Ксюша сорвалась с места, из хирургии донёсся щелчок лампы и звон раскладываемых лотков. Саня подошёл к химере и посмотрел на неё сверху. Кислотная слюна продолжала капать с нижней челюсти, и на кафеле рядом с его ботинком расползалась мутная лужица.

— Мих, — сказал Саня осторожно. — А она меня не укусит?

— Она в шоке. Через минуту под седативным перестанет двигаться, — я присел рядом с химерой, держа дистанцию от пасти, и навёл браслет. Данные побежали по экрану, подтверждая то, что я уже видел глазами: рана глубокая, некроз пошёл по краям, инфекция в подкожных каналах. Ядро на грани отказа. — Бери за задние лапы. Я возьму за грудную пластину. Ксюша, «Нокаут» из третьей полки, синяя маркировка, ноль-пять кубика.

Саня присел, осторожно, на вытянутых руках ухватил химеру за задние лапы, отводя лицо от хвоста с костяными шипами. Я просунул ладони под грудную пластину, и мои пальцы тут же стали мокрыми от эфирной крови.

Мы подняли химеру. Бок прострелило болью, я стиснул зубы и шагнул к двери хирургии. Саня пятился впереди, и по его лицу было видно, что ему тяжеловато. Скорее потому что тащить такое существо крайне неудобно, нагрузка распределяется неправильно. Жаль, что в этой версии эфирографа выносные датчики всё ещё не предназначены для глубокого и точного сканирования и не подсветят нам всё в полном объёме.

Ксюша ждала у платформы эфирографа с наполненным шприцем. Мы опустили химеру на стальную поверхность, и зверь дёрнулся, хрипнул и попытался щёлкнуть пастью. Я перехватил голову за затылочную пластину и прижал к столу. Ксюша быстро и точно вколола седативное в шейную складку, одним движением, и химера обмякла. Хрип перешёл в тяжёлое, булькающее дыхание. Глаза закатились.

По эмпатии голос стих. Осталось только слабое, угасающее:

«Темно… тепло… спать…»

Пока спит. Я выпрямился и посмотрел на рану при хирургическом свете.

Под лампами картина стала яснее и хуже. Три выломанные пластины обнажили мягкие ткани на площади в двадцать квадратных сантиметров. Осколки хитина вошли в мышечный слой, два из них торчали из мякоти, как зубья сломанной расчёски. Вокруг каждого осколка расплывался лиловый ореол, эфирный ожог от повреждённых каналов. Желтоватый налёт, который я видел при первичном осмотре, оказался гнойным экссудатом. Инфекция сидела глубоко.

Я включил эфирограф и навёл датчик на рану.

На мониторе проступила картина, от которой у меня похолодело в животе.

Расколотый панцирь повредил защитную оболочку Ядра. Тонкая мембрана, которая окружала пульсирующее ядро химеры, была пробита в двух местах, и через пробои внутрь просачивалась грязь. Ядро боролось с заражением, расходуя последние резервы энергии, и каналы вокруг пробоев уже начинали темнеть.

Некроз эфирных каналов. Через два-три часа процесс станет необратимым.

Я посмотрел на часы. Потом на Ксюшу и на рану.

— Микрохирургия, — сказал я. — Нужно извлечь осколки, вычистить инфекцию и зашить мембрану Ядра. Ксюша, лоток с микропинцетами, алхимический тампон, стерильная салфетка, зажимы четвёрка и шестёрка. Саня, держи передние лапы, если она рефлекторно дёрнется под наркозом, одно неверное движение пинцетом, и Ядро лопнет.

Ксюша выложила инструменты на лоток. Я натянул свежие перчатки, взял микропинцет и наклонился к ране.

Первый осколок я извлёк через минуту. Кусок хитина длиной с фалангу мизинца, с зазубренным краем, сидел в мышечном слое под углом. Я подцепил его пинцетом, потянул вверх, и осколок вышел с тихим чавканьем, выпустив за собой тёмную каплю.

Ксюша промокнула рану тампоном и молча подала зажим. Угадала.

Второй осколок сидел глубже. Его острый конец упирался в пульсирующую нить эфирного канала, и при каждом ударе Ядра нить подрагивала, задевая кончик хитина. Миллиметр в сторону и канал порвётся, а по нему пойдёт волна обратного давления, которая дестабилизирует всю сеть.

Я зафиксировал пинцет. Повёл осколок по дуге, огибая нить, и вытащил его вбок, через соседний мышечный карман. На кончике пинцета хитин блеснул тёмным.

— Тампон.

Он уже лежал в моей левой руке. Ксюша вложила.

Третий и четвёртый осколки вышли легче, а пятый, мелкий, застрявший в эфирном узле, его пришлось доставать изогнутым зажимом, и я семь раз менял угол, пока не зацепил край. Пот выступил на лбу, стекал по вискам, и я тряхнул головой, сбрасывая каплю с брови. Бок тянуло при каждом наклоне, и я перестал обращать на это внимание, руки работали, всё остальное подождёт.

Саня держал передние лапы химеры, упираясь локтями в край платформы. Его мутило от запаха, он дышал ртом, отвернув лицо. Но хватку держал.

Я вычистил рану. Промыл щелочным раствором и убрал гнойный экссудат. Прижёг края некроз, серая ткань зашипела и почернела.

Теперь мембрана Ядра.

Я переключил эфирограф на глубокий режим. На мониторе проступило мутно-зелёное Ядро, с двумя тёмными пятнами в оболочке. Через пробои сочилась желтоватая мутная взвесь, инфицированный эфир. Ядро пыталось стянуть мембрану вокруг повреждений, но резервы кончались.

Взял иглу с эфирной нитью из нижнего ящика. Наклонился к первому пробою.

Первый стежок вошёл точно. Мембрана дрогнула от прокола, но приняла нить, края пробоя начали стягиваться. По эмпатии от спящей химеры пришло далёкое, глухое облегчение, давление внутри оболочки чуть выровнялось.

Второй стежок. Третий. Четвёртый и пробой закрылся. Я перевёл дыхание, отвёл иглу и посмотрел на монитор. Стабильное зелёное свечение, показатели ползут в норму. Первая дыра заштопана.

Перешёл ко второму пробою. Развернул иглу, нашёл угол входа, примерился.

Монитор пискнул.

Я поднял глаза. Ядро на экране мигнуло жёлтым и тут же восстановило зелёный. Я остановил руку, игла торчала из мембраны.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша тоже увидела.

— Вижу, — сказал я. — Продолжаем.

Первый стежок на втором пробое. Мембрана приняла нить. Я начал второй, и монитор пискнул снова. Дважды. Три раза подряд.

Ядро на экране пожелтело целиком. По краям проступил оранжевый. Цифры пульса поползли вверх: двадцать, двадцать пять, тридцать ударов в минуту. По сети эфирных нитей побежала рябь, на мониторе она выглядела как волна мелкой дрожи, расходящаяся от места шва к периферии.

Каскадный эфирный коллапс.

Ядро отторгало шов. Я видел это на мониторе: вокруг каждого стежка расплывалось воспалённое пятно, и мембрана вспухала, выталкивая нить. Словно это классический иммунный ответ — Ядро восприняло чужеродный материал как угрозу и бросило остатки энергии на борьбу с ним. Давление в каналах росло, нити раздувались.

Я выдернул иглу. Набрал шприц стабилизатора — «Эфирный якорь», стандартный препарат для подавления иммунной реакции Ядра, — и вколол в точку доступа у основания мембраны.

На мониторе ничего не изменилось. Ядро продолжало желтеть.

Не сработал. Я перебрал в уме возможные причины: несовместимость по типу Ядра, истощённый рецепторный слой, мутация каналов — у лабораторных гибридов архитектура Ядра непредсказуемая, и стандартные препараты могут просто не попадать в нужные рецепторы.

Второй шприц «Кортизол-Э», резервный, широкого спектра, для тяжёлых случаев. Вколол. Давление в каналах продолжало расти. Оранжевый расплывался к краям Ядра.

Мои руки замерли. Монитор пищал, и с каждым сигналом цвет Ядра на экране сдвигался от оранжевого к красному.

Два препарата в пустоту. Ядро их проглотило и не заметило. В моей голове прокручивались десятки схем: алхимические коктейли для мутировавших рецепторов, комбинации катализаторов для нестандартных гибридов, экспериментальные протоколы из статей, до публикации которых оставалось лет двадцать. Всё это требовало времени и реактивов, а у меня не было ни того, ни другого.

Если я вколю ещё один препарат наугад, то в лучшем случае ничего не произойдёт. В худшем спровоцирую полный коллапс. Четвёртый уровень при неконтролируемом выбросе разнесёт хирургию. Вместе со мной, Ксюшей и Саней.

Я поднял руки над столом. Инструменты остались в ране, вытаскивать их означало бы потревожить мембрану.

— Стоп, — сказал я. — Всем стоп. Ядро не отвечает на стабилизаторы. Мне нужно подумать.

В хирургии стало слышно, как пищит монитор и капает вода из крана.

Ксюша стояла с зажимом в руке, застыв на полудвижении. Саня держал лапы химеры и смотрел на меня.

— Мих, — голос у него сел. — Она рванёт?

— Не двигайся, — сказал я. — И не отпускай.

Я стоял над раскрытой раной и перебирал в голове всё, что знал. Тысячи операций, десятки справочников и ни одного протокола для бронированной химеры, лабораторного гибрида трёх видов, чьё Ядро работало по схеме, описанной в литературе один раз, в сноске мелким шрифтом.

Из приёмной донёсся звук.

Колокольчик над входной дверью тренькнул. По кафелю зацокали каблуки. Размеренный, чёткий шаг. Каблуки прошли мимо стойки администратора и направились к хирургии.

Дверь была открыта, мы не закрывали её, когда заносили химеру.

В дверном проёме появилась Антонина Викторовна Комарова.

Серый костюм, планшет в правой руке. Волосы стянуты в тугой пучок. Она шагнула через порог и остановилась. Взгляд скользнул по залитой кровью платформе эфирографа, по спине Сане, застывшей Ксюше, и остановился на мне, с поднятыми руками над раскрытой раной, из которой торчали пинцет и тампон.

Тонкие губы Комаровой дрогнули и сложились в узкую усмешку.

— Ну и что тут у нас происходит, гражданин Покровский? — строго спросила она.

Я даже не повернул головы.

На мониторе Ядро мигало красным. Давление в каналах, сто двадцать три и ползло вверх. До полного коллапса оставалось немного, и в этом уравнении инспекторша ГосВетНадзора со своим планшетом имела нулевой приоритет.

— Анотонина Викторовна, прошу вас выйти из операционной, — сказал я. — Здесь стерильная зона! И экстренный пациент.

Голос вышел звенящим, с металлической кромкой, которую я сам от себя не ожидал. Ксюша за спиной вздрогнула. Саня чуть сильнее вжал локти в край платформы.

Комарова открыла рот. Закрыла. Красные пятна проступили на её скулах и расползались к вискам.

— Да как вы… — начала она. — Я при исполнении! У вас тут явные нарушения, Покровский, и я требую…

— Саня, — сказал я, по-прежнему глядя на монитор. — Выведи её за дверь. Если не выйдет сама, вызывай полицию за препятствование оказанию экстренной помощи.

Саня посмотрел на меня. Медленно начал подниматься, не отпуская лап химеры, и на его лице мелькнула знакомая смесь азарта с готовностью, та самая, с которой он когда-то выливал на эту женщину чай в кафе.

Он стоял к ней спиной, и пока его лица она не видела. Плюс основной свет падал на операционный стол. Но, если бы он повернулся…

— Мужчина, руки убрали! — Комарова шагнула назад, каблук скрежетнул по кафелю. — Я… Это самоуправство! Я вернусь, Покровский! С комиссией! Вы у меня попляшете!

Каблуки зацокали обратно по приёмной. Входная дверь хлопнула. Колокольчик жалобно звякнул и затих.

Я перевёл взгляд на монитор. Красный стал ярче, давление поднялось до ста двадцати шести. Каскад продолжался, и Комарова не отняла у меня ни одной секунды, но и не добавила.

Я перебирал в голове варианты.

Алхимический коктейль на основе сырого лунного кварца мог бы погасить иммунный ответ, но готовить три часа. Инъекция «Хрусталя» стабилизирует мембрану, но препарат стоит годовую выручку клиники и хранится в двух местах в Петербурге, до которых ехать полчаса. Прямое вливание эфирной плазмы, тоже мимо, Ядро химеры несовместимо с эфирным фоном других существ.

Все варианты требовали времени или препаратов, которых у меня здесь и сейчас не было.

— Мих, — голос Сани прервал мои мысли. — Она реально сдохнет?

— Если я не придумаю, чем заткнуть каскад, — да.

Саня молчал. Я чувствовал его взгляд на своей спине, пока он смотрел на монитор, на пульсирующее красное Ядро с тёмными пробоями, на рану, на расколотый панцирь, через который сочилась вязкая тёмная жижа.

— Мих, — сказал он наконец, и голос у него был задумчивый и непривычно медленный. — Я вот чего не пойму. Если у неё бак пробит, смысл туда бензин лить? Ты ей колешь всякое в Ядро, а оно через дырку в панцире обратно вытекает. Может, надо сначала дырку залепить? Как скотчем? А потом уже заводить?

Я открыл рот, чтобы объяснить ему, что панцирь и мембрана Ядра, это разные системы, что хитиновый экран и внутренняя оболочка работают автономно, и что «скотч на дырку» это не…

И закрыл рот. Потому что Саня был прав.

Я пытался лечить Ядро изнутри. Искал причину в иммунном ответе, в несовместимости рецепторов, в мутации каналов и ни разу не посмотрел на то, что было прямо перед глазами. Панцирь расколот. Наружный хитиновый контур разрушен.

Через брешь Ядро теряло эфирную статику, и каждый препарат, попадая внутрь, рассеивался через открытую дыру, как вода из дырявого ведра. Сначала закрыть контур, а потом лечить. Элементарный принцип, вбитый в память назубок, и я его упустил, потому что смотрел на мембрану и забыл про панцирь.

— Ксюша! — я развернулся к стеллажу. — Эфирную смолу, серая банка, третья полка! И тонкую, реатильную армирующую сетку!

Ксюша метнулась. Серая банка и рулон мелкоячеистой сетки стояли рядом с моей рукой.

Я сорвал крышку. Ножницами отрезал кусок сетки по размеру пролома, вдавил в смолу, дал пропитаться. Наложил заплатку на расколотый панцирь, прижав края к уцелевшим пластинам хитина.

Смола схватывалась быстро. Я держал заплатку обеими руками, и под пальцами горячела и твердела масса, принимая форму панциря. Сетка вросла в смолу и в хитин, и под моими ладонями лежала сплошная горячая, серебристо-серая, герметичная пластина.

Я отнял руки и посмотрел на монитор. Давление в каналах остановилось. Дрогнуло. И поползло вниз.

Сто двадцать. Сто пятнадцать. Сто восемь. Красное свечение Ядра побледнело, и по краям экрана проступил жёлтый.

Контур замкнулся. Ядро перестало выбрасывать энергию наружу.

Я набрал шприц «Эфирного якоря», тот же стабилизатор, который пять минут назад не подействовал и вколол в точку доступа у основания мембраны.

Ядро приняло препарат. Жёлтый на мониторе светлел, дрожал и переходил в зелёный. Пульс падал: двадцать, пятнадцать, десять. Давление: восемьдесят, семьдесят пять, семьдесят.

Ровный зелёный. Девять ударов в минуту.

Химера глубоко вздохнула, первый полноценный вдох за всю операцию. Хитиновые пластины разошлись, впуская воздух в лёгкие, и тяжело опали. По эмпатии пришло сонное, тёплое:

«Не больно… тепло… спать…»

Теперь доделать. Я аккуратно вынул пинцет и тампон из раны. Мембрана дрогнула, но на мониторе зелёный не шелохнулся потому что стабилизатор держал. Взял иглу с эфирной нитью и зашил второй пробой. Четыре стежка, мембрана приняла каждый ровно, и края затянулись плотным чистым швом. Промыл рану, наложил антисептическую повязку поверх заплатки и зафиксировал бандажной лентой.

Я выпрямился. Бок ударил по рёбрам тупой волной боли, пот стекал по затылку за воротник. Перчатки были чёрные от эфирной крови. Я стянул их и бросил в лоток, пальцы дрожали так, что даже с третьей попытки промахнулся.

Монитор пульсировал зелёным. Мерно и спокойно.

Ксюша первая подала тихий голос, похожий на всхлип. Она швырнула зажим на лоток, обежала платформу и кинулась Сане на шею.

— Шестаков, ты гений!

Саня от неожиданности выпустил лапы химеры и шатнулся назад, врезавшись спиной в стеллаж. Пузырёк с антисептиком качнулся на полке, но устоял. Ксюша висела на нём, обхватив руками, и Саня покраснел до корней волос, до шеи.

— Ксюх… Ксюх, задушишь, — он неловко похлопал её по спине.

Я подошёл к нему. Ксюша отцепилась, шмыгнула носом и отступила, поправляя очки, съехавшие на кончик носа.

Саня смотрел на меня. Красный, с жёлтой шишкой на лбу. Мой друг детства, контрабандист, генератор хаоса, который только что спас бронированную химеру одной фразой про бензобак и скотч.

Я протянул ему руку.

— Спасибо, Сань, — сказал я. — Мы бы её потеряли. Отличная работа.

Саня пожал мою ладонь. Выпрямился, расправил плечи и поправил воротник рубашки.

— Ну, Мих, — он кашлянул. — Я же говорил, что пригожусь.

Химера на платформе дышала ровно. Заплатка из смолы и сетки держала панцирь, и зелёное свечение на мониторе подрагивало в такт пульсу. Стабильно и безопасно.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и оглядел хирургию. Платформа залита кровью, на полу валяются упаковки от тампонов, в раковине стоит грязная ступка, и от стеллажа отвалилась дверца шкафчика.

— Ксюша, — сказал я. — Завари чай. На всех.

Мы с Саней осторожно перетащили химеру в стационар. Уложили в дальний вольер, подальше от Искорки и суслика. Зверь дышала ровно, заплатка на панцире держала, и по эмпатии тянулось тихое сонное тепло.

Я снял халат. Повесил на крючок. Посмотрел на стойку администратора.

Два пластиковых контейнера стояли на краю, там, где Олеся их поставила час назад. Борщ давно остыл, и крышки запотели изнутри.

Я подхватил оба контейнера, сунул под мышку и повернулся к Сане.

— Я через дорогу. Двадцать минут. Если кто придёт, записывай на вечер, если кто будет экстренный, звони мне.

— Понял, Мих, — Саня отсалютовал мне кружкой с чаем. — Иди. Заслужил.

Я вышел на крыльцо. Ветер ударил в лицо. Перешёл дорогу. Толкнул дверь кафе.

Внутри было пусто. Перерыв между обеденным наплывом и вечерней сменой. Клеёнка в клетку на столиках, меню мелом на доске и тишина, в которой гудел холодильник за стойкой.

Олеся стояла у дальнего столика, протирая столешницу тряпкой. Тряпка двигалась медленно. Хвост сбился набок, фартук расстёгнут, и на лбу чуть выше левой брови блестела капля пота.

Я поставил контейнеры на ближний столик. Пластик стукнул по клеёнке.

Олеся подняла голову. Её взгляд прошёлся по контейнерам, поднялся к моему лицу, и уголки губ поехали вверх.

— Спас? — спросила она.

— Спасли, — ответил я. — Все вместе.

Олеся бросила тряпку на соседний столик, обошла стул и села напротив. Подпёрла щёку ладонью и посмотрела мне в глаза.

— Ну, — сказала она с улыбкой. — Рассказывай. Как прошло?

Я снял крышку с контейнера. Борщ застыл, на поверхности лежала тонкая бордовая плёнка. Зачерпнул ложкой, попробовал. Холодный, с мозговой косточкой, которую Марина кладёт по четвергам. Вкус ударил в нёбо, и желудок, молчавший последние два часа от адреналина, проснулся и заурчал так, что Олеся фыркнула.

— Голодный, — констатировала она.

Я ел и рассказывал. Про операцию, про каскадный коллапс и про Санину фразу, которая всё перевернула.

— Бензобак и скотч, — Олеся хмыкнула и покачала головой. — Шестаков. Кто бы подумал.

Я доел борщ, поставил пустой контейнер на край стола и откинулся на стуле. Бок ныл, плечи гудели, и руки до сих пор мелко подрагивали. Но я сидел в тёплом пустом кафе, напротив Олеся подпирала щёку ладонью и смотрела на меня, и от этого взгляда гудение в плечах казалось далёким и неважным.

Мне было хорошо.

Саня Шестаков сидел за стойкой администратора и чувствовал себя королём.

Ксюша пристроилась рядом, на своём стуле, обхватив кружку с чаем обеими руками. Она смотрела на Саню.

— И тут, Ксюш, я смотрю на монитор, — Саня взмахнул рукой, чуть не опрокинув кружку. — А там всё красное, пищит, мигает, Мих белый стоит, руки трясутся. Вообще край.

— Ну не все, — Ксюша прищурилась. — Я ещё работала.

— Ну ты работала, да, — Саня великодушно кивнул. — Но медицинскую идею-то кто подкинул? Кто сказал про контур?

— Ты сказал «бензобак и скотч», Шестаков.

— Ксюш. Это была метафора. Медицинская. Мих, между прочим, руку мне пожал. Лично. И сказал, что без меня бы не справился.

Ксюша сделала глоток чая, и Саня увидел, что она прячет улыбку за краем кружки. Пусть прячет. Он заслужил. Сегодня он спас зверя, и Миха это признал. Миха, который комплименты просто так не раздаёт.

Шипучка у ножки стула зевнула и потянулась, обвив хвостом Ксюшин ботинок. За стеной стационара тихо булькала Искорка, и с жёрдочки доносилось бормотание Феликса, сова бубнила что-то про «пролетарскую медицину» и «социальное обеспечение рабочего класса».

Саня допил чай, поставил кружку и расправил плечи. Ему хотелось рассказать эту историю ещё раз, с дополнениями. Упомянуть, как он «интуитивно прочитал данные на мониторе» и «моментально вычислил уязвимость в эфирном контуре». Ксюша слушала, и ему нравилось, как она это делала, с прищуром и чуть наклонённой головой, будто взвешивала каждое слово.

Вдруг дверь приёмной ударилась в стену.

С грохотом, от которого стеклянная вставка загудела, а колокольчик над притолокой сорвался с крючка и покатился по кафелю, звеня.

На пороге стоял хозяин химеры.

За те часы, что прошли с утра, он напился ещё сильнее. Глаза стеклянные, с расширенными зрачками, куртка расстёгнута, тельняшка вылезла из-под ремня. Он заполнял дверной проём плечами и покачивался, упираясь обеими руками в косяки.

— Где моя тварь⁈ — рёв ударил по приёмной, и на стеллаже задребезжали пузырьки. — Отдавайте!

Ксюша вжалась в спинку стула и обхватила себя руками. Кружка с остатками чая покачнулась на стойке.

Саня встал.

Внутри у него ещё гудело тепло от Михиной похвалы и Ксюшиных объятий. Он был сегодня молодец. Он спас зверя. Он, Александр Шестаков, правая рука Покровского, человек, который держит клинику на плаву, когда шеф через дорогу ест борщ.

Мужик стоял в дверях и орал. Два метра, кулаки, перегар.

Саня вышел из-за стойки.

— Слышь, мужик, — сказал он и выпрямился во весь свой метр семьдесят четыре. — Пошёл вон отсюда, алкаш. Здесь клиника, хозяин ушёл, приходи завтра трезвый.

Мужик перестал качаться. Мутные глаза сфокусировались на Сане.

Тяжелый кулак прилетел справа. Саня дёрнулся назад, выставив локоть, и понял, что не успевает.

Кулак остановился в сантиметре от Саниного лица. Мужик взвыл и дёрнул руку на себя, но рука не шла. Кто-то держал его за запястье, перехватив в последний момент.

Все трое подняли глаза.

Артур Горай стоял сбоку. Он держал запястье мужика одной рукой, и жилы на его предплечье натянулись, как тросы. Лицо у него было спокойное, сонное, и от этого спокойствия по приёмной пошёл холод.

Мужик жалобно пискнул. Артур смотрел на него снизу вверх он был ниже на полголовы, взглядом от которого трезвеют.

— Ты ничего не перепутал, дядя? — тихо спросил Артур.

Мужик дёрнул руку. Локоть выпрямился, шея покраснела от натуги, и бицепс под курткой раздулся так, что Саня отчётливо услышал треск подкладки. Рука осталась на месте.

Артур держал его запястье одной ладонью и даже не переступил с ноги на ногу. Выглядело это настолько нелепо, что Саня, сидевший на полу после того как шатнулся от чужого кулака и приложился копчиком о кафель, забыл про страх и смотрел на происходящее, приоткрыв рот.

Рёв заполнил приёмную. Левая рука пошла Артуру в висок, кулак по корявой дуге. Артур переместился на полшага вбок, подшагнул под левую руку и перехватил её за предплечье. Никакой уличной суеты, никакого рывка. Два движения, каждое из которых выглядело так, будто он поправлял поводок упрямому зверю.

Тихий сухой хруст.

Колени мужика подломились, и двухметровый бык грохнулся на кафель. Артур держал его правую руку как на рычаге, локоть и запястье зафиксированы под углом, от которого у Сани заныло собственное плечо.

Ксюша выглянула из-за стойки. Очки съехали, она придерживала их одной рукой, а второй цеплялась за край столешницы.

— Я задал вопрос, — Артур чуть надавил на сустав, и мужик дёрнулся всем телом. — Здесь лечат, а не дерутся. Ты ничего не перепутал, дядя?

Из горла на полу вылетали обрывки слов, перемешанные со стонами и тяжёлым сивушным дыханием.

— Пус-сти… руку… сломаешь…

— Уже сломал, — Артур поправил хват. — Вывих, если быть точным. Вправят в травмпункте. Или я могу добавить, и тогда поедешь в хирургию. Выбирай.

Саня смотрел на Артура. Помятый, невыспавшийся парень стоял над мужиком, который утром нависал над самим Михаилом.

Саня решил, что с этим Артуром лучше дружить.

— Пусти, — мужик скулил. — Я понял. Всё, понял.

Артур посмотрел на Саню. Потом на Ксюшу. Разжал пальцы и отступил на шаг, убрав руки за спину. Мужик остался на коленях, прижимая вывернутую руку к животу, и подвывал в голос. По его красному лицу текли слёзы.

— Тебе лёд нужен, — сказал Артур. — Ксюш, есть лёд?

Ксюша сглотнула, поправила очки обеими руками и кивнула.

— В холодильнике стационара. Сейчас принесу, — ответила она.

И скользнула к двери стационара, стараясь обойти лежащего мужика, вернулась с пакетом замороженного физраствора и протянула его Артуру. Тот присел рядом на корточки и приложил пакет к его предплечью.

— Держи. Через час опухнет, потом болеть будет дней пять. Но сустав цел, я контролировал, — обозначил он.

Мужик всхлипнул, принял пакет здоровой рукой и прижал к больной. Огромный, двухметровый, он сидел на кафеле и выглядел маленьким.

Саня поднялся с пола, потирая копчик. Ощупал челюсть, мужик его так и не достал, но от рывка назад Саня прикусил щёку.

— Ксюш, — он посмотрел на неё. — Ты как?

— Нормально, — Ксюша стояла у стойки и быстро дышала, грудь ходила ходуном, но голос держала ровно. — Шестаков, у тебя кровь на губе.

Саня вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на красное пятно. Потом на Артура, тот стоял над мужиком, засунув руки в карманы, и скучал.

— Слушай, Горай, — сказал Саня. — Ты где так научился?

Артур посмотрел на него и промолчал.

Я вошёл в клинику.

Первое, что я увидел, это мужик на коленях посреди приёмной, прижимающий пакет со льдом к руке и тихо скулящий. Рядом стоял Артур, его руки были в карманах. Саня сидел на краю стойки администратора, прикладывая к губе бумажную салфетку. Ксюша стояла за стойкой, и глаза у неё были круглые, как после взрыва.

На кафеле капли крови, которые могли принадлежать кому угодно.

— Что здесь произошло? — приподнял бровь я.

— Небольшой отрезвляющий урок, — пожал плечом Горай, хрустнув костяшками пальцев.

Понятно. Пьяный пришел качать права. Но с Гораем шутки плохи. Он в молодом теле еще свирепее от гормонов. Таблеточки, что я ему даю от отравления, все-таки помогают. Наш чемпион возвращается. Ух, что будет когда он начнет подниматься по лестнице чемпионата снова.

Я снял куртку, повесил на крючок и прошёл к раковине. Открыл кран, вымыл руки. Холодная вода приятно свела пальцы.

Вытер руки полотенцем и повернулся к мужику.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и я увидел мокрые глаза, распухшее предплечье. Рот у него кривился от боли, и нижняя губа тряслась.

— Очнулся? — спросил я. — Отлично. Ваша химера в стационаре. Операция прошла успешно, Ядро мы стабилизировали. Мембрану зашили, панцирь поставили на временную заплатку. С вас шестьдесят тысяч рублей за экстренную хирургию и препараты.

Он уставился на меня. Рот приоткрылся, нижняя губа продолжала трястись, и я видел, что до него доходит медленно, через алкогольную ватную стену.

— Скоко?.. — выдавил он.

— Шестьдесят тысяч, — повторил я. — Пять осколков хитина из мышечного слоя, зашивание мембраны Ядра, экстренный стабилизатор, расходники. Могу расписать поимённо, если хотите квитанцию.

Он замотал головой и тут же скривился, потому что от движения дёрнуло больную руку.

— Нету у меня таких денег, — забормотал он. — Нету. Послушай, Док, она же не моя. Химера, ну. Не моя.

Я посмотрел на него. Совсем недавно он стоял в этих же дверях и требовал лечить «свою тварь». Теперь тварь стала чужой. Закономерная трансформация.

— А чья? — спросил я.

Он облизнул губы. Глаза метнулись к Артуру, к Сане и Ксюше, пересчитывал свидетелей и решал, что можно говорить.

— Арендованная, — выдавил он. — Мне её дали. На бой. Завтра в восемь. На Ваське.

— Где именно на Ваське?

Он замолчал и втянул голову в плечи.

— На Васильевском, — повторил я с терпением. — Какой адрес? Подпольная арена?

Кадык его дёрнулся. Потом он дерганно кивнул, будто от этого кивка зависела его жизнь.

— Линия, — прохрипел он. — Шестнадцатая линия, во дворах. Подвал. Там… ну, бои. Без правил. Подпольная, да.

Я молчал. Шестнадцатая линия Васильевского, это промзона, старые дворы-колодцы, заброшенные подвалы под расселёнными домами. Идеальное место для подпольной арены, соседей нет, полиция заглядывает раз в квартал, а звукоизоляция старых бомбоубежищ глушит любой рёв.

Я знал о подпольных аренах. Самое дно индустрии. Списанных петов, бракованных химер, проигранных фамильяров с просроченными документами выставляли там друг против друга под ставки. Зверей накачивали кустарными стимуляторами, промышленными растворителями и чем-то ещё похуже, и бои шли до смерти одного из участников. Победитель редко жил дольше месяца. Проигравший умирал на полу прямо там.

— Я им должен, — мужик говорил теперь быстро и торопливо, будто спешил выговориться, пока хватало воздуха. — Проиграл четыреста штук. Они дали химеру и сказали, выставишь её завтра, если выиграет, долг списывается. Если сдохнет, то я следующий. Я её и повёз к тебе, потому что она уже еле стояла, а мне её нужно было хоть как-то до завтра починить.

Четыреста тысяч долга и арендованная боевая химера. Подпольный бой, из которого зверь с расколотым панцирем и пробитой мембраной не вернулся бы живым.

— Починить, — повторил я вслух, и голос мой прозвучал очень тихо.

Голова ушла в плечи ещё глубже. Он услышал в моём тоне то, чего не расслышал утром, когда орал на меня в этих же дверях. Утренний крик его бодрил. Тихий голос пугал.

— Я не знал, что она такая плохая, — забормотал он. — Мне сказали, у неё царапина, мол, подлатай и вперёд. А она…

— А она умирала, — закончил я. — Панцирь был расколот. Кто бы ни сказал вам «царапина», он знал, что отправляет зверя на убой. И вас заодно.

Мужик перестал скулить. Медленная мысль поползла по его лицу, он переваривал то, что я сказал. Они знали. Ему дали заведомо мёртвое животное, чтобы он проиграл и остался должен ещё больше. Классическая долговая петля, из которой выбирались только ногами вперёд.

— Сука, — выдохнул мужик. — Сука, они же специально…

— Скорее всего, — подтвердил я.

Я стоял над ним и думал. Химера лежала в стационаре, дышала ровно, заплатка держала, и мне за неё никто не заплатит. Мужик сидел на кафеле, пьяный, побитый, с вывихнутой рукой и четырьмястами тысячами долга, и у него тоже денег не было.

А на Шестнадцатой линии Васильевского стояла подпольная арена, куда завтра в восемь повезут следующего зверя, и послезавтра ещё одного, и через неделю пятерых. Каждый из них хрипел бы на бетонном полу тем же детским голосом: «Помогите… больно…»

— Артур, — я повернулся к нему. — Отпусти его. Пусть сидит.

Артур пожал плечами и отступил к стене.

— Сань, — я посмотрел на своего друга, прижимавшего салфетку к губе. — Принеси стул. И воды.

Саня кивнул, притащил стул из-за стойки и стакан воды. Мужик покачнувшись поднялся с кафеля, и тяжело опустился на стул. Здоровой рукой взял стакан и выпил залпом. Кадык ходил ходуном, вода текла по небритому подбородку.

Я подтащил второй стул и сел напротив. Бок под рубашкой тянуло, обед с Олесей слегка размягчил тугую пружину боли, но она по-прежнему ныла при каждом повороте корпуса.

— Имя, — сказал я.

— Чё?

— Как вас зовут?

Мутные глаза уставились на меня.

— Толик. Анатолий Степаныч.

— Анатолий Степаныч, — я сцепил руки перед собой. — Расскажите мне про арену. Кто держит, сколько зверей, как часто бои. Всё, что знаете.

Толик рассказывал сбивчиво, глотая окончания и путая порядок событий. Я слушал, сортируя информацию по привычке, отсекая шум, выуживая факты.

Арена работала три раза в неделю, вторник, четверг, суббота. Подвал бывшей котельной во дворе-колодце, вход через железную дверь с домофоном. Держал всё некий Гиря, кличка, настоящего имени Толик не знал. Бои шли по двум категориям, обычная и «смертельная», где ставки выше и зверь выходит только победителем или трупом. Толику назначили смертельную.

Сколько зверей содержат, Толик не видел. Его пускали только в зал через чёрный ход, и на обратном пути он слышал за стенами рёв, скулёж и лязг клеток. По звукам, там десятка полтора зверей.

— Охрана? — спросил я.

— Двое у входа. Ещё один внутри, у клеток. Здоровые, в одинаковых куртках. Серьёзные ребята, — ответил он.

— Оружие?

Толик задумался. Морщины на его лбу собрались гармошкой.

— Не видел. Но у того, который внутри, на поясе что-то было. Электрошокер, может. Или дубинка.

Я кивнул. Этого было достаточно.

Артур стоял у стены и слушал. Руки по-прежнему в карманах, лицо спокойное, но я видел, как подрагивает мышца у него на скуле, он считал, прикидывал. Привычка тактика, которая въедается за годы на аренах.

— Что с ним делаем? — Артур кивнул в сторону Толика.

Я посмотрел на мужика. Он сидел на стуле, притихший, прижимая пакет со льдом к распухшей руке. Глаза красные и мокрые. Я слишком часто видел таких тупых, отчаянных, попавших в долговую петлю, из которой Синдикаты и бандиты выжимали последние соки, а потом сбрасывали, как расходный материал. Мне было жаль его примерно так же, как жаль окурок на тротуаре. Он не вызывал никаких чувств.

Зверя жаль. Его — нет. Он притащил умирающую химеру, орал, требовал починить её к завтрашнему бою и замахнулся на Саню, как мне рассказали. Потом вернулся пьянее прежнего и замахнулся снова.

— Саня, — я кивнул в сторону подсобки. — Принеси стяжки.

Саня метнулся в подсобку и вернулся с пачкой пластиковых стяжек, которые Алишер оставил после ремонта. Подошёл к Толику сзади и аккуратно стянул ему запястья за спинкой стула. Толик даже не дёрнулся. Он сидел, раскачиваясь и подвывая, и мне казалось, что он уже не в этой комнате, а где-то в подвале на Шестнадцатой линии, где люди режут должников на ремни.

Я поднялся со стула.

— Артур, — сказал я тихо. — На минуту.

Артур оттолкнулся от стены и пошёл за мной. Мы вошли в хирургию, я прикрыл дверь. Через щель виднелась приёмная, Ксюша за стойкой, Саня рядом с Толиком, тишина, нарушаемая только монотонным подвыванием.

В стационаре, через открытую дверь, тускло светилось багряное яйцо в термовольере. Ровные мягкие толчки пробегали по скорлупе, зародыш спал.

— Вот твой шанс, — сказал я, повернувшись к Артуру. — Этот идиот, прямой выход на подпольную арену. Адрес есть, расписание боёв есть, имя организатора известно. Если хочешь что-то менять в этой индустрии, вот тебе начало.

Артур стоял у хирургического стола и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые вывернули сустав двухметровому быку одним движением. Пальцы у него были длинные, с белыми шрамами на костяшках, и он разглядывал их так, будто видел впервые.

— Покровский, — сказал он, и голос у него поменялся. Стал глуше, осторожнее, будто он подбирал слова, боясь задеть что-то хрупкое внутри себя. — Физически я в порядке. Ты видел. Но в голове…

Он замолчал. Потёр ладонью затылок, поморщился.

— «Серпентин-Д» ещё не до конца вывел токсин. Я пью по схеме, утром и вечером, но иногда накатывает. Вот так стою, думаю, планирую — и вдруг всё гаснет. Минуты на три, иногда на пять. Та же пустота, будто выключили свет в голове, и мне плевать на всё — на яйцо, на Вэллора, на арену, на тебя. Потом отпускает, и я снова в норме. Но если меня накроет во время разговора с людьми Гири — они это увидят. И закопают прямо в подвале.

Укус Пустотного Скорпиона. Я сам нашёл след на его пятке в первый вечер, назначил курс «Серпентин-Д» и объяснил, что три с половиной месяца мнимой апатии были не экзистенциальным кризисом, а медленной химической депрессией от паразитарного нейротоксина. Курс уже шёл больше недели. Основная масса яда должна была выйти. Но скорпионий токсин — вещь упрямая, «хвосты» метаболитов задерживались в синаптических щелях и давали вот эти короткие провалы.

— Когда последний раз накрывало? — спросил я.

Артур подумал.

— Позавчера вечером. Минуты на четыре. Саня рассказывал что-то смешное, и я вдруг перестал слышать. Сидел и смотрел в стену.

— А до этого?

— За пару дней до того. Минут на семь.

Интервалы росли, длительность падала. Классическая кривая вымывания остаточного токсина. Через пару недель «хвосты» уйдут окончательно.

— Токсин выводится, — сказал я. — Промежутки между приступами удлиняются, сами приступы короче. Скорпионий яд уже практически разложился, остались метаболиты в синапсах. Ещё две-три недели, и забудешь.

Артур поднял голову и посмотрел на меня.

— А если накроет завтра? Или послезавтра, когда я буду в подвале на Шестнадцатой линии, и напротив меня будет сидеть человек по кличке Гиря?

Я помолчал. Потом подошёл к стеллажу и открыл нижний ящик. Среди упаковок с расходниками лежала коробка с надписью «Экстренные», в которой я держал препараты на крайний случай. Достал маленькую ампулу с прозрачной жидкостью и повертел в пальцах.

— «Кортекс-Альфа», — сказал я. — Стимулятор короткого действия. Если почувствуешь, что накрывает, раздавишь ампулу, вдохнёшь пары. Туман рассеется на два-три часа. Есть побочка, это тахикардия и бессонница до утра. Но ты будешь в сознании и в тонусе.

Артур взял ампулу, покрутил и убрал в нагрудный карман.

— Но решать тебе, — добавил я. — Если не готов, мы просто сдадим этого кретина полиции, они проведут рейд по адресу, и забудем. Кому-нибудь другому достанется эта арена.

— Кому-нибудь другому, — повторил Артур.

Он повернулся к двери стационара. Через щель между косяком и створкой пробивался тёплый багряный свет. Яйцо пульсировало мерно, и эти ровные толчки я чувствовал по эмпатии даже отсюда, глубокое, сонное биение маленького Ядра.

Артур смотрел на этот свет. Я видел, как менялось его лицо, мышцы у рта подобрались, подбородок опустился, и в глазах появилось выражение, от которого мне стало не по себе. Человек, принявший решение и готовый за него ответить.

— Нет, — сказал он. — Не кому-нибудь. Нужно с чего-то начинать. И я пожалуй займусь этим аккуратно.

Я кивнул. Ожидаемо.

— Тогда начнём с малого. Сперва разведка. Никакого геройства, никаких драк. Ходишь, считаешь. Сколько зверей, какая охрана, где входы и выходы. Потом возвращаешься и рассказываешь мне, — обозначил я.

Артур посмотрел на меня, и уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.

— Покровский, — сказал он. — Ты хитрый.

— Я старый, — поправил я. — Это эффективнее.

Из приёмной донёсся голос Ксюши:

— Михаил Алексеевич, к нам кто-то едет.

Я вышел из хирургии. Ксюша стояла у окна и смотрела на улицу через жалюзи, раздвинув пластины двумя пальцами. Саня подошёл к ней и заглянул через плечо.

За окном, у крыльца клиники, тормозил бело-синий «Форд» с включённой мигалкой. Мигалка работала беззвучно, синие всполохи скользили по мокрому асфальту. Передняя дверь открылась, и из неё вышел крепкий сержант. За ним второй, из задней двери, помоложе, с папкой планшетом.

Полицейские. А этих-то чего вдруг принесло?

Толик в углу перестал подвывать. Он скосил глаза к окну, увидел мигалку, и красное опухшее лицо перекосило.

— Док, — прошептал он сипло. — Ну зачем… ну зачем ты так…

Колокольчик над дверью звякнул.

Сержант вошёл первым, придержав дверь напарнику. Коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, словно его давно ничем не удивить. Напарник был совсем молодой, с тонкими усиками и планшетом наготове, он встал чуть позади и уже строчил что-то стилусом.

Сержант окинул взглядом клинику. Стойку администратора, стеллаж с пузырьками, кафель с бурыми пятнами эфирной крови. Потом его взгляд упал на Толика, привязанного к стулу стяжками, и задержался.

Прошёлся по Сане с салфеткой у губы, по Ксюше за стойкой, по Артуру в дверях хирургии. Добрался до меня.

— Пет-пункт Покровского? — спросил он буднично. — Сержант Дёмин, двадцать третье отделение. Вызов о нападении и жестоком обращении с питомцами. Кто потерпевший?

Сержант остановил на мне взгляд и повторил вопрос медленнее, будто проверял, всё ли у меня в порядке со слухом:

— Кто вызывал наряд? Что у вас тут происходит?

Ладонь он держал у пояса, ближе к ремню, так обычно держат в спокойном разговоре. Молодой за его плечом перестал водить стилусом по планшету и уставился на Толика, привязанного стяжками к стулу.

Я шагнул вперёд, вставая между сержантом и мужиком, и заговорил негромко и ровно.

— Покровский Михаил Алексеевич, владелец клиники. Этот гражданин ворвался сюда дважды. Привёз тяжело раненого зверя, требовал срочно подлатать его к подпольному бою. Я отказался, и он полез с кулаками на моего помощника, — я кивнул на Саню, который сидел на краю стойки и держал у губы бумажную салфетку с расплывшимся красным пятном. — Мой охранник его остановил. Стяжки — чтобы он не покалечил кого-нибудь, пока вы едете.

Сержант слушал. Ладонь медленно отошла от ремня, и я понял, что первую проверку прошёл.

Молодой шагнул к Толику, присел на корточки и отшатнулся, поморщившись: перегар бил в лицо с полуметра. Толик плавал мутными глазами и не понимал толком, что вокруг происходит.

— Я… ничё я не ворвался, — забормотал он. — Я зверя привёз, лечить. А они мне руку! Руку сломали, начальник! Вон тот!

Он мотнул подбородком в сторону Артура.

Сержант перевёл взгляд на дверь хирургии. Артур стоял в проёме, руки в карманах, лицо сонное и тяжёлое, и молодой полицейский, поймав этот взгляд, не донёс стилус до планшета.

— Вывих там, — сказал Артур ровно. — Он замахнулся, я зафиксировал. Сустав цел, я проверил. В травмпункте вправят за пять минут.

Сержант хмыкнул и снова посмотрел на Толика. На красную опухшую руку, прижатую к животу, на пакет подтаявшего физраствора, на стеклянные глаза. Потом обвёл взглядом приёмную, бурые потёки на кафеле и дрожащую за стойкой Ксюшу.

— Документы у него есть? — спросил он, не уточняя у кого.

— Не проверял, — я пожал плечом и тут же пожалел: бок отозвался тупой болью. — Мне было чем заняться, его химера умирала.

Молодой обшарил карманы Толика, выудил мятый паспорт и принялся переписывать данные. Толик не сопротивлялся. Он сидел, втянув голову в плечи, и переводил взгляд с одного полицейского на другого, нащупывая, кому из них жаловаться выгоднее.

— Анатолий Степанович Курпатов, значит, — сержант прочёл через плечо напарника. — Ну что, Анатолий Степанович. Поедем, протрезвеешь, там и разберёмся, кто кому что сломал.

— Не поеду! — Толик дёрнулся на стуле, стяжки впились в запястья, и он зашипел от боли в руке. — Вы не понимаете! Мне зверя вернуть надо! Сегодня бой! Если я химеру не привезу, меня самого там… меня самого на ремни порежут!

— На ремни, значит, — сержант достал наручники и кивнул напарнику. — Режь стяжки.

Молодой щёлкнул складным ножом, перепилил пластик за спинкой стула. Толик растирал освобождённое запястье здоровой рукой и продолжал гундеть про бой, про долг, который с него спишут, только если он привезёт зверя. Сержант защёлкнул один браслет на здоровом запястье, второй пристегнул к своему.

— В отделе всё расскажешь, — сказал он. — И про долг, и про того, кто тебе эту химеру всучил. Внимательно запишем.

Он поднял Толика. Мужик качнулся, упёрся плечом в стеллаж, пузырьки на полке звякнули. Молодой подхватил его под локоть и повёл к двери.

На пороге сержант обернулся ко мне.

— Зверь у вас? — спросил он.

— В стационаре. После операции, под седацией. Ему пока перевозка противопоказана.

— По факту жестокого обращения мы отзвонимся в ГосВетНадзор. — Он перехватил Толика поудобнее. — Животное проходит вещдоком. Подъедет дежурная бригада, оформят изъятие. До их приезда зверя не трогайте и никуда не перевозите. Ясно?

— Ясно, — сказал я.

Сам кивал, а в голове уже щёлкало. Химеру, которую я час назад вытащил с того света, теперь оформят чужой уликой и увезут в казённый загон, где ею займётся дежурный ветеринар по протоколу. Спорить об этом с патрульным было бессмысленно, он выполнял инструкцию.

Дверь за полицейскими закрылась. Через стекло я увидел, как Толика грузят на заднее сиденье «Форда», как он что-то говорит сержанту, мотая головой. Синяя мигалка крутилась беззвучно, всполохи скользили по мокрому асфальту. Машина тронулась, развернулась во дворе и ушла за угол. Свет ушёл вместе с ней.

В приёмной стало тихо. Только Феликс на жёрдочке у окна переступил с лапы на лапу и буркнул что-то про «полицейский произвол и репрессивный аппарат».

Я обернулся к своим.

Саня отлепил салфетку от губы и разглядывал красное пятно. Артур так и стоял в дверях хирургии. Ксюша вышла из-за стойки, прижимая к груди регистрационный журнал, и смотрела в пол.

— Так, — сказал я. — Кто вызвал полицию?

Саня поднял брови.

— Не я, Мих. Я думал, ты вызвал, — ответил он.

— Я никому не говорил звонить, — Я посмотрел на Артура. Тот качнул головой. Перевёл взгляд на ассистентку. — Ксюш?

Она побледнела так, что веснушки на скулах проступили отдельными точками. Журнал в её руках дрогнул, и обложка скрипнула под пальцами.

— Это я, — выдохнула она. Голос сорвался на середине слова, и ей пришлось начать заново. — Это я вызвала. Я думала, что если он вернётся в третий раз, то нас всех тут поубивает, он же огромный, и пьяный, и орёт, а вы через дорогу, и я просто… Артура в следующий раз могло не быть… Пока вы его допрашивали быстро позвонила в подсобке.

Она замолчала и сглотнула. Очки сползли на кончик носа, она не стала их поправлять.

Я выдохнул и потёр переносицу. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, и злости в этом не было.

— Ксюш, — я говорил мягко, но без поблажки в голосе, потому что поблажка сейчас обидела бы её сильнее. — По закону ты всё сделала правильно. Телефон для того и создан.

Она подняла на меня взгляд, и в нем блеснула короткая надежда, что на этом всё.

— Но есть и вторая сторона, — продолжил я. — Этот Толик был нашим единственным заходом на ту арену. Должник, которого там ждали сегодня к восьми. Он мог провести Артура внутрь, мы бы посмотрели изнутри, кто держит, сколько там зверей. Теперь он в отделе и минимум до утра оттуда не выйдет. А те, кто дал ему химеру, к вечеру поймут, что должник пропал вместе со зверем. Запахнет ментами, и они свернут лавочку, сменят подвал, залягут на дно. Адрес у нас есть, но к утру по этому адресу будет пустая котельная.

Ксюша слушала, и с каждым словом плечи у неё опускались ниже. Уголки губ поползли вниз, она прикусила нижнюю губу, удерживая всхлип.

— Я не подумала, — прошептала она. — Я не знала про арену, я только видела, что он на Саню…

Слеза сорвалась с ресниц и пошла по щеке. Ксюша торопливо вытерла её тыльной стороной ладони, размазав тушь, и от этого стало только хуже.

Саня соскочил со стойки.

— Да ладно тебе, Мих! — он встал рядом с Ксюшей, чуть впереди, развернувшись ко мне, и я узнал эту позу: так он как-то закрывал собой Пухлежуя от ветеринарного сачка. — Ксюха всё верно сделала. Этот бугай мне реально чуть челюсть не свернул. И если б Артур не перехватил, он бы и до неё дотянулся. Зверя жалко, ну так найдём мы другую арену! Питер большой, подпольных боёв в нём как грязи. Была бы голова цела.

Он положил руку Ксюше на плечо. Она шмыгнула носом и быстро глянула на него снизу вверх.

Артур оттолкнулся плечом от косяка.

— Шестаков прав, — сказал он негромко. — Арена не последняя. А девчонка перепугалась и позвонила. Я бы на её месте за лом схватился.

Ксюша всхлипнула, и в этом всхлипе мелькнуло что-то похожее на смешок.

Я смотрел на них троих и понимал, что злиться не на кого и не за что. Да, я не хотел связывать с полицией. Они-то это еще ничего. А вот ГосВетНадзор…. В общем, с этой конторой лучше не связываться. Никому.

Ну и билет на арену мы потеряли, это факт, и осадок от потерянной ниточки оставался во рту железным привкусом. Но в приёмной у меня стояли свои люди, целая упрямая команда, и каждый только что закрывал спину другому. За такое не наказывают.

— Ладно, — сказал я. — Замяли. Ксюш, вытри слезы. И завари себе чай, ты бледная. Ничего критичного ты не сделала. Будем считать, что следовала протоколу.

Ксюша кивнула, шмыгнула ещё раз и пошла за стойку. Шипучка, которая все это время сидела у ножки стула, приподняла голову, потёрлась ей о щиколотку, и она наклонилась его погладить. Плечи у неё чуть распрямились.

Я взялся за ведро и швабру. Бурые потёки на кафеле подсыхали по краям, эфирная кровь химеры темнела до черноты, и оставлять её до приезда инспекторов не стоило: грязная приёмная лишний пункт в их протоколе. Саня молча взял вторую тряпку. Артур остался у двери, поглядывая то на окно, то на щель в стационар, где тускло горел багряный свет термовольера.

Прошло около получаса. Кафель я отмыл, колокольчик повесил обратно на крючок, Ксюша допивала вторую кружку чая и почти пришла в себя — щёки порозовели, и она снова заполняла карточку химеры круглым старательным почерком.

Я как раз убирал ведро в подсобку, когда снаружи зашуршали шины.

Подошёл к окну, раздвинул пластины жалюзи двумя пальцами. У крыльца тормозил белый фургон с синей полосой и эмблемой ГосВетНадзора на борту. Заглушили двигатель. Из кабины никто пока не выходил, кто-то внутри собирал бумаги.

Сердце у меня не ёкнуло, но мысль метнулась в нужную сторону сразу. ГосВетНадзор — это ведомство Комаровой, той самой, что час назад вылетела из моей операционной с обещанием вернуться с комиссией. Она давно точила зуб на клинику. Если из фургона сейчас выйдет она и увидит Саню, она вцепится в него мёртвой хваткой и будет трясти, пока не вытрясет повод.

— Саня, — сказал я, не оборачиваясь. — Бери Артура, и оба в хирургию. Закройтесь и сидите тихо.

— А чё такое? — Саня уже шёл к окну.

— ГосВетНадзор приехал. Если это Комарова, она тебя на дух не переносит. А нам сейчас лишний скандал ни к чему. Артур, проследи, чтоб он не высовывался.

Саня хотел возразить, но Артур взял его за плечо и развернул к хирургии.

— Пошли, Шестаков, — сказал он. — Заодно расскажешь, где так драться научился.

— Это я-то? — Саня просиял и тут же забыл про возражения. — Да я в школе…

Дверь хирургии закрылась, и голоса стихли. В стационаре, за приоткрытой створкой, мерно толкался багряный свет.

Колокольчик звякнул.

В приёмную вошли двое. Грузный мужчина лет пятидесяти в форменной куртке с растянутыми локтями и жилистый парень помоложе с потёртым кофром через плечо. Старший зевнул в кулак, младший на ходу тёр покрасневшие глаза. Комаровой среди них не было, и плечи у меня сами собой опустились на полсантиметра.

— ГосВетНадзор, дежурная бригада, — грузный показал удостоверение, не особо рассчитывая, что я буду вчитываться. — По сигналу из полиции. Тут у вас животное проходит вещдоком по жестокому обращению. Бронированная химера.

— Здесь, — подтвердил я. — В стационаре, после операции.

— Показывайте, — грузный убрал корочку. — Глянем, оформим, заберём. Дело на пять минут, если зверь транспортабельный.

Я повёл их к стационару. У самой двери на полшага опередил гостей и вошёл первым, чтобы оказаться между ними и теми вольерами, куда им заглядывать незачем. Искорка булькала в своём углу слева, и я двинулся так, чтобы загородить её аквариум корпусом, оттесняя инспекторов вправо, к дальней секции. Термовольер с яйцом стоял у стены и для постороннего глаза сходил за обычный инкубатор, ровно гудящий и мигающий зелёным индикатором. Жилистый скользнул по нему взглядом и отвернулся. Мало ли у врача гудящих ящиков.

Химера лежала в дальнем вольере, на чистой подстилке, мордой к стене. Дышала ровно и глубоко, хитиновые пластины на боку поднимались и опадали. По эмпатии от неё тянулось сонное, тёплое, на грани слов: «не болит… спать…». Заплатка из эфирной смолы на расколотом боку схватилась окончательно, серебристо-серая пластина с вросшей сеткой держала контур, и поверх неё белела бандажная лента.

Жилистый присел у вольера, достал из кофра ручной сканер и навёл на спящего зверя. Цифры на экране заставили его поднять брови, оглянуться на химеру и проверить ещё раз.

— Слышь, Палыч, — позвал он напарника. — Глянь сюда.

Грузный нагнулся, опираясь ладонями о колени. Прищурился на экран сканера, на ровную зелёную линию пульса Ядра, на стабильные цифры давления в каналах. Потом перевёл взгляд на сам бок, на шов, уходящий под заплатку.

— Это кто оперировал? — спросил он, не разгибаясь.

— Я.

— Один?

— С ассистенткой.

Грузный медленно выпрямился, кряхтя, и оглядел меня заново, теперь с прищуром.

— У неё панцирь был разнесён, — сказал он. — Я по сигналу видел первичную ориентировку, патруль фотал. Думал, везём дохлятину оформлять. А тут… — Он кивнул на бок химеры. — Контур замкнут, мембрана зашита, и Ядро держит зелёный. Чисто сшито, док. В синдикатовских госпиталях и то не всегда так аккуратно делают. У них поток, им шашечки не нужны, лишь бы до арены доехал.

— Заплатка временная, — сказал я. — Через неделю-другую панцирь нарастит свою пластину, тогда сниму. Сейчас она только держит контур, чтобы Ядро не теряло статику.

Жилистый поднялся, убирая сканер в кофр.

— Эфирной смолой с армировкой, что ли? — уточнил он.

— С мелкой сеткой. Иначе под давлением выдавит.

— Хм. — Он переглянулся с напарником. — Надо запомнить.

Грузный достал из внутреннего кармана сложенный бланк, развернул, пробежал глазами и поскрёб затылок. Я смотрел на этот бланк и понимал, к чему всё идёт. Они оценили шов, признали работу и всё равно увезут спящую химеру в казённый загон, потому что в графе стояло короткое слово «изъять».

— Ну, — грузный щёлкнул ручкой. — Оформляем.

Грузный расстелил на стойке сложенный вчетверо бланк, разгладил ладонью и занёс над ним дешёвую шариковую ручку.

— Вид животного? — спросил он деловито.

— Бронированная химера. Лабораторный гибрид трёх видов, — ответил я.

— Так и писать «гибрид трёх видов»?

— Так и пишите. Точнее в природе никто не скажет.

Он вывел это медленным крупным почерком, шевеля губами.

— Уровень Ядра? — продолжал спрашивать он.

— Четвёртый.

— Характер повреждений?

— Раскол панциря в левой боковой проекции, два пробоя эфирной мембраны, эфирный коллапс на стадии каскада. Стабилизировано.

Грузный покосился на меня, не поспевая записывать, и я повторил медленнее.

— Распишитесь здесь и здесь. — Он развернул бланк ко мне и ткнул в две клетки.

Я расписался дважды, проставил дату. Ручка цеплялась за бумагу и оставляла кляксы, и от этого подпись выходила корявой.

Жилистый тем временем сходил к фургону и прикатил серый пластиковый бокс на колёсиках, с прорезями для воздуха по бокам и мягким ложементом внутри. Поставил рядом с дальним вольером, откинул тяжёлую крышку.

— Поднимаем? — спросил он напарника.

— Подождите. — Я шагнул ближе и присел у вольера. — Берите под лопатку и под шею. За бок не тяните, там свежий шов и заплатка, если сдвинете — поплывёт.

Они пропустили мимо ушей мое замечание.

Грузный подхватил химеру под передние лапы, жилистый под заднюю часть. Зверь оказался тяжелее, чем выглядел, бронированные пластины тянули вниз, лапы безвольно мотались. Он был ослаблен после операции, но но это не отменяло его агрессивной природы.

Пока его перекладывали, по эмпатии плеснуло мутное, сонное, с прожилками боли: «больно. а-а-ай!».

Я метнулся к ним обоим.

— А ну стоять! — громко сказал я. Получилось громче обычного, но это никак не помогло.

Химера открыла глаза, ей было больно. И взгляд ее зацепился за грузного. Она открыла пасть, готовясь к укусу!

Дальше время разорвалось на куски, как всегда бывает, когда секунда растягивается под завязку.

Грузный шарахнулся назад, увлекая за собой химеру и жилистого. Пасть лязгнула в воздухе, там, где пол мгновения назад была его щека. Капля слюны шлёпнулась на кафель.

Зверь, наполовину вывалившийся из рук инспекторов, выгибался и тянулся утробным рыком за отпрянувшим лицом. По эмпатии хлестало багровым всполохом без слов. Это была чистая боль и злоба загнанного существа, и сквозь это пробивалось детское, обиженное:

«больно… за что…»

Я был уже там.

Тело двинулось само, раньше всех мыслей. Я обогнул стойку, сбоку поднырнул под лязгающую пасть, и снизу, левой рукой поймал нижнюю челюсть, отжимая её прочь от лица грузного. Правой вдавил два пальца в основание шеи, под затылочную пластину, в ту самую точку, где у химеры сходятся эфирные узлы.

Утром я нащупывал её иглой стабилизатора и помнил наизусть, до миллиметра.

Зверя свело. Пасть осталась раскрытой, но застыла, мышцы шеи окаменели под пальцами, рык оборвался на полуноте. Парализующий узел держал. В приёмной повисла короткая тишина, и я успел перевести дыхание.

Только химера была четвёртого уровня. Молодость молодостью, но руки у меня всё-таки были руками районного хирурга, а не борца.

Зверь начал продавливать захват. Узлы под пальцами наливались силой, лапа заскребла по кафелю, нащупывая опору, и я почувствовал, как точку понемногу выдавливает из-под пальцев.

Удержать его и одновременно дотянуться до шприца я не мог. Шприц с «Нокаутом» лежал за спиной на столике в трёх шагах. Отпусти я узел хоть на миг, чтобы развернуться и зверь сорвётся.

— Ксюша, — позвал я, не отрывая глаз от пасти. — Шприц с синей маркировкой, на лотке. Быстро, но не беги и не пугай её.

Ксюша шагнула вперёд.

Я ждал, что она метнётся к лотку за шприцем, как делала это сотню раз. Вместо лотка она пошла ко мне. Маленькая, в съехавших на кончик носа очках-блюдцах, она обошла стойку и двинулась прямо на бьющегося в моих руках зверя, на раскрытую пасть с капающей слюной. Грузный вжался в стену и сипло выдохнул что-то предостерегающее. Жилистый дёрнул её за рукав, она мягко высвободила локоть и не сбилась с шага.

— Ксюш, шприц, — сказал я сквозь зубы, потому что узел уже плыл под пальцами. — Не лезь к голове.

Она будто не услышала. Подошла вплотную, с другой стороны от меня, и положила ладонь химере на лоб, между шипами, прямо над клацающей пастью.

— Тише, — сказала она.

Самым тёплым голосом, которым она разговаривала с ворчащими переносками и с мантикорой в коридоре. В нем не было ни тени страха, и в этом, состоял весь её секрет. Зверь читает даже не слова, ему важно, что у тебя под ними, а под Ксюшиными словами не пряталось ничего, кроме спокойствия.

— Тише, хороший мой. Тише, пирожочек бронированный, — пальцы её медленно двигались по шипастому лбу, обходя гребень. — Тебе просто больно, я знаю. Никто тебя тут не обидит. Уже всё.

По эмпатии я почувствовал, как меняется поток от зверя. Багровое не ушло, но в него просочилась эта ровная теплота, и зверь будто споткнулся, потеряв в ней цель. Он искал, на кого броситься, источник боли, угрозу, а наткнулся на ладонь, в которой не было ни капли угрозы, и не нашёл, за что зацепиться.

Я держал узел, но чувствовал, как зверь сам, изнутри перестаёт рваться против него.

Мутные, налитые кровью глаза химеры дрогнули. Зрачки, расплывшиеся в чёрные блюдца, начали стягиваться. Окаменевшие под моими пальцами мышцы поплыли. Зверь тяжело, всем корпусом вздохнул, пасть закрылась, и тяжёлая шипастая морда ткнулась Ксюше в ладонь. Из глотки вышел тихий, почти щенячий скулёж.

— Вот так, — прошептала Ксюша, придерживая его голову. — Вот так, маленький.

Я осторожно снял пальцы с узла, готовый вернуть их назад при первом же рывке. Рывка не было. Зверь обмяк и только сипло, устало дышал. Я выпрямился, и поясница отозвалась болью, которую я последний час не замечал.

Инспекторы стояли вдоль стены, как приклеенные.

— Кладите, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть. — Сейчас. Аккуратно, на ложемент, пока она в покое.

Грузный с жилистым отлепились от стены и на негнущихся ногах подхватили обмякшего зверя, на этот раз под лопатку и под шею, и опустили в бокс. Ксюша шла рядом, не отнимая ладони от морды, до последнего, пока крышка не пошла вниз. Защёлки встали на место одна за другой. Через прорези было видно, как химера привалилась к стенке и засыпала.

Только теперь, когда зверь был заперт, я дал волю тому, что копилось.

Я встал между инспекторами и боксом и посмотрел на грузного. Много лет я разговаривал таким голосом с интернами, запоровшими простую манипуляцию, и голос никуда не делся за прошедшее время, он нашёлся сразу.

— Я вам что сказал? — спросил я. — Я сказал: брать под лопатку и под шею, за бок не тянуть. Русским языком, ещё до того, как вы за неё взялись.

Грузный, белый как простыня, открыл рот.

— Мы…

— Вы сдавили свежий шов, — продолжил я, не повышая тона. — Вырвали зверя из седации болью. Четвёртый уровень, в полусне, дезориентированный. Вы понимаете, что было бы сейчас с вашим лицом, замешкайся я на секунду? — я не повышал тона, и от этого выходило только тяжелее. — Я понимаю. Я бы вас потом по частям собирал. И пациента бы потерял, потому что в драке у неё разошёлся бы шов, и каскад пошёл бы по новой, и второй раз я бы её уже не вытащил.

Жилистый забормотал что-то про регламент переноски и про то, что они привыкли к смирным, под полной седацией.

— В следующий раз, — отрезал я, — когда ветеринар говорит вам, как брать зверя с пробоем панциря, вы открываете уши и слушаете. Молча. Это всё, что от вас требуется.

Грузный мелко и часто закивал, вытирая ладонью лоб. Спеси в нём не осталось ни на грош. До них обоих, кажется, только сейчас доходило в полной мере, что районный коновал минуту назад голыми руками увёл одного из них от больничной койки, а то и чего похуже.

— Виноваты, Михаил Алексеевич, — выдавил жилистый. — Недоглядели.

— Недоглядели, — повторил я. — Закатывайте бокс в угол, чтоб под ногами не стоял. И не трясите его больше.

Они послушно откатили бокс к стене, под вешалку, и поставили на тормоз с осторожностью.

— Теперь всё? — спросил я. — Забрали, оформили. Выметайтесь.

Грузный замялся, переступил с ноги на ногу и сделался ещё несчастнее.

— Михаил Алексеевич, мы бы с радостью… — он развёл руками. — Только не можем. Тут такое дело.

Грузный замялся, комкая в пальцах край бланка, и наконец выговорил, что регламент со вчерашнего числа поменяли.

— Если у пета повреждение Ядра четвёртого уровня или выше, изъятие должен лично заверить старший инспектор района. Без его подписи акт не примут, развернут с порога. Так что мы зверя забрать-то заберём, а вот закрыть всё без начальства не можем. Ждём. Сказали, она уже едет, — объяснил он.

Старшего инспектора района я знал даже слишком хорошо. Скорее всего Комарова им и была. Час назад она вылетела из этой самой операционной с обещанием вернуться с комиссией, и вот регламент сам, безо всяких комиссий, тащил её обратно, под акт, что без её подписи не закрыть. Я представил, как она входит, видит у порога серый бокс с подлатанной химерой и понимает: повод явился к ней сам, на блюдечке. Такие подарки судьба подкидывала Комаровой нечасто, и упустить этот она точно не собиралась.

За закрытой дверью хирургии было тихо. Я мысленно понадеялся, что у Сани хватит ума не геройствовать и не лезть наружу, когда она войдёт, и что Артур его удержит.

Во второй раз за день, шины зашуршали под окном. Коротко и резко хлопнула дверца машины. По ступеням крыльца, размеренно и четко застучали каблуки, тем же шагом, что и в момент, когда я оперировал химеру. Над дверью тренькнул колокольчик.

Антонина Викторовна Комарова остановилась на пороге и оглядела приёмную так, будто принимала её в собственность. Серый костюм сидел без единой складки, в правой руке планшет, волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Тонкие губы тронула узкая усмешка, и понравилась она мне куда меньше, чем крик в операционной час назад: тогда она злилась, загнанная в угол, а теперь была спокойна и довольна.

Меня Комарова будто не заметила. Прошла мимо, не повернув головы, прямо к боксу, наклонилась над прорезями и заглянула внутрь, к спящему зверю.

— Ох, — произнесла она громко, на всю приёмную, и прижала свободную руку к груди. — Ох, бедная. До чего же довели животное.

В голосе было ровно столько жалости, сколько нужно для зрителей в первом ряду. Она цокнула языком, выпрямилась и медленно пошла по приёмной, держа планшет наготове. Провела пальцем по краю стойки, осмотрела подушечку. Заглянула в угол за вешалкой, скользнула взглядом по лицензии в рамке над столом Ксюши, по витрине с препаратами. Пол я вымыл, протёр и стойку, так что зацепиться было не за что, и шаг её делался всё медленнее, а складка у губ залегала глубже.

У дверного косяка она всё-таки нашла, к чему придраться: чиркнула ногтем по табличке с режимом работы, повернула её к свету.

— Табличка пыльная, — сообщила она с удовлетворением и что-то отметила в планшете. — Антисанитария в зоне приёма.

Пыли на табличке было на полногтя, в углу, куда тряпка не доставала. На фоне опечатывания клиники замечание звучало смешно, и она сама это понимала, но записала с таким видом, будто поймала меня на разделке трупов посреди приёмной.

Ксюша вжалась в спинку стула и следила за её перемещениями, как следят за осой в комнате. Шипучка под столом замерла серой кляксой.

Грузный, всё это время мявшийся у стойки, решил, должно быть, что молчание затянулось, и шагнул вперёд доложиться.

— Антонина Викторовна, тут у нас всё чисто, по красоте, — начал он, и в голосе зазвучала искренняя профессиональная радость. — Зверь поступил в тяжелейшем состоянии, на грани эфирного коллапса. Панцирь в куски, Ядро в красной зоне. Я по первичной ориентировке думал, мы дохлятину оформлять едем. А гражданин Покровский его вытащил. Стабилизировал Ядро, свёл контур мембраны — я, Антонина Викторовна, такого и в синдикатовских госпиталях не каждый раз вижу. Жизни сейчас ничего не угрожает, показатели в зелёном.

— Транспортабелен? — сухо спросила она, и было слышно, что отчёт о моих успехах ей поперёк горла.

— Вполне. Хоть сейчас вези, — удовлетворённо ответил грузный.

— Вот и славно, — с ноткой ядовитого недовольства процедила Комарова.

Чем дольше грузный говорил, тем кислее становилось лицо Комаровой. Похвала в мой адрес расходилась с тем сценарием, что она писала по дороге сюда. На словах «жизни ничего не угрожает» инспекторша поморщилась и, обрывая хвалебный поток грузного, подняла ладонь.

— Я не спрашивала вашего мнения о малярных талантах районного ветеринара, — сказала она, по-прежнему не глядя на грузного. — Меня интересует статус животного и его происхождение. Этим и займёмся.

Грузный осёкся на полуслове, переглянулся с напарником и отступил к стойке. Радости в его лице заметно поубавилось.

Я следил за Комаровой и понимал, куда дует ветер. Работу мою она прищучить не могла, работа была сделана чисто, и её собственный инспектор подтвердил это при свидетелях. Значит, заходить она станет с другой стороны, со стороны бумаг. Легального происхождения у этой химеры отродясь не водилось, и Комарова, похоже, чуяла это нутром.

Она отстегнула от пояса служебный сканер, плоскую чёрную коробочку с узким экраном, и склонилась над боксом. Сунула руку в прорезь, нашарила шею спящей химеры, прижала прибор под нижнюю пластину, туда, где петам вживляют идентификационный чип. Сканер пискнул.

По экрану побежали строки.

Экран меня не интересовал, я смотрел на её лицо и видел, как оно меняется. Комарова прочла одну строку, чуть нахмурилась, провела пальцем вниз, прочла следующую, и усмешка из предвкушающей стала голодной. В уголках глаз собрались мелкие довольные морщинки. Она даже сканер отвела и поднесла снова, будто хотела убедиться, что не ошиблась и счастье настоящее.

— А вот это уже любопытно, — проговорила она почти ласково, не отрываясь от экрана. — Зашито, надо признать, неплохо. Для районного коновала даже на удивление неплохо.

Комарова выпрямилась и наконец-то посмотрела на меня, впервые, как переступила порог. В глазах стояло неприкрытое торжество.

— Только вот незадача, Покровский. — Голос её сделался почти медовым. — Этот чип… номер на нём числится за Синдикатом «Алмазный Клык», — она постучала наманикюренным ногтем по экрану. — А само животное по государственной базе проходит как уничтоженное при выбраковке. Три месяца назад. То есть, по всем документам, этого зверя не существует. Его списали и сожгли ещё весной.

Я молчал, а в голове складывалась картинка, которую я предпочёл бы не знать. Синдикаты выбраковывают слабых или увечных боевых зверей, списывают их по акту как уничтоженные, а на деле туши и полутуши утекают на сторону, в подвалы вроде той арены на Шестнадцатой линии, где их за деньги стравливают между собой до последнего.

Толик привёз мне такого. Списанного, по всем бумагам несуществующего, с чужим клеймом в шее. И я его спас. Не зная про базу и чужое клеймо, просто потому, что зверь хрипел у меня на полу детским голосом и просил, чтобы стало не больно. То, что для меня было рядовой операцией, в устах Комаровой превращалось в уголовную статью.

Дежурные за моей спиной притихли. Я услышал, как жилистый переступил с ноги на ногу, а грузный, кажется, только теперь сообразил, кого он нахваливал при начальстве, и какого цвета теперь будет его собственный рапорт.

Комарова шагнула ко мне. Каблук отчётливо щёлкнул по чистому кафелю.

— Вы хоть понимаете, гражданин Покровский, во что вляпались? — Она держала паузу, смакуя каждое слово. — Вы оказали сложную, дорогостоящую медицинскую помощь контрабандному боевому зверю. Существу, которого по всем документам не существует в природе. На языке Уголовного кодекса это называется соучастием в теневом обороте нелегальных петов. А с учётом того, чей это чип, дело потянет куда серьёзнее, чем районная клиника с пыльной табличкой.

— Зверь умирал у меня на полу, — сказал я ровно. — Я ветеринар. Я лечу то, что ко мне приносят, и не требую у издыхающего животного паспорт и справку о происхождении.

— Незнание не освобождает от ответственности, Покровский. — Она почти промурлыкала это, наслаждаясь. — Вы человек грамотный, должны понимать.

Спорить дальше смысла не было. Я перебирал в голове варианты так же, как перебирал утром схемы, когда стандартные препараты не шли. Звонить знакомому юристу было поздно. Пока тот доберётся до окраины, клинику давно опечатают. Качать права при свидетелях означало подарить ей в протокол запись с моим возмущением, а большего повода ей и не надо. Оставалось тянуть время и не давать ей ни единой лишней зацепки сверх той, что уже лежала в боксе у двери.

Комарова отвернулась от меня, растягивая удовольствие, и обернулась к дежурным. Планшет уже был наготове.

— Так, оформляем по полной, — голос её снова сделался деловым и сухим. — Изымаем всю медицинскую документацию и записи с камер наблюдения. Оборудование переписываем по описи, до последнего датчика. А клинику опечатываем до окончания расследования. Прямо сейчас.

Я стоял неподвижно, держа руки в карманах халата, и со стороны это, должно быть, сходило за спокойствие. Считал я в этот момент совсем другое.

Слово «оборудование» она бросила небрежно, мелочью в конце списка, но именно от него у меня похолодело под ложечкой. Взгляд сам ушёл за её плечо, в приоткрытую дверь стационара, где ровно и успокаивающе горел багряный огонёк термовольера.

Под скорлупой в нём спало драконье яйцо, то самое, ради которого ко мне явился Артур. Через час оно будет лежать в казённом ящике с биркой «инкубатор неустановленного образца», и никто не знал, как я потом стану его оттуда вытаскивать. Рядом, в своём углу, дремала Искорка.

А за стеной, в запертой хирургии, ждали двое: Саня с его контрабандным прошлым и Артур, которому в этом городе и появляться-то не следовало. В клинике, где вот-вот перепишут по описи каждый угол и опечатают каждую дверь, спрятать их было решительно негде.

Комарова поймала мой взгляд, перехватила его направление и широко мне улыбнулась.

— С чего начнём, Михаил Алексеевич? — Сладовато-ядовитый вопрос повис в воздухе.

Комарова стояла, чуть склонив голову набок, и ждала, какой угол я начну защищать первым, чтобы тут же ударить в другой. Опытная. За её плечом грузный с жилистым переминались у бокса, готовые по команде идти описывать каждую склянку. До стационара ей оставалось десять шагов, дверь была приоткрыта, и за этой дверью лежало всё подозрительное для проверки: яйцо, неизвестный леопардёнок, ещё в хирургии два человека, которым нельзя попадаться ей на глаза.

Я молчал. Со стороны это выглядело как растерянность загнанного в угол человека. Но внутри в это время крутилось совсем другое.

Я перебирал то, что знал. Не про эту химеру, про нее я уже знал достаточно, а про тех, кто поставил ей в шею клеймо. «Алмазный Клык». Крупный синдикат, бойцовые лиги, племенные программы, поточная селекция боевых зверей. Я помнил их не отсюда. В той, прошлой жизни, через мои руки и мои справочники прошли десятки таких контор, и все они работали по одной и той же бухгалтерии, потому что иначе боевое звероводство просто не сходится в деньгах.

Синдикаты не списывают боевых петов из жалости. И не сжигают исправный, дорогой в выращивании материал просто потому, что он подрался. Если зверь официально, по базе, проходит как уничтоженный при выбраковке, значит, на него оформили не что-нибудь, а Протокол корпоративной утилизации. А Протокол утилизации означает только одно. Ядро зверя признали нестабильным и опасным, списали актом и закрыли страховым возмещением. Синдикат получил за эту химеру деньги. Большие деньги, потому что боевой пет четвёртого уровня страхуется на суммы, от которых у районной инспекторши зарябит в глазах.

А зверь при этом был жив. Спал сейчас в сером боксе у двери, дышал ровно, и Ядро его держало стабильный зелёный, который я лично выправил час назад.

Что-то щёлкнуло у меня в голове.

Я вынул руки из карманов халата.

Напряжение, которое Комарова так старательно во мне выискивала, ушло, и я почувствовал, как лицо само складывается в спокойную, чуть насмешливую гримасу.

— Начнём, пожалуй, с регламентов, Антонина Викторовна, — сказал я ровно. — Раз уж вы их так любите.

Улыбка на её лице чуть дрогнула. Перемены в моём тоне она не ждала.

— Вы утверждаете, что я оказал помощь контрабандному зверю, — продолжил я. — Давайте посмотрим, кому именно я оказал помощь. По вашему же сканеру, по государственной базе, по бумагам Синдиката это животное уничтожено. Списано. Сожжено три месяца назад. Юридически его не существует на свете, вы сами это с удовольствием зачитали.

— И что с того? — она вздёрнула подбородок.

— А то, что нельзя незаконно лечить того, кого нет. — Я развёл руками, — ко мне на пол приволокли бесхозную биологическую массу неустановленного происхождения. Подобрали, можно сказать, на улице. Я как ветеринар оказал ей первую помощь, не дав сдохнуть.

Нет зарегистрированного субъекта, нет живого пета в реестре, нет владельца, который заявил бы права. Нет субъекта, нет и незаконного оборота. Не из чего складывать статью.

Комарова фыркнула, и в этом фырканье я расслышал первую неуверенность.

— Словоблудие, — отрезала она. — Жонглируете формулировками. Чип есть? Есть. Вот он, в шее. Я изымаю животное и чип как вещественное доказательство, оформляю по факту, а с вашей казуистикой пускай следователь разбирается.

— Изымайте, — сказал я и сделал к ней шаг.

Она не ждала, что я подойду сам, и едва заметно качнулась назад, но удержалась.

— Изымайте обязательно, — повторил я тихо. — Только оформите всё как положено. С печатью ГосВетНадзора, с вашей личной подписью как старшего инспектора района. Зафиксируйте чёрным по белому: такого-то числа инспектор Комарова обнаружила в районной клинике живого, здорового зверя. Того самого, за официальную утилизацию которого синдикат «Алмазный Клык» три месяца назад получил корпоративную страховку. Многомиллионную, я полагаю, для четвёртого уровня иначе не бывает.

Я смотрел ей в лицо и видел, как до неё доходит. Не сразу, по частям. Сначала она хотела вставить очередное «словоблудие», открыла рот, и слово не пришло. Потом сдвинулись брови. Потом краска медленно отлила от скул, и наманикюренные пальцы на планшете побелели в костяшках.

— Знаете, что будет дальше, Антонина Викторовна? — я говорил совсем негромко, так что грузный с жилистым у двери подались вперёд, чтобы расслышать. — Как только ваш красивый акт с печатью ляжет куда положено, его копия рано или поздно всплывёт там, где страховые компании сверяют выплаты. И выяснится прелюбопытная вещь. Что зверь, за гибель которого «Алмазный Клык» получил страховое возмещение, преспокойно дышит и числится теперь вещдоком районной инспекции. Это называется страховое мошенничество. И вскрыли его не безопасники Синдиката, не их юристы, а вы. Лично. Своей подписью и своей печатью.

В приёмной было очень тихо.

— Подумайте, к кому придут с вопросами, — продолжил я. — Не ко мне. Я подобрал умирающего бесхозного зверя, мне предъявить нечего. Придут в «Алмазный Клык». А там сядут, посчитают, во что им обошлась ваша инициатива, сколько страховщики теперь стрясут с них за вскрытую схему и сколько таких же списанных по утилизации зверей всплывёт следом. И зададут один-единственный вопрос: кто эта районная сотрудница, которая полезла в наши страховые дела? — я выдержал паузу. — Поверьте человеку, который видел, как такие конторы решают подобные неудобства. Они не пишут жалоб в вышестоящую инстанцию. Им проще, чтобы сотрудницы не стало.

Комарова молчала. Планшет в её руке опустился. Та сладкая, предвкушающая уверенность, с которой она вошла, утекла без следа, и на её месте проступил расчётливый испуг.

Она пришла развести районного простака, у которого нашёлся неучтённый зверь, а оказалась стоящей одной ногой на краю чужой корпоративной войны, куда её аккуратно подвёл этот самый простак.

Сканер в её руке опустился окончательно. Пальцы, державшие планшет, чуть подрагивали, она это заметила и перехватила прибор крепче, пряча дрожь. Смотрела она на меня теперь иначе. Не как на районного коновала, которого можно прижать парой бланков и угрозой комиссии, а как на человека, который знает слишком много такого, чего знать ему не положено, и от этого делается опасен.

Я не дал паузе затянуться.

— Поэтому поступим так, Антонина Викторовна, — сказал я негромко, по-прежнему ровно, будто диктовал ей протокол. — Вы сейчас молча забираете этот неопознанный биологический объект. Найдёныш с улицы, с не установленным происхождением и нечитаемым чипом, к моей клинике отношения не имеет. Так и пишете, если вообще станете писать. О нашем разговоре мы оба забываем, будто его и не было, — я выдержал короткую паузу. — А если вам вдруг захочется всё-таки оформить эту химеру как положено, с чипом и моим именем в акте, копию этого акта безопасники «Алмазного Клыка» получат в тот же день. Лично прослежу.

Комарова сглотнула. Горло у неё дёрнулось, и звук вышел сухой. Она искала, чем ответить, как сохранить лицо, я видел это по тому, как заходили желваки, но крыть было нечем, и она это понимала лучше меня.

Тогда она развернулась к дежурным. Краска неровными пятнами вернулась ей обратно в лицо, и весь страх, который она не могла выместить на мне, выплеснулся на них.

— Чего встали? — рявкнула она. — Забирайте тварь и в машину. Живо!

Каблуки крутанулись на месте. Она вылетела из приёмной, не оглядываясь, рванула дверь на себя так, что колокольчик зашёлся захлёбистым дребезгом и долго потом качался. Через стекло я увидел, как она, прямая, как палка, идет к фургону и как с размаху захлопывает за собой дверцу кабины.

Воцарилась долгожданная тишина.

Грузный и жилистый переглянулись. До них дошло всё, что произошло, и дошло куда скорее, чем доходило до их начальницы. Они, не торопясь, сняли бокс с тормоза и покатили к выходу, на этот раз бережно, придерживая его с двух сторон. У самого порога грузный остановился. Обернулся ко мне, и на его помятом, усталом лице было написано простое, честное уважение, какого я давно не видел в глазах человека при его должности.

— Красиво вы её, Михаил Алексеевич, — сказал он негромко, чтобы не услышали в фургоне. — Прямо по всем правилам. Мы, считайте, этот чип и не сканировали вовсе. Подобрали найдёныша на улице, отвезли куда положено. Так и в рапорте будет.

— Спасибо, — сказал я.

— Это вам спасибо, — он кивнул вниз и в сторону, на всё ещё целую щёку, и хмыкнул, после чего добавил: — За лицо. Будьте здоровы, док.

Жилистый кивнул мне на прощание, и они выкатили бокс за дверь. Я смотрел в окно, пока белый фургон не завёлся, не сдал назад и не уполз со двора в сторону проспекта, увозя спящую химеру туда, где её хотя бы не будут стравливать насмерть. Большего я для неё сейчас сделать не мог, и это царапало, но из всех возможных исходов этот был не самым плохим.

Огни задних фар мигнули за углом и пропали.

Я выдохнул. Только теперь, когда двор опустел, я почувствовал, как ноет раненый бок и как гудят ноги. На самом деле странно, что он всё ещё не прошёл, я-то думал, что там уже остаточная боль, но не похоже…

Адреналин уходил, оставляя после себя ту особую усталость, какая бывает после долгой операции.

И вот в эту звенящую тишину врезалась Ксюша.

Она сорвалась от стойки с коротким, тонким визгом и кинулась мне на шею, я и сообразить ничего не успел. Маленькая, лёгкая, она повисла на мне, обхватив руками.

— Михаил Алексеевич! — захлёбывалась она куда-то мне в плечо. — Вы гений! Вы её просто… вы её размазали! По стенке! Я ничего не поняла, про страховку, про синдикат, но как она побледнела! Как она вылетела отсюда!

Я застыл, не очень понимая, куда деть руки. Ксюша вообще-то шарахалась от прикосновений и лишний раз ни к кому не подходила. А сейчас висела на мне и трясла за плечи. Я неловко похлопал её по спине.

— Ну, будет, будет, — пробормотал я. — Будет тебе. Сядь, ты весь день на ногах.

Она красная, счастливая, отлипла, поправила очки и смущённая собственным порывом засмеялась.

Дверь хирургии распахнулась.

Саня вылетел первым, и по его лицу было видно, что он слышал каждое слово через тонкую перегородку. Сиял он так, что хоть лампы в приёмной выключай.

— Миха! — он подлетел, хлопнул меня по плечу обеими руками. — Миха, да ты акула! Натуральная акула юриспруденции! Я там за дверью стою, думаю, всё, кранты, сейчас опечатают, а ты её, раз! Страховой компанией по темечку! Я аж дышать перестал! — он обернулся к выходившему следом Артуру и ткнул в меня пальцем. — Видал, Горай? Вот как дела делаются. На кулаках любой дурак может, а ты попробуй человека одной бумажкой так уработать, чтобы он сам себя боялся. Учись, пока я добрый.

Артур медленно вышел из хирургии. Просто остановился, посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Сильно, док, — сказал он наконец, и в этих двух словах от него было больше, чем во всех Саниных восторгах. — Очень сильно. Я думал, ты просто хороший врач. А ты их собственную кухню знаешь лучше, чем они сами.

Артур чуть прищурился. Мы поняли друг друга без лишних слов.

А из стационара, перекрывая нас всех, грянул скрипучий, торжествующий голос. Феликс, который весь разговор сидел тихо, теперь сорвался с жёрдочки, влетел в приёмную, шумно молотя крыльями, и приземлился на верхушку стеллажа, выпятив грудь.

— Бюрократическая машина дала сбой перед лицом пролетарского интеллекта! — проскрипел он на всю клинику. — Аппарат угнетения посрамлён! Слава товарищу Покровскому, который голыми руками вырвал жало у цепного пса системы! Смерть коррупционерам и страховым спекулянтам!

— Феликс, — сказал я устало. — Ты великолепен. Но сейчас, молчание, это золото. Так что помолчи.

— Молчание есть форма соглашательства! — отрезал он и, кажется, остался очень доволен собой.

Саня заржал в голос. Ксюша прыснула в ладошку. Даже у Артура дрогнул уголок рта.

Я оглядел их всех. Отмытый наспех кафель, губу Сани с кровоподтеком, серое после «Серпентина», но живое лицо Артура, нахохлившуюся на стеллаже сову с программой давно умершей идеологии в голове. Свою клинику. Свою странную, ни на что не похожую команду.

Кризис прошёл стороной. Клиника стояла. Все были целы. А я снова, в который уже раз, вытащил то, что вытащить было нельзя. Без оружия, без кулаков, одним-единственным, чего у меня не отнять никакому синдикату и никакой инспекции. Тем, что я знал.

Я улыбнулся.

— Так, — сказал я. — Кто-нибудь, поставьте чайник. И, Ксюш, посмотри, остались ли там пирожки Валентины Степановны. Кажется, мы их сегодня заслужили.

На следующий день я поймал Артура в дверях, в начале седьмого.

Он уже застегнул куртку и перекинул через плечо обмотанной синей изолентой рюкзак.

На улице ещё не рассвело, фонарь над крыльцом тянул в приёмную грязный свет, и в этом свете лицо Артура казалось серым. То ли «Серпентин» не отпустил с ночи, то ли он просто не спал. Перед тем как взяться за ручку, он обернулся к стационару. Сквозь приоткрытую дверь виднелся термовольер, и под скорлупой ровно горел багряный огонёк. Артур смотрел туда. Потом отвернулся, и желваки на скуле дёрнулись один раз.

— Уже уходишь, — спросил я.

— Да. Нужно всё-таки проверить эту подпольную арену. Присмотри за ним, — сказал он.

— Температуру держу на тридцати шести и две, влажность семьдесят. Переворачиваю каждые шесть часов, — я кивнул на стационар. — С ним будет лучше, чем с тобой в подвале на Васильевском.

— Знаю. Потому и оставляю.

Я полез во внутренний карман халата и вытащил конверт. Толстый, перетянутый аптечной резинкой, я собирал его со вчерашней выручки. Протянул Артуру.

Он опустил взгляд на конверт.

— Это что?

— Деньги. Возьми на первое время. — Я подержал конверт в воздухе. — В низах с пустыми карманами с тобой даже разговаривать не сядут. На арену Гири за красивые глаза не пускают, там за всё платят вперёд, и за вход, и за информацию, и за то, чтобы тебя запомнили правильно.

Артур качнул головой.

— Я не нахлебник, Покровский. Сам заработаю.

— Заработаешь, — я не убрал руку. — А пока заработаешь, тебя там трижды раскусят и закопают. Считай это вложением в безопасность клиники. Если тебя на первой же неделе утопят в Неве, я останусь с яйцом, которое некому передать, и с дырявым планом дракона. Мне это невыгодно. Так что бери.

— Покровский…

— Бери, Артур. Иначе запру дверь и будешь сидеть тут, пить чай и переворачивать своё яйцо сам. У меня для упрямых пациентов отдельный режим, спроси у Сани.

Артур помолчал. Губы, сжатые в линию, чуть дрогнули и ослабли. Сил спорить с упрямством крепче собственного у него не нашлось, и он сдался единственным доступным ему способом, молча. Взял конверт, прикинул на ладони толщину и сунул в нагрудный карман, к ампуле «Серпентина», что я выдал ему на дорогу.

— Верну с процентами, — сказал он.

— Вернись живым. А проценты вещь обсуждаемая.

Он усмехнулся. Потом толкнул дверь, и в приёмную влетел холодный воздух. Артур шагнул на крыльцо, поднял воротник и пошёл вниз по улице, к остановке. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул за угол.

Фонарь напротив мигнул и погас. Светало.

Я закрыл дверь, привалился к ней спиной и постоял. Бок под рубашкой заныл. Я растёр ладонью больное место поверх ткани и пошёл ставить чайник. До открытия оставалось два часа, и я собирался потратить их на эфирограф и кружку чая с чабрецом, потому что желудок с утра уже подавал знакомые сигналы.

В стационаре сопели звери, барсёнок спокойно лежал и смотрел на меня.

Дальше все зарутилось и время потекло незаметно. Неделя прошла как одна длинная смена с короткими провалами в сон.

Мы встали на режим, который Ксюша торжественно окрестила «Копим на расширение». На маркерной доске в приёмной, где обычно висело расписание прививок, она расчертила столбик из десяти делений и подписала сверху круглым старательным почерком: «РЕМОНТ. Первый взнос». Каждый вечер, закрывая кассу, мы подводили итог дня, и Ксюша закрашивала очередной кусочек синим маркером. К пятнице закрашенными стояли семь делений. Она пририсовала рядом улыбающуюся рожицу и кошачьи усы, потому что иначе Ксюша не умела.

Саня в эти дни выкладывался так, что я начал за него беспокоиться. Он встречал клиентов на улице под зонтом, провожал до дверей, таскал переноски, успокаивал нервных хозяев, по три раза на дню бегал к Валентине Степановне за выпечкой для зала ожидания, потому что сытый клиент терпеливее голодного.

К среде он осип, к четвергу начал называть всех котов «партнёрами», а в пятницу я застал его спящим стоя, прислонившись к стеллажу, с переноской в руках. Внутри переноски возмущённо орал жемчужный кот. Саня спал и во сне укачивал его, как младенца.

Ксюша забывала про обед. Я дважды находил её бутерброд нетронутым на стойке и силой загонял её на нашу импровизированную кухню, пока сам стоял на приёме. Её фамильяр, кислотный мимик Шипучка, переселился к ней на плечо и шипел на любого, кто подходил к хозяйке ближе чем на метр. А она его тут же успокаивала и он беспрекословно слушался.

Но все-таки за неделю он трижды прожёг ей воротник халата. Ксюша не ругалась, только меняла халат и говорила, что Шипучка просто за неё переживает.

Сам я вставал к эфирографу в восемь и отходил от него за полночь. И это без преувеличений. Поток клиентов шел такой, что аппарат отрабатывал каждую вложенную в него копейку. Я просвечивал ядра, ловил микротрещины, которых раньше не видел и руками, и старым сканером, писал заключения, проводил небольшие операции. Спина к вечеру переставала разгибаться, в глазах плыли зелёные разводы от экрана, но клиника наполнялась деньгами, и деления на доске синели одно за другим, и ради этого стоило терпеть.

Вольтовый детёныш, которого мы с Олесей выходили после той ночи под ливнем, понемногу обживался в стационаре. Рёбра срослись, контур держал ровную сеть, синие разряды по пепельной шерсти больше не пробегали. Имя ему так и не дали.

Толик нас тогда прервал, и пока он оставался просто «малым». Меня он по-прежнему не подпускал. Стоило мне в перчатках открыть вольер, по шерсти бежали злые короткие искры, и зверь шипел, вжимаясь в угол. А вот при Олесе он гас. Она наклонялась к решётке, и контур схлопывался в тишину, искры тонули, детёныш утыкался мордой ей в ладонь и мурчал низко, на всё тело. Эфирный глушитель в одном лице. Перед каждой сменой в кафе она забегала на пару минут к нему в стационар. Эти пара минут у вольера да записки на кухне — вот и всё, что осталось у нас за неделю.

Потому что в кафе «У Марины» навалился сезон банкетов. Чьи-то юбилеи, два корпоратива подряд, поминки, свадьба с двумя сотнями гостей. Олеся уходила до моего пробуждения, возвращалась, когда я уже спал, и единственным каналом связи между нами стал кухонный стол. Мы оставляли друг другу записки на оборотках чеков, прижатые солонкой.

«Бок мажешь?» — её почерк, с резким наклоном.

«Мажу. Суп в холодильнике, разогрей», — мой.

«Съела. Спасибо. Спи».

Я находил эти бумажки утром, перечитывал и убирал к себе, сам не понимая зачем. К пятнице их набралось штук пятнадцать. Я стоял на кухне и тосковал по официантке, которую видел в последний раз спящей за неплотно прикрытой дверью комнаты. Смешно.

А Кирилл только молча наблюдал за нашими переписками и ничего не говорил. Но по его виду было не сказать, что он доволен.

В пятницу, ближе к закрытию, дверь пет-пункта распахнулась с размаху.

— Покровский! Жив ещё?

Семён Панкратович заполнил собой весь дверной проём. В новой клетчатой рубашке, заправленной в брюки с безупречной стрелкой, выбритый до синевы, пахнущий одеколоном из тех, что выпускали ещё при его молодости. Под мышкой он держал свёрнутую газету, хотя газет, я готов был поспорить, он не читал лет десять. Вид у него был проверяющий, важный.

— Жив, Семён Панкратович. — Я отложил карточку пациента. — Какими судьбами?

— Инспекция. — он прошёлся по приёмной, заложив руку с газетой за спину, потом прошел до хирургии, затем в стационар. Оглядел потолок, потрогал косяк, поскрёб ногтем шпаклёвку, которой Алишер заделал след от Толиковой химеры. — Объект осматриваю. Я тут, между прочим, собственник. Имею право знать, в каком состоянии вверенное помещение.

Из стационара донёсся тихий стук. Панкратыч осёкся на полуслове. Ноздри у него дрогнули, и вся хозяйская важность поплыла с лица.

— Это кто там? — спросил он совсем другим голосом, на полтона выше.

— Барсёнок ваш любимый. Пуховик.

— А чего стучит?

— Лапой по миске стучит. Жрать просит, паразит. Только что ел.

Панкратыч уже не слушал. Он на цыпочках, насколько вообще способна цыпочничать его туша, двинулся к стационару, заглянул в щель и расплылся.

— Ути ж ты моя радость, — бас опустился до сюсюканья, от которого у меня всегда сводило скулы. — Кто тут у нас на лапки встал? Кто тут самый сильный барсик во всём Питере? Сейчас дядя Сёма тебе… Покровский, можно я ему дам чего-нибудь?

— Не давайте. У него диета и режим, — я подошёл и прикрыл дверь стационара перед носом у прапорщика. — Семён Панкратыч, вы что, пришли барсёнка кормить?

Он крякнул, выпрямился и попытался вернуть лицо в служебное положение. Получилось не сразу.

— Нет, конечно! С инспекцией, говорю ж. Ну, дела как? — буркнул он, отходя от двери с явной неохотой.

— Дела в гору, — я облокотился на стойку. — Как раз хотел с вами поговорить. Мы за неделю-другую соберём нужную сумму на ремонт соседнего помещения. Готовьте ключи и договор. Заберём цех под нормальную операционную, давно пора.

Вот тут он оживился по-настоящему. Сюсюканье ушло, в глазах зажёгся азарт.

Панкратыч раскатал газету, аккуратно положил её на стойку, разгладил ладонью, оперся на обе руки и важно покачал головой.

— Ну-у, не знаю, Покровский. Не знаю, — он причмокнул. — Там смотреть надо. Затекает в углу, я в том месяце глядел. Это тебе не шпаклёвочка, это кровельные работы на крыше здания, материал, бригада. И желающие на тот цех имеются. Серьёзные люди интересовались, с деньгами. Так что ты губу-то особо не раскатывай, тут думать надо. — Он выдержал паузу и припечатал коронным: — Подумаем.

Я смотрел на него и про себя усмехался.

Никаких серьёзных людей с деньгами на отшибе Питера, у затекающей крыши, не существовало. Цех стоял пустым третий год, и в этом районе на него не сыскать было арендатора даже под склад.

Затёкший угол прапорщик собирался залатать рулоном рубероида за выходные, теми самыми руками, которыми кидал мячик чужому фенеку. Помещение он мысленно уже отдал клинике, когда услышал из стационара стук барсиковой лапы по миске.

Просто старому служаке нужно было соблюсти ритуал, набить цену, показать, кто здесь хозяин положения, и насладиться единственной в его тихой жизни возможностью поторговаться с тем, кому это помещение по-настоящему нужно.

Я знал этого старого прапорщика. И он мне нравился именно таким.

— Думайте, Семён Панкратыч, — сказал я серьёзно, как и полагалось по сценарию. — Только недолго. А то ведь и я могу другое помещение присмотреть, у меня тоже желающие предложить найдутся.

Панкратыч прищурился, оценил ход, признал его достойным и довольно крякнул. Партия ему нравилась.

— Поговорим, — сказал он, забирая газету. — На той неделе занесу смету по крыше. Сам прикидывал.

Значит, прикидывал заранее. Цех был наш.

Он направился к выходу, но у самой двери не выдержал, оглянулся на стационар и понизил голос до заговорщицкого:

— Пуховику привет. Дядя Сёма зайдёт ещё.

Дверь мягко за ним закрылась. Я вернулся к стойке, посмотрел на доску с закрашенными делениями и поймал себя на том, что улыбаюсь просто так.

К девяти вечера, когда приём кончился и мы закрывались (позже обычного: график вообще по факту у нас всегда сильно отличался от написанного на табличке у двери), от хорошего настроения не осталось следа. День выдался длинный, я отстоял у эфирографа суммарно десять часов с двумя короткими перерывами на чай, спина одеревенела, в глазах плыло.

Ксюша сводила кассу за стойкой, шевеля губами над столбиком цифр. Шипучка дремала у неё на плече, свесив хвост.

Саня от усталости не страдал, у него был другой ресурс. Он притащил к стойке Пухлежуя и в десятый раз за вечер пытался научить его команде «дай лапу».

— Лапу. Ну лапу же. Смотри, как просто, — Саня тянул переднюю лапу вверх, пухлежуй глядел на него с безмятежной любовью и в ответ облизывал ему запястье. — Пухлежуй, ты же гений. Дай. Лапу.

Пухлежуй плюхнулся набок и подставил пузо.

— Это не лапа, это саботаж, — Саня выпрямился, разочарованно махнул рукой и задел локтем стакан с ручками на краю стойки.

Карандашница опрокинулась. Ручки и маркеры раскатились по столу и посыпались на пол, синий маркер для бюджетной шкалы укатился под стеллаж. Обычная мелочь. В другой день Ксюша цокнула бы языком и полезла собирать.

Сейчас она вскочила так, что стул отлетел назад и стукнулся о стену.

— Да сколько можно, Шестаков⁈

Голос у неё сорвался. Лицо побелело до синевы под глазами, очки съехали, и за стёклами враз набухли слёзы. Шипучка слетел с её плеча на стойку и зашипел, выгнувшись дугой. По эмпатии от мимика ударило коротко и горячо: «Маме плохо, маме плохо, маме плохо». Зверь чувствовал то, что хозяйка прятала весь день под рабочей улыбкой.

— Ты вообще ни к чему серьёзно не относишься! Всё шуточки, всё хиханьки! А я тут… я… — Ксюша задохнулась, не договорила. Швырнула ручку, которую так и держала в кулаке, на стол. Сдёрнула с крючка куртку, попала в рукав со второго раза и вылетела вон, и дверь грохнула о косяк так, что задрожали стёкла, а с улицы коротко полоснуло шумом дождя.

Я стоял в проёме стационара с пустым шприцем в руке, на полпути от ночного обхода. За спиной у меня сонно потрескивал во сне леопардёнок.

Саня хлопал глазами, приоткрыв рот, и переводил взгляд с захлопнувшейся двери на рассыпанные ручки и обратно.

— Мих… — выговорил он наконец. — Я же просто карандашницу уронил. Чего она?

— Сам не понял, — сказал я.

И это была правда. Я понял только, что причина лежала где-то глубоко и копилась давно, а ручки Сани просто оказались последней каплей. Тонкий отчаянный крик Шипучки ещё стоял в голове, и такой регистр у зверей я знал.

Так звучит не усталость.

Саня не стал дожидаться, пока я соображу. Он сунул мне Пухлежуя, бросился к двери, на ходу хватая свою ветровку.

— Я догоню! — крикнул он и выскочил под дождь следом.

Дверь хлопнула во второй раз. В клинике стало тихо, только дождь шуршал по карнизу да Шипучка беспокойно перебирал лапками по стойке, вглядываясь в чёрное стекло, за которым исчезла хозяйка.

Я убрал зверей в стационар и пошёл собирать ручки. Сгибаться было больно, бок отозвался привычной тупой нотой, и я собирал их по одной, медленно, давая себе время подумать.

Я заварил чай и слушал дождь.

Потом замок щёлкнул, и дверь тихо открылась. Вошла Ксюша. Мокрая насквозь, волосы прилипли ко лбу, тушь развезло по щекам двумя серыми дорожками. За ней, ссутулившись, бочком протиснулся Саня, и вид у него был как у пса, который сжевал хозяйскую тапку и сам пришёл сдаваться.

Ксюша остановилась у порога, обхватив себя руками за плечи. Шмыгнула носом.

— Извините, Михаил Алексеевич. — Голос звучал глухо, выжато. — Я просто устала. Саня не виноват, я сама.

Саня открыл было рот заступиться за себя, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.

Я смотрел на Ксюшу и складывал увиденное за день. Усталость я повидал за свою жизнь в любых видах, у ассистентов, у медсестёр, у себя самого после суток в операционной. Она давала вязкость в движениях, заторможенность, короткое глухое раздражение, которое гаснет, стоит человеку присесть. То, что стояло за Ксюшиными мокрыми ресницами, было другой природы. Отчаяние, загнанное внутрь и подъевшее её изнутри так, что хватило одной упавшей карандашницы.

Руки у неё подрагивали уже третий день, я замечал это над лотком с инструментами и списывал на переработку. Ошибся. Дело было не в кассе и не в Сане.

Я подошёл, поднял отлетевший стул, поставил перед ней.

— Садись, — попросил я.

Она осталась стоять.

— Я в порядке, правда, я пойду домой пере…

— Садись, я сказал, — уже настоял.

Ксюша опустилась на стул. Втянула голову в плечи, уставилась в пол. Саня вжался в стену у стойки и старался не дышать.

Я присел напротив на корточки, поймал её взгляд и негромко заговорил.

— Послушай меня. Я фамтех. Когда хозяин пета скрывает от меня симптом, тогда я ищу не там где надо и теряю животное прямо на хирургическом столе. Я не хочу помогать тебе вслепую.

Я дал словам осесть. И продолжил:

— Ты сорвалась на пустом месте. Руки у тебя трясутся не первый день. Зверь твой воет, потому что чувствует, как тебе плохо. Это не усталость, и мы оба это знаем. Выкладывай. Что стряслось?

Ксюша мотнула головой, упрямо, по-детски. Открыла рот, чтобы снова сказать про усталость, и не смогла.

Губы у неё задёргались. Под моим взглядом, который не отпускал и не торопил, её упрямство кончилось.

Она закрыла лицо ладонями и заговорила сквозь пальцы, быстро, захлёбываясь, будто прорвало плотину.

— Меня выселяют, Михаил Алексеевич.

Голос у Ксюши шёл глухо, сквозь пальцы, и я расслышал не всё, поэтому попросил повторить. Она убрала руки от лица и сказала ещё раз, уже разборчивее, но от этого не легче.

— Хозяйка квартиры подняла аренду вдвое, — продолжила Ксюша. Она жила в студии на Гражданской, двадцать метров, батарея грела через раз, зато близко к метро и хозяйка два года не поднимала цену. Теперь подняла. — Либо плати, либо освобождай к пятнице.

— К пятнице — это послезавтра? — уточнил я.

Ксюша кивнула, шмыгнула и стянула очки, чтобы протереть стёкла. Глаза у неё были опухшие и красные, с мелкими лопнувшими сосудиками, и по щекам блестели мокрые дорожки. Шипучка на стойке тихо скулила и по эмпатии от нее шло тонкое, жалобное:

«Маме плохо… маме плохо… почему маме плохо?..»

Саня стоял рядом, и я видел, как у него ходят желваки. Он переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки и явно готовился предложить что-нибудь героическое и бестолковое.

— Ксюш, давай по порядку. Сколько теперь нужно платить за аренду? — задал я ей вопрос.

— Много! — начала мяться Ксюша, не решаясь сказать.

— Много это сколько от твоей зарплаты? — спросил уже Саня.

— Почти всё, — она всхлипнула. — У меня после коммуналки и еды останется три тысячи. На месяц. А Шипучке нужен корм, специальный, для кислотных пород, он стоит…

— Понял. Значит, вариант с доплатой отпадает. Я могу дать из кассы, — сказал я, выпрямляясь. — Закроем разницу за первый месяц, за это время найдём нормальное жильё.

Ксюша замотала головой так яростно, что мокрые пряди хлестнули по щекам.

— Это деньги на ремонт! На расширение! Мы неделю копили, я сама шкалу рисовала! Я не возьму ни копейки из общака, Михаил Алексеевич! Тем более хозяйка всё равно неадекватная, она мне ещё и замки менять грозилась! — заявила она.

Я потёр переносицу. Проблема была бытовая, и от этого она казалась простой, но такие проблемы, как я помнил из опыта, имели свойство разрастаться в катастрофы, если от них отмахиваться.

— Ксюш, — я прикинул в уме. — А ко мне может? Поживёшь, пока новую квартиру не найдем.

Ксюша подняла на меня глаза. Щёки, и без того красные от слёз, вспыхнули ещё ярче, до ушей.

— Я не могу стеснять вас с Олесей, — выпалила она торопливо. — У вас только-только всё наладилось, а тут я со своей Шипучкой, которая прожигает занавески, и вы…

— Ксюх! — Саня выступил вперёд и выпрямился. — Погнали ко мне! У меня диван раскладной, места навалом, и Пухлежуй тебя обожает, он тебе каждое утро будет морду в подушку совать!

Ксюша вытерла нос тыльной стороной ладони и посмотрела на Саню. Несколько секунд она молчала, разглядывая его с выражением, которое я бы описал как нежность, стремительно проигрывающую битву со здравым смыслом.

— Шестаков, — сказала она, и голос у неё почти выровнялся. — Я лучше на вокзале спать буду, чем в твоём холостяцком свинарнике. У тебя там на кухне три недели стоит сковорода с макаронами небось.

— Четыре, — машинально поправил Саня и тут же осёкся.

— Значит так, — я принял решение. — Поживёшь пока в клинике. Раскладушка стоит в подсобке, Артура пока нет. Матрас нормальный, одеяло есть, душ в стационаре работает, хоть он для зверей, но тёплая вода есть. Артур им спокойно пользовался. Заодно будешь ночным дежурным, мне всё равно нужен кто-то на ночные обходы. Неохота каждый вечер бегать проверять леопардёнка и яйцо. За неделю найдём тебе студию в радиусе двух остановок, с нормальной хозяйкой, которая не повышает цену без предупреждения.

Ксюша молчала. Очки в её руках замерли, и по стёклам медленно скатывалась последняя капля. Она надела их обратно на нос и посмотрела на меня. Я увидел, как у неё задрожал подбородок. Благодарность, которой слишком много для слов, стояла комом в горле и мешала говорить.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я отработаю. Честное слово. Ночные обходы, кормление, уборка, всё что скажете.

— Ты и так всё это делаешь. Просто теперь будешь делать это в тапочках, — ответил я.

Шипучка на стойке почувствовала перемену. Она перестала скулить, вытянула шею и ткнулась мордочкой Ксюше в запястье, осторожно обнюхивая. По эмпатии потянулось осторожное:

«Маме лучше?.. Маме лучше… хорошо…»

Ксюша погладила ее по загривку и впервые за вечер улыбнулась.

Саня открыл рот, собираясь что-то добавить, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.

На следующий день Ксюша перенесла вещи.

Вещей оказалось мало: рюкзак с одеждой, пакет с кормом для Шипучки, зарядка от телефона и подушка в наволочке с котятами, которую она прижимала к груди. Рюкзак она пристроила у стены подсобки, застелила раскладушку, подушку положила в изголовье и тщательно разгладила ладонью наволочку, будто разглаживала план новой жизни.

На следующее утро она уже стояла за стойкой администратора и работала с такой энергией, что Саня, пришедший на полчаса позже обычного, споткнулся на пороге и уставился на неё с подозрением.

— Ксюш, ты чего такая бодрая? — спросил он, разматывая шарф.

— Я выспалась, Шестаков. Впервые за неделю. Тут тихо, тепло и никто не орёт за стеной до трёх ночи. И Пуховик сопит, как белый шум.

Саня хмыкнул, повесил шарф на крючок и пошёл за шваброй, бросив через плечо:

— Ну и ладно. А у меня зато ванная есть. И макароны.

— Четырёхнедельные, — добавила Ксюша, не поднимая глаз от журнала.

Я работал у эфирографа и слушал их краем уха. Привычная перепалка, за которой пряталось что-то, чего оба пока не могли назвать. Я это видел по тому, как Саня задерживал взгляд на её затылке, когда она отворачивалась к картотеке, и как Ксюша поправляла волосы каждый раз, когда он проходил мимо стойки.

В общем, рабочий день шел своим чередом.

Между визитом старушки с огнешёрстным хорьком и парнем, который принёс на осмотр линяющего жука-рогача колокольчик звякнул.

В приёмную вошла женщина с таким выражением лица, какое бывает у людей, не спавших всю ночь. В правой руке она сжимала поводок и он уходил вертикально вверх.

Я поднял голову от карточки и посмотрел на потолок.

Под самым плафоном, перебирая короткими кривыми лапами в воздухе, болтался мопс. Пухлый, бежевый, с чёрной мордой и выпученными глазами, которые выражали обиду. Мопс медленно вращался вокруг собственной оси, потому что пытался задней лапой почесать за ухом, и каждая попытка закручивала его тело, как пропеллер. Поводок натягивался с тихим скрипом.

По эмпатии от него тянулось возмущённое:

«Вниз хочу! Почему пол далеко? Жрать! Чешется! ВНИЗ!»

— Михаил Алексеевич, — женщина подтянула поводок и мопс опустился на полметра, упёрся передними лапами в воздух и снова всплыл, как поплавок. — Сделайте что-нибудь! Жорик со вчерашнего вечера не опускается! Я его дома к ножке дивана привязываю, чтобы в форточку не улетел!

Саня, протиравший стойку, застыл с тряпкой в руке. Рот у него медленно раскрылся и закрылся. Я видел, как у него задёргались плечи, и он отвернулся к стеллажу, давясь смехом.

— Ого, — выдавил он сдавленным голосом. — Дирижабль системы «Жорик». Ксюх, неси сачок.

— Шестаков, — Ксюша строго посмотрела на него из-за стойки, но я заметил, как у неё дрогнули уголки губ.

Она перевела взгляд на потолок, и строгость продержалась ровно до того момента, когда Жорик, завершив очередной оборот, громко чихнул и от отдачи улетел на полметра в сторону, стукнувшись боком о плафон. Ксюша прикусила губу и уткнулась в журнал.

Воздушный мопс. Порода с пористыми эфирными костями, способная к коротким прыжкам-зависаниям продолжительностью две-три секунды. Популярная у городских жителей за компактность и низкий расход корма. Я знал эту породу и знал, что без специальных тренировок, двухсекундный прыжок, это максимум их левитационного контура. Но даже с ними так высоко они не прыгают. То, что болталось у меня под потолком, прыжком назвать было трудно. Жорик висел там, по словам хозяйки, с вечера.

Я взял у женщины поводок, намотал на кулак и плавно подтянул мопса к платформе эфирографа. Жорик сопротивлялся с настойчивостью воздушного шарика. Стоило мне ослабить руку, его тут же выдёргивало обратно к потолку. Я ладонью прижал его к платформе. Он лежал под моей рукой, сопя и перебирая лапами, круглый живот раздувался от возмущённого дыхания. Ксюша подскочила и затянула ремни-фиксаторы, пока я удерживал пациента. По эмпатии от Жорика шло сплошное:

«Пустите! Неудобно! Жрать давайте! Чешется!!!»

Я включил сканер. Датчики загудели, и на экране поплыла знакомая зелёная сетка эфирных каналов.

Левитационные узлы Ядра горели оранжевым. Мощность работы, триста процентов от нормы. Гравитационные каналы расширены до предела, через них прокачивалось столько эфира, что мопс мог бы поднять в воздух ещё одного такого же мопса.

Я нахмурился и посмотрел на хозяйку.

— Воздушные мопсы зависают максимум на пару секунд. Чтобы Ядро так раскачало каналы, нужен мощный внешний стимулятор. Что он ел со вчерашнего вечера? — спросил я.

Женщина растерянно развела руками.

— Да ничего особенного. Сухой корм, как обычно. Правда, вчера у младшего был день рождения. Мы шариков надувных по комнате расставили. Жорик с ними играл, бегал, весело так лопал их зубами. Прямо гонялся за ними, штук десять загрыз, — ответила она.

Я посмотрел на неё. Потом на мопса и снова на неё.

— Шарики, — сказал я. — С гелием?

Женщина кивнула.

Я потёр переносицу. Тысячи пациентов, два десятка видов интоксикаций, а в моей практике ещё не было случая, когда собака буквально улетала от «переедания».

— Воздушные мопсы впитывают лёгкие элементы из воздуха для работы левитационного контура. Эфирная мембрана втягивает газ и закачивает его в каналы. Ваш пёс загрыз десять шариков с гелием. Мембрана всосала газ, каналы забились лёгким элементом, и гравитационный контур перешёл в постоянный режим работы. У вас собака легче воздуха.

— И что делать⁈ — женщина побледнела. — Он же так с голоду помрёт под потолком!

— Не помрёт.

Я открыл верхний ящик, достал шприц и ампулу с минерально-солевым раствором, эфирный утяжелитель, которым я пользовался при калибровке левитационных пород. Набрал полтора кубика, проверил иглу и вколол Жорику в холку. Мопс пискнул и дёрнулся, но Ксюша придержала его за загривок.

Я убрал шприц и начал массировать Жорику живот. Круговыми движениями, по часовой стрелке, продавливая мягкую шерстистую складку над диафрагмой. Через полминуты из глубин мопса поднялось утробное протяжное урчание, от которого завибрировала платформа эфирографа.

— Саня, — сказал я. — Возьми поводок. Крепко держи.

Саня подскочил и перехватил поводок обеими руками. Я отстегнул фиксаторы.

Жорик, покачиваясь повис в воздухе над платформой. Урчание нарастало, и по эмпатии от мопса пришло короткое, сосредоточенное:

«Щас… щас… щааааас…»

Мопс издал звук. Описать его можно только как писклявый, продолжительный выхлоп, от которого Ксюша зажала нос, Саня отвернулся и выругался, а женщина-хозяйка прижала ладонь ко рту.

Жорик начал снижаться. Медленно, покачиваясь, как сдувающийся матрас, он опускался к платформе, продолжая издавать мелкие писклявые звуки на выдохе. Через десять секунд четыре кривые лапы шлёпнулись о металлическую поверхность, мопс радостно отряхнулся, замотав обрубком хвоста.

По эмпатии тут же хлынуло счастливое:

«Пол! Пол вернулся! Жрать! Гулять! Жрать!»

— С вас три тысячи за укол и консультацию, — сказал я, снимая перчатки. — И больше никаких шариков с гелием. В следующий раз он у вас в форточку улетит, и будете ловить по району с сачком.

Женщина горячо закивала, расплатилась, подхватила Жорика на руки и вышла, прижимая мопса к груди так плотно, будто боялась, что он взлетит прямо с крыльца.

Саня помахал рукой перед носом, разгоняя остатки гелиевого выхлопа.

— Боевой газ, — констатировал он, открывая форточку. — Надо было к нему корзинку привязать. Катали бы детей по району, озолотились бы.

Ксюша за стойкой тихо смеялась, уткнувшись лбом в сложенные руки. Шипучка на её плече щёлкала челюстями, принюхиваясь к запаху, который явно не входил в ее представления о мире.

К полудню поток клиентов схлынул. Я закончил с грифонёнком, у которого западал третий эфирный клапан, выписал рецепт и отпустил хозяйку. Вымыл руки, вытер полотенцем, сел за стойку и потянулся к кружке с чаем, которая успела остыть.

Колокольчик над дверью тренькнул.

Олеся вошла быстро, пригнувшись от ветра, она захлопнула за собой дверь коленом, потому что обе руки были заняты. В правой она держала пакет, из которого торчал край фольги, а в левой, картонный стаканчик с кофе, судя по надписи маркером на крышке, двойной, без сахара. Мой.

Она была в рабочем фартуке, наспех накинутой куртке поверх него. Под глазами лежали тени от двенадцатичасовых смен и череды банкетов, но когда она увидела меня за стойкой, лицо у неё изменилось. Тени остались, усталость тоже, но поверх них проступило что-то тёплое и мягкое.

Я встал и подошёл.

— Привет, — сказала она и протянула мне стаканчик. — Вырвалась на пятнадцать минут. Соскучилась.

Я забрал стаканчик, и мои пальцы накрыли её. Она не убрала руку. Кожа у неё была холодная от улицы и чуть шершавая от постоянного мытья посуды.

— Я тоже, — сказал я. — Когда у вас закончатся эти банкеты?

— В воскресенье последний. Свадьба на сто двадцать человек, Марина уже третий день маринует мясо, у неё весь холодильник забит и характер соответствующий.

— Значит, в понедельник я тебя украду. На целый выходной. Телефон выключаешь, фартук снимаешь, и мы идём куда-нибудь, где не пахнет рагу.

Олеся фыркнула.

— Покровский, от тебя пахнет антисептиком и шерстью. Ты уверен, что хочешь критиковать чужие запахи?

— Шерсть Пуховика это благородный аромат, — возразил я. — Элитная парфюмерия для ценителей.

Она засмеялась, тихо, чтобы не мешать, и я почувствовал, как её пальцы под моими чуть сжались. Мы стояли у стойки администратора, пакет с рагу лежал между нами на столешнице, и пятнадцать минут казались одновременно вечностью и ничем.

Саня за нашими спинами внезапно увлёкся потолком. Он стоял, запрокинув голову, и с огромным интересом разглядывал плафон лампы. Ксюша уткнулась в регистрационный журнал и заполняла карточку с такой сосредоточенностью, словно от правильного написания клички пациента зависела судьба мировой ветеринарии.

Олеся скосила на них глаза и чуть улыбнулась.

— Твоя команда очень тактичная, — шепнула она.

— Они учатся, — шепнул я в ответ.

Олеся придвинулась ближе.

— Миш, — сказала она совсем тихо, так что я скорее прочитал по губам. — Я правда соскучилась. Записки на кухне, это мило, но мне их мало.

Я открыл рот, собираясь ответить что-то такое, от чего записки на кухне покажутся жалким суррогатом.

Из стационара ударил крик.

Высокий, срывающийся, с раскатистым «р» и металлическим дребезжанием, который мог издать только один обитатель моей клиники, тот, кого природа наградила голосовым аппаратом совы и словарным запасом марксиста.

— Ахтунг! — Феликс орал так, что стёкла в стеллаже зазвенели. — Внимание! Буржуазный инкубатор! Оно лезет! ЯЙЦО ВЫЛУПЛЯЕТСЯ!!!

Олеся вздрогнула и вцепилась мне в рукав халата. Ксюша вскочила из-за стойки, журнал грохнулся на пол. Саня выронил швабру, и черенок с деревянным стуком покатился по кафелю к стеллажу.

Я сунул стаканчик с кофе Сане в руку, развернулся и побежал к стационару.

Дверь стационара я рванул на себя, и оттуда ударило жаром.

Густым, плотным, как из открытой печи. Воздух обдал лицо и забился в лёгкие, я вдохнул и закашлялся, потому что температура в помещении подскочила градусов на пятнадцать и дыхание перехватило от резкого перепада. Пот мгновенно выступил на лбу и потёк по вискам.

Термовольер стоял у дальней стены.

Обычно он горел ровным багряным огнём, спокойным. Сейчас он пульсировал. Багровые вспышки шли одна за другой, быстрые и тяжёлые, будто внутри колотилось огромное сердце, и с каждым ударом свет разгорался ярче, заливая стены стационара красными волнами. Тени от вольеров прыгали по потолку.

Я шагнул ближе, заглянул внутрь и увидел трещину на яйце.

Вэллор идет!

Тонкая, чёткая линия шла наискосок через верхнюю треть скорлупы, от макушки к экватору. Из щели пробивался свет. Яркий, с золотистым оттенком, от которого у меня заломило глаза, и я прищурился. Свет Ядра. Чистый, концентрированный, такой плотный, что я почувствовал его кожей лица.

Тихий влажный треск прошёл по скорлупе, и трещина удлинилась на сантиметр. Из нового разлома выдавился крохотный пузырёк эфирной жидкости и скатился по багряной поверхности, оставляя за собой дымящийся след.

Феликс сидел на жёрдочке у противоположной стены, нахохлившись и раздувшись вдвое обычного. Рептильные зрачки были сужены в щёлки от яркого света. Он переступал с лапы на лапу и бормотал: «Революция свершается… великий момент…» — голос у него подрагивал, и перья на загривке стояли дыбом.

За моей спиной в дверь влетели остальные.

— Мих! — Саня вытаращился на пульсирующий вольер и попятился, споткнувшись о порог. — Оно сейчас взорвётся⁈ Горай говорил мне, что драконы при рождении пол-леса сжигают! Я читал, что у них температура при вылуплении до тысячи градусов!

— Ты ничего не читал, Шестаков, ты это в сериале видел. А там всё врут, — Ксюша стояла рядом с ним и прижимала ладони к груди, и по её лицу я видел, что она тоже напугана, но привычка держать себя в руках уже включилась.

Олеся встала у дверного проёма и молча смотрела на вольер. Свет от трещины падал ей на лицо, и в её глазах плясали золотые блики.

Пуховик забился в угол своего вольера, прижал уши и тихо скулил. По эмпатии от него тянулось испуганное:

«Жарко… ярко… страшно… хозяин, что это?..».

Искорка в водяном вольере, наоборот, подплыла к стеклу и булькала с явным любопытством: ей, огненной саламандре, жара была привычнее прохлады.

Я выдохнул. Мозг переключился в тот режим, в котором работал последние несколько лет, хаос снаружи, порядок внутри. Паника, это роскошь для тех, у кого нет пациента на столе.

Драконье яйцо вылуплялось. Прямо сейчас, в моём маленьком стационаре, за тонкими стенами Пет-пункта на окраине Питера. Артура нет, он на Васильевском, ковыряет подпольную арену. Телефон у него выключен, я сам велел ему не светить номер. Вэллор вылуплялся в отсутствие хозяина, и принимать роды предстояло мне.

В теории я знал процедуру. В моей прошлой жизни я читал о драконьих вылуплениях из яйца в справочниках, видел записи, слышал от коллег. Практики у меня не было, потому что драконьи яйца рождались раз в десятилетие и попадали исключительно в руки фамтехов высшей категории в Синдикатах, в стерильные лаборатории с командой из специалистов. Районный ветеринар с тремя помощниками и совой-коммунистом в эту картину вписывался примерно так же, как кухонный нож в нейрохирургию.

Зато я знал главное. Драконий детёныш при пробитии скорлупы выбрасывает эфирную волну. Мощность зависит от уровня Ядра, а у Вэллора в прошлой жизни Ядро при рождении стояло на шестом уровне, что для новорождённого дракона было запредельно. Волна ударит по стационару, и если я не подготовлюсь, она вышибет электронику, спалит проводку и поджарит всех мелких обитателей вольеров в радиусе пяти метров.

— Так, — сказал я. — Работаем. Саня!

Друг дёрнулся, оторвал взгляд от вольера и уставился на меня.

— Беги в приёмную. Входную дверь на замок. Повесь табличку «Учёт», она на крючке у вешалки. Никого не впускать, даже если на пороге окажется мэр города или Панкратыч с пирожками. Потом вернись сюда, — велел я.

Саня кивнул и рванул в приёмную. Я услышал лязг замка и стук таблички о стекло.

— Ксюша! Стерильные пелёнки достать из шкафа, четыре штуки. Эфирный гель, тюбик в верхнем ящике справа. Щипцы для скорлупы из хирургического лотка. И огнетушитель от двери притащи сюда, поставь рядом с вольером, — отдал распоряжение.

Ксюша уже бежала к шкафу. Руки у неё тряслись, но двигалась она по выученному маршруту, каждый шкаф, ящик, каждый лоток, она уже могла найти с закрытыми глазами.

— Олеся, — я повернулся к ней. Она стояла в дверном проёме и смотрела на меня, ожидая команды, и я поймал себя на мысли, что эта женщина научилась слушать приказы повара так, что любой военный бы позавидовал. — Стой у двери. Когда скорлупа лопнет, по стационару пойдёт эфирная статика. Вольтового леопардёнка она раскачает, он начнёт искрить, и если разряд долбанёт по вольеру с яйцом, будет плохо. Ты стой рядом с ним, как глушитель. Твоя аура его гасит. Просто стой рядом с его вольером и не уходи.

Олеся кивнула, шагнула к вольеру леопардёнка и положила ладонь на решётку. Внутри зашевелился пепельный комок, поднял мордочку, и по шерсти пробежали слабые искорки, угасая под её пальцами.

Саня вернулся из приёмной, тяжело дыша.

— Закрыл! Табличку повесил! Мих, а чего мне дальше-то делать? — спросил он.

— Стоять здесь. Если я скажу «воду», подашь из ведра у раковины. Если скажу «тряпку», мокрую тряпку из-под крана. Если скажу «беги», бежишь к выходу и уводишь всех. Понял?

— А если не скажешь «беги»?

— Тогда стоишь и молчишь.

Саня сглотнул и кивнул.

Я подкатил эфирограф к стенке, за которой находился стационар. Чтобы сигнал выносных беспроводных датчиков достал до инкубатора через стену, пришлось натянуть кабель питания до предела. Колёсики заскрипели по полу. Аппарат был тяжёлый, и каждый сантиметр давался с усилием, бок при этом ныл так, что я стиснул зубы.

Снял с держателя выносные датчики, снял с крепления планшет и побежал обратно в стационар, на ходу настраивая эфирограф на дистанционное управление. Промелькнула мысль, что заряда надолго не хватит.

Прилепил один диск датчика к левой стенке инкубатора, второй к правой. Для полноценного глубокого сканирования они годились плохо, я это знал ещё при покупке, но сейчас мне нужен был пульсометр. Частоту Ядра и динамику пробития скорлупы они потянут.

Экран мигнул и ожил. Зелёные линии побежали по чёрному фону, выстраивая кривую пульса.

Двести сорок ударов в минуту.

Я смотрел на цифры и ловил себя на странном раздвоении. Профессиональная часть мозга считала: двести сорок, норма для пробития. Ядро набирает обороты, готовит первый выброс, через который детёныш разрушит скорлупу изнутри. Амплитуда растёт, значит, до пробития минут десять, может пятнадцать. Температура оболочки яйца — семьдесят два градуса и поднимается. Критический порог для драконьих — около ста двадцати, дальше начнётся плавление скорлупы.

А другая часть, та, которая помнила, как этот дракон умирал в далёком будущем, как его Ядро гасло под моими руками, и как вспышка отбросила меня на сорок лет назад, эта часть смотрела на пульсирующую кривую и чувствовала, как у меня перехватывает дыхание.

Вэллор. Ещё крохотный, ещё даже не вылупившийся. Сердце размером с грецкий орех колотилось за тонкой трескающейся стенкой, и каждый удар отзывался на экране зелёной вспышкой.

Я натянул перчатки. Диэлектрические, термостойкие, те самые, в которых я работал с леопардёнком. Латекс доходил до локтей. Пальцы внутри вспотели мгновенно. Помимо электричества они могли уберечь и от перегрева.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я поднял крышку вольера.

Жар ударил в лицо. Я зажмурился, проморгался, и от яркости, несколько секунд я видел только белое пятно в центре поля зрения. Потом глаза привыкли.

Багряное горячее яйцо лежало в ложементе, и трещина на нём расширилась. Из щели шёл золотой свет, и я мог разглядеть в ней движение, что-то внутри ворочалось, толкалось и давило на стенки изнутри. Мелкий кусочек скорлупы, размером с ноготь, откололся от края трещины, подпрыгнул на ложементе и дымясь упал в сторону.

Датчик пискнул. Пульс двести пятьдесят два. Кривая пошла вверх.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша стояла рядом, и я увидел, что она держит в руках стопку пелёнок и тюбик с гелем, прижимая их к животу. — Что мне делать?

— Пока ничего, — сказал я, не отрывая взгляда от яйца. — Жди. Когда он пробьёт скорлупу, я достану его, и ты примешь на пелёнки. Руки намажь гелем, толстым слоем, прямо сейчас. Новорождённый дракон горячий, как утюг, без геля обожжёшься.

Ксюша выдавила гель на ладони и начала растирать. Руки у неё больше не тряслись.

Из яйца донёсся звук. Тихий, скребущий, будто коготь царапал изнутри по стенке. Я замер и прислушался. Скрежет повторился, сильнее, и трещина на скорлупе дрогнула, расширяясь на полсантиметра.

Он ломал панцирь. Живой, сильный зародыш давил на стенки, и каждый толчок пускал по скорлупе новую сеть мелких разломов.

Я стоял над яйцом в перчатках по локоть, со щипцами для скорлупы, и горло у меня сжало так, что я не мог сглотнуть.

Давай, маленький. Давай.

Трещина расширялась. Скорлупа лопалась изнутри, по линиям наименьшего сопротивления, и я видел, как от главной линии разбегаются мелкие ответвления. Из каждого пробивался золотой свет, и яйцо стало похожим на фонарь с паутиной трещин по стеклу.

Щипцы в моей руке подрагивали, и я заставил пальцы успокоиться. Главное правило при драконьих родах, вбитое в память ещё из учебников, не помогать. Детёныш должен пробить панцирь сам. Каждый толчок изнутри запускает первичную циркуляцию эфира по каналам, прокачивает Ядро, формирует связь между мышцами и энергетической сетью. Если вскрыть скорлупу снаружи, циркуляция не запустится, и дракон родится с мёртвыми каналами.

Моя задача была проще и тоньше. Осколки скорлупы при разломе уходили внутрь, острыми краями к телу, и если один из них пропорет эмбриональную мембрану, детёныш наглотается жидкости и захлебнётся. Поэтому я стоял над яйцом со щипцами и ждал, когда отколется следующий кусок, чтобы перехватить его и отвести в сторону.

Датчик снова запищал. Двести шестьдесят. Двести семьдесят.

Толчок.

Яйцо качнулось в ложементе. По скорлупе пробежала глубокая трещина, от экватора до основания, и крупный кусок, размером с половину моей ладони, просел внутрь. Я успел подцепить его щипцами за край и отвести наружу. Осколок был горячий, щипцы нагрелись и я почувствовал тепло через перчатки.

Второй толчок, сильнее. Яйцо подпрыгнуло на ложементе, и от удара по стационару прокатилась короткая эфирная волна, от которой у Пуховика в вольере встала дыбом шерсть, а Искорка радостно булькнула.

Я поймал ещё два осколка, отбросил их на край вольера, и сквозь расширяющиеся пробоины увидел движение. Что-то мокрое проталкивалось изнутри, давило на стенки, и по скорлупе с тихим треском разбегались новые трещины.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подалась вперёд с пелёнками в руках. — Ему надо помочь?

— Нет. Он сам.

Эфирограф взвыл. Пульс на экране планшета скакнул за триста, кривая ушла вертикально вверх. Экран мигнул белым.

Скорлупа лопнула.

Она раскололась надвое с тяжёлым хрустом, и половинки разъехались в стороны по ложементу. Из разлома вырвался столб ослепительного света и ударил в потолок стационара.

Я зажмурился, отвернул лицо, закрывая глаза предплечьем. За моей спиной Ксюша вскрикнула, Саня выругался сквозь зубы. Эфирная волна прокатилась по помещению, качнула стеллаж с препаратами, опрокинула стакан с водой на стойке, и я почувствовал, как тяжелая, теплая волна прошла сквозь меня, толкнула в грудь и ушла дальше, к стенам.

В вольере леопардёнка треснула искра, Олеся прижала ладонь к решётке плотнее, и разряд погас, не успев разгореться.

Свет померк. Зарево опало, втянулось обратно, и в стационаре осталось только обычное тёплое свечение ламп.

Я убрал предплечье от лица и открыл глаза.

В центре вольера, среди разъехавшихся половинок скорлупы и лужицы мутной эмбриональной жидкости, сидело существо, которое я видел мёртвым в другой жизни.

Маленький. Мокрый. Размером с крупную кошку. Крылья были прижаты к бокам, слипшиеся от слизи, и сквозь тонкую перепонку просвечивали алые прожилки сосудов. Гребень на спине, пока мягкий, тянулся от затылка до основания хвоста и пульсировал тусклым золотым светом в такт дыханию. Длинный тонкий хвост обвивал задние лапки, а передние, неуклюжие, с растопыренными когтистыми пальцами, упирались в дно ложемента, удерживая тело в вертикальном положении.

Четыре лапы, два крыла, гребень, хвост. Всё на месте. Все конечности целы, симметричны, без видимых дефектов. Профессиональный осмотр проводился автоматически, пока остальная часть меня стояла и смотрела на это существо, и в горле ворочался тугой горячий ком.

Вэллор.

Дракон, который в моей прошлой жизни летал над аренами, ломал рекорды и сводил с ума трибуны. Тот самый, чьё Ядро погасло у меня в руках, когда ему вкололи тройную дозу стимуляторов перед финалом Абсолютной Лиги. Его предсмертная магия швырнула Артура Горая и меня на сорок лет назад.

Он сидел в луже слизи и дышал.

В стационаре было тихо. Я слышал собственное дыхание, мерное бульканье Искорки и ничего больше. Саня стоял у стены с круглыми глазами. Ксюша прижимала пелёнки к груди и смотрела на детёныша. Олеся у вольера леопардёнка не шевелилась, только рука на решётке чуть подрагивала. Феликс на жёрдочке молчал, и это молчание было красноречивее любого лозунга.

Детёныш мотнул головой. Влажная мордочка мотнулась из стороны в сторону, стряхивая плёнку слизи, и из-под полупрозрачных век проступили глаза. Янтарные, с вертикальными чёрными зрачками, которые расширились, впуская свет, и медленно сфокусировались.

Он посмотрел на меня.

Из маленькой пасти вырвался звук. Тихий, булькающий, похожий одновременно на рык и на икоту. Детёныш попытался переступить передними лапами, поскользнулся на мокром ложементе, ткнулся мордой в край скорлупы и сердито пискнул.

— Ксюша, — сказал я, и голос мой звучал хрипло, я откашлялся. — Пелёнки. Подай. Сам переложу.

Ксюша шагнула вперёд и протянула мне стопку. Руки у неё были скользкие от геля.

Я взял пелёнку, развернул, и осторожно, обеими ладонями в перчатках, подвёл её под тело детёныша. Чешуя обожгла ткань. Я почувствовал жар даже через термостойкий латекс, и пальцы непроизвольно дёрнулись, но я удержал руки на месте. Приподнял его, вытащил из вольера и опустил на вторую пелёнку, расстеленную рядом.

Мокрый сердитый детёныш лежал на белой ткани. Чешуя подсыхала на воздухе и набирала цвет, наливаясь ярким золотым отливом. Маленькие крылья дрогнули, попробовали раскрыться и тут же сложились обратно, липкие перепонки разойтись ещё не могли.

Я наклонился к датчику эфирографа. Экран на планшете ожил, цифры побежали.

Ядро, шестой уровень. Шестой. У новорождённого. Я перечитал показания дважды, хотя знал заранее, какую цифру увижу.

Пульс сто двадцать и падает, послеродовая стабилизация. Все каналы активны, циркуляция запущена, мембрана целая. Здоровый детёныш дракона.

Здоровый. Золотой дракон.

Я выпрямился. Посмотрел на экран, на цифры, на кривую линию пульса. Потом на детёныша, который лежал на пелёнке, таращился на потолок янтарными глазами и пускал из ноздрей тонкие струйки пара.

— Артура нет, — сказал я вслух, и мой голос вернул тишину в стационар. — Ксюша, набери его. Номер в журнале есть. Если не берёт, звони каждые десять минут, пока не возьмёт.

Ксюша кивнула и выскользнула из стационара.

Я снял левую перчатку. Зубами стянул с пальцев, рука под ней была мокрой от пота и горячей. Я медленно протянул руку и положил голую ладонь на спину детёныша, прямо на мокрую тёплую чешую между сложенными крыльями.

Чешуя была горячей, градусов пятьдесят. Кожу обожгло, но терпимо. Под пальцами частил мелкий пульс, сто двадцать ударов, каждый отдавался вибрацией в мою ладонь.

Детёныш повернул голову и посмотрел на меня одним янтарным глазом. Зрачок сузился и расширился, настраивая фокус. Он видел меня. Живой, тёплый зверь, который только что пришёл в мир и первым увидел лицо районного ветеринара вместо команды корпоративных фамтехов.

Я вслушался. Углубился в канал эмпатии, через который я слышал каждого пациента, кислотных арахнидов, мантикор, грифонов, кого угодно. Канал, который за всю мою новую жизнь не отказал ни разу.

В моей голове стояла глухая пустота. Ядро билось у меня под пальцами. Мощнее, чем у большинства взрослых боевых зверей, и оно молчало. Я давил на эмпатию, продвигался глубже, искал хоть щель, хоть намёк на канал связи, и упирался в стену.

Вэллор смотрел на меня с мокрой чешуёй и паром из ноздрей, он лежал на пелёнке и таращился на меня янтарными глазами, в которых отражался свет хирургической лампы. Он видел меня и чувствовал мою руку. Он тихо булькнул и ткнулся мордой мне в запястье.

Я убрал руку. Выпрямился. Посмотрел на экран эфирографа, на зелёные графики, цифру шесть в графе уровня Ядра и стабильный пульс.

По всем показателям здоровый, сильный детёныш дракона. Ядро работает. Каналы активны. Циркуляция в норме.

И при этом эмпатически немой…

Из приёмной донёсся голос Ксюши:

— Михаил Алексеевич, Горай не берёт! Абонент недоступен!

С Вэллором было что-то катастрофически не так.

И Артура, единственного человека, которому этот дракон принадлежал по праву, рядом не было.

Я простоял над Вэллором ещё минуту. Потом профессиональная часть меня перехватила управление и начала выдавать инструкции.

Первым делом скорлупа. Выпуклые, тяжелые половинки лежали на ложементе, с рваными краями излома и следами эмбриональной слизи на внутренней стенке.

Я взял левую, перевернул, осмотрел. Изнутри она была гладкой, с матовым золотым отливом, и от неё шло мерное остаточное тепло, как от печной заслонки, после того, как огонь погас.

Это был биологический терморегулятор, настроенный на частоту Ядра детёныша. Первую неделю после рождения драконий зародыш физиологически привязан к ней: скорлупа держит его температурный ритм, пока собственная терморегуляция не заработает в полную силу.

Сразу после вылупления нужно разорвать связь со скорлупой, чтобы соединительные ворсинки осели. А потом вернуть обратно, как это делает мать в природе. Если не вернуть, пульс Ядра поплывёт, потому что детёныш ещё не умеет поддерживать базовую частоту самостоятельно.

Я осторожно подвёл половинку под Вэллора, другой рукой придерживая его за спину. Чешуя обожгла ладонь, но я уже привык, и просто переместил пальцы выше, к загривку, где температура была чуть ниже.

Детёныш не сопротивлялся. Он повозился, устраиваясь в изгибе скорлупы, ткнулся мордой в гладкую стенку и затих. Крылья прижались к бокам, хвост обвил заднюю лапу.

Эмпатия по-прежнему молчала.

Я прислушивался при каждом прикосновении, ловил момент контакта, пальцы на чешуе, ладонь на загривке, и каждый раз упирался в ту же глухую стену. Ядро билось ровно и мощно, а ментальный канал отсутствовал, будто его обрезали при рождении или не подключили вовсе.

Это было очень странно.

Я перенёс скорлупу с детёнышем вглубь стационара, на свободный стол рядом с леопардёнком. Поставил аккуратно, проверил устойчивость. Из вольера Искорки, доносилось приглушённое бульканье, саламандра пускала пар, занятая своими делами.

Леопардёнок привалился к решётке вольера и смотрел на скорлупу с детёнышем круглыми электрическими глазами, в которых потрескивали мелкие синие искры.

С жёрдочки раздался скрип когтей по дереву. Феликс повернул голову, рептильные зрачки нацелились на багровую скорлупу, и перья на загривке встали дыбом.

— Рождение нового поколения, — прогремел он с жёрдочки, — есть шаг к свержению буржуазии! Пусть растёт крепким, товарищи!

— Тихо, Маркс, — я не обернулся. — Ему сейчас не до революции, ему нужен покой.

Феликс обиженно нахохлился и пробормотал что-то про «буржуазную цензуру свободной прессы», но голос убавил, и через полминуты замолк.

Я выпрямился и оглядел стационар. Детёныш дракона лежал в половинке собственной скорлупы на столе между электрическим леопардёнком и огненной саламандрой, в двух метрах от замораживающего барсенка и под надзором марксистской совы.

Это был, пожалуй, самый безумный набор постояльцев в истории частной ветеринарной практики Санкт-Петербурга, и я даже не мог похвастаться этим в профессиональном чате, потому что… не было никакого чата. А жаль. Было бы весело. Хотя куда уж веселее?

Но главная проблема была практической. Ядро Вэллора генерировало тяжёлый инфракрасный эфир. Я это чувствовал по нагреву воздуха вокруг скорлупы и по лёгкому покалыванию в кончиках пальцев, которое усиливалось с каждой минутой.

Обычный стационарный вольер, из пластика и стальной сетки, не выдержит: эфир прожжёт пластиковые панели за несколько часов, а его инфракрасная компонента начнёт отравлять воздух другим петам.

Искорка, может, и переживёт, огненная порода, но леопардёнок с его электрическим Ядром от перекрёстного эфирного фона пойдёт в дестабилизацию, а Пуховику вообще тепло противопоказано.

— Нужен кварцевый купол пятого класса, — сказал я вслух, обращаясь к Ксюше, которая стояла в дверях стационара и смотрела на детёныша с выражением, которое я уже научился распознавать: через три секунды она скажет «ой, какой миленький пирожочек».

— Ой, какой мил… — начала она, как по заказу.

— Ксюша, купол. Пятый класс, с автономной фильтрацией эфира. Из скорлупы его доставать нельзя ещё минимум неделю, она держит ему биоритм. Мне придётся за ним ехать в «ФамВет-Снаб».

Ксюша оторвала взгляд от Вэллора и переключилась в рабочий режим. Глаза стали цепкими, она кивнула и полезла в карман за блокнотом.

— Купол пятого класса, автономная фильтрация, — повторила она, записывая. — Они вообще такие держат?

— Должны. Это единственный магазин в городе, где бывает спецоборудование для огненных и драконьих пород. Если нет в наличии, закажу с центрального склада, но тогда ждать три дня, и все три дня нам придётся вентилировать стационар вручную каждые два часа.

— Поняла, — Ксюша дописала и убрала блокнот. — Я остаюсь с ним?

— Ты остаёшься со всеми. Ни на шаг не отходи, глаз с него не спускай. Если начнёт беспокоиться, если температура скорлупы упадёт или он попытается выбраться, сразу звони мне. И не трогай его голыми руками, он прожжёт тебе кожу.

— А перчатки есть? Кроме геля.

— Термостойкие, в нижнем ящике. Но это на крайний случай.

Ксюша кивнула и уже двинулась к ящику, но на полпути остановилась, повернулась к Вэллору и посмотрела на него долгим, странно серьёзным взглядом. Зрачки у неё чуть сузились, и губы сжались.

— Михаил Алексеевич, — она понизила голос, — а почему он такой тихий? Все новорождённые пищат, скулят, зовут. А он просто лежит и смотрит.

Я промолчал. Потому что ответ на этот вопрос был из категории тех, которые лучше не произносить вслух, пока не проведёшь полную диагностику.

— Займись делом, — ответил я. — Я скоро вернусь.

Олеся ждала в приёмной. Она уже надела куртку и перекинула сумку через плечо, готовая бежать на смену в кафе, но стояла и смотрела на дверь стационара.

— Как он? — спросила она.

— Стабилен. Ксюша подежурит, а мне нужно в магазин за оборудованием.

Олеся кивнула. Поправила ремень сумки, посмотрела мне в лицо, и я заметил, как у неё чуть дрогнули брови, будто она хотела спросить что-то еще, но передумала. Сделала шаг ко мне, и нежно поцеловала в губы.

— Удачи, Миш, — сказала она. И ушла, толкнув дверь плечом. Расстроилась, но все поняла. Молодец какая.

Я проводил её взглядом через стекло, пока она перебегала дорогу к кафе. Потом повернулся к коридору.

— Саня! — позвал я.

Друг выскочил из подсобки, дожёвывая бутерброд. Крошки сыпались на рубашку.

— Едем в «ФамВет-Снаб», — сказал я. — Быстро!

— Понял, Мих! — Саня проглотил, вытер рот ладонью и полез за курткой. — А чего покупаем?

— Кварцевый купол за стоимость подержанного автомобиля.

Саня присвистнул и полез в рукав, попав со второй попытки.

Мы вышли на крыльцо.

И остановились.

На ступеньках, на тротуаре перед клиникой, на скамейке сидели и стояли люди. Я насчитал двенадцать человек и сбился.

Женщина в куртке прижимала к груди переноску, из которой торчала рыжая мохнатая морда с заплывшим левым глазом. Мужчина в спецовке держал на коротком поводке бульдога, который тяжело и хрипло дышал, раздувая бока.

Бабушка в платке сидела на скамейке и гладила корзинку, из которой доносилось слабое попискивание. Парень в наушниках стоял у стены, и на его плече, вцепившись когтями в ткань куртки, сидел мурлок с распухшим ухом, из которого сочилась мутная жидкость.

Сарафанное радио Зинаиды Павловны всё ещё работало надёжнее любой рекламы. Каждая бабушка в радиусе трёх кварталов знала, что на углу есть «профессор, который вылечит кого угодно за копейки», и эта информация распространялась со скоростью, которую не мог обеспечить ни один маркетинговый бюджет.

Двенадцать пациентов. Отит, респираторная недостаточность, минимум два случая, требующих немедленного осмотра. Мурлок с ухом, гнойное воспаление внутреннего слухового канала, ещё сутки без лечения и инфекция дойдёт до Ядра. Бульдог с хрипами, либо отёк дыхательных каналов, либо застойная эфирная пневмония, и то и другое серьёзно.

Внутри меня врач сжался от профессиональной боли, потому что каждого из них я мог осмотреть, поставить диагноз и начать лечение прямо сейчас, за двадцать минут на пациента, и к вечеру половина из них пошла бы на поправку. Это была моя работа. Моя можно сказать клятва. То, ради чего я открывал этот Пет-пункт.

Но за моей спиной, за двумя дверями и стеной стационара, в половинке скорлупы лежал детёныш дракона с неработающей эмпатией и Ядром, которое через четыре часа начнёт отравлять соседних пациентов инфракрасным эфиром.

Бросить его я не мог. Оставить этих людей на крыльце тоже.

Я стиснул зубы. Набрал воздуха в лёгкие. И громко заговорил:

— Уважаемые! По техническим причинам клиника сегодня закрыта на экстренную санитарную обработку. Пожалуйста, перейдите через дорогу, в «Здоровое Ядро», к доктору Денисову. Он вас примет.

Толпа загудела. Женщина с переноской посмотрела на меня так, будто я лично оскорбил её и всю её родословную до седьмого колена. Мужчина в спецовке шагнул вперёд, и бульдог у его ног хрипнул громче.

— Мы уже несколько часов тут стоим! — сказала женщина. — Какая обработка⁈ Мой Рыжик третий день не ест!

— Мне очень жаль, — я спустился на ступеньку и развёл руками. Тупой тяжёлый укол вины прошил грудную клетку наискось, от ключицы к рёбрам. — Обработка обязательная, по предписанию надзора. Денисов — хороший врач, он справится. Скажите ему, что от Покровского.

Саня стоял рядом и молчал. Он видел мое лицо и понимал, что сейчас лучше не острить.

Толпа начала медленно рассасываться. Женщина ушла первой, развернувшись на каблуках и зашагав через дорогу к зелёной вывеске. За ней потянулись остальные, оглядываясь и бормоча. Мужчина в спецовке постоял, посмотрел на меня, на бульдога, тяжело вздохнул и тоже пошёл. Парень с мурлоком снял наушник с одного уха, пожал плечами и двинулся следом.

Я смотрел, как они переходят дорогу, как толкают дверь конкурирующей клиники, и скрываются за стеклом. Денисов примет их, я знал это наверняка, потому что тот работал на меня и понимал, что каждый пациент от Покровского, это инвестиция в доверие. Но в горле стоял горький привкус, и я не мог от него избавиться.

Бабушка с корзинкой уходила последней. Она медленно поднялась со скамейки, прижала корзинку к себе и посмотрела на меня. В корзинке попискивало тоненько и жалобно.

— Доктор, — сказала она, — а завтра вы примете? Мой Кузя совсем плох.

— Завтра приму, — ответил я. — Обязательно. Приходите к девяти.

Бабушка кивнула и пошла через дорогу, мелкими шаркающими шагами.

Крыльцо опустело.

Я развернулся к Сане.

— Поехали, — сказал я. — Каждая минута на счету.

Саня быстро поймал такси. Просто шагнул на проезжую часть, поднял руку, и серебристая «Шкода» с шашечками вильнула к бордюру.

Мы сели. Саня впереди, я на заднее сиденье. Водитель, пожилой армянин с чётками на зеркале, покосился на Саню, на его мятую рубашку с крошками сыра на воротнике.

— «ФамВет-Снаб», центральный филиал, на Литейном, — сказал я. — Побыстрее.

Водитель кивнул и тронулся. Машина влилась в поток на проспекте, и Саня немедленно начал крутить ручку окна, которая не крутилась.

Я достал телефон. Нашёл в журнале вызовов номер, которым пользовался ровно три раза за всё время знакомства, и нажал вызов.

Три гудка. Четыре. На пятом трубку сняли.

— Алло? — голос Денисова звучал так, будто его разбудили посреди сна, хотя обеденное время уже прошло.

— Денисов, это Покровский. Я только что отправил к тебе десяток пациентов. Случаи разные, от гнойного отита до респираторной. Принимай.

На том конце повисла тишина. Я слышал, как в трубке кто-то дышит. Что-то упало, судя по звуку, пластиковый стаканчик, и Денисов выдохнул с надсадным присвистом, от которого динамик захрипел.

— Сколько⁈ Михаил Алексеевич, вы издеваетесь? У меня же нет никого, девочки-ассистентки только когти красить умеют! А если там патология Ядра? У меня же из диагностики один «Резонанс-В», он половину каналов даже не видит! — быстро выпалил он.

Саня на переднем сиденье обернулся и посмотрел на меня с выражением сочувственного любопытства. Я отвёл телефон от уха, чтобы Денисов не услышал шум мотора, и снова прижал.

— Справишься, — сказал я. — Ты врач или менеджер по смузи? Включай голову, действуй по протоколу. Если сомневаешься, коли поддерживающее и назначай повторный приём у меня на завтра. И не подведи, Денисов. Этим людям некуда больше идти.

— Но Михаил Алексе…

Я нажал отбой, убрал телефон в карман и откинулся на спинку сиденья.

Денисов справится. Он был неплохим врачом, просто привык работать в тепличных условиях, где пациенты приходили чистые, с документами и с лёгкими жалобами. Мои его встряхнут, и это пойдёт ему на пользу. А если не справится, завтра я приму тех, кого он не вытянул, и всё равно вылечу.

Но сначала купол.

Такси свернуло на Литейный, и водитель затормозил у огромного стеклянного фасада, в котором отражались облака и верхушки деревьев. Золотые буквы «ФамВет-Снаб» тянулись вдоль всего второго этажа, и в каждой букве горела подсветка.

Я расплатился с водителем. Мы вошли.

Внутри было прохладно и тихо. Ряды стеллажей уходили вглубь зала, мимо секции ошейников, мимо витрин с аксессуарами, полки с книгами, одна из которых называлась «Эмоциональный интеллект вашего пета: 30 дней к гармонии» и на обложке которой улыбалась женщина, обнимающая грифона.

Саня присвистнул и потянулся к корзине с жевательными костями для бойцовых пород.

— Руки, — сказал я, не оборачиваясь.

Саня убрал руку и засунул её в карман.

Я вёл его сквозь торговый зал, мимо рядов с мелочёвкой, к дальней стене, где за стеклянной перегородкой начиналась секция специализированного оборудования.

Секция тяжёлого оборудования выглядела иначе. Бетонный пол, металлические стеллажи, холодный свет ламп. На полках стояли стационарные вольеры, инкубаторы, системы фильтрации, и ценники на некоторых из них содержали столько нулей, что Саня перестал присвистывать и начал молча открывать и закрывать рот.

Я прошёл вдоль первого стеллажа, мимо стандартных куполов третьего и четвёртого класса, мимо огнестойких инкубаторов для саламандровых пород, и нашёл то, что искал, на третьей полке снизу, в самом конце.

Кварцевый купол пятого класса. Полусферическая капсула из молочно-белого кварцевого стекла, диаметром около восьмидесяти сантиметров, с автономным блоком фильтрации эфира, встроенным в основание.

Внутри купола тускло мерцала сетка эфирных каналов, вплавленных в толщу стекла, и от одного взгляда на их конфигурацию я понял, что купол справится: инфракрасный эфир шестого уровня будет рассеиваться по кварцевой матрице и выходить через фильтр уже нейтральным.

Другие петы в стационаре не пострадают. Температурный цикл скорлупы купол тоже поддержит, там был термостат с шагом в полградуса.

Я потянулся к ценнику.

Двести восемьдесят тысяч. Дорого, но подъёмно. После гонорара от Мордвинова и прошлых приёмов на счету клиники было около четырёхсот, и я уже мысленно вычитал эту сумму из бюджета, когда Саня дёрнул меня за рукав.

— Мих. Смотри.

Саня ткнул пальцем вниз, под ценник, туда, где на металлическом ребре полки была привинчена красная табличка с белыми буквами.

«ПРОДАЖА ТОЛЬКО ПРИ НАЛИЧИИ КОРПОРАТИВНОЙ ЛИЦЕНЗИИ А-КЛАССА»

Я прочитал. Перечитал. И тихо, сквозь зубы, выругался так, что Саня покосился на меня и отступил на полшага.

Корпоративная лицензия А-класса. Высший допуск для работы с оборудованием, которое теоретически могло использоваться для выращивания и тренировки боевых существ четвёртого уровня и выше.

Кварцевый купол пятого класса подходил под эту категорию, потому что в нём можно было содержать и инкубировать детёнышей огненных и драконьих пород, а законодатели справедливо опасались, что частники начнут выращивать в гаражах боевых драконов для подпольных арен.

В прошлой жизни у меня был высший допуск Синдиката. Я открывал такие двери пинком, расписывался в журнале одной закорючкой и забирал любое оборудование, вплоть до хирургических комплексов стоимостью в несколько миллионов. Корпоративная лицензия шла в комплекте с должностью и я ни разу не задумывался о том, что она вообще существует. Она была частью воздуха.

А сейчас я стоял в том же самом магазине, перед тем же оборудованием, и у меня в кармане лежала базовая лицензия индивидуального предпринимателя, выданная районной управой. Я всё время об этом забывал.

— Чёрт, — сказал я вслух, и это было мягчайшее из того, что крутилось в голове.

— Мих, — Саня заглянул мне через плечо. — Это же просто бумажка, может, договоримся? Я могу поговорить с кем надо, у меня есть…

— Нет, — отрезал я. — Здесь не барахолка. Электронная система, в которой каждая единица на учёте. Без лицензии касса не пробьёт чек, а без чека товар не выйдет через рамку на выходе.

Саня почесал затылок и притих.

Мы отошли от стеллажа. Я встал у стены, между огнестойким инкубатором и штабелем пустых транспортных боксов, и начал перебирать варианты. Время шло. Ксюша одна сидела в клинике с драконом, чьё Ядро каждый час выбрасывало всё больше инфракрасного эфира, стационарный воздух нагревался, и леопардёнок за стенкой вольера уже, наверное, начинал беспокоиться от перекрёстного фона.

Этот купол мне нужен был максимум через четыре часа, а уже и того меньше.

— Мих, — Саня переминался с ноги на ногу. — Ну чего делать-то? Поехали на барахолку к Петровичу, может, у него есть что-нибудь старое?

— Саня, не лезь под руку! — я огрызнулся, и голос вышел злее, чем я рассчитывал. Саня дёрнулся, но промолчал. — Какая барахолка, мне нужна герметичная эфирная среда, а не ржавое корыто с дырявым фильтром! Там всё контрафакт, половина куполов на «Помойке» собрана из трёх разных моделей и течёт по швам. Засуну туда дракона, и через час у меня вместо стационара будет кратер.

Саня поднял ладони в примирительном жесте и отступил к стеллажу. Я видел, что обидел его, и мне было за это паршиво, но сейчас на извинения не оставалось ни времени, ни нервов.

Я бегал глазами по полкам. Ряды стандартных куполов, третий класс, четвёртый класс, защита от эфирного фона обычных петов, всё рассчитано на уровни с первого по четвёртый.

Ни один из них не выдержит инфракрасный спектр шестого уровня дольше пары часов. Стандартные инкубаторы для саламандровых пород, близко, но не то. Они держат температуру, а мне нужна фильтрация эфира — это две принципиально разные задачи. Фильтрационные системы отдельно стояли на верхней полке, громоздкие промышленные блоки для вентиляции целых стационаров, но они работали только в связке с куполом, без него фильтровать было нечего.

За нами, в двух шагах, стоял консультант. Высокий, гладко выбритый молодой мужчина в фирменной рубашке с вышитым логотипом «ФамВет-Снаб» на нагрудном кармане и с бейджиком, на котором было написано «Антон, старший консультант, секция спецоборудования».

Он появился минуты три назад и с тех пор следовал за нами на расстоянии вытянутой руки, сложив перед собой ладони. Его взгляд скользил по Саниной мятой рубашке с крошками, по моему халату, который я забыл снять и выражение на лице Антона, старшего консультанта секции спецоборудования, говорило яснее любых слов. Эти двое либо ошиблись этажом, либо сейчас что-нибудь украдут.

Я поймал его взгляд. Антон моргнул и немедленно расправил плечи.

— Могу чем-нибудь помочь? — спросил он голосом, в котором готовность помочь была смешана с надеждой, что мы скоро уйдём.

Я не ответил. Потому что в этот момент мой взгляд зацепился за нижнюю полку в соседнем стеллаже, и мозг, который последние три минуты перебирал варианты на ходу, вдруг щелкнул.

На нижней полке стоял террариум. Стандартный, для пустынных варанов, с усиленным кварцевым стеклом толщиной восемь миллиметров. Герметичный корпус, съёмная крышка с вентиляционной решёткой, внутренний объём был литров шестьдесят. Ценник показывал двадцать две тысячи. И на табличке под ним стояло короткое, прекрасное слово: «Базовая лицензия».

Я перевёл взгляд на верхнюю полку по ту сторону прохода. Промышленные ионизаторы эфира, серия «Агро», для тепличных хозяйств и питомников декоративных растений.

Бытовой прибор. Никакой лицензии, покупай хоть десять штук, вези домой и ионизируй кактусы.

А на торцевом стеллаже, рядом с расходниками, висели мотки свинцовой изолирующей ленты. Расходный материал, который продавали любому, кто умел расписаться в чеке.

Три компонента. По отдельности они не имели друг к другу никакого отношения. Террариум для ящерицы, ионизатор для теплицы, изоляционная лента для проводки. Ни один из них не требовал корпоративного допуска и не стоял на учёте, не вызвал бы вопросов у кассовой системы.

Но если вырезать вентиляционную решётку из крышки террариума и вместо неё вмонтировать ионизатор, переключив его с растительного на инфракрасный диапазон, а переключение там элементарное, то на выходе получится замкнутая кварцевая камера с автономной фильтрацией эфира.

Свинцовая лента по периметру крышки обеспечит герметичность и экранирование. По сути, кварцевый купол пятого класса, собранный из трёх предметов, каждый из которых по отдельности безобиден.

Решение было колхозным, и любой инженер из синдикатовской лаборатории посмотрел бы на меня с брезгливым недоумением. Но оно сработает.

Физика процесса та же, кварцевое стекло рассеивает инфракрасный эфир, ионизатор забирает его из камеры и выводит наружу уже нейтральным, лента не даёт фону просачиваться через стыки. Заводской купол делал то же самое, только красивее и за двести восемьдесят тысяч.

— Саня, — сказал я. — Позвони Ксюше. Спроси, как дракон.

Саня вытащил телефон и отошёл к стеллажу с кормами. Я видел, как он прижал трубку к уху, покивал, задал пару вопросов. Вернулся и выражение на его лице мне не понравилось.

— Мих, Ксюха говорит, что дракон сидит тихо, но ей не по себе. Воздух в стационаре стал тёплый, леопардёнок беспокоится, ходит кругами по клетке. Голос у неё дрожал, Мих. Думай быстрее.

— Уже придумал, — я развернулся к консультанту Антону, который стоял в двух метрах и старательно делал вид, что рассматривает ценник на огнестойком инкубаторе. — Мне нужен террариум для пустынных варанов, вот этот, с усиленным стеклом. Промышленный ионизатор эфира серии «Агро» средней мощности. И три мотка свинцовой изолирующей ленты, двадцатимиллиметровой.

Антон повернулся ко мне. Его аккуратно причёсанная голова наклонилась и на лице проступило выражение, с которым выслушивают заказ официанты.

— Простите… — он сверился с воображаемым списком в голове. — Террариум, ионизатор для теплиц и свинцовая лента?

— Верно.

— Молодой человек, — Антон понизил голос и сделал полшага вперёд, входя в режим доверительной беседы. — Я обязан вас предупредить. Ионизатор «Агро» при установке в террариум сожжёт варана за двадцать минут. А свинцовая лента при контакте с нагретым кварцем оплавит стыки и…

— Я собираю дизайнерскую инсталляцию, — отрезал я. — Для арт-проекта. Подсветка, эфирные эффекты, визуальная среда. Варана внутри не будет.

Антон замер с приоткрытым ртом. В его глазах мелькнул короткий внутренний спор между должностной инструкцией и желанием, чтобы мы поскорее ушли.

Должностная инструкция проиграла.

— Как скажете, — выговорил он и двинулся к кассе, на ходу сканируя штрихкоды.

Саня наклонился к моему уху.

— Мих, — прошептал он. — Какой арт-проект?

— Заткнись и неси коробки, — ответил я.

Антон у кассы выставил всё на ленту и отступил, предоставив нам честь расплачиваться. Кассирша, полная женщина в фирменном фартуке, пробила террариум, ионизатор и ленту, и на экране высветилась сумма: сорок одна тысяча двести рублей. В семь раз дешевле заводского купола.

Я приложил карту. Терминал пискнул.

Кассирша посмотрела на чек, на террариум, на меня, и её лицо выразило ту особую форму профессионального безразличия, которую вырабатывают люди, проработавшие в рознице достаточно долго, чтобы перестать удивляться.

— Пакет нужен? — спросила она.

— Да, — сказал я. — Спасибо.

Мы вышли на Литейный с тремя коробками в руках. Саня тащил террариум, обхватив его обеими руками и упирая нижний край в живот. Я нёс ионизатор и пакет с лентой. Бок уже привычно тянуло при каждом шаге.

Саня поймал такси. Мы погрузились, заняв всё заднее сиденье коробками, водитель покосился в зеркало, но ничего не спросил.

Я попросил выдвигаться быстрее.

Машина тронулась. За окном побежал мокрый серый Литейный, и я откинулся на спинку, прикрыл глаза и мысленно прокрутил сборку. Вырезать решётку, пять минут, если найду болгарку, десять, если ножовкой. Перепаять перемычки ионизатора, три минуты, паяльник лежит в подсобке в ящике от Панкратыча. Посадить ионизатор в проём на силиконовый герметик, ещё пять. Обмотать стыки лентой, минута. Итого двадцать минут от порога до готового купола, если ничего не пойдёт наперекосяк.

Телефон зазвонил в кармане. Ксюша.

Я снял трубку.

— Михаил Алексеевич, — голос у неё был ровный, но я услышал ту вибрацию на согласных, которая означала, что Ксюша держится из последних сил. — Тут нормально, но я хотела предупредить. Леопардёнок начал искрить. Мелкие разряды по решётке вольера, пока слабые. Искорка забилась в дальний угол аквариума. Как скоро вы будете?

— Пятнадцать минут, — сказал я, глядя на пробку на Тучковом мосту. — Может, двадцать. Если леопардёнок начнёт бить сильнее, накрой вольер термоодеялом из нижнего шкафа. Фольгированной стороной внутрь, оно экранирует.

— Поняла.

Она отключилась. Я убрал телефон и посмотрел на пробку. Три ряда машин стояли впритык, и впереди мигал аварийный сигнал грузовика, перекрывшего левую полосу.

— Давайте по набережной, — сказал я водителю. — Через Биржевой.

Водитель кивнул и вывернул руль. Машина нырнула в переулок, и мы поехали длинным маршрутом, но без пробки.

Через четырнадцать минут такси затормозило на Садовом проезде, у знакомого крыльца с колокольчиком над дверью.

Я открыл дверцу, вылез, подхватил коробку с ионизатором и повернулся к клинике.

Ноги приросли к асфальту.

На крыльце, на ступеньках, на тротуаре перед входом снова стояли люди. Те же переноски, те же поводки, тот же гул голосов. Женщина с рыжим мурлоком в переноске, та самая, которую я отправил к Денисову два часа назад, она сидела на скамейке и разговаривала по телефону. Мужчина в спецовке стоял у стены, и бульдог у его ног хрипел, раздувая бока. Бабушка с корзинкой устроилась на ступеньке, подстелив газету, и корзинка попискивала.

Они вернулись. Все до единого…

— Не понял, — я посмотрел на толпу, на вывеску «Здорового Ядра» через дорогу, где за стеклом горел свет, и снова на толпу. — Я же отправил их к Денисову. Почему они здесь?

Саня выбрался из такси, прижимая террариум к груди, и заозирался.

— Мих, может, он их выгнал?

Я сунул Сане коробку с ионизатором поверх террариума, так что он присел от тяжести и зашипел сквозь зубы, подхватил пакет с лентой и двинулся к двери. Толпа расступилась, узнав меня, и загомонила разом: «Доктор, ну наконец-то!», «А нас обратно послали!», «Покровский, когда примете⁈»

Я протиснулся сквозь тела и переноски, вытянул руку к дверной ручке, дёрнул на себя и ввалился в приёмную.

В приёмной горел яркий свет. Все пять плафонов, включая хирургический, заливали помещение ровным белым сиянием, от которого была видна каждая деталь.

На смотровом столе, прямо в центре приёмной, лежал мохнатый бульдог с закатанной на брюхо шкурой. Над ним, в расстёгнутом халате с закатанными до локтей рукавами, склонился Денисов. Он держал в правой руке эндоскоп, в левой, пинцет, и сосредоточенно вглядывался в монитор портативного сканера, который стоял на краю стола.

Рядом, плечом к плечу, стояла Ксюша. Она подавала ему тампон, и подавала правильно, торцом, сухой стороной вверх, как я учил.

На стойке администратора лежала раскрытая медицинская сумка Денисова, из которой торчали упаковки препаратов и свёрнутые бинты. Журнал приёма был раскрыт на чистой странице, и Ксюшиным почерком там уже были записаны три строчки.

Денисов поднял голову. Увидел меня на пороге. Выпрямился, и пинцет в его руке качнулся.

Я стоял в дверях с пакетом свинцовой ленты в руке, в халате с пятнами эфирной крови, и смотрел на эту картину.

— Денисов? — выдохнул я. — А ты что здесь делаешь⁈

Денисов даже не шелохнулся. Он посмотрел на меня и в его взгляде я прочитал усталость, упрямство и готовность к настоящему разносу.

— Михаил Алексеевич, — начал он, и голос у него уже был севший, с хрипотцой. — Они заставили меня. Вот честное слово!

Он опустил пинцет в лоток и продолжил говорить, одновременно промакивая бульдогу живот тампоном. Руки работали отдельно от рта, значит, навык есть, просто атрофировался под слоем корпоративного жира.

— Когда вы прислали толпу, Флаберович и Якубс увидели живые деньги. Десять пациентов за утро, для нашей клиники это, можно сказать, недельная норма. Якубс собрал планёрку прямо в коридоре, на ходу, и объявил, что каждому клиенту нужно допродать минимум две процедуры. Каждому! Собаке с вывихом, «эфирный маникюр». Мурлоку с гнойным отитом, «глубинный массаж Ядра».

Денисов сменил тампон и покосился на меня. Продолжил:

— Я сказал, что это незаконно. Что навязывание лишних процедур без медицинских показаний, это статья. Якубс начал орать, что я никто, что меня взяли консультировать, а не думать, и что план продаж у нас стоит выше клятвы, потому что клятве не нужно платил аренду за помещение.

Ксюша за его плечом тихо фыркнула.

— Ну я и послал его, — Денисов устало пожал плечами. — Швырнул ключи на стойку и вышел. Одним днём уволился. Даже трудовую забирать не стал, она у них в сейфе, пусть подавятся. Потом разберусь.

Он замолчал. На столе тяжело дышал бульдог, бока ходили ходуном, и Денисов автоматически проверил его пульс, приложив два пальца к эфирной точке за ухом.

— А дальше, — продолжил он, — я вышел на улицу и увидел их. Они стояли на вашем крыльце, потому что «Здоровое Ядро» отказалось принимать без допродажи. Женщина с рыжим мурлоком, мужик с бульдогом, бабушка с корзинкой всё-таки вернулась, потому что питомцу стало хуже. Мурлок скулил, бульдог хрипел, а бабушка плакала. Я много лет работал в корпоративной медицине, и ни разу не видел, как бабушка плачет на крыльце, потому что ей некуда нести больного зверя. И я…

Он запнулся. Провёл тыльной стороной ладони по лбу, оставив на коже мазок от антисептика.

— Перевёл их сюда. Ксения открыла дверь, я попросил у неё стол и инструменты, и начал принимать, — закончил он.

Ксюша кивнула, подтверждая. Очки у неё съехали на кончик носа, и она поправила их мизинцем, потому что остальные пальцы были испачканы.

— Он правда попросил, — сказала она. — Вежливо. Первый нормальный врач из их клиники, которого к нам занесло.

Я стоял на пороге и переваривал. За моей спиной хлопнула дверь, в приёмную ввалился красный и тяжело дышащий Саня. С террариумом в обнимку, коробкой ионизатора на террариуме и пакетом ленты в зубах. Он выплюнул пакет на пол, пристроил коробки у стены и выпрямился.

— Ксюх! — выпалил он, оглядев приёмную, Денисова и бульдога. — Ты почему мне по телефону это не сказала⁈ Я там чуть инфаркт не словил!

Ксюша посмотрела на него из-за плеча Денисова.

— Я начала говорить «у нас тут Денисов…», — сказала она. — Но ты заорал «Всё, мы бежим!» и бросил трубку.

Саня открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня в поисках поддержки, не нашёл и уставился в потолок. Денисов негромко хмыкнул, и Саня покраснел до шеи.

Я отодвинул Саню в сторону и шагнул к Денисову. Просканировал браслетом. Бульдог: застойная эфирная пневмония, второй уровень. Денисов уже ввёл дренажный катетер в нужную точку и начал откачивать мутную жидкость из эфирных полостей. Техника была правильной, чуть медленнее, чем у меня, но аккуратной.

Он справлялся.

Я перевёл взгляд на журнал. Три записи Ксюшиным почерком: мурлок, гнойный отит промыт, назначен курс антибиотиков; огнешёрстный хорёк, паразитарная инвазия, обработан; терьер, аллергическая реакция на корм снята, назначена диета. Три пациента за час, грамотно, по протоколу, с назначениями.

— Ксюша, — я повернулся к ней, и голос мой вышел тише, чем я ожидал. — А Вэллор? Я приказал не отходить.

Ксюша побледнела на полтона. Она сделала шаг от стола и сцепила руки перед собой, как делала всегда, когда готовилась к нагоняю.

— Михаил Алексеевич, я… когда они пришли, бабушка плакала, и мурлок у неё на руках уже еле дышал, я не могла просто сидеть и…

— Вэллор, — повторил я.

— За ним присматривает Феликс! — выпалила она. — Я попросила Феликса, и он согласился! Он сидит рядом и не отходит, я проверяла, температура стабильная!

Марксистская сова с рептильными зрачками и лекционной манерой изложения. Нянька для новорождённого дракона шестого уровня.

Мне хотелось сказать очень много слов, и ни одно из них не годилось для произнесения вслух.

— Ладно, — сказал я. — Денисов, заканчивай бульдога. Запускай по одному из очереди, Ксюша тебе поможет. Мне нужно полчаса в стационаре, после подключусь.

Денисов кивнул, не поднимая глаз от катетера. Ксюша выдохнула с таким облегчением, что бульдог на столе вздрогнул.

Я накинул чистый халат с вешалки, вымыл руки и подхватил Саню за локоть.

— Бери коробки и за мной, — велел я.

Мы занесли террариум и ионизатор в стационар. Саня поставил коробки у стены и вытер лоб. Я закрыл дверь и повернулся к столу, на котором стояла скорлупа с Вэллором.

Детёныш не спал. Он высунул переднюю лапу через край скорлупы и пытался зацепиться когтями за поверхность стола, подтягивая тело вверх. Задние лапы упирались в гладкую стенку и скользили, и Вэллор, сердито сипел при каждой неудачной попытке. Крылья растопырились в стороны, мокрые перепонки подсохли и приобрели тёмно-золотой оттенок, и в них проступила сетка тонких сосудов.

Он пытался выбраться.

А рядом, на самом краю стола, в пятнадцати сантиметрах от скорлупы, сидел Феликс.

Сова наклонился над краем и кончиком клюва подцепил растопыренную лапу детёныша. Феликс снял когти Вэллора с края скорлупы и затолкал лапу обратно внутрь. Детёныш возмущённо пискнул и тут же полез снова. Феликс, не меняя позы, подождал, пока лапа появится над краем, и снова убрал её клювом обратно. По-прежнему тихо и аккуратно.

При этом он почти неслышно бормотал. Я подошёл ближе и расслышал:

— … всякий гражданин обязан соблюдать установленный режим содержания… пункт третий, параграф восьмой… самовольное покидание места пребывания карается общественным порицанием…

Вэллор высунул морду, разинул пасть и попытался куснуть Феликса за перо. Феликс невозмутимо отодвинулся, дождался, пока пасть захлопнется, и клювом подпихнул морду обратно в скорлупу.

— … нарушение казарменного режима в период карантина недопустимо… товарищ обязан находиться на вверенном ему посту до прибытия старшего по званию…

Я стоял в дверях и смотрел. Марксистская сова-химера неизвестного вида, которая разговаривала цитатами из несуществующего устава и плевалась дымовыми завесами, сидела на краю стола и нянчила новорождённого дракона. Заталкивала его обратно в скорлупу, ворковала ему уставные нормы и не давала вылезти, пока Ксюша принимала пациентов.

Феликс почувствовал мой взгляд. Зрачки развернулись в мою сторону, и перья на загривке встали дыбом.

Сова мгновенно отскочил от скорлупы, расправил крылья и перелетел на жёрдочку. Когти щёлкнули по дереву. Перья встопорщились, придавая ему вид оскорблённого профессора, которого застали за чтением любовного романа.

— Пролетариат не занимается воспитанием чуждых классовых элементов! — прогремел он с жёрдочки. — Я предотвращал нарушение периметра! Исключительно в рамках коллективной безопасности! Никакого сантимента!

Вэллор, лишившись надзирателя, немедленно выкинул переднюю лапу обратно через край скорлупы и с удвоенной энергией полез наружу.

Я подошёл к столу, осторожно убрал лапу детёныша обратно и накрыл скорлупу пелёнкой, оставив щель для воздуха. Вэллор повозился внутри, пискнул и затих. Тепло пелёнки его успокоило.

— Конечно, — сказал я, не оборачиваясь. — Верю.

Феликс на жёрдочке нахохлился и повернулся ко мне спиной. Но я заметил, что его правый глаз, остался приоткрытым и следил за скорлупой.

Я развернулся к Сане.

— Давай. Собираем купол, — скомандовал я.

Саня вскрыл коробку с террариумом канцелярским ножом и вытащил инструкцию. Развернул, пробежал глазами и повернул ко мне.

— Мих, тут написано «не использовать для содержания видов с эфирным фоном выше второго уровня». У нас какой? — спросил он.

— Шестой.

Саня посмотрел на инструкцию. Аккуратно сложил её вчетверо и убрал в задний карман джинсов.

— Понял. Я это не читал.

Я вытащил террариум из пенопластовых вкладышей и поставил на свободный стол рядом со скорлупой Вэллора. Кварцевое стекло было толстым, с лёгким голубоватым оттенком на срезах. Крышка сидела на четырёх винтовых зажимах, а в центре крышки зияла круглая вентиляционная решётка, забранная мелкой металлической сеткой.

Решётку нужно было убрать и вместо неё поставить ионизатор. Я открыл вторую коробку, достал «Агро-4», чёрный цилиндр размером с литровую банку, с хромированным раструбом и шнуром питания, и приложил его к отверстию.

Не влез. Ионизатор был на полтора сантиметра шире решётки.

Я приложил ещё раз, под другим углом. Провернул. Попробовал вдавить. Цилиндр упёрся раструбом в край отверстия и стоял мертво.

— Надо расширять, — сказал я и оглядел стационар в поисках инструмента.

Болгарки, разумеется, не было. Кварцевое стекло болгаркой и не возьмёшь, оно крошится по линии реза. Тупая ножовка по металлу, с прошлого ремонта лежала в ящике, когда Алишер забыл её и Саня полтора месяца открывал ею пивные бутылки. Стеклорез? Для кварца нужен алмазный, а у меня был обычный, роликовый, который я купил на барахолке и которым можно было разрезать разве что масло.

Я достал роликовый стеклорез, провёл пробную линию по краю решётки. Ролик скользнул по кварцу и оставил едва заметную царапину, похожую на след от ногтя.

— Бесполезно, — я отложил стеклорез. — Саня, подержи крышку. Крепко.

Саня ухватился за крышку обеими руками. Я взял ножовку, упёрся коленом в край стола и начал пилить по окружности решётки. Ножовка визжала, кварцевая пыль сыпалась на стол, и каждый ход полотна снимал слой толщиной с волос.

— Мих, — Саня морщился от визга. — Мы тут до ночи провозимся.

— Держи крепче и не скули.

Пилил я минут двадцать. За это время Саня трижды менял хватку, я дважды сменил направление, и ножовка нагрелась до такой температуры, что обожгла мне пальцы через ручку. Бок от напряжения простреливало. Кварцевая пыль забила нос, першило в горле, и я чихнул так, что ножовка соскочила и полотно с визгом проехалось по крышке, оставив длинную кривую борозду в трёх сантиметрах от кромки.

Наконец круг замкнулся. Я выбил кусок кварца ладонью, и он шлёпнулся на стол вместе с решёткой. Отверстие вышло неровным, с зазубринами по краям, но ионизатор, который я тут же примерил, вошёл в проём с люфтом в три миллиметра.

Теперь перемычки.

Я снял боковую панель ионизатора. Внутри на зелёной плате сидели три латунные перемычки, соединявшие контур ионизации с частотным модулем. Стандартная конфигурация «Агро» работала в растительном диапазоне, спектр, бесполезный для фильтрации инфракрасного эфира. Но если переставить перемычки из позиций «A-B-A» в позицию «B-A-B», модуль переключится на инфракрасный диапазон, и ионизатор начнёт забирать из камеры именно тот эфир, который генерирует драконье Ядро.

Я знал эту схему. Синдикатовские техники использовали «Агро» для кустарных инкубаторов в полевых условиях, когда заводское оборудование было недоступно. Фокус был нелегальный, нигде не описанный и передавался из рук в руки.

В Ксюшином ящике нашелся паяльник. Я выпаял перемычки, переставил их и запаял обратно. Припой лёг ровно.

— Мих, — Саня наблюдал за мной, приоткрыв рот и наклонив голову. — А это законно?

— Нет, — ответил я, вставляя ионизатор в проём крышки.

— Понял. Не спрашивал этого никогда.

Ионизатор сел в отверстие плотно, раструбом внутрь камеры и блоком питания наружу. Оставался зазор по периметру, те самые три миллиметра, через которые инфракрасный эфир будет сочиться наружу и медленно отравлять стационар. Для герметизации была свинцовая лента.

Я размотал первый моток. Свинцовая лента была тяжёлой и липла к пальцам, оставляя на коже свинцовый налёт. Я обмотал стык ионизатора с крышкой, вдавливая ленту в каждую щель, в каждую зазубрину на кромке пропила. Саня придерживал крышку, пока я работал.

Закончив с верхним стыком, я перевернул крышку и обмотал ионизатор снизу. Два слоя ленты по нижнему краю раструба, чтобы эфир не просачивался по внутренней поверхности. Обрезал ленту ножницами, пригладил край.

Крышку поставил на террариум. Четыре зажима встали на место, я затянул каждый до упора, пока не заныли пальцы. Стыки между крышкой и корпусом тоже обмотал лентой, весь периметр, три слоя, плотно, с нахлёстом. Второй моток кончился на полпути, я вскрыл третий.

К моменту, когда я затянул последний виток, за окном стационара стемнело. Уличный фонарь зажёгся и бросил на стену жёлтое пятно. Из приёмной доносились приглушённые голоса Денисова и Ксюши, они до сих пор принимали, и по звукам я понял, что очередь почти закончилась.

Я выпрямился и посмотрел на то, что у нас получилось.

Это было уродливо. Кварцевый террариум для пустынных варанов, обмотанный свинцовой лентой по всем стыкам, с чёрным цилиндром ионизатора, торчащим из крышки, как перископ подводной лодки. Борозда от соскочившей ножовки пересекала крышку кривой линией. Шнур питания свисал сбоку и заканчивался обычной бытовой вилкой.

Любой инженер из синдикатовской лаборатории при виде этого сооружения вызвал бы санитаров.

Но стыки были герметичны. Лента легла плотно, свинец экранировал и кварц держал температуру. Я проверил каждый шов пальцем, прощупал каждый нахлёст, и нигде не нашёл зазора.

— Включаем, — сказал я.

Воткнул вилку в розетку. Ионизатор тихо загудел и внутри террариума дрогнул воздух. Я прислонил ладонь к стеклу и почувствовал, как тепло постепенно исчезло. Ионизатор забрал инфракрасный фон из камеры и вывел наружу через фильтр. Воздух внутри террариума стал чистым и нейтральным.

Работало.

Я надел термостойкие перчатки из нижнего ящика. Подошёл к скорлупе с Вэллором, снял пелёнку. Детёныш лежал внутри, свернувшись, и при свете лампы его чешуя отливала глубоким рубиновым блеском. Крылья были сложены вдоль тела, хвост обвивал задние лапы, и только кончик носа торчал наружу, выпуская при каждом выдохе тонкую струйку пара.

Я подвёл ладони под скорлупу, приподнял её вместе с детёнышем и перенёс в террариум. Поставил на дно, выровнял, убедился, что скорлупа стоит устойчиво. Вэллор шевельнулся, приоткрыл один глаз, посмотрел на кварцевые стенки вокруг себя и закрыл глаз обратно. Передняя лапа вытянулась, когти скребнули по гладкому дну, и детёныш потянулся всем телом, от морды до кончика хвоста. Крылья дрогнули, перепонки расправились, открыв рубиновую сетку сосудов, и сложились обратно.

Он засыпал. В тепле, в замкнутой среде, где его Ядро могло генерировать эфир, не отравляя соседей.

Я закрыл крышку и затянул зажимы.

Постоял. Потом пошел к эфирографу, который переключил к террариуму, посмотрел на монитор. Зелёная линия пульса ползла как надо. Температура внутри камеры, сорок восемь градусов, в пределах нормы для драконьих новорождённых. Эфирный фон за пределами террариума, ноль. Чисто. Ионизатор справлялся.

Я снял левую перчатку. Зубами стянул латекс и положил ладонь на стекло террариума, прямо напротив спящего Вэллора. От внутреннего жара кварц был тёплым и под пальцами я чувствовал мелкую вибрацию ионизатора.

Потянулся к эмпатии. Из вольера Искорки тянулось сонное, тёплое бульканье. От Пуховика в углу приглушённый, мутный фон спящего зверя. Леопардёнок за стенкой посылал нервное потрескивание, он до сих пор не успокоился после утреннего эфирного всплеска. Даже от Феликса на жёрдочке шёл тусклый, едва уловимый гул, не мысли, скорее фоновый шум работающего сознания, который я ловил от совы лишь в моменты, когда опускал барьер до самого дна.

Каждый зверь в стационаре звучал. Каждый посылал свой сигнал, от громкого до еле слышного, и я ловил их одновременно.

Но Вэллор молчал.

Ядро билось в девяти сантиметрах от моей ладони, шестой уровень, мощнее леопардёнка и суслика вместе взятых, и оно было немым. Я давил на канал, углублялся, прощупывал частоту за частотой, искал хоть намёк на ментальный отклик, ощущение, образ, обрывок инстинкта, и упирался в ту же стену. Глухую, без единой трещины.

Я убрал руку от стекла. Натянул перчатку обратно. Посмотрел на спящего Вэллора, на зелёную линию пульса, на цифры температуры и давления, за каждой из которых стояло слово «норма».

По всем показателям здоров. По всем протоколам благополучен.

Но абсолютно нем.

Хотя будучи в яйце я слышал дракона как любое другое существо. Что изменилось?

Саня тихо возился у стены, складывая пустые коробки. Из приёмной донёсся голос Денисова, что-то про назначение и повторный приём. Я стоял и думал о том, что в моей прошлой жизни Вэллор был самым громким драконом на арене. Его крик перед атакой слышали за три квартала. Трибуны вставали, когда он ревел, и этот рёв аж внутрь забирался.

А его… детёныш лежал в самодельном инкубаторе из террариума для варанов и молчал, как камень.

Мне нужен был Артур и ответы. И нужно было время, которого у этого дракона, возможно, оставалось меньше, чем показывали приборы.

Я достал телефон и набрал Горая. Длинные гудки, один за другим, ушли в пустоту. «Абонент недоступен».

Убрал телефон в карман. Посмотрел на террариум. На спящего дракона.

Так простоял у террариума ещё минут десять, глядя на зелёную линию пульса и на спящего детёныша, который лежал в половинке скорлупы. Потом вышел в приёмную.

Там было тихо и пусто. Ксюша сидела за стойкой, подперев щёку кулаком и заполняла последнюю карточку. Шипучка дремал у неё на плече, свесив хвост. Денисов стоял у смотрового стола и протирал его антисептической салфеткой.

На стойке лежал раскрытый журнал. Я подошёл и пробежал глазами записи. Двенадцать пациентов. И двенадцать строчек Ксюшиным круглым почерком, с диагнозами, назначениями и подписями. Рядом с каждой записью стояла вторая, подпись Денисова.

Двенадцать пациентов за полдня, и ни одного потерянного. Мурлок с отитом промыт, пролечен, назначен повторный. Бульдог, дренаж, поддерживающая терапия, контроль через три дня. Бабушкин Кузя из корзинки оказался эфирным хомяком, с закупоркой выводных каналов, Денисов прочистил вручную, без наркоза, одним пинцетом.

Я закрыл журнал и посмотрел на Денисова. Он перестал протирать стол и стоял, комкая салфетку в кулаке.

— Кирилл, — сказал я Денисову. — Спасибо. Ты спас ситуацию.

Он дёрнул плечом и отвернулся к раковине, бросив салфетку в ведро.

— Да ладно, Михаил Алексеевич. Обычная работа.

— Нет, — я качнул головой. — Ты уволился одним днём, перевёл толпу через дорогу и отработал смену в чужой клинике на чужом оборудовании. Это не просто «работа». Это поступок.

Денисов покраснел. Он быстро, не глядя на меня, подхватил с вешалки свой рюкзак, закинул на плечо и начал застёгивать куртку.

— Мне нужно идти, — сказал он, глядя в пол. — Подумать. О… обо всем этом. Ну, вы понимаете.

Он понимал под обо всем этом очень конкретную вещь: завтра утром он проснётся безработным врачом, которого выгнали из корпоративной клиники за неповиновение, и ему придётся решать, что делать с дипломом и с остатками карьеры.

— Иди, — сказал я. — Выспись хорошенько.

Денисов кивнул, застегнул молнию куртки и вышел. Колокольчик над дверью тренькнул ему вслед.

Я повернулся к Ксюше.

— Ксюш, — я сел на стул напротив и заговорил. — Раз уж ты сегодня ночуешь здесь, слушай и записывай. Температуру в куполе держать на сорока восьми градусах. Термостат на ионизаторе, верхний регулятор, маленькое колёсико, оно тугое, крути двумя пальцами. Если цвет свечения скорлупы поменяется с багрового на синий, звони мне немедленно, в любое время, хоть в четыре утра. Синий означает, что биоритм сбился и скорлупа перестала держать частоту. Не кормить. Вообще ничем, даже если он будет пищать. Первые двое суток он питается от остатков эмбриональной оболочки на внутренней стенке скорлупы, там достаточно.

Ксюша записывала в блокнот, склонив голову набок. Кончик языка торчал из уголка рта, как всегда, когда она сосредоточивалась.

— Сорок восемь градусов, синий — звонить, не кормить, — повторила она, дописывая. Подняла глаза. — А если он опять попытается вылезти?

— Крышка на зажимах. Он не откроет. Но если будет биться, накрой террариум тёмной тканью, через пять минут успокоится, — объяснил я.

Ксюша кивнула и убрала блокнот. Очки блеснули в свете лампы, и за стёклами мелькнуло что-то, похожее на гордость. Ночное дежурство с новорождённым драконом шестого уровня. Для Ксюши это был не наряд вне очереди, а повышение.

— Иди спать, — сказал я. — Будильник поставь на каждые два часа, проверяй температуру и цвет. Если всё тихо, досыпай.

Ксюша встала, подхватила Шипучку с плеча и пошла к подсобке. На пороге обернулась.

— Михаил Алексеевич. Спасибо, что не орали за Вэллора.

— Не за что. Ты правильно сделала с пациентами. Просто в следующий раз предупреждай, когда в клинику заходит посторонний врач и начинает оперировать на моём столе.

Ксюша фыркнула и скрылась за дверью стационара. Через минуту оттуда донёсся скрип раскладушки и тихое бормотание Шипучки, устраивающегося у неё в ногах.

Я выключил свет в приёмной. Проверил замок входной двери. Заглянул в стационар, Вэллор спал. Феликс на жёрдочке приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно.

Вышел на крыльцо. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро», и только вывеска тлела зелёным.

Я закрыл дверь на ключ и пошёл домой.

Дома я снял ботинки в прихожей, дошёл до кровати и упал лицом в подушку. Успел стянуть куртку, бросил её на пол рядом. Джинсы и рубашку снимать не стал, на это ушли бы последние крохи энергии, а их уже не осталось.

Бок ныл. Плечи гудели. Пальцы правой руки, которыми я пилил кварц, покалывало, как после обморожения. В голове крутился эфирограф, зелёная линия пульса, молчащее Ядро и красная табличка «Корпоративная лицензия А-класса», и всё это мешалось в одну тяжёлую вязкую массу, из которой я провалился в сон, как в яму.

Проснулся я от запаха сырников.

Лежал минуту, не открывая глаз, и пытался понять, снится мне или нет. Запах был настоящий, со сладковатым оттенком ванили.

Я открыл глаза. Через щель в шторах на потолок ложилась полоса утреннего света. Часы на тумбочке показывали семь двенадцать.

Встал. Тело ныло, бок протестовал при каждом повороте. Я побрёл на кухню, на ходу вытягивая мятую рубашку из-под ремня.

У плиты стояла Олеся.

Она была в домашних шортах и майке, волосы собраны в хвост, ноги босые. Левой рукой она переворачивала сырник на сковороде, правой придерживала турку на соседней конфорке, и от обоих источников поднимался пар, смешиваясь над её головой в облако, пахнущее так, что желудок заурчал, и я не успел даже сказать «доброе утро».

— Олесь? — я остановился в дверях, привалившись плечом к косяку. — Ты чего не спишь? У тебя же выходной.

Она обернулась через плечо. Улыбнулась, и от этой улыбки кухня стала теплее на пару градусов.

— Выходной, — подтвердила она. — Поэтому могу себе позволить готовить нормальный завтрак, а не давиться бутербродом на бегу.

— Так спала бы до обеда, — я кивнул на часы на стене. — Семь утра, Олесь. Выходной для того и придуман, чтобы валяться до двенадцати и потом жалеть, что день прошёл впустую.

Олеся снова повернулась к плите. Сырник на сковороде зашипел, она поддела его лопаткой и перевернула. Я смотрел на её спину, на то, как она чуть привстала на цыпочки, дотягиваясь до верхней полки за тарелкой, и до меня дошло.

Семь утра. Выходной день. Сырники с ванилью и кофе в турке, а не растворимый из банки. Она встала в полседьмого в свой выходной, специально, чтобы приготовить мне завтрак до работы.

Олеся поставила тарелку на стол и обернулась. Наши взгляды встретились, и я увидел, как по её щекам поползли розовые пятна. Она знала, что я понял, и от этого краснела сильнее.

Я подошёл к ней. Олеся стояла у плиты, я обнял её со спины, осторожно, положив ладони на её руки, и мои пальцы легли поверх её.

Олеся замерла. Лопатка в её руке дрогнула. Я наклонился и поцеловал её в висок. Она повернула голову. Глаза оказались близко, с расширенными зрачками. Я мягко поцеловал её в губы, и она ответила.

— Ты потрясающая, — сказал я тихо.

Олеся уткнулась лбом мне в подбородок и тихо засмеялась.

— А у тебя рубашка мятая, Покровский, — ответила она.

Мы завтракали. Сырники были горячие, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. Олеся пила кофе, подперев щёку ладонью, и смотрела, как я ем, с выражением, от которого мне хотелось остановить время и сидеть на этой кухне до вечера.

Но вместо этого я допил кофе и поставил чашку.

— Ничего не планируй на вечер, — сказал я.

Олеся вопросительно подняла бровь.

— Свожу тебя кое-куда.

— Свидание? — она спрятала улыбку за краем чашки.

— Сюрприз.

Олеся поставила чашку, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня. Глаза блестели, и в них мелькнуло то выражение, которое я видел всего один раз, когда она впервые увидела Пуховика и сказала «ой».

— То есть все-таки свидание. Ладно, Покровский, — сказала она. — Только если ты переоденешь рубашку.

Я усмехнулся, убрал тарелку в раковину и пошёл собираться.

Утро было ясным и холодным. У киоска на углу стояла очередь из трёх человек.

Я дождался своей и подошёл к окошку.

— Михаил Алексеевич! — Василиса, хозяйка кофейного ларька, улыбнулась мне. — Американо?

— Двойной, — сказал я.

Она налила, протянула стаканчик через окошко, и наши пальцы соприкоснулись на картонном ребре.

— Михаил Алексеевич, — Василиса наклонила голову и прищурилась. — Вы прямо над землёй летите сегодня. Аж завидно.

Я рассмеялся. Отпил горячий кофе, и тепло прошло от горла вниз.

— И у тебя всё будет отлично, Василиса, — сказал я. — Вот увидишь.

Она махнула рукой, отгоняя комплимент, как муху, но улыбка у неё стала шире.

Я пошёл по улице к клинике, с кофе в руке, и ноги несли меня легко, несмотря на ноющий бок и покалывание в пальцах.

Пет-пункт показался за углом. Крыльцо, колокольчик, табличка с часами приёма, которые никогда не соответствовали действительности.

На крыльце стоял Денисов.

Он переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы куртки, и рюкзак висел на одном плече, съехав набок. Лицо у него было невыспавшееся, с тёмными кругами под глазами и щетиной. При моём приближении он выпрямился, вытащил руки из карманов и начал мять лямку рюкзака, накручивая её на пальцы.

— Денисов? — я остановился у нижней ступеньки. — Что ты тут делаешь с утра пораньше?

Он посмотрел на меня. — Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я всю ночь думал.

Он помолчал. Лямка рюкзака натянулась в его пальцах до скрипа.

— И я хотел бы у вас работать, — выдал он.

Денисов стоял на крыльце, по-прежнему мял лямку рюкзака и ждал ответа. Лямка была уже скручена в жгут, пальцы побелели.

Я отпил кофе из стаканчика. Поднялся на ступеньку. Я посмотрел на него оценивающе, без спешки, давая паузе сделать свою работу.

Денисов. Ему тридцать два года, судя по виду. Диплом наверняка из приличного вуза, иначе бы его не взяли даже в «Здоровое Ядро». Руки вчера работали грамотно: дренаж бульдогу поставил чисто, бабушкиного хомяка прочистил без наркоза. Но он провёл какое-то время в конторе, где петам делали «эфирный маникюр» и «массаж Ядра», а диагнозы ставили по прейскуранту. И вчерашний бунт мог быть порывом совести или обычной истерикой, которая пройдёт через неделю.

Мне нужно было понять, что это на самом деле.

— Заходи, — сказал я и открыл дверь.

Мы вошли в приёмную. Я бросил стаканчик в урну и сел за стойку администратора. Денисов остался стоять по другую сторону, как пациент. Руки засунул в карманы, затем вытащил, сложил на груди, расцепил. Он не знал, куда их деть.

— Михаил Алексеевич, — начал он, и в голосе мелькнуло торопливое напряжение. — Я же вчера показал, что могу. Я один раскидал двенадцать пациентов, и ни одного не завалил. Вы сами сказали — спасибо, что это поступок. Ну и вот я…

— Сядь, — сказал я.

Денисов осёкся. Огляделся, нашёл стул у стены и сел, положив рюкзак на колени.

— Вчера был форс-мажор, — я откинулся на спинку и скрестил руки. — Форс-мажор проверяет характер. А мне нужно проверить кое-что другое.

— Что? — с непониманием спросил Денисов.

— Глубину.

Денисов моргнул. Лямка рюкзака снова оказалась в его пальцах, и он машинально начал ее накручивать.

— Пепельный Варан, — сказал я. — При пальпации живота прощупывается пульсация в районе третьего эфирного узла. Одновременно температура Ядра падает на два градуса. Действия?

Денисов выпрямился. Глаза у него стали сосредоточенными, и я увидел, как он мысленно полез в учебник.

— Падение температуры Ядра при пульсации, — повторил он. — Это переохлаждение эфирного контура. Нужно стабилизировать, вколоть согревающий эфир в точку доступа, поднять температуру до нормы и наблюдать.

Он сказал это уверенно. По учебнику, как учили. И ошибся.

— Убьёшь зверя, — сказал я.

Денисов дёрнулся.

— Пульсация в животе при падении температуры, это проглоченный эфирный магнит, — я наклонился вперёд и уложил локти на стойку. — Варан подобрал его на улице или вытащил из игрушки, они это любят, у них чутьё на эфирно активные предметы. Магнит сидит в кишечнике и тянет энергию Ядра на себя, поэтому температура падает. Если ты вколешь согревающий эфир, ты добавишь энергии, которую магнит тут же поглотит. Через час Ядро перегреется, пытаясь компенсировать потерю, и варан уйдёт в эфирный коллапс. Нужен рентген и полостная операция по извлечению.

Денисов медленно откинулся на стуле. Его щеки стали серыми, переваривая. Он уставился в стену.

— Этого нет в учебнике, — выговорил он.

— Потому что учебники пишут люди, которые видели только стандартные случаи Пепельных Варанов. А я их оперировал и это только один из множества нестандартных случаев.

Денисов ничего не ответил и задумался.

— Ладно, — я дал ему время на восстановление. — Второй вопрос. Клиент приносит здорового пета. Полностью здорового, осмотр подтверждает. Просит удалить эфирные железы. Причина: они светятся ночью и мешают хозяину спать. Платит тройной тариф. Наличными. Действия?

Денисов поднял голову. И вот тут я увидел то, ради чего задал этот вопрос.

Его лицо изменилось. Челюсть затвердела, губы сжались, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, личное, память времени, которое он провёл в клинике, где здоровым петам навязывали процедуры за деньги. Он посмотрел на меня, и я понял, что он видит сейчас Якубса с его прейскурантом и планом продаж, и отвечает ему.

— Откажу, — сказал он. Голос был твёрдым, без колебания. — Это калечащая операция без медицинских показаний. Удаление эфирных желёз лишает пета способности к терморегуляции через Ядро, он станет инвалидом. Никакой тариф этого не оправдывает.

Он помолчал и добавил тише:

— И если клиент начнёт давить, я скажу ему, что пусть покупает маску для сна.

Я кивнул.

Первый ответ был провальным. Денисов мыслил шаблонами, не видел нестандартных причин за стандартными симптомами и полез бы лечить следствие, убивая пациента. Это лечится, но на это нужно время, практика и старший врач, который будет бить по рукам при каждой ошибке.

Второй ответ был идеальным. Денисов знал, где проходит граница между медициной и торговлей, и стоял на правильной стороне. Он стоял на ней не потому, что прочитал об этом в кодексе, а потому, что долгое время смотрел, как эту границу переступают на его глазах, и ненавидел каждый такой момент.

Этика важнее учебника. Учебник можно выучить, этику — только иметь.

— Испытательный срок, — сказал я. — Месяц. Зарплата, минималка плюс процент от приёма. Лёгкие случаи, твои. Средние будут под моим контролем. Тяжёлые, только мои. Если через месяц я решу, что ты справляешься, то останешься. Если нет, уйдёшь без обид. Устраивает?

Денисов выдохнул. Плечи у него опустились, лямка рюкзака выскользнула из пальцев, и он быстро кивнул.

— Устраивает, Михаил Алексеевич.

— Халат возьмёшь у Ксюши. Стетоскоп свой? — спросил я.

— Свой, — он похлопал по рюкзаку. — Единственное, что забрал из «Здорового Ядра».

— Хорошо, — я встал. — Халат, стетоскоп, руки помыть. И запомни одну вещь, Денисов.

Он поднял голову.

— Здесь нет прейскуранта. Здесь есть пациент. Если ты когда-нибудь предложишь клиенту процедуру, которая нужна кассе, а не зверю, я выгоню тебя в тот же день. Понятно? — строго спросил я.

— Понятно, — сказал Денисов, и голос у него дрогнул, от облегчения и благодарности.

— Хорошо. Иди мой руки. Через десять минут открываемся.

Денисов подхватил рюкзак и пошёл в подсобку. Шаг у него стал твёрже и быстрее.

Ксюша вышла оттуда же через какое-то время.

— Кирилл у нас работает, — сказал я из-за стойки, не поднимая головы от журнала. — На испытательном сроке.

Ксюша посмотрела на Денисова. Денисов посмотрел на Ксюшу. Шипучка на её плече зевнула, показав розовую пасть с молочными клыками.

— Халат ему выдала? — спросил я.

— Я сам взял, — подал голос Денисов. — Из шкафа. Надеюсь, это был запасной, а не чей-то личный.

— Это был мой любимый, — Ксюша прошла к стойке и поставила термос. — С вышитым котиком на кармане.

Денисов посмотрел на карман халата. Там действительно был вышит крошечный рыжий кот в очках.

— Я могу поменять…

— Носи, — Ксюша махнула рукой. — Тебе идёт. Будешь доктор Котик.

Денисов открыл рот, чтобы возразить, и в этот момент в дверь ввалился Саня с переноской в одной руке и пакетом пирожков в другой.

— Народ! — заорал он с порога. — Валентина Степановна передаёт привет и пирожки с капу… — Он увидел Денисова. Остановился на полушаге. Перевёл взгляд на меня. На Ксюшу. Снова на Денисова. — О. Этот что тут делает?

— Теперь — работает, — сказал я.

Саня поставил переноску на пол, сунул пирожок в рот и оглядел Денисова с ног до головы.

— Ну ладно, — протянул он с набитым ртом. — Только чур мою кружку не трогать. Она синяя, с трещиной, я из неё пью с первого дня.

Мы открылись.

Первым пациентом оказался огнешёрстный терьер с аллергической сыпью. Лёгкий случай, стандартный осмотр, антигистаминная мазь и диета. Я кивнул Денисову: «Твой». Он надел перчатки, подошёл к столу и начал осмотр.

Я сел за стойку, раскрыл журнал и сделал вид, что заполняю вчерашние записи. На самом деле смотрел на Денисова, фиксируя каждое его движение.

Движения у него были аккуратными. Пальпация мягкая, с правильным давлением, и терьер под его ладонями не дёргался. Стетоскоп он прикладывал к эфирным точкам в верной последовательности: Ядро, три периферийных узла, контрольная точка за ухом.

Записи делал разборчиво, по ходу осмотра. Хозяйке терьера объяснил диагноз спокойным голосом, без снисхождения и без запугивания, продиктовал название мази по буквам, когда она попросила, и ни разу не предложил ей ничего лишнего.

Второй пациент, мурлок с подстриженными когтями, которые отросли и закрутились обратно в подушечки. Болезненная, но простая процедура. Денисов зафиксировал мурлока, обработал лапы антисептиком, подрезал когти специальными кусачками и наложил повязку. Мурлок шипел и извивался, Денисов держал крепко и говорил ему тихие, бессмысленные слова, от которых зверь постепенно затихал.

Я заметил, что Денисов после каждого пациента оборачивался в мою сторону. Быстро проверял мою реакцию, кивнул ли я, нахмурился ли, отложил ли журнал. Нервничал. Но его руки при этом оставались ровными, и это значило больше, чем любой диплом.

Третий пациент, декоративный ёж с подозрением на грибок. Денисов осмотрел, взял соскоб, сделал назначение и отпустил хозяина. Чисто, быстро, по протоколу.

Саня прошёл мимо смотрового стола с переноской, в которой сидел чей-то кот. Притормозил, заглянул Денисову через плечо и сказал:

— Эй, док, а где смузи из брокколи? Клиент требует премиум-сервис.

Денисов поднял голову и посмотрел на Саню. Щека у него дёрнулась, он не понял, шутят над ним или проверяют.

Ксюша, проходившая мимо с папкой карточек, не останавливаясь, свернула папку в трубку и хлопнула Саню по затылку. Звук был негромкий, но сочный, и Саня охнул, схватился за голову и уставился на Ксюшу с выражением оскорблённого.

— За что⁈ — спросил он.

— За глупые шутки, — ответила Ксюша. — Человек работает, не мешай.

Саня потёр затылок, покосился на меня, увидел мой взгляд и молча пошёл дальше.

Денисов проводил их глазами. Потом посмотрел на меня. Я вернулся к журналу и перевернул страницу.

Он работал. Нервничал, оглядывался и работал. И пока что справлялся.

К обеду Денисов принял шестерых. Ни одного потерянного, ни одного спорного назначения, и только раз пришёл ко мне с вопросом, по дозировке антипаразитарного для молодого грифончика, где вес пациента не совпадал с табличной нормой. Вопрос был правильным, лучше спросить, чем угадать.

— Молодец, — сказал я ему, когда последний утренний пациент ушёл. — Руки на месте. После обеда дам тебе лёгкую патологию Ядра, посмотрим на тебя в деле.

Денисов выдохнул так сильно, что карточки на стойке шевельнулись.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я не подведу.

— Посмотрим, — ответил я. — Я на обед на час. Ксюша на стойке, Саня в стационаре. Я в кафе.

Я снял халат, накинул куртку и вышел.

Внутри было тепло. Обеденный зал был пуст, только за дальним столиком сидел старик в кепке и читал газету, макая пирожок в чай.

Я сел за свой обычный столик у окна.

Олеся появилась из кухни, хотя я вообще не ожидал встретить её здесь. Она была в фартуке поверх синего платья, волосы убраны под косынку.

— Привет, — сказала она и улыбнулась.

И от этой улыбки стало понятно, что утренний поцелуй ей не приснился, она о нём помнила, и помнила так, что улыбка появлялась сама.

— Привет, — ответил я. — Борщ есть?

— Борща нет, — Олеся качнула головой. — Закончился вчера. Но у меня для тебя кое-что получше.

Она скрылась на кухне. Вернулась с глубокой керамической тарелкой, которую осторожно несла обеими руками. Поставила передо мной, и от тарелки поднялся тяжелый, пахучий пар, от которого заложило нос и приятно защипало глаза.

Щи.

Густой золотисто-янтарный бульон заполнял тарелку до краёв. Томлёная капуста лежала на дне мягкими полупрозрачными лентами. Поверх всего этого Олеся положила шапку домашней сметаны, которая медленно оседала в горячий бульон, расплываясь молочными разводами. Россыпь яркого свежего укропа, легла поверх сметаны.

Рядом с тарелкой Олеся положила два ломтя чёрного хлеба. Корка блестела, и когда я поднял один ломоть, пальцы почувствовали маслянистую плёнку чеснока, которым щедро был натёрт хлеб. Запах чеснока смешался с паром от щей, и желудок сжался так, что я услышал его собственными ушами.

Олеся стояла рядом, сложив руки под фартуком, и ждала.

Я зачерпнул ложкой. Бульон был обжигающим, наваристым, с той глубиной вкуса, которая получается только при долгом томлении на медленном огне. Мясо разошлось от ложки, и я подцепил волокно, положил в рот и закрыл глаза.

— Ну? — спросила Олеся.

— Кто это готовил? — спросил я, не открывая глаз.

— Я, — сказала она. — Марина разрешила мне сегодня кухню на час. Это мамин рецепт. Бабушка моя вообще-то с Вологды, у них там щи, это религия. Я знала, что ты придешь.

И тут до меня дошло. У нее же выходной. А она здесь. Я прищурился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

Олеся смущенно опустила глаза.

— Пока рано говорить, — ответила она. — Еще ничего не ясно. И мне не хотелось бы сглазить. Давай, как все будет точно известно, я обо всем расскажу.

Что ж, понять ее можно. Я тоже не люблю, когда что-то неизвестно, а уже нужно об этом рассказывать другим.

Поэтому кивнул, зачерпнул еще ложку и отправил в рот. Мир погас. Было так вкусно, что передать было сложно. Обожаю щи. Мне кажется даже больше чем борщ. Хотя… Ай ладно, это вечный спор.

Я открыл глаза. Олеся смотрела на меня, и на щеках у неё проступали утренние, те самые, розовые пятна.

— Олесь, — сказал я. — За эти щи можно продать душу. И не пожалеть.

Она засмеялась, махнула рукой и села напротив. Фартук на груди был заляпан капустным соком, и она этого не замечала.

Я ел. Медленно, отрывая куски хлеба и макая в бульон, подцепляя капусту с мясом, вылавливая сметану, которая к этому моменту растворилась и сделала бульон ещё гуще. Щи были из той еды, которая лечит. Которая заполняет пустоты, оставленные бессонной ночью, ноющим боком и молчащим драконом. Я ел и чувствовал, как тепло растекается от желудка по рёбрам, пальцам, которые с утра покалывало от вчерашней пилки.

Олеся болтала. Рассказывала про утренних посетителей кафе, про мужика, который заказал четыре порции пельменей и съел их все, глядя в одну точку на стене, про бабушку, которая пришла с термосом и попросила налить ей «просто кипяточку», а потом достала из сумки пакетик своего чая и заваривала его сорок минут, пока Марина стояла за стойкой и боролась с желанием выставить ей счёт за аренду столика. Олеся рассказывала это, накручивая прядь волос, выбившуюся из-под косынки, глаза у неё блестели, я слушал её голос, как слушают музыку, не столько слова, сколько интонацию.

Потом она замолчала. Посмотрела на меня с улыбкой, которая с утра не сходила с её лица, и сказала:

— Так что насчёт сегодняшнего вечера? Твой сюрприз… Форма одежды парадная или спортивная?

Ложка остановилась над тарелкой.

Я сидел с куском хлеба в левой руке и ложкой щей в правой, и внутри меня стало холодно, посреди горячих щей.

Я забыл…

Забыл организовать сюрприз. Утром я сказал «ничего не планируй на вечер, свожу тебя кое-куда», а потом пришёл на работу, увидел Денисова на крыльце, провёл ему экзамен, открыл приём, принял десяток пациентов, проверил Вэллора и ни разу за всё это время не вспомнил, что вечером у меня свидание, к которому я ничего не подготовил.

А ведь я планировал арендовать грифона для ночного полёта над Петербургом, маршрут по Неве, от Стрелки до Финского залива, два часа в воздухе, внизу огнями город. Для этого нужно было позвонить в «Крылатый Экспресс», забронировать грифона, оплатить ночной тариф и заказать тёплые пледы, потому что на высоте четырёхсот метров, мягко говоря, прохладно. Я не сделал из этого ровным счётом ничего.

— Форма одежды… — я услышал свой голос, и он звучал почти нормально. Почти. — Удобная. Очень удобная.

Я откусил хлеб и начал жевать. Хлеб с чесноком, который был лучшим хлебом в моей жизни, превратился в картон. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Позвонить в «Крылатый Экспресс» прямо сейчас? Вечерний слот мог быть занят. Сейчас как раз, предпраздничный сезон, грифоны нарасхват. Или придумать что-то другое? Ресторан? Банально, и у меня нет брони. Прогулка по набережной? Тоже не то.

Олеся наклонила голову. Прядь волос соскользнула с пальца, и её глаза сузились.

— Миш? — сказала она. — Всё нормально? У тебя лицо, как будто ты скальпель в брюхе пациента забыл.

Я выдавил улыбку. Она вышла кривой, и по тому, как Олеся чуть отодвинулась и приподняла бровь, я понял, что она ничуть её не убедила.

— Всё отлично, — сказал я и зачерпнул ложку щей. — Просто вспомнил про одну рабочую деталь. Ерунда.

Олеся смотрела на меня. Я видел, как за её глазами работает механизм, который у женщин включается в такие моменты: анализ мимики, сопоставление сказанного с увиденным. Этот механизм был точнее любого детектора лжи, и я знал, что мой блеф разваливается.

Но Олеся решила не добивать. Она откинулась на стуле, мягко улыбнулась, с лёгким прищуром, который означал «я всё вижу, но дам тебе шанс» и встала.

— Ладно, Покровский, — сказала она. — Ешь свои щи. Я буду готова к семи.

Она ушла на кухню. Дверь за ней качнулась и через проём мелькнул край фартука.

Я остался сидеть над тарелкой щей, которые уже начали остывать, и думал о том, что мне нужно за пять часов организовать романтический вечер с нуля, в городе, где я знал каждую ветеринарную клинику и ни одного приличного ресторана с вечерней бронью.

Телефон лежал в кармане. Я достал его, открыл контакты и начал листать. «Крылатый Экспресс». Палец завис над кнопкой вызова.

Вечер. Грифон. Полёт над Невой. Плед, город огнями, ветер в лицо и Олеся рядом.

Или: «Все грифоны забронированы, перезвоните через неделю».

Я нажал вызов.

Шли длинные гудки и каждый из них уносил с собой кусок надежды. На шестом включился автоответчик: «Вы позвонили в „Крылатый Экспресс“. Все операторы заняты. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала или перезвоните в рабочее время».

Я убрал телефон. В рабочее время «Крылатый Экспресс» отвечал на звонки, когда им было удобно, и бронь грифона на сегодняшний вечер из телефонной очереди была примерно так же реальна, как снег в июле.

— Миш? — голос Олеси донёсся из-за стойки. — Точно всё нормально? Ты побледнел.

— Всё отлично, — я зачерпнул щи и сунул в рот ложку. Бульон остыл и загустел, на вкус он по-прежнему был великолепным, но я его не чувствовал. Мозг работал в аварийном режиме, перебирая варианты.

— Олеся! — громкий голос Марины прилетел с кухни. — Третий столик заказ ждёт! Котлеты стынут!

Олеся закатила глаза и вздохнула.

— Иду, Мариночка!

Она ушла к третьему столику. Я проводил её взглядом, дождался, пока она скроется за углом стойки, и понял: это мой шанс.

Я вытащил из кармана купюру, положил на стол рядом с тарелкой недоеденных щей, лучших в моей жизни, которые я не доел из-за собственного идиотизма и встал.

— Олесь! — крикнул я в сторону зала. — Срочный вызов на экстренный случай! Побежал! Вечером зайду!

Брови поднялись, рот приоткрылся, но я уже толкнул дверь и выскочил на улицу.

На крыльце кафе я остановился, выдохнул.

«Экстренный случай». Я, человек, который ни разу не сбежал из операционной, только что сбежал из кафе от девушки, которая приготовила мне щи по бабушкиному рецепту. Если существовал какой-нибудь рейтинг позорных отступлений, я только что вошёл в первую десятку.

Я перебежал двор и влетел в Пет-пункт.

Ксюша сидела за стойкой и заполняла карточку. Шипучка спал у неё на клавиатуре, придавив хвостом клавишу пробела, и по экрану монитора ползла бесконечная строка из пробелов.

— Подвинься, — сказал я, обогнул стойку и сел рядом, отодвинув Ксюшин стул вместе с Ксюшей.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша схватилась за край стола, чтобы не откатиться. — У меня карточка открыта! Что случилось?

Я не ответил. Снял Шипучку с клавиатуры, посадил на стойку и открыл браузер. Строка с пробелами исчезла, и загрузилась стартовая страница.

Набрал: «Аренда грифонов СПБ вечер».

Первая ссылка: «Крылатый Экспресс — Ваш романтический полёт!». Кликнул. Сайт с золотыми буквами, фото грифона на фоне Исаакия и красная плашка поперёк экрана: 'Все вечерние слоты на месяц забронированы. Ближайшая свободная дата — 14ое.

Вторая ссылка: «ГрифАэро прогулки над Невой». Открыл. Бело-голубой сайт, цены в три раза выше, и жёлтый баннер: «Лётная лицензия приостановлена до окончания проверки ГосАвиаНадзора. Приносим извинения».

Третья: «ПетерПолёт, незабываемые впечатления». Нажал. Страница загрузилась. Календарь бронирования. Все клетки серые, заблокированные. Внизу мелким шрифтом: «Свободных грифонов нет. Попробуйте нашу партнёрскую программу с виверной Ульяновского питомника (требуется расширенная страховка)».

Я откинулся на стуле и уставился в потолок. В приёмной, за моей спиной, шла работа: Денисов вызвал очередного пациента, и я слышал, как он здоровается с хозяином и шуршит перчатками. Я следил за его голосом, за интонацией, и пока всё шло ровно.

Четвёртая ссылка. Пятая. Шестая. Форум любителей грифонов, где обсуждали цены на аренду, и один пользователь советовал «забронировать за два месяца, иначе вообще без шансов». Спасибо, добрый человек, исключительно полезная информация.

— Денисов, — я бросил через плечо, не отрываясь от экрана. — Проверь ему пульс на задней лапе. Если дёргается при пальпации, это не артрит, это защемление эфирного канала.

— Понял, — донеслось из-за ширмы.

Седьмая ссылка. Агрегатор «ВсеПолёты. ру». Фильтр: Санкт-Петербург, вечер, сегодня. Результат: ноль предложений. Под нулём, рекламный баннер: «Не нашли грифона? Попробуйте воздушный шар!». Я закрыл вкладку с такой силой, что мышка подпрыгнула.

Ксюша, которую я оттеснил к краю стойки, сидела рядом и смотрела на мой экран. Я почувствовал её взгляд и повернул голову.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказала Ксюша. Но у нее блестели глаза, и в уголке рта подрагивала улыбка, которую она давила из последних сил. — Просто… «Аренда грифонов, романтический полёт»?

— Ксюша, — я произнёс это тем голосом, которым останавливал Саню. — Не лезь.

— Не лезу, — Ксюша подняла ладони. Улыбка прорвалась, и она быстро отвернулась к карточкам, пряча лицо. Плечи у неё тряслись.

Я вернулся к экрану. Тупая бессмысленная злость, направленная на самого себя пёрла изнутри. Мужчина, который в прошлой жизни руководил хирургическим отделением и координировал работу тридцати врачей одновременно, не смог за пять часов организовать одно свидание. Потому что забыл. Потому что дракон, купол, Денисов, пациенты, и каждый раз что-то важнее, чем Олеся, которая встала в полседьмого ради сырников для меня.

Восьмая ссылка. Последняя на странице. Тёмный фон, мигающие звёзды в шапке сайта и название, набранное готическим шрифтом: «Ночные Виверны, для тех, кому дракон по плечу!». Дизайн кричал о сомнительности на каждом пикселе, но у них был календарь, и в календаре сегодняшний вечер горел зелёным.

Я кликнул. Страница загрузилась. Виверна, маршрут над Невой, два часа, ночной тариф. Тройная стоимость по сравнению с грифоном. Условия: «Клиент подтверждает, что осведомлён о повышенных рисках полёта на виверне, включая турбулентность, непредсказуемое поведение и возможный кислотный выхлоп. Компания не несёт ответственности за порчу одежды».

Внизу страницы, мигающая кнопка «Оплатить».

Палец навис над мышкой. Романтический полёт на виверне, которая может плюнуть кислотой на пассажира посреди Невы. Олеся, обрызганная кислотным выхлопом. Идеальный вечер.

Но других вариантов не было.

Я нажал «Оформить заказ». Страница начала грузиться, появилась форма оплаты, и я уже потянулся к карману за картой, когда за спиной звякнул колокольчик.

Я обернулся.

В дверях клиники стоял мужчина. Грузный, в тёмной спецовке, с капюшоном, натянутым на лоб. В руках он держал тяжелую железную переноску, из тех промышленных моделей, которые используют для транспортировки эфирно-опасных видов. Переноска была бронзового цвета, с вентиляционными прорезями по бокам, и из каждой прорези валил зеленый дым.

Густой, едкий, с тяжёлым химическим запахом, от которого защипало глаза на расстоянии. Дым полз по полу приёмной, обтекая ножки стульев и стойку, и Шипучка на столе зашипела и метнулась Ксюше на плечо.

Из переноски раздался треск. Резонирующий, глубокий, от которого завибрировали стёкла в оконной раме. Звук шёл волнами, усиливаясь и затихая, и в нём была такая частота, от которой заныли зубы.

Ксюша отшатнулась от стойки. Саня, появившийся из коридора, застыл на полушаге.

Денисов подошёл к мужчине. Присел на корточки перед переноской. Наклонил голову, заглядывая в прорезь, и я увидел, как его лицо изменилось. Краска сошла со щёк, губы сжались, и он медленно выпрямился.

Повернулся ко мне. Сглотнул. Кадык дёрнулся под воротником халата.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Тут… Я без вас не справлюсь. Тут что-то очень плохое.

Я посмотрел на переноску и на зелёный дым, который уже добрался до моих ботинок и стелился по полу.

Ну да, чтоб тебя. Схожу я когда-нибудь на нормальное свидание или нет⁈

Я закрыл ноутбук. Крышка хлопнула, и оранжевая кнопка погасла вместе с последним шансом на романтический вечер.

— Ксюша, перчатки и фартук. Денисов, готовь смотровой. Саня, открой окна, нам нужна вентиляция, — велел я.

Я встал из-за стойки и пошёл к операционному столу.

Красная точка пульсировала. Денисов стоял над столом, и мысли в его голове шли по кругу, запись, диктофон, «Вестник Синдиката», Флаберович, статья, конец.

Журналистка выпрямилась. Без бабушкиной сутулости она оказалась выше. Глаза, которые были слезливыми и жалобными, сейчас смотрели с профессиональной цепкостью, привыкшей задавать вопросы, на которые не хотят отвечать.

— Итак, гражданин Денисов, — она сложила руки на груди. — Вы подтвердили наличие препаратов группы «Б». Вы ведёте приём в отсутствие главного врача, без трудового оформления. Журнал приёма лежит на стойке в открытом доступе. Мне достаточно материала для публикации, но я даю вам возможность прокомментировать ситуацию. Это в ваших интересах.

Денисов открыл рот и закрыл. Ксюша за стойкой сидела прямая, как струна, и её пальцы лежали на краю журнала приёма, готовые захлопнуть его в любую секунду.

Из-за стойки поднялся Саня.

Он поднимался медленно, и весь его вид, перебинтованная голова, засохшая кровь на виске, мятая рубашка и выражение лица, которое из виноватого вдруг стало каменным, заполнил приёмную так, что пудель на столе прижал уши.

Саня обошёл стойку. Засунул большие пальцы за ремень. Остановился в двух шагах от журналистки и посмотрел на неё.

— Слушай, мать, — голос у Сани изменился. Исчез обычный балагурский тон, и на его место пришёл тяжёлый, с угрозой. — Ты тут диктофоном машешь. А ты в курсе, под кем эта клиника ходит?

Журналистка повернулась к нему. Взгляд скользнул по бинтам на его голове, по крови на виске, и в её глазах мелькнуло то, что ждал Саня. Неуверенность.

— Док Покровский, — Саня понизил голос ещё на полтона, — на днях «Северных Клыков» раком поставил. Слышала про таких? Нет? Ну и ладно. А они про него слышали. Так вот, если твоя статейка выйдет, к тебе завтра придут ребята с подпольной арены и спросят, зачем ты лезешь в их бизнес. Спросят вежливо, мать. Один раз.

Денисов стоял за столом и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Саня нёс околесицу, опасную, криминальную, в которой была крупица правды и блеф, который тянул на статью о связях клиники с организованной преступностью. Журналистка записывала каждое слово. Если Саня продолжит, завтрашняя публикация уже будет про мафиозную ветклинику и тогда приедет полиция.

Такси остановилось на набережной Крестовского острова, у кованых ворот, за которыми стоял ангар.

Ангар был старинный, из красного кирпича, с высокими арочными окнами и двускатной крышей, покрытой медной черепицей, позеленевшей от времени. Над воротами горела вывеска: «Аэроклуб „Свободное Небо“». Справа от ворот, висела табличка с гербом: грифон в профиль, крыло расправлено, когти сжимают ленту с девизом, который я не разобрал в темноте.

Вечерний Петербург зажигал фонари. Нева блестела чёрным лаком, и по ней ползли огни прогулочного катера.

Олеся вышла из такси. Она стояла на тротуаре и смотрела на ангар. На вывеску, кованые ворота, через прутья которых был виден освещённый двор, а за ним, тёмный проём ангарных дверей.

— Миша, — сказала она тихо. — Это же прокат грифонов.

— Да, — ответил я.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Олеся повернулась ко мне. Глаза у неё стали огромными, свет от вывески ложился на её лицо и я видел, как в этих глазах проступает что-то детское, восторженное, то, что взрослые люди прячут под слоями здравого смысла и повседневной усталости.

— Я с детства мечтала, — выговорила она, и голос дрогнул. — Мне мама в третьем классе обещала, что на день рождения… но потом не сложилось, и я…

Она не договорила. Шагнула ко мне, обхватила руками за шею и крепко, поцеловала. Голова поплыла, от поцелуя, от облегчения, что сюрприз удался, от того, что Ксюшин Витенька оказался человеком слова, и от того, что Олеся стояла здесь, на набережной, обнимала меня и смеялась.

Мимо прошла пара средних лет, мужчина в пальто покосился, женщина улыбнулась.

Олеся отстранилась, но руки с моей шеи не убрала. Глаза блестели, щёки горели, и она улыбалась так, что у меня заныло в груди тёплой болью, от которой не хочется лечиться.

— Покровский, — сказала она. — Ты невероятный человек.

— Знаю, — ответил я. — Идём, у нас слот через десять минут.

Мы прошли через кованые ворота и двор, вымощенный старым булыжником, и вошли в ангар.

Внутри было просторно и тепло. Высокий потолок терялся в полумраке, и по стропилам тянулись медные трубки подсветки. Вдоль левой стены шли широкие стойла, отгороженные дубовыми перегородками, с толстым слоем соломы на полу и поилками из чеканной меди.

В стойлах сидели грифоны.

Я видел грифонов десятки раз — на аренах, в синдикатовских питомниках, в транспортных ангарах. Но Олеся видела их впервые, и я смотрел на её лицо в тот момент, когда она увидела ближнего.

Грифон сидел в ближнем стойле, сложив крылья вдоль тела. Орлиная голова, с загнутым клювом цвета старого золота и янтарными глазами, в которых мерцал зрачок. Шея переходила в мощный корпус, передняя часть покрыта перьями с тёмными полосами, а задняя, короткой львиной шерстью рыжего цвета. Передние лапы, птичьи, с когтями длиной в ладонь, а задние, кошачьи, мягкие, с втянутыми когтями. Хвост, длинный, львиный, с кисточкой на конце, который медленно покачивался из стороны в сторону.

Грифон повернул голову и посмотрел на Олесю. Она остановилась в трёх шагах и тихо выдохнула. Грифон моргнул, и янтарный зрачок сузился.

Олеся протянула руку. Пальцы зависли в воздухе, она посмотрела на меня, спрашивая.

— Можно, — сказал я. — Медленно. К клюву, пусть обнюхает.

Олеся поднесла ладонь к клюву грифона. Зверь наклонил голову, коснулся её пальцев кончиком клюва и издал тихий, вибрирующий звук, нечто среднее между орлиным клёкотом и кошачьим мурлыканьем. Олеся засмеялась, и смех у неё был таким, каким смеются дети.

— Ого, — выдохнула она. — Он тёплый. И перья мягкие, как…

— Как пух, — кивнул я. — У грифонов подпушек под маховыми перьями, двойная теплоизоляция. Поэтому они летают в любую погоду.

— Простите! — голос из глубины ангара оборвал нас. Из-за дальнего стойла вышел инструктор, молодой крепкий мужчина в лётной кожаной куртке, с нашивкой «Свободное Небо» на рукаве и в очках-консервах, сдвинутых на лоб. — Вы Покровский? Михаил?

— Да, — сказал я.

— Отлично. У вас вечерний слот на двоих. Вашего уже седлают. Пойдёмте.

Мы прошли вдоль стойл. В каждом сидел грифон, и каждый провожал нас взглядом янтарных глаз. Олеся шла рядом, вцепившись мне в локоть, и крутила головой.

Инструктор привёл нас к последнему стойлу, самому широкому. Там стоял грифон, при виде которого Олеся остановилась и перестала дышать.

Серебристый Альбатрос. Порода, которую выводили для парадных полётов и элитного проката. На треть крупнее обычных грифонов, с размахом крыльев метров семь, перья у него были серебристо-белыми, с жемчужным отливом.

Вдоль маховых перьев, по кромке крыльев, тянулась тонкая полоса эфирной подсветки, крошечные кристаллы, вплавленные в перьевые стержни, которые в полёте загорались мягким голубоватым светом.

Два конюха заканчивали седловку. Седло было двухместным, с высокой передней лукой и двумя парами стремян, обтянутое тёмной кожей с медными заклёпками. Страховочные ремни свисали по бокам.

— Элитный, с эфирной подсветкой перьев, — инструктор похлопал грифона по шее, и зверь повернул к нему голову, щёлкнув клювом. — Управляется телепатически, через поводья, установлен эфирный канал шестого поколения. Главное, держитесь крепко и не бойтесь. Они чувствуют страх, начинают нервничать и могут заложить вираж без предупреждения.

— Я не боюсь, — сказала Олеся.

Инструктор протянул нам защитное снаряжение. Две кожаные куртки на меховой подкладке с ремнями на запястьях и высоким воротником. Две пары очков-консервов с затемнёнными стёклами. Перчатки на утеплителе.

Я помог Олесе надеть куртку. Она была ей велика, рукава свисали ниже пальцев, я подвернул манжеты. Застегнул молнию, подтянул ремни на талии. Олеся стояла и смотрела на меня, пока я возился с застёжками, и от её взгляда мне хотелось бросить все ремни и поцеловать её снова.

Вместо этого я надел ей очки на лоб и натянул перчатки.

— Ну как? — спросил я.

— Как космонавт перед стартом, — ответила она. — Только с запахом котлет.

Я усмехнулся, надел свою куртку, очки и повернулся к грифону. Альбатрос стоял, переступая передними лапами, серебристые перья на загривке подрагивали. Эфирная подсветка по кромке крыльев тлела слабым голубым мерцанием, в покое она работала еле заметно, в полноте загораясь только в полёте.

Я подошёл к грифону, положил ладонь ему на шею, между ушными пучками перьев. Закрыл глаза. Открыл эмпатию.

Яркое, мощное, Ядро грифона, ответило мгновенно. Сознание зверя было спокойным и дисциплинированным. Я послал короткий эмпатический импульс: «Спокойно. Мы свои. Полетим».

Грифон повернул голову, посмотрел на меня янтарным глазом и клёкотнул. Перья на загривке легли ровно.

— Он готов, — сказал я. — Садись первая. Переднее седло, ноги в стремена, руки на луку. Я сяду за тобой.

Олеся поднялась по приставной лесенке и перекинула ногу через седло. Устроилась, нашла стремена, вцепилась в луку. Я поднялся следом и сел за ней, продев ноги в задние стремена. Потянулся вперёд, взял поводья, широкие кожаные ленты, в которые были вплетены эфирные нити, и через которые шёл ментальный контакт с грифоном. Застегнул страховочные ремни, ей и себе.

Олеся сидела между моими руками, спиной ко мне, и я чувствовал, как она дрожит, мелкой, частой дрожью, в которой страх и восторг смешались до неразличимости.

— Я рядом, — сказал я ей в ухо. — Ничего не бойся.

Олеся накрыла мою руку на поводьях своей ладонью и сжала.

Инструктор отступил от грифона и поднял руку.

— Площадка свободна. Удачного полёта!

Я послал грифону импульс через поводья: «Вверх».

Альбатрос расправил крылья. Семь метров серебристых перьев развернулись по обе стороны, и эфирная подсветка ярко вспыхнула, как электрическая дуга, осветив стены ангара и лица конюхов. Грифон оттолкнулся задними лапами, мышцы под шкурой натянулись и разом сработали, крылья ударили по воздуху. Мы взлетели.

Первый взмах крыльев вдавил нас в седло. Второй оторвал от земли. Третий, и ангар ушёл вниз, вместо него под нами раскрылся город.

Холодный ветер ударил в лицо, я прижал подбородок к макушке Олеси, прикрывая глаза от напора. Грифон набирал высоту крутой спиралью, и Крестовский остров поворачивался под нами: деревья, дорожки, фонари, причал и уходящая лента набережной. Эфирная подсветка на крыльях горела в полную силу и каждый взмах оставлял в воздухе секундный росчерк, который гас, как след бенгальского огня.

На высоте двухсот метров грифон выровнялся. Крылья распахнулись и замерли, Альбатрос поймал восходящий поток над Невой и пошёл на плавное планирование, почти неподвижное, только кончики маховых перьев шевелились, подстраиваясь под ветер.

Я опустил взгляд.

Нева тянулась через город тёмной, маслянистой лентой, и в ней отражались огни мостов, каждый мост горел своим оттенком, отражения дрожали в чёрной воде, вытягиваясь длинными столбами света.

Невский проспект прорезал город яркой линией, как трасса, по нему ползли огоньки машин, красные в одну сторону, белые в другую. Купол Исаакия, освещённый снизу прожекторами, стоял в темноте, золото на нём горело приглушённо, но видно его было за километры. Правее, через реку, блестел тонкий шпиль Петропавловки, и ангел на его вершине ловил свет последнего прожектора и сиял как звезда.

Крыши уходили до горизонта. Жёлтые, серые, бурые, с печными трубами и антеннами, и среди них, в провалах дворов-колодцев, мерцали окна квартир, тысячи окон, за каждым из которых кто-то жил, ужинал, укладывал детей.

Олеся молчала. Она сидела передо мной, вцепившись в луку седла, и смотрела вниз. Я видел, как её плечи поднялись и опустились, она глубоко вдохнула, всей грудью, и задержала воздух, будто боялась, что выдох разрушит картину.

Потом выдохнула. И засмеялась.

Смех был тихим, придушенным ветром, и он шёл откуда-то из глубины, где хранятся детские обещания и нереализованные мечты. Олеся откинулась назад, прижавшись спиной к моей груди, и её волосы, выбившиеся из-под косынки, ударили мне в лицо.

Я держал одной рукой поводья, а другой обнимал её поперёк живота, и сквозь две кожаные куртки я чувствовал тепло её тела. Грифон шёл ровно, крылья несли нас над городом, подсветка мерцала голубым.

— Миша, — сказала Олеся, и голос у неё дрожал, но от холода или от счастья, я так и не понял. — Посмотри. Вон там.

Она вытянула руку. Внизу, за изгибом Невы, за Стрелкой Васильевского острова, где Ростральные колонны стояли тёмными столбами на фоне подсвеченной Биржи, открылся уходящий в горизонт Финский залив и на его краю, мерцали слабые огни Кронштадта, как свечи.

Грифон повернул голову, поймал мой импульс через поводья и заложил плавный вираж влево. Крыло пошло вниз, город накренился и Олеся вжавшись в меня ахнула, а я придержал поводья и выровнял. Альбатрос послушно распрямился и пошёл над заливом. Ветер здесь стал тяжёлым.

Я смотрел с высоты на город. На огни, на реку, на купола и шпили, на крыши, и на девушку, которая сидела в моих руках и смеялась от счастья, потому что мечта, обещанная мамой, сбылась через пятнадцать лет на апрельском ветру.

За моей спиной осталась целая жизнь, сорок лет хирургии, тысячи операций, синдикаты, арены и пробуждение в чужом теле с чужими документами. Впереди была ещё одна жизнь, и я пока не знал, какой она будет и сколько продлится.

Но сейчас, на высоте четырёхсот метров, над вечерним Петербургом, с Олесей в руках и грифоном под ногами, я понимал одну вещь. Вторая жизнь была дана мне для того, чтобы быть счастливым.

Лечить Ядра — это работа. Быть счастливым — это выбор. И я его сделал.

Грифон заложил широкий вираж над заливом, и серебристые крылья поймали свет далёкого прожектора. Подсветка вспыхнула ярче, и Олеся, запрокинув голову, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрыми от ветра и холода.

Я наклонился и поцеловал её в висок. Кожа была ледяной, ветер свистел в ушах, и грифон нёс нас над чёрной водой. Огни Кронштадта мерцали впереди, город горел за спиной.

Олеся повернула голову, я поцеловал её в губы, она целовала меня в ответ, и ветер бил в лицо.

Грифон летел. А мне было хорошо.

Нам! Нам было хорошо!

Журналистка тем временем справилась с заминкой. Она повернула смартфон на столе так, чтобы микрофон был направлен на Саню, её губы чуть растянулись.

— Значит, вы утверждаете, что клиника связана с подпольными аренами, — сказала она. — Это крайне интересная информация, благодарю вас. Могу я узнать ваше полное имя для публикации?

Саня моргнул. До него начало доходить, что его блеф подкинул журналистке материала, которого у неё до этого момента не было.

— Я… э… — Саня потерял нить и посмотрел на Денисова.

Из стационара донёсся скрежещущий скрип. Дверь стационара распахнулась, и в приёмную вылетел Феликс. Журналистка тут же схватила свой смартфон со стойки и прижала к себе.

Сова пересёк помещение, едва не задев Ксюшу по макушке, и приземлился на стойку, которая стояла на краю смотрового стола, смахнув лапой алюминиевый поддон, который с грохотом упал около пуделя. Когти клацнули по корпусу стойки. Крылья сложились. Рептильные зрачки развернулись к журналистке и зафиксировались.

Пудель взвизгнул и скользя лапами по металлу попятился.

— Продажная пресса на службе капитала! — прогремел Феликс на полную мощность, и стакан с термометрами на стойке зазвенели. — Буржуазные наймиты пытаются очернить честный труд пролетариата!

Журналистка отшатнулась. Она широко раскрытыми глазами устависать на Феликса, профессиональная невозмутимость дала трещину, потому что к провокациям, угрозам и нервным ветеринарам журналисты привыкли, но к сове, которая орёт лозунги, жизнь их не готовила.

— Цензура! — Феликс раздулся. Перья по всему телу встали дыбом, он стал вдвое больше, превратившись в шар из белых перьев с горящими глазами. — Трибунал!

Журналистка попыталась направить камеру на сову. Феликс расценил движение по-своему. Клюв распахнулся и потянулся едкий, химический запах, предвестник дымовой завесы, которой Феликс мог заполнить комнату за считанные секунды.

Денисов увидел раскрытый клюв, дымок, который начал сочиться между створками, и понял, что Феликс готовит что-то недоброе.

А Саня подумал, что если Феликс выпустит завесу, журналистка задохнётся и пудель упадёт в обморок. Запись на смартфоне зафиксирует, как в ветеринарной клинике на журналиста напала ядовитая птица. И публикация превратится из скандальной в уголовную.

Денисов сделал шаг вперёд.

— Саня! — рявкнул он, и голос был режущий, без вариантов. — Убери птицу в стационар! Быстро!

Саня дёрнулся от неожиданности. Повернулся к Денисову, и на его лице мелькнуло изумление, за два дня знакомства он ни разу не слышал от Денисова такого тона. Но тело уже среагировало. Саня шагнул к Феликсу, обхватил его обеими руками поперёк корпуса и прижал крылья к бокам.

Феликс заскрежетал. Когти скребли по воздуху, клюв щёлкал, и из-под перьев доносилось злобное шипение.

— Руки прочь! Подавление свободы слова! Произвол реакционных сил!

— Маркс, заткнись, — Саня тащил его к стационару, придерживая за корпус. Феликс извивался, плевался жёлтым дымком и пытался клюнуть Саню в забинтованную макушку, но Саня наученно пригибал голову, и клюв щёлкал по воздуху. — Ты мне и так сегодня башку продырявил, хватит!

Дверь стационара хлопнула. Голос Феликса, приглушённый стеной, прокричал ещё: «…узурпация!..…контрреволюция!..» — и затих.

В приёмной стало тихо. Пудель на столе лежал и мелко трясся. Журналистка стояла с вытянутой рукой, в которой был смартфон, и смотрела на дверь стационара. На её лице боролись профессиональный азарт и биологический инстинкт самосохранения.

Денисов стоял посреди приёмной. Руки у него тряслись, колени подгибались, и пот заливал воротник халата. Но он стоял. И смотрел на журналистку.

Он сглотнул. Журналистка с телефоном стояла напротив, красная точка записи пульсировала.

Саня был за стеной. Феликс тоже. Ксюшу обуял страх и она не могла пошевелиться. Михаил Алексеевич был далеко. Так что Денисов стоял один, перед профессиональной журналисткой, нанятой людьми, которые вчера утром приказывали ему продавать мурлокам «эфирный маникюр».

Страх никуда не делся. Он сидел в животе и Денисов его чувствовал. Но поверх страха включилось что-то другое, то, что проснулось сегодня утром, когда он два часа держал кипящего панголина и ни разу не отступил. То, что заставило его рявкнуть на Саню. То, из-за чего он вчера швырнул ключи на стойку и вышел из «Здорового Ядра».

Денисов выпрямился. Расправил плечи. Поднял фонендоскоп с локтя и повесил на шею.

— Во-первых, — сказал он, и голос вышел суховатым, с той чеканной интонацией, которую он утром слышал у Михаила Алексеевича и которая теперь пришла сама. — Я дипломированный фамтех с правом первичного приёма. Статья сорок два федерального закона «О ветеринарной деятельности в отношении эфирно-активных видов» разрешает мне вести самостоятельный осмотр и назначение в присутствии лицензированного ассистента. Ксения Андреевна Мельниковой, — он кивнул на Ксюшу за стойкой, — лицензированный ассистент. Ни одного нарушения.

Журналистка приподняла бровь. Смартфон в её руке не дрогнул.

— Во-вторых, — Денисов сделал шаг к стойке и повернулся к Ксюше. — Ксюш, покажи накладные на препараты группы «Б». Все. За последние три месяца.

Ксюша кивнула. Она быстро подошла к шкафу, а в руках у неё была толстая синяя папка, с наклейкой «Учёт медикаментов». Ксюша раскрыла её, развернув к журналистке. Накладные, подписи поставщика, печати аптечного склада, даты, серийные номера. Каждая ампула, каждый флакон, на учёте, с номером партии и датой поступления.

Михаил Алексеевич вёл документацию так, как вели её в синдикатовских клиниках: каждая единица на счету, каждая подпись на месте. Денисов понял это ещё вчера, когда увидел журнал приёма, и сейчас был благодарен за эту педантичность так, как никогда в жизни не был благодарен за чужую бюрократию.

— Неучтённых препаратов в этой клинике нет, — сказал Денисов. — Можете сфотографировать каждую страницу. Я подожду.

Журналистка посмотрела на папку. На ровные столбцы цифр, на печати, подписи. Лицо у неё оставалось жёстким, но в глазах мелькнуло то, что Денисов узнал, пересчёт. Она пересчитывала, стоит ли материал публикации, если юридическая база разваливается.

— А в-третьих, — Денисов повернулся к смотровому столу. Пудель лежал на боку, под стойкой, дрожал и косился на дверь стационара, откуда недавно вылетела сова. Денисов положил ладонь ему на бок, нащупал эфирную точку и нахмурился.

Он это заметил ещё при первом осмотре, когда ставил фонендоскоп. Пульс пуделя был ровным, температура нормальной, но в ритме Ядра сидела едва уловимая аритмия, крошечный сбой на каждом четвёртом ударе, как заедающая стрелка метронома. Тогда он списал это на стресс. Сейчас, с фонендоскопом на шее и злостью в груди, он посмотрел внимательнее.

Денисов включил эфирограф. Монитор загудел, зелёная линия поползла по экрану. Он приложил выносной датчик к боку пуделя, и на планшете развернулась кривая пульса Ядра.

Кривая была неправильной. Каждый четвёртый пик проседал, образуя характерную «ступеньку», это классический признак механического повреждения оболочки Ядра. Денисов видел такие кривые в учебнике, в главе, которую преподаватель на кафедре называл «Ятрогенные травмы», повреждения, нанесённые самими врачами.

Вибромассаж Ядра. Процедура, которую «Здоровое Ядро» продавало за четыре тысячи рублей и которую Якубс вписывал в прейскурант под названием «Глубинная гармонизация эфирного контура». На практике это означало, что ассистентка прикладывала к Ядру вибрирующий зонд и от регулярных сеансов оболочка Ядра деформировалась, как деформируется любая живая ткань от хронической вибрации.

Денисов посмотрел на журналистку. Она стояла, скрестив руки, и ждала.

— Вы пишете статью, — сказал Денисов. — А я прямо сейчас составляю официальный акт.

Он развернул монитор эфирографа к журналистке. Зелёная кривая ползла по экрану, и ступенька на каждом четвёртом пике была отчётливо видна.

— У вашего пуделя деформация оболочки Ядра. Ятрогенная, от регулярного механического воздействия. Я знаю, где делают эту процедуру, потому что до вчерашнего дня я там работал. «Здоровое Ядро», ваши заказчики. Флаберович и Якубс продают это под названием «глубинная гармонизация» и берут четыре тысячи за сеанс. На самом деле они калечат Ядра здоровых животных ради выручки. И они покалечили вашу собственную собаку.

Тишина в приёмной стала ощутимой физически. Ксюша замерла с папкой в руках. Из стационара доносилось приглушённое ворчание Феликса и тихий голос Сани, который пытался его успокоить.

Журналистка смотрела на экран. На зелёную кривую. На ступеньку, которая появлялась через каждые четыре удара и означала, что Ядро её пуделя повреждено. Смартфон в её руке опустился.

— Это… — она запнулась. Голос потерял профессиональную сухость. — Это серьёзно?

— Обратимо, — сказал Денисов. — Если прекратить процедуры. Через два-три месяца оболочка восстановится. Но если продолжать, деформация станет необратимой, и Ядро начнёт угасать. Ваш пудель потеряет эфирную активность. Навсегда.

Журналистка смотрела на пуделя. И в этот момент, впервые за весь визит, в её лице проступило что-то испуганное, человеческое, как у той бабушки, которой она притворялась на пороге.

Она подняла смартфон. Посмотрела на красную точку. Нажала кнопку. Точка погасла.

Убрала смартфон в карман. Наклонилась к столу, подхватила пуделя обеими руками и прижала к груди. Пудель ткнулся мордой ей в подбородок.

— Мне нужно поговорить с Флаберовичем, — сказала она, и голос был севшим. Она развернулась, прошла мимо Денисова, мимо Ксюши, толкнула дверь плечом и вышла. Колокольчик тренькнул ей вслед, и дверь закрылась.

В приёмной стало тихо.

Денисов стоял у смотрового стола. Руки у него тряслись. Колени дрожали. Халат с котиком был мокрым от пота, и фонендоскоп на шее казался свинцовым.

Ксюша медленно закрыла папку с накладными. Положила на стол. Посмотрела на Денисова.

— Кирилл, — сказала она.

Денисов повернулся к ней.

— Ты молодец, — похвалила его Ксюша.

Денисов открыл рот, чтобы ответить, ноги у него подкосились. Он сел на стул, потому что стоять больше не мог и уткнулся лицом в ладони. Его плечи мелко тряслись, Ксюша не могла понять, смеётся он или плачет.

Из стационара высунулся Саня с Феликсом на плече.

— Что? — спросил он, оглядывая пустую приёмную. — Ушла? Мы победили?

Грифон мягко сел на площадку. Толчок, шорох когтей по настилу, и крылья сложились, погасив подсветку.

Я помог Олесе спуститься по приставной лесенке. Ее ноги подкашивались, два часа в седле на ветру давали о себе знать.

Мы сдали снаряжение, поблагодарили инструктора, и я поймал такси у ворот аэроклуба. Олеся села в машину, привалилась ко мне, уткнувшись лбом в плечо.

За окном бежал ночной Петербург. Мосты, фонари, тёмная Нева. Олеся молчала, я тоже, тишина была из тех, которые не нужно заполнять.

Машина остановилась у нашего дома на Среднем проспекте. Я расплатился, мы вышли.

Олеся стояла у подъездной двери и смотрела на меня. Улыбка не сходила с её лица с момента взлёта, прошло два часа, а она по-прежнему улыбалась. Глаза горели, несмотря на красные от ветра веки.

— Покровский, — сказала она. — Это было… Я даже слов не могу подобрать. Спасибо.

Я шагнул к ней. Обнял, притянув к себе, она положила голову мне на грудь. Мы стояли у подъезда, в ночи и я чувствовал, как через куртку бьется её сердце.

Потом она подняла голову. Я наклонился и поцеловал её. Губы у неё были холодными от ветра, но мягкими, она целовала меня в ответ, обхватив ладонями лицо.

Мы стояли у подъезда, поцелуй был… правильным. В нём не было подростковой лихорадки и не было старческой тоски по ушедшему. Были мужчина и женщина, и ночь, и тепло.

Мы тихо зашли в подъезд, поднялись по лестнице и открыли дверь квартиры. В прихожей было темно, и из комнаты доносился ровный храп Кирилла — он спал. Олеся сняла ботинки, держась за мою руку, я снял свои. Мы стояли в темноте, в носках, на холодном линолеуме и шептались.

— Спокойной ночи, Миша, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Леся.

Она сжала мою руку, отпустила и ушла. Дверь тихо закрылась.

Я прошёл в свою комнату, сел на кровать и стянул носки. Потом куртку и рубашку. Лёг, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

В потолке не было ни эфирных каналов, ни деформированных Ядер, ни красных табличек с корпоративными лицензиями. Просто белый потолок с трещиной в штукатурке, похожей на речное русло.

Я закрыл глаза. В голове было тихо. Никаких планов, диагнозов, никаких тревог. Ветер, огни, перья грифона и Олесин смех.

Так и уснул.

За два часа до этого, в закрытой приёмной Пет-пункта, за опущенными жалюзи и запертой дверью, сидели трое.

Денисов, на стуле у смотрового стола, привалившись спиной к стене. Халат с котиком расстёгнут, рукава закатаны, под глазами тёмные круги. Ксюша, за стойкой, с термосом и тремя кружками. Шипучка спала у неё на коленях.

Саня на полу, по своей привычке, прислонившись к стене и вытянув ноги поперёк прохода. Бинт на его голове пропитался бурыми пятнами, но кровь давно остановилась.

Между ними, на столе лежал блокнот Ксюши, раскрытый на странице с записями сегодняшнего дня, и при взгляде на этот список у всех троих сводило желудок. Операция на панголине, визит журналистки с диктофоном, атака совы, перевязка Сани, юридический разгром. День, от которого любой вменяемый работодатель получил бы инфаркт.

Денисов потёр лицо ладонями.

— Надо звонить Покровскому, — сказал он. — Флаберович пошёл в атаку. Они прислали журналистку. Пускай мы её отбили, но это разведка. Следующий удар будет серьёзнее.

Ксюша поставила термос на стойку. Звук вышел громким. Шипучка дёрнул ухом.

— Нельзя звонить, — сказала она.

Денисов поднял голову.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Михаил Алексеевич первый раз за всё время пошёл на нормальное свидание. Первый раз с тех пор, как я тут работаю. Он ни разу не уходил раньше шести. Ни разу не ходил в ресторан, в кино, вообще никуда, кроме магазина за молоком или расходниками для петов. Я ему этого грифона достала, Кирилл. Я звонила Витьке, выбивала слот и его выгоняла из клиники. Если мы сейчас позвоним, он через двадцать минут будет здесь, в халате, с бешеными глазами, и свидание всё. Закончилось. Хотите это на себя взять?

Денисов промолчал.

— Точняк! — Саня поднял палец с пола. — Тем более, мы же справились. Бабка с диктофоном слилась. Ты её разнёс, Кирюха, красиво, по пунктам. Она выбежала с пуделем и больше не вернётся.

— Она вернётся, — Денисов покачал головой. — Или пришлют другого.

— Ну вернётся, разберёмся. Завтра. В рабочем порядке, — Саня почесал край бинта на лбу и поморщился. — И вообще… Если Миха сейчас приедет, он увидит мою пробитую голову и спросит, почему я полез к Вэллору. А Феликс ещё расскажет свою версию, этот пернатый стукач. И мне придётся объяснять, зачем я совал руки без перчаток. А оно мне надо?

Ксюша посмотрела на Саню с выражением, которое означало: ты идиот, но сейчас ты говоришь правильные вещи.

Денисов сидел на стуле и молчал. Сегодня он справился, и с панголином, и с журналисткой.

Он поднял голову.

— Вы правы, — сказал он. — Мы отбили атаку. Я доказал, что могу защитить клинику без него. Пусть отдыхает. Завтра сами всё расскажем, в спокойной обстановке, когда он будет сытый и в хорошем настроении.

— После завтрака, — уточнила Ксюша.

Денисов кивнул. Саня кивнул.

Три человека в пустой ветеринарной клинике, после самого безумного дня в их жизни, заключили молчаливый договор, не звонить боссу до утра. У каждого была своя причина. У Ксюши романтическая. У Сани шкурная. У Денисова профессиональная гордость, которая за один день выросла из зародыша в рабочий орган.

Ксюша разлила чай по кружкам. Саня взял свою, с трещиной и поднял.

— За командную работу, — сказал он.

— За команду, — поправила Ксюша.

Денисов поднял кружку. На кружке был нарисован рыжий кот в очках, похожий на того, что вышит на кармане халата. Денисов посмотрел на кота, на Ксюшу, на Саню с его бинтом и синяками.

— За команду, — согласился он.

Они выпили чай. Из стационара доносился тихий гул ионизатора и приглушённое ворчание Феликса, который так и не простил Сане вечернего унижения и бормотал что-то про «реабилитацию политических заключённых».

Проснулся я от… тишины. Олеси в квартире не было, она ушла на утреннюю смену. На кухонном столе, придавленная чашкой, лежала записка. Нарисованный смайлик с кривой улыбкой и подпись: «Покровский, ты лучший. Завтрак в холодильнике. О.». В холодильнике стояла тарелка с двумя сырникам, от них тянуло ванилью.

Я разогрел сырники, съел оба, запил кофе из турки, которую Олеся оставила на плите и вышел из дома.

Утро было ясным. Воздух свежим, но солнце светило, тротуар блестел от недавно прошедшего дождика. Я шёл по проспекту и чувствовал себя хорошо и легко, без привычного фонового гудения тревоги, которое за последние месяцы стало настолько обычным, что я перестал его замечать. Сегодня его не было, разница ощущалась.

У киоска Василиса налила мне двойной американо и внимательно посмотрела.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, подавая стаканчик. — У вас второй день подряд лицо хорошего человека. Так и привыкнуть можно.

— Не привыкай, — ответил я. — Завтра вернётся обычное.

— Не-а, — Василиса покачала головой. — Это уже не вернётся. Я такое видела. Это называется «влюбился».

Я забрал кофе и пошёл дальше, усмехаясь в стаканчик.

Пет-пункт. Крыльцо, колокольчик, табличка. Я толкнул дверь и вошёл.

В приёмной было тихо. Нехорошо тихо. Так тихо бывает в палате, когда ординаторы знают, что главврач вот-вот зайдёт на обход и найдёт то, что они пытались спрятать.

Ксюша сидела за стойкой и была погружена в журнал приёма с такой сосредоточенностью, с какой обычно читают завещание. Шипучка на её плече спала, но хвост подёргивался, зверёк чувствовал напряжение хозяйки. Ксюша не подняла глаз при моём появлении, это было первым сигналом, потому что она не поднимала глаз, только когда было что скрывать.

Денисов стоял у смотрового стола и протирал поверхность антисептической салфеткой. Стол блестел. Денисов протирал его так, будто на нём остались следы преступления, которые нужно уничтожить до приезда полиции. При моём появлении он дерганно кивнул и вернулся к протиранию, хотя стол был чистым настолько, что на нём можно было делать операцию на открытом сердце.

Саня сидел в подсобке. Я видел его через приоткрытую дверь, он привалился к стене и ел пирожок. На его голове была натянута глубокая вязаная шапка, тёмно-зелёная, спущенная до бровей. В помещении было двадцать два градуса.

Профессорский радар сработал мгновенно. Каждый сустав каждого позвоночника в этой комнате кричал о виновности.

— Так, — сказал я и отпил кофе. — Почему мы такие тихие?

Ксюша перевернула страницу журнала. Денисов протёр угол стола, который протирал уже третий раз. Саня укусил пирожок.

— И Саня, — добавил я. — Сними шапку. У нас не лесоповал.

Саня поперхнулся пирожком. Откашлялся, вытер рот ладонью и посмотрел на меня через дверной проём.

— Мих, холодно. Дует из окна.

— Окно закрыто. Сними шапку, — повторил я.

Саня медленно снял шапку. Под ней обнаружился бинт, с бурым пятном на макушке, обмотанный от темени до лба. Выглядел Саня так, будто его вынесли из окопа.

Я посмотрел на Саню. На бинт. На Ксюшу, которая изучала журнал с интенсивностью аспиранта перед защитой. На Денисова, который тёр уже абсолютно стерильную поверхность.

— Что, — сказал я ровным голосом, — вчера произошло?

Денисов положил салфетку на стол. Выпрямился. Посмотрел на Ксюшу, Ксюша посмотрела на Саню, Саня посмотрел в потолок. Круговой обмен взглядами, который я видел тысячи раз и который означал одно, они договорились молчать, но договор трещал.

Денисов набрал воздуха в грудь. Открыл рот, но сказать ничего не успел.

Колокольчик над дверью тренькнул.

В приёмную ворвался мужчина. Высокий, в дорогом тёмно-сером пальто нараспашку, с шёлковым шарфом, сбившимся набок. Лицо красное, дыхание сбитое, на лбу испарина. В руках он нёс прозрачный пластиковый контейнер размером с обувную коробку, набитый белой ватой. Он нёс его так бережно, как несут торт на день рождения или бомбу с нестабильным детонатором.

— Доктор! — выпалил он с порога. — Помогите! Мой Сёма звенит!

Денисов закрыл рот. Признание отложилось.

Я поставил кофе на стойку и подошёл к мужчине. Контейнер в его руках мелко вибрировал и от него шёл звук. Тонкий, непрерывный, на самой границе слышимости.

— Поставьте на стол, — сказал я. — Аккуратно.

Мужчина поставил контейнер на смотровой стол, который Денисов только что довёл до хирургической стерильности. Я снял крышку.

Среди ваты лежал ёж. Маленький, сантиметров десять в диаметре, свёрнутый в клубок. Но иглы у него были другими. Вместо обычных кератиновых шипов из его спины росли длинные, тонкие, прозрачные кристаллы. Эфирные иглы, каждая длиной с мизинец, острые, как осколки стекла, и при свете лампы они ловили свет и разбрасывали по стенам приёмной крошечные радужные блики.

Стеклянный Ёж. Редкая декоративная порода, которую вывели в Швейцарии для коллекционеров. Ядро первого уровня, эфирная активность минимальная, но иглы, чистый кристаллизованный эфир, выращенный из оболочки Ядра.

Красивый зверь. Дорогой. И очень, очень хрупкий.

Ёж звенел. Каждая кристаллическая игла вибрировала, и вибрация передавалась соседним. Весь зверь гудел тонким хрустальным звоном. Я наклонился ближе. У основания нескольких игл, там, где кристалл выходил из кожи, виднелись тонкие белесые трещины, расходящиеся веером от корня.

Иглы трескались. Если процесс продолжится, кристаллы начнут осыпаться. Без игл ёж потеряет терморегуляцию, кристаллическая оболочка служила ему теплоизолятором, удерживая тепло Ядра внутри тела. Без неё Ядро остынет за несколько часов и погибнет.

— Давно звенит? — спросил я.

— С утра! — мужчина стоял рядом, комкая шарф в руках. — Я проснулся, а он лежит в домике и звенит! Раньше никогда такого не было!

Я выпрямился и посмотрел на мужчину.

— Что он ел? — спросил я.

— Обычный корм, премиум, «Кристалл Нутришн».

— Слушали громкую музыку?

— Нет! Мы тихие люди!

— Роняли?

— Боже упаси!

Я помолчал. Ёж продолжал звенеть. Вибрация шла изнутри, от Ядра, и распространялась по кристаллам. Это была резонансная вибрация, Ядро колебалось на частоте, совпадающей с собственной частотой кристаллов, кристаллы входили в резонанс и начинали разрушаться.

Вопрос был: что раскачало Ядро?

— Что-нибудь новое в квартире появлялось? — спросил я. — Техника, приборы, ремонт?

Мужчина открыл рот и покраснел. Краска пошла от шеи вверх, заливая щёки, и он уставился в стену за моим плечом.

— Ну… — он замялся. — Жена купила… ультразвуковой отпугиватель от мышей. Маленький такой, в розетку. Включила на ночь. А Сёма спал рядом, в своём домике, на тумбочке у кровати…

Я закрыл глаза и досчитал до трёх.

Ультразвуковой отпугиватель. Прибор, генерирующий высокочастотные колебания для отпугивания грызунов. Частота от двадцати до шестидесяти килогерц. Собственная резонансная частота кристаллических игл Стеклянного Ежа от тридцати до пятидесяти килогерц. Диапазоны перекрывались, и ёж, проспавший всю ночь рядом с работающим генератором ультразвука, вошёл в резонанс.

— Понятно, — сказал я. — Кирилл, иди сюда. Это будет твой первый кристаллический пациент.

Денисов подошёл к столу и посмотрел на ежа. Кристаллические иглы переливались радужными бликами при каждой вибрации, с каждой минутой звон становился чуть громче, процесс шёл по нарастающей.

— Ультразвук вошёл в резонанс с эфирной структурой кристаллов, — сказал я, доставая из шкафа защитный щиток. — Ваша жена, по сути, настроила его как камертон. Ядро до сих пор вибрирует на ультразвуковой частоте, и кристаллы колеблются вместе с ним. Если не остановить, иглы начнут лопаться. И когда кристаллическая игла лопается, Кирилл, она разлетается шрапнелью. Мелкие, острые осколки стеклянного эфира, в радиусе полутора метров.

Денисов побледнел и машинально отступил от стола.

Саня, который стоял с пирожком, тихо переместился ниже, присев за столешницу так, что видна была только макушка с бинтом.

Ксюша молча открыла ящик, достала защитные очки и надела. Потом достала вторую пару, протянула Денисову. Третью, мужчине в пальто, который стоял рядом и бледнел с каждым моим словом.

— Шрапнелью? — переспросил мужчина. — Доктор, вы шутите?

— Мне редко бывает смешно на работе, — ответил я, надевая щиток на лицо и натягивая плотные термостойкие перчатки. — Денисов, перчатки, щиток. Будешь держать.

— Держать⁈ — Денисов взял перчатки и посмотрел на звенящего ежа так, как смотрят на гранату с выдернутой чекой.

— Держать. Двумя руками, за бока, между кристаллами. Там есть полоска кожи без игл, вдоль живота. Нащупаешь. Фиксируй плотно, чтобы он не дёрнулся. Если дёрнется в момент удара, я попаду не туда, и кристалл лопнет.

Денисов надел щиток, натянул перчатки и осторожно, миллиметр за миллиметром, завёл пальцы под ежа. Нащупал полоску голой кожи на животе и обхватил. Ёж звенел, вибрация передавалась через перчатки, и Денисов стиснул зубы.

— Колется, — выдавил он.

— Терпи. Ксюша, принеси из стационара эфирный камертон, второй ящик слева, верхняя полка. Стальной, с синей меткой.

Ксюша сходила и вернулась. Камертон, стальная двузубая вилка длиной сантиметров двадцать, с рукояткой, обмотанной изоляционной лентой. Внутри зубцов, в пазу, сидел крошечный эфирный кристалл, который позволял настраивать частоту удара.

Я взял камертон. Мне нужна была частота, противоположная той, на которой звенел ёж, контрчастота, которая погасит колебания Ядра. Для этого нужно ударить по центральной игле, самой крупной и самой толстой, которая росла из лобовой пластины ежа и была напрямую связана с оболочкой Ядра. Удар камертоном по этой игле создаст контрвибрацию, которая пройдёт по кристаллу вниз, к Ядру, и рассинхронизирует его.

Теоретически. Если я попаду точно. Если Денисов удержит. Если ёж не дёрнется.

Я наклонился к ежу. Центральная игла торчала из лба, длинная, сантиметра четыре, толще остальных, прозрачная, с лёгким голубоватым оттенком. Она вибрировала сильнее прочих, и у её основания трещина была шире, чем у соседних. Времени оставалось мало.

— Денисов, держи крепко. Не двигайся. На счёт три, — велел я.

— Понял, — Денисов сжал ежа.

Мужчина в пальто отступил к стене и прикрыл лицо шарфом.

— Раз. Два. Три.

Я ударил камертоном по центральной игле. Коротко, точно, под углом сорок пять градусов к основанию, с расчётом на то, чтобы вибрация пошла вниз, к Ядру, а не вверх, к кончику.

Раздался звук. Глубокий, низкий, басовитый гул, который пришёл из точки удара и прошёл через всего ежа, через каждый кристалл, каждую иглу, все они отозвались разом, одной протяжной чистой нотой. Ёж в руках Денисова вздрогнул, всем телом, от носа до задних лап и обмяк в ладонях Денисова. Кристаллы звякнули в последний раз, высоко и тонко, и звук оборвался.

Тишина.

Ёж лежал в ладонях Денисова и молчал. Иглы перестали вибрировать. Я наклонился ближе, кристаллы помутнели, потеряв прозрачность и стали матовыми. Это было нормально, после контрудара кристаллическая решётка перестраивалась, через сутки иглы снова станут прозрачными. Трещины у оснований побелели и затянулись тонкой плёнкой.

Я приложил палец к эфирной точке за ухом. Пульс Ядра ровный, спокойный, без вибрации. Частота нормальная. Резонанс снят.

— Готово, — сказал я.

Денисов разжал руки. Пальцы у него тряслись, на перчатках остались мелкие царапины от кристаллических игл.

Мужчина выступил из-за стены и посмотрел на ежа.

— Сёма? — позвал он.

Ёж шевельнулся. Развернулся из клубка, высунул маленький чёрный нос и чихнул. Из ноздрей вылетело крошечное облачко эфирной пыли, мужчина нервно засмеялся, облегчённым смехом, от которого у него задрожал подбородок.

— Живой! Сёмочка!

— Живой, — подтвердил я, снимая щиток. — Выписываю успокоительные капли для стабилизации Ядра, три раза в день, неделю. И уберите отпугиватель из квартиры. Навсегда. Стеклянный ёж дороже, чем мыши.

Мужчина кивал на каждое слово. Ксюша выписала рецепт, пробила чек, двойной тариф за экстренный приём, мужчина заплатил не торгуясь, даже не посмотрев на сумму, он бережно уложил Сёму обратно в контейнер, обкладывая ватой со всех сторон.

— Спасибо, доктор, — сказал он в дверях. — Вы волшебник.

— Я фамтех, — ответил я. — Волшебники берут дороже.

Колокольчик тренькнул. Дверь закрылась.

Я положил щиток на стол. Снял перчатки. Повернулся.

Ксюша сидела за стойкой с закрытым журналом. Денисов стоял у смотрового стола, сложив руки на груди. Саня поднялся из-за стойки и стоял в полный рост, с бинтом на голове.

Трое виноватых, пойманных на горячем, которых спас колокольчик и стеклянный ёж, и которые понимали, что второго колокольчика не будет.

— А теперь, — сказал я, и голос у меня стал тем самым, ровным, тихим, — вернёмся к нашему разговору. Ксюша, закрой журнал. Денисов, смотри мне в глаза. Саня…

Я посмотрел на бинт. На бурое пятно на макушке. На лицо Сани, которое выражало сложную смесь раскаяния, дерзости и надежды, что я не буду спрашивать.

— Кто тебя так? — спросил я.

Саня вздохнул. Глубоко, со свистом, как вздыхают люди, которые полчаса готовились к неприятному разговору и всё равно не готовы.

— Феликс, — сказал он.

— Феликс, — повторил я. Из стационара, как по заказу, донёсся скрипучий голос: «Провокатор получил по заслугам!» — и замолк.

Я посмотрел на Ксюшу. На Денисова. На Саню. Все трое смотрели на меня, и в их глазах читалась та специфическая комбинация вины и солидарности, которая бывает у людей, переживших вместе что-то серьёзное и поклявшихся не рассказывать.

— Что здесь произошло, пока меня не было? — снова спросил я.

Денисов сделал шаг вперёд. Выпрямился, расправил плечи — жест, который я уже узнавал, потому что видел его вчера утром на крыльце — и посмотрел мне в глаза.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — К нам приходила журналистка из «Вестника Синдиката». От Флаберовича. С диктофоном, с подставным пуделем и с вопросами про лицензии. Мы думаем, что у нас большие проблемы.

Я молчал. Денисов говорил, я слушал, стоя у стойки, каждое его слово ложилось как кирпич в стену, которую я мысленно выстраивал из фактов.

Журналистка. «Вестник Синдиката». Бабушка с пуделем, берет диктофон, вопросы про лицензию и утилизацию. Саня с его блефом про «Северных Клыков», я покосился на Саню, тот втянул голову в плечи.

Феликс, который вылетел из стационара и едва не задымил журналистку. Денисов, который рявкнул на Саню, убрал сову и развернул ситуацию тремя ударами: закон, документы, диагноз пуделя.

Денисов закончил и замолчал. В приёмной стояла тишина, только из стационара доносился гул ионизатора и тихий скрип когтей Феликса по жёрдочке.

Внутри меня, профессор провёл анализ.

Флаберович и Якубс ответили быстро, Денисов уволился позавчера, а журналистка пришла вчера. Значит, контакт с «Вестником Синдиката» был налажен давно, и увольнение Денисова стало спусковым крючком.

Выбор момента, вечер, отсутствие главврача, говорил о том, что за клиникой наблюдали. Возможно, видели, как я уехал на такси с Олесей. Это была спланированная операция, моя команда встретила её без меня и выстояла.

Я посмотрел на них. На Ксюшу с её папкой бумаг. На Денисова в халате с котиком, который за сутки прошёл путь от корпоративного мямли до врача, способного выгнать журналистку медицинскими фактами. На Саню с пробитой макушкой и бандитскими замашками, которые чуть не утопили дело.

— Вы сработали отлично, — выдал вердикт я.

Три пары глаз уставились на меня. Ксюша приоткрыла рот. Денисов моргнул. Саня перестал жевать.

— Кирилл, молодец. Вместо обороны ты перешёл в атаку и поставил её перед выбором между статьёй и здоровьем собственной собаки. Юридический блок по статье сорок два, тоже верно. Горжусь. Ксюша, тоже молодец! — продолжил я.

Денисов порозовел. Ксюша выпрямилась и поправила очки, скрывая довольную улыбку.

Саня кашлянул.

— А мой блеф? — спросил он. — Я тоже, между прочим…

— И твой блеф тоже, Саня, — я кивнул, и голос мой был снисходительным ровно настолько, чтобы Саня понял, хвалю, но с оговоркой. — Ты её напугал. А потом она развернула микрофон в твою сторону и начала записывать, как ты сам вяжешь клинику с подпольными аренами. Так что твой блеф одновременно сработал и чуть нас не утопил.

Саня открыл рот, подумал и закрыл.

— Но. Вы совершили одну ошибку, — это я тоже отметил.

Улыбки вмиг погасли.

— Вы её отпустили, не взяв гарантий. Она выключила запись, забрала пуделя и ушла. А надо было стоять над ней и заставить удалить запись при вас. Или подписать бумагу об отказе от претензий. Или хотя бы взять настоящий номер телефона.

Денисов побледнел.

— Я… она так быстро ушла, я не успел… — пробормотал он.

— Журналисты, народ мстительный. Она могла испугаться в моменте. Увидеть диагноз пуделя, расчувствоваться, выключить запись. А потом прийти домой, остыть, связаться с Флаберовичем и решить, что статья всё равно принесёт больше, чем молчание. Запись у неё на телефоне, мы не знаем, что она с ней сделала.

В приёмной настала тишина.

— Ксюша, — сказал я. — Журнал. Она записывалась как пациент?

Ксюша раскрыла журнал, пролистала назад и нашла вчерашнюю запись. Палец упёрся в строчку.

— Мария Ивановна Петрова, — прочитала она. — Пудель, кличка Бусинка, чип номер… и телефон.

Я посмотрел на номер.

— Набери.

Ксюша набрала. Поднесла телефон к уху. Подождала. Опустила.

— «Номер не существует», — сказала она.

— Фейк, — я кивнул. — Имя тоже. «Мария Ивановна Петрова», это как «Иван Иванович Иванов», самая распространённая комбинация в стране. Профессиональная подстава, Денисов. Она пришла подготовленной, ушла тоже подготовленной.

Денисов сел на стул, потёр лицо ладонями. Котик на кармане халата смотрел на мир вышитыми глазами, полными безмятежности, которой в приёмной сейчас не было ни у кого.

— Если она выпустит статью в «Вестнике Синдиката», — сказал он глухо, из-за ладоней, то нам конец. Это главная профильная газета. Её читают все, синдикаты, гильдии, корпоративные клиенты, ГосВетНадзор. Одна публикация и от нас отвернутся все, кроме бабушек с барахолки.

— Бабушки с барахолки, наш основной контингент, — заметил я. — Но ты прав. Публикация нам навредит.

Саня хлопнул ладонью по стойке. Ксюша дёрнулась, Шипучка на её плече проснулась и зашипела.

— Я найду эту мадам! — Саня вскочил со стула. — У меня кореша на барахолке работают с базами данных. По номеру чипа пуделя, до вечера вычислят её настоящий адрес. Все чипы в единой базе, и мои ребята умеют в неё залезть. А потом мы подъедем и…

— Прессанём? — договорила Ксюша ледяным голосом.

— Ну… поговорим жёстко.

Ксюша сняла очки, протёрла их уголком халата и надела обратно. Жест, который я уже выучил, Ксюша готовится произнести речь.

— С ума сошёл, Шестаков? Какой бандитизм? Мы врачи, мы лечим животных, а ты хочешь подъехать к журналистке на тонированной машине и прессовать? Знаешь, как это называется в Уголовном кодексе? Статья сто шестьдесят три, вымогательство, до семи лет!

— Ксюх, я не про вымогательство! Я про разговор!

— Разговор, при котором у тебя бинт на голове и морда как у бандита!

— Хватит, — я поднял руку. Оба замолчали. — Ксюша права. Никакого прессинга. Но Саня тоже в одном прав, нам нужен её настоящий адрес.

Денисов покачал головой.

— С продажными журналистами разговоры не работают, Михаил Алексеевич. Они деньги понимают. Флаберович ей заплатил за материал, и она его сдаст, потому что это её заработок, — обозначил он.

— Может быть, — сказал я. — А может, нет. Ты вчера показал ей повреждения Ядра у её собственного пуделя. Это личное, Денисов. Личное работает сильнее денег. Но чтобы это проверить, мне нужно с ней поговорить. Лично, спокойно, без перебинтованных идиотов за спиной, — я посмотрел на Саню. Саня обиженно засопел. — Найди адрес, Саня. По чипу пуделя. Мы приедем, позвоним в дверь и поговорим. Покажем, что мы знаем, кто она. Этого хватит.

Саня кивнул. Подхватил куртку с вешалки и двинулся к двери.

— На барахолку? — спросил я.

— По телефону такие дела не решаются, Мих, — ответил он, натягивая куртку. — Моим корешам нужно в глаза смотреть, иначе цену задерут.

— Сколько?

— Пару тысяч за запрос. Может, три, если база платная.

— Возьми из кассы, — я кивнул Ксюше. Она открыла ящик, отсчитала купюры и протянула Сане. Саня сунул деньги в карман, натянул шапку поверх бинта и вышел.

Мы остались втроём.

— Ладно, — сказал я. — Пока Саня ищет адрес, мы работаем. Приём по расписанию, Денисов, на тебе лёгкие случаи, я беру всё остальное. Ксюша, за стойку. Поехали!

Денисов кивнул и пошёл мыть руки. Ксюша раскрыла журнал. Я взял халат с вешалки и надел, застегнув на все пуговицы.

Флаберович наносил удар. Журналистка была разведкой, и за ней мог последовать второй заход, серьёзнее и подготовленнее. Мне нужно было его опередить, у меня было несколько часов, пока Саня роется в своих базах.

Я надел стетоскоп на шею и пошёл в стационар проверить дракона, который молчал.

Вэллор спал. Температура в террариуме, сорок восемь, свечение багровое, пульс ровный. Ионизатор гудел, фильтруя инфракрасный эфир. Я сменил дренажные тампоны в стыках крышки, проверил герметичность свинцовой ленты и приложил ладонь к стеклу.

Тишина. Ядро билось в десяти сантиметрах от моих пальцев, от него не доносилось ничего. Я убрал руку и вышел из стационара.

До обеда мы приняли одиннадцать пациентов. Денисов вёл лёгкие случаи: аллергию, профилактику, подрезку когтей и справлялся чисто, без вопросов. Я взял на себя двух средних: грифончика с закупоркой третьего эфирного канала и престарелого мурлока с угасающим Ядром, которому нужна была поддерживающая терапия. Ксюша работала на стойке, вела журнал, принимала звонки и каждые двадцать минут проверяла телефон, ждала Саню.

Саня не звонил.

К двенадцати напряжение в приёмной сгустилось до состояния, которое я чувствовал физически, как лёгкий зуд между лопатками, как ощущение, что кто-то стоит за спиной. Денисов между пациентами подходил к окну и смотрел на улицу. Ксюша перекладывала карточки из одной стопки в другую и обратно. Шипучка на её плече ёрзала, улавливая хозяйкино беспокойство.

В двенадцать пятнадцать я снял халат.

— Обед, — сказал я. — Если придёт что-то тяжелее второго уровня, звони.

Я вышел на крыльцо, перешёл через дорогу и толкнул дверь кафе.

Внутри было тепло и людно. Обеденный зал был полон. За столиками сидели работяги из ремонтной мастерской с соседней улицы, две женщины с колясками, старик в кепке, тот же, что и вчера, с той же газетой и пирожком.

Олеся вышла из кухни. Фартук, косынка, румянец от плиты. Увидела меня, улыбнулась, и тревога, которая сидела между моими лопатками с самого утра, ослабла на пару оборотов.

— Садись, — сказала она. — Я тебе кое-что приготовила.

Я сел за свой столик у окна. Олеся скрылась на кухне и вернулась с глубокой керамической формой, из которой поднимался пар.

Картофельная запеканка с фаршем.

Золотистая сырная корочка, пропечённая до хруста, с тёмными пятнами в местах, где сыр зажарился чуть сильнее. Олеся разрезала порцию, под корочкой открылся слой нежного, воздушного пюре, пропитанного мясным соком. Под пюре лежал фарш с кусочками обжаренного лука, от горячего фарша шёл запах чёрного перца, тмина и чего-то ещё, чего я не мог определить, но что заставляло рот наполняться слюной.

— Мамин рецепт? — спросил я.

— Бабушкин, — ответила Олеся. — Мамин был вчера. Бабушка, это следующий уровень.

Я взял ложку. Зачерпнул, поддев сразу все три слоя и положил в рот. Сыр хрустнул, пюре растаяло, фарш отдал горячий пряный сок, и всё это вместе было настолько правильным, настолько домашним, что я закрыл глаза и забыл про журналистку, «Вестник Синдиката» и Флаберовича.

Олеся села напротив. Подпёрла щёку ладонью, как делала всегда, когда смотрела, как я ем. Но сегодня в её лице было что-то другое, она улыбалась, но улыбка подрагивала, пальцы свободной руки мяли салфетку мелкими нервными движениями.

Я ел запеканку и наблюдал. Олеся расспрашивала меня о пустяках, как утро, много ли пациентов, всё ли в порядке с Вэллором. Вопросы шли один за другим, мелкие, необязательные, и между ними виднелся зазор, пауза, в которую она хотела вставить что-то другое и каждый раз передумывала.

— Олесь, — я поддел очередную порцию запеканки и посмотрел на неё поверх ложки. — Я же вижу, что тебя разорвёт сейчас. Говори давай.

Олеся перестала крутить салфетку. Посмотрела на меня. И расплылась в улыбке, от которой у неё сузились глаза и на щеках проступили ямочки, которые я видел второй раз в жизни, первый был вчера, на грифоне, когда она засмеялась над заливом.

— Помнишь, я щи варила? — начала она, и голос звенел. — Марине понравилось. Очень понравилось, Миш. Она сказала, что даже старый повар таких щей не варил. Повар уволился на прошлой неделе. Ушёл в ресторан на Невском, и Марина одна не тянет кухню. У неё обеды, корпоративы, банкеты, а рук две штуки. И она… — Олеся набрала воздуха. — Она переводит меня на кухню. Младшим поваром. Зарплата выше, чаевые делим пополам с Мариной, и я буду готовить, Миш. Готовить! Мне всегда нравилось готовить, с детства, бабушка меня учила, а я думала, что это так и останется хобби, а тут…

Она замолчала, потому что закончился воздух. Щёки горели, глаза блестели, и салфетка в её руках превратилась в плотный бумажный жгут.

Я отложил ложку. Положил руку поверх её руки, накрыв салфеточный жгут и тонкие пальцы.

— Олесь, — сказал я. — Это лучшая новость за неделю. Поздравляю. Ты заслужила!

Она перевернула ладонь и сжала мои пальцы. Ее рука была горячей от плиты, я чувствовал её частый пульс в кончиках пальцев.

— Правда, Миш? Ты рад?

— Я рад, — ответил я. И добавил, усмехнувшись: — Жаль только, что теперь ты будешь сидеть на кухне и не сможешь лично приносить мне еду к столику. Придётся ходить к окошку раздачи, как плебею.

Олеся засмеялась. Запрокинула голову, смех был громким, открытым, и старик с газетой за дальним столиком поднял бровь и улыбнулся в свой пирожок.

— Покровский, — сказала она, отсмеявшись. — Для тебя я лично буду выносить. Как доставка на дом. Но тут будет другая официантка же!

Я смотрел на неё и подумал о том, что в кармане лежит телефон, на который Саня в любой момент скинет адрес журналистки.

Но Олеся сидела напротив, сжимала мою руку и сияла от счастья, потому что её мечта о кухне сбылась, как вчера сбылась мечта о грифоне. Я решил, что всё это, журналистка, Флаберович, молчащий дракон, подождёт. Сейчас важнее было сидеть здесь, есть запеканку по бабушкиному рецепту и держать за руку девушку, которая только что стала младшим поваром.

— За тебя, — я поднял стакан с компотом.

Олеся подняла свой. Стаканы стукнулись, компот плеснул на салфетку, и мы оба рассмеялись.

Я доел запеканку, поцеловал Олесю в щёку и пошёл обратно в клинику.

На крыльце Пет-пункта я достал телефон. Ни одного сообщения от Сани.

Я убрал телефон и вошёл.

Ксюша сидела за стойкой и заполняла карточку вечернего приёма. При моём появлении подняла голову.

— Саня?

— Молчит, — сказал я.

Ксюша поджала губы и вернулась к карточке.

Я повесил куртку, надел халат и пошёл в стационар.

Вэллор лежал в террариуме, свернувшись в половинке скорлупы. Крылья прижаты к бокам, хвост обвивает задние лапы, мордочка уткнулась в гладкую стенку. Спал. Ионизатор гудел ровно, индикатор фильтрации горел зелёным и воздух в стационаре был чистым, ни следа инфракрасного фона.

Я подключил эфирограф, взял выносной датчик и посмотрел на экран. Все показатели в норме.

Ксюша стояла рядом и записывала цифры в блокнот.

— Третьи сутки, — сказала она тихо. — Всё стабильно. Он ест?

— Питается остатками эмбриональной оболочки на стенках скорлупы. Хватит ещё несколько дней. Потом нужно будет подобрать корм, для драконьих новорождённых специальная смесь на основе эфирного концентрата, её делают два производителя в стране и оба продают только по корпоративной лицензии.

Ксюша посмотрела на меня поверх блокнота.

— Опять лицензия.

— Опять лицензия, — подтвердил я. — Разберёмся.

Я приложил ладонь к стеклу. Закрыл глаза. Открыл эмпатию на полную.

Искорка в аквариуме, тёплое бульканье, довольное. Суслик в углу, слабый мутный фон, он до сих пор восстанавливался после выброса. Позже передам его Марине.

Леопардёнок, нервное потрескивание, но тише, чем позавчера. Феликс на жёрдочке, тусклый гул фонового сознания, едва уловимый.

От Вэллора тишина. Глухая, плотная, без единой щели. Ядро шестого уровня билось под моей ладонью и от него ничего не доносилось.

Я убрал руку и открыл глаза, потому что дверь стационара скрипнула. Денисов вошёл тихо. Остановился у порога, посмотрел на террариум, на спящего Вэллора, на мерцание багровой скорлупы, на зелёную линию пульса на экране эфирографа. Он стоял долго, я видел, как его лицо менялось от любопытства к удивлению, от удивления к пониманию, от понимания к чему-то похожему на страх.

Он перевёл взгляд на меня.

— Михаил Алексеевич, — голос у него был тихим и осторожным. — Я всё хотел спросить. Откуда у вас дракон?

Ксюша за моей спиной перестала писать.

— Настоящий дракон, — продолжил Денисов, и его взгляд вернулся к террариуму. — Я два дня тут работаю и делаю вид, что не замечаю. Но я замечаю. Ядро шестого уровня, Михаил Алексеевич. Шестого. У новорождённого. Потенциал, двенадцатый, если считать по шкале Кёрнера. Я читал о таких в закрытых справочниках, которые Синдикаты выпускают для внутреннего пользования. За такое яйцо на чёрном рынке убивают. Не фигурально. Буквально.

Он замолчал. В стационаре было слышно, как гудит ионизатор и как Феликс на жёрдочке скрипнул когтями, повернув голову в нашу сторону.

Я посмотрел на Денисова. На его молодое, уставшее лицо, с тёмными кругами под глазами и трёхдневной щетиной, которая за два дня работы в Пет-пункте стала частью образа. На его умные и испуганные глаза, в то же время жадные до ответа.

Он задал правильный вопрос. И заслуживал правильного ответа. Но правильный ответ включал в себя Артура Горая, подпольные арены, яйцо, переданное из рук в руки, и цепочку событий, которая тянулась в мою прошлую жизнь. Этого Денисов знать не мог и не должен был.

— Кирилл, — сказал я, и голос у меня стал тем, каким я разговаривал с ординаторами, когда речь шла о вещах, от которых зависели жизни. — Это не твой пациент.

Денисов открыл рот.

— Не перебивай, — сказал я. — И послушай. Твоё удивление, это твой враг. Сейчас ты стоишь с круглыми глазами и задаёшь вопросы, на которые я не могу ответить. Через час ты выйдешь в приёмную и будешь принимать пациентов. И если хоть один клиент, хоть один курьер, хоть один инспектор увидит у тебя на лице то, что я вижу сейчас, и спросит «а что у вас там в стационаре интересного», ты провалишь всё.

Денисов закрыл рот.

— Ты должен спрятать это удивление так глубоко, чтобы ни одна живая душа не заподозрила, что в этой комнате есть что-то, кроме огненной саламандры и электрического леопардёнка. Понял? — спросил я.

Денисов сглотнул. Кадык дёрнулся под воротником халата. Он посмотрел на террариум, на спящего Вэллора, и я видел, как он усилием воли убирает с лица всё, что там было, удивление и любопытство заменяет это профессиональным спокойствием. Получилось не идеально, но для второго дня работы, приемлемо.

— Понял, — сказал он.

— Хорошо. Когда придёт время, я расскажу. Сейчас не время. Иди работать.

Денисов кивнул, развернулся и вышел. Дверь стационара закрылась.

Ксюша за моей спиной выдохнула.

— Он не разболтает, — сказала она. — Он надёжный.

— Посмотрим, — ответил я.

В этот момент из приёмной донёсся телефонный звонок. Стационарный аппарат, который стоял на стойке и звонил редко, большинство клиентов записывалось через мобильный. Ксюша подняла голову, сунула блокнот в карман и вышла.

Я остался в стационаре. Проверил датчик на террариуме, подтянул контакт, убедился, что показания идут стабильно. Из приёмной доносился голос Ксюши, невнятный, приглушённый дверью.

Она вернулась. Лицо у неё было растерянным.

— Звонил какой-то мужчина, — сказала она. — Странный. Спрашивал, правда ли мы принимаем сложные случаи. Назвался Виктором, номер не оставил, сказал, что перезвонит.

— Новый клиент?

— Не знаю. Голос был… — Ксюша пожала плечами. — Напряжённый. Как будто он звонил из туалета и боялся, что услышат.

Я нахмурился. Странный звонок после визита журналистки мог быть совпадением. А мог, разведкой.

Из приёмной снова затрезвонил телефон. Ксюша посмотрела на меня, развернулась и побежала.

Я вышел следом. В приёмной Ксюша прижимала трубку к уху.

— Пет-пункт, слушаю… Да… Нет, мы частная клиника, приём по записи и по живой очереди… Откуда вы о нас узнали?

Она слушала, кивала, морщила лоб. Положила трубку. Телефон зазвонил снова, не прошло и десяти секунд. Ксюша сняла трубку.

— Пет-пункт… Нет, мы не делаем выезды… Да, можно записаться… Откуда номер?

Положила. Телефон зазвонил. Ксюша посмотрела на аппарат, на меня, и снова сняла трубку.

— Пет-пункт!.. Что? Нет, мы не даём интервью… Какая статья⁈

Она зажала трубку ладонью и повернулась ко мне. Глаза были круглыми.

— Михаил Алексеевич, это журналист. Из «Городского вестника». Спрашивает комментарий по статье в «Вестнике Синдиката».

Денисов, который стоял у смотрового стола и раскладывал инструменты для вечернего приёма, уронил пинцет. Металл звякнул о кафель.

Телефон зазвонил снова. Ксюша держала трубку одной рукой, а аппарат звонил второй линией, и настойчивый, непрекращающийся звук бился о стены приёмной.

— Что за ажиотаж? — я подошёл к стойке.

Телефон не замолкал.

Ксюша металась между стационарным аппаратом на стойке и рабочим мобильным, который лежал рядом и вибрировал непрерывно, ползая по столешнице, как жук.

Она снимала одну трубку, говорила три слова, клала, хватала вторую, говорила два слова, клала. Стационарный звонил снова, и мобильный жужжал, Шипучка на её плече проснулась, зашипела и спрыгнула на стойку, забившись за монитор.

Денисов стоял у смотрового стола, бледный, с пинцетом в руке, который подобрал с пола и теперь сжимал так, что костяшки побелели.

Я подошёл к стойке.

— Ксюша, — сказал я. — Стоп. Положи обе трубки. Рассказывай по порядку.

Ксюша положила трубку стационарного. Мобильный зажужжал, она перевернула его экраном вниз. Посмотрела на меня, лицо у неё было таким, каким я его видел один раз, когда кислотный суслик выбросил эфир и едва не прожёг ей руку.

— Михаил Алексеевич, — она говорила быстро, глотая окончания. — Я не понимаю, что происходит. За последние пять минут, одиннадцать звонков. Журналист из «Городского вестника» просил комментарий. Какой-то мужчина спрашивал, принимаем ли мы «на утилизацию». Женщина, я думала, клиент, попросила усыпить здоровую собаку. Здоровую, Михаил Алексеевич! Она сказала: «У вас же это поставлено на поток, мне соседка рассказала».

Ксюша сглотнула. Руки у неё тряслись, и она спрятала их под стойку.

— Потом звонил парень. Молодой. Орал в трубку, что мы мрази и живодёры, что он знает, чем мы тут занимаемся, и что он напишет заявление в полицию. Я пыталась объяснить, он бросил трубку. И ещё один, требовал вернуть ему какого-то покалеченного пета, которого мы якобы искалечили при осмотре. Я спросила кличку и номер карточки, он не смог назвать. Просто кричал.

Мобильный на стойке снова зажужжал. Ксюша испуганно посмотрела на него.

Я стоял у стойки и чувствовал, как внутри, что-то тяжело провернулось и встало на место.

Это были не случайные звонки недовольных клиентов. Одиннадцать звонков за пять минут, каждый с новой претензией, каждый от нового человека, и ни один не мог назвать кличку пета или номер карточки. Это была атака. Спланированная, организованная, с заранее разосланными инструкциями. Звоните по этому номеру, говорите это, давите на эмоции.

И за атакой стояла статья. Публикация, которая превратила мою клинику из районного Пет-пункта в мишень.

Стационарный телефон зазвонил снова. Я протянул руку и снял трубку.

— Пет-пункт, — сказал я.

— Это «Живодёрня»? — спросил развязный мужской голос. — Почём усыпляете?

Я медленно и аккуратно положил трубку.

— Ксюша, — сказал я. — Отключи стационарный. Мобильный переведи на беззвучный. На входящие не отвечаем, пока я не разберусь.

Ксюша выдернула провод стационарного из розетки. Тишина, наступившая в приёмной, была оглушительной.

— Михаил Алексеевич, — Денисов заговорил от смотрового стола. Голос у него был тихим, ровным, и эта ровность стоила ему усилий, потому что рука с пинцетом мелко тряслась. — Кажется, я знаю, в чём дело.

Я повернулся к нему. Денисов смотрел в свой смартфон, который держал второй рукой. Экран светился, по его лицу ползал голубоватый отсвет, делая бледность ещё заметнее.

— Что?

Денисов медленно поднял голову. Положил пинцет на стол, пальцы разжались с трудом и протянул мне смартфон.

На экране была открыта главная страница «Вестника Синдиката». Я знал этот сайт, главный отраслевой портал, который читали все: от владельцев домашних петов до руководителей синдикатовских лабораторий. Его материалы цитировали городские СМИ, его рейтинги влияли на репутацию клиник, и одна публикация на его первой полосе могла поднять ветеринарную практику на вершину или сбросить в яму.

Публикация висела на первой полосе. Заголовок занимал весь экран, красный, жирный, с восклицательным знаком на конце, набранный тем кричащим шрифтом, который в журналистике используют, когда нужно убить, а не информировать.

Под заголовком была фотография. Фасад моего Пет-пункта, крыльцо, табличка с часами приёма. Снято с другой стороны улицы, вечером, при свете фонаря, и ракурс был выбран так, что клиника выглядела тёмной, с отслаивающейся штукатуркой и грязным крыльцом, хотя я знал, что штукатурку подновили месяц назад, а крыльцо Саня мыл каждый понедельник.

Я прочитал заголовок вслух. Не знаю, зачем, может, чтобы слова стали реальными, а не остались буквами на экране.

— «Живодёрня на окраине: как „добрый доктор“ прикрывает незаконные опыты и контрабанду смертельных петов».

Денисов держал смартфон на вытянутой руке, будто экран мог обжечь, и я забрал его, чтобы дочитать. Текст шёл плотным столбцом с жирными подзаголовками. Автор писал, что под вывеской ветеринарной помощи на окраине скрывается подпольная лаборатория, где над редкими петами ставят запрещённые опыты, а в стационаре держат контрабандных зверей смертельных видов.

Дальше шли «антисанитария» и «связи с криминалом». Ни одного факта или хотя бы клички в статье не было, зато имелись три размытые фотографии фасада, снятые так, что мой Пет-пункт смотрелся как разделочный цех, и обрезанный, осветлённый портрет «доброго доктора» с моего же сайта, на котором я выглядел как человек под арестом.

Ксюша подошла и встала рядом, заглядывая в экран. Читала она быстро, шевеля губами, и я видел, как с каждой строчкой её лицо вытягивается. На словах про «пытки редких петов» она прижала ладонь ко рту.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша перешла на шёпот. — Как они могли такое написать? Мы же тут сутками сидим, зверей вытаскиваем. Вы леопардёнка с дороги… а они пишут, что мы их мучаем.

Шипучка на стойке высунулась из-за монитора, повела мордой в сторону Ксюши и тихо булькнула. Мимик считывал её настроение по дыханию и запаху и явно прикидывал, не пора ли плюнуть в обидчика. Обидчика в приёмной не было, и Шипучка осталась сидеть, недовольно подрагивая гребнем.

Денисов отлепился от смотрового стола, рывком стянул с шеи завязки халата и шагнул к двери.

— Всё, — сказал он. — Я к ним. К этим двум пи… пижонам. Я им эту статью в глотку запихаю, лично, по абзацу.

Я положил смартфон на стойку экраном вниз и поднял руку.

— Сядь, Кирилл, — велел я.

— Михаил Алексеевич…

— Сядь. — Я обошёл стойку и встал между ним и дверью, на пути. — Ты сейчас выйдешь, доедешь до их клиники, набьёшь морду Якубсу при свидетелях. И завтра в этой же газете выйдет вторая статья. «Сотрудник живодёрни напал на уважаемого предпринимателя». С фотографией твоего кулака и его разбитой губы. Ты не отомстишь. Ты подпишешь им приговор за нас.

Шестьдесят один год внутри двадцатиоднолетнего тела считал варианты ровно и холодно, пока Денисов рвался в драку, и расчёт выходил простой: кулаком репутацию не чинят.

— Они ударили по доверию, — я понизил голос. — Человек прочитал статью, испугался, отменил запись. Вот их оружие. И отвечать надо тем же калибром. Будем думать.

Денисов разжал кулаки. Медленно, палец за пальцем, будто отдирал их от невидимой рукояти. Сел на край смотрового стола и уставился в пол.

Я оглядел приёмную, Ксюшу у стойки и Денисова у стола, и понял, кого не хватает.

— Где Саня? — спросил я.

Ксюша достала из кармана мобильный, посмотрела на экран и убрала обратно.

— Не берёт. Я звонила пять раз. С обеда пропал и всё. — Она помолчала. — И Пухлежуй с утра сам не свой.

Я перевёл взгляд на порог. Пухлежуй лежал у самой двери, у щели, через которую тянуло холодом, и положил морду на старый Санин кроссовок, забытый тут ещё на той неделе.

Травоядная мохнатая туша, обычно жующая всё от плинтуса до моего ботинка, сейчас не жевала ничего. Смотрел на дверь и тяжело, по-стариковски вздыхал.

Хозяин ушёл и не вернулся. Зверь понимал это по-своему, без статей и «Вестника Синдиката», просто по запаху на кроссовке, который выветривался.

— Ладно, — сказал я. — Саня взрослый мальчик, найдётся. Работаем.

Работать оказалось не с чем.

Я объявил штатный режим, потому что паника заразна, а у меня в стационаре лежал дракон, которого нельзя было нервировать суетой за стеной. Денисов разложил инструменты для вечернего приёма, Ксюша протёрла стойку и поправила стопку бахил у входа. Мы открылись, и в клинику никто не пришёл.

За первые полчаса не зашёл никто. Я разбирал журнал учёта расходников и слушал, как тикают дешёвые часы с белой лапой на циферблате, которые я повесил над дверью в первую неделю и всё собирался заменить. Раньше их тиканье тонуло в гомоне очереди. Сейчас оно било по ушам, как метроном в пустом зале.

Колокольчик звякнул один раз за час. Вошёл мужичок в кепке, потоптался у порога, оглядел приёмную из-под козырька, задержал взгляд на двери стационара чуть дольше, чем стоило бы.

— Ошейник от блох есть? — спросил он, не поздоровавшись.

— Есть. — Ксюша достала с полки картонную упаковку. — Двести сорок рублей.

Он расплатился, не глядя на неё, ещё раз обвёл глазами вольеры у стены и закрытую дверь в глубине, будто искал разделочные столы и подвешенные туши, не нашёл, разочарованно хмыкнул и вышел.

Касса за смену пополнилась на двести сорок рублей при аренде и кредите. Это печалило.

Тишину нарушил Феликс. Он проснулся в стационаре, поворочался под покрывалом, сбросил его, зашуршав тканью, и затянул скрипучим простуженным басом, растягивая гласные с интонацией оратора на трибуне:

— Ви-и-ихри вражде-е-ебные ве-е-еют над на-а-ами…

Денисов поднял голову от инструментов и посмотрел в сторону двери с той растерянностью, с какой он встречал в этой клинике каждую вторую странность.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — У вас тут не клиника. У вас тут кунсткамера. Сова поёт революционные песни, в углу электрический леопард, в стационаре… — он осёкся, вспомнив утренний инструктаж, и перевёл: — .. всякое разное. Я второй день работаю и до сих пор не уверен, что не сплю.

— Привыкнешь.

— Знаете, что странно? — Он отложил пинцет. — Звери к вам тянутся. Я в «Здоровом Ядре» столько отработал, там собаки в очереди скулили от страха. А у вас саламандра пузыри пускает и в ус не дует. Петы людей чуют. Раз они к вам так идут, значит, вы хороший человек.

— Или у меня просто корм вкусный, — сказал я и закрыл журнал.

Феликс в стационаре дотянул куплет, выдержал паузу, как настоящий артист, и с чувством добавил: «Вставай, проклятьем заклеймённый!» — после чего счёл программу исчерпанной и замолчал. Денисов фыркнул. Ксюша за стойкой тихо засмеялась, впервые за вечер, и в приёмной стало чуть легче дышать.

Смена кончилась без единого пациента. Мы погасили свет в смотровой, Денисов снял халат, Ксюша пошла задёргивать жалюзи. И когда я уже снимал с крючка куртку, колокольчик над дверью забился частой дробью, и в клинику ввалился Саня, грязный, как после обвала на стройке, с разорванным рукавом куртки.

На скуле, поверх старого желтеющего фингала, темнела свежая ссадина, и пахло от него сыростью и почему-то соляркой. Пухлежуй вскочил от двери, забыв про кроссовок, и кинулся к хозяину так, что чуть не сбил его с ног, тычась мордой в колени и подвывая от счастья.

— Да живой я, живой, отстань, — Саня потрепал зверя по загривку и, не успев толком войти, затараторил с порога: — Мих! Я всю барахолку перетряхнул. Поднял старые связи, каких пять лет не дёргал. К одному авторитету сунулся, к другому. Меня там из-за долга пятилетней давности чуть в подвал не определили на пару суток, еле выкрутился, рукав вон оставил на память. Но я тебе говорю, эту мадам-журналистку я из-под земли достану. У меня уже наводка есть, где она кофе пьёт по утрам…

— Поздно, Сань.

— Чего поздно? — Он осёкся, не понимая.

Я достал смартфон, нашёл страницу «Вестника Синдиката» и протянул ему. Он взял, прищурился на мелкий шрифт, и я смотрел, как до него доходит. Губы у него шевелились, проговаривая заголовок, брови ползли вверх. Дочитав до фотографии фасада, он швырнул куртку на пол, прямо к ногам Пухлежуя, который немедленно её обнюхал и улёгся сверху.

— Да я их урою, — выдохнул Саня. — Где эти мажоры сидят? Адрес? Погнали прямо сейчас, я знаю, как такие двери открываются, монтировку из дома притащу.

Я забрал телефон.

— Ещё один, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, и Денисов у вешалки коротко хмыкнул, узнав в Сане самого себя час назад. — Сядьте уже, мстители. Оба. Морду набить ума не надо, на это любой дурак способен. Тут головой работать придётся, монтировка не поможет.

Саня открыл рот, чтобы возразить, но я уже надевал куртку и говорил с интонацией, которая возражений не предполагала.

— Всё. По домам. Свет гасим, дверь на ключ, телефоны не трогаем до утра. Голова у меня лучше всего соображает на сытый желудок и после сна, а сейчас она пустая и злая. Утро вечера мудренее, — заявил я.

Саня выдернул куртку из-под Пухлежуя, отчего тот обиженно крякнул, и поплёлся к выходу, оглядываясь так, будто я отнимал у него законную драку. Возможно, так оно и было.

Дома пахло жареным луком и чем-то мясным, и желудок мой отреагировал немедленно и громко, издав звук, похожий на скрип несмазанной калитки.

Кирилл возился у плиты в фартуке поверх футболки, помешивал что-то в сковороде. Он обернулся, кивнул мне как ни в чём не бывало, добродушный, простой, продавец салона связи, для которого день прошёл ровно так, как проходят все его дни.

— О, явился. Садись, я гречку с подливой сообразил, на двоих хватит, — сказал он.

Я разулся, прошёл на кухню и первым делом скользнул взглядом по коридору, в сторону комнаты Олеси и Кирилла. Дверь была закрыта, свет под ней не горел.

— Олеся где? — поинтересовался я.

— Спит уже. — Кирилл разложил гречку по тарелкам, плеснул сверху подливы. — Завтра у неё первый день на кухне поваром. Перевели наконец из официанток, теперь у плиты стоять будет. Она весь вечер на нервах была, переживала, как там встанет к плите при Марине, ну и легла пораньше, чтоб выспаться и не клевать носом.

Мне стало немного обидно. Я не видел её с обеда, рассчитывал хоть полчаса посидеть рядом, рассказать про статью, услышать её короткое, насмешливое, ставящее всё на места. А она спала, и будить её ради моих неприятностей накануне важного для неё дня было бы свинством. Старик внутри одобрительно кивнул: правильно, пусть спит. Молодой вздохнул и сел за стол.

Гречка была горячей, подлива густой, с морковкой и мясом, и первую половину тарелки я съел молча и быстро, как ел сорок лет той жизни, когда еда была топливом. Потом вспомнил, что желудок теперь новый, без гастрита, и доедал уже по-человечески.

Кирилл ел напротив, и было видно, что его что-то распирает. Он пару раз открывал рот и закрывал, гонял вилкой гречину по тарелке, пока не выдержал.

— Слушай, Миш. Ты же в зверье разбираешься, по-научному. — Он сказал это нарочито небрежно, разглядывая подливу. — Вот эти… мальтийские тараканы. Они вообще как? Опасные? Кусаются?

Я положил вилку. Вопрос был настолько не из этой кухни, что я решил, будто ослышался.

— Мальтийские тараканы? — переспросил я. — Для человека абсолютно безвредны. Не кусаются, не ядовиты, болезней не переносят. Но у них есть защитный механизм. Если такого таракана напугать, прижать или просто как следует растревожить, он выпускает эфирный фермент. Железа под брюшком. Запах такой, что помещение потом неделю не отмыть, ни хлоркой, ни уксусом. Въедается в обои, в мебель, в одежду. Народ из квартир съезжал. А почему ты спрашиваешь?

Кирилл подцепил гречину, отправил в рот и кивнул своим мыслям. Уголки губ у него поползли вверх, и он спрятал улыбку, опустив лицо к тарелке.

— Да так. Для общего развития. Познавательно у тебя там, в зоологии.

Я смотрел на него и наклеивал в голове бирку «разобраться позже». Кирилл, добродушный продавец телефонов, никогда в жизни не интересовавшийся ничем сложнее тарифного плана, вдруг спрашивает про самый вонючий защитный механизм в фауне Питера. На следующий день после того, как его будущего, скажем так, зятя смешали с грязью на первой полосе. Совпадения я не любил так же, как лёгкие победы.

— Кирилл.

— М? — Он не поднял головы.

— Ты только в полицию из-за своей зоологии не загреми.

— Какая полиция, Миш, — он наконец посмотрел на меня, и глаза у него были честные, как у Пухлежуя, проглотившего крышку. — Я ж говорю. Для развития.

Утром я пришёл в клинику раньше всех, когда за окном ещё висела апрельская серость и по стеклу ползла мелкая морось, вечная питерская взвесь между дождём и туманом. Отпер дверь, включил свет, прошёл в стационар.

Первым делом я склонился над куполом, над кустарной конструкцией из террариума и свинцовой ленты, и проверил датчик — показания держались ровно. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал крохотный раскалённый Вэллор, и воздух над куполом дрожал от жара. Я положил ладонь на стекло, тёплое даже снаружи, потянулся к дракону эмпатией и опять упёрся в ровную глухую немоту, как в толстую дверь. Дракон спал в полуметре от меня, а я не слышал его так же, как не слышал бы камень. Я убрал руку и наклеил на эту немоту всё ту же бирку, которую не знал, куда девать.

Искорка в соседнем вольере приоткрыла один глаз, оценила меня, сочла недостойным полного пробуждения и пустила ленивый пузырь. Леопардёнок после операции спал, забинтованные рёбра поднимались ровно. Феликс на жёрдочке у купола сидел нахохлившись, при моём появлении приоткрыл янтарный глаз с вертикальным зрачком и проскрипел что-то про несознательный пролетариат, который шастает до рассвета, и снова притворился спящим.

Я вернулся в приёмную, достал из-под стойки переноску и вынул Пуховика.

Барсёнок за последние недели вытянулся и подрос. Шерсть, когда-то тусклая, теперь лежала плотно и блестела, а задние лапки двигались уверенно, без прежней дрожи. Я поставил его на весы, стрелка качнулась и замерла. Прибавка вышла отличная, грамм на двести больше прошлого раза. Я записал цифру в тетрадь с утёнком, под столбик его веса, который рос ровно, как и положено здоровому растущему зверю.

— Молодец, — сказал я вслух и почесал его за ухом.

Пуховик прикрыл глаза, заурчал, и от удовольствия из его шерсти потянуло холодком, лёгким морозцем, от которого на стойке проступила тонкая изморозь. Я держал ладонь у его уха и чувствовал, как под рёбрами у барсёнка ровно пульсирует Ядро, в такт моему сердцу, потому что между нами был канал Сопряжения, тот самый, невозможный по здешней науке.

Прости, брат. Я толкнул эту мысль ему через канал, вместе с волной тепла. Совсем я тебя забросил с этой грязью. Сидишь в стационаре, пока я отбиваюсь от газетчиков. Вот разгребём — займёмся тобой всерьёз. Будем растить Ядро, усиливать связь и тренироваться по-настоящему, каждый день.

Барсёнок боднул мою ладонь макушкой и толкнул в ответ что-то простое и тёплое, без слов, одним ощущением, которое я разобрал как согласие.

«…верю… тёплый человек сильный… вместе хорошо…»

— Вместе хорошо, — согласился я и убрал его обратно в вольер, к мягкой тряпке, которую он тут же принялся жевать.

Команда подтянулась к девяти. Ксюша вышла из подсобки заспанная, с Шипучкой на плече. Денисов пришёл выбритый и собранный — видно было, что с утра настроился держать лицо. Саня явился последним, в чистой рубашке, и сразу полез к Пухлежую мириться.

Клиника открылась, и утро пошло по вчерашней колее.

Телефон я разрешил включить, и он не молчал. Записанные на сегодня клиенты звонили один за другим и отменялись, Ксюша вычёркивала строчки, и журнал пустел на глазах. Женщина с шипохвостым хомяком перенесла осмотр на неопределённый срок, а постоянная клиентка с мурлоком сказала «я повременю» и положила трубку. Никто не говорил про статью прямо. Все говорили «обстоятельства», «потом», «как-нибудь в другой раз». Но я слышал за этими словами одно и то же: люди прочитали заголовок и решили не связываться.

Новых записей не было ни одной.

Я сидел за стойкой, смотрел в редеющий журнал и считал. Вчерашняя выручка уместилась в один блошиный ошейник, сегодняшняя шла к нулю, аренда с кредитом капали своим чередом, а накопления на ремонт нового помещения, почти миллион, собранный по копейке, лежали мёртвым грузом и не превращались в стены. Месяц такой тишины, и я начну проедать эти деньги просто чтобы держать клинику на плаву. Два месяца, и от миллиона ничего не останется.

Колокольчик подал голос, и я обернулся к двери, готовый к чему угодно, от инспектора до очередного крикуна.

Вошла Валентина Степановна. Пекарша, наша соседка за стеной, в фартуке, припорошённом мукой, с большой плетёной корзиной, накрытой полотенцем. От корзины шёл пар и запах горячей сдобы, знакомый по утрам сквозь стену и для меня, с моим правильным питанием, служивший ежедневным искушением.

— Михаил Алексеевич. Ребятушки. — Она поставила корзину на стойку, сдёрнула полотенце. Внутри лежали румяные, ещё дышащие жаром пирожки. — Читала я это в интернете. Вчера невестка показала, сидит, говорит, мама, гляньте, что про соседей ваших пишут. Вздор и поклёп, я ей так и сказала. Кушайте. На голодный желудок беды кажутся вдвое.

— Спасибо, Валентина Степановна, не стоило, — начал я, но она уже совала пирожок в руки опешившей Ксюше.

— Стоило, стоило. Я посматриваю за вами. Как вы зверей этих таскаете, как девочка вон ночует, чтоб больные одни не оставались. Живодёры так не делают. Живодёрам на зверя плевать, а у вас тут с ними нянчатся почти как с детьми. — Она вытерла руки о фартук. — Я этой газете ни на грош не верю.

В ту же секунду дверь распахнулась от удара ладонью так, что колокольчик сорвался на дребезг, и в проёме встал багровый Панкратыч.

Он был в распахнутой куртке, и в кулаке мял распечатанный на принтере лист со знакомым заголовком. Бывший десантник надвигался на стойку, как танк, набирая обороты с порога.

— Так вот чем ты тут занимаешься, Покровский! — взревел он, потрясая распечаткой. — Живодёрня! Я тебе помещение сдал, под медицину, под доброе дело, а ты тут опыты ставишь, контрабанду держишь⁈ У меня тут полквартала жильцов, мне теперь что, в глаза им смотреть⁈ Да я тебя на улицу, к чёртовой матери, выселю, чтоб духу твоего…

— Семён.

Валентина Степановна произнесла его имя вполголоса, на той ноте, на которую у Панкратыча, видимо, был вшит безусловный рефлекс. Он осёкся на полуслове, с открытым ртом, и весь его разгон ушёл в песок.

— А ну цыц, — продолжила она, разворачиваясь к нему всем своим невеликим ростом. — Раскричался. Какой ты, прости господи, десантник, если первой бумажке из интернета веришь? Тебе любой забор напиши «живодёр» — ты и забору поверишь? Ребята хорошие, на них напраслину льют конкуренты, потому что эти ребята им клиентов отбили честной работой. А ты припёрся орать. Стыдно.

Панкратыч побагровел ещё гуще, теперь от чистого смущения, и кулак с распечаткой разжался.

— Так это… Валь… там же написано…

— Мало ли что написано. Пойдём. — Она подхватила корзину одной рукой, а другой ухватила его под локоть, и двухметровый Панкратыч покорно качнулся в её сторону. — Я кулебяку с утра поставила, как раз поспела. Пойдём, угощу, а то ты на голодную голову буянишь.

И она увела его. Он шёл за ней, бубнил под нос что-то про журналистов, которых всех бы в окоп на недельку, но шёл, и в дверях ещё раз оглянулся на меня с таким лицом, будто хотел извиниться и не знал как. Дверь за ними закрылась.

Ксюша стояла с пирожком в руке и смотрела на закрытую дверь круглыми глазами.

— Вот это да, — выдохнула она. — Он же её, кажется, боится больше, чем своего старшину в армии.

Пирожки мы съели, и они правда сделали утро терпимее. Но новых строчек в журнале не прибавилось, телефон молчал, и от этого в приёмной было тошнее, чем от утреннего скандала.

Около одиннадцати дверь снова открылась. Я поднял голову от тетради и сразу понял, что это не клиент с пациентом.

Зинаида Павловна стояла на пороге, не проходя внутрь. Интеллигентная пенсионерка в аккуратном пальто, с зонтиком-тростью, та самая, что запустила сарафанное радио и привела ко мне полквартала. Держалась за притолоку, сжав губы в нитку, будто переступить порог было выше её сил.

— Михаил Алексеевич, — она говорила сухо, держа спину прямо. — Я ведь вам верила. Барсичку вам носила, всем соседкам про вас рассказывала. А вы… — Она поджала губы ещё плотнее. — Я карточку пришла забрать. Барсичкину. Не буду я к вам больше ходить, не обессудьте.

Я опустил глаза в тетрадь. Стыдиться за статью мне было нечего, задело другое: эта женщина, которая привела ко мне первых клиентов, верила газете больше, чем нашей работе. Я открыл рот, чтобы сказать что-то ровное и бесполезное про то, что карточку, конечно, отдам.

Меня опередила Ксюша.

Она вышла из-за стойки, маленькая, в съехавших очках, с Шипучкой на плече, и направилась прямо к Зинаиде Павловне с той тихой твёрдостью в голосе, которая появлялась у неё, только когда дело касалось зверей.

— Михаил Алексеевич, можно я? — спросила она, не оборачиваясь.

Я кивнул.

Ксюша взяла растерявшуюся пенсионерку под локоть, мягко, но так, что вырваться было неловко.

— Зинаида Павловна, миленькая, пойдёмте. Одну минуточку. Я вам кое-что покажу, а потом, если захотите, заберёте карточку, и я слова поперёк не скажу. Договорились?

И повела её в смотровую, к тем двум вольерам у дальней стены, которые я держал на виду как раз для таких случаев. К дальнему стационару с куполом хода посторонним не было. Я пошёл следом, на всякий случай, держа в голове, что дверь в дальний стационар закрыта и Феликс под покрывалом.

— Вот, смотрите. — Ксюша подвела её к первому вольеру. — Это леопардёнок. Вольтовый леопард, детёныш. Его машина сбила прямо на дороге, у него рёбра были проломлены и каналы Ядра порваны. Михаил Алексеевич его два часа на столе собирал. Вот, видите, дышит ровно, спит. Через неделю бегать будет. Где вы тут опыты видите?

Зинаида Павловна заглянула в вольер. Леопардёнок спал, забинтованный, и во сне подёргивал лапой, гоняясь за кем-то в детских снах.

— А вот это Искорка. — Ксюша подвела её ко второму. — Огненная саламандра. У неё терморегуляция была сбита, она от собственного жара изнутри сгорала. Михаил Алексеевич каналы восстановил. Теперь она знаете какая привередливая? Только тёплую воду признаёт, чуть остыла, сразу пузыри пускает, недовольство выражает.

Искорка, будто по заказу, разлепила один глаз, оглядела гостью с царственным безразличием и выпустила из ноздри крупный мыльный пузырь, который медленно поплыл вверх и лопнул под потолком. Зинаида Павловна охнула, и в этом охе впервые за весь визит не было обиды.

— Ой, — сказала она. — Какая… красавица.

— Красавица и есть, — подтвердила Ксюша. — Зинаида Павловна, в той газете написано, что мы зверей мучаем. А вы вот этих двоих посмотрите. Мучают так, что они тут отъедаются и пузыри от безделья пускают?

Зинаида Павловна стояла между двумя вольерами, смотрела то на спящего леопардёнка, то на самодовольную саламандру, и я видел, как обида сходит с её лица, а щёки медленно заливает краска стыда.

— Господи, — проговорила она и приложила ладонь к груди. — Милые мои. Простите меня, старую дуру. Поверила бумажке. Прочитала и поверила, а вас в глаза знаю, и не поверила глазам, поверила бумажке. — Она достала из рукава платочек, промокнула уголок глаза. — Никакой карточки я не заберу. И соседкам всё расскажу, как было.

Я набрал воздуха, чтобы поблагодарить её, и тут колокольчик над дверью звякнул мягко, почти деликатно. Эта деликатность была хуже любого грохота, потому что так входят люди, уверенные, что им тут рады.

На пороге стояли Флаберович и Якубс, хозяева «Здорового Ядра», в дорогих пальто внакидку поверх костюмов, с загорелыми в апреле лицами. У одного из-под манжеты поблёскивали часы, у другого из нагрудного кармана торчал уголок шёлкового платка. Они пришли посмотреть на дело своих рук.

Флаберович обвёл взглядом пустую приёмную и погасший экран мобильного на стойке, и на лице у него проступила сытая, снисходительная улыбка человека, который пришёл досмотреть кино с заранее известным концом.

— Ну что, Покровский, — Флаберович растянул слова, смакуя каждое. — Тихо у тебя. Грустно. — Он качнул головой, изображая сочувствие. — А нам, знаешь, тоже было грустно, когда ты у нас главврача переманил, клиентов начал отбивать. Неприятно, когда у тебя из-под носа уводят. Так что не обижайся. Бумеранг, он всегда возвращается.

Денисов от смотрового стола дёрнулся вперёд, и я услышал, как он втянул воздух.

— Никто меня не переманивал, — Денисов цедил слова по одному. — Я сам от вас ушёл. От вас, от вашего прейскуранта, от ваших «глубинных гармонизаций». Потому что вы заставляли меня калечить здоровых собак за четыре тысячи рублей за сеанс. Сам ушёл, понятно? И статью вашу…

— Кирилл. — Я не повысил голоса, и он замолчал.

Я смотрел на них и поверх злости чувствовал, как в голове складывается ясный, как чертёж эфирографа, расчёт. Я уже видел, как разберу их бизнес по винтикам при всех, у них же на глазах и их же руками, от первого хода до развязки, пусть до неё ещё предстояло дожить.

Вслух я сказал другое.

— Вы поступили низко, господа. Заказали ложь и спрятались за чужой подписью.

Якубс усмехнулся и качнулся с пятки на носок.

— Низко, высоко, — он пожал плечом. — Это бизнес, Покровский. В бизнесе нет «низко». В бизнесе есть те, кто выиграл, и те, кто закрылся. Ты пока во второй группе. — Он оглядел пустой зал ещё раз, со вкусом. — И тенденция, прямо скажем, не в твою пользу.

Ответить я не успел, потому что из-за моей спины, оттеснив меня плечом, вперёд выступила Зинаида Павловна. Она шагнула к мажорам, и я увидел её лицо — то самое, с каким она стояла у них в клинике, перед тем как они выпили свой же фирменный чай и их вывернуло при всех клиентах. Глаза у неё горели праведным пролетарским гневом, и зонтик-трость она перехватила, как древко.

— А вот вы оба, голубчики, — сказала она, — А ну-ка идите сюда!

Флаберович первым перестал улыбаться. Видимо, память у него работала лучше, чем у компаньона, и чай каркаде с ингибитором класса «Молчун-4», после которого их обоих выворачивало в собственном мраморном холле при полной приёмной клиентов, он помнил во всех подробностях.

— Покровский, — он попятился на полшага, не сводя глаз с надвигающейся пенсионерки. — Это что за явление?

— Это Зинаида Павловна, — сказал я. — Вы знакомы.

— Ещё как знакомы! — Зинаида Павловна наступала, и зонтик-трость в её руке покачивался в опасной близости от шёлкового платка Якубса. — Ироды! Обманщики! Вы же людей дурили, здоровым зверям свои массажёры назначали, деньги из стариков тянули! Я вас тогда на чистую воду вывела, при всём честном народе! Мало вам было? Теперь на порядочного доктора напраслину в газетах печатаете⁈

Якубс выставил раскрытые ладони перед собой.

— Женщина, давайте без эмоций. Мы пришли поговорить с владельцем по-деловому…

— По-деловому⁈ — Зинаида Павловна поперхнулась от такой наглости и перешла на регистр педсовета. — Я тебе покажу по-деловому, охламон загорелый!

Она сняла с локтя сумку.

Сумка у Зинаиды Павловны была советская, из той кожи, которую делали с расчётом на ядерную войну. Судя по звуку, носила она в ней, либо кирпич, либо полное собрание квитанций за коммуналку. Первый удар пришёлся Якубсу по плечу, дорогое пальто немного смягчило.

— Ай! Женщина! Вы что себе…

— Я тебе не женщина! — Второй удар лёг Флаберовичу поперёк спины, потому что тот неосторожно повернулся к выходу. — Я ветеран труда! Я таких, как вы, насквозь вижу!

За стойкой раздался звук, который издаёт человек, пытающийся не заржать. Саня согнулся пополам, вцепившись в столешницу, плечи у него ходили ходуном. Ксюша зажимала рот обеими ладонями, поверх ладоней были видны только её глаза, мокрые от сдерживаемого хохота. Денисов не прятался вовсе, он стоял у смотрового стола, скрестив руки и улыбался во все тридцать два зуба, даже не пытаясь это скрыть.

Я не смеялся. Я стоял в шаге от поля боя и работал по специальности, оценивал риски. Зинаиде Павловне было за семьдесят, мажорам, около тридцати. Если кто-то из них психанёт и толкнёт её, семьдесят лет проиграют тридцати, и тогда вмешаюсь я, со всеми последствиями для всех участников.

Пока расклад был другим, оба пятились к двери, прикрывая локтями дизайнерские причёски, и сопротивляться явлению по имени Зинаида Павловна они не умели. В их мире конфликты решались юристами и заказными статьями. Сумкой по хребту их не били.

— Покровский! — взвыл Флаберович из-под локтя. — Убери свою сумасшедшую!

— Она не моя, — сказал я. — Она самозанятая.

— Мало вам, ироды⁈ — Зинаида Павловна загнала их на порог и полезла свободной рукой в карман пальто. — Вот вам ещё! Гостинец!

Дальнейшее я разглядел в подробностях, потому что стоял сбоку и вне сектора поражения. Из кармана появился маленький розовый баллончик с потёртой наклейкой, короткая шипящая струя прошла точно между двумя укладками, зацепив краем обе.

Эффект наступил через несколько секунд, как и положено по фармакокинетике капсаицина на слизистых.

— А-а-а! Ник! — Флаберович схватился за лицо. — Мой мейкап! У меня же мейкап!

— Алекс, мой стайл! — Якубс налетел на дверной косяк, отрикошетил и нашарил ручку. — Глаза-а-а! Я ничего не вижу!

Дверь распахнулась и оба владельца вывалились на крыльцо, цепляясь друг за друга, как два краба в одном ведре. С крыльца они спускались на ощупь, в слезах и соплях, и последним, что мы услышали, был голос Якубса, требующего вызвать ему водителя и адвоката, а после короткой паузы, косметолога.

В приёмной остро запахло перцем. Шипучка на стойке чихнула, обиженно булькнула и спряталась за монитор.

«…глаза щиплет… плохой воздух… тёплый человек, почему?..»

— Сейчас проветрим, маленькая, — сказал я и пошёл открывать окна.

Зинаида Павловна посреди приёмной тяжело дышала. Она убрала баллончик в карман, одёрнула пальто и поправила причёску.

— Распустились, — подвела она итог.

Первым к ней подошёл Саня. Он вытер выступившие слёзы, взял её сухонькую руку двумя своими и долго, с чувством, тряс.

— Бабуля. Вы наш терминатор. Если что, я на вас официально записываюсь во внуки, у меня и паспорт с собой, — заявил он.

— Балабол, — отмахнулась Зинаида Павловна, но уголки губ у неё дрогнули. — Михаил Алексеевич, вы уж простите за погром. Накипело. Я как их увидела, обоих, в этих пальто, так у меня внутри всё и поднялось. Барсичка, кстати, передаёт вам привет, котята уже по шкафам лазают.

— Передавайте ей моё почтение, — сказал я. — И спасибо вам. Вы нам сейчас сэкономили как минимум один вызов полиции и одно разбитое лицо.

— Два, — мрачно уточнил Денисов от стола.

Зинаида Павловна оглядела нас всех, кивнула своим выводам и направилась к выходу, держа спину прямой. На пороге она обернулась.

— Вы, главное, не закрывайтесь. — Голос у неё стал серьёзным. — Народ у нас отходчивый, но память короткая. Напомните им, кто вы есть, они вернутся.

И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Некоторое время после её ухода работать не мог никто. Саня сполз по стойке на пол и оттуда, снизу, голосом умирающего пересказывал лучшие моменты: «Мой мейкап! Нет, ты слышал? Мейкап у него!».

Ксюша вытирала очки, надевала, смотрела на Саню и снимала снова, потому что от его интонаций запотевали стёкла. Денисов смеялся тише обоих, но дольше, и я понимал почему, столько времени человек молчал в тряпочку перед этими двумя, подписывал их прейскуранты и калечил по их приказу здоровых петов. Сегодняшний перцовый залп шёл у него по статье компенсации морального вреда.

Я дал им отсмеяться. Потом хлопнул в ладоши, один раз.

— Всё, посмеялись. Заканчиваем, — сказал я.

— Мих, ну ещё минутку, — простонал Саня с пола. — У меня перед глазами стоит, как они с крыльца наощупь…

— Шестаков. Подъём. — Я обошёл стойку и встал так, чтобы видеть всех троих. — Объясняю расклад. Мы сейчас выиграли бой. Красиво выиграли, с фейерверком. Но война идёт не в этой приёмной. Статья висит в сети, её прочитали тысячи людей, и эти тысячи не видели, как Зинаида Павловна гоняла заказчиков сумкой. Они видели заголовок со словом «живодёрня» и фотографию нашего фасада в стиле криминальной хроники. Завтра и через неделю они будут выбирать клинику для своего зверя и вспоминать этот заголовок.

Смех стих. Саня поднялся с пола и отряхнул колени. Ксюша поправила очки и взяла блокнот, по привычке готовясь записывать.

— Что будем делать? — спросил Денисов.

— Наносить ответный удар. — Я взял с полки маркер и проверил, пишет ли. — По репутации ударили публично, значит, и отвечать будем публично. Завтра с утра. Сегодня к вечеру мне нужно помещение, вылизанное до состояния операционной, и эфирограф, откалиброванный по эталону. Список расходников составлю через час. Саня, с тебя завтра свежая белая рубашка и трезвый вид с семи утра.

— Рубашка-то зачем? — насторожился Саня.

— Затем, что ты у нас будешь лицом заведения. — Я снял колпачок с маркера. — Точнее, дверью заведения.

Ксюша подняла руку, как на уроке, и тут же, не дожидаясь разрешения, выпалила:

— Михаил Алексеевич, а что мы делаем-то? Завтра? Какой план?

Я оглядел их троих, Ксюша замерла с занесённой над блокнотом ручкой, Саня подозрительно щурился, Денисов, судя по шевелящимся губам, уже прикидывал список расходников. Момент был хорош. Такие минуты в прошлой жизни случались редко, а в этой я научился их ценить.

— Покажем им живодёрню, — сказал я.

— Всем-всем-всем привет! — Голос Ксюши разносился по приёмной с той звонкостью, от которой Шипучка у неё на плече прижимала гребень. — С вами клиника Покровского, меня зовут Ксения, я ассистент, и мы начинаем прямой эфир нашего Дня открытых дверей! Вы читали про нас гадости в интернете? Читали-читали, я же вижу, кто-то уже пишет в чате. А теперь отложите гадости и посмотрите своими глазами!

Утро третьего дня нашей войны со «Здоровым Ядром» началось в шесть, с ведра и хлорки, а к девяти превратилось в телевидение. Ксюша шла по приёмной спиной вперёд, держа телефон на селфи-палке, которую Саня раздобыл накануне у знакомого с барахолки, она вела репортаж с энтузиазмом человека, всю жизнь мечтавшего о собственной программе.

— Вот наша приёмная! Смотрите, какой пол, в него смотреться можно! Вот стойка регистрации, вот наш прейскурант, всё открыто, всё честно, никаких скрытых платежей. А вот наша смотровая, и вот он, наш красавец, наш эфирограф! — Она навела камеру на аппарат с тёплой подсветкой кристаллической матрицы. — Это диагностический комплекс, который видит каналы Ядра насквозь! Такой стоит в Центральном Фам-госпитале, а теперь стоит и у нас, на окраине, для вас!

Я слушал её из смотровой, протирая инструменты, и отмечал про себя, что репортёрский талант у неё прорезался ровно там же, где и фиксаторский, в любви к предмету. Врать Ксюша не умела совершенно, и именно поэтому ей верилось.

— А теперь идём в стационар! — Она толкнула дверь плечом. — Тут у нас лежат пациенты, говорим шёпотом… Ой, кто это у нас проснулся! Вот, смотрите, это Пуховик, фамильяр Михаила Алексеевича. Снежный барс, между прочим! Его подбросили в коробке умирающим малышом, а теперь посмотрите на эту наглую сытую морду!

Пуховик, развалившийся на пледе в открытом вольере, поднял голову, оглядел телефон, решил, что аппарат несъедобен, и зевнул в камеру во всю розовую пасть. Потом подумал и махнул хвостом, подняв с пледа облачко морозной пыли, заискрившейся в утреннем солнце.

«…смотрят… много глаз в коробочке… пусть смотрят, мне не жалко…»

— Он передаёт всем морозный привет! — перевела Ксюша почти дословно, хоть и не имела эмпатии к животным. — А вот Искорка, огненная саламандра, её у нас вылечили от сбоя терморегуляции. Искорка, скажи зрителям что-нибудь!

Искорка приоткрыла глаз, оценила количество внимания, сочла его приемлемым и выпустила в камеру самый крупный пузырь, какой я видел за время её проживания в стационаре. Переливаясь радужным, пузырь поплыл к объективу и лопнул прямо перед линзой. В чате, как потом рассказывала Ксюша, случился первый всплеск активности за утро, целых четыре сообщения.

Про двух жильцов клиники репортаж молчал надёжно. Накануне вечером мы с Саней перекатили купол в хирургию, в дальнюю подсобку для персонала, узкую комнату с раковиной и шкафчиком для халатов, куда никто, кроме нас, не заходил в принципе. Террариумная платформа на колёсиках прошла в дверь с зазором в палец, удлинитель лёг вдоль плинтуса, датчик показал, что микроклимат держится. Вэллор проспал весь переезд в своей половинке скорлупы и даже не пошевелился, когда купол перекатывался через порог. Тесно, зато глухо, и ни одна камера, ни один любопытный нос туда не дотягивался.

Феликса мы переселили туда же, на верхнюю полку шкафчика, с ним накануне состоялся отдельный разговор. Я изложил сове ситуацию честно, завтра в клинике будет прямая трансляция, посторонние люди и максимальная угроза его конспирации, поэтому до вечера нужна полная тишина.

— Я расцениваю это как цензуру, — проскрипел тогда Феликс с полки.

— Расценивай как подполье, — предложил я. — Большевики до семнадцатого года тоже работали тихо.

Феликс задумался. Аргумент попал в идеологическую базу.

— Конспиративная необходимость, — признал он наконец. — Принято. Но после победы я требую трибуну.

— После победы получишь жёрдочку повыше.

На этом договор был заключён и сегодня с утра из подсобки не доносилось ни звука. Я знал цену этой тишине и каждые полчаса прислушивался к дальней двери.

К десяти утра декорации были выставлены полностью, я проверил посты, как когда-то проверял отделение перед визитом заведующего.

На крыльце дежурил Саня. Белая рубашка, выглаженная. Судя по стрелкам, она сидела на нём непривычно, и он постоянно поводил плечами, как конь в новой упряжи. Над дверью покачивались воздушные шарики, из колонки на подоконнике играло что-то лёгкое, инструментальное, отобранное Ксюшей по принципу «как в хорошей стоматологии».

— Запоминай легенду, — сказал я Сане. — Ты администратор входной группы.

— Я швейцар, — мрачно перевёл Саня.

— Ты лицо, которое люди видят первым. Улыбаемся, открываем дверь и показываем, куда идти. Не куришь и барахолку не упоминаешь.

— Мих, может, я лучше изнутри? Переноски таскать?

— Изнутри будешь после обеда. — Я поправил ему воротник. — Шестаков, у тебя самая ответственная позиция. Первое впечатление формируется в первую минуту и она — твоя.

— А если никто не придёт? — спросил он и посмотрел вдоль пустой улицы.

Вопрос был хороший. Внутри, у стойки, Денисов в свежем халате раскладывал бланки первичного осмотра, бесплатная диагностика любому пришедшему, десять минут на пациента, всё по-честному. Ксюша держала эфир. Я страховал сложные случаи и считал.

Считать было что. Бесплатная диагностика при нашем среднем чеке означала, что каждый осмотренный пациент обходится клинике примерно в четыреста рублей упущенной выручки. Шарики, расходники и музыка съели ещё полторы тысячи. План строился на конверсии, из десяти бесплатных осмотров два-три должны были превратиться в платное лечение, и тогда день выходил в ноль, а репутация, в плюс. Арифметика работала при одном условии, если эти десять осмотров вообще случатся.

К полудню условие не выполнялось.

За два часа порог клиники переступили четыре человека. Двое оказались пенсионерами с пуделями, причём пудели были здоровы, как племенные жеребцы, а пенсионеры пришли, по их собственному признанию, «посмотреть, что тут у вас за день открытых дверей и не врут ли в газете».

Денисов добросовестно осмотрел обоих пуделей, нашёл у одного зубной камень, у второго лишний вес, выдал рекомендации и не заработал ни рубля. Третьим был курьер, перепутавший адрес. Четвёртой зашла Валентина Степановна, оставила противень ватрушек, сказала «держитесь, ребятушки» и ушла обратно к своим печам.

На стриме дела шли так же. Я подошёл к Ксюше, когда она в очередной раз бодро рассказывала камере про устройство вольеров, я заглянул в экран через её плечо. В углу светилась цифра онлайна, десять зрителей и за последние двадцать минут она не изменилась ни разу.

— Ксюш. Десять человек, из них сколько Саниных? — спросил я.

Ксюша покосилась на дверь, понизила голос и прикрыла микрофон ладонью.

— Он сказал, что попросил пацанов с барахолки «понаблюдать». Я думаю, человек шесть. Ещё я и вы, я с планшета захожу для контроля. Получается… — она посчитала в уме и сникла, — получается, настоящих двое.

Настоящих зрителей было двое. К ним прилагались четыре посетителя за два часа и ноль рублей выручки, притом, что полторы тысячи на декорации я уже потратил, как и двое суток подготовки. Статья отпугивала людей надёжнее, чем я рассчитывал, заголовок со словом «живодёрня» работал как табличка «осторожно, злая собака», и не имело значения, что за забором никакой собаки нет. Люди такие таблички обходят стороной.

Я стоял посреди вылизанной до блеска приёмной, смотрел на шарики за окном и чувствовал, как внутри поднимается старое, знакомое по прошлой жизни ощущение начальственного просчёта, когда план был красивый, исполнение безупречное, а результат лежит на полу и не дышит. В Госпитале за такое снимали премию. Здесь премию снимать было не с кого, кроме себя.

Ладно, Покровский. Реанимируем.

Погода тем временем резко переключилась весны на лето.

Ещё позавчера с неба сыпалась морось, а сегодня с утра солнце работало в режиме июля, асфальт перед клиникой к часу дня поплыл тёплым маревом, и градусник на аптеке через дорогу показывал двадцать четыре. Я прожил в этом городе две жизни и оба раза не успевал подготовиться к дню, когда морось без предупреждения сменяется жарой.

Хуже всех приходилось Сане. Белая рубашка на солнцепёке превратилась из формы в орудие пытки, он расстегнул верхнюю пуговицу, начал обмахиваться рекламной листовкой и поглядывать на дверь с откровенной тоской. К половине второго он не выдержал и просочился внутрь.

— Мих. — Он промокнул лоб рукавом, оставив на белом серую полосу. — Жара же. Душегубка. Давай я сгоняю за холодненьким, а? Квасу возьмём, бочка на углу стоит. Или мороженого. Пять минут туда-обратно, я мигом.

— На посту не едят, — сказал я, не отрываясь от журнала.

— Так я ж не на посту есть буду, я ж за углом…

— Шестаков. Вернись на крыльцо. Придут люди, напьёшься чаю как герой.

— Какие люди, Мих⁈ — Саня всплеснул руками, и листовка спланировала на пол. — Два часа я там стою, как памятник самому себе! Голуби уже не боятся! Один на ботинок сел!

Он подобрал листовку, развернулся, вышел на крыльцо, я увидел через витрину, как он останавливается, смотрит на пустую улицу, на Ксюшу с телефоном, и затылком я почувствовал надвигающуюся самодеятельность. До двери было три шага, и этих шагов мне не хватило.

Саня шагнул к Ксюше, развернул её вместе с селфи-палкой на себя и гаркнул в объектив голосом зазывалы с барахолки, который у него был поставлен профессионально:

— Народ! Слушай сюда! Каждому, кто сегодня придёт к нам на бесплатную диагностику, — бесплатное мороженое! Каждому, я сказал! Пломбир! Настоящий! Приходи, лечи зверя, ешь мороженое! Только сегодня, только у Покровского!

Ксюша застыла со своей палкой, как регулировщик с жезлом. Денисов у стойки поднял голову от бланков. Я закрыл журнал, выдохнул и медленно провёл ладонью по лицу, стирая с него всё, что там успело проступить.

Мороженого у нас не водилось, как и бюджета на него. Зато имелось прямое включение, десять зрителей, двое из которых настоящие, и обещание, данное от имени клиники на всю сеть.

Я вышел на крыльцо. Саня посмотрел на моё лицо и бочком начал смещаться за Ксюшу.

— Мих, ну а чего, ну реклама же…

— Шестаков, — я дождался, пока он перестанет смещаться за Ксюшу. — Запоминай последовательность. Сейчас ты идёшь в магазин и покупаешь ящик пломбира. За свой счёт, поскольку рекламную акцию объявил лично ты, без согласования с клиникой. Потом возвращаешься на пост и молишься, чтобы твоя реклама сработала, потому что если пломбир растает невостребованным, ты будешь есть его сам. Весь ящик. Под моим наблюдением.

— А по шее? — деловито уточнил Саня, прикидывая полный пакет санкций.

— По шее по итогам дня.

Он испарился в сторону магазина с такой скоростью, что шарики над дверью качнуло. Ксюша осторожно повернула камеру ко мне.

— Михаил Алексеевич, а… зрителям что сказать?

— Скажи, что акция подтверждается, — вздохнул я. — Слово клиники твёрдое. Даже если его дал Шестаков.

Маша появилась через двадцать минут, и появилась по законам своего жанра, с разбегу и с вопросом вместо приветствия.

— Дядя Миха! А правда, что мороженое дают⁈

Она затормозила у крыльца, уперев руки в колени. Со времён нашей первой встречи она вытянулась на полголовы, но в остальном осталась прежней, та же неукротимая чёлка и тот же рюкзак с оторванной и пришитой обратно лямкой. И смотрела она по-прежнему со знанием дела, готовая доказать любому, что про зверей ей известно всё.

— Правда, — сказал я. — Здравствуй, Маша. Ты где пропадала? Тобик здоров?

— Здоров! Колючки блестят, я его рыбьим жиром… ой, то есть мама его рыбьим жиром, мне нельзя, я растворила одну капсулу в ванне и теперь нельзя. — Она отдышалась и выпрямилась. — Я к контрольным готовлюсь, у нас годовые, по математике вообще кошмар. А я мимо шла из школы, а Витька из седьмого «б» написал, что у вас тут мороженое раздают. Это акция, да? А по какому случаю?

Саня, успевший вернуться из магазина, торжественно вручил ей стаканчик пломбира из ящика. Ящик стоял в смотровой под кондиционером, и пломбир в нём пока держался.

— День открытых дверей у нас, — сказал я. — Показываем людям клинику. Прямой эфир ведём, вон, Ксюша старается.

Маша посмотрела на Ксюшу с телефоном, потом на пустую улицу и снова на меня. На ее лице проступило сочувствие.

— А чего никого нет?

— Вот такой парадокс, Маш. Эфир не смотрят, люди не идут. — Скрывать очевидное смысла не было. — Про нас гадость в интернете написали, народ и осторожничает.

— Я читала! — Маша возмущённо взмахнула стаканчиком. — Мама вслух читала и сказала «какие сволочи», а она при мне почти не ругается! Дядя Миха, а давайте я про ваш эфир в чатах расскажу? У меня школьный чат, чат класса, чат двора и ещё чат олимпиадников по биологии, нас там семьдесят человек, и все звериные фанаты!

Я открыл рот, чтобы вежливо поблагодарить и отказаться, потому что школьные чаты как канал привлечения клиентов в моей картине мира лежали где-то между объявлением на столбе и бутылкой с запиской.

И не закрыл его, потому что вместо вежливости в голову пришла арифметика.

Семьдесят олимпиадников по биологии, у каждого родители, а у половины этих родителей дома живёт зверь, потому что ребёнок, помешанный на биологии, первым делом выпрашивает пета. Сверху дворовые и классные чаты, в которых дети безвылазно сидят с телефонами, в отличие от взрослых, читающих «Вестник Синдиката». Статью писали для взрослых, а дети читают чаты и умеют хотеть так, как взрослым не снилось, если ребёнок решил, что его хомяку нужна бесплатная диагностика с мороженым, у родителя нет шансов.

Каналу не хватало только усилителя. Чего-то, что превратит «прикольно, мороженое» в «мама, мы едем немедленно».

— Маша, — я присел, чтобы оказаться с ней вровень. — Расскажи. Обязательно расскажи. И передай всем вот что, дословно, сегодня вечером, среди всех, кто был у нас на диагностике и смотрел эфир, мы разыграем сертификат. Бесплатное пожизненное обслуживание одного пета в нашей клинике. Пожизненное, Маша. Любые осмотры и любое лечение. Один счастливчик на весь город.

Маша замерла со стаканчиком у рта. Глаза за чёлкой стали круглыми и медленно наполнились пониманием масштаба.

— По… пожизненное? Это же… Тобик семь лет живёт, барсуки до двадцати пяти доживают, это же восемнадцать лет бесплатно, это же… — Она прикинула в уме сумму, не справилась с порядком величин и перешла на писк: — Я побежала! Дядя Миха, я всем напишу! Всем-всем!

И унеслась, на ходу выхватывая телефон, забыв на перилах недоеденный пломбир. Пухлежуй, дремавший у крыльца в теньке, поднял голову, оценил бесхозный стаканчик, неторопливо встал и решил вопрос за два движения языком.

«…холодное… сладкое… хороший день…»

Я вернулся в клинику и поманил Ксюшу. Она подошла, не выключая трансляцию, наклонила голову, подставляя ухо. Я шёпотом изложил условия розыгрыша. По мере изложения Ксюша выпрямлялась, глаза за круглыми очками разгорались, и к концу она уже подпрыгивала на месте, как закипающий чайник.

— Уважаемые зрители! — Она развернула камеру на себя, и голос её зазвенел на частоте, от которой Шипучка перебралась с плеча на стойку. — У нас невероятный анонс! Слушайте внимательно и зовите всех!

Магия халявы сработала через полчаса.

Сначала дрогнула цифра онлайна, десять превратились в сорок, а через пару минут в сто десять. Ксюша пискнула и показала мне экран через всю приёмную. Через десять минут счётчик перевалил за пятьсот, и в чате, по её сводкам, началось вавилонское столпотворение, школьники тегали родителей, родители спрашивали адрес, один спорил, честный ли розыгрыш, другой отвечал ему, что у Покровского всё честно, он нашему Тобику жизнь спас. Машина агентура работала.

Первые живые посетители подтянулись к трём. Они шли парами, медленно, и каждый первым делом оглядывал углы. Молодая женщина с переноской встала на пороге, посмотрела на пол, потом на вольеры, явно сверяя картинку со статьёй. Картинка не сходилась. Саня в белой рубашке распахнул перед ней дверь и поклонился с грацией бывшего напёрсточника, Денисов поднялся навстречу с бланком, и через пять минут её хорёк уже лежал на смотровом столе, а сама она ела пломбир и рассказывала, что начиталась ужасов и неделю боялась идти.

За ней пошло. К четырём часам в приёмной сидели девять человек, к половине пятого, пятнадцать, работа встала на конвейер.

Потоки мы с Денисовым поделили по уму. Он брал рутину, от стрижки когтей до глистогонки. Я брал всё, что касалось Ядра и каналов, эфирограф к шести часам гудел без перерыва. Ксюша металась между нами с телефоном, и её репортаж превратился в то, ради чего всё затевалось, в производственную трансляцию.

— Смотрите-смотрите, вот сюда! — Она нависала камерой над столом, на котором лежал вислоухий эфирный кролик. — Видите на экране жёлтую линию? Это канал задней лапы, и вот тут он пережат! Михаил Алексеевич нашёл защемление! В двух других клиниках хозяйке говорили «возрастное»!

— Не возрастное, — сказал я, выставляя иглу-проводник. — Подвывих позвонка. Кролик прыгнул с высоты, промахнулся мимо дивана, дальше классика. Сейчас поправим, и никакого «возрастного».

Хозяйка кролика, дама в годах, смотрела попеременно на экран эфирографа и на меня и держалась за сердце, но держалась с достоинством. Кролик под седацией мирно дрых. Чат, по словам Ксюши, в этот момент выдавал по тридцать сообщений в минуту.

Саня за час раздал весь ящик пломбира, сгонял за вторым, уже за счёт клиники, я перевёл Санину самодеятельность в бюджетную статью, поскольку она начала окупаться. К шести он перестал успевать совмещать дверь, мороженое и переноски, мобилизовал Пухлежуя и повесил ему на спину корзинку, из которой посетители разбирали стаканчики сами. Пухлежуй отнёсся к должности ответственно, ходил медленно, торжественно, облизывая каждого второго ребёнка.

«…маленькие люди… липкие… вкусно пахнут… хороший день…»

В тетради к вечеру набежало двадцать шесть тысяч, чистка каналов, два снятия зубного камня, вправление кроличьего подвывиха, курс капельниц для пожилого мурлока и девять записей на следующую неделю. Рекордом это не было, но рядом с нулём двух предыдущих дней цифра смотрелась как выздоровление после комы.

К семи вечера у нас кончились стулья, а потом и стоячие места.

Люди, получившие свою диагностику и своё мороженое, не уходили. Они вставали вдоль стен и рассаживались на подоконниках, и на вежливое «вы свободны, спасибо за визит» отвечали одинаково, а розыгрыш? Мы же на розыгрыш. Вдруг нас не посчитают, если мы уйдём. В приёмной, рассчитанной на дюжину посетителей, дышало человек тридцать, кондиционер перестал справляться, и Шипучка с верхней полки оглядывала толпу с видом коменданта переполненного общежития.

Пришлось выходить на середину и включать голос заведующего отделением:

— Уважаемые посетители! Все, кто прошёл диагностику, зарегистрированы в журнале, вот он, показываю. Розыгрыш состоится в восемь, на крыльце, при свидетелях. Никого не потеряем, не надейтесь. А сейчас прошу на улицу, погода прекрасная, мороженое там же, а здесь у нас, между прочим, медицинское учреждение, и пациентам нужен воздух.

Подействовало, толпа потянулась наружу, унося стаканчики. Минут через десять я подошёл к окну со стаканом воды, первым за четыре часа.

Стакан я не донёс.

За окном стоял митинг. Другого слова я подобрать не смог, хотя честно пытался. Саня натянул бельевые веревки, между крыльцом и фонарным столбом, организовав из них загородку наподобие аэропортовой змейки, и вдоль этих верёвок, по всему тротуару и дальше, на проезжую часть переулка, стояли люди. Я считаю быстро и в толпах ошибаюсь редко, перед клиникой стояло сотни две человек, никак не меньше, и хвост очереди продолжал прирастать. Одни держали переноски и поводки, но большинство пришло без зверей вовсе, поглазеть на «того врача из интернета» и на розыгрыш. Такие толпы я видел только в новостях про открытие торговых центров.

Денисов подошёл, встал рядом и посмотрел в окно.

— Михаил Алексеевич. А у нас пломбир кончился. Второй ящик, — сообщил он.

— Переживут, — сказал я. — Главное, чтобы у нас не кончились мы.

Где-то в глубине клиники, за дверью хирургии, за второй дверью подсобки, спал под кварцевым куполом дракон, о котором не знал никто из этих двухсот человек, и сидела сова, давшая подписку о неразглашении до вечера. Я подумал, что вечер по любым меркам уже наступил и что Феликс имеет полное право считать себя свободным от обязательств. Мысль была тревожная. Я наклеил на неё бирку «проверить через десять минут».

Бирка не пригодилась.

Толпа за окном вдруг сжалась и расступилась, пропуская кого-то по живому коридору, и по характеру этого движения, по тревожному гулу, прокатившемуся над верёвками, я понял, что праздник кончился. Дверь хлопнула.

В клинику ворвался мужчина. Пиджак на заказ, тысяч за двести по моей оценке, висел на нём косо, правый лацкан и рукав были в свежей крови, и кровь была не его. На вытянутых руках, прижимая к груди, он нёс зверя размером с крупную кошку, и по гибкому телу под серо-стальной шерстью я опознал боевого мангуста, зверя редкого и очень дорогого. Мангуст висел на руках тряпкой, и из приоткрытой пасти на пиджак толчками сходила розовая пена.

— Помогите! — Голос у мужчины был сорван. — Он умирает! Кто здесь врач⁈ Он умирает, сделайте что-нибудь!

Опыт рефлексов взял управление на себя.

— Очередь, ждать! Экстренный пациент! — Я уже расчищал смотровой стол одним движением предплечья. — Сюда. Кладите. Руки уберите. Когда началось?

— Минут двадцать… он тренировался, потом упал, я думал, перегрелся… — Мужчина положил мангуста на платформу эфирографа и отступил, оставляя на белом полу красные следы. — Потом эта пена…

Я уже не слушал. Потянулся к зверю эмпатией и упёрся в глухую тишину, мангуст ушёл слишком глубоко, туда, откуда не отвечают. Браслет его считал.

[Вид: Мангуст боевой — Класс: ферал — Ядро: Уровень 4 — Сила 8.1 / Ловкость 9.4 / Живучесть 3.2 — Состояние: критическое]

Эфирограф развернул картину каналов, я почувствовал, как у меня холодеют руки, как делали они это перед каждой по-настоящему плохой картинкой за всю практику.

Перикардиальный эфирный узел, развязка каналов у самого сердца, вместо положенной ему ровной точки расползался на экране жёлтым пятном. Картина читалась однозначно, разрыв.

Энергия Ядра, которой полагалось идти в мышцы и рефлексы, свободным потоком заливала сердечную сумку, и сердце мангуста билось в этом потоке против течения, оплачивая каждое сокращение всё дороже. Розовая пена была отёком лёгких. До остановки оставалось, по моей прикидке, минут пятнадцать, а может, и десять.

Консервативно такое не лечится. Дренаж не поможет, эфир не жидкость, его не откачаешь шприцем. Узел надо вскрывать и шить, по живому, на работающем сердце, микрохирургия высшей категории, которую в этом городе делали в двух местах, и оба места назывались Центральный Фам-госпиталь.

Теперь будет третье.

— Денисов! — Я уже стягивал испачканный халат. — Хирургию готовь. Мой руки. Будем оперировать. Открытый доступ к перикардиальному узлу.

Денисов застыл с бланком в руке. Кадык дёрнулся под воротником, бланк в пальцах мелко задрожал. Что это за операция и какая у неё статистика вне госпитальных стен, знает любой врач с дипломом.

— Михаил Алексеевич… я никогда не ассистировал на открытом узле. Я только в симуляторе… — тихо сообщил он.

— Значит, симулятор был не зря. — Я встретил его взгляд и подержал. — Кирилл. Я оперировал такие узлы. Мне нужны вторые руки, твои подходят. Зажимы подавать умеешь, остальному научу по ходу. Время пошло.

Он выдохнул, положил бланк и пошёл к раковине, на ходу закатывая рукава. Походка стала твёрже.

Хозяин мангуста осел на стул и закрыл лицо руками. Толпа за окнами прилипла к стёклам. А Ксюша развернула селфи-палку, поймала меня в кадр и заговорила в микрофон голосом, в котором волнение было упаковано в почти профессиональную дикцию:

— Уважаемые зрители. У нас экстренный пациент, и я… вы не поверите, что вы сейчас увидите. Прямо сейчас, в прямом эфире, будет проведена открытая операция на эфирном узле. Сложнейшая микрохирургия. Не переключайтесь!

— Шестаков! — Мой голос перекрыл гул приёмной, на одних госпитальных рефлексах. — Всех посторонних на улицу. Дверь закрыть, замок повернуть. Внутри остаются сотрудники и владелец пациента. Выполнять.

Саня преобразился мгновенно. Белая рубашка, весь день делавшая из него страдающего швейцара, вдруг села как форма. Он развернул плечи, раскинул руки и пошёл на оставшихся посетителей мягким широким захватом профессионального вышибалы.

— Уважаемые, уважаемые, все на воздух! Доктор оперирует, доктору нужна тишина! Всё увидите в трансляции, телефоны достаём и заходим на стрим! Аккуратненько, мамаша, аккуратненько…

Последний зевака вытек на крыльцо, замок щёлкнул. В приёмной стало тихо. Снаружи, за витриной, стояла тишина другого рода, две сотни человек не разошлись, они сгрудились у стёкол и молчали.

Сотни глаз смотрели внутрь. Спина под этими взглядами выпрямилась сама, и я мысленно усмехнулся, шестьдесят один год, а перед публикой всё равно подбираешься.

— Денисов, бегом в хирургию, — мне пришлось повторить распоряжение, чтобы согнать с него растерянность. — Полная подготовка, стерильный стол, шовный набор на эфирные ткани, мне второй комплект перчаток. Возьми из ящика под платформой выносные датчики эфирографа, все четыре, и кабель-удлинитель.

Денисов кивнул и исчез за дверью хирургии. Я слышал, как загремели лотки, грохот был торопливым, но осмысленным, человек знал, что где лежит. Три дня человек на новом месте, а топографию уже запомнил.

Я перенёс мангуста сам, на руках, держа так, чтобы не сместить грудную клетку. Зверь весил килограмма четыре, но на руках ощущался пустым, всё живое в нём ушло на глубину и там еле тлело. Розовая пена сходила уже непрерывно. Хозяин сунулся следом, я остановил его на пороге хирургии одним взглядом.

— Вам туда нельзя. Сидите в приёмной, дышите, пейте воду из кулера. Будут новости, я сообщу, — велел я хозяину.

Он осел обратно на стул, не споря. Дорогой пиджак с чужой кровью на лацкане смотрелся на нём теперь как смирительная рубашка.

В хирургии Денисов уже развернул стол и цеплял выносные датчики, четыре плоских диска на гибких кабелях, протянутых от основного блока. Я уложил мангуста, расставил датчики по проекциям каналов, и на переносном мониторе развернулась та же картина, что я видел, только хуже, жёлтое пятно у сердца расползлось ещё на треть.

Руки я мыл по полному протоколу, локти вверх, и пока антисептик въедался в кожу, говорил с Ксюшей, которая стояла в дверях хирургии с телефоном и ждала команды.

— Ксюша. Слушай внимательно, повторить не успею, — начал я. — Снимаешь с трёх точек, моё лицо, лицо Денисова, монитор. Операционное поле в кадр не берёшь вообще. Кровь и разрез не показываешь, алгоритмы платформы забанят трансляцию за натурализм, и вся наша работа умрёт вместе с эфиром. Комментируешь сама, спокойно и по делу. Читаешь чат вслух, когда я молчу. И главное.

Я стряхнул воду с рук и посмотрел ей в глаза. И продолжил:

— Камеру не выключай. Что бы ни происходило. Даже если зверь умрёт у меня на столе, ты продолжаешь снимать. Люди должны видеть правду целиком, как мы боремся, и чем это кончается. Половина правды хуже лжи, её-то нам конкуренты и устроили. Выдержишь?

Ксюша побледнела, помолчала, потом решительно, до упора поправила очки и кивнула.

— Выдержу, Михаил Алексеевич. Снимаю с трёх точек, поле не беру, камеру не выключаю.

— Умница, — кивнул я.

Денисов подал мне перчатки. Сам он был бледен до зеленоватого оттенка, и латексные пальцы подрагивали. Лотки на столе стояли в правильном порядке, по ходу операции, как учат и как делает потом один врач из десяти. Я встал к столу и прикрыл глаза, по старой привычке, на один вдох.

Одиннадцать таких операций. Все они были проведены в госпитальной операционной, с бригадой из шести человек, с дежурным реаниматологом за спиной и резервным контуром питания. Сейчас за спиной у меня стояли вчерашний главврач шарлатанской конторы и девочка с телефоном на палке.

Работаем, Покровский.

— Скальпель, — велел я.

Денисов правильно вложил инструмент в мою ладонь, рукоятью в пальцы, и я отметил это по привычке, как отмечал каждую мелочь, из которых складывался его экзамен.

Первый разрез лёг по средней линии, через эфирную мембрану, мембрана разошлась с тихим звуком, помесью лопнувшей плёнки и выдоха. В разрез сразу плеснуло золотистым, свободный эфир, которому полагалось течь по каналам, стоял в перикардиальной полости озером и засветился на воздухе.

— Тампон. Зажим на край мембраны. Второй зажим.

Денисов подавал. Его руки перестали подрагивать на втором зажиме, работа вытесняла страх быстрее любых уговоров. Я расширил доступ, и переносной монитор отрисовал картину в полном разрешении. Трёхмерная модель Ядра пульсировала тревожным красным, от перикардиального узла при каждом сокращении отлетал жёлтый сполох, как искра с оборванного провода.

— Уважаемые зрители, — Ксюша говорила полушёпотом, но он был слышнее крика, — Михаил Алексеевич вскрыл эфирную мембрану. Вы видите на мониторе Ядро пациента, красный цвет означает критическое состояние. Давление эфира в полости очень высокое. Доктор Денисов ассистирует… Друзья, в чате спрашивают, можно ли чем-то помочь. Можно. Пишите слова поддержки, я буду читать вслух. Зверю и врачам это нужно.

Она развернула телефон к себе и начала читать:

— «Держитесь!» Пишет Марина Т. «Господи, спасите малыша». Это от Ольги. «Док, мы с тобой, весь двор смотрит». Подписано: «Витёк, 7 Б».

На четвёртой минуте я нашёл разрыв. Узел, плотное сплетение каналов размером с фалангу пальца, он был надорван по верхнему контуру и из надрыва тонкой струйкой била раскалённая эфирная энергия, золотая на просвет. Струйка пульсировала в такт сокращениям. Каждый удар сердца выбрасывал в полость новую порцию.

— Вижу разрыв. Кирилл, тампон. Быстрее, — скомандовал я. — Теперь иглодержатель, нить «эфир-четыре», она в синей упаковке. Промокай по моей команде. Промокай.

Денисов работал. Чётко. Я наложил первый шов, струйка стала тоньше, наложил второй и она почти иссякла. Третья игла пошла в самую кромку надрыва, в ткань, истончённую до прозрачности.

И в этот момент эфирограф запищал.

Писк был непрерывным, на одной ноте, без пауз, которыми аппарат до сих пор отбивал ритм. Я знал этот звук. Его знает каждый, кто стоял у операционного стола, и слышит потом годами.

На мониторе линия пульса Ядра вытянулась в прямую.

— Михаил Алексеевич! Фибрилляция Ядра! Циркуляция падает! Мы его теряем!

Денисов выкрикнул это в голос, разом растеряв все свои неуверенные формулировки.

На мониторе трёхмерная модель Ядра из красной становилась серой, сегмент за сегментом. Энергия переставала циркулировать. Свободный эфир в полости сделал своё дело, залил узлы, сбил ритм, и теперь Ядро четвёртого уровня, машина мощностью в небольшую электростанцию, останавливалось у меня под руками.

За стеной, за двумя дверями, улица ахнула. Объёмный звук прошёл через все преграды. Ксюша на полуслове замолчала, я услышал, как дрожит её дыхание возле микрофона. Телефон она не опустила.

Панике в операционной хватает несколько секунд, чтобы перекинуться с одного человека на всех. Я погасил её на первой.

— Отсос убрал. Зажимы держать. Денисов, слушай меня, держишь края раны, обе руки, вот так, не сводя. Дыши ртом и держи, — строго велел я.

Скальпель звякнул о лоток. Дальше я делал то, что в этом времени не делал никто, потому что методику прямой стимуляции узлов разработают через двадцать с лишним лет, в учебники она войдёт ещё позже, и я сам когда-то писал к ней главу про показания. Показание было одно и лежало передо мной на столе.

Я стянул перчатку с правой руки.

— Михаил Алексеевич, ожог же!.. — выдохнул Денисов и осёкся, потому что договаривать было некогда и незачем.

Голая ладонь вошла в операционное поле. Свободный эфир обжёг кожу сразу, на первом же касании, сухим горячим покалыванием. Я погрузил пальцы глубже, под сердце, туда, где в сплетении каналов сидело затухающее Ядро. Оно было ещё тёплым, и под подушечками пальцев я ощутил остаточную дрожь, кашу из микросокращений вместо ритма.

Большой и указательный легли на главный узел. Сжал, отсчитал полсекунды, отпустил. Снова сжал. Я прогонял статику принудительно по узлам, задавая ритм своими руками, который Ядро забыло, и одновременно левой рукой, в которой остался иглодержатель, вёл последний шов по кромке разрыва. Две руки делали две разные работы в двух разных ритмах.

Жжение в правой ладони поднималось от покалывания к ровному ожогу, как будто руку медленно опускали в горячий парафин. Я отвёл это ощущение на периферию, в дальний угол.

— Давление эфира в полости падает, — прошептала Ксюша в микрофон, и я понял, что она комментирует монитор, честно, как договаривались. — Михаил Алексеевич делает… я не знаю, как это называется. Он делает это руками. Доктор Денисов держит операционное поле. Друзья, в чате очень много сообщений, я не успеваю читать. Все пишут одно и то же слово: живи.

Я сжимал, отпускал, вёл шов и сжимал снова. На очередном цикле каша микросокращений собралась в фокус, как расплывшееся изображение, узел толкнулся в подушечки сам, слабо и вопросительно.

— Давай, — сказал я ему одними губами. — Давай, зверь. Ритм я тебе показал, дальше сам.

Писк дрогнул и прервался. На мониторе по прямой линии прошёл первый кривобокий всплеск, потом второй, уже выше, и серые сегменты модели начали наливаться цветом в обратном порядке, комната за комнатой. Ядро завелось. Оно подхватило ритм, который я вбивал в него пальцами, повело его само, сначала неуверенно, потом всё ровнее, и на двадцатом ударе монитор сменил красный фон на жёлтый, на сороковом, на стабильный зелёный.

Денисов смотрел на мои руки с открытым ртом. Поверх маски были видны только глаза, в этих глазах профессиональное мировоззрение человека рушилось и собиралось заново в режиме реального времени.

— Шов держит, — сказал я вслух, для него и микрофона. — Циркуляция восстановлена. Заканчиваем.

Последний шов на мембране я положил в тишине, которую нарушали только писк аппарата, вернувшийся к нормальному прерывистому ритму, и дыхание мангуста. Зверь дышал, сначала рвано, с подхрипом, потом глубже. Розовая пена больше не появлялась, лёгкие, освобождённые от давления, расправлялись и брали воздух полной мерой. Я наложил повязку, проверил датчики и сделал шаг назад от стола.

Шаг получился тяжёлым. Только сейчас, отступив, я почувствовал собственное тело, рубашка под халатом промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, правая ладонь горела глубоким жаром, и пальцы на ней слушались через раз. По ощущениям, эфирный ожог второй степени. Регенерация молодого тела закроет его дня за три, но эти три дня правая рука будет напоминать о себе каждым движением.

Я стянул левую перчатку, бросил её в лоток и выдохнул.

И тогда снаружи начался звук.

Он пришёл через две закрытые двери и витринное стекло, я не сразу понял его природу. Люди аплодировали. Две сотни человек на тёмной вечерней улице хлопали в ладоши, гул нарастал, набирая в себя свист, выкрики и стук, кто-то, судя по звуку, молотил ладонями прямо по витрине. Ксюша, не выпуская телефона, метнулась к двери хирургии, выглянула в приёмную и обернулась к нам.

— Михаил Алексеевич! Там… вы посмотрите, что там!

Я вышел в приёмную как был, в халате, со снятой наполовину маской. За витриной стояла стена людей, подсвеченная фонарём и экранами телефонов, и они аплодировали. В первом ряду немолодой мужчина в кепке свистел в два пальца, по-дворовому, заложив их в рот. Рядом женщина вытирала глаза рукавом, затем снова хлопала. Десятки ртов двигались синхронно, и через стекло, по артикуляции, читалось то, что они скандировали: ге-ний, мас-тер, ге-ний.

Хозяин мангуста поднялся мне на встречу со стула. За это ожидания он успел постареть лет на десять и теперь возвращался обратно, щёки ещё висели, глаза опухли, но смотрели уже живыми.

— Он… — Голос не послушался, мужчина откашлялся. — Он будет жить?

— Будет. — Я говорил медленно, потому что устал, и просто, потому что в такие минуты люди не слышат. — Разрыв ушит, циркуляция стабильная. Зверь останется у нас в стационаре дней на пять, под наблюдением. Приходите завтра после обеда, поговорим о причинах. И о том, на каких таких тренировках боевые мангусты рвут перикардиальные узлы.

Он почти незаметно вздрогнул на слове «тренировки» и торопливо закивал. Потом схватил мою левую руку двумя своими, потряс, пробормотал благодарность, в которой слова шли без знаков препинания, и вышел на улицу, где толпа встретила его овацией, как родственника космонавта. Про оплату он не вспомнил. Я посмотрел ему вслед, мысленно открыл в тетради новую графу «дебиторская задолженность» и вписал туда сумму, за которую Фам-госпиталь делает такие операции по прейскуранту, сто восемьдесят тысяч. Спишется или нет, покажет завтрашний разговор про тренировки.

Я стоял посреди приёмной, смотрел на аплодирующую улицу, и внутри у меня происходило сразу два процесса, плохо совместимых друг с другом.

Шестьдесят один год смущался. Я опустил глаза, и больше всего хотелось отойти от витрины вглубь помещения, за многолетний опыт я получал благодарности, грамоты и один выговор с занесением, но мне никогда не аплодировали стоя двести человек, и выяснилось, что я совершенно не знаю, куда девать руки и лицо. Обожание толпы оказалось физически тяжёлым.

Двадцати одному году, телу со всеми его гормонами, хотелось улыбаться до ушей. И параллельно обоим во мне работал третий, вечный, который с холодным удовлетворением подводил баланс, эта операция, эти аплодисменты и эти тысячи зрителей в прямом эфире только что растоптали заказную статью в пыль. Слово «живодёрня» сегодня вечером похоронили на глазах у всего района. Клиника выстояла.

Из-за двери хирургии, из глубины, где была подсобка, донеслось приглушённое, скрипучее, с расстановкой:

— Сла-ва ге-ро-ям тру-да.

Я прикрыл глаза. Ксюша держала камеру на толпе за окном и ничего не услышала, микрофон тем более. Я вернулся в хирургию, плотно закрыл за собой дверь, подошёл к подсобке и сообщил в щель голосом штабного начальства:

— Подписка действует до полуночи, товарищ. По уточнённым данным штаба.

— Это произвол, — с достоинством проскрипели из-за двери. — Но я подчиняюсь дисциплине.

К розыгрышу мы приступили в девятом часу, когда умытый и перебинтованный мангуст был переведён в стационар, в вольер рядом с леопардёнком. Перед тем как уйти из стационара, я задержался у его вольера и осторожно потянулся эмпатией. Утром там стояла глухая стена. Теперь из глубины, с самого дна, пришёл отклик, слабый, как свет под дверью:

«…больно… тепло… живой?..»

Живой, подтвердил я и толкнул по каналу столько спокойствия, сколько уместилось. «Спи. Боль уйдёт, тепло останется.»

Зверь вздохнул и ушёл обратно в лечебную глубину. Я отмыл руки, сменил халат на чистый и намазал правую ладонь регенерирующим гелем из аптечки. Гель холодил, ожог под ним ныл ровно и терпимо. Жить можно.

— Ты обещала людям приз, — сказал я Ксюше. — Слово клиники твёрдое. Давай.

Дальше маркетингом занялся Саня, занялся в своём жанре. Он распахнул форточку над витриной, высунулся в неё по пояс и гаркнул в вечернюю улицу с интонацией глашатая на ярмарке:

— Ребзя-я! Слушай объяву! Кто хочет пожизненное бесплатное лечение для своего зверя, заходи на стрим, прямо щас! Розыгрыш среди тех, кто онлайн! Ссылка в шапке, бабушкам помогает молодёжь!

Улица отозвалась шевелением, оно было синхронным, две сотни человек одним движением полезли за телефонами. В сумерках перед клиникой расцвело поле голубых экранов. Ксюша пискнула и показала мне свой, счётчик онлайна рванул вверх скачками, восемьсот, тысяча четыреста, две тысячи, и продолжал крутиться.

— Две восемьсот! — Ксюша прижала свободную ладонь к щеке. — Михаил Алексеевич, у нас две тысячи восемьсот зрителей! Это же… это больше, чем у обзорщика кормов Геннадия!

И куда больше, чем добавилось людей за окном.

Саня в форточке гордо приосанился, как будто лично родил каждого из этих зрителей.

Кто такой обзорщик кормов Геннадий, я не знал, но по её тону понял, что мы только что обошли серьёзную величину.

Техническую часть взяла на себя Ксюша, она выгрузила список зрителей в приложение на стареньком ноутбуке, развернула экран к камере, чтобы было видно, что всё честно, и торжественно занесла палец над клавишей.

— Внимание! Разыгрывается сертификат на пожизненное бесплатное обслуживание одного пета в клинике Покровского! Крутим! — заявила она.

Розыгрыш в итоге проходил и среди тех кто был в онлайне и среди тех, кто приходил на диагностику. Мы это организовали в прямом эфире, всё по-честному.

На экране завертелся барабан из фамилий. Улица за витриной замерла, теперь уже празднично. Барабан крутился, замедлялся, прополз последние позиции и встал.

— Егор! — закричала Ксюша так, что Шипучка спрыгнула со стойки и ушла пешком в подсобку, всем видом сообщая, что её рабочий день окончен. — Победитель — Егор! Егор, вы здесь? Напишите в чат, мы вас видим!

Чат, по её сводке, взорвался. Через секунду она сияя зачитала:

— Капсом, с одиннадцатью восклицательными знаками: «Я ТУТ». Егор, поздравляем! Завтра с паспартом приходите в клинику, получите свой золотой сертификат! А наш прямой эфир на этом завершается. Спасибо, что были с нами в этот невероятный день. Берегите своих зверей. С вами была клиника Покровского, и мы тут не живодёрня. Мы тут наоборот.

Она выключила трансляцию, опустила телефон и села мимо стула, на подлокотник, как сдувшийся шарик. Селфи-палка стукнула об пол. Я успел подумать, что слово «наоборот» в качестве финального слогана надо будет обсудить, и решил, что не буду, лучше всё равно не скажешь.

Толпа расходилась шумно и нехотя, как с хорошего салюта. К десяти улица опустела, мы изнутри заперли дверь, Денисов заварил чай, на правах человека, который один из всех ещё держался на ногах.

Мы сидели в приёмной, прямо за стойкой на стульях для посетителей. На тарелке лежали остатки утренних ватрушек Валентины Степановны, зачерствевшие по краям, расходились они так, будто их испекли пять минут назад. Я ел левой рукой. Правая лежала на колене и блестела гелем.

Пуховик выбрался из переноски, прошёлся по приёмной хозяйским дозором, обнюхал каждый стул и улёгся мне на ботинки, придавив их всем своим возросшим весом. От него тянуло вечерним морозцем, и для ожога в ладони это было лучше всякого геля.

«…устал… тёплый человек устал… я постерегу…»

Стереги, брат. Я толкнул ему благодарность по каналу и почесал левой рукой за ухом.

Телефон в кармане завибрировал. Я выудил его той же левой и прочитал три сообщения, пришедшие подряд, с интервалом в минуту.

«Видела эфир. Весь, с самого мангуста. У нас на кухне посуда стояла, пока ты там руками в звере копался».

«Ты удивительный человек, Покровский».

«Завтра приходи к Марине до смены. Накормлю героя. Щи не обещаю, шеф признал во мне пасту».

Я улыбнулся экрану, как мальчишка, и не стал себе в этом мешать, третьему, вечному, который вёл баланс, тоже полагался выходной. Я ответил, «Приду. Герой ест всё». Олеся прислала в ответ закатанные глаза, и по этим закатанным глазам я понял, что она там, на своей кухне, тоже улыбается.

Денисов держал кружку двумя руками, смотрел на меня поверх неё. Взгляд у него был тот самый, который я уже видел сегодня в операционной поверх маски, только теперь без нее.

— Михаил Алексеевич. — Он поставил кружку. — Я должен спросить. То, что вы делали пальцами с узлами… прямая стимуляция, голой рукой, с одновременным швом. Этого нет ни в одном протоколе. Я читал всё по хирургии Ядра, что выходило за последние десять лет. Этого нет нигде, я бы помнил. Где вы этому научились?

Вопрос был задан при свидетелях. Ксюша и Саня тоже повернулись ко мне, и даже Пуховик на моих ботинках приоткрыл один глаз.

— В одной очень старой книге, — сказал я чистую правду. — Настолько старой, что её ещё не написали по-человечески. Кирилл, я тебе так скажу, лет через двадцать это будет стандартом при фибрилляции на открытом узле. Пока считай это самодеятельностью практика, которому повезло.

— Вы волшебник, — сказал Денисов без улыбки и вопросов.

— Я ветеринар со стажем. Волшебники работают без дебиторской задолженности.

— Кстати, о ней. — Саня перестал жевать. — А мужик-то заплатил? Я видел, как он уходил, глаза стеклянные, в столб чуть не вписался. Пиджак на нём тысяч двести, мангуст вообще зверь не для простых смертных, а ты его, выходит, за спасибо?

— Пока за спасибо. — Я отпил чаю. — Человек в таком состоянии не плательщик, у него руки тряслись сильнее, чем у зверя. Завтра придёт навещать его, тогда и поговорим и про счёт, и про то, на каких тренировках мангусты рвут перикардиальные узлы. Второй разговор, подозреваю, будет интереснее первого.

— А если не придёт? — спросил Денисов.

— Придёт. Зверь-то у нас.

Я обвёл их взглядом. — Теперь по итогам дня, коротко, пока все живы. Денисов, ни одной ошибки на ассистировании, и руки перестали дрожать на второй минуте. Для первого открытого узла это уровень. Зачёт. Ксюша, эфир был идеален. Ни одного лишнего кадра, ни одной фальшивой ноты, и твоё «пишите слова поддержки» подняло нам половину онлайна. Саня, толпа в двести человек разошлась без единого конфликта, и очередь весь день стояла верёвочкой. Ты сегодня отработал за охранное агентство и рекламный отдел сразу. Пломбир амнистирован.

Саня просиял и тут же сделал скромное лицо, что в его исполнении выглядело как попытка спрятать прожектор под кепкой. Ксюша порозовела и спряталась за кружку. Денисов сидел очень прямо, и по нему было видно, что слово «зачёт» он унесёт домой и повесит на стену.

— И последнее. — Я поставил кружку. — Без вас троих я бы этот день не вытянул. Никакой опыт не заменяет команду. Поэтому каждому от меня будет подарок. Какой, выбирайте сами, любой разумный. До завтра подумайте, завтра скажете. А теперь по домам, завтра обычный рабочий день, и на него уже записано одиннадцать человек.

Поднялся гвалт. Саня немедленно начал вслух перебирать варианты, начав почему-то с мопеда, Ксюша замахала на него руками, Денисов попытался отказаться от подарка и был осмеян. Я выпроводил их в сторону раздевалки и придержал Ксюшу за локоть, когда Саня с Денисовым уже шумели в коридоре.

— Ксюш. Два слова. — Я понизил голос. — Как твои поиски жилья? Клиника клиникой, но человеку нужен дом. Если упирается в деньги, в залог там, в первый месяц, скажи. Это не благотворительность, это инвестиция в сотрудника, у меня и графа в тетради есть.

Ксюша посмотрела на меня, и с ней произошла странная вещь, она улыбнулась слишком быстро, опередив собственные хорошие новости.

— Всё хорошо, Михаил Алексеевич! Я уже нашла отличный вариант. Правда-правда. Скоро съеду из стационара, вы не думайте, я помню, что это временно. Там и до клиники недалеко, и вообще. Всё решено уже почти, — заявила она.

И смотрела мне в глаза чуть пристальнее, чем нужно, и моргала чуть реже. Я вспомнил, как утром она вела репортаж, Ксюша совершенно не умела врать и сейчас этот талант никуда не делся. «Отличный вариант» был соткан из воздуха прямо передо мной, от первого до последнего слова.

Дожимать я не стал. Человеку, который весь день продержал камеру над операционным столом, имелось право на одну неумелую ложь, тем более что врала она, судя по всему, из гордости. Я кивнул, наклеил мысленно бирку «жильё Ксюши, разобраться, не спугнуть» и отпустил её локоть.

— Хорошо. Но предложение бессрочное.

— Спасибо, Михаил Алексеевич. — Она юркнула в соседний кабинет, спина у неё была подозрительно прямая.

На крыльцо мы вышли втроём, я, Денисов и Саня. Ксюша осталась запирать изнутри, ей снова дежурить, и пациентов в стационаре стало на одного больше.

Апрельский вечер остыл до правильной весенней прохлады. После дневной жары и операционного пекла воздух пился, как вода из холодильника. Мы стояли на крыльце молча, оттягивая момент, когда день придётся официально закончить. За нашими спинами, в глубине клиники, погасло окно стационара, Ксюша легла, и я надеялся, что усталость сегодня свалит её без сил, не оставив времени на сочинение новых подробностей отличного варианта с жильём. Под фонарём валялась одинокая палочка от эскимо. Саня поднял её, оглядел с непонятной нежностью и убрал в карман.

— На память, — пояснил он. — Первая в истории рекламная кампания Шестакова, которая окупилась.

— Вторая, — сказал Денисов. — Первой было мороженое.

— Так это одна и та же… — Саня задумался. — Хотя нет, ты прав, ящика-то я два покупал.

Я слушал их вполуха и машинально, по городской привычке, оглядывал улицу, пустой тротуар, обвисшие верёвки Саниной змейки, которые завтра надо снять. Взгляд шёл по дуге и на середине дуги упёрся в дом напротив.

В «Здоровом Ядре» горел свет.

Их панорамные окна, обычно к ночи тёмные, сияли всем первым этажом, холодным дизайнерским светом, и на фоне этого света, в центральном окне, стояли двое, Флаберович и Якубс. Я узнал их сразу, по силуэтам и по их пальто, наброшенным на плечи даже в помещении.

Они не разговаривали и не смотрели в телефоны, просто стояли неподвижно, плечом к плечу, и глядели через дорогу, на наше крыльцо и, я был уверен, на меня лично.

Денисов с Саней у меня за плечом продолжали препираться про ящики пломбира и в сторону дома напротив не смотрели. И хорошо, что не смотрели.

Я всмотрелся в ответ, благо подсветка их холла работала не хуже прожектора. И то, что я разглядел, остудило меня надёжнее вечернего воздуха.

Они улыбались.

Эти двое точно видели эфир целиком, с операцией и овациями, и сделали из увиденного единственный вывод, доступный людям их породы, в честной игре этот врач сильнее, и проверять это дальше нет смысла.

А когда такие люди отказываются от честной игры, они остаются на поле и меняют саму игру.

Между лопаток у меня прошёл холодок. Я стоял на крыльце спасённой клиники, в лучший её день, рядом смеялись мои люди, за спиной спали мои звери, и я смотрел в два улыбающихся лица через дорогу, понимая с полной, хирургической ясностью. Эти двое уже придумали, что они сделают дальше.

И это будет что-то по-настоящему подлое.

До дома я дошёл на остатках адреналина и упрямстве. Тело требовало горизонтали ещё со стола, на котором лежал мангуст, но в крови гулял тот особый послеоперационный коктейль, который не даёт уснуть победителю: смесь усталости, выгоревшей дотла тревоги и тихого торжества. Правая ладонь под повязкой пульсировала в такт шагам.

Двор встретил меня темнотой. Окна горели вразнобой, где-то наверху работал телевизор, у подъезда в этот час было пусто, и поэтому фигуру под козырьком я разглядел сразу.

Олеся.

Она стояла в тени, обхватив себя руками поверх тонкой куртки, и переминалась с ноги на ногу. То ли от холода, то ли от чего-то ещё. Увидев меня, она не двинулась навстречу, только подняла голову, фонарь со двора выхватил её лицо, серые глаза смотрели на меня так, как смотрят на того, кого мысленно уже похоронили и вдруг получили обратно.

— Ты чего тут стоишь? — я ускорил шаг. — Холодно же. Давно ждёшь?

— Минут двадцать, — в ее голосе я слышал натяг. — Не хотела наверх. Мне надо было… — она не договорила, шагнула ко мне, взяла за руку. Не за больную правую, за левую, будто знала. Сжала пальцы так крепко, что я почувствовал, как у неё подрагивают свои. — Я смотрела стрим, Миш. Весь. На кухне у Марины. Мы там встали все, посудомойка, Марина с половником, уставились в мой телефон и стоим. А потом этот писк. Ровный такой. И на экране линия прямая.

— Олесь…

— Я думала, всё. — Она смотрела мне в лицо, ее глаза блестели в темноте. — Я думала, зверь умер прямо при всех, в твоём эфире, и что с тобой теперь будет. А ты снял перчатку и полез туда рукой. Голой рукой, Миш. Я не знаю, что ты там делал, я в этом не понимаю, но я видела твоё лицо. Ты был совершенно спокойный. Как будто там у тебя потекший кран, а не живое сердце. Ты удивительный. Ты герой.

Внутренний профессор поморщился от слова «герой». За опыт практики я усвоил твёрдо, героизм у операционного стола, это обычно чья-то ошибка, которую кто-то другой исправляет ценой большего риска, чем следовало. Сегодняшний цирк с голой рукой был именно таким красивым выходом из положения, в которое в нормальной операционной я бы не попал, потому что там был бы резервный контур и реаниматолог.

— Это работа, Олесь. Обычная физиология Ядра. Фибрилляция, прямая стимуляция, ничего героического. Такое делают в госпитале и не выкладывают в стрим.

— Не ври мне. — Она сказала это без злости, почти нежно. — Я официанткой пять лет проработала, фальшь за версту чую. Ты сейчас говоришь «обычная работа», а у самого глаза другое говорят. Тебе самому страшно было.

Тут она была права, спорить я не стал. Лиса. Серые глаза видели меня насквозь, как эфирограф видит каналы, и врать им было так же глупо, как врать прибору.

— Было, — признал я. — Несколько минут было по-настоящему страшно. Потом руки вспомнили, что делать, и страх отключился.

— Вот, — она кивнула, будто я подтвердил что-то важное. — Вот за это.

Что за «это», она не уточнила. Просто стояла, держала меня за руку и смотрела, и от неё, продрогшей на дворовом ветру, шло такое тепло, какого не давал ни один обогреватель.

В подъезде было темно, лампочка на площадке между этажами опять перегорела. Я шёл следом за Олесей, смотрел на её затылок и чувствовал, как тот самый послеоперационный коктейль в крови меняет состав, тревога выгорела окончательно, усталость отступила на второй план, и её место заняло что-то простое и настойчивое, чему тело радовалось куда откровеннее, чем согласовывал с ним рассудок.

Перед дверью квартиры мы остановились. Олеся достала из кармана ключи, на ощупь нашла нужный и вдруг замерла, не вставив его в замок. Постояла спиной ко мне и повернулась.

В тусклом свете, падавшем из окна на лестничной клетки, её лицо придвинулось, и она меня поцеловала.

Этот поцелуй не был похож на утренний. Утром, перед её первой сменой у плиты, всё было сонным и домашним. Сейчас от домашнего не осталось следа, поцелуй был резким, почти жадным, и я понял его без объяснений. Так целуют от пережитого страха, когда тот, кого мысленно потерял, оказывается живым, тёплым и в пределах руки. Облегчение, обрушившееся в желание.

Я ответил мгновенно. Какая там физиология Ядра, когда собственная физиология взяла своё с напором, которому я в прошлой жизни давно перестал удивляться, а в этой ещё не привык. Ключи звякнули о пол. Я нашёл замок вслепую, локтем толкнул дверь, и мы ввалились в тёмную прихожую, не разрывая поцелуя, налетев на что-то в темноте.

Дверь захлопнулась за спиной сама. Я стягивал с Олеси куртку, она с меня, мы оба путались в рукавах и ради этого не размыкали губ, куртки в итоге сползли на пол сами, по дороге сбив с вешалки чей-то зонт, в темноте грохнуло пластиком, что-то покатилось по полу. Плевать. Я прижал Олесю спиной к стене, рядом со шкафом, стена отозвалась тихим стуком вешалок, её ладони легли мне на грудь, под расстёгнутый ворот, горячие даже после улицы.

— Кхм. Кхм-кхм.

Звук пришёл из глубины коридора, громкий, отчётливый и до того многозначительный, что протрезвил быстрее ведра ледяной воды.

Мы отшатнулись друг от друга так, будто стену между нами внезапно пустили под ток. Щёлкнул выключатель. Прихожую залило жёлтым светом сорокаваттной лампочки, безжалостным, как лампа на допросе.

В конце коридора, у двери своей комнаты, стоял Кирилл.

Стоял основательно, перегородив проход всем своим добродушным телосложением, которое в этот конкретный момент добродушным не выглядело совершенно. Руки скрещены на груди. Брови сведены. Лицо, обычно открытое и понятное, сейчас не читалось вовсе, ни гнева, ни смущения. Просто брат, заставший сестру в прихожей в обстоятельствах, не требующих расшифровки.

Олеся издала звук, средний между писком и выдохом. Я увидел, как краска заливает ей шею, лоб, как она цветом догоняет красные маки на обоях за спиной и почти сливается с ними.

Она дёрнула вниз задравшуюся футболку, схватилась за волосы, уронила руки, не зная, куда их деть. Взрослая самостоятельная женщина и в одну секунду девочка-старшеклассница, пойманная строгим отцом на пороге после дискотеки.

Я школьником не был очень давно.

Точнее, не был им две жизни. И пока в Олесе бушевал подростковый пожар, во мне спокойно, без всякого усилия включился человек, который провёл больше неловких разговоров, чем Кирилл съел котлет. Я наклонился, поднял с пола обе куртки, неторопливо стряхнул и повесил на крючки. Подобрал укатившийся под шкаф зонт, водрузил на место. Выпрямился.

— Добрый вечер, Кирилл. — Не думал, что ты уже дома, ты обычно позже с работы. Извини за грохот, мы в темноте на вешалку налетели.

Кирилл молчал. Сверлил нас взглядом, переводя его с меня на сестру и обратно, и в этом молчании было то же выражение человека, который что-то про себя решает и пока не намерен делиться.

Продолжения вечера не предвиделось, я понял это отчётливо. Под взглядом старшего брата романтический настрой выветривается быстрее эфира, а настаивать при родственнике я не собирался.

Я повернулся к Олесе, всё ещё пунцовой и несчастной, коротко поцеловал её в горячую щёку.

— Спокойной ночи.

— Спокойной… — пискнула она куда-то в пол.

И я ушёл к себе, спиной чувствуя два взгляда, ее, благодарный и убитый одновременно, и Кирилла, тяжёлый, нечитаемый, провожавший меня до самой комнаты.

Засыпая, я успел подумать две вещи. Первая, правую руку завтра надо беречь, на ней ещё мангуст и несколько записанных. Вторая, с Кириллом предстоит разговор. И почему-то казалось, что вешалки в прихожей будут в этом разговоре далеко не главной темой.

Утро вернуло всё на свои места. Меня в клинику, мир к работе, правую руку, к ноющей боли, которая за ночь не ушла, но притупилась и перестала быть событием.

Ксюша уже хозяйничала в приёмной. Протирала стойку, хотя та после вчерашнего аврала и так блестела, переставляла с места на место стопку бахил, поправляла и без того ровный прейскурант на стене. Движения были лишними, я это видел, так не наводят порядок, так занимают чем-нибудь руки.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Она обернулась слишком быстро и слишком широко улыбнулась. — Я уже всё протёрла, кулер заправила, и журнал на сегодня проверила, одиннадцать человек, первый в десять. Мангуст хорошо провел ночь, я каждые два часа смотрела, дышит ровно.

— Спасибо, — я повесил куртку. — Сама-то как спала? Клиника не достала ещё? Как там твой переезд, продвигается?

Вопрос был простой, я задал его, разматывая шарф, не глядя на неё. И именно поэтому поймал паузу.

— Ой, всё хорошо, — она снова взялась за тряпку, хотя протирать было нечего. — Спала отлично, я в стационаре уже обжилась, мне даже уютно. А с квартирой… там небольшая заминка вышла. У хозяев с ключами какая-то проволочка, второй комплект не могут найти, или сменить замок надо, я не вникала. Но это вопрос нескольких дней, честное слово. Скоро съеду.

Вчера был «отличный вариант». Сегодня появилась «проволочка с ключами». Легенда обрастала деталями, как всякая выдумка, которую приходится повторять, вчерашнее враньё требует сегодняшних подпорок, иначе оседает. Ксюша подпирала его старательно и неумело, и от этой неумелости мне стало тревожно и совсем не смешно. Про жильё врут в двух случаях, когда жилья нет вовсе и когда с ним что-то не так настолько, что правду говорить стыдно.

Дожимать я снова не стал. Утро, скоро придут чужие уши, и такие разговоры не ведут на бегу. Но мысленную бирку «жильё Ксюши» я переклеил с жёлтой на красную.

— Хорошо, — сказал я. — Но если с переездом нужна будет помощь, только скажи.

— Скажу, спасибо! — Облегчение в её голосе оказалось великовато для такого пустякового съезда с темы.

Колокольчик звякнул, вошёл Саня, зевая во весь рот и неся на лице следы вчерашнего триумфа с недосыпом. Белую рубашку он сменил на привычную клетчатую и снова стал похож на себя, спекулянта с барахолки, в которого вчера временно вселился администратор входной группы.

— Утро. — Он плюхнулся на стул, потянулся так, что хрустнуло. — Мих, я всю ночь считал зрителей, не мог уснуть. Две тыщи восемьсот, представляешь? Я в чате до трёх ночи сидел, мне человек сорок написали, спрашивали, ты правда руками сердце завёл или это спецэффекты. Я говорю, какие спецэффекты, я рядом стоял, у меня от страха ноги ватные были.

— Денисов где? — я глянул на часы. — Он раньше тебя приходит обычно.

— Проспал, наверно, — Саня снова зевнул. — После вчерашнего-то не грех. Геройствовал у стола, теперь отсыпается, ассистент звёздный.

Дверь распахнулась, влетел вчерашний хозяин мангуста, и по нему было видно, что ночь он провёл хуже зверя. Под глазами залегли тёмные круги, вчерашний пиджак сменился наспех натянутым свитером, волосы с одной стороны стояли дыбом, выдавая, что под утро он всё-таки прилёг.

— Доктор! — он завертел головой, нашёл меня и кинулся через приёмную. — Как он⁈ Как он там⁈ Я всю ночь глаз не сомкнул, всё думал, вдруг ночью что, вдруг этот ваш узел опять… Скажите, он жив⁈

— Жив, дышит, ел утром, — я вышел из-за стойки. — Пройдёмте в стационар, как раз время утреннего осмотра. При вас и посмотрю, заодно успокоитесь.

Я провёл его в стационар, к дальнему вольеру, по дороге перекрыв собой обзор на ту часть стены, за которой в хирургии пряталась подсобка. Привычка работала на автомате, посторонний в стационаре, держи его глаза на пациенте и не давай блуждать.

Кстати, пока в подсобке находился небольшой склад, и недавно мы начали его расхламлять. Возможно, будем ещё как-то использовать.

Мангуст лежал на чистой подстилке, серо-стальной, гладкий, при нашем приближении приподнял вытянутую морду. Глаза смотрели ясно. Я провёл сканером браслета над вольером.

[Вид: Мангуст боевой — Ядро: Уровень 4 — Живучесть 6.8 / восстановление — Состояние: стабильное, послеоперационное]

Шесть и восемь против вчерашних трёх и двух. Ядро ровно держало зелёную зону, пульсация шла размеренная, шов на мониторе читался аккуратной зажившей линией без признаков просачивания.

Я потянулся к зверю эмпатией, осторожно, и на этот раз отклик пришёл сразу, чуть удивлённый присутствием стольких людей.

«…тот человек… руки… не больно теперь… спать…»

— Идёт на поправку с опережением всех моих прогнозов, — сказал я вслух. — Ядро у вашего бойца сильное, операцию перенёс стойко. Шов держит, воспаления нет. Ещё дня четыре-пять под наблюдением, капельницы, покой и заберёте здорового зверя.

Хозяин выдохнул так, будто лишнее давление стравили из него самого, привалился плечом к стене и провёл ладонью по лицу.

— Жив… — потом нервно хохотнул, отходя от напряжения. — А он у меня, представляете, звездой проснулся. С утра уже трое звонили. Один, приятель, второй, сосед, а третий вообще незнакомый, говорит, видел в стриме вашего мангуста, узнал номер через знакомых, спрашивает, не продам ли. Зверь из интернета теперь, знаменитость.

— Звездой быть вредно, — ответил я. — Особенно для Ядра. Ему сейчас нужны покой и режим, а слава только во вред. Так что никаких гостей, интервью и продаж, пока не выпишу. И, — я выдержал паузу, — завтра, когда зверю станет полегче, мы с вами сядем и спокойно поговорим. О том, где боевой мангуст ухитрился порвать перикардиальный узел. Такие разрывы просто так не случаются, для этого Ядро надо перегрузить до предела. На обычной тренировке так не перегружают.

Он осёкся на слове «перегрузить», и весёлость с лица сошла. Закивал торопливо, забормотал «да-да, конечно, поговорим», схватил мою левую руку, потряс, рассыпался в благодарностях без единой паузы между словами и заспешил к выходу, явно радуясь, что неудобный разговор отложен на завтра.

Я смотрел ему вслед и складывал в уме. Боевой мангуст, зверь не для дивана, его держат бойцовым, для арены или для охраны. Перегрузка Ядра до разрыва узла, это не тренировка, это бой на пределе или что похуже.

А хозяин дёргается на каждом слове про нагрузку и спешит сменить тему. Где-то на краю картины маячила тень подпольной арены Гири, я мысленно протянул ниточку от испуганного мужика в свитере к той тени, пока без выводов. Просто отметил, что ниточка есть.

Хозяин мангуста не успел закрыть за собой дверь, как в неё, придержав створку, вошли двое. Первым, опоздавший Денисов, виноватый, торопливый, на ходу стягивающий куртку. Вторым, следом за ним, неторопливо и спокойно, незнакомый мужчина.

— Прошу прощения, Михаил Алексеевич, проспал, — Денисов нырнул за стойку, к халату. — Будильник не услышал, такое первый раз, честное слово, больше не…

Он осёкся, потому что заметил, что вошёл не один, и что второй человек остановился посреди приёмной и явно пришёл не глистогонить кота.

Я посмотрел на гостя и сразу понял, что этот, из другой породы, чем все, кто приходил ко мне в клинику с дурными намерениями за последние месяцы. Комарова со своими проверками источала чиновничью брезгливость, мажоры несли глянцевую самоуверенность мальчиков, которым папа купил клинику, бандит Гиря, по описаниям Артура, давил массой. Этот не давил ничем, он просто стоял.

Мужчина средних лет, дорогой серый плащ, а я научился отличать дорогое от дешёвого ещё в той жизни, по тому, как ткань держит форму, но без единой кричащей детали, нарочито неброский, плащ человека, которому не нужно ничего доказывать одеждой.

Лицо спокойное, чисто выбритое. И сами глаза, цепкие и быстрые. Они резко прошлись по приёмной, стойка, прейскурант, эфирограф в смотровой.

Он выждал паузу, держа её свободно, без тени неловкости, и заговорил. Голос оказался под стать всему остальному, негромкий и отчётливый.

— Видел ваш прямой эфир вчера, Михаил Алексеевич, — он чуть наклонил голову, выждав, пока в приёмной установится тишина. — То, что вы сделали с этим мангустом, впечатляет по-настоящему. Я редко говорю такое, — короткая пауза. — У меня к вам серьёзный разговор.

За последний месяц эти два слова в моей клинике не сулили ничего хорошего.

Я подобрался. Не показал этого лицом, но внутри щёлкнул тумблер, усталость отошла, уступив место холодной готовности.

И не я один. Краем глаза я увидел, как замерла Ксюша с тряпкой в руке. Как Саня, до того расслабленно сидевший на стуле, медленно поднялся и, будто невзначай, переложил поудобнее швабру. Денисов застыл у вешалки с халатом в руках. Команда чуяла напряжение без слов.

— Проходите, — голос я держал ровным и прохладным. — Ксюша, организуй гостю чай.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.