходилось бегать сёстрам, то лампы, которые пришлось держать сперва санитарам, а потом бойцам, сменившим их по команде капитана. Я благодарно кивнул ему, не отрываясь от работы. А её было много.

А когда она закончилась — вышел на крыльцо.

Дверная створка, скалясь здоровенными выдранными из порога гвоздями, два из которых сейчас украшали клочки чьей-то формы, лежала там же, куда упала. Возле неё стоял Пётр Семёнович, устало потирая шею и затылок.

— Спасибо, сержант, — негромко проговорил он. Я только покосился на него, ставя локти на перила и склоняясь, давая, наконец, отдых спине. — Жить будет?

— Посмотрим, — безо всякой охоты отозвался я. И добавил положенное, — товарищ военврач третьего ранга.

Он только досадливо махнул ладонью.

— Вы были правы. Коридор и вправду никуда не годится. И двери закрытыми должны быть летом в школе, а не в госпитале, — было заметно, что слова эти дались ему с трудом. Но опытные люди гораздо лучше умели видеть собственные ошибки. — Что, по вашему мнению, ещё стоит поправить?

Подошедшие завхоз и фельдшер стояли рядом, на этот раз со мной, а не с Загорским. Но кивали в такт его словам точно так же, как и до этого, когда были против предложенного мной. Пятна и кляксы на полу крыльца и коридора подтвердили, кажется, версию о целесообразности двух потоков сортировки. Даже при поступлении всего пяти человек.

Я глубоко вздохнул. И ещё раз. Пульсирующая боль в висках и затылке никуда не пропадала, хоть обвздыхайся. От меня ждали ответа три взрослых человека, молчать было невежливо и глупо.

— Лавки вынести. С двух правых кабинетов тоже двери снять. Из них столы соорудить, на козлы какие-нибудь пристроить в палатах вдоль стен, — Для меня это было логично и очевидно. Но не для правил военной медицины сорок первого года, которая просто пока не успела набрать страшной статистики. Которую я, кажется, хоть немного, но улучшу.

— Там же у нас перевязочная, — пробубнил Евсеич. — И операционная.

Я уже видел, когда напрягал до боли глаза, когда требовал лампы. Окно там одно, выходило на северную сторону, и света в нём было — одно название. Оперировать в том помещении — всё равно что шить в поздних сумерках или под одеялом. Школы, конечно, строили без учёта военно-медицинских нужд. Но головой-то подумать можно было?

— Пойдёмте со мной, — вздохнув в последний раз, я оторвался от перил. Гудевшие плечи протестовали. Голова, гудевшая не меньше, запоздало напомнила, что следовало бы как-то обратиться к мужчинам: коллеги, например, или товарищи. Опять не подумал. Но они втроём пошли за мной и так.

Идя по коридору, заглядывал в каждую дверь. Классы, классы, учительская, кабинет директора, библиотечка, маленькая, сельская, трогательно-милая, с большим плакатом: «Книга — огромная сила!» за авторством Владимира Ильича. И наконец, угловой класс в дальнем конце, с тремя большими, пусть и заложенными до половины мешками с песком, окнами. На южную сторону. Годится, даже более чем.

— Так, — я встал в дверях, обводя взглядом стены с портретами деятелей культуры и политики. Над доской висела табличка: «Наш класс — образцовый». — Операционные столы лучше ставить тут, к окнам ближе. Света должно хватить. При сортировке тяжёлых сюда сразу, в соседнем классе подготовим вторую перевязочную. Лёгких при входе направо, в ту, прежнюю операционную.

Евсеич закашлялся:

— Так ведь парты-то таскать надо! Инструменты, всё что приготовили уже — тоже переносить? А у нас людей, почитай, раз-два и обчёлся, грузчиков-то нету, не санитарам же…

— Санитарам, — перебил его я. — Именно санитарам. И врачам. Когда коридор освободится, работать легче станет всем.

Спокойным, ровным голосом, как о вещах, самих собой разумеющихся и бесспорных, как цитаты товарища Ленина, все эти новости воспринимались как-то проще. Ну и встал я так, чтобы светлый мудрый прищур Ильича будто подтверждал мои слова. Хотел возле портрета товарища Сталина остановиться, но решил, что перебор.

Загорский, стоявший в дверях, резко шагнул вперёд. Он смотрел на лица своих и моих коллег, и видел, что они уже согласны, и со мной, и с товарищами на портретах. Я перевёл взгляд на Рахима, который стоял в дверном проёме и смотрел так, будто ждал разноса.

— Чего? — уточнил я у него настороженно.

— Виноват, товарищ сержант. Напутал я с раненым, — низким голосом сказал санитар.

— А чего вы его-то схватили первым?

— Так ведь кричал… Громко… — видимо, совсем смутившись, ответил еле слышно он.

За окнами заорал петух, а вслед за ним — ещё один.

— Слыхал? — качнул я головой в сторону звука. — Тоже кричат. Вы же их не тащите сюда?

И улыбнулся. Передышка и возможность хоть немного расслабиться была очень кстати. Рахим несмело улыбнулся в ответ.

— Ребятам скажи то же самое. Не надо хватать всех, кто орёт громко. Тот, кому совсем худо, орать не станет — сил нету у него. Смерть, бывает, тихо подкрадывается, не каждый разглядит. А время, сам видел, дорого очень. За дверь спасибо.

Он только кивнул, не сказав ни «Служу Советскому Союзу», ни «Да». Но было видно, что и без этого всё понял, запомнил и своим расскажет.

— Лавки из коридора и парты отсюда — во двор. Здесь всё лишнее убрать, оставить пол и стены. Евсеич, нужна будет вода, хлорка, чистое бельё и инструментальные столы, три, а лучше пять.

— Откуда⁈ Ничего ж нету! — начал было он, но я тут же перебил, зная по опыту, что таких не переслушать.

— Список давайте, Иван Евсеевич.

— Какой? — он едва не икнул от неожиданности и поправил суетливым движением перемотанную изолентой дужку очков.

— Того, чего нету. У вас же есть такой?

— Как не быть? — он с готовностью распахнул свою амбарную тетрадь, которую держал подмышкой, и мгновенно протянул три листа, исписанных убористо, меленько, с обеих сторон. Не хватало очень многого.

— И второй список, — я требовательно вытянул руку.

— Какой второй? — теперь он точно икнул.

— Того, что есть.

— А… — его даже жалко почти стало. Но жизненный опыт, для санинструктора не характерный, а вот для бывшего заведующего отделением, а тем более для фельдшера с передовой, сбоев не давал. И с такими бюрократами-жалобщиками-кладовщиками, у которых никогда ничего не хватало, я справлялся не раз. Пусть радуется, что список списков у него не прошу. Но он собрался быстро и зачастил, поглядывая, будто ища поддержки, на Загорского:

— А я писарь что ли⁈ У вас одного работа будто есть, а остальные тут ваньку валяют⁈

— Про Ваньку ничего не знаю. Вот то, что целого майора едва не уронили, да так, что живым и не подняли бы — видел. И то, что инвентарь и препараты пришлось по всем палатам бегать собирать — тоже. Поэтому никак без перечня, полного, до последней иголки и бинта — чтоб знать, где что лежит. А кроме того — всё, что может пригодится. И в госпитале, и по соседним дворам, и по всей деревне, и даже по округе.

— Это-то зачем? — ахнул он.

— Затем, что когда Пётр Семёнович или я скажем: «доставить доски для шинирования раненых», нам некогда будет слушать про «у меня нету» и «а где мне взять»! — приплёл я Загорского, который даже вздрогнул. — У нас под руками будут красноармейцы кровью исходить, у которых внутри осколки и пули внутренности в фарш с костями превратили! И им, и нам будет всё равно, откуда найдутся доски, шесты, палки или прутья для шин, полотно для бинтов и салфеток и всё остальное! Нету — роди!

Знакомая и старая, вечная, пожалуй, армейская истина завхоза добила окончательно. Он финально икнул, отрывисто поправил сползавшую дужку очков и вылетел из класса. Проникся, наверное.

В дверь, едва не столкнувшись с Рахимом и Толей, выносивших под яблони следующего, влетели двое бойцов, а следом за ними — Горбатюк. На руках у них был немец в форме, кажется, обер-лейтенанта. В коридоре зазвучал нарастающий гул. Лёгкие и, кажется, даже тяжёлые смотрели на врага, как… ну да, как на врага. Как на того, кто пришёл сюда убивать и грабить, топтать родную землю, кто бомбил санитарные поезда с детьми.

— Сержант! — рявкнул капитан, перекрывая гвалт. — Этого в первую очередь!

Я не пошевелился. Вернее, продолжал двигаться, но точно не в сторону немца. Под руками у меня сейчас лежал парень с почти полностью оторванной левой рукой, и я только что, после жгута и зажимов, понял, что это был тот самый лейтенант, что встречал нас вчера у околицы. Тот, кто так ждал врача. Кровотечение почти прекратилось, но осколки кости и грязь в ране оставались и были там лишними.

— Оглох, сержант⁈ — Степан Маркович явно не любил повторять команды. Его ливановский хриплый бас-баритон переходил в рычание.

— Тут я решаю, кого в первую, — а вот мой голос больше напоминал скрип. Что-то среднее, между натягиваемой резиной жгута и тем, как скрипят воздушные пузырьки в тканях при ранении плевральной полости.

— Ты охренел, сержант⁈ — Горбатюк, казалось, сейчас начнёт стрелять.

Я кивнул подоспевшему Рахиму на лейтенанта:

— Передай Пал Палычу, чтоб готовил ампутацию, как только Пётр Семёнович освободится. Парни, не спим, вон того давайте. Охренел, товарищ капитан, виноват.

И сказано всё это было одним и тем же скрипучим, как старые половицы, голосом. Которого от молодого парня вряд ли ожидали. Как, наверное, не ждали и этих слов, и этого темпа работы. Но его, этот невозможный темп, оценить могли не все. А повторить не мог вообще никто.

— У меня тут не все до рассвета дотянут, Степан Маркович. Ваш дотянет. Орлы, не спать, я сказал!

И время словно перестало течь вокруг нас, или замедлилось настолько, что каждая секунда ожидания была совершенно нестерпимой.

Загорский вздохнул и переступил с ноги на ногу. Кто-то за окном ходил по двору, и шаги были осторожными, почти неслышными, потому что и снаружи понимали, что здесь, в палате-классе, очень ждали очень важных известий. Наверное, те расходившиеся круги тишины уже накрыли всю деревню — не мычала, не хрюкала скотина, и даже петухи, кажется, прислушивались. Время тянулось.

Пять минут. Десять.

Радость, какой-то даже детский восторг, который была на лицах в начале — чувство детского счастья и надежды от того, что рация есть, что антенна поднята, что сигнал уходит, — начинал сменяться чем-то другим. Тяжёлым и растущим страхом этой тишины в эфире. Я видел, как опускались плечи у военврача и капитана.

Выждав отведённое время, отследив до ужаса медленную секундную стрелку на наручных часах Горбатюка, которые он снял и положил рядом с телеграфным ключом, Светлана прерывисто вздохнула и отбила повторный запрос. Я смотрел на её затылок и на тонкую шею под наушниками, и думал о том, что единственный из всех здесь, пусть и примерно, но знал будущий ответ. Если он придёт.

Так бывает, когда ставишь страшный диагноз. Больной ещё не знает, он верит и надеется, он ждёт чуда. А ты думаешь, как подобрать слова. И где-то очень глубоко в душе тоже надеешься на то, что придут новые анализы, что на свежих снимках будет видно что-то другое, светлое, здоровое. Так же надеешься на чудо. Со мной такого не бывало уже очень давно. Врачи в чудеса верить перестают быстро.

Вдруг Света вздрогнула и айкнула, снова потревожив ногу. В наушниках у ней что-то затрещало. Она прикрыла было приоткрывшийся рот левой рукой, но тут же отдёрнула её, расправляя на картонной обложке тетради, что лежала у неё на животе, чистый тетрадный лист. Подхватила карандаш и начала писать.

Я смотрел не на буквы и слова, а на её пальцы. И они, кажется, сами говорили мне всё, что донёс до нас эфир августа сорок первого, раньше, чем она дописала последнее слово.

Карандаш двигался ровно. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Светлана писала, закусив нижнюю губу, как тогда, когда мы несли её через кишащий фашистами лес. Только теперь не выдержала, всхлипнула. Первая слеза скатилась по щеке, вторая обогнула крыло носа и смешалась с капельками пота над верхней губой радистки. Подбородок её плясал, когда она сложила листок пополам, скрывая написанное, и передала, подняв руку, капитану.

Степан Маркович принял, сделал три шага в дальний угол палаты. Развернул и прочитал. Взглядом пригласил Загорского ближе и передал листок ему. Тот читал гораздо медленнее, постоянно поднимая глаза на Горбатюка, стоявшего с деревянным лицом. Пётр Семёнович кивнул на меня, и капитан, чуть подумав, кивнул в ответ. Военврач протянул листок теперь и мне.

Почерк у Горелик был детским, круглым, старательным, с ровным наклоном вправо, как учат в начальных классах. Текст был короткий.

«Вы на территории противника. Снабжения не будет. Отходить к Полтаве».

И подпись: позывной, дата, время приёма.

Я сложил листок аккуратно, по линии сгиба, и вернул Горбатюку.

Бег по ночному, даже по предутреннему лесу — забава на любителя. Я к таким себя отнести не мог ни раньше, ни сейчас, когда тянул по выбитой телегами колее молодой сырой граб, на котором были принатованы тюки и узлы. Когда каждый перезвон флаконов с растворами отдавался болью в сердце — не дай Бог побьём много. Сколько-то всё равно расколется, хоть и перекладывали мягким, но каждая посудина — чей-то шанс.

Рядом запалённо дышал Саня, тянувший груз больше моего. Впереди вдвоём тащили деревце Оксана Павловна и Лида. Они спотыкались о корни, падали, вставали и бежали дальше. Я видел их закушенные губы и волосы, прилипшие к мокрым от пота лицам. Первым шёл-скользил Палыч, показывая дорогу. То, что творилось позади, он то ли спиной видел, то ли слышал очень хорошо, но при каждом падении кого-то из упряжки «фельдшер-медсестра» сбавлял темп. За нашими спинами размеренно, но уже тоже тяжело дышал Тимофеев, снова взявший больше груза, чем все остальные. В руках он нёс МГ-34, немецкий пулемёт. Ленты, короба и двухдисковые магазины-«барабаны», весь запас, что нашли, раскидали по нашим импровизированным «саням».

Когда Саня начал «свистеть» на вдохе, как волынка, а Лидочка упала в тысяче-первый раз, я обернулся к Гавриле и махнул рукой. Тот свистнул, кажется, синицей, и Палыч встал, как по команде.

— Переложим часть груза, старшина. Там, по оврагу да по мосткам переколем половину, — выдохнуть получилось со второго раза.

— Добро. Командуй, — а вот он ответил почти ровно.

По моему примеру все сдёрнули накидки, сложили их втрое-вчетверо, перекладывая получившимися лентами, пуская «волной», драгоценные флаконы. Удивительно, но разбилось только три штуки, на «женской» волокуше. На неё накидал упаковок с перевязочными пакетами, забрав основной груз ящиков. Объём прибавился раза в три, но вес удалось убрать. Впереди оставалось совсем немного дороги под ветками, дальше выходили на открытое место, по оврагу должны были дотащить без помех. Гаврила только кивал, затягивая узлы туже. Между собой почти не разговаривали — дыхание берегли, да и понятно всё было без слов.

Когда из-за деревьев позади опять бесшумно появился Палыч, почти закончили.

— Поспешать надо, Гаврила Ильич, — негромко, но твёрдо сказал охотник.

— По коням, — махнул Тимофеев. И гонка продолжилась.

Моё место было там же, где и обычно: при входе, на сортировке. Слева напротив сидели на корточках, оправляя юбки, медсёстры, стайкой, как птички. Перешёптывались неслышно, передавали друг другу кто бинт, кто жгут — делились, у кого что было. Ближе к дверям сидел в такой же позе Сироткин, щурясь, глядя на ярко освещённый прямоугольник у входа. Солнце било немилосердно, ярко, по-летнему, и свет его, врываясь в полумрак больничного коридора, вызывал ассоциации с райскими вратами. Тьфу ты, наслушался про угодников, лезет теперь ерунда в голову!

Санитары притащили первую партию. Рядом со мной, напротив, опустилась на колени Оксана Павловна.

Первый в одеяле. Ладно, носилок на всех не хватило, на чём смогли, на том и притащили. Но вот это сырое пятно на толстой плотной шерсти мне не понравилось совсем. И когда кокон развернул — едва ли не в лицо брызнула кровь.

— Мать вашу, кто про жгут забыл⁈ — вырвалось само собой, пока руки пережимали артерию подмышкой.

Военфельдшер обматывала матерчатую ленту вокруг руки бойца прямо под моей ладонью, передавливая сосуд как можно выше. Кровотечение прекратилось.

— Так мы ж бегом, — попытался оправдаться веснушчатый Толя.

— Да хоть лётом! — рявкнула Оксана Павловна неожиданно. — Если немец палить начнёт так, что башки не поднять, ты с ним рядом будешь лежать и ждать, когда хоть ползком можно будет двигаться начать. Только ты живой и здоровый, а у него дыра в руке или груди, сквозь неё юшка хлещет струёй в палец! Ты минутку-другую полежал, обстрел переждал и дальше пополз, а он холодный уже!

По её тону было ясно — она очень отчётливо понимала, о чём говорит. И наверняка переживала подобное, может быть даже и не раз. Ползти под пулями врага, спасая раненого, а потом увидеть, что жгут сбился или кровило где-то ещё, где сразу не приметил — это страшно.

— Верно! Поэтому сюда смотри! — и я приблизил к конопатому носу Анатолия кулак, перемазанный кровью. — Понял?

— Понял, — уныло протянул он, отпрянув и даже голову в плечи вжав.

— Чего понял?

— Бить будете, как атака закончится, — вздохнул он. А Оксана Павловна только и смогла, что мать снова помянуть, едва не плюнув.

— Неверно понял! Ещё раз смотри. Это что? — руки военфельдшера делали всё верно и чётко, поэтому я мог себе позволить короткую педагогическую паузу в духе товарища Макаренко.

— Кулак, — грустно обозначил Толя очевидное.

— А теперь смотрим и запоминаем все, — окинул я взглядом персонал. — Пять пальцев, пять задач. Все выполнили — спасли жизнь. Просто, как кулак, и эффективно так же.

Тактический протокол «К. У. Л. А. К.» и впрямь всегда запоминался быстро даже теми, кто о первой помощи слышал в первый раз. Я начал отгибать по одному пальцы, как инструктор в лагере перед отправкой:

— К — кровь. Первое дело. Смотрим, откуда хлещет или течёт, пережимаем, как учили: алое — вяжем сверху, вишнёвое — снизу. Ясно?

Кивнул не только Толик.

— У — удушье, — разогнул я указательный. — Проверяем, дышит или нет. Чистим рот, если надо, от земли, тины, зубов, крови и блевоты. Если не задышал сам — помогаем, делаем искусственное дыхание. Понятно?

Снова кивнули все, даже раненый, которого уже оттаскивали дальше санитары, озираясь, будто боясь пропустить хоть слово.

— Работаем, не спим! Я потом ещё не раз повторю и проверю! — махнул я им, и распорол гимнастёрку, посечённую осколками на следующем. — Л — лёгкие. Смотрим грудь, бока и спину, ищем проникающие ранения. Внутрь не лезем, смотрим и заклеиваем-перевязываем! К ране — обёртку от индпакета внутренней стороной, она вощёная, воздух не пропустит. Крепим пластырем или вяжем бинтом.

При помощи Оксаны Павловны и Сироткина мы живо обмотали раненого и передали дальше.

— А — артерия, — продолжал я, осматривая следующего. — Видим, что жгут при транспортировке сбился. Поправляем или усиливаем. Проверяем время, если не указано — чуть ослабляем и затягиваем снова, указываем текущее время.

Химическим карандашом, который вытянул из-за уха не пошевелившегося Пал Палыча, прямо на коже ноги раненого написал время.

— Проверяем конечности, подмышки, пах и тело, визуально, глазами. Кровотечения останавливаем жгутами и давящими повязками. Всем ясно?

Кивнул каждый.

— Последняя К — колотун. Или контроль переохлаждения, но «колотун» короче. Щупаем руки-ноги, те, что без жгутов, если есть такие. Тело ощупываем. Если холодные конечности, если знобит раненого — укрываем, тянем к печке, к огню, вёдра с горячей водой рядом ставим, бутылки к ногам и подмышки кладём. В холодном теле кровь не бежит, согрели — спасли.

Хотел было добавить привычное, что за холодного потом отписываться устанешь, но вовремя сам себя одёрнул. Глаза тех, кто слушал меня, горели. Это были взгляды тех, кто спасал жизни бойцов, красноармейцев, взгляды отгонявших смерть. Перед такими она пасовала, сдавалась, отходила прочь. Эти не думали о бумажной работе. Чёрный юмор двадцать первого века был им ни к чему. А теперь казался убогим и мелочным даже мне.

Ответа мы ждали минут двадцать. И всё повторилось совершенно так же, как и в прошлый раз: радистка дёрнулась, ойкнув от боли в ноге, сжала зубы и начала записывать принимаемое сообщение. И слёзы потекли по её щекам почти сразу. И в обморок она упала точно так же, только бумагу передать Горбатюку на этот раз не успела. И нашатырь взял с тумбочки я сам, не вызывая фельдшера. Чувствуя, что дверь за нашими спинами капитан закрыл не просто так.

Он смотрел в листочек долго. Текста там, конечно, было мало, но то, что размышления он вызывал тяжкие, по лицу Степана Марковича читалось вполне ясно. Мы с Загорским стояли не шевелясь.

— Она в порядке? — спросил капитан, глядя на бледную девушку, неловко пытавшуюся утереть слёзы под очками.

— Относительно, — с недовольством врача, переживающего за пациента, отозвался Пётр Семёнович. — Если больше сеансов связи не планируется, я дал бы ей люминалу. И оставил спать. Она слаба после ранения.

— Не планируется, — сухо ответил Горбатюк. А Свету аж затрясло от рыданий. — Пришлите сестру, пусть поможет, или как тут у вас полагается. Оба за мной.

И он вышел из палаты, повернув не к ординаторской, а к выходу. Глянув мимоходом на плохо замытые пятна крови в местах, где носилки, затыльники винтовок и ещё какие-то железки сорвали краску. Под которой на светлом дереве были бурые разводы.

— Что думаете, Степан Маркович? — растерянным голосом спросил Загорский, когда я, вошедший последним, закрыл за собой дверь.

— Действуем по утверждённому ранее плану. Вы собираетесь как можно быстрее. Мои роют землю, ставят укрепления. Хотя какие к бесу укрепления против танков за ночь… — махнул он рукой.

— Вы ждёте танков? — глаза Петра Семёновича округлились. Я поморщился — недавно же об этом был разговор. И то, что гул моторов не сменился воем падавших бомб, было очередным чудом. Видимо, деревню сочли слишком малой целью для поражения. Или перед вылетом фашистское командование ещё не знало о потере бронетранспортёра с несколькими десятками пехоты, и не успело обозначить наш квадрат на лётных картах или заданиях, или где они там обозначали цели.

— Я, товарищ военврач третьего ранга, давно ничего не жду, — ответил Горбатюк. — Я в меру сил готовлюсь к отражению очередной атаки противника всеми силами и средствами. А ваша задача — сделать так, чтобы данный квадрат мы покинули как можно быстрее.

— В лесу есть кто-то из ваших? — спросил я, отводя гнев от Загорского. Кажется, ещё немного — и капитан начал бы орать, а на это не было времени.

— А что? — едва не прорычал он, поворачиваясь ко мне. Допекли разведку доктора́.

— Ясно, что нет свободных. Но нам бы хоть на чуть-чуть проверить пути отхода. Если уже окружили — нет смысла лишний раз трогать «тяжёлых».

— Вы предлагаете бросить раненых, Иван Николаевич⁈ — высоким голосом вскричал Загорский. — Оставить здесь этим мерзавцам советских людей, красноармейцев⁈

Мы с Горбатюком не взглянули на него. Оба предельно точно понимая, что два десятка живых дивизионных разведчиков, пара хирургов, фельдшеры и медсёстры — нужнее и полезнее для Красной Армии, чем они же, но мёртвые, в компании ещё десятка других, в шинах и бинтах, без рук и ног.

— Палыч… Костырев ушёл смотреть, — ответил капитан. Глядя в глаза мне, сержанту. Игнорируя военврача третьего ранга.

— Добро. У этого мышь не проскочит, — кивнул я. — Бензину бы с маслом раздобыть ещё.

— Для чего? — прищурился он.

— Эфир со спиртом сгорают быстро, летучие очень. Если машинного масла или смолы какой-нибудь добавить — на броне останутся, чадить будут.

— Тоже в школе на химии говорили?

— Нет, один фельдшер, что Финскую прошёл, на курсах рассказывал, — удачно подвернулся факт из «новой» памяти. И ответ вышел предельно честным.

— Найдём. По раненым что думаешь?

— Дождёмся Палыча. «Лёгкие» будут готовы к отправке утром, — не стал развивать мысль я.

— Добро, — кивнул Горбатюк. — Работаем.

— Рахим, лежачих выносить через пролом в стене! От входа пусть начнут! Ты сразу ко мне! — крикнул я на бегу старшему санитару, который только кивнул молча. Тоже на бегу.

— Евсеич! Транспорт отгоняй к выпасам, с улицы уводи! По улице и домам начнут бить в первую очередь! — команду завхозу прервал и одновременно подтвердил грохот разрыва снаряда. Хата по левую руку осела, склонившись, будто повесив голову, когда взрыв разворотил почти всю стену, что выходила на прогон.

— Оксана! Всех сестёр и «ходячих» — к садам, бегом! Кто может — пусть помогает санитарам, — военфельдшер, заставшая Финскую, махнула рукой, показывая, что поняла и уведёт всех к фруктовым посадкам к северу за деревней.

Сознание возвращалось нехотя, через силу, рывками. Но первой пришла жажда, будто с вечера перепил, наелся солёного и закусил горячим песком. Потом звон в ушах, уже привычный, на одной высокой ноте, будто в голове сидел сумасшедший стоматолог с бормашиной и сверлил мозг. Последним вернулось ощущение тела. То, как гудели мышцы, было мерзко, но терпимо. Гораздо хуже было то, как плясали по шинели, которой меня кто-то заботливо укрыл, мои пальцы.

Открыл глаза, тут же сморщившись, когда еле различимый луч, один из первых предрассветных, резанул по зрачкам. Маньяк с бормашиной в голове прибавил оборотов.

Телега стояла под висевшими низко ветвями дуба. Ветра не было. Пахло конским и людским по́том и дымком. Сейчас бы потрескивание костерка услышать, шкворчание мяса над углями, а не это монотонное зудение в голове. И оказаться где-нибудь в другом месте и времени. Там, наверное, можно было бы и с трясущимися руками смириться, и с гудевшей башкой. Но другого времени не выдали.

Заметив, что я пошевелился и попробовал встать, подбежала Катя, с тем же ковшиком, с которым встречала, когда мы с Гаврилой, Палычем и Саней вернулись из леса. И таким же жестом протянула посуду мне. Я вытянул было руки, но сразу понял — так не пить, так только мыться. У неё показались слёзы в глазах, и от этого стало ещё поганее. Но ковш подала, наклонила, следя, чтобы вода не лилась ни в нос, ни на грудь. Вода была тёплой и пахла дымом. Никогда ничего вкуснее не пил.

Хотел утереть губы, но правой рукой едва сам себе глаз пальцем не выбил. Отдёрнул, скрипнув зубами. И вздрогнул второй раз, когда её носовой платок, пахший хозяйственным мылом и какой-то травой, прошёлся по лицу.

— Спасибо, Катя, — проговорил, вроде, негромко.

Она дёрнулась, прижимая палец к губам, распахнув глаза. Но страшно было не это. Страшнее было то, что голоса своего я не услышал. Вообще. Очень хорошо. Глухой хирург с трясущимися руками. Калека. Инвалид контуженный. Доброе, мать его, утро, Ванечка.

Первым пылил Ганомаг. Следом за ним тянулись телеги, на которых кашляли, дыша через тряпки, раненые. Ни на ком не было ни знаков различия, ни даже формы — Евсеич добыл где-то перед выходом и штанов, и рубах, и юбок. Были даже лапти, настоящие, лыковые! Наверное, висели, готовились отправиться на воскресный базар в одной из окрестных деревень. А теперь вот месили дорожную невесомую пыль по просёлку, упиравшемуся в полосатый шлагбаум меж двух пулемётных гнёзд.

За телегами плелись легко раненые и девки с детишками. По бокам шли бойцы Горбатюка, покрикивая время от времени «Шнель-шнель!». Шедшие за телегами смотрели в землю, изображая измученных «ост-арбайтеров», захваченную победителями-арийцами рабочую силу из людей второго сорта, «унтерменшей». Смотрелось это так натурально, что у меня самого холодела спина и ладони. У Сани на шее висел горжет фельджандармерии, и он, лениво постукивая по голенищу сапога длинным прутиком, восседал на броне Ганомага, как самый настоящий оккупант.

Сам я шёл в середине колонны, обмотанный чужими, бурыми от засохшей крови бинтами, хромая и спотыкаясь в чужих гражданских ботинках. Чьи они были, мне пробовал рассказать Евсеич, но я по-прежнему ничего не слышал, кроме чёртовой высоковольтки. Сироткин шёл рядом, поддерживая меня под локоть, и его рука была для меня сейчас единственной связью с реальностью, помимо зрения, которому тоже верилось с трудом. С другой стороны брёл понурый Загорский, тоже изображавший санитара из «хильфсвиллиге» — добровольного помощника великой германской армии. Получалось лучше у Пал Палыча. Прямо до отвращения натурально выходило: вечно хмурая, небритая физиономия, сизый нос и пустые усталые глаза. Позади, опустив глаза в землю, плелись Катя и Лида, поверх платьев набросившие ещё какие-то рваные платки. Их русые и светлые волосы, выбивавшиеся из-под грязных косынок, были спутаны и выглядели вокруг запылённых лиц плачевно, конечно. Оксана шагала следом. И, судя по глазам, серым, голубым и карим, отчаянно страшно было даже военфельдшеру, служившей ещё в Финскую.

Тот, что стоял справа от гауптштурмфюрера, вдруг отделился и шагнул в сторону наших телег, к стоявшей в первом ряду Марусе. Память определила зачем-то звание: унтерштурмфюрер. Из-под сбитого на сторону платка у медсестры выбивалась светлая, почти белая, хоть и запылённая, прядь волос. Огромные заплаканные и испуганные голубые глаза смотрели на медленно шедшего к ней фашиста с ужасом. Он приблизился, протянул руку и взял её за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону, будто кобылу на базаре осматривал. Губы Маруси прыгали, ноги тряслись хуже, чем мои руки, и стояла она до сих пор только от того, что вцепилась белыми пальцами в борт телеги. Откуда такими же перепуганными глазами смотрела на свою и Марусину смерть Света Горелик, белая настолько, что губы на лице сливались с кожей.

Я видел, как двинулся стоявший рядом Пал Палыч, как дёргалась жилка на виске Загорского, но тот оцепенел настолько, что даже потереть её не решался. Хотя, любое резкое движение каждого из нас наверняка могло бы стать последним. Писк в голове будто усилился, словно сверло сумасшедшего стоматолога провалилось в канал зуба и теперь визжало прямо в черепе, вгрызаясь в затылок. А потом навалилась тишина, в которой отчётливо слышался грохот моего пульса. И спокойная немецкая речь, которую память с пятого на десятое, но понимала.

— Санитарный конвой?

— Так точно, герр гауптштурмфюрер!

В голосе немца не было ничего, ни сомнения, ни иронии. Ни даже намёка надежды на то, что жить нам осталось ещё хоть сколько-нибудь. И это понимание близкой смерти, против которой не помогут ни знания, ни навыки, никакие лекарства, предсказуемо разозлило. Врачи считают смерть личным врагом, вечным и непобедимым противником, но понимание того, что она всё равно возьмёт верх, не мешает им изо дня в день вставать к столу, садиться в «скорую», входить в кабинет. Победит. Но не сейчас. Не в мою смену.

Рука вытянула из нагрудного кармана тот самый листок из блокнота покойного Фрица, на котором криво, дрожащей рукой было написано: «Typhus». Тиф. И нарисован череп с костями, слабо похожий на тот, что был на фуражках фашистов, но вполне узнаваемый. Главным было то, что внизу стоял штамп: оттиск с тремя строчками готических букв: имя, фамилия, звание и номер полевой почты. Это был документ, а документ — это порядок, которому немцы всегда придавали значение. Орднунг, мать его. И это был наш шанс, неверный, призрачный, сумасшедший, как и весь этот поход по вражьим тылам. Который было бы невероятно обидно прервать здесь и сейчас, на берегу Днепра, за которым наши.

Я толкнул локтём Загорского и показал ему листок. Брови его взлетели, а жилка на виске унялась, как по волшебству. Из-за спины заглядывала Оксана. Но военфельдшер и военврач смотрели не на листочек с черепом и костями, а на мои пальцы, державшие его твёрдо. Не дрожа. Жаль, уверенности в том, что голос не подведёт, не было, а тренироваться сейчас было вообще не ко времени и не к месту. Поэтому я указал Петру Семёновичу глазами на Санину спину и немца за ней, а, повернувшись чуть к Оксане, закатил глаза и сжал себе горло, будто при удушье.

— Бевег дих нихт! — резанул по ушам окрик справа, и ствол автоматчика уставился точно на меня. Запрет на движение я тоже понял. И только сейчас порадовался тому, что слух вернулся так вовремя.

— Хер официр! Гефар! Тифус! — звенящим голосом выкрикнул Загорский, выходя из строя. Делая вид, что на дула карабинов и автоматов не смотрел вовсе. Дошёл до Сани, по-деревянному переставляя ноги, и протянул ему листок. Тот едва пробежал глазами и тут же передал немцу.

В это время Оксана, вышедшая вперёд из-за спины Сироткина, хрипло вскрикнула, вскинув руки, царапая шею. Правой рукой вцепилась в кофту, будто та душила её, пережимая горло, и рванула, сильно, от души. Заваливаясь в пыль, навзничь. На упавшую женщину уставились все — от гауптштурмфюрера до последнего из фланговых. Задравшаяся до середины белого бедра юбка, беспомощная поза, кофта, разорванная до пупа так, что грудь вывалилась наружу.

Треснул выстрел, странный, долгий, будто дробный, сдвоенный-строенный из нескольких, что-то свистнуло, кто-то захрипел. Этот звук я тоже узнал — при трахеостомии такие бывают, когда рассекаешь гортань, и воздух врывается в лёгкие сквозь разрез, иногда вместе с кровью. Только тут, судя по звуку, гортань рассекли неверно, с нарушением. И не только гортань. И не одну.

Галя, переползавшая через покойника, молча рухнула вниз. Я сунулся было к ней, но тут же понял — ранена не она. Пуля пробила камеру под правым бортом, и воздух, булькая, выходил из-под брёвен. Медсестра, упав, прижала ладони с обеих сторон, сдавливая камеру изо всех сил. Я успел заметить, скорее даже услышать, как ослабло и почти прекратилось бульканье. Вот только кораблик наш накренился опасно.

— На левый борт, плавно, по одному, — скомандовал я. Оставаясь вместе с Галей на правом. — Трое «с руками», остаться, продолжать грести, слева вёсла поднять.

Медленно, миллиметр за миллиметром, плот начал вынимать из-под воды правый задний угол. На котором сидели по пояс в ней я с Пал Палычем на руках, и дрожавшая от напряжения, холода и ужаса медсестра, зажимавшая простреленную камеру. Ночью. Посреди чёртова Днепра с его быстрым течением. Под пулями.

Которые всё реже свистели рядом и всё чаще с характерным странным визгливым чмоканьем уходили в воду с недолётом. В непроглядном тумане. Подумалось о том, что если сейчас с того берега бахнут пушки — будет уже не страшно. С любого, в принципе, берега. Но об этом тоже думать было нельзя.

Я почувствовал, как снова начала подниматься вода. Осторожно, по сантиметру, передвинул Сироткина так, чтобы голова его легла на колени Кате, что сидела ближе ко мне слева, и тряслась так, что её дрожь, кажется, передавалась по брёвнам. А сам начал отвинчивать с гимнастёрки старого бойца медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Вспомнив о том, как перед посадкой на плоты каждый доставал из-за голенища или из-за пазухи документы, награды, разбирал оружие, что ехало в тайниках под сеном в телегах, в кабине Ганомага. Будто к параду победы готовясь.

Там, на берегу, даже с осознанием грядущей неизбежной переправы через ночной Днепр, даже при необходимости замирать самим и следить, чтобы молчали раненые, чувствовался какой-то подъём в отряде, надежда, самая последняя. Наши же вон, рукой подать, за речкой, буквально! Плевать, что в ней течение и ширины километр! Бойцы скинули трофейное, с гордостью и облегчением натягивая родное, советское, помогая раненым надевать гимнастёрки, хоть на одну руку. Половина из них скоро смотрелась по-гусарски, в одежде на одном плече, с бинтами на втором, но с огнём в глазах. Девчата-медсёстры причёсывались, оправляли косынки. Кос не заплетали — не из чего им было их плести, зато помогали раненым и здоровым красноармейцам. Нашлись в вещах две ручных машинки, которыми они наводили на головах бойцов красоту. Те ждали своей очереди без суеты, торжественно.

Караульные, выставленные с самого начала Горбатюком, натащили с собой грибов, наткнувшись на щедрые полянки, и от котелков тянулся такой мирный, добрый грибной дух, что слюна бежала сама собой. Только Лида уже третий раз убегала в кусты, а возвращаясь шла к воде умываться. Я глянул на военфельдшера и провёл ладонью перед животом, кивнув на Чарную. Оксана вздохнула и еле заметно кивнула. Вот тебе и на. На самом финише выяснилось, что у нас тут не только инвалиды, женщины и дети, но ещё и беременная!

Свежеподстриженные, светлые, тёмные, рыжие и седые, бойцы сглатывали, поглядывая на будущий ужин украдкой. Кто-то писал письма домой. Кто-то, как Митрофаныч, прикручивал и поправлял на гимнастёрке медали.

Которые я сейчас снимал.

До мостика добрались без проблем. Мирон и Гаврила переговаривались негромко, бойцы шагали в основном молча, иногда отвечая с улыбками на вопросы медсестричек, что подходили к раненым с водой или лекарством, на ходу. Лида не отходила от Коли, который шёл первым с носилками, на которых лежала Света Горелик. И улыбалась, глядя на светившихся счастьем молодожёнов. На медовый месяц которых выпала война.

Деревенские высыпали встречать все, кажется, до единого. С тревогой глядя на измотанных девушек и ребятишек с того берега Днепра, которых увели от смерти бойцы Красной Армии. С надеждой смотрели на самих бойцов, усталых, но уверенных. И с сочувствием — на раненых. И каждый нёс кто воды, кто ковшик ушицы, кто ковригу хлеба. Я увидел, как босоногий мальчик лет восьми-девяти подбежал к той самой девчушке с куклой, протягивая ей огромное жёлто-красное яблоко, которое до этого заботливо обтёр рубашкой. Она подняла глаза, моргнула недоверчиво, и протянула ему куклу. Он замотал головой, всучил ей яблоко и убежал обратно, под руку старой бабушки, что утирала слёзы на загорелом морщинистом лице уголком платка. И я очень её понимал. Как и каждый из тех, кто шёл по родной советской земле или летел над ней на носилках. Лица раненых, кто был в сознании, светились счастьем с той самой поры, когда их вытащили по илу и грязной воде на наш берег.

В тени садов, под ветвями было так спокойно и мирно, что и словами не передать. Рядом в траве копошились под присмотром матерей и старших сестёр малыши из мёртвой Перегоновки. Сидели, привалившись спинами к стволам деревьев бойцы, смотревшие на них с такими светлыми и умиротворёнными лицами, что дыхание перехватывало. Ради этого нужно было вынеси весь этот смертельно опасный переход, весь этот ад, взрывы, стрельбу, контузию, череду смертей, казавшуюся бесконечной. Но только казавшуюся.

Я гнал от себя любую мысль о том, что это счастье, этот покой очень зыбки. Одна чёрная стая с крестами на крыльях, один бой здесь, под яблонями и грушами — и всё. Но сейчас, в этот конкретный, краткий, и от этого невозможно драгоценный миг, все были счастливы. И это было непередаваемо хорошо.

Зина Плетнёва, женщина гренадёрских статей и иерихонского голоса, царица полевых кухонь, наделяла каждого миской супа и приличным ломтём хлеба. Первыми, конечно, пропустили детей и женщин. В памяти дёрнулось что-то о том, что все эти старорежимные эпитеты, вроде цариц, графинь и прочих буржуйских гражданок, могут здорово выйти боком при беседе с неведомым пока особистом. Здесь, кажется, в ходу были слова краткие, резкие, как выстрел революционного чекиста, или целый залп: главпродснаб, зав общепит…

По моему мнению, аромат от котлов шёл сумасшедший. Хотя, может, это просто с голодухи и на нервной почве казалось. И какая это голодуха — вчера же только ели похлёбку грибную, в полдень где-то, а сейчас… Ну, около часу, наверное, где-то. Но есть хотелось как из пушки, конечно. Поэтому миску, полученную из рук бойца в фартуке и колпаке, дежурного, наверное, принял и уничтожил без всякой жалости. Жалость пришла позже, вместе с пониманием того, что вкуса особенно и не почувствовал.

Народ вокруг обедал по-разному. Вышедшие из окружения — почти как я, вливали в себя суп и шли за добавкой, повинуясь громогласной Зинаиде, которая обещала лично дать по лбу половником тому, кто будет скромничать. Перегоновские, видимо, соотнесли размеры едва ли не ведёрного черпака со своими головами — и скромничать не стали, кто-то и третий подход делал.

Один парнишка, откусивший лишку хлеба, подавился и начал кашлять тяжко, судорожно, будто боялся расплескать свежесъеденный суп, и даже страх задохнуться был в нём не так силён. Подскочивший, оказавшийся рядом, Гейка смотрел на мальчонку с испугом. Привычный метод — треснуть между лопаток ладонью — имел все шансы вышибить из мальца весь дух: ладонь у Еремеева была, наверное, вполовину шире его спины. Я подошёл, опустился рядом на корточки и поднял вверх худую, в цыпках, правую руку. Кашель прошёл. Мальчишка, его старшая сестра и красноармейцы вокруг смотрели на меня так, будто я ему не откашляться помог, а прямой массаж сердца провёл.

— А как это?.. — осипшим голосом спросил Гейка. А остальные закивали.

— Просто. Когда руку поднимаешь и подбородок, вот так — в горле больше свободного места появляется, выдохнуть крошки легче. И воздуху из груди выйти проще, когда не скукожившись сидишь, а расправляешься эдак вот, — пояснил я.

И пусть сам я в правильности объяснения уверен не был, по моим словам и лицу об этом никто не догадался, как и недавно, когда шла речь про «щадящий стул». Все только покивали с умным видом, обсуждая вполголоса услышанное, а парнишка получил подзатыльник от сестры. Крепкий такой, вполне материнский. Девчушка с куклой подошла к нему и молча протянула свой кусок. В глазах её были понимание и какая-то взрослая женская жалость: ещё бы, и еда не впрок пошла, и по голове отоварился, вон как слёзы сразу навернулись. Он вцепился в ломоть хлеба жадно, но поблагодарить и поклониться вежливо не забыл.

— Иди сюда, девонька! — голос Зины заставил опасливо обернуться всех девонек в радиусе метров ста-ста пятидесяти, наверное. — Ты, с куколкой которая. Держи, дочка, ещё хлебца. Советская девочка растёт, не жадная, к бойцу, пусть и сопливому, добрая и ласковая. Правильно тебя мамка с папкой воспитали. Считай, что это надбавка твоя за героизм!

Она что-то ещё говорила подошедшей девочке, но уже гораздо тише. Наверное, перебивая воспоминания о матери с отцом, которые нечаянно всколыхнула сама только что. Беловолосая стояла рядом с кухонной начальницей, не доставая ей светлой макушкой до середины бедра. Прижимая к себе куклу, которая была, наверное, последней памятью о матери. Которую она едва не отдала в деревне пареньку за румяное яблоко, именно потому, что воспитана была правильно.

Здешние бойцы ели аккуратно, неся ложки над кусочком хлеба, чтоб ни капли не уронить. Люди были в основном в возрасте «за сорок», по ним было видно, что в окопах они бывали, суровую правду жизни испытали не раз, научившись находить счастье в мелочах, вроде куска хлеба или нескольких минут тишины. Научились его ценить, беречь и смаковать, как это хлёбово из воблы, картошки и муки. Вкуснее которого, судя по их лицам, ничего никогда не пробовали.

Сдавая посуду, все искренне благодарили румяную и довольную «тёть Зину», которая ласково улыбалась маленьким и шутливо грозила в ответ скипетром-половником тем, кто постарше.

— Кака я те тётя, племяш? Ты ж у деда мово на свадьбе, поди, ноги сбил, плясавши! — притворно возмущалась она.

— Да это я к слову, Зинаида Ивановна! — поддерживал игру седой красноармеец с двумя медалями на груди.

— Ой, не доводи до греха, Кузьмич, ой, не доводи! Сейчас ведь как тресну! А потом меня под белы рученьки — да под трибунал, за порчу тебя, инвентаря музейного!

Бойцы хохотали над простыми шутками до слёз, как и деревенские.

— Тебя под трибунал только танком тащить — не баба, а гвардейский конь! — громко пробурчал, ухмыляясь, подошедший с Тимофеевым Мирон Краско. — Хотя ты и для танка не така!

— Это я-то не така⁈ Два бидона молока!.. — она развела плечи, горделиво вскинув подбородок, но, покосившись на притихших детей, продолжать присказку не стала. — Виновата я, что ли, что такой вишенкой расцвела? А кругом сплошь доходяги худосочные да кривоногие!

— Таку вишенку раз лизнёшь — враз всего золотухой обсыплет! А то ведь может и глаз подбить! — не осталась в долгу разведка.

Хохот стоял под ветвями такой, что о войне, кажется, все и думать забыли. И сама она была где-то далеко, убежав, спрятавшись от этой простой радости жизни.

Потом увели наших, госпитальных. Дольше всего убеждали Лиду и Колю, что «это формальность, товарищи» — только-только встретившиеся чудом молодожёны не хотели расставаться снова, и их можно было понять. Ушла Оксана, ободряюще моргнув, прежде, чем пропасть во мраке. На ней была телогрейка Зины, в которой, кажется, таких военфельдшеров могло поместиться трое, и ещё осталось бы место для хоровода. Толя, санитар, веснушки на бледном лице которого выделялись очень заметно, помахал сцепленными в замок ладонями. Катя, Галя и Маруся выглядели встревоженными. Как и деревенские, которых в три приёма увели следом.

— Ты раньше сроку-то не робей, сержант, — хлопнул мне по плечу Мирон. — Наумыч, старший у них, мужик суровый, конечно, но справедливый. Ты, главное, всё как есть говори. Его один хрен не обманешь. Он тут таких ловил, что ахнуть — по всему фронту байки ходят. А мы это здесь своими глазами видели.

— Спасибо. Мне таить-то и нечего, — пожал я плечами, удивляясь про себя и этому разговору со здешним разведчиком, и всей ситуации, когда меня оставили одного, последним. Промариновать? Или на сладкое? Или и то, и другое? И о чём предупреждает Краско, если не запугивает?

— Ты, говорят, в санбате нужнее. Слышал, как Петров тебя нахваливал доберману. Это ж, говорит, догадаться надо было, чтоб ножницы Гувера так разместить, чтоб изгиб кости повторить! А чего, взаправду в живого майора ножницы зашил? — он выглядел искренне заинтересованным. Но я помнил, как стал похож на немца Горбатюк, и как вели себя его парни. Эти ребята из разведки могли выглядеть так, как требовалось и тогда, когда требовалось.

— Доберману? — усмехнулся я. Поняв, что попал, похоже, с определением.

— Ну, Губерману. Кобель тот ещё, вот так и зовут, — отмахнулся Краско.

— И ножницы Купера, а не Гувера. Да чего было под рукой, то и схватил. Товарищ майор собой от разрыва девчушку прикрыл, ту, что с куклой тряпочной сидела. Осколок ему из одной кости сделал восемь или девять, и все с острыми краями. Не так повернулся, не так вздохнул — о свои же кости лёгкое или жилу какую порезал да и помер. А героям помирать никак нельзя, — вздохнул я, объясняя максимально понятно.

— Нельзя, точно… Но иногда приходится, — хмуро кивнул Мирон, помолчав. — Вставай, что ли. Идут вон за тобой.

Я не слышал ни звука, но спорить не стал. Поднялся и оправил гимнастёрку, застегнул верхнюю пуговицу, и к приходу двух лейтенантов был уже совершенно готов. Как и к чему угодно, в принципе. Даже к тому, что у того, что шёл последним, теперь не просто была расстёгнута кобура, а лежал в ладони чёрный пистолет конструкции товарища Токарева.

Я сидел на лавке у стены, напротив наглухо занавешенных старыми одеялами окон. Справа был стол, за которым теперь сидел полковник, а Борис Наумович, стоявший за его спиной, докладывал, время от времени косясь на меня:

— Взяли голубчика, Сергей Саввич. Прибыл в составе группы, вышедшей из окружения, по направлению от Кировограда. По легенде — санинструктор 449 горно-стрелкового полка 192 горно-стрелковой дивизии. Части уничтожены к котле под Уманью. Тех, кто сможет подтвердить личность сержанта, в живых почти не осталось, а кто остался — либо пытаются покинуть территорию, занятую противником, либо находятся в концентрационных лагерях.

Я слушал внимательно, понимая, что неизвестный мне Сергей Саввич это всё наверняка знал и без доклада. Значит, говорилось это для меня, для того, чтобы оценить мою реакцию на новости о гибели полка и целой дивизии. Менять выражения лица мне особо и не требовалось. Я с самой Перегоновки носил подходящее ситуации. Когда понимаешь, что почти ничего не можешь сделать, враг прёт по родной земле, а за твоей спиной — ничего, кроме выжженной земли и могил.

— В составе группы также вернулись известные вам майор Привалов и капитан Горбатюк. Оба тяжело ранены, что наводит на определённые мысли. Личный состав полкового медпункта характеризует сержанта с самой лучшей стороны, отмечая быструю скорость принятия решений, стойкость и выдержку. Для недавнего студента-недоучки — не самые ожидаемые качества. Помимо того — небывалый уровень подготовки в части хирургии, о котором говорят военврач третьего ранга Загорский и военфельдшеры Сироткин и Смирнова. Первые двое тоже находятся в тяжелом состоянии.

— Всех хотел в гроб свести, фашистская морда! — вдруг прорычал лейтенант, стоящий слева. Скользящим неуловимым движением оказался рядом и резко ударил меня в живот.

— Стасов, прекратить! — шаркнул по ушам голос Сергея Саввича, и лейтенант внезапно появился там же, откуда прискользил ко мне.

— Отрабатывать надо ударчик, товарищ лейтенант, — проговорил я фразу из какого-то кино про боевых пловцов, кажется. — И печень правее. Вы же в неё целились? Хотите — нарисую, чтоб в другой раз получше вышло? Только если правильно ударить — можно до разрыва достукаться.

— И чего тогда? — с неожиданным интересом уточнил полковник.

— Как пойдёт, — пожал я плечами, уже совсем восстановив дыхание после неожиданного «прилёта» от Стасова. — Если тот, кого бьют, нужен для получения каких-нибудь сведений — то их уже не получить. Если для чего-то ещё, вроде операции — то оперировать придётся товарищу лейтенанту. А он, вон, не знает, где у человека печень. Рискованно.

— Ты гляди на него, Борис Наумыч! Во даёт медицина! — восхитился он. — А вы, Иван Николаевич, судя по всему частенько получали по печени?

— Случалось, — кивнул я. — Приятного мало, но терпимо. Контузия хуже.

— Не поспоришь, хуже, — серьёзным тоном подтвердил майор и дёрнул щекой, чуть скривившись. Знал, о чём говорил. Я тоже поморщился — свежи были воспоминания.

— А что насчёт Бранденбурга и герра Бауера? — быстро спросил Сергей Саввич, будто вразрез ударив.

— Не знаю, товарищ полковник государственной безопасности, — честно ответил я. — Если я — герр Бауэр, то почему я не пересёк Днепр в каком-то другом месте, где не было бы заслона Краско? Зачем резал и шил товарища майора под миномётным обстрелом? Степана Марковича зачем спасал, которому пуля в горло попала? И девчат-пацанят зачем из Перегоновки с собой тянул? Для легенды? Дороговатая легенда выходит, даже для Бранденбурга. Рискованно, чересчур рискованно, и гарантий никаких.

— Так, может, на то и расчёт? Чтоб бдительность притупить, чтоб заслужить авторитет группы? — теперь спрашивал майор. «Разматывали»?

— Может быть, — согласился я. — Мы прошли несколько деревень, занятых противником. И там везде быд обычный при такой скорости переброски войск бардак, Борис Наумович. Мы проходили по документам другой части, с подчищенной датой. На голой удаче. И героизме советских бойцов, и в первую очередь — Сани Митрохина, вечная ему память.

Тени легли на лица каждому в комнатке. Тело героя мы привезли с собой, оставили при медсанбате, вместе с документами и личными вещами, Мирон обещал проследить.

— А эсэсовцы? — внимательно глядя мне в глаза, уточнил полковник.

— То же самое, — хмуро кивнул я. — Беспримерный героизм красноармейцев и невероятная удача. На то, что эти волки отвлекутся на упавшую в сымитированном припадке Оксану Павловну, был один шанс из тысячи, если не из миллиона. Просто повезло. И что ножи ребята Степана Марковича кидать умеют так ловко — тоже.

— Как учили, так и умеют, — буркнул Зинченко. А полковник только кивнул, отмечая что-то на листке бумаги. Том самом, что перед майором лежал белоснежно-пустым, а теперь на нём теснились столбики слов и цифр, стрелочки, квадратики, какие-то пометки.

— У нас, Иван Николаевич, неприятная ситуация, — помолчав, сообщил он, складывая лист. — Диверсанты «Бранденбурга» гуляют по левому берегу Днепра если не как у себя дома, то кое-где — вполне похоже. Нападают на конвои с архивами, похищают ценности… и личные дела коммунистов, что куда опаснее. Подрывают продсклады и узлы связи, нарушают снабжение. То, что немец сыплет бомбами и снарядами — страшно, конечно. То, что мы не всегда можем ответить ему из-за того, что машины со снарядами взорваны в нашем тылу или просто стоят, не имея приказа на выдвижение к частям — ещё страшнее.

Я нахмурился. Про то, что из-за нескоординированных действий тыловиков на фронте, случалось, возникали серьёзные проблемы, я отлично помнил ещё из прежней жизни.

— И вот разведка приносит сведения о том, что в этом квадрате планируется нападение на штаб дивизии с участием военного медика. Что бы ты сам сделал в этом случае, сержант?

Эти переходы с «вы» на «ты» и обратно, тон, менявшийся с казённо-сухого на задушевный, вполне могли бы помешать мне обдумать ответ. Когда-то очень давно, когда у меня не было ещё опыта общения с право- и левоохранителями, с военными, бандитами и всеми ими вместе. Потому что бывало, что один харизматичный человек успешно совмещал в себе несколько этих ипостасей. Если не все.

— Личный состав медсанбата наверняка под наблюдением. Но там человек триста… — начал было я.

— Двести пятьдесят три. По штату. Сейчас меньше втрое, — поправил майор, заслужив неодобрительный взгляд от полковника.

— Не суть. В условиях наступления противника вам явно задач хватает и кроме того, чтоб за врачами-санитарами приглядывать, — кивнул я, удивившись тому, что Сергей Саввич улыбнулся невесело и кивнул в ответ. — Значит, пристальное внимание каждому новому, вошедшему в расположение, особенно медику. То, что по мне возникло столько вопросов — логично и совершенно правильно. Тут война, а диверсии — точно важнее с точки зрения государственной безопасности, чем следить за тем, кто сколько кусков хлеба селянам отдал.

Нахмурились Борис Наумович и товарищ полковник совершенно одинаково, твёрдо, сурово. Давая понять, что у госбезопасности не было и быть не могло дел «меньшей» важности. И за растрату продовольствия полагалось то же самое, что и за диверсию. Именно по законам военного времени.

— Но если допустить возможность того, — продолжил я осторожнее, — что я не Бауэр, и про того второго, фон-кого-то-там, от вас услышал впервые, то ситуация становится ещё хуже. Пока мы тут беседуем, по территории дивизии может ходить настоящий Бауэр. Возле радиоузла и штаба, у складов и медсанбата.

— Прав, Николин. А теперь подумай очень внимательно и скажи, каким доводам возможного диверсанта ты сам бы поверил на нашем месте? — снова сухо спросил полковник.

— Никаким, — твёрдо и уверенно ответил я. И в глазах лейтенантов мелькнуло что-то, похожее на интерес и одобрение. — Но к некоторым, наверное, прислушался бы, исключительно в целях недопущения ошибки. Живой советский врач для Красной Армии в данной ситуации может быть целесообразнее мёртвого, даже если он чем-то похож на шпиона.

— Конкретнее, — лязгнул, как плохо почищенный затвор винтовки Мосина, голос Сергея Саввича.

— Нужно найти кого-то, родом из Минска. Если повезёт — с Комаровки или связанного как-то с Белорусским Государственным или с Первой Советской. С госпитальными клиниками, — я говорил медленно, обдумывая не то, что каждое слово, а каждую интонацию. — Проверить мои слова, если не удастся опознать меня визуально.

— Долго, сержант, — требовательно перебил майор.

— Согласен, Борис Наумович… Тогда вызывать по одному Тимофеева, Смирнову, девчат с медпункта и бойцов Горбатюка. И сравнивать их показания. Именно по одному и не при мне, чтобы исключить сговор или что-нибудь похожее. Тем более, то, что меня арестовали и допрашивают, наверняка уже не тайна.

— С чего взял? — резко поднял глаза от бумаг полковник.

— Да двери у вас тут больно музыкальные, своей жизнью живут — то откроются, то закроются, — пожал я плечами. И пара лейтенантов хохотнула так, что это было слышно.

— Зажим, — голос прибалта у стола терял привычную протяжность почти полностью.

Катя дёрнулась и… ошиблась. Дважды. Во-первых, зажим был не тот. А во-вторых, он упал прямо в рану, вместо того, чтобы лечь в руку хирурга. Ну, почти.

Я поймал его над самым операционным полем, почти вынув из раны, и выронил за спину, подальше, чтоб не под ноги.

— Катя, отойди от стола. Дальше я сам, — голос мой был очень похож на ленинградца, такой же сухой и собранный. Как всегда под лампами, над раненым.

Она едва не отпрыгнула. Под маской не было видно наверняка, но мне показалось, что я вижу, как пляшут её губы, а глаза наливаются слезами.

— Отдохни, сядь. Лучше выйди, подготовься к следующей операции, — тем же тоном велел я, подавая Владиславу Осиповичу нужный зажим. Который тот принял без единого звука или взгляда, потому что был в ране и на окружающие события предпочёл не отвлекаться. Вполне профессионально. Даже чересчур.

Белова выбежала из операционной, но первый всхлип я услышал тогда, когда дверь уже почти закрылась за ней.

— Стоп! Этот этап беру на себя! — слова вылетели сами, как те пули, что разворотили горло Горбатюку и прошли в трёх пальцах от сердца Сироткина. И остановить их тоже было нельзя.

Профессор вскинул на меня глаза. Точно так же, как военврач, Василий Иванович. Только выражения у них были совсем разные: у Петрова — удивление и начинавшееся негодование, а у Данайтиса — ярость, холодная и смертельно опасная. Потому что это был совершенно точно не Данайтис.

— Прочь от стола! — рявкнул он, начиная движение правой рукой. Точнее, пытаясь.

Потому что я перехватил её своей левой, удивившись трём вещам сразу: рука была куда твёрже, чем ожидалось от профессора. Двигалась она совершенно точно именно в направлении аорты. И акцент его я внезапно узнал. Немецкий.

— Василий Иванович, там под браншами до аорты — четыре миллиметра. А между зажимами слева — нервный пучок, — пояснил я свои действия военврачу. — Мы не спасём майора!

— Меня сержант-недоучка будет учить, как оперировать? — прорычал лже-Данайтис. Который несколько минут назад агитировал меня поступать в Академию. Только вот теперь непонятно, в какую именно. И скорый конец войны в чью именно пользу он предсказывал.

— Все в сторону от майора! — три голоса, звякнувших железом, прозвучали почти в унисон. И зашли лейтенанты Наумыча вовремя. Только вот ни я, ни они не учли уровня подготовки ленинградской профессуры.

— Товарищи, Николин — предатель! Взять его! — он и головой дёрнул в мою сторону так, что я, пожалуй, и сам бы кинулся брать негодяя.

Доля, малая доля мгновения, понадобившаяся особистам на то, чтобы перевести глаза с него на меня, почти решила исход дела.

В мемуарах великих хирургов — Бурденко, Амосова, Углова — было написано про работу врачей сухо, скупо, профессионально. Наверное, так того требовала тогда советская цензура, заботившаяся о том, чтобы трудящихся не отвлекали от великих побед и свершений лишние мысли. Поэтому подвиг этих героев могли оценить только те, кто по лаконичным и округлым, как морская галька, определениям понимал, о чём шла речь.

Понимал и ужасался. «Медицинские сёстры падали с ног от усталости». Любой читатель примет это за фигуру речи, за красивые слова. Я ловил падавших Ганну и Марусю. Галю поймать не успел — не мог в тот момент бросить инструмент. Она упала и рассекла бровь об инструментальный столик. И крови на полу стало больше, хотя в ней не было недостатка, кажется, никогда. «Наша работа требовала невероятной выдержки и концентрации, предельного напряжения всех сил, подчас недоступного для человека» — так писали врачи того времени.

Я засыпал над обеденным столом, едва не падая лицом в миску, пока Катя Белова кормила меня с ложки супом. Мои пальцы ложку удержать уже не могли. После двух суток у стола они перестали разгибаться. Оксана развела соль в тёплой воде, я держал ладони в растворе, пока она пыталась размассировать мне сведённые от самой шеи мышцы. В камень сведённые, так, что руки́ не поднять.

Но всё это теряло всякое значение, когда я слышал слова: «Спасибо, доктор! Если б не вы…». Почти каждый из коллег, кого я знал, не умел принимать такие комплименты. Сам я всегда терялся от них — это же моя работа, а как можно было иначе? И если не я — то кто же? Мы хмурились, отмахивались, отмалчивались и проходили дальше, просто кивая в ответ. Наверное, это можно было считать определённым профессиональным везением, то, что окружали меня именно такие люди.

Даже в известных клиниках не попадалось мне тех «врачей-рвачей», что сперва проверяли чеки об оплате, а только потом подходили к больному. Всё-таки, кто бы что ни говорил, хирургия — работа для честных и сильных духом. На одном из обходов это неожиданно, себя самого, кажется, удивив, подтвердил даже доберман Губерман. На слова восхищения от раненого, ответив: «это не моя заслуга, товагищ. Вас опегиговал Иван Николаевич, его и хвалите. Золотые гуки у доктога».

— Воздух! — истошно заорали сразу трое.

— Куда⁈ Под деревья гони, вперёд! Глубже в лес! — крикнул я первому вознице, слыша, что то же самое сзади рычал Зинченко.

Подводы ускорились, как только могли. Стоны раненых, прорывавшиеся сквозь стиснутые зубы и закушенные тряпки, пугали лошадей. Нас, честно говоря, тоже. Я давно забыл думать о том, почему с «тяжёлыми» забрали Петрова и Губермана, а меня оставили. Это война, тут приказы обсуждать не принято, значит, и думать на их счёт лишний раз смысла никакого тоже не было.

— Навались, братцы! — повысил голос я, собирая у влетевшей в кочку на обочине пятой телеги «ходячих». — Легче только, чтоб пупки не развязались! А то тут, в суматохе, не напутать бы — перевяжу не так, как было, а дома жёнки ругаться станут!

Со смехом, с каким-то злым куражом, едва ли не на руках мы пропихнули пятую дальше. И бросились к шестой, когда мерзкий звук падавшей с неба смерти резанул по ушам.

— Лошадей держать! Головами отвечаете! Какая сбежит или ногу поломает — вместо неё впрягу! — рык Зинченко перекрывал вой падавших бомб. До той поры, пока не начали слышаться взрывы. Близко, будто бы в паре километров, за этим хилым лесочком, что при всём желании укрыть нас мог только от тех бомбардировщиков, что летели на очень большой высоте.

Силуэты этих, чёрных и тревожных, были видны на синем, ярко синем небе. Видно было, кажется, как отделялись точечки бомб, складывались в пунктирную дугу и летели сюда, вниз, на грешную, многострадальную землю. К нам, таким же.

Она подошла ко мне вечером, когда мы с мужиками сидели у крошечного костерка уже молча. Говорить нам было не о чем.

— Дядя доктор, полечи Лену! — попросила она шёпотом.

Я повернулся к ней, осматривая, поднимая руки, ища раны и кровь, как привык.

— Нет, я — Алёна. Лена — вот! — и она протянула мне куклу. Левая рука которой держалась на одной ниточке и обрывке бинта, который малышка, кажется, выпутала из своей косички.

После всех операций, которых за обе жизни я сделал несчитано, эта была с одной стороны самой лёгкой, а с другой — очень тяжёлой. Отвернулись, дёрнув одинаково плечами, Гаврила и Мирон. А майор размотал нитку и вытянул из гимнастёрки иголку, подавая их мне на ладони. На широкой и жесткой ладони командира госбезопасности, которая подрагивала. И огонёк костра отражался в его глазах как-то уж слишком ярко.

— Давай сюда раненую. Помогать будешь. Держи за плечо её и за ноги, чтоб не двигалась, — сглотнув, велел я.

Алёна кивнула и прижала к моему бедру тоненькими пальчиками куклу, лицо которой было почти стёртым. И от этого смотрелось плохо, как у той безносой, которую мы отгоняли от телег день и ночь.

— Гаврила, не в службу, а в дружбу — раздобудь карандаш красный, а? — попросил я.

Сибиряк-медведь вскочил одним движением и пропал в темноте. Успев, кажется, кивнуть благодарно.

В несколько стежков я приметал руку — тряпочную трубочку, набитую соломой — на место. А потом подкрасил глаза химическим карандашом, и навёл улыбку на холщовом «лице» красным, который принесла Зина, пришедшая вслед за Тимофеевым.

— Ну, принимай работу, хозяйка! — тоном прожжённого шабашника сказал я. Вызвав такие нужные сейчас улыбки на лицах взрослых и восторг Алёны.

— Правду говорят: сам Никола Угодник и то лучше не сладит! — «взрослым», серьёзным тоном повторила она чьи-то слова. От которых улыбки стали чуть шире.

— Не знаю, никогда с ним не встречался, да и не спешу, — улыбнулся я. — Иди, ложись да поспи, и Лену уложи рядом. Сон — лучшее лекарство!

Она кивнула и ушла вместе с оглядывавшейся время от времени Зиной, глаза которой блестели, а возле губ пролегли какие-то скорбные складки.