Ваню мучило сильное похмелье. Он то и дело останавливался, тихо постанывал и вздыхал:

— Ох! Ох!

Мы пробирались сквозь плотные заросли, ветви лиственниц и кедров, которые, сцепившись над головой, не пропускали свет, превращая утро в унылые сумерки. Да еще эти стоны эвенка не прибавляли радости.

— Ох! Ох! Ох!

Ваня шел впереди, и его спина, обтянутая потертой малицей из оленьего меха, была единственным компасом в этом зеленом хаосе. Эвенк, не смотря на свое самочувствие, двигался легко, почти бесшумно, раздвигая лапы стланика и цепкие ветки ульги скупыми, точными движениями. Казалось, а струится между деревьями, как вода меж камней. Сразу видно — не раз уже тут ходил.

Я же плелся следом, и каждый мой шаг давался с боем. Заросли хлестали по лицу, цеплялись за рюкзак, норовя сдернуть с плеч. Природа будто не принимала чужака. Но словно и этого мне было мало. Дала о себе знать нога.

Коленка начала ныть ещё на рассвете, когда мы вышли в путь. Сначала — тупая, вялая боль, которую можно было игнорировать. «Прорвёмся», — подумал я. Не прорвался. Через час она заныла настойчивее, через два — застреляла острыми искрами при каждом сгибе. Теперь, после четвёртого часа, она просто горела. Как будто кто-то вогнал в сустав раскалённый гвоздь и теперь поворачивал его в такт моим шагам.

— Хозяин, отдохнём? — Иван обернулся, прищурился. — Тяжело идёшь.

— Нормально иду, — огрызнулся я. — Смотри под ноги.

Я сделал десять шагов. Пятнадцать. Коленка взвыла, и я непроизвольно перенёс вес на правую ногу. И едва не упал, поскользнувшись на траве. Я выругался сквозь зубы.

Чёртово тело.

Не моё. Чужое. Чужая коленка, которую когда-то — когда, интересно? — повредило лошадью. А теперь расплачиваюсь я.

Аж смешно стало. Болит коленка у того, который в прошлой жизни бегал марафоны. Который в сорок с лишним лет делал планку по пятнадцать минут и крутил педали велотренажёра, пока новости по телевизору не начинали повторяться. У меня не болело ничего.

Но хуже всего было внутри. Череп раскалывала тупая, монотонная боль. Во рту стоял мерзкий привкус медной проволоки и вчерашнего самогона, от которого воняло дрожжами.

Признаться, я тоже вчера дал лишку. Повод был. Все-таки я умер в своем мире и попал в прошлое! Такое осознать — с ума можно сойти.

С каждым движением желудок сжимался в комок, накатывала тошнота, и мир плыл перед глазами. Похмелье — вот мой единственный, верный спутник из прошлой жизни, который не покинул меня и здесь, в 1883 году.

На спине давил груз. Мы несли все необходимое для нашего безумного предприятия. Спасибо эвенку — подсказал, что взять. К тому же у барина, в чье тело я попал, в сарае обнаружилось много чего интересного.

Ваня нес лоток. Настоящий, старинный, из цельного куска дерева, темного от времени и воды, с характерными скошенными бортами.

В моем рюкзаке, оттягивая плечи, лежало остальное: кирка с коротким прочным древком, чтобы отбивать породу у русла ручья, лопата с заостренным концом — ею предстояло грузить промываемую глину и гравий, два жестяных таза — для переноски и предварительной промывки. На плече болталось ружье и патронташ. На другом — мешочек с солью, сухари, чайник — скромный провиант на несколько дней.

Судя по сбивчивой речи эвенка место, куда мы шли, располагалось недалеко, а значит и брать лишнее ни к чему.

Я смотрел на сгорбленную спину Вани, на его уверенные движения, и мысли лезли в голову назойливо и беспорядочно.

Да, я смирился. Смирился с тем, что моя плоть теперь истлевает где-то в другом веке, и, возможно даже мире, а мое сознание застряло здесь, в теле незнакомого мужчины, в глухой сибирской тайге. Факт своей гибели я принял как данность, словно прочитал в книге о смерти какого-то постороннего персонажа. Шок прошел, осталась лишь серая, холодная уверенность. Разум не умер, а значит жив и я. И потому нужно идти вперед.

Но вот время… Оно не давало покоя. Почему именно сейчас? Почему не, скажем в двухтысячные? Или лихие девяностые? Или, на худой конец, восьмидесятые? Уж там то я чувствовал себя бы вполне уютно. Но сюда…

Ваня замер.

— Тихо! — шикнул эвенк и тон, с каким он это произнес, мне не понравился.

Я застыл следом, затаив дыхание. Похмельная мгла в голове моментально прояснилась, сменившись ледяным, животным вниманием. Лес вокруг, только что дремавший, показался вдруг опасным, наполнившимся угрозой. Тихо. Слишком тихо. Не слышно даже птиц.

Ваня медленно, очень медленно повернул голову, его скуластое лицо было серьезно, а глаза сузились, вглядываясь в сплошную зеленую стену перед нами.

— Что там? — едва слышно выдохнул я.

Он не ответил, только поднял руку, призывая к тишине. Его пальцы сжали рукоять ножа за поясом.

И тогда я услышал это сам. Не рык, не ветер. Шаги. Неуверенные, шаркающие, кто-то с трудом продирался сквозь чащу прямо на нас. Крупный зверь так не пойдет. Медведь? Нет, ритм был неуверенный, слишком беспомощный и… человеческий.

Адреналин горькой волной смыл последние остатки похмелья. Рука сама потянулась к прикладу оружия, висевшего за спиной. Я сдернул ружье, щелкнул предохранителем. Сердце колотилось где-то в горле.

Ваня вдруг отпрянул назад, его глаза округлились от суеверного ужаса. Он смотрел не на зверя, а на нечто потустороннее, затаившееся в чаще.

— Абаахи! — прошипел эвенк, и в его голосе прозвенел леденящий душу страх, какой бывает только у детей, разбуженных ночью кошмаром. — Дух с перекошенным лицом!

— Что? — не понял я. «Белая горячка» эвенка скрутила? Какой еще…

Из зарослей папоротника, с треском ломая ветки, выползла фигура.

Это был не зверь.

Человек. Вернее, его жалкая пародия. Низкорослый, сгорбленный, в лохмотьях, что висели на нем, как на вешалке. Спина обезображена огромным, уродливым горбом, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи. Лицо, покрытое грязью и щетиной, было перекошено не столько природой, сколько постоянной болью и лишениями. Он тяжело дышал, опираясь на толстую палку.

— Абаахи! — повторил эвенк дрожащим от страха голосом.

Мой палец ослаб на спусковом крючке. Ужас сменился шоком, а затем жгучим, до тошноты знакомым узнаванием.

— Горбун? Ты что тут делаешь? — спросил я, начиная не на шутку злиться.

Стоит рассказать про Горбуна.

Наше знакомство случилось вчера.

Наступил тот самый вечер, первый вечер моего попадания в прошлое. Первый вечер после того, как я окончательно, до костей, понял и принял, что обратной дороги нет.

Мысли крутились по одному и тому же порочному кругу: гибель в своем времени, это дикое время, чужое тело, тоска по миру, где есть электричество, кофе и уверенность в завтрашнем дне. Мозг требовал отключки. Самый простой, проверенный веками способ был — напиться.

В избе ничего не нашлось. На вопрос есть ли что-нибудь выпить Авдотья лишь поворчала в ответ. Пришлось идти по грязной, ухабистой улице поселка, утопая в темноте, разрываемой лишь тусклыми пятнами света из окон домов. Ведь эвенк же где-то пил? Пойду туда же.

Кабак, вернее, «заведение для трактирного промысла», был сараем с низким потолком, заставленным грубыми столами и скамьями. Воздух здесь был уже совсем другим — едкая смесь махорки, перегара, пота и жареной рыбы. Гул голосов, хриплый смех, звон посуды. Я протиснулся к бочке с самогоном, отсыпал медяки на стойку и получил глиняную кружку мутной, пахнущей сивушными маслами жидкости. Выпил залпом. Горизонта закружился, но стало легче. Гораздо легче.

Именно в этот момент в сарае поднялся шум. Какой-то злой, агрессивный, почти звериный рык. У стены, возле выхода, сцепилось несколько мужиков. Они что-то кричали, смеялись, а в центре этого круга был он.

Я не сразу разглядел его. Видел лишь сильно сгорбленную спину. Здоровенный детина с рыжей бородой швырнул в него воблой, та шлепнулась о его голову и отскочила в грязь на полу.

— Подбери, урод! — проревел бородач. — Съешь! Тебе картохи-то на зиму мало было?

Горбун попытался наклониться, но его грубо толкнули в спину, и он чуть не грохнулся лицом в ту самую воблу. Раздался хохот.

Что-то во мне ёкнуло. Не благородное рыцарское чувство, нет. Скорее, глубокая, животная усталость от этого места, от этих людей, от всей этой безнадежной грязи. Злость, которую я копил на себя, на судьбу, искала выхода.

И она его нашла.

Я сделал еще глоток самогона, поставил кружку и, чувствуя, как жжет внутри, подошел к кругу.

— Эй, — сказал я. Шум на секунду стих. Все обернулись. — Чего он вам такого сделал-то?

Рыжий бородач обернулся ко мне, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.

— А тебе какое дело, холера? Место свое не узнал? — Он окинул меня презрительным взглядом, оценивая поношенную одежду.

Рыжий явно не из местных, не ведает, что кидается на барина — остальные ведь сразу затихли. Ну тем хуже для него.

— Он — каторжанин, — продолжал тот. — Беглый. Собакам таким место у выгребной ямы, а не среди людей. Мы его тут… воспитываем.

«Каторжанин». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Оно объясняло всё. Он был изгой, отброс, на котором можно выместить все свои неудачи и злобу. Самая безопасная мишень.

Горбун поднял на меня взгляд. Из-под спутанных грязных волос блеснули глаза — умные, острые, полные такой ненависти и боли, что мне стало не по себе. В них не было мольбы. Была лишь готовность принять еще один удар.

— Ну, и что? — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с рыжим. Самогон грел жилы, голова была легкой и пустой. — От того, что его тут измажете в грязи, у вас золото в лотке появится? Или водка слаще станет?

Рыжий нахмурился. Не понравилось, что портят развлечение.

— Ах ты, сукин сын… — проворчал он и толкнул меня в грудь. — Я тебя сам сейчас воспитаю!

Это было то, чего мне подсознательно хотелось. Не разговоров, не выяснения отношений. Драки. Грубого, примитивного, физического выброса всей накопившейся ярости и отчаяния.

Его толчок был сильным, но пьяным и неуклюжим. Я отшатнулся, сохраняя равновесие, и кулак противника, полетевший мне в лицо, просвистел в воздухе. Мимо.

Во мне проснулось что-то давно забытое. Память собственная, из другой жизни. Годы тренировок в зале, бои подростками за училищем, разборки, бокс, которому я предавался от скуки офисной работы.

Мышечная память оказалась сильнее временных парадоксов.

Я вошел в клинч, погасив следующую атаку, и нанес короткий, аккуратный апперкот в челюсть.

Противник ахнул, глаза его полезли на лоб, и он сложился пополам. Кто-то из его дружков с гиком бросился на меня сбоку. Я сделал шаг в сторону и встретил нападающего жестким ребром ладони по шее. Боец захрипел и откатился в сторону.

Началась каша. Кто-то схватил меня сзади, но я резко бросил вес назад, наступил на ногу, и мы оба рухнули на грязный пол. Кружки полетели со столов, кто-то по медвежьи заорал. Я почувствовал удары, но сквозь адреналин и алкоголь они почти не причинили боли.

Напротив, с каждым ударом, с каждым уклоном какая-то черная, давящая тяжесть откалывалась и уходила.

Я рвал и метал, и это было прекрасно. Это было очищение.

Через пару минут всё было кончено. Рыжий и двое его приятелей сидели на полу, потирая ушибы, и смотрели на меня уже без злобы, а с тупым уважением и страхом. Остальная публика предпочла не вмешиваться. Хозяин заведения, толстый мужик с полотенцем на плече, только мрачно хмурился, подсчитывая убытки.

Я отдышался, поправил порванную рубаху. По лицу текла кровь из рассеченной брови, но я был жив и, черт возьми, почти счастлив.

Горбун стоял все там же, у стены, не шевелясь. Не убежал, а ведь мог бы. Его уродливое лицо было бледным, а в глазах, пристально смотрящих на меня, бушевала буря из невероятных эмоций: недоверие, страх, любопытство и какая-то дикая, звериная признательность. Он, кажется, до сих пор не мог поверить, что за него, такого уродливого и никому не нужного, вдруг заступились.

Он подошел ко мне, его кривая походка казалась еще более неуклюжей. Остановился в двух шагах, склонил свою горбатую спину.

— Спасибо, — просипел он, и голос его был скрипучим, как старая дверь. — Они бы меня… Они бы до смерти забили. Я обязан вам жизнью.

Я посмотрел на него, на этого изуродованного жизнью человека, и почувствовал лишь усталость и пустоту после драки. Мое маленькое самоочищение было закончено, и реальность снова навалилась грузом.

— Да брось, — отмахнулся я, вытирая кровь с лица рукавом. — Обычная потасовка.

— Сегодня вы подарили жизнь, — настаивал он упрямо, не отводя взгляда. — Я это запомнил.

Повисла пауза.

— Ты вообще кто такой?

— Горбун меня звать. Если что — я в долгу не останусь. Обязан вам жизнью.

Он еще раз кивнул, развернулся и, ковыляя, быстро исчез в темноте за дверью, словно призрак, которого и не было.

Я тогда не придал его словам значения. Счел это просто формальностью, попыткой сохранить остаток достоинства. В этой жизни каждый был сам за себя, и понятия «долга» тут были стерты, как монеты от постоянного обращения.

Я вернулся к стойке, допил свою самогонку и побрел домой, в холодную избу, думая лишь о том, как завтра будет болеть все тело.

Лес, казалось, сомкнулся еще плотнее, ощущение тревоги не рассеивалось, а лишь густело, как смола. Я не опускал ружье, ствол все еще был направлен в землю у ног незваного гостя, но палец уже отошел от спускового крюка.

— Горбун? — повторил я, все еще не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашел?

Каторжанин выпрямился насколько позволял его горб, его цепкий, животный взгляд скользнул по испуганному Ване, потом вернулся ко мне.

— Следил, — проскрипел он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — С той поры, как вы вчера за меня заступились. Видел, как вы с инородцем снаряжение собирали, слышал, куда путь держите. Вышел пораньше, ждал в чаще.

Ваня, услышав это, издал тихий, испуганный звук. Для него это лишь подтверждало самую страшную догадку — только злой дух Абаахи может быть таким незаметным и всезнающим.

— Следил? — я почувствовал, как нарастает раздражение, смешанное с нелепым страхом. Моя частная жизнь, и без того перевернутая, теперь стала предметом наблюдения этого уродца. — Зачем? Я же сказал тебе, что ты ничего мне не должен.

Горбун мотнул головой, и его спутанные волосы упали на лицо.

— Долг — он не ваш. Он мой. Вы пошли в опасное место, на старые ямы. Там… бывает нехорошо. Мой долг — защитить хозяина.

Слово «хозяин» прозвучало так естественно и так рабски, что меня передернуло. Оно было хуже, чем «долг». Оно ставило все на свои места, создавало иерархию, которой я не хотел и не просил.

— Не называй меня так! — резко оборвал я его. — Я тебе не хозяин. И защита мне не нужна. Иди… иди куда шел. Домой. В поселок. Ко всем чертям.

Я махнул рукой, стараясь говорить твердо. Да, наверное, это прозвучало грубо. Но какая кому сейчас разница?

Горбун не шелохнулся. Он стоял, опираясь на свою суковатую палку, и смотрел на меня. Молчание его было упрямее и весомее любых моих слов. Он не стал спорить прекословить. Просто продолжал оставался на месте, как скала, и всем своим видом говоря, что не уйдет.

Воздух наполнился напряженным молчанием, его нарушал только тяжелый, испуганный вздох Вани. Он пятился от Горбуна, шепча заклинания на своем языке, пытаясь отогнать «злого духа с перекошенным лицом».

Я посмотрел на эту пару: перепуганного эвенка, готового в любой момент броситься бежать, и на неподвижного, как изваяние, каторжанина. Мысль прогнать его силой показалась абсурдной. Во-первых, это было бы подло. Во-вторых, я сомневался, что смогу. В его молчаливой упертости была дикая, звериная сила.

И в голове, сквозь остатки похмелья и общую растерянность, начала проклевываться холодная, практичная мысль. Руки. Еще одна пара рук. Мы тащили на себе кирки, лопаты, припасы. Работа на ручье — это каторжный труд, от которого через час сводит спину. Третий человек, особенно тот, кто не боится работы… это не помеха. Это же ресурс!

Куда ему идти? В поселок, где его снова будут травить, как последнюю собаку? В тайгу — в одиночку, без снаряжения, на верную голодную смерть? Мое «горевание» о своем прошлом вдруг показалось мальчишеской блажью по сравнению с тем, в каких условиях выживал этот человек.

Я тяжело вздохнул, почувствовав, как сдаюсь. Не из доброты, а из странной смеси прагматизма и какой-то усталой покорности обстоятельствам.

— Ладно, — выдохнул я, опуская ружье и закидывая его за спину. — Черт с тобой. Иди с нами. Но запомни: ты здесь не слуга и не должник. Ты… рабочий. Помощник. Понял?

Горбун кивнул, односложно и быстро. Не было ни тени радости или благодарности на его лице. Лишь молчаливое принятие факта. Вот ведь странный какой. Не дурачок ли часом?

Горбун сделал шаг вперед, присоединяясь к нашей маленькой группе.

Ваня аж подпрыгнул от ужаса.

— Нет! Нельзя! — отчаянно зашептал эвенк, схватив меня за рукав. — Это Абаахи! Дух-оборотень! Он нас заведет в гиблое место, он высосет силы! Он принесет несчастье! Посмотри на него!

Я посмотрел. Да, он был уродлив. Жутковат. Но он был плотью и кровью. Изможденным, голодным, презираемым человеком.

— Это не дух, Ваня, — устало сказал я. — Это человек. Его зовут… Горбун, кстати, какое твое настоящее имя?

— Имя? — каторжанин удивился.

— Ну да, настоящее же имя у тебя есть?

— Просто все всегда, еще с детства, называли меня Горбуном, — пожал тот плечами.

— Нет, так не пойдет. Настоящее имя давай. Как звать?

— Кондратий.

— Ага. Значит так и будет называть. Слышишь, Ваня?

— Абаахи! — совсем тихо выдохнул эвенк, недобро покосившись на каторжанина.

— Ну вот и познакомились. Ваня, теперь Кондратий будет работать с нами.

Мы шли еще с час, продираясь сквозь последние заросли ивняка и колючего шиповника, как вдруг лесная стена перед нами просто разошлась и…

Открылся Амур.

Я замер, забыв про усталость, про ноющую коленку, про всю эту безумную ситуацию.

Вид был настолько оглушающим, настолько грандиозным, что просто не укладывался в голове.

Река? Нет, скорее целый океан пресной воды, несущий свои холодные, свинцовые воды куда-то в бесконечность. Ширину его невозможно было оценить взглядом — тот берег был лишь тонкой, размытой полоской сизого дымка на горизонте, похожей на скопление низких облаков. Поверхность воды лениво, с тихим глухим рокотом, катила вперед могучие валы. От Амура веяло первозданной, равнодушной силой и ледяным холодом.

Я присвистнул.

— Впечатляет!

Воздух дрожал от низкого гула, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Голос самой Земли, древний и безучастный к мелкой суете людей на его берегах.

Я стоял, чувствуя себя букашкой, забредшей на край гигантского, движущегося материка.

— Вот он, батюшка, — хрипло произнес Кондратий, первый раз за все время нарушив молчание.

Каторжник смотрел на воду без страха, но с уважением, с каким дети смотрят на отца, вернувшегося с охоты.

Ваня кивнул на стремнину:

— Наша тропа кончается. Дальше — только водой. Там, — он махнул рукой вниз по течению, — есть протока, наше место. Но идти надо на плоту. Ночью — нельзя. Духи реки серчают, могут разорвать, утащить на дно. И… — он нервно покосился на Горбуна, — другие духи бродят.

Решение было очевидным и без мистики. Сплав по незнакомой реке, да еще и ночью было бы чистым самоубийством.

— А на чем мы поплывем? — резонно спросил я.

— Плот, — коротко ответил эвенк. — Тут есть. Я прошлым летом делал. Я в город на нем сплавляюсь.

И он кивнул в сторону реки.

— Там, у берега стоит.

Мы отошли от крутого обрывистого берега под защиту высоких сосен и разбили лагерь. Действовали молча, каждый по своей привычке. Горбун, к моему удивлению, оказался незаменим: его корявые, но сильные руки в мгновение ока сложили кострище из крупных камней, натаскали хвороста и несколько толстых плах, которые будут тлеть всю ночь. Я занялся расчисткой площадки под ночлег, сдирая дерн лопатой.

Ваня же топтался рядом, его взгляд то и дело застревал на моем ружье, прислоненному к дереву. Наконец, эвенк не выдержал и подошел, говоря тихо и уважительно:

— Хозяин… Ружье дай. Я добычу принесу. Мясо нужно, силы для пути.

Я напрягся. Можно ли было доверять эвенку? С одной стороны он еще ни разу меня не подвел. Но ведь и путь еще не кончился, а напротив, только начался… Да еще каторжник, которого он не переваривает. Как бы чего плохого не случилось бы. Отдать ружье — значит полностью довериться этим двоим: одному, который видел в нас демонов, и другому, который видел во мне хозяина. Но голод был не абстрактным понятием. Сухари и вобла не давали сил для тяжелой работы завтрашнего дня.

Медленно, почти нехотя, я протянул ему ружье.

— Смотри, — буркнул я. — Береги. И… возвращайся до темноты.

Ваня кивнул с такой серьезностью, будто я вручил ему царский скипетр, и бесшумно растворился в сумеречном лесу.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском разгорающихся поленьев и мощным, низким гулом Амура. Мы с Горбуном молчали. Я сидел на бревне, он устроился поодаль, на корточках, и не сводил глаз с темноты леса, куда ушел Ваня. Его молчаливая бдительность действовала на нервы.

Прошло полчаса. Я уже начал нервно постукивать пальцами по коленке, когда из чащи донесся легкий шорох. Я вскочил. Из-за деревьев вышел Ваня. На его лице сияла усталая улыбка. За спиной у него, перекинутая через плечи, болталась тушка зверя.

Я присмотрелся.

— Это ты чего подстрелил? Оленя? Маловат.

— Кабарга! — улыбаясь, ответил эвенк.

Оно подошел ближе, скинул добычу. Без рогов, с сильно выступающими из пасти острыми клыками зверь, чем-то напоминал оленя. Шея зверя была аккуратно перебита метким выстрелом.

«А эвенк отличный стрелок», — невольно отметил я, забирая у него ружье.

— Повезло, — коротко сказал Ваня, кивая на добычу. — Зверь на водопой шел.

Горбун, не дожидаясь команд, выхватил из-за пояса короткий отточенный ножик, сделанный, кажется, из ложки, и приступил к разделке туши. Делал он это с пугающей, хирургической точностью и быстротой.

Через несколько минут над костром уже дымилось импровизированное вертело с нанизанными кусками нежного, темно-красного мяса. Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, распространяя умопомрачительный, дикий аромат, от которого сводило скулы.

Мы ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо кабарги было жестковатым, но невероятно вкусным, настоящей пищей силы. Посолить крупной как дробь солью, и впиться зубами… М-м, вкусно!

Запивали водой из Амура. Похмельная слабость наконец начала отступать, сменяясь приятной, животной усталостью.

С наступлением ночи холод подобрался к костру вплотную. Влажный, речной воздух пробирал до костей. Мы устроили ночлег кто как мог. Ваня, завернувшись в свою малицу, улегся между корнями большой сосны, подложив под голову сверток с вещами. Горбун, к моему удивлению, не лег. Он устроился на пне поодаль от костра, спиной к толстому стволу, накрылся каким-то ветками и, казалось, замер. Только блеск его глаз в темноте выдавал, что он не спит, а бдит.

Я завернулся в свое одеяло, подложил под голову рюкзак с самым ценным и, глядя на убывающие языки пламени, попытался уснуть. Сознание отключалось, проваливалось в черные ямы, но малейший шорох, треск угасающего костра или отдаленный вой зверя сразу же возвращал меня к реальности.

Глянул на небо. Звезды… Господи, сколько же их много! Целая россыпь! В городе такого не увидишь, даже если небо чистое. А тут… Ни одного огонька на земле и только небо, полное звезд…

И вдруг сквозь накатывающий уже сон мне почудился другой звук. Что-то близкое. Глухой, едва уловимый хруст. Как будто кто-то огромный и неосторожный наступил на валежину, переломив сухую ветку.

Я мгновенно открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Костер почти потух, лишь угли слабо тлели, озаряя ближайшие стволы деревьев зловещим багровым светом.

Ваня тоже не спал. Он сидел, вцепившись пальцами в свой малиц, и напряженно вглядывался в темноту, в ту самую сторону, откуда донесся звук. Его лицо в отсветах углей было абсолютно белым, маска чистого, неконтролируемого ужаса.

— Ваня? — прошептал я, с трудом выдавливая из себя звук. — Ты тоже это слышал? Что там?

Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его губы дрожали, глаза были пусты и широко раскрыты. Он не сказал, скорее выдохнул, и в этом выдохе был леденящий душу страх, по сравнению с которым его боязнь Горбуна казалась детскими капризами.

— Амба… — просипел эвенк. — Там… тигр.

Тигр…

Из густой, непроглядной тьмы под сенью кедрача он вышел бесшумно. Сначала в темноте просто сдвинулось что-то огромное, массивное, и на нас пахнуло волной густого, терпкого, зверинного запаха.

А потом, ступив ближе, в багровый отсвет угасающих углей, показался и сам зверь.

Амурский тигр.

Я видел их раньше, в зоопарке. Милые кошки, ленивые, большие, привыкшие к тому, что их кормят мясом каждый день работники зоопарка и ухаживают за ними, чистят вольеры.

Этот же был другим. Дикий. Хищный. Опасный. И мясо для пропитания он привык добывать себе сам.

Каждым мускулом, каждым движением он воплощал собой абсолютную, первозданную мощь. Голова зверя была огромной, с невероятно широкими скулами, а плечи и грудь — такими массивными, что казалось, он может лбом снести дерево. Огромное тело, покрытое огненно-рыжей шкурой, испещренной черными поперечными полосами двигалось плавно, почти бесшумно.

Никогда не думал что вблизи он такой огромный. В зоопарке, за решеткой, все воспринимается несколько иначе…

Глаза… Два огромных, холодных, фосфоресцирующих шара из зеленоватого халцедона светились в темноте собственным, бездонным светом. В них не было ни злобы, ни голода. Лишь спокойное, вселенское равнодушие хищника, который знает, что он — царь и все здесь — его добыча.

Тигр остановился на краю нашего лагеря, и время остановилось вместе с ним.

Ох…

Рациональное мышление у меня испарилось, сгорело в адреналиновом всплеске древнего, животного ужаса. Мозг, отказываясь обрабатывать невыносимую реальность, выдал лишь: «Бежать! Бежать! Бежать!».

Но бежать едва ли сейчас получилось бы — тело окаменело, скованное ледяными тисками еще больее глубинного инстинкта: не двигаться, не дышать, стать невидимым.

Тигр медленно повел головой, его взгляд скользнул по потухшему кострищу, по нашим окаменевшим фигурам. Зверь облизнул пасть, обнажив клыки длиной с мою ладонь, белые и острые, как кинжалы.

Это движение, такое простое и ужасающе естественное, словно спустило пружину.

Эвенк, сидевший ближе всех, первым издал нечеловеческий визг. Ваня рванул с места с силой загнанного зверька, даже не вставая во весь рост, просто бросился прочь, «гуськом», к обрыву.

Это был сигнал.

Горбун, сидевший неподвижно, как идол, вдруг тоже сорвался с пня. Не было в его движении ни мысли, ни тактики — чистейший импульс бегства. Он ринулся следом за Ваней.

И моё тело, наконец, вышло из ступора. Я не думал о ружье, прислоненном к дереву в трех шагах. Не думал о припасах, о золоте, о своей новой жизни. Только бы спастись.

Рванул напролом, к реке, понимая что только там будет спасение.

Мы бежали, падали, катились по склону, цепляясь за корни и камни, срываясь вниз, к черной, бурлящей воде. За спиной я не слышал рыка, не слышал погони. Был лишь оглушительный грохот собственного сердца в ушах и хриплое, надрывное дыхание. Но я чувствовал его взгляд. Чувствовал эти два зеленых огня, прожигающие спину насквозь.

Впереди, в кромешной тьме, темнел неуклюжий силуэт плота — несколько скрепленных веревками бревен, наш единственный шанс.

— Толкай! — прохрипел эвенк Горбуну, спускаясь в ледяную воду. — Ну же!

Мы втроем, обливаясь холодным потом, сбивая в кровь руки, обрушились на тяжелую конструкцию, отталкивая ее от илистого берега. Плот со скрипом, нехотя поддался, поплыл, подхваченный мощным течением. Мы вскарабкались на плот, падая на мокрые, скользкие бревна, и лежали, не в силах пошевелиться, задыхаясь, смотря в черное, усыпанное звездами небо.

Только когда берег остался позади, до меня стало доходить. Мы живы. Мы уплыли. Спаслись.

Однако спасение стоило нам многого. На берегу остались наши рюкзаки с провизией, инструменты, лоток… И ружье. Наша единственная защита, наша еда, наша надежда на золото — все это осталось там, в царстве тигра.

— Твою мать! — выдохнул я, глядя на удаляющийся темный берег. Там, в глубине леса, мелькнул на мгновение тот самый, зеленоватый, холодный огонек. И погас.

— Все оставили, — до эвенка тоже начало доходить произошедшее. — Все там!

И траурно замолчал.

— Рюк… рюкзак… я прихватил… — раздался вдруг сдавленный голос Кондратия.

Мы оба, я и Ванька, резко повернулись к нему. В полумраке, в свете ущербной луны, выглянувшей на миг из-за туч, я увидел, как Горбун, не поднимаясь с колен, стягивает с своей спины потрепанный, намокший рюкзак. Тот самый рюкзак эвенка, сшитый из кожи.

Ванька метнулся к горбуну, вырвал сумку и, рыча что-то на своем языке, принялся лихорадочно шарить внутри. Его руки вытащили жестяной лоток для промывки, коробку спичек, обрывок веревки и еще какую-то мелочь.

— Все! — просипел он, и в его голосе зазвенела яростная обида. Он ткнул пальцем в Горбуна. — Вор! Каторжная твоя душа! И тут, под самым носом у зверя, не удержался! Мою сумку стащил! Чужое схватил, а ружье бросил! Идиот!

Горбун съежился под этой лавиной гнева, его горб на спине казался еще больше от напряжения.

— Замолчи! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив эвенка потупить взор.

Ваня уставился на меня с немым возмущением.

— Он не чужое схватил, — произнес я. — Он наше спасение прихватил. Смотри: лоток — значит, сможем золото мыть, если выживем. Спички — значит, будет огонь, чтобы не замерзнуть и не быть съеденными медведями. Веревка… черт ее знает, зачем, но и веревка пригодится. Он думал головой, а не пятками, как мы. Теперь у нас есть хоть небольшой шанс не сдохнуть в этой чертовой тайге с голоду. Так что заткнись и скажи ему спасибо.

Ванька что-то буркнул, но смолк, с ненавистью глядя на свой рюкзак. Горбун медленно выдохнул.

— Лучше глянь правильно ли мы плывем, Иван? — немного успокоившись, добавил я. — И вообще, кто управляет плотом?

Великая река катила свои черные, тяжелые воды куда-то в бездну ночи. Берегов не видно. Только непроглядная, густая тьма по обе стороны, изредка разрываемая призрачными очертаниями исполинских скал, нависавших над водой, словно угрожающие тени доисторических чудовищ.

— Багор! Багор нужен! — запричитал эвенк, принявшись шарить руками по плоту.

Повезло и длинный шест нашелся. Ваня принялся управлять нашим плавательным средством.

Плот, не смотря на свои размеры, был жалкой щепкой, игрушкой в руках этой водной стихии. Его крутило, бросало из стороны в сторону, тяжелые бревна скрипели и стонали, веревки натягивались с тревожным скрипом, грозя разорваться в любой момент. Вода, ледяная и черная, как жидкий обсидиан, то и дело захлестывала через бревна, заливая ноги и заставляя содрогаться от холода.

— Пропадем. Точно пропадем, — вздохнул эвенк. И совсем тихо, одними губами зашептал: — Верхний Буга, отец небесный, услышь нас! Не дай духам злым дорогу преградить, ветры буйные усмири, реку разлей спокойно, зверей лесных отведи прочь…

Я хотел рявкнуть на него, чтобы замолчал, не нагнетал, но потом плюнул, махнул на него рукой. Пусть молется, если ему так спокойней.

Где-то в темноте с глухим рокотом бились о скалы волны. Эхо этого рокота долетало до нас, пугающее и зловещее. Из тьмы доносились другие звуки: странные всплески — может, рыба, а может, и что-то большее; отдаленный, тоскливый крик неведомой птицы; шелест и потрескивание в непроглядной чаще на берегу.

Закончив молитву, эвенк некоторое время молчал. Потом, не выдержав этой напряженной звенящей тишины, почти шепотом начал говорить, не глядя на нас, словно обращаясь к реке:

— Плескается что-то в воде. Рыба поди? В Амуре много рыбы. Большой рыбы. У моего знакомого, старого Хорбо, был брат. Турунга звать. Лет двадцать назад, может, больше… Плыли они на такой же плоскодонке, рыбу ловили. Тихо было, как сейчас. И вдруг… будто бревно под водой двинулось. Огромное такое. Темное.

Он замолчал, прислушиваясь к ночным звукам и словно бы сравнивая. Плеск воды о наши бревна теперь казался зловещим.

— И из воды… голова. Как у черта. Усы, пасть — светится изнутри, белая. Рыбина. Сом. Но такой… — Ваня развел руки в темноте, пытаясь показать размеры. — В три метра, не меньше. Чудовище. Ударило хвостом… — Ваня сделал резкий движенье рукой, — по борту! Будто топором! Плоскодонка хрустнула, перевернулась… Люди в воде. А он там уже ждёт, зверь этот, рыба.

Эвенк снова замолчал, прислушиваясь.

— Схватил одного… моего знакомого, Хорбо… За ногу. И под воду. Пузыри пошли… А второй, его напарник, испугался, к берегу поплыл. И тогда… тогда эта тварь вернулась. Вынырнула рядом… и… хвать! Его за руку. Кости хрустнули… будто сухие прутья. Откусил… по локоть, вот тут, — эвенк показал на себе где пришелся укус, — и скрылся. А человек тот, весь в крови, на берег выполз. Один. Сошёл с ума после, сказывают. Все к реке потом ходил, искал руку свою, говорил: «отдать, рыба, руку мою!».

Последние слова он произнес почти беззвучно. Наступила гнетущая тишина. Даже Амур словно затаил дыхание. Мне почудилось, что в черной воде под нами что-то шевельнулось. Огромное и темное.

— Скажешь тоже, — буркнул я. — Не было никакого сома-людоеда. Рыба на людей не нападает.

— Нападает, — тихо и уверенно парировал Ваня. — Если голодная. Или если нору свою подводную охраняет. А этот… он старый очень был. Хитрющий. Как дух воды. Его многие видели. И след от хвоста, будто веслом по воде ударили, но большущим… Говорят, мясо любит человеческое. А еще…

— У тебя что, хороших историй нет? Лучше ничего не мог рассказать? А то сомы-убийцы… Спать потом не сможем.

Ваня обиженно хмыкнул в темноте.

— Это быль. По настоящему было дело…

Он умолк и больше до самого рассвета не проронил ни слова. Уснуть в ту ночь мы так и не смогли.

Рассвет пришел неспешно, серый и сырой. Туман стелился по воде густым, молочным покрывалом, скрывая берега, растворяя мир вокруг. Мы были заперты в маленьком, шатком мирке из шести скрипящих бревен, плывущем в никуда. Холод проник в самое нутро, высасывая последние силы. Вымотались мы неимоверно.

Ванька, сидя на корточках, мрачно ковырял ножом щель между бревнами. Взгляд его, злой и уставший, то и дело останавливался на сгорбленной фигуре Горбуна.

— Эй, Абаахи, — сипло бросил он, не глядя на того. Слово прозвучало как плевок. — Чего ружье не взял? Рюкзак взял, а ружье не взял! Теперь сидим, зубами стучим, а зверь голодный по берегу похаживает, нас вынюхивает. Умный очень.

Горбун не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в сторону берега, скрытого туманом. Казалось, он вообще не слышит.

— Тебе говорю, каторжный! — голос эвенка зазвенел от злости. — Из-за тебя все! Из-за твоей воровской душонки! Беду накликал.

Кондратий медленно повернул к нему голову.

— И без ружья не помрем, — проговорил он. — Спички и лоток есть. Значит шанс тоже есть.

— Шанс! — передразнил его Ванька. И замолчал, словно о чем-то размышляя. — И откуда ты вообще такой взялся-то? Откель родом-то?

Кондратий замер на мгновение, словно решая, стоит ли отвечать. Потом тяжело вздохнул.

— Роду у меня нет. Как щенок, прибившийся. Кто родителей помнит? В детдоме вырос. Под Оренбургом. Потом… на артели. Плотником.

— На артели? — удивился Ванька. — Так откель же на каторгу-то угодил?

Горбун снова замолчал, и в этой паузе почувствовалась старая, въевшаяся боль.

— Голодно было очень. Муку воровал. Попался. Дали мне восемь годков. Этапом в Забайкалье и отправили.

— Восемь лет за муку? — я не удержался и встрял в разговор.

Он кивнул, не глядя на меня.

— Там, в Забайкалье, три года просидел. Потом… перевод случился.

— Куда это тебя перевели? — не унимался Ванька. — На теплые курорты, что ли?

Горбун коротко и беззвучно усмехнулся.

— Куда «лучше». На карийскую каторгу. Там… — он замолчал, и вздрогнул, словно его окатило ледяной водой, по сгорбленной спине пробежала судорога. — Там ад.

Было видно, что говорить об этом Кондратий не хочет, тяжело ему.

— Мне повезло — пять лет там вытянул. А потом… потом сбежал. Надо же было когда-то, — он сказал это просто, будто речь шла о поездке в соседний станок. — Год по тайге слонялся. Без карты. По солнцу, по звездам. Ел что придется. Сюда пришел.

Он умолк. На плоту воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды о бревна и далеким гулом великой реки. Даже Ваня притих, переваривая услышанное. Его снисходительность куда-то испарилась, сменившись чем-то вроде неуверенного уважения.

— М-да… судьба… Холодно то как! Хоть бы стопочку… — первым нарушил неловкое молчание Ванька, меняя тему разговора. — Одну стопочку огненной… Хоть бы самогону, согреться… В печенках аж замерзает все…

Я почувствовал тупую, свинцовую усталость. Все мысли сползлись к одному: выжить бы. До берега. До тепла. До еды. О золоте в эти минуты и не думалось совсем.

И словно в ответ на мою мысль, туман вдруг поредел, разорвался клочьями, и в просвете показался берег, пологий, песчаный, поросший невысоким ивняком.

— Стой! — Ванька вдруг вскочил на ноги, едва не кувыркнувшись с плота. Он принялся всматриваться, вытянув шею, его глаза, покрасневшие от бессонницы, сузились. — Да это же… Да это ж оно! Приплыли!

— Куда приплыли? — я с трудом разогнал одеревеневший язык.

— К устью Проточки! Я ж говорю — река нас вынесет! — в голосе эвенка зазвенела истеричная, лихорадочная радость. Он замахал руками, тыча пальцем в какой-то невидимый мне ориентир. — Вон, смотри, та протока за мыском! Я ж про нее говорил! Здесь и есть! Здесь я хоронил Олечека. Здесь и мыть будем!

Мы с Горбуном переглянулись. В его потухшем взгляде тоже мелькнула искорка чего-то, кроме апатии и страха. Надежды? Нет, скорее, простого человеческого интереса.

Из последних сил мы принялись грести руками и шестом, подталкивая неуклюжий плот к пологому берегу. Бревна со скрежетом уперлись в песок. Мы выбрались на сушу, наши ноги подкосились, и мы рухнули на мокрый, холодный песок, как подкошенные. Лежали, не в силах пошевелиться, глядя в серое, медленно светлеющее небо.

Надо же, не утонули, и сом-людоед нас не сожрал… До утра дотянули.

Но долго лежать было нельзя. Холод заедал. Ванька, подгоняемый жаждой золота и, возможно, желанием согреться, первым поднялся на ноги.

— Ну, что лежите? Или тут и помереть собрались? — он принялся похлапывать себя по бокам. — За мной! Я тут все берега знаю!

Мы поплелись за ним, едва волоча ноги. Идти было тяжело, тело ныло и требовало отдыха.

Ванька вел нас вдоль берега, потом свернул вглубь, по едва заметной тропке, петляющей между лиственницами и кустами багульника. Через час, а может, больше — время потеряло смысл — мы вышли на небольшую поляну, подступающую к самой реке. Место было какое-то особенное: река здесь делала крутую петлю, образуя тихую, спокойную заводь с песчаной косой.

— Вот оно, нужное место! — с торжеством объявил Ванька, обводя рукой поляну. — Здесь и копать будем!

Горбун, молчавший всю дорогу, вдруг остановился и медленно, с каким-то странным, профессиональным интересом окинул взглядом местность. Он посмотрел на течение реки, на изгиб берега, на каменную породу, обнажившуюся в небольшом обрыве.

— Место… и в самом деле хорошее, — тихо проговорил он.

Мы с Ванькой обернулись к нему. Эвенк посмотрел на каторжника с недоумением.

— Откуда знаешь? — спросил я, первым опомнившись.

Кондратий помолчал, словно собираясь с мыслями, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в прошлое.

— На Нерчинских рудниках в Забайкалье, на каторге, — выдавил он наконец. — Три зимы мыл. Заступом, кайлом, лотком. Научили быстро. Не умеешь — помрешь с голоду. Не намоешь нормы — пайку урежут. Там и учат. Год поработаешь — уже взглядом можешь понять хорошее место или нет, — Он мотнул головой в сторону реки. — Вот смотрите. Река петлю делает, течение замедляется. Тяжелое… золото, оно тяжелое, оседает вот тут, на внутреннем повороте, у самого берега, где вода потише. А песок легкий, его дальше выносит. И грунт… — Он ткнул ногой в землю. — Видите, голубоватая глина под песком проступает? Это как ловушка. Золото на нее оседает, а дальше не идет.

Он говорил просто, без всякой гордости, просто констатируя факты, как опытный плотник говорить о свойствах древесины. Ванька слушал, разинув рот. Для него золото было магией, даром духов. А тут вдруг оказалось, что это — наука, ремесло и знание.

Не говоря больше ни слова, Горбун прошел к самой воде, к той самой песчаной косе на внутреннем изгибе реки. Он внимательно посмотрел на дно, на обрывок, потом наклонился и зачерпнул полный лоток песка и гальки. Мы, затаив дыхание, принялись наблюдать за ним.

Он делал все привычно, движениями, отточенными до автоматизма в Нерчинском аду. Опустил лоток в воду, начал вращать, смывая легкий песок. Вода мутными струйками стекала обратно в реку. Пальцы горбуна, кривые и узловатые, работали ловко и уверенно.

Прошло несколько минут. Наконец, в лотке осталась лишь тяжелая фракция — темный шлих, крупная галька и… что-то еще.

Кондратий аккуратно смыл последние крупинки песка и замер.

— Вот, смотрите.

Мы с Ванькой подошли ближе, заглянули ему через плечо.

На дне лотка, среди темного песка и камешков, тускло поблескивали несколько крошечных, но отчетливо видимых чешуек. И пара крупинок покрупнее, размером чуть ли не с полспичечной головки. Они были тускло-желтого, матового цвета, но это было невозможно перепутать ни с чем.

Золото.

Горбун молча протянул лоток мне. Я взял его в руки. Посмотрел на Кондратия. Каторжанин стоял, вытирая мокрые руки о рваные штаны, и смотрел на блестящие крупинки с тем же спокойным, профессиональным видом.

— Сэргэ… — пробубнил эвенк.

— Ну что, — воскликнул я, поднимая взгляд на Ваньку, а потом на Горбуна. — Похоже, работа начинается!

К полудню солнце стояло в зените, безжалостно припекая спины. Мы работали молча, сосредоточенно, подчиняясь одной навязчивой идее. Ваня, загоревшись удачей Горбуна, нашел узкую протоку, впадавшую в основное русло, и с азартом принялся разгребать палкой крупный серый песок у самого уреза воды.

Горбун, не говоря ни слова, занял позицию ниже по течению, по колено в ледяной воде, и его лоток с привычным, почти механическим движением начал описывать в воде плавные круги. Я помогал ему, нося рюкзак с песком, отбивая булыжником особо плотные пласты. Мускулы горели огнем, спина ныла, но азарт и надежда заглушали усталость.

Работа шла методично, почти медитативно. Шум воды, скрежет гравия о жесть лотка, тяжелое дыхание. Ваня то и дело поглядывал на нас, и в его взгляде читалась уже не злоба, а жадная, ревнивая надежда.

И вот, после очередной порции, Горбун замер. Он несколько раз плавно встряхнул лоток, смывая последние крупинки легкого песка, и задержал его под водой. Он наклонился низко-низко, почти уткнувшись носом в мокрую деревянную поверхность. Его спина, всегда сгорбленная, застыла в напряжении.

Я затаил дыхание. Ваня, бросив палку-копалку, подошел ближе.

Горбун медленно вынул лоток из воды. На черном, отполированном временем и песком дне, среди мелких камешков и кусочков слюды, лежало рассыпанное несколько десятков крошечных, но невероятно ярких крупинок. Они сияли на солнце ослепительно-желтым, живым светом. И чуть в стороне, почти у бортика, лежал один крупнее других, размером чуть ли не с пол-ногтя мизинца — маленький, но самый настоящий самородок.

— Есть, — хрипло выдохнул Кондратий. Его каменное лицо тронула едва заметная гримаса — самое близкое к улыбке, на что он был способен.

Ваня ахнул.

— Вот он… Бабка! — прошептал он. — И крупинки… крепкие. Хороший знак.

Я осторожно смел добычу в небольшую замшевый мешочек.

К обеду, когда солнце начало клониться к западу, мешочек заметно потяжелел. Мы устали до изнеможения, одежда просохла и покрылась белыми разводами соли, а желудки настойчиво требовали пищи.

— Ну, сколько же там? — нетерпеливо спросил Ваня, не в силах больше ждать.

Я развязал мешочек и высыпал содержимое на расстеленную на камне тряпицу. Золото лежало аккуратной, сияющей кучкой. Опытный взгляд каторжника безошибочно оценил результат:

— Граммов тридцать, не меньше, — произнес Кондратий. — С самородком. За полдня. Место жильное.

Тридцать грамм. За один день. Без оборудования. Практически голыми руками. Фантастика! По меркам времени — состояние. Скромное, но все же. За него можно было жить несколько месяцев, а то и год, не думая о хлебе насущном.

— Участок жильный, — повторил Кондратий. — Река здесь богатая. Мы лишь песок с поверхности сняли. А под ним… там, где голубая глина, — главная залежь.

— Голубая глина? — переспросил я.

— Там, где пласт плотный, синеватый, — пояснил он. — Его киркой долбить надо. Лопатой не возьмешь. И промывать его надо дольше, тщательнее. Там золото не крупинками, а чешуей, мелкое, его легко с водой упустить. Но должно быть много.

Он говорил коротко, рублеными фразами, но в его словах был многолетний, оплаченный страданиями опыт.

— Значит, нужны инструменты, — резюмировал я, мысленно составляя список. Все-таки директорский опыт в строительной сфере давал о себе знать — в голове уже составлялась смета и проект производства работ. — Кирки, ломы, чтобы породу отбивать. И не эти тазы, а настоящий бутарный станок, или хотя бы большой промывочный ящик с решеткой. Сито для песка. Еще один, нет, два лотка. Провизии на недели две, чтоб не отвлекаться. Пороху, свинца… и палатка, чтоб не под открытым небом спать.

Горбун мотнул головой, одобряя.

— Палатка — первое дело. И хороший тент над прииском, от дождя и солнца. А то сгорим, либо все размоет. И веревок крепких. И топоры. И… — он запнулся, — лошадь. Хоть одну. Породу от забоя к воде возить. На себе не натаскаешься.

Мысль о лошади казалась фантастической, но он был прав. Это был уже не старательский промысел, а маленькое предприятие.

— Верно, — согласился я, чувствуя, как азарт от найденного золота сменяется деловой хваткой. — Значит, так. Завтра на рассвете — назад. В Благовещенск. Сдадим это, — я кивнул на золото, — скупщику. На вырученные деньги закупим все, что перечислили. Все до последнего гвоздя. И возвращаемся сюда. Быстро, пока кто не нашел нашу протоку.

Ваня насторожился.

— А если скупщик обманет? Цену сломит? Или в управлении прознают, что мы без вида на землю золото ищем? Обыщут, отберут…

— Вид на землю? — задумчиво произнес я.

Эвенк был прав — просто так мыть золото опасно. За такое и пулю можно получить. Нужно все оформить как следует. И как можно скорее.

— В городе этим и займемся, — сказал я. — Золото Амура будет нашим!

Решение было принято.

— Ладно, любоваться будем потом, — сказал я, с трудом отрывая взгляд от сияющей кучки. — Сейчас бы поесть.

Голод и в самом деле появился. Только какой? Обычный? Или голод, вызываемый золотой лихорадкой?

Вечерело. Кондратий вновь сходил на охоту, принес грибов и ягод. Сытная, почти животная усталость накрыла меня с головой, как теплая волна. После скудной похлебки и нескольких глотков душистого чая тело отказалось повиноваться, требуя одного — забыться. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в черную, липкую пустоту, — это затухающие угли костра и неподвижные, черные силуэты моих спутников, уже спящих мертвецким сном.

Мне снился странный, прерывистый сон. Я снова бежал от тигра, но ноги были ватными, а лес вокруг — беззвучным. И сквозь этот сон я чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Не один. Не два. Много.

Я застонал во сне, пытаясь заставить себя проснуться, но тело было парализовано глухой, уставшей немощью. Веки казались свинцовыми.

«Это сон, — промелькнула обрывчатая мысль, тонущая в пучине усталости. — Просто кошмар. Нагнал страху за день… Тигр… Еще сом этот… эвенк, гад… понарассказывал всякого…»

Но ощущение не проходило. Оно стало почти осязаемым, давящим. Я заставил себя приоткрыть глаза. Всего на секунду. Чтобы доказать себе, что никого нет.

Вокруг кромешная тьма. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом дремлющих углей. И тишина, звенящая в ушах после дневного гула реки.

И в этой тьме, прямо напротив меня, за потухшим костром, стояли они.

Призраки.

Четыре пары глаз.

Молчаливое наблюдение. И любопытство, смешанное с осторожностью.

Я замер, не в силах пошевелиться, не веря собственным глазам. Галлюцинация? Усталость? Или все же сон? Я попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но воздух не шел в легкие. Невольно вспомнились рассказы эвенка про духов леса.

Силуэтов я не видел — только эти четыре пары немигающих, неподвижных глаз, висящих в темноте. Они смотрели на меня. На Ваню. На Горбуна. На наш жалкий лагерь.

Прошла вечность. Или всего лишь мгновение.

Потом, без единого звука, не шелохнувшись, одна пара глаз медленно растворилась в темноте. Исчезла. Словно ее и не было.

За ней — вторая.

Я смотрел, завороженный, все еще надеясь, что это мираж, что я сплю.

Третья пара.

И последняя, четвертая, пропала, словно и не было.

Тьма сомкнулась. Ни шороха, ни щелчка. Только треск угля, далекий крик ночной птицы и бешеный стук моего сердца, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Я лежал, уставившись в то место, где только что были глаза, и не мог понять: привиделось мне это? Или было взаправду?

Утро было прохладным и туманным. Серая пелена стелилась по реке, скрывая противоположный берег и приглушая все звуки. Но в моей голове напротив, все было с той самой, обретенной накануне, кристальной ясностью. Туман сомнений и метаний рассеялся. Осталась только холодная твердая уверенность что делать дальше.

Мы сидели у тлеющего костра, доедая остатки вчерашней похлебки. Я посмотрел на своих спутников — угрюмого Ваньку и молчаливого, как скала, Горбуна.

— А вы… ночью ничего не видели? Не слышали? — осторожно спросил я.

Ваня поднял на меня испытующий взгляд, потом ткнул головой в сторону Горбуна:

— Я — как убитый спал. Абаахи, наверное, стражу держал. Он не спит, кажись, никогда.

Горбун, не отрываясь от своего занятия, медленно покачал головой.

— Ничего не слышал — тоже спал.

Я помолчал, глотая горький чай из жестяной кружки.

— А вот я… — начал я нерешительно, все ещё сомневаясь говорить или нет, — видел кое-что. Глаза. В лесу. Четыре пары. Светились.

Ваня замер с поленом в руке. Его лицо сразу стало серьезным.

— Какие глаза? Как угли? Красные?

— Нет, — покачал я головой. — Бледные. Мутно-белые. Как у слепого человека. Или… как у большой рыбы. А может и обычные — ночью сложно понять. Еще и в дреме был — сложно что-то разглядеть.

Эвенк тяжело вздохнул, отложил полено и со знанием дела ответил:

— Онки. Духи леса. Или мунгны. Духи воды. Они являются, когда чужой на их землю приходит. Смотрят, решают.

— Решают — что? — не удержался я, хотя уже жалел, что начал этот разговор.

— Жить тебе или нет, — без всякой дрожи в голосе, просто как о факте, сказал Ваня. — Если понравился — уйдут. Если нет… Ну, бывает, люди теряются. Или с ума сходят. Или к реке подходят и тонут сами. Это духи так решили.

Я с раздражением махнул рукой, отгоняя и его слова, и собственный ночной страх.

— Да ну тебя! Опять начинаешь? Ночью в лесу кто угодно может привидеться! Сова, например. Или просто луна так на влажные камни легла. Духи… — я фыркнул. — Хватит уже с меня этих сказок.

Ваня пожал плечами, снова принявшись за костер.

Горбун поднял на меня свои невидящие, уставшие глаза.

— Тигр — желтым светится, глаза у него. Или зеленым. Как трава. А белые… — он хмыкнул коротко и сухо. — Белых я не видел. И слава богу.

Его слова, такие же сухие и практичные, подействовали на меня сильнее, чем все мистические рассказы Вани. Если даже этот циничный каторжанин, видевший все круги ада, не стал сразу списывать все на сову или отблеск луны, значит, в его мире тоже было место для чего-то необъяснимого.

— Сегодня возвращаемся в Благовещенск, — сказал я, допивая чай.

Мои спутники оба подняли на меня глаза.

— Сдадим это, — я кивнул в сторону мешочка с золотом. — На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.

Ваня оживился первым.

— Я с тобой, барин! Меня найми! — выпалил он, чуть не поперхнувшись. — Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!

Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.

— Ваня, ты и так со мной!

Потом я посмотрел на Кондратия. Он молча глядел в огонь, его непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций.

— Кондратий? — позвал я его. — Ты что скажешь?

Он медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд.

— Тоже буду на тебя работать. Но… в город не поеду, — произнес он глухо. — Мне там делать нечего. Останусь тут.

Я удивленно приподнял бровь.

— Один? Здесь, в тайге?

— Не первый раз, — он мотнул головой. — Не пропаду. Год по лесу ходил. Пока вы с инородцем по лавкам будете бегать, я тут дело делать буду. — Он ткнул пальцем в сторону песчаной косы. — Место расчищу под лагерь. Золотишка к вашему приезду еще намою. Чтобы не с пустыми руками встречать.

В его словах была простая, суровая логика и деловая хватка. Это похвально.

Но мысль оставить его одного в этом месте вызвала легкую тревогу. Воспоминание о глазах, привидевшихся ночью, заставило меня вздрогнуть. Но я отогнал сомнения. Это был единственный здравый план.

— Ладно, — согласился я. — Пусть будет по твоему. Но оставляем тебе припасы. Спички, соль. И… будь осторожен. Место дикое.

Горбун лишь кивнул, принимая условия. Ни страха, ни восторга — лишь готовность к работе.

Через час мы были готовы к выходу. Я передал Кондратию почти все наши скромные запасы. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и твердой, как гранит.

— Через неделю, — сказал я ему на прощание. — Максимум десять дней. Жди.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к реке, к своему лотку. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в утреннем тумане.

Я закинул на плечи почти пустой рюкзак и посмотрел на Ваню.

— Пошли. У нас дела в городе.

Мы тронулись в путь, оставляя за спиной тихую, затянутую дымкой протоку, наш крошечный лагерь и одинокую, непоколебимую фигуру человека. Впереди была дорога, город, сделки, найм рабочих и начало большой игры.

Игра велась по-крупному, и ставкой было все.

Дорога до Благовещенска заняла полтора дня — пришлось дать крюка, чтобы обойти то место, где мы повстречали тигра. Каждый шаг отдавался в висках тревожной мыслью о мешочке, прижатом к телу. Он грел и жёг одновременно.

Город встретил нас громким гулом жизни, столь непривычным после таёжной тишины. Ваня, ведя меня за собой, петлял по узким улочкам, пока мы не вышли к казённому, солидного вида зданию из жёлтого кирпича с вывеской «Амурское Горное Управление».

— Здесь сдают, — буркнул эвенк, кивнув на неприметную дверь сбоку. — Чиновники тут — будь здоров. Своего не пустят. Цену ломают, но обмануть в открытую боятся. Не то что частные скупщики. Так что можно.

— А ты почему тут не сдал свое сэргэ, а ко мне пошел? — резонно спросил я.

— Мне нельзя, — ответил тот. — Убить могут. Я не с города. Увидят золото — по голове дадут и отберут все. Тут злой хозяин. Уже бил меня. Да и выпить сильно хотелось…

— Понятно… — хмуро ответил я. — Тогда жди тут.

Внутри пахло кислой капустой. Небольшая приёмная, отгороженная от посетителей высоким деревянным барьером с маленьким окошечком. За ним, склонившись над какими-то бумагами, сидел человек. Лет пятидесяти, в потёртом, но чистом вицмундире, с жидкими, зачёсанными набок волосами и блеклыми, ничего не выражающими глазами. Лицо бледное, будто он год не видел солнца, а тонкие, бескровные губы были сложены в выражение скучающего превосходства. Он что-то выводил пером в толстой книге, даже не глядя на вошедшего.

На столе стояла замасленная табличка: начальник Горного Управления Александр Николаевич Волконский.

«И этот тип побил эвенка?» — подумал я, с сомнением глядя на тонкие хилы руки Волконского.

— Чего надо? — процедил начальник, наконец подняв взгляд. В его глазах — привычная смесь презрения и скуки.

— Золото сдать хочу, — сказал я, подходя к окошку.

— Шлих или штыбовое? — чиновник лениво потянулся за весами.

— Самородок и шлих, — ответил я, развязывая мешочек и высыпая содержимое на медный поднос, который он просунул в окошко.

При виде самородка размером с куриное яйцо в его глазах на мгновение мелькнул живой интерес, тут же погасший под маской чиновничьей равнодушной процедурности.

— Так-с… — он взял самородок длинными, костлявыми пальцами, повертел его, поскреб ногтем. — Интересненько…

Потом перешел на песок — принялся аккуратно, с дотошностью бухгалтера, отделять крупинки от более крупных чешуек и сносить их на весы. Процесс занял минут тридцать. Всё это время он что-то бормотал себе под нос, записывая цифры в книгу.

— Общий вес… четыре тысячи четыреста сорок семь граммов с четвертью, — наконец изрёк он, откладывая перо. — Самородок — четыреста двенадцать граммов. Дробового золота — тысяча сто грамм. Остальное шлих. Проба высокая, амурское, чистое.

Он посчитал что-то на счётах, костяшки щёлкнули с сухим, окончательным звуком.

— По расценке казны… три рубля шестьдесят семь копеек за золотник. — Он посмотрел на меня, ожидая вопроса «сколько это будет», но я кивнул, стараясь сохранить вид понимающего человека. Золотник — это 4,26 грамма. Ведомо мне это было из каких-то закромов памяти нового тела.

— Итого… — он снова щёлкнул счётами. — За самородок, дробовое и шлих… Всего причитается три тысячи восемьсот тридцать один рубль тридцать копеек. За пробирование, плавку и казённые расходы удерживается тридцать восемь рублей тридцать одна копейка. К выдаче — три тысячи семьсот девяносто два рубля шестьдесят девять копеек.

Сердце ёкнуло. Даже мне, не особо еще разбирающемуся в здешних расценках, стало понятно — это колоссальное состояние. На эти деньги можно купить добротный дом в городе, несколько лошадей, или же, как я и планировал, полностью экипировать крупную артель на всё лето.

Чиновник заполнил несколько бланков, сунул мне один из них под расписку и стал отсчитывать деньги. Он не стал выдавать огромную сумму наличными, а выписал два билета Государственного банка — один на три тысячи рублей, другой на оставшуюся сумму, и отсчитал шестьдесят копеек серебром.

— Считайте, — сухо сказал он, просовывая деньги через окошко.

Я пересчитал купюры. Они были хрустящими, новыми, пахли типографской краской. Я сунул их во внутренний карман, кивнул чиновнику и развернулся к выходу.

— Барин!.. — только и смог выдохнуть Ваня, узнав сколько удалось получить. — Это ж сколько же водки можно купить!..

— Это, Ваня, — сказал я, хлопая по карману с деньгами, — не на водку. Это — на будущее. Теперь пошли. Нам нужно купить всё, о чём договаривались. И найти людей. Настоящих работяг. Дело начинается.

Следующий день я посвятил не покупкам, а куда более важному делу — изучению правил игры. Я понимал, что можно иметь сколько угодно золота, но без законного права на землю всё это — воровство, за которым рано или поздно придут казаки с нагайками или чиновники с ордером на арест. А план был долгосрочный — коль жизнь моя теперь такая, новая.

Я отправился в городскую публичную библиотеку, что располагалась в одном из казённых зданий, и затребовал подшивки местных газет, а также «Свод законов Российской империи» и всё, что касалось землеустройства в Амурской области.

Пыльные фолианты и серые, пахнущие дешёвой бумагой газетные листы открыли мне не радостную картину. Информация, которую я по крупицам собирал из сухих казённых фраз и объявлений, сводилась к следующему.

Земля здесь не продавалась. Во всяком случае, не так, как я привык думать. Она была казённой. Всё Амурское казачье войско, все переселенцы, все купцы — все они лишь пользовались наделами, дарованными им государством за службу, верность или с целью освоения края.

Мой статус купца, пусть и не самого крупного, давал мне некоторую фору. Я мог претендовать на участок. Но не в собственность. Только в аренду или «во временное пользование» под конкретные цели — устройство фабрики, завода или промысла.

Но… везде есть свое «но». Тут оно тоже имелось.

Во-первых, нужно учитывать верноподданность и лояльность. Это главный критерий. Любой намёк на сомнения в преданности престолу — и дорога к любым благам закрыта.

Во-вторых: цель. Нужно чётко обосновать, зачем мне земля. «Добыча золота» — цель подходящая, но требующая особого разрешения от Горного управления. А с этим могут возникнуть проблемы.

Третье. Казачьи земли. Туда лучше даже не соваться. Казачество здесь — государство в государстве, со своими законами и круговой порукой. Можно легко лишиться головы, причем в прямом смысле.

Ключевая фигура во всем этом деле — Амурский генерал-губернатор. Всё решалось через его канцелярию. Всё упиралось в его личное разрешение.

Я откинулся на спинку стула, глядя на свои заметки. Мысли работали быстро. Покупать землю в собственность — несбыточная мечта. Просить в дар — бессмысленно, я не переселенец и не казак. Остается один путь — аренда.

Впрочем. Даже это меня устраивало и было идеально. Аренда давала законное право на пользование участком, но не накладывала на меня тяжкого груза собственника, за которого нужно было нести полную ответственность. Я мог бы, образно говоря, «взять в аренду» ту самую протоку и прилегающий участок под разработку «песчаного карьера» или «добычу строительных материалов». А уж что я там буду реально мыть — это моя хозяйственная деятельность.

Решение созрело быстро и чётко. Я закрою вопрос с наймом рабочих и закупкой снаряжения, а затем сразу же отправлюсь в канцелярию Генерал-губернатора с прошением об аренде конкретного участка казённой земли под устройство промышленного промысла. Нужно будет подготовить убедительное прошение, возможно, заручиться чьими-то рекомендациями и, конечно, быть готовым к выдаче «благодарности» чиновникам на пути этого прошения.

Вечером, в номере гостиницы, я разложил на столе свои записи и свежие газеты, купленные по пути. Имя «барон Андрей Николаевич Корф» встречалось в них часто. Основатель Хабаровки, человек военный, решительный, с репутацией энергичного администратора, радеющего за развитие вверенного ему края. Но при этом — царский сатрап, фигура высочайшего ранга, окружённая непроницаемым кольцом чиновников и адъютантов.

Просто так постучаться к нему в двери было бы безумием. Меня бы даже не выслушали. Нужен ключ. Нужен предлог для неформальной, но легитимной встречи — именно на таких встречах и решается самое главное. Уж я то, директор крупной строительной фирмы, знаю это!

Я вспомнил нравы эпохи. Всё решали связи, протекция и… благотворительность. В кармане у меня лежал билет на пять тысяч рублей — сумма по нынешним меркам астрономическая. Есть где развернуться.

План начал вырисовываться. Чистый, почти безупречный.

На следующее утро я отправился не в лучшую лавку готового платья в Благовещенске. Через час я вышел оттуда в новом, отлично сидящем сюртуке тёмно-синего сукна, с белоснежной сорочкой и галстуком. Теперь я выглядел как респектабельный, преуспевающий делец, а не как запылённый старатель.

Затем я нанял самого дорогого и представительного извозчика и велел ехать в редакцию самой влиятельной местной газеты.

— Я желаю сделать крупное пожертвование на благоустройство города, — заявил я редактору, немолодому человеку в пенсне. — На учреждение стипендии для детей-сирот или на строительство нового приюта. Я слышал, его превосходительство господин генерал-губернатор уделяет этому особое внимание. Я хотел бы лично вручить взнос и обсудить детали. Как полагаете, как лучше уведомить канцелярию его превосходительства о моём намерении?

Редактор, увидевший перед собой солидного купца, проникся уважением (тем более что в добавок к вежливому обращению редактор так же получил и десять рублей под папку). Через час один из его сотрудников, бывший чиновник, снабдил меня исчерпывающей инструкцией и написал черновик прошения на имя Его Превосходительства господина Генерал-Губернатора барона Корфа.

В нём я, купец такой-то, восхищённый мудрым управлением краем и движимый желанием послужить на пользу Отечества и малой родины, изъявлял готовность внести тысячу рублей (цифра была указана чётко) в фонд благотворительного заведения по выбору Его Превосходительства и просил оказать мне высокую честь аудиенции для вручения означенной суммы и обсуждения дальнейших путей развития благотворительности в крае.

Это была идеальная ловушка для любого высокопоставленного чиновника. Отказать означало — проявить пренебрежение к благому делу, сиротам и крупной сумме. Принять — получить возможность заявить о себе в прессе как о меценате и радетеле за народ. А для меня это был единственный шанс попасть в кабинет к Корфу на законных основаниях, минуя кипы бюрократических препон.

Я отправил прошение через наёмного курьера прямо в хабаровскую резиденцию, приложив свою визитную карточку. А затем начал ждать.

Пока из Хабаровки не было ответа, я решил не терять времени. С Ванькой мы отправились на городской базар — шумный, пёстрый и дурно пахнущий мирок, где можно было купить всё: от гвоздя до коровы и, с большой вероятностью, подхватить вшей.

Я составил в уме чёткий список, разделив его на две части: то, что можно купить прямо здесь, на базаре, и то, что придётся заказывать у ремесленников — плотников и кузнецов.

— Слушай внимательно, — сказал я Ване, продираясь через толпу. — Ты знаешь цены и качество. Я буду торговаться, ты смотри и кивай, если всё честно. Если пытаются надуть — хмурься и говори, что видел дешевле.

Ваня, для которого базар был родной стихией, оживился и деловито кивнул.

Наша охота началась.

У кузнеца мы заказали десять кайл и пять ломов с закалёнными наконечниками. Кузнец, могучий детина с опалёнными волосами, изначально запросил за лом три рубля.

— Иван, — сказал я, поворачиваясь к эвенку. — Разве на Ниманском прииске не по два с полтиной брали? И сталь крепче была.

Ваня мрачно хмыкнул:

— Там торговали по два рубля, и то дорого.

Торг был недолгим. Сошлись на двух двадцати за лом и полутора за кайлу.

У тележника присмотрели две крепкие телеги на железном ходу и с деревянными колёсами, обитыми железными обручами. Хозяин, лукавый старик с глазами-щелочками, клялся, что телеги выдержат любую поклажу. Ваня молча ткнул пальцем в треснувшую ось у одной из них. Цена тут же упала на четверть.

Потом пошли по мелочи: лопаты (широкие и узкие), деревянные носилки, десять бочек для воды, десяток вёдер, железные тазы для первичной промывки. На каждом шагу Ваня ворчал, нюхал дерево, щупал металл и закатывал глаза от «грабительских» цен. Я вёл себя как скупой, но справедливый хозяин, готовый платить, но только за качество.

Самым важным приобретением стал промывочный шлюз. Его пришлось заказывать у плотника, мы нашли мастерскую на окраине. Я, — не без помощи подсказок эвенка, — нарисовал ему схему: длинный деревянный жёлоб с поперечными брусками-рифлями на дне. Плотник, бородатый мужик в фартуке, почесал затылок.

— Штука хитрая, — сказал он. — Делал такие для казённых приисков. Дорого выйдет.

— У меня не казна, но деньги есть, — парировал я. — Нужно крепко и без обмана. И чтобы разбирался на секции для перевозки.

После получаса торга и чая с сахаром мы договорились о цене и сроке.

В галантерейной лавке купили десяток прочных кожаных мешочков со шнурками — для золотого песка, несколько пар крепких рукавиц, вощеную парусину для тента и новый замшевый мешок — на смену тому, что был истрепан в тайге.

Ваня тащил все это с видом заправского приказчика, без устали торгуясь и ругаясь с продавцами на их же языке. К концу дня наши телеги, припаркованные на постоялом дворе, ломились от снаряжения. Мы закупили всё по списку, а главное — сделали это быстро и, я был уверен, по максимально выгодной цене благодаря моей хватке и Ваниной дотошности.

Осталось самое сложное — найти людей. Но для этого нужно было уже иметь на руках документ на землю. Без этого любая артель выглядела бы просто бандой воров, и ни один серьёзный работник к нам не пошёл бы.

День выдался удачным. Мы сходили еще до базара — докупили кое-чего по мелочи. Телеги были загружены, поставщики предупреждены о скорой отправке. Мы с Ваней уже направлялись к постоялому двору, обсуждая, где бы хорошо поужинать, чтобы отметить начало дела. Я свернул в короткий проулок, чтобы срезать путь, и почти сразу понял, что совершил ошибку.

Меня тут же окружили. Воздух, только что наполненный базарным гамом, стал тихим и густым. Из-за угла сарая вышли двое, перекрыв выход из переулка. Сзади послышался скрип сапог по утрамбованной земле. Я обернулся — нас уже замыкали ещё трое.

Их было пятеро. Не уличная шпана, а крепкие, плечистые мужики с бычьими шеями и привычными к тяжёлой работе руками. Один, с лицом, изуродованным оспой, медленно пощёлкивал костяшками пальцев. Другой, молодой и вертлявый, перебрасывал с руки на руку тяжёлую дубинку. Третий, самый старший, с сединой в щетине и холодными, свинцовыми глазами, стоял чуть поодаль, прислонившись к забору. Он был главным, это было понятно без слов. Он молча курил самокрутку, и его спокойствие было страшнее угроз его подручных.

— Постой, купец, — сипло сказал вертлявый, преграждая путь. — Не спеши.

Ваня съёжился, его рука потянулась за пояс, где обычно носил нож, но сейчас его там не было.

Главарь, не двигаясь с места, медленно выдохнул дым.

— Слышали мы, у тебя, голубчик, барыши на руках есть, — произнёс он тихим, хриплым голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Крупные. Золотом казённым пахнут. Нехорошо это — одним всё, другим ничего. Думаешь, справедливо?

Оспенный ткнул пальцем в мою грудь.

— Поделись, купчина. По-хорошему. А то ведь… — он осклабился, показывая кривые жёлтые зубы, — по-плохому выйдет. Больно будет.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок. Они знают. Знают про деньги. Знают, откуда они. И коли упомянули золото, то понятно откуда пошла утечка информации. Значит, тот бледный чиновник в Горном управлении — Александр Николаевич Волконский, будь он неладен! — не просто так скучал. Он был глазами и ушами городского дна. Слил информацию громилам и получил свою долю за «услугу».

Мы стояли вдвоём против пятерых. Стены глухих сараев по бокам. Выходы перекрыты. Засада…

Мои мышцы напряглись сами собой, дыхание стало глубже. Я мельком посмотрел на Ваню — его глаза были полны животного страха, однако надо отдам ему должное, не смотря на страх, он сжал кулаки, готовый драться.

Главарь отшвырнул окурок, который яркой точкой описал дугу в сгущающихся сумерках.

— Ну что, решай, купец. Кошелёк или морда?

Адреналин ударил в голову, смывая страх. Вариантов не было. Отдать деньги — значит потерять всё, что было завоёвано с таким трудом. Значит, подписать себе и Ване смертный приговор где-нибудь в следующем переулке. Эти люди не оставляли свидетелей.

Значит, придётся драться.

Мысль пронеслась в голове со скоростью электрического разряда. Отдать деньги и спастись не получится — громилам свидетели ни к чему. Нас убьют, прямо здесь, в этом закутке, при любом раскладе. Просить пощады тоже бессмысленно. Да и не в моих принципах. Значит, драка. Но против пятерых… Нужно действовать быстро, жестоко и неожиданно. Первый удар — по главному. Без лидера стая ослабнет.

Взгляд главаря был спокоен и уверен. Он уже мысленно считал деньги. Его рука потянулась за пазуху, вероятно, за ножом. Оспенный похабывал в метре от меня, а вертлявый с дубинкой переминался с ноги на ногу.

Я не дал им закончить их представление.

Вместо того чтобы отступить или заговорить, я резко, как пружина, сорвался с места. Не назад, не в сторону, а прямо на главаря. Мое движение было настолько внезапным, что его поросячьи глазки лишь успели расшириться от изумления.

Бить кулаком? Конечно же нет, это было бы бесполезно против такой махины. Всё моё тело, вся инерция броска ушла в жесткий, точечный удар локтем ему в челюсть. Это был грязный приём из забытых уроков самообороны девяностых, но здесь и сейчас правила были совсем другие.

Раздался глухой, хрустящий щелчок, похожий на звук ломающейся толстой ветки. Глаза главаря полезли на лоб, полные не боли даже, а дикого, животного непонимания. Он схватился за лицо, издавая хриплый, пузырящийся звук, и медленно, как подкошенный, осел на землю, судорожно хватая ртом воздух, которого не мог вдохнуть.

Наступила доля секунды гробовой тишины. Смятение и удивление. План нападения бандитов рухнул в одно мгновение. А вы что думали в сказку попали?

Эта пауза мне и была нужна. Оспенный, стоявший ближе всех, опомнился первым. С диким рёвом он рванул на меня, пытаясь обхватить и повалить. Я не стал уворачиваться. Вместо этого я встретил его, сделав шаг вперёд, и всадил ему колено в пах со всей силы. Его рёв превратился в визгливый, женский всхлип. Противник сложился пополам, и моё колено, уже по инерции, жёстко встретилось с его лицом. Послышался противный хруст носа. Оспенный рухнул на грязную землю, катаясь и хватаясь за окровавленное лицо.

— Ах ты сука! — завизжал вертлявый с дубинкой.

Он замахнулся. Но его движение было размашистым, неумелым. Я не стал отскакивать — вместо этого резко нырнул под его руку. Левой рукой перехватил локоть противника, а правой со всей силы врезался ему под ребра, прямо в печень.

Противник ахнул, и из его рта вырвался сдавленный стон. Дубина упала на камни.

Я не стал останавливаться — второй короткий, хлёсткий удар в солнечное сплетение вышиб из него остатки воздуха. Громила отлетел к забору и сполз по нему, силясь вдохнуть и давясь кашлем.

Всё это заняло не больше десяти секунд. Трое лежали: один хрипел, захлёбываясь собственной кровью, второй стонал, зажимая разбитое лицо, третий сипел, пытаясь набрать воздуха в лёгкие.

Я стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Руки гудели, в ушах стоял звон. Адреналин лился по венам раскалённым металлом. Я повернулся к оставшимся двум. Они стояли в ступоре, не веря своим глазам. Их взгляды метались от меня к своим поверженным товарищам. В глазах не было уже ни злобы, ни жажды наживы — только чистый, животный ужас.

Я сделал шаг в их сторону. Всего один. Но они, как по команде, синхронно отпрыгнули назад, подняв руки в защищающем жесте.

— Стой! — сипло крикнул тот, что был постарше, мужчина с обветренным лицом и испуганными глазами. — Сто-ой! Не надо! Мы уходим!

— Мы ничего не хотели! — запинаясь, добавил второй, тщедушный парень, больше похожий на подмастерье, чем на бандита. — Он нас заставил! — он кивнул на хрипящего на земле главаря.

Я не расслаблялся, продолжая дышать глубоко и ровно, следя за их руками. Моя поза говорила сама за себя — я был готов продолжить, если понадобится.

— Поднимите своих товарищей.

Те удивились, но повиновались. Все пятеро теперь с опаской смотрели на меня, с трудом держась на ногах.

— Хотели напасть на меня и отобрать деньги? — спросил я, медленно вытирая окровавленные костяшки пальцев о брюки. — Значит, я так понимаю, они вам нужны.

Старший, с обветренным лицом, молча кивнул, не понимая, к чему я клоню. Его взгляд метался между мной и своим хрипящим предводителем.

— Понимаю, деньги всем нужны. Но деньги можно заработать гораздо более безопасным трудом и без большого риска получить в морду, — я красноречиво глянул на свой кулак. Мужики потупили взоры.

Что ж, это хорошо. Пора их еще раз встряхнуть.

— Хотите… работать на меня? — оглушил я их своим предложением. — Будете честно выполнять порученную работу — будете получать деньги. Не рискуя схватить пулю в лоб или срок на каторге.

В их глазах читалось полное непонимание. Такое развитие событий не укладывалось ни в какие их воровские схемы.

— Работать? — переспросил тщедушный парень, морщась, будто от горького лекарства. — А что… что надо делать?

— Уж точно не махать кулаками! Это у вас получается плохо, — я усмехнулся, глядя на их поверженных товарищей. — Будем мыть золото. Впрочем, кто знает — может и кулаками придется помахать. Работа не самая безопасная!

Глаза бандитов расширились. Золото! Это слово манило многих.

— Мыть? — облизнув губы, прошептал старший, и в его голосе впервые пробилась не жадность, а робкая, невероятная надежда. — И… много?

— Хватит всем, — ответил я коротко и уверенно. Я не соврал. Тридцать грамм с поверхности за полдня говорили сами за себя. С командой даже таких оборванцев мы сможем вскрыть пласт и добраться до настоящей жилы.

Они переглянулись. Безмолвный диалог длился несколько секунд. Они оценивали мое предложение, мой странный поступок, мою силу. Они видели поверженных товарищей и понимали, что у них нет выбора. Но теперь этот выбор был не между жизнью и смертью, а между голодным воровским существованием и шансом на безбедное существование. Вполне неплохой выбор.

— Ладно, — наконец, хрипло выдохнул старший. — Мы согласны. Батько, — он кивнул на хрипящего главаря, — ему доктор нужен. Серьезный.

— Это ваши проблемы, — холодно парировал я. — Через день, на рассвете, будете здесь. С сумками. Берите теплые вещи, сменное белье, рукавицы крепкие. Провизию и инструмент обеспечу я. Опоздаете — уйдем без вас.

Они снова кивнули, уже более уверенно, подхватили своего вояку и, почти не глядя на меня, потащили его прочь, скрывшись за углом. На земле остались лишь пятна крови и сломанная дубинка.

Только тут из-за бочки, где он затаился в самом начале драки, выскочил Ваня. Его лицо было бледным, глаза выпучены от ужаса и непонимания.

— Хозяин! Да ты рехнулся⁈ — выпалил эвенк, не скрывая паники. — Это же бандиты! Упыри оспенные! Они нас ночью же и прирежут, как только руки до золота доберутся! Зачем ты их брать вздумал⁈

Я тяжело вздохнул, разминая ноющую руку. Тело начинало ломить от ушибов.

— Успокойся, Ваня. Садись.

— Какое успокойся! Они же…

— Они напали от безысходности. От голода. Оттого, что другого выхода не видели. У них нет денег, нет дома, нет будущего. Один путь — на каторгу или на виселицу. Вот и пошли на крайности.

Я помолчал, давая ему осознать это.

— Я дал им другой выбор. Не подачку. Не милостыню. А работу. Шанс. Тяжелый, каторжный труд, но за него будут платить. Честно.

— Но они же предадут! Обязательно! — не унимался эвенк, но в его голосе уже было меньше уверенности.

— Нет, — покачал я головой. — Не предадут. Потому что я предложил им не просто деньги. Я предложил им долю. Участие. Они видели, что я могу сделать с теми, кто на меня нападает. А теперь увидят, что я могу дать тем, кто со мной работает. Страх — плохой союзник. Но выгода… выгода скрепляет надежнее любой клятвы. Они будут знать: предадут меня — потеряют всё. А будут работать — получат больше, чем могли унести, ограбив меня сегодня.

И я это знал точно — многолетний опыт работы руководителем на стройке имелся за плечами. Конечно, за такими работничками нужен глаз да глаз, но если задуманное получится, то эти ребята будут стоит двоих каждый.

Ваня молчал, переваривая мои слова. Его взгляд стал более вдумчивым.

— Они сильные, — добавил я. — Грубые, отпетые, но сильные. Им не страшен труд. Им страшно беспросветное будущее. Мы дадим им будущее. И они будут верны тому, кто его дал. Они не подведут. Поверь мне.

Я не был в этом до конца уверен, конечно. Это был рискованный расчет, игра на отчаянии и алчности. Но в этих диких краях иначе было нельзя. Люди здесь ценились на вес золота, особенно те, кто мог работать и драться.

Ваня тяжело вздохнул и потер лицо ладонями.

— Ну, хозяин… Ты либо очень мудрый, либо очень безумный. Не знаю даже, что страшнее. Ладно. Как скажешь. Только спать будем по очереди, а? И ружье под боком.

Я хмыкнул.

— Это в любом случае не помешает.

Мы молча собрали свои нехитрые пожитки. Предстояло еще многое сделать.

Вечерний покой в моей избе был нарушен негромким, но настойчивым стуком в дверь. Отложив потрепанный журнал (как же тяжело читать со всеми этими «ятями» и «ерами»!), я открыл. На пороге стояла Авдотья, моя кухарка.

— Барин, вам… письмецо, — прошептала она, протягивая его как будто боялась обжечься небольшой, но удивительно качественный конверт из плотной, кремовой бумаги. — От самого… из резиденции. Казак в форме прискакал, лично в руки велел передать.

Я взял конверт. На нем каллиграфическим, с вензелями, почерком было выведено:

На следующее утро я, приведя себя в порядок и надев тот самый новый сюртук, с твёрдым намерением отправился в канцелярию Генерал-губернатора. В кармане лежало прошение, составленное со всей возможной тщательностью и юридической грамотностью — спасибо моему богатому прошлому опыту. Остался последний шаг. А потом…

Я с трудом подавил в себе желание помечтать насчет огромного богатства. Нет, еще рано делить шкуру неубитого медведя. Сначала — оформить все как полагается.

Канцелярия располагалась в том же казённом здании из жёлтого кирпича, но вход был уже с парадного крыльца. Внутри стоял плотных запах плесени и старого дерева. Чиновники в мундирах неспешно сновали по коридорам с папками под мышкой, их лица были выученно-бесстрастны.

«Ничего не меняется!», — ухмыльнулся я, поймав себя на мысли, что поменяй этим чинушам одежды на пиджаки, дай сотовые телефоны, то они вполне смогут работать где-нибудь в офисе какого-нибудь государственного управления.

Я подошёл к дежурному, сидевшему за высоким конторским столом, и собирался было представиться, как он, взглянув на меня, спросил:

— Господин Громов? По вам уже поступило распоряжение. Его превосходительство изволил наложить устную резолюцию на ваше прошение. Пожалуйте, — он сделал рукой жест в сторону одного из кабинетов.

Я, несколько ошеломлённый такой оперативностью, направился куда указано. Видимо, две тысячи рублей на благотворительность сделали своё дело, пробудив в бюрократическом аппарате невиданную прыть. Да и вчерашний разговор напрямую с Генерал-губернатором не прошел бесследно. Это хороший знак.

Но едва я двинул по коридору, как в полутемном, высоком коридоре, устланном потертым ковром, я столкнулся с соперником буквально нос к носу.

Огнев.

Тот самый, с кем мы вчера сцепились на выходе. Его еще здесь не хватало!

Увидев меня, он на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся холодным любопытством, а затем и лёгкой насмешкой.

— Ба, ба, ба! — раскатисто произнёс он, нарушая канцелярскую тишину. — Кого я вижу! Неужели тоже с прошением к его превосходительству? Или, может, вчерашнего шампанского не хватило, пришел документы на булочную лавку подать?

Я почувствовал, как по спине пробегают мурашки раздражения, но сдержался. Нет, драться тут, в канцелярии, точно не нужно. Да и вообще, лучше игнорировать этого придурка. Сейчас главное — документ.

— Я по своему делу, господин Огнев, — холодно парировал я, пытаясь обойти его. — Не смею вас задерживать.

Но он сделал шаг, блокируя путь, и с напускной любезностью, за которой сквозила издевка, обратился к дежурному чиновнику, вышедшему из-за стола:

— А ну-ка, голубчик, доложи, что Николай Семёнович Огнев прибыл для оформления бумаг на участок номер семнадцать по Протоке. Дело срочное, я жду.

Сердце у меня упало и замерло. Протока? Участок номер семнадцать? Это же именно тот клочок земли, что я просил!

Чиновник, подобострастно согнувшись, юркнул в кабинет. Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как уверенность сменяется леденящим ужасом. Неужели Корф меня обманул? Или это чудовищное совпадение?

Через минуту чиновник вернулся, держа в руках запечатанный сургучом конверт. Он нервно покосился на меня, потом на Огнева.

— Господин Огнев… насчет участка семнадцать… — чиновник замялся, переступая с ноги на ногу.

— Ну? Говори, чего встал? — буркнул Огнев, теряя терпение.

— Дело в том, что… он уже оформлен. Вчера вечером по личному распоряжению его превосходительства. Вот документы… — и чиновник, не глядя мне в глаза, протянул конверт… мне.

Наступила гробовая тишина. Я медленно взял конверт.

Лицо Огнева стало меняться с пугающей скоростью. Сначала на нем застыла маска полного непонимания. Потом щеки начали наливаться густой, багровой кровью. Маленькие глазки выкатились от бешенства.

— ЧТО⁈ — его рев оглушительно грохнулся о своды коридора, заставив чиновников высунуться из дверей. — Что ты сказал, червяк⁈ Оформлен⁈ НА КОГО⁈

Он рванулся к чиновнику, схватив его за воротник мундира. Тот затрясся от страха.

— Н-на господина Громова, ваше в-высокоблагородие! По высочайшему повелению губернатора! Я н-ни при чем!

Огнев оттолкнул его так, что тот едва удержался на ногах. Затем он медленно, как медведь перед прыжком, повернулся ко мне. Его дыхание стало хриплым, свистящим. Весь его вид был воплощением животной, неприкрытой ненависти.

— Так… — прошипел он, и капелька слюны полетела из уголка рта. — Так вот оно что… Громов… Булочник… Тебе это просто так не сойдет!

Он сделал шаг ко мне, сжимая свои короткие, толстые пальцы в кулаки. Я и не думал отступать.

— Дело решенное, господин Огнев, — четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Документ у меня. Все законно.

Это слово «законно» добило его окончательно. В его глазах что-то оборвалось. Ярость сменилась холодной злобой. Он выпрямился, поправил сюртук. Но взгляд его был страшнее любого крика.

— Хорошо, Громов, — его голос внезапно стал тихим и шелковым. — Очень хорошо. Ты выиграл сегодня. Бумажку свою получил. Поздравляю, — он улыбнулся. Улыбка была узкой, как лезвие ножа, и совершенно недоброй. — Желаю тебе… огромных успехов на твоей новой земле. Искренне желаю. Уверен, мы еще услышим о твоих… подвигах. Очень скоро.

Он повернулся и, не сказав больше ни слова, тяжело зашагал прочь по коридору.

«Вот ведь мартышка!» — подумал я, провожая его взглядом.

Встреча с нанятыми «работниками» была назначена на утро у городской пристани. Воздух был холодным и влажным, над Амуром стелился густой туман, в котором тонули очертания барж и лодок. Я, нервно постукивая пальцами по рукояти ножа, смотрел, как из предрассветной мглы появляются пятеро. Они шли молча, неся свои нехитрые свертки. Двое из тех, кого я помнил по переулку, — старший с обветренным лицом, которого звали Степан, и тщедушный парнишка Артем. С ними были еще трое — такие же угрюмые и крепкие, с колючими, недоверчивыми взглядами. После вчерашней потасовки лица у все помятые.

— Не проспали, — сухо констатировал я, окидывая их взглядом. — Это уже хорошо.

— Обещали — значит, пришли, — хрипло ответил Степан. — Где работа, там и мы. Только кормить будешь исправно. И платить.

— Кормить буду. И платить. Но смотрите, — я сделал шаг вперед, и вся пятерка инстинктивно напряглась, — первый же срыв, первая же попытка стянуть что-то или сачковать — и конец. Вылетите без гроша в кармане. А если попробуете мстить… — я не стал договаривать, дав им самим додумать. По их лицам было видно, что они поняли.

Эвенк Ваня, нервно ежась от присутствия этой компании, указал на причаленную к свае неуклюжую, но вместительную плоскодонную баржу с небольшим парусом — «карбас».

— Вот он. Хозяин сторговался. На нем и пойдем. Все поместится.

Погрузка заняла несколько часов. Мужики, привыкшие к физическому труду, проворно затаскивали на широкий палубу тюки с провизией, ящики с инструментом, бочки. Скрежет железа, тяжелое дыхание, лаконичные команды Степана — все это под мерный плеск мутной амурской воды.

— Говорил же, отличные работники! — не сдержался я.

Эвенк лишь пожал плечами.

Наконец, последний тюк был уложен, и карбас, тяжело осев в воду, был готов к отплытию.

Путь вниз по Амуру занял полтора дня. Пейзажи за бортом сменялись величественные и однообразные: бескрайняя вода, поросшие лесом берега, изредка — одинокие рыбацкие станы. Мои «работники» постепенно оттаивали. Они сидели на палубе, щурясь на солнце, курили самокрутки из общего кисета. Я видел, как они украдкой перешептываются, поглядывая то на меня, то на Ваню, который старался держаться от них подальше. Но открытой вражды не было — лишь настороженное любопытство.

Без приключений не обошлось.

…Сначала это был лишь тёмный вал на горизонте, едва заметный под низким свинцовым небом. Воздух, ещё недавно тёплый и неподвижный, вдруг замер, словно притаившись. Даже птицы умолкли. Лишь Ваня, сидевший на носу и жевавший вяленую рыбу, насторожился, подняв голову и с беспокойством глядя на воду.

— Барин, — обернулся он ко мне, и в его голосе прозвучала тревожная нота, — не к добру. Вода зря не темнеет.

Я ещё не понимал, но доверял его чутью. «Карбас» — утлая, плоскодонная баржа, гружённая до предела людьми, инструментом и припасами, — казалась сейчас предельно уязвимой. Наёмники начали вполголоса перебрасываться шутками, глядя на приближающуюся тень. Опасности не боялись. Да и понимали ли вообще?

— Штормует, — мрачно заключил эвенк, и в тот же миг первый порыв ветра ударил по парусу с глухим хлопком. Лодку качнуло, и шутки мгновенно смолкли.

Ещё через минуту на нас обрушился ад.

Небо раскололось, и хлынул ледяной, режущий дождь. Ветер завыл, поднимая волны, не океанские валы, но для нашего карбаса вполне ощутимые. Первая же волна с оглушительным грохотом перекатилась через борт, заливая ноги ледяной водой и заставляя лодку жалобно заскрипеть.

— Черпаки! Берите черпаки! — закричал я, но мой голос потонул в рёве стихии.

Паника вспыхнула мгновенно. Один из рабочих, здоровенный детина по кличке Медведь, с дикими глазами вцепился в борт, заорал что-то нечленораздельное. Двое других заметались, лишь расплескивая воду под ногами. Лодку начало бросать и крутить, доски заскрипели так, что казалось, вот-вот переломятся.

— Сидеть! Не двигаться! — рявкнул я, пытаясь перекричать бурю, но это не помогло. Городские жители, вчерашние бандиты, оказались беспомощны перед лицом разъярённой реки.

Именно тогда я понял — сейчас мы все погибнем. Либо перевернёмся, либо нас разобьёт об одну из карчей — подводных мёртвых стволов, которых полно в Амуре.

— Ваня! Руби парус! — скомандовал я, пробираясь к корме, где болтался руль. — Вы все! Ложись на дно и хватайся за банки и бочки! Кто встанет — за борт выбросит!

Эвенк, не раздумывая, взмахнул своим длинным ножом. Полотно паруса с треском рухнуло, и лодку сразу же перестало так яростно кренить. Но её продолжало нести по воле волн.

— Топляк! Прямо по носу! — вдруг завопил один из рабочих, тыча пальцем вперёд.

Из воды, словно копьё, показался обломок огромного ствола. Нас несло прямо на него.

Я рванул к багру, упираясь ногами в скользкие доски. Навалился. Лодка, неповоротливая от груза, медленно, мучительно начала разворачиваться. Казалось, мы вот-вот коснёмся бортом этой подводной ловушки.

— Греби! — заорал я тем, кто был ближе к вёслам. — Греби, чёрт вас дери, если жизнь дорога!

Ваня, бросившись к одному из вёсел, своим примером заставил двух других рабочих схватиться за остальные. Загребли отрывисто, не в такт, но это все равно дало нужный толчок. Карбас, содрогаясь, пронёсся в паре метров от страшного обломка.

Вода продолжала хлестать. Мы все были мокрые до нитки, зубы стучали от холода. Но первая, слепая паника прошла, сменившись тупой, животной решимостью выжить. Я стоял у руля, пытаясь удерживать лодку поперёк волн, чтобы её не перевернуло. Ваня, крича на своём гортанном языке, показывал гребцам, как работать вместе.

Это был кромешный хаос, растянувшийся на вечность. Каждая минута могла стать последней. Руки затекали от нечеловеческого напряжения, спина горела. Но постепенно, очень постепенно, между нами начало возникать что-то вроде слаженности. Мои команды, переданные через Ваню, выполнялись. Гребцы, хоть и сбиваясь, но уже гребли, а не молотили по воде в истерике.

И так же внезапно, как и началось, ненастье пошло на убыль. Ветер стих, дождь превратился в моросящую изморось, а свинцовые тучи на востоке стали разрываться, пропуская первые лучи заходящего солнца. Волны улеглись, и Амур снова стал великим и спокойным, словно и не бушевал только что.

Мы молча сидели в промокшей лодке, отдышиваясь, глядя друг на друга полными немого вопроса глазами. Вода на дне хлюпала. Было холодно, промозгло. Все мы невероятно утомились.

Я обошёл команду, похлопал по плечу гребцов, проверил, целы ли остальные. Медведь, тот самый здоровяк, что впал в ступор первым, смотрел на меня теперь не с пустым ужасом, а с уважением.

— Выдюжили, — хрипло сказал я, встречаясь взглядом с Ваней.

Тот лишь кивнул, выжимая воду из своих волос.

Никто не сказал ни слова благодарности. Не было в этом нужды. Мы все вместе прошли через огонь и воду. И в этих молчаливых взглядах, в этой общей усталости, рождалось нечто новое. Уже не просто группа наёмников, а команда, которую возглавлял человек, не растерявшийся в шторм. Мой авторитет, замешанный на риске и хладнокровии, был теперь не на бумаге, а высечен на мокрых, дрожащих от холода телах моих людей.

Мы причалили в знакомом месте, у пологого песчаного берега в устье Протоки. Предстоял самый тяжелый этап — пешим ходом, с грузом, пробиться к лагерю. Здесь пригодилась вся грубая сила новой артели. Мужики, взвалив на плечи носилки с ящиками и бочками, попарно двинулись в чащу. Дорогу, как и в прошлый раз, показывал Ваня. Я шел замыкающим, с ружьем наготове, прислушиваясь к лесу и к ворчанию людей. Работа шла в молчаливом напряжении, прерываемом лишь тяжелым дыханием и скрипом коромысел.

И вот, продираясь сквозь последнюю стену стланика и ивняка, мы вышли на поляну. Картина, открывшаяся нам, заставила меня остановиться в изумлении.

Лагерь был неузнаваем.

Место было тщательно расчищено. Срублены мешающие кусты, скошена трава. По центру стоял аккуратно сложенный штабель бревен — заготовки для будущего стана. В центре поляны дымился сложенный из камней очаг, а над ним на треноге видел котелок, откуда тянул аппетитный запах похлебки.

И сидящий на корточках у огня, неподвижный, как одна из окрестных скал, был Кондратий.

Услышав наши шаги, он медленно поднял голову. Его лицо, обветренное и еще более осунувшееся, не выразило ни удивления, ни радости. Он лишь кивком указал на свежесрубленные колоды, расставленные вокруг костра.

— Место готово, — его скрипучий голос прозвучал привычно-спокойно. — Породу намыл. Жду.

Ваня ахнул, окидывая взглядом хозяйские приготовления. Даже угрюмые лица моих бандитов-работников выразили нечто вроде уважения. Один в тайге, за несколько дней он подготовил плацдарм для серьезной работы.

Я подошел к костру, скинув с плеч тяжелый рюкзак.

— Кондратий, — сказал я, глядя на него с искренним, не скрываемым одобрением. — Ты — молодец!

Он пожал плечами, помешивая похлебку.

— Работа есть работа. — Его взгляд скользнул по новым лицам. — Это… рабочие?

Я уловил едва заметную осторожность. Оно и понятно — похожие «работники» едва его не убили в городе.

— Да. С сегодняшнего дня начинаем обустраиваться по-настоящему.

Я обернулся к Степану и его людям, которые молча сгрудились у края поляны, озирая новое место.

— Ну что, мужики? Видите? Здесь ваш новый дом. И ваша работа. А теперь — разгружаемся. И с сегодняшнего дня начинаем строить. Сначала времянку, потом — промывочный стан.

— И баню! — тут же оживился один из рабочих.

— И баню, — согласился я.

По их усталым, но уже не таким враждебным лицам я понял — первый, самый опасный шаг был сделан. Артель собрана. Лагерь основан. Теперь начиналась настоящая битва за золото.

Первый день на прииске начался с гула топоров и скрежещущего звука пил. Воздух, еще утренний и холодный, быстро наполнился запахом свежесрубленной сосны и пота. Под чутким, недремлющим оком Кондратия, который молча указывал на подходящие деревья и проверял каждый паз, парни возводили каркас первой хижины — просторного барака для артели. Основательное жилище решили не делать — не хотелось на него тратить силы и время. Это чуть позже. Сейчас же — только лишь чтобы была крыша над головой, да подобие стен. Хотя про зверей тоже забывать не стоит.

Работяги трудились с неожиданной сноровкой. Грубая сила, которую они раньше направляли на грабежи, теперь находила применение в подъеме тяжелых бревен и забивании кованых скоб. Степан, их неформальный лидер, оказался толковым организатором. Артем, тщедушный паренек, бегал как угорелый, разнося инструменты и поднося воду.

Ваня, тем временем, под моим руководством собирал промывочный шлюз. Длинные деревянные секции, привезенные из города, скреплялись болтами. Мы устанавливали конструкцию под небольшим уклоном на выбранном Кондратием месте — там, где течение протоки было наиболее удачным для промывки.

К полудню лагерь преобразился. Стоял крепкий остов барака, был почти готов шлюз, а над костром уже дымился огромный котел с кашей, который взяла на себя готовить Артем.

Именно у этого котла и вспыхнула первая искра.

Ваня, закончив свою работу, подошел первым. Взяв деревянную миску, зачерпнул из котла полную порцию густой пшенной каши с салом. В этот момент к костру подошел один из артельщиков, коренастый детина по кличке Грива — за его пышные, неухоженные волосы. Он был из тех, кого я в драке уложил первым.

— Эй, инородец! — грубо окликнул он Ваню. — Куда без очереди лезешь! Сначала свои, потом уж ты.

— Я… я тоже работал! — задыхаясь от злобы, выпалил тот. — Имею право! Хозяин сказал — всем.

— Хозяин! — Грива фыркнул и толкнул Ваню в плечо. — Я те щас покажу, как перед хозяином прыгать, в любимчики набиваться! Дай сюда миску!

Он попытался вырвать ее. Ваня вскрикнул от страха и обиды. Все замерли. Степан отложил топор, но вмешиваться не стал, наблюдая. Кондратий остановился на краю лагеря, его рука медленно потянулась к рукоятке ножа за поясом.

Я в этот момент как раз проверял крепление шлюза. Повернувшись на крик, понял, что нужно как можно скорее вмешаться. Иначе беды не избежать. Мгновенная ярость, горячая и безрассудная, ударила в голову. Но я тут же ее подавил. Силовой разборкой сейчас ничего не решить — только утвердить статус «бузотера». Нужно было что-то другое. Холодное и неоспоримое.

Я не побежал, не закричал. Я медленно, с абсолютно спокойным лицом, прошел через всю поляну. Шаги мои были мерными и тяжелыми. Разговоры сразу же стихли. Все невольно перевели внимание на меня.

Подойдя к костру, я остановился в шаге от Гривы. Он все еще держал Ваню за руку, но его уверенность уже пошатнулась под моим ледяным взглядом.

— Грива, — сказал я тихо, но так, что было слышно каждому. — Руки убери.

Он нехотя отпустил Ваню, который тут же отскочил, потирая запястье.

— Хозяин, да он… — начал было Грива.

— Я все видел, — я перебил его, не повышая голоса. — Ты нарушил два правила. Первое: в моем лагере все равны. Работаешь — ешь. Неважно, кто ты — эвенк, казак или беглый каторжник. Второе: ты тронул человека, который под моей защитой.

Я сделал паузу, давая словам впитаться. Грива смотрел в землю, его могучие плечи были напряжены.

— Объясни, за что ты полез на Ваню? — спросил я, и в моем голосе прозвучала неподдельная любопытство, как будто я действительно пытался понять логику.

— Да он… без очереди! — пробурчал Грива.

— Очереди нет, — парировал я. — Есть котел. И голодные люди. Ваня подошел первым, потому что закончил работу первым. Это справедливо?

Грива молчал.

— Я тебя спрашиваю, справедливо это или нет? — моя интонация оставалась ровной, но в ней появилась сталь.

— Не-а… не справедливо… — прошептал кто-то из артельщиков.

— Верно, — я кивнул. — Несправедливо. И с него, — я кивнул на эвенка. — будет за это спрос. Но спрашивать буду я, а не ты. А теперь скажи, Грива, что будет с артелью, если мы начнем грызться друг с другом из-за миски каши? Кто будет мыть золото? Кто будет стоять на страже, когда придет зверь или… другие гости? — Я обвел взглядом всех присутствующих. — Мы здесь не для того, чтобы выживать. Мы здесь, чтобы стать богатыми. А богатство не строится на драках у котла. Оно строится на порядке. На дисциплине. И на доверии.

Я подошел к котлу, взял черпак и налил полную миску каши. Затем подошел к Гриве и протянул ее ему.

— Ешь. И запомни: следующий конфликт будет решаться не словами. Ты останешься без пайка и без заработка. И отправишься обратно в тот переулок, откуда пришел. Понятно?

Грива взял миску, его пальцы сжали дерево так, что оно затрещало. Он не смотрел на меня, уставившись в кашу. В его позе была злость, но уже не ярость, а скорее стыд и осознание собственной глупости.

— Понятно, — сипло бросил он.

— Отлично, — я повернулся к остальным. — Это касается всех. Работаем вместе — едим вместе. Ссориться — значит, работать против себя. С этого дня будет назначен ответственный на день — кто варит еду. Он же будет объявлять, когда садиться за стол. Все вместе, одновременно, без очередей, на равных и равные пайки. Сегодня этим ответственным будешь… ты, Грива.

— Я⁈ — удивился тот.

— Верно. Тебе командовать садиться за стол. Тебе и накладывать всем. Ну, чего ждешь? В котле уже все сварилось.

— Обед! — пробасил тот, явно растерянный такой новой для себя ролью. — Садитесь жрать пожалуйста!

Все начали собираться у костра.

Я подошел к Ване, который все еще дрожал, и положил ему руку на плечо.

— Иди ешь, Ваня. Ты свой пай заработал. Но в следующий раз…

— Я все понял, хозяин, — тут же перебил он меня. — Все на равных. Все одновременно.

— Молодец.

— А когда промывать будем? — спросил Степан, уплетая кашу.

— Сегодня после обеда и начнем, — ответил я. — И от этого первого запуска многое будет зависеть.

Послеполуденное солнце жгло немилосердно, но никто не обращал на это внимания. Все мы, запыхавшиеся и потные, стояли вокруг деревянного сооружения, которое должно было стать нашим главным кормильцем — промывочного шлюза. Длинный желоб, сбитый из толстых досок, уходил под уклон к реке. На дне его были набиты поперечные брусья — рифли, ловушки для тяжёлого золота. Всё было готово для первого, исторического запуска.

— Ну, что, барин? — Степан сгрёб лопатой песок с края выработки. — Давайте, что ли, попробуем? Дайте команду.

— Подавай воду! — скомандовал я.

Двое рабочих у ручья дружно вскрыли заслонку, которую мы соорудили из плахи и куска брезента. Вода с глухим рокотом хлынула в верхнюю часть шлюза, заполнила его и помчалась вниз, к реке. Шум потока заглушил всё вокруг.

— Пошло! — закричал я, и Степан швырнул первую лопату золотоносного песка в начало жёлоба.

Сердце заколотилось в предвкушении. Мы все, затаив дыхание, смотрели, как мутный поток подхватил породу и понёс её вниз. Вода забурлила, песок закрутился… и через несколько секунд почти вся порода, не задерживаясь, пронеслась по шлюзу и была выброшена в реку. В рифлях осталась лишь жалкая горстка самого крупного гравия.

— Сильно быстро! — крикнул Ваня, стоявший посередине. — Всё смывает!

— Убавить воду! — скомандовал я.

Рабочие у ручья прикрыли заслонку. Поток ослаб, вода в шлюзе затихла, превратившись в ленивую струйку. Степан подал вторую лопату. Теперь песок не смывало, но он и не промывался. Он просто оседал на дне, забивая рифли плотной, мокрой массой, словно цементом. Вода не успевала отделить лёгкие фракции.

— Теперь слишком медленно! — развёл руками Горбун. — Заиливает! Чуть больше поток нужен!

Мы снова приоткрыли заслонку. Снова песок понёсся вниз, как ураган.

Мы пытались найти баланс, но его не было. То бурный поток, сметающий всё на своём пути, то стоячее болото, в котором тонуло любое золото. Напряжение нарастало с каждой неудачной попыткой. Уже минут через двадцать лицо у Степана стало каменным, Федот мрачно чертыхался, перезапуская заслонку.

— Да что ж это за чертовщина! — выругался Степан, отшвырнув лопату. — Или пусто, или густо! Золота-то нет!

— Может, рифли не те? — предложил эвенк. — Надо чаще их ставить.

— Чаще ставить — ещё быстрее забьются, когда вода медленная, — ответил я. Все вложенные деньги, вся эта авантюра — и всё рушится из-за какой-то дурацкой проблемы с потоком.

— Давайте плотину небольшую сделаем выше по ручью! — оживился молодой парень Гришка. — Чтобы напор был постоянный!

— Месяц её строить нужно будет, — отрезал Кондратий. — И ручей на другую сторону уйдёт. Нельзя.

Предложения сыпались, но каждое было неосуществимо здесь и сейчас. Требовало недель, а то и месяцев работы, которых у нас не было, или материалов, которых под рукой не оказалось. Коллектив погружался в уныние. Я видел, как в глазах у людей гаснет огонёк азарта и загорается искра сомнения. Может, этот купец и впрямь не знает, что делает? Может, зря мы за ним пошли?

Я отошёл в сторону, пытаясь абстрагироваться от общего разочарования. Посмотрел на неуклюжий шлюз и суетящихся людей. Мозг лихорадочно искал решение. Контроль. Нужен контроль и над своими эмоциями, и над потоком. Не там, у ручья, где он дикий и непостоянный, а прямо здесь, на входе в шлюз.

И тут меня осенило. Вспомнилась картинка из старого учебника, схема простейшего гидрозатвора. Это же гениально и просто!

— Всем тихо! — резко сказал я, возвращаясь к группе. Все замолчали, уставившись на меня. — Проблема не в воде. Проблема в том, что мы не можем ей управлять. Мы будем управлять ей здесь.

Я подошёл к самому началу шлюза, к тому месту, куда вода вливалась из нашего примитивного деревянного лотка.

— Ваня, Степан! Нужно собрать здесь, на входе, небольшой ящик. Герметичный. Высотой по пояс. Шириной — как шлюз.

— Ящик? — недоверчиво переспросил Степан. — Барин, да мы тут с водой боремся, а вы ящики…

— Делайте, как я сказал! — оборвал я его, и в моём голосе прозвучала такая сталь, что он тут же смолк.

Мы схватили инструменты и запасные доски. Работа закипела. Сколотить невысокий, но прочный ящик-приёмник прямо на месте входа воды в шлюз оказалось делом получаса. Когда последнюю доску прибили, я взял одну доску из запасных и свой нож.

— Теперь — главное, — сказал я и начал вырезать в передней стенке ящика, обращённой к шлюзу, ровную горизонтальную щель по всей её ширине. Получилось подобие узкого окна в самом низу.

— Федот, найди кожу, любую! От старого сапога, от сумки! Да что угодно!

Пока он бегал, я выстругал несколько тонких, но прочных планок. Когда Федот принёс кусок промасленной, потрескавшейся кожи, я прибил её к одной из планок, создав простейшую задвижку.

— Теперь смотрите, — сказал я, устанавливая эту задвижку в пазы, которые мы предусмотрительно оставили по бокам ящика. Она плотно, благодаря коже, перекрыла вырезанную щель. — Открываем воду.

Вода из ручья хлынула в наш новый ящик-регулятор. Он быстро наполнился. Вода поднялась и упёрлась в задвижку. Напор стал ровным, постоянным.

— А теперь… — я медленно, на сантиметр, приподнял задвижку.

Из щели хлынула ровная, мощная, как стена, плоская струя воды. Она не бурлила, не пенилась, а именно лилась нужным потоком и с нужной скоростью в шлюз, заполняя его по всей ширине идеально контролируемым потоком.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом воды.

— Подавай породу, — тихо сказал я Степану.

Тот, загипнотизированный, зачерпнул песок и вывалил его в начало шлюза, прямо под наш ровный водопад.

И мы увидели магию. Песок не снесло ураганом и не забило в стоячей воде. Поток плавно, неспешно, но неумолимо начал нести его вниз. Лёгкие частицы тут же подхватывались и унеслись, а тяжёлые, видимые даже на глаз, начали оседать в рифлях, цепляясь за них. Через минуту в начале шлюза уже лежал чистый, тёмный, отборный шлих.

— Вот… вот оно… — прошептал Ваня, первым сообразив, что происходит. Его скуластое лицо расплылось в редкой улыбке.

— Регулируй задвижкой, — сказал я Степану, отходя от ящика. — Сильнее напор — для крупного песка, слабее — для мелкого. Всё в твоих руках.

Степан осторожно, как алхимик, приподнял задвижку ещё чуть-чуть. Поток усилился, но остался ровным и контролируемым.

Сомнения испарились. Неудача была повержена простой, но гениальной идеей. И в глазах команды я прочёл уже не просто уважение, а нечто большее — уверенность. Они видели, что их барин не только платит, но и может решить любую проблему. И это стоило больше, чем все самородки, которые мы надеялись здесь найти.

За первый полноценный день работы шлюз показал себя блестяще. Мы успели промыть несколько кубометров породы. Работали дружно, на вдохновении. Когда солнце начало клониться к закату, мы собрали шлих — тот самый темный, тяжелый концентрат, осевший в рифлях.

Заветный мешочек, который Ваня с почти религиозным трепетом взвесил на наших маленьких ручных весах, потяжелел значительно.

— Сто двадцать… нет, сто тридцать граммов! — объявил он, и его голос дрожал от сдержанного восторга. — Чистого золота! За день!

По рядам прошел одобрительный гул. Сто тридцать граммов. По меркам 1883 года — состояние. Даже после дележки между всеми, это были очень, очень хорошие деньги. Усталость будто испарилась, сменившись чувством глубокого, выстраданного удовлетворения.

Но радоваться было рано. Я понимал, что достигать таких результатов каждый день не получится. Мы сняли самый «жирный» слой с этого участка, поэтому и получили такие хорошие результаты. Да и со шлюзом нужно было что-то делать — уже за день работы он поистрепался и нужно было придумать что-то для его защиты от влаги и механических повреждений. А в идеале сделать еще один — чтобы был запасной и попутно увеличить объем добычи.

Мы побрели к нашему лагерю, вернее, к тому, что теперь с гордостью можно было назвать становищем.

Ужин прошел шумно и оживленно, а самое главное сытно — спасибо за это Кондратию, который вновь поймал пару зайцев. Даже угрюмый Степан после плотно ужина отпустил пару шуток. Люди, уставшие до изнеможения, но окрыленные успехом, быстро разошлись по своим нарам. Ваня, помолившись своим духам, ушел следом.

У потухающего костра остались только мы с Горбуном. Мы сидели на колодах, молча, потягивая из жестяных кружек густой, горьковатый чай из таежных трав. Тишина была непривычной и густой после дневного грохота воды и людских голосов. Лишь изредка потрескивали угли, да где-то вдали кричала ночная птица.

Я наслаждался этим миром, глядя на отблески огня в черной воде Амура. Успех окрылял, отгоняя прочь все тревоги.

И вдруг Горбун, не поворачивая головы, сказал совсем тихо, почти шепотом, вползающим в эту тишину:

— Место это… нехорошее, барин.

Его слова прозвучали так неожиданно и так не вязались с моим настроением, что я сперва не понял.

— Что? — переспросил я. — Место золотоносное, жила богатая. Какое уж тут «нехорошее».

Горбун медленно покачал головой, его горб отбрасывал на землю причудливую, прыгающую тень.

— Не в золоте дело. Оно… оно здесь столько лет лежало. Никто не трогал. Неспроста.

Меня покоробило. После триумфа с шлюзом, после первого серьезного заработка — эти суеверия… Сначала эвенк наговаривал, теперь вот Кондратий. Словно сговорились.

— Кто, по-твоему, тут есть? Медведь? Тигр? Духи, как Ваня говорит?

Я ожидал, что он назовет того же «Абаахи» или еще какого-нибудь духа, в которых они тут все верят. Но Горбун лишь глубже втянул голову в плечи и снова замолчал, уставившись в темноту за линию костра. Он словно ушел в себя, погрузился в какую-то тяжелую, невеселую задумчивость.

И в эту самую секунду, будто в ответ на его немой вопрос, с реки донесся звук.

Не всплеск рыбы. Не шлепок ветки.

Тяжелый плеск. Словно что-то очень крупное и массивное не то нырнуло, не то вынырнуло. Звук был глухим, влажным. Он прокатился по тихой воде и замер, оставив после себя звенящую, настороженную тишину.

Мы оба разом подняли головы и уставились в темноту, на черную маслянистую гладь реки, по которой расходились круги.

Я посмотрел на Горбуна. Он не шелохнулся, но все его тело выражало предельную собранность. Он не испугался. Он… прислушивался. Как будто ждал, что этот звук повторится.

И в его каменном, непроницаемом лице я впервые с момента нашей встречи прочел не цинизм каторжника и не преданность слуги, а нечто иное — древний, первобытный страх перед чем-то, что было здесь задолго до нас и, возможно, останется здесь навсегда.

Следующее утро встретило нас прохладой и бодрящим запахом хвои. После вчерашнего успеха люди работали с удвоенной энергией. Но радость была приправлена тревогой, посеянной вчерашним ночным разговором.

Собрав всех, я объявил новые задачи.

— Степан, твоя бригада делится надвое. Первая — Артем, Завьялко, Федот — продолжают работу на шлюзе под началом Кондратия. Вторая — ты и Грива — займётесь вторым шлюзом и укреплением лагеря.

Степан, привыкший лишь к физическому труду, нахмурился:

— Второй шлюз — дело ясное, производительность поднимем. А жилище зачем укреплять, барин? Не понимаю. Крыша есть, дождь не намочит — и ладно. Не в палатах же царских живём.

Толпа одобрительно хохотнула. Оно и понятно — эти люди привыкли к суровым условиям и не видели смысла в излишествах.

Я посмотрел на него строго, вспоминая и леденящий взгляд тигра из чащи, и недавние слова Горбуна.

— Защита нужна не от дождя, Степан. От зверей. Волки, медведи… Нам нужны не дома, а крепость.

По лицам рабочих пробежала тень. Они были готовы к тяжёлому труду, но мысль о постоянной угрозе извне заставила их задуматься.

— Так точно, барин, — наконец кивнул Степан, теперь уже с полным пониманием. — Сделаем. Чтобы ни один зверь не сунулся.

Работа закипела с новой силой. Одни под руководством Горбуна продолжали намывать золото, другие взялись за укрепление лагеря.

Я наблюдал за работой, и на душе стало спокойнее. Теперь наш лагерь превращался в настоящий оплот в этом диком краю. Каждый вбитый кол, каждое укреплённое бревно были нашим ответом тайге, заявкой на то, что мы здесь не просто гости, а хозяева.

Стук топоров и скрежет пил наполняли воздух, сливаясь с вечным гулом Амура. Мы с Степаном и Гривой поднимали и вкапывали очередное толстое бревно, укрепляя северную стену самой постройки. Работа была тяжелой, пот лил с нас ручьями, но на душе у всех было спокойно — дело спорилось.

— Вот так бы всегда, — хрипло выдохнул Степан, вытирая лоб грязным рукавом. — Работаешь, и знаешь, что за труды твои — медяк честный получишь. А не… — он махнул рукой, не договорив.

— А не как раньше? — осторожно подсказал я, вставляя клин для следующего бревна.

Степан посмотрел на меня исподлобья, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, будто решившись.

— Да уж, барин, не как раньше.

— А что случилось то? Что ты да такого дошел — в переулках людей грабить начал?

— Докатился я, знаете ли… чего уж и говорить… — он помолчал, прислушиваясь к ритмичным ударам молотка Горбуна у шлюза. — Был я человеком семейным. В деревне под Воронежом. Землю пахал, как отец, как дед. Да господская земля, сами знаете, какая… еле-еле брюхо на ней набить можно было. А тут ещё неурожайные года подряд… голод.

Он замолчал, уставившись в стену тайги, но взгляд его был обращен куда-то далеко, в прошлое.

— Детишки… трое. Мал мала меньше. Жена, Катюха… Хорошая была баба. Терпеливая. С голоду пухли. Я на отхожий промысел пошел, на завод. Уголь рубил. Каторжная работа, но платили. Копейку. Я всё домой, всё домой… А потом… — голос его дрогнул, и он с силой вогнал лом в землю. — Письмо пришло. От соседа. Холера, мол, у вас… Всех… всех скосила. И Катюху, и ребятишек…

В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Грива перестал стучать молотком.

— Я… я как с ума сошел. Не помню, как до дому добрался. Одни могилки… свежие… — Степан сглотнул ком в горле, его корявые, сильные пальцы сжали черенок лома так, что кости побелели. — Что мне после этого делать? Зачем? Опоился, как скотина. С завода выгнали. Пошёл по миру. Бродягой. А потом… В порт. А там… знаете, всякое отребье сбивается в стаи. Голод — не тётка. Сначала просто воровал, что плохо лежит. Потом… потом уже и на большую дорогу вышли. Грабили, кто послабее. Совесть, она, знаете ли, когда живот подведён, молчит. Только вот… с каждым разом всё противней себе становился.

Он умолк, переводя дух. Его рассказ был простым и страшным в своей обыденности. Судьба тысяч и тысяч людей, сломленных одной бедой.

— А тут… слух пошел про золото на Амуре. Про то, что тут каждый может разбогатеть. Мы с корешами — дай, думаем, попытаем счастья. Добрались сюда, а здесь… та же голытьба, те же шишки. И пошло опять по старой колее. Пока на вас не наткнулись.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах, помимо усталости, читалась какая-то облегченная откровенность, будто он сбросил с души тяжкий груз.

— Вы тогда… не просто побили нас. Вы… выбор дали. Как будто встряхнули нас своими кулаками, словно разбудили. Как будто свет в конце тоннеля показали. Я уже и не надеялся, что можно по-другому. Честно.

Я кивнул, понимая его как никогда. Я и сам был беглецом, только из другого времени, и тоже отчаянно искал свой шанс начать всё с чистого листа.

— Прошлое — оно как шрам, Степан, — тихо сказал я. — Не исчезнет. Но можно сделать так, чтобы оно не болело. Ты сейчас не грабишь. Ты строишь. Защищаешь. Зарабатываешь. Это и есть тот самый другой путь.

Степан молча кивнул, снова взявшись за лом. И принялся работать, на этот раз шибчее раза в три.

Работа по укреплению лагеря кипела, как вдруг с реки донесся настоящий вопль, полный такого суеверного ужаса, что у нас у всех похолодело внутри. Это был голос Вани. За ним послышались возбужденные, испуганные голоса других рабочих.

— Барин! Идите сюда! — закричал кто-то. — Тут такое!

Мы с Степаном бросили бревно и побежали к шлюзу. Горбун уже стоял там, мрачный и настороженный, глядя на группу людей, столпившихся у самой воды. Ваня метался перед ними, его лицо было искажено страхом, он размахивал руками и что-то выкрикивал на своем языке, бросая тревожные взгляды на что-то черное, лежавшее на земле.

— Что случилось? — резко спроси я, подходя. — Ранен кто?

— Хуже, барин, хуже! — обернулся ко мне Артем, его глаза были круглыми. — Кость нашли! Страшенная!

Люди расступились, и я увидел. На мокром от воды и глины берегу лежала кость. Но не оленья, не медвежья. И даже не человеческая. Она была огромной, тяжелой, почти черного цвета, испещренной трещинами времени. Её длина была чуть ли не в полтора метра, а толщина у основания — с моё бедро. Она напоминала гигантское, неестественно прямое ребро или обломок бивня.

Ваня, увидев меня, бросился ко мне, хватая за рукав.

— Хозяин! Это Чулюгден! Кость Чулюгдена! — выпалил он, задыхаясь от ужаса. — Духи великанов, они под землей спят! Мы потревожили их логово! Мы разгневали духов земли! Это конец! Уйдем отсюда, пока они не проснулись и не растоптали нас! Очень плохая примета! Самая плохая!

Его паника начала передаваться другим. Люди перешептывались, крестились, смотря на кость с суеверным страхом. Даже видавший виды Степан смотрел на неё с нескрываемым опасением.

Я подошел ближе, опустился на корточки. Все затаили дыхание. Я стер пальцами комок глины, прилипший к кости. Она была невероятно массивной, древней. В голове что-то щелкнуло — воспоминания из школьных учебников, походы в краеведческий городской музей в другой жизни. Гигантские размеры, характерная структура, цвет…

Я поднял голову и посмотрел на перепуганные лица своих людей.

— Успокойтесь все! Это не кость великана.

Я обвел взглядом круг и, позволив себе легкую, ободряющую улыбку, закончил:

— Это… бивень мамонта!

— Вы, что, в школе не учились? — спросил я, и тут же осекся, видя лица парней. Ну какая школа? Пришлось пояснять: — Это — мамонт.

Слово повисло в воздухе, никому ничего не говорящее. Мужики переглянулись в полном недоумении.

— Ма-монт? — с трудом выговорил Степан. — А это… чё оно такое, барин? Зверь такой?

— Зверь, — кивнул я. — Огромный. С бивнями, на слона похожий, и шерстью, как у медведя, только длиннее. В старину, давным-давно, когда мир был моложе, они по этой самой земле ходили. Тысячи их тут было. А потом — вымерли все. Остались только кости в земле. Это — одна из них.

— Вымерли? — переспросил Гришка, самый молодой. — А… а отчего?

— Ледник их сковал, а может, люди древние всех перебили, — пожал я плечами. — Неважно. Важно, что это — просто старые кости. Такие же, как у лося или кабана, только очень большие. Они не опасны. Ваня, ты разве не видел их раньше? — спросил я, повернувшись к эвенку.

— Видел, — хмуро ответил тот. — Но мы всегда опасались их — плохой знак. Думали, кости великанов.

— Великанов! — усмехнулся я. — Придумаете же!

Я подошел к кости и толкнул ее ногой. Впрочем, а что им еще думать? Здоровенная какая.

— Видите? Обычная кость. Только древняя. Теперь, Артем, Грива, возьмите-ка её, оттащите в сторонку, к амбару, чтобы не мешалась тут. Аккуратно, не разломайте. Пусть лежит.

Мужики немного помедлили, но видя мое спокойствие, послушно подошли. Они с трудом, кряхтя, подняли тяжеленную находку и понесли ее, как бревно. Напряжение спало. Ваня, все еще бледный, но уже не истеричный, смотрел на удаляющуюся кость с осторожным любопытством.

— Мамонт… — пробормотал он, словно запоминая новое слово. — Значит, не дух…

— Не дух, — подтвердил я. — И золоту она не помеха. Так что берите лопаты!

Моя уверенность подействовала лучше всяких заклинаний. Степан первым хлопнул в ладоши и крикнул:

— Чего встали, как пни? Барин сказал — работать! Раз древний зверь золоту не мешал, и нам мешать не будет!

Работа закипела с новой силой. Но теперь в воздухе витало не суеверное отчаяние, а возбужденное ожидание. И когда через пару часов из-под пласта глины показался огромный, изогнутый, как серп месяца, второй желтоватый бивень, его встретили не криками ужаса, а дружным, полным изумления возгласом.

— О-о-ох! Гляди-ка! Еще один!

— Целый! Почти целый!

— Да больше первого! Видать отец его!

— Вроде с ноги? Глянь. У коровы такая же лопатка, только меньше.

Мы аккуратно извлекли находку и уложили рядом с первой костью. Потом нашли часть черепа, несколько позвонков, каждый — с добрую колоду.

К вечеру мы не только намыли свой обычный надел шлиха, но и собрали целую груду костей исполина. А рядом, гордый и новый, стоял второй шлюз, готовый с утра удвоить наши усилия. Запустить его мы не успели — стемнело слишком быстро. Придется на завтра делить команду надвое — одни будут работать на первом шлюзе, вторые — запускать еще одну линию.

Ужинали притихшие. Даже найденные кости мамонта и удачный день не могли полностью развеять мрачное предчувствие, которое, словно туман, поднималось от реки с наступлением темноты. Ночь тут, в этих диких местах, была такая же дикая, таящая в себе… черт его знает что таящая, но явно не дружественное.

Угли костра потрескивали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на бревна нашей хижины. Ваня, обычно болтливый, сидел, насупившись, и ковырял палкой в земле.

Решили поставить дозорных — Артема и Гриву на первую смену, с ружьем и свистком для тревоги. Остальные завалились спать. Я долго ворочался на своем жестком ложе, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый шорох за стеной, каждый треск угасающего костра заставлял сердце замирать.

И вот, сквозь тяжелый, беспокойный сон, мне почудился крик. Короткий, обрывающийся, словно кто-то резко захлопнул дверь в кромешной тьме. Я мгновенно открыл глаза. В ушах стояла звенящая тишина. Приснилось? И сквозь нее — приглушенный, панический голос Гривы за стеной:

— Ребята! Вставайте! Артема нету!

Нет, не приснилось…

Мы высыпали из хижины, как ошпаренные, хватая кто топор, кто ружье. Ночь была лунной, но беззвездной, и от этого казалась еще более черной и густой. Грива, бледный как полотно, трясущимися руками показывал на край частокола.

— Стояли мы тут… Вдруг — шорох. Я обернулся к Артему, а его… уже нет! Только… только будто тень мелькнула, большая-пребольшая…

Мы зажгли смоляные факелы. Их трепещущий свет выхватил из мрака ужасную картину. У самого частокола, на мятой траве, темнело большое пятно — липкое и черное в отсветах пламени. Кровь. А от него, в высокий бурьян, уходил четкий, кровавый след. Волочащийся…

А еще я почувствовал знакомый звериный дух, густой и плотный.

Сердце у меня упало куда-то в сапоги. Мы молча, сжав в белых от напряжения пальцах оружие, двинулись по этому следу. Он вел вдоль реки, петляя между коряг и кустов. Пятна крови становились все чаще. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах свежей крови.

Мы прошли не больше ста шагов. След обрывался на небольшой поляне. Факелы осветили то, от чего у меня свело желудок. Клочья окровавленной одежды, да разбросанные, обглоданные останки — вот и все, что осталось от Артема. Быстро, молниеносно и с чудовищной силой расправился с ним зверь.

Все стояли в оцепенении, не в силах вымолвить и слова.

Ваня подошел ближе, его лицо в свете факелов было похоже на маску из старого, темного дерева. Он окинул взглядом место бойни, потом посмотрел на нас. Я удивился, потому что в его глазах не было ни страха, ни удивления. Лишь горькая уверенность.

— Тигр…

— Тот самый? — спросил я.

Эвенк кивнул. И еще тише добавил:

— Попробовал человечьего мяса. Теперь другое он есть не будет. Он теперь знает наш вкус. Он вернется. Обязательно вернется. За следующим.

Эти слова повисли в ночном воздухе, холодные и тяжелые, как свинец.

Мы молча, не глядя друг на друга, собрали то, что осталось от Артема, завернули в брезент и побрели обратно к лагерю. Похоронили тут же, на краю становища, всыпав в могилу несколько горстей того самого золота, ради которого он сюда пришел. Стояли над свежим холмиком, и каждый думал о своем. О том, что никакое золото не стоит этой цены. О том, что мы здесь не хозяева, а всего лишь мишени…

Вернувшись к костру, мы сидели, не находя слов. Спать не хотелось. Да и опасно. Частокол, который еще днем казался надежной защитой, теперь выглядел жалкими зубочистками против той силы, что пришла из ночи. Что можно было придумать? Капканы? Такие, чтобы удержать зверя в полтора-два центнера весом? Их просто не существовало. Ямы? Рвы? На их устройство уйдут недели, а тигр придет завтра. Или даже сегодня.

— Нужно дежурить не по двое, а по трое, — хрипло сказал Степан, ломая молчание. — С ружьями. Не спать.

— Он подкрадется неслышно, — безразлично возразил Ваня. — Как к Артему подкрался. Ты его и не услышишь.

— Так что же делать? — взорвался Гриша, вскочив. — Ждать, пока он нас по одному не перетаскает⁈ Бросить всё и бежать⁈

— Бежать? — я посмотрел на него, и голос мой прозвучал устало, но твердо. — Куда? Он пойдет по следу. В тайге, на плоту… он все равно найдет. Он уже не отстанет. Пока не перебьет всех. Или…

Я замолчал. В голове, сквозь пелену усталости и страха, медленно, как луна из-за туч, начала проступать мысль. Отчаянная, безумная. Но единственная.

— Или мы не будем ждать, пока он придет за нами, — тихо закончил я.

Все взгляды устремились на меня.

— А что? — не понял Степан. — Что мы будем делать?

— Мы пойдем к нему сами, — сказал я, и в моих словах прозвучала та самая, окончательная решимость. — На охоту. На охоту за ним.

Я собрал всех до рассвета. Лица были серые, невыспавшиеся, у некоторых тряслись руки. Страх витал в воздухе, осязаемый, как запах дыма.

— С сегодняшнего дня добыча золота приостанавливается, — объявил я, и в моем голосе не было места для возражений. — Все силы — на безопасность. Пока мы не обезопасим лагерь, каждый из нас — просто дичь на потраве.

Я окинул взглядом испуганные, но готовые слушать лица и начал выкладывать план, который выстроил за бессонную ночь.

— Первое. Наш лагерь должен стать крепостью. Степан, бери людей и руби колья. Длинные, прочные. Мы вобьем их по всему периметру, вплотную друг к другу. Высота — минимум в два человеческих роста. Верхушки — заострить, как копья. — Я посмотрел на эвенка. — Ваня, найди колючий стланик, дикую малину — всё, что колется. Обложи этим частокол у основания. А еще… — я указал на пустые жестянки. — Собери их все. Привяжем на веревки и развесим на кольях. Любой, кто заденет веревку ночью, поднимет тревогу. Тигр не любит шума. Да и нам будет сигнал еще издали — успеем проснуться и быть готовыми.

Люди закивали, в их глазах появилась искра понимания и надежды. Конкретные дела были лучше парализующего страха.

— Второе. Огонь. Ночью гаснуть ничего не должно. Главный костер — вот здесь, в центре. И еще три поменьше — по углам лагеря. Дежурные следят, чтобы они не тухли. К кострам должен быть запас дров. Его собрать в светлое время суток. И нужно придумать настил, чтобы в случае дождя не затухло ничего. Плюс факелы. Много факелов. Их можно воткнуть в землю по периметру. Зверь хитер, но огня все равно боится.

Все вновь закивали.

— Третье. Еда. Никаких объедков под ногами. Все пищевые отходы — либо в костер, либо закапываем в глубокую яму в стороне от лагеря. Мясо, запасы — убираем в бочки и подвешиваем на высоких, крепких суках. Подальше от наших землянок. Запах крови и еды — это приглашение для него. Мы его больше не шлем.

Я сделал паузу, глядя на них. Самый важный пункт.

— Четвертое. Сторожевая вахта. Ночью спят не все. Двое дежурных у главного костра. Один бодрствует, второй дремлет, но в полной готовности. Сменяемся каждые четыре часа. Все шестеро, включая меня и Кондратия, — в очереди. Ружье наготове, рожок для тревоги на шее. Уснул на посту — подвел всех. Цена такой ошибки — жизнь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием утреннего костра. План был суровым, он отнимал силы и время, но был логичным и вселял хоть какую-то уверенность.

— Вопросы? — спросил я.

— Нет, барин, — хрипло ответил Степан. — Всё ясно. Дело говорите.

— Тогда за работу. Грива, Федот — за лопаты, копаем ямы для кольев. Степан, Гришка — за топоры. Ваня, обходи периметр, ищи колючки. Кондратий, проверь все ружья, приготовь патроны и дрова.

Лагерь ожил, но это была уже не та, золотодобывающая суета — размеренные, четкие действия осажденного гарнизона, готовящегося к долгой и страшной осаде. Стук топоров, хруст веток, звон жестянок. Мы строили границу между жизнью и смертью. И каждый понимал, что от прочности этих бревен и бдительности дежурных зависит, по какую сторону этой границы он окажется следующей ночью.

На следующий вечер зверь пришел снова.

Мы сидели у костров, напряженно вслушиваясь в ночь. Жестяные банки на веревках позванивали от ветра, факелы трещали, отбрасывая ненадежные круги света. И вдруг — тишина. Звон банок с одной стороны частокола резко оборвался. Потом послышался глухой удар о бревно, скрежет когтей по дереву и низкое, глубокое ворчание, от которого кровь застыла в жилах.

Тигр был уже здесь, за частоколом, и нашел слабое место — где мы не успели навесить колючки.

— Тревога! — заорал Гришка, сорванным голосом, и затрубил в рожок.

Мы схватили ружья, бросились к частоколу, стреляя в темноту, в ту сторону, откуда доносился звук. Принялись палить, без разбору, наугад, видя лишь мелькнувшую в отблесках огромную, полосатую тень, которая бесшумно отпрыгнула от частокола и растворилась в кромешной тьме. Зверь ушел.

После этого в лагере воцарилось откровенное уныние. Никакое золото уже не могло обрадовать работников, когда вокруг гуляет тигр, желающий только одного — сожрать тебя.

Нужно было решать проблему кардинально.

Я размышлял как поступить, когда Кондратий, молчавший все это время, вдруг подошел ко мне.

— Он не уйдет, — хрипло и тихо произнес Горбун. — Зверь не уйдет. Пока не перебьет всех или пока его не убьют. Дайте мне ружье. Я пойду и подстрелю его.

Я посмотрел на него, на этого изможденного, изуродованного жизнью человека, в чьих глазах горел холодный, смертельный огонь. Я помнил, какой меткостью обладал Кондратий, но отправлять его на охоту одного — верная смерть.

— Одному идти опасно, — отрезал я. — Пойдем… вместе!

Это было единственным верным решением. Я — хозяин этих земель и я взял ответственность за этих людей. Значит мне и решать эти проблемы.

Горбун кивнул, не удивляясь моему решению. И только остальные выпучили глаза, когда я сообщил что иду на охоту.

Мы взяли два самых надежных ружья, набили полные патронташи. Я прихватил еще и револьвер за пояс. Мы вышли из лагеря, когда ночь только-только начала отступать, уступая место предрассветной, серой мути. Самое опасное время.

Кондратий двинулся первым. Его глаза, казалось, впитывали каждый сломанный былинок, каждую вмятину на влажной земле. Он читал звериный след, как книгу. Годы, проведенные в бегстве в лесу, давали о себе знать. Я невольно подивился.

— Сюда, — бросил Кондратий через плечо. — Тут он был. Прошел вдоль ручья. Воду любит. Скрывает след.

Я попытался рассмотреть следы, но ничего не увидел. И как только Кондратий смог хоть что-то приметить? Впрочем, если быть особенно внимательным, то можно разглядеть сломанную травинку. А вон там чуть примята почва.

Мы двинули дальше. Кондратий то замирал, показывая мне рукой на едва заметный отпечаток лапы на мшистом камне — огромный, с четкими оттисками пальцев. То опускался на колено, разглядывая примятую траву.

— Не спешит, — прошептал он. — Крадется. Чувствует, что за ним идут. А может, просто сытый.

След вел нас не по прямой, петляя. Вот здесь тигр остановился, постоял, принюхивался — Кондратий показал на два четких отпечатка, стоящих рядом. Вот здесь перепрыгнул через упавшее бревно, даже не задев его. Я смотрел на его сгорбленную спину и понимал, что вся его жизнь — бегство, охота, выживание в самой суровой школе — подготовила его для этого момента.

Мы углубились в самую чащу, где царил полумрак даже днем. Воздух был густым и влажным. Кондратий вдруг замер, поднял руку. Его ноздри расширились и сейчас он сам напоминал дикого зверя.

— Чувствуешь? — едва слышно выдохнул горбун.

Я втянул воздух. Среди запахов хвои, гниющих листьев и сырой земли висел едва уловимый, но отчетливый запах. Сладковатый, тяжелый, звериный. Мускус. Запах тигра.

Зверь был близко. Где-то здесь, в этом сером, неподвижном хаосе стволов и ветвей, он ждал. И теперь охота шла на нас. Мы обменялись с Кондратием одним лишь взглядом. Оба понимали. Следопытство закончилось. Теперь начиналось противостояние.

Но организм решил иначе.

Вернулась боль в колене. Сначала — лёгкое, почти приятное напряжение, как будто сустав просыпается. Потом — тупая, ноющая боль, которую можно перетерпеть. Потом…

— Тише, — Кондратий поднял руку, замер.

Я замер тоже, вжавшись в ствол старой лиственницы. Смола липла к руке, но я не обращал внимания. Весь превратился в слух.

Лес молчал. Не просто тихо — мертво. Даже птицы притихли. Только где-то далеко, за буреломом, хрустнула ветка.

Один раз. И больше ничего.

— Чует, — одними губами сказал эвенк. — Или слышит. Не дыши.

Коленка пульсировала, отдавая тупой болью в бедро. Я старался не переносить вес на левую ногу, но стоять на одной было неудобно, и я всё равно чуть-чуть присел — и тут же выпрямился, потому что от сгибания боль стала острее.

Чёрт.

Кондратий сделал шаг. Ещё один. Я двинулся следом, стараясь ступать в его следы, но коленка не слушалась — нога пошла чуть в сторону, под листву попал сухой сучок, и он треснул с отвратительным, слишком громким звуком.

Горбун обернулся. В его глазах не было злости — только досада. Усталая, привычная. Как будто он ждал этого.

— Больно? — спросил он одними губами.

— Терпимо, — соврал я.

Он ничего не сказал, только кивнул в сторону, где, по его расчётам, залёг зверь, и продолжил путь — ещё медленнее и ещё осторожнее.

Я шёл за ним и ненавидел каждую секунду. Ненавидел свою ногу. Чужую ногу.

Потому что своя — та, прежняя, которая осталась в двадцать первом веке вместе с кредиткой и ключами от квартиры, — никогда бы так не подвела. Та нога бегала полумарафоны. Та нога держала меня на скользкой доске для серфинга. Та нога не боялась ни грязи, ни холода, ни этой дурацкой тайги.

А эта…

Мы вышли на небольшую прогалину. Иван опустился на корточки, пальцами потрогал примятую траву. След. Большой, глубокий, с чёткими отпечатками подушечек.

— Здесь прошёл. Недавно. Час назад, может, меньше.

Мы замерли, вжавшись в стволы огромных кедров. Я скинул с плеча оружие. Мускусный запах был теперь густым и одуряющим, заполняя собой всё пространство. Сердце колотилось где-то в горле, каждый нерв был натянут до предела. Лес вокруг, казалось, вымер, затаившись вместе с нами.

— Тигр… — выдохнул вдруг Кондратий, глянув куда-то в сторону густой чащобы.

Я даже не успел переспросить.

Он просто вышел из-за завесы папоротников в двадцати шагах от нас. Медленно, величаво. И бесшумно. Его огромная голова с широкими скулами была опущена, а глаза, два горящих халцедоновых камня, были прикованы к нам. В такой близи он был еще массивнее. Полосы на его шкуре сливались с тенями, делая его почти невидимым в полумраке.

Несомненно это был тот самый тигр, которого мы увидели самый первый раз. И тот самый, что сожрал Артема — кровавая шерсть еще топорщилась под подбородком.

Тигр не зарычал. Просто изучал нас, глядя не мигая и не отрывая взгляда. Холодное, безразличное превосходство. Он тут хозяин, а мы — лишь непрошеные гости, которые слишком далеко зашли.

Время остановилось. Я видел, как мышцы на плечах зверя играют под кожей, готовые к броску. Видел, как Кондратий из соседнего укрытия медленно, сантиметр за сантиметром, поднимает свое ружье.

И вдруг взгляд тигра сместился. Он уставился прямо на меня. Выбор сделан.

Всё произошло за долю секунды. Его тело сжалось в тугую пружину. Я не видел толчка — лишь только сам прыжок. Огромная полосатая туша оторвалась от земли, превратившись в размытую молнию, несущуюся прямо на меня.

Но я был готов. Адреналин, страх, ярость — всё это слилось в одном четком, отработанном движении. Плечо, приклад, оружие, спусковой крючок. Не думать, не целиться — действовать.

Грохот выстрела разорвал тишину, оглушительный, как удар грома. Я почувствовал отдачу, вдавившую приклад в плечо.

Прыжок тигра не прервался. Но он изменился. Из мощного, расчетливого броска он превратился в судорожный, неуправляемый полет. Моя пуля нашла свою цель. Огромное тело со страшным глухим стуком врезалось в землю, подняв облако прелых листьев и хвои, всего в трех шагах от меня.

Тигр не издал ни звука. Лишь судорожно вздохнул, и его могучее тело выгнулось в последней, предсмертной судороге, а потом обмякло, став просто огромной кучей меха и мышц. Два зеленых огня погасли.

Я стоял, не в силах пошевелиться, с застывшим на спусковом крючке пальцем, все еще целясь в пустоту. Воздух пах дымом и кровью.

Кондратий вылез из-за дерева, его ружье было все еще наготове. Он молча подошел к туше, ткнул стволом в бок. Никакой реакции.

— Готов, — хрипло констатировал он.

Тишина.

Оглушительная, звенящая, абсолютная. После рёва зверя, треска ломающихся сучьев, собственного надрывного дыхания — эта тишина была оглушающей. Я едва ли слышал сейчас Кондратия.

— Вы в порядке?

Я стоял, опираясь на дымящийся ствол ружья, и не чувствовал ног. Только теперь до меня стало доходить.

Я опустил взгляд.

Зверь лежал в паре метров от меня. Огромный, полосатый, ещё секунду назад бывший самой смертью. Теперь — просто груда мяса, меха и костей. Его могучие лапы, способные переломить хребет лосю, были безвольно раскинуты. Зеленые, фосфоресцирующие глаза, всего миг назад прожигавшие меня насквозь, потухли, став просто стеклянными шарами.

Он мог убить меня.

Эта мысль вонзилась в мозг ледяной иглой. Не абстрактная «опасность», а простая, физиологическая правда: эти клыки, длиной с мой палец, могли разорвать мне горло секунду назад. Эти когти — вспороть живот. Один прыжок. Один неверный шаг. Осечка ружья.

Перед глазами поплыли картинки, как в замедленной съёмке. Поворот огромной головы. Напряжение в плечах хищника. Мгновение, за которое решалась бы всё. Я видел себя уже мёртвым, растерзанным, лежащим рядом с этим зверем. И от этого осознания стало нечем дышать.

Кондратий протянул мне фляжку с водой. Я плеснул себе на лицо. Немного успокоился.

Мы молча перевели дух. Смертельная угроза, висевшая над нами днями, была устранена. Мы победили. Пора было возвращаться с хорошей новостью в лагерь.

Опустошенные, но живые, мы повернули назад, к лагерю. Идти было легче, дышалось свободнее. Мы прошли полсотни шагов, как вдруг Кондратий, шедший впереди, резко замер. Он не сказал ни слова, просто опустился на корточки, уставившись на землю. Его спина снова стала напряженной, как в ту ночь у костра.

— Еще один тигр? — одними губами прошептал я.

— Нет, — покачал тот головой. — Другой след.

Я подошел. На влажной, черной земле, рядом с нашими следами, отпечатался другой. Четкий след сапога. Крупный, с глубоким протектором. След, которого не должно было быть здесь. Никто из нашей команды не ходил в эту часть леса.

Кондратий поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни капли облегчения после победы. Там была прежняя, знакомая настороженность.

— Чужак, — проскрипел он тихо, указывая пальцем на след, уходивший вглубь чащи. — В лесу посторонний.

Мы молча стояли над четкими отпечатками сапог.

— Двое, — Кондратий провел пальцем по краю более четкого следа. — Один крупнее, тяжелее. Второй — полегче. Стояли тут… — он окинул взглядом поляну, — за деревьями. Долго. Смотрели.

— Наблюдали? — спросил я у самого себя.

И тут, словно удар грома среди ясного неба, в памяти всплыло то, что я все это время списывал на усталость и ночные кошмары. Первая ночь в лагере. Призрачные пары глаз в темноте, которые растворились, стоило мне встрепенуться. Я был уверен, что это галлюцинация, порождение стресса и незнакомого мира. Но…

— Черт… — вырвалось у меня. — Они были здесь с самого начала. Еще до тигра. Я… я видел их. В первую же неделю. Подумал, что померещилось.

Кондратий медленно повернул ко мне свое каменное лицо. В его глазах не было удивления.

— Не спят, пока мы золото моем, — хрипло проговорил он. — Наблюдают, пока мы заняты.

А может это люди Огнева? Следят, докладывают хозяину. Или кто-то иной? Староверы-отшельники? Беглые? А может и вовсе те, кто был здесь до нас? Кто считает эту землю своей?

— Что будем делать? — спросил меня горбун.

Перед нами встал выбор, от которого зависела судьба всего предприятия.

Вернуться за подмогой? Это означало потерять несколько часов. За это время незнакомцы могли уйти так далеко, что мы уже никогда их не найдем. Они снова растворятся в тайге, оставаясь невидимой угрозой у нас за спиной. Мы будем жить в вечном страхе, ожидая удара из темноты.

Преследовать их вдвоем? Это безумный риск. Мы оба были измотаны охотой на тигра. Мы не знали, кто эти люди, сколько их на самом деле и как они вооружены. Войти в их логово, куда они нас, возможно, и заманивали, было чистым самоубийством.

Я смотрел на следы, уводящие в зеленый, безмолвный мрак чащи.

— Они не уйдут с этой земли, — тихо проговорил я, приходя к главному выводу. — Если бы хотели уйти или напасть — сделали бы это уже давно. Скорее всего ждут реакции. Проверяют нас.

Я посмотрел на Кондратия. Тот согласно кивнул.

— Но мы не можем ждать. И мы не можем идти за ними. Слишком опасно.

Горбун вновь кивнул, соглашаясь.

— Значит, нам нужно заставить их выйти к нам, — заключил я, и в голове начал складываться отчаянный, но единственно верный план. — На наших условиях. Мы вернемся в лагерь. А потом… потом мы сделаем то, чего они от нас никак не ожидают.

— И что? — хрипло спросил Кондратий.

— Мы не будем прятаться. Мы выйдем к ним навстречу. Но не с оружием. С предложением.

Кондратий удивленно поднял бровь.

— Но…

— Вряд ли это враги. Если были бы таковыми, то давно бы уже убили. По крайней мере нас с тобой, пока мы тут следы их разглядывали. А раз не убили, значит враждовать не хотят. Поэтому мы устроим им встречу. Открыто. На нейтральной полосе. Мы покажем, что знаем о них, что не боимся их, но и не хотим войны. Мы предложим им… поговорить. Покажем, что мы с миром.

Это была колоссальная авантюра. Но что оставалось? Бесконечно ждать удара в спину? Вести партизанскую войну в тайге, забросив золото? Нет. Нужно было поднять ставку. Сделать ход, который они не смогут проигнорировать.

Мы развернулись и пошли прочь от следов, оставляя призраков в их лесу. Но теперь мы знали, что не одни. Следующая наша битва будет не за жизнь, а за будущее. И сражаться в ней придется не свинцом, а нервами и умом.

Возвращение в лагерь было похоже на триумфальное шествие. Сначала — недоверчивое молчание, вытаращенные глаза. Потом, когда до всех дошло, что кошмар, висевший над нами все эти дни, окончательно развеян, лагерь взорвался ликующими криками. Даже вечно хмурый Степан развеселился.

— Зверя пришибли! — закричал Гришка. — Теперь уж точно никто не помешает!

— Опасности нет.

Эти слова, произнесённые мной, стали для всех сигналом. Камень страха, давивший на шею, свалился. И на следующий же день работа закипела с удвоенной, нет, с утроенной силой. Застучали молотки — мы окончательно довели до ума второй шлюз и принялись за добычу.

Лопаты летали в руках старателей, словно сами по себе. Золото, которое мыли, теперь казалось не просто заработком, а заслуженной наградой за пережитую осаду. Смех, шутки, деловые переклички — лагерь ожил, и в этой суете и надежде было что-то прекрасное и хрупкое.

Однако в этой всеобщей эйфории двое — я и Кондратий — оставались островком молчаливой тревоги. Каждое утро на рассвете и каждый вечер перед закатом мы, не сговариваясь, брали ружья и уходили. Недалеко. Просто обойти периметр. Осмотреть опушки, проверить песчаные отмели у реки.

Первые два дня следов не было. Ничего. Чаща стояла стеной, безмолвная и, казалось, безразличная. Я начал понемногу сомневаться. Может, и правда, испугались? Увидели, как мы справились со зверем, и решили не связываться? Может, эти «глаза в ночи» и впрямь были просто игрой больного воображения? А может, и вовсе ушли прочь из этих мест, увидев что оно уже занято.

— Слишком тихо, — как-то утром хрипло проронил Кондратий, вглядываясь в узкую, заросшую папоротником лощину за нашим частоколом.

— Может, ушли, — предположил я, больше чтобы убедить себя.

Горбун лишь покачал головой, не отрывая взгляда от зелёной чащи.

— Ждут, когда потеряем бдительность, — озвучил мои мысли он.

На третий день мы нашли. На старой звериной тропе, ведущей к горам. Окурок. Самокрутка, аккуратно потушенная. Кондратий поднял ее, понюхал, размял в пальцах.

— Не наш табак, — заключил он. — Крепкий. Дорогой. И следы зубов… ровные. Не старательские. Все на месте. У нашего то брата редкость такое!

Значит не ушли. Сменили тактику. Открытого наблюдения больше не было. По всем следам было видно, что старались скрыть свое присутствие — и следы в грязи прикрыли травой, и держались на почтительном расстоянии.

Мы с Кондратием молча возвращались в лагерь, к гомону и стуку работы. Я смотрел на своих людей, с таким рвением орудующих лотками и лопатами, на их спокойные, уверенные лица. Они радовались жизни, веря, что самое страшное позади.

А я знал, что самое страшное, возможно, еще впереди.

Работа кипела. Солнце палило нещадно, но никто не жаловался. Свист промываемого песка, скрип тачек, мерный стук кайла — эти звуки сливались в приятную симфонию труда. Я как раз обсуждал со Степаном план укрепления одного из растяжек шлюза, когда с другого конца промывочной линии раздался резкий, срывающийся крик.

— Дай сюда, я ж его первый заметил!

— Отстань, Грива, руки прочь! Я его поднял!

Голоса были не просто возбуждёнными — в них звенела та самая, первобытная жадность, которую я так боялся разбудить. Все повернулись на шум. Я же сразу бросился туда, чувствуя, что затевается что-то нехорошее. Не сейчас. Только не сейчас.

Грива и Завьялко, два обычно спокойных работяги, стояли друг напротив друга, как два взъерошенных петуха. Лица багровые, кулаки сжаты. Между ними, на мокром от воды краю лотка, лежал самородок. Не крошечная чешуйка, а солидный, с косточку спелой сливы, комок почти чистого золота, тускло блестящий на солнце. Он стоил, вероятно, месячного, если не больше, заработка каждого из них.

— Я говорю, я лотком ворочал, а он — хвать! — выкрикнул Грива, его глаза горели обидой и злостью.

— Врёшь всё! Он в песке лежал, я его и поднял! — рявкнул Завьялко, делая выпад, чтобы схватить золотину.

— Да я тебя!

— А ну прочь! Как со старшим говоришь, зелень⁈

Они уже готовы были схватиться, как я вклинился между ними, оттолкнув обоих.

— Стоять! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив их замереть. — Руки убрать. Что здесь происходит? Драться из-за каждого камешка собрались?

— Барин, он… — начал Завьялко.

— Он ворует! — перебил Грива.

Вокруг уже столпились остальные. Подошел и Степан, явно не довольный тем, что его люди затеяли такое.

— Это не я ворую, это ты воруешь!

— Да я тебя…

— Молчать! — отрезал я. — Грива, давай по порядку. Что случилось?

— Да вот, золото нашли, — немного растерявшись, просто ответил тот, кивнув на самородок.

— И? Решили его себе забрать?

— Просто… — начал Грива и осекся.

— Просто — что? — с нажимом спросил я, но тот промолчал.

Все стало понятно. Парни нашли самородок и жадно взыграла в крови. Захотели присвоить.

— Я промывал! Он выкатился! — с жаром выпалил Грива, пытаясь себя хоть как-то оправдать.

— Завьялко, — я повернулся к нему. — Ты что делал?

— Я породу подвозил, барин. Увидел, он в отвале блеснул, в песке. Поднял.

Я посмотрел на самородок, потом на них обоих. Правда, скорее всего, была где-то посередине. Самородок мог выпасть из лотка Гривы, когда он переворачивал его, и Завьялко, подвозивший тачку, заметил его первым. Установить, кто был «правее», было невозможно.

Но суть была не в этом. Суть была в другом.

Я медленно поднял самородок. Он был тяжелым, холодным.

— Так, — сказал я, и в наступившей тишине было слышно лишь журчание воды. — Слушайте все. Этот кусок золота принадлежит артели. Он добыт общим трудом. Ни тобой, Грива, ни тобой, Завьялко. Всеми нами. И не важно кто где был. Мы все делаем одно дело.

Я положил самородок в небольшую замшевую сумку, висевшую у меня на поясе — «общак», куда мы складывали всю дневную добычу перед вечерним пересчетом.

— Значит, он идёт в общий котёл, — объявил я. — И будет поделён в конце месяца, как и всё остальное. По установленной доле.

— Это нечестно! — вырвалось у Гривы.

— Нечестно? — перекрыл я их, и в голосе моём зазвенела сталь. — Это по справедливости. Потому что иначе завтра вы начнете друг друга резать из-за каждой блёстки. А послезавтра кто-нибудь решит, что его рука имеет право на всё золото в тачке соседа. Мы здесь — артель. Мы работаем вместе. И богатеем — тоже вместе. Кто с этим не согласен — вот дорога. Можете идти искать свои самородки в одиночку. Посмотрим, как долго вы проживёте в тайге с полной сумкой золота.

Я окинул взглядом всех собравшихся. Некоторые, особенно те, у кого в глазах читалась жадность, потупились. Степан мотнул головой в знак согласия.

— Всё понятно? — спросил я, глядя на Гриву и Завьялко.

Те, всё ещё хмурые, нехотя кивнули.

— Тогда работаем дальше. И чтоб я больше такого не видел.

Конфликт был потушен. Но осадок остался.

К вечеру Степан наказал обоих — выпорол как шкодливых учеников так, что сидеть они потом не могли еще неделю.

На следующий день, ближе к обеду, Эвенк Ваня подошел ко мне с необычно торжественным видом. В глазах — загадочный блеск.

— Ты чего задумал? — спросил я.

Эвенк лишь хитро улыбнулся.

— Пошли, — кивнул он мне.

— Куда?

— Там узнаешь.

Он отвел меня к кострищу, вокруг которого уже собрались остальные члены артели.

— Вот! — сказал Степан и протянул мне аккуратно свернутую и вычищенную шкура тигра. Рыже-черные полосы сливались в причудливый, грозный узор, а сама шкура была тяжелой и плотной, пахнущей дымом и дубильными кореньями. — Подарок!

— Бери, барин, — сказал эвенк. Его обычно хмурое лицо было серьезным, почти благоговейным. — Ты хозяина тайги победил. По нашему обычаю, сила его теперь твоя. Его зоркость, его ярость, его власть над лесом. Носить шкуру — значит говорить духам, что ты принял эту силу. Они будут знать и уважать.

— Ванька предложил, его идея, — сказал Степан. — Он же и выделкой занимался.

Я взял шкуру. Она была невероятно тяжелой.

— Спасибо, — только и смог вымолвить я, удивленный таким подарком.

Вечер у костра в тот день был особенным. Настроение у всех было приподнятое. Запах жареной рыбы и дичи смешивался с дымом. Я сидел, прислонившись к бревну, и накинул на плечи ту самую тигровую шкуру. Мех был грубым и колючим, но приятно согревал натруженную спину.

Рабочие, видя меня в этом одеянии, поглядывали с новым, невольным уважением.

Ради такого дела я даже дал послабление — позволил всем выпить по доброй чарке водки, для настроения.

Настроение и в самом деле у всех улучшилось, заговорили, обсуждая день и гремя ложками, поедая горячую сытную похлебку.

— Ваня, — обратился я к эвенку, сидевшему по другую сторону костра. — А расскажи-ка про этих духов. Кто они такие? Как с ними жить, чтобы не прогневать?

Ваня помолчал. Все разговоры сразу же стихли. Для моих городских работяг это был как будто вход в другой, неведомый и полный тайн мир. К тому же надо отдать должное, эвенк умел рассказывать истории.

— Лес не пустой, — начал Ваня, и его голос приобрел напевность сказителя. Эвенк и сам был не прочь рассказать пару-тройку историй, внимание он любил. — В каждом камне, в каждом дереве, в ручье — свой хозяин-дух. Самый главный — Хозяин Тайги. Он старый, как горы, мудрый. Он может помочь охотнику, если тот уважает лес. А может и с пути свести, если охотник жадный, злой, если зря дерево срубил или зверя без нужды убил.

— А как он выглядит? — с любопытством спросил Гришка. И кивнул на шкуру. — Как тигр?

— Он не имеет вида. Он — как ветер. Или как тень между деревьями. Но иногда является в облике старого седого медведя.

— Или как тигр? — кивнул на мою шкуру Степан.

— Нет, — покачал головой эвен. — Это был злой дух. С ним шутки плохи.

— А что, есть еще и другие?

— Есть дух Воды. Женщина. Красивая, но холодная.

Мужики оживились.

— Женщина говоришь? Красивая?

— С ней шутки плохи. Может утопить, а может рыбой одарить. Ей перед рыбалкой нужно гостинец кинуть — крошки хлеба, щепотку табаку. Есть дух Огня, старик с длинной седой бородой из дыма. С ним разговаривать нужно, угли поправлять, благодарить за тепло. А если на него плюнуть или мусор в огонь бросить — он обидится, и еда горелой станет, а в доме холодно.

Ваня рассказывал долго. О духах гор, о духах-хозяевах зверей, о злых «абаахи», что бродят по ночам и могут наслать болезнь, косясь при этом на Кондратия.

Когда истории закончились и все разошлись по своим делам, я остался сидеть у догорающего костра, кутаясь в тигровую шкуру. Я смотрел на угли, в которых угадывались черты бородатого старика-Огня, и прислушивался к шуму леса. Теперь это не был просто шум. Это был голос. Голос Хозяина Тайги, духов Воды и Ветра. И, возможно, впервые с тех пор, как я очнулся в этом времени, я почувствовал не страх перед этим миром, а начало диалога с ним.

Веселье у костра было в самом разгаре. Отголоски смеха и рассказов ещё витали в воздухе, когда тишину ночи внезапно разорвал отдалённый, но быстро приближающийся топот. Чёткий, строевой — топот нескольких лошадей. Смех оборвался на полуслове. Все замерли, вглядываясь в темноту за пределами круга света.

Из мрака, как призраки, выехали всадники. Шестеро. В тёмно-зелёных мундирах, с винтовками за спиной и шашками на боку. Казаки. Их лица под форменными папахами были суровы и непроницаемы. Лошади, могучие дончаки, фыркали, выбрасывая в холодный воздух клубы пара.

Незваные гости без приглашения въехали в центр лагеря, заставляя моих людей поспешно отскакивать.

Предводитель, казачий седоусый офицер, медленно осмотрел наш лагерь. Я мысленно поблагодарил Степана, который настоял укрыть шлюз и все оборудование брезентом — от посторонних глаз. Это хорошо. Пока казаки не знают точно чем мы тут занимаемся, тем лучше.

Взгляд офицера скользнул по мне, сидящему на бревне в тигровой шкуре, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления, но тут же погасло.

— Кто здесь старший? — его голос был низким, властным и не терпящим возражений.

Я медленно поднялся, откинув шкуру с плеч, чтобы он видел, что под ней нет оружия в руках. Но поза моя была прямой, а взгляд — спокойным и твёрдым.

— Я. Купец первой гильдии Громов. Чем обязан?

Офицер презрительно скривил губу.

— Знаю я ваши гильдии, купец. Самовольная добыча золота на казённых землях без разрешения Горного управления — есть преступление. По распоряжению Амурского казачьего войска, все работы здесь прекращаются. Лагерь — свёртывается. Вы и ваши люди — убираетесь отсюда. Сию минуту.

В лагере воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как потрескивают угли в костре. Я видел, как у Степана побелели костяшки на сжатых кулаках, как Ваня съёжился, готовясь к худшему.

Я сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Я не кричал. Говорил тихо, отчеканивая каждое слово, но так, чтобы слышали все.

— Во-первых, представьтесь.

Офицер совсем по лошадиному фыркнул.

— Есаул Дьяков меня зовут, Амурское казачье войско. Цели просты — вы сворачиваете эту самовольную деятельность и убираетесь с казённой земли. Сию минуту.

Я не моргнул глазом.

— Есаул Дьяков, откуда у вас информация, что здесь ведётся какая-либо «самовольная деятельность»? Мы ведём геологоразведочные изыскания. И, во-вторых, — я сделал шаг вперёд, глядя ему прямо в лицо, — на каком основании отряд казаков вторгается на частную территорию, арендованную на законных основаниях?

Дьяков усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.

— Геологоразведочные? — он мотнул головой в сторону крытых лотков и шлюзов. — Не позорься, купец. Меня не проведешь. А что до основания… — он выпрямился в седле, и его голос зазвенел холодной сталью. — Я тебе сейчас его покажу.

Офицер медленно, не спеша, провел рукой по эфесу шашки.

— Вот моё основание. И шесть стволов моих казаков. Хватит?

Воздух натянулся, как струна. Я продолжил смотреть Дьякову в глаза, не отводя взгляда.

— Понятно, — сказал я тихо. — Значит, закон и подписанные губернатором бумаги для вас — пустой звук. Вам важнее грубая сила.

— Закон здесь пишем мы, — отрезал Дьяков. — Мы здесь — и есть закон. И мой закон говорит: уходите. Пока можете.

— А мой закон, — парировал я, и в голосе моём впервые прозвучала сталь, — говорит, что я не отдаю то, что добыл честным трудом и оплатил по всей форме. И не покидаю свой лагерь по первому свисту. У вас есть приказ? Покажите его. Нет? Тогда это не приказ, а разбой на большой дороге. И с разбойниками у меня разговор короткий.

Я кивнул Степану, тот вышел вперед. В руках у него было ружье. Следом за Степаном вышли и другие — кто с топором, кто с ломом, кто с дубиной.

— Хочешь крови? Это я могу устроить, — ответил я.

Лицо Дьякова исказила гримаса злобного восхищения.

— Храбро, купчина. Очень храбро. Но кровь будет не только моей.

— Я вас понял, господин офицер. Но я и мои люди никуда не уйдём. Мы здесь на законном основании. Мы вложили в это дело силы, время и деньги. Мы не самовольщики, а предприниматели, развивающие край. И я не собираюсь сворачиваться из-за устного распоряжения, которое противоречит подписанным губернатором документам.

Его лицо стало каменным. Он пришпорил коня, и тот сделал шаг ко мне, нависая могучей грудью.

— В последний раз говорю, купец. Уходите по-хорошему.

— А в последний раз отвечаю, — мои слова повисли в морозном воздухе. — Нет. Мы остаёмся.

Офицер медленно кивнул, его глаза сузились до щелочек. Он отъехал назад, к своим казакам, и развернул коня ко мне боком.

— В таком случае, — его голос прозвучал зловеще спокойно, — мне приказано в случае сопротивления… убить всех до единого. Чтоб другим неповадно было. У вас до утра. На рассвете мы вернёмся. Если застанем вас здесь — будет бойня.

Он резко дернул поводья, и, не оглядываясь, в сопровождении своего отряда, выехал из лагеря, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился.

После ухода казаков в лагере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев. Все веселье как метелкой смело. Его сменила растерянность. Все смотрели на меня. Ваня, Степан, Гришка — во всех глазах читался один и тот же немой вопрос: «Что будем делать?»

Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос…

Принять бой? Шестерых конных, отлично вооруженных и обученных казаков против нашей разношерстной артели? Это равносильно самоубийству! Даже если бы каким-то чудом мы отбили бы первую атаку, за ней последовала бы вторая, третья. Нас бы стерли с лица земли, как и обещал Дьяков.

Бежать? Бросить всё — шлюзы, инструменты, надежды? Нет. Точно нет. Это будет означало не просто разорение. А поражение. И потерю лица навсегда. Это точно не про меня и пасовать при первой же трудности я не буду никогда.

Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя тяжесть взглядов своих подчиненных. Вся надежда была на меня. И я не мог их подвести.

— Бой принять не можем, — тихо, но четко сказал я, ломая тягостное молчание. — Это верная гибель.

— Так что же? Бежать? — с отчаянием в голосе спросил Гришка и тут же получил затрещину от Степана. — Чего?

— Бежать собрался? — злобно спросил Степан.

— Нет, я просто…

— Вот и молчи!

— Бежать и в самом деле не будем, — кивнул я.

— А что же…

Я глянул на Кондратия — он молча подошел к тому месту и принялся разглядывать следы. Потом, повернув ко мне голову, покачала головой, давая понять — это не те самые люди, чьи следы мы видели в лесу. Значит есть кто-то еще…

И тут, словно вспышка молнии в ночном небе, меня озарило. Кто-то еще… Те, кто был здесь до нас. Те, для кого казаки с их «законом» были такими же чужаками, как и мы.

— Будем искать… союзников, — закончил свою мысль я.

— Каких еще союзников? — хрипло спросил Степан. — Казаки тут хозяева. Кто против них пойдет?

— Не против казаков, — поправил я его. — Против общего врага.

Все непонимающе глянули на меня и я рассказал им про следы, которые мы увидели с Кондратием.

Ваня, до этого молчавший, резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с суеверным страхом.

— Духи леса? Люди-тени? — прошептал он. — Барин, это опасно. Мы не знаем, кто они. Они могут убить нас первыми.

— Они могли сделать это уже давно, — возразил я. — Но не сделали. Они наблюдают. Значит, мы им интересны. А сейчас у нас появился общий интерес — эти казаки. — Я повернулся к Степану и Кондратию. — Собирайтесь. Берите оружие, патроны, еды на два дня. Мы идём.

— Куда? — Степан всё ещё не понимал.

— В гости. К тем, кто за нами следит. Будем искать их лагерь. Будем рисковать. Это единственный шанс.

Кондратий, не говоря ни слова, уже наполнял свой походный мешок сухарями и патронами. Его действия были красноречивее любых слов. Степан, посмотрев на него, тяжело вздохнул и кивнул.

— Ладно, барин. Идём на край света, раз надо. Лучше уж с призраками воевать, чем тут, как куропатки, под выстрелами сидеть.

Через полчаса мы были готовы. Я оставил лагерь на Ване, приказав держать оборону, но не стрелять первыми. Трое против невидимой угрозы в ночном лесу — отчаянная авантюра. Но это был наш единственный ход. Мы шагнули за частокол, оставив позади испуганные лица и уходя в чёрную, безмолвную пасть тайги, на поиски союза с теми, кого мы даже не знали.

Мы шли молча, сосредоточившись на следах, которые то появлялись, то пропадали. Лес постепенно менялся: сосны и кедры стали редеть, уступая место чахлым, искривлённым лиственницам, а воздух наполнился тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом. Земля под ногами из упругой хвойной подстилки превратилась в зыбкую, пружинящую почву.

— Стойте, — хрипло бросил Кондратий, замирая на краю прогалины.

Мы вышли на край обширного, открытого пространства, уходящего в серую, туманную даль. Не озеро и не луг. Болото. Бескрайнее, покрытое ржавой водой, кочками бурой осоки и чахлыми кустами багульника. В воздухе стоял гулкий звон — комары и мошкара вились тучами.

— На карте этого нет, — мрачно констатировал я, доставая свой схематичный набросок и делая пометки — не помешает.

— Карты тут врут, — отозвался Степан, с тоской глядя на топь. — Обходить будем?

Кондратий, не отвечая, медленно ступил на первую кочку. Она прогнулась, и чёрная, маслянистая вода тут же залила его сапог по щиколотку.

— Обход — лишний день. А его у нас нет, — сказал я, глядя на уходящий за горизонт торфяник. И глянул на Кондратия. — Прямиком сможем пройти?

Тот, немного подумав, кивнул.

— Чуть медленней, но сможем.

Степан, явно не горящий желанием идти напрямки, тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

…Путь через болото стал адской, изматывающей пыткой. С каждым шагом мы погружались по колено в ледяную, густую жижу. Сапоги с чмоканием вылезали из грязи, и каждый раз казалось, что вот-вот останешься без обуви. Ноги быстро задеревенели от холода, одежда, промокшая до пояса, тянула вниз свинцовым грузом.

Кондратий шёл впереди, его сгорбленная фигура двигалась с неестественной ловкостью. Он не шагал, а скорее перетекал с одной кочки на другую, выбирая путь с интуитивной точностью.

— За мной, — бросил он через плечо. — Только туда, куда я ступал. Ступать на мох — провалишься. На осоку — тоже. Вот это — твёрдо. — Он ткнул палкой в невзрачный, приземистый кустик с мелкими листьями.

Мы шли, выстроившись в цепь, точно по его следам. Один неверный шаг Степана — и он с резким всхлипом провалился по бедро, едва не уронив ружьё. Мы вдвоём с Кондратием едва вытащили его из цепких объятий трясины. После этого шли ещё осторожнее, с палками-щупами в руках.

Время потеряло смысл. Казалось, мы прошли целую вечность, а оглянешься — лагерь ещё виден сквозь редкие деревья. Комариные тучи облепляли лица, забирались под одежду, не давая ни секунды покоя. От постоянного напряжения впотьмах и холода начало сводить мышцы.

Степан, обычно несгибаемый, начал тихо материться. Я сам чувствовал, как силы покидают меня, а ледяная дрожь становится постоянной.

Но Кондратий вёл нас вперёд. Он был как древний дух этой топи, безошибочно находя единственную, невидимую глазу тропу среди хаоса воды и гнили.

И вот, спустя несколько часов этого кошмара, когда ноги уже почти отказывались слушаться, он остановился.

— Выход, — просто сказал он, указывая палкой вперёд.

Впереди, сквозь пелену тумана, темнела полоса настоящего, сухого леса. Последние десятки шагов мы преодолели, почти падая от изнеможения, и вывалились на твёрдую, покрытую хвоей землю. Мы рухнули на неё, не в силах пошевелиться, отряхивая с себя пиявок и отплёвывая болотную муть.

Некоторое время приходили в себя. Потом, выпив по глотку чистой воды, двинулись дальше. Лес здесь был другим — более старым, сумрачным, с могучими кедрами, чьи кроны создавали непроглядный полог. Тишина стояла гнетущая, неестественная. Даже птицы не пели.

Именно в этой тишине Степан, шедший вторым, едва не шагнул в пустоту. Он резко отпрянул, вскрикнув, и я успел схватить его за плечо. Прямо перед ним, искусно прикрытая слоем хвои и веток, зияла волчья яма. Мы осторожно разгребли маскировку. На дне, в полуметре от поверхности, торчали десятки острых, обожженных на огне кольев.

— Это… не на медведя, — сдавленно проговорил Степан, отходя от края. — На человека.

Кондратий молча осмотрел ловушку, потом поднял голову, вглядываясь в окружающие деревья.

— От непрошенных гостей. Ловушка не одна тут, — хрипло заключил он. — Смотрите.

Он показал на едва заметную, почти сливавшуюся с корой зарубку на соседнем кедре — три коротких насечки и одна длинная. Дальше, метрах в двадцати, мы нашли пирамидку из трех камней, сложенную на валуне. Еще через сотню шагов — на низко склонившейся ветке болтался на суровой нитке высохший череп какой-то мелкой птицы. Его пустые глазницы смотрели прямо на тропу.

Знаки. Предупреждения. Границы.

Мы шли теперь с удвоенной осторожностью, вжимаясь в стволы деревьев, вслушиваясь в каждый шорох. Ощущение, что за нами пристально следят десятки невидимых глаз, усиливалось. Нервы натянуты до предела. Я понимал, что мы не просто идем на переговоры. Мы вторглись на священную, тщательно охраняемую территорию. И ее хозяева давали нам понять это на своем, безмолвном языке.

Следы, по которым нас вел Кондратий, стали четче. Не просто отпечатки сапог, а цепочка, ведущая вглубь этого запретного леса. Мы шли по ней, как по канату над пропастью, понимая, что любая оплошность может стать последней.

И вот, впереди, среди стволов, мелькнуло движение. Мы все разом замерли, занося ружья.

— Там… кто-то есть… — совсем тихо произнес Кондратий.

Но можно было и не говорить — мы сами это уже видели.

Из-за огромного, поросшего мхом кедра вышел он.

Не призрак и не дух. Человек. Невысокий, сухопарый, в потертой одежде из синей далембы, стеганой ватной куртке и таких же штанах. На ногах — матерчатые ботинки с глухой подошвой. Скуластое, желтоватое лицо с раскосыми глазами было абсолютно бесстрастным. Прямые черные волосы коротко острижены.

Он стоял неподвижно, словно вырос из земли, и смотрел на нас. В его руках не было видно оружия, но вся его поза излучала спокойную, смертоносную уверенность.

«Китаец?» — с удивлением подумал я, разглядывая незнакомца. И спрятал оружие.

— Добрый день, — громко произнес я, показывая руки — жест, что мы пришли с миром. И вдруг вспомнил приветствие: — Нихао!

Незнакомец не сказал ни слова. Просто продолжал стоять и смотреть. Но родное слово, произнесенное незнакомцем, произвело определенный эффект.

Его взгляд заинтересованно скользнул по моему лицу, по ружью за моей спиной, по фигурам Степана и Кондратия, замерших в боевой готовности.

Время остановилось. Мы пялились друг на друга в звенящей тишине старого леса.

— Здравствуйте, — вновь повторил я, чтобы хоть как-то заполнил эту неловкую паузу.

И медленно, очень медленно, поднял правую руку ладонью вперед, показывая, что она пуста. Левой я осторожно снял оружие с плеча, поставил его на землю. Потом жестом приказал сделать то же самое Степану и Кондратию. Степан, бледный, повиновался не сразу, но суровый взгляд Горбуна заставил его подчиниться.

— Мы пришли с миром, — сказал я громко и четко, разбивая тишину. Я не знал, понимает ли он меня, но тон, надеялся я, должен был быть понятен.

Китаец не ответил. Не моргнул. Казалось, он даже не дышит.

— Мы шли по следам, — продолжал я, делая шаг вперед, но не приближаясь слишком резко. — Мы ищем… хозяев этих мест. У нас есть общий враг.

И тут в воздухе что-то изменилось. Поза китайца, оставаясь неподвижной, стала чуть менее напряженной. Его взгляд, все так же непроницаемый, стал… оценивающим.

Он медленно поднял руку и сделал короткий, отрывистый жест. Не нам, а куда-то в сторону, в чащу.

И из-за деревьев, бесшумно, как призраки, вышли еще двое. Такие же молчаливые, одетые в такую же потертую синюю ткань. Они встали по бокам от первого, завершая картину безмолвного, но абсолютного превосходства. Их трое. Нас — тоже трое. Но они были здесь хозяевами.

Тот китаец, что вышел первым, наконец пошевелился. Он кивком головы показал на мое ружье, лежащее на земле, потом на себя, и снова на лес перед нами. Жест был ясен: «Идите за нами. Без оружия».

Я посмотрел на Степана и Кондратия. В глазах Степана был ужас. В глазах Горбуна — холодная готовность принять любую судьбу. Я глубоко вздохнул. Мы прошли болото и ловушки, чтобы найти их. Отступать было поздно.

Я кивнул.

— Хорошо. Ведите.

Первый китаец развернулся и бесшумно пошел вглубь леса. Двое других пропустили нас вперед и встали сзади, замыкая шествие. Мы направились, окруженные молчаливым конвоем, в самое сердце владений «людей-теней», не зная, ведут ли нас на переговоры или на казнь.

Нас провели через лагерь, который больше походил на временное стойбище. Десять-пятнадцать человек, все — китайцы, смотрели на нас откровенно враждебно. Никто не улыбался, не здоровался. Взгляды были уставшими, настороженными и жесткими. Лагерь был обустроен с предельной, спартанской простотой: несколько низких, крытых корьем и берестой шалашей, несколько растянутых для просушки шкур соболя и белки, дымок от костра. Ни лотков, ни шлюзов, ни тачек — ничего, что говорило бы о золотодобыче. Они занимались здесь чем-то другим, но чем именно, было неясно.

Нас подвели к одному из шалашей, у входа в котором на колоде сидел человек. Он был старше остальных, лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, но с прямым, твердым взглядом. Одет так же бедно, но в позе читается неоспоримая власть. Вожак.

Я остановился перед ним, слегка кивнул.

— Здравствуйте. Нихао.

Старик медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

— Здравствуй, — ответил он с сильным китайским акцентом, с трудом выговаривая букву «р». — Зачем пришел?

— Меня зовут Александр Громов. Мы ищем… союзников.

— Зачем?

— К вам приходили казаки? Шестеро всадников, во главе с есаулом Дьяковым.

Лицо старика осталось непроницаемым, но в его глазах что-то мелькнуло.

— Приходили. Сказали уходить.

— И мне сказали то же самое. Утром они вернутся. Если найдут мой лагерь на месте — убьют всех.

Старик пожал узкими плечами, словно речь шла о погоде.

— Такова жизнь. Это твои проблемы.

Ах эта тонкая китайская философия жизни… Я скривился.

— Сейчас — да, мои проблемы. Но как только они расправятся с нами, они придут за вами. Вы — на их земле. Они так считают. Они не оставят вас в покое.

— Мы уйдем. Спрячемся. Лес большой.

— Лес большой, но они найдут. К чему все время бежать? Я предлагаю объединиться. Вместе мы сможем дать им отпор. Заставить их отступить.

Вожак покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде презрения.

— Нет. Не нужно проблем. Мы уйдем.

— Я заплачу, — сказал я, чувствуя, что стандартные аргументы не работают. — Золотом. Хорошо заплачу за вашу помощь.

Насмешливая усмешка тронула губы старика.

— Деньги? — он снова пожал плечами. — Мы… в силах заработать сами. — Он обвел рукой лагерь, и его жест показывал не гордость, а нечто иное. Упрямую, выстраданную самостоятельность.

Наступила пауза. Тупик. Я чувствовал, как Степан за спиной нервно переминается с ноги на ногу. Кондратий же, стоявший сбоку, молча изучал лагерь. Его взгляд скользнул по заштопанной в нескольких местах одежде китайцев, по их худым, но жилистым телам, по тому, как они двигались — быстро, без лишних движений, с привычной осторожностью.

Вдруг Кондратий наклонился ко мне и прошептал так тихо, что услышал только я:

— Они каторжные, барин. Беглые. Смотри — шрамы на шее у того, что справа, от кандалов. И другого. И движенья… я их знаю. Настороженные. Такая настороженность с годами вырабатывается — когда все время ждешь удара плетью от надзирателя. С карийских рудников таких привозили. Эти может с других. Но точно каторжане.

Ледяная ясность озарила меня. Всё встало на свои места. Их скрытность. Их нежелание идти на контакт. Их спартанский быт. Это не простые охотники или старатели. Беглые каторжане. Поэтому и не хотят ни с кем связываться. Им лучше найти новое место, чем связываться с властью. Поэтому и к нам не полезли, просто наблюдали за нами, чтобы понять — несем ли мы для них опасность или нет.

Я снова посмотрел на вожака. Не упрямство дикаря, а осторожность загнанного зверя, у которого за спиной — годы неволи и погони.

— Вам не деньги нужны, — тихо, но четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вам нужна безопасность. Уйти — значит снова бежать. Снова прятаться. А казаки будут искать. Всегда будут искать беглых с каторги. Особенно таких… организованных.

Я сделал паузу, давая ему понять, что я раскусил их.

Его лицо не дрогнуло, но в глубине глаз плеснулась тревога.

— Они расправятся с нами, — продолжал я, — а потом начнут прочесывать тайгу. И найдут вас. И тогда — не просто прогонят. Тогда — смерть. А может, и хуже. Обратно на рудники.

Я видел, как мои слова бьют в самую цель. Он молчал, и в его молчании была тяжелая, бездонная дума.

Наконец, он медленно поднялся с колоды.

— Войди, — кивнул он в сторону своего шалаша. — Поговорим.

Он первым скрылся в темном входе. Я посмотрел на Кондратия, тот ответил коротким кивком. Оставив Степана снаружи под присмотром двух китайцев, мы с Горбуном согнулись и вошли внутрь.

Хижина была тесной, пропахшей дымом очага, сушеными травами и потом. В центре, в ямке, тлели угли, дым уходил в отверстие в потолке. Свет проникал сквозь щели в стенах из жердей, затянутых берестой, выхватывая из мрака скудные детали: грубо сколоченную полку с глиняной посудой, свернутые в углу оленьи шкуры.

Вожак молча указал нам на низкую колоду напротив себя. Мы с Кондратием уселись, чувствуя себя скованно в этом тесном, душном пространстве. Хозяин, не глядя на нас, протянул нам деревянную чашу с водой. Жест был скорее ритуальным, чем гостеприимным.

Именно тогда мой взгляд упал на небольшой выступ в стене, служивший полкой. На нем стояло несколько небольших фигурок. Они были вырезаны из какого-то желтовато-кремового материала, гладкого и явно древнего. Лось, медведь, какая-то фантастическая птица с длинным хвостом. Резьба была поразительно тонкой, живой, каждая деталь проработана с ювелирной точностью. Это было высокое искусство, грубому быту явно чуждое.

Вожак заметил мой взгляд.

— Сами делаем. Продаем. На жизнь зарабатываем, — коротко бросил он, следя за моей реакцией. — Купцы берут. Мало материала. Но… живем.

— Вы бежали? — тихо спросил я, уже зная ответ.

Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула старая, незаживающая боль.

— С Хэйлунцзяна. С каторги. Рудники. Там… смерть. Здесь — свобода. Воевать не хотим. Хотим жить тихо.

— Но придется, — мягко, но настойчиво сказал я. — Иначе свободы не будет.

Он опустил голову, и в его позе прочиталось отчаяние. Я понимал его. Любой шум, любое столкновение с властями грозило им страшной расплатой.

И вдруг, глядя на эти изящные фигурки, меня осенило. Мысль, яркая и четкая. Кажется, нащупал!

Я медленно протянул руку, взял одну из фигурок — оленя, застывшего в горделивом изгибе. Она была удивительно тяжелой для своего размера, прохладной и идеально отполированной.

— Вы… живете с этого? — переспросил я, вращая фигурку в пальцах.

— Да. Мало кость. Трудно искать. Но другого нет.

Я поднял на него взгляд, и на моем лице появилась улыбка. Улыбка человека, нашедшего ключ к самой сложной задаче.

— А если бы у вас было много такого материала? — спросил я. — Очень много кости. Не граммы, не кусочки… а действительно много. Вы смогли бы работать. Смогли бы… жить без страха, что он кончится.

Глаза старика сузились. В них вспыхнул не то интерес, не то подозрение.

— Много… это сколько?

— Ну, скажем, три телеги, — сказал я, не моргнув глазом. — До верха. И, возможно, еще больше. Я дам вам его. В качестве платы за вашу помощь. Как жест мира и желания союза, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Чтобы и вы, и мы могли остаться здесь и спокойно работать.

Он замер, его мозг, привыкший к выживанию и расчету, обрабатывал сейчас мое предложение. Материал был для них всем — кровом, едой, надеждой. А я предлагал им целое состояние.

— Какой материал? Качество? — наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучала не отстраненность, а жадная, живая заинтересованность.

Я поднял фигурку оленя так, чтобы свет из щели упал на нее, подчеркнув ее древнюю, благородную фактуру.

— Самый хороший. Ведь это же бивень мамонта, правда?

Воцарилась абсолютная тишина. Даже Кондратий перестал дышать. Старик посмотрел на меня, и каменная маска на его лице окончательно рассыпалась. В его глазах было изумление, потом — быстрое переосмысление, и, наконец — холодный, хищный расчет.

Он медленно кивнул.

— Да. Мамонт. Древний слон. Кость его… ценится высоко. И хорошо для обработки. — Он замолчал, и пауза затянулась. Потом он резко встал, его тень заколыхалась на стенах хижины. — Три телеги… Ты не обманешь?

— Это не в моих интересах, — я поднялся и протянуло руку. — Ну так что, по рукам?

Рассвет только начинал размывать серые краски ночи, когда мы услышали знакомый, мерный топот. Они возвращались. Ровно, как и обещали.

Есаул Дьяков во главе своего отряда въехал в наш лагерь с тем же надменным спокойствием. Лицом — победитель. Его казаки рассредоточились по периметру, блокируя все выходы. Дьяков окинул взглядом наш лагерь — шлюзы стоят нетронуты, вещи не собраны. На моем лице не было и тени покорности.

— Ну что, купчина? — голос Дьякова зазвенел. Казак даже не слез с седла, смотря на меня сверху вниз. — Готов исполнить приказ? Что-то я не вижу, чтобы ты собирался.

Я стоял перед ним, спокойно сложив руки на груди. Позади меня, у землянок, столпились мои рабочие.

— Я уже дал тебе ответ, есаул, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Мы остаемся. Это наша земля.

Дьяков усмехнулся, коротко и презрительно.

— Твоё упрямство будет стоить тебе жизни. Жаль. Делать нечего…

Он сделал было жест рукой, чтобы отдать приказ, но я его опередил.

— Советую тебе подумать дважды, прежде чем отдавать приказы.

— Советуешь? Мне? — есаул громко рассмеялся.

— А я, между тем, не один, — ответил я.

И подал знак.

Лагерь тут же ожил.

Из-за каждого шалаша, из-за каждого ствола, из-за самого частокола, словно из-под земли, выросли молчаливые фигуры в синих куртках. Они появлялись бесшумно, занимая позиции, окружая казаков плотным, безмолвным кольцом. В руках каждого — длинная, с легким изгибом, сабля дао с широким клинком, идеальным для мощного рубящего удара. Солнце, пробиваясь из-за гор, играло на отполированной стали, и эти блики были красноречивее любых угроз.

Лицо Дьякова, еще секунду назад такое самоуверенное, стало маской изумления и ярости. Он ошеломленно оглядел внезапно появившуюся армию.

— Китайцы? — просипел он, не веря своим глазам. — Беглые! И вы еще посмели выйти против меня⁈ Да я вас…

Бешенство затмило ему разум. С диким криком он рванулся ко мне, срывая с пояса нагайку. Длинный кнут со свистом взметнулся в воздух.

И тут же раздался сухой, костяной щелчок тетивы.

С тонким свистом в воздухе метнулась стрела. Острый наконечник с размаху вонзился Дьякову в руку, державшую нагайку, пробив рукав мундира и намертво пригвоздив его к собственному седлу. Есаул взревел от боли и неожиданности.

— Ни с места! — раздалась гортанная команда из рядов китайцев.

Один из казаков, сидевший сзади, яростно выхватил шашку. Но он даже не успел поднять ее — в следующее мгновение еще одна стрела впилась в живот противника.

Казаки замерли, понимая, что любое движение будет расценено как начало резни, и в этой резне у них нет шансов. Они были в окружении, а против их шашек и двух винтовок, были десятки кривых сабель, невидимые в укрытиях лучники и явное численное превосходство людей.

Я медленно подошел к Дьякову. Он стоял, скрючившись от боли, с лицом, перекошенным злобой и унижением. Его рука была пришпилена к седлу, кровь медленно сочилась по рукаву. Он пытался освободить конечность, но стрела держала его крепко.

— Сволочь… — захрипел он, глядя на меня горящими ненавистью глазами. — Контрабандист… С беглыми ублюдками…

Я остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз.

— Я мог бы тебя убить, есаул. И всех твоих людей. А тела отдать на съеденье диким зверям. И никто бы не нашел ваших костей в этой тайге. — Я сделал паузу, давая ему осознать эту простую истину. — Но я не убийца. И не разбойник. Я — хозяин. И я тебя отпускаю. Но с одним условием — сюда ты больше не сунешься. А если появишься… Тогда о бедном есауле Дьякове уже больше никто и никогда не узнает.

Я знаком приказал одному из китайцев. Тот быстрым движением переломил древко стрелы и выдернул наконечник из руки Дьякова. Есаул снова застонал, хватаясь за рану.

— Слезайте с лошадей, — скомандовал я казакам. — И убирайтесь отсюда. Пешком.

— Лошади… — попытался было возразить один из них.

— Лошади теперь мои, — холодно отрезал я. — В счет морального ущерба и расходов на оборону. А эти люди, — я кивнул на китайцев, — мой гарант, что вы больше сюда не сунетесь.

Казаки, бледные и злые, подчинились. Они помогли своему есаулу подняться.

Я подошел к Дьякову.

— Заруби себе на носу, есаул, — сказал я ему вслед. — Что эта земля теперь имеет название. Если осмелишься вернуться — твой череп украсит частокол. Теперь это — Форт Громов!

Вода под плоским дном китайской лодки была тёмной и неподвижной, словно расплавленное стекло. Мы плыли вниз по течению, оставляя за спиной Форт Громов и все его тревоги. В лодке нас было трое: я на корме, Ваня у вёсел, и наш новый союзник — китаец по имени Ли Вэй, тот самый вожак «теней».

Он сидел на носу, его скуластое лицо было спокойно, а пальцы с застарелыми мозолями резчика перебирали маленькую деревянную болванку, которую он с утра начал обрабатывать ножом. Ли Вэй пробовал материал, который я ему отдал. И судя по довольному лицу бивень мамонта его полностью удовлетворял.

После победоносной стычки с казаками, я предложил Ли Вэу сделку. Зачем возвращаться обратно в лес, когда можно жить в Форте, где есть все необходимые условия и удобства?

— Хранить это у себя в лесу — непрактично, — кивнул на гору бивней. — И работать вам там же, оглядываясь на каждый шорох, — тоже.

Он смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Перебирайтесь в мой лагерь. Стройте себе нормальные мастерские. Места хватит всем. Ваше дело — резать. Моё — добывать золото и обеспечивать вас этим, — я похлопал по бивню. — А попутно… Форт будет нуждаться в охране. Ваши люди умеют держать оружие. Дайте им причину его держать. Дайте им дом, который они захотят защищать от непрошенный гостей и врагов.

Ли Вэй долго смотрел то на меня, то на кость, в которой видел не просто материал, а будущее. Потом медленно кивнул.

— Дом… — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Да. Мы согласны.

Вот так Форт Громов получил еще одних жителей. Я не сомневался, что сделал все правильно — охрана и в самом деле нам нужна. А «тени» прекрасно с этим справляются. К тому же у них нет интереса к золоту, которое они едва ли смогут где-то сдать в городе. Их интерес заключается в другом — жить спокойно и не оказаться вновь на нарах.

Я посмотрел на Ли Вэя. Он закончил обработку болванки, и теперь в его руках рождался изящный конь с развевающейся гривой.

— Спасибо, — вдруг тихо сказал Ли Вэй, не отрывая взгляда от работы. — Ты… решил большую проблему. Врага и… материал. Мои люди теперь могут спать спокойно и никуда не бежать.

— Мы решили её вместе, Ли Вэй, — ответил я. — Вы нам помогли, мы вам. Так и должно быть.

Ваня, налегая на вёсла, хрипло фыркнул, но в его фырканье не было неприязни, скорее — смиренное принятие нового порядка вещей.

В корзине у моих ног лежало наше золото — тяжёлый, туго набитый замшевый мешок. А рядом, аккуратно упакованные в стружку в деревянном ящике, покоились первые готовые изделия Ли Вэя и его мастеров — несколько десятков изящных фигурок и гребни из мамонтовой кости. Мы плыли в город, чтобы сдать и то, и другое. Золото — для пополнения казны и новых закупок. Поделки — чтобы найти покупателей и оценить их настоящую стоимость.

Начало нового этапа — подумал я, невольно улыбаясь. Из разрозненной группы старателей и банды беглых каторжан мы превращались в нечто большее — в общину, в предприятие. У каждого была своя роль. И эта лодка, плывущая по водам Амура, везла в город не просто добычу, а доказательство того, что наша авантюра начинает приносить плоды. Очень разные, но одинаково ценные.

Мы устроились в самой невзрачной гостинице на окраине, сняв один номер на троих. Идти домой я не решился — не хотел, чтобы вообще хоть кто-то знал, что я вновь в городе. Чем меньше об этом ведает людей, тем лучше. Тем более с таким богатством на руках.

Запах дешёвого табака, скрипучие половицы и вечно запотевшие окна — идеальное укрытие. Замшевый мешок с золотом и ящик с резными фигурками Ли Вэя стояли под кроватью, и я ловил себя на том, что взгляд сам туда тянется. Доверять больше было некому. Прошлый визит в казённую приемную Горного управления едва не закончился для нас всех гибелью. Чиновник с бесстрастным лицом оказался подлым стукачом. Значит, система гнила, и даже казённые стены не были гарантией. А значит нужно придумать что-то другое.

Я сел у окна, глядя на вечерний город, и мысленно перебирал варианты. В голове, словно на невидимом совещании, выстраивались аргументы и контраргументы.

Государственный банк… — первое, что приходит на ум. Надёжно. Легально. Монополист. Сдал золото в казну — и спи спокойно. Но именно там всё и началось. Кто гарантирует, что в отделении Благовещенска не сидит такой же бледный чинуша, как в Горном управлении? Один намёк управляющему банка о крупной партии — и по нашему следу снова выйдут какие-нибудь казаки. Нет. Пока мы не окрепли, казённый дом — опасность. Легальность хороша, когда за твоей спиной есть сила или покровитель. У нас пока есть только Форт Громов и два десятка верных людей. Нас просто сотрут, как муравьёв, под предлогом «нарушения регламента» или «сомнений в происхождении золота».

Частные банки… Сомнительно. У них должны быть лицензии, разрешения. Крупный частный банк в Благовещенске? Вряд ли. А если и есть, то они наверняка тесно связаны с теми же казёнными структурами. Рискнуть могут, но опять же — информация утечёт. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Им наш объём покажется подозрительным. Начнут копать — откуда? У какого купца? С какого прииска? Слишком много слабых мест.

Торговые дома… Возможно, но только для поделок. С золотом они не работают. Но какой именно торговый дом? Там я никого не знаю. Нужен кто-то, кто работает с Китаем, с экспортом. Кому можно предложить эти самые фигурки…

Мысль зацепилась за последнее. Фигурки. Ли Вэй. Его искусство. Оно уникально. Оно требует своего, особого покупателя. И тут меня осенило.

Нужно не искать нового скупщика. Нужно создать своего. Вернее, найти не покупателя, а партнёра. Человека, который будет заинтересован в долгосрочных, взаимовыгодных и, что главное, тихих поставках. Кому выгодна наша стабильность. Кто будет брать золото, не задавая лишних вопросов, и сбывать его через свои каналы, возможно, даже за границу. И кому мы будем поставлять поделки из кости, открывая ему доступ на китайский рынок предметов роскоши.

Интересная бизнес-модель. Золото — наш основной актив, дающий быстрые деньги. Резьба Ли Вэя — наш козырь, наш пропуск в мир больших денег и связей.

Я надел тот самый тёмно-синий сюртук, в котором когда-то являлся к губернатору. Ткань легла по фигуре идеально, скрывая под собой не купца-старателя, а респектабельного дельца. В кармане лежали хрустящие ассигнации. Сегодня мне предстояло добыть куда более ценный ресурс — связи.

На одной из колонн у входа в гостиницу алела афиша: «ГАСТРОЛИ ИТАЛЬЯНСКОЙ ТРУППЫ. ДЖ. ВЕРДИ, „РИГОЛЕТТО“».

Идеально. Опера — место, где собирается вся городская элита. Там можно сблизиться с нужными людьми. Я купил билет в самый дорогой партер, на самое видное место. Это тоже важно. Толпиться среди обычного люда нет смысла.

Зал сиял огнями люстр, дамы в шелках и бриллиантах, мужчины во фраках и мундирах. Я занял своё кресло, чувствуя на себе любопытные взгляды. Кто этот новый, незнакомый господин? Я отвечал на них спокойной, чуть отстранённой улыбкой.

Рядом со мной разместились двое мужчин. Один — полный, с окладистой седой бородой и умными, пронзительными глазами, одетый с небрежной, но дорогой элегантностью. Второй — сухопарый, с жидкими бакенбардами и вечно озабоченным выражением лица, в строгом вицмундире какого-то ведомства.

Музыка полилась, заполняя зал. Я смотрел на сцену, но мозг работал иначе. Я вспоминал обрывки документального фильма из прошлой жизни, смотренного когда-то от скуки. Это сейчас важно.

В антракте, когда зал наполнился гулом голосов, мой сосед с бородой обернулся ко мне.

— Прекрасное исполнение, не находите? — сказал он бархатным, поставленным голосом. — Хотя баритон, на мой взгляд, несколько форсирует верхние ноты.

— Согласен, — кивнул я, делая вид, что размышляю. — Но в этом есть своя драматургия. Он проживает ярость и отчаяние Риголетто. Вы обратили внимание на его работу с тембром в сцене с Спарафучиле? Имитация шепота на опоре дыхания — блестяще. Прямо по Станиславскому.

Оба моих соседа уставились на меня с неподдельным интересом. Фраза «по Станиславскому» прозвучала для них как заклинание из другого мира, но общий смысл и глубина замечания были очевидны.

— Позвольте представиться, — бородач протянул мне руку. — Павел Игнатьевич Морозов, коммерции советник. Винодельни, поставки. А это мой друг, Сергей Петрович Зарубин, чиновник особых поручений при канцелярии генерал-губернатора.

«Джекпот», — пронеслось у меня в голове. Прямой выход на финансы и на власть в одном флаконе.

— Александр Громов, купец первой гильдии, — ответил я, пожимая ему руку. — Золотопромышленность. Очень приятно.

— Вы, я вижу, большой знаток музыки, Александр… — Зарубин смерил меня оценивающим взглядом.

— Ценитель, — скромно поправил я. — Как и любого настоящего искусства. Будь то музыка, живопись или… тонкая работа по кости.

— По кости? — оживился Морозов.

Я ожидал от него такой реакции, потому что еще до начала первого акта обратил внимание на его костяные запонки.

— Если хотите, можем обсудить, но времени в антракте слишком мало, — улыбнулся я. — А пока не желаете ли пропустить по бокалу шампанского? Я как раз заметил буфет.

— Отличная мысль! — Морозов хлопнул меня по плечу. — Сергей Петрович, идёмте, вытащим из затворничества этого меломана!

Мы направились к буфету.

Шампанское в хрустальных бокалах искрилось, как и наша беседа. Я старался держаться легко, рассказывая о суровых, но живописных красотах приамурской тайги, умело обходя тему золота. Наконец, разговор сам собой зашел о ремеслах и диковинках здешнего края.

— Места здесь дикие, но богатые не только пушниной, — заметил я, слегка вращая бокал. — Порой находишь удивительные вещи. Вот, например, местные мастера, китайцы, возродили старинное искусство. Режут из кости удивительные вещицы.

— Прям таки из кости? — Морозов, прихлебывая шампанское, поднял бровь. — Резьба по кости — дело тонкое. Что за кость?

— Непростая, — я сделал многозначительную паузу. — Мамонтовая. Той самой древности, что в вечной мерзлоте спала.

Зарубин, до этого больше молчавший, проявил интерес.

— Мамонт? Любопытно. Работа качественная?

— Судите сами, — я с изящным жестом достал из внутреннего кармана сюртука небольшую фигурку коня, которую Ли Вэй дал мне «на образец». Она была упакована в бархатный мешочек. Я положил её на ладонь.

Морозов взял фигурку. Его пальцы, привыкшие оценивать качество товара, бережно повертели её. Глаза коммерции советника загорелись профессиональным азартом.

— Чёрт побери… — прошептал он. — Работа… работа исключительная. Чистота линий, проработка деталей… Это уровень столичных мастеров. Вы говорите, китаец резал? Удивительно.

— У него и его людей руки и глаз натренированы поколениями, — пояснил я. — Таких мастеров днём с огнём, как говорится.

— И материал… — Морозов поскрёб ногтем по кости. — Аутентичный, древний. Качество, конечно, выше всяких похвал. Это ценится. У меня в Москве как раз есть клиентура, которая подобные редкости собирает. Банкиры, сановники… Сейчас это модно, нечто вроде пропуска или отличительного знака для светского высшего общества, мол я один из ваших. Говорят, сам государь Александр Александрович коллекционирует такие поделки. Партию можно?

Я сделал вид, что раздумываю.

— Мастеров немного, работа кропотливая… Но, полагаю, договориться можно. Партию, скажем, из десяти-пятнадцати штук в месяц?

— Месяц? — Морозов махнул рукой. — Да они у меня за неделю разлетятся! Нет, больше нужно! Обсудим завтра? Пообедаем в «Европейской»? В час?

— В час, — кивнул я, стараясь скрыть внутренний триумф. — Буду рад.

— Отлично! — Морозов поднял бокал. — За начало взаимовыгодного сотрудничества!

Мы чокнулись. В этот момент к нашей группе, рассекая толпу, как бульдог, направился знакомый тучный силуэт. Огнев. Его лицо было пурпурным от сдерживаемой ярости. Он конечно же успел увидеть меня.

— Морозов! Зарубин! — просипел он, едва кивнув мне. — Что это вы с неизвестными в компании?

— Николай Семёнович, всегда рады, — холодно парировал Морозов, чья дружелюбность мгновенно испарилась. — Знакомься, Александр Громов. Как раз обсуждаем с ним интересный бизнес.

Огнев медленно, с ненавистью перевел взгляд на меня.

— Громов… — произнёс он так, словно имя было ему противно. — О, мы с господином Громовым уже имели… удовольствие познакомиться, — холодно произнес Огнев, и его глаза, словно две ледышки, уставились на меня. — Очень, очень опасный человек. Вы даже не представляете насколько.

Морозов, всё ещё вертя в пальцах костяного конька, снисходительно хмыкнул.

— Опасный? Николай Семёнович, да вы на него сами взгляните — дипломат, эстет. В опере разбирается лучше иных столичных критиков. Опасность его, полагаю, лишь в остроте ума.

Зарубин, до этого молча наблюдавший, поддержал Морозова сухим, чиновничьим тоном:

— Ум — редкость в наших краях. И ценится на вес золота. Гораздо грубой силы.

Огнев медленно, как змей, повернул голову к своим собеседникам. Его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты.

— Ум… — он пренебрежительно бросил слово, словно плюнул. — Ум, господа, это ещё не показатель доброты. Напротив. Глупец опасен своей глупостью, её можно предугадать. Умный же опасен тем, что ты никогда не знаешь, что у него на уме. И какие цели он преследует, улыбаясь вам в лицо и рассуждая об опере.

Он снова перевёл взгляд на меня, и в его глазах заплясали злые огоньки.

— Так что будьте осторожны, господа. Как бы ваше новое «ценное приобретение» не оказалось волком в овечьей шкуре.

Он повернулся ко мне.

— Слышал, ты в наших краях обосновался. Осторожней бы тебе. Места здесь… опасные. Могут чужака и не принять.

Я удержал на своем лице лёгкую, безразличную улыбку.

— Благодарю за заботу, Николай Семёнович. Но я, как видите, уже нахожу общий язык с обществом. И, кажется, меня принимают. Значит, не такой я и чужак.

— Конечно не чужак! Свой! — воскликнул Морозов, явно не понимая что происходит. — Николай Семенович, давайте выпьем шампанского?

Я намеренно поднял свой бокал, снова обращаясь к Морозову и Зарубину.

— Господа, выпьем за это!

Я отпил шампанского, демонстративно повернувшись к Огневу спиной, и направился к выходу из буфета.

Кабинет в «Европейской» выглядел дорого, я бы даже сказал чересчур дорого, был обит тёмным дубом и красным бархатом. Морозов сидел за массивным столом, потягивая сигару.

— Ну-с, Александр Андреевич, — начал он, выпуская облачко дыма. — Фигурку, которую вы мне вчера дали, я показал нужным людям. Реакция превосходная. Тридцать штук в месяц — вот мое слово. По цене, о которой договорились. Качество должно быть таким же.

— Качество будет безупречным, — кивнул я, отпивая кофе из тонкой фарфоровой чашки. — Мастера — люди педантичные. Дали слово — сдержат.

— Отлично. — Морозов отложил сигару, сложив руки на животе. — А теперь, будем откровенны. Кость мамонта — дело тонкое и выгодное. Но…

Он сделал паузу, давая мне понять, что разговор переходит в иную плоскость.

— Вы человек умный, Александр Андреевич. Я это вижу. К тому же Огнев это подтверждает. Вон вчера как взъелся на вас!

Морозов рассмеялся.

— Он с первой нашей встречи меня не возлюбил, — честно признался я.

— Он никого не любит, кто успешнее его. И все же… У вас, я чувствую, есть не только кость. Есть… что-то еще. Все это, — он кивнул на кость, — было не просто так. Правда?

А Морозов не дурак. Это видно. Догадался. Что ж, нужно рисковать.

— Вы весьма проницательны, Павел Игнатьевич, — начал я осторожно. — Я, собственно, к вам и обратился не только по поводу поделок. Есть у меня… один знакомый. Дальний родственник, можно сказать. Человек старой закалки, живёт в глуши. Ему по наследству достался небольшой, но очень старый прииск. Дедушкин, ещё с сороковых годов.

Морозов не моргнул, лишь его пальцы слегка постучали по ручке кресла.

— Понятно. Наследство. И что же, прииск ещё жив?

— Как ни странно, да. Заброшенный был, почти забытый. Но он… вдохнул в него жизнь. Работает там с горсткой верных людей. Намывает. Немного, но стабильно. И столкнулся с проблемой.

— С которой? — Морозов наклонился вперёд, и в его глазах загорелся чисто деловой, хищный интерес.

— С реализацией, — развёл я руками. — Вести золото в казённую палату… вы понимаете. Вопросы, бумаги, внимание. А он человек частный, нелюдимый. Шума не любит. Да еще эти бумаги, налоги, оформить, выписать… Ему бы сдать тихо, по хорошей цене, и чтобы о нём… забыли. Чтобы золото его растворилось, так сказать, без лишних следов.

Я замолчал, дав Морозову переварить. Он медленно потянулся за сигарой, затянулся, выпустил дым кольцом.

— Растворилось… — повторил он задумчиво. — Знакомая ситуация. Наш край богат такими… частными наследниками. — Он улыбнулся, посмотрел на меня. — И много ли этого золота у вашего… родственника?

— Не потоки, — сказал я, сохраняя нейтральный тон. — Но ежемесячно — стабильно. Полпуда. В хороший месяц — больше.

Морозов замер. Даже для него, коммерции советника, полпуда золота в месяц от частного лица — сумма серьёзная. Это меняло масштаб игры.

— Полпуда — прошептал он, и в его голосе послышалось уважение, смешанное с алчностью. — Это уже не безделушки. Капитал. Вашему знакомому очень повезло!

— Именно так, — кивнул я. — И ему нужен надёжный партнёр. Который не только купит, но и обеспечит… тишину. Чтобы ничьё любопытство не потревожило его уединение.

Морозов откинулся в кресле, закрыв глаза на секунду. В кабинете стало слышно только тиканье маятниковых часов в углу.

— Тишина, — наконец сказал он, открыв глаза. — Дорогое удовольствие, Александр Андреевич. Очень дорогое. Риски колоссальные. Но… — он сделал паузу для драматизма, — у меня есть человек. В Иркутске. У него свои каналы. В Кяхту, в Китай. И даже… кое-куда дальше. Он берёт большие объёмы. И вопросы задаёт в последнюю очередь. Главное для него — качество металла и регулярность.

Он пристально посмотрел на меня.

— Но ему нужны гарантии. Не бумажные, разумеется. А гарантии того, что поставки не прервутся из-за… скажем, внезапного визита казаков или проблем с лицензией вашего родственника.

— Проблем с лицензией у него нет, — спокойно ответил я. — Земля оформлена. Всё легально. Просто… он предпочитает не афишировать свои успехи. А что касается визитов… — я позволил себе лёгкую, уверенную улыбку, — мой родственник человек предусмотрительный. Он позаботился о своей безопасности. И безопасности своего дела. Его «уединение» хорошо охраняется.

Морозов кивнул, удовлетворённый. Он понял намёк.

— Значит, дело только в доставке и… в цене, — заключил он. — Моему человеку нужно будет увидеть образец. И обсудить детали лично. Без посредников.

— Это можно устроить, — согласился я.

— Что насчет четверга? Я могу устроить личную встречу.

— Я буду вам благодарен.

— Отлично, — Морозов протянул мне руку через стол. Его рукопожатие было твёрдым, сухим и полным скрытой силы. — Тогда продолжим в том же духе. Вы поставляете кость и… сведения о вашем родственнике. А я организую встречу. Если всё устроит моего иркутского друга — у вас появится самый надёжный и самый молчаливый покупатель во всей Восточной Сибири.

— Надеюсь, нашему сотрудничеству ничего не помешает, — сказал я, вставая.

— Я тоже на это надеюсь, — улыбнулся Морозов.

Выходя из «Европейской», я глубоко вдохнул прохладный воздух. От встречи с Морозовым оставалось странное послевкусие — смесь триумфа и тревоги. Рискованно. Это дело и в самом деле было рискованным, ведь Морозова я знал совсем не долго. Но чутье бизнесмена, выработанное за долгие годы в моем времени, подсказывало — доверять Морозову можно. Он из тех типов людей, которые ведут честную игру.

Мосты были наведены, но идти по ним предстояло над бездной. Нужно сейчас переключиться, заняться чем-то простым и конкретным. Отвлечься. Мысли о будущих сделках я отложил в дальний ящик сознания. Более простые вещие, такие как железо, ткань и соль требовались сейчас Форту. А еще инструменты, оборудование, припасы. В прошлый раз мы конечно много чего купили, но, как оказалось, нужно еще столько же.

Впереди был еще целый день, поэтому я решил прогуляться до базара один, без спутников. В суете торговых рядов, среди запахов кожи, железа и пряностей, было легче думать.

Начал с рядов, где изготавливали и продавали инструмент. Звон молотов о наковальни служил увертюрой к этому походу.

— Нужны топоры, — сказал я первому попавшемуся торговцу, взяв в руки секиру с кривым топорищем и неровным лезвием. — Но не это. У тебя есть «свистуны»? Из немецкой стали?

Торговец, бородатый мужик с хитрыми глазами, присмотрелся ко мне внимательнее.

— Есть, — кивнул он. — Но дорого.

— Дорого — это когда тупится после первого пня и нужно покупать новый. Мне надо чтобы было надёжно. Дай посмотреть.

Он вынес из-под прилавка другой топор. Лезвие было темнее, с характерным волнистым узором сырцовой стали. Я щёлкнул по нему ногтем — звон был чистым, долгим.

— Десять штук, — сказал я. — И пять лучковых пил, с полотнами, которые можно менять. Крепкие. Не китайский хлам.

Торговец вопросительно глянул на меня.

— Просто, чтобы был не хлам, — уточнил я, невольно улыбнувшись — запамятовал где нахожусь.

Торг был недолгим и жёстким. Я знал примерные цены — спасибо Ване и прошлому походу на базар, — и не давал себя обмануть, но и сбивать цену в грош не стал. Честная цена за добротный товар. Мужик, в конце концов, уважительно крякнул:

— Правда твоя, барин. Складете-то куда? Сами увезёте?

— Нет. Доставь к пристани, к барже «Удалой». Сегодня. Добавлю за доставку.

Так я действовал везде. У следующего купца взял две бочки гвоздей — под разный калибр, от сапожных до корабельных, — и пару десятков лопат с узкими, заострёнными лотками из калёной стали. «Для глины, для мерзлоты самое то», — одобрительно хмыкнул продавец, получая плату.

Потом были тросы и верёвки — пеньковые, смолёные, толщиной в палец. Качественная парусина, плотная и пахнущая смолой, на новые тенты и ремонт одежды. Я купил целый ящик напильников и точильных брусков — тупой инструмент хуже его отсутствия.

Самая важная и неприятная часть закупок — медикаменты. В лавке «Торговый дом Абельсъ и К°» я приобрёл походную аптечку в жестяном ящике, пополнив её дополнительно хинином, йодом в склянках, чистым спиртом в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. И отдельно — набор хирургических инструментов: щипцы, несколько скальпелей, иглы с шёлком. Мысли об Артеме и возможных новых ранах заставляли сжиматься желудок, но от этого нельзя было отмахнуться.

Затем я перешёл в ряды, где торговали кожей и сукном. Здесь я позволял себе думать не о выживании, а о жизни. Заказал несколько десятков аршин самой прочной холстины и грубого сукна — на одежду, ветошь, перевязки. Выбрал два десятка пар сапог разного размера, от малого до богатырского — запас на год вперёд. Пригодится.

У старьёвщика купил три массивных чугунных котла — для кухни.

В лавке писчебумажных товаров я взял пачку плотной серой бумаги, пузырек чернил, карандаши и несколько грифельных досок с стилусами. Пригодится.

Последним я зашёл к солевару. Купил несколько ящиков соли-лизунца — для засолки рыбы и мяса, для консервации, просто для еды. И, почти как апофеоз нормальной жизни, несколько ящиков коричневого хозяйственного мыла, пахнущего щёлоком и жиром. Санитария тоже очень важна.

Каждому продавцу я дал указания: «До пристани, баржа „Удалой“. Сегодня». И добавлял за доставку. Деньги утекали рекой, но я видел не расход, а вложение. Каждый гвоздь, каждый аршин ткани, каждый брусок мыла был кирпичиком в стене, отделявшей нас от дикой, беспощадной тайги. Теперь у меня уже не просто прииск. А будущая крепость, хозяйство, община. Форпост цивилизации, пусть и со своими, жестокими законами.

Завершив круг, я почувствовал приятную усталость. Основное было сделано. Оставалось лишь дождаться, когда всё это добро сгрузится на баржу, которую я собирался отправить вместе с Ваней до Форта уже завтра с утра. Мне же придется остаться в городе подольше — наладить линию сбыта золота и китайский поделок.

Я свернул в менее людный ряд, где торговали всякой рухлядью и книгами, решив передохнуть в тени навеса.

Моё внимание привлекла груда железа у одной из таких лавок — несколько старых, но, судя по форме, добротных тисков и лебёдок. Подходя ближе, чтобы осмотреть, я наткнулся взглядом на то, что валялось у самого входа, под навесом. Это были не дрова, хотя хозяйская рука, судя по всему, готова была отправить их в печь. Куча старых, потрёпанных папок и книг, перетянутых бечёвкой.

Что-то зацепило взгляд. Я наклонился. На верхней папке, сквозь слой пыли, угадывались чёткие линии чертежа — схема какого-то водяного насоса. Рядом лежал толстый том в потертом кожаном переплёте: «Справочник для горных инженеров и техников», Санкт-Петербург, 1863 год. Под ним — учебники: «Начальная химия» Менделеева, «Основания механики».

Сердце ёкнуло. В этом хаосе дикого края эти книги казались артефактами из другого, упорядоченного мира. Мира, который мне был знаком и которого здесь так отчаянно не хватало.

Хозяин лавки, рыхлый мужчина с потёртым фартуком и недовольным выражением лица, наблюдал за мной, прислонившись к притолоке.

— Это что? — спросил я, ткнув пальцем в сторону книг.

Тот лениво покосился.

— Хлам. От прежнего хозяина осталось. Инженером был. Сгинул… На растопку книги годятся, бумага-то плотная.

Меня передёрнуло от такого обращения. «На растопку». Целый мир знаний. Эх, жаль самого инженера, владельца этих книг, уже нет в живых. Он бы пригодился в Форте со своими знаниями.

Я уже собирался что-то сказать, спросить цену, как из-за прилавка, из тёмного угла за грудой старого железа, появилась фигура. Молодой человек, лет двадцати пяти, худощавый до прозрачности, в поношенном, но чисто выстиранном и аккуратно заштопанном сюртуке. Его лицо было бледным и усталым, но глаза за стёклами очков — а одно стекло было треснуто и перемотано суровой ниткой — смотрели остро и умно. В его движениях была какая-то зажатая, профессорская точность, странно контрастирующая с окружающим убожеством.

«Не из тех, кто по кабакам гуляем», — тут же отметил я. Да его вообще сложно представить с кружкой в руках. Сразу видно воспитание школой и знаниями.

Парень подошёл к хозяину, не глядя на меня, и сказал тихо, но очень чётко:

— Простите, вы обещали… за ту работу по подсчётам для вашего брата. Я всё свёл. Еще вчера.

Хозяин, не меняя выражения, поковырял в зубах, потом полез в карман своего фартука. Вытащил несколько медных пятаков и, не глядя, швырнул их на землю у ног молодого человека. Монетки звякнули, подпрыгнули и закатились в пыль.

— На, получай. И не мозоль больше глаза.

Парень не дрогнул. Только губы его чуть побелели. Он молча, не торопясь, опустился на корточки и начал подбирать монеты, одна за другой, вытирая каждую о край своего сюртука. Его спина, прямая секунду назад, сгорбилась под тяжестью не столько физической, сколько моральной ноши. Унижение висело в воздухе густым, горьким облаком.

Я наблюдал за этой сценой, и внутри всё закипало. Такая образованность, такое достоинство — и вот эта медная мелочь в пыли. Хозяин лавки уже повернулся ко мне, ожидая, видимо, моего решения насчёт «хлама».

Но мой взгляд был прикован к молодому человеку, который, подняв последний пятак, выпрямился, сунул монеты в карман и, всё так же не глядя ни на кого, направился прочь, к выходу из ряда.

— Эй! Постойте!

Мой оклик прозвучал резче, чем я планировал. Молодой человек остановился, обернулся. В его глазах, за треснувшими стёклами, мелькнула настороженность и привычная усталость — видимо, окликали его здесь часто, и редко с добрыми намерениями.

Я подошёл ближе, кивнув в сторону груды книг.

— Извините, что задерживаю. Вы разбираетесь в этом? — Я указал на папки и учебники.

Он медленно вернулся, его взгляд скользнул по знакомым корешкам, и в нём что-то дрогнуло — боль, тоска, что-то ещё.

— Разбираюсь, — ответил он тихо. — Это… это библиотека моего отца.

— Инженера? — уточнил я.

Он кивнул, и его скулы напряглись.

— Да. Игнатия Петровича Полозова. Я — Михаил. Его сын.

Мы постояли молча, пока хозяин лавки с нескрываемым любопытством наблюдал за нами, явно недоумевая, зачем кому-то понадобился этот хлам и этот бедолага.

— Можно поговорить? — спросил я, отходя немного в сторону, подальше от любопытных ушей.

Михаил, после секундного колебания, последовал за мной. Мы пристроились у соседнего забора, в относительной тени.

— Ваш отец… сгинул, как говорит хозяин?

— Умер. Год назад. От чахотки, — ответил Михаил, и его голос был ровным, словно он уже тысячу раз произносил эту фразу.

— Мне очень жаль.

Это удивило парня. Видимо сочувствия ему еще никто не выражал по поводу гибели родителя. Поэтому парень продолжил:

— Он строил укрепления для города. Мечтал о больших проектах, о мостах через Амур, о железной дороге… Но здесь… — парень горько усмехнулся, — здесь его идеи никому не были нужны. Только выпить и забыться — вот все удовольствия, что здесь уважают. Так и он спился. А мы остались. С матерью и двумя сёстрами. И с долгами. Лавка не наша. Это залог кредитору. Книги… книги просто выкинули на улицу. Я их собрал, пока не разобрали на растопку.

Он говорил без жалости к себе, просто констатируя факты, и от этого его история звучала ещё страшнее.

— А вы? — спросил я. — Вы тоже инженер?

Он поправил свои несчастные очки.

— Выпускник Санкт-Петербургского горного института. Приехал на каникулы, помочь отцу собирался… да так и застрял. Теперь пытаюсь долги оплатить. Работаю, где берут. Учу детей купцов арифметике и чистописанию, свожу счета, переписываю бумаги. Черчу что-нибудь, если закажут. — Он посмотрел на свои тонкие, испачканные чернилами пальцы. — Мечтал о карьере, о практике… А получил это. Долговая яма. Здесь диплом никому не нужен. Нужны крепкие руки и покладистая спина.

В его словах не было нытья. Была горечь и полное, леденящее понимание тупика. Передо мной был не неудачник, а талант, задавленный обстоятельствами и заброшенный на самое дно этого дикого края. Горный институт. Теоретик. Практик, не нашедший практики.

Кажется, я нашел золото…

В голове, словно шестерёнки в часовом механизме, начали сходиться детали. В Форте Громов был Степан с его грубой силой, Ваня с его знанием тайги, Кондратий с его волей к выживанию, Ли Вэй со своей охраной. Не хватало только одного — человека, который мог бы думать и применять инженерные знания для добычи драгоценного металла. Что-то вроде главного инженера.

Я посмотрел на груду книг, потом на этого измождённого, но не сломленного юношу.

— Михаил Игнатьевич, — сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая деловая твёрдость, с которой я торговался за топоры. — А если бы у вас был шанс применить свои знания на практике? Не для того, чтобы сводить чужие счета, а чтобы строить? Рассчитывать конструкции? Улучшать процессы? Работать с тем, что добывают из земли?

Парень уставился на меня, будто я заговорил на незнакомом языке. В его уставших глазах промелькнула искра — не надежды ещё, а скорее болезненное любопытство.

— О каком шансе вы говорите? Где? На каком строительстве? Здесь, в Благовещенске, все подряды давно поделены.

— Не в Благовещенске, — покачал я головой. — Глубоко в тайге. На золотом прииске в тайге. Мне нужен инженер.

Михаил слушал, не шелохнувшись, но я видел, как по его лицу, будто по чистому пергаменту, проступают оттиски каждой моей мысли: недоверие, осторожная надежда, страх, расчёт.

Я не стал расписывать романтику приключений. Говорил о фактах.

— Во-первых, деньги. Я буду платить золотом. Часть ты сможешь отсылать семье сразу. Через месяц-другой, если наше дело пойдёт, покроешь долги. Через полгода — обеспечишь матери и сёстрам не выживание, а нормальную жизнь. Не на медяки от подсчётов, а на настоящие деньги.

Он кивнул, почти машинально. Этот аргумент был железным.

— Во-вторых, практика. Там не будет конторской пыли. Только грунт, вода, камень, металл. Шлюзы, которые могут размыть, если неправильно рассчитан уклон. Кровля в штольне, которая рухнет, если неверно поставили подпорку. Тебе придётся не по шаблону чертить, а думать. Ошибаться дорого, но и результаты видны сразу — в увеличении добычи, в спасённых жизнях. Твой диплом там будет не бумажкой, а инструментом. Для этого ты мне и нужен там.

Искра в его глазах разгорелась ярче.

— И в-третьих, — я понизил голос, — ты уедешь отсюда. От этих… — я кивнул в сторону лавки, где хозяин всё ещё зыркал на нас, — от унижений. От сплетен. От этого болота, которое затягивает. Тайга сурова, но она честна. Там ценят не родство, а умение. И там можно начать с чистого листа.

Михаил закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них читалось решение.

— Когда? — спросил он просто.

— Совсем скоро. Баржа с инструментом и провизией поедет завтра, но я отправлюсь чуть позже. Поедешь со мной — представлю тебя коллективу.

— Мои вещи… — он оглянулся, будто представляя свою каморку.

— Купим всё необходимое. У меня есть список, поможешь его дополнить. А старые вещи… их лучше оставить здесь, вместе с прошлым.

Он кивнул, и в этом кивке была обречённость и облегчение одновременно.

— У меня одно условие, — сказал он твёрдо. — Я должен иметь возможность писать матери. И отправлять деньги. Регулярно. Через надёжного человека.

— Гарантирую, — ответил я без колебаний. — Деньги и письма будут доходить.

На этом договорились. Я видел, как напряжение с его плеч немного спало.

Мы вернулись к лавке. Хозяин, увидев нас, принял равнодушный вид.

— Ну что, барин, книги-то берёте? Дёшево отдам, за полтину всю кучу.

Я не стал торговаться. Выложил на прилавок серебряный рубль.

— Беру. И те чертежи, что в папках. Всё. Чтобы ни листочка не осталось.

Пока хозяин, удивлённый такой щедрости, суетился, увязывая книги в старую рогожу, я посмотрел на Михаила. Он стоял, глядя, как груду, обречённую на печь, аккуратно упаковывают, словно это сокровище. Его пальцы слегка дрожали. Когда тяжёлый свёрток положили ему в руки, он прижал его к груди, и в его глазах стояла не детская благодарность, а что-то гораздо большее — чувство спасённой чести, возвращённого долга.

— Спасибо, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышал.

— Теперь твоя очередь помочь, — сказал я, доставая свой список. — Идём, нужно докупить кое-что.

И тут Михаил Игнатьевич Полозов преобразился. Усталый юноша куда-то исчез. Его место занял специалист. Просматривая мой список у прилавка скобяной лавки, он указал пальцем:

— Эти гвозди — для кровли, они не подойдут для сборки шлюза. Нужны покороче, с крупной шляпкой, чтобы не рвало дерево при усушке. И возьмите ещё вот эти, квадратного сечения, для соединения балок.

Поняв, что с парнем не прогадал, я провел его повторно по своему маршруту покупок, показывая что взял.

— Хорошо, но кислоты для очистки вы не взяли, — констатировал он, осматривая купленные мной напильники. — Ржавчина и окалина быстро съедят лезвия. Нужно несколько бутылей соляной кислоты. И соды, чтобы нейтрализовывать.

У ткача он, пощупав холстину, посоветовал взять не только её, но и пару аршин более плотной парусины особого плетения. «Для фильтров, — пояснил он. — При химическом анализе проб или для очистки воды».

Каждое его замечание было точным, практичным, лишённым академизма. Он видел не просто предметы, а их функцию в предполагаемых условиях. Это был именно тот тип мышления, который был мне нужен. Повезло.

С пополненными запасами мы направились к пристани. Михаил нёс свой свёрток с книгами, как рыцарь — священную реликвию, а в другой руке — небольшой новый холщовый мешок с личными вещами: бумага, перья, чернила, смена белья, купленные по моему настоянию тёплые носки и варежки.

По пути я вкратце объяснил ему, что такое Форт Громов. Не приукрашивая. Рассказал про бандитов, ставших рабочими, про эвенка, про беглых китайских каторжан, про казачий набег и нашедших общий язык «теней».

— Главный закон там — общее дело и воля форта, — закончил я. — Справишься?

Михаил, поправляя свои кривые очки, кивнул. В его глазах, наконец, разгорелся тот самый огонь — не надежды, а решимости. Огонь человека, которому дали шанс вступить в бой.

— Справлюсь, — сказал он. И добавил, уже почти с улыбкой: — Инженерное дело как раз тем и хорошо, что оно работает и с металлом, и с людьми. Нужно лишь найти правильный расчёт.

— Это верно, — кивнул я, не менее радостный тем, что удалось найти такого ценного специалиста.

Следующее утро тусклое и сырое, затянуло город низким, свинцовым небом. Баржа «Удалой» с нашим грузом и Ваней на борту отчалила ещё на рассвете, растворившись в серой пелене тумана над Амуром. Теперь мы остались втроём в этом чужом городе, в маленьком номере дешёвой гостиницы, пропахшем старыми коврами, капустой и тишиной.

Тишину нарушал только ритуальный, почти бесшумный шорох. Ли Вэй устроился на полу в углу, на разостланном тонком циновке, привезённой с собой. Перед ним стоял низкий столик, а на нём — крохотный походный чайник из тёмной, неглазурованной исинской глины и несколько миниатюрных пиал, тонких, как яичная скорлупа.

Китаец совершал таинство. Его сухие, жилистые пальцы двигались с непривычной для его угловатой фигуры плавностью и точностью. Он сполоснул пиалы горячей водой из жестяного кувшина, согрел чайник, отмерил щепотку тёмных, скрученных чайных листьев из маленького бамбукового туеска. Залил водой, выждал несколько секунд, слил первую заварку. Потом залил снова.

Аромат, острый, терпкий, с дымной ноткой, постепенно наполнил комнату, оттеснив запахи гостиницы. Это был запах далёкого дома, горных склонов и неспешного ритуала, который, казалось, натягивал невидимую защитную плёнку между нами и враждебным городом за окном.

Михаил сидел на краю кровати, зачарованно наблюдая.

Ли Вэй разлил чай по пиалам, наполняя каждую лишь на две трети. Он подал первую мне, с почти незаметным, но глубоким кивком. Затем — Михаилу. И лишь потом налил себе.

Мы сидели втроём в молчании, пригубливая обжигающе горячий, горьковатый настой. Чай был крепким, будящим, прогоняющим остатки сна и тревоги. В этом простом действии — совместном молчаливом питье чая — было что-то глубоко успокаивающее и объединяющее.

Однако насладиться второй чашкой не удалось — в дверь постучали.

Парнишка-посыльный, задыхаясь от быстрого бега, вручил мне конверт из той же плотной, кремовой бумаги. Печать была неровной, смазанной.

— Что это? — осторожно спросил я.

— От господина Морозова письмо, — ответил парнишка.

Я дал парню копейку, раскрыл конверт, прочитал.

Вечер спустился на город, а с ним — и тягучая, беспросветная тоска в мою камеру. Тусклый свет фонаря на улице пробивался сквозь решётку, отбрасывая на стену искажённые тени прутьев. Я сидел на жёстких нарах и тупо вглядывался в эти полосы света и тьмы. Под стать общему настроению заныло и колено.

Вот так новости… угодил за решетку!

Все детали сложились в чёткую, отвратительную картину. Подстава. Грошевая, топорная, но в условиях этой дикости и всевластия таких, как Огнев — почти идеальная. Дерзко, ох дерзко! Он вырвал меня из игры, и теперь Форт остался без головы, а сделка с Морозовым — под угрозой. Мысли бились, как птицы об стекло, не находя выхода. Кричать о невиновности? Бесполезно. Ждать суда? Это могло затянуться на месяцы. Время работало против меня.

Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. К двери подошла фигура в поношенной шинели тюремного надзирателя — не молодой, простоватый мужичок с неумным, но не злым лицом. Он что-то пробормотал себе под нос, сунул в окошко тарелку с баландой и… кусок чёрного, грубого хлеба.

— На, получай, — буркнул он, не глядя на меня. — Ужин.

Я машинально взял тарелку. Есть не хотелось. Но хлеб… что-то в его форме, в том, как его положили, отдельно от миски, заставило меня насторожиться. Я поставил баланду на пол, а хлеб взял в руки. Он был тяжёлым, плотным, чуть тёплым, будто только из печи. Но не это было странно. Странной была его… целостность. Обычно хлеб в тюрьме ломали, даже крошили, понятно по каким причинам. А тут — булка…

Я не был голоден, но инстинкт заставил меня спрятать хлеб за пазуху, понимая, что пока идет кормешка камер, в коридоре слишком много посторонних глаз. Что-то внутри сжалось в тугой узел ожидания.

Прошло не больше получаса. Сначала доносились лишь обычные тюремные звуки — кашель, брань, скрип нар. Потом что-то изменилось. Воздух стал гуще. Потом я уловил запах — едкий, сладковатый и знакомый до боли. Дым. Сперва лёгкий, потом всё гуще. Где-то в глубине здания раздался приглушённый крик, потом другой — уже откровенно панический. Послышались тяжёлые шаги по коридору, звон упавших ключей, перебранка:

— Горит! Чёрт! Где⁈ Сарай загорелся, к главному идёт!

— Воды! Тащи вёдра!

— Заключённых… выпускать что ли⁈

— С ума сошёл⁈ Пусть сидят!

— Так ведь задохнуться!

— Не задохнуться, сейчас потушим! Стереги двери!

Суета переросла в хаос. Запах гари стал удушающим, в коридор повалил едкий серый дым, щекочущий горло. Послышался треск дерева, отдалённые вопли. Вся тюрьма, эта неповоротливая каменная утроба, вдруг зашевелилась в предсмертной судороге. Охрана, ещё минуту назад сонная и ленивая, теперь металась, забыв о порядке.

Я вскочил с нар, прильнул к решетке. По коридору, залитому клубящимся дымом, бежали люди. Никто не смотрел в мою сторону. Паника — великий уравнитель.

И в этот момент, сквозь общий гам, грохот и треск, я услышал нечто совершенно отчётливое. Снаружи. С улицы, из-за тюремной стены, донёсся чей-то сиплый, отчаянный крик, врезавшийся в ночь:

— Хлеб! Хлеб!

Я невольно потянулся к карману, где лежал странный кусок. Сжал его изо всех сил, пытаясь разломить. Тесто было невероятно плотным, почти как глина. Я упёрся пальцами, скрутил. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, буханка поддалась и разломилась пополам.

И внутри, в мякише, тускло блеснуло что-то металлическое.

Я выковырял это пальцами. На ладони лежал небольшой ключ. Только от моей ли камеры? Те ключи были массивными. А этот меньше, изящнее, вероятно, от какого-то служебного помещения или… от старого, менее надёжного замка. Или, все же…

Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. План, безумный и дерзкий, прояснился в голове мгновенно. Поджог — отвлекающий манёвр. Ключ в хлебе — билет на свободу. А крик «хлеб» — сигнал, что пора.

Я прильнул к окошку решетки ещё раз. Дым в коридоре стал ещё гуще, видимость — почти нулевой. Мелькнула чья-то фигура, закутанная в тряпку, и скрылась в дыму. Я вставил ключ в замочную скважину своей камеры. Металл вошёл туго. Я повернул. Раздался скрежет, щелчок — и тяжёлый засов отодвинулся.

Я медленно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл дверь. Коридор был похож на преисподнюю. Густой, едкий дым резал глаза и горло, сквозь него пробивались отсветы далёкого, яростного пламени. Слышались только крики из дальних корпусов и глухой гул пожара. Никто не смотрел в мою сторону.

Я вышел, прижимаясь к стене. План был прост: не бежать на волю через главный ход, где сейчас могла быть толпа и пожарные. Нужно было найти выход через хозяйственные помещения, может, через кухню, которая должна была быть где-то внизу. Я помнил примерную планировку из того, как меня вели.

Коридор оказался пуст. Я прокрался, как тень, стараясь не кашлять. Один поворот, другой. Впереди, в просвете дыма, мелькнула дверь, приоткрытая, ведущая вниз, по узкой чёрной лестнице. Кухня? Кладовая? Неважно. Это был путь.

Я уже было двинулся к ней, как вдруг из дыма прямо передо мной возникла фигура. Это был не надзиратель, а другой арестант, высокий, тощий, с безумными от страха глазами. Он увидел меня, увидел открытую дверь моей камеры позади, и в его взгляде вспыхнула дикая, животная надежда.

— Помоги! — только и смог вымолвить он.

Я уже было открыл рот, как он зашептал отчаянно, хватая меня за рукав:

— Не душегуб я! По пьянке угодил сюда! В кабаке связали! Завтра бы отпустили, сказали! Ослобони, барин! Плутаю. Помру тут. Помоги. Век благодарить буду!

Секунда. Одна единственная секунда на решение. Времени не было. Если он кинется к надзирателям, всё рухнет. Если пойдёт со мной — станет либо обузой, либо свидетелем.

— Беги за мной, — бросил я. — Отстанешь — сам виноват.

Он рванул следом с такой прытью, что я понял — не отстанет.

Чёрная лестница оказалась узкой, скользкой от пролитой воды. Внизу была дверь, обитая проржавевшим железом. Я рванул её — заперто. Сердце ухнуло в пятки. Мой спутник, не раздумывая, выбил её плечом, и мы вывалились наружу.

Холодный, ночной воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом гари. Мы оказались в узком проулке между тюремными службами и каменным забором. Впереди, на главной улице, бушевала толпа.

Картина была под стать всему этому безумному вечеру. Впрочем, привычного мне зрелища я не увидел: никаких сирен и автоцистерн. Пожарные — вольные или городские — суетились вокруг допотопной машины-заливки, которую тащили на себе запряжённые лошадьми. Медные каски тускло блестели в свете пламени, вырывавшегося из окон второго этажа. Крики «вей!», «тащи рукав!», «качай шибче!» смешивались с ржанием перепуганных лошадей и воем толпы зевак. Огромный, как слон, насос пыхтел, выбрасывая тонкую, жалкую струю воды на третий этаж, где уже вовсю полыхало. Люди метались, выносили какие-то узлы, кто-то плакал. Жандармы пытались оттеснить толпу, но безуспешно. Хаос был идеальным укрытием.

Я вжался в стену, пригибаясь, стараясь слиться с тенями. Мой случайный спутник, неловко перекрестившись на ближайший фонарь, рванул в толпу и тут же растворился в ней, как щепка в водовороте. Я остался один.

Двигаться нужно было быстро, но не привлекая внимания. Я пошёл вдоль стены, держась в тени, туда, где толпа редела. Казалось, каждый шаг отдаётся эхом в висках. В любой момент кто-то мог обернуться, узнать, закричать. Спину жгло от напряжения.

И тут, из самой гущи толпы, меня мягко, но властно взяли под локоть.

Я дёрнулся, рука уже сжалась в кулак, но взгляд наткнулся на спокойное, скуластое лицо.

Ли Вэй.

В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодная, сосредоточенная готовность. Он был одет в обычный, невзрачный армяк, какой носят городские извозчики, и на голове — картуз, низко надвинутый на глаза. И где успел такие вещи отхватить?

— Молчи, — сказал он тихо. — Иди за мной. Не оглядывайся.

Не отпуская моего локтя, он повёл меня, лавируя между людьми, как лодка между рифами. Мы обогнули группу пожарных, оравших на зевак, прошли мимо двух городовых, которые с разинутыми ртами пялились на огонь и не замечали ничего вокруг. Ли Вэй двигался с пугающей уверенностью, будто всю жизнь бродил по этим дворам и подворотням.

За углом, в тени огромного амбара, стояла простая крестьянская повозка, запряжённая одной, но крепкой лошадёнкой. В повозке, навалом, лежали какие-то мешки и рогожа, пахло сеном и конским потом.

— Лезь, — скомандовал Ли Вэй, откидывая край рогожи.

Я не стал спорить. Забрался внутрь, утопая в сене и мешках. Ли Вэй набросил рогожу сверху, скрыв меня полностью, и через секунду повозка дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

Повозка тряслась по булыжной мостовой, каждый стык камней отдавался болью в спине, но я не чувствовал ничего, кроме ледяного спокойствия, которое всегда приходит после того, как минуешь самую страшную опасность. Сено пахло прелью и лошадиным потом, рогожа колола шею, но это был запах свободы.

Минут через двадцать тряска прекратилась, повозка остановилась. Ли Вэй откинул рогожу, и я увидел над собой звёздное небо и тёмную гладь Амура. Мы были у реки, у самого спуска к воде, где в темноте угадывался силуэт небольшого парома и причаленных к нему лодок.

— Выходи, — коротко бросил Ли Вэй. — Быстро.

Я выбрался из повозки, разминая затекшие ноги. Тело ломило, в глазах щипало от дыма, но я был жив. У самой воды, в маленькой лодке, готовой к отплытию, сидел Михаил. Его бледное лицо с перевязанными очками было встревоженным, но при виде меня он облегчённо выдохнул.

— Слава Богу! — прошептал он, протягивая руку, чтобы помочь мне забраться в лодку. — Я уж думал…

— Потом, — оборвал я, опускаясь на скамью. — Отчаливай.

Ли Вэй ловко отвязал верёвку, оттолкнулся веслом от берега, и лодка бесшумно скользнула в темноту. Город, с его пожаром, суетой и тюремными стенами, начал медленно удаляться, превращаясь в россыпь тусклых огней на том берегу.

Какое-то время мы плыли в молчании, слушая лишь плеск воды о борта. Наконец, когда огни города стали совсем далёкими и маленькими, я повернулся к Ли Вэю.

— Рассказывай. Как вы это провернули?

Китаец, не прекращая грести, начал говорить.

— Когда ты ушел… я нехорошо чуял. Ждал час, два. Нету. Тогда я пошел к контора тот. Но там… пусто. Темно. Тогда я понял — обман.

— Я сразу заподозрил неладное, — подхватил Михаил, поправляя очки. — Я побежал к нотариусу, но было поздно. Швейцар сказал, что вас забрали жандармы.

— Я пошел за тобой, — продолжил Ли Вэй. — Видел, как ведут. Тюрьма. Большой дом, каменный. Караул. Я понял: своими руками не взять. Нужно думать.

— Это городская тюрьма, — пояснил Михаил. — Официально — Благовещенский тюремный замок. Место страшное, но я… я там бывал.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Летом прошлым, — пояснил Михаил. — Подрабатывал я тогда… Отец болел, денег не было. Купец один, подрядчик, брал меня для ремонта казённых зданий за половину цены. И тюрьма эта в том числе. Я все планы видел. Все замки, все запоры. Вот эти самые замки и ремонтировал. Там не хитрый механизм.

— Хитрый малый, — одобрительно хмыкнул Ли Вэй, косясь на Михаила. — Он сказал: надо ключ передать. Но как? Я пошел к тюрьма. Смотрел, слушал. Увидел надзиратель — один, старый, пьющий. Каждый вечер в кабак ходит. Я к нему.

— Вы подкупили надзирателя? — спросил я.

— Деньги — хорошо, — кивнул Ли Вэй. — Но он боялся. Я сказал: не надо бояться. Просто хлеб отнеси. Один кусок хлеба, в камеру номер твой. Больше ничего. За хлеб денег дал. Много. Он согласился.

— Ключ я залепил в хлеб, — добавил Михаил. — Тесто густое, дрожжевое — не раскрошится. Если надзиратель не начнёт ломать хлеб прямо при всех… а он и не стал. Сунул в окошко и всё.

— Ловко, — признал я. — Но пожар? — я посмотрел на Ли Вэя, и в моём голосе появилась суровая нотка. — Тоже вы организовали? Ведь люди могли пострадать! Могли погибнуть!

Ли Вэй резко перестал грести. Его лицо, обычно невозмутимое, выразило искреннее недоумение.

— Мы ничего не жгли, — твёрдо сказал Михаил. — Наш план был — ключ. И всё. Подкупить надзирателя, передать хлеб, а дальше вы сами… Я думал, вы как-то выберетесь, откроете дверь, а там уж… Я даже лошадь нанял, ждал у тюрьмы в переулке. А тут — пожар! Я испугался, думал, вы сгорите! А Ли Вэй сказал: жди у реки.

— Я видел пожар, когда пришёл к тюрьма, — кивнул Ли Вэй. — Дым, огонь, люди бегут. Я подумал: кто-то нам помог. Но не мы.

Тяжёлая догадка начала оформляться у меня в голове. Кому выгодно, чтобы в тюрьме, где сидит опасный свидетель, случился пожар? Кто мог его устроить? Тот же, кто подставил меня с портсигаром. Тот, кто хотел, чтобы я исчез навсегда. Навсегда — в прямом смысле.

— Огнев, — выдохнул я. — Это он поджёг. Не даром у него и фамилия такая, говорящая! Вот ведь бес!

Михаил побледнел ещё сильнее.

— Но зачем? Вы же уже были в тюрьме! Дело было закрыто!

— Не закрыто, — покачал головой я, глядя на удаляющиеся огни города. — Он боялся, что я начну говорить. На суде. Или просто хотел гарантированно убрать меня, под шумок. Пожар — отличный способ замести следы. Арестант сгорел при пожаре — кто ж виноват? Несчастный случай.

— Зверь, — коротко и ёмко сказал Ли Вэй.

Мы плыли дальше в молчании. Каждый думал о своём. Я — о том, что Огнев перешёл все границы. Он не просто хотел меня посадить, а попытался сжечь. Михаил, видимо, осознавал, в какую опасную игру ввязался. Ли Вэй… трудно было сказать, о чём думал этот невозмутимый человек.

Наконец, когда до берега, где нас ждала дорога к Форту, оставалось совсем немного, я заговорил снова:

— Ли Вэй, спасибо. Вы оба рисковали жизнью. Я этого не забуду.

Ли Вэй пожал плечами, продолжая грести.

— Ты наш хозяин, — просто сказал он. — Мы твои люди. Своих не бросаем.

Михаил, смутившись, поправил очки и тихо добавил:

— Я… я просто сделал, что должен был. Инженерное дело учит просчитывать варианты. Я и просчитал.

Я посмотрел на них обоих: молодого интеллигента, который не побоялся лезть в самое пекло, и старого, видавшего виды китайца, который молча, но верно делал своё дело. Кажется, Форт Громов приобретает верных людей.

— Постойте. Куда плывём? — вдруг спросил я, глядя на тёмную воду, разрезаемую носом лодки.

Ли Вэй, не прекращая грести, мотнул головой вперёд:

— Известно куда. В Форт.

— Нет.

Слово повисло в ночном воздухе, резкое и неожиданное. Михаил удивлённо поднял голову, Ли Вэй замер с веслом на весу.

— Что значит — нет? — осторожно спросил Михаил. — Александр Андреевич, вы только что из тюрьмы! За вами теперь, наверное, вся полиция города ищет! В форте — единственное безопасное место.

Я покачал головой.

— Дело ещё не завершено. Я не нашёл заказчика.

— Какого заказчика? — не понял Михаил.

— Того самого, иркутского. Ради которого я вообще в городе остался. Если я сейчас уеду, всё пойдёт прахом. Огнев получит своё — он меня вышвырнул, сделка сорвана, Морозов от меня отвернётся. Нет. Сначала нужно довести дело до конца. Без этой сделки мы никто.

Ли Вэй понимающе кивнул, развернул лодку и направил её к тёмному берегу, где угадывались очертания окраинных складов и пустырей.

— Там причалим, — сказал он. — Ждать утро.

Мы пристали к илистому берегу, спрятав лодку в высоких зарослях тальника. Ночь провели впроголодь, кутаясь в то, что было, и слушая, как где-то вдалеке ещё гудит город, переваривая пожар и переполох. Спал я урывками, в голове крутились планы один другого отчаяннее.

На рассвете, когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, я оставил Ли Вэя и Михаила в укрытии и один, сменив прожжённый дымом сюртук на простую рабочую одежду, которую раздобыл Ли Вэй, отправился в город. К Морозову.

Пора было с ним поговорить по душам.

Дом Морозова — двухэтажный, каменный, с ампирными львами у подъезда — встретил меня тишиной. Улица была пуста, лишь дворник лениво мёл тротуар. Я постучал. Долго никто не открывал, потом показался заспанный лакей.

— Барин не принимают. Спят ещё.

— Разбуди, — отрезал я, протискиваясь в дверь. — Скажи, Громов пришёл. По очень важному делу.

Через пять минут меня провели в кабинет. Морозов, в халате поверх ночной рубашки, с взлохмаченной седой бородой, сидел в кресле и смотрел на меня так, будто привидение увидел.

— Громов⁈ — выдохнул он. — Ты… Ты живой⁈

— Как видите, Павел Игнатьевич.

— Да я… я слышал уже! Вчера вечером! Говорят, тебя жандармы взяли! А потом — пожар в тюрьме! Я уж думал…

Он не договорил, но я понял. Думал, что я сгорел.

Я подошёл к столу, опёрся руками о столешницу, глядя ему прямо в глаза. Голос мой был тихим, но стальным.

— Павел Игнатьевич, я пришёл к вам не затем, чтобы выслушивать соболезнования. Я пришёл затем, чтобы понять: вы были в курсе? Вы подписывали то письмо, что заманило меня в ловушку?

Морозов отшатнулся, будто я ударил его. Его лицо, обычно румяное и самодовольное, пошло красными пятнами.

— Какое письмо⁈ Я ничего не подписывал! Я тебя вообще вчера ждал — ты не пришёл! Я посылал человека в гостиницу — мне сказали, ты ушёл и не вернулся! Громов, ты что, думаешь, я с этим… с Огневым заодно⁈

Я молчал, давая ему возможность выговориться. Он вскочил, заметался по кабинету.

— Да я этого… я этого пса ненавижу! Он мне ещё при прошлой встрече на балу пытался палки в колёса ставить! Он всем тут мешает! И ты думаешь, я стал бы с ним связываться, чтобы такого партнёра, как ты, терять⁈ Да ты… ты же мне кость поставляешь! Ты — мой шанс выйти на иркутский рынок!

Он остановился, тяжело дыша, и уставился на меня.

— Громов, клянусь тебе. Я ничего не знал. Меня тоже подставили.

Я смотрел на него. В его глазах, в его жестах, в его сбивчивой, но искренней речи не было фальши. Он был напуган не меньше моего. Потерять меня сейчас означало для него потерять всё, что мы только начали строить.

Я выдохнул и опустился в кресло напротив него.

— Ладно. Верю.

Морозов шумно выдохнул, промокнул лоб платком и рухнул обратно в своё кресло.

— Фу-у-у… Ну и напугал ты меня, Громов. Ладно. — Он хлопнул ладонью по столу. — Значит, так. Огнев хочет нас рассорить. Это понятно и так, без всяких мозговых фортелей. Хочет, чтобы я от тебя отвернулся, а ты меня считал предателем. Не выйдет.

Он посмотрел на часы, потом в окно, на поднимающееся солнце.

— Сегодня же. Сегодня же организую встречу с иркутским покупателем. Прямо сейчас пошлю человека. К вечеру всё устроим. Ты как, в состоянии?

— В полном, — ответил я, хотя тело гудело от усталости, а каждый нерв был натянут до предела.

— Отлично. Значит, так. До вечера ты исчезаешь. Не светишься нигде. Я тебя не видел, ты не приходил. Жди на пристани, у купеческой, в час дня. Там будет мой человек, проводит. Всё сделаем тихо, без лишних глаз.

Я кивнул, поднялся и направился к двери. У порога обернулся.

— Павел Игнатьевич, если это опять ловушка…

— Громов! — перебил он, вскинув руку. — Если это ловушка, я сам сгорю в этой тюрьме вместе с тобой. Иди. И будь осторожен.

Я вышел. Утро только начиналось, город просыпался, не зная, что ночью здесь едва не случилась трагедия. А впереди был ещё один день — день, который мог решить всё.

Тихий переулок в купеческой части города. Дом, куда привёл меня человек Морозова, снаружи выглядел невзрачно — облупившаяся штукатурка, ставни закрыты. Но внутри оказалось неожиданно уютно: чисто, свечи горят, на столе — закуски, графин с хрусталём.

— Подождите здесь, — шепнул провожатый и исчез.

Я остался один. Нервы были на пределе. После всего, что случилось, я не доверял никому, даже Морозову. Рука лежала на кармане, где покоился небольшой, но острый нож, подаренный Ли Вэем.

Дверь скрипнула.

Я обернулся и замер.

В комнату вошла девушка. На вид лет двадцати двух — двадцати трёх, не больше. Высокая, стройная, с удивительно тонкой талией, которую подчёркивало дорогое платье из тёмно-синего шёлка. Волосы цвета воронова крыла были уложены в сложную, но изящную причёску, открывающую длинную, лебединую шею.

Но главное — глаза. Большие, серо-зелёные, с длинными ресницами, они смотрели на меня с живым, острым интересом, в котором не было ни капли кокетства. Была в ней какая-то внутренняя сила, которую не могли скрыть ни изысканные кружева, ни тонкие пальцы с единственным, но очень дорогим перстнем.

— Александр Андреевич Громов, — произнесла она, и её голос — низкий, чуть хрипловатый, но невероятно приятный — заставил меня внутренне собраться. — А я уж думала, Павел Игнатьевич шутит, когда говорил, что познакомит меня с легендарным человеком. Присаживайтесь.

— С легендарным? — я усмехнулся, проходя к столу, но не садясь, пока не сядет она. — Скорее, с подозрительным. После вчерашнего меня, наверное, половина города в беглые каторжники записала.

Она легко, без жеманства, рассмеялась. Смех был открытым, чуть ироничным.

— О, я наслышана о ваших… приключениях. Пожар в тюрьме, побег, таинственное исчезновение. Прямо роман Купера. — Она жестом пригласила меня сесть и опустилась напротив. — Но меня, признаться, интересует не ваша биография. Меня интересует золото.

Я сел. Напротив меня, в мягком свете свечей, сидела девушка, чья красота была бы уместна на балу в столице, а обсуждала она контрабандное золото в конспиративной квартире.

— Позвольте представиться, — сказала она, чуть склонив голову. — Елизавета Петровна Строганова.

— Строгановы — одна из богатейших фамилий империи. Промышленники, меценаты, заводчики, — учтиво пояснил Морозов.

— Павел Игнатьевич, ну скажете тоже! — отмахнулась девушка.

— Не вру! Только правду! Только правду! — улыбнулся тот.

— Мой отец, Пётр Кириллович, владеет заводами на Урале. Чугун, сталь, медь. Но не только. У нас есть и ювелирное производство, и мастерские. И, как вы понимаете, для ювелирного дела нужно золото. Много золота.

— Но почему через посредников? Почему не через казну?

— Потому что казна, — она чуть подалась вперёд, и я заметил, как в её глазах блеснул холодный, деловой расчёт, — дерёт три шкуры. Потому что чиновники берут взятки. Потому что мой отец устал от унижений и волокиты. — Она откинулась на спинку стула. — Мы хотим иметь прямой канал. Надёжный, тихий и регулярный. Павел Игнатьевич сказал, что у вас есть такая возможность.

Я смотрел на неё и понимал, что передо мной не просто красивая кукла, а настоящий партнёр. Умная, расчётливая, привыкшая принимать решения. Таких в этом мире не так много.

— Ваша правда, Елизавета Петровна, — ответил я, наливая себе воды из графина. — Возможность есть. Но есть и риски. Сами понимаете, золото, которое я добываю, не совсем… официальное. Вернее, участок у меня есть, но… много желающих его отнять. Вчерашнее — лишь цветочки.

— Я знаю, — кивнула она, и в её голосе прозвучала сталь. — Этот хам Огнев. Я о нём наслышана. Мелкая сошка, которая мнит себя царьком. Если он вам мешает… — она чуть прищурилась, — я могу помочь. У моего отца есть связи в Петербурге. Таких, как Огнев, убирают одним письмом.

Я невольно улыбнулся. Вот это предложение. Не просто купить золото, а стать союзником против общего врага.

— Я подумаю над вашим предложением, Елизавета Петровна, — сказал я. — А пока давайте обсудим главное. Объёмы, цены, сроки.

Следующий час мы говорили о деле. Она оказалась не только красивой, но и чертовски компетентной. Торговалась жёстко, но справедливо, знала рыночные цены, разбиралась в качестве металла, задавала точные, профессиональные вопросы. Я, в свою очередь, рассказал о форте, о шлюзах, о примерных объёмах добычи. К концу разговора мы ударили по рукам.

— Полпуда в месяц, — подвела итог Елизавета Петровна, делая пометку в маленькой записной книжке. — Доставка до Иркутска за ваш счёт, но охрану по тракту обеспечим мы. Плачу наличными при получении. Цена — на десять процентов выше казённой. Идёт?

— Идёт, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не только от сделки, но и от её взгляда, который задерживался на мне чуть дольше, чем требовали деловые приличия.

Она посмотрела на меня уже не как на делового партнёра, а как на человека.

— Александр Андреевич, — спросила она вдруг, и в её голосе исчезла деловая сталь, появилась мягкая, женская нотка. — Вы всегда так рискуете? Тюрьмы, пожары, побеги… Это ваш образ жизни?

Я усмехнулся, отводя взгляд.

— Не всегда. Иногда приходится.

— А что вас держит здесь? В этой глуши? — она подалась вперёд, и аромат её духов — тонкий, с нотками жасмина и чего-то ещё, неуловимого — коснулся меня. — Неужели только золото?

Я посмотрел ей прямо в глаза. В них, помимо любопытства, читалось что-то ещё. Что-то, отчего сердце забилось чуть быстрее, чем следовало бы при деловом разговоре.

— Не только, — ответил я тихо. — Там, на прииске, у меня… люди. Мои люди. Которые поверили в меня. И которых я не могу бросить.

Она задержала взгляд на мне ещё на секунду, потом улыбнулась — мягко, чуть загадочно — и поднялась.

— Тогда нам, наверное, по пути, Александр Андреевич. У меня тоже есть люди, которых я не могу бросить. И я тоже иногда рискую.

Она протянула руку. Я взял её, чувствуя тонкие, но сильные пальцы, тепло её кожи. Рукопожатие было твёрдым, но в том, как она чуть задержала мою ладонь, было что-то большее, чем просто деловой жест.

— До встречи, Елизавета Петровна.

— До скорой встречи, Александр Андреевич. Берегите себя. Огнев просто так не отступится.

Я вышел на улицу, и утренний воздух показался мне пьянящим, как вино. В голове крутились цифры, планы и… её глаза. Серо-зелёные, с искоркой. Дело было сделано. И, кажется, не только дело.

Прошло несколько недель с тех пор, как мы вернулись в Форт. Время в тайге текло иначе, чем в городе, размеренно и неспешно, подчиняясь лишь смене света и тьмы да ритму работ.

Я сидел на бревне у самого обрыва, глядя, как Амур несёт свои тяжёлые воды куда-то к океану. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая реку в расплавленное золото. Красиво! Внизу, на промывочной площадке, кипела работа.

И глядя на это, я испытывал глубокое, спокойное удовлетворение.

Форт Громов жил. Не просто существовал, а рос, дышал, становился сильнее с каждым днём. Мог ли я подумать еще месяц назад, что стану золотодобытчиком в глубоком прошлом? Конечно же нет. А теперь… Впрочем, жалел ли я о том, что со мной произошло? Однозначно нет. То, что происходило сейчас со мной — даже заключение в тюрьму и все эти залихватские приключения, — меня только радовало. Теперь я жил. По настоящему.

На берегу, там, где раньше стоял один шлюз, теперь работало три — два наших старых, доведённых до ума, и один новый, собранный под чутким руководством Михаила. Инженерный гений парня проявился сразу: Михаил не просто скопировал конструкцию, а улучшил её. Угол наклона теперь регулировался, рифли были расположены с математической точностью, а система подачи воды, над которой мы бились неделю, стала идеальной. Регулятор, что я придумал, Михаил дополнил простым, но гениальным приспособлением — откидной решёткой, отсеивающей крупные камни до того, как они попадали в шлюз. Производительность выросла вдвое.

Рядом, под навесом из плотной парусины, которую я закупил на базаре, Ли Вэй и его мастера оборудовали настоящую мастерскую. Там, среди стружки и полировочной пасты, рождались на свет удивительные вещи: изящные шкатулки, гребни, фигурки зверей и птиц. Кость мамонта в их руках превращалась в настоящее искусство. Готовая партия — три десятка отборных вещиц — уже ждала отправки Морозову. А это означало новые деньги, новые связи, новые возможности.

Чуть поодаль Степан с мужиками заканчивал кузницу. Не просто навес с горном, а настоящую, рубленую из брёвен избу с каменным полом и широкой трубой. Меха, купленные у умельца на базаре, уже висели на стене, наковальня, доставшаяся от старого инженера (спасибо Михаилу за подсказку, где искать), была установлена на мощный пень. Скоро здесь задышит огнём настоящая кузня, и мы перестанем зависеть от города в починке инструмента.

Ваня с эвенками освоил новую охотничью тропу вверх по реке. Мясо теперь было постоянно, и солонина, заготовленная впрок в новых бочках, пахла чесноком и можжевельником.

Даже огород разбили. Небольшой, правда, но на весну посадим картошку, репу, лук. Это Кондратий подсуетился.

А вокруг всего этого хозяйства, по периметру, днём и ночью несли службу люди Ли Вэя. Они не мозолили глаза, не мешали работать, но я знал — любая опасность, любой чужак, приблизившийся к форту, будет замечен раньше, чем успеет сделать шаг. Частокол, который мы рубили в страхе перед тигром, теперь был усилен и расширен, а на углах, по совету всё того же Михаила, поставили две небольшие вышки. Идея парня — смотровые посты. И отличный обзор, и стрелкам удобно.

Я перевёл взгляд на сам Форт. Наши землянки, некогда убогие и тесные, разрослись в настоящий жилой комплекс. Две просторные избы, рубленые, с печами-каменками, с широкими нарами и даже с небольшими окошками, затянутыми бычьим пузырём. Рядом — баня. Настоящая, чёрная, которую Степан с мужиками сложили за три дня. После работы вся артель парилась до упаду, вылетая на берег красными, распаренными и счастливыми.

Я не ожидал что получится так быстро все сделать. Но привезённые хорошие новости и зарплаты — очень хорошие, надо сказать зарплаты, — сделали свое дело. Держа в руках деньги, которые парни не заработали бы и за всю жизнь, мотивировали их лучше всяких слов.

Михаил, кстати, освоился на удивление быстро. Первые дни он ходил по Форту, как зачарованный, трогая брёвна, щупая песок в промывочных лотках, залезая под каждый шлюз с линейкой и карандашом. Мужики сперва косились на «учёного», но когда он за пару часов перебрал и починил заевший подъёмный механизм у тяжёлых тачек, а потом начертил на бересте схему нового, более удобного корыта для промывки, отношение изменилось кардинально. Теперь его звали не иначе как «Михайло-умник».

Я смотрел на всё это творение — от слаженной работы шлюзов до дымка над баней, от строгих фигурок Ли Вэя до довольных лиц мужиков за ужином, — и внутри разрасталось тёплое, тяжелое чувство. Гордость. Нет, не так. Чувство созидания. Я, человек из другого времени, попавший в этот дикий, жестокий край, смог. Я не просто выжил. Я построил нечто большее. Я создал дом. Для себя. Для них всех.

И это чувство было дороже любого золота.

Мысли о золоте вернули меня к делам насущным. Сделка с Елизаветой Петровной Строгановой была главным успехом этой поездки. Полпуда в месяц — это серьёзный объём. Это не просто стабильный доход, это выход на новый уровень. Строгановы — это имя, это связи, это защита от таких шакалов, как Огнев. Если всё пойдёт гладко, через полгода мы станем не просто вольными старателями, а уважаемыми поставщиками одного из богатейших домов империи.

Я откинулся на бревне, глядя в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. И тут же, словно из темноты, перед внутренним взором возникло лицо. Её лицо.

Серо-зелёные глаза. Тонкая, чуть насмешливая улыбка. Голос — низкий, с хрипотцой.

Елизавета Петровна.

Чёрт возьми. Я — взрослый мужик, прошедший огонь, воду и медные трубы, а тут как мальчишка, не могу выкинуть из головы образ девушки, с которой говорил всего пару часов.

Но она засела. Крепко. Не только своей красотой — красивых женщин я видел много. Дело было в другом. В том, как она смотрела. Не как кукла, не как светская пустышка, а как человек, который видит тебя насквозь и при этом… принимает. В её глазах не было ни страха перед моим «тёмным прошлым», ни презрения к «выскочке». Был интерес. Настоящий, живой интерес.

И ещё этот её смех. Искренний, чуть ироничный, без жеманства. И то, как она, подавая руку на прощание, чуть задержала мою ладонь в своей. Случайно? Наверняка случайно. Но…

— Эх, Громов, — пробормотал я себе под нос, — влюбился ты, что ли, как последний гимназист?

Глупость, конечно. Она — дочка Строгановых. Я — мелкий золотодобытчик с туманным будущим и фортом, полным беглых каторжан. Разные миры.

Но чёрт возьми, как же хотелось, чтобы эти миры пересеклись ещё раз.

Из раздумий меня вырвал приближающийся скрип шагов. К бревну подошёл Михаил, в одной руке — кружка с дымящимся травяным чаем, в другой — какие-то листы бумаги, густо исписанные цифрами и схемами.

— Александр Андреевич, — сказал он, присаживаясь рядом. — Можно? Я тут кое-что рассчитал. По новому шлюзу. Если мы сделаем вот здесь небольшой отстойник… — он ткнул пальцем в один из чертежей, — то можно будет отделять более мелкое золото, которое сейчас уходит с водой. Я прикинул, это даст прирост ещё процентов на пять. И материалов нужно немного, только доски и…

Я слушал его, и на душе становилось ещё теплее. Форт рос. Дело шло. И где-то там, в далёком городе, жила девушка с серо-зелёными глазами, которая, возможно, тоже иногда вспоминала странного купца, сбежавшего из тюрьмы и торгующего золотом.

— Александр Андреевич, заскучали? — к нам подошел Грива. — Мишка кого хочешь своими цифрами в сон вгонит!

— Да где тут заскучаешь? Некогда.

— Скучать и в самом деле некогда. А вот омыть душу всегда найдётся время. Скоро готово будет!

— Что готово? — не понял я.

— Как что — баня!

Степан, вернувшись с промывки, сиял шире, чем медный таз: за день намыли без малого полфунта — по нашим объемам результат богатырский. Мужики довольно гудели, хлопали друг друга по спинам, а Ваня, как всегда, почесал в затылке и изрёк: «Духи сегодня добрые. Надо их уважить — веничком попарить». Поэтому и решили стопить.

— Баня у нас, мужики, особая, — объявил Степан, разминая плечи. — По-чёрному. Батя мой такую же в деревне ставил. Дым, конечно, глаза ест, зато жар — до костей пробирает.

Баня и впрямь была рублена по-старинке: низкая, приземистая, с маленьким оконцем под потолком. Печь-каменку сложили из камня, трубы не полагалось — дым вытягивало через дверь.

Пока баня топилась, мы сидели на брёвнах у входа, слушая, как потрескивают дрова и гудит пламя внутри. Ваня, как всегда, нашёл повод для рассказа:

— У наших эвенков тоже баня есть. Чум отдельный. Только мы не вениками паримся, а дымом. Развесишь шкуры на жердях, накидаешь в костёр багульнику с можжевельником — и сидишь, куришься. Хворь выгоняет. И духи лесные такой дым любят. — Он хитро прищурился. — А ещё, если женщина родить не может, её в дымный чум сажают. Потом, глядишь, через год — ребёнок бегает. Здоровее всех!

— Это вы с багульником-то? — хмыкнул Степан. — А у нас, помню, в деревне случай был. Лет двадцать назад, ещё при батюшке. Баня по-чёрному, как наша. Истопили жарко — сил нет. Дед Аким, царствие небесное, полез париться первым. Сидит на полке, хлещет себя веником, аж пар клубами. Вдруг слышим — орёт! Думали, ошпарился. Выбегает дед голый, в одной мочалке, и кричит: «Там чёрт!» Мужики с топорами — в баню. А там… — Степан сделал паузу, хитро поглядывая на слушателей, — а там, на самом верху, веник, который дед кинул, застрял в дымоволоке и тлеет. И тень от него по стене скачет, как чёрт рогатый. Дед с испугу и решил, что нечистая сила в баню пожаловала. Потом неделю его бабка отпаивала — всё крестился да ладаном отпыхивался.

Мужики грохнули смехом.

Наконец Грива махнул рукой: «Готово!». Мы ввалились внутрь, и жар ударил в лицо, обжигая кожу. Стены, потолок, лавки — всё было чёрным от копоти, но чисто вымытым. Дым, что клубился во время топки, уже вытянуло, остался лишь смолистый, горьковатый запах, щипавший глаза. Раскалённая докрасна каменка шипела, и воздух был сухим и жгучим.

— Воды на камни не лейте пока, — предупредил Степан. — Сперва пропотейте как следует.

Мы уселись на лавки — кто на нижнюю, кто повыше, где жар был злее. Веники, берёзовые с дубом, распаренные в кадке с хвоей, уже ждали. Минут через десять, когда тело обмякло, а пот потек ручьями, Степан плеснул ковш воды на каменку. Пар взорвался облаком, ударил под потолок и осел на спины обжигающей росой.

— А ну, держись! — заорал он, и началось священнодействие.

Веники засвистели в воздухе, хлопая по спинам, плечам, ногам. Мужики кряхтели, охально матерились от удовольствия, и всё это под аккомпанемент шипения воды на камнях и уханья пара.

— В Сибири-то, — выдавил Степан между взмахами, — бывает, в баню с мороза прямо из проруби забегают. А потом опять в прорубь. И ничего — живут!

— А у нас, — подхватил Ваня, морщась от жара, — на Нижней Тунгуске случай был: мужик из бани выскочил, в сугроб упал, а медведь мимо шёл. Видит — красная задница торчит только из снега. Испугался, косолапый, да и убежал. А мужик думал — леший его спас. Заикался еще неделю, только самогонкой и смогли отпоить.

Мы вылетели из бани, красные, как раки, и, не сговариваясь, рванули к Амуру. Ночь была тёплая, тёмная, звёзды отражались в воде. Разбежавшись, плюхнулись в чёрную, студёную гладь. Вода обожгла холодом, перехватила дыхание, но через секунду тело охватило такое блаженство, что хотелось кричать от восторга.

Выбравшись на берег, мы сидели на песке, глядя на звёзды. Пар от горячих тел поднимался в ночное небо. Степан закурил, довольно жмурясь.

— Вот так и жили деды, — проговорил он, пуская дым в вышину. — Баня, Амур, и никакой хвори не надо. Золото — оно хорошо, а без такого вечера и золото не в радость.

Я молча кивнул, глядя на тёмную реку. Тигровая шкура, в которую я кутался, пахла дымом и лесом. Где-то вдали, за водой, мерцали редкие огоньки — город жил своей, чужой жизнью. А здесь, в Форте Громов, была наша жизнь. И она была хороша.

Еще одна неделя пролетела как один день. День, наполненный неутихающим грохотом шлюзов и лязгом инструментов. Форт работал, как часы: три шлюза, кузница, мастерская Ли Вэя, огород, баня по вечерам. Жизнь налаживалась.

Но в последние дни я начал замечать то, что поначалу списывал на усталость.

Грива. Странный парень, молчаливый, с вечно настороженным взглядом. Он всегда был немного нелюдимым, но теперь его поведение стало откровенно тревожным. Несколько раз я замечал, как он уходит к реке, туда, где течение особенно быстрое, и стоит там неподвижно, иногда по полчаса. Просто стоит и смотрит на воду. Или не на воду — сквозь неё. На вопросы: «Чего встал?», «Грива, ты как?», «Помощь нужна?» — отмалчивался или бурчал что-то невнятное и уходил.

Я списал это на странности. В тайге у каждого свои тараканы. Но когда Федот, мужик здоровый и неунывающий, вдруг начал жаловаться на головную боль, я насторожился.

— Башка раскалывается, — говорил он, морщась, зачерпывая воду из ручья и прикладывая ко лбу мокрую тряпку. — С самого утра мутит.

— Переработал, — отмахнулся я. — Отдохни сегодня.

Он отдохнул. На следующий день вышел, но к обеду снова сник.

Потом заболел Артамон, молодой парень, которого взяли на подхват. Его вырвало прямо у шлюза, на глазах у всех. Мужики зашумели, но Степан рявкнул: «Чего встали? Мало работы?», и всё утихло.

Ещё через день Гришка, тот самый, что когда-то дрался с Завьялко, едва не упал в воду — ноги подкосились. Его увели в избу, отпаивали мятой и иван-чаем.

Я начал всерьёз тревожиться. Головные боли, тошнота, слабость. Слишком много совпадений. Но главный удар случился на пятый день.

Степан.

Он вышел утром, как всегда, хмурый, с кружкой чая в руке. Покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к полудню его лицо посерело. Он остановился, опершись на лопату, и вдруг начал оседать.

Я подбежал, успел подхватить. Степан дышал тяжело, с хрипом, его лоб был холодным и липким, глаза закатывались.

— Воды… — прохрипел он, и его вырвало желчью прямо мне под ноги.

Мы отнесли его в избу. Михаил, бледный, как мел, щупал пульс, заглядывал в зрачки.

— Не знаю, Александр Андреевич, — признался он, и в его голосе звучала паника. — Это не простуда. Не лихорадка. Похоже на… — он замолчал, не решаясь продолжить.

— На что? — жёстко спросил я.

— На отравление. Тяжёлое. Но чем? Мы едим все одно и то же. Пьём из одного ручья. Почему болеют не все? Почему Степан? Он же крепче всех.

Я не знал ответа. Но сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

К вечеру в лагере повисла тишина. Не рабочая, усталая, а гнетущая, тревожная. Мужики собирались кучками, шептались, поглядывая на избу, где лежал Степан, и на реку, которая несла свои воды куда-то в темноту.

Я сидел у костра, когда ко мне подошёл Ваня. Его лицо в отсветах пламени казалось высеченным из старого дерева — морщинистым, непроницаемым, но глаза выдавали тревогу.

— Хозяин, — сказал он тихо, садясь рядом и подбрасывая ветку в огонь. — Люди говорят… про болезнь.

— Люди всегда что-то говорят, Ваня. Ты сам что думаешь?

Он помолчал, глядя на пляшущие языки пламени.

— Я думаю, это мунгны. Злой дух камня.

— Опять духи? — я устало потёр лицо. — Ваня, люди травятся чем-то. Нам нужно найти причину, а не…

— Ты послушай, — перебил он меня, и в его голосе появились настойчивые, почти шаманские нотки. — Мои предки знали это место. Давно, ещё до того, как сюда пришли русские. Тут, в этих скалах, — он кивнул в сторону утёсов, уходящих в темноту, — есть жила. Чёрная, с жёлтым налётом. Её трогать нельзя.

— Почему?

— Потому что вода, что течёт через неё, становится мёртвой. Пьёшь её — и дух камня входит в тебя. Сначала голова болит. Потом тошнит. Потом силы уходят. А потом… — он провёл пальцем по горлу. — Люди уходят. Насовсем.

Я посмотрел на него, и холодок пробежал по спине. Звучало дико. Но все же… что-то было в этом всем. Какое-то зерно истины.

— А ты знаешь, где эта жила? — спросил я.

— Знаю. Старики показывали. Далеко, вверх по ручью, что течёт в Амур с восточной стороны. Там вода пахнет… странно. Железом. И сладко.

— Сладко? — переспросил я, и в голове что-то щёлкнуло.

Я вскочил, едва не опрокинув кружку.

— Михаил! — заорал я в сторону избы. — Живо сюда!

Парень выбежал, на ходу поправляя очки, сжимая в руках заветный ящик с пробирками и кислотами.

— Что случилось?

— Проба воды, — скомандовал я. — Нам нужно сделать пробы воды из ручья, из которого мы пьём. И из того, что выше по течению. Сможешь?

— Ну… — протянул он. — Смотря на какие вещества.

— Бери пару баклажек, там разберемся.

Мы отправились на рассвете. Я, Ваня и Михаил. Втроём, налегке, с рюкзаками за плечами и ружьём на всякий случай. Водяной путь был слишком долгим, поэтому пошли берегом, пробираясь сквозь густые заросли ивняка и ольховника.

Ваня шёл впереди, как всегда бесшумно и уверенно. За ним двигался Михаил, то и дело поправляя очки, цепляясь за ветки и тихо чертыхаясь. Я замыкал шествие, стараясь запоминать дорогу.

— Далеко ещё? — спросил Михаил, когда мы перебирались через очередной поваленный бурей кедр.

— Скоро, — бросил Ваня, не оборачиваясь. — Ручей впереди. Слышишь?

Я прислушался. Сквозь шелест листвы и треск сучьев действительно пробивался тонкий, едва уловимый звон воды.

— Он выше, в скалах начинается, — кивнул эвенк. — Из него и пьём. Там и будем смотреть.

Мы двинулись дальше. Лес постепенно редел, уступая место каменистым россыпям и низкорослому кустарнику. Ручей, который внизу, у лагеря, был полноводным потоком, здесь, в верховьях, оказался тонкой, но быстрой струёй, пробивавшей себе путь между валунами.

— Смотрите, — вдруг сказал Ваня, останавливаясь и показывая рукой.

Мы вышли на небольшую поляну, окружённую скальными выходами. Ручей брал начало прямо из-под камня, вытекая из узкой, почти незаметной расселины. Вода здесь была чистой, прозрачной, но вокруг, на поверхности камней, лежал белёсый налёт.

— Не то, — сказал я, осматриваясь. — Нам нужно выше. Туда, откуда идёт эта отрава.

Ваня кивнул и повёл нас в обход, карабкаясь по осыпи. Михаил пыхтел, хватаясь за выступы, его очки то и дело сползали на кончик носа.

— Александр Андреевич, — выдохнул он, когда мы, наконец, выбрались на небольшой уступ. — Я, кажется, вижу.

Я поднялся следом и замер.

Перед нами, на склоне, поросшем редкой, чахлой травой, зиял выход породы. Не огромный карьер, не шахта — просто естественное обнажение, где камень выходил на поверхность, разбитый трещинами на неровные плиты. Вода, сочившаяся из-под земли, стекала по этим плитам, собираясь в небольшой ручеёк, который уходил вниз, к основному руслу.

Но сам камень…

Я подошёл ближе, опустился на корточки. Порода имела странный, необычный цвет. Основной тон был синеватым, тусклым, с металлическим отливом. А по нему, как прожилки, тянулись яркие зелёные полосы — цвета ржавой меди, но более насыщенные, ядовитые. Кое-где на поверхности виднелись жёлтые, почти оранжевые вкрапления. Камень словно болел, источая эту нездоровую, яркую красоту.

Я провёл пальцем по зелёной прожилке. На коже остался едва заметный, бледно-зелёный след.

— Что скажешь? — спросил я, глядя на инженера.

Михаил выпрямился, его лицо было бледным, но глаза горели азартом.

— Это медно-мышьяковая руда, — сказал он твёрдо. — Я видел похожую в коллекции отца. Образцы с Урала. Мышьяк в таких рудах часто сопутствует меди. Дожди и грунтовые воды вымывают соединения — арсениты и арсенаты. Они растворяются в воде. А потом… — он кивнул вниз, туда, где наш ручей нёс свои воды к лагерю.

— Вот оно что, — протянул я.

— И красиво, и смертельно, — хмыкнул Ваня, с опаской поглядывая на камень. — Духи не зря это место берегли.

— Не духи, — поправил его Михаил. — Природа.

— Одно другому не мешает, — пожал плечами эвенк.

Я тихо выругался — у нас назревала новая проблема, которую необходимо было как можно скорее решать.

В лагерь мы вернулись к полудню. Солнце стояло в зените, жгло немилосердно, но в воздухе висела не только летняя духота — тревога. Рабочие, оставшиеся в форте, встретили нас настороженными взглядами. Все ждали новостей.

— Собирайте всех, — сказал я Степану, который, хоть и слабый, уже ковылял по лагерю. — У костра. Через десять минут.

Когда народ собрался, я вышел в круг. Я не стал тянуть.

— Нашли мы источник хвори, — сказал я, оглядывая толпу. — Выше по течению, в скалах, есть выход руды. Медно-мышьяковой. Вода, которая течёт через неё, впитывает яд. И попадает в наш ручей.

Мужики зашумели. Кто-то начал креститься, кто-то зачертыхался. Грива, стоявший чуть поодаль, смотрел на меня внимательно, не отрываясь.

— Воду из ручья больше не пить, — жёстко объявил я. — Совсем. Ни сырую, ни кипячёную. Пока мы не решим проблему.

— А чем же пить-то? — раздался чей-то голос.

— Пока — из Амура. Воду будем брать оттуда, кипятить и отстаивать. Степан, организуешь людей. Надо натаскать вёдер и бочек.

— Сделаем, — кивнул Степан.

— А как же ручей? — спросил Федот. — Совсем, что ли, не пользоваться? Удобно было, у самого лагеря вода.

— Пользоваться, но осторожно, — ответил я. — Для промывки золота — пожалуйста, золоту яд не страшен. А вот питьё, готовка — только из Амура.

— А надолго это? — спросил кто-то из молодых.

— Пока не перекроем ядовитый ручей, — сказал я. — А перекроем мы его быстро.

Мужики снова зашумели, но на этот раз деловито, с азартом. Людям нравилось, когда проблема имела решение, пусть и трудное.

После собрания мы с Михаилом ушли к водоводу. Я достал бумагу, на которой парень уже начал набрасывать план, и мы уселись прямо на камни.

— Что предлагаешь? — спросил я.

Михаил поправил очки, разгладил бумагу.

— Вариантов два. Первый — отвести ядовитый ручей в сторону. Прорыть новое русло, пустить воду в обход нашего водозабора. Но там, выше по склону, грунт каменистый, работы много. Неделя, если все силы бросить.

— А второй?

— Второй — перехватить его прямо у источника. Поставить запруду выше места впадения в основной ручей, закрыть этот приток совсем. Воды там немного, ручеёк тонкий, но ядовитый. Если его перекрыть, отравится только небольшой участок у самого выхода породы, а основное русло останется чистым.

Я задумался.

— Запруда из чего?

— Камни, глина, дёрн. Всё, что под рукой. Место там узкое, между валунами. Можно сделать быстро, дня за два, если людей не жалеть.

— Два дня — это хорошо, — кивнул я. — Но надёжно? Весной, когда вода поднимется, не смоет?

— Сделаем с запасом, — уверенно сказал Михаил. — Камни покрупнее, глину утрамбуем, сверху дёрном выложим. До осени хватит. А к осени… — он запнулся.

— А к осени придумаем что-то ещё, — закончил я. — Может, и вовсе ту жилу разрабатывать начнём. Медь, мышьяк — не золото, но тоже ценность. В городе за такое платят.

Михаил удивлённо поднял бровь.

— Вы серьёзно?

— А почему нет? — я усмехнулся. — Мы здесь не только золото моем. Да и не известно, сколько тут золото. Может завтра уже кончится! А Форту нужны любые доходы. Но это потом. Сейчас главное — вода.

Я взял у него уголь и набросал на чистом месте схему: основной ручей, ядовитый приток, место впадения, выше — выход породы. Отметил точку для запруды.

— Здесь, — я ткнул пальцем. — Между этими двумя валунами. Ручеёк там узкий, можно перекрыть наглухо. Воду, что сочится из-под камней, пустим в обход, по новому руслу, прямо в Амур. Пусть там течёт, не наша забота.

— А если вода найдёт другой путь? — спросил Михаил.

— Найдёт, — согласился я. — Но мы будем следить первое время. Сделаем несколько обходных канавок, чтобы уводить воду в сторону. И поставим наблюдателя. Гриву, например. Он у нас к реке тянется, будет сидеть, смотреть.

Мы просидели до вечера, уточняя детали. К утру план был готов. Рабочих разделили на три бригады: одна — на заготовку камня и глины, вторая — на расчистку места под запруду, третья — на сооружение обходных канав. Степан, несмотря на слабость, вызвался руководить, но я отправил его отдыхать.

— Сиди, — сказал я. — Твоя задача — следить, чтобы люди не пили из ручья. И чтобы воду из Амура кипятили. Это тоже работа.

Он хмуро кивнул, но спорить не стал.

На следующее утро, едва рассвело, мы отправились к месту. С нами пошли самые крепкие: Федот, Артамон, двое китайцев от Ли Вэя. Михаил, как главный инженер, носился между всеми, проверяя каждый камень, каждую глину. Ваня ушёл в лес за дёрном, обещал к обеду притащить целую кучу.

Работа закипела. Камни таскали вручную, укладывали в расщелину между валунами, перемазывали глиной. Я сам брался за самые тяжёлые, стараясь не думать о том, что в другой жизни я бы просто вызвал бригаду рабочих и сидел в офисе. Здесь всё было иначе. Здесь каждый камень, уложенный своими руками, был гарантией безопасности.

К вечеру второго дня запруда была готова. Неказистая, грубая, но крепкая. Вода, которая раньше стекала по ядовитой породе, теперь уходила в обход, по новой канавке, теряясь в камнях и уходя в Амур далеко от нашего водозабора.

Я спустился к основному ручью, зачерпнул кружку. Вода была чистой, холодной, без привкуса. Я поднёс её к губам, но пить не стал — сначала проверят Михаил и Ваня. Всё должно быть по-настоящему.

— Завтра возьмём пробы, — сказал Михаил, подходя. — Если всё чисто, можно будет пользоваться.

Я кивнул, глядя на свою команду. Уставшие, грязные, но довольные. Мы сделали это. Мы нашли врага, мы его победили. Пока.

Лагерь спал. Я сидел у костра один, догорающие угли отбрасывали на землю багровые отблески. Вода в новом водоводе тихо журчала за спиной — чистая, живая, свободная от яда. Но в голове было неспокойно.

Я снова наступил на те же грабли.

В первый раз — с тигром. Мы отбились, убили зверя, но потеряли Артема. Второй раз — с казаками. Отбились, обзавелись союзниками, но рисковали всем. Третий — с отравлением. Справились, но Степан и другие чуть не отдали концы. И каждый раз — по факту. Когда уже гром грянул. Когда кто-то заболел, когда кто-то погиб, когда угроза стала явной.

Я человек из другого времени. Там, откуда я пришёл, к безопасности относились иначе. Пожарная сигнализация, планы эвакуации, техника безопасности на производстве — всё это было придумано для того, чтобы предотвращать, а не лечить последствия. А здесь я действовал как пожарный, который тушит дом, но не думает о том, чтобы построить его из камня.

Так больше нельзя.

Я подбросил ветку в огонь, наблюдая, как пламя лижет сухую кору. Мысль, которая вертелась в голове последние дни, наконец оформилась в чёткий план. Форт должен стать больше. Не просто прииск с десятком мужиков, а настоящее поселение. Со своей инфраструктурой, со службами, с людьми, которые отвечают не только за добычу золота, но и за жизнь.

Медпункт — первое и самое главное. Даже не пункт, а изба, где можно положить больного, где есть лекарства, инструменты, где кто-то разбирается в травах, ранах, лихорадках. Ваня знает эвенкийские снадобья, Ли Вэй — китайские, но это не системная медицина. Нужен человек, который учился. Который знает, что делать при переломе, при заражении крови, при той же холере. Ссыльный врач, вольнопрактикующий, отставной военный лекарь — без разницы. Найти, уговорить, привезти. Деньги есть. Золото есть. Вопрос — где искать?

Я взял уголёк и начал чертить на плоском камне список.

Первое. Медицина. Найти врача или фельдшера. Послать Михаила в город — у него есть связи среди интеллигенции, может, кто-то знает подходящего человека. Можно через Морозова, у него обширные знакомства. Можно через Ли Вэя — в китайской общине свои лекари, но они лечат по-своему, и не всегда это совместимо с нашими понятиями. Но лучше свой, русский. Или хотя бы тот, кто говорит по-русски.

Второе. Кадры. Форт растёт, работы становится больше. Три шлюза требуют людей. Кузница — своего мастера. Баня, огород, заготовка дров, охота, рыбалка — всё это отвлекает людей от главного дела. Нужны не просто рабочие, а специалисты. Кузнец — обязательно. Плотник — хороший, чтоб не только шлюзы чинить, но и избы рубить. Охотник-промысловик, чтобы мясо было постоянно. И — повар? Или пусть сами? Пока справлялись, но если людей станет больше, нужно будет кормить всех организованно.

Я дописал: кузнец, плотник, охотник, повар.

Третье. Оборона. Ли Вэй и его люди — надёжные союзники, но они резчики по кости, а не профессиональные бойцы. Если Огнев пришлёт не кучку подставных свидетелей, а вооружённый отряд? Казаки Дьякова — только начало. В городе у Огнева связи, он может поднять и полицию, и жандармов, и кого угодно. Надо готовиться. Укрепить частокол, сделать нормальные ворота, может, даже пару пушек? Мысль о пушках в форте казалась абсурдной, но… а почему нет? В тайге свои законы. Если сможем достать — возьмём. Пока же — больше стрелков. Ли Вэй обещал обучить своих людей стрельбе, но ружей у нас в обрез. Нужно покупать. И патроны — в больших количествах.

Четвёртое. Связь и информация. Мы слишком долго узнаём о том, что творится в городе. Огнев действует быстро, мы — медленно. Нужен человек в Благовещенске, который будет держать руку на пульсе. Морозов? Слишком занят своими делами. Может, кто-то из мелких купцов, кому можно платить за сведения. Или из тех же ссыльных. Подумать.

Пятое. Люди. Чтобы всё это работало, нужны люди. Надёжные, проверенные. Не случайные. Где их взять? Из города? Рискованно — могут оказаться людьми Огнева. Из беглых? Тоже риск. Но вариантов нет. Я посмотрел на Гриву, который сидел на вышке, привалившись к перилам, и смотрел в темноту. Ваня, Степан, Федот, Артамон, Гришка, Завьялко — это костяк. Китайцы Ли Вэя — отдельная история, но они уже наши. Нужно ещё. Десять-пятнадцать человек, чтобы закрыть все потребности. Набрать осторожно, проверяя каждого. Через Морозова? Через Ваниных родственников-эвенков?

Я отложил уголёк. Список получился длинным. Медицина, специалисты, оборона, связь, новые люди. И всё это — не завтра, не послезавтра, а сейчас. Пока мы живы, пока золото идёт, пока Огнев не нанёс новый удар.

Форт должен стать не просто лагерем, а крепостью. И не просто крепостью, а домом. Где есть всё для жизни. Где можно лечить больных, учить детей, ковать железо, растить хлеб. Где можно выстоять против врага, природы и самой судьбы.

Я поднял голову к звёздам. Где-то там, за горами, за тайгой, за Амуром, остался мой мир. Электричество, интернет, скорая помощь, аптеки на каждом углу. Здесь ничего этого нет. Здесь всё нужно создавать самому.

Я усмехнулся. В другой жизни я бы никогда не взялся за такое. Сидел бы в офисе, строил карьеру, планировал отпуск на море. А здесь… здесь я строю мир. С нуля. По кирпичику. И, кажется, начинаю понимать, зачем меня сюда закинуло. Не для того, чтобы разбогатеть на золоте. А для того, чтобы научиться строить то, что нельзя купить. Жизнь. Общину. Надежду.

Завтра же начну. С утра — поговорить с Михаилом о враче. Со Степаном — о людях. С Ли Вэем — об оружии и укреплениях. С Ваней — о тропах и связи с эвенками. И — с Морозовым. Пора отправлять в город письмо. Слишком много дел, чтобы ждать.

Утро уже занималось за сопками, когда я, наконец, поднялся и пошёл в избу. Завтрашний день обещал быть долгим. Но я был готов. Мы выжили. Мы выстояли. Теперь пришло время строить.

С утра, едва солнце позолотило верхушки кедров, мы стояли у воды. Михаил и Степан уже заняли места в лодке, их вещи были уложены.

— В городе будем через дня два, если погода не подведёт, — сказал Степан, хмуро оглядывая небо. Он ещё не до конца оправился после отравления, но держался молодцом.

— Михаил, — обратился я к молодому инженеру. — Твоя задача — найти врача. Любой вариант: ссыльный, отставной военный лекарь, вольнопрактикующий. Кто угодно, лишь бы умел лечить. Деньги не считай. Морозов поможет с поисками, я ему письмо написал. Вот.

Я передал парню конверт.

— Но это — на самый крайний случай. Лучше постарайся найти человека сам.

Михаил кивнул, поправляя свои треснутые очки.

— Понял. Есть у меня один на примете доктор, бывший военный. Говорят, толковый, но характер тяжёлый. И выпивает.

— Нам не светский льстец нужен, — усмехнулся я. — Нам нужен тот, кто умеет резать, шить и не боится крови. С характером разберёмся.

Я повернулся к Степану.

— Твоя задача — люди. Надёжные, работящие. Не бандиты, не пьяницы. Кто из твоих знакомых ещё в городе остался?

Степан задумчиво почесал затылок.

— Есть пара человек. С ними мы когда-то на баржах ходили. Мужики крепкие, с золотом дело имели. Если живы ещё и не спились… найду.

— Ищи. Нам нужно ещё десять-пятнадцать человек. Плотник, кузнец — в первую очередь. Охотник-промысловик — тоже. Но главное — рабочие руки, кого на добычу поставить можно.

— Сделаем, барин, — Степан хлопнул ладонью по борту. — Не впервой.

Я протянул Михаилу увесистый мешочек с золотым песком.

— Здесь на расходы. Часть — Морозову передашь, за посредничество. Часть — на задатки людям. И ещё… — я понизил голос, — если получится узнай, что с Огневым. Жив, здоров, что задумал. Но осторожно.

Михаил спрятал мешочек во внутренний карман сюртука.

— Всё сделаю.

— И главное, — добавил я, — сами берегите себя. В городе сейчас неспокойно. Если почувствуете опасность — уходите.

Попрощались коротко, по-мужски. Лодка медленно отчалила, подхваченная течением. Я стоял на пристани, пока её силуэт не растворился в утренней дымке. В груди ныло смутное беспокойство. Отправлять их одних в город, где меня наверняка ищут, было рискованно. Но выбора не оставалось. Сам я не мог туда сунуться — после побега из тюрьмы моя физиономия, должно быть, украшала все полицейские участки. Оставалось сидеть в Форте и ждать.

День тянулся медленно. Я проверял шлюзы, разговаривал с Ли Вэем о новых укреплениях, помогал китайцам разгружать доставленные бивни. Работа отвлекала от тревожных мыслей. Ваня ушёл в тайгу проверить капканы, обещал к вечеру вернуться с добычей. Всё шло своим чередом.

К вечеру небо затянуло тучами, запахло дождём. Я сидел в избе, разбирая бумаги Михаила — чертежи нового шлюза, расчёты, какие-то заметки. Работа была кропотливой, и я с головой ушёл в цифры, когда дверь резко распахнулась.

На пороге стоял Грива. Лицо его было бледным, глаза бегали.

— Барин, — выдохнул он. — Беда.

Я отложил бумаги.

— Что случилось?

— Завьялко… его нет.

Я не сразу понял, о чём он говорит.

— Как нет? Ушёл куда?

— Сбежал, барин. — Грива вошёл в избу, плотно притворив дверь. — Утром ещё видели, а к обеду пропал. Я думал, может, в лес отлучился. Но потом… потом полез в его сундук проверить. — Он помялся. — Мы с ним в одной землянке живём. Думал, может, записку какую оставил. А там…

— Что там? — голос мой стал жёстче.

— Его доли нет. И в общем сейфе тоже… Самородков нет, барин. Тех, что мы вчера из шлюза выбрали. Крупные. Штук пять, самых увесистых. Песок оставил, а вот самородки… — Грива сжал кулаки. — Ушёл в лес. Я следы проверил. Наверное, когда узнал, что Степан в город собирается и сам на дорогу встал — думал, что погони не будет.

Кровь отхлынула от лица. Я медленно встал из-за стола. В голове всё выстроилось в чёткую, неумолимую картину. Завьялко. Молчаливый, всегда себе на уме. В тот раз, с самородком, он уже показал, что жадность в нём сильнее здравого смысла. Я тогда разнял их с Гривой, но осадок остался. Видимо, затаил обиду. А может, и не только обиду.

— Когда он ушёл? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Часа два-три назад, не больше. Я сразу к вам.

— Кто ещё знает?

— Никто. Я первым к вам прибежал.

Я вышел из избы. Ветер крепчал, с Амура тянуло сыростью и холодом. В голове лихорадочно работали варианты. Завьялко знал тайгу хуже Вани, но в лесу ориентировался. Три часа форы — многовато, но если идти быстро, далеко уйти мог. Вопрос в другом: куда он направится? К городу через тайгу? Или к китайской границе?

— Грива, — повернулся я к нему. — Собери людей. Всех, кто есть. И найди Ваню, он где-то в лесу должен быть.

— А вы?

— Я пойду к опушке. Посмотрю, куда след ведёт.

Грива кивнул и бросился выполнять. Я направился к краю лагеря, туда, где лес начинался сразу за частоколом. Мысли крутились в голове с пугающей скоростью. Если Завьялко доберётся до города, он не будет молчать. Продаст золото, пропьёт, а заодно и расскажет, где находится Форт, сколько у нас людей, как мы защищены. Огнев даст за такие сведения любые деньги. А если он пойдёт к китайцам? Там свои купцы, свои законы. Им всё равно, откуда золото.

Но главное — сам факт побега. Это удар по дисциплине. Если Завьялко уйдёт безнаказанным, завтра кто-то ещё решит, что можно прихватить лишнее и исчезнуть в ночи. Артель, которую я так долго собирал, начнёт рассыпаться.

Я стоял на опушке, вглядываясь в серую, неприветливую чащу. Ветер шумел в вершинах кедров, и в этом шуме мне слышался насмешливый голос Огнева: «Твои люди, Громов. Твоя артель. Посмотрим, как долго она у тебя продержится».

— Барин!

Я обернулся. Ко мне бежал Грива, за ним — ещё трое рабочих. Ваня вынырнул из леса с другой стороны, с луком за спиной и добытой косулей в руках. Увидев нашу встревоженную группу, он бросил тушу и подошёл.

— Завьялко сбежал, — сказал я ему коротко. — С золотом. В лес. Часа три назад.

Лицо эвенка потемнело.

— В сторону города пойдёт. Там у него знакомые, может. Или к старой тропе на Олёкму.

— Догоним? — спросил я.

Ваня посмотрел на лес, на небо, прикидывая что-то в уме.

— Если быстро идти, без отдыха… часа четыре-пять. Если он не свернул где-то раньше.

— Бери людей. Грива, ты со мной. И ещё двое, кто посильнее.

— А вы, барин? — спросил Грива.

— Я с вами, — отрезал я. — Это мой рабочий. Мне с ним беседу воспитательную и вести.

Мы метнулись к лагерю за оружием и припасами. Ваня взял нож, я — ружьё и револьвер. Грива и Федот вооружились топорами и ножами. Покидать лагерь без охраны было рискованно, но выбора не оставалось. Я оставил старшим Ли Вэя, коротко объяснив ситуацию. Тот молча кивнул, пообещав держать оборону.

Мы шли молча. Лес встретил нас серым, безрадостным сумраком, хотя наверху, над кронами, должно быть, ещё стоял день. Ваня шёл впереди, читая следы, которые становились всё менее чёткими. Завьялко петлял, пытался запутать погоню, но опыта у него было мало — слишком часто ломаные ветки указывали путь, слишком глубоко вминалась в мох подошва.

— Туда, — бросал эвенк, и мы, сбивая дыхание, шли за ним.

Прошёл час, второй. Лес менялся: светлые кедровники сменились угрюмыми ельниками, земля стала влажной, под ногами захлюпала вода. Грива тяжело дышал за моей спиной, Федот время от времени чертыхался, путаясь в корнях. Я сам едва переставлял ноги, но останавливаться не хотел. Каждая минута промедления давала Завьялко фору.

— Следы вон туда уходят, — Ваня указал на заросшую, едва заметную тропу, уводящую вниз, к низине. — Если он туда пошёл…

Эвенк не договорил, но я понял. В той стороне было болото. Старое, топкое, о котором он меня предупреждал ещё в первые дни, когда мы обходили окрестности.

— Может, обошёл? — с надеждой спросил Грива.

Ваня покачал головой, не отвечая. Мы двинулись дальше.

Тропа вывела нас к краю болота. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахло гнилью и тиной. Серое, безжизненное пространство расстилалось перед нами, уходя куда-то в дымку. Кочки, редкие чахлые сосёнки, чёрная вода, поблёскивающая маслянистой плёнкой.

И у самого края трясины, на кочке, брошенный, валялся рюкзак. Тот самый, кожаный, с которым Завьялко ходил на работу. Рядом — сбитые, наскоро замотанные портянками сапоги.

Ваня подошёл первым. Он долго стоял, глядя на рюкзак, потом медленно обвёл взглядом болото. Его лицо стало непроницаемым, как у древнего идола.

— Он здесь, — тихо сказал эвенк. — В трясине.

Грива шагнул было вперёд, но Ваня резко схватил его за руку.

— Стой. Ни шагу. Тут зыбун. Одной ногой ступишь — и тебя засосёт.

Мы замерли. Я смотрел на рюкзак, на сапоги, на чёрную, спокойную гладь болота, которая казалась такой безобидной. Завьялко, видимо, решил сократить путь, попытался перейти трясину по кочкам, как делают охотники, но ошибся. Одна неверная ставка ноги — и всё. Болото не прощает.

— Может, выбрался? — неуверенно спросил Федот.

Ваня покачал головой, указав на крайнюю кочку. На ней, почти у самой воды, темнели глубокие борозды — следы ногтей, судорожно вцепившихся в мох. Потом — пустота. Чёрная, маслянистая гладь сомкнулась над человеком.

— Не выбрался, — тихо сказал я.

Мы стояли молча, не зная, что делать. Спасать было некого. Тело Завьялко болото утащило в глубину. Грива перекрестился, Федот отвернулся, сплюнул.

Ваня, не говоря ни слова, взял длинный шест, который мы захватили с собой, и осторожно, шаг за шагом, двинулся по кочкам к рюкзаку. Я затаил дыхание, наблюдая, как он, балансируя над пропастью, нащупывает твердое дно. Наконец, он добрался до цели, подцепил шестом лямку и, не торопясь, двинулся назад.

Рюкзак был тяжёлым. Ваня вытащил его на твёрдую землю, и мы развязали ремни. Внутри лежали те самые самородки — пять крупных, увесистых кусков, тускло поблёскивающих в сумраке. Тут же — краюха хлеба, завёрнутая в тряпицу, кисет с табаком, запасная рубаха. И больше ничего.

— Вот и всё, — сказал Грива, глядя на золото.

Я кивнул. Мысль о том, что Завьялко мог бы остаться в Форте, работать, получать свою долю, а теперь лежит где-то в чёрной жиже, вызывала тяжёлое, горькое чувство. Не жалость даже, а какую-то глухую усталость от бессмысленности этой смерти. Жадность сгубила человека.

— Идём назад, — сказал я, забирая золото. — С него хватит.

Мы уже собирались поворачивать, когда Ваня, сделавший несколько шагов в сторону от тропы, вдруг замер.

— Барин, — позвал он негромко. — Глянь-ка.

Я подошёл. Он стоял у огромного, поваленного бурей кедра. Его корни, вывороченные из земли, образовали глубокую яму, затянутую мхом и папоротником. И в этом корневом лабиринте, вросшая в землю почти по самую крышку, виднелась какая-то деревянная конструкция. Ящик? Нет. Ранец. Солдатский ранец, какие носили ещё во времена первых амурских походов. Кожа, из которой он был сшит, истлела почти полностью, но форма ещё угадывалась.

— Чьё это? — спросил Грива, подходя ближе.

Вместо ответа я опустился на корточки и осторожно, стараясь не рассыпать труху, вытащил находку. Ранец рассыпался у меня в руках, но внутри, среди комьев спрессовавшейся земли, что-то блеснуло. Я разгрёб руками.

Проржавевший, покрытый зелёной коркой тесак. Кожаная петля рассыпалась от прикосновения. Рядом — свёрток. Промасленная ткань, которая чудом уцелела, сохранив содержимое от сырости. Пальцы дрожали, когда я разворачивал её.

Внутри оказалась карта. Нарисованная от руки, на плотной, пожелтевшей бумаге, тушью, которая кое-где выцвела, но в основном сохранилась. Я развернул её осторожно, расправил на колене.

Это была карта наших мест. Наша река, её изгибы, притоки — всё было изображено с удивительной точностью. Но было на ней и то, чего не было на современных картах, которыми мы пользовались. В нескольких километрах вверх по течению, в глухом месте, куда мы ещё не добирались, был нанесён знак. Маленький, но отчётливый. Православный крест. А рядом, выцветшей, но ещё читаемой вязью: «Склад. 1860».

Я смотрел на карту, и время, казалось, остановилось. 1860 год. Год основания Благовещенска. Год, когда Амур стал окончательно русским. Кто-то, солдат или казак, шёл по этой земле, прокладывая путь для переселенцев, для империи. И в глухой тайге, в нескольких днях пути от цивилизации, оставил склад. Что там было? Провиант? Боеприпасы?

Или… что-то более ценное?

— Барин? — Грива заглянул мне через плечо. — Что там?

— Карта.

Мы развернули ее прямо на поваленном кедре, у корней которого нашли ранец. Бумага была старой, выцветшей, но линии читались отчётливо. Река, изгибы, притоки — всё как есть. И крест. Маленький, но уверенный значок, поставленный чьей-то твёрдой рукой.

— Смотри, — сказал Ваня, водя пальцем по карте. — Вот болото, где мы стоим. А вот склад. — Он повёл пальцем вверх, к кресту. — Идти берегом, неспешно… час, может, меньше. Место знакомое. Я там бывал.

— Далеко? — переспросил я, хотя уже понял, что это рядом.

— Нет. За тем мысом, — он кивнул в сторону, где река делала поворот, скрываясь за скалистым выступом. — Рукой подать.

Мы свернули карту, и я сунул её за пазуху, рядом с украденным Завьялко золотом, которое так и не отнёс в общую кладовую.

— Сходим? — спросил Ваня.

Я задумался. Времени до конца дня оставалось еще много. Почему бы и не проведать? Заодно разведаем местность.

— Пошли.

Болото осталось позади, но воздух здесь всё ещё был сырым, тяжёлым. Лес стоял стеной, мрачный, настороженный. Мы шли берегом, там, где река, огибая скалы, делала широкую петлю. Ваня шагал уверенно, безошибочно выбирая тропу среди камней и корней. Я едва поспевал, то и дело цепляясь за выступающие корни.

Чем дальше мы уходили от болота, тем светлее становилось. Лес расступался, уступая место каменистым осыпям и невысоким скалам, поросшим мхом и лишайником. Река здесь была широка и спокойна, вода казалась почти чёрной в тени нависающих берегов.

Мы шли молча. Я думал о Завьялко, о том, как глупо и бессмысленно он погиб. Жадность — страшная вещь. И до добра никогда она не доводила.

Ваня остановился, поднял руку.

— Там, — сказал он, указывая вперёд.

Я посмотрел. Берег здесь круто поднимался вверх, образуя каменистый выступ. Река, огибая его, делала резкий поворот, и дальше открывалась широкая, залитая солнцем луговина. Ваня свернул с берега и начал подниматься.

Подъём был крутым, ноги скользили по осыпающимся камням, но эвенк шёл уверенно, находя опору там, где её, казалось, вовсе не было. Я карабкался за ним, хватаясь за корни и ветки. Сердце колотилось, но мысль о том, что там, наверху, может ждать находка, гнала вперёд.

Мы вышли наверх. И замерли.

Отсюда, с высоты, открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Река внизу изгибалась широкой подковой, образуя огромную, залитую солнцем луговину. Вода в ней была прозрачной, бирюзовой, и на мелководье виднелось каменистое дно. За рекой стеной стояли кедры — тёмные, почти чёрные, их кроны уходили в самое небо. Дальше, за лесом, поднимались горы — синие, подёрнутые дымкой, с белыми снежными пятнами на вершинах. Тишина здесь была какой-то особенной, как в храме.

— Красиво, — тихо сказал я.

Ваня кивнул, не оборачиваясь. Он стоял, вглядываясь вниз, туда, где у самого берега темнели три старые сосны, выделявшиеся среди кедров своей светлой, почти оранжевой корой.

— Вон там, — сказал он, указывая. — Между теми соснами.

Мы начали спускаться. Спуск был не легче подъёма. Ноги то и дело соскальзывали с мокрых камней, руки хватались за кусты, которые, казалось, только и ждали, чтобы вырваться из земли. Ваня двигался вниз с лёгкостью горного козла, и я старался не отставать. Затея с прогулкой не казалось уже такой хорошей.

Наконец, мы оказались внизу. Река здесь журчала совсем рядом, перекатываясь через камни, и воздух был влажным, напоённым запахом сырой земли и прелых листьев. Ваня повёл меня к соснам. По мере приближения я начинал различать детали. Между деревьями, на небольшой проплешине, чернел провал, затянутый прошлогодней листвой и сухим папоротником. Но если присмотреться, можно было разглядеть, что это не просто яма — вход. Узкий, низкий, почти незаметный, но явно рукотворный.

— Здесь, — сказал Ваня, опускаясь на корточки и разгребая листву.

— Пещера?

— Похоже на то.

Я присмотрелся. Над входом, едва заметный, выветренный почти до полной неразличимости, угадывался нарисованный крест.

— Бери лопаты, — скомандовал я.

Мы принялись расчищать завал. Работа шла медленно — камни были тяжёлыми, земля слежавшейся за долгие годы. Лопаты вгрызались в грунт, и мы по очереди сменяли друг друга, когда руки начинали неметь.

Наконец, когда солнце уже перевалило за полдень, проход открылся. Узкий, низкий, но достаточный, чтобы протиснуться. Я зажёг факел и полез первым.

Внутри было темно и сыро. Воздух — спёртый, тяжёлый, с запахом гнили и ещё чем-то, отчего к горлу подступала тошнота. Факел выхватывал из мрака неровные каменные стены — пещера была искусственно расширена, на сводах виднелись следы кирок и лопат.

Я шагнул вперёд. И тут же наткнулся на ящики.

Они стояли вдоль стен, несколько штук, составленных друг на друга. Я подошёл к ближайшему, поддел крышку лопатой. Дерево развалилось от прикосновения, рассыпавшись трухой. Внутри — серая, спрессованная масса, в которой едва угадывалось зерно. Мука. Истлевшая, превратившаяся в пыль.

Следующий ящик — то же самое. Крупа, когда-то бывшая гречкой, теперь лежала чёрной, смерзшейся коркой. Я перешёл к третьему. Ржавые кирки, покрытые зелёной коркой, рассыпались в руках, едва я к ним прикоснулся. Лопаты, обломки кайл, какие-то скобы — всё проржавело, истлело, превратилось в груду бесполезного металлолома.

— Пусто, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в этой каменной гробнице. — Всё сгнило.

Ваня, вошедший следом, молча оглядывал пещеру. В глазах эвенка я прочёл разочарование. Он надеялся на большее. Я — тоже.

— Идём, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Зря потратили день.

Но Ваня не двинулся с места. Он стоял, вглядываясь в дальний угол пещеры, туда, где свет факела почти не достигал. Его лицо было напряжённым, глаза сощурены.

— Там, — сказал он, указывая в темноту.

Я поднял факел повыше. В дальнем конце пещеры, за грудой осыпавшихся камней, угадывался ещё один проход. Узкий, низкий, почти незаметный. Заваленный так же, как и вход.

— Ещё один лаз, — сказал эвенк, подходя ближе.

Мы принялись разбирать завал. Камни здесь были мельче, но лежали плотно, будто их намеренно уложили, чтобы закрыть проход навсегда. Ваня работал быстро, его руки мелькали в свете факела, отбрасывая камни в сторону. Я помогал, стараясь не думать о том, что может быть за этой стеной.

Наконец, последний камень отвалился. Проход открылся, и я сунул факел внутрь.

Свет выхватил из тьмы то, от чего у меня перехватило дыхание.

Скелеты. Десятки скелетов, лежащих в беспорядке, друг на друге, вдоль стен, в центре — везде. Некоторые были аккуратно уложены, другие застыли в неестественных позах, будто смерть застала их в движении. На многих ещё держались остатки одежды — истлевшее сукно, клочья шинелей, обрывки ремней. Военная форма.

Я шагнул внутрь, стараясь не наступить на кости. Воздух здесь был ещё тяжелее — запах тлена въелся в камни, в землю, казалось, в сам воздух. Факел дымил, и в его свете черепа с провалившимися глазницами смотрели на меня с немым, многовековым укором.

— Господи… — выдохнул я.

В центре этого склепа, среди костей и истлевшего тряпья, стоял стол. Грубо сколоченный из неструганых досок, он уцелел чудом — ножки подгнили, но столешница ещё держалась. На ней лежала толстая книга в кожаном переплёте. Полковой журнал.

Я подошёл, стараясь ступать осторожно, чтобы не потревожить покой. Кожа переплёта была покрыта плесенью, но когда я сдул пыль, буквы проступили отчётливо. Я раскрыл журнал. Бумага истлела по краям, но в середине, где листы были плотнее, текст сохранился. Я поднёс факел ближе и начал читать, продираясь сквозь старославянские «яти» и «ери».

«14 сентября 1860 года. Отряд есаула Некрасова, 37 человек, возвращаясь из разведки к устью Зеи, обнаружил признаки болезни. У казака Игнатьева поднялась температура, появилась сыпь. К вечеру заболели ещё трое. Приняли решение двигаться к Благовещенску, но дорогу перекрыл отряд под командованием хорунжего Толстого. Приказ: следовать в карантинное место, указанное на карте. Вход завалить. Ждать указаний…»

Я перевернул страницу. Пальцы дрожали, факел ходил ходуном, но я продолжал читать.

«18 сентября. Больных уже пятнадцать. Сыпь покрывает лица, руки, тела. Люди мечутся в жару, некоторые не узнают своих. Казак Лобода умер сегодня утром. Похоронили за пещерой, в расщелине. Есаул Некрасов держится, но и у него поднялась температура. Приказа из штаба нет. Мы забыты…»

Следующие страницы были написаны другим почерком — более твёрдым.

«25 сентября. Умер есаул Некрасов. Командование принял я, сотник Верещагин. Больны все, кто ещё жив. Здоровых нет. Еды почти нет, вода кончается»

Я перевернул ещё несколько листов. Почерк становился всё более неразборчивым, строки съезжали, слова путались.

«3 октября. Осталось семеро. Силы на исходе. Кто-то пытался разобрать завал, но камни слишком тяжелы, а руки не держат лопаты. Мы прокляты. Мы всё сделали правильно, мы служили верой и правдой, а нас бросили здесь, как собак. За что?..»

Последняя запись была почти нечитаемой, буквы прыгали, чернила расплылись от влаги — то ли от сырости, то ли от слёз.

«7 октября. Я один. Остальные умерли. Сижу у стола, пишу последние строки. Если кто-то найдёт этот журнал — помяните нас. Мы не преступники. Мы солдаты. Мы делали своё дело. А нас убили свои. Простите нас. И помяните. Сотник Верещагин. Боже, прими мою душу…»

Я закрыл журнал. Руки тряслись, в горле стоял ком, который я не мог проглотить. Пещера, казалось, давила на плечи всей своей тяжестью, воздух стал невыносимым, я задыхался.

— Что там? — тихо спросил Ваня, не решаясь подойти ближе.

Я посмотрел на него. Слова не шли. Я кивнул на скелеты, на истлевшие мундиры, на журнал, который держал в руках.

— Это не склад, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым. — Могила. Карантинный лазарет. Люди… они были больны. Чёрной оспой. Командование приказало изолировать их здесь. И завалило вход. Чтобы не пустить эпидемию в город. Их бросили умирать. Всех.

Ваня перекрестился, медленно, широким крестом.

Я обвёл взглядом пещеру. Тридцать семь человек. Солдаты, казаки, офицеры. Они шли выполнять приказ, служили, рисковали жизнью. И в конце получили смертный приговор от своих же. Захороненные заживо в этой каменной могиле, они умирали по одному, зная, что никто не придёт, никто не откроет завал, никто не подаст воды.

Я подошёл к ближайшему скелету. Остатки шинели, обрывки портупеи, рядом — истлевшая фуражка с кокардой. Под ней — череп, маленький, узкий, с провалившимися глазницами. Ребёнок? Нет. Молодой парень. Совсем мальчишка. Ему, наверное, было лет семнадцать, когда его отправили в разведку. И восемнадцать, когда его заживо замуровали в этой пещере.

Я опустился на колени. Пыль взметнулась вверх, оседая на лице, на руках, на одежде. Всё, что мы нашли, было не золотом, не оружием, не припасами. Это была братская могила. Место, где люди умирали в одиночестве, в темноте, в отчаянии, зная, что их предали.

— Что будем делать? — спросил Ваня, его голос дрогнул.

Я поднялся. Журнал лежал у меня в руках, тяжёлый, как свинец. Тридцать семь имён, тридцать семь судеб, тридцать семь преданных душ.

— Похороним, — сказал я. — Как положено.

Мы работали до темноты. Вытаскивали останки из пещеры, укладывали в расщелине у скалы, там, где, по записям в журнале, уже был похоронен первый умерший. Ваня копал могилу, я носил кости, завёрнутые в брезент, Грива складывал их ровными рядами, как солдат на плацу. Никто не говорил ни слова.

Из-за того, что погибших было много могилы копали не глубокие. Повезло, удалось найти мягкую почву, но даже при всем этом мы сильно вымотались и устали.

Когда последний скелет был уложен, я взял журнал. Положил его на грудь тому, кто, судя по остаткам погон, был офицером. Сотник Верещагин, последний из живых.

— Вечная память. Вы не забыты. Вы будете помянуты.

Ваня начал засыпать могилу. Земля падала на истлевшие шинели, на черепа, на журнал, который уносил с собой последние слова этих людей. Я стоял, глядя, как исчезают они, один за другим, под слоем чёрной, сырой земли.

Кто-то из них думал о доме, о семье, о том, что вернётся с войны героем. Кто-то проклинал своих палачей, умирая в бреду. Кто-то, как Верещагин, нашёл в себе силы написать последние строки, чтобы мы, живые, знали правду.

Над могилой Верещагина мы поставили крест — из двух сосновых веток, связанных верёвкой. Не такой, как на карте, выветренный и старый, а новый, живой, пахнущий смолой.

— Пора, — тихо сказал Ваня.

Я кивнул. Мы разобрали снаряжение, забрали лопаты, погасили факелы. Последний раз я оглянулся на пещеру, на новый крест, на уходящую в темноту тропу.

— Завтра вернёмся, — сказал я. — Привезём доски, сделаем настоящий памятник.

На следующий день мы поднялись затемно, когда костёр догорел до красных углей, а на траве выступила такая обильная роса, что сапоги промокали насквозь за первые же десять шагов. Никто не завтракал — к горлу кусок не лез. Двинули к месту, которое уже успели назвать про себя Верещагинской могилой.

Доски мы заготовили с вечера, когда вернулись в лагерь. Ваня нарубил молодых лиственниц — ровных, смолистых, без сучков, — и мы обтесали их топорами при свете факелов. Работали молча, и только стук топоров разносился по реке, пугая уток на плёсах. К рассвету доски лежали готовые — гладкие с одной стороны, шершавые с другой, пахнущие свежей древесиной и надеждой на то, что мы делаем правильное дело.

Грива нёс самый тяжёлый крест. Не тот, вязанный из веток, который мы оставили вчера, а настоящий — из двух лиственничных брусьев, скреплённых вкось, с перекладиной, вытесанной так, что она плотно входила в паз. Я помогал ему, подхватив нижний конец, и мы шагали по вчерашней тропе медленно, осторожно, как похоронная процессия. Ваня шёл впереди, держа в руках мешок с гвоздями.

Река сегодня казалась другой. Вчера она шумела, перекатывалась через камни, жила своей древней, дикой жизнью. Сегодня — затихла. Вода стояла почти неподвижно, и только лёгкая рябь там, где течение встречалось с корягой, нарушала зеркальную гладь. Туман стелился по воде — белый, плотный, как простыня, — и скрывал противоположный берег. В этом тумане голоса звучали глухо, приглушённо, и даже шаги наших сапог казались не стуком по камням, а чьим-то далёким, едва различимым шёпотом.

— Тихо сегодня, — сказал Грива, когда мы остановились перевести дух у подножия подъёма.

— Тихо, — согласился Ваня. — Место знает, зачем мы идём.

Подъём на скалу занял вдвое больше времени, чем вчера. Доски были тяжёлыми, и каждый шаг требовал осторожности — один неверный удар сапога по мокрому камню, и мы полетели бы вниз, ломая кости и памятник. Я нёс задний конец креста, и плечо уже начинало ныть от непривычной тяжести. Грива кряхтел, но не жаловался. Ваня, как самый лёгкий и ловкий, забрался наверх первым, сбросил нам верёвку, и мы, ухватившись за неё, подтянули доски на плато.

Отсюда, с высоты, туман был ещё гуще. Река исчезла целиком, и казалось, что мы стоим на краю облака, в каком-то другом мире, где нет ни земли, ни неба, а только белая, молочная пустота. Но стоило опустить взгляд вниз, на луговину между соснами, как туман рассеивался, открывая вчерашнее место. Могила стояла нетронутой — холмик свежей земли, увенчанный вчерашним крестом из веток. Возле неё — чёрный зев пещеры, который мы так и не завалили обратно.

— Сначала доски, — сказал я. — Сделаем настил, чтобы земля не осыпалась.

Мы работали без лишних слов. Ваня обтёсывал края досок, подгоняя их друг к другу, Грива забивал гвозди, я мерил и размечал. Пальцы слушались плохо — утренний холод ещё не отпустил, и руки дрожали от напряжения. Но работа спорилась. Мы уложили первый ряд досок прямо на холмик, прижимая их к земле, чтобы они не вспучились от дождей. Второй ряд — чуть выше, формируя что-то вроде невысокого сруба, похожего на бревенчатый венец. Не ограда, нет — скорее, оклад, как на старых деревенских могилах, где доски кладут не для того, чтобы оградить, а чтобы обозначить: здесь покоится человек, не топчи.

Грива, закончив с гвоздями, отошёл в сторону и долго смотрел на нашу работу.

— Теперь по-людски, — сказал он наконец.

Ваня достал из-за пояса свой нож — узкий, с длинным лезвием, которым сдирал кору с кедров и разделывал рыбу. Подошёл к доске, которую мы оставили для перекладины, и начал резать.

Я подошёл ближе. Нож входил в дерево легко, оставляя ровные, глубокие линии. Ваня вырезал букву за буквой, не спеша, но уверенно, как пишут иероглифы на древних свитках. Сначала вышли слова: «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ». Потом ниже: «СОТНИКУ ВЕРЕЩАГИНУ И ЕГО ОТРЯДУ». Ещё ниже, мельче, но всё так же чётко: «37 ВОИНОВ, УМЕРШИХ В КАРАНТИНЕ. 1860 ГОД».

На удивление эвенк не сделал ни единой ошибки.

Величественный Амур, Амур-батюшка, сверкал в лучах вечернего солнца. По обеим сторонам реки тянулись одинаковые берега, раскрашенные желто-красным осенним узором, вдалеке, за лесом, синели далекие сопки. Левый берег был наш, правый — китайский, точнее сказать — маньчжурский. Если хорошо присмотреться, то даже и без бинокля или подзорной трубы можно было заметить крытые соломой китайские фанзы.

Небольшой пароход «Елисей», принадлежавший судоходному товариществу «Бенардаки и К», подходил Благовещенску около пяти часов вечера. Опираясь на фальшборт, я любовался открыточным видом города. Все его улицы пересекались под прямым углом, и кварталы имели правильную квадратную или прямоугольную форму. Все потому, что при закладке города на месте Усть-Зейской казачьей станицы генерал-губернатор Николай Муравьев взял за основу планировку военных лагерей Древнего Рима, проводя улицы строго по сторонам горизонта — с севера на юг и с запада на восток. Впрочем, ныне, с ростом пригородов, этот порядок все чаще и чаще нарушался.

— Красиво! — встав рядом, улыбнулся Михаил. За спиной он держал какой-то потрепанный журнал.

Михаил Игнатьевич Полозов… Совсем еще молодой человек, выпускник Санкт-Петербургского горного института, он импонировал мне недюжинными знаниями и, главное, умением их применять. Я не платил ему жалованье — господин инженер, как почтительно именовали Полозова в артели — был, что называется, «в доле». А это побольше любого жалованья будет!

— Красиво, — я согласно кивнул, искоса посматривая на своего спутника.

Он все так и ходил в своем поношенном штопанном сюртуке, и очки носил те же — с треснутым стеклом, перемотанным суровой ниткой. Горный инженер от Бога, можно сказать — гений, Михаил был равнодушен к житейским мелочам жизни.

И это было не дело! Как бизнесмен новой формации (двадцать первого века!), я прекрасно знал, что мелочей в бизнесе не бывает. Внешний вид представителя фирмы — никакая не мелочь, а важный элемент имиджа всей компании. В артели этого пока что не понимали. Но, я-то знал! Надо было как-то подсказать Михаилу… тактично, чтоб не обидеть.

— Что это вы такое читаете, Михаил Игнатьевич?

— Что-что? Ах, это, — молодой человек вдруг весело, совсем по-мальчишески, рассмеялся. — «Стрекоза», сатирический журнал. Старенький, восьмидесятого года. В салоне взял. Там целая этажерка всякого чтения! Скажу вам — презабавно! Особенно один рассказ… «Письмо к ученому соседу» некоего Антоши Чехонте!

— Кого-кого?

— Ну, так подписался автор. Уморительно! Не читали?

— А! Так это Чехов, что ли? — в свою очередь расхохотался я. — Как же, как же — читал! И немало.

— Повезло вам, — застенчиво улыбнувшись, Полозов развел руками. — А я вот — первый раз. Да! Вот сейчас вдруг подумалось… Хорошо бы у нас, в форте, библиотеку завести! Не только научные книги, всякие там справочник, но и Толстой, Достоевский, даже Вальтер Скотт! Книга ведь душу греет. И ведь недорого станет, даже если не откровенные лубки брать, а, скажем, «Дешевую библиотеку» издания господина Суворина! Можно по телеграфному каталогу заказать.

— Заказать-то можно… и даже нужно, наверное, — задумчиво протянул я. — Только вот у нас много ли грамотных найдется?

— Ох… — Михаил хлопнул себя по лбу. — Вот же я дурень! И как же в голову не взял? Неграмотные же, верно…

Я задумался. А ведь парнишка дело говорит, если подумать. Грамотность среди рабочих — это не пустяк. Это только кажется, что работа у того же Степана или Гривы простая — кидай песок на шлюз, мой золото. А ведь и инженерную мысль порой приходится применить. А где ей взяться, когда он в жизни ни одной книги не прочитал?

— Кстати, нехудо и что-то вроде школы организовать… для желающих, — я покусал губы. — Учителя нанять… хоть из студентов… Кстати, в гимназиях какое жалованье платят, случайно, не знаете?

— Как раз знаю, — улыбнулся Полозов. — Когда-то и сам пытался устроиться. В мужской гимназии — триста рублей в год. В женской — двести. А помощник учителя — в половину меньше.

— Да-а, — я покачал головой. — Негусто. Впрочем, примерно как хороший мастеровой или кузнец. Эх, кузнеца б нам! И плотника… Даже нескольких бы!

— Можно артель нанять.

— Что ж… Тоже выход!

Впереди показалась пристань со стоящими пароходами, коих я насчитал больше десятка. Амурские пароходные компании развивались просто бешеными темпами, тоже еще — золотое дно!

— Кстати, Михаил… А сколько пароходов уже по Амуру ходит?

— Больше сотни — точно! — не задумываясь, отозвался молодой человек. — Может сто тридцать или около того. Пароходных компании в одном Благовещенске — штук шесть! Даже у казаков — и то свои пароходы есть! В Бельгии суда строят, в Англии, в Северо-Американских Штатах… А скоро и у нас своя верфь будет! Закончат вот-вот… К слову, строительные рабочие освободятся. Вот нам и плотники, и каменщики, и землекопы!

— Вот это славно!

Пароход — действительно, очень удобно. А, главное, быстро! От Форта Громов до Благовещенска не полтора дня на баркасе плюхать, а за шесть часов с комфортом доплыть! Всего шесть часов… Это ж можно… можно людей из города нанимать, специалистов! Только вот пароход… Свой пока что строить дороговато, да. Планы конечно колоссальные, но ведь иначе нельзя.

— Слушайте, Миша… — глядя, как принимают швартовы, я покусал губу. — Вот это вот «Елисей»… Он у нас, считай, попутный. А если б по расписанию ходил? Скажем, в неделю — два рейса? Или хотя бы — один?

— Так людей столько нет! — рассмеялся Полозов. — Я имею ввиду — пассажиров. Что, пароходства себе в убыток работать будут?

— Людей нет, потому что четкого расписания не имеется! — резко возразил я. — Будет расписание — будут и пассажиры. Станиц, что ли, по берегам мало? Да староверских сел?

Инженер махнул рукой:

— Староверы на пароход не сядут! Он для них словно черт. Хотя… духоборы как раз прогресс!

— Вот! Сами же говорите. Как думаете, с кем можно насчет рейсов потолковать?

— Да с кем угодно, — Михаил развел руками. — Только рейсы-то нужно будет с губернаторской канцелярией согласовать…

— Взятки? — понимающе ухмыльнулся я.

Собеседник отрицательно покачал головой:

— Вовсе не обязательно. Понимаете, владельцы пароходных товариществ — многие — гласные городской Думы! Так сказать, избранники. То же Дмитрий Бенардаки или Николай Хворостов, известный в городе меценат. С ним поговорить… Может, и не откажет. Хотя бы пробные рейсы… Но, это уже на тот год, по весне.

— Год пролетит быстро, и не заметим. Но, думать о будущем надо уже сейчас! — сходя по трапу, наставительно заметил я.

Гласный городской Думы… А почему бы и самому не баллотироваться? Тогда пусть попробует поднять хвост тот же Огнев! А уж о есауле Денькове и говорить нечего. А что? Выборные технологии мне немного известны… Правда, это пока — дело будущего. Но, думать о нем нужно уже сегодня. Иначе никакого будущего не будет!

За пристанью, у небольшого вокзала, уже толпились извозчики — и дорогие «лихачи», и дешевые крестьянские «ваньки». Помня об имидже, я помахал светлобородому мужичку на лаковом фаэтоне с желтым благовещенским номером.

— Любезный! В «Савой». Там подождешь…

— Слушаюсь, барин!

Гостинца «Савой», принадлежавшая торговому дому «Чурин и Ко», славилась своей кухней и бильярдом, да и вообще относилась к разряду весьма фешенебельных и недешевых. Впрочем, я и не собирался брать самый дрогой номер. Для имиджа было достаточно одного слова — «Савой»!

В паре кварталов от гостиницы, к слову сказать, проходила широко известная в некоторых кругах улица, именуемая в народе Беспардонной, где располагалось с десяток публичных домов на любой кошелек и вкус. Конечно, не парижские Сен-Дени или Пляс Пигаль, но… тоже неплохо. Очень удобно для господ постояльцев!

Сняв номер, мы забросили вещи в гостиницу и спустились к дожидавшемуся у парадного входа извозчику. Трехэтажное здание «Савоя», выкрашенное в бирюзовый цвет и украшенное лепниной было выстроено известным городским архитектором Михаилом Лащенко в стиле псевдо-барокко и не без оснований считалось одним из самых красивых зданий Благовещенска.

— На Беспардонную? — едва мы уселись, осведомился извозчик. — В номера-с?

Я изумленно вскинул голову:

— С чего это, голубик, нам — в номера? Это что, у нас на лбу написано?

— Так, господа… все туда едут! — пожал плечами возница. — Сначала заселяться, а потом сразу в номера-с!

— Поехали! — засмеялся я. — Только не в номера, а в универсальный магазин «Кунст и Альберс»! Знаешь, где?

— А как же-с!

Универсальный магазин торгового дома известнейшего в Благовещенске торгового дома «Кунст и Альберс» представлял собой вычурное двухэтажное здание, башенками и обильной лепниной напоминавшее знаменитое казино в Монте-Карло. Внутри вовсю сновал народ…

— Э… Александр Андреевич… Мы зачем сюда? — удивленно осведомился Полозов. — Если что для форта купить, так дешевле на складах, оптом.

— А мы, Михаил, сюда не за дешевкой явились!

Наскоро осмотревшись, я придержал пробегавшего мимо приказчика:

— Любезный! Лавка готового платья где?

— А вот, извольте-с!

— Зачем нам… платье? — поморгал инженер.

Я усмехнулся, взяв его под руку:

— Не нам, а — вам! Ваш костюм, друг мой, похож на нескромное одеяние африканского короля в изгнании! А вы ведь, можно сказать, мой зампотех!

— Кто-о?

— Заместитель по научно-техническому развитию! Соответственно, и одеваться должны… Ну, хотя бы — «на выход»…Так-с! Посмотрим, что тут у них есть?

Мише мы купили модный темно-серый сюртук с высоким воротником и покатыми плечами, штучные синие брюки тонкого сукна, и черное пальто из английской шерсти. Все обошлось около сотни, но оно того стоило… Несмотря на слабые возражения господина Полозова!

— Не беспокойтесь, вычту из вашей доли! — улыбнулся я. — А что вы думаете? По одежке встречают! И провожают… не всегда по уму…

Здесь же, в лавке, за пятак мы наняли мальчика — нести покупки. Сей достойный молодой человек и проводил нас в оружейный магазин, расположенный на втором этаже, рядом с лестницей.

Михаил уже ни о чем не спрашивал. Идем за оружием — значит, так надо.

Приказчик — дородный мужчина в синей бархатной куртке — сдержанно поклонился:

— Чего изволитес-с, господа?

— Два револьвера, — быстро отозвался я. — Надежных и не очень дорогих.

— Капсюльные или под патрон?

Я ненадолго задумался. Капсюльные револьверы, при их архаичности, имели важное преимущество по сравнению с револьверами под унитарные патроны: не требовалось бегать в поисках боеприпасов. В запасе нужно было иметь только капсюли, камеры же барабана заряжались порохом и пулями. Пули же можно было запросто изготовить либо в «пулелейке», либо просто просверлив в твердой деревяшке отверстия нужного диаметра, да потом залить туда свинец.

Правда, подобное оружие имело и недостатки. Курок нужно было взводить перед каждым выстрелом, помня, что не полностью взведенный курок становился в положение «на предохранителе». Так что если чуть-чуть недожать — выстрела не будет. Капризно!

— Под патрон. Желательно из новых.

Приказчик улыбнулся:

— Есть «Кольт», «Леташе»… Но, особо рекомендую — «Смит-Вессон» второго образца! Кстати, недавно принят на вооружение!

— О, я слыхал! — неожиданно улыбнувшись в ответ, Полозов потер руки. — Барабан на шесть патронов, семь дюймов — длина ствола, экстракция гильз.

— Да, и мощный «русский» патрон! — довольно закивал продавец. — Убойная вещь, господа. Главное — легкий, меньше трех фунтов! Отличный выбор!

— И сколько?

— Ну-у… для вас — за шестьдесят рублей, господа!

— Берем! Только сразу зарядите.

— О, конечно, конечно! Вам завернуть… или сунете сразу в карман?

Я давно хотел купить что-то вот такое: относительно компактное, удобное, огнестрельное. Предосторожность в наших краях далеко не лишняя. Тем более с учетом того, какими делами я занимался. К золоту так и тянет всякого мусору. К тому же приобрести оружие в Российской Империи не составляло никаких проблем. И да — усовершенствованная «русская» модель «Смит-Вессона» подходила мне как нельзя лучше!

Подозвав извозчика, мы забрали у мальчика купленные вещи и уселись в коляску. Сквозь набежавшие облака тускло сверкало солнце.

— Черт! — кое-что вспомнив, я вдруг ударил себя по лбу. — Михаил, поезжайте в гостиницу, а я уж попозже сам доберусь… Кстати, что вы там говорили насчет доктора?

— Да, да, есть один человек, — охотно напомнил Полозов. — Правда, из ссыльных…

— Да мне все равно! Лишь бы дело знал.

— Он очень хороший врач! Начинал интерном в Петербурге, в Обуховской больнице, даже получил должность… Однако, связался с народовольцами…

— Понятно, — я махнул рукой. — Сослали в Сибирь. Где он теперь, кем? Поди, санитар?

— Да. В земской больнице. С жалованьем сорок восемь рублей. Я увижусь с ним сегодня же! Но… — поправив очки, Михаил вдруг замялся. — Он может попросить встречи с хозяином. То есть — с вами.

— А вы сами-то где с ним встречаетесь? — уточнил я.

— На Зейской… Это восточная окраина. Там еще трактир, так и называется — «Зея». Мой знакомый обычно ужинает там часов в семь. Вроде, место спокойное, тихое.

— Хорошо. Сговоритесь и ждите. Да! Загляните по пути в аптеку, купите себе новые очки!

* * *

Вернувшись обратно в магазин, я отыскал ювелирную лавку.

— Есть у вас что-нибудь такое… очень красивое, модное?

— Для барышни? Для замужней дамы? — тут же уточнил продавец, кудрявый парень с сером атласном сюртуке.

— Гм… Для барышни.

— Тогда — вот-с! Броши, булавки для шляп, заколки. Обратите внимание на эту — в виде бабочки с аквамарином.

Бабочка с аквамарином стоила, как два револьвера! Однако, делать нечего, пришлось взять. Действительно, красивая изящная вещь… и очень подойдет к тому платью из темно-синего шелка…

Отпустив извозчика в тихом тенистом переулке, я подошел к знакомому дому с облупившейся штукатуркой и закрытыми ставнями и постучал в дверь.

— К кому? — послышался глухой женский голос.

— К Елизавете Петровне, — волнуясь, отозвался я. — По важному делу.

Ответом была тишина. Выждав минут три, я постучал снова…

О, чудо — дверь, заскрипев, отворилась!

Смурная женщина в глухом черном платье и платке — видимо, экономка — слегка поклонившись, молча провела меня в дом. Точнее, на конспиративную квартиру для… гм-гм… разного рода дел, о которых вовсе не обязательно знать всем и каждому.

В большой комнате было все так же уютно, чисто. В золоченых подсвечниках неярко горели свечи, на столе сверкали графин с хрусталём. А у окна…

У окна стояла хозяйка… Вот обернулась…

— Вы⁈

Высокая, стройная барышня, с очень красивым точным лицом и удивительно тонкой талией, темные волосы уложены в сложную причёску, длинные ресницы… Вот только синее шелковое платье нынче сменил модный английский костюм, называемый — «тайер» или просто удобный «деловой костюм» для эмансипированных женщин, без всяких кринолинов и пошлых декольте. Темно-голубая, немного расклешённая книзу, юбки, такого же цвета бархатный короткий жакет, надетого поверх белой блузки, больше напоминавшую мужскую сорочку. Очень «эмансипе»!

— Здравствуйте, Александр Андреевич! Вы очень вовремя, — большие серо-зелёные глаза смотрели вполне доброжелательно, и без тени кокетства. — Уже есть, что предложить?

— Да, — твердо заявил я. — И то и другое. И золото, и…

— Я поняла! — барышня поспешно прервала меня… как-то уж слишком поспешно Чего-то опасалась?

— Это хорошо, что все готово, — Елизавета Петровна неожиданно улыбнулась.

— Мы готовы привезти!

— Не надо. Пошлем паровой катер под надежной охраной. Капитан — наш человек. Он и произведет оплату. Кредитные билеты? Серебряные рубли?

— Рубли… если можно.

— Если вам так угодно… — девушка пожала плечами. — Напрасно вы так не доверяете кредитным обязательствам! Их спокойно разменивают на серебро даже у нас, в любом коммерческом банке.

— Я слышал, кредитки изымают из обращения…

— Да! Потому что их слишком много. Именно поэтому и будут обменивать. Один к одному.

Вот это барышня! Точно — эмансипе! Умная, расчётливая, привыкшая принимать решения — и за эти решения отвечать. Как… Как к такой подступиться? Заколка эта нелепая… аквамарин… Да и я далеко уже не мальчик.

— Вы… кого-нибудь ждете?

— Да. Господина Морозова. Обсудить кое-какие дела.

И снова — без тени жеманства!

— Мне бы тоже его кое о чем спросить…

— Так дождитесь, и спросите! Он скоро будет. Скажу Алевтине, чтоб готовила чай… У нас хороший, кяхтинский…

Улыбнувшись, барышня вышла в коридор… и почти сразу вернулась:

— Ну, вот. Распоряжения сделаны. Чай этот… очень выгонная партия подвернулась. Я два парохода взяла!

Два парохода… Еще бы! С таким-то миллионщиком-отцом!

— Папенька потом одобрил…

Ах, вот, значит, как!

— Но, пожурил… что без его совета…

— Я вижу, вы разбираетесь в торговле… и вообще…

— Гейдельбергский университет, — скромно, словно бы речь шла о чем-то само собой разумеющемся, пояснила Елизавета Петровна. — Отец отдал с шестнадцати лет. Изучала экономику и право.

— Какая вы молодец! — искренне восхитился я. — Нет, право же!

— Да бросьте! — девушка повела плечом и сверкнула глазами. — Мало ли в России умных женщин? Не всем по карману учеба. Вот, право, нонсенс какой-то! В Швеции, в Германии, в Американских Штатах наших студенток берут… А у себя дома — не имеем права! Как так?

Я покусал губу… Слова-то неосторожные! Тут не только «эмансипе», тут нигилизмом попахивает! Однако, критика существующего режима.

— Елизавета Петровна… я тут… не знаю даже же, прилично ли… но…

— Да что вы мямлите, Александр Андреевич? — расхохоталась барышня. — Взрослый солидный мужчина. Что-то хотите спросить? Так спрашивайте же!

— Не спросить… — я, наконец, решился. — Подарить! Вот…

На ладони блеснула заколка. Серебряная бабочка с аквамарином.

— Какая прелесть! — искренне восхитилась Елизавета. — И, главное, ко всему подойдет… И к этому костюму, и к платью… Спасибо, Александр Андреевич! Подарок ваш приму с удовольствием. И даже не спрошу — сколько…

Словно повинуясь какому-то внезапному порыву, барышня подскочила ко мне и с жаром чмокнула в щеку!

Черт! Не очень-то хорошо я нынче побрился!

На улице послышался какой-то шум и лошадиное ржание.

— А! Вот, кажется, и Павел Игнатьевич.

Лизавета подбежала к дальнему окну, единственному, с отрытой ставней. Отдернула штору, выглянула…

С улицы вдруг донесся какой-то хлопок! Со звоном посыпались стекла.

Черт побери! Выстрел!

Словно тигр, я бросился к девушке, проворно повалив ее на пол…

Снаружи послышался еще один выстрел. Потом — почти сразу — еще… и еще! Явно завязалась перестрелка. Кого с кем?

— Лиза, вы как?

— Все хорошо… — поднимаясь, барышня покусала губы. — Как-то неожиданно просто.

— Давайте — вот, сюда, к дивану! И умоляю — не подходите к окну!

Вскочив на ноги, я выхватил револьвер и, пробежав по коридору, спрятался за косяк, после чего осторожно распахнул дверь.

Мимо дома промчалась черная пароконная пролетка с понятым верхом. Сидевший на козлах бородач в двинутой на самые глаза шляпе, яростно стегал лошадей. Набравший нехилую скорость экипаж едва не перевернулся, сворачивая за угол… И был таков!

Напротив дома стояла еще одна коляска — лаковый фаэтон, запряженный парой гнедых. За нею прятались двое мужчин, в одном из которых я тут же узнал господина Морозова. В правой руке коммерции советник держал револьвер… судя по размерам — «Лефоше» или «Ремингтон». Второй — одетый в длинный темный сюртук — сжимал в руке кнут. По всей видимости, это был кучер.

— Павел Игнатьевич! Как вы? — высунувшись, закричал я. — Помощь нужна?

— Да нет, спасибо, — опустив револьвер, обернулся Морозов. — Похоже, уже все.

— Кто эти люди?

— Так… Ограбить хотели.

За мной скрипнула дверь… Послышались чьи-то быстрые легкие шаги… Елизавета! Крайне серьезная, да еще и с кольтом в руке!

— Елизавета Петровна! Я ж вам сказал…

— Благодарю за заботу, — девушка улыбнулась, как ни в чем ни бывало. Но серо-зеленые глаза ее смотрели с явной тревогой. — Павел Игнатьевич! Все в порядке?

— Да… вполне!

— Ну, тогда заходите же! Кстати, я вас предупреждала…

— Да бросьте! — убирая оружие, кривовато ухмыльнулся Морозов. — Просто решили немного напугать… Пустое. Ба-а! Господин Громов! Рад видеть!

Пожав друг другу руки, мы вошли в дом. Кучера пригласила на кухню Алевтина, служанка. Поклонившись гостю, улыбнулась с невозмутимым видом:

— Скоро будет чай господа! А пока я подмету осколки…

Вот это женщина! Кремень! Впрочем, как и Лизавета… А с бабочкой-то я ей угодил! Вот так-то…

— Чай — да! — усаживаясь на диван, Морозов вытянул ноги и пригладил растрепавшуюся бороду.

Хм… Оказывается, рисковый человек господин коммерции советник! Вот уж точно — седина в бороду…

— Ах, господа… Говорят, у нас скоро появится настоящий профессиональный театр! — спрятав револьвер в шкаф, Елизавета Петровна вела себя, как обычно, словно бы ничего такого и не произошло. Привыкли они тут к перестрелкам, что ли?

Да уж, эти двое явно крутили какие-то опасные дела! Интересно, о чем предупреждала Морозова Лизавета? Или, скорее — о ком?

— Я все убрала, госпожа, — собрав осколки в ведро, Алевтина с невозмутимым видом покинула комнату. — Сейчас подам чай.

— Хорошо! Спасибо.

Едва служанка ушла, как в дверь постучали:

— Можно, господа?

— Да-да!

Вошел бородатый мужчина средних лет… кучер. Поклонился и что-то протянул Павлу Игнатьевичу на ладони:

— Пуля, господа-с! Выковырял из коляски…

Что ж, выпушенная с дальнего расстояния револьверная пуля вполне могла и застрять! В крепком-то дереве…

— Капсюльный револьвер! — внимательно осмотрев пулю, заметил Морозов. — Таежники! Или — хунхузы… Да, Селифан, ступай. Спасибо.

Кучер молча поклонился и вышел.

— Хунхузы — вряд ли, — Елизавета Петровна повела плечом. — Сами знаете, они на оружии не экономят! Хотя… могли под таежников маскироваться… Ах, Павел Игнатьевич! Говорила я вам — опиум до добра не доведет!

Опиум! Однако, и интересы у господина коммерции советника!

— Да, опиум! — Морозов резко повернулся ко мне. И словно бы извиняясь, пояснил: — Но, ведь не для притонов — для госпиталя, для больницы! У китайцев он не такой и дорогой. А нашей медицине какое подспорье!

— Понимаю, — согласно кивнул я. — Однако, где наркотики — там и смерть.

— Вот! — юная хозяйка квартиры наставительно подняла вверх указательный палец, украшенный редкой красоты перстнем. — Золотые слова. Ли Сычэнь — бандит, креста ставить негде! Он не допустит конкурентов. Подумаешь — госпиталь…

— Да какая конкуренция, полноте! — неожиданно рассмеялся Павел Игнатьевич. — Это был разовый контракт.

— Хорошо, если так… — Елизавета Петровна вздохнула и покачала головой. — И все равно — чуть не пристрелили. Заканчивайте с таким делами, мон шер ами!

— Да закончил уже, — отмахнулся Морозов.

— Ли Сычэнь… — задумчиво протянул я. — Что-то я о нем слышал…

— Еще бы не слышали! — девушка вдруг рассмеялась. — Ли Сычэнь держит весь рынок опиума — в Маньчжурии, и у нас. Говорят, он бывший императорский чиновник-шеньши. Умный и образованный человек. И чрезвычайно жестокий!

— Да уж, — согласно кивнул Павел Игнатьевич. — Другой хунхузов бы себе не подчинил.

Хунхузы… Члены организованных банд, действовавших в Маньчжурии и на прилегающих территориях российского Дальнего Востока. Искатели лёгкой наживы, дезертиры из цинской армии, китайские переселенцы, занявшиеся разбоем вместо тяжёлого труда на рудниках. Грабежи, угоны скота, контрабандой опиума, незаконная золотодобыча…

Что еще я о них знал? Мало чего. Впрочем, можно ведь и спросить…

— Эти хунвейбины… Тьфу… хунхузы… Они что же, стали очень опасны?

— Просто их слишком много в последнее время, — пояснил Морозов. — Обычная банда — несколько сотен человек. А для проведения масштабных операций банды могут и объединиться.

— Хунхузы — искажённое китайское слово «хун хуцзы», — Елизавета взяла у вошедшей служанки поднос с чайным прибором. — Буквально переводится как «красная борода» или «краснобородый». Ну, вроде как китайские разбойники издавна использовали накладные фальшивые бороды для маскировки.

— Понятно… Павел Игнатьевич, дорогой… Давно хотел спросить вас о пароходных компаниях! Понимаете, есть одна задумка…

Коммерции советник выслушал меня внимательно, не перебивая. Откусив щипчиками кусочек сахара, бросил в чай.

— Рейсовый пароход? В ваши места? Хм… Скажу откровенно — дело рисковое! Однако, в Благовещенске рисковых людей много! Город-то купеческий, а какой купец без риска?

— И к кому бы вы посоветовали обратиться?

— Да много к кому… Смирнов, Бенардаки, Хворостов… Лучше, кстати, к последнему. Николай Иванович — человек рисковый, почти с нуля начинал. И в новых рейсах заинтересован. Недалеко от пристани его контора, на Хабаровской. Такой каменный двухэтажный дом с эркером и зеленой крышей. Да увидите — приметный.

Оставив визит к Хворостову на завтра, я откланялся и, поймав извозчика, велел везти на Зейскую к трактиру. Именно там должен был ждать Михаил со своим знакомым доктором, пусть даже и ссыльным.

Трактир «Зея», названый так по имени одноименной речки, вовсе не напоминал притон. Скорее, даже наоборот — выглядел весьма презентабельно. Бревенчатое двухэтажное здание под тесовой крышей, чисто выметенный двор. Во дворе виднелись крестьянские подводы, почтовая карета с гербом, и две пролетки… обе, к слову сказать — черные! Впрочем, вполне себе популярный цвет…

Расплатившись с извозчиком, я поднялся на крыльцо… едва не столкнувшись с невероятно красивой девушкой, только что вышедшей из трактира. Яркая худенькая блондинка с осиной талией и безмятежным синим взором была одета по последней моде: в темно-голубое платье фасона «princess line», с бесшовной талией и вовсе без кринолина. Именно такие я мельком видел в каталоге универсального магазина «Кунст и Альберс», и даже насчет цен, сам того не хотя, был в курсе! Цены были — да-а-а… Кусались! От восьмидесяти рублей! Как зимнее пальто с мехом! А шляпка? А целая гроздь изящных брошек в виде кленовых листьев? И видно сразу — никакой не ширпотреб — изысканная ручная работа!

— Э, господин хороший! Может быть, позволите пройти?

Красавица обворожительно улыбнулась, и я с запоздалой галантностью протянул руку — помочь девушке спуститься с крыльца.

— Прошу вас, мадемуазель!

— О! Мерси, месье… Мерси!

От красотки пахло дорогими духами… и вином. Похоже, она была навеселе, и преизрядно!

Рядом заржали кони. Прямо к крыльцу подкатил черный лаковый фаэтон… куда со смехом забралась красотка. Не сама, с помощью кучера — хмурого узколицего парня лет двадцати… впрочем, обходившегося с пассажиркой вполне галантно.

— Прошу, прошу, мадемуазель! Осторожней… поднимите ножку… Мадемуазель Софи будем ждать?

— Сонечку? — незнакомка громко рассмеялась. — Пожалуй, нет, мон шер! Она с каким-то раскосым пошла… Фи! Хотя — деньги не пахнут. Так что — гони! Наша славная мадам и так меня уже потеряла. Ах-х…

Одна-ко… И кто ж это такая?

Хмыкнув, я вошел внутрь, в большую полутемную залу.

— Желаете откушать, господин? — тут же подскочил половой в синей рубахе с узеньким кожаным поясом. — Извольте-с во-он за тот столик. Я провожу-с.

— Вообще-то, меня здесь ждут…

— Понял! — отрывисто кивнул служка. — Вы — господин Свирский? Лефонтов?

— Я — Громов.

— Ах, господин Громов… Понятно! О вас предупреждали… Прошу-с!

Половой подвел меня к угловому столу в глубине залы, за которым сидели двое — Михаил и рыжеватый молодой человек в поношенном сюртуке и с несколько рассеянным взглядом. Верно, это и был пресловутый доктор.

— А вот и Александр Андреевич! — увидев меня, обрадовано привстал Полозов. — А этот вот — господин Решников, Илья Фомич. Доктор, о котором я вам говорил.

— Громов, — усевшись, я протянул руку. — Вы действительно врач?

— В Обуховской больнице когда-то служил… — Решников застенчиво улыбнулся. — Вторым хирургом. Но с терапией заразных болезней тоже знаком.

Тщедушный, с редковатой бородкою и ясным взглядом серых, слегка навыкате, глаз, он ничуть не походил на ссыльного нигилиста. Хотя… как посмотреть. Именно такие вот ясноглазые бескомпромиссные «борцы за народное счастье» самые кровавые революции и устраивали!

— Господин Полозов уже рассказал вам, кто я?

— В общих чертах, — кивнул Илья.

Что они тут едят-то? Кажется, щи… А вообще, перекусить бы неплохо…

С лестницы, ведущей на второй этаж, вдруг послышались громкие разухабистые ругательства. Мы невольно оглянулись… Тучный гонористый барин с густыми черными бакенбардами и самодовольным лицом, ругался, раскатисто хохоча, и никого не стесняясь! Кажется, отчитывал слугу… или кого-то из хорошо знакомых…

Я вздрогнул. Это был Николай Семенович Огнев, фат, богач и мой давний недоброжелатель! Что потерял он в сем простонародном заведении? Бог весть… Меня он, впрочем, не заметил — все так же ругаясь, скрылся на втором этаже.

Что ж… Будем иметь ввиду. И, пожалуй, поужинать лучше в другом месте. Мне почему-то не очень-то хотелось встречаться с Огневым, как-то было не до него.

Хмыкнув, я решил свернуть разговор:

— Ну, раз в общих чертах уже знаете… Тридцать рублей вас устроит?

— В год?

— В месяц!

— В месяц⁈ — Решников удивленно вскинул брови. — Но… это же много.

— Это — на испытательный срок. Потом будет больше. Или — не будет. Как справитесь.

— Я понял, — кивнул Илья Фомич. — Согласен, да.

— Сможете выехать завтра?

— Ага.

Какой-то пьяница в расхристанной рубахе, проходя мимо, пошатнулся и едва не завалился на меня.

— Но-но, любезный, проходи!

Брезгливо оттолкнув пьянчугу, я уже собрался прощаться… как вдруг возле нашего стола возник какой-то детина! Не слишком молодой, лет двадцати пяти, с круглым, простоватым с виду, лицом и дюжей фигурой, он двигался ловко и быстро… несмотря на сильный запах водки. Лаковые сапоги гармошкой, небрежно накинутый поверх шелковой косоворотки пиджак, небольшие — щеточкой — усики. И совершен наглый взгляд любителя помахать кулаками запросто так!

В левой ладони детинушка держал горсть семечек, грыз, сплевывая прямо на пол. На меня парень никакого внимания не обратил, так, скользнул делано безразличным взглядом. А вот на моих собеседников…

— Х-хо! Скубенты! — подойдя, недобро прищурился парняга. — Опять, собаки, будете в царя-батюшку бонбы метать? Я вот вам пометаю!

С этим словами детинушка склонился над столом, и сплюнул шелуху в недоеденные щи Решникова. Подбоченился, глянул на подошедшую гоп-компанию, ухмыльнулся:

— Ишь, удумали — бонбы! Собака ты, Илюша, как есть — собака… А коли собака, так полезай под стол и лай! Верно, я говорю, парни?

— Верно, Вась! — охотно закивали парняги.

— Верно! Пущай полает, тля!

— Васька Хват, — склонившись, озабоченно шепнул Полозов. — Из цирковых. Ножи мечет, как рыба икру! Лучше бы разойтись миром… или полицию…

Ну, миром, так миром…

— Что вы имеет сказать моему другу, уважаемый? — я криво усмехнулся и выложил на стол револьвер.

Парни сразу попятились. В зале затаили дыхание… Даже детинушка вроде как слегка протрезвел.

— Умеете стрелять? — я окатил его насмешливым взглядом.

— А то! — тут же приосанился хват. — Кой-что могем.

— Хорошо… — я поманил полового. — Шампанского! Самого дорогого.

— Слушаю-с!

— Ну? — словно солдат на вошь, я воззрился на детину. Тот явно был сбит с панталыку — ожидал-то ведь вовсе не того! Теперь не он куражился, а, похоже, над ним…

— И где мы можем тут пострелять? — светски улыбаясь, продолжал я. — На улице не советую — чревато.

— Так… э-э… во дворе, — пожал плечами Хват.

— Ну, так идем, — взяв револьвер, я вышел из-за стола. — Показывай. Куда тут идти-то? Да! Лишних глаз бы не надо. Если только пару человек…

— Гришка, Ослоп — за мной, — оглянувшись, по-хозяйски распорядился парняга. — Остальные — охолонь. — Я сказал — охолонь, кому непонятно? Сейчас объясню — не заржавеет! Прошу-с!

Мы вышли во внутренний двор. Хозпостройки, телега, куча дров…

— Говорите, умеет стрелять? — снова уточнил я. — С полста шагов в горлышко попадете?

— Поглядим…

Хват азартно потер ладони…

— Давайте! Ставьте свою бутылку.

— Промажете — заберетесь под стол и лайте! — с усмешкой объяснил я. — Попадете — лаять буду я! Согласны?

— А что ж!

Глаза парня загорелись…

Я знал таких людей, азартных, обожающих разного рода пари и споры. Вряд ли он будет сейчас в меня стрелять… Впрочем, Михаила я уже успел предупредить. В случае чего, «Смит-Вессон» у него имеется, да и решимости хватит. Что же касается детинушки… то на него у меня уже появились планы.

— Михаил Игнатьевич, не в службу, а в дружбу… Бутылочки во-он на ту чурку поставьте!

Взяв револьвер, Хват взвел курок и прицелился… Несуетливо, но уверенно быстро… Я видел, как, целясь, он плавно тянул спусковой крючок… Не зря ли я все это затеял?

Громыхнул выстрел! Горлышко бутылки разлетелось сверкающими зелеными осколками пополам с пеной.

Парняга горделиво вернул револьвер:

— Ну, что, господин хороший? Будем лаять, аль как?

— Погодь, не спеши, — улыбнулся я. — Свой выстрел вы сделали. Теперь моя очередь.

Я прицелился. Сделал выдох, прислушался к сердцу. И между двух ударов плавно нажал на спусковой крючок. Горлышко бутылки со звоном отлетело.

— Надо же! — удивился Васька. — Попали! Получается оба проиграли? И оба под стол полезем?

— Проиграли? Это как посмотреть. Может напротив, выиграли? Ведь оба попали в горлышко, — сказал я.

— А вы, барин, не дурак! — рассмеялся Васька Хват. — Позвольте представиться — Базиль. Базиль Хватов.

Ничего не попишешь, пришлось пожать руку. Не таким негодяем еще пожимал. А этот, кажется, не такой уж и пропащий…

— Половой! Шампанского! — махну рукой, я отвел Базиля в сторонку. — Имею для вас предложение господин Хватов. — Приходите завтра в гостиницу «Савой». Часов в семь вечера. Да! И не тираньте больше несчастного доктора. Никакие бомбы он в царя не бросал.

— Ага-а…

— Что же, засим позвольте раскланяться! Было приятно познакомиться, господа.

— Господин… — вдруг подошел половой. — Одна дама просит вас подняться к ней в номер. Сказал, что ненадолго.

— Что за дама? — вспомнив об Огневе, подозрительно переспросил я.

— Красивая блондинка в модном голубом платье с брошками.

— Та-ак… Говоришь, ненадолго…

— Да. Комната номер пять.

Что ж, черт с ним, с Огневым! Надеюсь, не свидимся…

— Любезный! А черная лестница здесь есть?

— Конечно! Пятак комнат как раз рядом с нею…

Как раз удобно…

— Господа, я сейчас…

В пятой комнате мне никто не открыл, как я не стучал. Зато из соседней вышла служанка с бельем:

— Господин кого-то ищет?

— Красивую молодую блондинку в темно-голубом платье… Сказали — в пятом.

— А! — служанка вдруг улыбнулась. — Была там такая! Только уже ушла.

— Ушла? Вот как…

То ли половой перепутал… то ли припозднился… А, в общем, к черту все — устал!

* * *

Извозчичья пролетка ходко катила по мостовой. Темнело. Фонарщики зажигали фонари. Мимо промчалась закрытая черная карета с гербами.

— Однако, полиция! — обернувшись, пояснил извозчик. — Видать, опять в «Зее» драка! Ох, и тракти-ир…

Расплатившись, мы вошли в номер.

Снимая сюртук, я почувствовал что-то в кармане. Конверт! Снова какая-то таинственная записка? Хотя, нет… скорее, какая-то книжечка.

Тоненькая, отпечатанная на листками дешевой желтоватой бумаги, с небольшой фотографией молодой красивой брюнетки…

«Заменительный билет — смотровая книжка» — было отпечатано сверху. И номер — 33-И. На другой странице — имя и фамилия: София Иевлина. Год рождения… Дальше — неразборчиво… Какие-то медосмотры, что ли?

— Михаил, друг мой! Не подскажете, что это?

— Да-да, сейчас…

Полозов отошел от умывальника, глянул… И как-то смущенно хмыкнул:

— Это так называемый «желтый билет», Александр Андреевич. Такой у каждой официальной проститутки имеется. Барышень таких так и называют — «билетные». В некотором роде — элита!

Желтый билет… В той своей, прошло-будущей жизни, я о нем слышал, но так, походя, и представление имел самое сумбурное. Больше по фильмам и книгам про него мне известно.

— Говорите, проститутка?

— Ну да, раз билет, — покивал Михаил. — Откуда он у вас?

— Не поверите. Только что обнаружил в собственном кармане! — я покачал головой. — Думаю, мог подкинуть тот пьяница… Вернее, притворявшийся пьяным… Да, скорее всего — он и подкинул. Но зачем? Что обычно с этим билетом делают… ну, если случайно найдут?

— В полицию отнести можно, — подойдя к окну, заметил инженер. — Только девицу оштрафовать могут за утерю. И преизрядно!

— Гм… понятно… А без желтого билета, значит, нельзя?

— Никак нельзя, Александр Андреевич! — обернулся молодой человек. — По закону проститутка обязана всегда иметь билет при себе! Без него она работать не имеет права. Согласно «Уложению о наказаниях, налагаемых мировыми судьями».

— Ага… вот, значит, как…

Я задумался, глядя, как Михаил, усевшись в кресло, раскрыл потрепанный сатирический журнал, прихваченный на стойке портье. На этот раз это был «Будильник»…

Если бы «желтый билет» попал ко мне случайно, то, конечно, лучше было бы отнести его в полицию. Однако, тот, кто его мне подсунул, именно такого решения и ждал! Стоп… Так, может, это Огнев? Притворился, что у мне не заметил, а сам… Но, откуда у него «желтый билет»? Да откуда угодно! У той же девицы выкрал или отнял — с него станется! И вознамерился снова меня подставить…

Может, конечно, все и не так, Огнев тут ни при чем, и я дую на воду… Но, надо всегда исходить из худшего! Говорят, есть какой-то закон, согласно которому, если неприятность может случиться — это обязательно произойдет! В прошлой жизни я убеждался и не раз в его действенности.

Ладно, посмотрим.

— Итак, они ждут моего визита в полицию… — усевшись на диван, я принялся рассуждать вслух. — А если мы туда не пойдем? А вернем билет каким-то иным образом? Ведь публичных домов в Благовещенске не так уж и много!

— Самых фешенебельных — три, — оторвавшись от журнала, пояснил Полозов. — Ну и остальных наберется с дюжину. Не считая совсем уж мелких.

— Гм… н-да-а… — я покачал головой. — Ладно, поглядим. В конец концов, жрицы любви, я полагаю, друг друга знают. Тем более, девушка здесь, судя по фотографии — симпатичная.

— Я бы сказал — редкостная красотка! — неожиданно улыбнулся Миша. — Такая многим бы запомнилась.

— Ну да…

Я вдруг вспомнил ту красивую блондинку навеселе… Может, и она тоже «билетная»? Хотя, вряд ли! Слишком уж богата, слишком независимо себя ведет… Скорее, дочка какого-нибудь местного воротилы — того же Кунста, Альберса, Чурина… Как-то так! И все же, какая красивая девушка! За один день — сразу две красавицы — Елизавета и та блондинка. И, главное, каждая красива по-своему. Лиза боле утонченная, что ли… А блондиночка вся напоказ! Кстати, она, кажется, хотела со мной встретиться… Почему не дождалась? Передумала? Да Бог весть… Черт! Она же упоминала какую-то Сонечку… Может быть, именно эту София, чей билет?

Тьфу ты! Вот ведь, лезут же в голову женщины!

— А что обычно при утере этого билета девушки делают? — поинтересовался я.

— Да я не знаю даже, — пожал плечами молодой человек. — Девица, верно, хозяйке скажет, ну… мадам. А та уже будет восстанавливать. Через полицию, по закону. Пока то да се — девушка без работы сидеть будет. Впрочем, ничего страшного. От такой-то работы можно и отдохнуть!

Встретиться с Николаем Ивановичем Хворостовым, владельцем пароходной фирмы, сразу не удалось. Он появился в конторе лишь во второй половине дня, да и то ненадолго. Высокий брюнет лет сорока, с небольшой аккуратно бородкой и усиками, он производил впечатление какого-то цунами! Не вошел — ворвался! И сразу начал что-то громко говорить, махать руками, раздавать указания… Модное расстегнутое пальто, синее, с белым подбоем, развевалось за его плечами, словно крылья какой-то неугомонной птицы.

— Антон! Что там господин Лазарев? Договорились о встрече?

— Договорились, Ник-колай Иванович! — вышколенный молодой приказчик в темной визитке вытянулся, как новобранец на плацу. Едва каблуками не щелкнул!

— Петр Степанович ждет вас в пятницу в одиннадцать часов дня, в «присутствии». А его «товарищ» просил не забыть про понедельник. Будет обсуждаться деление волостей!

«Товарищ» — здесь так именовали заместителей…

— Да, помню, помню, — скривившись, отмахнулся Хворостов. — На прошлом же заседании Городской Думы обсуждали!

— А теперь еще и в Управе.

— Бюрократы! Черт бы их всех побрал… А с пароходами нашими что? «Антиб», «Монте-Карло», «Ницца»? Успеют из Хабаровска до холодов?

— С утра уже телеграфировали! Завтра выходят.

— Ну, значит, успеют. Должны успеть…

Улучив момент, я помахал приказчику рукой. Тот кивнул:

— Николай Иваныч! Тут к вам визитер… Некто господин Громов. По коммерческому делу.

— Громов, Громов… — Хворостов отыскал меня взглядом — А! Так это вы…

Подойдя, он протянул руку. Я поднялся с обитого коричневой кожей дивана, пожал…

— Слушайте… Громов Андрей Иванович, купец первой гильдии… Не ваш ли батюшка?

— Увы, давно уже покойный…

— Слыхал, слыхал… Говорите, коммерческое дело? — несмотря на общую взбалмошность, взгляд у хозяина пароходов был очень даже внимательный, цепкий. — Обсудим! Обязательно! Но, не сейчас. Увы, занят… Вы как послезавтра?

— Хотелось бы завтра уехать… У меня прииски, знаете ли… фактория, форт.

— Гм… Понимаю…

Хворостов ненадолго задумался и вдруг просиял:

— А знаете что? Давайте прямо сегодня вечером.

— Отлично!

— На Беспардонной, в заведении мадам Ларошель! — быстро пояснил пароходчик. — Знаете, наверное — такое синее помпезное здание. Доходный дом купца Залетаева. Мадам Ларошель его арендует… А, впрочем, не важно. Я буду ждать вас в семь часов вечера в номер мадемуазель Лулу! Вы где остановились?

— В «Савое».

— О, так это рядом совсем!

Выйдя из пароходства, я поманил извозчика и в задумчивости покатил в гостиницу. Однако, и времена! Нравы! Солидный бизнесмен назначает сугубо деловую встречу в публичном доме! Мало того — в номере какой-то девицы! Надеюсь, еще кордебалет туда не пригласит? Так сказать, полезное с приятным… Мадам Ларошель, надо же! Вероятно, псевдоним…

— С вас двадцать копеек, барин!

— Да, любезный, получи…

Сунув извозчику двухгривенный, я поднялся в номер… Полозов, как и договаривались, дожидался меня, листая каталог строительных товаров «Чурин и Ко». На мои слова о падших временах и нравах он отреагировал весьма спокойно:

— А! Заведение мадам Дианы Ларошель? Очень, скажу вам, богатое местечко. Не для всех! Кстати, там же можете и найденный билет отдать. Той же мадам Диане! Уж она-то, всяко, любую девицу отыщет!

А вот это верно! Я, правда, не подумал, но…

— Молодец, Михаил Игнатьевич! Хорошая идея. Да! У меня встреча в семь… Как раз в это время сюда явится некий Базиль Хватов! Ну, помните… Так вот. Его примете вы!

— Я-а? — Полозов растерянно протер очки, недавно купленные в ближайшей аптеке.

— Да-да! Именно вы. Как мой заместитель, — я успокоительно хохотнул. — Да справитесь, дело нехитрое. Расскажете про форт, про планов наших громадье… И предложите должность начальника охраны!

— Начальник охраны… Вот этому? — ахнул инженер.

— Да, именно так! — заметил я, как ни в чем ни бывало. — Китайцы наши во главе с Ли Вэем — это конечно хорошо, но нужна сила ломовая. А китайцы пусть лучше более тонкими делами занимаются — резьбой по кости. Чую в этом большой потенциал. Жалованье пока Хватову предложите… гм… Сколько получает полицейский начальник?

Михаил водрузил очки на нос:

— Сколько начальник — не знаю. А унтер-офицеры — сто двадцать рублей. Околоточные, городовые, урядники — те рублей восемьдесят. Я почему знаю — как-то в трактире ненароком слыхал — жаловались. Еще на форму новую жаловались, мол, вот введут, будем, как крестьяне ходить, мужики-лапотники.

— А что? Вполне может быть! — расхохотался я. — Зная любовь государя ко всему русскому… Значит. Предложишь ему для начала тридцать рублей, как и доктору. В месяц, не в год! И намекнешь, что в будущем возможна и доля. Базиль вовсе не такой дурак, каким почему-то прикидывается. Сообразит! Пусть уже завтра приходит на пристань.

— Там и Илья…

— Ничего! Помирятся.

Фешенебельное заведение мадам Дианы Ларошель располагалось в пяти минутах езды от «Савоя». Уж, конечно, я не пошел пешком. Постеснялся, что ли…

Накрапывал небольшой дождик. Ярко горели газовые фонари. Загадочно светились плотно забранные занавесками окна.

Как я с осторожностью вызнал все у того же Полозова, бордели с разрешения полиции могли открывать женщины возрастом от тридцати до шестидесяти лет, обязательно «благонадежные», чтобы это ни значило. Работать в публичных домах дозволялось с шестнадцати лет, в полном соответствии с установленным брачным возрастом. Содержательница борделя должна была заботиться о здоровье девушек, бордели регулярно проверяли врачи, которые отсылали женщин с явными признаками «французских болезней» в больницы, здоровым же ставили отметки в билетах. Так же «мадам» наказывали за доведение женщин «до крайнего изнурения неумеренным употреблением».

К слову сказать, девушки в любой момент могли сняться с учета и получить в обмен на «желтый билет» сданный в полицию паспорт. Повод «завязать» мог быть любым — замужество, возраст, болезнь, и даже передача на поруки родственникам с обязательством их следить за нравственностью девушки.

Как я понял, посещение проституток в дореволюционном обществе не считалось «блудом», это была, так сказать, социально приемлемая форма мужского досуга, в особенности для студентов, офицеров… ну и для других мужских групп.

Отпустив извозчика, я поднялся по ступенькам крыльца. Вроде, дом, как дом, без всякой вывески и рекламы, разве что плотные занавески на окнах. Кое-где в окнах, на подоконниках, были выставлены игрушечные собачки. Какие-то — повернуты мордой к окну, какие-то — нет. Вероятно, условный знак — какая из девиц свободна.

Что ж… назвался груздем…

Зачем-то осмотревшись по сторонам, я взялся за ручку двери…

Внутри, в вестибюле, ярко горела хрустальная люстра в пару дюжин свечей. Горела так ярко и празднично, что мне на миг показалось, будто я попал в театр! Мягкие диваны, софа, столики… На стенах — пейзажи и натюрморты в тяжелых золоченых рамах. Широкая мраморная лестница с красным ковром и балюстрадой вела наверх, в номера. Все кругом выглядело очень солидно, без всякой фривольности… Впрочем, все же чего-то не хватало!

— Добрый вечер, сударь! — откуда ни возьмись, вдруг выскочила девушка в светлом приталенном платье с голыми плечиками. — Чем я могу помочь?

— Мне нужна… э-э… мадемуазель Лили! — краснея, выпалил я.

— Может быть, мадемуазель Лулу? — девчонка насмешливо стрельнула глазами. — Сейчас… Я позову мадам. Вы вот здесь пока что присядьте…

Кивнув, я уселся на софу, бросив рассеянный взгляд на картины… И вдруг понял, чего же здесь не хватало! Парадного портрета государя императора! Во всех солидных он обязательно бы висел. Но, вот здесь — увы… Наверное, запрещалось.

От нечего делать, я взял лежавший на столике журнал… Точнее, не журнал, а какой-то «Регламентъ»!

«Девушкам строго запрещается появляться на улице больше двух, ярко одеваться и гулять компаниями по улице, стоять перед окнами, употреблять в излишке помаду и белила, иметь в покоях портреты государя императора и государыни императрицы… иконы дозволяются… Так же девушки обязаны дважды в неделю проходить осмотр у врача…»

О как! Аж дважды в неделю. Прямо профсоюз!

— Бон суар, месье!

— А? Ох… Да-да, и вам добрый вечер!

Передо мной возникла красивая женщина, брюнетка лет тридцати пяти, с ярким серо-голубыми глазами и белым точеным лицом греческой статуи. В строгом черном платье и с изысканною прической, она чем-то напоминала гимназическую учительницу.

— Я — мадам Диана. Вижу, вы впервые у нас?

— Д-да… Впервые… Мне бы мадемуазель Лулу… И господина…

— Мадемуазель Лулу сейчас занята… — протянув, мадам вдруг улыбнулась. — А! Так это вас ожидает Николай Иванович? Он предупреждал. Что же вы не сказали? Ну, идемте же!

Она пошла впереди, указывая путь… Ах, какая фигура, какая… какое все…

— Ну, вот!

Пройдя по коридору пару десятков шагов, мадам Диана постучала в дверь.

— АнтрЕ! — откликнулся звонкий девичий голос. — Ну, входите же! Открыто.

Мадам Диана обернулась ко мне:

— Прошу вас, сударь! И… если вдруг… Обращайтесь, в накладе не будете. От нас еще никто недовольным не уходил.

— Да-да… конечно…

Черт! Я совсем забыл про «желтый билет» Софии Иевлиной! Вот только сейчас и вспомнил. Ладно, на обратном пути отдам.

— Можно?

Я вошел… и ту же зажмурился. Прямо передо мной, с золотыми, распушенными по плечам волосами, в розовом полупрозрачном пеньюаре, не скрывавшем почти ничего, стояла та самая вчерашняя блондиночка!

И я, много чего на своем веку повидавший, просто не знал, что сказать!

— Лулу, это ко мне! — из соседней комнаты вышел Николай Иванович Хворостов, в вишневом китайском халате с золотыми драконами, накинутом поверх ослепительно белой сорочки с галстуком, заколотым дорогущей булавкой.

— Тогда я вас покину, — Лулу улыбнулась мне, словно старому другу.

Интересно, о чем она хотела вчера поговорить?

— Не люблю, господа мои, лезть в мужские дела. Как закончите — позовете!

— Всенепременно, милая Лулу! — послал воздушный поцелуй Хворостов.

Кивнув, барышня затворилась в соседней комнате… Я невольно бросил взгляд на висящие на стене картины — тронутые дождем улицы, странный сине-зеленый снег… вес написано словно бы какой-то рябью, этаким дрожащими мазками… Но, вполне симпатично. Кроме пейзажей, был еще нахохлившийся воробей — или какая другая птица — да играющий на флейте старик, сидевший под деревом с темно-голубой развесистой кроной…

А! Так это верно — китайские картинки! Какие же тут еще могут быть? То-то я и смотрю — необычные…

— Нравятся? — пароходчик перехватил взгляд. — Мне тоже. Особенно — мсье Моне. Лулу, знаете ли, любит «импресьон»… Хотя, каких только гадостей про эту живопись не писали! А, впрочем, к делу…

— К делу, так к делу! — отвернувшись от картинок, я отрывисто кивнул.

— Ну, что ж… Садитесь, господин Громов! — усаживаясь напротив, улыбнулся Николай Иванович. — Излагайте! Времени у вас — двадцать минут.

Двадцать минут… Я управился и за десять! Изложил, так сказать, весь бизнес-план.

— Ну, что ж… — выслушав, Хворостов ненадолго задумался. — Говорите, села по берегам? Старатели? Староверы? Последние вообще — сомнительно… А селяне могут и на своих лодках доплыть. Правда, если цены на билеты не гнать… И, скажем, подгадать к воскресенью… Церквей у нас много, опять же — ярмарка… Лулу!

Пароходчик повысил голос. Девушка тот час же выскочила из комнаты, набросив на пеньюар шелковый китайский халатик.

— Звал, мон шер?

— Да, — заулыбался Николай Иванович. — Присаживайся вон, на софу, мое сердце! И скажи — поедут ли староверы рейсовым пароходом?

Девчонка задумалась, Хворостов же повернулся ко мне и понизил голос:

— Лулочка у нас из староверов. Бежала… В гимназии училась, потом — на белошвейку. Умная…

Из староверов да сразу в проститутки? Вот это да-а! А, впрочем, чем сильнее пружину сжимать, тем сильней разожмется!

— Старики — нет, — вытянув ножки, усмехнулась Лулу. — Эти никуда не поедут. А вот те, кто помоложе — да!

— И стариков не побоятся? — я удивленно вскинул левую бровь.

— Не побоятся! Сейчас там многие хотят по-новому жить, — негромко пояснила девушка. — Торговать, заводы устраивать… И вот им-то в город — нужда. К тому же, вы всех под одну гребенку не стригите!

Лулу неожиданно расхохоталась:

— В лесах ведь, кроме кержаков угрюмых, еще и духоборы есть! Протестанты наши, народ деятельный. Что же касаемо цены… Думаю, копеек двадцать — тридцать, не больше. Можно и на всю навигацию с большой скидкой абонемент устроить. Ну, как в театрах. А если еще беличьими да собольими шкурками брать…

— Ну, ты скажешь! — дернувшись, фыркнул Хворостов. — Что у нас, первобытные люди? Дикари?

— Эвенки как раз такие и есть… Да и охотники многие живые деньги редковато видят. А шкурками — выгодно! — Лулу все же гнула свою линию, причем говорила совершенно серьезно. — Старпома или боцмана подучить, чтоб в мехах разбирались — всего-то! Под это дело и я бы в акции твои вложилась, Николай Иваныч!

— О как! Значит, ты — за?

— Да! — твердо заявила барышня. — Более того, предлагаю пробный рейс запустить как можно быстрее! Ну, не «Петропавловск», конечно… Что-нибудь поменьше. Скажем, на сотню человек… «Ниццу» или «Монте-Карло». Заодно знающего человека отправь — пусть места для пристаней присмотрит. Да-да, это уже сейчас делать надобно, коли хотим через год добрую прибыль иметь!

— Согласен…

Пароходчик снова задумался. Я же с искренним уважением посмотрел на неожиданную свою союзницу. Честно говоря, не ожидал! Даже вдруг подумалось — а получилось бы без нее заинтересовать Хворостова? Откровенно-то говоря — Бог весть…

— Хорошо! — наконец, кивнул Николай Иванович. — Только вот еще нужно знающего человека найти…

Вот тут я улыбнулся:

— А искать долго не надо! Есть у меня в форте инженер, маркшейдер… Горного института выпускник. Он как раз сейчас здесь, в Благовещенске. Вы когда планируете пароход?

— Ну-у… раз инженер уже есть… Тогда — через пять дней, как раз в воскресенье! — на это раз Хворостов отозвался уже куда более решительно и вполне конкретно.

— А вечером надо обратный рейс! — Лулу сверкнула глазищами. — И билеты сразу продавать туда и обратно. Поедут! Праздник же — Воздвиженье креста Господня! Да и ярмарка. Только надо гудки давать — аж на всю реку! И шлюпку для господ пассажиров готовить. К мосткам-то не везде можно пристать.

Я покусал губу:

— Вот еще бы рекламу!

Оба — Николай Иванович и Лулу тот час же пронзили меня заинтересованными взглядами.

— Нет ли у вас быстроходного катера?

Хворостов хмыкнул:

— Ну, допустим, есть…

— Так отпечатайте срочно расписание! Да — в каждое село… До воскресенья, уж всяко, управитесь!

— Ну что, все порешали? — вскочив на ноги, Лулу запахнула халат. — Я тогда — в ресторацию! Что-нибудь закажу… Сделку-то ведь обмыть полагается! А?

— Ну, беги, беги, егоза, — благостно махнул рукой Николай Иваныч.

Барышня хлопнула дверью…

— Ах, Дорофея… рисковая девка! — достав трубку, Хворостов покачал головой. — Егоза!

— Как-как вы сказали? Дорофея?

— Ну да. Дорофея Устинова. Она ведь из раскольников… Только вы ее так не называйте — обидится! — скупо пояснил пароходчик. — Горда больно! Там ее и драли, и даже хотели сжечь — едва убегла! В тайге у духоборов укрылась — с тех пор их уважает крепко. Потом к нам, в Благовещенск… Выучилась, расцвела… Ну и — сами видите — во все тяжкие! Может, мало ее в скиту драли? Хотя, ей здесь по-нраву… Не хочет уходить никак! Говорит, за один вечер больше, чем белошвейка в месяц, зарабатывает! Да и весело… Подружки, друзья… Диана в ней души не чает.

— А, мадам Ларошель?

— Рогачева Домра Степановна… Мадам Диана — она и есть. Не дура, не самодур, но девок своих крепко держит. И с полицией дружит, да… А Лулу… — чиркнув новомодной «американской» спичкой, пароходчик раскурил трубку и неожиданно вздохнул. — Уж сколько раз предлагал ей чем-нибудь поприличней заняться… Куда там! Не хочу, говорит, и все! Состарюсь, говорит — к тебе наймусь в пароходство. А я ведь возьму! Девка образованная, умная… да еще и веселая. За это и здесь, в борделе, ценят! Эх… если б не был женат…

В коридоре послышались чьи-то быстрые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Лулу… С заплаканными глазами и бледная, как смерть!

Хворостов бросил трубку:

— Господи, Лулу! Что с тобой? Ты все дрожишь! А ну-ка, на софу… приляг… Случилось что?

— Случилось, Николай Иваныч… — одними губами прошептала девушка. — Там, внизу, господин Иванцов, урядник полицейский… Господи… Господи… Подруженьку мою, Сонечку, вчера вечером в трактире убили, в «Зее»! Урядник сказал — зарезали зверски…

Я рассказ Хворостову и Лулу все. О том, что произошло вчера в ресторане «Зея». Молчать сейчас было совершенно незачем, рано или поздно полиция все равно выйдет на мой след, слишком уж много народа видели меня в трактире. Да та же Лулу! И, возможно, сейчас уже допрашивают Решникова… и Базиля.

— Вот! — я протянул барышне «желтый билет» Софии Иевлиной. — Подбросили вчера в «Зее». Да и вы там тоже были… меня видели… Кстати, о чем хотели поговорить?

— Сонечка… — ахнула Лулу. — О, Боже мой… А поговорить… Да нет, вы что-то путаете! Я сразу уехала и больше уже не возвращалась.

Вот так… Значит — и тут Огнев постарался. А больше некому!

— Говорите, подбросили? — настороженно переспросил Николай Иванович. — А кто бы мог? И зачем?

Я кратко рассказал про Огнева и странного пьяницу, упомянул и о Базиле Хвате.

— Базиль — вряд ли, — Хворостов покачал головой. — Я его знаю!

— Я тоже знаю, — утерев слезы, негромко промолвила девушка. — Да, он весь их себя… Но, вряд ли способен на подлость. Да нет же! Нет!

Пароходчик потянулся за трубкой:

— Огнев — из дворян, и нашего брата купца терпеть не может — чванится! Тем более, говорите, у вас с ним уже была стычка…

— Едва не закончившаяся тюремным сроком! — нервно хохотнул я. — Пожар, Господи… Насколько знаю, дело там прикрыли за недоказанностью. А то бы до сих пор меня искали! Не вылезал бы из тайги…

— Вот что, Александр Андреевич, — отложив так и незажженную трубку, Хворостов поднялся на ноги. — Дело серьезное, и нам надо сами во всем разобраться! Полиция тут такая, что… Сами понимаете, глубоко копать не будут! Тем более, если в деле замешан Огнев.

— Правильно, Коля! — понемногу успокаиваясь, Лулу всплеснула руками. — Сами найдем! И предоставим полиции все доказательства… Иначе… Иначе и меня могут… как Сонечку!

— Ну-ну, милая, не дрожи так, не надо, — подойдя ближе, Николай Иваныч ласково погладил девушку по плечу. — А вы, Александр Андреевич, знайте! Коли сейчас проиграем, коли дадим Огневу вас засадить без всяких серьезных доказательств, то грош нам, купцам, цена! Никто уважать не будет. А ведь Благовещенск — город купеческий, можно сказать — свободный. Жизнь-то — кипит! Здесь не боятся говорить громко — ссылать-то уже некуда… Разве — ха-ха — в Европу! Народ у нас сами знаете, независимый, самостоятельный. Да самый последний ссыльный дышит здесь легче, чем самый первый богач в Санкт-Петербурге или в Москве! Так что не переживайте, Александр Андреевич! Выдюжим, сладим. Но, коли виноваты… Уж не взыщите тогда!

— Ох, вряд ли Александр Андреевич виноват, — вступилась Лулу. — Зачем бы он тогда нам все рассказал, и билет показал… Сонечкин…

Девушка повернулась ко мне, сверкая ярко-голубыми глазами:

— Я вот думаю, вам в полиции нужно все в точности рассказать, что нам рассказали. Только про Огнева не упоминать. Ну, вроде как, не заметили…

— Да-да, — строго покивал Хворостов. — Не забывайте, у Огнева в полиции — связи. Хотя… следователь, говорят — приезжий.

Я покусал губу… Пусть так, пусть связи! Но, ведь я и теперь не один. И скрываться всю жизнь по таежным распадкам вовсе не собираюсь!

— Да, а билет вы мне дайте, — спохватилась Лулу. — Я скажу — Сонечка мне его на время оставила, чтобы не потерять. Мы же подруги! Были… Ох, Господии-и-и…

Полицейский урядник, как я понял, расположился в отдельном кабинете, куда через мадам Диану вызывал девушек по очереди — для разговора. Мы с Хворостовым покинули бордель почти незамеченными и без всяких препятствий. Я отправился в «Савой» пешком, несмотря на накрапывающий дождик. Добрался быстро — идти тут было совсем ничего — и, надо же — встретил на крыльце Базиля!

Узнав меня, тот приподнял шляпу:

— Прошу извинить за инцидент, Александр Андреевич… Ваше предложение меня весьма заинтересовало!

Да уж… Сей учтивый джентльмен ничем не напоминал вчерашнего разухабистого фата!

— Очень хорошо, — я потер руки. — Да, у вас в «Зее» вчера девицу убили.

— Знаю, — коротко бросил Базиль. — Меня уже урядник допрашивал. Да всех нас. Кстати, вас уже тоже успел?

— Пока что нет.

— Значит, вскорости допросит, — молодой человек улыбнулся. — Иванцов, хоть и не великого ума, да парень быстрый.

— А что вы ему сказали? — тут же поинтересовался я.

Базиль равнодушно пожал плечами:

— Да как было. Мы-то тут причем?

Вот именно… Мы-то тут причем? Вот только знать бы, как будет рассуждать урядник? Впрочем, не только он — дело-то серьезное, убийство — значит, прав Хворостов — следователь должен быть!

Простившись с Базилем, я поднялся к себе и долго беседовал с Полозовым. Тот принял все близко к сердцу: принялся ходить по комнате, размахивал руками, ругался…

— Ну, Огнев! Ну, сволочь! Убил девицу, и все повесил на вас!

— Ну, положим, пока еще не повесил… А вы полагаете, мог убить?

— Этот-то черт? Да запросто! Особенно, в гневе… А ежели девица не из простых, образованная — то и поперек могла вякнуть. А Огнев этого о-очень не любит! Или узнала случайно что, для чужих ушей не предназначенное…

А вот это — скорее всего!

В дверь вдруг постучали:

— Не спите еще, господин Громов?

Гостиничный служитель — портье. Пожилой, с седыми пышными бакенбардами. Еще был другой — лет тридцати, с напомаженными волосами, юркий. Но, тот, видать, не в смене сегодня.

— Да, да, любезный, входи! Чем обязан?

— Повестка вам, милостивый государь, — поклонившись, портье протянул бумажный листок. — Велено прямо в руки… Околоточный заходил, да вас не застамши…

— Понял, понял, любезный… На вот тебе, — протянув служителю гривенник, я взял повестку…

— Гм-гм… Явиться… Завтра в девять часов утра… в судебное управление…

— Это на Губернаторской, напротив Собора…

— Знаю! Гм… «к г-ну судебному следователю, надворному советнику Пантелееву ЭФ Ка…»

Ага! Вот следователь! Однако — надворный советник… подполковничий, вообще-то, чин…

Я вскинул глаза:

— А что этот Пантелеев… Случайно не знаешь? Каков?

— Недавно у нас, — охотно поведал портье. — Говорят, из Хабаровки… То ли на повышение, то ли сослали…

Гм… Надворный советник? Явно не на повышение… За какие-то прегрешения сослан! Возможно, за злоупотребления или за взятки… Плохо! Такой будет землю копытом рыть, лишь бы обратно вернуться. Выслуживаться будет. Заем таких — приходилось в прошлой жизни сталкиваться.

Между тем, портье почему-то не уходил.

— Что-то еще, любезный?

— В ресторации что-нить будете заказывать, господа? Рекомендую-с кокиль из рыбы, мозги с горошком и говядину-штуфат!

Следователь не понравился мне совершенно. Лет сорока пяти, небольшого роста, плотненький, лысоватый, с круглым простоватым лицом и оттопыренной нижней губою, он чем-то напоминал зажравшегося кота, давно уже переставшего ловить мышей. Впечатление усиливали небольшие усики, широкий нос и маленький бегающие глазки неопределенного цвета. Одет господин Пантелеев был неброско, однако, с претензией: бархатный темно-синий сюртук с модным высоким воротом, узорчатый шейный платок и полосатые «американские» брюки, к которым совершенно не шли узкие ярко начищенные штиблеты.

— А! Господин Громов? — взяв повестку, следователь саркастически усмехнулся и кинул на стул на гнутых ножках, стоявший перед большим конторским столом, чем-то похожим на бегемота. Подобной мрачновато-громоздкой мебелью обычно обставлялись судебные залы и полицейские участки — и, видать, не зря.

— Явились все-таки? Признаться, не ждал… Думал, подадитесь в бега.

— В бега? — усевшись, я вытянул ноги. — Да полноте! Предлагаете всю жизнь по тайге бегать?

— Зачем же по тайге? — недобро прищурился Пантелеев. — У вас ведь золотой прииск, кажется? Неужели, денег на пароход до Сан-Франсиско не хватит? Какая вам разница, где золото мыть? У нас или в какой-нибудь Калифорнии? Сакраменто — край богатый, золото гребут лопатой!

Фальшиво напев какую-то дурацкую песенку, следователь плотоядно потер руки. Словно паук, собирающийся приступить к своей гнусной трапезе!

Вот ведь, гад! Сатрап, по всему видно. Ишь, и про прииск уже проведал! Видать, привык сразу на людей давить… Ну да не на того напал! Меня в девяностых и не такие пытались колоть — да только зубы пообломали.

Хмыкнув, я пожал плечами:

— Говорите, не пойми, что… А вообще, я бы хотел разговаривать с вами в присутствии присяжного поверенного!

— Ага-а! — подскочив, следователь хлопнул в ладоши. — Значит, все же чувствуете себя виноватым⁈

— С чего это?

— А иначе, зачем вам присяжный поверенный?

— Из принципа! Что б был!

Верно, такого стоероса только наглостью и можно было поставить на место. Вот я и начал играть в Остапа Бендера! В юности очень уж «Двенадцать стульев» любил, обожал просто. Времена тогда были — ой-ой-ой! Девяностые… Для кого-то «святые», а для меня — лихие. Всякого тогда схватил… Но ведь и поднялся!

— Из принципа, говорите? — откинувшись на спинку стула, Пантелеев с хрустом потянулся и вдруг громко захохотал. — Из принципа! Вот умора! У вас еще и какие-то принципы есть? А, впрочем — шучу, не берите к сердцу.

Честно говоря, я особо не удивился — сталкивался уже с подобным поведением должностных лиц. Пантелеев сейчас показывал, кто здесь хозяин.

Посмеялся… снова стал серьезным, сложив руки перед собой:

— Вы, господин Громов, сейчас будете допрошены в качестве свидетеля. Пока…

— Надо же — пока! Что ж, придется и вправду — в Сан-Франциско!

Заложив ногу на ногу, я склонил голову набок, показывая — как хочу, так себя и веду. Обычно такой вот нехитрый прием вызывает бурную реакцию виз-а-ви. Но, вот здесь что-то не вызвал…

— Шутить изволите, милостивый государь? — недобро прищурился следователь. — Однако, не до шуток. Зверски убита молодая девушка. Которой жить бы да жить… И вы, господин Громов, возможно, один из главных подозреваемых!

Я дернулся:

— Так все же, присяжный поверенный…

— Да бросьте вы со своим адвокатом, — отмахнулся Пантелеев. — Я же сказал — возможно. А возможно — и нет! Следствие ведь только началось. Однако ж, приступим… Меня, кстати, зовут Филимон Кузьмич. А вы, значит, Громов, Александр Андреевич, купец первой гильдии… Поди, миллионщик?

— С чего вы взяли?

— А впервой-то гильдии иных и нет!

— Ныне по-всякому бывает… Бизнес — штука не постоянная.

— Понимаю, — следователь неожиданно улыбнулся. — Ишь, как сказали — «бизнес»! Ну, точно, в Сан-Франсиско намылились! Да шучу, шучу!

Ишь ты… шутник, однако!

— Итак, Александр Андреевич… Расскажите-ка мне в подробностях все, что произошло в трактире «Зея»… Что вы лично видели… и о чем, может быть, догадывались…

— Да особо нечего рассказывать…

Я повел плечом и поведал практически все, что помнил, в том числе — и об Огневе. Скрывать-то мне было нечего!

Пантелеев слушал, обмакнув в чернильницу перо и не перебивая. Лишь потом, кое-что записав, начал задавать вопросы. Какие-то странноватые, на мой взгляд. Очень его заинтересовало, что говорила о Сонечке ее подружка, мадемуазель Лулу!

— Косоглазого какого-то упомянула, — припомнил я. — Хотя, нет, не так… Раскосого! Мол, с ним пошла… И еще добавила, что деньги не пахнут.

— Угу, угу…

Записав, следователь уточнил про Огнева: в какое именно время я его видал? Я смог ответить лишь примерно, но, похоже, Пантелеев был и этим вполне удовлетворен, сразу же спросив про служанку…

— То есть, вы уже встретились к этому времени с госпожой Устиновой? Ну, с мадемуазель Лулу?

— Говорю же, нет! — вскинулся я. — Она же сама мне потом сказала… Уже не было ее там!

— Я знаю, что она вам сказала, — перебив, следователь пристально посмотрел на меня… и, как мне показалось, даже несколько подобрел. — А вот теперь, Александр Андреевич, попытайтесь вспомнить, что вам известно об отношениях между убитой Сонечкой и мадемуазель Лулу?

— Ну-у, — задумчиво протянул я. — Вроде, подружки… Но, особо-то я ничего не знаю!

Лулу! Он что же, и ее тоже подозревает? Иначе к чему такие вопросы?

— Может быть, они обменивались чем-то? Подарки какие-то друг другу дарили?

— Так да, дарили… — припомнил я. — Картинки какие-то… Пейзажи… Да вам ее саму лучше спросить!

— Спросим, — задумчиво бросил следователь. — Так, говорите, пейзажи? А что конкретно, не помните?

— Пейзажи, как пейзажи… Еще старик, вроде бы, какой-то… под деревом…

— Старик! Та-ак…

Следователь вчитался в бумаги, как я понял, переданные по подследственности полицейским урядником. Вот ухмыльнулся… выругался…

— Черт! И наберут же неграмотных торопыг! Одно слово — полиция… Впрочем, и без них тоже не обойтись… Ну, что же, господин Громов! Едем!

— Куда? — изумился я.

— Да все туда же, в трактир! В этот, как его… «Зея». Секундочку подождите…

Собираясь, Филимон Кузьмич сунул в саквояж несколько китайских газет, как с иероглифами, так и на русском, и на английском. «Вестник Гуанчжоу» — машинально перевел я.

Однако! Он что же, умеет читать по-китайски? Или по-маньчжурски? На английском еще куда ни шло, но…

— Ну, что вы стоите? Идемте же!

На улице, в извозчичьей пролетке, нас уже дожидался полицейский урядник. Как его… Иванцов! При виде следователя, он выпрыгнул из коляски и отдал честь:

— Господин надворный советник! Все сделано. Люди собраны. Трактир оцеплен.

— Молодцы! — забравшись в коляску, похвалил Пантелеев. — Да! Надо бы еще в тот бордель… А, впрочем, потом. Успеем.

В трактире уже собрались все фигуранты дела. Михаил, доктор Илья Решников, даже Базиль с его парнями и… мадемуазель Лулу. Не хватало только Огнева… и того пьяницы…

— Э, любезный! — сняв перчатки, Пантелеев подозвал урядника. — А где же господин Огнев? Вы что же, ему не передали?

— Самого дома не застали, увы, — развел руками урядник. — Передали слуге. Однако, Николай Семенович человек занятой…

— Ладно. Обойдемся и без него пока что. Господин Иванцов! Чернильный прибор организовали?

— Ага…

— Садитесь, будете записывать. Итак… Начнем!

Все, происходившее сейчас в трактире, называлось — следственный эксперимент. Филимон Кузьмич, вытащив из кармана большие серебряные часы, командовал парадом, то и дело сверяясь со стрелками:

— Итак! Кто у нас за Соню? Вперед! Мадмуазель Лулу! Показывайте, как все было… Так, это кто там в мундире?

— Околоточный надзиратель Комаров, Ваш-бродь!

— Будете за китайца! Пошли, пошли… Так! Лулу, уходите… Господин Громов! Ваш выход… Так… время… Ага… Кто за Огнева? Наверх… Ага, ага… три минуты… Иванцов, записывайте! Господин Хват, господин Громов — во двор… Фиксирую время! Обратно… Пьяница! Ага… Служанка… Снова господин Громов! Та-ак… Теперь эту сцену еще раз!

Пантелеев гонял всех, словно сумасбродный режиссер — артистов погорелого театра! Здесь он вовсе не выглядел ни сатрапом, ни держимордой, ни, тем более — дурачком. Наоборот, был крайне деловит и собран, чем-то напоминая командующего на поле боя.

Тикали часы…

Бегали туда-сюда люди…

Иванцов все тщательно записывал. Следователь подзывал все новых свидетелей… о чем-то с ними говорил…

— Ах, как же я устала! — усевшись рядом со мной, призналась Лулу. — Господин следователь нас здесь всех утомил. Но… это же ради Сонечки, верно? Как вы думаете, разберется? Найдет убийцу? Ах, скорей бы нашел! Мне почему-то кажется, что этот тот, раскосый… с синей рукой…

— Что-что? — резко обернулся Пантелеев. — Что вы только что сказали? Синяя рука? У кого? Почему синяя?

— Ну, у китайца же! — барышня пожала плечами. — У них у всех руки синие, в татуировках! Вот и у этого…

— У того, с кем встречалась Сонечка?

— Ну, а я про кого говорю, по-вашему? Противный такой китаеза… Коренастый, руки длинные… и на левом запястье, вот здесь… Синий такой червяк… что ли…

Следователь сверкнул глазами:

— Может быть — дракон?

— Может, и дракон. Я не всматривалась… — покусала губки Лулу. — Мне тогда еще показалось… А, впрочем, нет, ерунда. Пустое.

— И все-таки, мадемуазель? Что вам показалось?

— Показалось, что Сонечка и этот китаец были давно знакомы. Ну, знаете, они так… перекинулись парой слов… Ну, поздоровались, что ли. Как знакомые. Вот и я подумала… — девушка вдруг фыркнула. — Да и с первым попавшимся китайцем бедная Сонечка ни за что б не пошла! Значит, знала его… И точно — выгоду свою чуяла.

— А как именно они поздоровались? — пригладив усики, настырно уточнил Филимон Кузьмич. — Может, как-то друг друга назвали?

— Да никак. Просто поздоровались… Хотя… Китаеза что-то бормотал про благородство и мудрость. Ну, знаете, китайцы многие так…

— Благородство и мудрость… — Пантелеев вновь пригладил усы. — Синий дракон! Символ… да-а… Сонечка дала вам какие-то картины?

— Да. До сих пор у меня висят.

— Так едем же! Да, все свободны! — запахнув пальто, следователь махнул рукой. — Мадемуазель, едем! Иванцов, за мной! И прихватите кого-нибудь покрепче.

— Но, господин надворный советник… — недоуменно вытянулся урядник. — У нас предписание — только на следственный эксперимент! Начальство, знаете ли…

— Ах, чтоб вас черти взяли! И ваше чертово начальство — тоже.

Лулу вдруг схватила меня за руку:

— Александр Андреевич, миленький! Пожалуйста, не бросайте меня одну.

— Хорошо. Я еду с вами! Можно, Филимон Кузьмич?

— Премного обяжете! — хмыкнул следователь, выходя на крыльцо. — Извозчик! Эй! Извозчик…

— Господин надворный советник! — урядник выскочи следом. — Все же я с вами… И еще городовой. Храбрый парень!

— Оружие у вас, я надеюсь есть?

— А как же, господин следователь! Шашки! И еще — револьверы.

Мы с Лулу забрались в коляску вместе с Пантелеевым. Накрапывал дождь. Извозчик погнал на Беспардонную. Стучали по мокрой мостовой копыта. Колеса пролетки поднимали брызги из грязных луж.

— Филимон Кузьмич, — улучив момент, негромко спросил я. — Может… хотя бы кратко… в общих чертах…

Следователь глянул на меня:

— Вы слышали что-нибудь о Ли Сычэне?

— Что-то слышал, — кивнул я. — Кажется, это китайский бандит…

— Скорей, маньчжурский. Хунхуз! Бывший чиновник цинского двора, шэньши. Умен, образован. И крайне жесток! Торгует опиумом и девушками… А еще его подозревают в краже нескольких очень дорогих картин из императорского дворца!

— Картины! — Лулу ахнула. — Так вот в чем дело! Значит, это он убил несчастную Сонечку? Но… почему, за что?

— Пока не знаю, — признался Филимон Кузьмич. — Но, полагаю, что именно в картинах все и дело! Может, она их у него украла… Или он сам на время подержать попросил — спрятал. Либо подружка ваша вполне могла случайно что-то узнать… чего не должна была знать ни под каким видом! Одно теперь ясно — убил ее именно Ли Сычэнь — «Синий Дракон»! Вожак сахалянских хунхузов…

Сахалян… Так сейчас назывался Хэйхэ, китайский городок на другой стороне Амура.

— А Огнев? — уточнил я. — Он какое отношение ко всему этому имеет?

— К убийству — похоже, что никакого, — Пантелеев меланхолично повел плечом. — Просто заглянул, увидел убитую… заметил вас… Вот и решил немного покуражиться. И почему он вас так не любит?

— Я его тоже не очень жалую! — хмыкнул я.

— Грудная клетка убитой располосована на косой крест! Знак Синего Дракона. Тоже в некоторой степени — кураж! Чтоб боялись. Что ж… хунзузы вышли на тропу войны. Как бы не было много крови!

— Косой крест… Бедная Сонечка! Господи-и… — уткнувшись мне в плечо, Лулу громко зарыдала.

Мадам Диана встретила нашу компанию с удивлением, искусно приподняв брови.

— Судебный следователь Пантелеев, — начала было Филимон Кузьмич.

Однако, тут же вошел Иванцов с городовым — здоровенным детиной с круглым веселым лицом провинциального сибарита.

— Очень приятно! Мадам Диана… Вот, господин урядник знает…

— Мадам Диана, — Пантелеев снова был краток и деловит. — Никого постороннего здесь не было? Я имею ввиду посетителей.

— Да нет, рановато еще… — развела руками хозяйка борделя. — Разве что Николай Семенович Огнев заезжали. В ресторации кофий попить. Вкусный у нас кофий-то, вот и… Но, это давно уже было, часов в десять утра.

— Часов в десять утра… — эхом построил следователь. — Что же, продолжим следствие…

Дверь в номер Лулу оказалось незапертой!

— Вы что же, никогда не запираете замок? — удивился Филимон Кузьмич. — Хотя, я ваших порядков не знаю.

Барышня повела плечом:

— Иногда запираю. А сегодня вот, даже не помню… Да и служанка могла забыть запереть. Ну, убираться приходит…

— Хорошо, — покивал следователь. — Пройдем. Гляньте, все ли на месте, мадемуазель Лулу?

— Да, вроде все, — девушка наскоро осмотрелась. — Картины — точно все.

— Это хорошо!

Картины…

Я подошел ближе. Сидевший по деревом старик показался мне каким-то не таким… слишком уж новеньким, что ли…

Послюнявив пальцы, я потрогал картину…

— А краски-то свежие! Едва высохнуть успели.

— Та-ак… — усаживаясь на софу, протянул Пантелеев. — Та-ак…

— Может, поясните, Филимон Кузьмич? — подмигнув Лулу, я уселся рядом. — Что за картины такие? Вот и барышне интересно! И, верно, господам из полиции…

— Вы что-нибудь слышали о художнике Жэне Боняне? — раскрыв саквояж, следователь вытащил из него «Шанхайский вестник» на русском языке. — Вот, что в газетах пишут… Жэнь Бонянь — главный представитель шанхайской школы живописи Шанхай хуапай… непринуждённое письмо парящей кистью, яркие и чистые цвета передают присущее художнику открытое, спокойное и немного ироничное отношение к жизни… Так вот! Из дворца были похищены две картины: «Старик, играющий на флейте» и «Птица на кленовой ветке, увитой вьюнком»…

В коридоре вдруг послышались крадущиеся шаги. Дверь распахнулась.

Два китайца, возникшие на пороге, вскинули револьверы!

Однако, ретивый урядник выстрелил первым! Следом за ним громыхнул и револьвер сибарита-городового!

Комнату и коридор вмиг заволокло дымом. Один из китайцев упал, другой тут же бросился наутек…

— За ним! — выскочив в коридор, закричал Пантелеев. — За ним, живо!

Я выбежал на улицу следом за урядником. Заметил лишь, как черная пролетка с поднятым верхом скрылась, растаяла в серой дождевой пелене.

Подозвав, наконец, извозчика, полицейские бросились в погоню. Но догнать бандитов так и не смогли.

— Ушли! Ушли, твою в гробину! — выругался Пантелеев, вернувшись обратно.

— Ушли, — повторил я, вдруг осозновая, что именно в этот самый момент нажил себе влиятельных врагов в виде этих самых хунхузов.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.