Его ошибка стоила ему свободы выбора — теперь он обязан быть её телохранителем.
Она презирает его суровость, он не выносит её капризов. Каждый день рядом, словно поле боя, где оружие — слова и взгляды.
Но чем сильнее они сопротивляются, тем ближе становится опасная черта.
А за этой чертой — запретная страсть, способная разрушить всё.
— Волков, твою мать! — голос генерала Левшина прозвучал, как команда «огонь» в упор. Он сидел за столом, спина прямая, руки сцеплены в замок, взгляд тяжёлый, без малейшей тени снисхождения. Этот человек всегда внушал дисциплину и страх одновременно. Страх не для слабых, а для тех, кто нарушает порядок. — Трахнуть жену капитана Зубова в части, а потом сломать нос этому самому капитану, и всё это в один день! Что это, по-твоему?
— Залёт, товарищ генерал?
— Залёт был, когда ты ящик тушёнки проворонил. А это полный звездец. Тот самый без буквы «З»... Ты понимаешь, что за такое тебя не просто выкинут — тебя спишут с позором, и ни один командир после этого даже руку не пожмёт.
Я стоял по стойке «смирно», хотя внутри всё кипело. Не от стыда — этот этап я уже прошёл, — а от того, что генерал озвучивал это так, будто я осквернил знамя и предал Родину.
— Так точно, товарищ генерал, — ответил я ровно, глядя чуть выше его головы.
Кто бы мог подумать, что в баре я познакомлюсь именно с женой капитана. Когда она сказала, что замужем, я никак не отреагировал. Что мне до её семейной драмы? Карина знатно выпила и слала проклятия в сторону мужа. Что времени ей не уделяет. Что не помнит уже, когда была последний раз на свидании. Что не ревнует и не удовлетворяет. Да много всякой фигни рассказала. Я же держал в руках стакан с виски и пожирал её глазами. Красивая, сексуальная, в красном платье с глубоким вырезом. Как можно такую не хотеть? А ещё смотрел на её пухлые губы. Фантазия уже рисовала, как эти пухлые губы будут брать в рот мой член. Так мы и оказались в номере отеля, где я её оприходовал по полной программе.
Мы встречались после этого ещё раз. Она приехала прямо в часть. То ли я в какой-то момент мозг потерял, когда её увидел, то ли просто думал не тем местом, но даже не спросил, к кому она приехала сюда. Сама дура безмозглая, ещё и меня таким сделала. Потому что, когда мы вышли из помещения вместе, после того как я взял её сзади, навстречу к нам шёл капитан. Осмотрев свою жену с головы до ног, он в одно мгновение всё понял. Ну и понеслась...
— «Так точно» он мне… — Левшин откинулся на спинку кресла, закурил, и дым начал медленно расползаться по кабинету. — Знаешь, Волков, я видел в жизни многих идиотов. Но ты первый, кто умудрился превратить тихую часть в сводки происшествий.
Он говорил не повышая голоса, но от этого каждое слово врезалось в уши сильнее. Есть у него такая способность — бить словами.
— По-хорошему, я должен подписать рапорт. И сегодня же ты бы уже был гражданским. Но… — он сделал затяжку, выдохнул и посмотрел прямо на меня. Этот взгляд не сулил мне ничего хорошего, но я ждал, когда он продолжит. — У меня есть для тебя предложение.
Я не стал засыпать его вопросами. Просто ждал. С такими людьми лучше слушать, чем спрашивать. Левшин большой человек, влиятельный, и ссориться с ним нельзя. Да и идти мне сейчас некуда. За воротами никто меня не ждёт.
— На мою дочь было совершено покушение, — произнёс он без эмоций, будто докладывал статистику. — В ночном клубе. К счастью, она цела. Но заказчики пока на свободе, а я не собираюсь рисковать.
— Приказ охранять? — уточнил я.
— Не просто охранять, — генерал подался вперёд, его глаза сверкнули. — Ты заберёшь её сегодня же, увезёшь в надёжное место и будешь с ней круглосуточно. До тех пор, пока мы не найдём того, кто на неё охотится. Месяц поживёте где-то подальше от столицы. А я как раз найду заказчиков. Но… — он ткнул в меня пальцем, — если с ней что-то случится, увольнение тебе покажется выходным на курорт.
Я выдохнул, хотя старался не подавать виду. Так себе затея, учитывая то, что она генеральская дочь.
— А если откажусь? — так, чисто для перестраховки спросил. Хотя понимал, что отказа тут быть не может.
— Тогда прямо сейчас я подпишу рапорт, и через час ты будешь с вещами за воротами. Без погон. Без будущего.
В кабинете повисла пауза. Тикал напольный хронометр, за окном тянуло холодным ветром. Я сжал кулаки, но взгляд он отвёл.
— Принято, товарищ генерал, — сказал я.
Он кивнул, затушил сигарету в массивной пепельнице и добавил:
— Марьяна пока ещё не в курсе моих планов. Чтобы не наделала глупостей, пока сидит дома. По приезде лично ей сообщишь. И, Волков… — его голос стал тише, но от этого только тяжелее, — …я знаю твоё прошлое. Держи руки при себе, а член в трусах. Если не хочешь потом жить импотентом.
Я коротко кивнул, развернулся и вышел, а за дверью ещё долго ощущал, будто этот взгляд прожигает спину.
Я вышел из кабинета, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. Плевать. Всё равно в штабе уже ходят слухи, что я «вляпался по полной» — пусть будет что обсудить за вечерним чаем.
Генерал, мать его… Вывернул меня наизнанку, ткнул мордой в грязь и ещё сверху нагрузил заботой о своей принцессочке.
Не телохранитель, а нянька для изба лованной девочки. Что может быть хуже?!
Месяц с ней. Целый. Чёртов. Месяц.
Марьяну Левшину я, конечно, знал — точнее, знал по слухам. В казарме её имя всплывало часто, как дурной пароль, который все почему-то помнят. Парни смеялись, показывали на телефонах её фотографии: длинные ноги, улыбка на пол-лица, брендовая тряпка на каждом снимке. То на яхте, то в клубе, то в какой-то дурацкой шляпе на фоне пальм.
Я тогда только фыркал. Красивая — спору нет. Даже слишком красивая, чтобы быть хоть немного интересной. Пустоголовая мажорка, живущая в инстаграме, выкладывающая в сеть всю свою жизнь, вплоть до того, что ест на завтрак. Если бы она жила в зоне боевых действий, врагу даже разведка не понадобилась бы — просто подписывайся на её сторис.
И теперь я должен за ней присматривать, втискиваясь в её гламурный мир, где самая большая опасность — сломанный каблук. Кость в горле — мягко сказано. Это, мать его, целый черенок лопаты.
Но выбора нет. Левшин чётко дал понять — или я везу его дочь в укромное место, или в укромное место повезут меня… без погон и с волчьим билетом.
Я выругался себе под нос и пошёл в оружейку. Если уж меня делают нянькой, то пусть эта нянька будет с нормальным стволом и запасом патронов.
Выехал ближе к вечеру. Дали старенькую чёрную «Шкоду» — неприметную, как и положено в таких делах. Меньше привлекает внимание, да и смотреть на неё приятно — хоть в одном месте не выдали развалюху. И похрен, что она старая, главное, что на ходу.
Адрес знал. Район из тех, где люди считают, что опасность — это если закончился латте без сахара или же отключат электричество. И тогда всё, пиши пропало. Подниматься ведь на нужный этаж придётся пешком. Хотя, думаю, у них есть альтернативные варианты. Типа генераторов или ещё чего-то. Гламурные фифы пешком по ступенькам ходить не будут.
Стеклянные фасады, круглосуточная охрана, подземный паркинг, пахнущий дорогой резиной. А ещё тачки... Выданная «Шкода» среди всех этих машин смотрится как грязное пятно.
По дороге выносил себе мозг и представлял нашу встречу. Марьяна, скорее всего, в шёлковом халате, с телефоном в руке и тем самым надменным взглядом, каким в клубах смотрят на тех, кто пришёл в старых кроссовках. Я уже видел эти глаза на фото. И улыбку — выдрессированную, будто у актрисы. Ох, намучаюсь я с папиной дочкой.
У подъезда встретил охранника. Тот нацепил на лицо дежурную вежливость, но по глазам было видно: не нравится ему, что какой-то мужик идёт к «их» жильцам.
Я предъявил документы. Мужчина ещё раз осмотрел меня с головы до ног. И пусть я одет по гражданке, это ничего не меняло. Я не вписывался в их комплекс.
Что-то себе надумав, он молча кивнул и нажал кнопку домофона:
— Марьяна Андреевна, к вам пришли.
В динамике — её ленивый голос:
— Кто? Я никого не ждала.
— Ваш сопровождающий от отца.
Я едва не усмехнулся.
Сопровождающий. Отличное прикрытие для слов «охранник» и «нянька».
Лифт поднимал на двадцать второй этаж медленно, под тихую музыку, как в дорогих отелях. Я стоял, глядя в зеркало, и думал о том, что генерал сейчас, наверное, в своём кабинете, закурил и довольно улыбается. Он точно знает, что это для меня хуже гауптвахты. Для него всё только на руку. Мой залёт — его выгода.
Дверь открылась почти сразу после звонка. И вот она — во плоти. Да, халат. Да, телефон в руке. Волосы растрёпаны, но даже это — в каком-то глянцевом стиле. На секунду она замерла, глядя на меня, и в глазах что-то мелькнуло… а потом исчезло, как будто щёлкнули тумблером. Оценив мой внешний вид, лениво поднялась снова к глазам.
— Собирайтесь, — сказал я вместо приветствия, осматривая квартиру. Слишком много стекла, слишком открытая планировка. Для защиты — провал. М-да, и чем думает её отец? После покушения её уже надо было прятать, а не ждать моего прибытия.
— Куда? — спросила она, приподняв бровь, как будто я вторгся в её утренний спа.
— Туда, где вас не достанут. Одеваться удобно, брать минимум вещей, — обхожу её и вхожу в квартиру. Тут вкусно пахнет. Скорее всего, она недавно ужинала. Это хорошо, останавливаться на перекусы у нас нет времени. Уже на месте что-то приготовим.
— А вы кто такой, чтобы… — возмущается и следует за мной.
— Я тот, кто будет отвечать за вашу жизнь. И если вы хотите её сохранить, перестаньте спорить и начните собираться, — сказал я, уже проходя к спальне. — Чемодан где?
— Вы грубый, — с какой-то обидой или разочарованием сообщает она мне.
— Знаю. И живой. Хотелось бы, чтобы и вы такой остались, — ответил я, вытащив чемодан из-под кровати. — Десять минут на сборы. Это не просьба, если вы не поняли.
Она закатила глаза, но я видел — спорить будет до конца. Ну и ладно. Пусть попробует. Ох, как она удивится, когда поймёт, что со мной бесполезно спорить. Её капризы пусть папочка исполняет. Я тут, чтобы работать. И чем быстрее она это поймёт, тем лучше для неё.
Прошлое: Родился в маленьком провинциальном городе. В детстве потерял родителей при пожаре, сам чудом выжил и спас младшую сестру Марину. Воспитывался у тёти, которая относилась к детям холодно. С ранних лет привык рассчитывать только на себя.
Характер: Собранный, упрямый, сдержанный. Защитник по натуре. Иногда слишком прямолинеен, что создаёт проблемы. Обязателен и красив, чем неоднократно пользуется. Женщины от него без ума. Ну, что поделать, харизама-а.
Карьера: После армии подписал контракт и остался служить. Младший лейтенант. Умелый, дисциплинированный, но вспыльчивый. Один роковой проступок поставил крест на его будущем, и только задание от генерала спасло от позора.
Личная жизнь: Женщины в его жизни были, много. Но серьёзных отношений нет — Артём не привык впускать кого-то в своё сердце. Его главная ценность — сестра.
Прошлое: Дочь генерала, единственный ребёнок в семье. Росла в обеспеченной среде, получала всё, что хотела. Привыкла к вниманию, к роскоши и к тому, что её мнение всегда важно. Училась за границей, увлекается модой и фотографией, блогерством.
Характер: Упрямая, эмоциональная, капризная. Привыкла к комфорту и не знает, что такое настоящие трудности. При этом умна, обладает живым воображением и редким обаянием. Иногда маска «столичной принцессы» скрывает её страхи и уязвимость.
Жизнь сейчас: Стала целью для плохих людей из-за отца. Вынуждена доверить свою безопасность человеку, которого выбрал отец.
Личная жизнь: Много поклонников, но никого, кто смог бы выдержать её характер и быть рядом по-настоящему.
Когда открыла дверь сердце на секунду сбилось с ритма. Почему-то не ожидала, что отец пришлёт именно его. Уж никак он не похож на ответственного. Больше на сексуального мачо, за которым вовсю бегают девчонки.
Артём.
Я знала его. Вернее… видела. Когда-то. Несколько лет назад отец зачем-то притащил меня в часть, «познакомить с настоящей армией». Он думал, когда я увижу всю строгость в его части, то хоть немного испугаюсь. Или же тоже начну жить как они. Скучно и скромно. Ага, почти подействовало.
Утро. Запах пыли, пота и металла. Они бежали по полосе препятствий с автоматами в руках, тяжёлые, быстрые, сосредоточенные. То, что меня это впечатлило, даже отец заметил.
Я едва дышала и смотрела только на одного. Высокий. Плечи, как двери в бункер. Волосы мокрые от пота, жилы на руках, ровный взгляд. Он преодолевал стену, перепрыгивал траншею, будто всё это ничего не стоило. Как будто его вес — это иллюзия. А за спиной есть крылья.
Да, я романтизировала. Конечно. В моей голове он стал чем-то вроде главного героя боевика — смелый, сильный, молчаливый, но обязательно благородный. Такие в фильмах спасают от пуль, прикрывая жертву собой.
И вот теперь он стоял у меня в прихожей. Живой. Реальный. Красивый, чёрт побери. И, как выяснилось, абсолютно не такой, каким я его представляла.
— Собирайтесь, — сказал он вместо «здравствуйте». Это что за тон?! Что за взгляд? Он смотрел на меня, будто перед ним не девушка, а кусок дерьма.
Я моргнула, но ничего не изменилось. Где улыбка, где хоть намёк на нормальное человеческое общение? Вместо этого он уже прошёл мимо, осматривая мою квартиру, будто ищет, куда можно поставить пулемёт.
— Куда? — спросила я, но он даже не остановился. Пришлось бежать за ним следом. Расхаживает по моей квартире обутым, как будто он её хозяин, а не я.
— Туда, где вас не достанут. Одевайтесь удобно, берите минимум вещей, — тот же холодный тон.
Я открыла рот, чтобы объяснить, что у меня завтра фотосессия и встреча, но он перебил, даже не повернувшись:
— Иначе поедете киллеру прямо в объектив.
Мужлан. Настоящий. Из тех, кто уверен, что громкий приказ заменяет аргументы.
Всё моё романтическое кино в голове рухнуло за тридцать секунд. Вместо героического защитника — угрюмый охранник, который ведёт себя так, будто я его груз, а не человек.
Я стояла, сжимая телефон в руке, и понимала, что это будет пыткой. Не из-за опасности. Из-за него.
Развернув гаджет к себе, я неверно начала бить пальцами по экрану в поисках номера отца. Я не хочу никуда уезжать, тем более с этим... Пусть тут меня охраняет. Я сейчас устрою папочке бунт.
Я набрала номер отца и ждала, что он бросится меня успокаивать, утешать, может, даже согласится вернуть мою свободу.
— Папа! — голос мой дрожал. — Вы что, с ума все посходили? Кому пришла в голову такая… такая идея? Я не поеду с ним! Это унижение!
— Марьяна, — его голос был ровен, лишён эмоций, холоден как утренний бетон. На связи со мной не отец, а генерал собственной персоной. — Никто не собирается обсуждать твоё согласие или отказ. Ты едешь, и точка. Это всего лишь месяц.
— Месяц? — перепуганно переспросила я. Это что, даже не несколько дней?! Не неделя?! — Но папа... У меня расписано всё. У меня встречи, фотосессии, — я пыталась поднять голос, возмущение переполняло. — И потом… почему он?! Он же… он…
— Я не буду обсуждать с тобой свой выбор, — генерал оборвал меня резко, как удар дубинки. — Волков выполняет приказы, как солдат. Ты едешь с ним, потому что это приказ. В армии нет «но».
Я слышала в его голосе холод, строгий расчёт, никакой любви, только дисциплина. Словно я просто очередной солдат, а не его дочь, для которой, как он всегда говорил, «готов мир свернуть».
Я сжала телефон, глаза наполнились слезами. Как он может быть таким? Как можно разговаривать с дочерью, будто она очередной рядовой?
За моей спиной молча стоял Артём у окна. Он не вмешивался, не комментировал мои высказывания в его адрес, а просто наблюдал потрясающий вид города, растянувшийся перед его глазами. Конечно. Не зацепить этот вид не мог. Я сама выбирала эту квартиру, которая была моей маленькой крепостью, моим гнездом. Каждый уголок я выбирала сама, каждую деталь покупала лично, чтобы сделать идеальное пространство для себя.
А теперь этот… человек, командой отца, хочет выдернуть меня из этого мира и отвезти куда-то в неизвестность. Неясно, насколько далеко, и даже непонятно куда.
Я слышала, как в телефоне генерала послышался лёгкий щелчок — он повесил трубку. Вот так вот просто отрубил мне все пути для отступления.
— Вот так, — сказал Артём, не оборачиваясь, голос его был ровным, почти равнодушным. — И у вас остались пять минут. Надеюсь, вы успеете взять всё необходимое. Потому что туда, куда мы приедем, удобств нет, — равнодушно и словно с какой-то насмешкой говорит он.
И я поняла, что теперь мои аргументы и крики — бессильны. Время с этим человеком обещает быть пыткой и катастрофой.
Мы спустились в подземный паркинг. Я шёл впереди, чемодан в одной руке, другая — свободная, на всякий случай. Здесь всё как в рекламных буклетах: ровные ряды машин, дорогая плитка на полу, запах свежей резины и воска для полировки.
— Это шутка? — спросила она, когда я подошёл к чёрной «Шкоде» и поставил чемодан у багажника.
— Нет, — ответил я, открывая дверь. — Садитесь.
Я старался разговаривать вежливо, хотя и давалось это с трудом. Мажорка так надеялась, что папочка её спасёт от меня. Да я бы и рад был, если бы освободили от этой миссии. Лучше бы отправили куда-то на ноль. Там бы я хотя бы нападать и защищаться мог. А тут...
— В это? — голос взвился на октаву выше. — Да меня заклеймят, если кто-то увидит! Вы понимаете, что скажут мои знакомые, мои подписчики, если узнают, что я еду… в такой… развалюхе?
Голос её дрожал, а на глазах снова начали разворачиваться слёзы. Думаю, они даже искренние. Потому что в её мозгу это реально кажется катастрофой и полной капитуляцией.
Я вдохнул глубже. Развалюха, ну и отлично. Главное, что есть четыре колеса, полный бак и тормоза. Как по мне, это уже идеально.
— Это не выставка машин, а эвакуация. Ваша задача — сесть внутрь и не отсвечивать, — сказал я как можно спокойнее, в надежде, что-то сработает. Я правда хранил надежду, что обойдётся без истерик. Зря надеялся.
— Я никуда в этом не поеду! — она сложила руки на груди, словно собиралась встать на месте и пустить корни. — Найдите нормальную машину.
Я прикусил язык. Очень хотелось сказать всё, что думаю, но я помнил, чья она дочь. Да и это не просто задание, от которого я могу отказаться. На кону моя карьера.
— Так, слушайте сюда, — я сделал шаг ближе, глядя прямо в глаза. — Или вы садитесь сами, или я вас запихну туда лично. И поверьте, я умею это делать быстро и без лишних слов.
— Вы угрожаете? — она распахнула глаза, как будто перед ней маньяк.
— Нет, предупреждаю. Если придётся — свяжу и заткну рот кляпом. Для вашей же безопасности. И, — я кивнул на багажник, — могу покатать там. В этой самой развалюхе. Если хотите, могу снять это на видео, потом выложите у себя на страничке — подписчики будут в восторге. Настоящее похищение, это же великолепно.
Она закатила глаза так, что, казалось, увидела собственный мозг. Постояла пару секунд, упёршись в землю каблуком, потом вздохнула демонстративно, будто я только что сломал ей жизнь.
— Идеи у вас так себе, — фыркает. — Ладно. Но это унизительно — ехать на этой развалюхе.
— Отлично, — сказал я, помогая ей сесть. — Унизительно — значит, запомните этот день и больше не будете спорить, когда я говорю «поехали» или ещё что-то, что надо сделать.
Закрыл дверь, сел за руль. И только когда завёл двигатель, понял, что держал руль так, словно он мой спасательный круг. Ещё немного — и выдам всё, что думаю. Но нет. Месяц. Всего месяц.
Дорога тянулась как вязкий бетон. Фары разрезали темноту подземного паркинга и скользили по мокрому асфальту двора. Я держал руль крепко, почти белыми костяшками, хотя внутри кипело куда больше, чем снаружи.
Марьяна молчала, но это не облегчало. Её молчание — как шумная музыка в голове. Я её толком не знал, но она уже жутко раздражала своим поведением. Почему всё даётся ей с такой лёгкостью? С улыбкой, которая открывает двери, и деньгами, которые падают на голову сами собой.
Я вспомнил своё детство. Мы с сестрой жили бедно. С родителями произошла трагедия, которая и перевернула нашу обычную жизнь — в кошмар. В доме замкнула проводка. Я проснулся от запаха дыма. Сестра чудом выжила, я тащил её через пламя. А родители... Я не успел. Десятилетний парень не смог вытащить их. Потолок рухнул, как только я попытался снова ворваться в дом. С тех пор Марина — моя единственная семья. Она долго приходила в себя, потому что страдала от ожогов и шрамов.
После того случая я решил стать пожарным. Я хотел спасать людей. Но когда я пошёл в армию, страх, злость, дисциплина сделали своё дело. Жизнь по контракту устроила меня: зарплата, стабильность, возможность помогать сестре. Она учится на бюджете и подрабатывает официанткой после учёбы. И хоть я половину зарплаты отправляю ей, она всё равно пашет. Потому что знает: в этом мире либо впахиваешь, либо тонешь.
И вот я еду, охраняя Марьяну Левшину. Девочка, у которой есть всё, и ничего делать не нужно. Деньги, внимание, свобода. И ей даже не нужно вставать пораньше, переживать, как добраться до работы или как оплатить квартиру. Её мир построен так, что она живёт словно по сценарию. А моя сестра… нет, ей приходится бороться каждый день.
С каждым поворотом дороги, с каждым её жалобным вздохом я злился. Как так получилось, что кто-то рождается с золотой ложкой, а другие с ней вынуждены жить, как на ринге?
Я сжал руль ещё сильнее. Месяц рядом с этой девочкой — испытание.
Испытание терпения, злости и самоконтроля. Генерал сделал мне подарок, которым я не собирался наслаждаться.
Месяц с ней, вдали от цивилизации. Эх, а как же девочки? Мне что, из-за неё ещё и целибат принять?!
Ещё раз посмотрел в её сторону.
Ох, мозги точно отсутствуют. Я сказал надеть удобные вещи, а она... Блядь! Туфли на каблуке. Короткая джинсовая юбка, майка, под которой нет бюстгальтера. Сверху пиджак. Мать его, её соски прямо сейчас напрягаются, и я вижу твёрдые горошины. Приходится сглотнуть громко.
Звук сигнала возвращает мой взгляд на дорогу. Приходится резко дёрнуть рулём, потому что пока я смотрел на её торчащие соски, машина плавно выехала навстречу.
Марьяна вскрикивает, а я громко ругаюсь матом, но при этом возвращаю машину на нужную полосу.
— Ты что, убить нас решил?! — орёт она и переходит уже на «ты». Не то чтобы я был против. Просто нужно держаться от неё подальше. Перспектива остаться без своего главного рабочего инструмента меня не радовала. А то, что генерал отсечёт мой член, если я коснусь его принцессы — я даже не сомневался.
— Всё норм, — грубо чеканю. — Не могли бы вы пересесть на заднее сиденье? — съезжаю на обочину и жду, что она сразу выполнит просьбу. Поэтому, повернувшись к ней лицом, ожидаю ответных действий. Откроет дверь и просто пересядет. Но где там... Она скрещивает руки под грудью и смотрит на меня с вызовом.
— С какого это перепугу я буду там сидеть? За тобой контроль да контроль нужен. Ты вон чуть не уснул за рулём...
— Я не уснул... — пытаюсь оправдаться и замолкаю. Потому что снова смотрю на её соски. Нет, нет. Это какое-то дополнительное испытание. Она что ли намеренно так оделась, чтобы сводить меня с ума?
Член в штанах напрягается. У меня и так секса мало в жизни. В армии не до него. Чисто ради удовольствия к медсестре заглядываю раз в неделю. Ну и Карина порадовала отличным сексом. Но этого слишком мало. Мой тестостерон выпирает — и сейчас прямо в штанах.
— Ладно, не хотите — как хотите. Ехать нам восемь часов, если не будем нигде останавливаться.
— Как восемь? Ты ведёшь меня на край света, что ли?
— Типа того.
— И как это не останавливаться? Ночь на дворе, давай где-то переночуем. За городом есть отличный пятизвёздочный отель. Там на завтрак такие вкусные круассаны подают.
Я вдруг смеяться начинаю. Какие нахрен круассаны? Меня похитить хотят, или, возможно, даже убить. А она о пятизвёздочном отеле мечтает.
— Почему ты смеёшься? Я серьёзно.
— Просто вы...
— Да хватит мне выкать. Мне всего девятнадцать. А когда ты мне выкаешь, я старухой себя чувствую.
— Так, ладно. Поехали. А то мы так и за десять часов не приедем, — я снова завожу мотор и выезжаю на дорогу. — И ещё, никаких отелей. Ах да, и дай мне свой телефон.
— Что? Ни за что. Мне нужно держать связь с внешним миром.
Ох, боже, сколько раз я ещё спрошу у тебя: за что мне такое наказание?!
Через полчаса я краем глаза заметил, как её голова стала клониться всё ниже. Ещё минут пять — и она уже спала, прижимаясь щекой к стеклу, как ребёнок. Телефон она так и не вернула, зажав его в руках.
Её длинные ноги сейчас отчётливо красовались перед моими глазами. А ещё юбка, которая задралась. Под ней были красные кружевные трусики.
Ну нет.
Она что, специально?! Может, и сон у неё не настоящий. Притворяется и играет на моих чувствах. Каких чувствах?! Желаниях. Прёт меня от запретного. Это когда говорят — нельзя сунуть пальцы в розетку, а ты всё равно лезешь.
Ну да ладно. Помечтал — и хватит. Уж куда пристроить свой член, я найду. Главное, чтобы подальше от этих красных трусов и длинных ног.
Я снизил скорость, съехал на обочину и заглушил мотор. Открыл водительскую дверь, вышел и обошёл машину. Движения механические, словно робот. Во мне снова включился вояка, мужика — отключил.
Осторожно приоткрыл её дверцу. Она спала крепко, дышала ровно, чуть нахмурив брови. Такая милая, когда спит.
Я аккуратно, но твёрдо взял телефон из её рук. Всё равно при первой возможности она начнёт строчить жалобы и истерики. Пока она спит — пусть будет тишина. Зажав кнопку, я отключил его нахрен и кинул в свой рюкзак. Поправив её голову, я аккуратно подложил ей под голову подушку и закрыл дверь, прислушиваясь — не проснулась ли. Нет, сон крепкий.
Отойдя на пару шагов, я закурил, глядя в темноту лесополосы. Странно всё это. С одной стороны — задание простое: довезти, спрятать, охранять. С другой — вот эта принцесса в салоне, для которой любое лишнее слово — уже трагедия вселенского масштаба. А ещё... Ладно, выключу на секунду вояку и включу опять похотливого самца. От неё вкусно пахнет. Духи нежные, немного сладковатые. Волосы мягкие. Так и хочется загнать в них пятерню и сжать сильнее.
Член снова нервно дёргается в штанах. Вот как быть?! С одной стороны, она меня жутко бесит и раздражает с первых секунд встречи. Тем более она — та, на которую не стоило бы обращать внимание... С другой стороны, она меня возбуждает. Странным образом мой организм на неё реагирует.
Я же не подросток и давно не мальчик. Выдержка, е-моё. И если так подумать, когда я был в жопе мира, под постоянными обстрелами и боями, то сидел на сухпайке долго. Больше трёх месяцев точно. Так что месяц уж точно выдержу.
Выкинул бычок на обочину, я поднял голову, чтобы посмотреть на звёздное небо. Глубоко вздохнув, я снова сел за руль и тронулся дальше.
Дорога к посёлку была почти пустая, только фары выхватывали из темноты редкие дорожные знаки и полосы разметки. Я думал о Марине. Моя сестра в это время, наверное, таскает подносы в своей кафешке, чтобы заработать на учебники. Вот она бы точно не ныла, если бы пришлось ехать в такой машине, лишь бы остаться в живых.
А у этой — всё есть, и всё не так.
Чем быстрее доедем до места, тем быстрее начнётся тихая часть работы. Потому что в салоне уж сильно пахло ею. И это бесило и раздражало. Приоткрыв окно, я добавил ещё газу и больше старался не смотреть на неё.
Она проснулась резко, как будто я врубил сирену, хотя в машине было тихо. Потянулась, посмотрела в окно и замерла. Солнце только-только вылезало из-за горизонта, и весь лес вокруг был в золотом свете. Красота, конечно, но я видел, что её в первую очередь волнует не пейзаж.
— Слушай… — начала она, а потом замялась, глядя куда-то в пол. Голос севший и хриплый. Девочка ещё толком не проснулась. Такая смешная. Тушь немного потекла, а в уголку рта следы от слюны. Интересно, её подписчики оценили бы её в таком виде?!
— Что? — я даже не отвёл взгляда от дороги.
— Мне… ну… в туалет, — мямлит она. Обычно такая уверенная, а тут... Стесняется, что ли?
Я фыркнул.
— В ближайшие двадцать километров ничего нет. Если приспичило — кусты твои друзья, — немного с издёвкой ответил я. Если так подумать, то будет комично наблюдать за ней.
— Ты серьёзно?! — возмущение в её голосе можно было резать ножом. — Я, Марьяна Левшина, дочь генерала, должна… в кустах?!
— Если природа зовёт, неважно, чья ты дочь, — пожал я плечами. — Иначе потом сама будешь оттирать сиденье, — добивал я её.
Она ещё пару минут возмущалась, но потом сдалась:
— Ладно, только останови.
Я притормозил у обочины, и она гордо вышла, подняв подбородок. Её каблуки громко цокали по асфальту. А сейчас, не менее комично, начнут застревать в земле. Она прошла чуть вглубь леса, гордо держа голову ровно. Словно не она сейчас будет журчать в кустах и обсыкать свои брендовые туфли.
Я похрустел шеей и откинулся на сиденье, усталость давала о себе знать. Сейчас бы чашку кофе, а лучше подушку и одеяло, чтобы хорошенько выспаться. Минуту было тихо, а потом…
— АААААААА! — её визг прошил меня насквозь. Сердце ушло в пятки. Мелькнула мысль, что нас догнали, что её схватили.
Я вылетел из машины и рванул к ней. Продираюсь сквозь кусты, адреналин уже в крови, ладонь сама легла на кобуру. Твою ж мать.
И вот она стоит: юбка задрана, трусы на месте. Даже в туалет не успела. Глаза перепуганные, а руки лежат на груди.
— Что случилось?! — рявкнул я.
— Там… там… — она дрожащей рукой показала в сторону, — змея! Огромная! Чуть не укусила! — выла Марьяна.
Я осмотрелся — по траве и правда уползает тонкая зелёная гадина.
— Так… значит, у нас змея виновата, что ты… — я кивнул на её всё ещё одетые трусы.
— Я теперь боюсь тут оставаться одна, — выдохнула она. — Постой рядом, — совсем тихо прошептала она. Ну стыдно о таком просить, но, походу, выбора нет. Моча, скорее всего, уже где-то в области выхода из организма.
Я закатил глаза, но встал в двух шагах, отвернувшись. Что только со мной не происходило. Где только не носило. Но никогда не приходилось стоять в кустах и ждать, пока девушка опорожнит свой мочевой пузырь.
— Ну давай, принцесса, действуй, — с издёвкой сказал я. Это ей за короткую юбку и майку без лифчика.
Через секунду раздалось тихое журчание. Я правда не хотел её подкалывать, но не удержался:
— Ого… у нас тут Ниагара. Если бы это был конкурс на дальность, ты бы, наверное, на пьедестале точно блистала.
— Заткнись! — прошипела она.
— Ладно, ладно… просто пытаюсь разрядить обстановку, — ухмыльнулся я, но повернулся, когда она закончила.
Она вышла из кустов, демонстративно не глядя на меня. А я сделал вид, что ничего особенного не произошло. Хотя, если честно, этот утренний лес уже стал для меня куда веселее.
Мы вернулись к машине. Пока шли, я то и дело смотрел на её спину. Ладно, честно, каюсь, не только на спину. Длинные ноги и попка орех. Ну зачёт девочка. Жаль, что ума нет. Да и истеричка полная. Но главный её недостаток с моей точки зрения — она дочь генерала.
Марьяна села в машину и резко хлопнула дверцей, да так, что стекло едва не треснуло.
Мне нужна была минутка. Всего одна минута, чтобы выровнять дыхание и успокоиться. Ну где там?!
— И долго мы тут стоять будем? — почти мгновенно орёт она. Я даже затянуться не успел, только подкурил. Ладно, пусть будет так.
Я молча завёл мотор, в надежде, что хоть это её успокоит и она не будет вопить дальше. Ох и девушка. Настоящая буря. С такой заводить отношения — это себе вредить. О, интересно, у неё есть парень?!
С одной стороны, нахрена мне эта информация. С другой, я должен знать всё о своём клиенте. Нет, не клиент. Подопечная. О, а это уже интереснее звучит.
От интереса даже руки зачесались. Спрашивать не хотелось. На страничку что ли зайти посмотреть?! У неё же там вся биография и жизнь на виду. Даже напрягаться не надо.
Минуту стояла тишина. Но недолго моя подопечная смогла держать рот на замке.
— Ты вообще нормальный?! Шутить в такой момент! Я чуть не умерла от страха, а ты стоял и издевался! — сверхэмоционально выпаливает она.
— Ну, во-первых, — не оборачиваясь, ответил я, — от змеи ещё никто не умер, если вовремя ноги унесёт. Во-вторых… ну, признай, это было смешно.
Мне прямо нравилось выводить её из себя. Наблюдать, как горит фитиль на бомбе, и ждать того самого ядерного взрыва.
— Смешно?! — она захлебнулась. — Мне? Когда я… — и тут она осеклась, явно не решившись произнести «писала в кустах». Забавная она до чёртиков.
Я ухмыльнулся.
— Да, да, именно. В следующий раз, если что, могу ещё и секундомер включить. Для статистики. А если надо, то и на телефон заснять, в сеть выставишь, когда можно уже будет.
— Ты просто мерзавец, — прошипела она, закатив глаза. — И вообще, я буду жаловаться отцу, что ты обращаешься со мной как с какой-то…
— С солдатом? — подсказал я. — Так это твой отец виноват, он сам велел относиться к тебе без поблажек, — немного приукрасил я. А что?! Пусть не думает, что туда, куда мы приедем, будут хоть какие-то поблажки.
Она надула губы, но спорить дальше не решилась. Я добавил газу, и мы снова мчались вперёд.
— И всё же, — не выдержала она через пару минут, — ты мог хотя бы отвернуться полностью!
— Я отвернулся, — пожал я плечами. — Но звук-то я слышал. Это ж не наушники вставить.
Она замолчала. Щёки у неё вспыхнули так, что даже в полутьме салона было видно. Я усмехнулся:
— Ладно, не переживай. Секрет останется между нами. Никому не расскажу, что дочь генерала боится змей сильнее, чем стриптиза в кустах.
— Ненавижу тебя, — процедила она, отвернувшись к окну. Руки скрестила на груди и тяжело дышала. Эх девочка, мне твои эмоции нипочём, у меня вон своих валом.
Я молчал, стиснув зубы, и старался не смотреть на неё. Это как запретная кнопка — чем сильнее стараешься не нажимать, тем больше зудит в пальцах.
Она сидела, отвернувшись к окну, губы надуты, глаза сверкают. Злилась. Ну и пусть. Только вот, когда она злится, у неё щека розовеет, а на шее пульс бьётся так, что хочется коснуться её. И я не пальцами сейчас. Губами бы прошёлся. И от этого внутри меня что-то тоже начинало биться сильнее.
Да, ненавидеть — у неё хорошо получается. Но и цеплять, чтоб мать её… ещё лучше.
— Ненавижу тебя, — бросила она снова, словно контрольный выстрел.
Я хмыкнул.
— Отлично. Значит, всё идёт по плану, — так даже лучше для нас обоих. Чем сильнее она будет меня сторониться, тем меньше у меня будет желания и соблазнов трахнуть её.
Она резко обернулась, глаза как два выстрела. И в эти секунды я понял — если б не приказ генерала, я бы точно не удержался. Прижать её к сиденью, заткнуть ей рот своим ртом, чтобы не ныла и не строила из себя принцессу. Вот только… вояка внутри меня тянул тормоз. Дочь генерала. Приказ. Сроки.
И пока я боролся с собой, она закатила глаза и снова уставилась в окно. Но я заметил — уголок губ предательски дёрнулся. Хотела сдержать улыбку, но не смогла.
Чёрт. Вот это было хуже всего.
Потому что в этот момент я не знал, чего хочу сильнее — чтобы она продолжала ненавидеть меня до конца пути, или чтобы улыбнулась полностью.
Я сглотнул, сжал руль так, что костяшки побелели. Смешно, блин. Войну прошёл, под обстрелами жил, с огнём в глаза смотрел — и не моргнул. А тут девчонка в короткой юбке и с характером танка пытается сломать мою выдержку в хлам.
— Ты хотя бы перестань таращиться, — бросила она, даже не глядя.
Я дёрнулся.
— В смысле?
— В том смысле, что глаза у тебя, Волков, в зеркало пялятся. Думаешь, я не вижу?
Зараза. Увидела.
Я фыркнул, отвернулся и уставился в дорогу.
— Не льсти себе. Я просто думаю, как объяснить твоему батюшке, если ты сдохнешь от страха перед какой-то ящерицей.
— Это была змея! — взвизгнула она.
— Ага. И я едва от смеха не сдох.
Она закусила губу. Злилась. Но я заметил — глаза блеснули. То ли от обиды, то ли от того, что моя ухмылка её тоже зацепила.
Ох, эта дорога будет адом. Адом, в котором я буду гореть от желания каждый раз, когда она подожмёт ноги или поправит волосы.
И при этом обязан буду держать лицо каменным. Потому что приказ. Потому что генерал.
Потому что если я сорвусь — тогда точно мне конец.
Закат был красивый. Слишком красивый для всей этой дикости вокруг. Небо окрасилось в золотисто-розовые оттенки, облака будто подожгли спичкой, и всё вокруг залилось мягким светом. Сейчас взять свой телефон и запечатлеть кадры. Подписчики любят такой контент.
Сказка, а не картинка. Только вот я — не героиня сказки. Я героиня какого-то дурного триллера, где главная задача — не умереть со скуки и не отравиться нервами.
Я ерзала на сиденье, потому что ноги опухли, спина болит, словно в неё какие-то шурупы закрутили, а попа… ну, она просто онемела, как будто меня полдня пытали деревянной скамейкой. Я, Марьяна Левшина, дочь генерала, еду в какой-то ржавой консервной банке и чувствую себя хуже, чем в плацкарте.
— Эй, — я не выдержала и подалась вперёд. — Долго ещё? У тебя вообще есть представление, куда ты меня везёшь?
— Есть, — коротко отрезал он, не отрывая глаз от дороги.
— А подробнее?!
— Доедем — сама увидишь.
Я закатила глаза. Великолепный ответ, просто полный информации. Спасибо, сержант, прям облегчило душу.
— Ты издеваешься, да? — я взорвалась. — Я сижу тут уже чёрт знает сколько часов! У меня ноги отекли, спина болит, жопа немеет, понимаешь?! У нормальных людей уже бы был привал, кофе, вай-фай! А я еду, как мешок картошки!
Он бросил на меня короткий взгляд, уголок его рта дёрнулся. Смеётся, гад.
— Потерпишь, — спокойно, равнодушно, безэмоционально отвечает. Он вообще человек или робот? Ведёт себя так, словно я пустое место.
— Потерпишь?! — я заорала. — Я не какая-то деревенская баба, чтоб терпеть!
— Ой да ну, — протянул он лениво. — Как будто мраморный унитаз без тебя обидится.
— Ах ты!.. — я задохнулась от возмущения. — Да у меня… у меня сейчас нервный срыв будет!
И тут я вспомнила про телефон. Точнее, про то, что его у меня больше нет. Он ведь вытащил его, когда я спала! Гад! Подлый вор!
— Телефон верни! — я набросилась на него кулаками в плечо, в руку, куда доставала. — Немедленно, слышишь?!
— Не дам, — сказал он, даже не вздрогнув.
— Немедленно! Иначе я… я… — я замялась, но потом яростно выкрикнула: — Я задушу тебя ночью подушкой, когда ты уснёшь!
Он наконец-то громко рассмеялся. Сначала коротко, потом хрипло, до слёз.
— Подушкой? Ты? Меня? — он скосил на меня глаза, полные насмешки. — Да ты сама её выше кровати не поднимешь.
— Да чтоб ты знал! — я взвилась, кулачками снова по его руке. — Я тебя придушу, и никто не узнает!
— Ага, — ухмыльнулся он. — Будет в сводке: «сержант Волков погиб от рук избалованной принцессы с декоративной подушкой». Отличный заголовок.
— Ненавижу тебя! — я почти закричала, чувствуя, как щёки горят.
— Просто замечательно, — спокойно сказал он и снова уставился в дорогу.
Я замолчала, но только потому, что если бы продолжила, то точно бы разревелась. От обиды, злости… и от того, что он всё время выходит победителем из наших ссор.
Я прижалась к окну, смотря, как солнце окончательно прячется за горизонт. Небо темнело, и мне казалось, что мы уезжаем всё дальше от нормальной жизни. От моего мира. От всего, что я знала.
И самое обидное — я зависела от него. От этого сержанта, который смеётся в лицо моим угрозам.
Я снова уставилась в окно, лишь бы не видеть его ухмылку. Челюсть сводило от злости. Но чем дольше я молчала, тем громче становились мои собственные мысли.
Страшно ведь не то, что где-то там бродят какие-то киллеры. Думаю, у отца старческая паранойя просто. Ну напал какой-то чел на меня в клубе. Да чувак, наверное, просто обдолбался и всё. С чего отец решил, что это наёмный киллер?!
Но сейчас не об этом. Страшно, что я — не всесильная. Что рядом с Артёмом у меня всё рушится: привычное высокомерие, маска, за которой всегда можно спрятаться. Сержант Волков не ведётся ни на мои капризы, ни на угрозы, ни на слёзы.
Я привыкла быть центром внимания. Всегда. В любой компании, в любой ситуации. Сказать слово — и все вокруг бегают, решают мои проблемы. Но этот… этот чёртов мужик будто специально показывает мне, что мои крики и истерики для него — просто смешная мелочь.
И вот что страшнее всего… Я чувствую себя рядом с ним маленькой. Беспомощной. Настоящей.
Я ненавижу это ощущение.
Я ненавижу его.
Но сердце всё равно почему-то колотится быстрее, когда он смеётся надо мной.
Сначала всё шло нормально. Дорога, радио, редкие фары встречных машин. Но стоило глянуть на небо — понял: будет жопа. Чёрные тучи, тяжёлые, как бетонные плиты, тянулись за нами уже километров десять.
И, конечно, грянуло. Так, что от первого звука грома Марьяна сама заорала. Молния била ещё страшнее. Один из ударов пришёлся где-то в конце леса. Благо пожара не случилось.
Не просто дождь — хлынуло так, будто сверху ведро прорвало. Дворники не справлялись, я вжимал педаль сцепления и надеялся, что дорога выдержит.
— О боже, нас смоет! — закричала она с пассажирского, хватаясь за ремень так, будто это был спасательный круг. У неё дрожали руки, я видел это. Хотя она со всех сил пыталась скрыть дрожь.
— Расслабьтесь, Левшина, — процедил я. — Это всего лишь дождь.
Она посмотрела так, будто я только что пошутил о конце света.
Твёрдая земля, годами утоптанная тонами машин под колёсами, превратилась в кашу, машину начало кидать. Ещё пару минут — и всё. Колёса зарылись в грязь, двигатель взвыл, но толку ноль. Я нажал на тормоз и со всей силы хлопнул по рулю ладонью.
— Нет-нет-нет! — в свою очередь Марьяна хлопнула ладонями по панели. — Ты издеваешься?! Мы застряли? Здесь? В этой глуши?! Нет-нет-нет, — истерически повторила она.
— Тише, — сказал я, хотя сам был зол до чёртиков. — Сейчас вырулим.
Но сеть не ловила. Ни карты, ни звонка. Только темнота, мокрый лес и этот чёртов дождь.
Она билась в истерике рядом:
— Я знала! Я знала, что с тобой всё пойдёт через жопу! Какой телохранитель, боже мой! Ты даже машину завести нормально не можешь! Как отец мог доверить тебе мою жизнь? Какой ужас!
Я молчал. Потому что если скажу хоть что-то сейчас — сорвусь. И тогда будет не гроза, а конец света прямо в салоне.
Мы сидели, слушали, как дождь лупит по крыше, будто кто-то сверху решил нас похоронить под водой. Более получаса шёл дождь. Благо мы были недалеко от склона реки, и вода стекала где-то вниз. Будь мы на ровной дороге, то воды набралось бы по двери уж точно.
Когда, наконец, стихло, я выдохнул, нашёл пачку сигарет и потянулся к двери.
— Сидите здесь. Пешком дойду до деревни, найду трактор. Вытащим.
Но стоило мне схватиться за ручку, как её пальцы вцепились в моё запястье. Горячие, дрожащие.
— Не уходи. — Голос её сорвался. — Пожалуйста. Останься. И хватит мне "выкать". Днём же на "ты" уже разговаривали.
Я замер. В её глазах было больше страха, чем злости. Настоящего. Животного.
— Марьяна…
— Мне страшно, — призналась она, почти шёпотом. — Вдруг здесь… эти… твари? Волки, змеи, что угодно. Я не останусь одна. Я не могу. Очень сильно боюсь.
И впервые за всё время — без крика, без позы, без короны. Просто девчонка, которой страшно в темноте.
Я вздохнул, откинулся обратно на сиденье и хлопнул дверью.
— Ладно. Переночуем в машине.
Она кивнула, прижалась к двери и молча уткнулась лицом в ладони. А я сидел и думал: ну и на хрена я втянулся в эту историю? Ведь с самого начала понимал, что ничем хорошим это не закончится.
Когда я заметил, как её веки стали тяжелеть, я попытался перелезть на задние сиденья. Как ни крути — куда лучше, чем спать сидя.
Марьяна не сопротивлялась, мгновенно сняла свои босоножки и перелезла на заднее сиденье. Свернулась клубочком, подтянула ноги к груди и почти сразу отключилась, будто кто-то выключил рубильник. Наверное, стресс и истерики наконец сделали своё. Она спала так доверчиво, так беззащитно, что во мне зашевелился зверь.
Я сидел за рулём, но глаза снова и снова предательски возвращались к отражению в зеркале. Тонкие икры, волосы, рассыпавшиеся по сиденью, чуть приоткрытые губы… И в голове у меня звучал лишь один вопрос: «Сколько ещё я выдержу?»
Я не боялся дождя, леса, тьмы за окном. Единственное, что вселяло в меня настоящий ужас — я сам. Мои собственные желания. Запретные, дикие, непрошеные. И чем больше я гнал их прочь, тем сильнее они возвращались. Зверь не в лесу, зверь тут. Марьяна совсем не того боится.
Где-то под утро меня всё-таки сморило. Мне снилась девушка. Блондинистые волосы, длинные ноги. Я не понимал — Марьяна это или другая девушка... Да это и не имело особого значения. Главное — разрядка, которая вышла на первый план. Сон был настолько ярким, что реальность побледнела на его фоне.
Я даже не понял, когда успел расстегнуть молнию на джинсах. Моя рука скользнула к твёрдой плоти. Я был возбуждён. Мои руки сжимали ствол и медленно водили по нему. Это было приятно. Но куда приятней стало, когда её тёплые ладони скользнули по моей коже, тонкие пальцы — там, где я давно мечтал их ощутить. Девушка переняла инициативу и взяла член в руки. Ах, как же мне хотелось, чтобы она взяла его в рот. Но вместо этого девушка села сверху на меня. Я сразу же пустил руки в ход. Юбку забрал повыше и сразу же отодвинул трусики. Она встречала меня влагой. Диким возбуждением, от которого сносило крышу. Всё, чего я хотел — это оказаться в ней. В этой тугой, но такой мокрой дырочке.
— Боже-е, Артём... Сделай это. Да-а...
Её дыхание обжигало, её губы казались такими настоящими, будто я и вправду чувствовал вкус. Мы целовались. Так сладко и вкусно мне никогда не было. Причина была во сне. В фантазиях всё всегда было по-другому. Мой язык был в её рту, я трахал её сверху, мечтая наконец-то сделать это внизу.
Каждый поцелуй, каждая её тихая нота заставляла меня терять контроль. Я ловил её руки, притягивал ближе, сильнее, хотел забрать всю целиком.
Ткань бюстгальтера была легко мною отодвинута. В рот скользнул её сосок. Ночь на дворе, я ничего не вижу, но чувствую, как он всё сильнее твердеет под моими плавными движениями языка. И её едва слышный смех вместе со стоном. Всё настолько казалось реальным.
Она стонала, и это сводило с ума. Я был на грани — ещё секунда, и я потеряю себя окончательно и бесповоротно.
— Артём... Давай, продолжай, — молила она, выдыхая моё имя мне в губы.
И вдруг сон стал пугающе осязаемым. Слишком осязаемым. Потому что в какой-то момент я понял: это не только моя фантазия. Это — она. Живая. Настоящая.
Блядь. Марьяна.
Я проснулась от звука, будто кто-то ворочался рядом. Сначала сердце подпрыгнуло к горлу — в голове сразу всплыло всё самое страшное: звери, маньяки, киллеры, которых отец так боялся… Я замерла, слушая.
Я никогда не относила себя к категории пугливых или трусих, но... Но я всегда была в зоне комфорта. Выходить из неё мне не давали. Да и не хотела я этого. Мне и в своём мире хорошо.
В машине было темно, только редкие проблески рассвета пробивались сквозь деревья. Света от них почти никакого, только серые полосы по стеклу. Я вслушивалась, и чем больше слушала, тем сильнее понимала: звук идёт из салона. И это пугало ещё сильнее.
А вдруг он подождал, пока я усну, и ушёл? Оставил одну в этом ужасном месте. Он мог. Разве его заботят и беспокоят мои страхи?
Звук становился всё отчётливее и страшнее, мне пришлось пересилить себя и открыть глаза.
Оказалось, это был Артём.
Он сидел на переднем сиденье, голова чуть откинута, дыхание тяжёлое. И… он ворчал. Необычно, не так, как во сне человек что-то бормочет. Нет. У него в голосе была злость, тяжёлый хрип, даже мат проскакивал.
Я вся сжалась. Первое, что пришло в голову — ему снится война. Я слышала, у военных бывают такие сны: всё перепутано, стрельба, кровь, товарищи, крики. И они застревают там, будто снова в бою.
Я осторожно перелезла на переднее сиденье. Сиденье жалобно скрипнуло подо мной, но он даже не шелохнулся. Лицо мрачное, губы шепчут какие-то слова, рука будто кого-то хватает.
— Артём… — позвала я тихо, почти шёпотом. — Артём. Ноль реакции.
Мне было и страшно, и волнительно. Но мозг активно подсказывал, что его нужно будить.
Я протянула руку, коснулась плеча, потом груди. Он не реагировал. Я взялась двумя руками его трясти. Под мягкой тканью футболки напрягались груды мышц.
Больших, красивых. Это я заметила ещё тогда.
Меня кинуло то в жар, то в холод одновременно. Его близость странно на меня влияла. Хотелось касаться больше и больше.
Артём дёрнулся, резко, так, что я едва не вскрикнула. Но глаза так и не открыл. Словно застрял там, в своём аду.
— Эй… проснись, — сказала я громче, чуть тряхнув его за плечо. — Это сон. Слышишь? Сон!
Ничего. Только этот хриплый выдох и сжатые кулаки.
У меня вдруг кольнуло сердце — а что, если он действительно сейчас думает, что рядом враг? Что если он резко очнётся… и решит, что это я?
Я замерла прямо рядом с ним, с руками на его плечах, разрываясь между желанием убежать на заднее сиденье и… остаться, разбудить, вытащить его из этой тьмы.
Его рука резко ухватила меня за спину и притянула ближе к себе. То, что он не проснулся, я поняла сразу. Наши лица близко, но его, в отличие от моих, закрыты.
А потом произошло то, чего я никак не ожидала. В полумраке машины его губы нашли мои и впились с такой силой и жадностью, что я молниеносно отреагировала на поцелуй. Правда, не так, как должна была.
А должна я была оттолкнуть его и как следует врезать. Но всё тело предало меня. Вместо этого я растворилась. Поддалась.
Меня пронзило током. Сердце ударило так сильно, что я даже испугалась — неужели это оно, то самое чувство, о котором все говорят? Настоящее. Не по картинкам, не по чужим историям, а моё.
Я почувствовала, как в груди что-то рвётся наружу — что-то новое, неизведанное.
Ни один парень до этого не заставлял меня дрожать от одного лишь прикосновения. Никто не целовал так — будто этим поцелуем можно выжечь прошлое и оставить только настоящее. Горячее, живое, острое.
Я ответила. Слишком быстро, слишком жадно, будто ждала именно этого всю жизнь. Его дыхание обжигало, пальцы на моей спине держали так крепко, что, казалось, я никогда не смогу вырваться. И не хотела. Всё закончилось так же быстро, как и началось.
Он резко отстранился, глаза распахнулись, и в них уже не было сна — только ярость и замешательство.
— Какого хрена?! — выдохнул он тяжело, почти с рычанием. — Что ты делаешь?!
Я онемела на секунду, сердце ещё билось в висках, но слова сами сорвались:
— Я?! — я почти закричала. — Ты первый! Ты схватил меня и… и поцеловал!
— Не ври, — отрезал он, проводя рукой по лицу, будто стирая всё, что только что произошло. — Ты сама лезешь. Хочешь сдать меня своему папочке?
— Лезу?! — я не верила своим ушам. — Ты с ума сошёл? Я хотела тебя разбудить! Ты бормотал во сне, я испугалась, думала… — голос предательски дрогнул. — Думала, что у тебя война в голове, что тебе плохо.
Его губы скривились, как от боли или злости.
— Хреново ты меня разбудила, принцесса, — процедил он сквозь зубы.
— Ах, так?! — я сжала кулаки, стараясь не заплакать. — То есть это я виновата? Что ты меня целуешь во сне, как одержимый?!
Он резко открыл дверь машины и покинул её, а потом хлопнул дверцей так, что машина дрогнула.
Я осталась сидеть одна, с горящими губами и бешено колотящимся сердцем.
Воздух в салоне казался густым, тяжёлым, будто там ещё витало эхо его прикосновения.
А я до конца так и не поняла: он убежал от меня… или от самого себя.
Я хлопнул дверью сильнее, чем хотел. Металл дрогнул, стекло звякнуло, а в груди будто что-то треснуло.
Холодный воздух обжёг лёгкие, но легче не стало. Курево тоже не помогало — затяжка горчила, руки дрожали.
Что, твою мать, происходит?
Каким таким чудо-образом она оказалась в моих объятиях? Какого чёрта сон вдруг стал реальностью? Да такой... что со мной чуть не произошло непоправимое.
Я только что целовал её.
Дочь генерала. Свою подопечную. Ту, за которую отвечаю жизнью и головой.
— Чёрт… — выругался я, выпуская дым. Как я допустил это?
Я — боец, мать его, дисциплина у меня в крови. Но стоило этой девчонке подлезть ближе, и всё полетело к чёрту.
Да, я во сне. Да, мозги затуманены. Но губы её мягкие, вкус — сладкий, опасный. И то, как она ответила… не оттолкнула, не ударила, а прижалась, словно ждала этого. Вот это добивает сильнее всего.
Желание не отпускало. Оно стояло в горле, сжимало виски, ломало хребет. Как зверь, рвущийся наружу. И этот зверь — я сам.
Я вспомнил Мариану — свою сестру. В её возрасте она вкалывала в кафе, а эта принцесса привыкла к иному: шёлка, фотосессии, блеск. Вот и сейчас внутри машины, наверняка, сидит и ревёт, что её потревожили. А у меня другая проблема. Я боюсь не задание сорвать. Боюсь самого себя. Потому что если хоть раз дам волю рукам, губам, желаниям — обратно дороги не будет.
Я выкинул окурок в мокрую траву, посмотрел на машину. В окне мелькнул её силуэт — она сидела неподвижно, будто камень.
Принцесса. Чёртова принцесса.
Я глубоко вдохнул и вернулся к себе в голову, повторяя: это работа. Только работа. Она — груз. Цель. Точка.
Не будет секса. Не будет поцелуев. Не будет голодных взглядов. Холодный расчёт за деньги. Да, именно так.
— Марьяна, надо выйти из машины и подождать на улице, пока я попробую вырулить машину из ямы, — открывая дверь, говорю ей.
Странно, но принцесса даже не возмущается. Так и не повернув в мою сторону голову, она открывает дверь и выходит из машины.
— Ай, — снова кричит она. — Что ж это такое? Болото?
Твою ж дивизию, что там опять произошло?
— Змей, волков, медведей нет. Что опять не так?
— Тут грязь. Мои босоножки...
— Что с ними?
— Они нырнули в грязь. Боже, у меня ноги грязные. Ты... Ты... — задыхаясь кричит и смотрит так, как будто я самый ужасный человек в этом мире. — Как я на людях покажусь?
— О, об этом можешь не переживать. Туда, куда мы приедем, людей не особо много будет. Тебя никто не увидит.
— В каком это смысле? Мы что, летим на необитаемый остров?
Ой, я чуть не лопнул со смеха. Вот же наивная, правда думает, что я её буду вести за границу. Я отвезу её туда, где ни один киллер не поверит, что Марьяна Левшина, принцесса и блогерка в одном лице, может жить там... Ну, где я её спрячу.
— Почти, — вытирая слёзы из уголков глаз, приступил я к причине наших нынешних бед.
Да, заднее колесо застряло знатно. Я попытался толкнуть машину самостоятельно, но попытка оказалась провальной. Одному мне явно не справиться. Но осмотрев малину с головы до ног, я понял, что и тут поддержки мне не найти.
Принцесса тем временем отошла в сторону, и знаете что — она снова сняла гламурные босоножки и отставила их в сторону. Наглядно это выглядело так, словно она навеки отреклась от них.
Я снова достал пачку сигарет и затянулся. Такими темпами я и до деревни не дотяну. А может, ну его, эти указы? Разложить Мариану на кушетке, вон там на травке, да и получить наконец-то долгожданную разрядку. А там...
А там пиздец тебе, Волков. Сначала от генерала, а потом от киллеров, которые обязательно найдут нас из-за моей невнимательности. Поэтому, докурив сигарету, снова взялся за машину.
То за руль садился и пытался выехать из ямы, но машина упорно лишь буксовала на месте. То снова пытался толкать её вперёд. И тут мимо.
— Слушай, давай я помогу, — вдруг в стороне подаёт свой голос принцесса сторис и постов.
— И каким образом ваше величество мне может помочь? На видео снять повальные попытки?
— Я сяду за руль, а ты будешь толкать машину. Я в фильме видела, как так достали машину из такой же ямы.
— А ты что, водить умеешь? Чего молчала до этого? — я говорил раздражённо. Полчаса я топчусь на месте, а она молчит о своих способностях.
— Ты не просил помощи. Ты сказал выйти из машины и стоять в стороне. Я так и сделала, вообще-то.
— Что ж, спасибо тогда за попытку помочь. Садись за руль, сейчас будем пробовать.
Марьяна, босиком на минуточку, обходит машину и садится за руль.
Колёса скрипнули, двигатель заурчал. Я вжался в заднюю часть машины и толкнул изо всех сил.
— Давай! — крикнула Марьяна, словно командир отряда.
Машина подалась. Её передняя часть вынырнула из грязевой ямы, и я наконец почувствовал облегчение. Цена нашего подвига была велика. Я весь покрылся грязью от макушки до ботинок. Холодная, липкая, мерзкая. Я откатился назад, тяжело дыша.
— Чёрт, — выругался я, оглядывая себя. Грязь стекала с волос, со штанов, со спины. — Ну и… спасибо.
Ох, как же мне хотелось сказать пару ласковых слов в её адрес. Не удивлюсь, если она это сделала специально. Некая месть мне за босоножки. Ведь если бы она не вжимала педаль в пол полностью, то столько бы грязи не было.
Марьяна дёрнула бровью:
— За что спасибо? — словно с издёвкой спрашивает и выходит из машины.
— За то, что мне помогла. — Я пытался звучать сурово, но голос предательски дрожал.
Она усмехнулась, уж точно понимая, что я пытаюсь скрыть раздражение и злость.
— Ладно, — сказал я, махнув рукой. — Достань из багажника воду. Хочу смыть хоть часть этой грязи.
Она кивнула и ушла к машине снова. Я же не медлил и стащил с себя футболку. Влажная грязь липла к коже, холод шокировал, но я не собирался сдаваться. Я бы и штаны снял, но боюсь, реакция тела будет совсем не та, которую я хочу ей показывать. Ведь наш поцелуй был ошибкой.
Вода хлестнула по рукам, по груди, но её оказалось мало. Я выдохнул, сжав зубы.
— Эх… не хватает. Придётся идти к реке, — сказал я спокойно, хотя внутренне раздражался.
Марьяна подняла глаза и чуть сжала кулаки:.— Ты что, реально пойдёшь туда один? — в голосе слышалась тревога.
— Один. Но если хочешь… можешь сопровождать.
Она дёрнулась, как будто хотела что-то сказать, но тут же замолчала, глаза искрились. Напряжение между нами стало почти осязаемым — как провода под напряжением.
Я выдохнул, снова взял бутылку и полил воду на руки и грудь. Тёплый рассвет и мокрая грязь смешались, и в этом странном хаосе мы оба молчали.
Ох, как же он меня бесит. Это же надо, что в таком красивом мужчине так много раздражающих факторов. Если бы закрыть его рот, то, возможно, его даже вытерпеть можно было бы.
Украл мой первый настоящий поцелуй — ещё и бесится. Да, я целовалась несколько раз с парнями и... Это вовсе не было похоже на то, как меня целовал он.
Тело в то же мгновение обдало жаром. Внизу живота заныло. А глаза снова смотрят на него. Взял и снял свою футболку — и ходит тут с голым торсом. Как же хочется коснуться. Потрогать эти кубики. Ведь мне понравилось его трогать.
Там, в машине, его касания были приятными. Не было никакого отторжения. Наоборот. Тянуло словно магнитом. Эх, Волков, и почему ты не обычный парень?! Почему ты сотрудник моего отца?! Он бы мог быть студентом нашего универа. А лучше — преподавателем. Ох, как бы девочки пускали на него слюни. Да и я сама...
— Левшина, уснула, что ли? — крикнул он так громко, что я подпрыгнула на месте. Нет, точно придурок. Как мы будем жить в одном доме с ним? Надеюсь, он будет двухэтажный, и мы будем жить на разных этажах. И даже на завтрак, обед и ужин встречаться не будем.
— Да иду я. Иду.
И вот мы идём. Я босиком, потому что красивые брендовые босоножки остались около машины. Грязные и непридатные для существования. Да и передвигаться по этой глуши в них — миссия невыполнима. Мне казалось, что босиком будет проще. Вот только это пытка хуже пыточной камеры. Ладно, первые шаги ещё можно терпеть. Но на десятой секунде мой план «быть ближе к природе» провалился с треском.
— Ай! — я вскрикнула и схватилась за ногу.
Я и природа, походу, несовместимы. В ноге торчит какая-то палка, и мне хочется орать во весь голос. Да и будь со мной кто-то другой, я бы так и поступила. Но этот же снова высмеет меня. Так что мне надо быть сильной рядом с ним.
— Что опять? — раздражённо рыкнул Волков, не оборачиваясь. Вот же. Бесит своей холодностью. А когда в рот мой врывался, был куда более сговорчив и горяч.
— Заноза, — скривилась я. — В ступне, — показываю я ему на свою рану.
Он закатил глаза так громко, что я это почти услышала. Подошёл быстро и, присев, осмотрел мою рану.
— Господи, как мы выживем с тобой в глуши... — пробурчал он и вдруг резко поднял меня на руки.
Я взвизгнула. Не так легко быть рядом с ним сильной, когда он так ведёт себя.
— Эй! Я сама могу! — возмутилась я, хотя внутри сразу стало тепло.
— Да ты через пять метров вторую занозу подцепишь, — отрезал он. — Молчи и не дёргайся.
Я устроилась удобнее и тут же... «Случайно» коснулась ладонью его груди. Горячая кожа, мышцы — каждая прожилка ощущается. Он напрягся, но ничего не сказал. Ох, как мне нравилось его касаться.
Я провела пальцами чуть ниже, делая вид, что поправляю волосы. Он сразу же рыкнул своим солдатским голосом:
— Левшина, угомонись. Ещё раз шевельнёшься — брошу под кустами.
Я рассмеялась настоящим, звонким смехом. Что-то было в его голосе волнительное. Да спрятано за слоем сильного солдата, но... Может, он вовсе не такой холодный и грубый, как пытается казаться?!
— Не бросишь, — в тон ему отвечаю.
— Проверим? — прищурился он, шаги тяжёлые, уверенные. Я смотрю снизу вверх на него и успеваю поймать быстрый взгляд на мою грудь. Показалось? Вряд ли.
— Нет, — сказала я с улыбкой и прижалась к нему щекой. — Потому что я твоё задание. Целостность и сохранность — твоя миссия.
Он фыркнул, но я почувствовала, как его руки на секунду сжали меня крепче.
И в этот момент я поняла: да, он может бесить, злить, раздражать. Но находиться в его руках — это почему-то самое безопасное место в мире.
Мы выбрались к реке. Песчаная полоса казалась почти райской после этих полей и леса, но радость длилась недолго.
— Артём, а что ты задумал? — я подозрительно сощурилась, когда он, не снижая шага, уверенно нёс меня к самой воде. — Только попробуй! Я серьёзно! Даже не думай, Волков!
— Расслабься, Левшина, — хмыкнул он, и в его голосе сквозило что-то слишком уж довольное.
— Я тебя прибью, клянусь! — завизжала я, когда поняла, что он не сворачивает. — Если ты сейчас…
И не договорила — меня с головой швырнуло в прохладную воду. Она обожгла кожу, одежда вмиг прилипла к телу, и я, захлебнувшись воздухом, выбралась на поверхность, раздираемая злостью.
— Да ты издеваешься?! — выкрикнула я, отфыркиваясь и убирая мокрые волосы с лица.
Артём уже стоял на берегу, спокойно расстёгивая ремень. Снял брюки, бросил их на песок и, разбежавшись, нырнул в реку, как будто это был курортный пляж, а не чёрт знает какой медвежий угол.
— Привыкай, принцесса, — сказал он, вынырнув. Капли скатывались по его плечам, и, будь я не такой злой, возможно, даже признала бы — выглядит он чёртовски эффектно. Но я злилась.
— Ах ты гад! — прошипела я и медленно поплыла к берегу.
В голове быстро родился план мести. Всё что нужно мне помнить, это то, что Волков в первую очередь мужик, как и все остальные. Да, он военный. У него отличная подготовка и выдержка. Но... Я видела как он на меня посмотрел. Чувствовала его желание, когда целовал. И пусть это был лишь сон. Плевать. Он хочет меня, я докажу ему это.
Стоило мне вылезти на песок, как я решительно стянула с себя мокрую юбку, потом футболку. Ткань липла к телу, но я сделала это демонстративно, словно на подиуме. Под ней остался мой красный комплект белья — кружево, которое я обычно берегла для вечеринок и свиданий.
Я бросила мокрую футболку в сторону и усмехнулась, ловя его взгляд.
— Ну что, Волков, думал, только ты умеешь издеваться?
Он замер на секунду — и только потом отвёл глаза, будто специально делал вид, что ему всё равно. Но я-то видела, как напряглись его челюсти.
И это было сладкой маленькой победой.
Ну, Марьяна… ну зараза же. Ты за эту выходку точно ответишь. Пусть я не могу сейчас получить желаемое, но и расслабиться по-человечески тебе я тоже не дам.
Я плаваю в воде, делаю вид, что мне на неё плевать, но это чистое враньё самому себе. Грязь давно смыл, можно было бы уже выбираться, но стояк торчит, как флаг над крепостью. Холодная вода, конечно, остужает тело, но не мозги.
Красные трусики. Эти самые, которые я ещё в машине успел заметить. Теперь они во всей красе расхаживают по берегу, дерзко сверкая на солнце. Аппетитные упругие булочки в кружеве — и мозг уже рисует картинку без этого белья. Я же прекрасно понимаю, что она специально издевается. А всё равно ведусь.
Солнце окончательно вышло из-за горизонта, и золотой свет лёг на её кожу. Она вытянулась на песке, подняла руки вверх и откинула голову, словно на фотосессии для какого-то глянца. Дышит часто, грудь приподнимается и опускается, и каждый её вдох бьёт по моему самоконтролю, как выстрел в упор.
Я повторяю себе одно и то же: «Ты военный. У тебя выдержка. Ты справишься». И всё равно ноги сами выносят меня на берег. С мокрыми волосами, с тяжёлым дыханием, я выхожу из воды и беру футболку в руки.
Встаю прямо напротив неё, так, что моё тело закрывает ей солнце. Смотрю сверху вниз — и взгляд сам падает на губы. Полные, яркие, сейчас чуть приоткрытые. И в голове только одно: впиться в них, жадно, так, чтобы стереть эту её самоуверенность.
Я едва не делаю шаг, едва не опускаюсь к ней. Но в последний момент сжимаю зубы так, что хрустит челюсть. И вместо поцелуя из меня вылетают слова, холодные и резкие, как приказ:
— Даже не мечтай соблазнить меня, Левшина. Я не из тех, кто ведётся на истеричек с тощей талией.
Веки дрогнули, и вдруг — бац — глаза открылись. Они расширяются, будто я ударил. А внутри меня в этот момент всё горит — от желания и злости одновременно.
Я хотел уже отойти, но не успел. Она подняла ладошку и положила прямо мне на торс. Холодные пальчики на горячей коже — и меня будто током пробило. По коже побежали мурашки, до дрожи.
Марьяна это заметила. Улыбнулась так ехидно, что сразу ясно: она этим наслаждается. Девочка играет не по правилам, тем самым заставляет меня нервничать. А я, крайне не люблю это.
— Что, Волков? — протянула она тихо, лениво скользя пальцами по моим мышцам. Грубая кожа, мгновенно реагирует на это, — А говорил, не интересна тебе…
Я не успел ответить, потому что её взгляд упал чуть ниже. Чёрт. Мой стояк в трусах, продал красочно светится на всю округу. Проклятая вода нифига не помогла, только усугубила ситуацию. Она подняла глаза на меня снова, и в них играла чертовская искорка.
— Вот так, да? — прошептала она с усмешкой. Её тонкие пальцы продали играть с Марией кожей, словно я её личный музыкальный инструмент, — Говоришь, не хочешь мой тощий зад, а сам смотри, какой у тебя... МММ, как бы мягче сказать? Стояк?
На секунду я замечаю как её щеки покрываются румянцем. Девочка пытается казаться уверенной и опытной, но что-то не сильно на это похоже. Она надевает маску стальной, а сама, обижается на мою грубость. Что ж, по-другому мне просто нельзя. Это единственный вариант, держать её подальше от меня.
Я выдохнул резко, сжал челюсть. Внутри всё рвалось наружу, но я выдавил слова, жёсткие, как удар кулаком.
— Это чисто физиология. Поняла? — выпалил я слишком грубо. Но так нужно было, повторял я себе, — Ты всё себе насочиняла, Левшина. Да, я люблю трахаться. Жёстко, без соплей и истерик. А такие тонкие и ранимые натуры, как ты, меня не интересуют. Не заводят.
Я видел, как её улыбка застыла. Глаза округлились, рот приоткрылся, и она просто замерла. Словно я вырвал из неё воздух.
Я даже не дал себе времени пожалеть. Развернулся, схватил свои вещи и двинулся к машине.
— Эй! — закричала она вслед. — Волков, стой! Да подожди ты!
Я не обернулся. Плевать. Пусть орёт. Пусть понимает, что я не её игрушка и не мальчик для развлечений.
Я шёл быстро, злясь на себя больше, чем на неё. Потому что хотел остаться. Хотел снова почувствовать её ладонь. Её взгляд. Её дразнящую усмешку. И губы... Такие мягкие и сочные. Ох, это будет не месяц, а катастрофа мирового масштаба.
Но вместо этого, чтобы успокоится, я психовал, шагал прочь, оставляя её одну на берегу — босую, в мокром белье, под солнцем. Ох, руки сжимал чь в кулаки, потому что так сильно хотелось снять это бельё, и показать ей, как на самом деле я умею хотеть.
Я даже не дернулась бежать за ним. Пусть катится к своей драной машине. Развернулась и босиком пошла к воде. По ощущению — как будто топаю по подиуму, только не в туфлях, а босыми ногами.
Зашла по щиколотку, и злость так бурлила, что я начала пинать воду. Брызги летели во все стороны. Шлёпали меня по ногам, по животу, но мне было плевать. Хотелось разорвать эту реку пополам.
— Скотина! Зараза! — вырвалось вслух. — Ну что ты за мужик вообще?!
Я дернула ногой так резко, что чуть сама не упала. Но удержалась. Зубы стиснула до боли.
План соблазнения? Ха! Отличный план. Работает безотказно… кроме одного случая. Кроме этого робота, который даже на поцелуй отвечает как на ошибку.
— Думаешь, ты кто такой, Волков?! — выпалила в пустоту. — Бог? Лейтенант-неприкасаемый? Сухарь в погонах? Да ты никто! Слышишь?! НИ-КТО!
Вода дрожала от моих пинков, а в груди так же дрожало всё внутри. Кто он вообще такой, чтобы я… я!
— Я Марьяна Левшина! — ради него старалась, улыбалась, пыталась казаться лучше. Чёрт возьми, я впервые в жизни делала усилия ради мужчины. Впервые хотела понравиться. И всё зря. Нет. Хватит.
Не хочу я его. Не нужен он мне. Плевать, какой у него пресс, какие плечи и как у него жилы проступают на руках.
Плевать, что его взгляд пробивает меня насквозь.
Мне нравится другое. Мне нравится, что он злится, когда я его бесю. Вот это кайф. Вот это по-настоящему приятно. Я выдохнула, всмотрелась в отражение в воде. Лицо злое, волосы растрёпаны, бельё прилипло к телу. И всё равно… я выглядела шикарно. Даже после истерики.
Вода остывала вокруг моих ног, а злость никак не отпускала. Я шумела, брызгала, пинала, как ребёнок, которого лишили игрушки. И только сейчас до меня дошло — а что дальше?
Я ведь сама устроила весь этот спектакль. Сняла футболку, юбку, встала перед ним в белье — будто опытная. А сама? Сама я даже не знаю, что дальше должно было быть.
Ну, подошёл бы он. Ну, обнял бы. Поцеловал. А потом?..
И меня словно облили холодной водой. Я тяжело вздохнула и вышла на берег. Желание бороться, орать или же убить его пропало.
Я села прямо на мокрый песок, уставившись в воду. В отражении на меня смотрела совсем не та «роковая красотка», какой я пыталась казаться. Взъерошенные волосы, красные глаза, губы поджаты. И на дне этой картины — испуг.
Я сжала пальцы в кулак и снова стукнула по воде.
— Дура, — прошептала я самой себе. — Ты же ни черта не умеешь.
Правда была проста: я девственница. Да, я целовалась. Да, я кокетничала, выкладывала фото, флиртовала ради лайков и внимания. Но дальше… дальше я никогда не заходила. Не потому что не было возможности — а потому что сама не знала, хочу ли. Да и кандидатов таких, с кем бы действительно захотелось, — не было.
Одни за деньгами стремились, другие за связями отца. Третьим — тело давай, а о чувствах потом. Да и на обычного романтического лоза моя высокомерная и гордая личность не повелась бы. Как там говорится: «Не для тебя цветочек мамонька растила».
И вот теперь — этот Волков. Он бесит. Он издевается. Он ставит меня на место, будто я мелкая. Но именно рядом с ним сердце то и дело выскакивает из груди. И именно ему я впервые в жизни хотела понравиться.
Глупо. Очень глупо.
Я поднялась на ноги, стряхнула с бёдер песок. Всё, хватит. Больше я не буду стараться. Не буду играть в соблазнительницу.
Зачем? Чтобы он снова усмехнулся и ушёл? Нет уж. Лучше бесить его, чем унижаться перед ним.
Я вскинула подбородок и пошла обратно к машине. Не бегом, нет. Шаг за шагом, гордо, словно мне было плевать. Пусть думает, что у меня всё под контролем. Пусть сам ломает голову.
А я… я точно больше не позволю ему увидеть, что он пробрался ко мне ближе, чем кто-либо.
Я ещё какое-то время шла уверенно, с высоко поднятой головой — будто плевать, будто я железная. Но стоило отойти чуть дальше от речки, и весь мой показной героизм улетучился.
Я боялась этой дикой природы. В школе я никогда не ходила в эти дурацкие походы. Бойскаут — это точно не обо мне. Я никогда не пыталась даже. Это же бред, лазить по горам, чтобы получить какой-то там значок. Да и умение разожечь огонь мне не пригодится в особняке, где полно прислуги. Так что пусть этой дурней занимаются любители экстрима.
Кусты вокруг стояли мрачной стеной, воздух казался вязким, сырость липла к коже. И с каждым шагом мне чудилось, что из-за деревьев кто-то наблюдает.
Сначала я просто вздрогнула от треска ветки где-то в стороне. «Белка. Или птица. Всего лишь белка», — уговаривала себя. Но сердце уже билось так, будто хотело выскочить из груди.
Я ускорила шаг. Под босыми ногами хрустели ветки, которые то и дело царапали нежную кожу. Но даже это теперь меня не останавливало. Я уже почти бежала, то и дело оборачиваясь. Звуки множились. То ли шорохи, то ли приглушённое рычание. В темно-зелёной гуще всё мерещилось — глаза, силуэты.
— Мамочки… — прошептала я себе под нос. — Только бы дойти… только бы… Меня точно сейчас хватит инфаркт, — бубнила я себе под нос истерично.
Накручивая себя на максимум, я уже чуть ли не истерила. Каждая тень будто оживала, каждый шорох бил током по нервам. Я знала, что нельзя останавливаться, и всё равно голова сама дёргалась в сторону каждого подозрительного звука.
И всё-таки это случилось. У огромного дерева, корни которого выпирали наружу, я уловила движение. В следующее мгновение кто-то большой сорвался с места и рванул прямо в мою сторону.
Первая мысль — что это киллер, который нашёл меня и просто выжидал подходящего момента. Или же медведь. Они водятся тут? Не знаю. Но в любом случае — мне конец.
Тело сковало, ноги подкосились. Изо рта вырвался крик — пронзительный, полный паники. Мир захлопнулся вокруг. Последнее, что я почувствовала, — это как сердце сжалось в смертельном страхе.
А дальше — тьма.
Я докуривал уже третью сигарету, но этой чертовки всё не было.
Нервы мне мотает только — и это, мать его, сутки ещё не прошли.
— Да чтоб тебя, Левшина… — буркнул я себе под нос, стряхивая пепел.
Силы будто вытянула. То, что в голове вертелось, я сам себе признаться боялся: ведусь на неё, как сопливый пацан. Нравится же, зараза. Смотрю — и тянет. Губы её вспомнить стоит — и всё, мозги отключаются. А уж после того, что видел на берегу… эти булочки в красных трусиках… Чёрт, Волков, совсем поехал.
— Нет, блядь. Нет, Волков, ты рехнулся, — сказал уже вслух, с силой выдохнув дым. — О чём ты сейчас думаешь, придурок?
Я сам себе плевал в душу за эти мысли. Девчонка — задание. Дочка генерала. Мажорка, к чёрту её. А я — что? Военный, которому по уставу и глядеть-то лишний раз на неё нельзя.
И вот пока я себя грыз, в голове разрывалось одно слово — нельзя.
Но дальше все мысли сдуло, как ветром. Из леса донёсся крик. Пронзительный. Такой, что у меня самого сердце в пятки ухнуло. Не визг ради капризов — нет. Это был крик настоящего ужаса.
Я и секунды не сомневался, это не игра с её стороны. Слишком много ужаса вложено в этот крик.
— Марьяна! — сорвалось у меня с горла.
Я подскочил, за секунду распахнул дверь машины, выдернул из-под сиденья пистолет. Действовал на инстинктах и многолетней практике. Но, увы, эмоции сильно давили на мозг. Сердце билось, как бешеное.
Крик затих так же резко, как и начался. Тишина леса накрыла — липкая, мёртвая.
— Левшина! — рявкнул, бросаясь в ту сторону, откуда доносился звук. Но эта мёртвая тишина… И, мать его, это пугало ещё сильнее. Не за собственную шкуру переживал, за молодую девушку волновался. Не как за задание, а как за девушку, которая смогла заинтересовать. Твою ж мать.
Ветки хлестали по лицу и рукам, земля уходила из-под ног, но я бежал, не разбирая дороги. Орал её имя снова и снова — но в ответ только эхо.
Каждый шаг будто прибавлял тяжести в груди. Перед глазами одна картина — она в чужих руках, бита, ранена, и самое страшное… Нет, я так не мог лохануться. И виноват я.
Я. Потому что дал ей уйти одной. Потому что увлёкся её губами, её телом, своим ебучим запретом и желаниями. Думал только о себе, а не о деле.
— Чёрт! — заорал я в лес. — Только бы с тобой всё было в порядке…
Никогда ещё в жизни мне так не было страшно, как в эту секунду.
Я выскочил на небольшую поляну и тут же застыл.
Она лежала под деревом. Бледная, неподвижная, волосы растрепались по траве.
— Чёрт… — сорвалось с губ, и меня обдало холодом.
Я бросился к ней на колени, руки дрожали так, что едва мог сосредоточиться.
Сначала пальцами к шее — есть ли пульс? Фух, есть. Ровный, пусть и слабый.
— Марьяна… слышишь? Эй, Левшина! — я тряс её за плечо, осторожно, боясь причинить боль. И пусть я её нашёл, но расслабляться рано.
Ответа не было.
Я быстро провёл руками по её телу — проверял, нет ли крови, ран, царапин. С каждой секундой сердце колотилось сильнее. Но ничего. Жива, целая, и вроде как невредимая. Только в обмороке.
— Ну и напугала ж ты меня, принцесса… — прошептал я, сжимая зубы. Выдохнул осторожно, чтобы снять напряжение. Меня так давно не пугали. Я уже и забыл, как это страшно — кого-то потерять.
Я поднял голову и стал всматриваться в тени между деревьями. Пистолет держал готовым, глаз выискивал врага, причину её ужаса. И только спустя минуту заметил.
На краю поляны стояла лисица. Рыжая, пушистая, с хитрыми глазами. Глядела прямо на нас, настороженно. Почуяла, что человек слаб, вот и подошла ближе. Я даже хмыкнул — впервые за последние часы.
— Серьёзно? Вот этого ты так испугалась? — сказал я в пустоту и выдохнул снова. Вот же девочка пугливая, так и инфаркт можно получить. Причём обоим.
Опустив пистолет, аккуратно подхватил Марьяну на руки. Лёгкая, как пушинка. Голова её упала мне на плечо, дыхание ровное, но слабое.
Я шагал обратно к машине, глядя по сторонам, но взгляд всё равно то и дело возвращался к ней.
Какая же она милая сейчас. Когда не пытается играть и дерзить. Губы сочные, пухлые. И даже сейчас она дышит через них. Этот воздух хочется и мне. Хочется коснуться и втянуть в себя.
Эти губы не выходили из головы с того самого поцелуя. Они будто сами манили, просили прикоснуться. Но сейчас это было уже не похоже на голую похоть. Это желание было другим — тихим, осторожным, опасным.
Я сжал зубы, отвёл взгляд вперёд.
— Не вздумай, Волков. Не смей, — сказал себе. — Ты уже один раз потрахался, не думая, и вот видишь, куда это тебя привело. Боюсь, что с Марьяной всё закончится куда печальнее.
И шёл дальше, крепче прижимая её к себе и пялясь на спящую красавицу.
К машине добрался почти так же быстро, как и к самой Марьяне бежал. Открыв аккуратно дверь, я уложил принцессу на сиденье. А потом под голову положил всё тот же плед. Коснувшись лёгонько её щеки тыльной стороной ладони, я вышел на улицу.
Сигареты и те закончились, и моя стальная выдержка, похоже, тоже.
Я очнулась от того, что что-то неприятно трясло. Я даже испугалась этого, подумав, что таким образом человек, напавший на меня, пытается привести в чувства. И лишь когда открыла глаза, поняла, что мы в машине. Мы ехали, и сквозь мутное стекло уже мелькали какие-то дома.
Голова будто треснула на две половины. Каждый вдох отзывался тупой болью в висках. Руки и ноги саднили, словно я каталась по колючкам. Наверное, так и было — кожа горела, будто на ней тысячи маленьких порезов.
Я застонала и попыталась приподняться. Артём сразу повернул голову ко мне.
— Очнулась? Как себя чувствуешь?
Я уставилась на него мутным взглядом. Как я себя чувствую? Серьёзно?
— Ужасно, — прошипела я. — Спасибо, конечно, что интересуешься. Но если бы ты не бросил меня одну, я бы сейчас вообще чувствовала себя прекрасно!
— Марьяна… — он выдохнул, как будто у него железные нервы, и усмехнулся краем губ. — Не начинай. Твой рыцарь тебя спас.
— Как это «не начинай»?! — сорвалась я, даже сесть толком не смогла, но ярости хватило. — Меня там чуть не убили! Ты понимаешь? Я одна, посреди этих… этих чёртовых кустов! И на меня что-то бежало! Огромное! Я думала, всё — конец.
Я почувствовала, как дрожат руки, и сжала их в кулаки, чтобы он не заметил. Артём бросил на меня взгляд — спокойный, почти насмешливый.
— Ну… будем честны, убить тебя хотела всего лишь лиса.
Я уставилась на него, не веря своим ушам.
— Лиса?! Ты… Ты издеваешься сейчас?
— Абсолютно серьёзно, — он кивнул, даже уголки губ дёрнулись в улыбке. — Маленькая рыжая лиса. Вот и всё твоё чудовище. Добавим её к списку твоих страхов: темнота, пауки, змеи и лиса.
Я хлопала глазами, не зная, смеяться ли или орать на него. В груди всё сжалось — я ясно помнила, как на меня что-то неслось, как земля под ногами будто дрожала. И теперь он говорит… лиса?!
— Ты дурак, Волков, — выдохнула я, отворачиваясь к окну, чтобы он не видел, как у меня щёки горят.
А он, кажется, только сильнее усмехнулся. Что за человек он такой? Обидел, а теперь называет себя моим рыцарем. Болван, а не рыцарь — вот он кто.
Благо, нам хотя бы ехать долго не пришлось. Тело уже ныло и требовало ванны. Как только приедем, наберу полную ванну с пеной и буду откисать. Смою с себя весь этот негатив и эти чёртовы сутки рядом с этим самовлюблённым болваном. Телохранитель нашёлся. В первый же день он чуть не угробил объект охраны.
Вот бы позвонить отцу и пожаловаться на него. Сразу же бы сошла с лица эта самоуверенная улыбка. Он себя пупом земли считает, небось.
Когда машина остановилась, я на самом деле ещё не верила, что это конец поездки, потому что, покрутив головой, я не увидела никакого приличного двора.
Голова гудела, тело ныло, но всё же внутри теплилась надежда: вот сейчас я увижу нормальный дом. Ну ладно, не особняк в три этажа, не виллу на побережье — но хотя бы что-то приличное. Наверное, он где-то за поворотом.
Я открыла дверцу, выбралась наружу, потянулась… и замерла.
— Приехали, — спокойно сказал Волков и вышел из машины.
Передо мной стоял дом. Нет, даже не дом. Старая, перекошенная халупа с обвалившейся штукатуркой и крышей, покрытой ржавым железом. Окна кривые, кое-где заколоченные досками. Двор зарос бурьяном по колено, а рядом валялась перевёрнутая телега.
Я открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.
— Это шутка такая? Или ты издеваешься?! — наконец выдавила я, обернувшись к Артёму. — Это что? Точно, шутка. Где скрытая камера? Где оператор?
Он спокойно прижался к машине и посмотрел на меня в упор. На лице была улыбка, будто мы приехали в шикарный курортный отель, а не в декорации для фильма ужасов.
— Никакая не шутка. Это наш временный домик.
— Домик?! — я чуть не захлебнулась воздухом. — Это сарай! Это… это вообще не приспособлено для жизни! Тут же… тут же, наверное, мыши! И тараканы! И… — я взмахнула руками, — чума, холера и проказа одновременно!
Артём пожал плечами.
— Зато тихо. Никто тебя искать не будет.
— Никто искать?! — я схватилась за сердце, как в дешёвой драме. — Да меня тут убьют эти самые тараканы! Или крысы размером с собаку!
Он снова усмехнулся и засунул руки в карманы. Кажется, эта ситуация его забавляла.
— Успокойся, принцесса. До утра доживёшь.
— До утра?! — я взвыла. — Ты в своём уме?!
Я чувствовала, что ещё секунда — и либо расплачусь, либо сбегу в поле. Но ноги ныли так, что второй вариант отпадал сразу.
Артём спокойно прошёл вперёд, распахнул скрипучую дверь и сказал:
— Ну что, хозяйка, проходи. Твой дворец ждёт.
Я только сглотнула, глядя на чёрный проём двери, из которого тянуло сыростью.
Боже… папа, за что же ты так со мной?
Дверь со скрипом распахнулась, и я шагнул внутрь. Сразу ударило в нос — пыль, сырость и что-то ещё, знакомое до боли. Я даже не сразу понял, что это запах моего детства.
Дом стоял пустой лет пять, если не больше. Сразу после смерти тётки и опустел. Нам с Мариной сюда возвращаться не хотелось. Хоть и нам оно по наследству досталось.
В углу свисали паутины, на полу слой грязи и мусора, крысы, похоже, устроили себе тут рай. Я кашлянул и провёл ладонью по подоконнику — пальцы сразу стали серыми.
Когда-то мы с Мариной жили здесь. Не от хорошей жизни, конечно. Просто больше некуда было идти после того пожара. Тогда дом казался хоть и тесным, но своим, родным. Когда ничего нет, и скромный уголок кажется раем. А сейчас… пустая коробка. Даже я с трудом представлял, как из этого снова сделать жильё.
Но можно. День, два работы — и будет терпимо. Главное — крыша над головой есть, стены стоят. Для меня сойдёт. А вот для неё…
За спиной раздался протяжный стон. Я обернулся.
Марьяна стояла в дверях, белая как простыня. Глаза блестели от слёз, губы поджаты, будто она пытается не заорать.
— Ты издеваешься… — прошептала она, и слеза сорвалась по щеке. — Я не могу… Я не могу даже шаг ступить сюда!
Я тяжело вздохнул. Ох, где же взять столько нервных клеток мне?!
— Левшина, соберись. Это всего лишь дом. Да, грязный. Но не тюрьма, не окопы. Здесь хотя бы не стреляют и не пытаются убить тебя.
Она замотала головой, словно ребёнок, которому предлагают проглотить ложку горького лекарства.
— Я не могу, понимаешь? Тут… тут… мерзко! Грязь, пауки, крысы, пыль! Я не смогу тут жить! Я умру от нервного истощения.
Я сжал кулаки. Хотелось рявкнуть, чтобы перестала ныть. Но она стояла, дрожала, и выглядела такой чужой в этом запущенном доме, что злость во мне смешалась с чем-то другим.
Я шагнул ближе, подхватил её за руку и мягко, но твёрдо втянул за собой.
— Сможешь. Потому что выбора у тебя нет. Здесь безопасно. И плевать, нравится тебе или нет, — я пытался быть максимально холодным. Ведь если буду вестись на её слёзы, то добра от этого не будет.
Она упёрлась, но я не отпустил.
— Волков, пожалуйста… — её голос сорвался, слёзы катились одна за другой. — Я не смогу здесь… правда…
Я отвёл взгляд, чтобы не поддаться.
— День. Два, — сказал я глухо. — Мы приберёмся, станет лучше. Надеюсь, ты хоть раз в жизни держала веник?! — я пытался пошутить. Не вышло.
Она всхлипнула, и в этот момент я понял: ей реально страшно. Не просто каприз, а страх. Всё её «принцессовское» нутро бунтовало против этого места.
Я глубоко вдохнул пыльный воздух и сжал зубы.
Ну что, Волков. Теперь тебе мало того, что охранять, — ещё и дом обустраивать придётся.
Я видел, что она вот-вот сорвётся окончательно. Стояла посреди этого пыльного ада, глаза красные, руки дрожат. Честно, я думал рявкнуть, заставить, но… пожалел. Чёрт с ней. Бороться сейчас с ней себе во вред. Пусть лучше там посидит, а я и сам справлюсь.
— Иди в машину, — сказал я сухо. — Сиди там. Я сам разберусь.
Она даже спорить не стала — только кивнула и выскочила наружу, будто спасалась от пожара. Движения быстрые, словно боится, что я передумаю, и снова затащу её в дом.
Я остался один. Снял футболку — в пыли работать всё равно, а спина давно вспотела. Закатал рукава и огляделся. Работы выше крыши, но где моя не пропадала?!
Ну, Волков, снова всё как в армии: нет условий? Сделай сам.
Первым делом вытащил ведро из колодца — скрипнула цепь, запах свежей воды ударил в нос. Облил руки, лицо, потом пару вёдер залил прямо на пол. Пусть пыль хотя бы прибьёт. Потом — веник. Старый, щетина разлохматилась, но лучше, чем ничего.
Я работал в ритме. Взмах — клубы пыли. Взмах — треск паутины. Пот катился по спине, жилы напрягались. На секунду подумал, что если бы Марьяна сейчас увидела, как я вкалываю, наверняка устроила бы фотосессию: «Рабочий класс в естественной среде». О, ей бы тут тоже контент найти можно было. Народ любит «своих» в плохих условиях видеть. Что-то из типа «Остаться в живых» или «Выживет сильнейший».
На улице послышались шаги. Я понимал, что это явно не Левшина. Её из машины уже силой придётся вытаскивать. Поэтому быстро рванул наружу проверять. Оказалось соседка Машка. Молодая, красивая, ей что-то до тридцати, в сарафане, с ведром в руках. Коса набок, глаза любопытные. В своё время мы с ней немного снимали напряжение. Так, по обоюдному согласию.
— О, Артёмчик! — воскликнула она, сразу же подходя ближе. — Неужели вернулся?
Я только кивнул. Не рассказывать же ей мне, по какой причине меня занесло в эту глушь. Я, конечно, парень из деревни, но это не означает, что самому в кайф жить в таких вот условиях. Да ещё и с принцессой.
— Временно, соскучился за свежим воздухом.
Она улыбнулась и оценивающе осмотрела меня. Дольше всего на правую руку смотрела, кольцо, походу, высматривала.
— Так, вижу, порядок наводишь… Помощь нужна? Я всегда за.
— Разберусь, — буркнул я.
— Подожди, — не унималась она. — Я хоть еды принесу. С дороги, небось голодный.
Через минут десять она вернулась с корзинкой. Там — посуда, хлеб, сырники и термос с чаем. Настоящим, травяным, пахучим. А ещё то, без чего нам бы тут было сложно. Точнее, Марьяне сложно. Чистое постельное бельё. Думаю, принцесса оценит. Осталось горошину под матрас положить.
Я поблагодарил, взял и тут же пошёл не в дом, а к машине.
— Тёма, занесёшь вечером корзину. Я буду ждать, — недвусмысленно говорила она. Почти прямым текстом. Ох, мне бы сейчас не помешало стресс снять.
Марьяна сидела на пассажирском сиденье, уткнувшись в приоткрытое окно. Вид был такой, будто я её сюда в ссылку сослал. Думаю, она успела уже пролить немалую дозу слёз.
Я открыл дверь, поставил корзинку на колени. — Перекуси, принцесса. Мы пока не скоро сможем сами себе приготовить.
Она моргнула, уставилась на сырники, потом на меня.
— А ты?
— Я пока не хочу, сначала дом в порядок приведу.
Я закрыл дверь, и направился в сторону дома. До захода солнца нужно хоть немного приукрасить дом. Спать же принцесса не будет в машине... Или будет?!
Я вылетела из этого дома, как ошпаренная. Даже не глядя под ноги, спотыкалась о корни, о кочки, но всё равно неслась к машине. Мне казалось, что стены вот-вот сомкнутся за спиной и выплюнут наружу целую стаю пауков и привидений.
Сердце гремело в груди, ладони липли от пота. Я едва распахнула дверцу машины, влетела внутрь и захлопнула её так, будто могла этим отгородиться от всего кошмара.
Боже… Что это вообще было?
Я сидела, уставившись в лобовое стекло, но всё ещё видела перед глазами ту картину: мрак, тени в углах, слежавшаяся паутина, свисающая с потолка, и запах — тяжёлый, затхлый, словно сама смерть там прописалась лет на десять вперёд.
У меня реально тряслись руки. Не от злости, не от капризов, а от ужаса. Настоящего, липкого, того самого детского, от которого до сих пор не могу избавиться. Как будто меня снова закрыли в тёмной кладовке, где каждый звук кажется шагами монстра.
Когда мне было шесть лет, я, как и большинство детей моего возраста, не сидела на месте. Мне было интересно всё. Дом был большим, и мне нравилось в нём прятаться. Так я нервировала свою няню. Мамы зачастую не было дома, у неё свой бутик модной одежды. Она пропадала в нём днями.
Мама на работе. Папа на службе. А я? Я с очередной нянькой, которая не хотела со мной играть.
Потому чтобы хоть как-то разнообразить день, я пряталась в одном из уголков дома и ждала, когда же она меня найдёт. А ей это необходимо было делать. Потому что папа будет очень сердиться, если его принцесса не поест вовремя и не позвонит ему в обед.
Так вот, няня, Надежда Эдуардовна, в этот раз нашла меня быстро. Злая она была как чёрт. Потому что ей ещё нужно было сделать кучу дел, а она меня по дому ищет. Но разве мне шестилетней было дело до этого? Я всего лишь хотела внимания. Мне было скучно. А няни должны хоть иногда играть с детьми, а не при каждой свободной минуте смотреть телевизор.
После того, как я поела и позвонила папе, Надежда Эдуардовна предложила сыграть ещё в прятки. Она открыла подвал и сказала, что там куча мест, где можно спрятаться. Я поверила. Но как только я спустилась вниз, она выключила свет и закрыла дверь на замок.
Как же я кричала тогда. Мне было так страшно, что кажется, я даже описалась. Она думала, что так получится меня и я больше не буду прятаться. Но уж точно не ожидала, что у меня начнутся панические атаки в темноте и в закрытом пространстве. Няню уволили. Со мной работали психологи. И казалось, им удалось вытянуть из меня этот жуткий страх. Вот только стоило мне оказаться тут, или же в том лесу, как все страхи вернулись. Мне кажется, я всё та же маленькая девочка, закрытая в подвале.
Мурашки бежали по коже. И это были не те приятные, когда смотришь на Артёма без футболки, а ледяные, будто сотни букашек ползали по спине.
Как я вообще должна там спать?
В том доме, где каждая щель шепчет про привидений, где из-за угла может вылезти не мышь, а чёрт знает что?
Да это же дом из фильмов ужасов. Реально — постройка для Хэллоуина. Чуть поставь свечи в банках по периметру, и можно экскурсии водить.
Я никогда не ходила на тематические вечеринки Хэллоуина. Потому что боялась. Потому что было страшно быть среди этих ужасов в реальности. Казалось, что они все оживут внутри меня.
Я прижала колени к груди и уткнулась в них лбом. Хотелось реветь. Хотелось домой. В тёплую, уютную, стерильную комнату, где пахнет свежим бельём и где точно нет пауков размером с кулак.
— Нет, я не смогу там… никак, — прошептала я себе. — Это выше моих сил.
И дело было не в том, что я «принцесса» или что Волков назовёт меня избалованной. Нет. Это был честный человеческий страх. Такой, который сжимает горло и не отпускает, сколько бы ты себя ни уговаривал быть взрослой и смелой.
Я продолжала сидеть в машине, но стоило взгляду упасть на Артёма — сердце предательски забилось быстрее. Он двигался уверенно, спокойно, будто всё вокруг — под его контролем. Мускулы на руках и плечах перекатывались при каждом движении, футболка уже давно валялась где-то на траве, а он, как ни в чём не бывало, вытирал пот со лба и снова принимался за работу.
Нагибался, поднимал, носил, размахивал веником так, словно и не он «спец», а самый обычный мужик, привыкший к сельскому труду.
И ещё — он напевал. Тихо, почти неслышно, но я видела, как двигаются его губы. Волков, мать твою, с голосом... И это было как-то по-домашнему. По-родному. Словно я знаю его уже сто лет. Улыбка автоматически появилась на лице. А страх... Нет, он не ушёл. Но отступал на задний план, когда я в мыслях пускала Волкова.
У меня ладошки вспотели, и снова выступили мурашки на коже.
В голове снова вспыхнула картинка: его губы на моих. Тот самый поцелуй, который выбил из меня весь воздух. Его ладонь на моей талии. Его дыхание. Его тело, которое я уже успела потрогать. Я даже прикусила губу, чтобы не застонать вслух от воспоминаний.
До жути захотелось выйти из машины и подойти к нему. Снова коснуться груди. И, наверное, коснуться губ. Самой поцеловать. Я никогда такого не делала. Но сейчас впервые этого хотелось.
И тут… появилась она.
Молодая соседка, вся такая миленькая, с косой через плечо и сияющей улыбкой. Щебетала возле него так, будто он её жених. То волосы поправит, то глаза в глаза смотрит. Я даже окно приоткрыла, чтобы услышать, о чём они говорят. Слышала её заливистый смех и бесилась.
Ага, смейся-смейся, курица деревенская. Ты смотри, зубы свои кобыльи ему показываешь. Она их хоть чистила?
А ты, Марьяна Левшина, чистила зубы сегодня? А? А купалась когда в последний раз? Выть хотелось от безысходности и своей немощности.
А потом эта баба-повариха ему ещё и корзину с продуктами принесла. И правда все таланты решила показать за один раз.
Правда, Артём всё это хозяйство отнёс мне. Дверь распахнул и тыкнул мне эту корзину. А я только и смотрю на его голый, потный торс.
Когда он ушёл, я втыкнула в ту корзину взгляд и дышала этим супервкусным ароматом. В животе урчало, да так, что рев двигателя казался тише, когда машина едет. Но я не взяла ничего. Из принципа и той же вредности. Я значит его сутки соблазняла, и нифига не вышло. А она решила меня обойти. Вот же коза. Я так просто не сдамся.
Я распахнула дверцу и вышла на улицу.
Шлёпнула босоножкой по пыли так, чтобы звук донёсся до обоих. Пусть видят, что я здесь. Пусть эта «соседка» поймёт, что я рядом.
Я пошла к нему — прямая спина, подбородок чуть выше, шаг уверенный, хоть внутри всё бурлило от ревности и странного восторга. Даже страхи забились в угол подсознания. Потому что я собиралась бороться и воевать. Только с кем? С соседкой или же с Волковым?
Ну что, Волков, проверим, кто из нас кого сожрёт первым.
Я сама не поняла, что со мной случилось. Ещё секунду назад собиралась стоять гордо, демонстративно наблюдая, как соседочка вертится возле Артёма с глазами, полными обожания. А уже в следующую — шагнула вперёд и выдала:
— Может, помочь? — голос прозвучал неожиданно бодро, хоть внутри всё сжалось.
Артём поднял на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде усмешки: мол, «вот уж не ждал от тебя такого». Но вслух он ничего не сказал, только кивнул. И правильно, пусть лучше молчит. А то, вечно всё портит, когда открывает свой рот.
Проблема была в том, что я не умела ни веника толком держать, ни с тряпкой обращаться. Но я видела, как соседка, хитро прищурив глазки, уже тянется к ведру с водой, готовая помочь. Думаю, она не только собирается в уборке помогать. Другие услуги тоже может предложить Артёму.
Нет уж. Пусть поищет себе другой объект для щебетания. Он — мой.
Мой?
Ну, не мой, конечно. Но...
Ой, что, Марьяна, «но»? А? Зачем он тебе, а тем более ты ему?
Просто, он мне нравится. Сильно. Я бы подумала, что это каприз, чисто из-за его сопротивления. Но нет... Эти бабочки в животе — совсем по другой причине.
Правда, стоило подойти ближе к порогу, меня как холодным душем окатило. Тёмный дом, щели, паутина, запах сырости… ноги будто вросли в землю. Я бы и шагу туда не сделала. Но… так просто сдаваться? Нет.
— Волков, — выдохнула я, пряча дрожь в голосе, — достань мою сумку из багажника. Надо переодеться.
Он удивлённо приподнял бровь, никак не ожидая, что я серьёзно намерена ему помогать. Осмотрел меня скептически, но молча пошёл к машине.
И вот тут я сама себя удивила во второй раз за день. Я не пошла за угол, не стала прятаться. Ничего подобного. Сняла юбку и футболку прямо у машины.
Ну и что? Он меня уже видел в белье. Хуже не будет.
Но сердце всё равно колотилось, щёки горели. Соседка косила глазами — да, я заметила, как она оценивающе на меня посмотрела. А я специально тянула время: аккуратно сложила юбку, потом футболку. Выпрямилась, одёрнула бельё. Пусть смотрит. Пусть понимает, что не одна она тут с шикарными формами. А то, что они у неё шикарные, я уже успела заметить. Пусть и под лоховской, деревенской одеждой.
Я же надела новые шорты, из недавно выпущенной коллекции известного бренда. Короткие, светлые, идеально подчёркивающие ноги. И топ — белый, обтягивающий, открывающий плечи.
Ну, Марьяна, у тебя фигура — загляденье. Чего стесняться-то? — кричит мой разум. Он, конечно, прав, но я не привыкла играть в такие игры. Не знаю, что и как правильно делать.
Артём краем глаза всё видел, я это чувствовала кожей. И, несмотря на мою браваду, от его взгляда внутри всё дрожало. Словно в любой момент я могу снова оказаться в его руках, снова почувствовать вкус его губ.
Соседка тем временем тоже не сдавалась — сменила платье на сарафан, лёгкий, с вырезом чуть ли не до талии. Но я лишь усмехнулась.
— Ну что, Волков, — сказала я, подходя ближе, — показывай, где тут надо ковыряться.
Я могла дрожать, могла потеть от ужаса при виде каждой паутинки, но я решила: я буду рядом. Пусть даже в грязи и пыли. Но рядом. Главное — не лишиться в очередной раз сознания.
И да, его сильные руки, уверенность и этот чёртов голый торс волновали меня куда больше, чем испытание уборкой.
Стоило соседке, с её фальшивым щебетанием, уйти за какой-то корзиной, как я сразу выдохнула. А потом… словно сама не своя, подошла ближе к Артёму. Так близко, что могла разглядеть каждую каплю воды на его коже. Сильный, спокойный, он двигался так легко, будто эта вся работа не утомляла его, а наоборот приносила удовольствие.
И мне дико хотелось коснуться его плеча, провести пальцами по его спине, ощутить тепло. Но, вопреки собственным желаниям, я выдала совсем другое:
— Волков… а где тут… ну, туалет?
Он резко дёрнул уголком губ, будто сдерживал смех, и посмотрел на меня так, словно я только что спросила, где тут SPA-салон.
— Туалет? — переспросил он, нарочито серьёзно. — На улице.
— На улице?! — у меня голос взлетел на пару тонов выше. — Как унитаз будет стоять на улице?
— Да, Левшина, на улице, — и тут он не выдержал и рассмеялся. Смеялся громко, искренне, с какой-то мальчишеской лёгкостью. Его смех вибрировал у меня внутри, разгонял всё раздражение и оставлял только то самое странное чувство, о котором я раньше только слышала. Снова эти бабочки. Они щекотали внизу живота и разливались теплом по телу. Ой, мамочки, я должна злиться на него, но вместо этого я хочу коснуться его губ своими губами.
Чёрт возьми, как же он умел сводить меня с ума, лишая возможности здраво мыслить и расценивать свои возможности.
Он наклонился ближе, и его грудь на секунду почти коснулась моего плеча.
— Нет унитаза. Есть будка, — всё с той же дьявольской улыбкой говорит он.
— Будка? — переспросила я и пошла за ним, как на казнь.
И когда он показал это строение — деревянное, перекошенное, действительно похожее на перевёрнутый гроб, — я чуть не упала в обморок.
— Ты серьёзно? Это что — гроб с дверцей?
Артём расплылся в широкой ухмылке:
— Могу постоять рядом, поддержать, если страшно, — подкалывал он. Конечно, для него это привычные вещи.
— Очень смешно, Волков, — фыркнула я, но ноги к будке не несли. Всё тело протестовало.
Я выдохнула, попыталась собраться и… открыла дверь. В ту же секунду прямо у входа на меня уставился здоровенный чёрный паук.
— АААААА! — визг мой был слышен, наверное, на всю деревню.
Я развернулась и со всей силы врезалась в Артёма, вжимаясь в его грудь так, словно только он мог спасти меня от этого ужаса. Слёзы сами выступили на глазах, дыхание сбилось.
— Эй-эй… — его голос стал мягким, почти нежным. — Ты чего так? Это же просто паук.
— Ты не понимаешь! — выкрикнула я сквозь всхлипы и, глядя ему прямо в глаза. — Я с детства… я не могу… Я боюсь тесноты, темноты и всего, что там шевелится!
Я дрожала, прячась у него в руках, а он стоял и держал меня так крепко, будто мог защитить от всех моих страхов разом. И это было самое страшное — не паук, не гроб-туалет, а то, что я чувствовала себя с ним в безопасности.
Слёзы Левшиной застали меня врасплох. Она дрожала всем телом, цеплялась за меня, будто я был её единственным спасением в этом проклятом месте. И, чёрт возьми, это ощущение било куда сильнее любого выстрела. Хотелось прижать её ещё крепче, закрыть от всего мира, не отпускать.
А ещё… хотелось её саму.
Я сжал зубы, потому что память услужливо подкинула картинку: как она переодевалась у машины. Мажорка демонстративно делала вид, что ей плевать, но каждый её жест кричал, что она знала — я смотрю. Эти аппетитные формы в белье врезались в мозг. И то, что потом она натянула шорты и топ, ничего не изменило. Для меня она оставалась почти обнажённой.
Длинные, стройные ноги. Плоский живот с маленькой блестящей серёжкой, которая нагло сверкала на солнце, будто специально дразнила. Волосы, собранные в хвост, оставляли шею и ключицы открытыми. А через тонкий топ проступали её соски, от которых мне хотелось сорваться к чёрту все приказы генерала. Они торчали как острые шипы, лишая возможности здраво думать. А я как подросток, который никогда не видел женской груди. Потому что хотелось сорвать этот топ и вобрать в рот ту самую горошину, что так активно сей...
Делала ли она это намеренно или случайно, сути это не меняло. Я хотел её, а она испытывала мою выдержку на прочность, хотя та уже и так трещала по швам.
— Чёрт… — прошептал я, почти беззвучно, уткнувшись носом в её волосы. От неё пахло сладким шампунем и чем-то тёплым, домашним. Не принцессой, не заносчивой мажоркой. Девушкой. Настоящей.
Я держал её, а внутри шёл бой. Один голос шептал: «Возьми её. Она сама этого хочет». Другой — напоминал: «Это дочь генерала. Твои яйца должны быть тебе дороже, Артём».
Но когда её горячее дыхание коснулось моей шеи, я понял — боюсь я вовсе не приказов. Боюсь самого себя.
Она подняла на меня глаза… Чёрт, да эти глаза можно было в рамку и на стену. Огромные, сияющие, такие… честные. В них ещё блестели слёзы, но уже теплилось что-то другое. Что-то, от чего у меня самого дыхание перехватило.
Я застыл. Глядел на её губы, и внутри всё сжалось, дёрнулось. Вот она — протянись и коснись. Ещё чуть-чуть, и я бы наклонился, впился в них, забыв к чёрту про приказы, про здравый смысл, про всё.
И, возможно, это был бы самый правильный и самый безрассудный поступок одновременно.
Но, конечно, нас спасли. Или, наоборот, угробили.
— Ну да, цирк на выезде, — раздался рядом ехидный голос Маши. — Мажорка в деревне — это вам не на подиуме. Тут туалет с пауками страшнее, чем все её «проблемы». Это вам не на золотом унитазе сидеть.
Марьяна в ту же секунду напряглась в моих руках, как струна. Желание в её взгляде сменилось холодной яростью. Я едва удержал улыбку — вот это скорость! Только что тянулась ко мне, а теперь готова идти войной.
Она резко отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и повернулась к Маше. Голос дрожал, но не от страха — от злости:
— Ну да. Ну да, — кивнула она ей, — а вы, наверное, тут живёте потому что… мечтали об этом с детства. Великая цель — сортир под боком. Поздравляю, сбылась.
Я аж поперхнулся воздухом. Вот это плевок с улыбкой. Достойный ответ на колкость от соседки.
Маша, конечно, не осталась в долгу, зашипела что-то про «глупых кукол», а Марьяна лишь вскинула подбородок и пошла к туалету.
И тут произошло то, чего я меньше всего ожидал.
Она на секунду остановилась, схватила с крыльца веник, открыла дверь туалета и с размаху сбила паука на землю.
— Вот так! — сказала победоносно и с гордым видом скрылась внутри.
Я стоял в шоке. Нет, правда. Я, Волков, который видел женщин разных — от капризных до стальных, — впервые наблюдал такое. То плачет, то готова вцепиться в волосы соседке, то сражается с пауками веником.
И, чёрт возьми, мне это нравилось. Очень даже нравилось. И пока я суматошно переваривал информацию, Марьяна выходит из туалета как королевишна. Клянусь, именно на неё она сейчас и похожа. Спина ровная, голова высоко поднята, смотрит прямо на меня. Честно, хотелось пошутить и немного подразнить её. Но я не стал. Для неё это личная победа — уверен. Она переступила через свой страх, а значит сделала небольшой шаг к борьбе со своими страхами.
— Что там, принцесса, не обосралась в туалете от страха? Хотя, ты же именно за этим туда и ходила, — Машка тут как тут возле меня замирает. — А в доме так же активно убирать будешь, или же твой столичный маникюр для этого не создан?
— Так, девочки, давайте без ссор. Работы ещё много, а скоро уже вечер. Нам ещё надо как-то спать в доме, — попытался успокоить я их.
— Артём, ты если что можешь у меня сегодня остаться. Место всегда свободное найдётся.
— Вот и спи на своём свободном месте, — отвечает ей Марьяна. — А нам и в доме удобно будет. Да, Артём? — она так смотрит на меня, будто если я скажу другой ответ, то набросится и расцарапает мне лицо.
— Конечно, Левшина. Тут без вариантов.
— Вот и замечательно, — победоносно улыбается. — А ты, — к соседке поворачивается, — можешь идти к себе. Без тебя тут справимся.
— Ох, да у нас тут принцесса, раздающая приказы, я посмотрю.
— А то, — берёт меня под руку и в сторону дома ведёт. — Пошли, Артём, у нас много работы ещё.
Я, конечно, иду вместе с ней. Но сам немного в шоке. Что в туалете сделали с моей мажоркой? Подменили, что ли?
Смелость, что только что кипела во мне после словесной перепалки с Машей, растаяла, как лёд под солнцем. Стоило лишь приблизиться к дому. Я замерла на месте. Ноги не слушались, сердце билось в груди так, будто хотело выскочить наружу.
Этот дом… Господи, он словно специально создан для того, чтобы мучить меня. Мрачный, сырой, чужой. С потолка свисали паутины, тёмные углы будто жили собственной жизнью. Сейчас перед моим взором вырастит картинка из фильма ужасов.
— Чего застыла? — голос Артёма прозвучал мягко, совсем не так, как я ожидала.
Я сглотнула, не находя в себе силы сделать хоть шаг. Казалось, ещё один вдох — и стены сомкнутся, и мне снова не будет воздуха.
— Я… я не могу… — одними губами прошептала я. — Я не могу туда войти.
— Чего именно боишься? — он присмотрелся ко мне внимательнее, нахмурился.
И в ту секунду из меня вырвалось то, что я годами прятала глубоко внутри.
— Когда я была маленькая, няня закрыла меня в подвале. За то, что я баловалась. Там было темно. Душно. Повсюду ползали пауки. Я кричала и царапала дверь до крови, но никто не открыл. Тогда… я подумала, что умру там. И это чувство, оно не проходит. Каждый раз, когда я вижу пауков, мне кажется, я снова окажусь в ловушке.
Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого проклятого дома, но перед внутренним взором снова мелькнули стены, паутины, темнота, шорохи. Дрожь прошла по всему телу.
— Левшина… — Артём произнёс мою фамилию так, будто это было заклинание. Спокойно, уверенно, но в его голосе пряталось тепло, которого я раньше никогда от него не слышала. — Я всех пауков уже выгнал. Честно. В доме тебе нечего бояться.
Я покачала головой, но ответить не успела.
В следующий миг он просто поднял меня на руки. Легко, будто я ничего не весила. Я вжалась в его грудь, не сопротивляясь, и впервые за всё это время позволила себе расслабиться. Он пах дымом от сигарет, свежей водой из колодца и чем-то его собственным, тёплым, мужским. С каждым шагом мои страхи будто растворялись, оставляя только одно — ощущение, что в его руках я в безопасности.
Я прижалась сильнее, почти спрятала лицо в его шею. Там, где бился пульс. И впервые подумала: может, я зря борюсь? Может, он и есть то самое спасение, от которого я так упорно отмахиваюсь?
Сердце у меня колотилось как сумасшедшее. Но не от страха. А от него.
Артём внёс меня в спальню и поставил на ноги. Я осмотрелась по сторонам и сильно удивилась. Не было ни грязи, ни паутины, ни пауков. Тяжело было назвать это идеальной чистотой, но… тут действительно было чисто.
— Когда ты успел навести порядок? Как? — эмоционально спросила я, до сих пор не веря, что он это сделал за столь короткое время.
— Да делов-то. Пять минут, и замок для принцессы готов, — отшучивается он. — Я сейчас за вещами схожу, и будем что-то думать на ужин. Не знаю, как ты, а зверски голодный.
И вот мы вроде говорили о еде, но в то же время его ответ звучал двусмысленно. А ещё… его взгляд. То, как он осмотрел меня с головы до ног, говорило о многом. Моё тело покрылось мурашками, а внизу живота разлилось тепло. Как же он мне нравился. Весь такой не преступный, серьёзный, красивый...
— Волков, — окликаю его, когда он уже разворачивается и идёт на выход из комнаты. — Я ничего не умею, ты же научишь меня? Всему, — в тон его говорю. Артём останавливается, но не поворачивается ко мне. Кажется, как будто что-то там для себя решает.
— Хорошо, — только и говорит, а потом уходит.
А я на радостях падаю на диван, на котором уже разложено свежее бельё соседки, и мечтательно закрываю глаза. Ты научишь меня всему. Обязательно. И это я не о еде говорила, милый Волков. Потому что ты мне нравишься. И я…
Чёрт возьми, я хочу, чтобы он был у меня первым!
— Волков, я ничего не умею, ты же научишь меня? Всему! — её голос заставляет меня остановиться. Мысли молниеносно двигаются не в том направлении. А глупый член, которому хочется женского тела и ласки, сразу встаёт на дыбы, как зверь, который будет сражаться до конца.
Вот только сражение это не с человеком каким-то, а с самим собой. Приходится глотнуть моментально скопившуюся слюну и ответить нейтральным голосом: «хорошо».
Хорошо, мать его.
Да что бы Марьяна ни имела в виду, моя фантазия уже рисует ту самую порнографическую картинку из сна. Где я трогал её. Как входил. Как целовал до одури вкусно и сладко. И меня уже кроет настолько, что даже гневный и злой голос генерала меня не страшит. А зря. Ой как зря перестают работать его установки. Член у меня один, а таких, как Марьяна...
Ладно, признаю. Она меня волнует чуть больше всех остальных. Чуть больше? Ну немного больше, чем чуть.
Блядь, ты, Волков, походу реально рехнулся. Сам с собой диалог ведёшь. А ещё всю дорогу до машины только и проматываешь сон с Марьяной. И как назло, даже сигарет нет, чтобы покурить. Магазин давно закрыт, и попаду я туда только завтра. А мне сегодня надо спустить пар и выкинуть дурные мысли из головы. А именно — как нагнуть Левшину раком и войти на всю, мать его, длину.
— Эй, Артёмка, ты чего такой злой? — Машка опирается локтями об забор и смотрит на меня во все глаза. Она только с душа, так как волосы до сих пор мокрые, а верхняя часть одежды отсутствует. Скорее всего, она обмоталась полотенцем. Из-за забора этого не видно. Но голодный чёрт в трусах радостно приветствует соседку. Ему хоть бы что.
На самом деле, согнать пар с Машкой — самый альтернативный из вариантов. И от Левшиной отстану, и наконец-то получу разрядку. Но...
Я не могу оставить Марьяну одну в первый же вечер. Нам надо ужин сварганить на быструю руку. А ещё душ принять. Воды я уже наносил в бочку, пока грело солнце, она нагрелась. И пока вовсе не стемнело и не похолодало, надо бы быстро окунуться.
— Тебе показалось, Маша. Спасибо за помощь, и доброй ночи, — захватив ещё пакет с продуктами, иду в сторону дома.
— А ты не зайдёшь сегодня на чай?
— Извини. Сегодня точно нет. Может, в другой раз.
— Тогда завтра буду тебя ждать. Или уложи мажорку спать и приходи. Ты же знаешь, я могу до рассвета не спать, — сыпет пуд соли она на мою рану.
Знаю, Маша, знаю. А ещё ты охеренно сосёшь. И если бы это хоть чуточку помогло в желании отстраниться от Левшиной... Да хрен там. Я её губы хочу увидеть в работе.
— Твою мать, — ругаюсь я себе под нос и вхожу в дом.
— Что-то случилось? — тут как тут появляется Марьяна. Она немного бледная, но стоит мне поднять глаза и впиться в её, как она сразу же краснеет. Надеюсь, она не умеет читать мысли, потому что то, что я успеваю сейчас подумать, должно её очень сильно напугать. Вот только она растягивает свои пухлые и такие аппетитно вкусные губы в улыбке, чем выбивает воздух из лёгких. Кажись, Волков, ты уже в романтики подался. Осталось дифирамбы петь под окном, да постель лепестками роз усыпать.
— Вот сумка. Я на кухню. Переоденешься — присоединяйся к готовке.
— Так я же ничего не умею, — вяло отвечает.
— Ты же просила научить. Прямо сейчас и приступим.
Вы видели когда-то переспевший помидор? Так вот, сейчас щёки Марьяны именно такого цвета.
— Ладно, я сейчас, — потупляет она свой взгляд и наклоняется к сумке.
Я же, разворачиваясь, и иду на кухню. Неужели я смог смутить секси-блогершу Левшину? Это что-то новенькое.
К готовке ужина я приступил сразу же. Вымыл кастрюлю, набрал в неё воды и поставил на газ. Это будут у нас макароны. Быстро и съедобно. Из сумки достал тушёнку и яйца. Вымыв сковородку, быстро поместил туда мясо, а затем яйца. К тому моменту, когда Марьяна вошла на кухню, я уже успел высыпать пачку макарон в кастрюлю.
— Чем помочь? — замирает она в проёме двери. Я поворачиваю в её сторону голову, чтобы ответить на вопрос, но тут же давлюсь воздухом. Потому что принцесса оделась как по заказу. Ну, заказу моего члена. На ней майка белого цвета, и она, уж поверьте моему опыту, без лифчика, и юбка. Почти такая же, как на ней была в машине. Ткань другая, а вот длина — такая же.
— Макароны вот-вот сварятся. Можешь вымыть две тарелки? Или ты и этого не умеешь?
— Ну, это ты загнул. Правда, у меня посудомоечная машинка дома. Но раньше я мыла посуду.
— Вот и замечательно, — отворачиваюсь от неё я. Ох и девушка, точно зажигалка. И, кажись, она палит мои внутренние органы своей внешностью. С ума сойти можно.
Марьяна как раз закончила мыть тарелки, как в воздух брызнул фонтан воды. Вмиг и я, и она стали мокрыми.
— Твою мать, — выругался я и быстро нырнул под умывальник, чтобы перекрыть кран. — Готово. Наверное, забилось, завтра надо разобрать и почистить, — выровнялся я и на скорую руку снял с себя мокрую футболку. Вот только когда я сравнялся с Марьяной, то жутко пожалел, что не отвернулся.
Её мокрые волосы прилипли к шее и к лицу, а белая майка не скрывала торчавших сосков. Таких острых...
Мать твою. Блядь. Сука.
Выругался я про себя и резко отвернулся. Точно подросток, который не может контролировать свой стояк и свои желания. Давай ещё растекись тут лужицей перед ней. Кажется, у меня течёт не между ног, а крыша.
— Что ж, придётся перед ужином сходить в душ, — озвучиваю ей и, больше не взглянув на неё, иду в комнату за полотенцем. — Пошли, — говорю ей, когда возвращаюсь.
— Куда? Разве душ не тут где-то? — вытаращила она на меня свои глазища. И не только их. Соски всё так же покрыты влагой и обтянутой полупрозрачной белой тканью. Я даже вижу её ореолы. Чтоб её.
— Нет, он на улице. Пойдём.
— Ох, — вздыхает она тяжело, — не много ли испытаний для одного дня?
Озвучивает она мои мысли. Да, мне тут тоже как бы не в кайф. Одни сплошные испытания и проверка на устойчивость. Я точно сейчас не в армии?!
Мы выходим на улицу, и быстро преодолеваем первую половину пути. Я стараюсь не смотреть на аппетитные булочки в мокрой брендовой юбке. Вот только не смотреть не выходит.
Она чуть впереди, и я иду за ней, чувствуя, как каждая часть моего тела реагирует на её присутствие. Ветер играет с её мокрыми волосами, и запах духов смешивается с тёплым запахом её кожи — этот аромат буквально зацепил меня за горло.
Я ловлю каждое движение её плеч, изгибы спины. Как ткань майки прилипает к её телу, и мысленно ругаю себя за то, что член начал оживать ещё сильнее.
— Красивое небо сегодня, — слышу её голос, и он кажется мне особенно мягким, словно приглушённый шёпот, который сразу заставляет сердце биться быстрее. Сейчас она вовсе не похожа на разъярённую мажорку, что ещё вчера пыталась выцарапать мне глаза за телефон. Сейчас она кажется особо уязвимой.
Мне хочется, чтобы она повернулась, и изучить её лицо поближе, но сдерживаю себя. Мысленно повторяю себе: «Нельзя!!!». Но мысли уже бегут сами — как она бы выглядела, если бы повернулась ко мне, волосы струились по плечам, влажная майка едва скрывала её тело…
Надо было купить какие-то таблетки против возбуждения. Тогда бы точно крыша не подтекала. Пора пить антивиагру, пока делов не натворил.
Я замечаю, как Марьяна слегка вздрагивает от прохладного воздуха, и это одновременно заводит и бесит меня.
Она поворачивается ко мне и сразу в глаза смотрит. Всего секунда — и отворачивается. На улице темно, но блеск её глаз я замечаю. Хочу дотронуться, согреть её — но сдерживаюсь.
Аккуратно Волков со своими желаниями. Ты же сам знаешь, не понаслышке, что желания наши нас же убивают.
Её глаза, полный смешанной злости и интереса, будто читают меня насквозь. И каждый раз, когда она на меня смотрит, мне хочется выдохнуть громче, но я задерживаю дыхание.
— Ну что, туалет уличный покорила, осталось только душ. Левшина, да ты через неделю тут уже своя будешь, — шучу я, пытаясь отвлечь себя от собственных мыслей.
Она снова поворачивается ко мне с полуулыбкой, глаза чуть прищурены, и сердце пропускает удар. Мощный такой, что дыхалку перекрывает и блокируется возможность втянуть воздух.
Потому что мне кажется, что я вижу в её глазах... Нет. Нет. Это моя бурная фантазия. Это желание уже получить её тело. Как наваждение, от которого не могу избавиться. И всё что мне светит, эт просто наслаждаться этим мгновением — тёплым телом рядом, влажными волосами, запахом кожи, который сводит с ума.
Каждое её движение заставляет моё воображение играть с картинками, о которых я даже боюсь думать вслух. А пока что я стою за ней, чувствуя, как желание растёт, но сдерживая его ради маленького удовольствия — быть рядом, наблюдать, ощущать её присутствие целиком.
— Артём-м, — голос её дрогнул и она отвернулась. Я слышу тяжёлый выдох, и она снова начинает идти вперёд, — Где уже эта чёртова конструкция, которую люди называют душем?
— Она прямо перед тобой.
— Вот это? Очередной перевёрнутый гроб? — бурчит раздражённо. Кажется, городская мажорка вернулась.
— Что имеем, то имеем.
Такое её поведение меня всегда отталкивает. Так даже лучше. Я не должен забывать, что она дочь генерала. А я обычный вояка. Без кола и двора. Хотя, вот, есть же уголок, куда можно податься, если уж совсем худо будет. Только это место не создано для принцесс. Ей замок нужен, а не развалюха.
Я вхожу в душ первый, открываю кран и пробую температуру воды. Прохладная зараза. Но выбора нет, на сегодня это единственный наш вариант помыться.
— Я не взяла шампунь и мыло в комнате. Сможешь принести? — отчего-то смущённо спрашивает. Этот её контраст, от мажорки до стеснительной девочки, меня пиздец как возбуждает.
— Без проблем.
Марьяна входит в душ и прикрывает дверь, я же иду снова в дом. Мне бы сейчас сигарету, а лучше целую пачку. Стояк оно штаны дырявит, член готов выпрыгивать из трусов. Или сходить к Машке? Что-то же надо с этим делать. Так же нельзя постоянно ходить с стоячим прибором. Так смотри и бросаться на Марьяну начну.
Взяв на тумбочке все её принадлежности, возвращаюсь назад. От баночек приятно пахнет. И я как маньяк представляю, как мажорка будет втирать содержимое этих баночек в свою мягкую кожу. Как её руки будут касаться всех частей тела... Там, где мне нельзя, запрещено. Подушечки пальцев аж покалывать начинают от желания коснуться. Почувствовать бархат её кожи. Мягкость шёлка, а ещё вкус...
— Ааа, — слышится крик из душевой. Я как умалишённый несусь туда, теряя по дороге половину средств. Эта реакция "защищать её" теперь срабатывает как тумблер.
Резко размахиваю дверь и тупо замираю. Сердце начинает биться так сильно, что кажется, сейчас вылетит из груди. Марьяна стоит голая под потоками воды и смотрит мне в глаза. Её руки в какое-то мгновение хотели прикрыться, но потом резко опустились.
Мне не следовало опускать взгляд на её грудь. Но я не смог. Поддался соблазну, и опустил взгляд. Тёмные ореолы, которые просвечивались через белую майку, теперь полностью доступны моему взору. Они идеальные. И сиськи, и ореолы. Но даже этого мне показалось мало. Я вёл взгляд ниже. Плоский живот, пупок, и... Матерь божья. Я смотрю, как кожа Марьяны становится гусиной, в крапочку. Мои пальцы нервно дёргаются, потому что хотят коснуться этой кожи. Но больше всего они хотят трогать её между ног, именно там, куда я сейчас смотрю.
— Ты почему кричала? — наконец-то я отрываю взгляд от идеального лобка и с трудом возвращаю к глазам Марьяны.
— Просто... — голос её дрожит, и она неверно кусает губы, — Просто вода холодная. Я не ожидала...
Мои глаза то и дело хотят снова опуститься вниз и исследовать её тело. Хотя бы смотреть... Хотя бы...
— А ещё тут паук, можешь убрать?
Она поднимает руку вверх и показывает куда-то в сторону, но я лишь замечаю, как колышется её грудь от такого лёгкого движения. Нет, это пытка, и её надо прекращать. Резко дёргаюсь вперёд, смахиваю маленького паука, и всё равно попадаю под воду, которая льётся из бочки. Вот же неэкономная. Вряд ли она знает, каким образом вода попадает в бочку. Думает, наверное, что из крана, как у неё дома. Вот только я сам вёдрами её туда таскал.
— Не используй много воды, а то мне не хватит, — резко к ней поворачиваюсь и замираю. Наши лица слишком близко... Опасно...
Её губы открываются и она хочет что-то сказать, но не успевает. Я кладу свою руку ей на бедро и врываюсь в её рот кровожадным поцелуем.
Кажется, я сошёл с ума!
Её губы были ближе, чем воздух, которым я дышал. И в какой-то момент я просто перестал сопротивляться. Вырвал у неё дыхание так жадно, будто без него уже не смог бы выжить.
Поцелуй взорвался во мне сразу — не мягкий, не осторожный. Настоящий, рваный, голодный. Я впивался в её губы так, словно хотел наказать и себя, и её.
Она замерла на миг, но потом… откликнулась. Чуть приоткрыла рот, и я ощутил её вкус — сладкий, свежий, дико пьянящий.
Вода стекала по её волосам, по лицу, капала на наши губы, смешиваясь с поцелуем. Я жадно ловил каждую каплю.
Мои руки сами нашли её талию. Горячая кожа под пальцами свела меня с ума. Я сжал её сильнее, подтянул ближе, так что наши тела соприкоснулись всем. Сквозь холодные струи воды её тепло било в меня, будто ток.
Я скользнул ладонью ниже, по её бёдрам — гладким, влажным, таким податливым. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — вцепилась пальцами мне в плечи. Я слышал её дыхание, частое, сбивчивое, и это дыхание било прямо в уши громче любой пули.
— Чёрт… — сорвалось с моих губ, когда я прервал поцелуй, чтобы втянуть воздух. Но глаза её держали меня крепче любых оков.
Я снова наклонился, прикусил её нижнюю губу, и она тихо простонала. Этот звук ударил ниже пояса. Я не выдержал и провёл ладонью выше, к её груди. Она такая упругая, идеальная. Сосок уже твёрдый, подрагивает под моими пальцами.
Я потерял голову. Поглаживал её грудь, живот, срывался обратно к губам. Вода шумела, но мне казалось, что я слышу только её сердце и своё — они колотились в унисон.
В голове не осталось ничего: ни приказов, ни логики, ни страха перед генералом. Только она. Голая, мокрая, в моих руках.
«Сейчас. Сегодня. Моя», — билось внутри.
Я спустил ладонь ещё ниже, до её бедра, почти коснулся там, где нельзя. Марьяна резко выдохнула и прижалась ко мне сильнее.
И именно в этот момент меня переклинило.
Стоп.
Я застыл, ладонь всё ещё на её бедре. Грудь её вздымалась от дыхания, губы припухли, глаза сияли каким-то диким огнём. Она ждала. Она хотела, чтобы я продолжил.
А я вдруг понял — если сейчас сорвусь, пути назад не будет.
— Левшина… — выдавил я хриплым голосом, убирая руку. — Так нельзя.
Слова давались с трудом, будто я вырывал их из себя клещами. Но я должен был это сказать.
Я шагнул назад, выдохнул, запрокинул голову под холодную воду, пытаясь сбить жар. Сердце гремело в груди так, что, казалось, его слышно на всю округу.
Она молчала. Только смотрела. А в её взгляде было всё: обида, злость, желание, растерянность.
Я отвернулся. Потому что если бы посмотрел дольше — снова бы сорвался.
— Жду тебя на кухне. Будем ужинать, — выдохнул я и почти трусливо сбежал в дом, лишь бы не сорваться окончательно.
Меня трясло от желания. Член упирался в мокрые штаны так, что я готов был рвать ткань руками. Злость и похоть переплелись в одно, и я понимал — ещё миг, и я бы реально переступил ту черту, за которую нельзя.
Влетел в комнату, сорвал мокрые штаны, натянул спортивные шорты и футболку. Всё делал на автопилоте, лишь бы хоть как-то сбить напряжение. Но не помогало. Внутри всё кипело. На кухне сразу бросился к умывальнику, где вода разлетелась лужами. Полотенцем быстро вытер пол, стол, даже стены — лишь бы отвлечься. Вдох, выдох. Всё под контролем.
Макароны сварились, тушёнка с яйцами дымилась на сковородке. Я насыпал в тарелки, поставил их на стол. Сел. Заставил себя спокойно сидеть и ждать. Но спокойно не вышло. Я нервно постукивал пальцами по столу, смотрел на дверь, слушал каждый шорох. И когда дверь всё-таки открылась — у меня чуть сердце не вылетело из груди.
Марьяна вошла.
В шёлковом халате.
Тонкая ткань мягко облегала её фигуру, скользила по телу, подчёркивала изгибы. А ещё — развивалась при каждом её шаге, приоткрывая ноги. Чёрт, эти ноги… Они сводили с ума и в джинсах, а сейчас...
Она прошла медленно, слишком медленно, будто нарочно. Волосы ещё влажные, блестят. Губы прикушены. Взгляд… Господи, этот взгляд. Жадный, голодный, дерзкий. Она смотрела так, будто могла сожрать меня прямо здесь, за этим столом.
Я сгорал.
И, клянусь, я точно видел, что она это понимает.
Она села напротив. Нога к ноге. Лёгкое движение — и халат чуть разъехался, открыв бёдро. Я сглотнул. Молча. Она заметила. И едва заметно улыбнулась краешком губ.
Мы сидели и ели. Вернее — делали вид, что ели. Макароны остывали, тушёнка теряла запах. Но ни я, ни она к еде так и не притронулись.
Мы сдирали друг друга глазами. Медленно. Нагло.
Я представлял, как этот халат срываю с неё рывком, как пальцы скользят по её коже, как её волосы намокают снова — но уже от моего пота и её крика. А она будто играла со мной. Ловила взгляд и не отводила. Держала его. Раздевала меня глазами так, что футболка и шорты становились лишними.
И чем дольше мы сидели друг напротив друга, тем больше я понимал: ужин нам сегодня не светит.
— А сладкого не будет? — поднимает она свои глаза и так смотрит... Нет, она точно сведёт меня с ума.
— Марьяна, ты точно хочешь десерт?
— Да, — смущённо говорит и краснеет одновременно.
Я поднимаюсь на ноги и хочу пойти к тумбе, в которую сложил немного сладкого. Запасы я взял небольшие, завтра докупим необходимое. Но когда выровнялся с ней, не удержался и, схватив за плечи, приподнял резко.
Наши губы замерли напротив друг друга. Да к чёрту указы генерала. Лишним трах не будет. И ей хорошо, и мне. Да и откуда он узнает? У Марьяны вон сколько поклонников было, он же не убил ни одного. И о нашем маленьком рандеву не узнает. Месяц взаперти и с ней в постели уже не кажется таким страшным наказанием.
— Полетаем? — скорее риторически спрашиваю и снова впиваюсь в губы.
Он сбежал.
Просто сбежал, оставив меня на месте, где стены ещё пахли его дыханием, а губы пылали от поцелуя. Сердце колотилось, как ненормальное, а колени подламывались так, что я едва держалась на ногах.
Сам налетел на меня в душе. Довёл до точки невозврата и сбежал. Я так и замерла посреди этого перевёрнутого гроба. Дыхание сбилось. Ноги тряслись в коленках. А между ног пожар. Тело ещё хранило следы его касаний. А губы — вкус.
Нельзя завести девушку, а потом как ни в чём не бывало свалить. Я, конечно, понимаю, что Волков ещё тот гамнюк. Вон всю дорогу надо мной издевался. Но чтобы вот так вот в наглую… Я ему сейчас покажу.
Я прислонилась к двери и закрыла глаза. Его руки всё ещё были на моём теле — я чувствовала каждое прикосновение, словно он не ушёл, а стоял рядом и продолжал меня трогать.
Господи, что он делает со мной?
В душе всё ещё шумела вода, но я её почти не слышала. Перед глазами только его лицо. Его взгляд. Его губы. И его желание, которое я видела слишком отчётливо. Он хотел меня так же, как я его. Но почему остановился? Почему сбежал?
Я выдохнула, встряхнула головой и посмотрела на своё голое тело. Мокрые волосы прилипли к шее, кожа горела. Выпустив тяжёлый вздох, я выключила воду и пошла в комнату.
Так просто сдаваться я не хотела. Это уже была игра. Когда она началась — никто не знает. Да и кто выиграет в итоге — тоже. Но то, что мы играем друг с другом, уже и дураку понятно.
Я достала из чемодана халат — тонкий, шёлковый, с глубоким вырезом. Такой не надевают на встречу к голодному мужику, если не собираются его снять перед ним.
И впервые в жизни я не испытывала стыда от того, что надену его на голое тело. Напротив. Я знала, что делаю. Пусть теперь попробует отвернуться.
И хотя ноги с руками дрожали, я всё равно шла. Я же дочь своего отца: если что-то решила, значит, не отступлю.
Когда я вышла на кухню, он уже сидел за столом. Чистая футболка, волосы ещё влажные, но аккуратно приглаженные. Перед ним — аккуратно разложенные тарелки. Он всё убрал, навёл порядок, как ни в чём не бывало. Сидел, будто железный, с каменным лицом, только пальцы нервно барабанили по столу.
Его глаза вскинулись на меня — и замерли. Он жадно скользнул взглядом по ногам, задержался на бёдрах, медленно поднялся выше… к разрезу халата. Я заметила, как он сглотнул, и меня пронзила волна триумфа.
— Ну что, лейтенант Волков, — я нарочито легко прошла к столу и села напротив. — Будем ужинать?
Он не ответил сразу. Только смотрел. Словно ел меня глазами, а не макароны, что дымились в тарелке.
Я потянулась за вилкой, специально чуть раздвинув ноги, и его взгляд на мгновение обжёг там, где ткань уже почти ничего не скрывала. У меня пересохло во рту. Я сделала вид, что не замечаю.
Мы сидели напротив друг друга, а в воздухе висела такая натянутая тишина, что звенело в ушах. Он будто сдерживал зверя внутри, а я — подливала масла в огонь. Каждый наш взгляд превращался в новый поцелуй, который мы не позволяли себе вслух.
Я видела, как напряглись его скулы, как пальцы сжимали вилку так, что та могла сломаться. А я всё равно улыбалась и позволяла себе быть желанной.
Вот только всё летит к чертям, стоит снова встретиться с ним взглядом. Он как хищник в любую секунду готов наброситься. Хоть и сидит на месте. То, как смотрит на мои губы, шею, разрез халата и хватается глазами за вырез… Боже, приходится ноги сдвинуть, потому что потоп там. Я специально не надела бельё, чтобы подразнить его. Он же меня смог выбить из колеи. Моя очередь. Моя решительность таяла на глазах. А может, он того… ну, не по девочкам?!
Да ну, быть этого не может. Потому что даже взгляд его говорит, что он хочет меня. Я же не слепая.
— А сладкого не будет? — последняя надежда на то, что он всё-таки не отступит и пойдёт до конца.
— Марьяна, ты точно хочешь десерт? — его голос на секунду дрогнул, а у меня в груди аж сердце биться начало быстрее.
— Да, — пусть неуверено, но всё же отвечаю.
Артём как ни в чём не бывало поднимается и идёт к припасам. И лишь в последний миг останавливается. Один рывок, одно касание губ — и нас действительно поднимает ввысь. Перед глазами его обнажённый торс. Тот, который так мне хотелось потрогать. А сейчас я снова его касаюсь. Потому что Артём не просто меня целует, он поглощает меня, врываясь в мой рот бешено и агрессивно.
Едва я успеваю моргнуть, как его руки уже на моей талии. И в одно мгновение я оказываюсь на столешнице. Сердце срывается в безумный галоп, будто выскочит из груди. Я цепляюсь за край стола, потому что кажется — ноги просто отказались слушаться.
Артём стоит так близко, что я слышу его дыхание. Тяжёлое, рваное. Он смотрит на меня так, будто я единственное, чего он ждал всю жизнь. И от этого взгляда внутри всё сжимается. Господи, да он меня пожирает глазами!
Я чувствую, как щёки пылают, но отвести взгляд — не могу. Я же сама этого хотела. Я хотела, чтобы он коснулся. Чтобы сорвал с меня этот чёртов халат.
И он срывает. Одно движение — шёлковая ткань соскальзывает вниз и падает к моим ногам. Я остаюсь обнажённой. Перед ним.
Я должна закрыться руками, прикрыться хоть чем-то… но нет. Я сжимаю пальцы в кулаки и упрямо поднимаю голову. Пусть смотрит. Пусть видит, как я горю.
Его глаза — два огня. Он смотрит на меня так долго, что я уже не выдерживаю: всё тело дрожит, между ног — жар, а внутри крик: «Возьми! Прикоснись! Сделай хоть что-то!»
И он делает. Его губы обрушиваются на мои. Поцелуй резкий, жадный, без права на отказ. Я теряю опору — хватаюсь за его шею, вжимаюсь в него, и в голове вспыхивает фейерверк. Мысли сгорают, остаются только ощущения: вкус его губ, твёрдость его плеч, жар его кожи.
А потом он спускается ниже. У шее и ниже. Я зажмуриваюсь, вдыхаю судорожно — у меня перехватывает дыхание. Его губы на ключице — и я не понимаю, это я стону или мне только кажется.
— Артём… — вырывается тихо, почти жалобно.
Я уже не контролирую себя. Моё дыхание рваное, а стон громкий. У меня нет опыта, я не знаю, как себя вести, куда деть руки. Он всё умеет. Научит. Уверена.
И поэтому, когда он забрасывает одну мою ногу себе на плечо и начинает жадно целовать внутреннюю сторону ступни, медленно, словно с наслаждением поднимаясь выше по ноге, меня уже не трясёт — меня знатно лихорадит. Боже, мамочки. И почему его взгляд, полный огня и похоти, сводит меня с ума?!
А когда он ещё и язык подключает… Глаза закрываются от удовольствия. Но я хочу смотреть. Я хочу в деталях запомнить свой первый раз. Каждую секунду.
— Ах… — всхлипываю я, когда запретно близко замирает у моих широко расставленных ног. Мне так стыдно. Никогда в жизни ни один мужчина не трогал меня там, не смотрел так. И тем более не целовал. Но Артём… Он всё в один миг делает реальным.
— Ты что делаешь? — в панике кричу я и пытаюсь ухватить его за короткие волосы, когда он жадно начинает лизать меня между ног.
Это явь или моя самая развратная фантазия?
Нет, я даже никогда о таком не мечтала и не представляла. Да я такая трусиха, что никогда сама не удовлетворяла себя. Потому что это казалось низко и стыдно, если честно. А сейчас…
— Расслабься, — слегка грубовато говорит и продолжает делать немыслимое. А когда ещё и пальцы подключает… Клянусь, но мне кажется, я начинаю хныкать от удовольствия. Это что-то нереально запредельное и горячее.
— Да… Артём… Да! — в момент масштабного взрыва внутри меня выкрикиваю я. Всё тело покрывается мурашками, и меня немного трясёт. Я, если честно, не ожидала, что это будет так… грандиозно.
Артём выравнивается и смотрит на меня так… Ох, то, как он смотрел до этого, вообще не сравнится с тем, как смотрит сейчас. Он голоден. Глаза горят. А руки…
Мамочки, я даже не заметила, как он опустил шорты с трусами и начал трогать свой эрегированный член. Я смотрю, не отрывая от него взгляда. Если что, это я имею в виду вот эту огромную штуку, что сейчас может меня разорвать. Хотя нет… точно разорвёт.
Его рука охватила его полностью, а пальцы особенно жадно зацепляют головку.
— Полетаем? — снова спрашивает он, словно боится, что я передумала. Нет, я хочу продолжения. Ради него я всё это затеяла. Поэтому утвердительно машу головой и сглатываю скопившуюся слюну.
Артём жадно улыбается. Он точно хочет меня съесть. Делает два шага ближе ко мне и, ухватив меня за попу, тянет на себя. Я чувствую его возле своего входа. Артём целует жадно и быстро. Он на грани. А у меня крутится в голове всего одно предложение. Я должна его предупредить. Ведь даже без опыта я понимаю, что это не лучшая поза для первого раза. Наверное.
Когда он обрывает поцелуй и наконец-то подставляет член к входу, я решаюсь признаться.
— Артём, — краснея, зову, — я хочу тебе кое-что сказать.
— Передумала? — ехидно улыбается. — Смотри, уже поздно, — и снова улыбка.
— Я не передумала, — уверенно говорю. — Просто ты должен знать, что у меня никогда не было до этого.
— Чего не было? — не понимает он меня, но я вижу, как напрягаются его плечи.
— Секса не было. Я девственница.
— Чего-о?
Когда я замер напротив неё, внутри словно что-то щёлкнуло. Открылся какой-то рычаг и дал белый флаг на действия.
Внутри будто сорвалась защита, и теперь огонь хлестал наружу, пожирая всё. Я целовал её, впивался в её губы, и мне казалось — это не просто поцелуй, а какой-то чёртов наркотик. Чем больше пробую, тем сильнее хочу.
Её вкус… сладкий, немного солоноватый после душа. Чёрт, я готов был слизывать каждую каплю воды с её кожи. Губы, шея, ключица — я сходил с ума от того, что она сама выгибалась, стонала, цеплялась за меня. И каждый её стон будто рвал меня изнутри. Никогда в жизни я так не хотел женщину. Ни одну. Ни разу.
Марьяна… маленькая нахалка, которая доводила меня до белого каления каждую минуту. Она и здесь — вывела меня из себя, заставила сорваться. Но я даже благодарен. Потому что сейчас, когда она горит в моих руках, я готов клясться: это самый правильный пожар в моей жизни.
Я скинул халат — и понял, что мир можно смело вычеркнуть. Больше ничего не существовало. Только её тело. Тёплое, дрожащее, податливое. Я жадно пожирал глазами каждый изгиб, и, чёрт возьми, у меня пересохло во рту. Я чувствовал, как мой член вот-вот взорвётся, настолько он был напряжён. И да, я хотел её. Хотел так, что от одного движения могло снести крышу.
А потом она сказала это.
— Я девственница.
Внутри будто что-то хлестнуло. Я застыл. Сердце пропустило удар. Я смотрел на неё и не сразу понял — она серьёзно? Девственница. Чистая. Нетронутая. Чёрт, если бы кто-то сказал это минутой раньше, я бы не поверил. Но её глаза… её дрожь, её красные щёки — это была чистая правда.
И, мать его, меня это завело ещё сильнее. Я думал, что уже достиг предела. Что невозможно хотеть больше. Но когда я осознал, что я первый… что именно я войду в неё, что эти крики, эти стоны будут принадлежать только мне — у меня сорвало башню окончательно.
— Ты знаешь, что говоришь? — хрипло выдохнул я, сдерживая зверя внутри. Она кивнула. Смотрела прямо мне в глаза, не прячась. Слишком смело для девчонки, которая дрожала вся в моих руках.
— Да, — мягко ответила она. И это должно сработать. Но я лишь делаю шаг в сторону, а ещё через секунду и вовсе отхожу.
Подхватив халат быстро рукой, я протягиваю ей его, при этом стараюсь не смотреть. Соблазн схватить её на руки и утащить в кровать слишком велик. Мне так сильно этого хочется, что скулы сводит, и зубы сжимаю до боли.
Я не могу стать у неё первым. Раз уж до этого никто не попал в её постель, значит, отец контролирует её половую жизнь. Точнее — её отсутствие.
Запустив руку в свои волосы, я немного их встряхнул. Надо было ей что-то сказать, но я не мог подобрать слов. Что сказать девушке, с которой ты только что собирался переспать, а теперь передумал?!
— Артём, это как понимать? — голос её дрогнул. Блин, я сжал кулаки и всё так же смотрел в сторону. Понимал, что надо её оттолкнуть, ляпнуть что-то такое, чтобы обиделась сильно, и больше даже не думала о продолжении. А завтра стать отморозком, которого она будет ненавидеть всем сердцем. Но я не мог. Не после того, как только что вылизывал её и собирался трахать всю ночь напролёт.
— Марьяна, извини меня. Я перешёл запретную черту. Мы не должны были…
— Но Артём… — хочет она что-то сказать.
— Я пойду покурю, а ты ложись спать. Ладно?
Мышцы её лица напрягаются, я вижу это боковым зрением. Но это лучший выход для нас.
— Ну и вали, — слетает она со столешницы и накидывает на своё голое тело халат. Я замечаю, как тяжело поднимается её грудь. Слышу, как она дышит. И это будоражит кровь не меньше, чем касания к её телу. Но я не могу стать у неё первым. Ей просто сейчас страшно и одиноко, от этого и тянется ко мне. Я и вовсе из-за голодухи бросаюсь на неё. Но первый раз для девушки — это память на всю жизнь. Не хочу, чтобы она потом жалела.
Марьяна убегает в спальню, не сказав больше ни слова. Я же опираюсь об столешницу двумя руками, опускаю голову и закрываю глаза. Я поступил правильно. Так и должно быть. Есть, конечно, одна проблема. Сигарет у меня нет, стояк не падает, и я всё так же хочу Марьяну.
Пойду, схожу к Маше.
Накинув на себя футболку, я выключил свет на кухне и пошёл на улицу. У соседки, конечно же, горел свет. Маша, наверное, всё-таки ждёт меня. А может, это простое совпадение.
Перепрыгнув через паркан, я подошёл к двери и тихо постучал. Шёл я сюда без каких-либо конкретных намерений. Мне нужно просто подальше отойти от Марьяны, чтобы не наделать глупости. А когда уже полноценно остыну, тогда и вернусь.
— Бегу, — радостно кричит соседка. Она открывает дверь и замирает напротив меня в красивом домашнем халате. Что ж, сегодня дамы соблазняют меня именно так. — Рада, что ты пришёл, — мурлычит эта кошечка.
— У меня сигареты кончились, у тебя есть?
— Да, конечно. Ты проходи.
Маша зря времени не теряет. Она успевает и мой бугор увидеть, и губы свои пухлые облизать, и взглядом встретиться. А потом, виляя своими красивыми булками, пойти за сигаретами.
Я вхожу в дом и закрываю за собой дверь. В принципе, Маша — идеальный вариант. Свободная, не девственница и нет отца-генерала. А ещё, она умело работает ртом.
И почему я перечислил всё то, чего не мог позволить себе с Марьяной?
— Если хочешь курить, то пойдём на кухню, там форточка открывается.
— Давай лучше на улицу. Посидим на лавочке.
— Как скажешь.
Первым делом, когда попадаю на улицу, подкуриваю сигарету и прикрываю глаза. Минутная слабость ради спокойствия. Марьяна во мне демона будит. И не только из-за сексуального желания. Мне и дразнить её нравится. Видеть, как загораются огоньки в её глазах, когда я подшучиваю. А то, как она смеётся…
— Уложил принцессу спать? — вырывает меня из мыслей Маша.
— А что? И тебя уложить?
— Мне бы желательно бессонную ночь. Спят пусть дети, — подкуривает и она. От неё приятно пахнет. Она явно ждала моего прихода.
Ещё несколько минут мы курим молча, а потом Маша поднимается на ноги, выбрасывает свой окурок и садится ко мне лицом. Её грудь касается моей. Губы слишком близко. А ещё стояк вжимается в её промежность, пусть и через ткань шорт.
Её губы накрывают мои. Целует она медленно, не торопя события. Да, она точно хочет всю ночь. И я уверен, что и она, и я с этой задачей легко справимся.
Я опускаю руки на её пятую точку и сжимаю. Мягкая кожа легко поддаётся в моих руках. Маша стонет и уже вовсю трётся трусиками об мой пах. Мне надо сделать всего два движения: отодвинуть её трусики и спустить свои, чтобы одним рывком войти в неё. Это будет остро и кайфово. Точно не так, как с девственницей. И тут я понимаю, что несмотря на то, что на мне сидит полуголая красотка, до чёртиков возбуждённая и готовая скакать на мне хоть до рассвета, а ещё дать доступ до всех своих дырок… я, блядь, думаю о мажорке. О том, не расстроилась ли она, что прогнал. Спит или нет. Хочет ли она, чтобы я был с ней рядом?
Мать твою!
Я подрываюсь быстро. Ставлю Машу на ноги и отодвигаю от себя. Она дезориентирована и явно не понимает, что происходит. Почему всё закончилось.
— Извини, Маш, я вообще только за сигаретой приходил.
— Но Артём, ты же хочешь этого…
— Хочу. Ты права. Но как оказалось, хочу не с тобой.
— А с кем? С той перепуганной белоручкой? Она же ни черта не умеет.
— Всему можно научиться, Маша, если на это есть желание.
«Во́лков. Я ничего не умею, ты же научишь меня? Всему»
Может, она это не об уборке говорила? Ох, бурная моя фантазия, остановись.
Оставив недовольную и возбуждённую соседку у себя за спиной, я возвращаюсь в дом. Свет уже не горит. Потому я тихонько снимаю с себя остаток вещей и ложусь на кровать возле Марьяны. Тут нет никакого подвоха на самом деле. Спальное место одно на весь дом.
Нагло заползаю под простыню к Марьяне, кладу руку на её живот и подтягиваю к себе ближе.
— Эй, — пытается она возмутиться.
— Тс, спи. Это для твоей безопасности. Так я точно буду знать, что ты рядом, — вру я. На самом деле мне просто хочется вдыхать её запах, пока засыпаю. И по хрен, что член вжимается в её попу, а мозг подкидывает пошлые картинки, где я учу мажорку всему, что знаю сам.
Эх, этот месяц будет реально самым долгим в моей жизни.
Проснулась я от странного чувства — в постели было пусто и холодно. Рука привычно скользнула в сторону, где ночью лежал Артём, но там — только смятая простыня и лёгкий запах его тела.
Вот зараза. Снова сбежал.
С минуту я просто лежала, уставившись в потолок, пытаясь понять — сон это был или всё-таки реальность. Вчерашний вечер мелькал в голове урывками, будто фильм, перемотанный на бешеной скорости. Душ. Поцелуи. Его руки. Его дыхание. Моё имя, выдохнутое хрипло и низко.
А потом — холод. И тишина.
Он ушёл. Оставил, как ни в чём не бывало, будто ничего и не было. Ну как так можно? Сначала довести меня, разжечь, разорвать на части… а потом просто сказать: «Извини, ложись спать».
У меня внутри всё кипело. Злость, обида, разочарование — всё вперемешку. Хотелось одновременно рыдать и швырнуть в него чем-то тяжёлым.
А ещё хотелось понять — куда он, чёрт возьми, пошёл.
И я ведь знала ответ. Конечно, к Маше. К этой вечно подкрашенной соседке, которая ходит по двору так, будто весь мужской пол — её личная собственность.
И мысль о том, что Артём мог быть у неё, причиняла такую острую боль, что я аж зубы сжала.
Я тогда долго ворочалась, свернувшись калачиком под одеялом. Хотела ненавидеть его, правда. Повторяла про себя, что он грубый, самодовольный, что я ему не нужна, что он просто играет со мной. Но стоило закрыть глаза — и всплывали его губы, его пальцы, его голос.
Ну и как тут, скажите, ненавидеть?
Не знаю, сколько времени прошло. Я уже почти задремала, когда услышала тихие шаги. Дверь скрипнула, потом кровать слегка прогнулась.
Он вернулся ко мне.
Запах сигарет и свежего воздуха — тот самый, его. Который будоражит мою кровь несмотря даже на злость. Я не шелохнулась, только дышать перестала.
Он лег рядом, будто так и должно быть. И когда его рука легла мне на живот, сердце у меня подпрыгнуло, как будто я снова в том самом душе.
— Эй, — попадалась я возмутиться. Прогнал меня и свалил, а теперь как ни в чём не бывало, моститься рядом.
— Для твоей безопасности, — пробормотал Артем. Ага, почти поверила. Конечно. Уверена, прям обо мне переживал.
Но врать самой себе уже не получалось. Мне стало спокойно. От его дыхания, от того, что рядом.
Холодная простыня мгновенно согрелась. Я чувствовала, как его тело излучает тепло, и даже эта проклятая гордость вдруг притихла.
А потом… потом я поняла, что он не просто лежит. Его тело прижалось ко мне плотнее, и я почувствовала, как до сих пор твёрдый член вжимается в мою пятую точку.
Ну да. Безопасность, конечно. И я едва не рассмеялась. Так тепло и спокойно стало. Не был он с Машкой. Не был.
Если он думает, что сможет вот так просто довести меня до безумия, а потом снова убежать — то он плохо меня знает.
Я всё равно его покорю.
Не сегодня — так завтра. Не в этой кровати — так в другой.
Пусть играет, пусть строит из себя недотрогу. Всё равно он уже мой. Просто ещё не понял этого.
Я потянулась, расправила плечи и сбросила остатки сна.
Хватит киснуть. Ну серьёзно. Я понимаю у меня стресс за эти два дня, кура сильнее чем за всю жизнь. Но это же сломает меня?! Не, ну точно не сломает. В конце концов, если кто-то и должен сегодня вести себя уверенно — так это я.
Переоделась в шорты и лёгкую майку, собрала волосы в небрежный пучок и пошла на кухню.
Чайник поставила на плиту, достала две кружки, насыпала по ложке растворимого кофе. Я тут орудовала как будто сама стала хозяйкой этого колхоза. Но даже это уже не пугало. Смотри, и с пауками скоро подружусь. А там и на охоту пойду в лес с Волковым. О, а это идея. Устрою охоту на самого главного волка, по имени Артём. Такие мысли настраивали на позитивный лад. По крайней мере на сегодня.
Аромат заполнил воздух, и я усмехнулась — даже простая бытовая мелочь сейчас казалась чем-то вроде боевого ритуала.
Вчера на этой самой кухне меня накрыло так, как никогда прежде.
Первый оргазм.
Первая настоящая потеря контроля.
И после всего этого, он отправляет меня спать. Как будто ничего не произошло.
Обидно до дрожи.
Я взяла обе чашки и вышла на улицу.
Утреннее солнце уже успело пригреть, воздух пах травой и свежестью. Я села на старый пень у стены дома, обхватив кружку ладонями, и увидела Артема. Он как ни в чем не бывало рубил дрова. Без футболк, конечно.
Каждый взмах топора отдавался в его теле, мышцы перекатывались под кожей, спина блестела от пота. Солнечные блики скользили по плечам, а кубики пресса подрагивали при каждом вдохе.
Грех смотреть — но оторваться невозможно.
Интересно, зачем ему дрова летом?
Я прищурилась и, конечно, не удержалась:
— А зачем тебе дрова, Волков? В баню собрался или камин решил топить посреди жары?
Он выпрямился, поставил топор в сторону и повернулся ко мне.
Будто только сейчас заметил. И посмотрел так, что у меня внутри всё сжалось. Долго, оценивающе, сверху вниз — от лица до пальцев ног в тапочках.
— А ты с утра добрая, — хрипло сказал он, вытирая пот со лба.
Я молча протянула ему кружку.
— Кофе. Без сахара. Всё равно же скажешь, что сладкое не пьёшь, — делаю глоток кофе, но взгляд не отвожу.
Он взял чашку, сделал глоток и кивнул.
— Не думал, что ты умеешь готовить обычный кофе.
— Если бы ты хотел знать, что я умею, — приподняла я уголок губ, — вчера бы не остановился.
Знаю, это звучало дерзко и двусмысленно, но куда же убегать от правды, а? Хотя кто-то вчера удачно уносил ноги.
Он замер.
Совсем ненадолго, но я это заметила. В его взгляде что-то щёлкнуло — знакомо, опасно, до мурашек.
— Опять начинаешь? — голос у него стал ниже.
— А кто сказал, что я заканчивала? — ответила я, глядя прямо ему в глаза.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. Там — напряжение, сдержанность.
Будто внутри него что-то снова рвётся наружу, но он всеми силами держит.
— Ты играешь с огнём, Марьяна.
— Зато с красивым.
Я сделала глоток кофе и посмотрела на него из-под ресниц.
Между нами повисло то самое напряжение, которое никуда не делось со вчера.
И чем дольше мы молчали, тем сильнее оно пульсировало в воздухе.
Утреннее пробуждение было ещё хуже, чем просто уснуть с ней рядом. Казалось, что моя кожа всё ещё пахнет её шампунем. На губах — её вкус. А в мыслях — безумное желание продолжить на том месте, где мы остановились.
Её лицо расслаблено, руки сложены под голову, а ноги согнуты в коленях. Она спала как маленький ребёнок, сильно прижимаясь ко мне. Да и я не отказал себе в удовольствии к ней лишний раз коснуться. Сначала во сне, на уровне инстинкта. А потом, уже после пробуждения, я нагло трогал её волосы и вдыхал аромат.
И вот даже когда руки в крови от заноз и мозоли, в сердце сидит этот запах и не выветривается.
Я рублю дрова, потому что надо делать что-то руками. Движение рутинное: взмах — удар — положил — шаг — взмах.
В армии всегда правила простые. Чтобы меньше думать, нужно больше работать. Но тут ничего не помогает. Топор в ладонях отзывается скорее раздражением, чем ритмом.
Когда Марьяна вышла, я успел пробежаться по её телу глазами. Я видел всю эту красоту без одежды... Касался и целовал. Приходится сглотнуть накопившуюся слюну, потому что желание снова повторить всё это, казалось, равносильно потребности воздуха.
Марьяна в своём репертуаре: короткие шорты, майка, небрежный хвост, но и тот нарочно смотрится в её образе — и вся та маска, что в первый день меня бесила, медленно сползает. Она прячется за маской «мажорка», чтобы никто не видел её настоящую. А ведь под тканью — живая, нервная, уязвимая. И от этого она становится ещё более опасной для меня. Потому что такая она мне нравится ещё больше. А нравится она мне не должна. По долгу службы не положено.
И каждый её взгляд сейчас как удар топором по корню. Не касание, не прикосновение, а точное попадание по тому месту, где у меня держится самоконтроль. Сначала это была игра — моя и её. Сейчас это — нечто другое. Что-то, что уже не поддаётся приказам и уставам.
Добрый жест воли от неё, в виде чашки с кофе, был как раз кстати. Но вот эти её взгляды... Я сделал глоток и улыбнулся про себя. Если она туда плюнула, я бы понял. Потому что я поступил вчера некрасиво: после такой яркой близости отправил её спать.
Но, мать его, я просто не знал, что с этим всем делать. Я думал, у неё уже с десяток опытных партнёров было, а у неё — ни одного.
И я должен понимать всю важность и ответственность данного решения. Ведь ответственность часто похожа на путы, а не на броню. И чем глубже я в них, тем отчётливее слышу собственный голод.
Не только телесный — хотя и он не отстаёт; но это сейчас вторично. Есть в ней что-то, что задевает меня по-человечески: её прямота, та странная смесь упрямства и детской ранимости, которую она умудряется прятать за насмешкой.
Она вчера не побоялась и сказала мне правду. Одно слово, а взрыв внутри — рушит в мгновение все планы. Больше она не подходила на роль «быстрой разрядки». Это уже не развлечение. Это — ответственность другого рода: быть первым — значит не разрушить.
Я ставлю топор на колоду и на секунду просто смотрю на её лицо — на линию челюсти, на подбородок, на то, как губы сжаты в привычном выражении «я готова сражаться». И это чёртовски возбуждает меня в ней. Этот огонь, которым она пытается меня обжечь, лишь сильнее разжигает меня внутри. То, что она считает боем, оказывается типичной борьбой перед близостью. И то ли она этого не понимает, то ли намеренно со мной играет.
И мне хочется самой низости, и хочется самой благородности — одновременно. Хочется наказать и хочется защитить от себя же.
Хочу отнять у неё страх, научить, не роняя её достоинство. Хочу взять и выпалить всё, чтобы она перестала играть в недотрогу. И боюсь, что если скажу хоть слово — окончательно всё испорчу. А если ещё и сорвусь, то вовсе дров наломаю. И тут топор уже не поможет.
Физическая работа больше не спасает. Когда берёшь в руки что-то тяжёлое, обычно можно унять зверя внутри. Но сейчас зверь не отступает: он крутится, шумит, гремит зубами. И даже не миллиметровые мышцы пресса — а сердце — дрожит от её простоты и от той силы, что она скрывает.
Она говорит, что покорит меня. Ха. Она ещё не знает, что у меня свои правила боя. Я не тот, кто сдаётся. Но и не тот, кто ломает то, что ему доверили. И снова это звучит слишком благородно для человека, у которого внутри — война. Война между тем, что хочется, и тем, что верно.
Она уселась с кружкой у пенька, сделала глоток, посмотрела на меня снизу — и в её взгляде читается вызов. Тот, который я готов принять. Но и тот, от которого я могу сойти с ума. Она же сама толкает себя в объятия разврата. Ох, Марьяна. Тебе лучше держаться от меня подальше. Потому что если я сдамся, то не уверен, что ты так же будешь хотеть, чтобы я научил тебя всему. Но меня тогда уже будет не остановить.
Что ж, не всё оказалось так просто с ним. И пусть во взгляде я вижу желание, то действий никаких он не предпринимает. Не могу сказать, что смотрит равнодушно или ведёт себя так... Просто он — каменная глыба. Всё, я так решила.
Мы уже почти неделю варимся с ним в котелке желаний, в этом богом забытном месте, а Волков не сдаётся. Одно, конечно, радует — к соседке он тоже не ходит. Ну, по крайней мере, пока я не сплю. И хотя мы всё так же спим в одной кровати, и каждое утро я чувствую его возбуждение... Крепость не падает. Стойко держит позицию.
И это бесит.
Так сильно, что хочется выкинуть какой-то концертный номер и посмотреть на его эмоции. Потому что он даже перестал реагировать на мои капризы, колкости и раздражение. Я же говорю — броня. А может... он просто бессердечный кретин.
Да, точно. Второй вариант однозначно лучше.
Итак, за эту неделю я раз двадцать думала, что сойду с ума. От скуки, от жары, от этого бесконечного напряжения между нами.
И — от него.
Если бы кто-то сказал мне раньше, что я добровольно проведу неделю без телефона, интернета и даже без нормального зеркала, я бы рассмеялась ему в лицо. А теперь, пожалуйста — живу как дикарка, в глуши, с одним единственным развлечением по имени Волков.
Хотя развлечением его назвать сложно. Он больше похож на живое испытание на терпение.
Мы играли в карты. Это, кстати, была моя идея. Ну сколько можно молчать вечерами? Я предложила сначала просто на интерес. Потом, когда стало скучно, предложила на раздевание.
Он даже не моргнул. Просто усмехнулся и сказал:
— Не вижу смысла играть в то, что уже видел.
Ни шока от него, ни смущения, ни интереса. Каменная стена. Волков, чёрт бы его побрал.
Уф, как же меня это зацепило. Я тогда злилась страшно. Сделала вид, что мне всё равно, но внутри будто кипятком облили.
А потом сама же предложила альтернативу — играть на «домашние обязанности». И вот тут-то началось.
Он выиграл завтрак.
Я — ужин.
Не скажу, что кухня — моя стихия, но я старалась. С жареным беконом и яичницей справилась, пусть и в процессе умудрилась обжечь палец и уронить половник на пол.
Он, конечно, наблюдал со своим фирменным видом «я не вмешиваюсь, но наблюдаю», пока не стало жалко мой палец. Намазал мазью, сказал:
— Не привыкшая барышня к бытовой рутине, — улыбнулся своей фирменной улыбкой, из-за которой у меня начало посасывать под ложечкой. — Но за старание — пятёрка.
Я, конечно, фыркнула. Но внутри стало… приятно.
Слишком приятно.
Даже мелочь с его стороны радовала меня. Я могла полдня проходить и улыбаться самой себе.
Ну не дура? А?
Потом был ужин, который я выиграла в карты.
Артём гармонично смотрелся на кухне. И это странно, если честно. Почти двухметровый вояка с овощерезкой в руках. Но отчего-то я пялилась на него во все глаза и снова улыбалась.
И надо признать, он готовил чёртовски вкусно. Как будто не мужчина, а шеф в дорогом ресторане. Я даже растерялась, когда он поставил тарелку на стол.
— Что, удивлена, что я умею не только стрелять, но и жарить картошку? — сказал с усмешкой.
— Картошка — это не еда, — огрызнулась я. — Это гарнир.
— А ты попробуй, потом поговорим.
И я попробовала. И да, пришлось признать — чёрт, вкусно.
Но я, конечно, не сказала этого вслух. Пусть думает, что я всё ещё вредная.
Дни тянулись бесконечно долго. Без интернета я сначала буквально лезла на стены.
Ни связи, ни новостей, ни даже глупых мемов. Пыталась поймать интернет на ноутбуке Артёма, но это оказалось бесполезно. Интернет тут, наверное, тоже решил, что рядом с Волковым ему не выжить.
И вот однажды, от скуки, я пошла рыться в кладовке. Что я там искала — непонятно. Дом уже не пугал меня. И я вовсе чувствовала себя тут хозяйкой. Ничего не умеющая, но всё же с высоко поднятой головой.
Я нашла коробку с какими-то старыми вещами: потрёпанный альбом, карандаши, банка с засохшими красками.
И вдруг… захотелось взять и порисовать. Как когда-то, в детстве, когда мама ещё не гоняла меня на конкурсы и не записывала в «кружки для развития личности».
Села под крыльцом, взяла карандаш и начала рисовать. Небо. Крыши домов. Деревья. Котёнка, что шмыгнул под сарай.
Просто рисовала всё, что было перед глазами. Тут выбор был велик. Природа во всей красе за каждым повтором.
И впервые за долгое время — не думала ни о чём. Ни о Волкове, ни о том, как он меня раздражает, ни о том, что я здесь, в этой глуши.
Артём подошёл молча, встал за моей спиной и просто смотрел, как я рисую.
Я почувствовала, как от его дыхания мурашки пробежали по шее. Тело вообще жило своей жизнью, когда рядом оказался он.
— Это ты сама нарисовала? — спросил он спокойно. Но его голос... Это тембр возле моего уха. Меня саму покрыло мелкой дрожью.
— Нет, кот помог, — огрызнулась я, чтобы не дать голосу дрогнуть и не выдать все свои реакции перед ним.
Волков от чего-то не ответил. Просто молча ушёл.
А через пару дней, когда он ездил в магазин, принёс мне новый набор красок. Настоящих, ярких, как в детстве. Я тогда даже не знала, что сказать. Стояла с этими красками в руках и чувствовала, как где-то под рёбрами щемит.
— Те засохли. Эти — живые. Рисуй, пока не надоест, — сказал он так, словно его поступок ничего не значил. Но это не правда. Мне было снова приятно. Куда приятнее, чем огромный букет в сто одну розу, который дарил мне один из воздыхателей.
С тех пор я рисую каждый день.
Иногда — пейзажи. Иногда — его. Только не прямо — силуэт, профиль, руки, тень на стене.
Он, наверное, не догадается, как сильно на меня воздействует его профиль. Да и он сам в целом. А может и догадывается, но усердно делает вид, что ему всё равно.
Так и живём: я рисую, он рубит дрова. Я говорю колкости, он отшучивается. Мы оба делаем вид, что всё под контролем.
Но я чувствую — под этой каменной бронёй что-то шевелится. Медленно, без особых явных сдвигов. Но он держится из последних сил. А я — уже перестаю сопротивляться собственному влечению к нему. И будь я хоть немного опытнее и смелее, я бы могла сама к нему прикоснуться. Но, увы, я умею воевать словами. А вот приставать к мужчине жизнь меня не научила.
Но если он не сдастся первым, то, наверное, тогда я сделаю то, что умею лучше всего.
Я заставлю его нарушить свой же запрет.
В один из дней Артёму кто-то позвонил на телефон. Он у него был кнопочным. Ещё времён Советского Союза, наверное. А может, это чисто для безопасности он использовал такой.
Вот бы мой забрать у него. Даже если не выходить на связь с миром, я бы хотела сделать тут множество фотографий. Себя, природу, Артёма, в конце концов. Но этот гамнюк и бессердечный мудак прячет его где-то в доме.
Услышав голос собеседника, лицо Артёма сначала жутко напрягается, а потом расплывается в улыбке. Такой тёплой и родной, что мне вдруг хочется вскочить на ноги и обнять его. Будто он и есть тот самый парень, который волнует моё сердце.
Ну что за бред я несу?!
Это закрытое пространство сводит меня с ума. Он тут единственный человек, с которым я общаюсь. Конечно, меня будет тянуть к нему. И причина только в этом. А не в том, что он мне и правда жутко нравится. Что я восхищаюсь его силой, разумом, такой простой красотой, что даже пальцы на ногах поджимаются от тепла к его персоне. А вот он... Черствый и бездушный мужлан. Показал, как это — получать удовольствие, и свалил в тёмный переулок.
— Да, Димон. Извини. Сразу не признал тебя, — воодушевлённо отвечает кому-то там Артём. Я же роюсь в тумбочке и ищу свои заколки для волос. Где же я могла их положить?!
— Да что ты говоришь? Малую? А это точно? — голос Артёма меняется, и он вдруг весь напрягается. Я, если честно, тоже замираю, потому что в нижней тумбочке, под папкой с какими-то бумагами, я вижу свой гаджет. Быстро бросаю взгляд в сторону, чтобы проверить реакцию Волкова на мою находку. Вот только он стоит спиной ко мне и продолжает эмоционально говорить дальше: — Блин, конечно, Дим, я помню, какая она у тебя красивая...
Вот же мудак. О какой-то там красивой девушке при мне говорит. А мне ни разу не сказал, что я красивая. Может, это подружка его бывшая? Ну или не бывшая?!
— Димон, я не в городе, — устало выдыхает, — к точке мне часов семь ехать. Если ты подождёшь, я, конечно, примчусь. Не могу же бросить её в такой сложной ситуации.
И кого это собрался спасать наш рыцарь? Это же надо, какой телохранитель мне уникальный попался. Всех спасти может. В беде ни одну юбку не бросит.
Злюсь на него, и пока он не видит, хватаю телефон и прячу за поясом шорт. Накидываю футболку поверх резинки и тихо прикрываю дверцу шкафчика. Кто бы ты ни был, Димка, спасибо тебе. Я теперь смогу столько кадров снять на будущее.
— Десять минут, дружище, и я выезжаю, — заканчивает он разговор и отключается. Резко повернувшись ко мне, смотрит в упор. Что ж, кажется, он забыл о моём существовании, пока мыслями спасал "мелую". А теперь даже не знает, что делать — брать с собой или тут оставлять, вот в чём вопрос.
— Едь, куда там тебе надо, — спокойно говорю ему. У меня тут телефон душу греет. Так и вижу, как пойду сейчас к речке и сделаю множество кадров. Сниму видосы для блога.
Кто-то может подумать, что блогерство — это игра на публику и просто самовлюблённость в себя. Что большинство блогеров просто любят, когда их обожают и вдохновляются ими. Я бы могла, конечно, отрицать данный факт, но... В этих словах есть часть правды. Я люблю вдохновлять людей. И это единственное, что из блогерства меня радует. Сколько раз я таскала своих подписчиков в музей и рассказывала о скульптурах, картинах известных личностей. Они бы за всю жизнь ни разу туда не пошли. А теперь просят показать ещё что-то. Или же рассказать о той или иной картине поподробнее.
А вот насчёт игры на публику — это сложно, на самом деле. Твоё плохое и раздражённое настроение априори никому не нужно. Все хотят видеть выспанную и довольную жизнью девушку. И ты делаешь это. Просто со временем забываешь, где ты настоящая, а где — для публики.
За эту неделю я настолько стала сама собой, что даже не представляю, как бы я играла сейчас. Да и что-то уже не хочется притворяться. Вот выйти бы сейчас в прямой эфир и рассказать своим подписчикам, в каких условиях живёт Марьяна Левшина. Что гламурная мажорка ходит в туалет с дыркой в земле. Что тут нет унитазов и даже ванной нет. Но главное, что я чувствую себя нормально. Что я не умерла из-за отсутствия всего этого богатства. Что везде можно выжить. Всё зависит от человека, который рядом.
Вот и мой человечек, который сейчас мчится спасать другую, до сих пор принимает решение. Неужели боится, что я сбегу? Да куда мне бежать-то.
— Не сбегу я, — иду на опережение и улыбаюсь ему на все тридцать два. С другой стороны, пусть решает, кто для него важнее — я или мелкая.
— Ладно, — только и говорит, — я должен помочь другу. Только и ты без фокусов.
— Артём, какие фокусы? Мы же не в цирке. И ещё, если будешь проезжать какую-то кондитерскую, купи мне что-то вкусное.
— Например?
— Чизкейк, тирамису. Я бы и суши съела. Блин, чего-нибудь не домашнего, пожалуйста. Мне нравится, как ты готовишь, но хочу чего-то из магазина.
— А ты обещаешь быть хорошей девочкой?
— А разве тебе плохие не нравятся? — подхожу ближе к нему. А потом вспоминаю, что у меня за резинкой телефон спрятан, и резко останавливаюсь. — Ладно, буду. Езжай, а то уже больше чем десять минут прошло.
— Марьяна, я быстро. Спасибо, что отпустила.
— Да что я... Разве от меня зависит твоё решение, — последние слова уже про себя подумала.
Через полчаса я уже шла к реке при полном параде. Что ж, хоть я и в глуши, но выглядеть должна хорошо.
По дороге я наткнулась на какой-то памятник. Тут давно никто не убирал и явно за этим местом не присматривают. Табличка покоцана, и прочитать, кто на ней, невозможно. Я делаю фото и по привычке захожу в гугл, чтобы узнать, кто это. Вот только меня ждёт облом — мобильный интернет не работает. Ладно, это будет задача для моих подписчиков: угадать, кто это, и найти всю информацию об этой женщине. Как только я выйду на связь, загружу этот пост в ленту. Редко женщинам делают памятники. Скорее всего, она писательница. И мне кажется, лицо знакомо. Вот только вспомнить не могу.
Я включаю переднюю камеру и, как всегда, задорно разговариваю для видео.
— Мои дорогие, вы даже не можете представить, где я нахожусь. Знаю, вы волнуетесь и не можете понять, почему я не выхожу на связь. Так вот. Сейчас я на отдыхе. В отдалённом уголке нашей страны, — хочется добавить им, что они даже не представляют, насколько отдалённом и забытом, но эта информация остаётся при мне. — Вы только посмотрите, как тут красиво. Природа — супер. Итак, я решила, что разыграю для вас бокс с моей любимой французской косметикой сразу по возвращению. Для участия вам нужно написать как можно больше фактов об этом памятнике. Кто эта личность, где памятник находится, когда установлен и т. д. Целую вас, мои хорошие. И, конечно, скучаю.
Выключив видео и прикрепив пост на своей страничке, я продолжила путь к реке. Как только у меня подключится интернет, пост автоматически опубликуется. Вот только это будет не скоро. Так как в этой глуши понятие «вайфай» явно никто не знает.
По дороге я продолжала снимать видео, комментировать их за кадром и любоваться природой. Не думала я, что тут может быть настолько красиво. Вроде ж деревня, как деревня. А оказалось, красота такая.
И впервые мне не страшно. Наверное, Артёму удалось как-то их подавить.
Я даже не заметила, как солнце начало садиться за горизонт. Артём скоро может вернуться, и мне надо положить телефон на место, чтобы он не заметил. Я могу его частенько так брать, пока он не видит. Через три недели, а то и раньше, мы сможем вернуться. Громкое дело, из-за которого, оказывается, меня спрятал отец тут, состоится через две недели. Отец будет свидетелем со стороны обвинения на суде, и он должен быть уверен, что я в безопасности.
А то киллеры. Киллеры... Кто меня тут найдёт в этой глуши? Я вон сама, походу, потерялась, пока шла обратно.
И это было правдой. Когда закончилась тропа, я должна была выйти возле того самого памятника. Но нет — я вышла вообще возле какого-то бара.
Прикол. Тут даже есть бар. На часах уже девять вечера. А значит, я шла назад намного дольше, чем вперёд. Точно заблудилась. И как мне вернуться обратно и не спалиться?!
Войдя внутрь, я оценила помещение. С виду не так страшно, как я успела себе напридумывать. Людей было немного, но всё-таки посетители были. Кто-то играл в бильярд, кто-то сидел за барной стойкой и пил пиво. Две девушки танцевали на мнимом танцполе. Наверное, это местная достопримечательность. Тут молодёжь веселится. Денег у меня с собой не было, чтобы что-то купить, да я и названия деревни не знала. Что ж, придётся сдаваться Волкову с поличным.
— Прошу прощения, а у вас есть телефон, чтобы позвонить? — подошла я к девушке, что стояла за барной стойкой. Она скептически меня осмотрела. Что ж, я ей не нравилась — вот что я поняла по её выражению лица. — Я не местная. Заблудилась. Хочу попросить, чтобы мой парень меня забрал отсюда.
— А разве городских девушек не учили, что ночью гулять в таких вот районах опасно? Маньяки и всё такое, — пугает она меня. И мне, если честно, страшно. Есть, конечно, запасной вариант — позвонить со своего телефона Артёму. Но тогда он снова отнимет его, и я больше не смогу снимать ничего. А мне так понравилась местная природа.
— Когда владеешь искусством тхэквондо, то не страшны маньяки, — попыталась улыбнуться я. Конечно, я откровенно лгала, и моё знание тхэквондо закончилось после первой недели тренировок. Этот вид спорта мне не понравился. Даже в качестве самообороны.
— На воришку ты не похожа. Держи, — благо девушка улыбнулась и протянула мне свой телефон.
Единственное, что за эту неделю заставлял меня сделать насильно Артём — это выучить его номер телефона.
— Ты должна знать его наизусть. Это важно. Вдруг что-то случится, и ты не будешь знать, где я.
Ладно, хоть в чём он был прав. Это и правда пригодилось.
Я набираю цифры по памяти и подставляю к уху старенький смартфон. Гудки. Их много. И когда они заканчиваются, а трубку так и не берут, мне становится страшно. А вдруг с ним что-то случилось? Что мне тогда делать? Я пробую набрать ещё раз, и, благо, Артём принимает вызов.
— Да, — звучит его голос раздражённо. Я слышу шум и тихую музыку. Он едет в машине. А вдруг он не один, а именно с той, кого спасал? Теперь эта жертва обстоятельств благодарит его за спасение. А я тут... и нахрен ему не нужна.
— Это я, — тихо сообщаю.
— Марьяна? Какого хрена? Что за номер? Ты где? — злится он. Я слышу визг тормозов, и мне кажется, женский писк. Что ж, он точно не один.
— Я тут в бар вышла прогуляться, — вру ему я. Пусть не думает, что трусиха и звоню о помощи просить. Пусть и дальше снимает стресс с "малой", как он её назвал по телефону. — Просто чтобы не психовал, когда приедешь домой, а меня нет. Я буду позже. Тут весело, — снова вру. Как бы дорогу найти обратно самой. У него помощи просить не буду. Ему явно не до меня.
— Какой ещё бар? Ты рехнулась, Левшина?!
— Не ори на меня. Сам удрал, бросил меня одну. А мне, может, тоже хочется развлечений. Так что отвали, — бросаю я трубку и возвращаю девушке телефон. — Спасибо, — это уже ей говорю.
— Тебе чего-нибудь налить? — спрашивает она меня.
— Спасибо, но у меня нет с собой денег. Вышла к реке прогуляться и заблудилась, — сообщаю я ей.
— Я угощаю, — улыбается она мне и ставит бокал с пивом передо мной. Что ж, была не была, делаю я первый глоток. Я пиво пила раз в жизни, и то — это был львовский завод, где всем давали дегустировать. Тогда мне не понравился вкус пива. А сейчас... оно даже ничего.
— Я Инна. А тебя как зовут?
— Я Марьяна. Приятно познакомиться, Инна, — делаю я ещё глоток и даже не подозреваю, что именно эта ночь перевернёт мою стабильную жизнь вверх дном.
Дима ждал меня на заправке — тот ещё вид, конечно. Стоит, опершись на капот, глаза красные, руки трясутся. Пачка сигарет, скорее всего, почти пуста — значит, нервничал, как не крути, весь путь. Я только заглушил двигатель, а он уже шагнул навстречу, и мне не понадобилось задавать вопросов. Всё было видно по лицу — человек, у которого насильно увезли сестру.
— С ней связь есть? — спросил я сразу, выходя из машины.
— Нет, блядь, — зло отрезал он и сжал кулаки. — Никита, ублюдок, увёз её на дачу. Говорит, всё под контролем, что Ярослава сама осталась с ними после вечеринки. Но я ему не верю. Если он трезвым творил дичь, то пьяным — вообще без тормозов.
— Едем. Где эта дача?
Дима бросил сигарету, сжал зубы.
— Километров двадцать отсюда. Я покажу.
Дорога была пустая. Только редкие фары встречных машин и скрип шин на песке. В салоне стояла глухая тишина, лишь мотор ровно гудел, будто понимал, что впереди — не прогулка.
— Артём... — голос Димы дрогнул. — Если с ней хоть что-то…
— Не думай, — оборвал я, хотя прекрасно его понимал. Ярославе только недавно исполнилось восемнадцать. Она очень красивая и тихая. А Никита... Он же назло старшему брату может её обидеть. — Просто заберём и всё.
Он кивнул, и мы оба замолчали.
Когда подъехали к месту дислокации, я сразу понял — вечеринка тут не заканчивалась. Музыка бухкала, как сердце у загнанного зверя. Свет мигал из окон, у ворот стояло пару машин, и по виду было понятно — денег у ребят хватает. Мажоры. Привычные к безнаказанности.
Мы пошли вдоль стены. Через приоткрытое окно слышались голоса и смех, такой мерзкий, пьяный. Я видел, как у Димы дрожат пальцы. Не от страха — от ярости.
В доме воняло алкоголем, потом и дорогими духами. По коридору валялись пустые бутылки, чьи-то туфли. На диване у лестницы спал парень, не старше двадцати. Мы даже не стали его трогать.
— Она наверху, — прошептал Дима. — Я слышал её голос, когда звонил ему.
Поднялись быстро, перепрыгивая рот две ступеньки. Я толкнул дверь.
Ярослава лежала на кровати, полуголая, лицо бледное, ресницы слиплись, скорее всего от слёз. На столике рядом — пустая бутылка, на полу — использованный презерватив, чей-то пиджак.
— Чёрт, — выдохнул я. Картина вырисовывалась так себе. И это мягко сказано.
Дима бросился к ней, опустился на колени. Он натягивал на неё вещи. Касался так, словно она хрустальная.
— Яра, красавица моя… слышишь? Это я, Димка…
Она не открывала глаз, только губы дрогнули. Я проверил пульс — слабый, но ровный.
— Она жива. Напоили её или чем-то накачали...
Дима поднял её на руки. Тонкая, лёгкая, будто из стекла. Я отодвинул штору и выглянул — внизу движение. Кто-то заметил нас.
— Пора, Димон.
Мы только спустились по лестнице, как из кухни вывалились двое — пьяные, ухмыляющиеся. За ними вышел и Никита. Видел я его ещё пиздюком, лет в семнадцать. Походу он не изменился с годами. В двадцать два так мозги и не появились.
Белая рубашка, расстёгнутая почти до живота, дорогие часы и взгляд, от которого хочется вымыться.
— Куда собрались, герои? — усмехнулся он, беря бутылку с пивом. — Яра вроде не жаловалась. Или ты, братишка, наконец-то решил вспомнить о сестрице?
— Заткнись, — прорычал Дима, но тот не замолкал.
— Она сама пришла, — продолжал Никита, — сама! Совершеннолетняя уже, кстати. Так что, брат, если у вас дома режим — это твои проблемы, а не её. Я видел, как у Димы дёрнулся висок. Он хотел броситься сразу, но я успел положить руку ему на плечо.
— Сначала выведи её, — тихо сказал я. — Я разберусь.
— Нет. Не в этот раз, — злобно ответил Димон. — Я напомню младшему брату, что значит меня не слушаться.
— О, браво, — хлопает в ладони Никита. — Жаль сестра не видит, как ты её спасаешь. Она бы поплыла. Хотя, она и для меня вчера текла. Такая сочная у нас сводная сестра. Прямо пальчики оближешь. Да и киску тоже.
Пока Никита готовил, Дима успел отдать мне Ярославу на руки и показал головой идти к машине. Его челюсти ходуном, зубы скрипели. Мне взгляда хватило, чтобы понять, что сейчас будет.
Никита и Димон — родные братья. А Ярослава — их сводная сестра. И то, что сейчас происходит, даже врагу не пожелаешь. Потому что Димка... любит Яру. Сильно. А Никита использует мелкую, чтобы насадить брату. Думаю, все видят, что он её любит. И только сам Димон этого не признает.
Я положил Ярославу на заднее сиденье машины и вернулся к другу. Пятеро на одного — это слишком. Пусть у Димона и военная подготовка. И звание старший лейтенант в полиции. Но сегодня тут, он просто старший брат. Шум, хруст стекла, крики.
Я ринулся мгновенно. Один упал, другой пытался вытащить нож — не успел. Мне и самому разминка не помешает. У меня ежедневно под боком граната спит. Стоит вытащить чеку — и нас разорвёт. Я этого даже не отрицаю. Держусь из последних сил.
Потому что Марьяна оказалась совсем не такой, как я о ней думал в первый день. Да, мажорка, но... в ней так много искренности, теплоты, доброты. Пусть и скрывает она это за маской.
Через пару минут всё стихло. Только хриплое дыхание и глухие стоны тех, кто ещё не вырубился.
Никита лежал на полу, кровь текла из разбитой губы. Он смотрел на нас снизу вверх, но всё равно с блеском в глазах.
— Если хоть раз коснешься её… — Дима поднял его за воротник, — я тебя по одному пальцу буду ломать каждую минуту.
— А папочке что скажешь? Он не одобрит. Наругает тебя и вынесет выговор за то, что обидел любимого сыночка.
— Знаешь, — друг наклоняется к нему совсем низко, — лучше бы при родах умер ты, а не мать. Она была светлым человеком, а ты оказался дерьмом.
— Заткнись! — орёт Ник.
— А что такое, неужели больно от моих слов? Неужели в области груди у тебя есть всё-таки сердце? Потому что сейчас мне кажется, что там камень.
Он оттолкнул его от себя, плюнув на пол, и вышел из домика. Я последовал за ним. Как же я его понимал...
— Она будет всё равно защищать его, — глухо сказал Дима. А я лишь видел, как он скривился, словно откусил половину лимона. — Всегда его от меня защищает.
Я не ответил. Просто завёл мотор и выехал.
Дорога обратно казалась бесконечной. Фары выхватывали из темноты лишь куски асфальта и редкие дорожные знаки.
Я смотрел вперёд, а внутри нарастало одно чувство — злость. На весь этот дерьмовый мир, где такие, как Никита, остаются безнаказанными. На Диму, который всё равно будет винить себя, хотя по сути, он как старший брат сделал всё, чтобы защитить их обоих. И на Марьяну злюсь.
Потому что, пока я ехал спасать чужую жизнь, она там, одна, в глуши, способна на любую глупость.
И психовал, потому что знал, что как только я вернусь, спокойствия мне не видать. Но то, что она вышла сама в бар меня выбило из колеи. Совсем ненормальная. Я её придушу, как только найду. Устрою ей весёлую ночку.
Ногу вжимаю в педаль, газ в пол, а сердце где-то в пятках. Мотор рычит, стрелка тахометра краснеет, а я едва держу себя в руках, чтобы не разнести этот долбаный руль.
Что же она творит?
Да она вообще понимает, в какой жопе находится?!
Воздух в машине густой, как дым после взрыва. Сердце колотится так, болью отдает в виски. Это ей не ночной клуб столицы. Тут нет охраны. Никто не защитит и не спасёт, вдруг чего.
— Марьяна, мать твою… — выдыхаю сквозь зубы. Нога давит педаль сильнее. Не машина, а самолёт уже. Асфальт мелькает, как плёнка старого фильма. Каждый поворот — будто удар током.
В голове крутится одно: если кто-то хоть пальцем тронул — убью. Без разговоров, без предупреждений. Просто сотру. Стараюсь не думать о картинках, что всплывают перед глазами.
Её тонкие запястья. Её глаза, в которых постоянно танцует огонь.
Её упрямство, которым она меня доводит до белого каления.
Её глупая привычка вызывать на спор весь мир.
Когда я впервые увидел Марьяну, подумал — типичная избалованная мажорка. Капризная, громкая, уверенная, что всё и все — для неё. А теперь… теперь я ловлю себя на том, что в этой девчонке — жизнь. Настоящая. Не фальшивая, не глянцевая. Живая, непредсказуемая, дикая. Та, что бьёт по нервам, но делает тебя человеком.
И это поражает меня до глубины души. Перед глазами видео пленка, на которой Марьяна смеётся задорно, когда выигрывает у меня в карты. Как хлопает в ладошки, и говорит, что с лёгкостью раздела бы меня до трусов с такой игрой. Да я бы и не прочь раздеться и её раздеть. Потому что сидеть вот так напротив, и наблюдать как легко твердеют её соски под белой майкой — сводит с ума.
Она соблазняет, даже не замечая этого. Я её круглые сутки хочу. Это чертовски сложно скрывать.
Дорога сужается. Знаки мелькают — впереди деревня. Сбавляю скорость только потому, что колёса начинают терять сцепление.
Бар я вижу издалека — тусклый свет, несколько машин, музыка, приглушённая, но слышна даже сквозь закрытые окна.
Вырубаю фары, глушу мотор и перевожу дыхание. Главное не сорваться, не дать волю эмоциям. Хотя нет, главное, чтобы с ней всё было в порядке.
Выхожу.
Воздух холодный, пропитан алкоголем и табаком. Кто-то уже зажимается за зданием бара. Две девчонки сидят на лавочке, и напевают какой-то трек. С виду всё спокойно, и непринужденно.
Вот только это не помогает заглушить внутреннее волнение. Как только открываю дверь — сразу слышу смех. И её голос.
Громкий. Нерешительный, но всё равно — её. И мне самому засмеяться хочется. Потому что она в порядке. С ней всё хорошо. Она цела и невредима. В эту секунду с плечи словно большой груз сваливается.
Марьяна сидит за стойкой, крутит бокал пива, болтает с барменшей. Щёки розовые, глаза блестят. Но она в безопасности. Это видно по её расслабленным плечам и звонкому голосу.
Вот только рядом мужик какой-то. Лет тридцать, не больше. Сидит слишком близко. Слишком ухмыляется. Взгляд от принцессы не отводит. А она, дурочка, улыбается в ответ.
И в ту секунду я понимаю — если не успокоюсь, то сделаю глупость. Потому что хочу подойти и сорвать с неё эту дурацкую улыбку губами. Хочется впиться в них со всей страстью и одержимостью, которая во мне бурлит, уже который день подряд. Но вместо этого иду к стойке и сажусь прямо за ней.
— Весело тут у вас, — произношу спокойно, но голос звучит хрипло. Она оборачивается — и я вижу, как на мгновение в её глазах мелькает страх. А потом — нахальство. Моё любимое. Что ж мирным путём Левшина мне не сдастся.
— А я думала, ты с малой своей ещё, — говорит она, делая глоток. Голос её звучит не совсем ровно. Похоже, пиво ударило в голову.
— Думала, да не додумала, — отвечаю, беря бокал у неё из рук и ставя обратно на стойку. Хватит с неё. — Пошли, — звучит немного грубовато.
— С какой стати? Я не закончила, — тянется она за бокалом и пытается забрать его себе.
— С той, что я сказал, — оттягиваю бокал ещё дальше. Мужик рядом подаётся вперёд и нахально на меня смотрит.
— Эй, мужик, девушка вроде сама может решит, с кем ей идти.
Я поворачиваю голову и смотрю на него. Не грубо. Просто смотрю. Но и этого оказывается достаточно. Он осекается и отводит взгляд.
— Я не нуждаюсь в твоей опеке, — Марьяна поднимается, но я уже беру её за запястье.
— Может, и не нуждаешься. Но пока ты под моей защитой — гулянки ночью отменяются. Только со мной можешь в гулять ходить.
Она вырывается, но не сильно. Просто делает вид. Мирный путь — это же не про мою мажорку.
Мою?
— Ты ведёшь себя, как тиран.
— А ты — как ребёнок, который не понимает, где опасно.
— Я не ребёнок, — возмущается. А я дёргаю её за руку и сокращаю нашу дистанцию до минимума. Её приятный аромат проникает в мои ноздри и расползается по всему организму. Я опускаю голову и смотрю на её губы и клянусь, больше всего на свете мне хочется в них впиться.
— Тогда веди себя как взрослая, — вместо того чтобы целовать — отвечаю.
Возникает пауза. Тягучая и в то же время накалённая. Мы как два наэлектризованных провода, которые в любой момент заискрят.
В её глазах злость. Но где-то под этой злостью — облегчение. Я вижу это. Она сама ещё не поняла, но я — да.
Я отпускаю её запястье и пропускаю вперёд.
— Спасибо за гостеприимство, Инна. Извини, мне пора. Видишь, нянька моя не в настроении.
— Заходи, буду рада компании, Марьяна, — отвечает девчонка, и мы покидаем бар.
Ночь холодная, луна режет небо пополам. Я открываю дверцу машины и ожидаю, когда принцесса опустит свою пятую точку на сиденье. Марьяна всё-таки садится, скрестив руки.
Минут десять едем молча. Потом она выдыхает:
— Ты думаешь, я совсем дура?
— Думаю, ты упрямая, — не отрывая взгляд от дороги, говорю.
— И что? Это плохо?
— Это опасно.
— Для кого?
— Для тебя, — отвечаю, глядя всё так же прямо вперёд. Потому что если взгляну на неё — не выдержу. Зацелую. — Я могу не успеть, принцесса.
Марьяна молчит, а я чувствую, как сжимается грудь. Всё, что хотел сказать, крутится на языке — и застревает.
«Ты не просто работа, Марьяна. Ты уже давно — больное место».
Но я не говорю. Потому что стоит сказать хоть слово — всё сорвётся. Мы и так уже давно стоим на тонком льду.
Когда мы подъезжаем к дому, она, кажется, уже не злится. Просто тихая. Смотрит в окно, губы поджаты.
— Спасибо, что приехал, — говорит вдруг. — Хоть и орёшь, как псих, — добавляет уже в своей манере.
— Поверь, это ещё не ор, это ласковое нравоучение.
— А что будет, если я снова куда-то уйду?
— Не узнаешь, — коротко отвечаю, — потому что я не позволю тебе уйти.
Мой ответ звучит двусмысленно. Всё труднее подбирать слова и контролировать желание обладать ею.
— Контролёр хренов.
— Да. Но живой контролёр. А живой — лучше мёртвого.
Она отворачивается, и в отражении стекла я вижу, как уголки её губ подрагивают, и она улыбается.
Левшина заходит в дом, включает свет, я остаюсь на улице.
Сажусь на крыльцо, закуриваю. Ночь тихая, звёзды над крышей. И только одна мысль крутится в голове — она пробила мою броню. Даже не заметил, как это произошло.
Теперь остаётся одно — не дать ей понять, насколько глубоко она зашла. И не дать себе сейчас ворваться в спальню и наконец-то получить желаемое.
Выкурив ещё одну сигарету, я пошёл в дом. Толкнул дверь — и замер. Марьяна стояла посреди комнаты, только успев стянуть с плеч одежду. Свет из окна ложился на её кожу мягкими бликами. Она повернулась ко мне не испуганно, не растерянно. Смотрела прямо в глаза.
Мгновение повисло в воздухе, густое, как гроза перед дождём. Я хотел отвести взгляд — не смог. Всё внутри сжалось.
Я замер в дверном проёме. Она стояла там — спокойно, без страха, без попыток прикрыться. Лицо, взгляд, поза — будто вызов, и я сразу понял: это не случайность. Она делала это намерено.
Запрокинув руки за спину, Марьяна растягивает застёжки на бюстгальтере и позволяет ему упасть на пол. Её налитые и такие аппетитные груди тяжело поднимаются. Да я и сам с трудом дышу.
Дыхание перехватило. Кажется, мир вокруг исчез, осталась только она и напряжение, которое так невозможно игнорировать. Внутри что-то горело — желание, которое я старался держать в узде всю эту неделю, внезапно вырвалось наружу.
Я пытался собрать себя в кулак, подпёршись плечом о косяк и скрестив руки на груди. Внешне — собранный, как всегда. Но это была показуха. Я чувствовал каждую дрожь, каждый взгляд, каждое движение её тела.
«Не могу», — пронеслось в голове. Но разум требовал — оставаться холодным, контролировать ситуацию. Она слишком непредсказуема. Слишком опасно поддаваться.
Принцесса шагнула чуть ближе. Мой взгляд дернулся вниз — и сразу вверх, на её глаза. Внутри рвалось на части. Часть меня хотела подойти, взять и держать, а другая — держать дистанцию, потому что знаю цену, если сдамся.
— Ты играешь слишком рискованно, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Может, — ответила она спокойно, словно слышала мою борьбу. — А может, я просто проверяю, кто сильнее.
Сила. Контроль. Долг. Желание. Всё смешалось в один клубок. Я не мог действовать, но и стоять на месте стало мучительно. Каждый её взгляд, каждый шаг — как удар током.
Я глубоко вдохнул. Слишком громко, чтобы она не заметила.
«Нельзя терять контроль. Её безопасность — прежде всего», — твердил себе, пытаясь унять то, что рвётся наружу. Твердил, пока она шла ко мне полна решимости. Твердил, но понимал, что назад уже вряд ли получится сдать.
Левшина на мгновение отвела глаза, и я ощутил облегчение — и одновременно пустоту. Пустоту, которая кричала, что я уже проиграл ей.
— Я не буду тебя останавливать, — выдохнул я наконец, не сводя глаз с неё.
— А себя? — Марьяна замирает возле меня и поднимает голову вверх, чтобы наши глаза были максимально близко друг к другу.
— А чего хочешь ты?
— Я хочу... — она поднимает руки вверх и кладёт мне на грудь. Тонкие пальцы сжимают футболку. — Я хочу, чтобы ты не сдерживал себя и продолжил то, что мы не закончили на кухне.
Я чувствую, как проваливаюсь. Её губы — вызов, её дыхание — как пламя, и всё во мне отвечает на это без предупреждений. Голос в голове кричит «нельзя», но тело слушает другой диктат: ближе, ещё, держать, не отпускать.
Она облизывает губы и сжимает ткань футболки — простой жест, а какой заряд. В её взгляде нет страха. Там — голая, честная жажда. И чем ярче она горит, тем сильнее внутри меня рвётся проволока сдерживания.
— Принцесса, — вырывается само собой, и рука поднимается, будто по инерции. Я не думаю, я действую: ладонь касается её шеи — мягкая, тёплая кожа под пальцами. Это не удар. Это испытание, предупреждение. Я хочу ей сказать о границах и об ответственности, но в голосе слышится совсем не то, что предполагается словами. — Я не принц, у меня нет замка для тебя, только такие вот развалины.
Она только улыбается уголком губ и отвечает игрой:
— Ты много говоришь, Волков, но мало делаешь. Поцелуй меня лучше. Я хочу тебя. Всего.
Её голос — шёпот, но он как команда, как свист в бою. Я откидываю всё, что учили уставы и долг — и буквально в одну секунду впиваюсь в её губы.
Поцелуй ломает меня: жадный, без оговорок, как у человека, который нашёл то, что искал. Её рот тёплый и живой; она отвечает, не отталкивая, а поддаваясь, как струна, которая наконец нашла нужную ноту. Наши языки как магниты склеиваются и танцуют. Я прорываюсь глубже, и уже не просто целую, я уже насилую её рот. И это, мать его, потрясающе.
Я держу её за талию, пальцы врезаются в ткань, а другая рука — в её волосы, держу голову, чтобы не упустить ни секунды.
Всё вокруг стирается: шум дома превращается в далёкий фон, мои мысли тают. Остаётся только кожа под руками, дыхание, которое сбивается в унисон. Я провожу ладонью по её спине, вниз к бедру, чувствую, как пружинит её тело, как тянется к прикосновению. Каждый её вдох — это маленький удар по нервам. Я целую её шею, губами касаюсь ключицы, и от каждого прикосновения её кожа откликается.
Я нащупываю её твёрдые соски и вжимаюсь в них ртом. То ли покусываю, то ли сосу, то ли втягиваю их внутрь.
— Да-а, Артём, да-а, — разрывает тишину комнаты её громкий стон. Чёрт, член, который с ума сходит, уже готов разорвать штаны. Ему тоже хочется ласки. Но... я не хочу быстро. Коль уже нарушил все возможные уставы и правила, то и гореть надо долго и мучительно.
Губы целуют её сладкие бутоны, и я не могу насытиться. Это чертовски вкусно, но пальцы уже нащупывают кружево, я не позволяю себе зайти туда, где слова уже не нужны — пока что.
Я отпускаю её грудь и, одним резким движением, тяну её трусики вниз. Я замираю напротив гладкого лобка, который так и манит меня своими соками. Не сейчас, позже. Выравниваюсь и, взяв обе её руки в захват, запрокидываю над её головой. Обездвиживаю и вжимаю в стену. Её тяжёлое дыхание заводит ещё сильнее, рот приоткрыт, губы сочные и пухлые. Вот бы в эти губы мой член... Будет. Обязательно будет. Ты ещё, Левшина, почувствуешь мой голод. Почувствуешь моё желание обладать тобой.
— Что ты делаешь? Зачем? — пытается высвободиться она.
— Марьяна, ты же понимаешь, что взрослые игры они такие. Ты тешишь себя иллюзиями, что я буду нежен и однообразен? Если ты дашь доступ к своему телу, я буду делать с тобой всё, что захочу. Подумай хорошенько, готова ли ты в свой первый раз пережить эксперименты? — запугиваю её я. Не то чтобы я прямо все свои желания в первый день собираюсь удовлетворять... Просто она должна понимать, на что соглашается. Её мечты о добром принце — это точно не я в постели. И в доказательство своих слов я щипаю её за сосок.
— Снова много говоришь, — после писка дерзко отвечает она, — а когда уже настанет момент воплотить наказание в действие? — глядя прямо в глаза спрашивает.
Блин, это пиздец, как заводит. Прогнуть бы её сейчас раком и войти на всю длину одним движением. Чтобы аж заскулила.
— Ладно, как скажешь. Но я предупредил тебя, — из последних сил выговариваю. И так считаю, что выдержка моя долго держалась. Пора отпускать механизм.
Лёгкий разворот, и Марьяна вжата моим телом в стену. Ноги её расставляю на ширине плеч и... блядь, я вхожу в неё пальцем. Как же там влажно, тепло, сочно. Второй рукой трогаю ягодицы, живот и фиксируюсь на груди. Сильно сжимаю.
— Ах, боже...
— Так и трахнул бы тебя сзади.
— Так сделай уже это... Хоть что-то сделай.
Её кожа горит от желания. Сок размазан по моей руке, а я продолжаю врываться в неё пальцем.
— Для начала не мешало бы и мне раздеться, — вспоминаю о преградах. Это малость, но нужно убрать руки от неё. А мне не хочется, нравится быть в ней, хоть пока это пальцы.
— Давай, я помогу.
— Нет, принцесса, всё потом. И рот твой тоже будет работать, — отпустив грудь, наматываю волосы её на свой кулак и тяну голову к себе. А потом жадно начинаю целовать и долбить её пальцами. Её тело подрагивает, мышцы сначала напрягаются как струна, а потом резко расслабляются. Я ловлю её стон губами и кайфую от того, что, когда она кончает, сжимает мои пальцы в себе.
Подхватив её, несу к кровати, и, отпустив, выпрямляюсь. Марьяна ещё с трудом концентрируется. Я мог бы сейчас уйти и сделать всё правильно. Она хотела кончить, я помог. А потерпеть ещё три недели без секса кажется нереальным, но вполне возможным. Вот только я хочу её. Хочу быть в ней. Хочу стать первым.
Никогда не хотел быть первым, а теперь хочу. Именно у неё хочу. И пусть я понимаю, что наши пути разойдутся, когда мы покинем этот дом, я всё равно продолжаю хотеть её всю. Левшин никогда не даст на это добро, но помечтать ведь можно, что я буду у неё первым и единственным.
— У тебя ещё есть шанс сбежать, принцесса.
— Да сделай ты уже это, — бесстыдно расставляет ноги шире и тянет пальчиком к себе. И почему сейчас это кажется лучше любой порно?
Я стаскиваю с себя остатки одежды, наконец-то освобождаю до безумия возбуждённый член. Рука опускается на него, и я медленно двигаю. Даже сдавливаю немного головку, чтобы остановить приток крови к нему. Хочу долго быть в ней, а не кончить, как только войду.
Ухватив Марьяну за обе ноги, тяну на себя, она вскрикивает от неожиданности, но блеск в глазах лишь усиливается.
— Что мне надо делать? — как-то совсем тихо спрашивает. Словно застеснялась. Только что ноги расставляла и дерзко смотрела в глаза, а сейчас щеки раскраснелись и она зажимается.
— Просто расслабься. Максимально. Потому что сначала будет больно.
— Ладно, — выдыхает.
Я опускаюсь на колени, подтягиваю её ближе, и когда член касается входа, вспоминаю о презервативе. Блядь, он трётся об её голые складки и я уже понимаю, что в резинке будет не то. Хотя я никогда и ни с кем без резинки не занимаюсь. Ладно, Левшина будет исключением.
Ухватив её за лицо, я помогаю принять положение полусидя, а потом снова хватаю её за волосы, тяну на себя и врываюсь языком в рот. Трахаю его так, что она уже сама начинает двигать своей пятой точкой. Ей мало. Телу мало. Мне тоже.
Наверное, надо было быть немного нежнее и входить медленно, но... блин, я мечтал об этом каждую грёбаную секунду, и поэтому меня сорвало, и я ворвался в неё одним резким толчком.
Марьяна вскрикивает, замирает и перестаёт отвечать на поцелуй. Вместе с ней замираю и я. Оторвавшись от её губ, я заглядываю в глаза. Эти бездонные океаны в которых сейчас собрались слёзы.
— Я дам тебе время привыкнуть. Скажешь, когда мне можно начать двигаться.
В голове каламбур, и я уже думаю, что надо было в миссионерской позе это всё делать. Но мне показалось, что так ей будет комфортнее. Ведь она раскрывается на максимум.
— Поцелуй меня и продолжай, — шепчет она.
Следующая минута была самой сложной и длинной, потому что мне хотелось быстрее, активнее, жёстче. А я сдерживался ради неё. Но когда я услышал лёгкий стон от моего движения, а губы её наконец-то стали отвечать активнее, меня понесло.
Я врывался в её тело и сам же скулил от этого. Так кайфово было быть в ней.
— Боже-е, да-а, Артём... Да... — кричит она, запрокидывая голову назад и широко открыв рот. Я делаю ещё пару движений и резко достаю член, я кончаю с глухим стоном ей на живот. Мои глаза тоже закрываются от удовольствия, но я успеваю увидеть довольное лицо Марьяны.
Вот же зараза такая, считает, что победила. Сейчас я покажу ей минное поле. Сейчас мы сыграем с ней ещё.
Это было самое волнительное утро за все мои девятнадцать лет. Даже в свой десятый день рождения я так не нервничала, когда проснулась утром и бежала на улицу смотреть на пони, которого отец подарил мне. Сейчас же волнение куда сильнее, будто под кожей течёт электричество.
Потому что стоит мне пошевелиться, я ощущаю позади горячее дыхание и сильное, ровное биение его сердца. А ещё потому, что в свою пятую точку я чувствую эрегированный член моего телохранителя, который вчера лишил меня девственности. Вот так утро...
В принципе всё произошло даже лучше, чем я планировала. Спасибо двум бокалам пива, которые не опоили меня, но сделали чуточку смелее. А ещё спасибо Артёму, что не так уж сильно и сопротивлялся.
Эта ночь...
Ночь, которую не стереть из памяти, даже если бы я сильно этого хотела. Но я ведь не хочу, однозначно. Она отпечаталась на теле, в каждом сантиметре кожи, где были его руки. В каждом вдохе, где я ловила его запах. Всё, что было между нами, — это не просто страсть. Это что-то, от чего у меня до сих пор дрожат пальцы, стоит только вспомнить, как он прикасался.
Артём был осторожен. Не такой, как я ожидала. Не грубый, не холодный. Наоборот — сильный, но внимательный, будто боялся причинить боль. И когда его ладонь скользила по моей спине, я впервые в жизни поняла, что такое быть желанной. Чего только стоил его взгляд.
Я боялась смотреть ему в глаза тогда. Боялась увидеть сожаление или равнодушие, но там было что-то другое… будто он сам боролся с тем, чтобы не потерять контроль.
И всё равно, проснувшись сейчас, я чувствую, как внутри всё сжимается от страха. Что если он снова станет тем прежним Артёмом — холодным, отстранённым, сдержанным?
Что если притворится, что ничего не произошло?
Я не хочу быть для него ошибкой.
Медленно, стараясь не шуметь, я поворачиваюсь. Он спит. Или делает вид. Солнце падает на его лицо, высвечивая резкие черты — скулы, челюсть, чуть прищуренные веки. На губах — ни следа вчерашней страсти. Сейчас он кажется… спокойным. Почти домашним.
И именно это пугает сильнее всего. Потому что я начинаю понимать — этот человек не просто перевернул мою жизнь. Он стал в ней центром. И если сегодня он отдалится, я не знаю, что со мной будет.
Смешно. Я, Марьяна Левшина, — та, что всегда делала вид, будто ей плевать на всех. Та, что смеялась в лицо опасности, спорила с ним, дразнила, играла. А теперь лежу под одеялом и молюсь, чтобы один конкретный мужчина не отвернулся утром, когда откроет глаза.
Может, я сама виновата. Слишком быстро, слишком по-настоящему. Но вчера я просто не могла иначе. Он посмотрел на меня — и я поняла, что это мой момент. Не из фильмов, не из сказок. Настоящий.
Я аккуратно провожу пальцами по его руке, лежащей на моей талии. Кожа тёплая, и в этом прикосновении — такая сила, что я едва дышу. Хочется касаться и касаться его. Хочется снова почувствовать его вкус. Силу. Власть.
Боже, кажется я влюбилась в этого угрюмого вояку. Хотя... Не такой он и угрюмый. Наоборот, весёлый и задорный. А ещё, страстный и горячий. Красивый и сексуальный...
— Кажется, кто-то уже успел отдохнуть и выспаться, — не открывая глаз говорит он. Его рука медленно поднимается по моему бедру, тем самым вызывая трепет и бешеное сердцебиение. — Доброе утро, принцесса. Что у нас на завтрак?
— А что? Извини, я ничего не приготовила, — растерянно торохчу.
— Жаль-жаль... Придётся довольствоваться только десертом.
Пока я пытаюсь переварить его слова, он уже опрокидывает меня на спину и нависает сверху. Его глаза открываются и... Ой мамочки. Там снова это дикое желание. Я видела его вчера. Чувствовала.
— Артём-м... — наверное это звучит жалко. Потому что я не знаю, что хочу сказать. То ли отпусти. То ли продолжай.
— Давай сначала завтрак, а потом разговоры. Лады принцесса?
Я взволновано киваю головой. А мой телохранитель тем временем, тянется к моей груди. Его губы обхватываю сосок и втягивают в рот. Горячая влага скользит по нему, оставляя мокрые следы. Горошина мгновенно твердеет и я прикрываю глаза от удовольствия. Это какое-то блаженство. Мой личный рай...
Его губы продолжают целовать грудь, а вот руки... Одна из них уж точно где-то между моих ног. Артём расставляет их шире, и скользит по складам, слегка их задевая.
— Так не больно? — выпускает он изо рта сосок.
— Нет, — быстро отвечаю. Хочется сказать, что мне больно, когда он убирает руки и губы от моего тела.
— А так? — один его палец скользит между половых губ и входит во влагалище.
— Неу, — мычу несуразно, даже не понимая, что совсем неправильно говорю. Просто буквы утратили хоть какое-то значение, когда он касается плоти.
— А вот так? — он всё это время смотрит мне в глаза. А я в его... Уже два пальца входят в меня и он начинает делать медленные движения, создавая трение между моим клитором и его кожей. Боже я закусываю нижнюю губы и хватаюсь ладонью за простынь. Напряжение ниже живота моментально набирает обороты. Не думала, что так быстро можно загораться.
— Ай да хорошая девочка, — снова шепчут его губы. А после снова он втягивает сосок в рот, а пальцами продолжает движение между ног.
— Аххаха, — тяну я и запрокидываю голову вверх. Движения становятся всё активнее. А моё сознание всё дальше уплывает от реальности.
— Аааа, — кричу я когда оргазм накрывает с головой. Мои губы искусаны, тело размякло, но мне так хорошо...
Я даже не сразу понимаю, что Артём уже не целует грудь. Я даже не сразу понимаю, что он уже придавливает моё тело своим и вместо пальцев подставляет член. Один толчок и он во мне. В этот раз уже вовсе не больно. Преграды больше нет. На его пути больше ни одного препятствия.
Новая волна поднимается также быстро, как и первая. Артем наваливается на меня и начинает активно целовать. Я задыхаюсь от его страсти, эмоций, от толчков. Это что-то невероятное. Ошеломительное.
— Боже, Артём, — шепчу я. Сил кричать нет. Просто это всё... Я не знаю как описать. Я просто растворяюсь в нём. Тону. Как мне нравится эти все чувства. Чёрт, кажется я влюбилась.
Это должно жутко пугать. Потому он мой телохранитель, а я его задание. Но блин, когда он во мне, а я под ним, это вообще не пугает. Мы одно целое.
В этот раз я кончаю, в тот момент, когда Артем выравнивается и запрокидывает одну мою ногу себе на плечи. Его губы кусают, а тело продолжает вбиваться в меня. И это... Это потрясающее.
— Да, давай принцесса, кончай... Давай...
Его голос... Он пробирает меня куда сильнее любимых песен. Куда сильнее всего, что рание приносило мне удовольствие.
Когда Артём падает на меня и снова придавливает своим телом, мне смеяться хочется. То ли от счастья, то ли... Да фиг его знает. Просто сейчас между нами остатки его удовольствия. Мы склеились ими. Но Волкову кажись всё равно. Он вжимается в мою шею носом и лёгонько целует.
— Левшина, твоя физическая подготовка, желает лучшего. Придется много тренироваться, — выравнивается он и смотрит прямо в глаза.
— Чего-о? — искренне возмущаюсь я. Потому что я подумала, что ему со мной на понравилось. Честное слово, это единственная мысль, которая успела проскочить за эти секунды.
— Говорю, готовься принцесса. Будем подкачивать твои ягодицы, трижды на день. Мне слишком понравилось быть твоим тренером, — ухмыльнулся он и чмокнул меня в нос. А я растаяла. Как мороженное в сорокаградусную жару. — А пока, погнали принимать душ.
Артем поднимается на ноги, и я нагло осматриваю его тело. Вчера было не до этого... Сегодня же мне ничего не мешает, любоваться его кубиками, мышцами и... Вот эта штука в меня поместилась? Хорошо что я вчера не успела оценить его размер. А то, точно бы бежала куда глаза глядят.
— Насмотрелась? — подкалывает меня он.
— Ну, Артём, не смущай меня, — краснея, говорю я.
— Я и смутить? Ну ты чего? Я же только начал. Помнишь, ты просила "Научи меня всему"? Так вот, я собираюсь воплотить твою просьбу в реальность.
— Прямо сейчас? — выпрямляюсь я и сажусь на край кровати. Моя грудь тяжело поднимается. Я в предвкушении и в то же время в ужасе. Он меня затрахает, вот что понимаю. Но мне почему-то не страшно. С ним вообще ничего не страшно. Он же мой телохранитель! Личный!
— Нет, принцесса. Сейчас идём в душ, а потом завтракать. Правда, если ты ещё настаиваешь?
— Нет, — резко вскакиваю на ноги, и зачем-то руки перед собой вытягиваю. Наверное, какой-то инстинкт самосохранения срабатывает. Мне нужен перерыв, всего лишь навсего.
Волков же на мой выпад вдруг начинает смеяться. Звонко, даже немного истерически. А потом в два шага приближается ко мне, обхватывает за талию и к своему голому телу прижимает. Его смех вмиг исчезает, и он становится серьёзным.
— Знаешь, Левшина, а ты мне такая больше нравишься.
— Какая? Голая?
— Нет, принцесса. Искренняя, — говорит он и вжимается в мои губы. В очередной раз лишая меня возможности думать и говорить.
Пять дней. Пять самых счастливых, настоящих, живых дней в моей жизни.
Мы с Артёмом будто жили в каком-то отдельном мире — без телефонов, без новостей, без чужих глаз. Только мы, дом, речка и запах утреннего кофе.
Он вставал раньше меня, и я всегда просыпалась под звук его шагов. Потом он возвращался в комнату с двумя кружками кофе, садился на край кровати и смотрел, как я лениво тянусь, укрываясь одеялом до подбородка.
— Ленивица, — говорил он с едва заметной улыбкой, — это тебе не в хоромах нежиться до обеда.
— А ты трудоголик, — отвечала я, делая вид, что обижена, и в итоге смеялась, когда он наклонялся и целовал меня в нос.
Мы готовили вместе. Он рубил овощи, я щедро пересаливала суп, а потом мы спорили, кто виноват, что картошка пересолена. Он обожал придираться, я — провоцировать. Но в итоге всегда заканчивалось тем, что он тянул меня за руку к себе, и я уже не думала ни о соли, ни о супе.
Днём мы шли к речке. Он купался первым — нырял с разбега, брызгал воду, как мальчишка. Я визжала и ругалась, но в итоге сама прыгала в воду, и он ловил меня на руки.
Иногда просто лежали на траве, смотрели в небо и молчали. И это молчание было самым уютным, какое я только знала.
А ночи…
Ночи были другими. Тёплыми. Настоящими. Когда он касался меня, я забывала, как дышать. Я не знаю, как можно настолько хотеть человека и при этом чувствовать себя с ним в безопасности.
Он мог быть резким, мог злиться, но со мной — ни разу. Даже в моменты, когда я выводила его до предела.
И вот эти пять дней, словно один длинный сон.
Я знала, что всё это не может длиться вечно. Но хотелось хотя бы верить, что он не закончится сегодня.
Это случилось вечером. Мы ужинали на веранде — просто макароны с тушёнкой, зато под звёздами. Артём что-то рассказывал о детстве, о том, как с отцом рыбачил. Как сестра ревновала его ко всем и таскалась следом за ним, куда бы он ни шёл. Я улыбалась и представляла себе эту картину. Круто иметь брата или сестру. Мне так не повезло. Многочисленные попытки мамы родить ещё одного ребёнка заканчивались громкими слезами. Срывы, выкидыши, и в итоге она вовсе перестала беременеть. Будучи даже маленькой, я помнила, как она выходила из ванной с тем самым тестом на беременность и пустым взглядом. Её это сломало.
Я сидела напротив Артёма и ловила себя на мысли, что просто... не могу отвести взгляд. Что этот заносчивый телохранитель, который меня жутко раздражал первые дни, сейчас стал кем-то очень дорогим и незаменимым. Словно он смог закрыть все мои дыры в душе и наконец-то лишить этого постоянного чувства одиночества.
Он смеялся, но глаза у него оставались серьёзными. Такими, в которых можно утонуть и никогда не выбраться. И я вдруг поняла — всё. Пропала. Окончательно и бесповоротно.
Я влюбилась.
Не просто увлеклась, не запуталась. Я влюбилась в него. В его грубость, его молчание, его редкие улыбки. В то, как он прикрывает меня от ветра. В то, как говорит «осторожней», будто я хрустальная.
И я не хотела это больше скрывать.
— Артём, — позвала я.
Он поднял взгляд, ожидая, что я снова начну спорить или просить сладкое.
— Кажется, я в тебя влюбилась, — вот так вот просто. Без какой-либо подготовки и подбора слов. Сразу в лоб.
Он не сразу понял, кажется. Просто моргнул. Потом его лицо напряглось — будто кто-то резко выключил всё тепло изнутри. Скулы зажались, взгляд стал холоднее. Он откинулся на спинку стула, отвернулся.
— Ты… — начала я, но он уже встал.
— Не начинай, Марьяна, — глухо произнёс он и пошёл в дом.
Я осталась сидеть, чувствуя, как в груди растёт тяжесть. Вот так, просто. Словно я сказала что-то страшное, непозволительное.
Через пару минут я уже стояла в дверях кухни. Он наливал себе воду, будто ничего не произошло. Сказать, что мне было обидно — это ничего не сказать. Я, конечно, понимала, что он не накинется на меня в ответ. Не начнёт петь дифирамбы и говорить льстивые слова, чтобы замылить мне глаза. Я знала, что Волков не того рода мужчина. Он не гонится за статусом и деньгами моего отца. Он не попросит помощи, когда она ему понадобится. Но всё же... встать и уйти после признания девушки в чувствах — это уже перебор.
— Артём, стой, — я подошла ближе и схватила его за руку. — Ты серьёзно сейчас? Просто уйти после такого? — крикнула я нервно. Я не собиралась сидеть и ждать, пока он что-то там придумает для отмазки.
Он напрягся, но руку не выдернул. Только молчал.
— Я не прошу от тебя обещаний. Не жду, что ты скажешь в ответ то же самое. Но, чёрт возьми, я впервые в жизни кому-то призналась в чувствах! — голос дрожал, и я ненавидела это. Сейчас, в эту секунду, мне хотелось плакать. Не от боли, а от явной обиды, которая задевала моё эго. Хотя вру. Сердцу было ещё больнее. — И ты даже не можешь просто посмотреть на меня?
Он опустил взгляд, а потом всё же посмотрел. Холодно. Слишком спокойно.
— Марьяна… не надо было этого говорить.
— Почему? — я с трудом сглотнула. — Потому что тебе плевать? Или потому что тебе страшно? Или я просто твоё развлечение на каникулах? Ты говори, не бойся. Потому что я не хочу жить в иллюзиях. Полжизни в них прожила.
Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. Задумался. Что ж, он всё-таки пытался подобрать правильные слова. И это было неправильно. Мне не нужны были правильные слова. Мне нужна была правда, какая бы она ни была.
— Потому что я не тот, кого стоит любить. Ты слишком наивная, многого ещё не понимаешь. Я не тот, кто тебе подходит, — говорит спокойно и уходит в сторону двери. Я прикрываю на секунду глаза и делаю глубокий вдох. Надо соображать быстро, но я отчего-то не могу понять, что надо сделать. Что он имеет в виду. И как не испортить всё то, что ещё десять минут назад казалось самым ценным в моей жизни.
Я стояла, глядя ему вслед, чувствуя, как всё, что только что казалось таким живым, вдруг стало пустым и колючим. Но если он думает, что я просто отступлю — он плохо меня знает.
Я вышла на улицу, когда он уже скурил половину сигареты. Он буднично затягивался и выпускал клубок дыма в воздух. И всё казалось бы обыденным и простым, если бы не его тяжёлое дыхание и напряжённые мышцы лица.
— Артём, — снова пытаюсь я, но он перебивает.
— Ну пойми ты, я не хочу тебя обидеть или ранить. Я просто не тот, кто тебе подходит.
— А кто мне подходит? Откуда ты знаешь, кто мне подходит?
— Я обычный. Понимаешь? У меня, кроме этой развалюхи, ничего нет. Ты хочешь всю жизнь по съёмным квартирам и жить на зарплату военного? Принцесса, — бросает он окурок где-то в сторону и поворачивается ко мне. Его тёплые ладони хватают мои щёки, взгляд скрещивается с моим. — Такая жизнь не для тебя. Ты девятнадцать лет прожила в замке, чтобы сейчас съехать в трущобы?
— Да что ж вы все заладили одно и то же. Отец всю жизнь решает за меня. Где жить, где учиться, с кем общаться. Уверена, и замуж захочет выдать за достойного кандидата, которого выберет сам. А я так не хочу. Хоть раз в жизни я хочу выбрать сама. И это не причуда и не назло отцу. Я просто полюбила тебя. Я уже и дня без тебя не представляю. Я не хочу возвращаться в свои хоромы и снова притворяться счастливой. Улыбаться на камеру, а в душе чувствовать одиночество. Я хочу просто быть живой. И это выходит толь...
— Марьяна, солнышко. Ты не понимаешь, о чём просишь. Твой отец... У него много власти. Если он узнает о нас, боюсь, тебя ждут не просто эти хоромы, а и безработный парень, который привык только держать оружие в руках.
— О, это ничего. Знаешь, киллеры много зарабатывают. Будем менять стратегию. Я буду в сети искать нам клиентов, а ты выполнять заказы, — улыбаюсь я искренне.
— Не, я знал, что ты немного сумасшедшая. Но чтобы настолько, — наклоняется он ко мне и целует легонько в губы. — Хотя идея мне нравится. Я буду твоим Леоном, а ты — моей Матильдой.
— Нуууу, — тяну я, — никогда мне не нравилась Матильда. Но в роли Леона ты будешь крут.
— И где ты раньше была, принцесса, — уж как-то совсем нежно сказал он. — Наверное, именно тебя я ждал столько лет.
Не знаю, было ли это признанием в любви, но клянусь, мне других и не надо было.
Его губы находят мои и сначала с нежностью, а потом и с дикой страстью впиваются в них. Между нами сумасшедший взрыв эмоций происходит. Он подхватвает меня и сажает к себе лицом на колени. Мы целуемся неразрывно. Его руки задирают футболку и в одну секунду он стягивает её, оставляя меня в бюсте. Между нами страсть и дикая похоть. Мне нравится его власть надо мной. Нравится сила, с которой он подчиняет меня себе. Подчиняет, но не ломает.
Мы сидим на крыльце дома, который ещё две недели назад казался мне адом. Худшим испытанием в жизни. Домом монстров и всех оживших моих страхов. В первый же день, мне казалось, что я не выйду отсюда живой. А сейчас, мне кажется, это раем. Лучшим место на земле. Я не хочу чтобы этот месяц заканчивался. Не хочу чтобы кто-то хотел нас разлучить. Если дело в отце, то зря Артём переживает, я смогу на него повлиять. Он же любит свою единственную дочурку, и всё сделает для её счастья.
— Так, принцессе пора в кроватку, — поднимается он на ноги, и идёт в сторону дома.
— Что? Не хочу в кроватку, — возмущаюсь и не сразу ловлю его посыл.
— Хочешь чтобы я трахнул тебя промо на крыльце?
— Ааа... Ты об этом... — хихикаю я нервно.
Блин, как же мне нравится вот эта его словесная грубость. Но ещё больше, мне нравятся его действия. То, как сейчас бросает на кровать и тянет за штанину на себя. Каких-то пару движений и я уже в одном белье перед ним.
— Я тебе говорил, что у тебя идеальные формы? — снимает с себя вещи он. Его рука ложится на раскалённый член и медленно водит. В его взгляде так много похоти и желания, что мне сложно лежать на месте. Простыни под спиной, кажется горят.
Я приподнимаюсь на локти, и рассматриваю его. Каждый раз, как в первый раз вижу. Вот нравится в нём всё. Бывает ли такое?
— Знаешь, мне кажется у тебя куда идеальнее будут. Твой этот пресс, так и хочется целовать.
— Хочется значит ей. Так почему не целуешь?
— М-м-м, — тяну я, и покусываю губы. Не то чтобы я не хотела. Наоборот. Вот только стрёмно. Я же не умею ничего. Ладно, была ни была. Попробую. Он же ласкал меня своим ртом, а я ещё ни разу. — Вот сейчас возьму и зацелую тебя всего.
— Давай, давай, — не прекращая плавных движений, говорит он.
— Ты не мог бы прилечь рядом, — зову его к себе. Мне будет так спокойнее. А то стоя на коленях как-то пока мне страшно.
Мне казалось, что сделать минет это задача со звёздочкой. Что делать эти плавные движения, совсем не удобно. Но... Как только я опустилась ниже его торса. Как только я облизала его и вобрала в рот, меня накрыл шквал непонятных эмоций. Это десятикратное возбуждение от осознания, что человек которого ты любишь, сейчас в полной твоей власти. То как он стонал. То как наматывал волосы мои на кулак. Как надавливал на затылок загоняя чуть глубже... Это было невероятно.
— Повернись попой ко мне, — хрипит он.
— Что? Зачем?
— Хочу касаться тебя тоже.
А потом он стягивает с меня трусики, и трогает пальцами между ног, пока я ласкают его член.
— Бля, какая же ты мокрая. Хочу тоже тебя, — дёргает он меня за ногу, и через каких-то пару секунд я уже на его лице своей промежностью. — Не отвлекайся принцесса. Соси, — требует он.
И черт возьми, я выполняю его приказ. А он... Что он творил с моим клитором. Я десятки раз выпускала изо рта член, потому что он надавливал на мой клитор так, что я кричала от удовольствия. Его пальцы, его язык, его движения мне в рот... Это всё в совокупности лишило меня возможности полноценно выполнять действия. Я взорвалась ярким оргазмом и выронила член. А Артём перекинул меня снова, поставил быстро на колени и выплеснул свое удовольствие мне прямо в рот, в тот момент, когда мои ноги подкашивались. И если бы он не держал меня, я бы точно уже рухнула.
— Это было... — не могу я подобрать слов, когда мы уже лежим голые в постели и просто обнимаемся, — Это было потрясающе.
— Тебе понравилось?
— Очень. Это наверное неправильно, да?
— Что именно? — сжимает он мой сосок и спиной к груди своей прижимает. Я снова чувствую его возбуждение, которое вжимает в мою пятую точку и медленно двигается вперёд.
— Что мне всё нравится. Что хочу ещё, больше, сильнее. Я какая-то извращенка? — стыдливо спрашиваю. Мне если честно действительно стыдно. Потому что мне нравится как он сейчас давит на мою пятую точку. Как один раз вошёл туда пальцем. Мне нравится, как он только что вжимал мне член в самое горло, приэтом придавив на затылок. Мне нравилось, как брал грубо. Нет, нежно и ласково тоже хорошо. Но грубо, больше. — Я какая-то неправильная получается?
— Наоборот, ты самая лучшая. И мне подходишь идеально. Никогда не думал, что может быть такая совместимость в постели. Да и в жизни тоже.
— Это намёк, что ты готов провести всю жизнь со мной? Ну пока смерть не разлучит нас? — смеюсь я и заодно кайфую. Потому что пока я разговариваю, Артем уже растирает мою влагу по всем точкам.
— Это получается, ты делаешь мне предложение? — смеётся он, и хлопает по ягодице. — Я подумаю над твоим предложением. В таком крутом ракурсе, когда твоя пятая точка так активно трётся об член, предлежание звучит слишком заманчиво. Только дай уже без вот этих до смерти. А то при моей профессии, этот момент может настать раньше времени.
— Артём, ну это не смешно. Поплюй.
— Да у тебя тут смазки сколько, что плевать не надо, — снова смеётся он. Ну вот что за человек. Шутит пошло, а я возбуждаюсь.
Но кто же знал, что именно на следующий день, именно смерть разлучит нас.
Утро было удивительно тёплым. Я проснулась от лёгкого поцелуя в висок — того самого, которым Артём всегда будил меня последние дни. Его дыхание щекотало кожу, а запах кофе уже витал в воздухе.
— Доброе утро, принцесса, — шепнул он, и от его голоса где-то внутри всё сжалось сладко и тихо.
— Доброе... — я зевнула и улыбнулась. — Ты опять не дал мне приготовить завтрак? — мнимо возмутилась я. Хотя мне казалось, что ничего более романтичного, чем завтрак в постель, быть не может.
— Я берегу кухню от разрушения, — усмехнулся он, ставя передо мной тарелку с омлетом и помидорами. В его голосе не было злобы и желания упрекнуть. Только любимое тепло, которое он излучает для меня.
— Эй! Между прочим, последняя яичница у меня почти получилась! — и я не врала, если что. Просто если бы он не отвлекал своими поцелуями то в шею, то в губы, она бы не пригорела.
— Почти, — подчеркнул он и наклонился, поймав мой подбородок. — Но за старание положена награда.
Его поцелуй был коротким, но каким-то… особенным. В нём не было спешки, только тихая уверенность, будто он хотел запомнить каждый мой вдох.
Я и сама не заметила, как рассмеялась, прижимаясь к нему всем телом, а потом, когда он вдруг поймал меня за запястье и снова поцеловал — уже глубже, — я почувствовала, что мир исчезает.
Всё казалось слишком правильным. Слишком живым. Слишком нескончаемым. Словно у нас есть ещё куча времени. Есть как минимум завтра.
Мы долго смеялись, спорили, кто сегодня моет посуду, кто выносит мусор. Волков то и дело подходил ко мне сзади, целовал в шею, шептал что-то ухо. В большей степени это были какие-то пошлости, которые просто сводили с ума.
Мне казалось, что мы похожи на молодоженов, которые не хотят покидать номер отеля. Потому что кроме нас самих нам никто не нужен. Я ловила каждый момент, будто боялась, что он растворится.
После обеда решили пойти к речке. Солнце светило мягко, золотом ложась на траву. Я взяла плед — просто полежать, понежиться под солнцем. Артём шёл рядом, неся бутылку воды, пакет с лёгким перекусом и полотенца.
— Ты ведь не будешь снова нырять с разбега? — прищурилась я, вспоминая, как он в прошлый раз поднял волну, окатившую меня с головы до ног.
— А ты ведь не будешь делать вид, что боишься воды, чтобы я тебя на руках занёс? — парировал он, ухмыляясь.
— Может и буду. Тут вообще-то сильное течение, — поддела я, и он, не раздумывая, подхватил меня на руки.
— Тогда давай потренируемся, — засмеялся он.
Я прижалась к нему, чувствуя, как его грудь поднимается под моей щекой, как сердце бьётся размеренно, уверенно. И вдруг так остро захотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался.
Мы добрались до реки. Артём первым сбросил футболку и пошёл в воду. Его спина, плечи, каждая линия тела — всё это будто врезалось в память. Он оглянулся, улыбнулся — и я подумала, что никогда ещё не видела его таким лёгким.
Я расстелила плед, легла на живот, подставляя лицо солнцу. В голове звучали только звуки — всплески воды, лёгкий смех, шелест травы. Мир стал простым. Слишком простым, чтобы быть вечным.
Когда он вышел из воды, капли скатывались по его коже, солнечные блики играли на мокрых волосах. Он подошёл, сел рядом и, не говоря ни слова, провёл ладонью по моей спине.
Тёплая, крепкая, надёжная ладонь обжигала кожу, но не причиняла вреда. Наоборот, согревала и дарила то тепло, которого мне всю жизнь не хватало.
— Знаешь, — сказала я тихо, — если бы можно было остановить время, я бы выбрала этот день.
Он посмотрел на меня, улыбнулся. Но в его взгляде мелькнуло что-то такое… будто он уже знал, что время не остановить. Что оно может навсегда остаться в этом дне. В моей памяти и моём сердце.
— А я уже проголодался, — подмигнул он мне и упал на плед.
— Уже? Да мы же только поели дома. Тебя легче убить, чем прокормить, — тянусь я за пакетом с едой. — Извини, красной рыбы не нашлось, только колбаса и сыр, — смеюсь я и копаюсь в пакете.
— Оставь в покое бедные бутерброды. Я от другого проголодался, — говорит он и дёргает меня за обе ноги к себе.
— Ааа, ты об этом перекусе, — снова смеюсь я и тянусь к нему поближе.
— Еда не главное в жизни, — целует он мою шею.
— А что главное?
— Нуу, как минимум твоё тело. А как максимум — Ты вся.
— О-хо-хо, снова звучит как предложение. Если что, я заранее согласна.
— Так, Левшина, меньше разговоров. Давай сначала десерт.
Его губы накрывают мои, а руки молниеносно лишают меня купальника. Тонкие верёвочки даже не собираются сопротивляться. Какая же я молодец, что решила взять с собой все виды гардероба. Правда, большая часть их мне так и не пригодилась, но... Эти верёвочки от известного бренда были как никогда кстати. Потому что соблазнять Артёма в них одно удовольствие.
Его губы смыкаются на моём соске, действия уверенные и целенаправленные. А цель у него одна — свести меня с ума от удовольствия.
— Какая же ты сладкая, моя принцесса, — прижимая своим телом меня, шепчет на ухо.
Мы не стыдимся и не боимся, что нас тут кто-то увидит. За неделю ежедневных посещений псевдо-пляжа мы не видели ни одной живой души. Артём говорил, что сельчане ходят на более безопасный пляж, который находится в другой стороне села. Тут слишком сильное течение, и если не уметь хорошо плавать, то можно быстро утонуть. Благо, Артём хорошо плавает, а я почти всегда у него на руках в воде. Потому что действительно, если стоять просто на месте, то сносит быстро вниз по реке.
Его резкие движения выбирают воздух из лёгких. Он движется ритмично, и при этом целует мои губы, пока мы вместе не достигаем пика. Рвано задыхаясь, мы валяемся на песке. Мокрые от пота, грязные от песка и желаний, и такие счастливые.
Он повернулся ко мне, коснулся губами плеча и тихо сказал:
— Знаешь, Левшина, я тут подумал. Когда вернёмся домой, придётся поговорить с твоим отцом.
Я рассмеялась, вскинувшись:
— Руку и сердце просить будешь?
— Рано пока, — усмехнулся он. — Для начала хотя бы разрешения встречаться. А то твой отец грозился мне кое-что отрезать.
Я хохотала до слёз. А потом он просто притянул меня к себе и поцеловал. Долго, нежно, так, как будто это не просто поцелуй — а обещание.
После мы пошли к воде. Он взял меня за руку, и я думала только об одном — как мне повезло.
Мы поднялись на мостик. Прозрачная вода блестела под солнцем, ветер шевелил волосы. Я потянулась к нему, и он тоже — наши пальцы почти соприкоснулись.
И вдруг — хлопки. Громкие, резкие. Целые аплодисменты. Я обернулась перепугано. Артём тоже.
На тропинке стояли трое мужчин. В руках — оружие, в зубах — сигареты.
— Хорошее шоу. Мы оценили, — сказал один, высокий, с шрамом на лице. — Телохранитель, да? Так себе у тебя работа, парень. Трахать дочку босса, наверное, покруче, чем спать у её ног, как верная псина?
Я почувствовала, как Артём напрягся. Его пальцы сильнее сжали мои.
— Стань за мной, — шепнул он, и одним движением перетянул меня за свою спину.
Мне не нравилось, как эти мужчины смотрели на меня. Я всё так же одета в купальник с тонких верёвок. А если я правильно поняла, то они наблюдали за нашим сексом. Но не это пугало сильнее, а оружие в их руках.
Двое кинулись к Артёму, сбивая с ног. Один выстрелил в воздух, и эхо отозвалось по всему берегу.
— Не надо! — крикнула я, пытаясь вырваться. — Оставьте его!
Главарь засмеялся, а один из них уже приставил пистолет к виску Артёма.
Меня же оттащил от него главарь.
— Миссия окончена, герой. Девочка с нами. Теперь наша очередь с ней поиграть, а потом — можно и… — он усмехнулся, — нам тоже развлечься.
— Нет! — крикнул он.
И тут всё закрутилось слишком быстро. Артём ударил одного, вырвал пистолет — я видела, как блеснул металл.
Движения у него быстрые, резкие, целенаправленные. И у него почти всё получилось...
Прогремел выстрел и чей-то писк. Тот, кто был справа от Артёма, упал. Я не успела даже выдохнуть с облегчением, как услышала ещё один выстрел. Этот звук был глухим, будто сам воздух остановился. А потом я увидела кровь. На голом торсе моего любимого появилось алое пятно. Кровь стекала по телу, не прекращая. Я так сильно закричала, что птицы на деревьях взлетели... Это предвещало беду. И моё сердце это поняло: стоило Артёму поймать мой взгляд. Губы дрогнули.
— Я люблю тебя... — одними губами прошептал он. А мне вдруг стало так плохо. Казалось, что моё сердце также остановилось, как и его.
Ноги его подкосились и он полетел в воду. Я дёрнулась следом за ним, но крепкая рука мужчины не дала мне этого сделать.
— Артём! — кричала я, но тот лишь сильнее схватил меня за плечи.
— Закончи с ним, — проговорил он таким будничным тоном, словно человеческая жизнь не значила ничего.
Я должна была ему помочь. Поэтому билась, царапалась, рвала ногтями его руки, пока не услышала ещё один выстрел.
Контрольный.
Вода, которая до этого блестела под солнечными лучами, сейчас превращалась в сплошное красное пятно.
И тогда я закричала ещё яростнее. От самой души. Не просто громко — так, как будто этот крик вырвал всё, что у меня было внутри.
Я не помню, как смогла вырваться. Не помню, как бросилась к реке. Я должна была увидеть, как Артём выплывет, и я увижу его живым. Он должен. Он не мог умереть.
— Артём, ну где же ты? — почти шёпотом спросила я. — Ну давай... Пожалуйста... — слёзы душили, и я задыхалась от боли. Я не могла его потерять, только получив.
— Не выглядывай, Левшина, он не выживет. Две пули и течение его похоронят на дне реки, — холодно произнёс кто-то рядом.
— Нет! Нет! Он выживет! Я знаю!
— Ты бы о себе подумала, потому что после вашего порно, знаешь ли, нам тоже хочется развлечений. Вася бери её, нам пора.
Я хотела закричать и звать на помощь, хотела вырываться и бить их, но всего одна секунда прошла, и к моему лицу приложили какую-то тряпку. Я даже пискнуть не успела, как мои глаза закрылись, и я погрузилась в темноту.
Я просыпаюсь в сыром подвале от холода. Моё тело продрогло до самых костей. Одежду мне не дали, швырнули на какой-то матрас, на котором была простыня. Это я так успокаиваю себя, что это простыня. Потому что внешне она была грязнее, чем половая тряпка, которую я видела у горничных. Вру: даже они были чище. А то, как от этой «простыни» воняло, тяжело было даже описать.
Мне пришлось засунуть свою гордость куда подальше и закутаться в неё. Во-первых, хоть немного согреться. Во-вторых, скрыть тело от этих мужчин. А их было немало — двое, которые привезли меня сюда, и ещё как минимум трое, которые заходили в эту комнатушку, чтобы принести мне еду и воду.
Помои, которыми они хотели меня накормить, тяжело было назвать едой вообще. Такое чувство, что они варили еду собакам, а остатки — отдали мне.
Я села на матрас, обнимая колени, и чувствовала, как тело дрожит от холода и усталости.
Каждый звук — шаг, скрип двери — заставлял сердце подпрыгивать. Я не знала, сколько прошло времени, но кажется, что минуты здесь растягиваются бесконечно.
Попробовала съесть кусок какой-то вязкой каши и тёплой воды. Жутко невкусно, но от голода проглотила. С каждым глотком появлялось чувство омерзения и одновременно — необходимость выживать.
Я думала о нём. О Артёме.
О том, как его глаза смотрели на меня вчера, как смеялись под солнцем, как держал меня на руках в воде.
И сердце сжималось от паники и боли. Он сказал: «Я люблю тебя», и потом… и потом эта жуткая пустота.
Я пыталась удержать в голове образ его лица, его губы, его запах. Но вокруг — лишь сырой подвал и холод.
Каждый раз, когда дверь открывалась и кто-то входил с едой или водой, я втягивала дыхание, прижимаясь к стене. Словно если не шевелиться, меня не заметят. Но понимала — это иллюзия. Они видели меня, и их взгляд — не взгляд человека, который готов уйти.
Я пыталась думать рационально, но мысли всё равно возвращались к нему. К красным пятнам на воде. К тому, как он шепнул мне: «Я люблю тебя».
Эти слова держали меня на плаву. Не давали упасть в пропасть отчаяния.
Слёзы сами текли по щекам, а я сжимала кулаки, чтобы не кричать, не дать им увидеть слабость.
«Он не мог… он не мог умереть», — повторяла я про себя.
Но сердце уже знало — ситуация ужасная. Он ранен. Он мог не выплыть. И страх, эта дикая, режущая боль, переполняла меня.
Я начала обдумывать план. Сначала — выжить, собрать силы, а потом — найти его. Я не могла позволить себе сидеть в этом грязном подвале и ждать.
Если кто-то думает, что может с ним так обойтись — они ошиблись. Я не просто Марьяна. Я дочь генерала. Я та, кто любит его, и любовь — это моя сила.
«Я найду тебя. Я обещаю», — шептала я в пустоту, зная, что каждое слово держит меня на плаву.
Я уже готова была выстроить план побега — в голове всё было чётко: ночь, окно, отвлекающий шум, и я выхожу, пока они спят. Сердце отчаянно колотилось, а внутри горела холодная решимость. Мне казалось, что этот огонь не погасит ничто.
Да и решимости во мне было хоть отбавляй. Да и в голове всё выглядело просто. Не зря я перечитала все книги Агаты Кристи. Но в жизни...
Дверь открылась, и в проём вошёл тот самый главный, который сказал самые страшные слова в моей жизни: «Закончи с ним». Это было... убийственно. В руках у него был телефон и какой-то бумажник. Он остановился в дверях, бросил на меня взгляд — пренебрежения и удовлетворения, а потом тяжело вздохнул. Словно его напрягало само моё присутствие тут.
Я слышала отрывистые фразы, много матерных слов от незнакомых мне людей, но через стену глухих звуков пробивался только один голос — ровный, знакомый, в котором не было ни тени шутки, ни всякой прежней теплоты. Строгость и власть.
Мой отец.
Лицо главаря на секунду исказилось в непонятной улыбке, и он передал телефон мне. Я дрожащими пальцами взяла его: все мои надежды и страхи будто уместились в этом холодном приборе.
На другом конце раздался его голос — сначала как будто издали, затем чище, ближе. Он звучал уставшим. Так уставшим, что в горле сидел ком, вдвое больший, чем от слёз. Я взглянула на осунувшееся лицо отца, и мне до боли захотелось кричать. Потому что он всегда был собран, сдержан, уверен. А сейчас...
— Марьяна? — его голос был кратким, плотным. — Они ничего тебе не сделали?
Я пыталась говорить быстро, чтобы не дать себе провалиться в слёзы. Рассказывать всё подряд было бессмысленно — я пыталась быть точной.
— Меня держат в подвале. Я цела.
Я слышала, как по ту сторону провода он замолчал, и в его молчании было столько боли, что я едва не зажмурилась.
— Принцесса, не пытайся сбежать. Я сделаю всё, что они захотят, и верну тебя домой — целой и невредимой. Ты бледная, уставшая, но тебе надо держаться.
Кашель в углу комнаты испугал меня. Этот главарь словно специально нарушал наш с отцом диалог. Словно запугивал меня и предупреждал, чтобы готовилась. Так просто моё пребывание тут не пройдёт.
Но слова отца звучали как обещание, и в этот момент мне стало чуть легче — настолько, что я позволила себе вдохнуть глубже. Но через мгновение голос стал другим: напряжённым, с тенью паники и гнева.
— Ты слышишь меня? — прозвучало наконец. — Ты должна быть сильной! Без глупостей!
Голос отца звучал строго, командирски — и в нём не было привычной мягкости. Я понимала, что он делает сейчас то, что умеет лучше всего: организует, приказывает, берёт контроль. Это давало надежду.
Я собралась с духом и, пока он слушал, выдавила из себя вопрос, который мучил меня сильнее страха за себя:
— А Артём? Его нашли?
В трубке настал короткий скрежет. Я видела, как отец сильно сжал зубы. Он не сразу ответил. Молчал и прикрывал глаза, словно пытаясь со всех сил сдержать себя.
— Ты про Волкова?
Слёзы, как по заказу, стекали по щекам; голос стал ломаться, но я пыталась собраться. У меня не было выбора. Ради Артёма.
— Папа, его ранили. Найди его и спаси.
Трубка будто обожгла меня тишиной, а затем отец взорвался — не матерно, а с такой злостью, что стены подвала казалось задрожали.
— Ты с ума сошла? — закричал он, и в этом крике слышалось не просто гнев, а отчаяние. — Ты понимаешь, что я могу потерять тебя из-за него? Я вручил ему самое ценное, что есть у меня. А он... он облажался.
Я хотела вырвать ответ, оправдаться, сказать, что он — всё, что я никогда не имела, что он меня защитил — но слова застряли в горле. Я вслушивалась в отцовский голос и видела перед собой его лицо: тёмные синяки под глазами, щеки впалые. Он не спал; я слышала шаги в его кабинете, приказанный им порядок, звонки. Мы оба знали, что он бросит на это все силы, и мысль об этом согревала, но другая мысль — более опасная — вонзилась остриём: если он узнает, что мы с Артёмом...
— Я сделаю всё, чтобы вернуть тебя живой, — сказал он наконец, чуть тише, но от этого звук не стал мягче. — Поняла?
— Поняла, — выдавила я в ответ, хотя внутри всё кричало от жуткой несправедливости. Но затем, в последний момент, цепляясь за надежду, я не смогла смолчать, — Пожалуйста… найди Артёма.
На том конце провода раздался едва слышимый, почти животный звук — не смех и не жалоба, а взрыв, в котором злость смешалась с неумолимой решимостью.
— Ты точно сошла с ума! — закричал он, теперь уже совсем по-человечески. — Ты о чём говоришь? Да если я его найду первым, то сам задушу собственными руками.
Слова отца падали на меня как глыбы. Сначала — шок, потом бешеная обида, потом дикая, противная боль. Он не понимал. Теперь его гордая ярость была направлена на защиту собственной дочери — через угрозу человеку, которого она любила.
Телефон щёлкнул, и звонок оборвался.
— Знаешь, ты так сильно упростила нам задачу, — нагло и дерзко, выхватив у меня телефон, сказал главарь. — Если бы не твой пост...
— Какой пост?
— Ну, твоим тупорылым подписчикам. Где ты просишь найти памятник.
— Что? — не сразу понимаю я. А когда понимаю... картинка за картинкой складывается в целый пазл: бар, вай-фай, пост. А потом мне было не до этого. Я и Артём наслаждались друг другом.
— Мамочки, что я натворила.
Я осталась одна с холодом и тухлым светом лампы, с куском вонючей простыни и мыслью, что Артёму никто не поможет. Что во всём этом дерьме виновата только я.
Я просыпаюсь от резкого и ледяного холода. Просыпаюсь с криком и истерикой. Но лёд... Он не исчез. Он снова меня окутал.
А всё потому, что два дебила выливали на меня воду из ведра.
— Вы что творите, придурки?! — ору я в полнейшей истерике. Меня моментально начинает трясти. Тут же не Майами. Нет ни солнца, ни тепла, ни одежды. А те тряпки, которые они мне дали, тяжело назвать одеждой. Пусть я их и надела.
— Красавица, ты что забыла? Сама же просила душ принять. Так вот, я тебе его организовал.
— Ты кретин, понял?! — ору я ему в лицо. Если честно, инстинкт самосохранения уже перестал срабатывать на фоне истерики, истощения и бессилия.
Как я с ума ещё не сошла за неделю пребывания тут?! Этот вопрос остаётся для меня загадкой.
Откуда знаю, что неделя? Потому что я рисую отметки на стене. В небольшом окне подвала я могу видеть, день на улице или ночь. Вот так и живу.
С отцом мне больше не давали говорить. А Артём... Нет, он жив. Клянусь, я это чувствую. Не знаю, каким образом, но моё сердце не врёт. Он скоро придёт за мной. Ему нужно время, чтобы набраться сил.
Вы не думайте, это не самовнушение, но нет, это чистая правда.
Всё!
Я стояла, вся дрожащая от холода, с мокрыми волосами, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Хотелось орать, плеваться, бить их обоих, но сил уже не было — даже для злости.
Один из них, тот, что пониже, подошёл ближе и резко схватил меня за локоть. Его пальцы впились в кожу, и я тихо зашипела от боли.
— Осторожнее со словами, кукла, — прошипел он, наклоняясь ближе. — Ещё раз рот откроешь не вовремя — пожалеешь. И сильно.
В его глазах не было ни капли жалости — только скука и грязный интерес. Меня передёрнуло, но я не отвела взгляда. Пусть видит, что я не боюсь. Даже если внутри всё вопит от страха.
— Отпусти, — выдохнула я сквозь зубы.
Он только усмехнулся, но в этот момент другой — старший, с тем же мерзким лицом, но чуть умнее взглядом — положил руку ему на плечо:
— Спокойно, Паш. Её трогать нельзя. Пока не отдадут приказ.
— Пока? — не выдержала я, но ответом был лишь тяжёлый взгляд и злобная усмешка.
Я даже не успела спросить, куда меня ведут. Они просто просто подхватили под локти и почти волоком потащили наверх. С каждым шагом становилось всё светлее, и от этого света болели глаза. Я уже и забыла, как выглядит дневной свет. Как пахнет воздух, не пропитанный сыростью и гнилью.
Когда меня вытолкнули в комнату наверху, я не сразу поняла, что вижу: плитка, зеркало, полотенце, душ.
Настоящий, нормальный душ.
Я замерла, уставившись на стеклянную кабину, и впервые за все эти дни у меня подкосились ноги.
— Серьёзно? — выдохнула я, не веря.
— У тебя пятнадцать минут, — бросил один из них и хлопнул дверью.
А потом я просто… не выдержала. Горячие слёзы побежали по щекам. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь расплачусь из-за ванной комнаты. Что ежедневные обряды теперь казались чем-то волшебным и нереальным.
Я сняла с себя всё — эти вонючие, мокрые тряпки, которые даже одеждой назвать нельзя — и шагнула под воду.
Горячая струя ударила по коже, и я не смогла сдержать смех. Настоящий, искренний, почти детский смех. Вода стекала по лицу, по телу, смывая грязь, страх, отчаяние. Казалось, она смывает с меня саму эту неделю.
Я смеялась и плакала одновременно, цепляясь ладонями за плитку, словно боялась, что этот миг исчезнет, как мираж.
Пятнадцать минут. Пятнадцать минут рая. Пятнадцать минут, чтобы перевести дыхание и снова вернуться в тот ад.
Я даже не заметила, как быстро время пролетело. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Я быстро натянула чистую одежду — простая рубашка и штаны, ничего лишнего, но они пахли порошком. Свежестью. Домом.
Я посмотрела на своё отражение в зеркале и ужаснулись. Я похудела на столько, что была похожа на анорексичку на жёсткой диете. Глаза провалились, скулы острые, кожа бледная. Настоящая тень себя прежней. Я едва узнала женщину, что смотрела на меня из зеркала.
Но даже в этом состоянии, с покрасневшими глазами и мокрыми волосами, я впервые за долгое время почувствовала… хоть что-то человеческое.
А потом вспомнила — мне не сказали, куда и зачем меня готовят.
Мысль обожгла изнутри. Что, если это не подарок? Что, если это — подготовка? К чему о отвратительному и мерзкому?
Я прижала ладонь к груди, ощущая, как под пальцами бешено колотится сердце. Не от радости — от страха. От предчувствия.
Потому что я знала: за этой дверью — что-то ждёт. Что-то, к чему я сейчас совершенно не готова. А самое страшное — у меня больше не было сил сопротивляться.
Но покину ванную, меня молча усадили в машину и куда-то повезли.
Дорога убаюкивала. Машина глотала гравий, и я старалась считать кочки, чтобы не думать о том, что происходит внутри меня. Но думать невозможно — мысли скакали, как раненые птицы. Я прижала лоб к холодному стеклу и смотрела на серебристую полосу неба, пытаясь заглушить пульс в висках.
Разговор водителя в рации прозвучал спокойно, как чей-то рабочий приказ, но каждое слово рвалось прямо в грудь. Они говорили обо мне как о куске мяса. Будто меня нет рядом и я ничего не чувствую.
Меня везут в суд. Точнее, не в суд, а только к зданию. Отец сегодня даёт показания, и я лишь для того, чтобы он не сделал глупости. А если сделает... Я так и останусь возле суда навсегда — с пулей в башке.
Тон был равнодушен, и именно это равнодушие натравило на меня ледяную дрожь. Я ощутила, как внутри всё сжалось. Бедный папа, он хотел наказать преступников, а из-за моей глупости и неосторожности — эти преступники руководят им.
Впереди показался знакомый силуэт — машина отца, белая, строгая.
— Вон они, добавь немного. Я хочу, чтобы он увидел свою дочь через окно, — говорит тот, что сидит справа.
Машина набирает скорость, но выровняться с отцом не успевает. Потому что навстречу по дороге вылетел другой автомобиль, шальная траектория — и в ту же секунду я увидела, как машина отца, будто оттолкнутая невидимой рукой, ушла в кювет. Время остановилось.
Всё произошло быстро. Я закричала, так сильно испугалась за отца. Я думала, мы остановимся и поможем ему.
— Папочка, родной! Ну давайте же быстрее! — кричу я. Дыхание сбивается, и кажется, я вот-вот рухну от страха.
Но мы не остановились. Не потому, что не видели — а потому, что это не входило в их планы.
— Газуй, тут скоро будет полиция, — говорит всё тот же мужчина.
— Как?! Мы не можем его там бросить! Вдруг он ранен?! — кричу, но меня словно не слышат.
Водитель лишь моргнул, будто проверяя отражение в зеркале, а затем включил заднюю передачу — и мы отъехали назад, словно уезжая с места преступления. В зеркале я всё ещё видела мелькание фигур у борта, видела, как человек в пиджаке пытается подняться, видела, как они пытаются помочь ему, но их движения были замедленными, неумелыми — и в них читалась паника.
Я била по стеклу кулаком. Руки скользили, ладони болели, и крик, что сорвался из меня, был больше не о себе — он был о том, что его могло там ждать. Что с ним может случиться, пока я в этой машине, в плену у чужих людей, а он — в любой миг — рядом, в опасности, и не может ничего изменить.
Машина тронулась вперёд. Мы отъехали от места, а я продолжала смотреть в ту сторону, пока белые фары не растаяли между деревьев. Я чувствовала, как в моей груди визжит панический страх — не просто за себя, а за него, за то его самолюбие, которым он жил, за прозрачную гордость, за ту силу, которую он носил в себе и которой теперь, возможно, не хватает.
Слёзы обильно стекали по щекам. Я не знала, как долго мы ехали назад — минуты, часы — всё растаяло в каком-то мареве.
Машина метнулась дальше по дороге. Я сжала ремни так, что в ладонях застряли жилы, и каждый метр казался мне бесконечностью. В голове крутилось одно слово: «Папа». И в нём была и злоба, и любовь, и страх, и отчаяние.
Мы вернулись к тому самому дому, откуда меня увезли. Снова меня ждал подвал, грязь, вонь и рвота, что преследовала каждый день.
Я подняла глаза к небу и рассматривала облака так, словно пыталась запомнить их цвет. В груди засело чувство, что больше я их не увижу.
Я помню только свет — яркий, как молния, и звук, который швырнул меня в другую реальность: выстрел, острая боль во всём теле и вода, вода, вода…
Её так много, что кажется, будто я уже на самом дне глубокого и бездонного океана. Слишком глубоко, чтобы выбраться.
Вода захлёстывала так, что в голове вспыхивали белые искры. Глоток крови, который горчил на языке; солёное жжение в горле; растерянность. Я терял расчёт течения, ориентиры, и единственное, что у меня оставалось — это инстинкт. Нельзя дать себе утонуть.
Сначала я не понимал, куда мне двигаться. Где воздух, а где дно. Всё перевернулось, смешалось. И в этом хаосе чутьё работало лучше, чем разум.
Я вспоминал команды, которые уже несколько раз вытаскивали меня с такого дерьма, что многим даже в кошмарах не снилось. Но у меня не было выбора. Или я соберусь, или вода заберёт меня. С собой. На дно. И навсегда.
Где-то на уровне подсознания всплыли слова капитана. Я тогда ещё был щеглом. Только прибыл в армию и понятия не имел, какие испытания меня ждут. Но эти слова не раз меня спасали: держи голову, держи осознанность, не позволяй телу паниковать. Войска, перестрелки — это не кино, это ритм и дыхание. Дыши. И выживай. Будь сильнее обстоятельств, которые на тебя свалились.
Я всплыл, с ужасной резкостью вдохнул воздух. Он прошёлся по гортани и лёгким, как нож. Горло разорвалось, лёгкие горели, но я держал голову над водой и позволял себе пару коротких вдохов. Болевой сигнал свидетельствовал о том, что раны в теле глубокие. Но не время их рассматривать — сначала надо добраться до берега и остановить кровотечение.
Течение уносило меня, швыряло о коряги, я цеплялся, хватался за всё, что можно.
Вспомнились глаза Марьяны: открытые, круглые, перепуганные. Её крик — полный отчаяния и страха. Я видел, как она рвётся, как её тащат. Я видел её и не мог ничего сделать. Тогда не мог. Сейчас надо выбираться, чтобы спасти её.
И снова в глазах потемнело. Сознание, как назло, собралось снова меня покинуть. Тогда внутри что-то щёлкнуло, и я успел ухватиться за тонкую ветку, которая торчала из воды. Пальцы вцепились, мышцы горели, но я изо всех сил держался. Словно это и есть мой последний шанс. Силы ускользали, будто песок между пальцев, но в голове горела одна простая мысль — нельзя сдаваться. Ради неё.
Я пытался поднять голову, увидеть берег, сориентироваться — но мир кружился. Дрожь по кончикам пальцев, пальцы белеют от усилия. Я тянулся всем телом, подтягивал бёдра, искал опору ногой, чувствовал, как нога натыкается на что-то твёрдое у дна — и использовал это. Было страшно и стыдно чувствовать слабость, но в слабости можно найти силу: умение экономить дыхание, концентрироваться на конкретном мускуле, на конкретной задаче.
Я прикусил губу так крепко, что вкус металла стал острее, и потянул себя дальше — медленно, по сантиметрам. В голове всплывали команды, которые когда-то были отработаны до автоматизма: хватай, подтягивай, оценивай. Когда наконец выудил голову на поверхность и затянул вдох, мир ударил меня прохладой и запахом мокрой земли. Я закашлялся, вода рвалась из грудной клетки, но я держался.
Я попытался встать, крепко вцепившись в корягу, и ощутил мир под ногами — скользкий, но реальный. Пальцы ныли, мышцы предательски дрожали, но разум работал чётко: восстановить контроль над телом, найти направление, добраться до берега, отыскать её.
Никакого героизма, никаких пафосных слов. Только холодная ясность.
— Эй, дядя, с вами всё в порядке? — услышал я голос где-то совсем рядом. Молодой, звонкий, но испуганный. Я бы тоже испугался, увидев полуживого мужика.
— Парень, прошу, помоги… Кх-кх, — закашлялся я, так и не договорив фразу до конца.
— Никита, бегом сюда! — кричит он кому-то. Моё сознание держится на грани. Да и руки уже не в силах держаться. Благо прибегает какой-то ещё паренёк, и они вдвоём вытаскивают меня на сушу.
Клянусь, были бы силы — я бы засмеялся в голос. Хрена с два тебе, смерть с косой. Я так просто тебе не поддамся.
— У него кровь! Звони в скорую! — говорит кто-то из них.
— Не надо скорую. Наберите лучше моего друга.
Номер Димки я знаю наизусть. Это не прихоть. Это потребность. Вот для таких случаев.
Когда слышатся гудки, я лежу на спине и смотрю в яркое голубое небо. У меня несколько секунд, чтобы поговорить с другом. Потому что в реальности я уже отключаюсь. Давай же, друг, бери ты эту чёртову трубку.
— Алло, кто это? — наконец-то отвечает он.
— Я ранен. Отключаюсь. Тут парни, они скажут, где меня забрать. Только быстро, Димон. Всё плохо, — всё, что успеваю сказать ему, до того, как темнота снова укутывает меня. Но в этот раз мне не страшно. Я знаю… уверен, Димка не даст откинуть мне копыта. Как когда-то не дал ему сделать этого я.
Просыпаюсь от запаха табака и чего-то аптечного. Не сразу понимаю, где я. Потолок низкий, деревянные балки, старый абажур с выцветшей бахромой. Воздух густой, пахнет антисептиком и… пылью, что ли? Не сильно смахивает на больницу.
Поворачиваю голову — зря. Ох, как зря. Мир начинает плыть, будто меня снова уносит течением. Глубоко вдыхаю, прижимаю ладонь к груди. Болит. Так, будто кто-то забил туда гвоздь и время от времени проворачивает его.
— Очнулся, — раздаётся голос, хриплый и спокойный, с едва заметной усмешкой. — Ну, Волков, ты, как всегда, выбрал себе билет на выживание.
Морфей. Твою мать, даже голос его не изменился.
— Говорят, упрямых земля не берёт, — отвечает Димка. — А я уж думал, всё, хана тебе.
Что ж, раз эти двое тут — значит, я точно ещё не подох. Да и болит так, что вряд ли у трупа болело б настолько.
Я моргаю, пытаюсь сфокусировать взгляд. Вижу стол, на нём — бинты, пинцеты, шприцы, какие-то пузырьки. А рядом в кресле, с чашкой в руке, сидит Морфей — Иван Степанович. Лет под шестьдесят, может, чуть больше, с густой седой бородой и вечным прищуром, будто солнце светит прямо в глаза.
— Где я? — голос хриплый, будто стеклом прошёлся по горлу.
— У меня, где ж ещё, — отвечает Морфей, вставая. — Жив пока. Димка тебя привёз, без сознания был. Крови вытекло с тебя, как с поросёнка на убое. Я уж думал, не вытяну.
Я провожу рукой по груди — под бинтами ощущаю тугую повязку, а ещё тепло и тупую боль в области сердца.
— Два огнестрела, — говорит Морфей спокойно, будто речь о царапинах. — Один — касательный, другой... Повезло, что не задело сердце. Ещё сантиметр — и я бы тебя только на похороны одевал.
— Сколько… — выдавливаю из себя.
— Три дня, как в отключке.
— Чёрт… — были бы силы — орал бы и вскочил. А так хватает только чертыхнуться. Дела так себе, получается.
Три дня.
Три дня, пока она — у них.
Сердце дёргается, словно кто-то сжал его рукой. Я пытаюсь подняться, но тело сразу даёт понять, что идея идиотская. Всё ломит, кружится голова, пот стекает по лбу.
— Лежи, придурок, — Морфей прижимает меня к кровати. — Куда собрался? Ещё швы не затянулись.
— Я не могу лежать, — шиплю сквозь зубы. — Марьяна… они её забрали.
— Я в курсе, — хмуро отвечает Димка. — Мы уже ищем.
— И что, нашли? — спрашиваю зло. Он молчит. Этого достаточно, чтобы понять — нет. А я бы нашёл. Так нет, валяюсь тут, как на курорте. А она...
— Слушай, — Морфей садится на край кровати, опирается локтями о колени. — Я понимаю, у тебя там девчонка. Но если сейчас рванёшь, сдохнешь через полчаса. У тебя дырка в груди, Волков, а не синяк на плече.
— Лучше умереть в пути, чем валяться тут, — выдыхаю, чувствуя, как злость давит на рёбра изнутри.
— Знаю, — отвечает Морфей тихо. — Я таких, как ты, сотни видел. Все думают, что смогут. А потом я им глаза закрываю. Прости дружок, ты пока никуда не поедешь.
Повисает тишина. Только тиканье старых часов и скрип ветра за окном.
— Она жива, — говорю твёрдо, глядя на Димона. — Я это знаю. И пока она там — я не имею права сидеть.
— Тогда давай по уму, — вздыхает Димка. — Морфей тебя зашьёт, поставит на ноги, а мы тем временем пробьём связи. Не просто же так тебя пытались убрать. Кто-то сверху рулит этой игрой.
— Кто бы ни рулил — я его найду, — говорю я тихо. — И заставлю пожалеть, что родился.
Морфей хмыкает, достаёт из кармана пачку сигарет, закуривает.
— В тебе всё тот же Волков, — говорит он, глядя сквозь дым. — Смерть рядом ходит, а ты ей зубы скалишь. Ладно, герой, пару дней тишины, и я тебя на ноги подниму. Но только если не решишь вырвать катетер и бежать ночью босиком.
Я не отвечаю. Смотрю в потолок, слушаю, как часы отсчитывают секунды. Каждая секунда — как нож по нервам.
Надо думать, мать его! Надо думать!
— Димон, собирайся, в город едешь.
— Это ещё чего?
— К Левшину пойдёшь. Разговор у меня к нему есть.
— А позвонить — не пробовал? — недовольно бурчит.
— Его слушают, по-любому. А нам надо так, чтобы ни одна крыса не унюхала.
— Что ты задумал, Волков?
— Ну, коль мы не можем их найти, надо сделать так, чтобы они сами вышли на свет.
На следующее утро Димон выехал в город. Я бы и сам рванул, но, увы, пока не мог себе этого позволить.
Через два часа пришло СМС, что можно звонить. Я знал, что у генерала нет ни терпения, ни жалости. Но выбора у меня не было.
Трубку он взял без предисловий. Голос другой — режущий, как лезвие.
— Волков! Где твоя голова была? Ты что, спал? — и дальше — такое количество мата, что язык бы отвалился, если б я пытался повторить. Его слова били по мозгу, словно приклад: он презирал меня, и в этом презрении было столько боли, что рука сама сжималась в кулак. — Я доверил тебе самое ценное, а ты? Ты же, блядь, один из лучших моих солдат. Как мог так облажаться?!
Я слушал и чувствовал, как мне становится хуже от каждого слова. Я не отнекивался, не оправдывался. Потому что он был прав. Я смешал работу и чувства — этому нет оправдания.
— Генерал, — сказал я, — да, я конкретно облажался. Я не думал головой. Блядь, да я просто люблю её!
Сказать это было трудно — как отрезать себе руку. Голос дрогнул — но не от страха, а от какой-то ненароком пробившейся честности. Любовь — не оправдание, но это была правда. И я должен был её произнести. Эта девчонка... каким-то образом смогла растопить ледяное сердце солдата. Я даже не думал, что смогу когда-то полюбить. А тут... Не вовремя айсберг стал таять.
Тишина на линии длилась секунду, которая растянулась на вечность. А потом он рявкнул так, что стёкла в комнате чуть не задребезжали. Хотя его даже рядом не было.
— Любишь? Да я тебя задушу своими руками, Волков, если это была твоя глупая прихоть, а не спасение! Ты — мой солдат, а не пастух для моей дочери!
Его голос ломал, но в нём была и та самая стальная тревога отца, который чувствует угрозу за своего ребёнка.
Я выслушал всё. Сцепив зубы, я не защищался.
— Я спасу её! Я верну её живой и целой. И как только она будет в безопасности — я уйду из её жизни, если вы этого захотите. Но я не позволю, чтобы ей сделали больно из-за моей ошибки.
— Если спасёшь — останешься жив. Но вы не будете вместе. Я этого не позволю, заруби себе на носу.
— Принято, — это всё, что я мог ответить.
Я рассказывал план генералу, а внутри сжимались мышцы, словно бежал босыми ногами по горячим углям.
— Мы заставим их выйти на свет. Вынудим бандитов привезти Марьяну к суду до показаний, чтобы вы могли убедиться, что жизни вашей дочери ничего не грозит. Но по дороге вы попадёте в аварию, и придётся перенести слушание. А мы сможем отследить Марьяну и вернуть домой.
— Ты уверен, что сможешь это провернуть? — спросил он наконец.
— Да, — выдохнул я. — Я готов умереть, но сначала вернуть её живой.
Он хохотнул — коротко, без радости.
— Ну и характер у тебя, Волков. Ладно. Я сделаю, как ты просишь. Но если план не сработает... Если хоть один мудак коснётся её — я тебя уничтожу. Ты должен контролировать всё и всех.
Когда в трубке послышались длинные гудки, я выдохнул. Вот только легче не стало. У нас всего одна попытка. Один шанс спасти её. И я не могу его упустить. Ни за что!
Меня снова завели в ту самую комнату в подвале и, грубо толкнув, захлопнули дверь. А я и рада остаться одной. Почему быть рядом с этими мужчинами с каждым разом становилось страшнее? Потому что они не мужчины… Они… Даже не знаю, какое слово подобрать правильно. Даже «животное» слишком мягко звучит для них.
Я плюхаюсь на всё тот же грязный матрас и прикрываю глаза ладошками. Мне душно и… тревога внутри набирает оборотов. Страшное предчувствие или же страх — не пойму до конца. Но меня трясёт. И дело в том, что я уверена, это не связано с папой. Когда думаю о нём — на душе спокойно. А вот когда думаю об Артёме… даже сейчас на теле выступают мурашки. Колючие какие-то. Меня знобит.
Боже, пусть с ним будет всё хорошо, — мысленно посылаю просьбу к Богу и в эту же секунду слышу первый выстрел. А за ним крик. И ещё один выстрел.
Я резко вскакиваю на ноги и замираю. Куда бежать? Как спрятаться? Или же стоять на месте?
Это он? Это Артём пришёл за мной? И если да, то почему мне так страшно и больно одновременно?
Я подбираюсь к маленькому окну, которое служило мне временным определителем, и пытаюсь подпрыгнуть, чтобы хоть что-то увидеть. Но, увы, оно высоко, и мне ничего не видно.
Бах. Бах.
Снова слышны выстрелы, и я обхватываю себя руками. Сейчас и не скажешь, что ещё утром я принимала душ и от меня наконец-то приятно пахло. Сейчас одежда снова прилипла к телу, и на нервах я сильно вспотела. Пот — он липкий и вязкий. Он стекает по моим вискам и спине, словно я на пробежке только что была, а не стою на месте в холодном и сыром подвале.
Перед дверью начинается какая-то возня. Резкие удары, словно что-то или кого-то швыряют в стену. Глухие стоны и снова удары. Я так сильно пугаюсь, что бегу к противоположной стене и хватаю чашку и миску, чтобы отбиваться. Потому что больше ничего тут рядом нет. Подняв руки с мнимым оружием, замираю возле двери. Нападать надо сразу, ведь у противника куда поярче оружие, чем у меня.
Когда дверь открывается, я не дышу и не двигаюсь. Вжимаюсь в стену и готовлюсь напасть на входящего. А если получится застать его врасплох, то, возможно, даже получится выскользнуть из подвала. Но как только вошедший человек предстаёт передо мной наполовину, я роняю своё «оружие» и не верю своим глазам.
Артём стоит передо мной — живой. Настоящий. Битый, бледный, но живой.
— Артём… — едва шепчу, а потом уже не могу сдержаться — бросаюсь к нему, прижимаюсь всем телом, чувствую его запах, этот сумасшедший запах пороха, крови и… жизни.
Он смеётся — тихо, хрипло, как человек, который устал до последней капли. Но даже это его не останавливает. Он кладёт ладонь мне на талию и прижимает к себе.
— Тише… всё… всё закончилось, — шепчет, проводя ладонью по моей щеке. Я киваю, глотаю воздух, как будто сама только что вынырнула из воды.
— Я знала… знала, что ты жив… что придёшь…
— Конечно, приду, — говорит он, и на секунду в его глазах появляется то самое — тёплое, настоящее. — Заберу тебя отсюда и больше никому не отдам.
Я смеюсь, но слёзы сами текут по лицу. Пальцы дрожат, я всё время касаюсь его плеч, лица, груди — будто боюсь, что он сейчас исчезнет, растворится, как сон.
Волков чуть касается моего лба губами, и всё внутри меня взрывается — боль, страх, облегчение.
И вдруг… звук.
Протяжный свист.
Момент.
Один миг.
Артём вздрагивает. Его глаза расширяются — от удивления, боли, может, неверия. Потом он смотрит вниз.
Я тоже опускаю глаза вслед за ним и не верю своим глазам.
Кровь.
Тонкая тёмная струйка, медленно расползающаяся по его футболке.
— Артём?.. — выдыхаю, не веря в происходящее.
Он пытается вдохнуть, губы дрожат, рука судорожно прижимается к боку. А за его спиной появляется тень — мужчина с оружием. В глазах у него пустота. Я не успеваю даже закричать — грохот выстрела сливается с эхом боли.
Я сначала думаю, что этот выстрел предназначен ему. И моё сердце останавливается. Но, благо, Артём пошатывается, но остаётся стоять. За его спиной слышу глухой удар. Мужчина, который вонзил в Артёма нож, падает.
Я словно в пространстве. Реагирую намного медленнее, чем происходят действия вокруг меня.
— Тёмыч! — восклицает молодой парень, и в один миг оказывается возле нас. Он с пистолетом в руке, тяжело дышит и обеспокоенно смотрит на друга. — Мать твою, Волков… держись!
Я обнимаю Артёма, цепляюсь всеми силами и не даю упасть.
— Нет… нет, только не сейчас, — шепчу, чувствуя, как его тело становится всё тяжелее. Он улыбается — еле заметно, будто из последних сил.
— Всё хорошо, слышишь? — его голос слабый, но в нём всё тот же Артём. — Я… я не умер. Просто… немного… устал, — он с трудом говорит, но всё равно пытается улыбаться.
— Не смей, слышишь?! Не смей засыпать! — я шепчу и плачу, прижимая его голову к себе. — Ты обещал! Обещал, что вернёшь меня домой!
Он закрывает глаза, бледнеет, дыхание сбивается.
— Верну, — едва слышно. — Обязательно верну.
И потом — тишина.
Мир будто выдохнул и замер.
Только кровь на моих ладонях — горячая, липкая, настоящая. Я шепчу его имя снова и снова, как молитву. Дима суетится, что-то кричит, кому-то звонит. А я… я не могу снова его потерять, только вернув.
— Артём… Артём, прошу тебя…
А где-то за стеной уже слышны шаги. Громкие, тяжёлые. Подмога или новые враги — я не знаю. И всё, что у меня остаётся, — это держать его, пока он ещё дышит.
Пусть дышит. Пусть живёт. Я ещё замуж за него собираюсь. Детей рожать.
— Слышишь, Волков, я от тебя так легко не отстану. Даже на том свете достану. Не смей умирать.
То ли из-за стресса, то ли из-за утомляемости и недосыпания, но как только приезжает скорая, я просто вырубаюсь. Словно кто-то взял и отключил мой тумблер.
Я помню, что держала Артёма за руку. Помню, что говорила о любви и молила, чтобы он не умирал.
Пришла в себя я уже в больнице. Открыла глаза — и мир вокруг взбесился: белые потолки, гулкий шаг по коридору, запах антисептика, голос медсестры где-то далеко и — как фон — тикание часов. Всё это было словно через плёнку; сознание возвращалось тяжело, как после долгого погружения.
Первое, что бросилось в грудь, — пустота рядом. Рукой инстинктивно потянулась к месту, где всё ещё должна была быть его ладонь. Пусто. Я сжала пальцы, и в горле защемило так, что пришлось зажмуриться.
Дверь распахнулась, и в палату вошёл отец — по-армейски собранный, в мундире, с лицом, которое он умел надевать как броню. Когда он увидел, что я проснулась, что глаза мои на него смотрят — что-то в нём сдёрнулось. На лице срезалась маска невозмутимости, и на секунду я увидела — усталость и... Это была радость и облегчение. Но он тотчас же взял себя в руки и вернул привычную твёрдую линию губ.
— Привет. Ты как, в порядке? — пытался говорить он холодно и уверенно, хотя в голосе брезжило облегчение и любовь, которую он так боялся показывать.
Я расплакалась сразу, без предисловий. Слёзы сами хлынули, потому что все последние дни, вся неделя плена и страхов — всё это скопилось в одном крике и вырвалось наружу.
Отец на секунду замер, а потом резко, в два шага, оказался рядом. Его тёплые ладони обняли меня за плечи и вжали в грудь.
— Эй, ну ты чего, Марьяна? Всё уже закончилось. Обещаю, больше никто не посмеет обидеть мою принцессу, — голос его срывался. Он скучал, переживал, страдал. И пусть он пытается даже сейчас играть роль генерала — мне всё равно. Наверное, ему так легче спрятать свой страх... Тот, из-за которого он меня чуть не потерял.
— Папа, где он? — выдохнула я, запинаясь и глотая горькие слёзы своего собственного страха. — Где Артём?
Отец замялся, его ладонь на спине напряглась, и он отстранился. Я видела, как он соображает, какие слова подобрать, чтобы не выдать ни слишком много, ни слишком мало. В этом весь отец. Между чувствами и долгом он всегда выбирает второе.
— Волков в другом крыле. Жив, — сухо и безэмоционально. Словно не о моём спасителе говорил, а о совсем чужом человеке. Хотя, может, для него он и чужой. Но не для меня.
Его слова упали в меня, как лёд и мёд одновременно — лёд, потому что твёрдость его тона возвращала старую боль, и мёд, потому что одно только «жив» — в моей груди распустило корни надежды. Я закашлялась, попыталась встать, но доктор, который тоже вошёл в палату, мягко придержал мою руку и лёгким, но твёрдым голосом сказал, что вынимать катетеры и бодрствовать без наблюдения мне нельзя.
Отец вышел из палаты, так как вошла медсестра, ставить мне новые капельницы. Но прежде чем уйти, отец дал ясно понять свои намерения.
— Я запрещаю посещения, — спокойно произнёс генерал, и я услышала в его словах весь груз. — Под дверями охрана. Никаких встреч, пока не будет ясно — кто приехал и с какой целью. Это ради твоей же безопасности.
«Ради моей же безопасности» — фраза знакомая и отталкивающая. Я кивнула и даже улыбнулась отцу, но сама уже придумывала тот самый план побега. Никто и ничто не помешает мне увидеть Артёма. Не сейчас, когда он едва держится на краю. Не сейчас, когда я снова его вернула.
Я попыталась звучать покладисто, потому что не хотела давать отцу повод решить, что я не в себе.
— Марьяна, у вас сильное истощение. Благо вы молоды и сильны духом, а значит, за недельку-вторую мы быстро поставим вас на ноги.
— Скажите, а где именно находится крыло, в котором лежит Волков Артём? — меня сейчас интересовало только это.
— А это кто? А, вы о пациенте, которого вместе с вами привезли? Он на втором этаже. Им занимаются совсем другие специалисты.
— А я на каком этаже?
— На четвёртом. Но ваш отец категорично запретил выпускать вас из палаты.
Больше я ничего не спрашивала — всё, что нужно, я узнала. Я ждала вечера, чтобы все разбежались, и я смогла наконец-то покинуть эту палату.
Вот только я никак не ожидала, что после капельницы меня просто вырубит. Снова, как тот самый тумблер.
Проснулась я к обеду следующего дня. Не знаю, что они мне там кололи, но силы прибавились быстро. День пошёл по кругу. Снова капельницы, еда, врачи. Сегодня приходила мать. Она тоже плакала, что-то там возмущалась. Я не особо слушала. Не было между нами той самой любви между дочерью и матерью.
Так как никакая медсестра не согласилась мне помочь, я решила идти напролом. Но что ещё было у меня, кроме дерзости и любви?
Я накинула на себя халат и выглянула в коридор. Один огромный амбал стоял под стенкой, и непонятно — кто кого держал.
— Эй, — я позвала его.
— Да. Вы что-то хотели? — быстро подходит он ко мне.
— Да, мне жутко захотелось сладкого. Не могли бы вы принести мне что-нибудь? — мило улыбнулась ему я.
— Но уже вечер. Буфет в больнице закрыт.
— А мы что, на необитаемом острове? Тут рядом супермаркет.
— Но мне нельзя оставлять пост. А напарник ушёл позвонить.
— Но он же скоро вернётся. Или мне отцу позвонить и узнать, почему его охрана не выполняет мои просьбы? — шла я напролом. Все боятся генерала. Вот и хорошо.
— Что вы, не надо. Я быстро. Что-то конкретное хотите?
— Да. Круассан с вишней и раф на банановом молоке.
— Я быстро, — ответил он и ушёл.
Ай да парень. Ай да молодец.
Как только он исчез за поворотом коридора, я вышла из палаты и закрыла за собой дверь. Быстрыми шагами я добралась до лестницы и спустилась на второй этаж. Теперь оставалось найти его палату. Спросить у медсестры на посту я не решилась. А вдруг отец запретил им и предупредил о моих попытках попасть к Волкову. Поэтому я пошла самым проверенным способом — заглядывать в каждую палату. И благо, мне не пришлось обходить весь этаж.
Благо, я нашла его в пятой палате по счёту. Он спал. Бледный такой, что казалось, в нём вовсе не осталось крови и жизни. Но я знала, что это временно. Скоро он снова станет прежним. Сильным и здоровым. Мониторы писали ритм, на лице была кислородная маска. Его грудь поднималась и опускалась медленно, как лодка на воде.
Я подошла тихо. Ноги дрожали, а на глазах выступили слёзы. Взяв стул, я села рядом и взяла его ладонь в свою. Тёплая, родная. Я прижала её к губам и смотрела на него, не отрывая глаз.
Он словно почувствовал моё присутствие и открыл глаза. Сначала — медленно, словно не веря, а потом взгляд сфокусировался, и он улыбнулся. Это была та улыбка, что и в тот день, когда наконец-то его броня упала.
— Ты... — прошептал он, и голос его был хриплым, но в нём — облегчение. — Ты пришла...
Я не знала, улыбаться или плакать. Потому что он тут. Наконец-то рядом и в безопасности. И всё-таки я расплакалась и упала ему на грудь. Казалось, если я хоть ненадолго отпущу его руку — он снова исчезнет.
Артём стащил маску с лица, и теперь ему ничто не мешало полноценно улыбаться.
— Если ты надеялся, что я не приду — зря. От меня так просто, Волков, теперь не отделаешься, — пыталась я шутить. И сейчас для меня вообще ничего не имело значения. Только он и я. И все запреты и угрозы отца вообще не имели значения. Существовал только этот тёплый, хрупкий человек со шрамами, и я была рядом. И это было главное.
Даже если мне придётся сбежать из дому и жить с Артёмом в той самой развалюхе, где у нас с ним всё только начиналось. Мне плевать. Главное — рядом. Главное — рука об руку. Главное — навсегда.
Прошло черт знает сколько дней с тех самых пор, как Марьяна смогла пробраться ко мне в палату. Думаю, ей это было тяжело сделать. Потому что о запрете мне сообщили сразу же, как я пришёл в себя.
Генерал Левшин требовал, чтобы я сдержал слово и оставил его дочь в покое. И я, как настоящий воин и солдат, должен сдержать собственное слово. Потому что я не тряпка. Потому что я знаю, что такое честь. Но...
Я не собирался делать этого ни сейчас, ни тогда, когда давал слово. Пусть генерал этого не видел, но я скрестил пальцы, когда обещал. Правда, это как-то по-детски выглядело с моей стороны. Но... плевать. Я правда не собираюсь отпускать Марьяну. Ни за что. Потому что она та, к которой я бежал по лабиринтам все эти дни, пока был в отключке. Она та, кто смогла своей прямотой, наглостью и капризами пробить мою броню. Она та, которая сломала мой личный устав и лишила возможности здраво мыслить. Последнее — мне не в плюс... ведь из-за этого мы чуть оба не погибли. Но, я честное слово, сделал выводы. Больше такой оплошности с моей стороны не будет. Да и, надеюсь, и ситуация подобная не повторится.
Сейчас Марьяна под надёжным присмотром, а вчера генерал Левшин дал показания. Ох, какие верхушки полетели. Голова за головой. И на самом деле, если убрать вопрос с Марьяной и запретом на наши отношения, то я горжусь быть частью команды Левшина. Сильный мужик. У него стальные яйца. Пойти против таких шишек не каждый решится.
То, что армию в стране разбирают по кирпичику, — всем известно. И если брать глубже, то давно уже не по кирпичику. Одним махом по стене.
Солдаты голые и босые, жрут просроченную тушёнку с самой дешёвой кашей. А министерство обогащается, да всё отчёты подаёт о том, что в армии всё есть. Процветает. Заедут в какую-то часть с десятком нанятых актёров — снимать интервью, казармы, склады. И по телеку покажут. А как только представление закончится, увезут всё снаряжение и продадут на чёрном рынке. Денежки себе в карман положили и живут дальше, припеваючи.
А молодые пацаны в «двухсотых» превращаются. Потому что то броник — подделка, то каска. Или же автомат заклинил, с которым ещё мой батя бегал в армии, и который уже давно списать надо было. Но нет же — новых-то нет. Продали всё на том же чёрном рынке. А ещё круче — когда выдадут десять пуль и говорят: мимо не стрелять. Обоймы пусты.
Генерал устал отправлять молодых парней в квадратной деревянной коробке домой родителям. Выплаты, которые за своего ребёнка они не получат. Потому что и тут схема рабочая.
«Погиб, потому что действовал не по уставу. Выплата не полагается».
— Ау, брательник, как ты? — стучит Димон по моему плечу. Я скривился от боли, но ничего не ответил. — Прости, ты просто словно в облаках летаешь. А Левшиной вроде рядом и нет.
— Как она? — единственный вопрос, который меня интересует.
— Ох, ну и выдрал ты себе генеральшу. Строит всех у своей палаты, как миленьких. Даже с самим генералом вчера ругалась. Никого не боится.
А я улыбаюсь и представляю, как легко она вывела Левшина из себя. Как краснеют его щёки и нервно дёргается кадык. А сделать — единственной дочурке — ничего не может.
— Ничего мне не передавала?
— Меня к ней тоже не подпускают, но она передала тебе воздушный поцелуй. И сказала: как только отец уберёт от двери амбалов — сразу же прибежит к тебе.
— Моя девочка, — прикрываю глаза и падаю назад на подушки. Если не брать во внимание, что за две недели во мне сделали три новых отверстия, то чувствую себя я хорошо. — Димон, нужна твоя помощь, — запрокидываю одну руку за голову и мечтательно смотрю в потолок.
— Валяй, Ромео. Что уже задумал?
— У тебя есть знакомые в пожарке?
— В пожарке? А нахрена тебе?
— Ну коль нельзя по коридору к принцессе пройти — буду по воздуху перемещаться.
— Чего?!
На следующий день Димон притащил мне чистую одежду, букет роз и заветную коробочку. Действовать надо быстро, пока генерал не учуял, что я задумал. Я понимал, что Марьяна достойна большего, но пока у меня не было для этого возможности. Кольцо с бриллиантом будет позже. Я уж постараюсь.
— Ну что, боец, ты точно уверен, что хочешь это провернуть? — спросил Димон. Судя по наглой ухмылке, он сам кайфовал от этой авантюры.
— Уверен, — ответил я, натягивая серую толстовку поверх бинтов. — Если я не дойду до неё, то хоть долезу.
— Ты псих, Волков, — буркнул он. — Пожарные сказали, у них пять минут максимум. Потом их смена закончится.
— Мне хватит и трёх.
Я проверил, ничего ли не забыл, подошёл к окну и приоткрыл жалюзи. Внизу стояла пожарная машина. Парни задорно помахали рукой и начали поднимать лестницу.
— Ты бы хоть сказал, как их уговорил?
— Пообещал ящик пива и фотографию, где генерал Левшин без фуражки, — ухмыльнулся Димка. — Уговаривать долго не пришлось. Но с тебя фото со свадьбы на второй день. Думаю, в первый он не расслабится, — ржёт друг. — Если выживешь — расскажешь, как всё прошло. А если нет — скажу, что ты сбежал ради любви. Романтика, мать её.
Я усмехнулся, подтянулся к подоконнику и вылез наружу. Воздух сразу ударил в лицо — прохладный, свежий, пахнущий летней жарой и чем-то острым, как ожидание. Подо мной — пустота. Но под ней, чуть ниже, — железная корзина пожарного подъёмника.
— Поехали, — прошептал я и махнул вниз.
Платформа тихо заскрипела, поднимаясь. Металл дрожал, каждая секунда тянулась вечностью. Снизу Димон, задрав голову, махнул рукой и, кажется, перекрестился.
Когда я оказался на уровне четвёртого этажа, сердце колотилось как бешеное. В окне напротив — Марьяна. Ссорится с медсестрой, размахивает руками, что-то доказывает. Даже отсюда я слышал её голос — нервный, живой, настоящий.
— Моя девочка… — выдохнул я и постучал по стеклу.
Сначала она не заметила. Потом резко обернулась, нахмурилась. Её глаза расширились, губы приоткрылись, а потом — смех.
Честно говоря, я думал, что после всех операций и крови, после крика, воды и боли — ничего уже не сможет выбить из колеи. Но стоило увидеть, как Марьяна смеётся, стоя у окна, с той самой искренней улыбкой, которую она выдаёт только когда действительно счастлива, — и всё внутри перевернулось.
Да, я, возможно, идиот. Да, я влез в окно больницы на пожарном подъёмнике, рискуя сорваться вниз с четвёртого этажа. Но, чёрт возьми, оно того стоило.
Марьяна выглядела уставшей — бледная, глаза чуть припухшие, волосы небрежно собраны. Но всё равно… красивая. Та самая, упрямая, сильная, огненная. Моя.
— Артём?! — её губы шевелились, но голос я не слышал — стекло глушило.
Я усмехнулся, приложил палец к губам и показал жестом: «Открой». Всего одно мгновение — и она уже тянула за ручку и открыла окно.
Порыв ветра ворвался в палату, трепанул шторы, зашевелил её волосы.
— Ты что, с ума сошёл?! — прошептала она, когда я, держась за поручень подъёмника, подался ближе. — Это же четвёртый этаж!
— Я обещал, что не оставлю тебя, — ухмыльнулся я. — Вот, выполняю обещание.
— Артём… — она то ли хотела выругаться, то ли рассмеяться, но вышло что-то среднее.
— Мне, между прочим, нельзя было к тебе, — продолжил я. — Так что пришлось искать обходные пути.
— Да уж… оригинальные, — усмехнулась Левшина, вытирая глаза. — Тебе бы не солдатом, а каскадёром работать.
Мы оба замерли на секунду. Ветер играл нашими голосами, пахло чем-то родным — цветами, свободой и её духами.
— Ты ведь знаешь, — сказал я, глядя прямо в её глаза, — если бы не ты, я бы не выкарабкался.
Она кивнула. Нервно, немного настороженно.
— И я бы не выжила без тебя, — тихо ответила она. — Но, Артём… отец… он ведь тебя убьёт.
— Пусть попробует, — усмехнулся я. — Хотя, может, и убьёт. Но сначала я должен сказать кое-что.
Я достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Марьяна прикрыла рот рукой, её глаза увеличились в размерах, но от этого она стала ещё красивее.
— Ты…
— Знаю, — перебил я. — Глупо. Нелепо. Без разрешения. Без плана. Но я не хочу ждать, пока жизнь снова решит нас проверить. Хватит. Я уже понял, что терять тебя — хуже любой войны.
Я протянул ей цветы, она быстро взяла их и прижала к своей груди. Я раскрыл коробочку и вытянул руку вперёд. Я не умел красиво говорить. Жизнь солдата учила и готовила меня к совсем другому. Но я постарался вложить в свои слова, если не романтику, то хотя бы искренность. На максимум.
— Марьяна Левшина. Не как генеральская дочка, а как обычная девчонка, с которой я совсем недавно имел честь жить в одном доме... кх-кх, — пришлось прочистить горло, потому что слова почему-то застревали, а пальцы нервно дрожали, — хочешь со мной связать свою жизнь не по уставу, а по собственной воле? Хочешь стать моей женой?
Я нервно сжимал коробку, пока ждал. Благо она хоть не треснула от моего натиска. Левшина рассмеялась — звонко, по-настоящему, до слёз.
— Ты сумасшедший, Артём Волков, — прошептала она. — Но да… да, чёрт возьми, хочу.
Я протянул руку, и она вложила свою. Я достал из коробки кольцо и надео ей на палец. Она оторвала руку, поднесла к своему лицу и заулыбалась до слёз.
— Оно красивое, — прошептала тихо. — Может, ты уже залезешь ко мне и поцелуешь свою будущую жену?
Было бы так легко, как представлялось. Раны ещё не зажили и причиняли то боль, то дискомфорт. Но я не мог об этом сейчас думать. Не имел права. Сжав зубы, я перекинул одну ногу, затем вторую и запрыгнул в палату. Ох, как же в груди заболело от напряжения. Но стоило Марьяне обнять меня, как вся боль вмиг развеялась.
Я положил руку на её талию и сильнее вжал в себя. Две чёртовы недели я не обнимал её. Не целовал. Не ласкал. Но ещё догоним всё это. У нас куча времени.
Я прижался к её губам своими — и всё… меня сорвало. Целовал резко, может, немного грубо, но, бля... я так боялся её потерять. А теперь она — моя. И никто нам не сможет помешать.
Когда поцелуй закончился, мы соприкоснулись лбами и тяжело дышали. В комнате повисло некое напряжение. Я чувствовал это по плечам Марьяны, по её тяжёлому и прерывистому дыханию. И когда она заговорила, я отчего-то тоже весь напрягся.
— Артём, — потянула она и оторвала голову от моей.
— Что, любимая?
— Скажи, а ты любишь детей? — я ещё больше напрягся, не понимая, к чему она клонит. Причём здесь я и моя любовь к детям? А потом в голове мелькнула мысль, которая выбила воздух из лёгких.
— Марьяна? — на самом деле, мой голос охрип и стал совсем тихим. — Это то, что я подумал?
Марьяна немного прищурила глаза, тяжело втянула в себя воздух и на выдохе ответила:
— В нашей стае скоро будет пополнение. Надеюсь, ты не расстроишься, — полушёпотом, в страхе говорит она.
— Малыш, — подхватываю её за бёдра и смотрю прямо в глаза, — да я на седьмом небе от счастья.
И в подтверждение своих слов начинаю её кружить. Марьяна громко смеётся, я тоже. Потом я ставлю её на ноги, целую в губы и, оторвавшись всего на миг, бегу к окну поделиться новостью с друзьями.
— Она сказала «да»! — кричу в окно что есть силы. — А ещё, я скоро стану отцом! Ура!!!
— Настя, я не могу найти свой свадебный комплект белья! — ору я так, будто дом горит. Хотя, если подумать, дом уже месяц как в состоянии пожара — свадебного.
Из комнаты доносится возмущённый стук двери.
— Ты вообще нормальная? — Настя, моя двоюродная сестра и, в частности, жертва обстоятельств. То есть, моя дружка. Она появляется в проёме, сжимая в руках расчёску как оружие. — Мы с тобой только вчера это бельё выбирали. Ты его где оставила?
— Если бы знала — не звала бы тебя! — отвечаю трагическим шёпотом, сидя посреди комнаты в окружении вывернутых ящиков, разбросанных платьев и маленького хаоса, который зовётся свадебной подготовкой. Или же — моей истерикой в преддверии свадьбы.
Настя закатывает глаза и, переступая преграды в виде разбросанных вещей, лезет под кровать.
— Марьяша, я тебя люблю, но ты невеста-апокалипсис. Нежная, красивая… и абсолютно беспомощная.
Она вытаскивает пакет, потом ещё один.
— Нашла!
— Где?!
— Там, где ты спрятала от самой себя, чтобы «не потерять». Или же просто там, куда ты забуцнула вчера ногой, когда скидывала с кровати пакеты, чтобы увалиться спать.
Я хватаю пакет, прижимаю к груди, и у меня вырывается облегчённый вздох такой силы, будто я спасла королевство от дракона.
— Не знаю, что бы я без тебя делала? — чисто риторически спрашиваю. Потому что, поверьте моему опыту, хорошая подружка невесты — это залог удачной свадьбы.
— Ты бы ездила на все примерки и закупки с пистолетом и стреляла в каждого, кто тебя не понимает.
— Пистолет — это хорошо. Потому что люди иногда слов не понимают. Словно за столом собрались — глухие, слепые и немые.
Настя смеётся и снова скрывается в ванной.
Вся последняя неделя перед свадьбой — это я, Настя, список из пятисот пунктов и нескончаемый поток звонков. Как я вообще раньше думала, что организация свадьбы — это красиво, легко и романтично?
Вот прям как в кино.
Точно. Только если ваше кино — ужастик или триллер.
В кино не показывают, как ты сидишь в примерочной без сил, когда перемерила сотню платьев, а тебе ни одно не нравится. И не показывают, как ты ревёшь над сломанным ногтем. И уж точно не показывают, как ты объясняешь флористу, что пастельно-розовый — это не «почти такой же, как персиковый».
Каждый день — мини-бой. Но зато каждый вечер — маленькое счастье, когда что-то всё-таки получается.
Потому что рядом Артём. Потому вечером я рассказываю ему о том, что делала днём, а он с облегчённым выдохом радуется, что работал, а не ездил со мной.
Вечером, когда я наконец-то растянулась на диване и размышляла, кто вообще придумал свадьбы, я вспомнила тот день…
Тот момент, когда отец вошёл в мою палату, а Артём стоял у окна и кричал товарищам, что я сказала «да».
Вот честно — мне казалось, что папа в этот момент постареет лет на десять. Лицо у него стало такое, будто в суде только что вынесли ему приговор.
— Вы что… — начал он медленно, как предупреждение перед землетрясением. А я сияю, как праздничная гирлянда, и кручу кольцом перед его лицом:
— Пап, Артём сделал мне предложение, и я согласилась!
Настя говорит, что я должна была вести себя скромнее. Но я ж Левшина. Скромность — это не ко мне.
— И, кстати… — добавляю, пытаясь удержать улыбку. — Ты скоро станешь дедом.
Я могла поклясться, что в этот момент у папы дёрнулся глаз. Плечи напряглись, дыхание сбилось… Но потом — да, я это помню отчётливо — уголки губ дрогнули. Он выдал улыбку. Настоящую.
— Точно? — переспросил он.
— Точно-точно, — кивнула я, как первоклассница. — Твои солдаты холостыми не стреляют, — зашлась я смехом. Немного истеричным. Немного с облегчением.
Папа подошёл к Артёму, посмотрел прямо в глаза, протянул ему руку. Они пожали друг другу руки крепко, по-мужски, но не враждебно.
А потом папа притянул Артёма ближе за плечо и прошептал:
— Если ты хоть раз попробуешь изменить моей дочери… я выполню своё обещание и отрежу тебе яйца. Всё понятно?
— Так точно, товарищ генерал и будущий па-па, — тянет Артём с улыбкой и похлопывает отца по плечу. Не сильно отец разделял настрой Артёма, но, как говорят, у него не было выбора.
— Марьяна! — Настя щёлкает пальцами перед моим лицом. — Ты опять в облаках?
— Я вспоминала, — улыбаюсь. — Как папа угрожал Артёму.
— О, романтика, — смеётся она. — Когда будущий тесть обещает кастрацию — значит, свадьба точно состоится, — ржёт она во весь голос, и я подключаюсь.
Сегодня я выхожу замуж за мужчину, который поднялся ко мне на четвёртый этаж и вынырнул из окна, как Бэтмен. За того, кто пережил выстрелы, хаос, войну, и всё равно выбрал меня.
А я выбрала его.
И пусть мир рушится, пусть подготовка сводит меня с ума, пусть отец срывает голос, командуя всем подряд — я счастлива.
Потому что мне достался самый терпеливый, самый красивый, самый сильный и любящий мужчина в мире. Который терпит мои истерики и перепады настроения. Который ночью вскакивает вместе со мной, когда мне вдруг в туалет захотелось. Который теперь не боится моего отца. Да и со мной — не из-за его приказа. А потому что любит. Потому что я его принцесса. Потому что рисковал жизнью ради моего спасения. И потому что не злится, что из-за одного моего глупого поста в нём трижды сделали дырки.
Потому что он идеальный!
И потому что он мой!
Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду стоять у алтаря в идеальном костюме, вживую, не под прицелом, не под угрозой смерти, а по собственной воле — да ещё и ждать свою невесту, — я бы рассмеялся. Или проверил человека на наличие повышенной температуры.
Но вот я стою. И, чёрт возьми… я волнуюсь. Да, так что ладони вспотели.
Димон согласился быть моим дружком. У меня в принципе и других вариантов не было. Да и не надо других. Он мне как брат. Он мне жизнь спас. Кто, как он, подойдёт на эту роль?!
— Брат, ты не на допросе. Чё ты такой бледный, а? — говорит негромко, да ещё и смеётся. Весело ему, видители. А мне вообще не смешно. Посмотрел бы я на него, будь он на моём месте. Тут хочешь или нет, автоматически в жар бросает. Это как в армии, когда первый раз берёшь в руки оружие. Вроде знаешь, что с ним делать, но не уверен, что справишься. Вот я понимаю, как это — быть мужем и отцом, а как справиться… стрёмно мне.
— Я не бледный, — шепчу в ответ. Голос стараюсь сделать максимально нейтральным. И не выдать всю дрожь, что внутри.
— Ты белее, чем платье невесты, — ухмыляется он.
Я делаю глубокий вдох. Стараюсь выпрямить плечи. Но всё это — просто фон. Потому что в эту секунду начинает играть музыка.
Все встают. И я слышу, как кто-то позади вздыхает, потом шепчет:
— Красавица…
И это мягкое, спокойное… а я непроизвольно улыбаюсь. Потому что они говорят о моей будущей жене.
Я оборачиваюсь. И…
Всё внутри меня останавливается.
Я много раз видел Марьяну. Злую, растрёпанную, уставшую, истерящую, смеющуюся, мокрую, грязную, напуганную — любую. Но такой… такой я её никогда не видел.
Фата аккуратно спадает по плечам. Платье будто светится — не из-за блёсток, а из-за того, как она сама сияет изнутри. Глаза — вот просто два огня. И живот, пока маленький, совсем не заметный, — но я знаю, что внутри него наше с ней продолжение.
Кто бы мог подумать…
Конечно, это вышло у меня не намеренно. Даже не знаю — в какой день. Но я счастлив, что это случилось. Сама судьба распорядилась так.
И вот она… моя жена. Моя красавица. Моя смелая девочка, которая месяц назад прошла целый ад — и выстояла.
Генерал ведёт её медленно, шаг в шаг, и я не могу отвести взгляд. Даже моргать боюсь — вдруг пропущу хоть секунду.
Я вижу, как отец её изучает, будто хочет запомнить каждую черту. Будто проверяет: счастлива ли она. И, кажется, впервые в жизни я вижу его полностью спокойным.
Потом их взгляды с Марьяной встречаются. Она улыбается. Он — тоже, чуть-чуть, сдержанно, но настоящее.
Он что-то шепчет ей что-то. Она тихо смеётся. А когда её глаза возвращаются к моим, я словно окунаюсь в прошлое.
В тот самый первый день, когда мы едва не сцепились прямо в коридоре. Когда Марьяна шипела как змея. А я бурчал, как танк на холостых. Когда мы оба притворялись, что ненавидим друг друга с первого взгляда. Хотя на самом деле — просто не понимали, что это уже было началом конца.
Путь до алтаря кажется вечностью. Я ловлю взгляд генерала — и он словно говорит:
Смотри. Это самое дорогое, что у меня есть. Береги её так, как будто она твой единственный шанс на жизнь.
Он кладёт её руку в мою. И тихо, почти неслышно:
— Волков… если что — ты знаешь, — грозно, но в то же время с надеждой. Он боится, и это нормально. Она единственная его дочь. И моя единственная любовь.
— Помню. Знаю. Люблю, — отвечаю.
Он кивает. Отходит в сторону.
И всё. Мы остаёмся вдвоём. В этом огромном зале, в тишине, которая стягивается вокруг нас как кокон.
— Привет, моя принцесса, — шепчу я.
Она улыбается — так, что у меня подкашиваются ноги.
— Привет, мой герой, — её голос мягкий, приятный, наполненный нежностью и любовью.
Боже, никогда бы не подумал, что у взрослого мужика, вояки, как я, могут быть бабочки в животе. Мои же сейчас метутся из угла в угол и наперебой поют песню о любви. Потому что эта девушка… она моё счастье.
Регистратор начинает говорить, но я слышу только её дыхание.
Её вдох и выдох.
Её сердце, бьющееся под тканью платья.
Я клянусь ей в вечной любви — и каждое слово выходит легко, будто я их всю жизнь повторял.
Я люблю тебя — одними губами шевелю. Эти три слова — только для неё. Они не для показухи или чтобы кому-то что-то доказать. Они для того, чтобы она в очередной раз почувствовала, что является всем для меня.
Когда надеваю кольцо на её палец, руки трясутся сильнее, чем когда я держал гранату. Но это куда приятнее.
Сильнее.
Мощнее.
Потому что настоящее.
— Можете поцеловать невесту, — говорит регистратор.
И я даже не даю ему договорить.
Марьяну тянет ко мне как магнитом. Она улыбается — и в ту же секунду я прижимаю её к себе.
Целую. Долго. Глубоко. Осознанно.
Так, что зал взрывается смехом и аплодисментами. Так, что генерал кряхтит:
— Ну всё, всё… хватит уже… — но улыбается. — Прилипли друг к другу как жвачки.
А Марьяна шепчет мне в губы:
— Я любовь тебя, — и вжимается в меня своим телом. Дышит прирывисто, но чувствую её улыбку на своей груди. И разве не в этом моменте счастье?! Разве не ради этого я прошёл такой долгий путь испытаний?!
Всё ради одной мажорки, которая бесила с первых секунд знакомства, но в то же время я её безумно желал. И теперь она, Марьяна Волкова. Моя любимая жена и будущая мать моего ребенка.
— Я только твоя, — поднимает голову вверх и тянется к губам.
— Навсегда, — отвечаю и целую снова в губы.
И знаю — так и будет.
— Варя, только не ешь песок!.. — устало, почти безнадёжно предупреждаю я.
И что вы думаете?
Правильно.
Моя дочь — ураган в миниатюре — смотрит на меня, хитро прищуривается… и всё равно тянет в рот песчинку, как будто проверяет границы моего терпения. И, кажись, у меня его меньше, чем у неё.
— Марьяна, расслабься, — лениво бросает Артём, сидящий на лавочке позади меня. — Детство без песка — это что? Скука. Вот я в детстве…
— Я знаю, — перебиваю. — Ты ел всё, что видел. Даже не сомневаюсь в этом, — отрываю взгляд от дочери и смотрю на мужа. А он хоть бы что — лыбу тянет, и ещё и подмигивает. Варя сейчас бы в рот песок себе засыпала, а он бы и с места не сдвинулся. Сто процентов.
— Поэтому у нас такая сильная иммунная система, — довольно фыркает он, чем подтверждает мои слова.
Я только закатываю глаза. Папочка года… Варя — копия Артёма. И внешне, и характером.
Та же решительность.
Та же энергия.
Та же способность улетать в неизвестном направлении за три секунды, если не следить за ней взглядом.
Поэтому я не моргаю, наблюдая, как она роет песочницу с таким азартом, будто строит секретный бункер.
Я не знаю, откуда у Артёма такая выдержка?!
Иногда я смотрю на него — на этого спокойного, уверенного, непоколебимого мужчину — и думаю: а ты точно не воспитывал пятерых до меня?
Потому что первые месяцы с Варей…
Господи.
Это был какой-то марафон на выживание.
Бессонные ночи, когда казалось, что время остановилрсь, если Варя не спала. И наоборот, если сон был крепким, ночь пролетала за одно мгновение. Зубы, которые лезли так, будто у ребёнка в дёсне работает маленькая буровая установка.
Мои слёзы в ванной — тихие, чтобы никто не услышал. Усталость, как бетонная плита на плечах.
А Артём…
Он будто вообще не человек был. Будто прошёл спецподготовку, в которой его научили всему, чего я не знаю.
Причём не одну подготовку. Целый марафон бойца на выживание с младенцем.
Судя по тому, как он обращался с нами, у него явно имелись:
— курсы по поведению с младенцами;
— курсы по поведению с их взвинченными мамами;
— практики медитации для тех, кто недосыпает третьи сутки;
— и, кажется, ещё какой-то внутренний генератор терпения, работающий на ядерной батарейке.
Он мог спать по два часа — и всё равно при первом шорохе Вариного крика вскакивал так, будто тревога «боевое поднятие».
И бежал к ней сломя голову. Не уверена, что при этом успевал глаза открыть.
Но всегда бежал.
А потом мог два часа носить её на руках, спокойно покачивая, пока она не утихнет. И при этом напевал колыбельную.
Да…
Пел по-настоящему отвратительно.
Ладно, признаю, пение — его слабое место. Ни один музыкальный преподаватель не выдержал бы это без алкоголя. Но Варя не слышала его фальшивых нот и спала сладко. До сих пор просит ей петь перед сном.
Но не только Варя засыпала под ужасное пение Волкова — я умудрялась тоже.
Потому что я была без сил, и потому что это делал он.
Мой мужчина.
Мой идеал.
Не муж, а сокровище мне достался. Поверьте, не всем так везёт.
Телефон пискнул, сообщая о входящем СМС. Я автоматически потянулась и, глянув на экран, замерла. Сердце на радостях забилось быстрее. Так происходит каждый раз. Уже не в первый раз запускаю, а всё так же волнуюсь.
«Проект запущен. Первый поток открыт. Сайт работает.»
— Что? — Артём уже рядом. Конечно же. Он чувствует мои эмоции раньше, чем я сама.
Я разворачиваю экран к нему.
Он улыбается. Медленно. Той гордой мужской улыбкой, от которой у меня до сих пор внутри всё переворачивается.
— Поздравляю, принцесса. Ты снова сделала это, — обнимая, говорит Артём.
Я вдыхаю, выдыхаю — и смех сам срывается. Да. Я сделала это.
Когда я родила Варю, всё казалось огромным, тяжёлым, необъятным. Тело — как чужое. Гормоны — как на американских горках. Сон — мифическая легенда.
И лишние килограммы…
О, двадцать килограммов любви, которые я набрала благодаря одному заботливому, слишком переживающему мужу.
— Марьяна, ты слишком худая, — ежедневно бурчал муж.
— Марьяна, ты мало ешь.
— Марьяна, беременной нужно набирать вес.
— Марьяна, вот тебе сырники, суп, пюре, мороженное и ещё немного пирога.
Он кормил меня так, будто собирался вывести меня в космос. Или же отправить на убой, чтобы кобылка была и с салом, и с мясом.
Поначалу я даже не замечала этих килограммов. Наверное, потому что их и не было. До семи месяцев — чуть ли не модель, с небольшим животиком. А вот после семи… началось самое интересное. Внутри меня росла Варя, а вместе с ней и я. Только за эти два месяца я набрала тринадцать килограмм. А семь — до семи месяцев. Каким чудом животик остался без единой растяжки, я до сих пор не пойму. Правда, груди так не повезло. На ней всё-таки растяжки были.
Артёма это вовсе не заботило. Кажись, я толстая ему нравилась ещё больше. Потому что обнимал ещё чаще. Целовал ещё слаще. И любил… одержимее и сильнее. Правда, пока была беременна — ещё и аккуратно, боясь навредить уже двум своим принцессам.
А после родов…
Ну… скажем так, организм был в шоке. А я — в ещё большем.
Дом, ребёнок, грудное вскармливание, бессонные ночи — и желание одно: спать при каждом удобном случае. И желательно неделю не просыпаясь.
Я долго не могла принять себя такую. Словно я жила в чужом теле. Гормоны давали сбой, и я просто ревела от беспомощности.
Но однажды я всё-таки взяла себя в руки и решила не сдаваться.
И дело было не в фигуре, к которой я постепенно привыкала. Я решила это сделать для себя.
Я начала с малого. С коротких прогулок. С лёгких тренировок по пять минут. С приготовления быстрых полезных блюд, потому что времени не было вообще.
Я показывала всё в прямом эфире — честно. Потому что от своих подписчиков я отказаться так и не смогла. И в этот раз моё возвращение было более настоящим. Когда все узнали о моём похищении… мне так много стали писать. Интересоваться, всё ли в порядке. Пришло ещё больше людей, которым была интересна моя жизнь. Такая, какая она есть.
Очень часто просили показывать Артёма. Он, конечно же, скрывался за кадром и в камеру старался не попадать. Не любил он всю эту публичность. Хотя меня во всём поддерживал.
Я перестала надевать маску «всегда всё успевающей» и показала себя настоящую. И усталость. И лень. И маленькие победы. И большие падения.
Весь марафон похудения я делилась своими маленькими фишками. И люди начали писать. Спрашивать. Поддерживать. Просить советы.
Так родилась идея марафона. А следом — программы, с которой теперь стартовал целый проект.
Мой.
Созданный не ради картинки. Не ради лайков. А ради таких же уставших женщин, которые хотят вернуть себя в своё тело.
Волков бросил армию задолго до родов. Я не могла уже терпеть его выезды. Я всегда переживала. Нервничала. Плакала. Один его выезд на боевое задание чуть не стоил нам Вари. Понимаю, что я слишком накручивала себя, но после того, как однажды я его дважды чуть не потеряла… по-другому просто не могла. Моё уважение всем жёнам военных. Ждать военного дома… не, я не смогла. Но это и к лучшему.
Потому что после принятого решения Артёма уйти, я вдруг вспомнила кое-что.
— Привет, пап, — вошла я в кабинет отца. Сегодня у мамы день рождения, и мы скромно отметим его в кругу семьи. Но для начала мне надо было лично обсудить кое-что с генералом Левшиным.
— Ого-го, какие люди и без охраны, — театрально разводит руки в стороны. — Телохранителя с собой сегодня не взяла?
— Папочка, да ты словно мысли мои читаешь, — сажусь я в кресло и складываю руки на груди.
— Так-так, это уже интересно, — закрывает отец какую-то папку и теперь смотрит только на меня. — В последний раз, когда ты вот так сидела, мой банковский счёт незаконно опустел на твою новую BMW. Что в этот раз, принцесса?
— В смысле незаконно? Ты забыл о моём дне рождения. Я считаю, что ты тогда ещё легко отделался, папочка.
— Значит, я прав. Пришла батю снова доить, — шутливо говорит. Генерал сегодня в настроении — это хорошо.
— Так, не доить, а восстанавливать справедливость, — уверенно отвечаю.
— О-че-нь интересно, — он опирается на спинку кресла, внимательно слушает.
— Дело в том, что я пришла отстаивать права своего законного супруга. Он, будучи нанятым тобой для моей личной охраны, а также трижды ранен…
— Можно ближе к сути? А то мы опоздаем к праздничному столу, — ухмыляется он.
— Так вот, генерал Левшин, вы не оплатили ему его работу.
— Чего? Он чуть тебя не угробил, — злится он.
— «Чуть» не считается, папочка. Артём доставил меня живой, а значит, заслуживает оплату. А ещё… — поднимаю глаза к потолку и подсчитываю сумму, — за то, что его жизни грозила опасность, вы должны ещё моральную компенсацию. И, учитывая, что вы просрочили сроки выплаты…
— Тебе надо не блогером быть, а бизнесменом. Вон как отца на бабки разводишь, — смеётся он.
— Всего лишь требую своё. Артём — мой муж, а значит, ты меня вздул на деньги.
— Видно, что моя дочь, — снова смеётся. — Сколько?
Деньги, которые отец перевёл на мой счёт, мы вложили в наше общее охранное агентство. Теперь Артём ищет клиентов и предоставляет им охранные услуги. И я хочу сказать — это перспективное дело. Мы не бедствуем.
И сейчас, сидя на лавочке детской площадки, я смотрю на Варю… и понимаю, что всё, что было — это правильно.
Жизнь идёт.
Меняется.
Но становится только лучше.
Варя в этот момент поднимает голову и кричит:
— Мааааа! Па! Пилог! — и приносит нам комок песка, аккуратно сложенный на картон.
— Это торт, — поправляет Артём, вставая и подхватывая её на руки. — И он очень вкусный. Ммм… песочный.
— Папаааа! — хохочет она, сжимая его за шею.
Я смотрю на них — двух одинаковых сумасшедших.
Моих.
Самых любимых.
Артём подходит, целует меня в щёку и тихо говорит:
— Говорил же, ты всё сможешь.
— И ещё не всё, — улыбаюсь. — Это только начало.
Он прищуривается.
— Амбициозно.
— А ты что думал? Я Левшина.
— Ты Волкова, — поправляет он и, приобняв, добавляет: — но от Левшина тебе, конечно, тоже досталось.
Мы смеёмся.
Варя смеётся.
Солнце садится.
И я впервые за долгое время чувствую абсолютное спокойствие.
Три года назад нас чуть не убили. Сегодня мы едим песочный пирог с дочкой.
Жизнь — удивительная штука.
И прекрасная.