Родилась я в станице Кисляковской аккурат в тот год, когда по всей Кубани саранча прошла и сожрала всё подчистую. Мать потом говорила: «Ты, Верка, видать, вместо саранчи уродилась — такая же голодная до жизни». И права была, царство ей небесное. Отец мой, Афанасий Ильич Горобец, был кузнецом. Фамилия наша — Горобец, что значит «воробей», но характером мы все были орлы. Отец говорил: «Воробей — птица живучая. Где хочешь выживет. И мы такие же». Кузня его стояла на краю станицы, и дым из трубы видно было за версту. С детства я туда бегала, как другие девки бегают на речку или на посиделки. Сидела в углу на мешке с углём и смотрела, как отец работает. А он пел. Всегда пел, когда ковал. И молот у него стучал в такт песне — дзынь-дзынь-дзынь. И запах этот — горячего металла, окалины, угольного дыма — для меня был лучше всяких духов. Мать ругалась: «Афоня, ты чего девку к кузне приучаешь? Кто её замуж возьмёт с руками в окалине?» А отец только посмеивался: «Возьмут, Дуся. Нашу Верку за милую душу возьмут. Потому что она не просто баба — она работница». Сыновей у них не случилось. Бог дал только меня, и то слава богу — мать тяжело рожала, чуть не померла. Так что я стала отцу и за сына, и за дочь. Лет с десяти уже мехи раздувала. К двенадцати — гвозди выпрямляла. А в пятнадцать сама подкову сковала, да так, что отец прослезился и сказал: «Ну всё, Верка. Теперь ты — кузнец. Не хуже моего». В сорок первом мне семнадцать стукнуло. Отца на фронт не взяли по возрасту и по брони — кузнецы в тылу были нужны не меньше, чем солдаты на передовой. Но мужиков из станицы повымели подчистую. Остались старики, бабы да дети. И вот тогда я встала к наковальне уже не как отцова помощница, а как полноправный кузнец. Работали мы на износ. Спали по три-четыре часа. Ели что придётся — мать умудрялась из крапивы борщ варить и лепёшки из отрубей печь. Но выстояли. Потому что знали: надо. Кому-то надо было плуги ковать, чтобы пахать. Кому-то — подковы, чтобы лошади возили грузы. Кому-то — скобы для снарядных ящиков. Мы делали всё. И когда в сорок пятом объявили Победу, отец обнял меня прямо в кузне, мы оба чумазые, в саже, пропахшие железом и дымом, и он сказал: «Ну, Верка, теперь жить будем». Это был лучший день в моей жизни, хоть я и плакала тогда навзрыд сама не знаю от чего. После войны отец ещё десять лет работал. А потом сдал. Руки уже не те, глаза не те. И он передал кузню мне. Официально. При всей станице. Сказал: «Ты — кузнец, дочка. Лучше меня. Береги кузню, и она тебя прокормит». Я приняла молот из его рук и поклялась, что не посрамлю отцову память. Так и работала. И до сих пор, когда думаю о нём, слышу его голос и стук его молота.Замуж я вышла поздно, по станичным меркам, — в двадцать два. Но я всё в кузне пропадала, не до женихов было. А Степан Коваленко сам пришёл. Тракторист, здоровенный как медведь, усы как у Будённого. Заявился в кузню с подковой, которую якобы поправить надо. А подкова-то новая была, без изъяна. Я это сразу поняла, но виду не подала. Он стоит, смотрит на меня — я как раз молотом по наковальне лупила, искры во все стороны. А он вдруг говорит: «Девка, ты чего такая здоровая?» Я опешила. «А ты чего такой любопытный?» — «Я не любопытный. Я свататься пришёл». Вот так. Без ухаживаний, без цветов. Сразу свататься. Я рассмеялась ему в лицо. А он стоит и смотрит серьёзно, упрямо. И я вдруг поняла: это мой человек. Степан оказался мужем золотым. Не пил, не гулял, работал от зари до зари. И главное — никогда не говорил мне бросить кузню. Он гордился мной. Хвастался перед своими трактористами: «Моя Верка такую ось выковала — ни один завод не сделает». Мы прожили с ним сорок два года. Душа в душу. До самой его смерти. Он ушёл тихо, во сне. Я проснулась утром, а он уже холодный. Хорошая смерть. Я ему всегда желала такой. А себе — почему-то нет. Детей мы со Степаном родили семерых. Семеро — это, по-моему, ещё и маловато. Я бы и десятерых родила, если бы здоровье позволило и если бы Степан не сказал в какой-то момент: «Вер, давай уже остановимся, а то дом скоро лопнет». А я что? Я любила, когда в доме шумно. Когда полы грязные оттого, что по ним целый день бегают. Когда холодильник всегда открыт, а хлеб исчезает быстрее, чем я его испечь успеваю. Когда утром просыпаешься не от петухов, а от детского крика и топота. Вот это жизнь. Вот это счастье. Тишина и покой — это не для меня. Тишина — она для стариков и для больных. А пока я молодая да здоровая — пусть ор стоит до небес. Я и в кузне работала с младенцем на руках. Бывало, старшие в школе, а младшего не с кем оставить — ну я его в люльку и в кузню. Степан ругался: «Ты чего ребёнка в дыму держишь?» А я ему: «Ничего, закаляется. Кузнечный дым — он целебный. Вон, Гришка всё детство в кузне провёл — и ни одной простуды за всю зиму». Степан только головой качал, но не спорил. Он знал: со мной спорить — себе дороже. Старший, Гришка, пошёл в отца — такой же здоровенный, молчаливый, надёжный. Тракторист. Когда он в первый раз сам вспахал поле, я стояла на краю и плакала. Не знаю отчего. От гордости, наверное. Мария — красавица, вся в мою мать, только характер мой. За агронома вышла, в Краснодар уехала, но каждое лето с внуками — как штык. Я ей говорю: «Машка, ты бы хоть предупредила, что приедешь», а она: «Мама, ну мы ж соскучились». И ведь не поспоришь. Потом двойня — Петро и Павло. Вот уж кто мне дал жару. Всё детство друг друга лупили, всё детство что-то делили, а теперь — лучшие друзья, водой не разольёшь. Оба механизаторы, оба женаты, у обоих по двое детей. Когда приезжают в гости, я на них смотрю и смеюсь: «Надо же, а ведь я думала, вы друг друга поубиваете до совершеннолетия». А они хохочут: «Мам, мы ж просто характер закаляли». Ольга — тихая, задумчивая, вся в мою мать Евдокию. Единственная с высшим образованием. Учительница. Когда она говорит что-то про педагогику и методику, я половины не понимаю, но киваю с умным видом. Горжусь ею страшно. Наталья — хохотушка, каких свет не видывал. Вышла за военного, мотается по гарнизонам, звонит раз в месяц: «Мама, у нас тут опять переезд!» Я ей: «Наташка, у тебя дети не успевают школу закончить, а ты всё скачешь». А она хохочет в трубку: «Зато весело!» Ну что с ней делать? Лишь бы счастлива была. И младшенький, Ванька. Я его в сорок три родила. Думала — не вытяну, возраст уже не тот. Но вытянула. И он единственный перенял ремесло. С детства в кузне пропадал, всё за мной хвостиком ходил: «Мам, дай молот подержать. Мам, покажи, как гвоздь выпрямлять. Мам, научи». Я смотрела на него и видела себя в детстве. Ту же искру в глазах. Ту же любовь к железу. Когда я передавала ему кузню официально, при всех, я сказала: «Вань, береги её. Это не просто работа. Это душа наша. От деда к отцу, от отца ко мне, от меня к тебе. Не прерви цепь». Он стоит сейчас в кузне, работает. И когда я слышу стук его молота, моё сердце поёт.Теперь у них у самих дети. Двенадцать внуков. И трое правнуков уже есть — от Гришкиных старших. Собираемся на Пасху всей оравой — двадцать пять человек, если с мужьями и жёнами. Дом трещит по швам. Столы ставим и в хате, и во дворе, если погода позволяет. Я сижу во главе и думаю: «Господи, и это всё — моё? И это всё — от меня, от Степана, от нашей любви?» И такая гордость берёт, такое счастье, что словами не передать. Это и есть главное богатство. Не деньги, не награды, не звания. А вот это — когда полный дом детей и внуков, когда все живы-здоровы, когда смех звенит и песни поют. Ради этого стоило жить. Ради этого стоило пахать как лошадь все эти годы. Я иногда смотрю на них и думаю: вот оно, моё бессмертие. Не в памятниках, не в наградах. А в них. В детях. Во внуках. В правнуках. Они понесут дальше. И фамилию, и ремесло, и память. Когда меня не станет, они соберутся за этим же столом. И кто-то скажет: «А помните бабу Веру?» И начнут вспоминать. Кто-то — как я его на коленях качала. Кто-то — как я его в кузне гвозди учила выпрямлять. Кто-то — как я ему подзатыльник дала за то, что воровал варенье из погреба. Кто-то — как я пела казачьи песни вечером на завалинке. И это будет лучшая память. Живая. Тёплая. Своя. Ради такой памяти стоило рожать семерых. И ещё бы столько же родила, если бы могла. А с колхозом история особая вышла. В восемьдесят втором умер наш председатель, старый Перепелица. Прямо на правлении — встал и упал. Инфаркт. Схоронили честь по чести. И встал вопрос: кого теперь? Время тяжёлое, планы спускают бешеные, отчитываться надо, а в колхозе бардак. Доярки пьют, трактора стоят, поля зарастают. На собрании все молчат. Райком предлагает какого-то варяга с дипломом, но никто его не знает и знать не хочет. И тут встаёт мой Степан и говорит: «А чего искать? Вот Вера Афанасьевна. Кузнеца знает, хозяйство знает, всех вас знает. Её станица уважает. Давайте её председателем». Я чуть не поперхнулась. Какой из меня председатель? У меня образование — семь классов и кузня. Но зал загудел. И знаете — поддержали. Потому что кому было надо, кроме меня? Меня каждая семья знала: кому плуг починила, кому подкову, кому сковородку. Мне верили. Так я стала председателем колхоза «Светлый путь». Первые полгода думала — сдохну. Бумажки, отчёты, план по надоям, план по посевам, план по сдаче зерна. Я ночами сидела, материлась как сапожник и разбиралась в бухгалтерии. Степан приносил чай и вздыхал: «Сама согласилась, Вер. Терпи». Я терпела. Выгнала пьющих доярок, набрала молодых девчат, сама их выучила. Отремонтировала трактора — в кузне выковала детали, которые заводы годами не поставляли. Вставала в пять утра, шла на ферму, проверяла поля, если надо — брала молот и чинила плуг. Через год колхоз вышел в передовые. Через два получил переходящее знамя. Через три мы снабжали молоком весь район. Меня вызывали в райком, предлагали идти выше. Я отказалась. Моё место здесь, сказала. В станице. С людьми. А в ваших кабинетах я зачахну. Так и проработала председателем пятнадцать лет. До самой пенсии. А потом вернулась в кузню, потому что кузня — это моё, это у меня в крови, и никакие бумажки этого не заменят. Старость подкралась незаметно. Вроде только вчера я ещё мешки с углём таскала и молотом махала с утра до ночи, а сегодня уже спина болит и ноги не ходят. Степан помер пять лет назад, и после него я стала сдавать. Сначала понемногу, потом всё быстрее. Дети уговаривали переехать в город, к Машке или к Ольге, но я отказывалась. Как я брошу дом? Как брошу кузню? Тут всё моё. Тут каждая половица скрипит родным голосом. Тут в саду яблони, которые мы со Степаном сажали. Тут его могила на станичном кладбище. Нет, сказала. Никуда не поеду. И осталась.А в то утро я пошла в огород. Дел-то — всего ничего: собрать огурцы к обеду. День был солнечный, тёплый, из тех дней ранней осени, когда лето уже уходит, но ещё цепляется за землю. Я наклонилась над грядкой, потянулась за огурцом — и вдруг сердце схватило. Да так, что в глазах потемнело. Я попыталась выпрямиться, но не смогла. Земля качнулась под ногами. Помню, как хваталась за штакетник, как крикнула кого-то из соседей — кажется, крикнула, а может, и нет. Прибежали. Подняли. Унесли в хату. Вызвали скорую, детей обзвонили. А я лежала на своей кровати и думала: «Надо же, какая глупость. Не в кузне упала, не на работе, не в поле — а на грядке с огурцами. Вот уж позорище». Дети съезжались кто как мог. Машка примчалась из Краснодара на ночной электричке. Наталья взяла отпуск и прилетела с Дальнего Востока. Гришка приехал на своём тракторе — сказал, так быстрее, чем ждать автобус. Двойня явилась вместе, как всегда. Ольга пришла пешком — школа рядом. И Ванька, мой младшенький, сидел у кровати и держал меня за руку. Ту самую, что когда-то молот держала. Они все сидели вокруг — семеро детей, и ещё внуки, кто постарше. Комната полная, дышать тесно, а мне хорошо. В кои-то веки все вместе. Как на Пасху. Только повод невесёлый. Я смотрела на них и думала: хорошая была жизнь. Трудная до чёртиков, но хорошая. Всё, что могла, — сделала. Всех родила, всех выкормила, всех на ноги поставила. Дом построила, сад посадила, колхоз из грязи вытащила, кузню отцову сохранила и сыну передала. Двенадцать внуков. Трое правнуков. Это ли не богатство? Ванька гладил мою руку и молчал. Он вообще у меня молчаливый, в отца. Машка плакала, уткнувшись в плечо мужу. Двойня стояла у порога, оба здоровенные, а лица растерянные, как в детстве, когда что-то натворят и не знают, как признаться. Ольга читала молитву — губы шевелились без звука. Наталья пыталась шутить, но голос срывался. А я смотрела на них и чувствовала — пора. Не страшно. Даже любопытно. Что там, за чертой? Есть ли что-то? Или просто темнота и покой? — Вы это, — сказала я тихо, потому что громко уже не могла, — не ревите тут. Я своё отжила. Хорошо отжила. Честно. С песней. А вы живите дальше. И кузню берегите. Она вас прокормит, как меня кормила. Ванька кивнул. Я видела — ему трудно говорить. И всем трудно. Да и мне уже трудно. Сил почти не осталось. Я закрыла глаза. В ушах ещё стоял голос Натальи — она что-то говорила, кажется, про внуков, про то, что они скоро приедут. А потом голоса стали затихать, уплывать, будто я погружалась в тёплую воду. Темнота сгустилась. А потом вдруг — свет. Яркий, тёплый, спокойный. Не слепящий, а мягкий, как солнце сквозь листву яблони в нашем саду. И тишина. Глубокая, какой на земле не бывает. И покой. Настоящий покой. Я пошла в этот свет. Не оглядываясь. Там, позади, остались дети, внуки, кузня, дом — всё, что я любила. А впереди — что-то новое. Я не знала, что. Но страха не было. Было только любопытство и чувство, что всё идёт как надо. Свет становился ярче, теплее, ближе. Я шагнула в него — и исчезла. А где-то в станице Кисляковской, в хате с резными ставнями, затихла песня. И Ванька, младший сын, закрыл матери глаза. И заплакал. Первый раз за много лет. Скупо, по-мужски, но горько. — Прощай, мама, — прошептал он. — Спасибо тебе за всё.А Вера Афанасьевна была уже далеко. Очень далеко. Там, где её никто не знал. Там, где её никто не ждал. Там, где всё должно было начаться заново. Но она пока об этом не знала. Она просто шла в свет. И свет был добрым.

Свет был тёплый и мягкий, как летнее утро в станице, когда выходишь на крыльцо с кружкой парного молока и смотришь, как солнце встаёт над тополями. Я шла в этот свет, не оглядываясь, и чувствовала покой. Такой покой, какого при жизни никогда не знала. Ни забот, ни болей в спине, ни мыслей о том, что надо бы угля заказать и крышу в кузне перекрыть до осени. Просто тишина. Просто тепло. А потом в этом свете появился кто-то. Сначала — силуэт. Потом — фигура. Мужик. В промасленной робе, руки в окалине, на плече — молот, и молот этот светился, будто его только что из горна вынули. Пахло от него кузнечным дымом, горячим металлом и чем-то таким... нездешним. Я остановилась и упёрла руки в бока — привычка, выработанная годами. Если перед тобой незнакомый мужик, а ты баба, да ещё и председатель колхоза, то первым делом покажи, кто тут главный. — Ну здравствуй, Вера Афанасьевна, — сказал он. Голос густой, как гудение горна. — Давненько я за тобой наблюдаю. Очень давненько. — А ты кто такой будешь, мил человек? — спрашиваю. — И почему это ты за мной наблюдаешь? У нас на Кубани за бабами подглядывают только через забор, и то — по праздникам. Он засмеялся. Смех у него был такой, что свет вокруг задрожал. — Я, Вера Афанасьевна, бог. Бог кузнецов. Зовут меня... — он задумался на секунду, будто сам забыл своё имя, а потом ухмыльнулся, — зовут меня Кузьма Кузнецов. Можно просто Кузьма. Или дядя Кузя. Ну, или как там у вас на Кубани говорят? Кузьмич? Я прищурилась. — Бог, говоришь? А чего тогда имя у тебя как у тракториста из соседнего колхоза? У нас в станице у одного тракториста тоже фамилия Кузнецов была. Ванька Кузнецов. Вечно пьяный и вечно без отчёта за солярку. — Так я специально, — он подмигнул. — Чего мне выпендриваться? Я бог простой, рабочий. Не как эти — в белых одеждах и с нимбами. Те в облаках сидят, а я при деле. У меня, знаешь, сколько кузнецов по всем мирам? За всеми присмотреть надо. — Ну допустим, — говорю. — И чего тебе от меня надо, Кузьма Кузнецов? Я, по-моему, померла. Или как? — Померла, померла, — закивал он. — С этим всё в порядке. Вон, там твои уже ревут. Ванька тебе глаза закрыл. Хороший парень. Весь в тебя. Но это, — он сделал паузу, — не конец. Я тебе предлагаю новую жизнь. — Это как? — А вот так. Есть один мир. Параллельный, называется. Там магия, там всё не как у вас. И главное — там кузнец только мужская профессия. Женщина в кузне — это табу. Святотатство. Преступление. Представляешь? — Представляю, — говорю. — Дурость несусветная. Железу всё равно, кто его куёт — баба или мужик. Лишь бы руки из плеч росли. — Вот! — он аж пальцем ткнул в мою сторону. — Вот именно! И я так думаю. Но у них там свои порядки. Тысячелетиями заведено. Скучно им. Пресно. Нужен кто-то, кто эти порядки перевернёт. Кто устроит шоу. И ты мне подходишь. Характер — кремень. Руки — золотые. Язык — острый. Семерых детей родила, двенадцать внуков вырастила, колхоз из грязи вытащила. Ты — терминатор в юбке. — В чём? — Неважно. Короче, Вера Афанасьевна, я тебя отправляю в тот мир. В тело одной девицы, которая только что померла. Там как раз кузнец нужен. Вернее, кузнечиха. Но это секрет. Поначалу тебе придётся доказывать, что ты не верблюд. Я помолчала. Взвесила. — А зачем мне это? — спрашиваю. — Я своё отжила. Дом построила, сад посадила, детей вырастила. Мне на покой пора. А ты меня — в новый мир, да ещё и доказывать что-то?— А затем, — он прищурился, — что ты там нужна. И ещё затем, что я тебе дам такие способности, каких у тебя при жизни не было. Магию кузнечную. Будешь чувствовать металл как живой. Будешь ковать такие вещи, что люди ахнут. И ещё бытовую магию дам. — Какую магию? — Бытовую. Ну, там, огонь в горне разжечь без спичек. Воду в ведре подогреть. Косу заплести, чтоб не растрепалась. Пироги печь так, что тесто само всходит. Мелочи, а приятно. — Пироги — это хорошо, — признала я. — Но этого мало. Ты меня, Кузьмич, в чужой мир отправляешь, где я никого не знаю, где баба у наковальни — преступление. Там меня, может, на костре сожгут в первый же день. А ты мне — пироги? — А ты торгуйся, — он ухмыльнулся. — Я люблю, когда торгуются. И я начала торговаться. Это был, наверное, самый странный торг в истории всех миров. — Значит так, — говорю. — Магию кузнечную — это раз. Магию бытовую — это два. Но мало. Я хочу понимать их язык. И читать, и писать. Чтобы не как дура: пришла в новый мир и ни бельмеса. — Сделаем, — кивнул он. — Ещё хочу силу. Такую, чтобы ни один мужик поперёк не встал. — Будет тебе сила. Ты и в своём теле мешки с углём таскала, а в новом вообще богатыршей станешь. — Это хорошо. Но тело чтобы было молодое. Не хочу опять со спиной мучиться и с ногами. Хочу лет на двадцать, не старше. — Молодое, — согласился он. — Двадцать лет. Здоровое, крепкое. В самом соку. — И красивое, — добавила я. — Хватит с меня. Я всю жизнь чумазая ходила. Хочу хоть раз в жизни красавицей побыть. Тут он как-то замялся. — Красивое... — протянул. — Ну, понимаешь, Вер... С красотой там сложно. Мир-то магический. Там разные расы есть. Люди, эльфы, гномы, орки... — Орки? — переспросила я. — Это которые зелёные и с клыками? — Ну да. Но ты не волнуйся, ты будешь не орком. Почти. Ну, может, совсем чуть-чуть. Но тело будет мощное! Молодое! Здоровое! А красота — она, знаешь, в глазах смотрящего. Кому-то и орчиха — красавица. — Стоп, — я подняла руку. — Ты что мне там приготовил, Кузьмич? Какая ещё орчиха? — Ну... — он отвёл глаза. — Ты не думай, это всё в рамках торга. Ты просила мощное тело? Просила. Молодое? Просила. А цвет кожи и наличие клыков в договоре не оговаривалось. — Так. — Я скрестила руки на груди. — А ну колись. Что за тело? — Тело отличное, — затараторил он. — Девка двадцати лет. Здоровая, как бык. Рост — под два метра. Плечи — во! Руки — во! Сила — немереная. И магия в ней спит, между прочим, хорошая магия, от отца-кузнеца досталась. Ты её разбудишь. А что кожа зелёная, так это даже экзотично. И клыки... ну, клыки только нижние, и они не очень большие. Входит в рот — и нормально. Почти нормально. Я стояла и молча смотрела на него. Он под моим взглядом начал ёрзать. — Это твоя шутка такая? — спросила я тихо. — Решил повеселиться? — Ну... есть немного, — признался он. — Я ж говорил: скучно мне. А тут такой случай. Кубанская казачка в теле орчихи! Да это ж комедия! Ты представь: заходишь ты в кузню, а там мужики сидят, важные такие, бороды поглаживают. И тут входишь ты. Зелёная. С клыками. С молотом на плече. И говоришь: «Здорово, козлы. Кто тут главный?» У них же лица вытянутся!— Кузьмич, — говорю, — ты бы ещё рога мне приделал. — О! — он поднял палец. — Хорошая мысль! Но нет, рогов не будет. Только клыки и цвет. И ещё уши, может, чуть заострённые. Но это мелочи. — Мелочи?! — Вер, ну послушай. Это ж всё решаемо. Клыки можно подпилить, если мешают. А зелёный цвет... Ну, будешь говорить, что это у тебя такая магия. Или что ты из далёкой страны. Или что ты переболела чем-то в детстве. Придумаешь что-нибудь. Ты ж баба с фантазией. Я вздохнула. С одной стороны, хотелось ему врезать. С другой — он бог. Да и предложение, если честно, было заманчивым. Новая жизнь. Молодое тело. Магия. Кузня. И пусть зелёная, пусть с клыками — но ведь это не главное. Главное — руки и голова. А с руками и головой у меня всегда был порядок. — Ладно, — говорю. — Пусть зелёная. Но тогда ты мне добавляешь ещё одну способность. — Какую? — Я хочу чуять людей. Нет, не мысли читать. А понимать, кто с добром пришёл, а кто с подвохом. Устала я от интриг. В колхозе такого насмотрелась, что на три жизни вперёд хватит. — Сделаем, — кивнул он. — Лёгкая эмпатия. Будешь чувствовать намерения. Не всегда, не на сто процентов, но в целом. — И ещё, — добавила я. — Ты говорил, у вас там порталы бывают. Хочу иногда к своим заглядывать. К внукам. Хотя бы раз в год. — Двусторонний портал? — он присвистнул. — Сложно. Но я подумаю. Сделаем так: ты проживи в том мире год. Освойся. Докажи, что ты там нужна. А через год я тебе организую портал. Идёт? — Идёт, — говорю. — Но учти: если обманешь — я тебя и на том свете достану. Я баба упрямая. — Знаю, — он ухмыльнулся. — Поэтому тебя и выбрал. Он протянул руку. Я пожала. Рукопожатие у него было крепкое, кузнечное. И в этот момент я почувствовала, как в меня вливается что-то. Сила. Знание. Магия. Язык того мира вдруг стал понятным — слова, буквы, всё уложилось в голове, будто я с детства на нём говорила. И ещё — тепло. Кузнечное тепло. Будто я стояла у горна и держала в руках раскалённую заготовку. — Ну всё, — сказал Кузьма. — Пора. Давай, Вер. Не подведи. Устрой им там веселье. Чтоб искры летели. — Постой, — говорю. — А как ту девушку звали? В чьём теле я очнусь? — Берта. Дочь кузнеца Гуннара. Отец месяц назад помер. Кузню отобрал староста. Сама Берта умерла этой ночью — не выдержало сердце. Так что тело свободно. И ты в нём будешь хозяйкой. — Берта, — повторила я. — Ладно. Пусть Берта. — Ну, бывай, Вера Афанасьевна. — Он подмигнул. — И помни: клыки — это не недостаток. Это изюминка. — Я тебе покажу изюминку, — начала я, но свет вокруг уже сгущался, и голос Кузьмы затихал, и всё уплывало... А потом — резкая боль в груди. И тьма. И холод. Я открыла глаза. Потолок был низкий, бревенчатый, закопчённый. Пахло гарью, запустением и почему-то прокисшим молоком. Я лежала на жёсткой кровати, укрытая каким-то тряпьём. Тело было чужое, но я его уже чувствовала — сильное, молодое, здоровое. Сердце билось ровно и мощно. Руки... Я подняла руки к лицу.Они были зелёные. Я зажмурилась. Открыла снова. Зелёные. Не бледно-зелёные, не салатовые, а такой глубокий, насыщенный зелёный, как крапива в июне. Я пошевелила пальцами — работают. Кожа чуть шершавая, но тёплая, живая. — Кузьмич... — прошептала я. — Ну Кузьмич... Я села на кровати. Огляделась. Рядом, на тумбочке, стоял кувшин с водой. Я заглянула в него — поверхность воды сработала как зеркало. И оттуда на меня уставилось лицо. Молодое. Скуластое. Глаза большие, жёлтые, с вертикальным зрачком, как у кошки. Нос прямой, с горбинкой. Губы полные. А из-под верхней губы торчали два нижних клыка. Небольшие, но заметные. Я провела по ним языком — острые. Во рту помещаются, жевать не мешают, но вид придают тот ещё. Уши и правда были чуть заострённые — Кузьмич не соврал. Я посидела минуту молча. Потом глубоко вздохнула. И сказала вслух, глядя в закопчённый потолок: — Кузьмич, ты у меня допрыгаешься. Я тебе такое шоу устрою, что ты сам позеленеешь. Дай только срок. Где-то далеко-далеко, за гранью миров, бог Кузнецов хохотнул и поудобнее устроился наблюдать за своим новым любимым спектаклем. А я встала с кровати и пошла искать одёжу. Потому что какой бы ты ни была — зелёной, жёлтой, в крапинку, — а встречать новую жизнь надо одетой. Особенно если эта жизнь начинается в мире, где баба в кузне — преступление, а ты — баба с клыками и ростом под два метра. Впереди было много дел. Нужно было отстоять кузню. Нужно было понять, что это за мир. Нужно было найти тех, кто убил отца Берты. Нужно было выжить. Но это всё — завтра. А сегодня я просто сидела у окна, смотрела на чужое небо и привыкала к новому телу. Зелёному. С клыками. Молодому и сильному. «Ничего, — думала я. — Прорвёмся. Не с такими справлялись». И где-то в глубине души, в том месте, где живёт азарт и кузнечный жар, уже разгорался огонь. Огонь новой жизни. Новых приключений. Новой битвы. Я улыбнулась — и клыки блеснули в лунном свете. — Ну держитесь, — сказала я неизвестно кому. — Вера Афанасьевна пришла.

Я не спала до рассвета. Сидела у окна, смотрела, как медленно светлеет небо над деревней, и слушала чужую память. Она не обрушилась сразу, не накрыла волной. Она просачивалась по капле: запах, обрывок лица, вкус слова, движение руки. И я не мешала. Я знала: чтобы жить дальше, надо понять, кем была эта девушка. Берта. Её отец, Гуннар, пришёл в эти края один, с маленькой дочкой на руках и с молотом за спиной. Он был человек, но человек с примесью — в роду у него то ли дварфы затесались, то ли ещё кто, потому что росту он был невеликого, зато в плечах — косая сажень, и руки такие, что гвозди пальцами гнул. В деревне его не сразу приняли. Чужак всегда чужак. Но кузнец в деревне — это не просто ремесленник. Это сердце. Без кузнеца ни плуга, ни подковы, ни гвоздя для гроба. И Гуннару выделили участок на отшибе, у леса. Он своими руками поставил кузню — добротную, на каменном фундаменте, с горном, который не гас даже в лютую зиму. Мать Берты он привёз откуда-то издалека. Она была орчанка. Не чистокровная — полукровка, но орчьей крови в ней хватало, чтобы родиться зелёной, клыкастой, с жёлтыми глазами и силой, которой позавидовал бы иной мужик. Как они встретились, Берта не знала — отец не рассказывал. Он вообще не любил говорить о прошлом. Но мать помнила смутно: большая, тёплая, пахнущая травами и дымом. Она умерла, когда Берте было три года. Роды. Ребёнок тоже не выжил. Гуннар остался один с дочкой. Он поднимал её сам. И ночами не спал, и кашу варил, и косу заплетал, и первые слова учил. Берта росла крупной — орчья кровь брала своё. Уже к десяти годам она была выше иных взрослых мужиков. Но отец никогда не давал её в обиду. И главное — он никогда не стыдился её. Когда деревенские мальчишки дразнили её «зелёной» и «клыкастой», он выходил из кузни, брал молот и говорил спокойно: «Ещё раз услышу — буду говорить с вашими родителями. А потом с вами». Молот при этом он держал так, что желающих продолжать не находилось. Но в кузню он её не пускал. Наотрез. — Не женское это дело, Берта, — говорил он. — Железо любит мужскую руку. Жар любит мужской глаз. Ты лучше по дому. Готовка, уборка, огород. Это твоё. И она слушалась. Она была послушной дочерью. Готовила еду, стирала, обихаживала дом, копалась в огороде, доила козу. Она выросла хозяйственной и домовитой, несмотря на клыки и рост. В деревне к ней привыкли. За глаза, конечно, всё равно звали «зелёной Бертой» или «орчихой», но в лицо — уважали. Потому что, во-первых, боялись Гуннара и его молота. А во-вторых, Берта никогда никому не сделала зла. Она была добрая. Может быть, слишком добрая для этого мира. Два года назад в деревню пришла эпидемия. Что это была за хворь — никто не понял. Люди начинали кашлять кровью, гореть в лихорадке и таяли за несколько дней. Гуннар пытался лечить травами, которые собирала Берта, но травы не помогали. Умер мельник. Умерла его жена. Умерли трое детей пекаря. Умер староста — прежний, хороший мужик, который когда-то выделил Гуннару участок. Деревня опустела наполовину. Люди боялись выходить из домов. Перестали ездить на ярмарку. Перестали сеять. А потом заболел Гуннар.Берта выхаживала его как могла. Не спала ночами. Поила отварами. Молилась всем богам — и светлым, и тёмным, и тем, о которых даже не слышала. Но эпидемия не щадила никого. Он сгорел за пять дней. Сильный, кряжистый мужик, который когда-то гнул пальцами гвозди, превратился в тень. Он умер на руках у дочери, и последними его словами были: «Береги кузню. Не отдавай». Берта осталась одна. Ей было девятнадцать. Огромная, зелёная, клыкастая девка, которая ничего не умела, кроме как готовить, стирать и копаться в огороде. Потому что отец не научил её ковать. Не разрешал. «Не женское это дело». И теперь кузня стояла холодная, а Берта смотрела на неё и не знала, что делать. Новый староста, Ольгерд, которого выбрали после эпидемии, потому что больше никто не хотел браться за эту должность, пришёл на третий день после похорон. Он был из местных, сын бывшего старосты, но характером пошёл не в отца. Отец был мужик справедливый, а сын — крыса. Мелкий, суетливый, с бегающими глазками. Он пришёл с двумя своими амбалами-сыновьями и с бумагой, в которой было написано, что кузня отходит общине. — По закону и обычаю, — сказал он, пряча глаза, — женщина не может держать кузню. — Но это кузня моего отца, — сказала Берта. — Он построил её своими руками. — Твой отец мёртв, — ответил Ольгерд. — А ты — баба. И не просто баба, а полуорчанка. Ты вообще должна радоваться, что тебе разрешают остаться в деревне. Мы выделим тебе домик. Вон, на краю, где раньше жила знахарка. А кузня отойдёт общине. Берта пыталась спорить. Но что она могла? Она не умела ковать. Не умела доказывать. Не умела драться — отец её и этому не учил, оберегал. Она умела только плакать. И она плакала, стоя у дверей кузни, пока сыновья старосты заколачивали двери досками и вешали сургучную печать. Домик, который ей выделили, был не домом, а развалюхой. Знахарка умерла во время эпидемии одной из первых, и дом стоял пустой больше года. Крыша текла. Пол прогнил. Печь дымила. Берта перетащила туда отцовы вещи, что успела забрать: одежду, инструменты, миски, кружки. Всё остальное Ольгерд объявил «имуществом общины». Она прожила одна месяц. Месяц тишины. Месяц голода. Месяц отчаяния. Есть было почти нечего. Коза, которую держал Гуннар, сдохла ещё во время эпидемии. Огород зарос сорняками. Деньги, что были у отца, Ольгерд «конфисковал» — якобы в уплату долгов перед общиной, хотя никаких долгов не было. Берта продала отцов сапоги, чтобы купить муки. Потом — его зимний плащ. Потом — мамино ожерелье, единственную память о матери. Деревенские помогали кто чем мог — тётка Марта приносила молоко, Ганс-плотник починил крышу, — но постоянно кормить огромную девку никто не мог. Да и не хотел связываться со старостой. Берта пыталась наняться в работницы. Но кому нужна зелёная орчанка, которая к тому же ещё и дочь кузнеца? Ольгерд распустил слух, что кузнец Гуннар водился с тёмными силами, что его болезнь была проклятием за какие-то старые грехи, и что Берта унаследовала это проклятие. Люди шептались. Отводили глаза. Никто не хотел нанимать проклятую. Она худела. Слабла. Перестала выходить из дома. Лежала в тёмной хате и смотрела в потолок, а по щекам текли слёзы. И однажды ночью её сердце не выдержало. Тихо, без крика, без боли. Просто остановилось. А через несколько часов в это тело вошла я. Вот такую историю рассказывала мне чужая память, пока я сидела у окна и смотрела на рассвет над деревней Дубки. У меня сжимались кулаки. Не только от жалости к Берте — хотя и от жалости тоже. От злости. От холодной, кузнечной злости на несправедливость. Девчонку затравили. Просто затравили. Потому что она была не такая, как все. Потому что она была зелёная. Потому что она была дочерью кузнеца. Потому что она была одна.И ещё я злилась на Гуннара. Хороший мужик, добрый, работящий. Но зачем он запрещал дочери ковать? Зачем оберегал от того, что могло бы её спасти? «Не женское это дело». Тьфу. Сколько таких «не женских дел» я переделала за свою жизнь! И ничего — руки не отсохли, голова не треснула. Если бы он научил Берту работать с железом, она бы сейчас была жива. Она бы отстояла кузню. Она бы прокормила себя. Но он оставил её безоружной. Из любви. Из заботы. А получилось — обрёк. Я встала. Потянулась. Тело было мощное, молодое, полное сил. Несмотря на месяц голода и запустения, оно ещё держалось. Орчья кровь — живучая кровь. Я чувствовала, как внутри гудит сила, которую я пока не понимала до конца. Кузнечная магия, обещанная Кузьмичом, ещё не проснулась, но уже ворочалась где-то глубоко, как зверь в берлоге. И бытовая магия тоже была здесь — я это поняла, когда машинально провела рукой над остывшим очагом, и он вдруг слабо замерцал, будто я разбудила спящий уголёк. Я подошла к двери. Открыла. Вдохнула утренний воздух. Пахло осенью, прелой листвой и дымом. Деревня просыпалась: где-то мычала корова, где-то скрипел колодезный журавль. И в сотне шагов от моего дома стояла кузня. С заколоченными дверьми. С сургучной печатью. Холодная. Мёртвая. Но она ждала. Я это чувствовала. Металл внутри неё ждал. Горн ждал. Наковальня ждала. — Ничего, Берта, — сказала я вслух. — Я тебя в обиду не дам. И кузню твою не отдам. Ты не умела ковать — я умею. Ты не умела драться — я умею. Ты была добрая и послушная — а я злая и упрямая. Посмотрим, кто кого. Я заплела волосы (машинально отметила, что они рыжие, густые, до пояса — единственное, что досталось Берте не от орков, а от какой-то рыжей прабабки), натянула отцовскую рубаху, подвернула рукава и вышла во двор. Мне нужен был молот. И мне нужна была кузня. Староста Ольгерд ещё не знал, с кем он связался. Но он узнает. Очень скоро узнает. Я обернулась к двери хаты и увидела на косяке вырезанные отцовской рукой буквы. «Гуннар и Берта. Дубки. Год 1272 от Основания». Я провела по ним пальцами и кивнула — не то им, не то себе, не то Кузьмичу, который наверняка сейчас сидел где-то там, в своём божественном далеке, и ухмылялся в усы. — Ну погнали, — сказала я. И пошла к кузне. Зелёная, клыкастая, чужая в этом мире. Но уже — хозяйка. Где-то далеко-далеко, за гранью миров, бог Кузнецов хлопнул себя по колену, отхлебнул чего-то из кружки и сказал сам себе: — Вот теперь начнётся веселье.

Утро началось с того, что я обошла деревню. Не просто так, не из любопытства — мне нужно было понять, кто тут власть и какие законы. Память Берты тут помогала слабо: она жила замкнуто, отца слушалась, в чужие дела не лезла. А мне без понимания раскладов никак нельзя. В кузне ковать — это половина дела. Другая половина — знать, с кем говорить и кого опасаться. Первым делом зашла к тётке Марте. Она как раз доила козу и, увидев меня на пороге, чуть не выронила подойник. — Берта! — ахнула она. — Ты... ты другая какая-то. — Какая есть, — говорю. — Марта, ты мне вот что скажи: кто тут над старостой? Есть над ним власть или он тут царь и бог? Оказалось, есть. Над старостой — окружной управляющий, который сидит в городе за три дня пути. Над окружным — губернатор. Над губернатором — король. Но до короля далеко, а окружной в деревню не ездит — у него своих забот хватает. Так что староста тут и правда почти царь, но с оговоркой: если он нарушает королевское уложение, его можно призвать к ответу. Только кто будет призывать? Крестьяне — народ тёмный, законов не знают. А кто знает — молчит, потому что себе дороже. — А где эти законы посмотреть? — спрашиваю. — Так у жреца в храме книга есть, — говорит Марта. — Но он её никому не даёт. Говорит, простым людям незачем голову забивать. Ну-ну. «Незачем». Знаю я это «незачем». Сама пятнадцать лет в колхозе с такими же грамотеями боролась, которые норовили спрятать бумажки подальше, чтобы люди правды не знали. Я поблагодарила Марту, выпила кружку молока и пошла к кузне. Там меня уже ждали. Двери были заколочены, на ставнях — сургучная печать старосты. Но я не для того сюда попала, чтобы на печати любоваться. Сорвала доски, сорвала печать, вошла внутрь. Кузня встретила меня холодом и запахом старой золы. Всё на месте: наковальня, горн, меха, инструменты. Только пыль и паутина. Я провела рукой по наковальне, и металл отозвался глухим, но тёплым гулом — признал. Растопила горн — уголь вспыхнул, будто сам захотел гореть. Бытовая магия работала. Меха задышали. Я как раз раздувала первый жар, когда в дверях появился мужик. Невысокий, крепкий, с бородой и с мешком инструментов за плечами. Одет по-дорожному. Вид растерянный. — Ты кто? — спросил он, глядя на меня снизу вверх. — Кузнец, — говорю. — А ты? — Мастер Отто, — сказал он. — Меня гильдия прислала. Староста написал, что кузня свободна. — Староста соврал, — ответила я спокойно. — Кузня не свободна. Кузня моя. Отца моего, Гуннара. Если хочешь работать — иди в старый дом на краю деревни. Там есть сарай, можно переоборудовать. Инструментом поделюсь. А это место занято. Он хотел возразить, но я в этот момент подняла молот — просто чтобы переложить с места на место. Мастер Отто посмотрел на молот, на мои плечи, на клыки, которые блеснули в свете горна, — и вышел. Без лишних слов. Умный мужик. Через час прибежал староста. Сыновья его топали следом, как два медвежонка, позади плёлся жрец Светлого Круга, а за ними тянулась толпа зевак — вся деревня собралась поглазеть на представление. — Берта! — заорал Ольгерд ещё от калитки. — Ты что творишь, зелёная?! Ты сорвала печать! Это преступление! Кузня отходит общине по закону и обычаю, и баба... — По какому закону? — перебила я и вышла на порог. — По обычаю! — Обычай — это не закон, — говорю. — Я тут ночью не спала, записи отцовы читала. В королевском уложении сказано: кузню можно забрать только за долги. У Гуннара долгов не было. Все налоги уплачены. Вот расписки. Можешь проверить. Я достала пергаменты, которые нашла в отцовом сундуке. Протянула жрецу — он грамотный, пусть читает. Жрец взял бумаги, помялся, пробежал глазами. Толпа затихла. Даже куры перестали кудахтать. — Расписки подлинные, — сказал жрец нехотя. — Налоги уплачены за два года вперёд. Печать окружного управляющего имеется. Долгов перед короной нет. Толпа ахнула. Ольгерд побагровел так, что я испугалась — не хватил бы удар. — Ты... ты подделала! — выкрикнул он. — Печать подделать нельзя, — ответил жрец, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на удовлетворение. Видать, не любил он старосту. — И ещё, — добавила я. — Ты, Ольгерд, как староста, должен знать законы. А ты их не знаешь. Или знаешь, но нарушаешь. И в том, и в другом случае это позор для должностного лица.Вот тут деревня загудела по-настоящему. Я услышала смех. Кто-то крикнул: «Правильно, Берта!» Кто-то зааплодировал. Ольгерд стоял красный, сжав кулаки, и не знал, что сказать. Его сыновья переглядывались растерянно. Жрец спрятал руки в рукава и отошёл в сторону, показывая, что он в этом споре не участник. Староста проиграл. И он это знал. И я это знала. И вся деревня знала. Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Толпа потихоньку рассосалась. Я вернулась в кузню и села на лавку. Первый бой я выиграла. Но радость была недолгой. Вечером того же дня, когда я возилась с горном, в дверь постучали. Не кулаком — палкой. Тяжело так, угрожающе. Я открыла. На пороге стояли пятеро мужиков. Я их знала — деревенские, из тех, кто всегда держится старосты. Один — мельник, двое — сыновья пекаря, ещё двое — просто работяги, здоровые, угрюмые. От них пахло потом и самогоном. — Чего надо? — спросила я. — Разговор есть, — сказал мельник. — Ты, Берта, сегодня выиграла. Бумажки у тебя, печати. Мы люди тёмные, против бумажек не попрём. Но кузнеца-бабы у нас не будет. Не допустим. — Не допустите — и что? — я скрестила руки. — А то, — он шагнул ближе, — что кузня может сгореть. Случайно. Ночью. Искра вылетит из горна, уголёк упадёт на стружку... Сама понимаешь. Дело житейское. Я молчала. Смотрела на них. Пятеро. Плюс те, кто их послал. Плюс те, кто будет молчать и отводить глаза. Вся деревня. Не все, конечно. Марта не будет. Ганс-плотник не будет. Но большинство — будут. Потому что им не нужна баба в кузне. Им это поперёк горла. И они сожгут кузню, а потом скажут: случайность. И никто не докажет. И некому доказывать — окружной далеко, король ещё дальше, а я одна. Я поняла это не сразу. Но когда поняла — внутри всё опустело. Не от страха. От усталости. Я могла бы драться. Могла бы выйти против них с молотом — и разбросать, как котят. Но за ними придут другие. И ещё. И ещё. Это война, которую нельзя выиграть в одиночку. Деревня против меня. И сколько бы я ни махала молотом, деревня всё равно останется деревней. Со своими законами, со своими страхами, со своей глухой нелюбовью ко всему чужому. А я здесь чужая. Даже в теле Берты, которая прожила тут всю жизнь, — чужая. — Поняла, — сказала я тихо. — Идите. Они ушли. А я села и задумалась. Утром я пошла к старосте. Он сидел у себя во дворе, пил что-то из кружки и, увидев меня, поперхнулся. — Ольгерд, — говорю без предисловий, — давай договоримся. Ты хочешь кузню — я готова продать. Он уставился на меня, не веря ушам. — Продать? — Продать. Кузня в хорошем состоянии. Горн новый, меха новые, наковальню мне прислали из самой гильдии. Инструменты все на месте. Дом тоже отходит. Я уеду. Ты получишь кузню. Всё честно.Он задумался. Я видела, как в его голове крутятся колёсики: подсчитывает выгоду, прикидывает, как это будет выглядеть перед деревенскими, перед окружным. С одной стороны, он меня ненавидит. С другой — возможность получить кузню законно, без скандала, без бумажек, которые я могу отправить в город... — Сколько? — спросил он. И начался торг. Я заломила цену такую, что он аж подскочил. Он стал сбивать. Я стояла на своём. Мы ругались, хлопали дверьми, снова садились за стол. Он звал жреца, чтобы тот оценил кузню. Жрец назвал сумму меньше моей. Я сказала: «Тогда я не продаю, а пишу жалобу окружному о том, что староста угрожает поджогом». Жрец побледнел. Ольгерд скрипнул зубами и набавил цену. Через три часа ударили по рукам. Сумма вышла хорошая. Мне хватит на дорогу до столицы, на жильё на первое время и на кое-какой инструмент, чтобы начать работать на новом месте. — И ещё, — сказала я, когда он отсчитывал деньги. — Место в купеческом обозе. Я знаю, что обоз уходит завтра. Ты договоришься. — Куда ты едешь? — спросил он. — В столицу, — ответила я. Он посмотрел на меня странно: не то с облегчением, не то с тревогой. Но ничего не сказал. На следующий день я стояла у деревенских ворот. Со мной был мешок с инструментами, узел с одёжей и кошель с деньгами. Купеческий обоз — пять телег, гружённых шерстью, зерном и бочонками с мёдом, — уже трогался. Купец, толстый мужик в бархатном берете, посмотрел на меня с сомнением: — В столицу, значит? А деньги есть? Я показала кошель. Он взвесил его в руке и кивнул. — Залезай. Только учти: дорога дальняя, через перевал, а там разбойники шалят. — Справимся, — сказала я и забралась на телегу. Колёса заскрипели. Деревня Дубки поплыла назад. Я смотрела, как уменьшается кузня — та самая, которую Гуннар строил своими руками, в которой Берта выросла, в которой я впервые почувствовала металл. Сердце щемило. Но я знала: поступила правильно. Иногда отступление — это не поражение. Иногда это единственный способ сохранить силы для настоящей битвы. Куда я ехала? В столицу. Я не знала, что меня там ждёт. Не знала, как примет меня гильдия. Не знала, смогу ли устроиться и найти своё место. Не знала даже, где буду ночевать в первый день. Но я знала одно: я больше не Берта, которую можно запугать и выгнать. Я — Вера Афанасьевна Горобец. И если мне не нашлось места в деревне, значит, я найду его в столице. В кузне или на торгу, среди мастеров или среди простого люда. Найду. Своё. Место. Обоз катил на восток. Солнце поднималось над перевалом. Впереди была столица. И новая жизнь. Настоящая. Моя.

Обоз катил на восток уже пятый день. Дорога была наезженная, купеческая, но трясло на ухабах так, что зубы стучали. Я сидела на телеге, привалившись спиной к тюкам с шерстью, и смотрела, как проплывают мимо поля, перелески, деревеньки. Красиво тут было. Не по-нашему, не по-кубански, но красиво. Леса густые, тёмные, с подлеском, из которого то и дело доносились какие-то шорохи. Небо высокое, светлое, облака плывут неспешно. Воздух пахнет хвоей и влажной землёй. Обоз был большой — двенадцать телег, не считая моей. Купец, которого звали господин Бертрам, вёз шерсть, зерно, мёд в бочонках, выделанные кожи и ещё что-то в запечатанных ящиках, про что он не распространялся. Охраны — два десятка наёмников при оружии. Народ бывалый, обветренный, смотрели по сторонам зорко, но без лишней нервности. Видно, не первый раз шли этим трактом. Господин Бертрам, когда я забиралась на телегу, смерил меня взглядом — я возвышалась над ним на две головы, а он даже бровью не повёл. — Сиди тихо, девка, — сказал он мне, задрав голову. — Не высовывайся. Если что — молчи. Ты баба, а баба в дороге должна быть незаметной. Я посмотрела на него сверху вниз. Он был мне по плечо. Толстенький, кругленький, в бархатном берете, с золотой цепочкой на пузе. И он говорил мне, зелёной, клыкастой, ростом под два метра, «сиди тихо, девка». Я хотела было ответить, но сдержалась. Не потому что испугалась, а потому что поняла: он не со зла. Он просто так привык. Для него все бабы — «девки», независимо от роста, веса и количества клыков. Так устроен этот мир. Я здесь чужая, и чем меньше я буду спорить с каждым встречным, тем дольше проживу. Спорить надо не с купцами. Спорить надо с системой. Я села тихо. И думала. Думала я о том, что ждёт меня в столице. Экзамен в гильдии кузнецов, о котором говорил мастер Грегор, — это, конечно, хорошо. Но кто меня допустит до этого экзамена? Явится в гильдию зелёная орчанка с клыками, в мужской рубахе и с молотом за плечами, и скажет: «Здрасте, я кузнец, хочу сдать экзамен». Да меня на порог не пустят. Скажут: «Женщинам нельзя». И всё. И никакие бумажки не помогут, потому что бумажки — это одно, а традиции — другое. Я уже поняла, как тут устроено: законы писаны для людей, а для таких, как я, — обычай. Обычай сильнее закона. И если обычай говорит, что баба в кузне — позор, то никакой патент не спасёт. Значит, надо искать обходной путь. Какой? Я пока не знала. Но я знала, что обходные пути всегда есть. На третий день пути к нашему обозу присоединились попутчики. Трое. Двое мужчин и женщина. Одеты неброско, но добротно — кожа, металл, никаких излишеств. У каждого — оружие. У мужчин — мечи и арбалеты, у женщины — два коротких клинка на поясе и сумка с какими-то склянками. Двигались они легко, слаженно, будто каждый знал своё место без слов. Я сразу определила: бывалые. Не наёмники — наёмники ходят по-другому, тяжелее, развязнее. Эти были профессионалы какого-то особого толка. Они попросились идти с обозом — им было по пути до столицы. Господин Бертрам согласился с радостью: лишние бойцы в дороге не помешают, тем более что плату они не просили. Так за ужином у костра я с ними и познакомилась. Старшего звали Грегор — высокий, жилистый, с седыми висками и шрамом через левую бровь. Говорил он мало, но веско. Второго звали Мартин — молодой, рыжий, весёлый, с обаятельной улыбкой и вечно грязными руками. Женщину звали Элис — тёмные волосы, острые скулы, взгляд спокойный и цепкий. Она мне понравилась сразу: не суетилась, не кокетничала, смотрела прямо и с интересом. Они были охотниками на монстров. Я, когда услышала, оживилась. В моём мире монстры водились разве что в кино или в байках про снежного человека. А тут, оказывается, это профессия. Настоящая. С лицензией, с гильдией, с расценками. И главное — я сразу заметила: Элис, женщина, спокойно работает охотницей, и никто ей не говорит «не женское это дело». Почему? Чем охота на монстров отличается от кузнечного дела? Это был вопрос, который я хотела задать. Но сначала — про монстров. Мы сидели у костра долго — почти до рассвета. Я расспрашивала, они рассказывали. Сначала охотники отнеслись ко мне настороженно — зелёная, клыкастая, кто знает, что у неё на уме. Но я задавала такие вопросы, что они быстро поняли: я не просто любопытствую, я дело пытаюсь понять. А деловые люди всегда друг друга уважают, какого бы цвета ни была кожа. Первым делом я спросила про монстров. Какие бывают? Где водятся? Сколько платят? Грегор хмыкнул, но ответил обстоятельно. Монстры водились повсюду — в лесах, в горах, на болотах, в старых руинах. Но большинство тварей держалось подальше от человеческого жилья. Опасными становились те, кто выходил к людям: раненый зверь, голодный выводок, старая тварь, которую выгнали с её территории. Охотники получали заказы от деревень, от городов, от гильдий. У них была своя гильдия — Гильдия охотников на монстров, одна из самых уважаемых в королевстве. Работа была опасная, но прибыльная. — Шкура василиска, — рассказывал Мартин, — стоит от пятидесяти золотых, если целая. Яд — отдельно, от двадцати. Когти грифона — от десяти за штуку, перья — от пяти. Взрослый грифон в хорошем состоянии может уйти за сотню. А молодого мы недавно живьём брали — сетью и сонным зельем.— Живьём? — переспросила я. — Ну да. Живой грифон стоит вдвое дороже мёртвого. Его можно приручить, если знать как. Но это уже не наша забота — наша забота поймать и доставить. Я слушала и запоминала. Цены, названия, особенности. Всё это могло пригодиться. Потом разговор перешёл на столицу. Я спросила, что там есть, кроме гильдий. И Мартин начал рассказывать про Академию Светлого Круга — главное учебное заведение королевства. Там учили магии, алхимии, артефакторике, боевым искусствам. Поступить мог не каждый, но выпускники получали патент и открытые двери во все сферы. — А кузнецов там учат? — спросила я. — На артефакторском факультете есть кузнечное дело. Но туда берут только мужчин. Традиция. Я нахмурилась. Опять. Но тут я перевела взгляд на Элис и спросила то, что вертелось на языке с самого начала разговора: — А тебе как удалось стать охотницей? Ты же женщина. Почему тебя взяли? Почему охота на монстров — это можно, а кузнечное дело — нельзя? В чём разница-то? Там опасно, тут опасно. Там сила нужна, тут сила нужна. Где логика? Элис усмехнулась, но ответила не она. Ответил Грегор. Он выбил трубку о каблук, задумчиво посмотрел на угли и сказал: — Логики нет. Традиция — она не про логику. Охота на монстров — это грязное дело. Опасное, кровавое, неблагородное. Аристократы этим не занимаются, только простолюдины да отставные военные. Поэтому гильдии охотников всё равно, кто ты — мужчина, женщина, орк, эльф. Лишь бы дело знал и спину прикрывал. А кузнечное дело — другое. Кузнецы всегда были в почёте. Кузнец — это мастер, это уважаемый человек, это почти священная профессия. Кузнецы куют оружие для короля. Кузнецы — элита среди ремесленников. А элита не любит пускать к себе чужаков. Женщина в кузне — это удар по их престижу. Им кажется, что если баба сможет ковать не хуже мужика, то их уважение рухнет. Вот и держатся за свои правила. — То есть, — медленно проговорила я, — если бы кузнецы были грязными и никому не нужными, меня бы пустили без проблем? — Именно, — кивнул Грегор. — Чем престижнее гильдия, тем она закрытее. Охотники на монстров — мы открыты, потому что нас и так не слишком уважают. Алхимики берут женщин, потому что алхимия считается женским делом — зелья, травы, настойки. Целители — то же самое. А кузнецы, артефакторы, боевые маги — это мужские клубы. Туда просто так не войти. — Но войти можно, — добавила Элис. — Через турнир. Потому что от победителя не отмахнёшься. Победитель — это престиж. А престиж гильдии важнее традиций. У кузнецов такого турнира нет, но есть другой путь. — Какой? — спросила я. — Академия, — сказал Грегор. — Раз в год Академия проводит открытый турнир для всех желающих. Без различия пола, расы и сословия. Победитель получает право поступить на любой факультет по своему выбору. Любой. Даже на артефакторский. А получив диплом артефактора, ты автоматически становишься членом гильдии. Без экзаменов, без одобрения старейшин. Потому что артефактор — это высшая ступень. Выше только придворные маги. Я замолчала. В голове крутились мысли. Турнир. Открытый. Для всех. Это был шанс. Не гарантия — шанс. Но я за свою жизнь привыкла хвататься за шансы. — Турнир проводят перед летним солнцестоянием, — продолжал Грегор. — У тебя есть около полугода. Три этапа: отборочные испытания, поединки и финал. Боевой, магический и ремесленный. Готовиться надо серьёзно. — Я готова, — сказала я. — Я и не к такому готовилась. Под утро, когда костёр уже догорал, а охотники начали собираться в дорогу — им нужно было уходить вперёд, какой-то срочный заказ в предместьях столицы, — Элис подошла ко мне и села рядом.— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнесла она негромко. — Ты сильная. Это видно. Но сила — это не всё. В столице тебя будут проверять на прочность каждый день. Не только кулаками — словами, взглядами, сплетнями, правилами, которые написаны так, чтобы ты проиграла ещё до начала. Я через это прошла. И я знаю: одной силой не справиться. Нужны союзники. Нужны друзья. Нужны те, кто прикроет спину не потому, что ты им заплатила, а потому, что ты им дорога. — У меня пока нет таких, — призналась я. — Будут, — сказала она. — Ты из тех, кто притягивает людей. Просто не отталкивай их. И не пытайся всё делать в одиночку. Она пожала мне руку — крепко, по-мужски — и ушла догонять Грегора и Мартина. А я осталась у догорающего костра и ещё долго смотрела в угли. Через два дня обоз добрался до столицы. Город открылся внезапно — сначала дымка на горизонте, потом отдельные башни, потом стены. Огромные, каменные, серые от времени, с башнями, на которых развевались флаги Империи Светлого Круга. Ворота были распахнуты, и в них текли бесконечным потоком телеги, всадники, пешие. Стража у ворот лениво проверяла документы, взимала пошлину и пропускала всех подряд. Я спрыгнула с телеги, поправила мешок с инструментами за плечами и встала перед воротами. Стражник, молодой парень в мятом мундире, поднял на меня глаза, открыл рот, закрыл, потом сказал: — Это... проходите. Прямо. Только без драк. — Договорились, — сказала я и вошла в город. Столица встретила меня шумом, гамом, запахом дыма и жареного мяса, криками торговцев, стуком колёс и звоном колоколов. Улицы были узкие, кривые, мощёные булыжником. Дома — в три-четыре этажа, с островерхими крышами и флюгерами. Над городом возвышался замок — белый, с золотыми шпилями, он сиял в лучах заходящего солнца так, что глазам было больно. Я стояла посреди этой суеты — зелёная, клыкастая, с мешком за плечами, — и не знала, куда идти. У меня был кошель с деньгами, были инструменты, была цель. Но не было ни жилья, ни знакомых, ни чёткого плана. Только полгода до турнира и желание доказать, что я не просто «девка», которой велят сидеть тихо. — Ничего, — сказала я сама себе. — Прорвёмся. Не в первый раз. И шагнула в город. Навстречу новой жизни. Навстречу турниру. Навстречу всему, что приготовил для меня этот мир — со всеми его традициями, гильдиями, монстрами и клыками. Где-то далеко-далеко бог Кузнецов хмыкнул, поудобнее устроился в своём небесном кресле и приготовился смотреть второе действие своего любимого спектакля. А я пошла искать ночлег. Впереди было полгода. Полгода, чтобы стать из чужачки — своей. Из «девки» — мастером. Из Берты — снова Верой Афанасьевной, которой всё по плечу.

Столица оглушила меня сразу. Я думала, что после колхозного базара в разгар сезона меня ничем не удивишь, но тут было другое. Там — свои, кубанские, с песнями и подсолнухами. А здесь — чужие. Тысячи чужих, и все куда-то бегут, кричат, торгуются, ругаются. Запахи — дым, жареное мясо, дублёная кожа, специи, конский навоз, духи — сбивались в один плотный ком, который стоял в воздухе, как туман. Я шла по мостовой и вертела головой, стараясь не упустить ничего важного и не налететь на прохожих. Прохожие, кстати, на меня тоже оглядывались. Ещё бы: зелёная, клыкастая, ростом под два метра, с мешком за плечами. Такое не каждый день увидишь даже в столице. Первым делом мне нужно было где-то поселиться. Я знала правило, выученное ещё в колхозные времена: пока не освоился — не трать деньги на удобства. Удобства — для тех, кто уже стоит на ногах. А я пока не стояла. Я шла по улицам, заглядывала в переулки, читала вывески. Вывески тут были разные: «Трактир "Золотой гусь"», «Постоялый двор "Королевский приют"», «Гостиница "Три розы"». Всё это выглядело дорого, и я проходила мимо. Мне нужно было что-то попроще. Что-то для работяг, для приезжих без претензий. Таверна «Кривой котелок» нашлась в переулке у городской стены, подальше от центра. Вывеска облезлая, окна мутные, но из трубы шёл дым, а у дверей сидел здоровенный рыжий кот и вылизывал лапу. Кот мне понравился. Я вошла. Внутри было темно, дымно и шумно. За столами сидели работяги, возчики, пара стражников не на службе, какой-то старик дремал в углу над кружкой пива. Пахло кислым элем, жареным луком и мокрой шерстью. Трактирщик — толстый, лысый, с передником, заляпанным чем-то бурым, — стоял за стойкой и протирал кружки. Он поднял на меня глаза, оценил габариты, клыки, цвет лица — и не сказал ни слова. Просто кивнул, признавая моё право находиться здесь. — Комната нужна? — спросил он деловито. — Нужна, — говорю. — Самая дешёвая. — Медяк в неделю. Туалет в конце коридора. Вода в колодце во дворе. Еда отдельно. — Беру. Он протянул ключ — большой, ржавый, с деревянной биркой. Комната оказалась под крышей: маленькая, с косым потолком, с узкой кроватью, с колченогим столом и с окошком, выходящим на задний двор. Чисто, но бедно. Мне хватит. Я бросила мешок на кровать, села на табурет и впервые за долгое время выдохнула. Всё. Я в столице. Я поселилась. Теперь надо было думать, что делать дальше. Деньги у меня были — те самые, что я выторговала у Ольгерда за кузню. Не огромные, но на первое время хватит. Однако тратить их просто так я не собиралась. Деньги, как и силы, надо расходовать с умом. Значит, нужно было найти работу. Не кузнечную — в гильдию меня пока никто не пустит, да я и не готова ещё, — а какую-нибудь простую, временную. Такую, чтобы платили хоть немного, кормили и давали крышу над головой. А главное — чтобы оставалось время на подготовку к турниру. С турниром надо было разбираться. Я знала только то, что рассказали охотники: Академия Светлого Круга, открытый турнир раз в год, три этапа, победитель получает право поступить на любой факультет. Но этого было мало. Мне нужны были подробности. Когда именно турнир? Где записываться? Какие испытания? Как судят? Кто судит? И главное — как готовиться? Я ведь не просто с улицы пришла, у меня магия есть. И кузнечная, и бытовая. Но я пока ею пользоваться толком не умела. Бытовая — та ещё туда-сюда: огонь разжечь, воду подогреть, косу заплести. А кузнечная — только-только просыпалась. Я чувствовала металл, это да. Но чувствовать — одно, а работать с магическим металлом — совсем другое. Этому надо было учиться. А где? И у кого?На следующий день я спустилась в общий зал и подошла к трактирщику. Его звали Оскар — я узнала это, подслушав, как к нему обращаются завсегдатаи. — Господин Оскар, — говорю, — работа не нужна? Я не гордая. Могу полы мыть, посуду, уголь таскать, что угодно. Он посмотрел на меня оценивающе. — Посуду мыть — это хорошо, — сказал он. — У меня прежняя посудомойка сбежала с каким-то заезжим торговцем. Осталась дыра в штате. Работа грязная, плата маленькая, но кормлю и комната твоя бесплатно будет. Идёт? — Идёт. Так я стала посудомойкой в таверне «Кривой котелок». Работа была знакомая: в колхозе я и не такое делала. Гора грязных тарелок после ужина, котёл с кипятком, зола для оттирания жира, мокрый фартук и красные руки. Я вставала затемно, мыла посуду после завтрака, потом помогала на кухне — почистить овощи, разделать мясо, подбросить дров в печь, — потом снова посуда после обеда, потом ужин, и так до полуночи. Уставала так, что к концу дня руки гудели. Но это была хорошая усталость. Рабочая. И главное — я была при деле, при еде и при жилье. Деньги из кошеля почти не тратила. А ещё у работы в таверне было одно важное преимущество: через «Кривой котелок» проходило много народу. Возчики, наёмники, студенты, мелкие торговцы, отставные солдаты, бродячие артисты. Все они ели, пили и разговаривали. А я слушала. И постепенно, день за днём, из обрывков разговоров у меня начала складываться картина. Первое, что я узнала: Академия действительно существует. Это не слухи. Это огромное учебное заведение в центре столицы, занимает целый квартал, обнесена стеной, и внутри у неё свои порядки. Факультетов много: общей магии, боевой магии, алхимии, целительства, артефакторики, бытовой магии и ещё несколько, которые я не запомнила с первого раза. Студенты носят мантии разного цвета в зависимости от факультета. Учатся долго — от трёх до семи лет. После выпуска получают патент и звание мага такого-то ранга. Второе: турнир. Открытый турнир Академии действительно проводится раз в год, перед летним солнцестоянием. Участвовать может любой желающий, независимо от пола, расы, сословия и гражданства. Турнир состоит из трёх этапов. Первый — отборочный: проверка базовых знаний и способностей. Второй — профильный: состязание по выбранному направлению, у каждого факультета своё. Третий — финальный: поединок или демонстрация мастерства перед комиссией из преподавателей Академии. Победитель получает право зачисления на любой факультет без экзаменов и без оплаты обучения. Более того — победитель получает стипендию от короны на всё время учёбы. Это было как раз то, что мне нужно. Но была одна загвоздка. О турнире говорили с уважением, но и с изрядной долей страха. Испытания там были серьёзные. На артефакторском факультете, например, требовалось не просто сковать какую-то вещь, а создать артефакт — предмет с магическими свойствами. Для этого нужно было знать теорию магии, понимать структуру металлов, уметь вплавлять заклинания в материал. Этого я пока не умела. Моя кузнечная магия проявлялась стихийно: я чувствовала металл, он меня слушался, я могла выковать отличный плуг или подкову. Но артефакт — это другое. Артефакт — это сознательное соединение ремесла и магии. Этому нужно было учиться. Где? В Академию меня пока не пускали. В гильдию — тоже. Оставалось одно: самообразование и поиск людей, которые могли бы помочь. Я начала с книг. В столице была библиотека — публичная, при городском совете. Вход туда стоил недорого, и я пару раз в неделю после утренней смены ходила туда читать. Книги по магии были, но большинство — для студентов, с формулами и терминами, которые я не понимала. Я и в своём-то мире с высшим образованием не была знакома, а тут — магическая теория. Голова пухла. Но я не сдавалась. Выписывала себе в тетрадку основные понятия, пыталась запомнить классификацию металлов, читала про свойства магических сплавов. Медленно, со скрипом, но дело шло. Параллельно я пыталась разобраться со своей магией. По ночам, когда посуда была перемыта и таверна затихала, я выходила во двор, садилась на перевёрнутый ящик и пробовала. Бытовая магия давалась легче: огонь в очаге слушался меня с полуслова, вода в ведре нагревалась, если я того хотела, а один раз я даже заставила веник подметать пол сам собой — правда, потом он упал и рассыпался, а я полночи собирала прутья. С кузнечной было сложнее. Я брала в руки старый гвоздь или обломок подковы и пыталась почувствовать его так, как чувствовала в кузне Гуннара. Получалось не всегда. Иногда металл отзывался — я слышала его структуру, его скрытые трещины. Иногда — молчал. Я поняла, что магия зависит от моего состояния. Когда я спокойна и сосредоточена — она работает. Когда устала или злюсь — нет. Значит, нужно было учиться владеть собой. Не просто махать молотом, а контролировать каждую эмоцию, каждую мысль. Это было самое трудное. Я за свою жизнь привыкла быть прямой и открытой: что думаю, то и говорю, что чувствую, то и делаю. А тут требовалось другое. Тоньше. Сложнее. Но я училась. Медленно. Шаг за шагом.К концу первого месяца случилось то, чего я сама не ожидала. Бытовая магия, которую я считала чем-то вроде приятного довеска к основному дару, вдруг начала усиливаться. Да так, что я сама испугалась. Началось с тарелок. Я стояла у корыта с горой грязной посуды после ужина — тарелки, миски, кружки, жирные котлы, — и думала о том, что завтра опять идти в библиотеку, а я не успела дочитать главу про магические сплавы. Руки машинально тёрли тарелку мочалкой, мысли витали далеко, и вдруг я заметила, что тарелка в моей руке уже чистая. Я потянулась за следующей — и она вдруг сама нырнула в корыто, побултыхалась в воде и выскочила обратно на сушилку. Чистая. Я замерла. — Это ещё что за фокусы? — сказала я вслух. Тарелка в ответ весело звякнула. Следом за ней ещё три тарелки, две миски и здоровенный котёл, который в обычное время я оттирала минут десять, попрыгали в воду, побултыхались, выскочили и улеглись сушиться. Я стояла и смотрела на это безобразие. Посуда мылась сама. Более того — она делала это с явным удовольствием, будто играла. Тарелки подпрыгивали, сталкивались друг с другом, тихонько звенели. Я оглянулась на дверь кухни — не видит ли кто? Но Оскар ушёл в погреб за пивом, а повариха дремала в углу. Никто ничего не заметил. Я села на табурет и попыталась понять, что произошло. Видимо, бытовая магия, которую Кузьмич вложил в меня, всё это время росла. Как мышца, которую тренируешь незаметно, просто занимаясь повседневными делами. Я каждый день мыла посуду — и магия подстроилась под мои желания. Я хотела, чтобы тарелки мылись быстрее? Пожалуйста. Я уставала? Вот тебе помощь. Через пару дней до меня дошло, что бытовая магия — это не просто «огонь разжечь» и «воду подогреть». Это управление предметами. Движение. Я начала экспериментировать осторожно, когда никто не видел. И вскоре у меня появился ещё один фокус. Со шваброй вышло вообще случайно. Я собиралась мыть полы в общем зале после закрытия — посетители разошлись, Оскар запирал двери, — и вдруг подумала: «Господи, как же я устала. Хоть бы эта швабра сама ходила». И швабра пошла. Я стояла с открытым ртом, а швабра деловито, как живая, вышагивала по залу, окунала себя в ведро с мыльной водой, отжималась о край и снова принималась елозить по половицам. Это было до того смешно и до того неожиданно, что я расхохоталась в голос. Швабра приостановилась, будто оглянулась на меня через невидимое плечо, и продолжила. — Ты смотри, — сказала я ей. — Ещё таверной управлять начни. Может, тебя вместо Оскара поставить? Швабра не ответила, но мне показалось, что она прошлась по углам как-то особенно тщательно. С тех пор я стала осторожнее. Днём, при посторонних, я мыла посуду руками и полы тёрла как обычный человек. Но по ночам, когда таверна затихала, я позволяла себе немного волшебства. Тарелки весело плескались в корыте, швабра гуляла по залу, а иногда ещё и веник подключался — подметал крошки под столами. Я сидела на лавке, смотрела на это хозяйство и думала: вот она, моя маленькая армия. Посуда, швабра, веник. Не магический клинок, не боевой голем, но для начала сойдёт. Оскар всё-таки заметил. Не то чтобы я попалась — просто в одну из ночей он забыл что-то в зале и вернулся. Открыл дверь и увидел: зал пустой, темно, а посреди зала швабра танцует с ведром. Он замер. Потом закрыл дверь. Потом открыл снова. Швабра как ни в чём не бывало стояла у стены, ведро — рядом, а я сидела на лавке и читала книгу. — Берта, — сказал Оскар очень спокойно, — у меня к тебе два вопроса. Первый: это ты сделала? Второй: ты это можешь делать каждый вечер, чтобы я не платил уборщице? Я подумала. И ответила честно. — Я. И могу. Но есть условие. — Какое? — Никому не рассказываешь. И уборщицу не увольняешь. Пусть приходит раз в неделю, для вида. А остальное швабра сделает. Оскар помолчал, покивал и сказал: — Договорились. А швабре передай, что в углу у камина она плохо моет. Там жир.Я хмыкнула. С этого дня в таверне «Кривой котелок» установился новый порядок. По ночам, когда город засыпал, здесь происходило маленькое чудо: посуда мылась сама, швабра вышагивала по залу, как часовой, а веник гонял пыль по углам. И никто, кроме меня и Оскара, об этом не знал. А потом в таверну зашёл эльф. Высокий, светловолосый, с ушами как два локатора и с таким выражением лица, будто он только что съел лимон. Одет неброско — простая мантия, мягкие сапоги, никаких украшений. Он вошёл тихо, прикрыл за собой дверь и замер на пороге. Потому что посреди зала, в полумраке, под негромкое позвякивание тарелок в корыте, швабра вышагивала между столами. Сама. Деловито окунала себя в ведро с мыльной водой, отжималась о край и снова принималась елозить по половицам. А я сидела на лавке с книгой и даже не сразу его заметила. Когда я подняла голову, эльф всё ещё стоял в дверях. Он переводил взгляд со швабры на меня, с меня на швабру, и на лице его медленно проступало то самое выражение, какое бывает у человека, который зашёл выпить кружку эля, а попал в балаган. Удивление. Самое настоящее, неподдельное удивление. Швабра прошлась до стойки, обогнула табурет, вернулась к ведру и замерла. Эльф моргнул. Потом ещё раз. Потом сказал только одно слово: — Однако. Я закрыла книгу. Веник в углу тихонько чихнул пылью. Где-то на кухне последняя тарелка весело звякнула и улеглась сушиться.

Эльф стоял в дверях и всё ещё смотрел на швабру. Швабра скромно притулилась у ведра и делала вид, что она самая обычная, деревянная, с потрёпанной мочалкой. Я же лихорадочно соображала, что говорить. Врать не хотелось, но и выкладывать всё первому встречному — даже если у него уши как локаторы и мантия без единого пятнышка — было бы глупо. Однако он уже видел достаточно. Отпираться не имело смысла. — Проходите, — сказала я, откладывая книгу. — Раз уж вы всё равно всё видели, так хоть присядьте. В ногах правды нет. Эльф перевёл взгляд со швабры на меня. Потом медленно, всё ещё с тем же выражением крайнего удивления на лице, прошёл к столу, сел на лавку и аккуратно положил руки перед собой. — Меня зовут Элриан, — сказал он. Голос у него был спокойный, глубокий, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших читать лекции. — Я ректор факультета бытовой магии Академии Светлого Круга. Шёл в эту таверну выпить эля. Простой эль, простая таверна, никакой магии. А вместо этого вижу, как швабра выписывает пируэты между столами, а посуда сама моется. Объяснишь? — А что тут объяснять? — я пожала плечами. — Швабра моет пол. Тарелки моются. Я сижу, читаю. Всё как обычно. — Как обычно? — он приподнял бровь. — Девушка, я преподаю бытовую магию двадцать пять лет. Мои студенты на третьем курсе с трудом заставляют веник подметать по прямой. А у тебя швабра танцует так, будто она всю жизнь в кордебалете. И ты говоришь — «как обычно»? Я вздохнула. Скрывать дальше было бессмысленно. — Ладно, — сказала я. — Это моя магия. Бытовая. Она сама проснулась, я её не звала. Сначала тарелки начали мыться, когда я уставала. Потом швабра пошла. Веник вот тоже пытается, но у него пока плохо получается — характер скверный. — У веника? — Элриан медленно моргнул. — Характер? — Ну да. Он норовистый. Всё норовит пыль не в совок мести, а под лавку загонять. Я с ним борюсь. Эльф помолчал. Потом вдруг усмехнулся — тонко, уголками губ. — Как тебя зовут? — Берта. — Берта, — повторил он. — Ты знаешь, что самопроизвольная бытовая магия такой силы — это редкость? Огромная редкость. Обычно этому учатся годами. У тебя же явный талант. Дар. И ты... моешь посуду в таверне. — А что мне остаётся? — я откинулась на спинку лавки. — Я приехала в столицу два месяца назад. У меня ни денег, ни связей, ни образования. Я кузнец, но в гильдию меня не берут — баба, да ещё и орчанка. В Академию тоже не берут. Единственный путь — открытый турнир, но до него почти год, и к нему надо готовиться. А на что готовиться? Где жить? Где учиться? Вот и мою посуду. — Кузнец? — Элриан снова приподнял бровь. — У тебя ещё и кузнечная магия? — Есть немного, — уклончиво ответила я. — С металлом я умею работать. Элриан откинулся на спинку лавки и задумался. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Он смотрел на меня, на швабру, на книгу, которая лежала у меня на коленях, — это был учебник по основам магической теории, взятый в городской библиотеке, — и что-то прикидывал. Потом он сказал:— Я могу тебя пригласить. На факультет бытовой магии. Ректор имеет право раз в год зачислить одного студента по личной рекомендации, без экзаменов и без турнира. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Это что, шутка? — Я не шучу, — ответил он. — Твой дар стоит того. Если ты согласишься, ты станешь студенткой Академии уже с завтрашнего дня. Обучение на бытовом факультете бесплатное — нам выделяет средства корона. Тебе дадут место в общежитии, питание в столовой, доступ к библиотеке. Ты сможешь учиться. Развивать оба своих дара. А через два года подашь заявку на внутренний перевод. — На артефакторский? — я подалась вперёд. — Именно. В Академии есть процедура перевода между факультетами. Нужно сдать экзамен — сложный, но сдаваемый. За два года ты успеешь подготовиться. В библиотеке есть всё необходимое. Я сам могу давать тебе рекомендации, если ты действительно покажешь себя. Но сразу предупреждаю: денег это не принесёт. Стипендия на бытовом факультете маленькая. На жизнь хватит, но без излишеств. А на артефакторском стипендия выше — там заказы от короны идут. Но это будет только через два года, если переведёшься. — Два года, — повторила я. — Два года на бытовом, потом экзамен, потом артефакторика. — Именно. Это обходной путь. Медленный, но верный. Через турнир ты могла бы попытаться попасть на артефакторский сразу, но шансы... — он покачал головой. — Ты сильна, это видно. Но турнир выигрывают единицы. И к нему надо готовиться профессионально. У тебя же сейчас нет ни учителя, ни базы. А так — ты будешь студенткой. Будешь учиться. Будешь иметь доступ ко всему, что есть в Академии. И через два года, если не передумаешь, станешь артефактором. Я встала и прошлась по залу. Швабра проводила меня невидимым взглядом — ну или мне показалось. В голове крутились мысли. Академия. Без турнира. Без экзаменов. Просто по приглашению. Это был шанс. Тот самый шанс, о котором я мечтала. Но был один вопрос. Вернее, два. — А деньги? — спросила я, поворачиваясь к Элриану. — Стипендия маленькая — это сколько? На что жить? У меня есть кое-какие сбережения, но надолго не хватит. А учёба — это два года. Мне нужно будет питаться, одеваться, покупать инструменты для практики. Где взять денег? Элриан понимающе кивнул. — Многие студенты подрабатывают. В Академии есть программа оплачиваемых практик: студенты бытового факультета часто работают в городе — помогают лавкам, тавернам, гостиницам с уборкой, с нагревом воды, с сохранением продуктов. Платят немного, но на жизнь хватает. Кроме того, ты можешь продолжать работать здесь, у Оскара. Если он не против, конечно. — Оскар не против, — раздалось от двери. Мы оба обернулись. Трактирщик стоял на пороге, скрестив руки на животе, и смотрел на нас. — Я, это самое, случайно услышал. Дверь была открыта. Берта — лучшая посудомойка, которая у меня была. Если ей надо совмещать учёбу и работу — я не против. График подстроим. Я благодарно кивнула Оскару. Он хмыкнул и скрылся на кухне. — Вот видишь, — сказал Элриан. — Вопрос с деньгами решаем. Кроме того, если ты покажешь успехи в учёбе, я могу ходатайствовать о дополнительной стипендии. У нас есть фонд поддержки одарённых студентов. Но для этого нужно действительно учиться, а не просто числиться. — Я не числиться сюда приехала, — сказала я. — Я работать приехала.— Вижу, — он покосился на швабру. — Что ж, тогда договорились? Я посмотрела на него. Эльф. Ректор. Пришёл выпить эля, а уходит с новой студенткой. Наверное, это судьба. Или Кузьмич опять шутит. Но от таких предложений не отказываются. — Договорились, — сказала я. — Когда приходить? — Завтра, — он встал. — До полудня. Спросишь ректорат факультета бытовой магии. Тебя оформят, выдадут мантию, покажут общежитие. И захвати с собой... — он запнулся, глядя на швабру. — Нет, швабру не надо. Швабра пусть остаётся Оскару. Ему она нужнее. — Оскару она нравится, — согласилась я. — Говорит, характер у неё покладистый. Элриан тихо рассмеялся, покачал головой и направился к выходу. У двери он обернулся. — Берта. Я за двадцать пять лет преподавания впервые вижу, чтобы швабра мыла полы с инициативой. Если ты и кузнечным делом так же владеешь — артефакторский факультет будет рыдать, когда ты к ним переведёшься. Готовься. И вышел. А я осталась в пустом зале. Швабра тихонько звякнула ведром — кажется, она была довольна. Веник в углу что-то проворчал. Тарелки на кухне улеглись спать. За окном занимался рассвет. Я сидела на лавке, смотрела на догорающий очаг и думала: вот оно. Началось. Обходной путь найден. Впереди — два года учёбы на бытовом факультете, потом экзамен, потом артефакторика. Длинная дорога. Но я длинные дороги люблю. Главное — идти. Я встала, подошла к швабре и легонько пнула ведро. — Ну что, подруга, — сказала я. — Похоже, мы с тобой поступаем в Академию. Швабра качнулась и, готова поклясться, подмигнула мне мокрой мочалкой. Или мне показалось. Но в ту ночь мне снились белые башни, синие мантии и наковальня, которая пела под ударами молота. Моя наковальня. Моя песня. Мой путь.

В Академию я явилась на следующий день ровно в полдень, как и велел Элриан. Надела чистую рубаху, заплела косу, начистила сапоги и отправилась через весь город к белым башням, которые виднелись ещё от городских ворот. Утро было солнечное, прохладное, и на душе у меня было непривычно легко. Будто я не в Академию шла, а домой возвращалась. Академия Светлого Круга занимала целый квартал в центре столицы. Главные ворота были высокие, кованые, с гербом — солнце в круге и молот под ним. Я усмехнулась: молот — это хорошо. Молот — это по-нашему. Стража у ворот проверила мой пергамент с печатью Элриана, переглянулась, но пропустила. Факультет бытовой магии располагался в боковом крыле главного здания. Коридоры были длинные, светлые, с высокими потолками и витражами на окнах. Пахло воском, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым — наверное, магией. Я шла и крутила головой. Студенты в мантиях разного цвета сновали туда-сюда, и на меня оглядывались, но без враждебности — скорее с любопытством. Элриан ждал меня в ректорате — небольшом кабинете, заваленном книгами и артефактами. Кроме него, в кабинете сидела женщина — строгая, в очках, с седым пучком на голове. Это была госпожа Марта, секретарь факультета. — Абитуриентка Берта, — сказала она, глядя на меня поверх очков. — Зачислена по личной рекомендации ректора. Заполните анкету. Я заполнила. Имя, возраст, место рождения, наличие магических способностей. В графе «раса» написала «полуорчанка». Госпожа Марта прочитала, поджала губы, но ничего не сказала. — Теперь форма, — произнесла она. — Цокольный этаж, комната семнадцать. Я спустилась в цоколь. Комната семнадцать оказалась чем-то вроде склада: стеллажи с тканями, коробки с обувью, вешалки с мантиями всех цветов. За столом сидела женщина — дородная, румяная, с сантиметром на шее. Увидев меня, она всплеснула руками. — Ой, мамочки! Это что ж такое? Тебя чем кормили? — Кашей и борщом. — Борщом? — она заморгала и забегала вокруг меня с сантиметром. Обмерила плечи, грудь, рост — и с каждой минутой мрачнела всё больше. — Самый большой женский размер — четвёртый. На тебя нужен шестой. Шестого нет. — Как нет? — Не шьют. Женщины такого роста в Академии — редкость. Мужская форма шестого размера есть. Но это мужская. У неё плечи шире, крой прямой. — А какая разница? — спросила я. — Мне главное, чтобы налезло.— Разница большая! Женская мантия приталенная, с выточками. Мужская — прямая, как мешок. Ты ж студентка, а не мешок! — Давайте мужскую, — вздохнула я. — Плечи у меня и так широкие. А капюшон я сама перешью. Женщина покачала головой и выдала мне мужскую мантию шестого размера. Серая, из плотной ткани, с гербом факультета — метёлка и котелок, скрещённые на фоне солнца. Я надела. Мантия была почти впору. Почти. Рукава чуть коротковаты, плечи чуть широки. — Спасибо, — сказала я. — Пойду пугать однокурсников. Женщина только вздохнула. Дальше было заселение в общежитие. Комнатка маленькая, но своя: кровать, стол, шкаф, окно во внутренний двор. Соседок пока не было. Я бросила мешок на кровать и огляделась. Не хоромы, но для учёбы сойдёт. Потом мне выдали учебники. Целая стопка: «Основы бытовой магии», «Управление предметами для начинающих», «Теория магической энергии», «Нагрев, охлаждение и консервация», «История магии». Я взвесила стопку в руках — килограмма три, не меньше. Вздохнула и понесла в комнату. Вечером буду читать. А ближе к обеду я пошла в столовую. И вот тут началось самое интересное. Столовая оказалась огромным залом с колоннами и сводчатым потолком. Столы стояли длинные, деревянные, человек на двадцать каждый. Кормили по расписанию: завтрак, обед, ужин. Студенты сидели по факультетам: алхимики в зелёных мантиях, боевики в красных, целители в белых, артефакторы в синих, бытовики в серых. Я со своим подносом прошла к столу бытовиков, и тут на меня уставились. За столом сидело человек десять. В основном девушки, но было и трое парней. Все в серых мантиях. Все с интересом разглядывали мою зелёную физиономию, клыки, рост. Я уже привыкла к такому вниманию и не смущалась. — Это что, новенькая? — спросила одна девушка, светленькая, с веснушками, вздёрнутым носиком и двумя рыжеватыми косичками, торчащими из-под капюшона. Она смотрела на меня с откровенным любопытством, без тени страха. — Ты на бытовой? — На бытовой, — подтвердила я, ставя поднос. — Берта. Полуорчанка. Кузнец. Можно на «ты». И вот тут случилось то, что потом повторялось ещё не раз. За соседним столом — там сидели старшекурсники с артефакторского, в синих мантиях — кто-то громко фыркнул. Я скосила глаза. Высокий парень с зализанными волосами и надменным лицом смотрел на меня и ухмылялся. — Кузнец? — переспросил он громко, чтобы слышали все вокруг. — В юбке? На бытовом факультете? Это что-то новенькое. За его столом заржали. Я не ответила. Только медленно повернула голову, посмотрела на него — и улыбнулась. Так, чтобы клыки было видно. Он осёкся. Его дружки замолчали. А я села на лавку и приступила к супу. Светленькая девушка, что заговорила со мной первой, прыснула в кулак. — Я Лина, — представилась она. — Человек. С севера. У нас там полуорчанок не водится, так что ты для меня — экзотика. А это Мира, — она кивнула на соседку. Мира была тоненькая, с бледной кожей и длинными тёмными волосами, заплетёнными в простую косу. Уши у неё были чуть заострённые — не такие длинные, как у Элриана, но заметные. Полуэльфийка. Глаза большие, серые, с поволокой — будто она постоянно о чём-то задумалась и не до конца здесь присутствовала. Перед ней лежала открытая книга, и она читала, даже когда ела.— Мира у нас вообще-то не разговаривает с незнакомцами, — продолжила Лина. — Но ты ей понравилась. Правда, Мира? Мира подняла глаза от книги, посмотрела на меня, потом на старшекурсников, которые всё ещё перешёптывались, потом снова на меня. — У тебя хорошая аура, — сказала она тихо. — Плотная. Как у деревенских кузнецов. Я таких раньше видела. — Я и есть деревенский кузнец, — ответила я. — Так что ты не ошиблась. — Кузнец, — повторил кто-то за соседним столом, и снова смешки. Третий в компании — парень, сидевший напротив, — поднял голову от тарелки. Он был невысокий, коренастый, с широкими плечами и большими руками, которые смотрелись немного не пропорционально его росту. Волосы тёмные, вихрастые, на подбородке — жидкая рыжеватая бородёнка, предмет его явной гордости. Он не был человеком — черты лица выдавали гнома, хотя и не чистокровного. Такая же полукровка, как и я. Пальцы у него были в чернилах и в каких-то мелких ожогах. — Томас, — представился он. — Полугном. У меня отец — гном, мать — человек. Я тут самый неуклюжий на курсе. Всё ломаю, что трогаю. Но ты сказала «кузнец»? — он смотрел на меня с надеждой, как смотрит голодный пёс на кусок мяса. — Настоящий кузнец? С молотом и наковальней? — С молотом и наковальней, — подтвердила я. — Это... это же здорово! — он аж подпрыгнул на лавке. — У меня дед был кузнецом! И прадед! И я хотел, но у меня руки... — он показал свои перепачканные пальцы, — они всё портят. Но я учусь! Может, ты мне покажешь когда-нибудь? Как молот держать? Как по наковальне бить? — Кузнец покажет молот, — снова донеслось от старшекурсников, и снова гогот. Томас обернулся, сверкнул глазами и хотел что-то ответить, но я его остановила. — Не надо, — сказала я. — Сами успокоятся. И действительно — через минуту старшекурсникам надоело, и они вернулись к своей еде. А я повернулась к новым знакомым. Так я узнала своих первых друзей в Академии. Лина — человек с севера, дочь мельника, весёлая, болтливая, всегда улыбается и первой лезет знакомиться. Она была из тех, кто разряжает обстановку. Если где-то назревал конфликт — Лина уже была там, шутила, смеялась, переводила всё в шутку. Её взяли на бытовой факультет за способность заставлять тесто всходить в два раза быстрее — её семья держала пекарню, и она с детства умела обращаться с опарой. Мира — полуэльфийка, тихая, замкнутая, но с острым умом. Её взяли в Академию за теоретические способности: она с первого взгляда определяла структуру заклинания и могла найти ошибку в плетении. На практике у неё почти ничего не получалось — предметы её не слушались, а огонь в очаге гас, когда она к нему прикасалась. Но она не сдавалась. И книгу с собой таскала всегда — кажется, даже спала с ней.Томас — полугном, сын гнома-рудокопа и человеческой женщины. Он был старше меня на год, но остался на первом курсе второй раз — слишком много всего ломал. При этом он был добрый, отзывчивый и отчаянно хотел научиться работать руками. Моя кузнечная магия привела его в восторг, и он с первого дня стал моим добровольным помощником и защитником — хотя защищать ему приходилось скорее меня от его же помощи. Почему мы подружились? Наверное, потому что все мы были немножко не на своём месте. Лина — слишком шумная для тихого бытового факультета. Мира — слишком умная для предметов, которые её не слушались. Томас — слишком неуклюжий для дела, которое любил больше всего. И я — кузнец на факультете, где учат мыть посуду. Мы все были чужаками. А чужаки, как известно, держатся вместе. На следующий день начались занятия. Первой парой было «Управление предметами» у госпожи Ирмы — сухонькой старушки с острым взглядом и вечно поджатыми губами. Она раздала каждому по старой щётке и велела заставить их мести пол. — Просто представьте, что щётка — это продолжение вашей руки, — говорила она, расхаживая между рядами. — Не приказывайте ей. Просите. Ощутите её. Почувствуйте щетину, древко, каждую ворсинку. А теперь — вперёд. У Лины щётка бодро проскакала до стены и врезалась в плинтус. Лина ойкнула и побежала её поднимать. У Томаса щётка подметала воздух в десяти сантиметрах над полом — и при этом умудрилась смахнуть с парты чернильницу. Чернила разлились, Томас засуетился, начал извиняться, и щётка, брошенная без внимания, упала и покатилась под стол. У Миры щётка мелко дрожала, стоя на месте, и отказывалась двигаться — Мира смотрела на неё с таким выражением, будто решала сложное уравнение, но ответ всё не сходился. У остальных было примерно то же самое: щётки дёргались, падали, крутились на месте, некоторые вообще лежали и не шевелились. А моя щётка спокойно, деловито, без суеты прошлась по аудитории, смела пыль в совок, аккуратно обошла лужу чернил и вернулась на место. В аудитории стало тихо. Госпожа Ирма посмотрела на меня поверх очков. — Берта, вы раньше занимались бытовой магией? — Немного, — призналась я. — В таверне работала. Там посуда сама мылась. И швабра полы натирала. И веник подметал. Ну, веник не очень. Он с характером. В аудитории засмеялись — уже не обидно, а скорее облегчённо. Лина прыснула. Томас хрюкнул, забыв про разлитые чернила. Даже Мира оторвалась от книги и едва заметно улыбнулась. Госпожа Ирма покачала головой, что-то записала в своём журнале и сказала: — Что ж, Берта, похоже, вам будет скучно на моих занятиях. Но ничего. Бытовая магия — это не только щётки и веники. Посмотрим, как вы справитесь с более сложными задачами. После занятия ко мне подошли Лина, Мира и Томас. — Слушай, — сказала Лина. — Ты это... можешь нам помочь? А то мы вообще ничего не понимаем. Как ты это делаешь? — Я просто прошу, — ответила я. — Не приказываю, а прошу. Вот смотри. Я взяла щётку Лины и положила на пол. — Ты должна почувствовать её. Не как инструмент, а как... ну, как кошку. Ты же не приказываешь кошке идти на руки? Ты её зовёшь. Вот и щётку позови.Лина попробовала. Щётка дёрнулась и проехала полметра. Лина взвизгнула от радости. Томас попробовал — его щётка описала круг и остановилась. Мира попробовала — её щётка тихо легла набок, но хотя бы сдвинулась с места. Мы просидели в аудитории лишний час, и к концу этого часа у всех троих получалось уже что-то похожее на уборку. — С тебя пирог, — сказала я Лине. — С меня два пирога! — засмеялась она. — Ты нас спасла. Вечером того же дня я сидела в своей комнате и листала учебники, когда в дверь постучали. На пороге стоял Томас с какой-то железкой в руках. — Берта, — сказал он, переминаясь. — Я тут... это... подкову хотел сделать. Для практики. Но она у меня треснула. Можешь посмотреть? Я взяла подкову. Чугунная, грубая, с кривыми краями и трещиной посередине. Но металл был живой — я его чувствовала. — Садись, — сказала я. — Будем учить. И мы просидели до полуночи. Я показывала ему, как держать молот (воображаемый, конечно), как бить по металлу, как чувствовать его структуру. Томас слушал, открыв рот, и кивал так, что голова чуть не отваливалась. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил он восхищённо. — Отец научил, — ответила я. Про кузнеца Гуннара я ему рассказывать не стала. Пока не время. На следующий день на обеде снова повторилось то же самое. Я сидела с Линой, Мирой и Томасом, и мы обсуждали предстоящую лекцию по теории магии. Кто-то из старшекурсников — кажется, тот же самый зализанный, что смеялся вчера — прошёл мимо и громко сказал своему приятелю: — Гляди, кузнец обедает. Интересно, она суп сама приготовила или бытовой магией разогрела? Его приятель загоготал. Я не обернулась. Лина хотела вскочить, но я её удержала. — Не надо, — сказала я. — Они просто скучают. Пусть развлекаются. — Но это же обидно! — возмутилась Лина. — Ты им ничего не сделала! — Именно поэтому, — сказала я. — Я им ничего не сделала. А они всё равно злятся. Значит, дело не во мне. А в них. Пусть себе. Мира молча подняла глаза и посмотрела вслед старшекурсникам долгим взглядом. — У того, который смеялся, аура гнилая, — сказала она тихо. — Как у порченого яблока. С таким лучше не связываться. Сам испортится. Томас же сжал кулаки и пробурчал: — Вот погоди, Берта. Ты станешь артефактором — они ещё поперхнутся своими насмешками. Я улыбнулась. Хорошие у меня друзья. Пусть и не самые умелые маги. Но зато верные. А верность — это редкий дар.

Вызов к ректору пришёл на третьей неделе моей учёбы. Маленький, аккуратно сложенный листок пергамента с гербовой печатью Академии мне вручила госпожа Марта, и лицо у неё при этом было такое, будто она не знает, то ли меня пожалеть, то ли отчитать заранее. Я прочитала: «Студентке Берте, факультет бытовой магии, первый курс. Явиться в кабинет ректора Академии сегодня в шестнадцать часов. Явка обязательна. Ректор Ульрих ван Гроттен». И внизу приписка от руки: «Без опозданий». Буквы были крупные, рубленые, с сильным нажимом — так пишут люди, которые привыкли, что их приказы выполняются мгновенно. — Зачем? — спросила я госпожу Марту. — Не знаю, — ответила она сухо. — Но советую не опаздывать. Ректор не любит ждать. Весь день я была сама не своя. На лекции по теории магии сидела и не слышала ни слова — мысли крутились вокруг этого вызова. Зачем я понадобилась ректору всей Академии? Я же всего лишь первокурсница с бытового факультета. Может, из-за формы? Может, из-за того, что я полуорчанка? А может, Элриан рассказал про мой кузнечный дар, и ректор решил лично посмотреть на диковинку? От этой мысли мне становилось не по себе. Лина и Томас пытались меня подбодрить, но безуспешно. Мира только посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: — У него аура тяжёлая. Как грозовая туча. Но не злая. Не бойся. — Я не боюсь, — соврала я. Без четверти четыре я уже стояла перед дверью ректорского кабинета. Он находился в главной башне Академии, на самом верху, и пока я поднималась по бесконечной винтовой лестнице, у меня было время и подумать, и поволноваться, и пожалеть, что я не надела что-нибудь поприличнее мужской мантии с короткими рукавами. Дверь была высокая, дубовая, с коваными петлями и бронзовым молотком в форме медвежьей лапы. Я перевела дух и постучала. — Войдите, — раздался голос. Низкий, глухой, с лёгким рыком — будто говорил не человек, а большой зверь, научившийся человеческой речи. Я открыла дверь. И замерла на пороге. Кабинет был огромный, с высоким сводчатым потолком и окнами во всю стену. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами и артефактами, в углу темнел большой незажжённый горн, а рядом с ним высилась наковальня — настоящая, кузнечная, с отметинами от тысяч ударов. Пахло металлом, кожей, старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым звериным запахом, как от шкуры, долго лежавшей на солнце. Но всё это я заметила краем глаза. Потому что главное было — он. Ректор Ульрих ван Гроттен сидел за массивным дубовым столом и что-то писал. Он был огромен. Не просто высокий, а именно огромный, как гора. Плечи — шире моих, а мои, как известно, в дверной проём не всякий раз проходят. Руки — как две кувалды, покрытые тёмными волосами. Голова большая, с густой гривой седых волос, забранных в низкий хвост. И усы. Длинные, седые, закрученные вверх на старинный манер — такие усы я видела только один раз в жизни. У моего Степана. Ректор поднял голову. Глаза у него были тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками. Он посмотрел на меня — и я почувствовала себя мышью перед медведем. В прямом смысле. Потому что он и был медведем. Оборотнем. Я знала это по рассказам студентов: ректор Академии — оборотень, медведь-артефактор, один из сильнейших магов королевства. Но знать — одно. А увидеть своими глазами — совсем другое. Он повернул голову, и я увидела, как под кожей на скулах перекатываются мышцы — звериные, мощные. Движения у него были медленные, плавные, но в каждом чувствовалась такая сила, что, казалось, одно неверное слово — и он раздавит тебя, как щепку. Но больше всего меня поразило не это. А то, как он двигался. Как держал плечи. Как смотрел — исподлобья, но без злобы, просто внимательно и тяжело. Мой Степан смотрел так же. И усы у него были такие же — длинные, седые, закрученные вверх. Я как увидела эти усы — так и застыла столбом. Слова застряли в горле. — Студентка Берта, — прогудел ректор, откладывая перо. Голос у него был низкий, рокочущий, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Подойдите ближе. Не стойте в дверях.— Ладно. Я вас вызвал не для того, чтобы любоваться вашим косноязычием. — Он встал. В полный рост он был выше меня на полголовы — впервые в этом мире я встретила человека, который смотрел на меня сверху вниз. Ректор обошёл стол и остановился напротив. Теперь я чувствовала его запах — металл, кожа, зверь. И усы, эти проклятые усы, были прямо перед моими глазами. — Что это? — спросил он и ткнул пальцем в мою мантию. Палец был толщиной с моё запястье. — Это что за позорище? — Форма, — выдавила я. — Я вижу, что форма. Я спрашиваю — почему мужская? Вы женщина или кто? — Женщина, — говорю. — Но женской мантии моего размера не нашлось. Самый большой женский размер — четвёртый. А мне нужен шестой. Мне выдали мужскую. Сказали — носите пока. Ректор нахмурился так, что его кустистые брови сошлись на переносице. Он обернулся к двери и рявкнул: — Марта! Дверь приоткрылась — оказывается, госпожа Марта ждала снаружи. — Да, господин ректор? — Почему студентка ходит в мужской мантии? — Женской формы её размера нет на складе, — ответила Марта спокойно. — Я отправила запрос в швейную мастерскую, но ответа пока не получила. — Не получила она ответа, — проворчал ректор. — А студентка тем временем ходит как огородное пугало и позорит Академию. Чтобы завтра же с неё сняли мерки и пошили нормальную форму. Женскую. По фигуре. С выточками, с капюшоном, со всем, что положено. Ясно? — Да, господин ректор. — Идите. Дверь закрылась. Ректор снова повернулся ко мне. — Вы, Берта, — сказал он, — студентка Академии Светлого Круга. Вы представляете не только себя, но и свой факультет, и всю Академию. Если вы будете ходить в мешке, над вами будут смеяться. А когда смеются над одним студентом — смеются над всеми нами. Я этого не потерплю. Ясно?— Ясно, — говорю. — Хорошо. — Он вернулся за стол и сел. — Теперь второе. До меня дошли слухи, что вы называете себя кузнецом. Я открыла рот, но он меня опередил. Поднял ладонь — широкую, как лопата, — и я замолчала. — Я знаю, что у вас есть кузнечная магия. Элриан мне доложил. И я видел ваши документы — там написано «кузнечное дело» в графе «специализация». — Он помолчал. — Так вот. Забудьте. — Что — забудьте? — Забудьте про кузню. Про молот. Про наковальню. Про металл. Вы — на бытовом факультете. Учитесь бытовой магии. Это ваше дело. Женское дело. А кузня — не женское. Я сам кузнец и артефактор, я знаю, о чём говорю. Кузня требует силы, выносливости, жёсткости. Это не для женщины. Даже для такой крупной, как вы. — Но я... — Никаких «но»! — он хлопнул ладонью по столу, и я вздрогнула. — Я запрещаю вам даже приближаться к кузне на территории Академии. Никаких тренировок, никаких самостоятельных занятий, никаких разговоров о кузнечном деле. Если я узнаю, что вы нарушили запрет, — отчислю. Немедленно. Без разговоров. Вам ясно? Я стояла и молча смотрела на него. Внутри всё кипело, но сказать я ничего не могла. Потому что передо мной сидел ректор, и он был в своём праве. И ещё потому, что он был так похож на Степана, что у меня перехватывало дыхание. Тот же разворот плеч, та же манера говорить — веско, с нажимом, но не со зла, а потому что так чувствует. Степан тоже никогда не слушал моих возражений. Тоже решал за меня. Тоже думал, что знает, как лучше. И тоже не пускал меня к тому, что считал «не женским делом». Правда, Степан потом менялся. Степан учился слушать. А ректор, судя по всему, нет. — Ясно, — сказала я тихо. — Хорошо. — Ректор откинулся на спинку кресла. — Идите. И помните, что я сказал. Я повернулась и пошла к двери. У самого выхода он меня окликнул: — Берта. Я обернулась. — У вас талант. Элриан не стал бы приглашать кого попало. Но талант нужно направлять. В правильное русло. Женское русло. Если вы это поймёте — из вас выйдет толк. Если нет — я вам не завидую. Я ничего не ответила. Вышла. Закрыла за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо. Я сделала несколько шагов, привалилась спиной к стене и медленно сползла вниз. Села на холодный каменный пол. Сердце колотилось где-то в горле. Я закрыла глаза — и увидела Степана. Он стоял передо мной как живой: здоровенный, плечистый, с этими своими дурацкими усами, и смотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрел всю жизнь: с любовью, с упрямством и с уверенностью, что он знает, как правильно. Сколько раз мы с ним ссорились из-за этого! Сколько раз я доказывала ему, что могу сама — и в кузне, и в колхозе, и в жизни. И каждый раз он сначала упирался, а потом уступал. Потому что любил. Потому что уважал. Потому что, несмотря на всё своё упрямство, умел признавать мою правоту. А этот... Этот не уступит. Этот не признает. И он не Степан. Он — чужой человек. Чужой медведь. Просто похожий. Просто напомнивший.Я сидела на полу и плакала. Беззвучно, скупо, как плакала после смерти Степана. Слёзы текли по щекам, капали на серую мужскую мантию, которую мне запретили носить, и на каменные плиты, которые видели сотни таких же плачущих студенток. Я плакала не от обиды на ректора. Я плакала от того, что впервые за долгое время снова почувствовала себя слабой. Той самой девчонкой, которой говорят: «Не твоего ума дело, сиди и не высовывайся». Я думала, что оставила это в прошлом. А оказалось — оно здесь, рядом, в лице огромного медведя с усами моего покойного мужа. Не знаю, сколько я так просидела. Минуту. Две. Десять. Потом услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Ректорская дверь приоткрылась, и я увидела его — он стоял на пороге и смотрел на меня сверху вниз. Лицо у него было непроницаемое. — Встаньте, — сказал он негромко. Я встала. Вытерла слёзы рукавом. — Я... я в порядке. — Я знаю, что не в порядке, — сказал он. — Я слышал, как вы плачете. У меня хороший слух. Я молчала. — Я не знаю, почему вы плачете, — продолжал он. — И не спрашиваю. Но если это из-за моего запрета — не плачьте. Запреты существуют не для того, чтобы вас мучить. А для того, чтобы защитить. Кузня — опасное место. Особенно для тех, у кого есть дар. Вы можете навредить себе. И другим. Я не хочу этого. — Вы меня не знаете, — сказала я тихо. — Откуда вам знать, что я могу, а что нет? Он помолчал. — Я знаю достаточно, — ответил он наконец. — Идите. Завтра у вас занятия. И закрыл дверь. Я постояла ещё минуту, глядя на медную табличку с именем ректора. «Ульрих ван Гроттен». Чужое имя. Чужой человек. Чужой медведь. Но усы — как у Степана. Я развернулась и пошла по коридору прочь из башни, прочь из этого кабинета, прочь от этого медведя, который запретил мне быть кузнецом. Но я знала: я ещё вернусь. Когда-нибудь. И докажу ему. Не для того я сюда попала, чтобы сдаться на третьей неделе учёбы. Я — Вера Афанасьевна. Я — Берта. Я — кузнец. И я найду способ. Обходной. Тайный. Любой. Но найду. Потому что Степан бы мной гордился. Даже если бы сначала ругался. Он всегда сначала ругался, а потом гордился. И ректор, как бы ни был похож, Степаном не был. И не ему решать, кем мне быть.

Новую форму мне пошили через три дня после того памятного разговора с ректором. Госпожа Марта лично привела портниху — маленькую, юркую женщину с булавками во рту и сантиметром на шее. Меня обмерили вдоль и поперёк, заставили стоять смирно, пока портниха что-то записывала мелом прямо на моей старой мужской мантии. А через три дня принесли новую. Серую, как и положено бытовикам, но скроенную по моей фигуре. С выточками, с капюшоном, который не сползал на глаза, с рукавами до запястий. Когда я надела её и посмотрела на себя в зеркало — не поверила. Из зеркала на меня смотрела высокая, плечистая женщина с зелёной кожей и клыками, но женщина. Не мешок с картошкой, не огородное пугало, не «эй, парень, ты чего в юбке». Женщина в мантии, которая сидела как влитая. Лина, увидев меня в новой форме, всплеснула руками и заявила, что я теперь выгляжу как «лесная богиня, которая по ошибке надела студенческую мантию вместо плаща из листьев». Мира подняла глаза от книги, внимательно осмотрела меня и сказала, что аура стала ровнее. Томас же покраснел, пробормотал что-то про «очень даже» и уткнулся в свою тарелку. Я хмыкнула и села за стол. Старшекурсники на этот раз промолчали. Может, слух о том, что меня вызывал сам ректор, уже разошёлся по Академии. А может, им просто надоело. После ужина я, как обычно, отправилась в «Кривой котелок». Оскар встретил меня кивком, и я сразу прошла на кухню. Работа есть работа: гора тарелок после дневного наплыва посетителей, жирные котлы, мокрые половицы. Я закатала рукава и принялась за дело. Тарелки уже не просто мылись — они порхали. Я научилась управлять ими без усилий, почти не замечая: они сами ныряли в корыто, ополаскивались и укладывались в стопку. Швабра в углу притопывала от нетерпения — она теперь тоже работала по вечерам, и Оскар к этому привык настолько, что иногда разговаривал с ней, как с живой. «Эй, лохматая, в углу у камина не забудь!» — и швабра не забывала. Я закончила пораньше и решила прогуляться перед тем, как возвращаться в общежитие. Вечер был тёплый, на улице ещё не стемнело, и народ сновал туда-сюда. Я шла по улице Горшечников в сторону книжной лавки — хотела заглянуть к Альберту, спросить про один учебник по теории сплавов, — когда услышала крик. Сначала лошадиное ржание, потом грохот колёс, потом женский вскрик и грубую мужскую ругань. Я обернулась. По мостовой неслась карета. Дорогая, лакированная, с гербом на дверце — золотой лев на лазоревом поле. Лошади, две гнедые красавицы, взбесились и несли, не разбирая дороги. Кучер — пожилой мужчина в ливрее — судорожно тянул вожжи, но его усилий не хватало. Из окна кареты высунулась женщина — бледное лицо, тёмные волосы, выбившиеся из-под капора, расширенные от ужаса глаза. — Помогите! — крикнула она. Я не раздумывала. Тело сработало быстрее головы. Мощное, молодое тело Берты — два метра росту, плечи как у молотобойца, мускулы, налитые силой. Я прыгнула наперерез карете, встала посреди мостовой, расставив ноги, и выбросила руки вперёд. Бытовая магия — управление предметами — отозвалась мгновенно. Я потянулась к упряжи, к кожаным ремням, соединявшим лошадей с каретой. Кожа — это тоже предмет. Мёртвый, но послушный. Я приказала ей замереть. Стать жёсткой. Не пускать лошадей дальше. Упряжь натянулась, заскрипела, застонала. Лошади всхрапнули, замотали головами, пытаясь порвать ремни, но магия держала крепче стали. Карета замедлилась, проехала по инерции ещё несколько шагов и встала как вкопанная посреди мостовой. Тишина. Только хриплое дыхание лошадей и стук моего сердца где-то в горле. Кучер сполз с козел на трясущихся ногах и начал успокаивать лошадей. Дверца кареты распахнулась, и женщина, не дожидаясь помощи, выпрыгнула на мостовую сама. Плащ её сбился, капор съехал набок, на щеке алела свежая царапина. Но держалась она прямо и на ногах стояла твёрдо. Она была немолодая, но и не старая — где-то около пятидесяти. Острая скула, властный подбородок, глаза серые, цепкие, с той особой породой, которая сразу выдаёт аристократку. Одежда дорогая, но без крикливости: тёмное платье, плащ с меховой оторочкой, на пальце — массивный перстень с крупным сапфиром. Леди. Настоящая леди. И судя по гербу на карете — не просто леди, а герцогиня. Она обвела взглядом мостовую, зевак, которые начали собираться вокруг, кучера, всё ещё бледного, и наконец остановила взгляд на мне. — Это ты остановила карету? — Я, — ответила я, всё ещё не опуская рук. Упряжь всё ещё держалась моей магией — на всякий случай.— Чем? — она прищурилась. — Я не видела заклинания. Не видела жезла. Ты просто выставила руки, и карета встала. — Я управляю предметами, — сказала я. — Упряжь — это кожа. Кожа — это предмет. Я приказала ей замереть. Она замерла. Герцогиня помолчала. Потом её губы дрогнули в подобии усмешки. — Управляешь предметами. Остановила бешеных лошадей кожаной упряжью. — Она покачала головой. — Ты из Академии? Студентка? — Да. Факультет бытовой магии. Первый курс. Меня зовут Берта. — Бытовая магия, — повторила она. — Я думала, бытовая магия — это посуду мыть и огонь в очаге разжигать. А ты кареты останавливаешь и людей спасаешь. — Посуду я тоже мою, — сказала я. Герцогиня вдруг коротко рассмеялась. Смех у неё был сухой, отрывистый, как лай. — Я леди Катарина де Эрво, — сказала она, поправляя плащ. — Герцогиня. Ты спасла мне жизнь. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — ответила я осторожно. — Вряд ли, — она шагнула ближе. — Я не из тех, кто разбрасывается благодарностями. Но я и не из тех, кто забывает долги. Я теперь твоя должница. В хорошем смысле. Я хочу отблагодарить тебя. Как следует. — Не надо, — начала я, но она меня перебила. — Надо. Я герцогиня, и я сама решаю, что мне надо, а что нет. Где тебя найти? Я помедлила. Потом сказала: — Я работаю в таверне «Кривой котелок». Три вечера в неделю. Она приподняла бровь. — Студентка Академии работает в таверне? — Стипендия маленькая. А жить на что-то надо. Герцогиня посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула. — Я найду тебя, Берта. Скоро. Готовься. — Она повернулась к кучеру. — Эй! Лошадей успокоил? Хорошо. Осмотри упряжь. Если порвалась — чини на месте. И гони в особняк. Медленно. Очень медленно. Кучер закивал. Герцогиня ещё раз оглянулась на меня, кивнула и села обратно в карету. Через минуту карета тронулась и покатила по улице — уже медленно, чинно, как и положено карете герцогини. А я стояла посреди мостовой и смотрела ей вслед. Зеваки расходились. Кто-то хлопал меня по плечу — кажется, лавочник из булочной. Кто-то крикнул: «Молодец, девка!» Я не отвечала. Я думала.Герцогиня. Должница. «Я найду тебя». Это пахло большими переменами. Может быть, хорошими. Может быть, опасными. С аристократами всегда так: никогда не знаешь, что у них на уме. Но одно я знала точно: сегодня моя бытовая магия показала себя с новой стороны. Не просто посуда и швабра. Не просто веник с характером. Остановить карету на полном скаку, удержать бешеных лошадей, спасти жизнь — и всё это без боевых заклинаний, без артефактов, без жезлов и амулетов. Просто я, моя сила и кусок кожаной упряжи. Может быть, Элриан был прав. Может быть, бытовая магия — это не обходной путь. Может быть, это и есть мой путь. Путь, на котором я могу делать то, чего не могут другие. И пусть ректор-медведь запрещает мне кузню. Я найду способ. Я всегда нахожу способ. Потому что я — Вера Афанасьевна. И я ещё всем покажу, на что способна баба с молотом. Даже если молот пока заменяет кожаная упряжь.

Шли недели. Я училась на бытовом факультете, ходила на лекции, сдавала зачёты, работала в таверне, дружила с Линой, Мирой и Томасом. Всё было хорошо. Но чем дальше, тем сильнее я чувствовала: чего-то не хватает. Не хватает запаха раскалённого металла. Не хватает стука молота по наковальне. Не хватает жара горна. Я скучала по кузне. Скучала так, как скучают по дому. Как скучают по любимому человеку. Днём я отвлекалась на занятия. Бытовая магия давалась мне легко, и я даже начала получать от неё удовольствие. Управление предметами, нагрев и охлаждение, очистка и консервация — всё это было интересно. Но это было не то. Не огонь. Не металл. Не песня, которую поёт железо под ударами молота. Я чувствовала себя птицей в клетке. Красивой, удобной, но клетке. И однажды вечером, когда занятия закончились и общежитие затихло, я не выдержала. Я знала, что на территории Академии есть кузня — та самая, про которую говорил ректор. Она находилась в подвальном этаже артефакторского корпуса, и туда пускали только студентов-артефакторов и их преподавателей. Женщинам вход был запрещён. Мне — особенно. Но я не собиралась заходить внутрь. Я только хотела посмотреть. Одним глазком. Подглядеть, чему там учатся, что куют, как работают с магическим металлом. Я же кузнец. Я должна знать. Я накинула мантию, натянула капюшон поглубже и выскользнула из комнаты. В коридорах было тихо — студенты либо спали, либо сидели по своим комнатам. Я спустилась по лестнице, пересекла внутренний двор и подошла к артефакторскому корпусу. Тяжёлая дубовая дверь была не заперта — артефакторы часто работали допоздна, и кузня никогда не пустовала. Я приоткрыла дверь и проскользнула внутрь. В подвале было жарко. Пахло углём, окалиной, расплавленным металлом и потом. Где-то гудели меха, где-то звенел молот, где-то шипела закалочная ванна. Я прокралась вдоль стены и заглянула в главный зал. Это было огромное помещение с каменными сводами и несколькими горнами. Вдоль стен стояли наковальни — большие, массивные, с характерными отметинами от тысяч ударов. На стеллажах лежали заготовки: стальные бруски, медные пластины, бронзовые болванки. В углу высилась печь для плавки, рядом с ней стояли формы для литья. Студенты в синих мантиях работали у горнов: кто-то ковал клинок, кто-то гнул пластину для доспеха, кто-то заливал расплавленный металл в форму. Преподаватель — пожилой мужчина с окладистой бородой, в прожжённом фартуке — ходил между ними и делал замечания. В углу стояла небольшая наковальня, и рядом с ней никого не было. Я замерла за колонной и смотрела. Смотрела, как движется металл под ударами молотов. Как он становится послушным, пластичным, живым. Как в него вплавляют заклинания — тонкие, почти невидимые глазу нити магии, которые артефакторы вплетали прямо в структуру стали. Я видела это и понимала: вот чему я хочу научиться. Вот что я хочу делать. Это было так красиво, что у меня перехватывало дыхание. Я стояла и впитывала каждое движение, каждый звук, каждый запах, каждую вспышку магии. Я не могла оторваться. А потом за моей спиной раздался голос. Низкий, глухой, с лёгким рыком. Голос, от которого у меня кровь застыла в жилах. — Студентка Берта.Я медленно обернулась. Ректор Ульрих ван Гроттен стоял в полумраке коридора, скрестив руки на груди. Глаза его горели тёмным огнём. Усы топорщились. Он был огромен — ещё огромнее, чем в прошлый раз. И он был зол. Очень зол. — Что вы здесь делаете? — спросил он тихо. Лучше бы он кричал. — Я... — голос сел. — Я просто смотрела. — Смотрели? — он шагнул ближе. — Я запретил вам приближаться к кузне. Ясно и недвусмысленно запретил. А вы нарушили прямой приказ ректора. Вы понимаете, что это значит? Я молчала. — Это значит отчисление, — продолжал он. — Без разговоров. Без предупреждений. Вы помните, что я вам говорил в прошлый раз? — Помню, — выдавила я. — Тогда почему вы здесь? Я опустила голову. Врать не было смысла. — Я скучаю по кузне, — сказала я тихо. — Я кузнец. Понимаете? Кузнец. Я выросла в кузне. Мой отец был кузнецом. Я ковала железо с двенадцати лет. И когда мне запрещают даже смотреть на наковальню — мне будто дышать запрещают. Я хотела только посмотреть. Я не собиралась ничего трогать. Просто посмотреть. Одним глазком. Ректор молчал. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — и в его взгляде было что-то странное. Не злость. Не презрение. Что-то другое. Что-то похожее на... понимание? — Вы думаете, я не понимаю? — спросил он вдруг. — Думаете, я не знаю, что значит скучать по кузне? Я сам кузнец. Я сам артефактор. Я стоял у наковальни, когда вас ещё на свете не было. И я знаю этот зуд в руках. Этот голод по огню. Эту тягу к металлу. Знаю. — Он помолчал. — Но это не оправдание. Вы нарушили запрет. И вы понесёте наказание. Я приготовилась к худшему. — Но я не буду вас отчислять, — сказал он. Я моргнула. — Что? — Я сказал: не буду отчислять. Потому что вы талантливы. Потому что у вас редкий дар. И потому что вы — единственная студентка на моей памяти, которая сумела остановить бешеную карету с помощью кожаной упряжи. Мне доложили. Вот оно что. Герцогиня. Или Элриан. Кто-то из них рассказал ректору о случае на мостовой. И это, кажется, меня спасло. — Но наказание всё равно будет, — продолжал ректор. — Я пока не придумал какое. Завтра сообщу. А сейчас — идите в общежитие. И чтобы я вас больше здесь не видел. — Спасибо, — прошептала я. — Не благодарите. Наказание будет суровым. — Он развернулся и пошёл прочь. А я осталась стоять в полумраке, чувствуя, как колотится сердце. Не отчислил. Не выгнал. Значит, я ему зачем-то нужна. Значит, у меня ещё есть шанс. В общежитие я не пошла. Спать не хотелось. Я отправилась в библиотеку — туда, где меня никто не искал в такой поздний час. Главная библиотека Академии работала круглосуточно, и я часто сидела там допоздна. Взяла с полки толстый том по артефакторике — «Теория магических сплавов» — и устроилась в углу, подальше от редких полуночных читателей. Раскрыла книгу на главе «Введение заклинаний в структуру металла: метод плавного вплавления». Я пыталась читать, но буквы расплывались. В голове крутился образ ректора. Его голос, его усы, его взгляд. Я вспоминала, как он стоял в полумраке коридора, огромный, грозный, но почему-то не страшный. Вспоминала, как он сказал: «Я знаю этот зуд в руках». Он кузнец. Артефактор. Он понимает. Он сам такой. Может быть, именно поэтому он так строг? Может быть, он запрещает мне кузню не потому, что считает меня слабой, а потому, что видит во мне себя? И боится?Я вспоминала Степана. Мой муж тоже сначала не понимал. Тоже запрещал. Тоже думал, что знает, как лучше. А потом, когда я доказала ему, что могу, — он стал моим самым верным союзником. Самым надёжным. Самым любящим. Ректор был похож на Степана. Очень похож. Те же плечи, та же стать, те же усы. И та же манера смотреть — исподлобья, тяжело, но не со злом, а с заботой. Я понимала, что это глупо. Что ректор — не Степан. Что он чужой человек. Чужой медведь. Но я всё равно думала о нём. И чем больше думала, тем сильнее запутывалась. В библиотеке было тихо. Где-то за стеллажами брёл призрак старого библиотекаря — я уже привыкла к нему и не боялась. Масляная лампа на моём столе горела ровно, не чадя. Я сидела над книгой и думала о ректоре. О его голосе. О его глазах. О том, что он не отчислил меня. О том, что он собирается придумать для меня наказание. Что он придумает? Дополнительные занятия? Чистку горнов? Мытьё полов во всей Академии? Я терялась в догадках. И впервые за долгое время я не знала, чего ждать от завтрашнего дня. Я закрыла книгу. Встала. Подошла к окну. За окном светила луна — большая, круглая, как блин на Масленицу. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше, за стенами Академии, шумела столица. Я стояла и смотрела в темноту, и думала о том, как странно устроена жизнь. Я пришла в этот мир чужой. Стала Бертой — полуорчанкой, изгоем, сиротой. Потеряла кузню. Потеряла дом. Но нашла друзей. Нашла наставника в лице Элриана. Нашла работу. И встретила ректора — медведя с усами моего покойного мужа. Что всё это значит? Куда ведёт меня судьба? И что скажет ректор завтра? Я не знала ответов. Но я знала одно: завтра будет новый день. И какое бы наказание ни придумал ректор, я выдержу. Я — Вера Афанасьевна. Я — Берта. Я — кузнец. И никакой медведь, даже с самыми длинными усами, меня не сломает. Даже если он смотрит на меня, как Степан. Даже если от этого взгляда сердце замирает, а мысли путаются. Я потушила лампу и пошла в общежитие. Ночь была тихая. Луна светила ярко. И где-то далеко-далеко бог Кузнецов хмыкнул и поудобнее устроился в своём небесном кресле. Шоу продолжалось. И кажется, начинался новый акт. С ректором. С наказанием. И с мыслями, которые не давали мне уснуть до самого рассвета.

Утром меня вызвали к ректору. Я шла по знакомому коридору, поднималась по знакомой винтовой лестнице и думала: ну вот, сейчас он скажет, что наказание придумано, и я наконец узнаю, что меня ждёт. Страха не было. Было какое-то странное спокойствие, будто всё уже случилось и осталось только пережить последствия. Я постучала в дубовую дверь с медвежьей лапой. Знакомый низкий голос ответил: «Войдите». Ректор сидел за своим столом. Сегодня он был не в мантии, а в простой рубахе с закатанными рукавами, и я снова поразилась его размерам. Предплечья у него были как два бревна, поросшие тёмным волосом. Усы топорщились. Глаза смотрели на меня тяжело, но без вчерашней злости. Скорее с усталым удовлетворением, как у человека, который придумал что-то по-настоящему хитрое и теперь предвкушает результат. — Студентка Берта, — сказал он. — Вчера вы нарушили прямой запрет. Вы проникли в кузню без разрешения. Вы понимаете, что заслуживаете сурового наказания? — Понимаю, — ответила я. — Хорошо. Тогда слушайте. С сегодняшнего дня весь персонал академической столовой отправляется в оплаченный отпуск. На две недели. Я моргнула. — В отпуск? Весь персонал? А кто будет готовить? — Вы, — сказал ректор и откинулся на спинку кресла. — Вы отстраняетесь от занятий на две недели. Ваша задача — обеспечить работу столовой в полном объёме. Завтрак, обед, ужин. В срок. Без задержек. На весь факультет бытовой магии. Это примерно восемьдесят человек. Еда должна быть горячей, вкусной и в достаточном количестве. Кроме того — порядок и чистота. Полы вымыты, посуда вычищена, столы протёрты. И не дай бог хоть кто-то останется голодным. Если хоть один студент пожалуется, что не поел, — наказание будет продлено. Ясно? Я молчала. Две недели. Столовая. Восемьдесят человек. Завтрак, обед, ужин. Одна. За всю столовую. Это было невозможно. Физически невозможно. Даже с моей бытовой магией. — Это всё? — спросила я тихо. — Всё, — сказал ректор. — Приступайте немедленно. Обед сегодня должен быть готов к полудню. Я вышла из кабинета, прислонилась к стене и закрыла глаза. Восемьдесят человек. Три раза в день. Две недели. Я, конечно, председателем колхоза была и с хозяйством справлялась, но тут масштабы другие. Тут без магии не вытянуть. Я попыталась прикинуть расклад: вставать затемно, готовить завтрак на восемьдесят ртов, потом сразу обед, потом ужин, между делом — уборка, мытьё посуды, чистка котлов. Если не спать совсем — может, и получится. Может. В коридоре меня ждали. Лина, Мира и Томас стояли у окна и делали вид, что просто проходили мимо. Но я сразу поняла: они знали, что меня вызвали к ректору, и ждали. — Что он сказал? — выпалила Лина. — Что за наказание? — Столовая, — ответила я. — Весь персонал отправлен в отпуск на две недели. Я должна готовить на весь факультет. Завтрак, обед, ужин. Одна. Повисла пауза. Лина открыла рот. Томас крякнул. Мира подняла бровь. А потом Лина вдруг улыбнулась. — Значит так, — сказала она деловито. — Я беру на себя завтраки. Я всё-таки дочь мельника и выросла в пекарне. Тесто, каша, оладьи — это моё. Не волнуйся, справлюсь.Томас шагнул вперёд и хлопнул себя по груди. — А я помогу с уборкой. Ну, что смогу. Полы помыть, столы протереть. Магией у меня пока не очень, зато руками — что хочешь. Не бойся, Берта, не подведу. Мира помолчала. Потом тихо сказала: — Я не умею готовить. У меня всё пригорает. Но я знаю теорию. Я могу следить за рецептами. И за временем. И если что-то пойдёт не так — скажу, что именно. И лекции. Я буду записывать для тебя все лекции. Все две недели. Чтобы ты не отстала. Я стояла и смотрела на них. На Лину с её веснушками и вечной улыбкой. На Томаса с его огромными руками и готовностью помочь. На Миру с её тихим голосом и острой наблюдательностью. Три человека, с которыми я познакомилась всего несколько недель назад. Они могли бы просто посочувствовать и пойти дальше. А они вызвались помочь. Сами. Без просьбы. Без условий. Горло перехватило. — Спасибо, — сказала я. И больше ничего не добавила, потому что слов не было. И мы пошли в столовую. Эти две недели я запомнила на всю жизнь. Мы вставали затемно, когда всё общежитие ещё спало. Лина колдовала над тестом — её руки месили, лепили, раскатывали, и в воздухе стоял запах свежей выпечки. Томас таскал воду, чистил котлы, тёр полы, подбрасывал дрова в печь и успевал ещё подшучивать над собой, когда что-то ронял или разбивал. Мира сидела с книгой рецептов, сверяла время и следила, чтобы ничего не пригорело. А я координировала всё это хозяйство. И готовила. Собственно, готовила в основном я — у меня был опыт и была магия. Сковородки сами переворачивали оладьи, ножи сами шинковали овощи, котлы сами помешивали суп. Бытовая магия работала на полную мощность, и я впервые почувствовала, на что она способна по-настоящему. Не просто тарелки мыть и швабру гонять, а накормить восемьдесят человек. В срок. Без задержек. И ни один студент не пожаловался. Ректор заходил дважды — проверить. Первый раз молча осмотрел зал, попробовал суп, хмыкнул и ушёл. Второй раз заглянул на ужин, увидел, как Томас натирает полы, а Лина раздаёт добавку, и сказал только одно слово: «Порядок». И ушёл. Я выдохнула. Вечерами, когда столовая затихала и посуда была перемыта, я садилась за конспекты. Мира аккуратно, своим ровным почерком, записывала для меня каждую лекцию. Я переписывала их в свою тетрадь и пыталась вникнуть в то, что пропустила. Теория магии, история, классификация заклинаний. Глаза слипались, но я читала. Нельзя было отставать. А однажды вечером, когда я засиделась в библиотеке допоздна, переписывая очередную лекцию, я случайно услышала разговор. За соседним стеллажом сидели две преподавательницы — госпожа Ирма с бытового факультета и госпожа Марта, секретарь ректора. Они говорили вполголоса, но в пустой библиотеке слышно было каждое слово. — ...и что он всё один да один? — говорила Ирма. — Столько лет уже. Холостяк. — У оборотней с этим сложно, — ответила Марта. — Ты же знаешь. Им нужна пара. Не просто жена, а именно пара. Та, что примет и зверя, и человека. Та, что не испугается. А где такую найти? Кто не испугается медведя в доме? Вот и сидит один в своей башне. — Может, поэтому он такой суровый? — задумчиво произнесла Ирма. — Без семьи, без пары. Вся жизнь — Академия да кузня. — Может, — согласилась Марта. — Он хороший человек. Вернее, хороший оборотень. Справедливый. Честный. Но одинокий. Очень одинокий. Я у него в секретарях пятнадцать лет, и за всё время ни разу не видела, чтобы он на кого-то смотрел... ну, ты понимаешь. — Понимаю, — вздохнула Ирма. Они зашуршали книгами и вскоре ушли. А я осталась сидеть как громом поражённая. Холостяк. Одинокий. Ему нужна пара, которая не испугается. Он справедливый, честный, но одинокий. И он ни на кого не смотрел. Пятнадцать лет. Мысли скакали, путались, и среди них была одна, которую я гнала от себя, но она возвращалась снова и снова. Степан. Ректор похож на Степана. И он один. Так же, как я одна. Я тряхнула головой, захлопнула тетрадь и пошла в общежитие. Нет. Это всё глупости. Ректор — чужой человек. Чужой медведь. И он просто наказывает меня за проступок. Но уснуть в ту ночь я не могла. И думала. О Степане. О ректоре. И о том, что сказала госпожа Марта. «У оборотней с этим сложно».

Герцогиня Катарина де Эрво появилась в Академии через три дня после того, как я закончила своё наказание и вернулась к занятиям. Она въехала в главные ворота в той самой карете, которую я остановила, — теперь уже чинно, без бешеных лошадей и криков. За каретой следовала телега, гружённая какими-то коробками. Об этом мне сообщил запыхавшийся Томас, который прибежал в столовую прямо посреди обеда. — Берта! Там герцогиня! К тебе! С коробками! Я отложила ложку, переглянулась с Линой и вышла во двор. У крыльца главного корпуса уже собралась небольшая толпа студентов — всем было интересно, зачем в Академию пожаловала настоящая герцогиня, да ещё и с гружёной телегой. Леди Катарина стояла у кареты, прямая, как шпага, в тёмно-зелёном дорожном платье, и отдавала распоряжения кучеру. Увидев меня, она повернулась и улыбнулась — сдержанно, но тепло. — А, Берта! Вот и ты. — Она шагнула ко мне, взяла за руку и оглядела с ног до головы. — Новая форма тебе идёт. Я же говорила, что найду тебя. Я своих должников не забываю. — Она повернулась к телеге и сделала широкий жест. — Это всё тебе. Кучер и двое слуг начали сгружать коробки. Их было много. Очень много. Большие, плоские, перевязанные шёлковыми лентами, с тиснёными гербами на крышках. Я приоткрыла одну — и замерла. Внутри лежало платье. Точнее, Платье с большой буквы. Нежно-розовое, всё в рюшах, оборках, кружевах и бантах. На рукавах — оборки, на подоле — оборки, на лифе — оборки, и даже на воротнике, куда ни глянь, всюду рюши. Я открыла вторую коробку. Голубое. С рюшами. Третью — сиреневое. С рюшами. Четвёртую — кремовое. С рюшами и бантами. Пятую — мятное. С рюшами и вышивкой. И ещё несколько коробок, в которых обнаружились туфли на каблуках, шляпки с перьями, перчатки до локтя и прочие аксессуары, о существовании которых я до этого дня даже не подозревала. Я смотрела на всё это великолепие и пыталась представить себя в розовом платье с рюшами. Зелёная кожа. Клыки. Плечи как у молотобойца. Рост под два метра. И розовые рюши. Картина получалась такая, что я чуть не расхохоталась прямо там, у телеги.Герцогиня сияла. Видно было, что она искренне старалась и потратила на это немало времени и денег. — Нравится? — спросила она с гордостью. — Это всё от лучших портных столицы. Я лично выбирала ткани. Тебе нужно выглядеть достойно, Берта. Ты теперь не просто посудомойка из таверны — ты студентка Академии и моя спасительница. Твой гардероб должен соответствовать твоему новому положению. Я закрыла коробку. Потом открыла её снова — может, рюши исчезнут? Нет, не исчезли. Они лежали там, розовые и невинные, и ждали своего часа. Я представила себе, как завтра иду в столовую в этом платье. Как Томас давится супом от смеха. Как Лина падает под стол. Как Мира поднимает глаза от книги и говорит своим тихим голосом: «Берта, на тебе розовые рюши». А старшекурсники... Старшекурсники вообще никогда не оправятся от такого зрелища. Их шутки про «кузнеца в юбке» покажутся детским лепетом по сравнению с тем, что они увидят. — Леди Катарина, — сказала я осторожно, подбирая слова, — я вам очень благодарна. Правда. Вы потратили время, деньги, вы хотели как лучше. Но... — я взяла из коробки платье, приложила к себе и вытянула руки, чтобы было видно. — Посмотрите на меня. Внимательно. Я — зелёная. У меня клыки. У меня плечи — в дверной проём боком захожу. У меня рост — как у гренадёра. И если я надену ЭТО, то это будет не благодарность. Это будет цирк. Честное слово. Бродячий балаган. «Спешите видеть: орчанка в рюшах! Всего за медяк!» Я замолчала. Герцогиня смотрела на меня, открыв рот. Потом перевела взгляд на платье. Потом снова на меня. И вдруг уголки её губ дрогнули. Она попыталась сдержаться, но у неё не получилось. Она фыркнула. Потом ещё раз. А потом расхохоталась — тем самым коротким, лающим смехом, который я уже слышала. — Цирк, — повторила она, вытирая глаза. — Ты сказала — цирк. Ну да. Пожалуй, ты права. — Она ещё раз посмотрела на розовое платье в моих руках и снова засмеялась. — Я пыталась представить... тебя... в этом... и поняла, что ты абсолютно права. Прости. Я увлеклась. Когда я думала о благодарности, я представляла обычную девушку. А ты, Берта, не обычная. — Я знаю, — сказала я скромно. Герцогиня отсмеялась, вытерла глаза платком и вдруг стала серьёзной. — Тогда чего ты хочешь? Проси что угодно. Я обещала отблагодарить тебя — и я сдержу слово. Но теперь ты сама скажи, что тебе нужно. Я задумалась. Чего я хочу? Можно попросить денег. Много денег. Можно попросить место при дворе. Можно попросить, чтобы она помогла мне с переводом на артефакторский факультет. Но всё это было не совсем то, что мне действительно было нужно. А нужно мне было... Я вдруг поняла. Мне нужен дом. Свой. Собственный. Не комната в общежитии, не каморка в таверне, а настоящий дом, где можно поставить наковальню, развести горн и работать по ночам, не опасаясь, что тебя застукает ректор. Где можно жить. Где можно быть собой. — Небольшой коттедж, — сказала я. — На окраине. С отдельной кузней во дворе. Герцогиня удивлённо приподняла бровь. — Коттедж? Не платья, не драгоценности, а коттедж? — Платья — это красиво, — ответила я. — Но рюши на меня не налезают в моральном смысле. А коттедж — это дело. Мне нужно где-то жить после Академии. И мне нужно где-то работать. Я кузнец. Мне нужна кузня. Герцогиня помолчала. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Будет тебе коттедж. Я знаю один дом на окраине города, у реки. Там раньше жил отставной военный, он держал мастерскую. Дом небольшой, но участок хороший. И сарай есть, который можно переоборудовать под кузню. Я выкуплю его на твоё имя. — Спасибо, — сказала я. — Это тебе спасибо, — ответила герцогиня. — За спасённую жизнь. И за честность. Мало кто осмеливается сказать герцогине, что её подарок похож на цирк. Ты — первая. — Она повернулась к кучеру. — Забирай коробки обратно. Платья вернём в лавку. Деньги пойдут на покупку дома.Кучер кивнул и начал загружать коробки обратно в телегу. Герцогиня ещё раз посмотрела на меня, усмехнулась, покачала головой и села в карету. Через минуту карета выехала за ворота. Студенты, разочарованные тем, что представление закончилось, начали расходиться. А я стояла на крыльце и улыбалась. Коттедж. Свой дом. С кузней. Это было лучше любых рюшей. И тут я услышала звук. Тихий, низкий, утробный. Как будто где-то рядом смеялся большой зверь. Я обернулась. В окне второго этажа главного корпуса, в тени шторы, стоял ректор. Огромная фигура, скрещённые на груди руки, седые усы. И он хихикал. Сначала тихо. Потом всё громче. Плечи его вздрагивали. Усы топорщились. Он пытался сдерживаться, но у него плохо получалось. Видно было, что он простоял у окна всё время моего разговора с герцогиней, всё слышал и теперь давился от смеха. Увидев, что я его заметила, он резко отвернулся, задёрнул штору и сделал вид, что его там не было. Но я-то видела. И слышала. Ректор-медведь, который ещё недавно отчитывал меня за форму и запрещал приближаться к кузне, стоял у окна и хихикал над розовыми рюшами. Я развернулась и пошла в столовую, пряча улыбку. Значит, не такой уж он и суровый, наш ректор. Значит, и у него есть чувство юмора. Может, не всё так плохо. Может, этот медведь всё-таки не совсем безнадёжен.

Зачёты я сдала все. И сдала хорошо, хотя обстоятельства были против меня. Две недели, пока я отрабатывала наказание в столовой, мои однокурсники ходили на лекции, записывали за преподавателями, задавали вопросы, готовились к зачётам вместе. А я в это время варила супы, жарила оладьи и натирала котлы до блеска. Конспекты Миры спасли меня — я переписывала их по вечерам, в те короткие часы, когда столовая уже затихала, а глаза ещё не слипались. Я читала про классификацию заклинаний, про структуру магических потоков, про принципы вложения энергии в материю, и всё это оседало в голове каким-то чудом. Наверное, сказался опыт: в колхозе я тоже спала по четыре часа и успевала всё — и посевную, и отчёты, и семью. Привычка работать на износ не подвела и здесь. Но на самих зачётах меня будто специально спрашивали за те самые темы, которые я пропустила. Не знаю, было ли это случайностью или кто-то из преподавателей получил указание проверить «ту самую студентку, что две недели провела в столовой», но каждый экзамен превращался в испытание. Госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня не просто щёткой подметать, а одновременно удерживать в воздухе три тарелки, две кружки и котелок с супом, пока щётка выписывает сложную траекторию. Я справилась. Котелок не пролил ни капли, тарелки не разбились, кружки не треснули. Ирма посмотрела на меня поверх очков, хмыкнула и сказала: «Зачёт». Без улыбки, но с уважением. На теории магии меня ждал ещё более суровый допрос. Преподаватель, сухонький старичок с длинным носом и вечно недовольным лицом, гонял меня по всей программе — от основ до деталей, которые, казалось, никто из первокурсников знать не обязан. Я отвечала. Где-то на памяти, где-то на логике, где-то — честно скажу — наугад. Но, видимо, угадывала правильно, потому что он ставил галочки и кивал. Под конец он спросил меня про классификацию магических сплавов — тему, которую проходят на артефакторике, а не на бытовом факультете. Я её знала. Знала, потому что читала по ночам в библиотеке, готовясь к будущему переводу. И я ответила. Старичок отложил перо и долго смотрел на меня, будто видел впервые. — Вы уверены, что вы на правильном факультете, Берта? — спросил он. — Пока да, — ответила я. — Но это временно. Он хмыкнул и поставил зачёт. Так я сдала всё: теорию магии, управление предметами, нагрев и охлаждение, очистку и консервацию, историю магии. Всё на «хорошо» и «отлично». Даже не верилось, что ещё две недели назад я стояла у котла с супом и думала, что никогда не догоню однокурсников. Догнала. И перегнала. Лина сказала, что я «не человек, а машина». Томас сказал, что я «гномья гордость, хоть и не гном». Мира просто кивнула, но в её кивке было больше похвалы, чем в чужих речах. После зачётов я наконец выбралась посмотреть свой новый дом. Тот самый коттедж, который герцогиня выкупила на моё имя вместо розовых платьев с рюшами. Он находился на окраине столицы, у реки, и когда я шла туда пешком через весь город, то думала: неужели у меня будет свой дом? Свой угол? Своя крыша над головой, которая не принадлежит ни Академии, ни Оскару, ни старосте Ольгерду? Я не была собственницей. Я всю жизнь прожила в колхозном доме, который хоть и был моим по сути, но формально числился за хозяйством. А тут — частная собственность. Моя. По закону. Это было странно и непривычно.Дом оказался небольшим, но крепким. Каменный, одноэтажный, с высокой крышей и маленьким крыльцом, увитым диким виноградом. Окна были широкие, с деревянными ставнями, выкрашенными в зелёный цвет. Внутри — три комнаты: гостиная с камином, спальня и кухня. Мебель старая, но добротная: дубовый стол, несколько стульев, кровать с резной спинкой, шкаф для одежды. На кухне — печь, большая, сложенная из кирпича, с чугунной плитой и духовкой. В углу гостиной стоял старый сундук, обитый железными полосами, а над камином висела пустая полка — видимо, прежний хозяин держал там что-то важное. Пахло деревом, пылью и немного рекой — дом стоял на берегу, и ветер приносил запах воды и ила. Я обошла комнаты, провела рукой по столу, по спинке кровати, по холодному кирпичу печи. Всё было настоящим. Всё было моим. Я села на порог, посмотрела на реку, на старые ивы, склонившиеся к воде, на закатное солнце, которое красило облака в розовый и золотой, и впервые за долгое время почувствовала: я дома. Не в гостях. Не временно. А по-настоящему дома. Мастерская стояла во дворе, чуть поодаль от дома. Раньше это был сарай, который отставной военный использовал для починки снаряжения. Сейчас он пустовал. Стены каменные, крыша целая, пол земляной, но ровный. Я постояла на пороге, прикидывая: здесь можно поставить горн, здесь — наковальню, здесь — меха, здесь — стеллажи для инструментов и заготовок. Пока это была не кузня. Но я видела её. Я уже мысленно расставила всё по местам, уже слышала стук молота и гудение огня. Я знала: однажды здесь будет моя кузня. Не завтра. Не через месяц. Может, через год. Но будет. А пока я провела рукой по каменной стене и сказала вслух: «Ничего, подождёшь. Я вернусь». В Академию я вернулась уже затемно. В общежитии было тихо. Лина спала, свернувшись калачиком под одеялом. Мира, как обычно, сидела с книгой, но, увидев меня, отложила её и спросила: — Как дом? — Хороший, — ответила я. — Настоящий. — Рада за тебя, — сказала она и вернулась к чтению. Это была самая длинная фраза, которую я от неё слышала за последнюю неделю. Я легла, но сон не шёл. Слишком много всего случилось за день: зачёты, дом, мастерская, мысли о будущем. В голове крутились планы, расчёты, идеи. Я ворочалась с боку на бок, считала до ста, пыталась думать о чём-то скучном — не помогало. Тогда я встала, накинула мантию и вышла в коридор. Может, прогулка поможет. Я спустилась в сад. Академический сад был гордостью Академии — его разбили ещё при основании, и за несколько столетий он разросся до размеров небольшого парка. Старые дубы, раскидистые клёны, кусты сирени и жасмина, дорожки, посыпанные гравием, скамейки под деревьями. Днём здесь гуляли студенты, назначали встречи влюблённые, преподаватели обсуждали свои дела. Но сейчас, глубокой ночью, сад был пуст и тих. И светел. На небе висела огромная луна — круглая, жёлтая, как спелая тыква. Она заливала сад серебристым светом, и каждый лист, каждая травинка, каждая капля росы на траве были видны отчётливо, как днём. Тени от деревьев лежали на земле чёткими силуэтами. Воздух был прохладный, свежий, с запахом ночных цветов и влажной земли. Я шла по дорожке и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я была председателем колхоза на Кубани, а теперь я — студентка Академии в другом мире, у меня есть дом, друзья, магия и враги, которые пока не показываются, но я чувствую, что они где-то рядом.Я зашла подальше, в ту часть сада, где деревья стояли плотной стеной, а дорожка уходила в тень, подальше от главного корпуса и общежитий. Вот тут-то я и остановилась. Огляделась — никого. Только деревья, луна и река вдалеке. Хорошее место. Глухое. Самое то, чтобы никто не слышал. Я набрала полную грудь воздуха, подняла голову к луне и запела. Не тихо, не шёпотом, не про себя — а в полный голос, как пела когда-то на Кубани в поле, когда думала, что вокруг ни души. Казачью. Про степь, про коня, про долю женскую. Голос у меня был мощный, грудной, раскатистый — таким только песни орать на просторе. Стены общежития были далеко, деревья глушили звук, и я дала себе волю. Выводила высокие ноты, которых, наверное, в этом саду никогда не слышали. Соловьи притихли. Сова замолчала. Даже сверчки, кажется, сделали паузу. Я допела одну — начала другую. Про Дон, про казака, что уехал и не вернулся. Эту я пела ещё громче, с надрывом, как пела моя мать на поминках. Потом третью — шуточную, про кузнеца, который подковал блоху. Тут я уже не сдерживалась: топала ногой в такт, хлопала себя по колену и хохотала между куплетами. Луна висела прямо надо мной, огромная, жёлтая, и я орала на неё песни, как одинокий волк на степной курган. Я была счастлива. Впервые за много месяцев — по-настоящему, безоглядно счастлива. А потом я замолчала. И услышала шаги. Мягкие, тяжёлые. Не человеческие. Я обернулась. Из-за деревьев, из тени, на освещённую луной дорожку вышел медведь. Огромный. Выше меня в холке. С густой тёмной шерстью, которая серебрилась в лунном свете. Лапы — как колонны. Глаза — тёмные, глубоко посаженные. Усы — длинные, седые, знакомые до дрожи. Он двигался медленно, бесшумно, как умеют только звери и очень опытные оборотни. Он вышел на дорожку и замер, глядя на меня. Вид у него был ошарашенный. Такой, будто он шёл по своим медвежьим делам, никого не трогал, и вдруг из кустов на него обрушилась казачья песня в полную глотку. Я не испугалась. Я стояла, всё ещё разгорячённая после пения, и смотрела на него. Медведь смотрел на меня. — Ну что, Миша, — сказала я, всё ещё тяжело дыша, — тоже не спится? Пришёл концерт послушать? Медведь не ответил. Он моргнул. Медленно, тяжело. Шерсть на загривке чуть шевелилась от ночного ветерка. — Извини, если разбудила, — добавила я уже спокойнее. — Я думала, тут никого нет. А тебе понравилось? Как я пела? Медведь чуть наклонил голову набок. Ресницы у него были длинные, совсем как у человека. — Ладно, — сказала я. — Поздно уже. Пора мне. А ты гуляй. Сад большой. Луна светлая. Мышей тут, правда, маловато, но ты уж как-нибудь без мышей. Спокойной ночи, Миша. Я развернулась и пошла по дорожке к общежитию, всё ещё улыбаясь. Медведь остался стоять на том же месте. Я не оборачивалась. Я знала, что он смотрит мне вслед. И я знала, что завтра на завтраке в столовой ректор будет сидеть за своим столом и делать вид, что ничего не произошло. Что он не стоял в саду в образе медведя и не слушал казачьи песни в исполнении полуорчанки. Что он не вышел на свет, когда я замолчала. Он будет суровым, строгим, будет греметь своим низким голосом и топорщить усы. Но я-то знаю. Я-то видела. И он знает, что я видела. И от этого всё становится ещё забавнее.Я шла по залитому луной саду и улыбалась. В голове крутились слова старой казачьей песни, а перед глазами стоял огромный медведь с седыми усами, который слушал мой голос и, кажется, был совершенно сбит с толку. «Ну что, Миша, тоже не спится», — повторила я про себя и тихо засмеялась. Луна светила ярко. Сад был тих и прекрасен. И где-то позади, в тени старых дубов, стоял ректор Академии, смотрел мне вслед и, наверное, думал о том же, о чём думала я. О том, что жизнь — странная штука. И что эта зелёная орчанка с клыками и голосом, как иерихонская труба, не перестаёт его удивлять. Я вернулась в общежитие, легла в кровать и уснула. Мне снился медведь. Он сидел на пороге моего нового дома и слушал, как я пою. И улыбался.

Конец первого учебного года подкрался незаметно. Ещё вчера, казалось, я только-только надела серую мантию и знакомилась с Линой, Мирой и Томасом в столовой, а сегодня на доске объявлений уже висел график итоговых экзаменов. Целый лист пергамента, исписанный мелким почерком госпожи Марты: даты, аудитории, фамилии экзаменаторов. Студенты толпились у доски, вытягивали шеи, нервно перешёптывались. Я пробилась сквозь толпу, нашла свою фамилию и пробежала глазами по строчкам. Экзаменов было пять. Теория магии — письменный и устный. Управление предметами — практический. Нагрев и охлаждение — практический. Очистка и консервация — практический. История магии — устный. И после всего этого — обязательная производственная практика. Не две недели, как мы думали раньше, а целых два месяца. И не в городских учреждениях, а на границе. Академия договорилась с военным ведомством: всех студентов факультета бытовой магии отправляют в помощь пограничным гарнизонам. Готовить еду, стирать, чистить, поддерживать порядок — всё то, чему нас учили, но в полевых условиях. Новость эту сообщил ректор лично на общем собрании, и зал загудел. Кто-то испугался, кто-то обрадовался, кто-то начал спорить. Но приказ есть приказ. Практика — два месяца. Место назначения — приграничные крепости. Мои экзамены прошли хорошо, хотя госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня не просто щёткой подметать, а одновременно удерживать в воздухе три тарелки, две кружки и котелок с супом. Я справилась. На теории магии старичок-преподаватель гонял меня по всей программе, включая классификацию магических сплавов — тему, которую проходят на артефакторике, а не у бытовиков. Но я знала её благодаря ночным чтениям в библиотеке. Ответила. Получила «отлично». Остальные экзамены тоже сдала на высший балл. Первый курс окончен с отличием. Можно было выдохнуть, если бы не предстоящая практика. Распределение вывесили через день после экзаменов. Лину отправили в северную крепость — холодно, снег даже летом не тает, но она только плечами пожала: «Я с севера, мне не привыкать». Томаса — в центральный гарнизон, где стоял основной обозный полк и всегда была нужна помощь с починкой снаряжения. Миру — в штабную крепость, где требовались её теоретические знания для расчёта магических потоков. А меня — на южную границу. В крепость под названием Тарренхолл, которая охраняла перевал от набегов с сопредельных территорий. Гарнизон небольшой, снабжение скудное, условия походные. То, что надо.Сборы были недолгими. Я уложила в мешок сменную одежду, учебники (вдруг время будет), инструменты, которые удалось сохранить после продажи кузни, и попрощалась с Оскаром. Он всплакнул, но виду старался не подавать. Сунул мне в дорогу свёрток с вяленым мясом и хлебом, буркнул: «Возвращайся, посудомойка» — и ушёл на кухню. Швабра в углу печально качнулась. Я погладила её по мочалке и вышла. Дорога до Тарренхолла заняла почти неделю. Сначала нас везли обозом, потом я пересела на попутную военную телегу. Местность менялась: равнины сменялись холмами, холмы — предгорьями, и наконец впереди показались каменные стены крепости. Тарренхолл стоял на скалистом утёсе над горным перевалом. Стены его были старые, сложенные из серого камня, местами поросшие мхом. Внутри — тесный двор, казарма, столовая, кузня у крепостной стены и несколько подсобных построек. Гарнизон состоял из полусотни солдат, десятка офицеров и нескольких вольнонаёмных работников. Командовал ими капитан — суровый, обветренный мужик лет сорока пяти, с седыми висками и шрамом через всю левую щёку. Звали его капитан Олаф. Когда я, зелёная, клыкастая, ростом под два метра, в серой мантии поверх дорожной одежды, спрыгнула с телеги и представилась: «Студентка Берта, факультет бытовой магии, прибыла на практику», — капитан Олаф долго смотрел на меня. Потом обернулся к своему лейтенанту и сказал: — Это что, шутка? Академия прислала нам орчанку? — Полуорчанку, — поправила я. — И я не шутка. Я — лучшая на курсе. Если вам нужна помощь с кухней, уборкой, починкой снаряжения и бытовой магией — я ваша. Если нет — разворачивайте телегу, я поеду обратно и доложу ректору, что капитан Олаф отказался от практикантки. Он помолчал. Потом крякнул, покачал головой и сказал: — Ладно. Посмотрим, на что ты годишься. И поселил меня в маленькой комнатке при столовой. Кровать, стол, табурет, окно во двор. Не хоромы, но жить можно. И главное — из окна была видна кузня. Первые дни я в основном готовила. Солдаты ели много и часто, а повар, старый одноногий сержант по имени Гунтер, был рад любой помощи. Я варила супы, жарила мясо, пекла хлеб, нарезала овощи — и всё это с помощью магии. Котлы сами помешивали варево, ножи сами шинковали капусту, сковородки сами переворачивали оладьи. Гунтер сначала недоверчиво косился на летающие тарелки, но быстро привык и даже начал давать советы: «Дочка, ты б ещё солью управляла, а то она у нас вечно комками». Я попробовала — и соль стала сама рассыпаться ровным слоем. Гунтер крякнул и сказал: «Будешь так работать — я тебя отсюда не отпущу». Через неделю я уже знала всех солдат по именам. Они перестали бояться моих клыков и звали меня «зелёная хозяйка». Я чинила им одежду, стирала мундиры, нагревала воду для бани, штопала носки. По вечерам, когда работа заканчивалась, я выходила во двор и смотрела на кузню. Она была маленькая, старая, но настоящая. Горн, наковальня, меха. Там работал гарнизонный кузнец — пожилой дварф по имени Торин. Он был неразговорчив, но когда я пришла к нему на третий день и показала, как могу чувствовать металл, его глаза загорелись. Мы начали работать вместе по вечерам. Я ковала простые вещи — гвозди, скобы, подковы, — и с каждым днём моя кузнечная магия просыпалась всё сильнее. Я чувствовала металл как продолжение себя. Я скучала по этому чувству.Так прошёл первый месяц практики. Я работала от зари до зари: кухня, уборка, починка, кузня. Спала по четыре-пять часов, но чувствовала себя живой. Здесь, на границе, среди суровых солдат и старых стен, я снова становилась собой. Не просто студенткой, не просто посудомойкой, не просто «зелёной орчанкой». А кузнецом. Женщиной. Хозяйкой. И впереди был ещё месяц. Месяц, полный работы, приключений и, как оказалось, неожиданных встреч. Но об этом — позже.

Второй месяц практики начался с новости, которая переполошила весь гарнизон. Капитан Олаф собрал солдат во дворе крепости и объявил: через две недели в Тарренхолл прибудет король. Не проездом, не с кратким визитом, а с полноценным смотром. Его величество объезжал приграничные крепости, проверял боеготовность, и наш гарнизон стоял в списке первым. Солдаты загудели. Кто-то обрадовался — король в крепости это большая честь. Кто-то испугался — смотр есть смотр, проверка есть проверка. А капитан Олаф, раздав указания, подошёл ко мне, и лицо у него было мрачнее тучи. — Берта, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — У нас проблема. — Какая? — Кузнец. Торин. — Что с ним? — В запое. Третий день. Я посылал к нему вестового — не открывает. Сам ходил — дверь заперта, изнутри слышно только храп и звон бутылок. А у нас через две недели смотр. Оружие должно быть в порядке. Все клинки наточены, все сабли блестеть, все наконечники проверены. И главное — чтобы никто ничего не заподозрил. Если король узнает, что гарнизонный кузнец пил неделю перед смотром, мне голову снимут. А если оружие откажет на показе — головы снимут всем. Я молча смотрела на него. Капитан Олаф был опытным воякой, но сейчас он выглядел как человек, которому некуда отступать. — Ты понимаешь, о чём я прошу? — спросил он. — Мне нужно, чтобы оружие было в полном порядке. Чтобы сабли блестели, чтобы клинки были острыми, чтобы ни одно копьё не подвело. Я знаю, что ты кузнец. Мне плевать, что ты студентка и практикантка. Ты умеешь работать с металлом — я видел, как ты помогала Торину до того, как он запил. Ты справишься. Но есть одно условие: работать будешь по ночам. — Почему по ночам? — спросила я. — Потому что если солдаты узнают, что оружие к смотру готовит студентка-практикантка, а не штатный кузнец, пойдут разговоры. Слухи. Кто-то что-то ляпнет не тому человеку. А я не хочу, чтобы королю доложили, что у нас кузнец в запое, а за него работает девчонка-первокурсница. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответила я. — Я сделаю. Но никто не должен знать. — Никто не узнает, — сказал капитан. — Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. Кузня в твоём распоряжении с заката до рассвета. Справишься? — Справлюсь. И я начала работать. Днём я по-прежнему помогала на кухне, стирала, чинила одежду, делала всё то, что положено практикантке. Но как только солнце садилось за горы и гарнизон затихал, я пробиралась в кузню. Торин спал мёртвым сном в своей каморке — я проверяла каждый вечер. Горн я разжигала сама, без магии, просто чтобы почувствовать огонь руками. Меха дышали ровно. Наковальня ждала.Оружия было много. Сабли, мечи, копья, наконечники для стрел, кинжалы. Почти всё требовало правки: где-то затупилось лезвие, где-то появилась трещина, где-то разболталась рукоять. Я работала методично, клинок за клинком. И по мере того как я работала, во мне просыпался дар. Тот самый дар, который вложил в меня Кузьмич: я чувствовала металл как живой. Я знала, где пройдёт трещина ещё до того, как она появится. Я знала, какой силы должен быть удар, чтобы лезвие стало острым, но не хрупким. Я знала, как вплавить магию в сталь так, чтобы клинок стал не просто оружием, а артефактом. С первой саблей я работала осторожно — просто наточила, просто проверила баланс. Со второй — уже смелее: я попробовала сделать её легче, не уменьшая прочности. Получилось. Третья сабля под моими руками запела — я вплавила в неё крошечную искру магии, и лезвие засветилось в темноте ровным голубоватым светом. Я испугалась, что переборщила, но свет погас, как только я убрала руку. Клинок остался просто клинком — но теперь он был острее любого другого и не тупился. Четвёртую саблю я делала уже уверенно. Пятую — с азартом. К концу первой недели я наточила и проверила половину оружия. А однажды ночью случилось то, чего я сама не ожидала. Я работала над кинжалом для капитана — простым, без украшений, с костяной рукоятью. И вдруг, сама того не заметив, вплавила в сталь заклинание сохранения. То самое бытовое заклинание, которое мы учили на первом курсе: его обычно применяли к еде, чтобы та не портилась. А я вложила его в металл. Кинжал засветился и затих. Я проверила лезвие пальцем — острое как бритва. Проверила ещё раз через час — такое же острое, будто его только что наточили. И тогда до меня дошло: оружие получило свойство самозатачиваться. Я не планировала этого. Это вышло само собой, из моей магии, из моего дара, из моего желания сделать работу на совесть. К концу второй недели всё было готово. Каждое лезвие блестело. Каждая сабля была остра как бритва. Каждое копьё проверено. Я спала по два-три часа в сутки, но чувствовала себя победительницей. В день королевского смотра гарнизон выстроился во дворе. Солдаты стояли навытяжку, офицеры — в парадных мундирах. Я стояла в стороне, у стены кузни, в своей серой мантии. И тут заметила его. Среди королевской свиты, чуть позади придворных магов и секретарей, возвышалась огромная фигура в чёрной мантии с серебряным шитьём. Плечи — шире моих. Усы — длинные, седые, закрученные вверх. Поступь тяжёлая, медвежья. Ректор. Ульрих ван Гроттен прибыл вместе с королём. Он шёл на полшага позади его величества, и вид у него был такой, будто он тут главный, а король — так, приятное дополнение. Я постаралась слиться со стеной. Не то чтобы я боялась ректора. Но после того случая в саду, когда он слушал мои песни в образе медведя, мне было как-то неловко. Я не знала, помнит ли он. Я не знала, что он думает. И мне не хотелось выяснять это сейчас, посреди королевского смотра. Король прибыл в полдень — высокий, статный, в синем плаще с золотым шитьём. Капитан Олаф отдавал рапорт. Солдаты показывали приёмы с оружием. Сабли свистели в воздухе, клинки звенели, и ни один не сломался, ни один не затупился. Король наблюдал, кивал, иногда задавал вопросы. А потом взял одну из сабель у ближайшего солдата — ту самую, которую я делала первой, самую лёгкую и острую, — и взмахнул. Сабля рассекла воздух с тихим свистом. Король попробовал лезвие пальцем, удивлённо поднял бровь и сказал:— Отличная работа. У вас хороший кузнец, капитан. Капитан Олаф не дрогнул ни одним мускулом. — Так точно, ваше величество. Отличный. И тут ректор, который до этого молча стоял в свите, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Я стояла у стены кузни, в своей серой мантии, с перепачканными сажей руками, которые я не успела как следует отмыть после ночной работы. Он посмотрел на мои руки. Потом на саблю в руке короля. Потом снова на меня. Бровь его медленно поползла вверх. Он всё понял. Я видела это по его глазам. Он понял, кто готовил оружие к смотру. И он ничего не сказал. После смотра, когда король уехал и гарнизон выдохнул, капитан нашёл меня во дворе. Он долго молчал, потом протянул мне кожаный кошель. Тяжёлый. — Это тебе, — сказал он. — За работу. — Не надо, — я покачала головой. — Я на практике. Мне не положено. — Положено, — отрезал он. — Кузнецу мы платим. А ты сделала в десять раз больше, чем он за год. Бери. Я взяла. Кошель был полон серебра. Вечером мы сидели с капитаном на крепостной стене. Солнце садилось за горы, небо было розовым и золотым. Солдаты праздновали внизу — смех, песни, звон кружек. А мы сидели вдвоём, и капитан рассказывал. Про свою службу, про то, как двадцать лет назад пришёл в армию простым солдатом, как выслужился, как получил этот гарнизон. Про жену, которая умерла от лихорадки пять лет назад и оставила его одного. Про дочь, которая живёт в столице с мужем-булочником и пишет письма раз в месяц, не чаще. Он говорил, а я слушала, и передо мной раскрывалась судьба человека — простая, честная, без прикрас. Я тоже рассказывала про себя. Про деревню Дубки. Про отца. Про старосту Ольгерда, который пытался отобрать кузню. Про то, как я пошла против него, как доказала свою правоту на торгу, как продала кузню и уехала с обозом в столицу. Про Академию, про бытовой факультет, про Элриана, который увидел танцующую швабру. Я рассказывала долго, и капитан слушал, не перебивая. — Ты прошла через многое, — сказал он наконец. — Не каждая после такого выжила бы. А ты не просто выжила — ты стоишь на ногах. Работаешь. Спасаешь гарнизоны. Делаешь оружие, которое не ломается. Я рад, что ты оказалась в моей крепости. — Спасибо, — тихо ответила я. — Я тоже рада, что оказалась здесь. Мы просидели на стене дотемна, глядя на звёзды. И в этот момент я поняла: у меня появился ещё один друг. Суровый, молчаливый, со шрамом через всю щёку. Но друг. И это было самое ценное, что я увезу с этой практики. Дороже серебра в кошеле. Дороже похвалы короля. Дороже всего. А на следующее утро, когда я собирала вещи перед отъездом, ко мне подошёл ректор. Он появился неслышно, как медведь в лесу, — только тень упала на стену. Я подняла голову и замерла. Он стоял, скрестив руки на груди, огромный, заслоняющий собой полнеба. Усы топорщились. — Студентка Берта, — сказал он своим низким, рокочущим голосом. — Я видел оружие. Это ваша работа? Я не стала отпираться. — Моя. — Капитан рассказал мне про кузнеца. Про запой. Про то, что вы работали по ночам. — Он помолчал. — Я запретил вам приближаться к кузне. А вы нарушили запрет. Снова. Я молчала. Сейчас начнёт ругать. Или наказывать. Или объявит, что исключает. Но он вдруг сказал совсем не то, что я ожидала. — Но на этот раз я вас наказывать не буду. Здесь и сейчас. Потому что то, что вы сделали, спасло честь гарнизона. И потому что оружие, которое вы выковали, — это оружие мастера. Не студентки-первокурсницы. Мастера.Он сделал паузу. Усы его шевельнулись. — Однако наказание будет ждать вас в Академии. Вы нарушили прямой запрет ректора. То, что это спасло гарнизон, — смягчающее обстоятельство, но не оправдание. Приедете — узнаете, какое наказание я для вас придумал. Готовьтесь. Он развернулся и пошёл прочь. Уже от двери бросил через плечо: — Возвращайтесь в Академию, Берта. И постарайтесь в дороге не нарушить ещё что-нибудь. И ушёл. А я стояла и смотрела ему вслед. Медведь с усами моего покойного мужа признал мою работу. Не вслух, не при всех. Но признал. И пригрозил наказанием. Я усмехнулась. Ну что ж, по крайней мере, скучно не будет. Я подхватила мешок с вещами и направилась к воротам крепости. Впереди была дорога в столицу. И где-то там, за горизонтом, меня ждала Академия. С наказанием. С новым курсом. И с ректором-медведем, который никак не мог решить, то ли ругать меня, то ли хвалить. Ну ничего. Разберёмся. Не в первый раз.

В Академию я вернулась за три дня до начала второго курса. Дорога от Тарренхолла до столицы заняла чуть меньше недели, и всё это время я думала о том, какое наказание придумает для меня ректор. Перебирала варианты: может, опять столовая? Или уборка всего общежития? Или он запретит мне даже смотреть в сторону кузни до конца обучения? Но гадать было бессмысленно. Ульрих ван Гроттен был непредсказуем, как и положено медведю. Общежитие встретило меня тишиной. Лина, Мира и Томас ещё не вернулись с практики — их отряды должны были прибыть позже. Я поднялась в свою комнату, открыла дверь, бросила мешок на кровать — и замерла. На столе стояла ваза. Небольшая, из тёмного стекла, простая, без узоров. А в ней — цветы. Только это были не обычные цветы. Это были кованые розы. Три розы на тонких металлических стеблях поднимались из вазы, и казалось, что они сейчас качнутся от дуновения ветра. Стебли были выкованы из тёмного железа, но отполированы так, что ловили свет и отдавали его мягким серебристым мерцанием. Шипы на стеблях — крошечные, острые, совсем как настоящие. Листья — из какого-то зеленоватого металла, может быть, из патинированной меди, с тончайшими прожилками, которые можно было разглядеть только если поднести близко-близко. Но главное — это были лепестки. Каждый лепесток был выкован отдельно, из светлого металла, отливающего серебром, и изогнут так, будто роза только сегодня распустилась. Края лепестков были чуть тоньше середины, и свет проходил сквозь них, делая их почти прозрачными. В сердцевине каждого цветка темнела бронзовая крона — маленькие тычинки с шариками на концах, и казалось, что если прикоснуться к ним пальцем, на коже останется золотистая пыльца. Это была работа мастера. Не просто кузнеца — художника. Человека, который знает металл так, как я знаю тесто для хлеба или землю в огороде. Который чувствует его, дышит им, живёт в нём. Каждая деталь была продумана. Каждый изгиб лепестка был выверен. И при этом в цветах не было ни капли магии — только чистое ремесло. Только руки. Только молот и наковальня. Я стояла и смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Потом осторожно, кончиками пальцев, коснулась одного лепестка. Металл был прохладным, гладким, живым. Я провела пальцем по стеблю, ощутила крошечные шипы и поняла: они не колются. Тот, кто делал эти розы, специально притупил шипы, чтобы они не ранили. Кто их принёс? Кто поставил их в мою комнату? Я огляделась. Дверь была заперта. Окно закрыто. Комната стояла нетронутой с тех пор, как я уехала на практику. Никто, кроме госпожи Марты, не имел ключа. Неужели это она? Но я никогда не слышала, чтобы секретарь ректора занималась ковкой роз. Да и вообще — кто в Академии мог создать такую красоту? Элриан? Он эльф, а не кузнец. Мастер Альберт? Он артефактор, а не ювелир. Преподаватели с артефакторского факультета? Возможно. Но с какой стати кому-то из них приносить мне подарок? Я села на кровать и долго смотрела на цветы. Никто не знал, откуда они появились. Никакой записки не было. Никакого намёка. Только три прекрасные розы из металла в простой стеклянной вазе. И это было самое красивое, что я видела в этом мире. Когда через два дня вернулась Лина и заглянула ко мне, она первым делом ахнула и застыла на пороге. — Берта! — выдохнула она. — Что это?! — Цветы, — сказала я. — Я вижу, что цветы! Но откуда?! Кто их сделал?! Они же... они живые! — Они металлические. Лина подошла ближе, наклонилась, чуть ли не уткнулась носом в лепестки. — Металлические, — повторила она шёпотом. — Но как... Как можно такое сделать из металла? Это же ювелирная работа! Музейная! Королевская! Берта, кто тебе их подарил? — Я не знаю, — ответила я честно. — Пришла — они стояли на столе. Лина выпрямилась и посмотрела на меня с таким выражением, будто я ей только что сказала, что луна сделана из сыра.— То есть ты хочешь сказать, что кто-то проник в твою комнату, поставил на стол три кованые розы, которые стоят как годовая стипендия, и ушёл, не оставив записки? — Именно. — И ты не знаешь, кто это? — Не знаю. Лина помолчала. Потом сказала: — Берта, у тебя тайный поклонник. — У меня? — я усмехнулась. — Лина, я зелёная. У меня клыки. Какой поклонник? — Такой, который куёт розы из металла, — ответила Лина убеждённо. — И он знает, куда их поставить. Это не случайный человек. Это кто-то, кто имеет доступ к общежитию. И кто знает, что ты кузнец. Я не ответила. Но про себя подумала: доступ к общежитию имеет только один человек. Тот, у чьей секретарши есть ключи от всех комнат. Тот, кто сам кузнец. Тот, кто запретил мне подходить к кузне, а потом признал мою работу. Тот, чьи усы напоминают мне о покойном муже. Но я ничего не сказала Лине. Я просто смотрела на розы и улыбалась. Они стояли на моём столе всю неделю. И каждый раз, когда я возвращалась с лекций, я первым делом смотрела на них. Они напоминали мне: я — кузнец. Что бы я ни делала, какие бы предметы ни изучала, я — кузнец. И где-то в этой Академии есть человек, который это знает. И который выковал для меня цветы. Просто так. Без записки. Без подписи. Без единого слова. Только три розы из металла в тёмной стеклянной вазе. И это было красноречивее любых слов.

Второй курс начался с того, что меня вызвали к ректору. Я шла по знакомому коридору, поднималась по знакомой винтовой лестнице и думала: «Ну вот, сейчас начнётся. Две недели столовой я уже отбыла. Что на этот раз? Полы во всей Академии? Котлы до блеска? А может, он меня заставит перемыть все окна в главном корпусе?» Окна там были огромные, от пола до потолка, и я заранее прикидывала, сколько вёдер воды понадобится. Ректор сидел за своим столом и выглядел как человек, который только что съел что-то вкусное и теперь пребывает в благодушном настроении. Усы топорщились, глаза блестели. Это не предвещало ничего хорошего. — Студентка Берта, — прогудел он. — Как вам практика? — Хорошо, — ответила я осторожно. — А королевский смотр? — Тоже хорошо. — И оружие, которое вы выковали, тоже хорошо? Я промолчала. Он хмыкнул. — Я помню, что обещал вам наказание за нарушение запрета. И я своё слово держу. С сегодняшнего дня и на две недели вперёд вы каждый вечер, после занятий, будете чистить академическую кузню. Я моргнула. Кузню? Не столовую? Не полы? Не окна? — Кузню? — переспросила я. — Кузню, — подтвердил он с явным удовольствием. — Ту самую, в которую вы так стремились. Чистить горны, выгребать золу, мыть наковальни, протирать инструменты, подметать пол, сортировать заготовки. Всё, что положено делать подмастерью. Каждый вечер. Две недели. И не дай бог я увижу, что вы взяли в руки молот. Только уборка. Я стояла и не знала, плакать мне или смеяться. Это было не наказание. Это было... поощрение? Издевательство? Проверка? Он запретил мне ковать, но разрешил находиться в кузне. Он отправлял меня туда, куда я так стремилась, но в роли уборщицы. Я буду вдыхать запах металла, слушать стук молотов, смотреть на огонь в горнах — и не иметь возможности прикоснуться к наковальне. — Вы коварный человек, — сказала я тихо. — Я оборотень, — поправил он. — Это разные вещи. Приступайте с сегодняшнего вечера. И, Берта... постарайтесь на этот раз не нарушить запрет. Третьего наказания может не быть. Сразу отчисление. Я вышла из кабинета и постояла в коридоре. Кузня. Каждый вечер. Две недели. Я буду там. Я буду дышать этим воздухом. Я буду трогать инструменты — пусть только для того, чтобы их протереть. Я буду рядом с наковальней. Он дал мне кузню в качестве наказания. Это было так извращённо-изящно, что я почти восхитилась.Вернувшись в общежитие, я застала Лину, которая листала новое расписание и охала. — Ты видела, что у нас теперь? — затараторила она. — «Продвинутая утилизация», «Сушка и консервация высшего уровня» и... ты только посмотри! «Очистка одежды на человеке»! На человеке, Берта! Ты понимаешь, что это значит? Мы будем чистить одежду прямо на людях! Живых! Которые дышат, двигаются и, возможно, боятся щекотки! — Боятся чего? — переспросил Томас, заглядывая через плечо Лины. — Щекотки! — повторила Лина. — Представляешь, ты направляешь магию на чей-то камзол, а человек начинает хихикать и дёргаться, и ткань рвётся, и всё, провалил экзамен! — Я не боюсь щекотки, — задумчиво сказал Томас. — Но я боюсь, что не смогу очистить даже носовой платок. У меня с тканью отношения не очень. — У тебя со всем отношения не очень, — заметила Мира, не поднимая головы от книги. — Но ты справляешься. Это был, наверное, самый тёплый комплимент, который Мира когда-либо делала Томасу. Он покраснел и пробормотал что-то про «надо готовиться». Первое занятие по «Очистке одежды на человеке» вела госпожа Грета — высокая, худая женщина с прищуром, от которого хотелось немедленно признаться во всех грехах. Она вошла в аудиторию, оглядела нас и сказала: — Очистка одежды на человеке — это вершина бытовой магии. Вы будете работать с живыми людьми. Они будут двигаться. Они будут дышать. Они будут нервничать. А вы должны сохранять концентрацию. Ошибка может стоить ткани. Или кожи. Или — в особо запущенных случаях — достоинства. Поэтому учимся сначала на манекенах. Манекены были деревянные, в старых мундирах. Нам раздали тряпки, вёдра с водой и велели очистить мундиры от грязи, не прикасаясь к ним руками. Только магия. Я сосредоточилась, представила структуру ткани, нашла грязные пятна — и аккуратно, волокно за волокном, начала их вытягивать. Грязь отделялась от ткани и падала в ведро. Мундир светлел на глазах. У Лины получалось неплохо — она работала с тканью так же ловко, как с тестом. У Миры получалось медленно, но аккуратно. А Томас... Томас перегрел ткань, и мундир задымился. Госпожа Грета подошла, молча плеснула водой из ведра и сказала: «Студент Томас, если вы когда-нибудь будете чистить мой плащ, я предпочту остаться грязной». Томас покраснел так, что даже кончики ушей стали пунцовыми, и пробормотал, что он больше никогда в жизни ни к кому не прикоснётся с чистящим заклинанием. На «Продвинутой утилизации» мы разбирали старые стулья на составляющие. Дерево отдельно, гвозди отдельно, обивка отдельно. Это оказалось неожиданно сложно: гвозди засели глубоко и не хотели выходить, дерево крошилось, а обивка расползалась в руках. Я справилась первой — всё-таки с металлом у меня были особые отношения, и гвозди слушались меня лучше, чем у других. Лина свою обивку порвала пополам и попыталась склеить обратно. Мира тихо и методично разобрала стул до последнего винтика. Томас случайно разобрал не только свой стул, но и соседний. Никто не понял, как это вышло, но факт остаётся фактом: два стула превратились в груду деталей, и Томас потом ползанятия собирал их обратно, путая ножки и сиденья. Преподаватель, пожилой маг с вечно удивлённым лицом, сказал: «Студент Томас, вы не утилизируете предметы. Вы их просто уничтожаете». Томас ответил: «Зато быстро». Все засмеялись.А вечером я шла в кузню. Надевала старый фартук, брала щётку, совок, ведро и шла. Кузня встречала меня жаром, грохотом и запахом окалины. Артефакторы — старшекурсники в синих мантиях — косились на меня, но молчали. Кто-то уже знал про королевский смотр, кто-то просто не хотел связываться с зелёной орчанкой, которая выгребает золу из горна с таким видом, будто это величайшее удовольствие в её жизни. Я чистила горны. Я мыла наковальни — каждую из четырёх, что стояли в ряд у стены. Я протирала молоты, клещи, зубила. Я сортировала заготовки: сталь к стали, медь к меди, бронза к бронзе. Я вдыхала запах металла и думала: «Это моё. Это всё моё. Я вернусь. Я обязательно вернусь». Иногда ко мне подходил кто-то из студентов-артефакторов и спрашивал: «Слушай, а ты правда можешь ковать?» — «Правда», — отвечала я.И продолжала чистить. К концу второй недели я знала каждый уголок этой кузни лучше, чем кто-либо. Я знала, где какой инструмент лежит. Я знала, какой горн греет лучше, а какой хуже. Я знала, какие заготовки уже ни на что не годны, а какие ещё послужат. Я стала частью этого места. Пусть пока в роли уборщицы. Но я была здесь. И это было только начало. Однажды вечером, когда я домывала последнюю наковальню, в дверях кузни появилась знакомая огромная фигура. Ректор. Он стоял молча, скрестив руки на груди, и смотрел, как я работаю. Я сделала вид, что не замечаю его. Он тоже ничего не говорил. Просто постоял, посмотрел и ушёл. Но в его взгляде мне почудилось что-то вроде одобрения. На следующий день моё наказание закончилось. Я сдала кузню госпоже Марте в идеальном состоянии и пошла на занятия. Впереди была учёба. Утилизация, сушка, очистка одежды на людях. И постоянные приключения с Томасом, который вносил хаос в любое упорядоченное занятие. На «Сушке и консервации высшего уровня» он попытался высушить мокрую тряпку и случайно заморозил её до состояния камня. Госпожа Ирма долго стучала этой тряпкой по столу, проверяя прочность, и сказала: «Студент Томас, вы изобрели новый метод консервации. Заморозка. Поздравляю». Томас не понял, шутка это или нет, и на всякий случай поклонился. Жизнь в Академии кипела. Я училась, работала, дружила и потихоньку готовилась к переводу на артефакторский. Кованые розы стояли на моём столе и напоминали: я — кузнец. И однажды я докажу это всем. А пока — вперёд. Второй курс. Новые предметы. Новые испытания. И новые шутки судьбы, которая, кажется, не уставала надо мной смеяться. Но я не жаловалась. Мне нравилось. Очень нравилось.

В одну из ночей, я не могла уснуть. Мысли крутились вокруг ректора. Эти розы. Этот взгляд. Это наказание, больше похожее на приглашение. Медведь в саду, который вышел на свет и слушал, как я пою. Что-то во всём этом было странное, непонятное, и я никак не могла ухватить суть. Я встала, накинула мантию и пошла в библиотеку. В главной библиотеке Академии было пусто и тихо. Только призрак старого библиотекаря, бесшумный и полупрозрачный, брёл между стеллажами с тележкой, загруженной книгами. Он не обратил на меня внимания — привык к полуночным посетителям. Я взяла лампу и углубилась в ту секцию, куда редко заходили студенты: «Нечеловеческие расы», «Особенности магии оборотней», «Социальная структура вервольфов», «Брачные ритуалы и парные связи у ликантропов». Книги здесь были старые, в тяжёлых кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами и запахом времени. Я провела пальцем по корешкам, выбирая то, что может пригодиться. И наткнулась на толстый том в потёртом переплёте. Назывался он просто: «Запечатление у оборотней. Природа, признаки, последствия». Я села за стол, открыла книгу и начала читать. Запечатление, говорилось в книге, — это древний, почти забытый магический механизм, заложенный в саму природу оборотней. Он старше, чем сама Академия. Старше, чем королевство. Возможно, старше, чем письменность. Это не любовь с первого взгляда, не влюблённость, не страсть. Это магическая связь, которая возникает помимо воли самого оборотня, когда тот встречает человека или другое разумное существо, которое идеально подходит ему в качестве пары. Связь не зависит от расы, пола или социального положения. Она не подчиняется логике. Она просто есть. Но дальше шло то, чего я не знала. Запечатление происходит при полной луне. И не просто так — для него нужна ритуальная песня. Древняя, родовая, которую поют женщины рода, к которому принадлежит пара. Оборотень может годами встречать человека, может испытывать к нему интерес, привязанность, даже любовь — но без полной луны и без ритуальной песни запечатление не включится. Книга описывала это так: «Зверь пробуждается только тогда, когда слышит голос пары, поющий древнюю песню под светом полной луны. Только тогда связь закрепляется навечно. Только тогда запечатление становится истинным». Я оторвалась от книги и уставилась в темноту за окном. Полная луна. Ритуальная песня. Та ночь в саду. Я ушла подальше, чтобы орать в полный голос. Я пела казачьи песни — старые, родовые, те самые, которые пела моя мать, и её мать, и все женщины нашего рода до меня. Я думала, что пою для себя. Я думала, что меня никто не слышит. А луна была полная — огромная, жёлтая, как спелая тыква. И медведь вышел из темноты. Он слушал. А потом, когда я ушла, остался стоять на дорожке и смотрел мне вслед. Я думала, он просто вышел на шум. Я думала, ему просто интересно. А он... А в нём в этот момент просыпался зверь. Древний механизм, старше Академии, старше королевства, старше всего. Он включался под мой голос, под мои родовые песни, под светом полной луны. — Матерь божья, — прошептала я. — Я запечатлила ректора. Случайно. Я продолжила читать. Книга перечисляла признаки запечатления, и теперь они ложились на поведение ректора, как кусочки мозаики. Первое: оборотень начинает неосознанно искать встреч со своей парой. Второе: он испытывает сильное беспокойство, когда пара находится в опасности или далеко. Третье: оборотень стремится проявить свою силу и мастерство перед парой — например, через работу, через подарки, через поступки, которые демонстрируют его лучшие качества. Четвёртое: оборотень не может причинить своей паре вред, даже если очень зол. И пятое: запечатление проверяется через зверя. Если вторая ипостась оборотня принимает пару — связь истинна. Зверь не обманывает. Зверь всегда знает. Ректор приходит туда, где я. То в столовую, то в кузню, то в сад. Он выковал для меня розы и тайно поставил в комнату. Он не может причинить мне вред — его наказания больше похожи на приглашения. Медведь вышел ко мне и слушал. Сам. Добровольно. Я закрыла книгу. Руки дрожали. Он запечатлён. На мне. И я сама это сделала — своими песнями, под полной луной, не зная, не понимая, не догадываясь. Я просто хотела спеть. Просто хотела дать волю голосу. А в результате пробудила древнюю магию и привязала к себе ректора Академии.Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Ректор Ульрих ван Гроттен. Огромный медведь с седыми усами. Сильнейший артефактор королевства. Гроза всех студентов. И он — моя пара. — Ну, ректор, — прошептала я в темноту. — Ты попал. В библиотеке было тихо. Только где-то за стеллажами шуршал призрак библиотекаря да лампа тихо потрескивала на столе. Я сидела и думала. Интересно, а он сам-то знает? Понимает, что с ним произошло? Что та ночь в саду была не просто ночью, а ритуалом? Что древняя магия проснулась под мой голос и теперь связала его со мной навсегда? Судя по тому, что я о нём знала, — вряд ли. Он, наверное, убеждает себя, что это просто профессиональная забота. Что розы — это благодарность за королевский смотр. Что он приходит в кузню проверять наказание. Что он гулял по саду и случайно услышал песни. Конечно. Случайно. В полнолуние. Под ритуальную песню. Так я и поверила. Я захлопнула книгу и встала. Что мне теперь с этим делать? Подойти к нему и сказать: «Господин ректор, я, кажется, случайно вас запечатлила»? Он же меня испепелит. Или убежит в лес и больше не вернётся. Или — что ещё хуже — подтвердит, и тогда что? Что вообще делают с запечатлёнными оборотнями? Книга об этом умалчивала. Я поставила книгу на место и пошла к выходу. У дверей обернулась. Призрак библиотекаря поднял голову и посмотрел на меня пустыми глазами. — Спокойной ночи, — сказала я ему. Он не ответил. Только кивнул и снова склонился над тележкой. Я вернулась в общежитие, легла в кровать и долго смотрела в потолок. Кованые розы на столе мерцали в лунном свете. Теперь я знала, кто их сделал. Я знала, почему они здесь. И я знала, что завтра, когда я увижу ректора в коридоре или в столовой, я посмотрю на него совсем другими глазами. А он — он, возможно, даже не догадывается, что я всё знаю. И это давало мне странное преимущество. Я закрыла глаза и уснула с улыбкой. Мне снился медведь. Он сидел на пороге моего нового дома, держал в лапах три кованые розы и смотрел на меня с выражением крайнего недоумения. Как будто хотел спросить: «Что ты со мной сделала?» А я пела ему песню. Про степь, про волю и про любовь, которая приходит незваной. И он слушал. И ворчал. Но не уходил. Потому что не мог. Теперь не мог.

После той ночи в библиотеке я долго не могла прийти в себя. Запечатление. Полная луна. Ритуальная песня. И ректор Академии, который теперь, сам того, возможно, не осознавая, привязан ко мне древней магией. Я несколько дней ходила сама не своя, обдумывая, что делать. Лина заметила моё состояние и спросила, не заболела ли я. Мира молча посмотрела на мою ауру и сказала, что она «переливается странными оттенками». Томас предложил сходить к целителю, и я еле отговорилась. Не объяснять же им, что я случайно запечатлила ректора и теперь не знаю, как с этим жить. План созрел у меня на третий день. Я сидела в столовой, ковыряла кашу и думала: что я знаю об этом мужчине? Он упрямый, как сто медведей. Он привык всё контролировать. Он запретил мне подходить к кузне. Он наказывает меня так, что это больше похоже на поощрение. Он тайно куёт мне розы. Его зверь вышел ко мне в саду и слушал песни. Но сам он — человек, вернее, оборотень, — кажется, до сих пор не понимает, что с ним происходит. Или понимает, но сопротивляется. И то, и другое означало одно: в лоб действовать нельзя. Если я сейчас подойду к нему и скажу: «Господин ректор, я прочитала про запечатление, и, кажется, вы моя пара», — он либо испепелит меня на месте, либо закроется в своей башне и будет отрицать очевидное до конца учебного года. Нет. С этим упрямым мужчиной нужна другая тактика. Я решила: переехать в свой коттедж. Тот самый, который герцогиня выкупила для меня на окраине столицы. Дом у реки, с мастерской во дворе. Я уже обжила его немного после практики, но теперь пришло время перебраться туда окончательно. Это давало мне несколько преимуществ. Во-первых, я переставала круглосуточно находиться на территории Академии, а значит, снижала количество случайных встреч с ректором. Чем реже он меня видит, тем меньше у него поводов нервничать, злиться, искать оправдания своему поведению — и тем быстрее, возможно, он начнёт скучать. Во-вторых, в моём доме была мастерская. Не кузня пока, но я собиралась её обустроить. И никто — ни ректор, ни госпожа Марта, ни сама королева — не мог запретить мне работать на моей собственной земле. В-третьих, мне просто нужно было своё пространство. Место, где я могла бы петь в полный голос, не опасаясь, что из кустов выйдет медведь. Я переехала за один выходной день. Вещей у меня было немного: мешок с одеждой, учебники, инструменты и, конечно, три кованые розы в тёмной стеклянной вазе. Я поставила их на каминную полку в гостиной, и они сразу сделали дом уютнее. Лина, Мира и Томас помогли мне с переездом. Лина сказала, что будет скучать по мне в общежитии. Мира заметила, что у дома хорошая аура. Томас заявил, что это «гномье жилище — крепкое, добротное, без всяких эльфийских излишеств», и я не поняла, комплимент это или нет, но на всякий случай поблагодарила. На следующий день я как обычно шла на занятия. Шла от своего нового дома через весь город, вошла в главные ворота Академии — и буквально нос к носу столкнулась с ректором. Он стоял у ворот с таким видом, будто проверял состояние каменной кладки. В семь утра. Ректор. Проверял кладку. Ну конечно. — Доброе утро, студентка Берта, — сказал он, не глядя на меня. — Доброе утро, господин ректор, — ответила я. — Вы что-то хотели? — Нет, — сказал он. — Просто проходил мимо. Хорошая погода сегодня. Я посмотрела на небо. Небо было серое, дул холодный ветер, накрапывал дождь. Хорошая погода. Ну-ну. Я попрощалась и пошла на занятия, а он остался стоять у ворот с видом человека, который ну совершенно случайно здесь оказался и сейчас пойдёт по своим делам, вот прямо сейчас, только ещё минутку постоит. Я не оборачивалась. Но про себя усмехнулась. Первый признак запечатления: оборотень начинает неосознанно искать встреч. Ну-ну. Через пару дней ко мне пришло письмо. Не через академическую почту — принёс какой-то мальчишка, сунул в руки и убежал. Я развернула мятый листок и узнала почерк капитана Олафа. «Берта, буду в столице по делам через неделю. Остановлюсь в „Золотом гусе“. Зайду в гости, если не прогонишь. Твой должник, Олаф». Я обрадовалась. Капитан Олаф был одним из немногих людей в этом мире, с кем я чувствовала себя легко. Он знал мою историю, не боялся моих клыков и не делал вид, что я какая-то особенная. Мы дружили. Я тут же написала ответ: «Приезжай, буду рада. У меня теперь свой дом. Покажу. Берта». Через неделю капитан прибыл. Он явился вечером, с бутылкой местного вина и корзиной горных яблок из своего гарнизона. Мы обнялись, как старые друзья. Я провела его по дому, показала мастерскую, рассказала про учёбу. Он сидел за моим столом, пил чай и рассказывал про гарнизон: Торин после смотра завязал с выпивкой и теперь работает как проклятый, солдаты вспоминают меня добрым словом, а королевские сабли до сих пор блестят и не тупятся. Мы смеялись, болтали о пустяках, и было так хорошо, что я забыла обо всём на свете.А потом в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял ректор. Огромный, мрачный, заслоняющий собой весь дверной проём. Усы топорщились, глаза метали молнии. — Добрый вечер, студентка Берта, — пророкотал он. — Я проходил мимо. Решил проверить, всё ли у вас в порядке с... с проводкой. В старых домах часто бывают проблемы с проводкой. Я оглянулась на свой камин, в котором весело горел огонь, на масляные лампы, которые прекрасно работали, и снова на ректора. — С проводкой? — переспросила я. — Да. С магической проводкой. Это старая часть города. Магические потоки нестабильны. Я как ректор должен заботиться о безопасности студентов. Даже за пределами Академии. — Как мило с вашей стороны, — сказала я. Тут из-за моей спины вышел капитан Олаф. С кружкой чая в одной руке и с горным яблоком в другой. Он увидел ректора, и лицо его расплылось в улыбке. Они были знакомы ещё со смотра. — Господин ректор! — воскликнул капитан. — Какая встреча! Проходите, мы тут чай пьём. Ректор перевёл взгляд на капитана. Потом на кружку в его руке. Потом на яблоко. Потом на меня. В его глазах промелькнуло что-то такое, что я не сразу опознала. А когда опознала — чуть не рассмеялась. Это была ревность. Самая настоящая, медвежья, угрюмая ревность. Он смотрел на капитана так, будто тот сейчас уведёт у него последний бочонок мёда. — Я не знал, что у вас гости, — сказал ректор ледяным тоном. — Это капитан Олаф, — пояснила я. — Мой друг. Приехал по делам в столицу, зашёл в гости. — Друг, — повторил ректор. — Понятно. — Мы вместе служили на границе, — радостно добавил капитан, совершенно не замечая напряжения. — Берта спасла мой гарнизон. Без неё я бы опозорился перед королём. Замечательная женщина. Просто замечательная. Ректор перевёл взгляд на капитана, и я на секунду испугалась, что сейчас начнётся сцена. Он набычился, плечи развернулись, и я буквально увидела, как под кожей у него перекатываются звериные мышцы. Но он сдержался. Только усы дёрнулись. — Что ж, — сказал он. — Не буду мешать. Проводку я проверил. Всё в порядке. Спокойной ночи. И ушёл. В темноту. Не оглядываясь. Капитан посмотрел ему вслед, пожал плечами и сказал: «Странный он какой-то. Но хороший мужик. Сразу видно — за студентов переживает». Я закрыла дверь и тихо рассмеялась. Переживает он. За студентов. Ну конечно. А то, что он чуть не устроил сцену ревности прямо на пороге моего дома, — это, значит, просто профессиональная забота. План работал. Я ушла из Академии, стала меньше попадаться ему на глаза, и теперь он искал встреч сам. У ворот. Возле дома. Под предлогом проверки магической проводки. А когда увидел меня с другим мужчиной — чуть не превратился в медведя прямо на пороге. Я сидела у камина, смотрела на огонь и думала: ну что, Ульрих ван Гроттен, ты, кажется, созрел для разговора. Осталось только подождать, пока ты сам это поймёшь. А я умею ждать. Я терпеливая. Я вырастила семерых детей и двенадцать внуков. Подождать одного упрямого медведя — это я как-нибудь справлюсь.

Разговор о переводе на артефакторику случился в середине второго курса. Я готовилась к нему долго. Собрала все свои оценки, все зачёты, все рекомендации, которые сумела добыть. Элриан написал мне блестящую характеристику. Мастер Альберт, мой старый ворчливый учитель из подвала книжной лавки, передал письмо, в котором назвал меня «самой способной ученицей за последние десять лет». Даже госпожа Ирма, которая никогда никого не хвалила, написала, что я «обладаю выдающимися способностями к бытовой магии». Я собрала всё это в папку, надела свою лучшую мантию и пошла в кабинет ректора. Ульрих ван Гроттен сидел за своим столом и что-то писал. Усы топорщились. Увидев меня, он отложил перо и откинулся на спинку кресла. — Студентка Берта. По какому вопросу? — По вопросу перевода на артефакторский факультет, — сказала я и положила папку перед ним. — Здесь все мои оценки. Рекомендации. Результаты экзаменов. Я хочу подать официальную заявку. Он не притронулся к папке. Даже не взглянул на неё. — Нет. — Что значит «нет»? Вы даже не посмотрели. — Мне не нужно смотреть. Я знаю ваши оценки. Я знаю ваши способности. Я знаю, что вы лучшая на курсе. Но я также знаю, что артефакторика — не женское дело. Вы останетесь на бытовом факультете. — Потому что я так сказал. Я стояла и смотрела на него. Он смотрел на меня. В комнате повисла тишина. — Посмотрим, — сказала я. — Что, простите? — Посмотрим, — повторила я. — Я подам заявку через месяц. К тому времени кое-что изменится. Он прищурился. — И что же изменится? — Я вам покажу. Не сейчас. Через месяц. — Я забрала папку со стола и пошла к двери. У порога обернулась. — Спасибо, что выслушали, господин ректор. И вышла. Весь следующий месяц я почти не спала. Днём — занятия, вечером — работа в мастерской. Я задумала такое, чего в этом мире ещё не видели. Не меньше и не больше — создать автомобиль. Не тот, что ездит на бензине и масле, а магический. Артефакт, который будет двигаться сам, без лошадей, управляемый заклинаниями и усиленный бытовой магией. Если у меня получится, это будет не просто доказательство моего права на артефакторику. Это будет революция. И пусть тогда ректор попробует сказать, что женщина не может быть артефактором. Мастерская у меня была хорошая. Каменные стены, крепкая крыша, земляной пол. Горн я уже поставила, наковальню тоже. Инструменты собрала по крупицам: что-то купила на деньги от капитана, что-то принесла из академической кузни с разрешения госпожи Марты, что-то выковала сама. Теперь мне предстояло создать то, что требовало не только кузнечного мастерства, но и глубоких знаний артефакторики. Я начала с чертежей. Перерисовала общую схему устройства автомобиля по памяти — спасибо внуку Петьке, который когда-то показывал мне книжку про машины. Рама, колёса, оси, сиденье, рулевое управление. Двигателя не будет — вместо него магический накопитель. Колёса будут вращаться не от мотора, а от заклинаний движения, вложенных прямо в металл. Энергия — из магического кристалла, который можно подзаряжать. Корпус — дерево, укреплённое магией. Всё вместе — большой, сложный, многосоставной артефакт, который должен работать как единое целое.Раму я ковала три дня. Тяжёлая, прочная, из лучшей стали, какую только можно добыть в столице. Металл слушался меня с полуслова — теперь я чувствовала его так же ясно, как своё тело. Оси вытачивала вручную, подгоняя с точностью до волоска. Колёса сделала деревянные, с металлическими ободьями, и в каждый обод вплавила заклинание движения. На это ушла целая неделя: заклинания никак не хотели ложиться ровно, то выходили слишком сильными, то слишком слабыми, и я переделывала их снова и снова, пока не добилась нужного результата. Самым сложным оказался накопитель. Магический кристалл, который должен был питать весь артефакт, стоил бешеных денег. Я продала почти все свои сбережения, чтобы купить его. Небольшой, с кулак величиной, мутно-голубой, он лежал в бархатной коробочке и стоил больше, чем весь мой дом. Я боялась к нему прикасаться. Но без него ничего бы не вышло. Потом началась сборка. Я работала по ночам, при свете масляных ламп, и мастерская гудела от магии. Я вплавляла заклинания в металл и дерево, соединяла части, настраивала взаимодействие между кристаллом, колёсами и системой управления. Один раз я перепутала заклинание, и колесо сорвалось с оси, пробило стену и улетело в огород. Хорошо, что никого не задело. Другой раз накопитель перегрелся, и меня ударило магическим разрядом так, что я полчаса не могла пошевелить пальцами. Но я продолжала. Через три недели после начала работы автомобиль был готов. Он стоял посреди мастерской — небольшой, открытый, без крыши, с деревянным корпусом, обитым железными полосами, с четырьмя колёсами и сиденьем, рассчитанным на одного человека. На месте, где в обычной машине был бы руль, я установила рычаг: вперёд — ехать, назад — остановиться, влево-вправо — поворачивать. В центре, под сиденьем, мерцал голубой кристалл. Я стояла и смотрела на своё творение. Ручная работа. От рамы до последнего винтика. Либо это поедет — либо взорвётся к чертям. Но я надеялась на первое. В тот вечер я не стала испытывать машину. Я слишком устала. Я села на порог мастерской и долго смотрела на звёзды. Через несколько дней истекал месяц, который я попросила у ректора. Через несколько дней я должна была показать ему, на что способна. И я покажу. Пусть только попробует сказать, что женщина не может быть артефактором. Я поставлю перед его Академией самодвижущуюся повозку, которая едет без лошадей, и пусть он тогда объяснит, почему я не достойна учиться на его факультете. А пока — спать. Завтра будет трудный день.

Экзамены второго курса я сдала за две недели до конца семестра. Не потому что просила об одолжении — преподаватели сами вызвали меня и сказали: «Берта, мы вас аттестуем досрочно. Вам на бытовом факультете больше нечему учиться». Госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня одновременно мыть полы, нарезать овощи, помешивать суп в трёх котлах и вышивать узор на скатерти — всё одной лишь магией. Я справилась. Она отложила перо, сняла очки и сказала: «Я сорок лет преподаю. Я никогда не видела, чтобы студент делал такое на втором курсе. Вам нечему учиться у меня, Берта». Госпожа Грета на очистке одежды на человеке дала мне самое сложное задание — очистить парадный мундир прямо на капитане Олафе, который как раз оказался в столице и согласился помочь. Мундир был в вине, в саже и бог знает в чём ещё после какого-то гарнизонного праздника. Я очистила его за три минуты, не повредив ни одной нитки. Капитан покрутился перед зеркалом и сказал: «Берта, ты волшебница. Если надумаешь открыть прачечную — я твой первый клиент». Госпожа Грета поставила высший балл и добавила: «Пожалуй, я тоже». Теорию магии я сдала за один день. Сухонький старичок-экзаменатор просмотрел мои письменные ответы, задал три устных вопроса, а потом сказал: «Вы знаете программу третьего курса. И четвёртого. И, подозреваю, пятого. Идите, Берта, и не тратьте моё время». Я забрала зачётку и пошла. Оставался последний рубеж — ректор. Он должен был подписать мои документы на перевод, но тянул до последнего. Я знала, что он упрямится. Каждый раз, когда я приходила к нему в кабинет, он находил новую отговорку: то комиссия не собрана, то правила перевода требуют дополнительных согласований, то он хочет посмотреть на мой артефакт в присутствии экспертов. Я не спорила. Я знала: он просто тянет время. И я знала, что переубедить его может только одно — публичная демонстрация. Так, чтобы все увидели. Так, чтобы он не смог отказаться. На демонстрацию артефактов, которую устроили в главном дворе Академии, собралась, казалось, вся столица. Студенты, преподаватели, магистры гильдий, придворные — все хотели посмотреть на то, что приготовили выпускники и участники турнирных испытаний. Но главным событием дня стала не выпускная работа какого-нибудь старшекурсника, а моя. Потому что я прикатила во двор Академии свой автомобиль. Он стоял посреди мостовой — открытый, блестящий, с голубым кристаллом, мерцающим под сиденьем. Я села за рычаг. Двор затих. Я тронула кристалл ладонью, и машина плавно, без единого рывка, покатилась вперёд. По кругу. Потом назад. Потом снова вперёд. Без лошадей. Без магии извне. Без шума и грохота. Только тихое гудение накопителя и скрип гравия под колёсами. Король, который прибыл на демонстрацию лично, подошёл ближе. Он обошёл машину со всех сторон, потрогал ободья колёс, заглянул под сиденье, где мерцал кристалл, и спросил: «Кто это сделал?» Я встала и поклонилась. «Я, ваше величество. Студентка Берта. Факультет бытовой магии». Король долго смотрел на меня, на машину, снова на меня. А потом сказал: «Если женщина способна создать такое, она достойна учиться там, где захочет. Приказываю зачислить её на артефакторский факультет немедленно». Ректор, стоявший рядом, открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его усы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но король уже повернулся к нему: «Ульрих, проследите, чтобы приказ был исполнен сегодня же». И ректору ничего не оставалось, кроме как кивнуть и ответить: «Будет исполнено, ваше величество». Я смотрела на него и улыбалась. Он смотрел на меня — и в его глазах читалось всё сразу: раздражение, гордость, удивление и что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что он сам, возможно, ещё не до конца понимал.А на следующее утро, когда я проснулась в своём коттедже и вышла на кухню, я увидела её. На столе, рядом с тремя коваными розами, сидела механическая птичка. Маленькая, размером с ладонь, сделанная из серебристого металла и бронзы. Крылья — тончайшие пластины, наложенные друг на друга, как черепица. Глаза — две крошечные искорки магии, которые мерцали и переливались. Клюв — из тёмного железа, изящно загнутый. Лапки — из тонкой проволоки, с коготками. И она пела. Не просто звенела, не просто щёлкала — она выводила мелодию. Красивую, грустную, похожую на колыбельную. Я села за стол и долго слушала. Птичка поворачивала голову, смотрела на меня своими магическими глазами и продолжала петь. Записки не было. Никакого объяснения. Никакой подписи. Только маленькая механическая птичка, которая пела, сидя среди кованых роз. И я знала, кто её сделал. Знала. И улыбалась. Потому что, видимо, признавать мои победы вслух он не мог, а вот выковать птичку, которая поёт мне по утрам, — это пожалуйста. Это он мог. Я оделась, собрала вещи и пошла в Академию. Меня официально перевели на артефакторский факультет. Впереди был новый курс, новые предметы, новая жизнь. И где-то в главной башне сидел огромный медведь с седыми усами и, наверное, думал о том же, о чём думала я. О том, что жизнь — странная штука. И что эта зелёная орчанка с клыками и голосом, как иерихонская труба, не перестаёт его удивлять. А птичка пела. И будет петь. Потому что мастер, который её сделал, вложил в неё не только магию, но и душу. А душу не спрячешь. Душу слышно за версту.

После моего перевода на артефакторский факультет жизнь в Академии изменилась. Я больше не носила серую мантию бытовика — теперь на мне была синяя, артефакторская, и старшекурсники, которые раньше смеялись над «кузнецом в юбке», провожали меня настороженными взглядами. Ещё бы: студентка, которая перевелась с бытового факультета, устроила демонстрацию перед королём и получила личный приказ о зачислении, — такое не каждый день случается. Но я не обращала внимания. Я училась. Кузнечное дело, магические сплавы, вложение заклинаний в металл — всё это было моим, родным, и я впитывала знания как губка. Однако была одна мысль, которая не давала мне покоя. Ректор. Ульрих ван Гроттен. Медведь с седыми усами, который запретил мне подходить к кузне, а потом тайно выковал для меня розы и птичку. Который наказывал меня так, что это больше походило на поощрение. Который стоял у ворот Академии в семь утра, делая вид, что проверяет кладку, и который чуть не устроил сцену ревности, когда увидел меня с капитаном Олафом. Я знала про запечатление. Я знала, что он, скорее всего, ещё не до конца понимает, что с ним происходит. И я решила: надо что-то с этим делать. Не говорить в лоб, не признаваться — это его спугнёт. А как-то по-другому. По-женски. По-доброму. По-кубански. Идея пришла неожиданно, когда я сидела в столовой с Линой, Мирой и Томасом. Мы обсуждали предстоящий праздник в Академии — что-то вроде дня основания, — и я вдруг подумала: а что, если испечь чак-чак? Настоящий кубанский чак-чак, как меня учила мать, а её — её мать. Медовый, сладкий, рассыпчатый. И подарить его ректору. Тайно. Чтобы он не знал, от кого это. Просто чтобы ему было приятно. Медведь — он же должен любить мёд, верно? А чак-чак — это мёд в квадрате. Мёд в кубе. Медовый взрыв. — Девчонки, — сказала я. — Вы когда-нибудь делали чак-чак? Лина удивлённо подняла бровь. Она была дочерью мельника и знала толк в выпечке. — Чак-чак? Это что такое?— Это такое блюдо. Сладкое. Из теста и мёда. У нас на Кубани... — я осеклась. — В общем, это вкусно. Очень вкусно. Я хочу испечь. — Кому? — тут же спросила Лина, и глаза её загорелись. — Кому ты хочешь испечь сладкое? Берта, ты краснеешь? Ты не краснеешь, ты зеленеешь, но всё равно! Кому?! — Никому, — сказала я. — Просто так. Для души. Лина переглянулась с Мирой. Мира подняла глаза от книги и тихо сказала: — У тебя аура переливается хитростью и теплом. Ты что-то задумала. Томас, который до этого молча жевал булку, вдруг оживился. — Я помогу! Я могу месить тесто! У меня руки сильные! — Ты в прошлый раз, когда месил тесто, уронил кадку и залил мукой всю кухню, — заметила Лина. — Это был несчастный случай! — возмутился Томас. — И вообще, кадка была старая! Я рассмеялась. Но план уже начал складываться. Я рассказала им про чак-чак — как раскатывать тесто, как резать его на тонкие полоски, как жарить в масле до золотистого цвета, как заливать горячим мёдом. Лина слушала с горящими глазами. Мира кивала. Томас записывал что-то на салфетке. — А кому всё-таки подарок? — снова спросила Лина. — Одному человеку, — уклончиво ответила я. — Который любит мёд. — Мёд любят медведи, — заметила Мира. Я промолчала. Лина перевела взгляд с Миры на меня, потом обратно — и вдруг ахнула. Глаза её стали круглыми как блюдца. — Берта! Ты хочешь подарить чак-чак ректору?! — Тсс! — я прижала палец к губам. — Тихо ты! Но было поздно. Томас выронил булку. Лина схватилась за сердце. Даже Мира на секунду перестала читать. А потом они все трое посмотрели на меня с одинаковым выражением: смесь ужаса, восторга и полной боевой готовности. — Это будет лучшая операция в истории Академии, — прошептала Лина. И мы начали готовиться. Рецепт чак-чака я помнила наизусть — мать научила меня ещё в детстве. Мука высшего сорта, которую Лина принесла из пекарни. Яйца от деревенских кур — их раздобыл Томас через каких-то своих знакомых. Масло для жарки — его выделил Оскар из запасов таверны, когда я объяснила, что это для «важного дела». И главное — мёд. Настоящий, гречишный, густой и ароматный. Я купила его у знакомого пасечника, который держал ульи за городской стеной. Мёд был тёмный, тягучий, с горчинкой — то, что надо для правильного чак-чака.Готовить решили у меня в коттедже. Там никто не помешает и не будет задавать лишних вопросов. Мы собрались вечером. Я раскатывала тесто и резала его на тонкие полоски — долго, терпеливо, как учила мать. Томас жарил полоски в масле, и у него почти получалось — только однажды он уронил ложку в кипящий котёл, и мы всей толпой её вылавливали. Лина отвечала за мёд — она растапливала его на медленном огне, помешивая деревянной лопаткой и бормоча что-то про консистенцию и температуру. Мира следила, чтобы никто ничего не перепутал, и заодно записывала рецепт в свою книгу — «для истории», как она сказала. Когда полоски теста были готовы, я сложила их горкой в большую миску и залила горячим мёдом. Мёд потёк золотыми струями, обволакивая каждую полоску, и запах пошёл такой, что у всех четверых заурчало в животе. Я выложила чак-чак на блюдо, придала ему форму конуса — так, как делала мать на большие праздники, — и сверху посыпала толчёными орехами. — Это... это прекрасно, — выдохнула Лина. — Берта, это произведение искусства. Если ректор не растает от этого, он не медведь, а камень. — Он растает, — уверенно сказала я. — Но сначала надо доставить это в его кабинет. И тут началась вторая часть операции. План был такой: завтра утром, когда ректор уйдёт на заседание совета магистров, мы проникаем в его кабинет и оставляем чак-чак на столе. Без записки. Без подписи. Без единого намёка на то, кто это сделал. Просто сладкий подарок от неизвестного доброжелателя. Медведь должен заинтриговаться. Медведь должен начать искать. Медведь должен думать. — А если нас поймают? — спросил Томас, и голос у него дрогнул. — Не поймают, — сказала я. — Если всё сделать правильно. — А если поймают? — настаивал он. — Тогда скажем, что это учебный проект по бытовой магии. Продвинутая кулинария. — Это не продвинутая кулинария, это самоубийство, — пробормотал Томас, но отступать не стал. На следующий день мы приступили к выполнению. Лина стояла на шухере у входа в главную башню, делая вид, что читает учебник. Если бы кто-то спросил, что она тут делает, она должна была сказать, что ждёт подругу. Мира следила за коридором со стороны библиотеки — у неё было идеальное алиби, она всегда сидела с книгой. Томас страховал меня у лестницы и должен был подать условный сигнал, если увидит ректора. Условным сигналом был чих. Три чиха подряд — опасность.Я поднялась по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Блюдо с чак-чаком, завёрнутое в чистую льняную салфетку, я несла перед собой как величайшую драгоценность. У двери ректорского кабинета я остановилась. Дверь была заперта. Но у меня был ключ. Нет, не свой — запасной ключ от кабинета ректора хранился у госпожи Марты, и я, конечно, не могла его взять. Но я знала кое-что другое. Замок на двери ректора был старый, с магической печатью. А магическая печать — это артефакт. А артефакты я умела чувствовать. И иногда — уговаривать. Я приложила ладонь к замку, закрыла глаза и тихо попросила печать впустить меня — не взламывая, не разрушая, просто на минутку, по старой кузнечной дружбе. Печать подумала. И щёлкнула. Дверь открылась. Я проскользнула внутрь. Кабинет был пуст. Пахло металлом, кожей и медведем. Я быстро огляделась: стол, заваленный бумагами, кресло, книжные шкафы, горн в углу. Я поставила блюдо с чак-чаком на край стола, поправила салфетку, чтобы выглядело красиво, и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала шаги в коридоре. Тяжёлые. Медленные. И три чиха подряд. Томас. Ректор возвращался. Я заметалась по кабинету. Под стол? Нет, слишком заметно. За шкаф? Узко. В горн? Глупо. Я уже представляла, как ректор заходит, видит меня, и все мои планы летят к чертям, а заодно и моя учёба, и, возможно, моя жизнь, — как вдруг мой взгляд упал на книжный шкаф у стены. Он был большой, старый, и между ним и стеной оставался узкий зазор. Я протиснулась туда, втянув живот и задержав дыхание. Салфетку я успела убрать в карман. Чак-чак остался на столе — одинокий, прекрасный и совершенно невинный. Дверь открылась. Вошёл ректор. Он был не один — с ним был кто-то из преподавателей, судя по голосу, магистр с артефакторского факультета. Они обсуждали какие-то учебные планы. Ректор прошёл к столу, сел в кресло — и замер. — Что это? — спросил он. В кабинете повисла тишина. Я затаила дыхание. — Похоже на какое-то кондитерское изделие, — ответил магистр. — Мёд, орехи... Пахнет божественно. — Я вижу, что кондитерское, — проворчал ректор. — Откуда оно здесь? — Может, госпожа Марта принесла? — Госпожа Марта никогда не приносит мне сладкое. Она говорит, что мне вредно. Снова пауза. Я представила, как он смотрит на чак-чак. Как его усы топорщатся. Как он пытается понять, кто мог оставить ему этот подарок. — Странно, — сказал он наконец. — Очень странно. Но пахнет... очень вкусно. — Попробуете? — спросил магистр. — Не знаю. Вдруг оно отравлено? — Кому понадобилось бы вас травить?— У меня много врагов, — мрачно ответил ректор. — И много студентов, которым я поставил неуд. Я чуть не фыркнула. Сдержалась из последних сил. Потом послышался звук — он взял кусочек чак-чака. Тишина. Жевание. Ещё тишина. А потом — низкий, утробный, совершенно медвежий звук. Что-то среднее между стоном и урчанием. Так медведь урчит, когда находит в лесу дикий улей. Магистр, кажется, оторопел. — Ульрих? С вами всё в порядке? — Да, — сказал ректор, и голос у него был какой-то ошарашенный. — Да. Всё в порядке. Просто... это очень вкусно. Невероятно вкусно. Я никогда не пробовал ничего подобного. Кто бы это ни сделал... — он осёкся. — Что? — Ничего. Идите, магистр. Планы обсудим позже. Магистр ушёл. Ректор остался один. Я стояла за шкафом, боясь дышать. Он ещё немного посидел, а потом вдруг сказал вслух, тихо, почти шёпотом: — Берта... Это ведь ты? Я не ответила. Я стояла за шкафом, прижимая ладонь ко рту, и сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь кабинет. Он знает. Конечно, он знает. Никто другой не сделал бы чак-чак. Никто другой не пробрался бы в его кабинет. Никто другой не оставил бы сладкий подарок без записки. — Берта, — сказал он снова, и в его голосе было что-то, чего я никогда не слышала раньше. — Если ты здесь... выходи. Я не вышла. Я стояла за шкафом и улыбалась. Он знает. Но я не признаюсь. Пусть думает. Пусть гадает. Пусть привыкает к мысли, что я — его пара. А пока — пусть ест чак-чак. Он посидел ещё немного, потом вздохнул и отломил ещё кусочек. Я слышала, как он жуёт, и в этом звуке было что-то очень довольное. Медведь получил мёд. Медведь счастлив. Я выбралась из кабинета только через полчаса, когда ректор ушёл на какое-то совещание. Лина, Мира и Томас ждали меня внизу, бледные от волнения. Увидев меня, они кинулись обниматься. — Получилось? — шёпотом спросила Лина. — Получилось, — ответила я. — Он съел. И, кажется, понял, что это от меня. — И что теперь? Я пожала плечами. — Теперь будем ждать. Медведь прикормлен. Дальше — легче. И мы пошли в столовую. Потому что после такой операции всем нужно было выпить чаю. А чак-чак, который мы, к счастью, сделали с запасом, ждал нас дома. И он был прекрасен. Почти так же прекрасен, как мысль о том, что ректор сидит в своём кабинете, ест мой чак-чак и думает обо мне. И пусть думает. Ему полезно. Для здоровья. И для всего остального.

Он пришёл глубокой ночью. Я спала в своём коттедже, у реки, и мне снилось что-то хорошее — кажется, степь, кажется, песня, кажется, дом. А потом сквозь сон я почувствовала, как чьи-то руки подхватывают меня вместе с одеялом, поднимают в воздух и несут куда-то. Я попыталась проснуться, но одеяло было тёплым, уютным, и я только пробормотала: «Кузьмич, отстань, я сплю» — и снова провалилась в дрёму. Очнулась я уже в саду. В том самом академическом саду, где когда-то пела при полной луне. Луна и сейчас была полная — огромная, жёлтая, как спелая тыква, низко висящая над старыми дубами. Свет её заливал траву, дорожки, кусты сирени, и всё вокруг казалось серебряным. А надо мной стоял ректор. Ульрих ван Гроттен. Огромный, плечистый, с седыми усами, торчащими в лунном свете. Он держал меня на руках вместе с одеялом, как ребёнка, и смотрел на меня. Я хотела что-то сказать, но он не дал. Он опустил меня на траву, бережно, аккуратно, прямо в одеяле, как в коконе, отошёл на несколько шагов — и обернулся медведем. Это было не так, как в прошлый раз. Тогда он вышел из темноты медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Сейчас он обернулся прямо передо мной, без страха, без сомнений — и огромный тёмный зверь встряхнулся, поднял голову к луне и вдруг, как маленький медвежонок, повалился на спину и начал кататься по траве. Он перекатывался с боку на бок, лапы его болтались в воздухе, он фыркал, чихал, урчал, тёрся спиной о землю, и в каждом его движении было столько счастья, столько свободы, столько чистого, незамутнённого восторга, что я засмеялась. Я хохотала, сидя в своём одеяле посреди ночного сада, и смотрела, как огромный медведь, гроза студентов и лучший артефактор королевства, ведёт себя как щенок, которого первый раз выпустили на траву. Потом он подполз ко мне на брюхе и ткнулся носом в ладонь. Я погладила его по голове, почесала за ухом, провела пальцами по густой шерсти на загривке. Он заурчал. Громко, низко, утробно — так урчат коты, только кот не мог бы урчать так громко. Я гладила его, а он закрывал глаза и прижимался головой к моей руке, и это было самым странным и самым правильным, что случалось со мной в этом мире. Потом он вдруг поднялся, подошёл ко мне сбоку и осторожно, зубами, подхватил край одеяла. Я поняла. Я села ему на спину, вцепилась в густую шерсть, и он повёз меня по саду. Не спеша, шагом, иногда переходя на лёгкую рысь. Ветер свистел в ушах, луна светила в глаза, деревья проплывали мимо, как во сне. Я смеялась, он фыркал, и мы сделали круг, другой, третий — пока он не остановился на той самой поляне, где я когда-то пела свои песни.Я слезла с его спины, встала босиком на прохладную траву и запела. Негромко, уже не в полный голос — горло саднило от смеха и ночного воздуха. Я пела ту самую песню. Про степь, про волю, про любовь, которая приходит незваной. Медведь сидел передо мной и слушал, склонив голову набок. Луна стояла прямо над нами, огромная, круглая, и весь сад был залит её светом. Когда я допела, он встряхнулся, шагнул в тень деревьев — и через мгновение из тени вышел человек. Ульрих. В рубахе, босиком, с растрёпанными волосами и усами, которые всё ещё топорщились. Он подошёл ко мне, остановился в шаге. А потом обнял. Крепко. Так, что я почувствовала, как бьётся его сердце — сильно, мощно, часто. — Я не отпущу тебя, — сказал он тихо. — Ты понимаешь? Не отпущу. Ты — моя пара. Я это понял. Может, не сразу. Может, слишком долго упирался. Но теперь всё. Ты моя. И я тебя никуда не отпущу. Я стояла в его объятиях, прижимаясь щекой к его груди, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не жар горна, не огонь магии — а простое, человеческое, бабье тепло. То самое, которое я не чувствовала с тех пор, как умер Степан. Я подняла голову, посмотрела на луну, на звёзды, на его усы, серебрящиеся в лунном свете, и сказала: — Хорошо. Не отпускай. Луна была большая. Очень большая. Сад был тих и прекрасен. А мы стояли вдвоём на поляне — огромный медведь-оборотень и зелёная орчанка с клыками, — и всё было так, как должно быть. И всё только начиналось.