Глава 1

Звук тяжелых лопастей вертолета бьет по барабанным перепонкам даже сквозь толстые стеклопакеты приемного покоя.

Этот гул всегда заставляет мое сердце биться быстрее.

Вертолет спасателей в горах — это всегда тяжелые травмы, счет на минуты и запах запекшейся крови вперемешку с морозным воздухом.

Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, впуская в стерильный коридор больницы хаос, холод и их.

Первым, чеканя шаг тяжелыми ботинками, вкатывает носилки он.

Егор.

Даже сейчас, в форменной куртке, перепачканной чужой кровью и грязью, он выглядит так, словно сошел с обложки журнала о суровых мужских профессиях.

Высокий, с широким разворотом плеч, волевым подбородком и холодными, пронзительными глазами цвета зимнего неба.

Идеальный. Мужественный. Недосягаемый.

Я краем глаза замечаю, как стайка молоденьких практиканток у стены синхронно затаила дыхание. В Егора влюблены все женщины нашей больницы, от санитарок до главврача.

Но я-то знаю, что скрывается за этим фасадом античного бога. Высокомерие, от которого сводит зубы, и ледяное презрение ко всем, кто не вписывается в его безупречную картину мира.

С другой стороны носилки толкает Пашка — второй пилот, лучший друг Егора и моя личная, невыносимая заноза.

— Множественные переломы, подозрение на разрыв селезенки и пневмоторакс! — бросает Егор, даже не глядя на меня.

Я мгновенно включаюсь в работу.

Перехватываю капельницу, проверяю пульс, на ходу крича санитарам, чтобы готовили вторую операционную.

Мне нужно обойти каталку, чтобы зафиксировать шею пострадавшего альпиниста, и в этот момент коридор сужается из-за брошенной кем-то медицинской тележки.

Я протискиваюсь между ней и каталкой, задев Пашку плечом.

— Осторожнее, Мариночка! — тут же кривит губы в ядовитой усмешке Пашка.

И говорит так громко, чтобы слышала вся бригада.

— Ты бы хоть дыхание задерживала, что ли, когда протискиваешься. Или живот втягивала. А то своими необъятными формами сейчас пациента добьешь. У него и так ребра сломаны, а тут еще твой бампер!

Краска мгновенно заливает мои щеки. Я кусаю губу так сильно, что чувствую привкус крови, но продолжаю крепить воротник Шанца на шее бледного, стонущего парня.

— Заткнись, Павел, — ровно говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помоги переложить его на счет три.

— Слушай, а если мы тебе на спину мигалку повесим, ты сойдешь за машину скорой помощи? — хихикает Пашка, не унимаясь. — Габариты-то позволяют.

Я невольно поднимаю глаза, ища поддержки. Мой взгляд сталкивается со взглядом Егора. В его холодных голубых глазах нет ни капли сочувствия. Он смотрит на меня с легкой брезгливостью, как на досадное недоразумение, случайно оказавшееся на его пути.

В его идеальном мире женщина должна быть хрупкой, изящной, невесомой — как его невеста, которую он называет своей «тростинкой». Девушка, по его мнению, создана для того, чтобы ее носили на руках, а не для того, чтобы она занимала собой половину коридора.

Егор брезгливо отряхивает рукав куртки, словно одно мое присутствие может его испачкать.

— Паш, оставь ее, — наконец глубокий бархатный голос Егора режет больнее Пашкиных визгливых издевок. — У нее и так одышка от быстрой ходьбы, а ты заставляешь ее нервничать.

Егор переводит взгляд на меня, и в уголках его губ прячется жестокая, надменная усмешка.

— Моя Кристина на твоем месте уже бы все оформила и порхала дальше, — бросает он ледяным тоном, окидывая взглядом мою фигуру в белом хирургическом костюме 54-го размера. — А тут, пока ты развернешься со своей… грацией, человек быстрее сам до операционной доползет. Шевелись, Букачева. Ты медсестра, а не преграда на пути к спасению.

Внутри все обрывается. Сердце делает болезненный кувырок и падает в желудок.

Я стискиваю зубы, молча кивая санитаркам, которые перехватывают каталку и увозят пациента в лифт.

Спасатели остаются в коридоре.

Они заполняют бумаги, тихо переговариваются и смеются. Смеются. Как будто ничего не произошло.

Как будто они только что не прошлись по мне своими грязными ботинками.

— Света, подмени меня на пять минут, — хрипло бросаю я дежурной медсестре на посту и, не дожидаясь ответа, почти бегу по коридору.

Только бы не сорваться. Только бы не заплакать при них.

Я влетаю в служебный туалет, судорожно поворачиваю защелку и приваливаюсь спиной к хлипкой двери. Дыхание сбивается. Воздуха катастрофически не хватает.

Подхожу к зеркалу над раковиной и смотрю на себя. Лицо раскраснелось и пошло пятнами. Растрепанные русые волосы выбиваются из-под шапочки. Широкие плечи, полные руки, тяжелая грудь и бедра, которые костюм обтягивает слишком плотно.

«Сойдешь за машину скорой помощи… Пока ты развернешься со своей грацией… »

Слова бьют наотмашь, звучат в голове голосами Пашки и Егора.

Особенно Егора.

Почему же от его высокомерного равнодушия мне так невыносимо больно?

Я отличная медсестра.

Я вытаскивала людей с того света, я могу без промаха попасть в самую тонкую даже отекшую вену.

Я работаю по двенадцать часов на ногах, спасая жизни!

Но для них это ничего не значит. Для Егора это не значит ровным счетом ничего.

Первая слеза, горячая и соленая, прорывается сквозь ресницы и катится по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. За ней спешит вторая. И третья.

Я открываю кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил всхлипы.

Опираюсь руками о края фаянсовой раковины и опускаю голову. Плечи судорожно трясутся.

Я плачу от бессилия, от обиды, от жестокости и несправедливости этого мира, в котором твоя ценность как человека, как женщины, как профессионала измеряется лишь сантиметрами на талии.

Зачерпываю ледяную воду ладонями и плещу в лицо, пытаясь смыть следы слез, но они текут и текут, смывая остатки моей гордости.

— Недоразумение, — шепчу я своему отражению, и от звука собственного голоса становится только горше. — Я просто недоразумение.

Глава 2

Ледяная вода обжигает кожу, но не остужает горящие щеки.

Я с остервенением тру лицо жестким бумажным полотенцем, оставляя на коже красные пятна.

Глаза все равно припухли, а надломленный взгляд выдает все что я чувствую с головой.

Но прятаться больше нельзя.

Там, за этой дверью моя смена. Моя работа. Моя жизнь, в которой нет места слабости.

Я поправляю съехавшую шапочку, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, и толкаю тяжелую дверь.

И тут же замираю.

Коридор, еще пять минут назад пропахший кровью и болью, теперь благоухает душным парфюмом.

Ваниль и черная орхидея. Запах роскоши и беззаботности, абсолютно чужеродный в этих стенах.

Они все еще здесь. Только теперь их трое.

Она стоит у поста дежурной медсестры, грациозно опираясь на стойку.

Кристина. Та самая «тростинка».

На ней стильное кремовое пальто, из-под которого виднеются неправдоподобно тонкие, обтянутые замшей ноги. На голове укладка волосок к волоску, а лицо напоминает точеный профиль фарфоровой куклы.

В руке Кристина сжимает бумажный стаканчик с каким-то модным кофе.

Егор стоит к ней вплотную. Его руки, еще недавно тащившие носилки с переломанным парнем, теперь бережно и собственнически лежат на ее осиной талии.

Он смотрит на нее так, как никогда не смотрит ни на кого другого — с обожанием, от которого у меня перехватывает дыхание. В его холодных глазах сейчас плещется нежность.

Первым меня замечает Пашка. Конечно же, кто еще.

— О, а вот и наша тяжелая артиллерия подтянулась! — его голос эхом разносится по коридору. — Марин, ты где застряла? В дверном проеме заклинило или в буфете пирожки спасала?

Кристина медленно поворачивает голову.

Ее взгляд — брезгливый, липкий, оценивающий — скользит по моей фигуре. По помятому хирургическому костюму 54-го размера, по широким бедрам, по пятнам чужой крови на штанине. Ее идеально очерченная бровь удивленно ползет вверх.

— Егор, милый, это и есть та самая… местная достопримечательность? — ее голос звучит как серебристый колокольчик, но в нем столько яда, что хватило бы на десяток гадюк. — Та, про которую ты рассказывал? Которой нужны два стула в ординаторской?

Я застываю на месте. Воздух вдруг становится густым и вязким.

Он обсуждал меня с ней. Мой вес. Мое тело.

Они смеялись надо мной вместе.

Егор бросает на меня короткий, пренебрежительный взгляд, кривит губы и прижимает Кристину к себе еще крепче.

— Не обращай внимания, малыш. Пойдем отсюда, здесь становится слишком душно.

Пашка мерзко хихикает, откидывая голову назад.

Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно. Ком подкатывает к горлу.

Я хочу крикнуть им, что они бесчувственные пустые манекены, что под этой идеальной оболочкой Кристины нет ничего, кроме гнили.

Но в этот момент тишину больничного коридора разрывает пронзительный, визгливый звук.

Сирена монитора из реанимации. Длинный, непрерывный писк встряхивает нервы и приводит ноги в движение.

Асистолия. Остановка сердца.

Это тот самый альпинист.

Мир сужается до размеров мигающей красной лампы над дверью палаты интенсивной терапии. Страх, обида, унижение — все это выгорает в долю секунды, оставляя лишь профессиональный инстинкт.

Я срываюсь с места. Я бегу так, как никогда не бегала. Прямо сквозь них.

— Отойдите! — рычу я, не разбирая дороги.

Мое плечо влетает во что-то мягкое. Раздается театральный визг Кристины, звук падающего стаканчика и плеск кофе по кафелю.

— Смотри, куда прешь, корова! — злобно рявкает Егор мне в спину. — Ты ей пальто испортила, ненормальная!

Но мне плевать. Плевать на ее пальто, на его гнев, на Пашкин смех. Я с грохотом распахиваю двери реанимации.

Парень на койке синеет. Врач-реаниматолог уже набирает адреналин, крича: «Качаем!».

Я вскакиваю на специальную подставку у кровати. Складываю руки в замок, нахожу мечевидный отросток на грудине и всем своим ненавистным им, грузным, тяжелым телом обрушиваюсь на грудную клетку пациента.

Раз, два, три, четыре…

Под моими руками хрустят сломанные ребра. Это страшно, но это необходимо. Мой вес, за который меня только что втоптали в грязь, сейчас — единственное, что заставляет его остановившееся сердце качать кровь.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою боль, всю силу, всю злость.

Давай. Дыши. Дыши, черт тебя дери!

Сквозь стеклянную панель двери я вижу их.

Кристина, сморщив идеальный носик, брезгливо отряхивает микроскопическую каплю кофе с рукава своего дорогущего пальто.

Егор суетится вокруг нее, а потом поднимает голову и смотрит на меня сквозь стекло.

В его глазах лишь раздражение от того, что какая-то неуклюжая толстуха посмела испортить настроение его богине. Жизнь человека, которого он сам же привез пятнадцать минут назад, его не волнует.

Пот застилает мне глаза. Я стискиваю зубы, продолжая качать сердце.

Пусть я для них пустое место. Пусть я некрасивая, толстая, неуклюжая. Пусть.

Но прямо сейчас, в этой палате, я возвращаю человека с того света. И я никому не позволю себя сломать.

Глава 3

Смена наконец-то заканчивается, но привычная физическая усталость меркнет перед тягучим чувством тревоги.

Я стою у потемневшего окна комнаты для персонала и смотрю, как вечер стремительно и безжалостно пожирает город.

Стекло мелко дрожит под ударами ветра. На экране телефона зловеще горит красным штормовое предупреждение: метель, порывы до тридцати метров в секунду.

Буран.

Я смотрю в сторону невидимых сейчас гор, скрытых за плотной черной пеленой, и сердце сжимается в ледяной комок.

Только бы сегодня все остались дома. Только бы обошлось.

Пусть эта ночь пройдет без героев, без оторванных тромбов, без сорвавшихся в пропасть туристов. Пусть никто не пострадает.

— Мариш, ты идешь? Нас сейчас снегом заметет по самую крышу! — Ира, операционная сестра и моя соседка по подъезду, уже заматывает шею толстым шарфом.

Мы выходим за стеклянные двери приемного покоя, и мир обрушивается на нас оглушительным воем.

Ледяной порыв едва не сбивает с ног, бросая в лицо пригоршни колючей снежной крупы. Воздух тяжелый, плотный, он с трудом проталкивается в легкие.

В завывании ветра чудится что-то первобытное и страшное. Природа словно сорвалась с цепи.

Мы идем, вцепившись друг в друга под руки, пробираясь сквозь снежную мглу. Фонари раскачиваясь поскрипывают, выхватывая из темноты стремительные водовороты метели.

— Давай, выкладывай! — кричит Ира, стараясь перекрыть гул непогоды.

Мы прячем лица в воротники, но я все равно вижу, как она сверлит меня обеспокоенным взглядом.

— Я же вижу, что на тебе лица нет! И не смей сваливать все на тяжелого пациента. Это из-за тех пижонов из санавиации, да?

Я больше не могу держать это в себе. Защитный панцирь, который я выстроила за смену, трещит по швам.

Глотая обжигающе холодный воздух, перебиваемая порывами ветра, я рассказываю ей все.

Про ядовитого Пашку. Про ледяное презрение Егора. Про Кристину с ее чертовым кофе и испачканным пальто.

Про то, как я качала того парня с остановившимся сердцем, пока они смотрели на меня как на уродливое пятно в их идеальной картине мира.

Горячие слезы снова обжигают щеки, мгновенно остывая на морозе.

Ира резко останавливается, заставляя остановиться и меня. Снег моментально облепляет наши куртки, но она словно не замечает шторма. Ее глаза горят яростью.

— Послушай меня, Марина! — ее голос звенит от злости, прорезаясь сквозь вой бурана. — Не смей! Слышишь? Не смей даже брать в голову слова этих ублюдков! Твой Егор — просто самовлюбленный, надменный хам с комплексом бога! А Пашка — конченый кретин, который прячется за его спиной.

Она сжимает мои предплечья в своих рукавицах, встряхивая меня.

— А эта Кристина… Да она просто пустая выскочка! Напомаженная кукла, которая вообще ничего в этой жизни не понимает! Ты вытащила человека с того света, пока эта парочка спасала свое пальто. Это главное, слышишь?

Ее слова согревают, но ледяной ужас, разлитый в самом воздухе, не отступает. Я киваю, пытаясь улыбнуться непослушными губами, и мы снова упрямо бредем вперед.

Снег уже не падает — он летит параллельно земле, безжалостно бьет по лицу.

Город пустеет на глазах, машины жмутся к обочинам, не в силах пробиться сквозь снежную стену. Темнота становится густой и осязаемой.

Ветер воет в проводах над нашими головами, словно сирена.

В груди ворочается недоброе предчувствие.

Что-то надвигается.

Что-то неизбежное и страшное, от чего не спрятаться за теплыми дверями квартир.

Я смотрю на затянутое черным снегом небо, и мне кажется, что эта ночь заберет у нас слишком много. Беда уже стоит на пороге, и она дышит нам в затылок ледяным дыханием бурана.

Глава 4

Такого бурана наш город еще не видел.

Я пробиваюсь на смену сквозь белую, ревущую стену, и каждый шаг дается так, словно я иду по грудь в ледяной воде.

Ветер сбивает с ног, швыряет в лицо льдинки, острые, как битое стекло, забивается в легкие, не давая вздохнуть.

Небо и земля слились в один сплошной, вращающийся хаос. Когда я, наконец, наваливаюсь на тяжелую дверь приемного покоя и вваливаюсь внутрь, меня трясет крупной дрожью.

В отделении творится настоящий ад.

Хаос. Крики. Запах медикаментов, мокрой шерсти и крови. Каталки снуют туда-сюда, мелькают термоодеяла из блестящей фольги.

— Букачева! Бегом во вторую смотровую! — кричит мне на ходу старшая медсестра. — У нас группа туристов со скал, обморожения второй и третьей степени!

На ходу сбрасываю куртку, натягиваю перчатки и влетаю в эпицентр суеты. И тут же застываю.

Они уже здесь.

Егор стоит посреди коридора, привалившись плечом к стене.

Его ярко-красная куртка спасателя расстегнута, на широкой груди блестят капли растаявшего снега, а темные волосы в живописном беспорядке падают на лоб.

Он тяжело дышит, но в его позе все равно я вижу вальяжную грацию победителя.

Ведь он только что вырвал у смерти целую группу людей в условиях нулевой видимости, и он знает, насколько он сейчас хорош. Чертовски хорош.

От него исходит такая волна животной энергии, что у всех девчонок в отделении, кажется, разом пересохло в горле.

Егор оборачивается, и наши взгляды встречаются. На его губах медленно расцветает та самая фирменная, нагловатая улыбка, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги.

— О, Букачева, — его бархатный голос легко перекрывает больничный шум.

Мужчина окидывает взглядом мое раскрасневшееся лицо.

— Ты все-таки пробилась сквозь метель? Я уж думал, придется вызывать тяжелую технику, чтобы расчистить тебе путь. Но ты молодец, пошла напролом. Как атомный ледокол «Арктика».

Пашка, бинтующий руку одному из спасенных, тут же радостно ржет:

— Точно! Ледокол Мариночка! Главное, чтобы на мель не села со своими габаритами!

Мне так обидно, что на глаза наворачиваются слезы.

Я ненавижу его. Ненавижу его красивое мужественгое лицо, его уверенность в собственной исключительности и эту проклятую, сводящую с ума харизму, которая заставляет мое сердце предательски сжиматься, несмотря на оскорбления.

Егор гад. Но какой же, леший его подери, обаятельный гад.

Я демонстративно отворачиваюсь и склоняюсь над каталкой с трясущимся от холода парнем, и начинаю обрабатывать его побелевшие пальцы.

И вдруг сквозь гул голосов прорезается истошный, полный ужаса женский крик.

— А где Рита?!

Все замирают. Воздух в приемном покое словно становится плотнее.

— Что? — Егор мгновенно отрывается от стены. Вся его вальяжность исчезает в долю секунды, сменяясь стальной, хищной собранностью.

— Рита! Девушка в синей куртке! — бьется в истерике одна из спасенных туристок, хватая Пашку за рукав. — Она была замыкающей! Она… она не спустилась с нами к лебедке! Вы ее не забрали!

Мертвая тишина повисает в отделении.

Все, как по команде, поворачивают головы к огромным окнам приемного покоя. Там, за двойными стеклопакетами, беснуется белая тьма.

Ветер воет так, что дрожат рамы. Оказаться там сейчас, без укрытия — верная смерть. Счет идет не на сутки, а на часы.

— Так. Спокойно, — голос Егора звучит низко, властно и абсолютно бесстрашно. От этого тона по коже бегут мурашки. — Паша. Готовь машину. Мы возвращаемся.

Пашка бледнеет. Он бросает бинт и делает шаг к другу.

— Егор, ты с ума сошел?! — шипит он, и в его голосе слышится неприкрытый страх. — Ты видел, что там творится? Ветер тридцать пять метров! Нас размажет по скалам еще на подлете! Это безумие! Борт не выдержит!

— Я сказал — мы летим, — Егор даже не повышает голос, но в его голубых глазах горит такая непреклонная ярость, что Пашка невольно отступает на шаг.

В этот момент я смотрю на Егора и понимаю, почему за ним идут. И почему его так любят.

За всем этим цинизмом и высокомерием скрывается абсолютное, нечеловеческое мужество. Он готов шагнуть в самую пасть дьявола ради человека, которого даже не знает.

— Заводи винты, Павел, — чеканит Егор, застегивая куртку. Он бросает короткий, непроницаемый взгляд на меня и, не сказав больше ни слова, шагает к автоматическим дверям. Пашка, обреченно чертыхнувшись, бросается за ним.

Двери разъезжаются, впуская в коридор облако ледяного снега и оглушительный рев бури, а затем снова смыкаются.

Я стою посреди коридора с зажатым в руке стерильным бинтом. Сердце колотится. Все звуки в отделении сливаются в глухой, неразборчивый фон.

Я напрягаю слух до боли, до звона в ушах, пытаясь уловить за окном спасительный, тяжелый рокот вертолетных лопастей.

Минута. Другая. Третья.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к ледяному стеклу, вглядываясь в непроглядную белую круговерть.

Но шума винтов нет. Только яростное, торжествующее завывание ветра, которое, кажется, навсегда поглотило и вертолет, и тех, кто в нем был.

Глава 5

Егор

Машину швыряет так, что внутренности скручиваются в тугой болезненный узел.

Пашка матерится сквозь зубы — в реве двигателей я этого не слышу, но отчетливо читаю по его побелевшим губам и вздувшимся на шее венам.

Ветровое стекло залеплено сплошной белой массой, лопасти со стоном, на пределе мощности, рубят плотную ледяную крошку.

Мы летим вслепую в самое жерло шторма, ориентируясь только по приборам и моему упрямому нежеланию сдаваться.

— Держи, Паша! Вытягивай! — рычу я в гарнитуру.

Сквозь белую пелену внезапно вырисовывается черный, острый край скалы. Пашка резко дергает штурвал. Вертолет кренится так, что я повисаю на ремнях, но мы проскакиваем.

Резкий зубодробительный удар. Шасси скрежещут по голому камню.

Нас тащит юзом по плато, вертолет кренится, готовый завалиться на бок от бешеного удара ветра, но тяжелая машина вгрызается в лед и замирает.

— Жди! Двигатели не глуши! Лебедку готовь! — командую я, срывая с себя гарнитуру.

И толкаю бронированную дверь. Ветер с торжествующим воем врывается в кабину, пытаясь вышвырнуть меня обратно. Я упрямо шагаю в ревущую ледяную бездну.

Луч мощного налобного фонаря вязнет в метели, пробивая белую мглу от силы на паруметров.

Холод мгновенно прошивает куртку, впивается в лицо миллионами ледяных игл.

Дышать невозможно — воздух застревает в горле колючим комом. Я бреду по пояс в сугробах, проваливаясь в невидимые ямы, прочесывая лучом скальные карнизы.

— Рита! — кричу я, но ветер тут же забивает голос обратно мне в глотку.

***

Вспышка. Вижу синее пятно под снежным козырьком.

Бросаюсь туда, разгребая снег руками в толстых перчатках. И нащупываю куртку, и понимаю, что это скрючившееся тело, привалившееся к скале.

Живая?

Она поднимает голову. Лицо серое, обмороженное, на ресницах сосульки, а в глазах — ужас. Увидев меня, она издает хриплый, сдавленный звук, вскакивает, спотыкаясь, и всем телом бросается мне на грудь.

Ее руки мертвой хваткой обвивают мою шею. Она бьется в истерике, рыдает в голос, ее горячие слезы текут по моей замерзшей куртке.

— Тише, тише! — я крепко перехватываю ее, отрывая от себя. Сейчас не время для сантиментов. — Жить будешь! Держись за меня, пошли!

Я закрываю ее от ветра своей спиной, буквально таща на себе. Она еле переставляет негнущиеся ноги, спотыкается, виснет на моей руке.

Сквозь кромешный ад впереди начинает пульсировать расплывчатое красное пятно. Стробоскоп нашего борта. Спасение. Осталось метров тридцать.

— Давай, девочка, еще немного! — кричу я ей прямо в ухо.

Я делаю шаг вперед, увлекая ее за собой.

И вдруг мир рушится.

Под правым ботинком не оказывается опоры. Ледяной надув, скрывавший трещину, предательски и беззвучно крошится.

Инстинкт, выработанный годами, срабатывает быстрее мысли: я с силой, грубо отталкиваю Риту от себя, швыряя ее вперед, на твердый наст, чтобы мой вес не утащил ее за мной.

Мои пальцы скользят по гладкому льду.

Полет во тьму длится доли секунды.

Удар.

Ослепительная, дикая боль прошивает левое плечо и ногу, выбивая весь воздух из легких.

Я качусь по ледяному, вертикальному желобу, ударяясь о каменные выступы, пока с размаху не впечатываюсь в дно расщелины.

Вокруг темнота. И звенящая, давящая тишина, сквозь которую лишь глухо доносится рев бурана.

Я задыхаюсь. Во рту появляется теплый, солоноватый привкус крови. Боль накатывает удушливыми волнами, перед глазами плывут красные круги.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы не заорать, я с трудом заставляю себя открыть глаза и запрокинуть голову.

Там, метрах в пятнадцати надо мной, виднеется узкая, неровная щель беснующегося серого неба. И на фоне этого тусклого света я вижу, как мелькает тень. Рита. Она ползет, потом, шатаясь, поднимается на ноги и исчезает из поля зрения — бежит на спасительный свет вертолета.

«Умница. Беги, девочка», — бьется в моей раскалывающейся голове.

Прижимаю здоровую руку к пробитому боку. Мне холодно. Так холодно, как не было еще никогда в жизни. Лед под спиной вытягивает остатки тепла.

«Скажи Пашке. Пусть тащит лебедку».

Закрываю глаза, концентрируясь только на одном: не потерять сознание. Я должен выжить и дождаться, когда они вернутся за мной.

Глава 6

Автоматические двери приемного покоя разъезжаются с натужным скрежетом, впуская внутрь морозный пар и оглушительный вой бурана.

В коридор, пошатываясь, вваливается Пашка. Он тащит на себе ту самую Риту — девушку в синей куртке.

Она бьется в его руках, рыдает в голос, размазывая по бледному лицу слезы и сопли.

Пашка выглядит так, словно сам только что восстал из мертвых: лицо серое, глаза безумные, на скуле запеклась кровь.

Я бросаюсь к ним с каталкой.

— Паша! Паша, где Егор?! — кричит кто-то из спасателей, бросаясь на помощь.

Пашка не отвечает. Он сгружает Риту на носилки и вдруг оседает на пол, закрывая лицо дрожащими руками в огромных перчатках.

— Он упал, — срывается на визг Рита, цепляясь побелевшими пальцами за мой рукав. — Он толкнул меня к вертолету, а сам упал! Туда, вниз! В трещину!

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться на один долгий, растянувшийся в вечность удар, а затем срывается в бешеный галоп.

Егор.

Остался там. В ледяной бездне. В эпицентре шторма.

— В смотровую ее! Быстро! Соляной раствор, теплый! — командует дежурный врач, и я на чистом автоматизме, на вбитых в подкорку рефлексах, начинаю делать свою работу.

Следующие несколько часов превращаются в сюрреалистичный кошмар.

Наша больница становится похожа на военный штаб.

Сквозь метель, рискуя жизнями, пробиваются машины МЧС.

Коридоры заполняются суровыми, огромными мужчинами в ярких куртках. Они разворачивают карты прямо на стойке регистратуры, хрипло кричат в рации, ругаются матом, собирая сводный спасательный отряд.

Пашка, которому наложили швы на разбитую бровь, рвется обратно в горы, и его буквально силой удерживают двое коллег.

А я работаю.

Ставлю капельницы обмороженным туристам, разношу сладкий горячий чай, вкалываю обезболивающее. Мои руки двигаются четко и быстро, но мыслями я там, в снежном аду.

Когда наступает короткий перерыв, я подхожу к окну, за которым беснуется непогода, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и молюсь.

Я отчаянно, до боли в сжатых челюстях, прошу мироздание о чуде.

«Господи, пожалуйста. Только не это. Пусть этот самодовольный наглец выживет. Пусть он вернется и снова назовет меня ледоколом. Пусть издевается, пусть смотрит свысока, пусть делает что угодно! Только верните его живым. Вы не можете просто так взять и забрать этого невыносимого и красивого гада. Кто тогда будет портить мне нервы?» — я усмехаюсь сквозь подступающие слезы, смахивая их тыльной стороной ладони.

Проходит четыре с половиной часа. Сто восемьдесят минут звенящего, выматывающего душу ужаса.

И вдруг по рации на посту дежурной медсестры сквозь треск статики прорывается хриплый голос:

— База, это седьмой! Нашли! Живой! Тяжелый, переломы, сильное переохлаждение. Везем! Готовьте реанимацию!

В отделении суета вспыхивает с новой силой.

Я несусь в травматологическую палату, готовя дефибриллятор, термоодеяла, растворы для внутривенного вливания, подогретые до нужной температуры. Внутри меня все трясется, но я заставляю себя дышать ровно.

Я профессионал. Я справлюсь.

Спустя двадцать минут двери приемного покоя распахиваются с такой силой, что ударяются об ограничители.

Егора ввозят на каталке четверо спасателей.

Когда я вижу его, из груди вырывается сдавленный всхлип.

Теперь это не тот вальяжный античный бог, который насмехался надо мной несколько часов назад.

На каталке лежит сломанный человек. Лицо серо-синее, как у мертвеца, губы почти черные. На виске запеклась глубокая ссадина, волосы слиплись от крови и снега. Левая рука неестественно вывернута. Он без сознания.

— На счет три перекладываем! Раз, два, три! — командует хирург-травматолог.

Мы переваливаем его тяжелое, неподатливое тело на реанимационный стол.

— Букачева, режь одежду! — кричит врач, хватаясь за стетоскоп. — Температура тела 32 градуса! У нас тяжелая гипотермия!

Я хватаю тупоконечные медицинские ножницы.

— Прости, Егорушка, твоей модной куртке конец, — бормочу я пересохшими губами, вспарывая плотную красную ткань от манжеты до самого воротника. Ткань хрустит, промерзшая насквозь.

Я откидываю куртку, затем разрезаю толстый флисовый свитер и термобелье. Мои руки скользят по его коже, и меня бросает в дрожь — он холодный. Слишком холодный.

— Господи, какой же ты огромный, — нервно шепчу я, пытаясь стянуть с него тяжеленные горные ботинки. — Пашка был прав, тут нужен башенный кран.

Сквозь слезы пробивается истерический смешок. Я режу штаны, обнажая длинные мускулистые ноги в синяках и ссадинах.

Даже сейчас, разбитый и замороженный, он словно высечен из камня.

Идеальный рельеф мышц, широкая грудная клетка, на которой сейчас отчетливо проступает огромная, багрово-синяя гематома, свидетельствующая о том, что сломаны ребра.

Я работаю как машина. Оголив его полностью, мы немедленно накрываем его специальным термоодеялом, которое начинает нагнетать теплый воздух.

— Пульс нитевидный! Давление 80 на 50! — диктует анестезиолог.

— Букачева, вену! Теплый физраствор, быстро!

Я хватаю жгут и шприц с катетером. Найти вену на обмороженном теле — задача со звездочкой.

Ударяю по ледяному сгибу локтя, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию.

— Давай же, давай, высокомерная ты скотина, — шепчу я, склоняясь над ним так низко, что мои слезы падают прямо ему на грудь. — Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет рассказывать про мой 54-й размер?

Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.

— Ты же лопнешь от злости, если узнаешь, что твою безупречную, голубую кровь спасала неуклюжая пышка! — фыркаю я протирая кожу антисептиком.

Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.

— Молодец, Букачева, — бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо искажается от боли.

Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него кислородную маску.

Его дыхание — хриплое, прерывистое — заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.

Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном, медикаментами и по́том.

Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.

Врачебная бригада выдыхает. Самое страшное позади — он не уйдет в остановку сердца.

Врачи отходят к посту заполнять карты, оставляя меня следить за показателями.

Я стою над ним.

В палате полумрак, освещенный лишь морганием мониторов. Я осторожно поправляю край термоодеяла, укрывая его татуированное плечо.

Беру салфетку, смоченную в теплом антисептике, и бережно, стараясь не причинить боли, стираю запекшуюся кровь с его лица. С его волевого подбородка, с высоких скул.

Егор выглядит таким беззащитным.

Куда делся весь его гонор?

Сейчас он полностью в моей власти.

И я могла бы припомнить ему все. Но вместо этого я чувствую лишь щемящую нежность и колоссальное облегчение.

Я сажусь на стул рядом с каталкой и, нарушая все инструкции, осторожно беру его огромную, ледяную ладонь в свои теплые руки. Растираю неподвижные пальцы, пытаясь передать ему хоть немного своего тепла.

— Если ты, очнувшись, снова начнешь стебаться надо мной, — шепчу я в тишину реанимации, глядя на его закрытые глаза, — клянусь, я сама лично добавлю тебе пару переломов. А пока… дыши, слышишь? Просто дыши.

Глава 7

Тишина реанимации нарушается лишь мерным, гипнотическим гудением аппаратуры и шипением системы, нагнетающей теплый воздух под одеяло.

Я сижу, сгорбившись на неудобном табурете, и большим пальцем осторожно поглаживаю костяшки его ледяной, неподвижной руки.

Мои слезы высохли, оставив на щеках стягивающую соленую дорожку.

Внутри меня — звенящая пустота и иррациональная, глупая надежда на то, что эта ледяная пропасть, в которую он сорвался, хоть что-то в нем изменит.

Вдруг его пальцы, еще минуту назад казавшиеся неживыми, едва заметно вздрагивают.

Я замираю, перестав дышать.

Егор издает глухой, надорванный стон, который зарождается где-то глубоко в изломанной грудной клетке. Его густые, темные ресницы подрагивают. Медленно, с мучительным усилием, он приоткрывает глаза.

Тусклый свет палаты отражается в его радужке.

Лед тронулся.

Сейчас в этих глазах цвета зимнего неба нет ни высокомерия, ни брезгливости. Только мутная пелена боли и абсолютная, пронзительная уязвимость.

Его взгляд блуждает по потолку, по трубкам капельниц, а затем медленно фокусируется на моем лице.

Я жду, что он отдернет руку. Жду очередной ядовитой насмешки. Жду, что он прикажет мне убраться.

Но вместо этого его пальцы вдруг слабо, но отчаянно сжимают мою ладонь. Он смотрит на меня так пристально, словно пытается запомнить каждую черту.

— Букачева… — едва слышно, на одном выдохе хрипит он.

В его голосе нет издевки. Он впервые называет меня по фамилии так… мягко.

Мое сердце делает сумасшедший кульбит и взмывает к горлу.

— Я здесь, Егор. Я здесь, — шепчу я, подаваясь вперед. — Ты в больнице. Ты живой.

Он сглатывает, и его взгляд скользит ниже, задерживаясь на моей руке, которая крепко держит его ладонь.

Уголок его разбитых губ едва заметно дергается, словно он хочет то ли улыбнуться, то ли сказать что-то очень важное.

И в эту секунду двери реанимации с грохотом распахиваются.

— Егор! Господи, пустите меня!

В палату, оттолкнув дежурного санитара, влетает Кристина. За ней маячит бледный Пашка.

На Кристине нет больничного халата, ее волосы растрепаны, но даже сейчас она выглядит так, словно снимается в драматическом кино.

Она бросается к кровати, но, увидев сине-багровое месиво гематом на его груди, вывернутую в фиксаторе руку и швы на виске, резко тормозит в метре от каталки, прикрыв рот ладонью в театральном ужасе.

Егор вздрагивает от ее крика. Его взгляд мгновенно мечется к Кристине. И прямо на моих глазах происходит страшная метаморфоза.

Вся уязвимость, вся эта короткая, пронзительная нежность, которую я только что видела, исчезает, схлопывается, как разбитая лампочка.

Его глаза снова затягиваются знакомым, непробиваемым льдом.

Он переводит взгляд на меня, и его лицо искажается в гримасе физического отвращения.

С нечеловеческим усилием, превозмогая боль, он жестоко, брезгливо вырывает свою руку из моих пальцев, словно обжегшись о прокаженную.

— Убери… — сипит он, и каждый звук дается ему с трудом, но в них столько яда, что он буквально разъедает воздух. — Убери от меня… свои потные руки.

Я застываю. Слова бьют, как удар хлыста по открытой ране.

— Уйди, — выплевывает он, кривя губы, глядя прямо мне в глаза. — От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда.

Мир вокруг меня рушится. Разлетается на миллион острых осколков, которые впиваются прямо в сердце.

Мое лицо заливает горячей краской жгучего, невыносимого унижения.

Я медленно пячусь назад, чувствуя себя такой жалкой, такой раздавленной, что хочется раствориться в воздухе.

Я для него ничто. Даже на пороге смерти я остаюсь для него лишь куском ненавистного жира.

Кристина, победно всхлипнув, бросается к Егору, оттесняя меня плечом.

Я делаю еще один шаг назад, разворачиваюсь, чтобы навсегда выбежать из этой палаты и больше никогда не видеть его…

И в этот момент воздух разрывает пронзительный звук.

Пиииииииииииииии.

Я резко оборачиваюсь.

Кристина истошно визжит, отскакивая от кровати. Тело Егора вдруг выгибается дугой, грудная клетка судорожно вздымается, а глаза закатываются под лоб, оставляя лишь жуткие белки.

Зеленая линия на мониторе превращается в хаотичный забор, а затем срывается в ровную, непрерывную красную черту.

Фибрилляция. Остановка сердца.

— Дефибриллятор! Заряд двести! — орет влетевший в палату реаниматолог, грубо отшвыривая бьющуюся в истерике Кристину к стене.

Я стою в метре от них, прижав дрожащие руки к груди.

Мои пальцы все еще хранят холод его кожи, а в ушах звенит его жестокое «Уйди».

Врачи бьют его током, его тело страшно подбрасывает, но красная линия на мониторе остается безжалостно прямой.

Егор умирает.

Прямо сейчас, на моих глазах, человек, разбивший мне сердце две минуты назад, уходит в небытие, и я понимаю с леденящим ужасом: если эта линия не дрогнет, моя собственная жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 8

Красная прямая линия на мониторе разрезает мою жизнь на «до» и «после».

Этот монотонный, визгливый звук — пиииииииии — ввинчивается в мозг, парализуя волю.

Человек, который только что втоптал меня в грязь, уходит. Его идеальное, мускулистое тело, покрытое страшными синяками, замерло.

— Разряд! — ревет реаниматолог, прижимая утюжки дефибриллятора к широкой груди Егора.

Тело спасателя выгибается дугой, отрываясь от стола, с глухим стуком падает обратно.

На мониторе — хаотичный всплеск, и снова ровная, безжалостная красная черта.

— Еще раз! Набирай двести! — кричит врач, не отрывая взгляда от экрана.

И тут происходит то, от чего я окончательно прихожу в себя, стряхивая липкий оцепенелый ужас.

— Что вы делаете?! Вы же его убьете! Вы его сожжете! — истошно, на ультразвуке, визжит Кристина.

Она бросается вперед, путаясь в полах своего распахнутого пальто, и вцепляется наманикюренными, дрожащими пальцами в локоть реаниматолога ровно в тот момент, когда он готов дать второй разряд.

Врач дергается, один из электродов соскальзывает, едва не задев открытую кожу самого доктора.

— Уберите эту ненормальную! — орет врач, пытаясь стряхнуть с себя истеричку.

Но Пашка стоит в дверях бледный как полотно, словно врос в пол, а санитар на секунду замешкался у аппарата ИВЛ.

Спасительная злость вспыхивает в моей груди.

Секунду назад я была раздавленной, отвергнутой дурнушкой.

Но здесь, в этой палате, после реаниматолога я — царь и бог. Ведь я — медсестра реанимации.

И я никому не позволю мешать мне вытаскивать людей с того света. Даже ради их идеальных, но абсолютно бесполезных невест.

Я делаю два огромных шага, хватаю Кристину за шиворот ее стильного пальто и с силой, не церемонясь, отшвыриваю от стола.

— Пошла вон! — рявкаю я так, что мой голос вибрирует от ярости.

Кристина отлетает к стене, больно ударяясь спиной, и сползает на пол, размазывая по лицу тушь и слезы.

— Ты… ты сумасшедшая корова! — рыдает она, хватаясь за ушибленный локоть. — Он умер из-за тебя! Ты ничего не можешь сделать!

— Паша! — рычу я, не оборачиваясь к ней. — Убери эту дрянь из палаты, пока я ее не прибила! Живо!

Пашка наконец отмирает, бросается к Кристине, подхватывает ее подмышки и буквально волоком тащит в коридор, пока она брыкается и воет, как сирена. Двери за ними захлопываются.

— Разряд!

Снова глухой удар. Снова жуткий прыжок безжизненного тела.

Монитор выдает ровную линию.

— Адреналин! Миллиграмм внутривенно, быстро! — командует врач, отбрасывая электроды и запрыгивая на подставку.

Он складывает руки в замок и обрушивается на грудную клетку Егора.

— Качаю сердце!

Мои руки работают быстрее мысли. Ампула. Шприц. Катетер. Я ввожу препарат в вену, затаив дыхание.

Хрусть. Хрусть.

Это ломаются ребра Егора под тяжестью рук реаниматолога.

Каждый звук бьет меня по нервам, но это необходимо. Мы должны заставить кровь циркулировать.

Проходит минута. Вторая.

Врач — немолодой, грузный мужчина — начинает тяжело дышать.

Его лицо покрывается испариной. Качать человека таких габаритов, как Егор, физически тяжело.

— Трубу… готовь интубацию, — задыхаясь, хрипит доктор. — Я не могу больше… сменяй!

Он отшатывается от стола, хватая ларингоскоп и эндотрахеальную трубку.

Кто-то должен качать.

Я не думаю. Я просто вскакиваю на подставку, занимая место врача.

Передо мной — его широкая, покрытая синяками грудь. Кожа ледяная, влажная от растаявшего снега и медицинского геля.

Я нахожу нужную точку на грудине, складываю свои потные, дрожащие руки в замок и наваливаюсь на него всем своим весом. Тем самым весом, над которым он так безжалостно смеялся.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою ненависть и всю свою изломанную любовь.

«Убери свои потные руки» — звучит в моей голове его надменный брезгливый хрип.

— Не дождешься, сволочь, — сквозь сжатые зубы цежу я, давя на его грудную клетку так, что у меня самой трещат плечевые суставы. — Я от тебя не отстану.

Пять. Шесть. Семь. Восемь.

За стеклом реанимации, в коридоре, я краем глаза вижу Кристину.

Она бьется в истерике на груди у Пашки, заламывая руки, но даже не смотрит в нашу сторону.

Она боится. Боится смерти, боится уродства, боится крови.

Ничего нового. Я всегда знала, что Кристина любит привлекательную картинку, красивого героя в красной куртке. А этот сломанный, синеющий мужчина в реанимации ей не нужен.

А мне нужен. Господи, как же он мне нужен.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Я качаю без остановки. Пот заливает глаза, щиплет слизистую, но я не могу даже смахнуть его.

Мышцы спины горят огнем. Мое дыхание срывается на хрип.

— Давай, Егор! — кричу я, забыв про субординацию, про врачей вокруг.

Мои слезы падают прямо на его безжизненное лицо, смешиваясь с остатками геля от дефибриллятора.

— Ты же считаешь себя богом! Боги не умирают от какого-то обморожения! Ты не смеешь здесь умереть, слышишь?!

Врач проталкивает трубку в трахею, подключает аппарат ИВЛ. Грудная клетка Егора со свистом вздымается.

Но сердце молчит.

— Три минуты асистолии, — мрачно констатирует анестезиолог, глядя на часы. — При такой гипотермии мы качаем до согревания, но шансы…

— Заткнитесь! — рявкаю я, с остервенением вдавливая грудину. — Он молодой! Он здоровый как бык! Качаем!

Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.

Мои руки немеют. Я чувствую, как под ладонями ходят сломанные хрящи.

Это страшно.

Мое тяжелое, грузное тело, которое не вписывается в его стандарты красоты, сейчас работает как идеальный поршень, прогоняя кровь по его остывающим артериям.

Мои «лишние» килограммы — это то, что прямо сейчас держит его на этой стороне.

— Дыши… Пожалуйста, дыши… — я перехожу на отчаянный, надрывный шепот.

Вся моя злость куда-то испарилась, оставив только дикий, первобытный страх потерять его.

Я смотрю на его бледные губы, на глубокую ссадину на виске.

И я прощаю ему всё. Каждое издевательство. Каждую насмешку. Каждое слово, сказанное пять минут назад.

Только бы он открыл эти свои невыносимо красивые и надменные глаза.

— Марина, отойди! — вдруг резко командует реаниматолог.

Я отшатываюсь, едва не падая с подставки.

На мониторе линия дрогнула. Появились хаотичные, кривые зубцы.

— Есть фибрилляция! Мелковолновая! — орет анестезиолог.

— Заряд двести! Всем отойти!

Я вжимаюсь в стену. Врач прикладывает электроды. Разряд.

Тело Егора содрогается.

Аппарат замирает на секунду, словно раздумывая, а затем…

Пик.

Пауза, растянувшаяся на бесконечность.

Пик.

Еще одна пауза. И затем слышится ровный ритм.

Пик. Пик. Пик. Пик.

Синусовый ритм. Давление начало определяться. Сердце запустилось.

В палате повисает тишина, прерываемая лишь ритмичным писком монитора и механическим вздохом аппарата ИВЛ.

Врач медленно стягивает с головы шапочку, вытирая ею мокрый лоб. Санитар тяжело опирается о спинку кровати.

Я сползаю по гладкой кафельной стене на пол. Мои ноги просто отказываются меня держать.

Руки трясутся так, что я не могу сжать пальцы в кулак.

Сердце колотится в висках, отдаваясь болью в барабанных перепонках.

Егор жив.

Я смотрю на него снизу вверх.

Его грудь мерно поднимается и опускается под воздействием аппарата.

Лицо все еще смертельно бледное, искаженное болью, трубка торчит изо рта, но он живой.

Я вытащила его. Своими «потными», полными руками, своим «лишним объемом».

За стеклом появляется Кристина.

Она прижимает ладони к стеклу, вглядываясь в палату.

Увидев, что Егор дышит, она облегченно выдыхает, поправляет растрепавшиеся волосы и пытается натянуть на лицо маску трагической, но преданной возлюбленной.

Меня начинает колотить нервный смех.

Я сижу на грязном кафеле реанимации, перепачканная чужой кровью и потом, и тихо, истерично смеюсь глотая слезы.

Я спасла его для нее. Спасла того, кто меня презирает.

Но прямо сейчас, в эту самую минуту, мне абсолютно плевать на всё.

Ведь я знаю правду. Знаю, чьи руки на самом деле держали его сердце, когда оно решило остановиться.

И это знание у меня никто, даже сам Егор, не отнимет.

Глава 9

Моя следующая смена начинается с того, что я стою перед глухими пластиковыми дверями реанимации, и меня бьет крупная дрожь.

Я до одури боюсь туда заходить.

Боюсь встретить там Кристину.

Мои нервы истончились до состояния паутины, они звенят от малейшего сквозняка.

Я знаю себя: я дошла до той страшной черты, когда слез больше нет, а вместо них — только глухая ярость.

Если эта фарфоровая кукла сейчас скривит свои идеальные губы, если бросит в мою.сторону хоть один брезгливый взгляд или скажет очередную гадость про мои габариты — я не сдержусь.

Я просто шагну вперед и вцеплюсь в ее ухоженное кукольное личико. Раздеру эти идеальные щеки в кровь. Просто потому, что у меня больше нет сил сносить это пренебрежение.

Но еще сильнее, до тошноты и спазмов в желудке, я боюсь услышать что еще скажет мне Егор.

Память снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивает его хриплый, полный яда шепот перед самой остановкой сердца.

«Убери свои потные руки… Уйди, от твоих габаритов мне дышать нечем».

Меня физически мутит от мысли, что сейчас он снова откроет глаза и посмотрит на меня с тем же ледяным, убийственным отвращением.

Я делаю судорожный вдох, толкаю дверь и переступаю порог.

И замираю.

В помещении царит полумрак. Мерно и равнодушно попискивают мониторы, тихо шипит кислород в увлажнителе.

Кристины здесь нет.

Рядом с его кроватью стоит пустое кресло.

Заведующий лично выписал Кристине спецпропуск, разрешив сидеть тут сутками, держать его за руку, быть рядом с ее «героем».

Но стул пуст.

Кристина, видимо, не выдержала запаха болезни, вида трубок и чужих страданий. Больничная реальность оказалась слишком неэстетичной для ее тонкой душевной организации.

Я медленно, на негнущихся ногах, подхожу к кровати.

Господи, как же страшно он выглядит.

Трубку ИВЛ уже убрали, заменив на простую кислородную маску, но его лицо… Оно больше не похоже на лицо того самоуверенного античного бога, который насмехался надо мной в коридоре.

Правая сторона превратилась в один сплошной желто-багровый отек.

Глубокая ссадина на виске стянута грубыми черными нитками швов. Губы потрескались и покрылись запекшейся коркой.

Егор кажется осунувшимся, изломанным и до боли уязвимым.

Я опускаюсь на пустующее кресло. От волнения я едва не промахиваюсь мимо сиденья.

— Я просто проверю температуру, — беззвучно шепчу я себе одними губами. Это профессиональная обязанность. Ничего больше.

Протягиваю руку и осторожно касаюсь его пальцев, выглядывающих из-под белой простыни. Они все еще прохладные, и слегка шершавые.

Я беру его большую тяжелую ладонь, накрывая ее своей, и сердце тут же предательски срывается в галоп.

«Убери от меня… свои руки».

Его слова бьют по вискам.

Жгучая обида подкатывает к горлу горьким комом.

Я должна отпустить его. Должна немедленно выпустить эту руку, встать и уйти, пока он не проснулся и не вышвырнул меня сам.

У меня должна быть хоть капля гордости!

Но мои пальцы живут своей жизнью.

И я не отпускаю. Я сижу, сгорбившись у его кровати, вцепившись в его ладонь, как утопающий в брошенный канат, и смотрю на его разбитое лицо сквозь пелену непрошеных слез.

И вдруг…

Его пальцы едва заметно дергаются в моей руке.

Я замираю, перестав дышать. Темные, густые ресницы на его опухших веках слабо вздрагивают. Раз, другой. Он с мучительным стоном морщится, и медленно, преодолевая тяжесть, приоткрывает глаза.

Взгляд мутный, расфокусированный, полный тумана от обезболивающих. Он не смотрит на меня — он смотрит куда-то в потолок.

А затем его пальцы вдруг сжимаются. Слабо, но настойчиво.

Егор отвечает на мое прикосновение. Его ладонь льнет к моей руке, ища тепла, ища защиты в этом холодном, пропахшем лекарствами мире.

Я смотрю на наши сцепленные руки, и горячая, злая слеза все-таки скатывается по моей щеке, падая на простыню.

Он сжимает мою ладонь не потому, что это я. Он вообще еще ничего не видит в этом дурмане. В его затуманенном болью сознании рядом с ним сейчас может быть только один человек. Тот, кому разрешили сидеть здесь сутками.

Егор думает, что держит за руку Кристину. И от этой мысли мне становится так невыносимо, смертельно больно, словно мне заживо вырезают сердце.

Глава 10

Егор

Возвращение из небытия похоже на всплытие сквозь толщу густого, ледяного мазута.

Сначала появляется боль.

Она не острая, а тупая, всеобъемлющая, тяжелая, как бетонная плита, придавившая грудную клетку.

Каждый, даже самый крошечный, непроизвольный вдох отдается таким скрежетом сломанных ребер, что сознание норовит снова сорваться в спасительную черную яму.

В голове гудит высоковольтный трансформатор, во рту — привкус железа и сухой горечи, а левое плечо словно проткнули раскаленным ломом.

Но я не падаю обратно во тьму. Что-то держит меня на краю. Вернее, кто-то.

Сквозь мутную пелену медикаментозного сна и физической боли я чувствую прикосновение.

Мою правую, чудом уцелевшую ладонь сжимают чужие теплые руки. Они держат меня так бережно и одновременно так крепко, словно боятся, что если отпустят, я снова улечу в ту бесконечную, воющую ледяную расщелину.

Мой затуманенный мозг лениво подкидывает единственно возможный вариант.

Кристина. Моя безупречная, статусная девушка.

Наверное, сидит здесь, плачет, испортила свой макияж. Увидела, как меня вытащили с того света, и теперь не отходит ни на шаг.

Я делаю над собой титаническое усилие. Пытаюсь сжать пальцы в ответ, чтобы дать ей понять — я здесь, я вернулся. И в этот момент… иллюзия рассыпается в прах.

Я прислушиваюсь к ощущениям, и вдруг понимаю с кристальной ясностью: это не Кристина.

Руки Кристины всегда холодные. Обычно ее тонкие, вялые пальцы едва касаются меня, словно боятся испачкаться. Она всегда пахнет тяжелыми, сладкими духами, от которых в закрытом помещении начинает болеть голова.

А здесь… Здесь тепло. Здесь мягкие, чуть полноватые ладони с коротко остриженными ногтями, которые согревают мою промерзшую до самых костей кожу.

Пахнет… пахнет больницей. И никаких душных духов.

Преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я приоткрываю глаза всего на миллиметр.

Свет больничной палаты режет в глазах, и мне требуется несколько долгих секунд, чтобы сфокусировать зрение сквозь слипшиеся ресницы.

Сквозь узкую щелку я вижу ее.

Марина.

Букачева. Та самая медсестра, над которой я с таким упоением подшучивал.

Она сидит на краешке неудобного пластикового кресла, сгорбившись, словно на ее плечи давит вся тяжесть этого проклятого мира.

На ней все тот же бесформенный хирургический костюм.

Ее волосы растрепались, выбившись из-под медицинской шапочки. На щеках — блестящие в полумраке дорожки от слез, которые она даже не пытается вытирать.

Она сидит, вцепившись обеими руками в мою ладонь, и смотрит на мое лицо с такой щемящей, невыносимой тоской, от которой моя совесть начинает грызть меня с удвоенной силой.

Где Кристина?

Где эта вертихвостка, которая вскружила мне голову, и заставила забыть о том, какой я настоящий и играть роль циничного умника.

Ее здесь нет.

В этой стерильной палате, пропахшей смертью и лекарствами, рядом со мной, изувеченным и жалким, осталась только она. Девушка с габаритами, над которыми я публично ржал.

Я не шевелюсь. Просто продолжаю дышать неровно и тяжело, делая вид, что все еще нахожусь в глубоком забытьи, а сам не могу оторвать от нее взгляда.

Я рассматриваю ее из-под опущенных ресниц, и меня накрывает странной, теплой волной.

Это не действие обезболивающих. Это нечто совершенно иное.

Какое же это, оказывается, чертовски приятное, ни с чем не сравнимое чувство — очнуться на краю могилы и увидеть рядом человека, которому по-настоящему не все равно.

Не потому, что ты герой. Не потому, что ты перспективный и красивый. А просто потому, что это ты.

Смотрю на мягкую линию ее подбородка, на ее полные губы, искусанные от тревоги в кровь, на ее дрожащие плечи. И меня вдруг прошибает озарение.

Она красивая.

Господи, какая же она красивая. Не той холодной, глянцевой красотой с обложки журнала, которая пустая внутри.

Красота Марины естественная, мягкая и всепрощающая.

«Мне нравится эта девчонка», — мысль вспыхивает в гудящей голове так ярко, что я чуть не вздрагиваю.

«Она мне безумно нравится».

Я пытаюсь найти логическое объяснение этому внезапному наваждению.

Может, это обезболивающие так сработали?

Может, у меня от гипоксии поехала крыша?

Но я чувствую тяжесть ее рук. Я вижу, как ее грудь судорожно вздымается от сдерживаемых рыданий, когда монитор над моей головой чуть меняет тональность писка.

И я понимаю, что мои чувства не от лекарств. Это реальность.

Та самая реальность, от которой я всю жизнь отгораживался стеной из высокомерия и цинизма.

И тут же, вслед за этим озарением, память наносит мне подлый, сокрушительный удар в поддых.

Воспоминания обрушиваются лавиной.

Мое первое, кратковременное пробуждение после реанимации.

Паника.

Истерика Кристины, ее визг где-то на периферии сознания.

И Марина, которая держала меня за руку точно так же, как сейчас.

И мои слова.

«Убери от меня… свои потные руки. От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда».

Осознание того, что я сделал, пронзает меня острее, чем переломы ребер.

Меня буквально затапливает едким, разъедающим чувством собственного ничтожества.

Я вспомнил, как брезгливо вырвал свою руку из ее пальцев. Как посмотрел на нее с ненавистью.

Как унизил самую светлую, самую самоотверженную женщину, которая только что вытащила меня из ада, ради трусливой, фальшивой пустышки, сбежавшей при первом же запахе крови.

Какой же я урод. Боже мой, какой же я конченый, слепой идиот.

Я годами мнил себя спасателем, героем, элитой, а на деле оказался просто самовлюбленным, жестоким мальчишкой, который даже не способен отличить настоящее золото от дешевой позолоты.

Физическая боль от переломов сливается с невыносимой, жгучей душевной агонией.

Это чувство вины и отвращения к самому себе настолько огромно, что оно рвется наружу, не давая мне сдержаться.

Из моего горла вырывается тихий, надломленный стон. В нем больше боли от осознания собственной низости, чем от физических ран. Я просто не могу выносить эту тяжесть.

Марина вздрагивает.

Ее глаза расширяются, слезы мгновенно высыхают, уступая место профессиональной собранности. Она вскакивает с кресла, наклоняется надо мной так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своей щеке.

— Егор? Егор, ты меня слышишь? — ее голос дрожит, но в нем звучит такая властная и отчаянная мольба, что мне хочется выть. — Очнись, ну же. Пожалуйста, не уходи больше.

Она тянется к панели у изголовья, чтобы вызвать врача, ее пальцы порхают над трубками и датчиками, поправляя кислородную маску на моем лице.

Она суетится вокруг меня, проверяя капельницы, и в каждом ее движении — неподдельный страх за мою никчемную жизнь.

Она даже не отстранилась после того, как я вытер о нее ноги. Она продолжает меня спасать.

Я лежу с полузакрытыми глазами, не решаясь открыть их полностью и встретиться с ней взглядом.

Я боюсь.

Впервые в жизни я, спасатель экстра-класса, не боявшийся шагать в ревущую метель на краю пропасти, до одури боюсь посмотреть в глаза полненькой медсестре.

Боюсь увидеть в них тот самый лед, который так щедро дарил ей сам.

«Я придурок», — бьется в моем воспаленном мозгу, отбивая ритм заодно с монитором сердечного ритма.

«Самый настоящий, эталонный придурок. Я гонялся за красивыми картинками, тешил свое раздутое эго, и в упор не видел настоящую красоту. Красоту, которая сейчас стоит надо мной и молится, чтобы я дышал».

Собираю всю свою волю в кулак. Это страшнее, чем падать на голые камни.

Делаю судорожный вдох, от которого в глазах темнеет от боли, и медленно, с усилием, поворачиваю голову к ней.

Я полностью открываю глаза и смотрю прямо на нее. Смотрю снизу вверх, не пытаясь изображать героя.

— Марина… — выдыхаю я в кислородную маску, и мой голос звучит хрипло, но оттого не менее искренне.

Глава 11

Его хриплый, едва слышный шепот пробивается сквозь мерное шипение кислородной маски.

«Марина…»

Я вздрагиваю всем телом, словно от пощечины.

Мое имя на его губах звучит непривычно, странно, почти пугающе.

Не «Букачева», выплюнутое с издевкой. Не «машина скорой помощи». А просто Марина.

Внутри меня мгновенно вскидывается глухая, колючая стена самозащиты.

Я слишком хорошо помню, чем закончился его прошлый проблеск сознания.

Я в панике отдергиваю свою руку от его ладони и отступаю на полшага назад, прижимая ладони к груди.

Мое дыхание сбивается. Я жду удара.

Жду, что сейчас в этих голубых глазах снова полыхнет презрение, что он опять потребует свою фарфоровую Кристину, а меня прогонит, словно назойливую муху.

Но Егор смотрит на меня иначе.

Я недоверчиво, исподлобья вглядываюсь в его разбитое, желто-багровое от гематом лицо.

В его глазах, лишенных привычной бравады и высокомерия, плещется такая открытая, беззащитная мука, что у меня перехватывает горло.

Он не пытается казаться сильным. Он просто смотрит на меня, неотрывно и жадно, словно я — единственный источник света в этой полутемной комнате.

Его пальцы на простыне слабо скребутся, пытаясь нащупать мою исчезнувшую руку.

— Спасибо… — выдыхает он.

Одно короткое слово дается ему с колоссальным трудом. Монитор над его головой учащает писк, фиксируя скачок пульса от напряжения.

— За то… что не бросила. Прости.

Я замираю. В комнате становится так тихо, что я слышу, как стучит кровь в моих собственных висках.

Он извиняется? Егор, человек, чье эго размером с Эльбрус, просит прощения у неуклюжей толстушки?

— Вам… вам нельзя разговаривать, — бормочу я, прячась за сухой профессиональный тон, потому что мой внутренний мир прямо сейчас переворачивается с ног на голову.

Я судорожно поправляю катетер на его запястье, стараясь не смотреть ему в глаза.

— У вас тяжелейшие травмы. Это всё обезболивание и гипоксия. Вы сейчас не в себе, Егор. Вы бредите. Завтра вы даже не вспомните…

— Я все помню, — перебивает он меня. Его голос звучит слабо, но в нем прорезается та самая упрямая, стальная нотка, от которой у меня по спине бегут мурашки. — И я… в своем уме. Ты…

Он хочет сказать что-то еще. Что-то важное, от чего его взгляд становится невыносимо пронзительным, обжигающим. Мое сердце замирает на краю пропасти, готовое сорваться вниз.

Но в этот самый момент двери реанимации с громким стуком распахиваются.

— Опа-на! Какие люди в Голливуде! — громовой, жизнерадостный голос Пашки разрывает хрупкую тишину.

Паша вваливается внутрь, на ходу натягивая одноразовый халат, который трещит на его широких плечах. Он выглядит уставшим, под глазом наливается синяк после спасательной операции, но он скалит зубы в широкой улыбке.

— Очнулся, терминатор хренов! — Паша широким шагом направляется к кровати. — А я смотрю в окно, дежурная бежит, думаю, дай загляну.

Он бесцеремонно вклинивается между мной и кроватью.

— Букачева, ну-ка подвинься, дай пройти, — бросает он мне через плечо с той снисходительной небрежностью, с которой обычно отгоняют приблудную собаку. — Не загораживай свет своими формами, ему и так дышать тяжело. Чего ты тут над ним нависла, как коршун?

Эти унизительные слова бьют точно в цель. Вся магия момента рассыпается в пыль.

Я мгновенно съеживаюсь, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.

Ну конечно. Я просто обслуживающий персонал. Декорация. Толстая медсестра, путающаяся под ногами у настоящих героев.

— Сейчас Кристинке наберу, — продолжает тарахтеть Паша, доставая мобильный телефон и даже не глядя на меня. — Она там вся извелась, бедная. Плакала так, что смотреть страшно. Иди, Букачева, принеси ему попить что ли. А мы пока с любимой свяжемся.

Я опускаю голову, пряча подступающие злые слезы. Мои плечи поникают.

Я делаю шаг назад, собираясь молча развернуться и выйти. Выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться в эту реанимацию. Пусть сами справляются. Пусть его спасает Кристина по телефону.

Я уже берусь за холодную ручку двери, когда за спиной раздается голос.

— Закрой… свой рот.

Голос Егора звучит тихо, со свистом прорываясь сквозь пластиковую маску, но в нем столько злости, что Паша застывает с телефоном в руке.

Я оборачиваюсь.

Егор пытается приподняться на локтях. Его лицо искажается от невыносимой боли, на лбу выступает холодная испарина, монитор начинает истошно пищать, сигнализируя об ускорении сердечных сокращений. Но он не падает обратно на подушки. Он смотрит на своего друга недобрым взглядом.

— Ты чего, брат? — Пашка растерянно моргает, опуская телефон. — Болит? Сеструху позвать, пусть уколет?

— Извинись, — чеканит Егор, тяжело, с хрипом втягивая воздух. Его грудная клетка ходит ходуном. — Перед ней. Немедленно.

Паша непонимающе переводит взгляд с Егора на меня и обратно.

— Перед Букачевой, что ли? Да за что? Подумаешь, пошутил про габариты, она ж привыкшая…

— Я сказал… извинись, — рычит Егор, и его неподвижная, здоровая рука сжимает простыню с такой силой, что белеют костяшки. — Если ты… еще раз… откроешь пасть в ее сторону… или посмотришь не так… клянусь, я встану… и сломаю тебе челюсть.

Атмосфера в комнате накаляется.

Паша стоит, разинув рот. Он знает Егора много лет. Знает, что тот никогда не бросает слов на ветер. И сейчас Егор готов перегрызть глотку лучшему другу за то, что тот обидел меня.

— Эй, полегче, братан… — Паша поднимает руки в примирительном жесте, явно сбитый с толку.

На его лице отражается растерянность, смешанная с испугом за состояние друга.

— Ты чего завелся? Понял я, понял. Тормози, у тебя швы разойдутся.

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли уважения, только недоумение, но он выдавливает:

— Извини, Марина. Неудачно пошутил.

— Выйди вон, — бросает Егор, обессиленно падая обратно на подушки и закрывая глаза. — И чтобы… никакой Кристины… здесь не было. Слышишь? Скажи на посту… пропуск аннулирован. Пошел вон.

Паша, окончательно ошалевший от такого поворота, что-то невнятно бормочет, прячет телефон в карман и, бросив на меня совершенно дикий взгляд, боком вываливается из реанимации. Дверь за ним мягко закрывается.

Мы снова остаемся одни.

Я стою у двери, вжавшись лопатками в косяк, и не могу пошевелиться.

Мои руки дрожат. Внутри все дрожит.

Никто. Никогда в жизни. Меня так не защищал. Тем более от своих друзей.

Тем более — когда ему самому было так адски больно.

Егор тяжело, с присвистом дышит. Проходит минута, прежде чем он снова открывает глаза. В них плещется физическая боль, но взгляд, которым он находит меня у двери, полон такой пронзительной, отчаянной нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Марина… — его голос срывается, становится совсем слабым. Он чуть поворачивает голову в мою сторону и медленно, с трудом разжимает пальцы на простыне, просительно поворачивая ладонь вверх. — Пожалуйста… не уходи.

Я смотрю на его протянутую руку. На его израненное лицо, на котором больше нет ни грамма фальши.

Все мои страхи и обиды разрушаются.

Я отрываюсь от двери, делаю шаг вперед. Потом еще один. Я возвращаюсь к креслу, сажусь и, больше не сомневаясь ни секунды, вкладываю свою ладонь в его руку. Его пальцы мгновенно жадно сжимаются, переплетаясь с моими.

— Я здесь, — шепчу я сквозь слезы, которые наконец-то прорываются наружу, но это уже совсем другие слезы. Слезы облегчения. — Я никуда не уйду. Спи.

Егор слабо, почти незаметно улыбается краешком разбитых губ, закрывает глаза и проваливается в целительный сон. А я остаюсь сидеть рядом, чувствуя, как его тепло перетекает ко мне, и понимаю, что эта ночь изменила нас обоих навсегда.

Глава 12

Следующие две недели сливаются для меня в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп, раскрашенный запахом йода, звуком шагов по линолеуму и его взглядами.

Егора переводят из реанимации в отдельную палату в травматологии.

Кризис миновал.

Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.

Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.

Только теперь эта энергия направлена не против меня.

Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.

Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».

Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.

— Наконец-то, — выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.

Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.

— Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.

— Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, — я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. — Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.

— Только потому, что они не ты, — парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.

Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.

Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.

Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.

Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.

Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.

А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.

Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.

Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо — и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.

Только обжигающий, голодный мужской интерес.

Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.

В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.

В ординаторской девочки добродушно шушукаются.

— Марин, ну ты даешь! — толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. — Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.

А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:

— Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.

Я действительно свечусь. У меня за спиной словно вырастают крылья. Я летаю по коридорам, забыв про усталость, про стертые ноги, про две смены подряд.

Но жизнь не бывает идеальной сказкой. И реальность врывается в нашу уютную палату в четверг, ровно в час дня, громким цоканьем шпилек.

В палату влетает Кристина.

Она выглядит так, словно сошла с обложки модного журнала: новое белоснежное пальто, красивая укладка, солнцезащитные очки в пол-лица, которые она раздраженно сдвигает на макушку.

Воздух в палате мгновенно отравляется тяжелым удушливым ароматом ее парфюма.

В этот момент я как раз меняю Егору повязку на груди.

Мы сидим близко друг к другу. Мы смеемся.

Я держу в руках пинцет с марлевым тампоном, а он легонько сжимает мое запястье, рассказывая какую-то дурацкую историю со сборов.

При виде Кристины Егор мгновенно каменеет. Улыбка стирается с его лица, глаза стекленеют, возвращаясь к своему ледяному, непроницаемому состоянию.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

— Фу, ну и вонь тут, — Кристина брезгливо морщит свой носик, брезгливо оглядывая палату. — Хлорка и какие-то тряпки. Егор, я не поняла юмора! Почему охрана внизу отказалась меня пускать? Какой еще аннулированный пропуск?! Мне пришлось звонить папе, чтобы он поднял на уши главврача!

Она проходит к кровати, не обращая на меня никакого внимания, словно я предмет мебели.

— Я решил, что тебе вредно дышать хлоркой, Крис, — голос Егора звучит абсолютно ровно. — Ты же у нас создание хрупкое. От вида крови падаешь в обморок. Зачем тебе этот стресс?

— Не паясничай! — Кристина скрещивает руки на груди. — Ты хоть понимаешь, через что я прошла? Я три ночи не спала! У меня нервный срыв! Я отменила фотосессию для журнала, потому что у меня круги под глазами из-за твоей идиотской выходки в горах! А ты лежишь тут и даже не звонишь!

Я стою в углу палаты, сжимая в руках лоток с перевязочным материалом, и не верю своим ушам. Человек чуть не умер. У него переломаны ребра, раздроблена рука, он чудом избежал остановки сердца, а она жалуется на круги под глазами?

— Бедняжка, — сухо бросает Егор. — Сочувствую твоей потере.

Кристина не улавливает сарказма.

— Вот именно! — она подходит ближе к тумбочке. — В общем, так. Я улетаю в Дубай на две недели. Мне нужно восстановиться, иначе я просто сойду с ума в этом депрессивном климате. Папа оплатил отель, но мне нужны деньги на шопинг, чтобы снять стресс. Твоя платиновая карта у меня, я переведу себе сколько надо? Тебе они все равно пока не нужны.

Она смотрит на него так оценивающе, так цинично, что меня начинает физически тошнить.

— Ты вообще себя в зеркало видел? — продолжает она, кривя губы. — Изрезанный, зашитый. Врач сказал отцу, что ты можешь хромать полгода. Полгода, Егор! Я думала устроить свадьбу летом. Мне что, жениха на инвалидной коляске к алтарю везти?! Это же позор! Мои подруги меня засмеют!

— Свадьбы не будет, Кристина.

Слова падают в тишину палаты тяжело, как свинцовые пули.

Кристина замирает. Она моргает своими приклеенными ресницами, не в силах осмыслить услышанное.

— Что ты сказал? — переспрашивает она, и ее голос взлетает на визгливую ноту.

— Я сказал, что свадьбы не будет, — Егор опирается на здоровую руку и приподнимается на кровати.

В его глазах нет ни гнева, ни обиды. Только брезгливость, как при виде раздавленного таракана.

— Карту можешь оставить себе. Это выходное пособие. За потраченные нервы. А теперь уходи.

Кристина краснеет так резко, что пятна проступают даже сквозь толстый слой тонального крема. Она судорожно хватает ртом воздух, и ее взгляд мечется по палате, пока не натыкается на меня.

— Ах вот оно что! — визжит она, тыча в меня своим наманикюренным пальцем. — Я так и знала! Пашка мне рассказал, что ты спелся с этой жирной коровой! Ты бросаешь меня ради вот этого?! Да ты только посмотри на нее! Она же в два раза шире меня! У нее лицо доярки!

Я вспыхиваю. Слезы мгновенно вскипают на глазах, губы начинают дрожать.

Это больно. Это все еще чертовски больно слышать.

Я опускаю голову, готовая провалиться сквозь землю, готовая выбежать из палаты…

— ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!

Рев Егора закладывает уши. Он такой громкий, такой страшный, что Кристина отшатывается назад, споткнувшись о ножку стула.

Егор, забыв про переломы, забыв про боль, рывком садится на кровати. Его лицо искажено яростью. Прибор на пальце начинает истерично пищать из-за скачка пульса.

— Ты не смеешь, — чеканит он, задыхаясь от боли и гнева, — ты не смеешь даже смотреть в ее сторону! Ты ноль, пустое место! А она… — Егор переводит на меня горящий взгляд и снова смотрит на Кристину, — она завела мое сердце, пока ты визжала в коридоре, боясь испачкать свое пальто! В одном ее мизинце больше красоты, чем в тебе.

Кристина вжимает голову в плечи. Она никогда не видела его таким.

Она привыкла к удобному, снисходительному Егору, который оплачивал ее капризы. А сейчас перед ней сидел зверь, готовый разорвать любого, кто тронет его женщину.

— Ты пожалеешь об этом, — шипит Кристина, пытаясь сохранить самообладание.

Она судорожно поправляет сумочку.

— Ты останешься калекой, и эта жируха тебя бросит! Вы стоите друг друга! Уроды!

Она разворачивается на каблуках и вылетает из палаты. Дверь с грохотом захлопывается.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Егор, тяжело дыша, оседает обратно на подушки. Его лоб покрыт крупными каплями пота, он держится за больную грудь, судорожно глотая воздух.

Я стою в углу, и из моих глаз непрерывным потоком катятся слезы.

Я плачу не от обиды, а от невероятного, ошеломляющего счастья, которое разрывает грудную клетку.

Егор назвал меня красивой. Он защитил меня так, как никто и никогда в моей жизни.

Я ставлю лоток на стол и на ватных ногах подхожу к его кровати.

— Егор… нельзя так резко вставать… швы… — лепечу я, всхлипывая, пытаясь профессионально осмотреть его грудь.

Но он не дает мне этого сделать.

Его здоровая, сильная рука обхватывает мое запястье и резко дергает на себя. Я теряю равновесие и падаю прямо на край его кровати, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его плеч.

Мы оказываемся так близко, что я чувствую его прерывистое дыхание на своих губах.

— Иди ко мне, — хрипло шепчет он, глядя мне прямо в глаза.

Его рука скользит по моей спине, забирается под воротник хирургической рубашки, его горячие пальцы касаются моей обнаженной шеи, вызывая по телу электрические разряды.

— Егор, кто-нибудь зайдет… — слабо сопротивляюсь я, хотя сама подаюсь вперед, навстречу этому гипнотическому взгляду.

— Пусть только попробуют, — рычит он и, приподнявшись, решительно накрывает мои губы своими.

Это не нежный, робкий поцелуй.

Это поцелуй человека, который вернулся с того света и теперь точно знает, чего хочет.

Он целует меня жадно, властно, глубоко, выбивая из меня весь воздух, все мысли, все мои многолетние комплексы.

Его губы жесткие, с привкусом лекарств и абсолютной, безоговорочной мужской уверенности.

Я отвечаю ему, растворяясь в этом поцелуе, зарываясь пальцами в его волосы. Мои слезы катятся по нашим щекам, но мы оба не обращаем на них внимания.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он прижимается лбом к моему лбу. Его пальцы нежно очерчивают контур моего лица, стирая влажные дорожки.

— Моя, — он говорит так твердо, что у меня перехватывает дух. — И как только меня выпишут из этой богодельни, Букачева, я поведу тебя на нормальное свидание. И попробуй только сказать «нет». Я тебя из-под земли достану. Поняла?

Я смотрю в его невыносимо голубые глаза, шмыгаю носом и счастливо, широко улыбаюсь:

— Поняла, Егор Дмитриевич. Поняла.

Глава 13

Я смотрю на свое отражение в зеркале и не узнаю ту женщину, которая смотрит на меня в ответ.

На мне изумрудное платье.

Не балахон, в которые я привыкла прятать свою фигуру, а платье, мягко подчеркивающее грудь и обнимающее бедра.

Мои волосы уложены крупными волнами, на губах — помада глубокого винного оттенка. Я сжимаю в руках маленькую сумочку, и мои ладони потеют от волнения.

Сегодня наше первое настоящее свидание.

Егор встал на костыли три дня назад.

Это стоило ему нечеловеческих усилий, стиснутых зубов и литров пота на физиотерапии, но он добился своего.

И первое, что он сказал, опираясь на алюминиевые подлокотники и тяжело дыша: «В пятницу мы ужинаем не в этой пропахшей лекарствами палате».

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо уверенную улыбку и открываю.

Он стоит на лестничной клетке, опираясь на локтевые костыли.

На нем темные джинсы, скрывающие фиксирующий ортез, и черная рубашка, которая делает его плечи еще шире.

Он немного бледен от напряжения, но когда его взгляд скользит по мне — от туфель до уложенных волос, — в его глазах вспыхивает такой горячий, восхищенный огонь, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты… — он сглатывает, словно ему не хватает воздуха. — Господи, Марина. Ты невероятная.

Мы едем в ресторан на такси.

Егор сидит рядом, крепко сжимая мою руку своими большими пальцами.

Ресторан оказывается не пафосным, куда он наверняка водил Кристину, а уютным, спрятанным в глубине старого парка заведением с приглушенным светом.

Официант помогает нам устроиться за столиком у окна.

Я вижу, как тяжело Егору дается каждое движение, как напрягаются от боли мышцы на его челюсти.

Но он ни разу не жалуется.

Он ухаживает за мной так, словно я драгоценность.

— Я знаю, что я сейчас не в лучшей форме для рыцарских подвигов, — произносит он, когда нам приносят напитки.

Он поднимает свой бокал с соком, так как алкоголь ему строго запрещен. Его глаза смотрят прямо мне в душу.

— Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда в жизни не чувствовал себя таким живым, как сейчас, рядом с тобой.

— Ты слишком торопишься, Егор, — мягко говорю я, накрывая его ладонь своей. — Тебе нужно время на реабилитацию. Мы никуда не спешим.

— Я всю жизнь куда-то бежал, Марин, — он переплетает свои пальцы с моими.

В полумраке ресторана его лицо кажется высеченным из камня, но голос звучит бархатно и нежно.

— Искал адреналин, рисковал своей шеей, доказывал всем, что я самый крутой. А потом мое сердце остановилось. И когда оно забилось снова, я понял, что все это — пыль. Горы, рекорды, фальшивые статусы. Настоящее — это то, как ты держала меня за руку. Я хочу семью. Хочу просыпаться с тобой. Хочу спокойной жизни, где мой самый большой риск — это сжечь ужин.

От его слов у меня наворачиваются слезы.

Я верю ему.

Каждой клеточкой своего изболевшегося сердца верю.

Мы сидим до закрытия, разговариваем обо всем на свете: о моем детстве, о его родителях, о книгах, о музыке. А когда такси привозит меня домой, он притягивает меня к себе прямо на заднем сиденье и целует так глубоко, так отчаянно и нежно, что я окончательно теряю голову.

Дома я засыпаю с ощущением абсолютного, безоговорочного счастья.

Но я забыла главное правило больничных коридоров: после резкого улучшения всегда наступает кризис.

***

На следующий день у меня дневная смена в отделении. Я порхаю по коридорам, как на крыльях.

Егор сегодня на плановом обследовании в другом корпусе, поэтому мы лишь обменялись парой сообщений с утра.

Около двух часов дня я спускаюсь на первый этаж в буфет за кофе.

И застываю на месте.

У панорамного окна, скрестив на груди руки в красном платье в облипку, стоит Кристина.

Она замечает меня, и ее идеальные губы кривятся в торжествующей усмешке.

Я хочу пройти мимо. У меня нет ни сил, ни желания с ней общаться.

— Летаешь в облаках, спасительница? — ее голос, звонкий и холодный, настигает меня на полпути.

Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь.

— Что тебе нужно, Кристина? Егор ясно сказал, чтобы тебя здесь не было.

— О, поверь, он мне даром не сдался. Я пришла к главврачу по делам отца, — она делает шаг ко мне, цокая каблуками. — Но, увидев твое светящееся лицо, не смогла отказать себе в удовольствии спустить тебя с небес на землю. Ты ведь реально думаешь, что изменила его, да? Что ради тебя он завязал со своими безумствами?

— Меня не интересуют твои ядовитые фантазии, — я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Да неужели? — она достает из сумочки телефон и в несколько касаний открывает экран. — А как насчет его фантазий? Посмотри-ка сюда.

Я не хочу смотреть.

Интуиция вопит, что я должна бежать отсюда, но мой взгляд против воли цепляется за яркий экран.

Это переписка. В мессенджере. Контакт «Егор». И время отправки — сегодня утром.

«Крис, мне нужен твой отец. Срочно».

«Он обижен на тебя, Егор. Ты бросил меня ради медсестры».

«Плевать. Мне нужна подпись председателя медкомиссии. Ты знаешь, о чем речь. Экспедиция на К2 в августе. Без его резолюции меня спишут в запас».

«У тебя инфаркт в анамнезе и ребра всмятку! Какая К2?! Тебя твоя клуша не пустит».

«Моя жизнь — это горы, Крис. Я сдохну, если останусь сидеть на диване. Моя кардиограмма — дрянь, поэтому мне нужны чистые документы. Мне нужен допуск любой ценой. А Марина… она отличная девчонка, но она этого не поймет. Я решу этот вопрос позже. Главное сейчас — комиссия».

Земля уходит у меня из-под ног. Воздух разом вышибает из легких, словно меня ударили под дых свинцовой битой.

Я перечитываю эти строчки второй, третий раз. Смотрю на номер — это его номер. Это его стиль общения. Это не подделка.

— Он покупает фальшивое медицинское заключение через моего отца, — вкрадчиво, с наслаждением произносит Кристина, прячая телефон обратно в сумку. — Чтобы в августе уйти поработать на К2 — в самый смертоносный зимний лагерь. С его-то сердцем. Он готов отдать миллионы, чтобы сбежать из вашей «тихой семейной гавани», Марина. Он использует тебя как удобную сиделку на время реабилитации, но втайне планирует это безумие, потому что адреналин он любит больше, чем тебя. Удачи тебе, дорогая.

Она разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди холла с кровоточащей, разорванной в клочья душой.

Я не помню, как добираюсь до его палаты. Меня бьет крупная дрожь. В ушах шумит. Перед глазами стоит эта страшная, красная прямая линия на мониторе дефибриллятора.

Я врываюсь в его палату.

Егор сидит на краю кровати, тяжело дыша после упражнений с эспандером. Увидев меня, он расплывается в своей самой нежной, теплой улыбке.

— Марин? Ты чего так рано? Случилось что-то?

Я останавливаюсь в двух метрах от него. Мои руки сжаты в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони до крови.

— К2? — я не узнаю свой голос. Он кажется чужим.

Улыбка мгновенно, как по щелчку, стирается с его лица. Егор напрягается, спина становится каменной, глаза сужаются. Он понимает всё с полуслова.

— Откуда ты знаешь? — с опасной сталью в голосе спрашивает он.

— Какая разница, откуда?! — меня прорывает.

Я кричу так, что, наверное, слышно на посту.

— Это правда?! Ты покупаешь фальшивое разрешение у отца Кристины?! Ты собираешься в августе на этот проклятый ледник?!

Егор отбрасывает эспандер, берет костыли и с видимым усилием поднимается на ноги, чтобы быть со мной на одном уровне.

— Марина, послушай… это сложный вопрос. Это моя карьера, моя жизнь…

— Твоя жизнь?! — я задыхаюсь от истерики, слезы градом катятся по щекам, но это злые, раскаленные слезы ярости и отчаяния. — Ты вчера смотрел мне в глаза и врал про семью! Про тихую жизнь! А сам за моей спиной планировал, как подделать кардиограмму, чтобы снова прыгнуть в мясорубку!

— Я не врал про нас! — он делает шаг ко мне, его лицо искажено мукой. — Марин, я люблю тебя! Но горы… это то, кто я есть! Я не могу стать комнатным растением! Медкомиссия забракует меня официально, навсегда. Я должен был найти выход!

— Выход?! — я с силой бью себя кулаком в грудь, прямо туда, где рвется сердце. — Выход, который ты придумал, это безумие! Я своими руками, вот этими самыми руками, ломала тебе ребра! Я вытаскивала тебя с того света, когда твое сердце остановилось! А ты? Ты хочешь взять это сердце, которое я запустила, и швырнуть его на камни ради своего раздутого эго?!

— Марина, я справлюсь, я профессионал…

— Ты инвалид, который неделю назад ходить не мог! — кричу я, не в силах остановиться. — Если ты пойдешь туда с такой кардиограммой, ты умрешь. А я? Что будет со мной? Я снова буду сидеть у телефона и ждать звонка, что тебя нужно опознавать по кускам куртки?!

Егор пытается схватить меня за руку, но я в ужасе отшатываюсь от него, словно от огня.

— Не трогай меня! — мой голос срывается на рыдание. — Кристина была права. Тебе плевать на то, что я чувствую. Тебе плевать на мою работу, на мою любовь. Ты эгоист, Егор. Одержимый, больной эгоист.

— Марина, остановись. Не смей сравнивать себя с ней! Я хотел сказать тебе позже, когда все улажу…

— Позже? Когда получишь поддельные справки? — я качаю головой, чувствуя, как внутри меня выгорает дотла все то счастье, что я испытывала еще вчера. — Знаешь, что самое страшное? Я могу простить тебе твою грубость в реанимации. Но я никогда, слышишь, никогда не прощу тебе того, что ты обесценил мою борьбу за твою жизнь.

— Я не отпущу тебя, — рычит он, бросая костыли.

Они с грохотом падают на пол, он делает шаг ко мне, опираясь на больную ногу, его лицо белеет от адской боли, но он упрямо тянется ко мне.

— Слышишь? Не отпущу!

— Ты уже отпустил, — шепчу я мертвым голосом. — Ты выбрал горы, Егор. А я выбираю жизнь.

Разворачиваюсь и выбегаю из палаты, слыша за спиной глухой удар — видимо, нога его не выдержала, и он упал. Но я не оборачиваюсь.

Я бегу по коридору, задыхаясь от слез, понимая, что в этот раз его сердце бьется, но мое собственное разбито вдребезги. И никакая реанимация этого уже не исправит.

Глава 14

Прошло три недели.

Или двадцать один день.

Или пятьсот четыре часа с того самого момента, как моя жизнь, едва начав светиться, снова превращается в выжженное, черное пепелище.

Я живу на автопилоте.

Мой мир сужается до маршрута «дом — больница — дом».

Воздух в отделении травматологии, где я брала дополнительные смены только ради того, чтобы лишний раз пройти мимо его двери, теперь становится для меня невыносимым токсичным ядом.

Я перевожусь обратно в реанимацию.

Туда, где люди балансируют на грани, где нет времени на собственные слезы, потому что чужая смерть всегда стоит за плечом.

Я работаю на износ, беру двойные дежурства, сплю по четыре часа в сутки, лишь бы не думать.

Лишь бы не вспоминать, как его руки скользили по моей спине, и как его глаза темнели от желания.

Мое сердце бьется ровно, но внутри я абсолютно мертвая.

Я спасла Егору жизнь, но при этом собственными руками вырвала чеку из гранаты, которая разнесла в клочья мою собственную душу.

Коллеги прячут глаза.

Никто больше не шутит и не сплетничает в ординаторской.

Моя боль настолько осязаема, что висит в воздухе густым тяжелым смогом.

Я запрещаю себе узнавать новости о нем.

Я заблокировала его номер в ту же секунду, как выбежала из палаты.

Я удалила все его сообщения не читая.

Я выбрала жизнь, как и кричала ему тогда, но почему-то эта жизнь на вкус мне совсем не нравится.

Вечер пятницы обрушивается на город холодным колючим ливнем, совершенно не типичным для этого времени года.

Я выхожу через служебный вход, натягивая капюшон куртки, мечтая только об одном — добраться до своей пустой квартиры, залезть под горячий душ и позволить себе наконец-то разрыдаться.

Но у крыльца, прямо под козырьком, облокотившись на обшарпанную кирпичную стену, стоит Паша.

Я замираю на ступеньках.

Мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Внутри вспыхивает глухая, болезненная злость.

Я не хочу его видеть. Он — часть того мира, из которого меня безжалостно вышвырнули.

Паша бросает окурок в урну и делает шаг наперерез.

Сегодня он выглядит совершенно иначе.

В нем нет ни капли той самоуверенной, нагловатой бравады, с которой он всегда вваливался в палату.

Под глазами залегли глубокие тени, плечи ссутулились. Он выглядит так, словно сам только что чудом выбрался из-под лавины.

— Букачева, постой, — его голос звучит хрипло и непривычно серьезно.

— Нам не о чем разговаривать, Павел, — я чеканю каждое слово, глядя сквозь него, и пытаюсь обойти его слева. — Дай мне пройти.

— Марин, пожалуйста, — он вдруг перехватывает меня за локоть.

Не грубо, а как-то отчаянно, умоляюще.

— Пять минут. Просто выслушай меня. Я знаю, что я вел себя как конченый мудак. Мы оба вели себя как идиоты. Но если ты сейчас уйдешь, он реально сдохнет. И в этот раз ты его не откачаешь.

Его слова бьют меня в солнечное сплетение. Сердце делает кульбит, в висках начинает шуметь.

— Меня не интересует жизнь Егора Дмитриевича, — вру я так отчаянно, что у самой сводит скулы. — Пусть покоряет свои ледники. Отпусти меня.

— Да нет больше никаких ледников! — вдруг срывается на крик Паша, и его голос разносится над пустым больничным двором, перекрывая шум дождя. — Нет больше К2, Марин! Нет контрактов, нет спонсоров! Нет ни хрена!

Я застываю. Капли дождя бьют по лицу, смешиваясь с подступающими слезами. Я медленно поворачиваю к нему голову.

— О чем ты говоришь?

Паша тяжело, со свистом выдыхает, проводя рукой по мокрым волосам.

— В тот день, когда ты ушла... — он говорит быстро, словно боится, что я снова сбегу. — Он разнес палату в щепки. Он швырял эти костыли в стены так, что штукатурка сыпалась. А потом, неделю спустя, поговорил с отцом Кристины. И отказался от фальшивого медицинского заключения.

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за холодные перила, чтобы не упасть.

— Он сделал это ради тебя, Марин, — продолжает Паша, и в его глазах стоят злые мужские слезы. — Он подал официальный рапорт об уходе из спасательного отряда по состоянию здоровья. Навсегда. Он отозвал свою заявку на экспедицию. Кристина визжала так, что стекла тряслись, орала, что он сломал себе жизнь ради «полоумной медсестры». А он просто вышвырнул ее за дверь.

— Зачем? — шепчу я одними губами, не в силах поверить в то, что слышу. — Зачем он это сделал? Горы — это его жизнь.

— Да потому что его жизнь — это ты! — Паша встряхивает меня за плечи. — Ты слепая, что ли?! Он три недели сходит с ума. Он не спит. Он отказывается пить обезболивающие. Он сидит в своей пустой квартире и тупо смотрит в стену. Я никогда, слышишь, никогда не видел его таким уничтоженным. Он наказал себя сам. Он лишил себя всего, потому что понял, что без тебя этот адреналин не имеет никакого смысла. Букачева... Марин. Я прошу тебя. Прости нас обоих. Спаси его еще раз.

Я больше ничего не слышу. Шум дождя сливается в единый, оглушительный гул в моей голове.

Он отказался. Он все бросил.

Тот самый самоуверенный бог с Олимпа добровольно обрезал себе крылья и рухнул на землю. Ради меня. Ради того, чтобы доказать, что его слова о семье были правдой.

Не помню, как вырываюсь из рук Паши. Не помню, как ловлю такси под проливным дождем.

Не помню, как называю адрес, который тысячу раз прокручивала в голове, но по которому ни разу не была.

Всю дорогу я просто сижу на заднем сиденье, вцепившись ледяными пальцами в колени, и молюсь только об одном: чтобы не было слишком поздно. Чтобы мы смогли вернуться в то время, когда все было хорошо.

Такси тормозит у элитного жилого комплекса.

Я выскакиваю из машины. Охрана на входе пытается меня остановить, я выкрикиваю его фамилию, номер квартиры, меня трясет от холода и адреналина.

Кто-то звонит по внутреннему телефону, турникет открывается, и я влетаю в стеклянный лифт, нажимая кнопку верхнего этажа.

Двери разъезжаются бесшумно.

И я вижу его.

Егор стоит на открытой террасе. Под тем самым колючим и ледяным ливнем.

Без куртки, в одной тонкой футболке, которая мгновенно промокла насквозь и облепила его похудевшее, осунувшееся тело.

Он опирается на один костыль, чуть сгорбившись, и смотрит вниз, на огни ночного города. Он выглядит не просто сломленным.

Он выглядит так, словно из него выкачали всю кровь, оставив лишь пустую оболочку.

— Егор! — мой крик срывается на хрип.

Он вздрагивает. И медленно, словно не веря своим ушам, оборачивается.

Его лицо белое, как мел. Под глазами — черные, жуткие провалы.

Он похудел так сильно, что скулы неприлично заострились.

Ливень хлещет по его лицу, смывая капли, но я вижу, как в его потухших глазах вдруг, словно от удара дефибриллятора, вспыхивает сумасшедший, неистовый свет.

— Марина? — его голос — это один сплошной надрывный хрип.

Егор делает неловкий шаг ко мне, костыль скользит по мокрой плитке террасы. Он теряет равновесие.

Я срываюсь с места. Я бегу к нему быстрее, чем когда-либо бегала к пациентам с остановкой сердца.

И успеваю подхватить его за секунду до падения. Костыль с металлическим лязгом летит на пол.

Его тяжелое, мокрое тело обрушивается на меня. Я обхватываю его руками, прижимаясь всем своим существом, утыкаясь лицом в его мокрую ледяную шею.

— Ты сумасшедший! — рыдаю я в голос, колотя его кулаками по спине, не контролируя свою истерику. — Что ты творишь?! У тебя же пневмония будет! Тебе нельзя стоять под дождем!

— Плевать, — он вцепляется в мою куртку с отчаянной силой. — Мне на все плевать. Марин... Господи, Марина.

Он зарывается лицом в мои мокрые волосы, тяжело, прерывисто дыша. Его колотит то ли от холода, то ли от перенапряжения.

— Я все отменил, — шепчет он, и его губы обжигают мой висок. — Я никуда не еду. Больше никогда. Слышишь? Ты была права. Я был слепым, эгоистичным придурком. Я думал, что горы делают меня кем-то важным. Но когда ты ушла... я понял, что без тебя я не могу жить.

— Зачем, Егор? — я поднимаю залитое слезами лицо, заглядывая в его воспаленные, полные боли и раскаяния глаза.

Дождь бьет по лицу, но я не чувствую холода.

— Ты же любил горы. Это была твоя жизнь.

— Моя жизнь сейчас держит меня в своих руках, — он перехватывает мое лицо ладонями.

Его большие пальцы стирают мои слезы, смешиваясь с дождем.

— Я смотрел на эти горы на фотографиях, и мне было тошно. Я больше не хочу ничего покорять. Я хочу только одного — чтобы ты простила меня. Чтобы ты позволила мне быть рядом. Если ты не простишь, я просто не выживу, Марина. Я клянусь тебе.

Я смотрю в его измученное лицо и понимаю, что в его словах нет ни капли фальши. Он сдался. Самый сильный, самый упрямый мужчина на свете капитулировал перед той любовью, которую мы оба так долго отрицали.

Вся моя обида, весь мой страх вымываются этим дождем.

Остается только пронзительная, чистая, обжигающая нежность к этому человеку, который ради меня сломал свою собственную вселенную, чтобы построить новую — для нас двоих.

— Я тебя прощаю, — мой шепот теряется в шуме ливня, но он его слышит. — Я люблю тебя, Егор. Я так сильно тебя люблю, что мне самой страшно.

Он издает звук, похожий на стон раненого зверя, который наконец-то нашел дорогу домой.

Его губы накрывают мои.

Это поцелуй с привкусом дождя и соленых слез.

Егор целует меня так отчаянно, так глубоко, что земля уходит из-под ног.

— Пойдем в дом, герой, — шепчу я ему в губы, задыхаясь от счастья и с трудом отрываясь от него. — А то мне снова придется тебя реанимировать.

— Только если искусственное дыхание изо рта в рот, Букачева, — его губы впервые за эти недели растягиваются в слабой, но такой знакомой, хулиганской улыбке. — Теперь это твоя пожизненная обязанность.

Я подныриваю под его здоровую руку, становясь для него самой надежной опорой. Мы медленно, шаг за шагом, уходим с мокрой террасы в тепло его дома.

И я точно знаю: впереди еще много боли от реабилитации, много трудностей и притирок, но больше мы не отпустим друг друга.

Потому что самые важные вершины не покоряются в одиночку. Они покоряются только тогда, когда чьи-то теплые руки крепко держат твое сердце.

Глава 15

Солнечный свет льется сквозь неплотно задернутые шторы, расчерчивая смятые простыни золотистыми полосами.

Я стою у большого зеркала в нашей спальне в одном кружевном белье и критически рассматриваю свое отражение.

Привычка — страшная вещь.

Несмотря на то, что мы с Егором живем вместе уже полгода, тот самый червячок сомнения иногда все еще шевелится внутри. Я машинально втягиваю живот и пытаюсь прикрыть руками полные бедра, выискивая несуществующие изъяны.

— Даже не думай прятаться от меня, — раздается с кровати хрипловатый, сонный голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Егор проснулся.

Он лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит на меня тем самым потемневшим, тяжелым взглядом, от которого у меня каждый раз слабеют колени.

Его реабилитация творит чудеса: он уже ходит с тростью, мышечный корсет восстановился, а шрамы на груди и плече побелели, превратившись в своеобразную роспись на его мощном теле.

Он отбрасывает одеяло, берет свою трость и, слегка прихрамывая, подходит ко мне.

— Я просто… мне кажется, я немного поправилась за этот месяц, — неуверенно бормочу я, пытаясь отвернуться от зеркала. — Эти ночные дежурства и булочки в буфете…

— Слава богу, — Егор отбрасывает трость, она с глухим стуком падает на ковер.

Он подходит вплотную, встает позади меня и по-хозяйски кладет свои большие ладони мне на живот.

— Если ты похудеешь хоть на килограмм, я лично пойду разбираться с поварами в вашей больнице.

Я нервно усмехаюсь, глядя на нас в зеркало. Мы такие разные.

Он — высеченный из камня, рельефный, покрытый шрамами зверь. И я — мягкая, плавная, с округлыми формами.

Егор скользит руками выше, бережно сжимая мою грудь, а затем опускает ладони на мои бедра, поглаживая их с таким благоговением, словно это величайшее сокровище в мире.

Он наклоняется и целует меня в открытое плечо, обжигая кожу горячим дыханием.

— Ты не понимаешь, Марина, — шепчет он мне на ухо, и его голос вибрирует от сдерживаемой страсти. — Я схожу с ума от твоей мягкости. От того, как ты заполняешь мои руки. Я всю жизнь прикасался к острым углам, к костям, к холоду. Я думал, что так и надо. А потом появилась ты. Такая сладкая. Моя. Мне нравится в тебе каждая складочка, каждая ямочка. Я хочу тонуть в тебе каждую ночь и каждое утро.

Егор разворачивает меня к себе.

В его глазах нет ни капли притворства — только чистый, первобытный мужской голод и безграничная нежность.

Он подхватывает меня на руки — я тихо вскрикиваю, боясь за его колено, но он держит меня так крепко, словно я ничего не вешу, — и несет обратно на кровать.

Его поцелуи становятся жадными, требовательными.

Мои страхи растворяются без остатка под натиском его губ и рук.

Он заставляет меня чувствовать себя самой желанной, самой роскошной женщиной во Вселенной.

И когда мы сплетаемся в единое целое, забывая о времени и пространстве, я окончательно понимаю: моя полнота — это не недостаток. Это моя магия, которая приворожила самого невероятного мужчину.

***

Спустя три месяца наступает годовщина, когда Егор упал в расщелину. И того самого дня, когда скорая привезла его в мою смену.

Егор заезжает за мной после работы. На нем безупречно скроенный темно-синий костюм, который подчеркивает ширину плеч.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, когда его внедорожник выезжает за пределы города.

— В одно место, где я должен исправить свою самую большую ошибку, — загадочно отвечает он, не отрывая взгляда от дороги, но его рука крепко сжимает мою ладонь.

Мы подъезжаем к аэродрому. Мое сердце испуганно екает. Вертолет? Только не это.

— Спокойно, дыши, — смеется Егор, замечая мою панику. — Никаких прыжков с парашютом и экстрима. Только красота.

Пилот помогает нам забраться в кабину комфортабельного прогулочного вертолета.

Винты раскручиваются, и мы плавно отрываемся от земли. Город остается внизу, превращаясь в россыпь мерцающих огней.

Мы летим прямо навстречу огромному, багрово-золотому закату.

Солнце заливает кабину теплым светом.

Я сижу, прижавшись к плечу Егора, и завороженно смотрю на панораму гор на горизонте.

Тех самых гор, которые чуть его не убили, но теперь они кажутся просто красивой декорацией нашей жизни.

Внезапно Егор снимает гарнитуру и просит пилота зависнуть над живописным озером, отражающим закатное небо, как гигантское зеркало.

Он поворачивается ко мне. Места мало, встать на колено здесь физически невозможно, но это и не нужно.

То, как он на меня смотрит, важнее любых традиционных жестов.

— Марина, — его голос звучит серьезно и глубоко.

Он достает из внутреннего кармана пиджака небольшую бархатную коробочку.

— Я всегда стремился к вершинам. Думал, что счастье — это стоять на краю пропасти и дышать разреженным воздухом. Но самую главную высоту в своей жизни я взял тогда, когда открыл глаза в палате реанимации и увидел тебя.

Он щелкает замком. Внутри на черном бархате мерцает кольцо с потрясающим сапфиром, в обрамлении мелких бриллиантов.

— Ты вытащила меня из тьмы. Ты научила меня любить жизнь, а не играть с ней в рулетку. Ты — моя единственная, моя главная и самая прекрасная вершина. Я больше не хочу быть один. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Выходи за меня, Букачева.

Я закрываю лицо руками, слезы льются из глаз. Это слезы счастья. Я киваю так отчаянно, что шпильки едва не выпадают из прически.

— Да! Да, Егор, тысячу раз да!

Он надевает кольцо мне на палец — оно садится идеально — и целует меня так, что я забываю, что мы находимся в тысяче метров над землей. Я уже парю в облаках, и для этого мне не нужен вертолет.

***

Мы решаем, что стандартный ЗАГС и душный ресторан с колоннами — это не наша история.

Егор хочет свежего воздуха и пространства, я хочу уюта и волшебства.

Так мы оказываемся в загородном эко-отеле, спрятанном в глубине реликтового соснового леса.

На календаре конец сентября.

Воздух прозрачный, хрустящий, пахнет хвоей, прелыми листьями и легким дымком.

Между огромными, уходящими в небо стволами сосен натянуты километры гирлянд с теплым светом. Кажется, что лес наполнен светлячками.

Центральная площадка для банкета — это огромный прозрачный геокупол.

Внутри тепло, расставлены круглые столы, утопающие в композициях из бордовых георгинов, мха и папоротника.

Я смотрю на себя в зеркало в домике невесты и не могу сдержать улыбки.

Мое платье... оно великолепно.

Я не стала прятаться в пышные «торты».

На мне платье кремового оттенка из плотного шелка.

Жесткий корсет идеально держит мою пышную грудь и делает талию точеной, а струящаяся юбка с разрезом плавно облегает бедра.

Спущенные кружевные рукава придают образу невероятную нежность. Я выгляжу как настоящая лесная нимфа.

В дверь деликатно стучат, и в комнату влетает Света в сиреневом платье подружки невесты.

— Маринка! — ахает она, глядя на меня и прижимая руки к щекам. — Ты просто отвал башки! Твой спасатель сегодня точно забудет, как дышать. Главное, дефибриллятор мы захватили!

Мы смеемся до слез, поправляя макияж.

Церемония проходит на деревянном помосте прямо под кронами деревьев. Гости сидят на деревянных скамьях, укрытых мягкими пледами.

Играет живая скрипка. Я иду по усыпанной желтыми листьями дорожке под руку с моим старшим братом.

А впереди, у арки из переплетенных ветвей, украшенных цаетами стоит он. Мой Егор.

Он без костыля и без трости.

Он стоит абсолютно уверенно, расправив свои широченные плечи.

В костюме стального цвета он выглядит безумно привлекательно.

Когда он переводит взгляд на меня, все шумы затихают.

Остаются только его голубые глаза, в которых плещется такой океан любви и восхищения, что я едва не спотыкаюсь.

Егор смотрит на меня так, словно я божество, спустившееся к нему с небес.

Он делает шаг мне навстречу, нарушая все правила церемонии, перехватывает мою руку у брата.

— Ты... боже мой, Марина. Ты совершенство, — шепчет он так тихо, что слышу только я.

Мы произносим клятвы. Я говорю о том, как нашла свое предназначение не только в спасении жизней, но и в любви к нему. А слова Егора заставляет плакать половину гостей.

— Я искал смысл жизни на ледяных пиках, — говорит он, глядя мне в глаза, и его голос разносится над затихшим лесом. — А нашел его в теплых руках женщины, которая не побоялась моей темноты. Марина, ты — мое сердце. И я клянусь беречь тебя каждый день до последнего вздоха.

Когда регистратор объявляет нас мужем и женой, Егор притягивает меня к себе.

Его поцелуй такой собственнический и такой горячий, что гости взрываются аплодисментами и свистом.

Внутри стеклянного купола начинается настоящий праздник.

Наша Анна Марковна, сменившая строгий халат на элегантный брючный костюм, вытирает слезы платочком и поднимает бокал за то, чтобы «в нашей семье пульс учащался только от страсти, а не от стресса».

Но главным сюрпризом становится тост Паши.

Паша, который за этот год сильно повзрослел и теперь сидит за столом со своей скромной, милой невестой, берет микрофон.

— Знаете, — говорит он, оглядывая зал. — Год назад я был самым большим идиотом на свете. Я мерил людей по обертке. По статусу, по размеру одежды, по марке машины. И я чуть не разрушил счастье своего лучшего друга. — Паша смотрит прямо на меня, и в его глазах читается искреннее уважение. — Марина... ты не просто спасла ему жизнь. Ты спасла его душу. А заодно и мне вправила мозги. Глядя на вас, я понял, что такое настоящая любовь!

Звон бокалов, смех, крики «Горько!».

Егор сгребает меня в охапку, усаживая к себе на колени прямо за столом. Его большая ладонь ложится на мое обнаженное плечо, пальцы ласково очерчивают ключицу.

— Я люблю тебя, жена, — шепчет он мне на ухо, пока все гости кричат и считают до десяти. — И как только этот банкет закончится, я тебе докажу силу своей любви.

Я краснею, смеюсь и прячу лицо на его груди, слушая, как ровно, сильно и спокойно бьется его сердце. Сердце, которое теперь навсегда принадлежит только мне.

Эпилог

Десять лет спустя

Солнечный луч пробивается сквозь льняные шторы нашей спальни и щекочет мне щеку.

Я лениво приоткрываю один глаз, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в блаженной, сонной улыбке.

Рядом со мной пусто.

Подушка Егора хранит лишь едва уловимый запах его одеколона с нотками хвои и терпкий аромат крепкого кофе, который он, судя по всему, принес мне в постель час назад, но не стал будить, оставив чашку на прикроватной тумбочке под специальным термоколпаком.

Я сладко потягиваюсь, зарываясь обнаженными плечами в прохладу простыней.

Прошло десять лет.

Десять лет с того дня, как этот невыносимый, сломанный, отчаянный мужчина ворвался в мою жизнь на каталке реанимации, перевернул все с ног на голову и заставил мое сердце биться в совершенно новом, бешеном ритме.

Снизу, с первого этажа нашего большого загородного дома, доносится такой грохот, словно там рухнул как минимум шкаф.

Затем слышится заливистый детский смех и густой, бархатистый рык моего мужа.

— Михаил Егорович, если ты сейчас же не отдашь сестре венчик, я скормлю твою порцию блинчиков Бурану! — гремит голос Егора, но в нем нет ни капли настоящей строгости, только бесконечная нежность.

— Папа, это не венчик, это синхрофазотрон! — возмущенно пищит Миша. — Я провожу эксперимент по центробежной силе теста!

— Пап, скажи ему! Он всю кухню уделал! Мой рюкзак теперь похож не знаю на что! — это уже Маша, звонкая и такая же упрямая, как ее отец.

Я смеюсь в голос, отбрасываю одеяло и накидываю легкий халат поверх кружевной сорочки.

Наш дом — это полная противоположность той холодной квартире, в которой Егор жил до нашей свадьбы.

Здесь царит жизнь.

Здесь деревянные полы с потертостями, стены увешаны детскими рисунками вперемешку с семейными фотографиями, а на подоконниках цветут мои любимые орхидеи.

Я спускаюсь по лестнице, неслышно ступая босыми ногами по сосновым ступеням.

Звуки становятся громче, к ним примешивается сумасшедше вкусный запах жареного, ванили и карамели.

Субботнее утро — это законная территория Егора.

В этот день он выгоняет меня из кухни, надевает свой дурацкий фартук с надписью «Шеф-повар этого дурдома» и готовит для нас свой фирменный завтрак.

Я останавливаюсь в дверном проеме кухни и замираю, прислонившись плечом к косяку. Эту картину я готова писать маслом и вешать в Лувре.

Моя банда в сборе.

Машке и Мишке на прошлой неделе исполнилось девять. Они — мое главное чудо, мое самое сложное и самое счастливое дежурство длиной в жизнь.

Маша — вылитый Егор.

У нее те же голубые глаза, которые сейчас полыхают возмущением, те же упрямо сжатые губы, тот же неукротимый характер.

Она сидит на кухонном островке, болтая ногами в забавных полосатых носках, и пытается оттереть муку со своего походного рюкзака.

Сегодня мы идем в поход. Не на ледник, не на смертоносную К2, а в наш местный национальный парк, с палатками, зефиром на костре и песнями под гитару.

Это компромисс Егора. Он не бросил горы насовсем, он просто сменил категорию сложности, и теперь открывает эту красоту нашим детям.

Миша — моя копия. У него мои мягкие черты лица, карие глаза и темные, вечно всклокоченные волосы.

Но за этой ангельской внешностью скрывается пытливый ум безумного ученого. Прямо сейчас он стоит у раковины и, пытается с помощью миксера создать торнадо из остатков блинного теста.

А между ними — он. Мой муж.

Егор стоит у плиты.

На нем только спортивные штаны, низко сидящие на бедрах, и этот самый дурацкий фартук.

Его широкая, литая спина, перечеркнутая белесыми шрамами, напрягается, когда он виртуозно подбрасывает блин на сковородке.

Он стал старше. В его густых темных волосах появилась благородная серебристая седина, морщинки у глаз стали глубже, но от этого мой муж стал только красивее.

В нем больше нет той надрывной, колючей агрессии. Он излучает спокойную, монументальную мужскую силу человека, которому больше ничего не нужно доказывать этому миру.

Рядом с плитой путается Буран — огромный, пушистый пес, который ловит носом капли падающего теста.

— Так, банда, внимание! — Егор ловко перекидывает блин на огромную стопку на блюде. — Последнее предупреждение. Кто не соберет свои вещи через десять минут, тот остается дома охранять периметр вместе с Бураном.

— Пап, а мы дойдем до водопада? — Маша спрыгивает с острова, забыв про муку на рюкзаке. — Ты обещал, что научишь меня разводить костер с одной спички!

— Дойдем, если твой брат перестанет изображать сумасшедшего профессора и упакует свою аптечку, — усмехается Егор, выключая плиту.

Он поворачивает голову и наконец-то замечает меня.

Время вокруг нас словно замедляется.

Детские голоса, лай Бурана, шипение масла на сковороде — все это отходит на второй план.

Его голубые глаза мгновенно темнеют, зрачки расширяются.

Он смотрит на меня так, словно мы не женаты почти десять лет, словно у нас нет двоих детей, разрушающих дом, словно я все еще та самая недосягаемая женщина, которую он пытается завоевать.

Его взгляд жадно скользит по моему лицу, спускается к вырезу халата, задерживается на изгибах моей фигуры, которую я давно перестала прятать.

— Доброе утро, женушка, — его голос падает на октаву вниз, становясь хриплым, вибрирующим.

Егор вытирает руки полотенцем и идет ко мне.

Он чуть прихрамывает, и я вздыхаю. Старая травма колена дает о себе знать только в сырую погоду.

— Доброе утро, муженек, — улыбаюсь я, чувствуя, как по телу разливается привычный, но от этого не менее пьянящий жар. — Я смотрю, у вас тут локальный апокалипсис?

— Мама! — Миша бросает миксер (слава богу, выключенный) и несется ко мне, обхватывая меня за талию руками, перепачканными в муке. — Мам, а правда, что если палатку поставить неправильно, нас съедят медведи?! Папа говорит, что съедят!

— Папа преувеличивает, — я со смехом целую сына в макушку, стараясь не обращать внимания на белые отпечатки маленьких ладоней на моем халате. — В нашем лесу водятся только очень голодные белки.

— Дети, марш наверх! — командует Егор, подходя вплотную. — У вас пять минут на сборы. И чтобы зубы были почищены!

Маша и Миша, зная, что с отцом в такие моменты лучше не спорить, с топотом уносятся на второй план, увлекая за собой радостно лающего Бурана.

На кухне воцаряется относительная тишина.

Егор останавливается в шаге от меня. От него пахнет кофе, выпечкой и тем самым мускусным, чисто мужским ароматом, от которого у меня мутится рассудок.

— Ты опоздала на завтрак, — произносит он, опираясь рукой о дверной косяк прямо над моей головой, отрезая мне пути к отступлению.

— Я спала, — лукаво отвечаю я, вскидывая подбородок. — Кто-то вчера ночью был слишком... настойчив, и мне нужно было восстановить силы.

Его губы растягиваются в хитрой улыбке. Он опускает руку на мою талию, его большие пальцы нащупывают пояс халата.

Одним неуловимым движением он дергает за узел, халат распахивается. Егор делает шаг вперед, вжимая меня спиной в прохладный дверной косяк. Моя грудь вздымается, дыхание мгновенно сбивается.

— Ты слишком много работаешь, Марина, — шепчет он, наклоняясь и зарываясь носом в мои волосы. Его горячее дыхание обжигает кожу. — Старшая медсестра — это звучит гордо, но я хочу украсть тебя. На целые выходные. Никаких телефонов. Никаких дефибрилляторов. Только лес, озеро и ты в той самой тесной палатке.

— Там будут дети, — пытаюсь я воззвать к его разуму, хотя мои руки уже сами собой ложатся на его широкие плечи, оглаживая горячую кожу.

— Дети будут спать в соседней палатке, — безапелляционно заявляет он, и его рука скользит вниз, по крутому изгибу моего бедра. Он сжимает его так собственнически, так крепко, что я тихо выдыхаю. — Я тебе говорил сегодня, как сильно я схожу с ума от твоего тела?

— Кажется, еще нет, — шепчу я, прикрывая глаза.

— Я обожаю каждый твой сантиметр, — его голос звучит, как заклинание.

Он покрывает легкими, дразнящими поцелуями мою шею, спускаясь к ключице.

— Ты роскошная. Ты сводишь меня с ума. Десять лет прошло, а я все еще хочу запереть двери и никуда тебя не выпускать.

Он находит мои губы. Поцелуй властный, глубокий, со вкусом кофе и карамели. В нем вся его нерастраченная страсть, вся его благодарность и бесконечная любовь.

Я отвечаю ему так же жадно, растворяясь в его руках, чувствуя себя абсолютно счастливой.

Внезапно сверху доносится страшный грохот, а затем истошный вопль Миши:

— МАША! Ты зачем засунула Бурану в пасть мой компас?! Он же его проглотит!

— Он сам взял! Это для навигации! — тут же парирует дочь.

Мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша. Егор прислоняется лбом к моему лбу и тихо, сдавленно смеется, его грудная клетка вибрирует под моими ладонями.

— Как думаешь, — спрашивает он, глядя мне в глаза с искрящейся нежностью, — они когда-нибудь перестанут разносить этот дом?

— Надеюсь, что нет, — я счастливо улыбаюсь, поправляя пояс халата. — Иначе нам будет слишком скучно.

— Согласен, — он целует меня в кончик носа, отстраняется и делает шаг в сторону лестницы. — Так! Спасательная операция номер один! Буран, сплюнь компас! Миша, не лезь собаке в пасть! Маша, неси полотенце!

Я стою на кухне, смотрю в спину самому невероятному мужчине на свете, который сейчас взбегает по лестнице спасать имущество от собственных детей, и мое сердце переполняется теплом.

Да, он больше не покоряет смертоносные вершины. Он не висит на кончиках пальцев над пропастью, доказывая миру свое превосходство.

Он сделал кое-что гораздо более великое.

Он построил наш мир. Крепкий, шумный, пахнущий блинчиками и детским смехом.

Мир, в котором есть место только для нас четверых.

И глядя на залитую солнцем кухню, на разбросанную муку и брошенный на столе миксер, я точно знаю: ни одна гора в мире не сравнится с той высотой, на которой мы сейчас находимся.

Мы дома. И мы счастливы.