СВЕТА

Календарь в моём телефоне — это священное писание, а я — его верховная жрица. Каждый пятнадцатиминутный слот расписан, окрашен в свой цвет и подчинён великой цели под названием «Успеть всё и не сойти с ума». Сегодняшний день, первое апреля, сияет весёленьким оранжевым. Цвет корпоративного праздника. Цвет надежды.

— Светлана Игоревна, у вас минутка найдётся? — бархатный баритон Антона Лощинского врывается в мой тщательно организованный космос.

Отрываю взгляд от монитора, где на графике конверсии красуется жирная зелёная стрелка «вверх». Моя заслуга. Приятное щекотание самолюбия. Антон стоит, прислонившись к перегородке моего рабочего закутка. Белая рубашка идеально облегает «зальные» плечи, на запястье поблёскивают часы, а улыбка способна вызвать глобальное потепление. Такие мужчины существуют только в рекламе банковских услуг и, как выяснилось, в нашем отделе диджитал-стратегий.

— Для вас, Антон Вадимович, хоть две, — закрываю ноутбук, одаривая его всем своим вниманием. Часть игры, в которой я отчаянно хочу победить.

— Слышал, твой проект для «Космо-Керамики» взял первое место по KPI, — он делает шаг в мою сторону, и я улавливаю аромат его парфюма. Что-то вроде «успешный успех с нотками сандала».

— Слухи о моей гениальности сильно преувеличены, — улыбаюсь, и предательский румянец подбирается к щекам. — Просто цифры сошлись.

— Скромность украшает, но в твоём случае это уже расточительство, — его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах. — Ты сегодня вечером будешь на вечеринке?

Внутри всё подпрыгивает. Два месяца он вот так ходил кругами. Кофе в переговорной. Комплименты моим новым туфлям. Случайные столкновения у кулера. И вот, кажется, лёд тронулся, господа присяжные.

— Мой календарь говорит, что с восьми вечера до одиннадцати у меня запланировано «стратегическое налаживание неформальных связей». Так что буду.

— Отлично. Я займу для нас столик. Подальше от колонок и поближе к бару с безалкогольными коктейлями, — предлагает он, уже зная мой здоровый образ жизни.

Я одариваю его игривым, вызывающим взглядом.

— Антон Вадимович, сегодня я — королева KPI, а королевы не пьют лимонад. Сегодня пьём что-то игристое. За победу.

На его лице проскальзывает удивление, которое тут же сменяется восхищением.

— Как скажете, ваше величество.

Он подмигивает и уплывает обратно в свой мир идеальных презентаций, оставляя меня в облаке сандалового гипноза. Глубокий вдох. Открываю новый список в телефоне: «Причины, по которым Антон — идеальный мужчина». Пунктов набирается уже семь. Восьмой — «поддерживает мои маленькие капризы».

Вечеринка в нашем агентстве — всегда нечто. Сегодняшняя, под девизом «Первое апреля — никому не верим!», превосходит все ожидания. Зона отдыха с пуфиками превратилась в цирковую арену. Повсюду шарики с надписью «1 апреля — никому не верю!», дурацкие колпаки и коллеги, пытающиеся казаться весёлыми.

Антон, как и обещал, занял столик. И как я просила, на столике уже охлаждается бутылка просекко. Ледяные пузырьки лопаются на языке, и мир вокруг становится чуточку ярче. Первый бокал — за победу. Второй — за смелость. Третий... а был ли третий? Антон рассказывает смешную историю про своего кота-инфлюенсера, и я хохочу, запрокинув голову. Мир вокруг немного расфокусировался, оставив в резкости только его идеальную улыбку и тёплый блеск в глазах.

Рядом с ним легко забыть, что я — Пышная Света, девушка со звучащей фамилией, чей вес вечно становится темой для обсуждения у кумушек из бухгалтерии. Рядом с ним я просто Света. Богиня маркетинга и королева вечеринки.

— А сейчас — наш традиционный конкурс «Танцы со звёздами... и подручными предметами»! — кричит со сцены наш HR-менеджер, размахивая микрофоном как дирижёрской палочкой.

— О нет, только не это, — хихикаю в бокал.

— Ну же, Свет, — Антон берёт меня за руку. — Покажи им класс. Ты же у нас звезда.

Его слова, помноженные на неопределённое количество бокалов игристого, действуют как заклинание. Он смотрит на меня с таким восхищением, что я готова горы свернуть. Или станцевать со шваброй.

Судьба в лице нашего эйчара подсовывает мне именно её. Швабру. С густой седой шевелюрой из верёвок. Под взрывной хит из девяностых я выхожу в центр зала. Шампанское в крови аплодирует стоя. Первые несколько секунд, я чувствую себя полной идиоткой, а потом замечаю взгляд Антона. Он улыбается и показывает мне большой палец вверх.

И меня прорывает.

Я кружусь с этой шваброй, как с лучшим партнёром в мире. В моей слегка затуманенной голове это не унылый инвентарь уборщицы, а сам Антон. Страстно закидываю её «голову» назад, делаю драматичный прогиб, почти касаясь пола. Мышцы спины натягиваются струной, волосы разметались по плечам. Прижимаюсь к её деревянному «телу», исполняя такой танец, что у профессионалов танго свело бы скулы от зависти. Танцую. Смешно, нелепо, отчаянно и абсолютно счастливо.

Зал ревёт от хохота и аплодисментов. Кланяюсь, прижимая к себе швабру. Королева дурацкого бала. В ушах звон, лицо пылает, пульс отбивает чечётку. Моя маленькая, смешная, идеальная победа.

Но утро взрывается сотней уведомлений и тупой болью в висках. Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует так, будто пытается взлететь. Нащупываю его, не открывая глаз. Во рту пустыня Гоби устроила филиал, язык прилип к нёбу. Голова раскалывается на части, каждая из которых требует немедленной казни виновных, а виновная, судя по всему, я сама.

Наверное, восторги коллег по поводу моего вчерашнего перфоманса.

Открываю один глаз. Потом второй. Свет бьёт прямо в мозг, и я жалею, что не повесила плотные шторы.

Экран буквально пестрит сообщениями, их сотни, они сыплются из всех чатов и соцсетей, как будто сорвались с цепи, и все они, один за другим, упрямо указывают на одно и то же — короткое видео, снятое дрожащей рукой на чей-то телефон.

Вот она я. Вчерашняя. Раскрасневшаяся, со взъерошенными волосами и идиотской улыбкой во всё лицо. Страстно обнимаю швабру. Камера делает крупный план на моём лице в момент экстатического прогиба — рот полуоткрыт, глаза прикрыты, выражение лица такое, будто...

Господи.

Мой затуманенный остатками вчерашнего вечера мозг никак не желает сопоставлять эту развязную женщину на экране со мной самой, особенно под аккомпанемент какой-то идиотской, плаксивой мелодии о несчастной любви и под унизительной подписью с хэштегом.

#ПышнаяСвета

Внутри всё скручивается. Холод разливается от солнечного сплетения, стекает вниз по позвоночнику ледяными иголками. Руки начинают мелко трястись. Противная, предательская дрожь, от которой телефон выскальзывает из пальцев и падает на одеяло.

Поднимаю и листаю дальше. Пальцы не слушаются, промахиваются мимо экрана. Видео уже набрало десятки тысяч просмотров. Оно расползлось по пабликам с мемами, по развлекательным каналам, по группам в VK, которые я даже не знала, что существуют. Под ним удручающие комментарии:

«Когда очень хочешь замуж, а берут только швабры».

«Вот это аппетиты! Мужика бы ей нормального, а не этот веник».

«Жируха в экстазе. Швабра, держись!»

«Бедная швабра, сейчас сломается под ней».

«А что, если она её потом съела?»

Каждое слово режет, словно осколки стекла, их слишком много, они повсюду. Никто не замечает ни шутки, ни самоиронии, никто не пытается увидеть, что стоит за этим моментом. Для них я — всего лишь подвыпившая толстушка, удобная мишень, которую можно безнаказанно унизить. Интернет обожает такие игры, особенно когда жертва не вписывается в чьи-то узкие рамки.

Волна стыда накрывает с головой, обжигая, словно кипяток. Алкогольный туман испаряется, оставляя после себя только жгучую, нестерпимую боль, которая разрастается внутри, перекрывая горло, мешая дышать. Глаза предательски щиплет, но я упрямо повторяю себе, что плакать нельзя. Я же королева всех дедлайнов и отчётов, и всегда справляюсь, разве не так?

Руки трясутся, когда набираю номер Антона, потому что он — мой единственный якорь в этой буре. Там, в центре кошмара, он был рядом, всё видел, подбадривал меня, и только он может понять, что я сейчас переживаю.

Длинные гудки тянутся один за другим, протяжно и монотонно.

— Алло, — сонно и немного раздражённо. Так разговаривают с назойливыми продавцами или сборщиками долгов.

— Антон, это Света. Ты... ты видел? — пищу.

Пауза. Чуть слышно шелестит одеяло, перекатываясь волной, а затем — ленивый, протяжный зевок.

— А, да. Видел, — в его голосе ни капли сочувствия. Только скука. Он мог бы с таким же тоном сообщить, что видел прогноз погоды. — Ну, ты даёшь, конечно. Контент сам себя не сделает, как говорится.

— Контент? — голос срывается на шёпот. — Антон, меня унижают тысячи людей! Там... там такие вещи пишут!

— Свет, да ладно тебе, — он зевает снова, громко и без стеснения. — Ну, посмеются и забудут. Не принимай близко к сердцу. Ты слишком серьёзно ко всему относишься.

Слишком. Серьёзно.

— Это ты... ты снимал? — вопрос вырывается сам собой. Я уже знаю ответ. Знаю по его интонации, по паузе перед ответом.

— Я? Нет, что ты. Зачем мне это? — он даже не пытается звучать убедительно. Голос слишком гладкий и отрепетированный. — Ладно, давай без негатива, а? У меня голова болит. Встретимся в офисе.

Короткие гудки.

Сижу на кровати в своей уютной однушке в Марьино, где белые стены создают ощущение пространства, а минималистичные полки из ИКЕА аккуратно хранят немногочисленные книги и сувениры. На холодильнике притулился магнитик из Турции, напоминая о коротком отпуске, а рядом строго висит расписание правильного питания, словно вечный укор. Напротив, на стене, ярким акцентом выделяется постер с надписью «You Got This!», будто кто-то невидимый каждую минуту шепчет: ты справишься.

А я не справлюсь. Не в этот раз.

Дура! Какая же я дура!

И дело не в танце, а в том, что я позволила себе поверить, что кому-то могут быть не важны мои формы. Что кто-то может увидеть во мне не объект для шуток, а просто меня.

Внутри что-то обрывается с громким, сухим треском. Механизм, который заставлял меня планировать, структурировать и соответствовать, даёт трещину, разваливается на части. На его место приходит гулкая пустота, а потом — глухая, первобытная ярость.

Бежать.

Мысль приходит внезапно, как удар молнии. Не просто исчезнуть, не спрятаться в четырёх стенах, задёрнув шторы, заказывая еду через приложение и бездумно листая ленту в надежде, что всё уляжется само собой.

Нет. Нужно бежать физически.

Далеко, туда, где не ловит вайфай, где не мелькают лица коллег, паблики с мемами и мужчины с безупречными укладками, за которыми скрываются пустые слова. Туда, где подушки хранят запах нафталина, а половицы отзываются на шаги протяжным скрипом.

Бабушкин дом. Нижние Закоулки.

Название всплывает в памяти, и вместе с ним — обрывки воспоминаний. Запах пирогов. Скрип колодезного журавля. Жаркое солнце и босые ноги в пыли. Бабушка Валя в цветастом платке, зовущая меня на ужин.

Я не была там уже десять лет — с тех пор, как убедила себя, что выросла из деревни и моё место там, где шумят московские улицы и блестят окна офисов, а карьеры растут вверх, как небоскрёбы. Дом, оставленный бабушкой после её смерти два года назад, так и остался непройденной страницей моей жизни.

Я не нашла времени ни приехать, ни даже проститься с ней тогда, когда это было нужно. Работа, дедлайны, бесконечные встречи — всё это стало оправданием, которое теперь кажется жалким. В груди, под рёбрами, тугой узел вины сдавливает с такой силой, что дышать становится тяжело.

Решение принято. Вскакиваю с кровати, распахиваю шкаф и начинаю сгребать вещи в большую спортивную сумку. Логика отключилась, включился режим паники и автопилота.

Дизайнерские джинсы — летят в сумку. Белый худи — туда же. Кроссовки. Почему-то в сумку летит и вечернее платье. Зачем мне вечернее платье в деревне? Без понятия. Но руки уже тянутся за ним. Три пары туфель на шпильке. Одни чёрные, классика, вторые красные, дерзкие, третьи бежевые, на все случаи жизни. Запихиваю их в боковой карман, хотя здравый смысл вопит, что в деревне мне понадобятся резиновые сапоги, а не шпильки.

Косметичка. Арсенал на случай ядерной войны: тушь, тени, три оттенка помады, корректор, хайлайтер. Всё это богатство летит следом. Хватаю зарядку от ноутбука и только потом понимаю, что схватила не ту — эта от старого телефона, который сломался полгода назад. Плевать. Засовываю обратно в ящик, нахожу нужную.

Руки трясутся, дыхание рваное, а по щекам бегут горячие слёзы, которые я замечаю только теперь, когда тыльной стороной ладони неуклюже пытаюсь стереть их вместе с остатками вчерашней туши, размазывая всё это по лицу в неумелой попытке вернуть себе хоть каплю достоинства.

Через час я уже за рулём, и мой красный седан, такой уверенный и ловкий в московских пробках, стремительно уносит меня прочь от города, прочь от душного офиса с его переговорами в залах с именами «Стив» и «Илон», прочь от Антона с его назойливым сандаловым парфюмом и, главное, прочь от той версии себя, что осталась во вчерашнем дне.

Я не отвечаю на звонки. Телефон лежит на пассажирском сидении, экран периодически вспыхивает сообщениями. Подруга Вика: «Света, ты где? Видела? Звони срочно!». Мама: «Доченька, что это за видео? Перезвони». Коллега из бухгалтерии: «Ну ты жжёшь))».

Еду уже третий час, молча наблюдая, как трасса тянется вперёд, обрамлённая рекламными щитами, что сулят счастье в кредит. За окном мелькают придорожные кафе с названиями вроде «У Михалыча», а затем дорога становится всё хуже: ровный асфальт уступает место заплаткам и ямам, которые покачивают машину. Наконец, начинается грунтовка, где каждая кочка напоминает, что я всё дальше от привычного мира.

Навигатор теряется где-то на подъезде. Сначала он бодро ведёт меня по синей линии, потом линия становится пунктирной, а потом исчезает вовсе, оставляя только серое пятно с надписью «нет данных».

Но мне не нужен навигатор. Память ведёт меня сама. Вот этот поворот у старой берёзы с дуплом. Последний раз я видела её, когда мне было четырнадцать, и она казалась выше. Или это я стала старше? Вот покосившийся указатель «Нижние Закоулки — 3 км». Краска облупилась, но буквы ещё читаются.

И вот тут мой план «гениального побега» даёт первую и очень жирную трещину.

Весенняя распутица.

Я забыла, что это такое. Точнее, помнила как абстрактное понятие из школьных учебников истории. «Войска Наполеона увязли в русской распутице».

Ха. Теперь я понимаю Наполеона.

Дорога, которая летом была просто пыльной, а зимой покрытой утрамбованным снегом, сейчас превратилась в вязкое, чавкающее, мерзкое болото. Жирная и липкая грязь цвета мокрого асфальта, расползается по колее глубокими лужами. Мой городской седан, привыкший к гладкому асфальту, бодро въезжает в первую такую лужу.

И зарывается по самые арки.

Жму на газ. Двигатель ревёт, как раненый зверь. Колёса прокручиваются, беспомощно разбрасывая комья чернозёма. Машину слегка качает вперёд-назад, но она никуда не едет. Только глубже вгрызается в жидкое месиво.

Всё. Приехали. В прямом и переносном смысле.

Выключаю двигатель. После оглушительного рёва мотора наступает вязкая тишь, в которой даже далёкое карканье вороны звучит издевательским эхом.

Выхожу из машины. Открываю дверь и ставлю ногу прямо в лужу. Холодная вода мгновенно заливается в новые кроссовки (белые, гордость последнего шопинга). Хлюпающий звук и ледяная вода между пальцев. Кроссовки мгновенно приобретают цвет чернозёма и статус «больше не новые».

Стою на единственной улице деревни Нижние Закоулки, и её заброшенность обволакивает меня, как густой туман. Покосившиеся заборы тянутся вдоль дороги, за ними стоят дома с тёмными окнами, а некоторые и вовсе спрятаны за заколоченными ставнями. В воздухе ни признака жизни: ни дыма, лениво поднимающегося из труб, ни малейшего движения. Всё кажется замерзшим во времени.

Пахнет влажной землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке лает собака. Один раз, надрывно, потом замолкает.

Оглядываюсь. Красный седан, увязший в грязи по самые двери, выглядит как неудачная инсталляция современного искусства. «Городская мечта в деревенской реальности». Или «Как Света профукала остатки достоинства».

Горло перехватывает, пальцы непроизвольно сжимаются, но я упрямо глотаю слёзы, заставляя себя держаться. Плакать здесь, сейчас? Ни за что. Я только... Чёрт, зачем я вообще сюда приехала?

Именно в тот момент, когда я готова опустить руки и разрыдаться прямо посреди глиняной жижи, тишь разрывает грозный рёв.

Дизельное рычание раздаётся низко и утробно, будто пробуждается древнее чудовище. Оборачиваюсь и вижу, как из-за поворота, там, где дорога уходит к полям, выезжает ОН, разбрасывая грязь веером, словно разъярённый носорог.

Трактор.

Не просто трактор. ТРАКТОР. Огромный, старый, выцветше-зелёный монстр на гусеничном ходу. Он движется медленно, но неумолимо, оставляя за собой глубокие колеи. Мотор чихает, фыркает, но не сбавляет оборотов.

Он останавливается в паре метров от моей жалкой красной машинки. Рядом с ним мой седан выглядит как детская игрушка. Мотор чихает ещё раз и замолкает.

Скрип ржавых петель режет слух, когда дверца кабины медленно открывается, и мужчина легко спрыгивает на землю.

Господи, Кинг-Конг переквалифицировался в трактористы?

Высокий, широкоплечий, с мощной спиной и руками, загрубевшими от тяжёлого труда. Мышцы его кажутся вылепленными самой работой, а не часами в зале и протеиновыми коктейлями. Выцветшая фланелевая рубашка в клетку, небрежно закатанные рукава, загорелые предплечья, иссечённые царапинами, старыми шрамами и следами мазута.

Из-под копны тёмных, слегка растрёпанных волос на меня смотрят карие глаза. Тёмные, с прищуром, будто он постоянно щурится на солнце. Или оценивает тебя. Лицо скуластое, резкое, с горбинкой на носу и щетиной, которая явно не видела бритвы дня три.

Он сначала задерживает взгляд на моём седане, безнадёжно увязшем в грязи, потом переводит его на мои кроссовки, утонувшие по щиколотку в липкой жиже, и, наконец, останавливается на моём лице, где, вероятно, отражается вся гамма эмоций от отчаяния до беспомощного смирения.

Его лицо остаётся непроницаемым, лишь едва заметное подёргивание уголка губ выдаёт скрытую насмешку, в которой нет ни капли сочувствия, только равнодушие с оттенком презрения.

Он ничего не говорит. Просто медленно, с издевательской неторопливостью, поднимает одну бровь.

В его безмолвном взгляде читается только одно.

Городская…

СВЕТЛАНА

Бровь Кин-Конга, изогнутая в идеальной дуге презрения, как вопросительный знак, адресованный всей моей жалкой московской жизни. Секунда, две, три. Я стою, вжавшись в свою красную консервную банку, и грязь из кроссовок просачивается не только в душу, но и куда-то глубже, туда, где живут последние остатки городского достоинства.

Он не произносит ни слова. Зачем? Этот взгляд говорит больше, чем целый мотивационный спич от нашего эйчара. В нём читается всё: «Понаехали», «Руки-крюки» и бессмертное «Я же говорил». Хотя он ничего не говорил. Ему и не нужно.

Молча, с грацией медведя, которому надоело ждать, он подходит к своему зелёному монстру, достаёт из ящика с инструментами толстый, грязный трос и неспешно направляется ко мне. Инстинктивно делаю шаг назад, снова хлюпнув водой в кроссовке.

— Я… я сама, — выдавливаю из себя, хотя прекрасно понимаю, что «сама» я могу только глубже закопаться и начать вить здесь гнездо. — Мне тут немного осталось до Колхозной, 7.

Мужик замирает и вперивает в меня взгляд, в котором читается неподдельное недоумение, словно я только что предложила ему обсудить тонкости таргетированной рекламы.

Кровь приливает к щекам, опаляя их изнутри. Сдаюсь.

Молча присев у моей машины, он наклоняется вперёд, и фланелевая рубашка натягивается на его широкой спине, а под тонкой тканью видны перекатывающиеся мышцы. Эта спина будто создана для того, чтобы вытаскивать из грязи всё подряд — не только застрявшие машины, но и жизни, которые сами себя туда загнали.

Ветер внезапно приносит резкий и незнакомый запах, в котором холодный воздух смешивается с нотками дизельного топлива и чем-то неуловимым, что заставляет всё внутри сжаться и предательски затрепетать. В этом аромате нет ничего от дорогих парфюмов из бутиков или дьюти фри, только простота, без фильтров, маркетинговых обёрток и попыток казаться кем-то другим. Просто он.

Его руки заслуживают отдельного тома в моей личной энциклопедии мужской привлекательности. Большие, с загрубевшей кожей и въевшейся в складки грязью, которая смотрится не отталкивающе, а органично, как часть ландшафта. Он с деловитой точностью находит под бампером буксировочную петлю, о существовании которой я даже не подозревала, и одним ловким движением закрепляет крюк.

— Садись, — голос низкий, с хрипотцой.

Всего одно слово, но вибрация проходит сквозь воздух и отдаётся где-то в районе солнечного сплетения. Командный тон не оставляет места для возражений.

Пулей залетаю в салон. Громила возвращается в кабину своего монстра, мотор снова оживает с утробным рыком, и я вжимаюсь в сиденье, готовясь к худшему. Трос натягивается, раздаётся скрежет, и моя машина, покорно, как телёнок на верёвке, выползает из глиняного плена.

Тракторист тащит меня по единственной улице деревни, где за покосившимися заборами прячутся тёмные окна домов, молчаливые и неприступные, словно сторожат свои тайны. Вот и мой приют — дом номер семь по улице Колхозной.

Бревенчатый, с выцветшими голубыми наличниками, которые когда-то ярко сияли на солнце, а теперь лишь выдают его возраст и усталость. Крыльцо выглядит так, будто вот-вот сдастся под тяжестью лет, а палисадник утонул в зарослях крапивы, доходящей до плеч.

Сердце проваливается куда-то в район моих грязных кроссовок, а в голове всплывают не пасторальные картинки «домика в деревне», а сцены из фильма ужасов, где русская тоска и безнадёжность становятся главными героями.

Трактор останавливается. Тракторист спрыгивает на землю, так же молча отцепляет трос, сматывает его и бросает в ящик. Затем он поворачивается, смотрит на дом, потом на меня. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на… жалость? Нет, хуже. Он понимает, в какую дыру я попала.

Не сказав больше ни слова, он забирается в свою кабину и, громыхая, уезжает, оставляя меня одну перед скрипучей калиткой и домом, который, кажется, смотрит на меня с укором.

Некоторое время я остаюсь на месте, провожая его взглядом, словно пытаюсь удержать невидимой нитью. Потом мои глаза медленно возвращаются к дому — странному сочетанию побега и убежища, которое, кажется, вот-вот обрушится на голову. Мамочки мои...

Ключ, как и положено в деревенских детективах, лежит под щербатым глиняным горшком на крыльце. Замок в двери поворачивается с таким протестующим визгом, что где-то в лесу, наверное, проснулся медведь.

Толкаю дверь. В нос ударяет густой, застоявшийся воздух. Запах бабушкиного дома накатывает волной воспоминаний: старые газеты, сушёный укроп в пучках под потолком, пыльные половики и та особенная смесь нафталина с чем-то сладковатым, что навсегда осталось в этих стенах.

Такое впечатление, что пыль не знала тряпки со времён Олимпиады-80. В полумраке комнаты мебель под белыми чехлами похожа на призраков, застывших в ожидании. Холод здесь ещё злее, чем на улице, какой-то подвальный, пробирающий до костей и оседающий в лёгких.

Достаю телефон, чтобы сообщить маме о своём прибытии и украдкой, почти машинально, проверить, не всплыло ли в интернете что-нибудь новенькое, унизительно-смешное с моим лицом на авансцене.

Экран загорается. С него на меня скалятся два слова, превращающие мой айфон в бесполезный кусок стекла и алюминия.

НЕТ СЕТИ.

Подскакиваю, словно меня ударило током. Во рту мгновенно пересыхает. Пальцы, ставшие вдруг ледяными и непослушными, перезагружают телефон. Вытаскиваю и вставляю сим-карту. Ничего. Палочки сигнала отсутствуют как класс. Как совесть у Антона.

Холод пробирается изнутри, растекается по груди, отдаётся в висках гулким эхом пульса. Я не просто сбежала, я добровольно шагнула в цифровую пустоту, оказалась в изоляции, словно ниточка, обрезанная от всего мира. Мой гениальный план побега, задуманный как спасение, обернулся самовольным заточением.

Надо найти связь. Немедленно.

Выскакиваю во двор. Мои белые кроссовки превратились в два комка грязи, ходить в них невозможно. Оставляю их на крыльце и лихорадочно роюсь в спортивной сумке. Что у меня есть? Джинсы, худи и… три пары туфель на шпильке. Логика в стрессовой ситуации всегда была моим коньком. В резиновых сапогах было бы слишком просто. А так — вызов стихии.

Выбираю самые дерзкие, красные. Зачем? Без понятия. Может, чтобы хоть что-то в этом сером мире было ярким. Сую ноги в туфли, и шпильки тут же начинают вязнуть в земле. Плевать.

Я, должно быть, выгляжу, как городская сумасшедшая: в белом худи и на шпильках, нелепо сную по заросшему бурьяном двору, высоко подняв телефон в тщетной попытке поймать хоть одну полоску сигнала, словно какой-то издёрганный вариант статуи Свободы.

Подхожу к забору, встаю на цыпочки, вытягиваюсь изо всех сил, но всё без толку. Тогда забираюсь на поленницу, где дрова, шатаясь под ногами, протестуют против моего вторжения, а шпилька предательски проваливается между поленьями. Лихорадочно хватаюсь за старую эмалированную миску, валяющуюся рядом, надеясь удержать равновесие, но та, звякая, летит вниз, а я, как ни стараюсь, остаюсь с тем же результатом. Сети нет.

Твою ж дивизию! Я готова залезть на крышу этого проклятого дома. Осматриваюсь в поисках лестницы и замечаю, что за мной наблюдают.

Из-за угла сарая на меня смотрят наглые жёлтые глаза. Этого ещё не хватало!

Существо коричневого цвета с бородой и рожками неторопливо жуёт травинку и оценивает меня с нескрываемым презрением.

Фух… это всего лишь коза. Только вот она направляется прямиком к крыльцу, где я оставила свою дорогую дизайнерскую сумку.

— А ну, пошла отсюда! — кричу я.

Коза останавливается, смотрит на меня, потом на сумку, и, кажется, в её взгляде читается вопрос: «Ты это мне?». Она делает ещё шаг и принимается с интересом обнюхивать кожаный ремешок.

— Эй! Брысь! Это Майкл Корс! Он стоит больше, чем вся твоя козья жизнь! — ковыляю к ней по грязи, утопая каблуками в жирном, чавкающем чернозёме, который с жадностью впивается в красную лаковую кожу.

Коза, ничуть не смутившись, пробует ремешок на зуб.

— Ах ты ж!.. — теряю остатки самообладания и бросаюсь к ней.

Начинается абсурдная коррида. Я, размахивая руками, пытаюсь отогнать животное. Коза, ловко уворачиваясь, делает вид, что убегает, но тут же возвращается, норовя боднуть меня или снова вцепиться в сумку. В какой-то момент я поскальзываюсь. Шпилька издаёт характерный хруст, окончательно застревая в земле, и я, потеряв равновесие, плюхаюсь на пятую точку прямо в лужу.

Чернозём с удовольствием поглощает моё достоинство вместе с остатками туфли. Одна красная шпилька остаётся торчать из грязи, как нелепый памятник моему городскому фиаско. Сижу в луже, грязная, униженная и... побеждённая козой.

— Ёшкин кот, да что ж ты за недоразумение такое городское! — резкий и властный голос, как удар кнута, заставляет меня вздрогнуть.

У забора, разделяющего мой участок и соседский, стоит невысокая, жилистая старуха в цветастом платке и телогрейке. Лицо в морщинах, как печёное яблоко, но глаза ярко-голубые, острые, пронзающие насквозь. Она опирается на калитку и смотрит на меня так, будто я самое нелепое существо, которое она видела со времён царя Гороха. Баба Зина?

— Дуська, а ну иди сюда, поганка! — кричит она козе.

Коза по кличке Дуська, услышав хозяйку, теряет ко мне всякий интерес, издаёт победное «ме-е-е» и трусцой бежит к забору.

Старуха открывает калитку и входит в мой двор. Подходит, останавливается надо мной, сидящей в луже.

— Валькина внучка? Света, ты что ли?

— Я, — пищу, пытаясь отлепить мокрые джинсы от… всего.

— А я Климу, что тебя вытащил, говорила, не наша это машина, городская. Фифа какая-то приехала, — она обводит меня взглядом с головы до ног, задерживаясь на одинокой туфле, торчащей из грязи. — И угадала ведь. В туфлях она вышла! Ты бы ещё вечернее платье надела кур кормить.

Жар снова обжигает щёки.

— Я не собиралась… Оно само так получилось! — начинаю оправдываться.

— Само у нас только крапива растёт, — рубит она. — А в остальном голова нужна. Валька-то, покойница, хваткая была, а в тебе, видать, вся порода на туфли эти ушла.

Соседка протягивает мне сухую, узловатую руку.

— Вставай, горе луковое. Простудишь себе всё, что ещё не простудила.

Хватаюсь за её руку. Она оказывается неожиданно сильной И Одним рывком ставит меня на ноги.

— Спасибо, Зинаида Павловна.

— Да ладно, — машет она рукой. — Дом-то открыла? Холодно, небось? Печку топить умеешь?

— Нет, — честно признаюсь.

— Ясно-понятно, — вздыхает она с таким видом, будто я только что призналась в неумении дышать. — Деревянная. Ладно, сейчас покажу. А ты это… — она снова окидывает меня критическим взглядом, — переоденься во что-нибудь человеческое. И сапоги мои старые возьми в сенях, резиновые, утонешь, но лучше, чем в этих… гвоздиках.

Она разворачивается и решительно направляется к дому, а я плетусь за ней, грязная, мокрая и окончательно раздавленная.

И в этот самый момент, в апогее моего унижения, я слышу знакомое дизельное рычание.

Трактор.

Тракторист, как уже выяснилось, Клим медленно катит трактор по дороге мимо моего дома, и, конечно, не может не заметить нашу процессию: я, облепленная грязью, словно болотная кикимора, послушно плетусь за Зинаидой Павловной, чьё презрение ощутимо даже в воздухе. Сбоку нас сопровождает Дуська, коза с наглой мордой победительницы, которая, кажется, только что выиграла этот раунд жизни.

Я жду знакомого взгляда, полного холодного осуждения, и приподнятой брови, готовой выразить всё его недовольство, но вместо этого замечаю, как уголок его рта дергается сначала один раз, затем второй, и постепенно складывается в едва заметную, сдержанную, но совершенно отчетливую ухмылку, словно он не просто смотрит, а с откровенной иронией наслаждается происходящим.

Наши глаза встречаются на долю секунды. В его тёмных омутах пляшут смешинки. Жар пробегает по коже, несмотря на мокрые джинсы и апрельский холод.

И в этот момент я понимаю две вещи.

Первая: я его ненавижу.

Вторая: заставить этого человека улыбнуться куда более амбициозная задача, чем поднять KPI на двести процентов.

Трактор уезжает, а я остаюсь стоять посреди двора, и впервые за последние сутки внутри шевелится что-то, кроме стыда и отчаяния... азарт.

СВЕТА

— Что встала, как памятник собственному фиаско? — Зинаида Павловна выдёргивает меня из ступора. — Идём, печь покажу. А то околеешь тут до утра, и придётся Климу тебя ещё раз вытаскивать, только уже не из грязи, а из дома. Ногами вперёд.

Перспектива так себе. Соглашаюсь без слов и, стараясь не смотреть на ухмыляющуюся козу, ковыляю за ней в дом.

Внутри, под её чутким руководством, я знакомлюсь с главным агрегатом моего нового жилища. Печь возвышается у стены, огромная, белёная, с чугунными кольцами и заслонкой. Смотрит на меня, как на личного врага. Зинаида Павловна, сыпля терминами вроде «вьюшка» и «поддувало», пытается впихнуть в мою городскую голову вековую мудрость. Я послушно поддакиваю, делая вид, что понимаю, хотя единственное, что мне ясно: если я сейчас не запишу всё на диктофон, через минуту забуду.

— Поняла? — спрашивает она, закончив лекцию.

— Записано, подчёркнуто, принято к сведению, — бормочу я.

Кажется, проще запустить рекламную кампанию с нулевым бюджетом, чем растопить эту чугунную крепость.

— То-то же, — хмыкает она, не обманувшись ни на секунду. — А теперь главный вопрос. Жрать-то поди охота?

Живот, услышав знакомое слово, издаёт громкий и жалобный стон, настолько отчаянный, что даже Дуська за забором, кажется, сочувственно блеет. В Москве я могла одним звонком заказать суши, пиццу или модный боул с киноа. Здесь мой единственный провиант состоит из полупустой пачки диетических хлебцев в сумке, которые сейчас кажутся насмешкой над самой идеей еды.

— Есть немного, — признаюсь, отводя глаза.

— Немного у неё! — Зинаида Павловна всплескивает руками. — Вон, одна щека другую догоняет. Иди к Климу. У него и яйца, и молоко, и хлеб Матрёна печёт ему персонально. Может, и тебе кусок отломит. Если заслужишь.

Мамочки мои. Снова к нему. К ходячему укору всему моему существованию. Но голод не тётка, а суровый и прагматичный менеджер проектов. И сейчас мой главный проект называется «Выжить до завтра».

— А где он живёт, этот… Клим? — спрашиваю, пока мы идём к баб Зине, где я надеваю в сенях старые резиновые сапоги. Они на два размера больше, и ноги в них болтаются, как карандаши в стакане.

— Там, где порядок, — коротко отвечает старуха, указывая в конец улицы. — Его дом от твоего отличишь, даже если ослепнешь.

Она не соврала. Ферма Клима оказывается полной противоположностью моему запущенному участку: крепкий дом, обшитый сайдингом, ровный забор, аккуратные постройки, где ни одна травинка не смеет выбиться из общего строя. Его двор выглядит как образцовая презентация для инвестора, а мой напоминает черновик, который забыли удалить.

Сам хозяин обнаруживается у поленницы.

И я замираю посреди дорожки, будто налетела на стеклянную стену.

Он снял свою клетчатую рубашку и остался в одной выцветшей серой майке, которая прилипла к спине мокрыми пятнами. Рубит дрова под солнцем, клонящимся к закату, и каждый луч прорисовывает линии его фигуры с безжалостной четкостью. Широкие плечи напрягаются в такт взмахам топора, мышцы перекатываются под кожей, словно живые существа, готовые вырваться наружу. Капля пота медленно скатывается по его затылку и исчезает под воротом майки, оставляя влажный след на загорелой коже.

Лёгкие отказываются работать, горло сдавливает невидимая наждачка, а собственные руки вдруг становятся неуместными и лишними, словно я забыла, для чего они нужны.

Никакое фото из фитнес-блога с идеальным освещением и фотошопом не могло сравниться с этой первобытной, неприкрытой силой. Его тело создано настоящим трудом, а не тренажёрным залом, и топор с глухим, сочным звуком входит в полено, раскалывая его надвое одним движением. На руках Клима, даже на таком расстоянии, заметны тёмные разводы мазута или земли, и каждая мышца играет под загорелой кожей с отточенной точностью механизма.

Внутри, ниже солнечного сплетения, просыпается тягучий жар, который с голодом не имеет ничего общего, абсолютно неуместный и совершенно неуправляемый.

Он замечает меня, только когда заканчивает с поленом. Выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже смазанную полосу. Берёт с пенька рубашку и неспешно накидывает на плечи, даже не пытаясь застегнуть. Полы распахнуты, и майка под ними обрисовывает каждый изгиб его торса.

Кто-нибудь, вызовите полицию.

— Опять ты, — констатирует он вместо приветствия. — Что, уже сломала что-нибудь?

— Здравствуйте, — выдавливаю я, и жар заливает лицо до корней волос. — Я не ломала. Пока. Мне… Зинаида Павловна сказала, что у вас можно… еды попросить. Яйца. Я деньги переведу, когда до связи доберусь.

Климентий смотрит на меня долго, изучающе. Я стою под его взглядом, как под прожектором. Городская фифа в нелепых сапогах пришла клянчить еду.

— Яйца в курятнике, — наконец говорит он и указывает на длинный сарай. — Бери, сколько унесёшь. Если Прохор позволит.

Прохор? Что ещё за Прохор? Охранник? Собака?

— Спасибо, — бормочу я и, ободрённая, направляюсь к курятнику.

Дверь сарая открывается со скрипом, и внутри меня встречает густая смесь запахов старого дерева, пыльного сена и чего-то откровенно животного. Куры, заслышав мои шаги, начинают встревоженно кудахтать, словно обсуждают мою дерзость, а в дальнем углу, в гнёздах из соломы, белеют мои драгоценные трофеи. Яйца. Моё спасение от голодной смерти.

Осторожно, на цыпочках, двигаюсь к цели. Руки уже тянутся к первому, ещё тёплому яйцу.

— Ку-ка-ре-КУУУУ! — крик обрушивается настолько близко и грозно, что я подпрыгиваю, едва не ударяясь головой о низкую балку.

Из тени, как император, выходящий на арену, появляется он. Я так понимаю, Прохор — огромный, рыжий, с переливающимся изумрудной зеленью хвостом и гребнем, налитым кровью. Он больше, чем просто петух. Воплощение пернатой тирании, диктатор курятника. Маленькие злые жёлтые глазки прожигают меня насквозь, будто я лично убила всех его предков и теперь пришла за остальным.

Прохор расправляет крылья, взъерошивает перья на шее и делает шаг в мою сторону. Потом второй.

— Кыш, — неуверенно шепчу.

Петух в ответ издаёт утробное клокотание и делает резкий выпад, целясь клювом в мои резиновые сапоги. Я отскакиваю.

— Так, птичка, давай договоримся, — перехожу на деловой тон. — Мне нужно три, ну, может, четыре яйца для омлета. Тебе жалко, что ли? Я заплачу!

Прохор, очевидно, предпочитает другую валюту. Он снова бросается в атаку, и я понимаю, что переговоры провалены. Выдёргиваю из угла первое, что попадается под руку. Старый веник.

— Я предупреждала!

Начинается сражение, достойное голливудского блокбастера. Я, вооружённая веником, размахиваю им, пытаясь отогнать пернатого агрессора. Прохор, с ловкостью ниндзя, уворачивается от моих неуклюжих ударов и контратакует, взлетая и целясь клювом в самые неожиданные места. Перья летят во все стороны. Куры в панике мечутся по сараю, создавая какофонию истеричного кудахтанья.

— Да что ж ты за демон! — воплю, отступая к выходу.

Срываю с гвоздя эмалированный тазик и выставляю его перед собой щитом. Прохор с размаху бьётся об него, и по курятнику разносится гулкий звон, от которого закладывает уши. Петух на мгновение замирает, ошарашенный собственной неудачей.

Пользуюсь моментом. Делаю отчаянный бросок к гнезду, сгребаю три яйца и прижимаю их к груди, как величайшее сокровище.

Победа близка!

Но на обратном пути нога цепляется за какую-то коряжистую палку. Ноги в огромных сапогах заплетаются. Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но законы физики неумолимы.

Яйца взлетают в воздух. Описывают красивую, почти поэтичную дугу. И шмякаются на пол, превращаясь в жёлто-белую лужицу с острыми осколками скорлупы.

Прохор издаёт торжествующий клич, от которого дрожат стропила.

Стратегическое отступление!

Вываливаюсь из курятника. Грязная, растрёпанная, с веником в одной руке и бесполезным тазиком в другой. Побеждённая птицей.

Клим стоит там же, у поленницы, прислонившись к ней плечом и скрестив руки на груди. Он не смеётся, что было бы милосердием, а просто смотрит на меня своим спокойным, оценивающим взглядом, в котором читается вся глубина моего позорного падения.

Прохожу мимо него без единого слова, возвращаюсь на свой участок и плюхаюсь на ступеньки крыльца.

Всё, сил больше нет.

Голодная, грязная, униженная козой, а теперь ещё и петухом. Солнце почти село, и вместе с ним угасли мои последние надежды на цивилизацию. Обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.

В Москве сейчас зажигаются огни. Люди сидят в ресторанах, пьют вино, смеются. Листают ленты в телефонах. Строят планы на выходные. А я сижу в тверской глуши, пахну курятником и оплакиваю свою несложившуюся яичницу.

По щеке медленно ползёт слеза. Одна, Но очень горькая.

Время теряет свои очертания. Сумерки сгущаются, окутывая деревню сизой дымкой. Холод пробирается под худи, забирается в огромные резиновые сапоги, ложится на плечи. Я уже готова сдаться и пойти в дом замерзать окончательно, как у калитки мелькает силуэт.

В наступившей темноте я не сразу узнаю Клима.

Он не подходит близко. Не говорит ни слова. Просто ставит на нижнюю ступеньку плетёную корзинку, мгновение мешкает, будто собираясь заговорить, но передумывает. Разворачивается и так же бесшумно уходит, растворяясь в темноте.

Несколько минут я сижу не двигаясь. Смотрю на корзинку, как на неразорвавшуюся бомбу. Насмешка? Компенсация за моральный ущерб?

Любопытство наконец пересиливает страх и осторожность, и я медленно спускаюсь со ступенек, присаживаюсь на корточки и заглядываю внутрь загадочного ящика.

На чистой белой салфетке лежит половина буханки ржаного хлеба с тёмной корочкой в глубоких трещинах, щедро посыпанной мукой. От неё всё ещё исходит едва уловимый жар и густой, насыщенный аромат с кислинкой настоящего деревенского теста, от которого слюна мгновенно наполняет рот. Рядом примостилась стеклянная бутылка с молоком, под крышкой которой отстоялись густые жёлтые сливки, а дюжина идеальных коричневых яиц аккуратно улеглась в мягких углублениях салфетки.

Ни одно не разбито.

Пальцы сами тянутся к хлебу, и я отламываю горбушку. Корочка хрустит под пальцами, мякиш пружинит, а живое ласковое тепло буханки согревает замёрзшие руки, проникает под кожу и разливается по ладоням теплой волной.

Откусываю кусочек и чувствую, как вкус заполняет рот солёной, чуть кисловатой живостью. Настоящий хлеб, от которого мурашки по коже.

Где-то под рёбрами надламывается последняя перегородка. Но на сей раз без боли и унижения. Просто волна поднимается от груди, накрывает горло, подступает к глазам. Смывает обиду, злость и жалость к себе.

Нелюдимый, саркастичный мужлан, пещерный человек с вечно хмурым лицом только что накормил меня без нравоучений и упрёков, просто оставил корзинку и ушёл. поднимаю голову, смотрю в ту сторону, куда он исчез, и тут же на затылке вспыхивает ощущение чужого взгляда, внимательного и колючего.

Глаза скользят по тёмным домам напротив, пока не находят источник света в окне кирпичного здания, где, судя по вывеске, располагается фельдшерский пункт. В жёлтом прямоугольнике окна застыл неподвижный и настороженный женский силуэт и я точно знаю, что она смотрит не на звёзды, а прямо сюда.

Она смотрит на меня и на корзинку в моих руках, и между лопаток проскальзывает озноб, который совершенно не связан с вечерней прохладой.

Ну и каша заваривается…

СВЕТА

Силуэт в окне медпункта не двигается, застыв тёмным пятном на фоне жёлтого света, но я чувствую, как чужой взгляд впивается мне в затылок, почти осязаемый, как тепло свежего хлеба в руках. В нём нет праздного любопытства, только холодная оценка и сканирование, словно соперница определяет уровень угрозы, а корзинка с деревенскими сокровищами в моих руках, очевидно, повышает его до критического.

— Ну и каша, — бормочу себе под нос, крепче сжимая плетёную ручку.

Внутри дома, пропитанного пылью и застарелым одиночеством, аромат свежеиспечённого хлеба кажется актом творения. Ставлю корзинку на стол с осторожностью, словно священный артефакт.

Ужин проходит в благоговейной тишине. Я отламываю горбушку, макаю её в густое, холодное молоко. Вкус взрывается на языке — ярче и насыщеннее любого ресторанного десерта. Сытость приходит не только в живот. Она растекается по телу тёплой, ленивой волной, разглаживая нервы, натянутые до предела последние двое суток. Впервые за эти бесконечные дни ком в горле, мешавший дышать с самого утра второго апреля, наконец-то рассасывается, оставляя после себя странное, непривычное тепло.

Сон наваливается внезапно, сбивая с ног с наглостью петуха Прохора. Сознание выключается прежде, чем я успеваю коснуться горы подушек на панцирной кровати. В густой темноте нет места ни позорному корпоративу, ни Антону, ни тысячам ядовитых комментариев. Только дизельное топливо и тёплый хлеб.

Утро встречает меня глухой, ватной тишиной и холодом, который за ночь, кажется, стал ещё более плотным и осязаемым. Мороз пробрался под худи, впиваясь в кожу мелкими иголками. Первое, что осознаёт проснувшееся сознание — нестерпимое, всепоглощающее желание. Нет, не то, о котором можно подумать. Желание горячего душа.

Мне необходимо смыть с себя остатки вчерашней грязи, курятник и липкий, въевшийся стыд. Не прихоть — производственная необходимость. Внутренний менеджер уже рисует в голове проект под названием «Операция "Чистая Света"» с жёстким дедлайном в один час.

В каморке за кухней стоит заляпанный ржавыми потёками старый советский бойлер, эмаль которого потрескалась, словно земля в засуху, и смотрит он на меня с укором старого сотрудника, которого сто лет не повышали, а теперь требуют работать сверхурочно.

— Ну, давай, родной, не подведи, — шепчу, поглаживая его ледяной бок.

Нахожу на корпусе тумблер, который, судя по стёртой надписи, отвечает за включение. Щёлкаю.

Бойлер отзывается. Сначала долгим, протяжным стоном, будто его разбудили в самый сладкий момент сна. Потом внутри начинает клокотать, булькать и перекатываться. Звук такой, будто в его железных недрах стая голубей пытается утопить кошку. Агрегат вибрирует, сотрясаясь всем своим ржавым телом. Отступаю на шаг, готовая в любой момент нырнуть под стол.

Внезапный предсмертный хрип обрывается глухим ударом, а наступившую тишину нарушает лишь тонкая струйка сизого дыма, которая выползает из щели у основания корпуса, неся с собой отвратительный душок горелой проводки и несбывшихся надежд.

Проект «Чистая Света» только что сгорел на старте, не дойдя даже до этапа планирования рисков.

Выхожу в кухню и осматриваюсь. В углу стоит оцинкованное ведро. Рядом эмалированный ковш. Картина, которая рисуется в моём воображении, ужасна. Я, синяя от холода, поливаю себя ледяной водой из колодца. От одной мысли зубы начинают отбивать чечётку.

Нет, категорически нет. Моя гордость, конечно, готова стерпеть поражение от козы, пережить тактическое отступление от петуха и выдержать снисходительные взгляды всей деревни, но мыться из ковшика в двадцать первом веке будет означать полную и безоговорочную капитуляцию.

Мне, Светлане Пышной, топ-менеджеру по KPI и королеве дедлайнов, снова придётся идти и просить помощи именно у него.

Мои сборы напоминают подготовку к выходу в открытый космос, поэтому я натягиваю джинсы, тёплый свитер и резиновые сапоги Зинаиды Павловны, которые уже почти сроднились с моими ногами. Треснувшее зеркало отражает потрёпанную версию меня с нелепым пучком на голове и синевой под глазами. Срочно нужна помада, ярко-красная, мой боевой раскрас. Если уж идти сдаваться, то делать это нужно красиво.

Дорога к ферме Клима кажется короче. Или я иду быстрее, подгоняемая перспективой ледяного душа.

Застаю его там же, где и вчера, но на этот раз он не один. Рядом с ним, склонившись над какой-то чудовищно грязной и сложной железякой, стоит ещё один парень. Рыжий, конопатый, с торчащими вихрами и такой широкой, мальчишеской улыбкой, что, кажется, она не сходит с его лица, даже когда он спит. Он одет в вытянутый свитер и джинсы с дырками, явно не дизайнерскими. На шее болтаются наушники.

— …и тогда я ему говорю: «Ты пойми, за вертикальной интеграцией будущее! Мы можем свой сайт запустить, онлайн-заказы принимать! Молоко, творог, сыр! Да мы эту "ВкусВилл" за пояс заткнём!» А он что? — рыжий взмахивает испачканной в мазуте рукой. — Он говорит: «Ясно-понятно». И всё!

Клим молча затягивает какой-то болт, его лицо непроницаемо.

— Доброе утро, — выпаливаю неестественно громко, нарушая утреннюю тишину.

Оба оборачиваются. Клим медленно, с тяжёлым вздохом, будто моё появление — ещё одно испытание, ниспосланное ему вселенной. А вот рыжий… Его лицо озаряется таким неподдельным любопытством, будто он увидел НЛО.

— Опаньки! А вот и муза местного отшельника! — выпаливает он и тут же ловит такой взгляд от Клима, что воздух вокруг него, кажется, холодеет на пару градусов. — Пашка, — он протягивает мне руку, не обращая внимания на друга, и я, помедлив, пожимаю её. Его ладонь тёплая и шершавая, как кошачий язык.

— Света, — представляюсь я.

— Знаем, знаем, — подмигивает он. — Вся деревня гудит, что городская приехала. В красных туфлях козу гоняла.

Щёки вспыхивают. Новости здесь распространяются быстрее, чем вирусное видео.

— У меня… техническая неполадка, — начинаю, стараясь придать голосу деловой тон. — С системой горячего водоснабжения. В доме номер семь.

Пашка смотрит на меня с восхищением.

— Ты слышал, Клим? «Система горячего водоснабжения»! Не «вода не греется», а целая система! Вот это уровень!

Клим откладывает гаечный ключ и выпрямляется во весь свой исполинский рост.

— Инструкцию читать не пробовали, городские? — голос скрипит, как несмазанные петли.

— Пробовала! — вру напропалую. — Там всё на древне-шумерском. Я даже гуглить пыталась! Но… сети нет.

В его глазах проскальзывает что-то похожее на сочувствие. Или просто отражение облаков. Он тяжело вздыхает — словно на его плечах лежит вся тяжесть этого мира, и половину составляю я.

— Пойдём, — бросает он и, не оборачиваясь, направляется к выходу со двора.

Пашка провожает меня сияющим взглядом.

— Вы идите, идите! Я тут закончу! А вы… если что, зовите! Вдвоём-то веселее… чинить!

Я почти бегом догоняю Клима. Он идёт быстро, широкими шагами, и я семеню сзади, утопая в огромных сапогах, чувствуя себя глупым, неуклюжим пингвином рядом с полярным медведем.

Каморка, в которой живёт и, судя по всему, умер мой бойлер, оказывается крошечной для нас двоих. Клим заходит первым, и комната тут же уменьшается вдвое. Он заполняет собой всё пространство.

— Ну, показывай пациента, — говорит, подходя к бойлеру.

Он осматривает его со всех сторон, легонько стучит по корпусу, как врач, простукивающий грудную клетку. Присаживается на корточки, заглядывает под него. Я стою рядом, боясь дышать. От него пахнет железом, машинным маслом и настоящим мужиком. Осталось слюну пустить, Света!

— Да, — наконец произносит он, поднимаясь. — Похоже, ТЭН сгорел окончательно.

ТЭН. Знакомое слово. Кажется, из физики за восьмой класс.

— И что… всё? — пищу я. — Только ковшик?

Клим фыркает коротко и почти беззвучно, а в дрогнувших на мгновение губах проскальзывает не привычная издёвка, а усталое веселье.

— Есть один способ, — говорит он. — Тут аварийный клапан. Можно попробовать давление стравить и перезапустить, но это на один раз. И то... как повезёт.

— Люблю рисковать, — заявляю с отчаянием камикадзе.

— Я заметил, — сухо отвечает он. — Смотри сюда.

Клим делает шаг в мою сторону. Пространство каморки сжимается до размеров спичечного коробка, в котором нам двоим слишком тесно. Инстинктивно вжимаюсь спиной в холодную, шершавую стену, но отступать некуда. Он встаёт позади, окутывая меня жаром своего тела, словно я оказалась в радиусе действия включенного обогревателя.

— Вот этот вентиль, — голос рокочет у самого моего уха, заставляя волоски на шее встать дыбом. — Поворачивай плавно.

Протягиваю руку, которая ощущается чужой и совершенно деревянной, и его огромная, горячая, пахнущая металлом и ветром ладонь тут же накрывает мои пальцы. Лёгкие мгновенно забывают, как работать, ведь от прикосновения его грубой, словно наждак, кожи внизу живота зарождается тягучая, пугающая пульсация. Замираю, боясь шевельнуться, пока его дыхание щекочет макушку, а само его присутствие заставляет колени предательски подгибаться.

Мы стоим так, в крошечной, пыльной каморке. Он позади меня, я в кольце его рук. Ощущаю только тепло его ладони, запах машинного масла и стук моего сердца. Божечки, что же это такое делается-то...

— Вот так… медленно… — шепчет он, и мы вместе начинаем поворачивать злосчастный вентиль.

Голова пустая. Все аналитические способности и менеджерская хватка испарились, оставив после себя только гудящую пустоту и одно-единственное ощущение: я пропала...

— Клим, ты её чинить учишь или обнимаешь?!

СВЕТЛАНА

Звонкий и едкий голос Пашки, врывается в нашу тесную каморку, словно шаровая молния.

— Клим, ты её чинить учишь или обнимаешь?

Замираю. Воздух, которого и так было мало, кончается совсем. Горячая и шершавая ладонь Клима застывает на моей руке, но не отдёргивается. Его грудь, прижатая к моей спине, на мгновение напрягается, и под серой футболкой перекатываются твёрдые мышцы.

— Паш, — в голосе Клима рокочет низкая угроза, как от приближающейся грозы. — А не пойти бы тебе… трактор проверить?

Он отстраняется медленно, неохотно, разрывая невидимое поле, которое успело образоваться между нами, и по моей спине тут же пробегает холодок от внезапной пустоты. Поворачиваюсь и вижу, как он испепеляет друга взглядом, но Пашка лишь сияет, прислонившись к дверному косяку и явно наслаждаясь моментом.

— Да я что? Я ничего. Просто волнуюсь. Вдруг вы тут до ночи чинить будете, а мне одному скучно, — он подмигивает мне, и я готова провалиться сквозь пол, который, к счастью, ещё держится.

Клим снова поворачивается к бойлеру, игнорируя друга.

— В общем, так, — его тон становится подчёркнуто деловым. — Клапан стравили. Должен включиться, но это временное решение. Нужен новый ТЭН.

— Где я его возьму? На почте закажу? Она тут есть вообще? — в моём голосе звенит отчаяние.

— В Верхних Оврагах. Магазин «Хозтовары». Может, и найдётся, райцентр всё ж.

Верхние Овраги. Звучит как название курорта для уставших от жизни гномов. Райцентр. Цивилизация. Связь!

— Мне нужно туда! — заявляю с решимостью человека, увидевшего оазис в пустыне. — Как добраться? Автобусы ходят? Единороги летают?

Пашка снова вклинивается в разговор.

— Автобус по вторникам и четвергам. Если дорогу не размыло. А сегодня, если мой внутренний календарь не врёт, среда. Твой единорог улетел вчера.

— Моя машина… — начинаю, но Клим меня перебивает.

— Твоя машина отсюда не выедет. Только если на вертолёте.

Полный и окончательный тупик. Я заперта в этой деревне, как Рапунцель в башне, только вместо принца у меня хмурый тракторист, а вместо длинных волос сломанный бойлер.

Клим смотрит на меня, потом на свои руки, испачканные в ржавчине, потом снова на меня. На его лице проносятся тени каких-то сложных внутренних вычислений.

— Ладно, — наконец произносит с таким видом, будто только что согласился пожертвовать почку незнакомому человеку. — Мне за соляркой. Собирайся. Через час у моего дома.

Он разворачивается и выходит, не дожидаясь ответа, оставив меня наедине с Пашкой и каруселью мыслей в голове.

— Ну, я же говорил, муза! — сияет Пашка. — Он ради меня за соляркой раз в месяц ездит, а ради тебя второй раз за неделю собрался. Это, между прочим, показатель!

Щёки вспыхивают. Неужели он… Нет, бред. Просто совпадение. Стратегическое планирование логистики. Не более.

Через час стою у его ворот, готовая к экспедиции. Мой походный набор состоит из резиновых сапог, списка покупок, где первым пунктом идёт «ТЭН для бойлера», а последним «шоколадка, большая, с орехами, иначе я умру». И, конечно, телефон, который я сжимаю в руке, как талисман.

Клим выводит из сарая своего зелёного монстра. Трактор «Михалыч» выглядит ещё более внушительно, чем в день нашего знакомства. Огромные колёса в засохшей грязи, кабина, похожая на аквариум, и грозный вид ветерана многих битв с бездорожьем.

— Залезай, — коротко бросает Клим, открывая узкую дверцу.

Залезть в кабину трактора оказывается отдельным видом акробатики. Ступеньки расположены так высоко, что приходится задирать ногу до ушей. Цепляюсь за поручень, подтягиваюсь, и в самый ответственный момент резиновый сапог соскальзывает.

Теряю равновесие и начинаю заваливаться назад, но сильная рука тут же твёрдо и уверенно подхватывает меня под пятую точку, и буквально заталкивает внутрь.

— Мамочки мои… — выдыхаю, плюхаясь на жёсткое сиденье.

Клим забирается следом. Моя каморка с бойлером по сравнению с этой кабиной была просторным бальным залом. Здесь не просто тесно, здесь опасно интимно. Он занимает собой всё пространство. Его плечо почти касается моего, а бедро, обтянутое грубой джинсой, находится в опасной близости от моего. Меня окутывает жар его тела.

Он поворачивает ключ. Мотор оживает с утробным рыком, и весь трактор начинает сотрясаться. Мощная дрожь проходит сквозь сиденье, пробирается по позвоночнику, заставляя всё внутри сжиматься в странном предвкушении.

Мы трогаемся. Дорога до Верхних Оврагов оказывается не дорогой, а направлением. Глубокие колеи, заполненные мутной водой, ухабы, на которых нас подбрасывает так, что я вцепляюсь в сиденье обеими руками. За окном проплывают серые стволы берёз, бескрайнее поле под свинцовым небом. Всё это создаёт чувство полной оторванности от привычного мира.

— Нормально? — спрашивает Клим, не отрывая взгляда от дороги.

— Просто восторг, — отвечаю сквозь зубы, пытаясь удержать внутренние органы на своих местах. — Лучше, чем аттракционы в парке. И дешевле.

Климентий снова фыркает. Кажется, это его версия смеха.

На очередном ухабе трактор сильно трясёт, и я по инерции заваливаюсь в его сторону, утыкаясь носом в его плечо. Оно твёрдое, как камень, и пахнет ветром и соляркой. Замираю на секунду, вдыхая этот запах, и отстраняюсь, как ошпаренная.

— Прости.

— Держись, — бурчит он.

Но держаться не за что. На следующем повороте я снова прижимаюсь к нему, и моя рука скользит по его бедру. Ткань джинсов грубая, но под ней угадываются твёрдые, как сталь, мышцы. Отдёргиваю руку, будто обожглась.

Клим молчит. Только на скулах упрямо ходят желваки, выдавая напряжение.

— В Москве работала? — вдруг спрашивает, нарушая молчание.

— Работала, — подтверждаю. — В маркетинговом агентстве.

— Что делала?

— Командовала, — отвечаю честно. — Составляла планы, переносила сроки. Занималась важными и совершенно бесполезными в реальном мире вещами.

Он кивает, будто понял что-то важное.

— Зачем приехала? Отпуск?

— Побег от цивилизации, — выпаливаю первое, что приходит в голову. — Устала от города, от сети. Решила побыть наедине с природой.

Наглая, беспросветная ложь, но признаться ему в том, что я ходячий мем, сбежавший от позора, я не могу.

— Ясно-понятно, — говорит он, и в его голосе мне чудится насмешка. — А телефон тогда зачем в руке сжимаешь?

Его слова бьют точно в цель, и я опускаю взгляд на собственный айфон, в который и правда вцепилась так, будто он спасательный круг посреди этого деревенского океана. Спешно прячу бесполезный кусок пластика в карман.

— Привычка, — бормочу.

Трактор снова подпрыгивает, и на этот раз моя ладонь ложится прямо на рычаг коробки передач, как раз в тот момент, когда он собирается переключить скорость. Его большая, горячая рука накрывает мою.

Рёв мотора отходит на задний план. Пульс сбивается с ритма. Остаётся только его рука на моей и вибрация рычага. Я ощущаю каждый загрубевший мозоль на его ладони, каждую линию, каждое сухожилие. Он не убирает руку. И я не убираю.

Мы едем так несколько секунд, которые кажутся вечностью. Боюсь поднять на него глаза, боюсь увидеть там насмешку или раздражение. Но когда я всё-таки решаюсь, то встречаю его взгляд. Тёмный, глубокий, как омут.

Клим очень медленно отводит взгляд и возвращает его на дорогу. Его рука так же неспешно переключает скорость и соскальзывает с моей ладони. Трактор дёргается, продолжая путь.

А я сижу, как громом поражённая, и на моей коже всё ещё горит фантомное тепло его прикосновения.

СВЕТЛАНА

Остаток пути до Верхних Оврагов мы преодолеваем в наэлектризованном молчании. Напряжение в кабине такое плотное, что хоть ложкой черпай и на хлеб намазывай. Я вжимаюсь в сиденье, а на коже ладони до сих пор горит фантомное тепло его прикосновения. Взгляд скользит по окну, по проплывающим мимо унылым пейзажам, но перед глазами стоит только одно: его рука, накрывающая мою.

Клим не произносит ни слова. Он снова превращается в гранитную статую, сосредоточенную на дороге, и лишь упрямо сведённые челюсти выдают, что он тоже не в нирване. Что это было? Случайность? Неловкий момент, который он уже забыл? Или…

Света, стоп. Нужно стратегическое отступление и перегруппировка сил. Это просто поездка за ТЭНом. И шоколадкой. Обязательно нужно помнить о шоколадке.

Верхние Овраги встречают нас асфальтом. После часа тряски по грунтовке ровная поверхность под колёсами ощущается как чудо господне. Наш зелёный левиафан с грохотом паркуется у главной достопримечательности посёлка — магазина «Пятёрочка». Стеклянные двери с наклейками «АКЦИЯ!» выглядят порталом в другую вселенную.

— Я быстро, — говорит Клим. — За соляркой и обратно. Справишься?

Справлюсь ли я в «Пятёрочке»? Милый, я в таких местах могу выжить во время зомби-апокалипсиса, имея в кармане только бонусную карту.

— Не впервой, — отвечаю, стараясь выглядеть невозмутимо.

Он уходит, а я выпрыгиваю из кабины, чувствуя себя космонавтом, ступившим на незнакомую планету. Автоматические двери с шипением разъезжаются передо мной, и я вдыхаю божественный, священный запах цивилизации: смесь бытовой химии, дешёвой выпечки и кондиционера.

Беру корзинку и медленно бреду вдоль полок, как по залам музея. Голова, делавшая за последние сутки выбор между «есть яйца» и «не есть яйца», испытывает системный сбой. Йогурты! Двадцать семь видов йогуртов! С бифидобактериями! Для комфортного пищеварения! Йогурт, который обещает сделать меня такой же счастливой, как та женщина на упаковке. Хочется лечь на холодный пол молочного отдела и разрыдаться от всего этого изобилия йогуртового рынка Верхних Оврагов.

И тут происходит второе чудо, мой телефон начинает издавать тилинькающие звуки падающих уведомлений. Достаю его из кармана. Робко, неуверенно, но на дисплее всё-таки горит значок 4G. Слабый, одно деление, но он есть. Руки сами, без участия сознания, открывают список контактов, игнорируя сообщения.

Проект «Я жива и в относительном порядке». Этап первый: успокоить маму. Прячусь между стеллажом с кошачьим кормом и бытовой химией. Запах «Вискаса» и хлорки — мой новый парфюм.

Одна палочка сети мигает, как кардиограмма пациента при смерти.

— Светочка! Живая! — её голос в трубке такой громкий, что я отшатываюсь. — Я тебе с первого апреля звоню, у меня уже все нервы кончились! У тебя что, трагедия? Ты где?

— Мам, привет, всё нормально, — тараторю я. — Я просто… в отпуске. Спонтанном. Цифровой детокс.

— Какой ещё детокс? Ты в секту попала? Света, если тебя держат в заложниках, скажи кодовое слово! «Борщ»!

— Мама, борщ. Я не в… [шипение]… секте!

— Ты с мужиком?! — вопит мама. — Он хоть неженатый? С квартирой?

— Нет, мам, он не… [пропадает связь]… такой! — кричу в трубку.

— О господи! — причитает мама. — Ты шапку носишь? Ночи холодные! А то потом будешь лечиться, а у тебя даже мужика нормального нет, чтобы тебе чай с малиной принёс!

Нормальный мужик, судя по всему, который мог бы принести чай или яйца с молоком, как раз сейчас заправляет свой трактор соляркой.

— Ношу, мам. И шапку, и валенки. Не волнуйся. Я позвоню, как только снова будет связь. Целую!

Сбрасываю звонок одним резким движением пальца, и сердце начинает колотиться так, словно я только что пробежала марафон. Теперь второй раунд с Виктором Петровичем, моим начальником, который наверняка уже видел это видео и готовит для меня персональную казнь.

— Пышная? Какого чёрта? — его баритон не предвещает ничего хорошего.

— Виктор Петрович, добрый день. Я хотела предупредить, что беру несколько дней за свой счёт.

— За свой счёт? Ты календарь видела? У нас отчётность на носу! Лощинский тут один за всех отдувается, из себя весь такой благородный, а ты где прохлаждаешься?

Лощинский, Антон, который сейчас отдувается... Ага... Волна тошноты накрывает меня, когда я осознаю весь масштаб предательства.

— У меня форс-мажор, Виктор Петрович. Семейные обстоятельства.

— Какие ещё обстоятельства? Умер кто?

— Почти, — вырывается у меня. — Моё душевное равновесие. Я… мне нужно перезагрузиться.

— Прорывы у тебя, Пышная, в другом месте. Журналисты уже достали! Ладно. Три дня. В понедельник чтобы была в офисе как штык. Иначе твой прорыв будет на бирже труда. Поняла?

— Поняла, — пищу я и отключаюсь.

Опираюсь на стеллаж. Итак, у меня есть три дня, чтобы превратиться из забитой деревенской дурочки обратно в топ-менеджера. Рука сама тянется к иконке соцсети. Просто на секундочку.

И лучше бы я этого не делала.

Первое, что попадается на глаза — пост Антона: на фото он красивый и задумчивый, в дорогом пиджаке смотрит куда-то вдаль из окна офиса, а под фотографией разливается настоящая ода лицемерному благородству.

«Друзья, в последнее время в сети много грязи и негатива… Важно помнить: хайп проходит, а человечность остаётся. Давайте будем добрее…»

Голова раскалывается так, будто её зажали в тиски и медленно поворачивают рукоятку, каждый оборот которой отдаётся пульсирующей болью в висках. Бросаю в корзинку шоколадку и пачку самого дешёвого чая, а на кассе расплачиваюсь, пока реальность плывёт перед глазами и мысли путаются в липкую кашу. Мне срочно нужны таблетки от головы, иначе я просто не доберусь до дома.

Клим ещё не вернулся. Через дорогу от «Пятёрочки» светится зелёный крест аптеки. То, что доктор прописал.

Внутри пахнет валерьянкой и больничной чистотой. У прилавка стоит женщина, спиной ко мне. Её фигура — само совершенство: стройная, подтянутая, в хорошо сидящих джинсах и кашемировой водолазке. Тёмные волосы собраны в безупречный, тугой хвост. Даже стоя в очереди в районной аптеке, она выглядит так, будто сошла с обложки журнала о здоровом образе жизни.

Когда она поворачивается, наши взгляды встречаются. Её лицо с правильными чертами, высокими скулами и тёмными, спокойными глазами. Красива холодной, «фарфоровой» красотой. На её губах появляется вежливая, но абсолютно безжизненная улыбка.

— Здравствуйте, — спокойный, мелодичный голос, но от него веет холодом. — Что-то случилось?

Это мне? Видимо, мой вид и правда оставляет желать лучшего.

— Здравствуйте. Мне что-нибудь от головной боли. Самое сильное, что у вас есть, — прошу, заглядывая к фармацевту в глаза.

Дамочка ЗОЖ не уходит. Остаётся стоять рядом, с лёгким любопытством разглядывая меня. Её взгляд скользит по моим резиновым сапогам, по растрёпанному пучку, по синякам под глазами, а потом на её губах появляется тень понимания.

— Вы, должно быть, новая соседка Зинаиды? Из Москвы? — спрашивает она. — Я Марина. Мы почти соседи в Нижних Закоулках.

Марина протягивает мне тонкую руку с идеальным нюдовым маникюром. Я неуклюже пожимаю её, пряча свою ладонь с обломанным ногтем.

— Света, — представляюсь я.

— Очень приятно, — её улыбка становится чуть шире, но теплее от этого не делается. — Голова болит? Акклиматизация. Здесь воздух другой, давление. Не все сразу привыкают. Особенно городские.

«Особенно городские». Звучит как диагноз.

Фармацевт протягивает мне пачку «Цитрамона». Я уже тянусь за кошельком, но Марина мягко останавливает мою руку.

— Не нужно. У меня есть кое-что получше. Вот, возьмите. Успокоительное на травах. Нервы надо беречь, они не железные. Особенно когда столько всего наваливается. Переезды, перемены…

Она протягивает мне пачку, выставляя меня перед самой собой не просто больной, а истеричкой. Каждое её слово — маленький укол, завёрнутый в вату фальшивой заботы. «Акклиматизация», «давление», «нервы». Полный набор пассивно-агрессивного бинго.

Стою, как мышь перед коброй, и молча смотрю на протянутую коробочку.

— Марина, — раздаётся за спиной низкий, рокочущий голос, и я вздрагиваю.

Дверь аптеки даже не скрипнула, когда он вошёл, словно материализовался из воздуха. Климентий стоит в дверях, тёмный, как грозовая туча, и головная боль, которая только что разрывала мне череп, внезапно отступает, потому что теперь в ушах стучит мой собственный пульс. Он слышал всё, что я говорила Марине.

Марина на мгновение замирает, и её фарфоровая улыбка даёт трещину.

— Клим, здравствуй. А мы тут как раз познакомились. У Светланы голова болит, я ей помочь хотела.

Клим делает шаг вперёд, и это не просто движение, а надвигающаяся сила природы. От него пахнет морозом, соляркой и той самой уверенностью, которой мне так не хватает, а затем он мягко, но настойчиво отодвигает меня в сторону и встаёт между мной и Мариной, загораживая меня своей широкой спиной так, что за ней становится безопасно, словно за каменной стеной.

Он смотрит на Марину. Не просто смотрит — во взгляде, который он на неё бросает, холод арктической зимы. Взгляд, который говорит: «Ещё одно слово, и я тебя тут в асфальт закатаю».

— От головы, — он указывает на полку за её спиной. — Вон ту пачку. В бумажке. И воды.

Марина поджимает губы, но молча убирает свои травки обратно в сумку. Клим бросает на прилавок несколько мятых купюр.

— Ей твои чаи не нужны, — тихо, но в голосе столько стали, что можно топор точить.

Клим берёт со стойки коробочку с таблетками, разворачивается, и его рука находит мою. Его пальцы смыкаются, словно раскалённые тиски. Они не причиняют боли, но в хвате такая первобытная собственническая сила, что у меня подгибаются колени.

И, не говоря больше ни слова, он просто тянет меня за собой. Выводит из этой ядовитой атмосферы на свежий, холодный воздух.

Мы стоим на крыльце аптеки. Его рука всё ещё сжимает мою. Смотрю на наши сцепленные пальцы: его большая, тёмная, в мозолях и царапинах, и моя — бледная, с остатками городского маникюра.

— Пей таблетку, и за ТЭНом пойдём.

СВЕТА

— Пей таблетку, и за ТЭНом пойдём, — вырывает меня из ступора.

Голова сама качается в согласии, как у китайского болванчика. Он разжимает пальцы, и внезапная, почти болезненная пустота обжигает мою кожу. Клим откручивает крышку на бутылке с водой, и протягивает мне.

Мой внутренний менеджер, отвечавший за планирование, контроль и поддержание имиджа, только что подал в отставку, оставив на столе записку: «Дальше ты сама. Удачи, она тебе понадобится».

Молча беру таблетку, запиваю водой и решительно направляюсь к магазину с выцветшей вывеской «Хозтовары». Если уж падать в омут с головой, то хотя бы с горячей водой.

Магазин «Хозтовары» оказывается филиалом деревенского беспорядка. Пахнет резиной, олифой и чем-то неуловимо советским. На пыльных полках в художественном беспорядке лежат гвозди россыпью, мотки бечёвки, замки размером с мою голову и чугунные сковородки, которыми, кажется, можно отбиться от медведя.

Клим уверенно проходит вглубь, к прилавку, за которым сидит усатый мужчина в синем халате, читающий газету.

— Дмитрич, здорово. ТЭН на аристоновский бойлер, сотка, есть?

Мужчина отрывается от газеты, смеривает Клима взглядом, потом переводит его на меня, задерживаясь на моих резиновых сапогах с видом эксперта по сельской моде.

— На сотку… Глянуть надо. Тебе какой? Медный, нержавейка? С гайкой, с фланцем?

Стою и понимаю, что из всех этих слов я знаю только предлог «с». Клим же, не задумываясь, начинает перечислять какие-то цифры, диаметры и типы креплений, говорит на языке, которого я не понимаю, но в котором он владеет абсолютной властью. Он знает, как устроен мир, где вещи чинятся вместо того, чтобы отправляться на помойку, где важен результат, а красивые презентации никого не волнуют.

Пока они обсуждают преимущества итальянских прокладок над китайскими, отступаю к полке с садовым инвентарём. Взгляд цепляется за маленькие пакетики с семенами. «Бархатцы. Оранжевое чудо», «Астры. Королевский размер», «Укроп. Аллигатор». На картинках — идеальные, неправдоподобно яркие цветы и сочная зелень. Вспоминаю заросший крапивой палисадник у бабушкиного дома.

Что, если?..

Тоненькая, как паутинка, мысль мелькает и тут же пропадает, смытая волной реальности. Какой сад, Света? У тебя петух в личных врагах, а ты о бархатцах мечтаешь.

Клим возвращается, держа в руках заветную деталь. Он молча протягивает её мне. Принимаю ТЭН, как эстафетную палочку.

Обратная дорога начинается под аккомпанемент сгущающихся сумерек. Небо наливается тяжёлой синевой, а по горизонту расползается лиловый синяк. Ветер крепчает, раскачивая верхушки берёз, и первые, тяжёлые, как монеты, капли дождя с глухим стуком падают на лобовое стекло трактора.

Через пять минут ливень обрушивается стеной, дворники мечутся из стороны в сторону, но не справляются с потоками воды. Мир за пределами кабины превращается в размытое серое месиво, а дорога, и без того едва проходимая, раскисает окончательно. Трактор ревёт и буксует, его колёса вязнут в жирной грязи, машину заносит то влево, то вправо, и Клим вцепляется в руль так, что мышцы на его руках напрягаются до предела. Сейчас он больше не гранитная статуя, а живой человек, борющийся со стихией.

Вспышка молнии на секунду выхватывает из темноты его лицо: сосредоточенное, суровое, с каплями пота на висках. И в этот момент он кажется мне самым настоящим и прекрасным мужчиной на свете.

На очередном повороте трактор дёргается и встаёт, беспомощно вращая колёсами.

— Ёкарный бабай, — выдыхает Клим.

Он пытается раскачать машину, но трактор только глубже зарывается в грязь. Грохочет так, что закладывает уши.

— И что теперь? — кричу, перекрывая шум дождя. — Будем ждать, пока вырастут жабры?

Клим всматривается в стену дождя. Ещё одна вспышка молнии, и я вижу тёмный силуэт на краю поля.

— Там сарай, — говорит он. — Переждём. Дальше ехать — самоубийство.

Он глушит мотор. Рёв стихает, и остаётся только барабанный бой дождя по крыше кабины. После грохота наступившая тишина кажется неестественной, интимной.

— Идти метров сто. Промокнем. Готова?

— Я уже мысленно в гидрокостюме, — пытаюсь шутить, но голос дрожит.

Мой герой открывает дверь, и в кабину врывается шквал ветра и воды.

— Давай! Быстро!

Выскакиваю из трактора прямо в ледяную жижу. Ноги тут же вязнут. Клим спрыгивает следом, хватает меня за руку, и мы бежим. Точнее, отчаянно боремся с ветром, дождём и грязью, которая чавкает под ногами, пытаясь затянуть в свои объятия. Вода заливает глаза, волосы липнут ко лбу, одежда мгновенно становится тяжёлой и холодной. Спотыкаюсь, но его рука держит мёртвой хваткой, не давая упасть.

Старый, бревенчатый сарай с просевшей крышей возникает из пелены дождя, как призрак. Клим одним рывком распахивает тяжёлую, скрипучую дверь, и мы вваливаемся внутрь, задыхаясь.

Он захлопывает дверь, отсекая бурю. Мы стоим в полумраке, оглушённые. С нас ручьями стекает вода. Пытаюсь отдышаться, но лёгкие горят. В нос ударяет густой, дурманящий запах сухого сена, пыли и старого дерева.

— Жива? — его голос эхом разносится под высокими сводами.

— Вполне, — отвечаю, отжимая край свитера. — Мой стилист в восторге от образа «утопленница-стайл». Очень актуально в этом сезоне.

Он фыркает, и я поднимаю на него глаза, различая в полумраке лишь блеск его взгляда и мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Капля срывается с кончика его носа и падает на футболку, которая так облепила мощный торс, что не оставляет никакого простора для воображения. Сглатываю, пытаясь прогнать из головы навязчивую строчку из какой-то дурацкой песни про мокрую футболку. Кажется, пора завязывать с поп-культурой.

— Наверху суше, — говорит он, кивая на шаткую деревянную лестницу, ведущую в темноту чердака. — Полезай.

— Я похожа на человека, который лазает по таким лестницам? Она же развалится подо мной.

— Не развалится, — подходит и дёргает одну из перекладин. — Крепкая. Ещё внуков переживёт. Давай, я подстрахую.

Подхожу к лестнице с опаской. Ставлю ногу на первую ступеньку. Дерево скрипит, но держит. Медленно, цепляясь за перекладины холодными, непослушными пальцами, начинаю подъём. Каждый шаг даётся с трудом. Мои джинсы намокли и стали тяжелее чугунной сковородки из хозмага.

— Выше, — командует снизу.

Чувствую его присутствие за спиной. А потом ощущаю его руки. Большие, тёплые ладони ложатся мне на бёдра, чуть ниже талии. Его пальцы уверенно обхватывают изгибы, и я замираю, вцепившись в перекладину.

Мамочки мои…

Прикосновение намеренное, твёрдое, уверенное, и он не просто страхует меня, а слегка подталкивает вверх, и от этого простого жеста по всему телу разливается такой жар, что кажется, мокрая одежда на мне сейчас зашипит и высохнет.

— Давай, не виси, — его голос доносится прямо у меня за спиной, и я ощущаю его дыхание сквозь мокрую ткань свитера.

Собрав волю в кулак, карабкаюсь дальше, отчаянно пытаясь не думать о том, где именно сейчас находятся его руки. Добравшись до верха, переваливаюсь через край и падаю в мягкое, душистое сено. Оно колется сквозь мокрую одежду, но колкость приятная. Лежу, раскинув руки, и пытаюсь восстановить дыхание и самообладание. Клим легко взлетает по лестнице и садится рядом.

Мы на сеновале. Огромное пространство, забитое доверху сухой травой. Сквозь щели в крыше пробиваются всполохи молний, на мгновение освещая пляшущие в воздухе пылинки. Шум дождя здесь глуше, он убаюкивает, создаёт ощущение кокона, отрезанного от всего мира. Пахнет летом, полем и ещё... вечностью, наверное.

Лежим молча, слушая грозу. С меня всё ещё течёт вода, и я начинаю дрожать от холода.

— Держи, — Клим стягивает через голову свою фланелевую рубашку, которую он накинул поверх футболки.

На мгновение, когда он поднимает руки, его серая футболка задирается, и я вижу полоску загорелой кожи над поясом джинсов, рельеф мышц пресса. Невольно сглатываю, ловлю себя на том, что пялюсь.

— Не надо, ты сам…

— Надо, — отрезает он. — У меня организм закалённый, а ты завтра свалишься с воспалением лёгких. Кто мне тогда будет про системы водоснабжения рассказывать?

В его голосе нет привычной язвительности. Только усталая забота. Сажусь и позволяю накинуть рубашку себе на плечи. Она огромная, ещё тёплая от его тела и пахнет им. Дождём, свежестью после грозы, чем-то неуловимо-дымным и мускусом. Кутаюсь в неё, как в кокон, вдыхая этот запах, и дрожь понемногу утихает.

— Спасибо, — шепчу. — И… за аптеку тоже.

Он молчит, глядя в темноту.

— Зачем ты это сделал? — не выдерживаю я. — Так на неё посмотрел… будто она враг народа.

Клим пожимает плечами.

— Не люблю, когда людей в неловкое положение ставят. Особенно когда им и так несладко.

Значит, он заметил всё и понял.

— А почему ты здесь? — спрашиваю тихо, сама удивляясь своей смелости. — Ты мог бы… уехать в город... с твоими-то руками и головой.

Клим долго молчит. Дождь стучит по крыше, отбивая ритм.

— Отец эту ферму построил, — наконец говорит он, и голос его становится глуше. — Своими руками из ничего. Я мелкий был, помню, как мы с ним фундамент под этот сарай копали. Он меня учил всему. Как землю чувствовать, как по небу погоду читать… Потом он сильно заболел. Я из Твери вернулся. Думал, на пару месяцев, а остался навсегда.

Вспышка молнии освещает его профиль. Скулы заострились, взгляд устремлён куда-то в прошлое.

— Он умер три года назад, — Клим кивает куда-то в сторону. — Сказал, хочет сеном подышать. Я ушёл в дом за чаем, вернулся, а он уже… Так и сидел, улыбался. Будто уснул. Как я после этого уеду? Брошу всё? Он же в каждом гвозде, в каждом камне.

Молчу, потрясённая тем, как вся его напускная грубость и немногословность оказались лишь защитной оболочкой, под которой скрывалась простая и огромная история любви и долга.

— А ты? — вдруг спрашивает, поворачиваясь ко мне. В полумраке я чувствую его взгляд на себе. — Какая у тебя история, городская? От чего на самом деле сбежала? Не от цивилизации ведь.

Его вопрос бьёт под дых.

— От позора, — выдыхаю. — От унижения. От того, что в один прекрасный день я проснулась и поняла: вся моя жизнь, карьера, всё, что я строила, превратилось в смешной и злой мем в интернете.

Отлично, Света. Просто великолепно. Мало того, что ты сидишь на сеновале, мокрая, как мышь, и пахнешь, как луговая собачка, так ты ещё и решила устроить этому брутальному фермеру сеанс психотерапии, рассказывая о своих интернет-неудачах. Да он сейчас решит, что я совсем ку-ку. Ещё немного, и я начну жаловаться ему на ПМС и плохой вай-фай.

Но история льётся сама, я не могу её остановить. Рассказываю про корпоратив, танец со шваброй, про Антона, про миллионы просмотров и тысячи комментариев, которые превратили меня в мем за одну ночь. Говорю о том, как всю жизнь пыталась доказать миру, что я больше чем просто тело: знания, таланты, достижения имеют значение, а размер одежды здесь вообще ни при чём. И как в один миг всё рухнуло, словно карточный домик, и я снова стала для всех просто «Пышной Светой», которую можно обсуждать, высмеивать и делать вирусным контентом.

Когда замолкаю, в сарае повисает пронзительная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Мне кажется, я только что разделась догола. И мне страшно поднять на него глаза.

Клим молчит, не говорит мне привычных «я понимаю» или «всё будет хорошо», просто молчит, и я чувствую, как он двигается ближе.

— Идиоты, — произносит хрипло.

Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. Он смотрит на меня без жалости, но с какой-то тёмной, злой нежностью, которая заставляет меня забыть, как дышать. Его взгляд медленно скользит по моему лицу, словно изучает каждую черту и эмоцию. Воздух вокруг сгущается так, что я готова задохнуться от напряжения.

Он медленно поднимает руку, и его пальцы, грубые, в царапинах и мозолях, осторожно, почти невесомо убирают с моей щеки прилипшую мокрую прядь волос, а когда большой палец касается моей кожи, она вспыхивает огнём.

— Я ведь помню тебя ещё рыжей девчонкой-подростком. Наблюдал за тобой изредка, когда ты приезжала к бабушке, ты светилась, как солнце... Как можно тебя обидеть?

Клим наклоняется медленно, давая мне время отстраниться, убежать, но я не двигаюсь, потому что не могу и не хочу. Его губы накрывают мои.

Поцелуй получается голодным, отчаянным, с привкусом дождя и сена. Он целует так, будто всю жизнь сдерживался, а теперь плотину прорвало. В этом поцелуе вся его нерастраченная нежность, затаённая ярость и одиночество.

И я отвечаю ему с той же силой, с тем же отчаянием, позволяя рукам обвиться вокруг его шеи, а пальцам зарыться в жёсткие мокрые волосы. Целую его, вкладывая в поцелуй всю свою боль, накопившуюся обиду и отчаянное желание быть понятой, принятой и желанной.

Маски сорваны, защита разбита вдребезги, и остались только двое людей, промокших до нитки, затерянных в грозовой ночи посреди бескрайнего русского поля, с губами, которые никак не могут оторваться друг от друга.

СВЕТА

Губы Клима отрываются от моих так же неохотно, как я отпускаю его шею. Гроза не ушла, а словно взяла передышку, чтобы с новыми силами обрушить на сарай потоки воды, и внезапная пауза между раскатами грома оглушает нас обоих. Мы словно вспоминаем, кто мы и где находимся: не на необитаемом острове, а в сарае посреди Тверской области, где я остаюсь ходячим интернет-мемом, а он фермером, который пахнет дождём и чем-то таким настоящим, от чего кружится голова.

Он отстраняется, и его тёмный и глубокий взгляд всё ещё держит меня в плену. Мой внутренний отдел по связям с общественностью, отвечавший за поддержание имиджа и контроль над ситуацией, только что сгорел дотла, оставив после себя лишь кучку пепла и записку: «Разбирайся сама, умница».

— Дождь и не думает стихать, — голос Клима хриплый, и от этой хрипоты что-то переворачивается внутри.

Он прав, и ливень снова барабанит по крыше с удвоенной силой, превращая возвращение к трактору в чистое самоубийство. Мы заперты вместе на сеновале после поцелуя, который снёс все мои предохранители.

Опускаюсь обратно в сено, потому что тело отказывается меня держать. С меня всё ещё течёт, и промозглая сырость пробирается под кожу. Зубы отбивают мелкую дробь. Кутаюсь в его фланелевую рубашку, но она уже тоже отсырела.

Клим садится рядом на том самом расстоянии, где я всё ещё ощущаю тепло его тела, но при этом соблюдается приличная дистанция. Он молча наблюдает, как меня трясёт, и на его лице читается настоящая борьба между врождённой сдержанностью и элементарным инстинктом не дать мне превратиться в ледышку прямо у него на глазах.

— Так дело не пойдёт. Замёрзнешь, — встаёт и начинает ворошить сено, создавая в углу некое подобие гнезда. Глубокого, защищённого со всех сторон.

— Что ты делаешь? Строишь нам вигвам? — пытаюсь пошутить, но зубы стучат так громко, что фраза выходит рваной.

— Лежбище. Ложись.

Смотрю на него, потом на сено. Голова лихорадочно перебирает варианты. Ни один из них не кажется приемлемым.

— Я… я не…

— Света, — произносит моё имя тихо, но по телу пробегает волна, не имеющая отношения к промокшей одежде. — У нас два варианта. Либо мы сидим по разным углам и к утру ты заработаешь воспаление лёгких, а я — чувство вины размером с этот сарай. Либо мы ложимся вместе и просто греем друг друга.

Клим сводит то, что между нами произошло, к банальной термодинамике, и это, как ни странно, работает лучше любых объяснений. Мой внутренний менеджер, получив рациональное, почти научное обоснование, робко поднимает голову из пепла и начинает структурировать информацию по привычным полочкам: выживание, тепло, эффективное использование ресурсов в экстремальных условиях. План есть план, даже если этот план включает в себя сон в объятиях мужчины, который смотрит на меня так, словно я какая-то редкая разновидность городского вредителя.

Соглашаюсь кивком. Медленно, словно в замедленной съёмке, переползаю в устроенное им гнездо и зарываюсь в сено. Становится немного теплее, но дрожь не уходит. Клим ложится рядом, на спину, закинув руки за голову. Между нами — сантиметров двадцать сена и килотонна неловкости.

— Не помогает. Повернись на бок.

Подчиняюсь и ложусь спиной к нему, чувствую, как он придвигается ближе, и его большое и твёрдое тело прижимается к моей спине. Одна его рука ложится мне на талию, притягивая к себе, а другой он накрывает нас обоих охапкой сена.

Мамочки мои…

Меня накрывает волной его тепла, которое проникает сквозь мокрую одежду и прогоняет промозглую сырость. Я перестаю дрожать, зато теперь чувствую абсолютно всё: как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как его сердце бьётся мерно и оглушительно громко у меня за спиной. Жёсткие мышцы его бедра прижимаются к моему, а рука на моей талии кажется раскалённым металлом.

Мы лежим так, и только шум дождя да стук двух сердец нарушают покой. Я боюсь пошевелиться, потому что вся моя жизнь, все мои планы и карьера в маркетинге не готовили меня к такому моменту, когда я буду лежать в объятиях хмурого фермера в заброшенном сарае, и единственным моим желанием станет, чтобы эта ночь не кончалась никогда.

Не знаю, сколько проходит времени, но минуты смешиваются под монотонный шелест дождя, который постепенно стихает и превращается в тихое журчание капель с крыши. Проваливаюсь в дрёму, но даже во сне ощущаю его присутствие всеми фибрами души: смесь грозы, сена и чего-то неуловимо мужского окутывает меня, а его тепло становится моим единственным якорем в этом перевернутом с ног на голову мире.

Первое, что я осознаю, возвращаясь к реальности, мне невероятно тепло. Второе открытие приходит следом: подо мной что-то ритмично вибрирует, и пахнет вовсе не кондиционером для белья, а чем-то живым, настоящим. Грозой и землёй. Открываю глаза и с замиранием сердца понимаю, что эта мерная вибрация под моей щекой и есть грудная клетка Клима.

Я лежу на нём. Моя рука по-хозяйски покоится у него на животе, а моя щека упирается в его твёрдую грудь. Его рука всё так же обнимает меня, прижимая к себе даже во сне. Он спит, и его лицо кажется почти беззащитным. Расслабленные губы, чуть заметная щетина, тёмные ресницы на скулах…

Мир за пределами нашего сенного гнезда кажется нереальным, но у него есть дурная привычка врываться без стука.

Врывается он низким, нарастающим гулом, от которого вибрирует пол, и тело Клима под моей щекой мгновенно напрягается. Он распахивает глаза, в которых на секунду мелькает непонимание, сменяющееся осознанием. Он знает этот звук.

— КЛИМКА! ИТИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ТЫ ГДЕ ЗАСТРЯЛ?!

СВЕТА

— КЛИМКА! ИТИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ТЫ ГДЕ ЗАСТРЯЛ?! — голос пробивается сквозь рёв трактора. Холодная, липкая волна накатывает на меня. Мы смотрим друг на друга, и в его взгляде читается одно слово: «Попали».

Начинается операция «Спасайся, кто может» в условиях повышенной неловкости. Мы выпутываемся друг из друга, словно два сцепившихся в драке кота. Сено летит во все стороны. Я пытаюсь пригладить волосы, в которых застряла половина стога, и одновременно натянуть его фланелевую рубашку, которая за ночь распахнулась.

— Тихо! — Клим прикладывает палец к губам. Он подползает к краю сеновала и заглядывает в щель между досками. — Дед Захар приехал. Увидел трактор.

Отлично. Просто великолепно. Деревенский телеграф в лице деда Захара уже здесь. Через десять минут вся деревня будет знать не только то, что мы провели ночь вместе, но и то, что нас пришлось эвакуировать с помощью тяжёлой техники.

— Что делать? — пищу, пытаясь отряхнуть сено с джинсов. Бесполезно. Я выгляжу так, будто меня пожевала и выплюнула корова.

— Сиди здесь. Не дыши, — быстро натягивает футболку, проводит рукой по волосам и спускается по лестнице с таким видом, будто просто зашёл в сарай за косой.

Слышу, как скрипит дверь.

— Чего орёшь с утра, Матвеич? — Клим держится на удивление спокойно. Даже слишком.

— А чего ж не орать-то! Гляжу — «Михалыч» твой в поле ночует, как сирота безродный. Понял, завяз в раскисшей глине. Взял свой, приехал тянуть. Думал, утоп ты, что ли, в канаве. Сердце-то не железное, ядрёна вошь!

— Не утоп. Пережидал грозу, да заснул.

Замираю на сеновале, превратившись в слух. Каждое слово долетает до меня. Пульс бьётся так громко, что, кажется, его слышно на улице.

— Заснул? Прям тут, в сарае? Один? — в голосе деда Захара слышится недоверие.

— А с кем ещё? С медведями?

Пауза. Молюсь всем богам маркетинга, чтобы дед поверил и ушёл. Пыль от сена, которое мы только что разметали, щекочет нос, и я отчаянно морщусь, пытаясь подавить предательский позыв.

Не помогает.

— Апчхи! — не полноценный чих. Жалкий, писклявый звук, который издаёт котёнок. Но в утренней тишине сарая он гремит канонадой.

Замираю, и внизу тоже наступает гробовая тишина, словно все задержали дыхание вместе со мной.

— Климка… А это что за мышь у тебя там на сеновале пищит? — голос деда Захара становится тихим и вкрадчивым. Клим молчит. Я слышу, как он тяжело вздыхает. Этот вздох говорит мне больше, чем слова: «Финита ля комедия».

— Матвеич, иди домой, а?

— Не, ну ты погляди на него! Он меня домой отправляет! Я, может, помочь шёл, а он тут… с мышами хороводится! А ну, показывай, что за зверь!

Закрываю лицо руками. Полный и окончательный провал.

— Света. Спускайся, — устало и обречённо доносится снизу голос Клима.

Спускаюсь, словно застуканный на месте преступления кот. Пытаюсь сделать независимое лицо, но, кажется, у меня на щеке отпечатался узор его футболки, а из волос торчит соломинка антенной для связи с космосом. Дед Захар смотрит на меня так, будто я — главный приз в лотерее «Поймай городскую в стоге сена».

Он медленно обводит взглядом меня, растрёпанную, в сенной трухе, в мужской рубашке поверх мятой футболки, потом переводит взгляд на Клима, тоже помятого и явно не выспавшегося, и дед Захар смачно сплёвывает на землю.

— Так вот ты где, добрый молодец, застрял… Поня-а-атно. Не в грязи, значит, завяз, а в делах амурных. Весь в отца! Тот тоже вокруг своей Настёны круги нарезал, пока грозой в стогу не прижало.

Моё лицо полыхает. Кажется, если на меня сейчас плеснуть водой, я зашиплю.

— Мы… это… тут... пережидали, — лепечу, понимая всю абсурдность ситуации.

— Вижу, вижу, как пережидали. Плодотворно. Ну, любоваться-то на вас хорошо, а дело делать надо. Я трос прихватил. Цепляй своего «Михалыча», вытянем.

Они действуют слаженно, без лишних слов, и я стою посреди этого мужского мира тросов, сцепок и коротких команд как забытый реквизит на чужих съёмках. Двигатели взревывают, зелёный гигант выбирается из грязевого плена, и операция завершается с той деловой простотой, которая делает чудеса обыденностью.

— Ну, бывайте, голубки! А я, пожалуй, поеду… Галке в магазине расскажу, что тракторист нашёлся в целости и сохранности, — с этими словами он забирается в свой синий тракторок, машет нам рукой и, кряхтя, уезжает, оставляя за собой шлейф триумфа и дизельного выхлопа.

Мы с Климом остаёмся одни. Вокруг — только поля и тяжёлый воздух недосказанности.

— Садись, — коротко бросает, кивая на кабину «Михалыча».

Дорога до моего дома проходит в молчании, которое не в силах заглушить даже рёв трактора, который останавливается у моей калитки.

— Спасибо, — бормочу, не глядя на него, и тянусь к ручке двери.

— Стой, — его слова заставляют меня замереть. Поворачиваю голову. Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде нет ни насмешки, ни злости. Только какая-то тяжёлая усталость. — Бойлер починить надо.

Клим достаёт из-за сиденья небольшую картонную коробку и увесистый ящик с инструментами. Голова отказывается обрабатывать информацию. После всего, что произошло, он собирается чинить мой водонагреватель? Правда?

— Не надо, я… я потом…

— Надо, — открывает дверь кабины, отрезая возражения. — А то будешь мыться холодной водой. Пошли, — выходит первым, не оставляя мне выбора.

Плетусь за ним, словно приговорённая. В доме он сразу проходит в коморку, где стоит несчастный бойлер.

— Может, кофе? Или чаю? — предлагаю, просто чтобы заполнить пустоту.

Он оборачивается, и его брови медленно ползут вверх, пока он оглядывает меня с головы до ног. Невольно опускаю взгляд на себя: одежда помята и измазана, в волосах запутались соломинки, а лицо, судя по всему, выглядит так, будто я провела ночь в схватке с сеновалом и проиграла. На его лице тоже красуются разводы грязи, но почему-то на нём они выглядят как боевая раскраска, а на мне, наверное, как последствия катастрофы.

— Кофе? — переспрашивает с лёгкой иронией. — Сначала — дело. Иди сюда. Поможешь.

Помочь ему? Сомнительное предложение. Захожу в тесную коморку. Он уже стоит на коленях перед бойлером.

— Свети.

Включаю фонарик на телефоне и направляю луч на хитросплетение проводов. Его большие, сильные руки, которые вчера так уверенно лежали на моей талии, сейчас с удивительной ловкостью управляются с мелкими гайками. Не могу отвести взгляд.

— Ключ на двенадцать, — бросает он, не глядя на меня.

Я лихорадочно роюсь в его ящике. Двенадцать? Это который? Вытаскиваю первый попавшийся.

— Пятнадцать.

Вытаскиваю другой.

— Десять.

Клим на секунду замирает, закрывает глаза и медленно выдыхает через нос — человек, медитирующий, чтобы не сорваться.

— Света, двенадцать. Он между ними.

Мои скулы пылают, когда подаю ему нужный ключ, и наши пальцы на секунду соприкасаются, заставляя меня отдёрнуть руку молниеносно. Чтобы дотянуться до какой-то дальней гайки, он придвигается ближе, и я оказываюсь зажатой между стеной и его спиной в каком-то человеко-бойлерном сэндвиче. Его широкие плечи почти касаются моего подбородка, а я чувствую тепло его тела, машинное масло на коже и тот самый неуловимый аромат мужчины, который уже впитался в мою память.

— Готово, — наконец выпрямляется. — Открой воду.

Пулей вылетаю из коморки и поворачиваю вентиль. Слышится шипение, потом журчание. Клим щелкает тумблером, и на бойлере загорается красная лампочка.

— Греет. Через полчаса будет горячая.

Он собирает инструменты, и работа окончена. Сейчас он уйдёт, а что потом?

Провожаю его до калитки, где он ставит ящик на землю, и мы стоим друг напротив друга под тяжестью очередной неловкой паузы.

— Спасибо. И за… всё, — говорю искренне.

Клим кивает и смотрит на меня долго, изучающе, а потом делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. Его рука медленно поднимается, словно он хочет убрать с моей щеки несуществующую пылинку.

— Света… — тихо, интимно.

Внутри меня что-то замирает в ожидании удара, потому что сейчас, прямо сейчас он скажет...

— ИШЬ, ВОРКУЮТ ГОЛУБКИ! НЕ ИНАЧЕ, ГРОЗА НА ПОЛЬЗУ ПОШЛА! — голова бабы Зины, увенчанная цветастым платком, материализуется над забором. Её острый взгляд сверлит нас насквозь.

Рука Клима замирает в воздухе и неловко опускается. Он делает шаг назад. Я же краснею так, что, кажется, сейчас закиплю и испарюсь.

— Здрасьте, Зинаида Павловна, — бормочет Клим, хватая ящик с инструментами. — Я это… Светлане бойлер чинил. Всё, пойду я. Дела.

И он уходит быстрым шагом, не оборачиваясь.

Баба Зина провожает его взглядом, потом переводит его на меня. В её глазах — смесь ехидства, любопытства и чего-то похожего на одобрение.

— Ну-ну. Бойлер, значит. И как, починил? Душу твою девичью растревоженную?

Закрываю лицо руками, не зная, смеяться мне или плакать. Кажется, моя репутация в Нижних Закоулках только что получила статус «всё сложно».

КЛИМ

Разворачиваюсь молча и спиной чувствую два взгляда: один ехидный и всезнающий, как рентген, от Зинаиды Павловны, второй растерянный, испуганный, её, и этот второй жжёт сильнее крапивы, впиваясь под лопатки.

Направляю стопы к своему трактору, который так и остался стоять у её забора, и каждый шаг по вязкой, чавкающей грязи похож на попытку вырваться из липкой паутины. В ушах до сих пор звучит её писклявое «апчхи» и победный клич бабы Зины о голубках, тоже мне, ещё бы семечками покормила для полного комплекта, а я стоял, как нашкодивший школьник, которого застукали за курением за гаражами.

Идиот. А деду Захару зачем околесицу начал нести? Надо было прямо сказать: «Да, Матвеич, совершенно верно. Ночевали. Какие-то проблемы?». И посмотреть, как у него кепка-аэродром на затылок съедет от такой наглости. Но нет, я что-то пролепетал и сбежал, как последний пацан, которого застукали с девчонкой в сарае.

Запрыгиваю в кабину, где меня встречает привычный запах солярки от Михалыча. Мысли в голове мечутся, как перепуганное стадо, возвращая меня к ночи на сеновале, когда она прижималась ко мне тёплая, пахнущая дождём и чем-то сладким. Всю ночь пролежал, как на иголках, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое доверие, слушая, как она дышит, пока кожа на руке хранила тепло её щеки. А когда под утро она во сне устроила голову у меня на груди, решил, что сердце сейчас выпрыгнет и ускачет в поля, оставив меня пустым и счастливым одновременно.

И этот поцелуй. Я не должен был этого делать, не имел никакого права, но когда она рассказывала про свой интернет-позор, во мне вскипело что-то первобытное, и захотелось найти их всех и объяснить на простом, понятном языке, что так с женщинами не поступают. А потом я посмотрел на неё, растрёпанную, с блестящими от слёз глазами цвета грозового неба, и плотину прорвало окончательно.

Я агроном. Я знаю про засуху и эрозию почвы. Но никто не учил меня, что делать с эрозией здравого смысла, которая начинается, когда городская девчонка смотрит на тебя так, будто ты единственный в её рушащемся мире.

Поворачиваю ключ, и Михалыч отзывается с натужным кашлем, а потом взрывается знакомым рокотом. Включаю передачу, трактор трогается и оставляет за собой глубокие колеи в размокшей земле. В зеркале заднего вида её фигурка на крыльце становится всё меньше, словно рыжий воробей, который свалился мне на голову и теперь вьёт гнездо прямо в черепной коробке, выкидывая оттуда остатки здравого смысла.

Доезжаю до своего двора. Зорька, моя корова, лениво жуёт жвачку и смотрит на меня своими огромными, печальными глазами, будто спрашивая: «Ну что, хозяин, навоевался?».

Механически беру ведро и доильный аппарат, погружаясь в привычные движения, которые тело выполняет само собой. Струйки парного молока со звоном бьют о дно ведра, а я смотрю на свои руки, грубые и в мозолях, с въевшейся грязью под ногтями. Всего несколько часов назад те же самые пальцы касались её мягкой кожи, убирали прядь рыжих волос с её разгорячённого лица, и этот контраст бьёт наотмашь, словно кнутом по сердцу.

Молоко процежено, и я беру стеклянный кувшин с отбитым носиком, мамин ещё, наполняю его доверху. Единственное, что я умею делать по-настоящему: не говорить красивые слова, а просто принести что-то настоящее, тёплое, от себя. Пусть кувшин станет моим ответом на её растерянный утренний взгляд.

Иду к выходу, ноги сами несут меня обратно к её дому. В руке кувшин с молоком, словно знамя перемирия или капитуляции. Чёрт его разберёт, что из них.

И тут визг тормозов режет утреннюю тишину. Из-за поворота, разбрасывая комья грязи, вылетает блестящий чёрный BMW на московских номерах. Машина, которая стоит больше, чем вся моя ферма. Она тормозит ровно у её дома. Следом, едва не врезавшись, останавливается брендированный фургончик какого-то телеканала.

Вот он, её настоящий мир, который приехал за ней, шумный, наглый, фальшивый. А я стою посреди дороги, как истукан, в резиновых сапогах и с кувшином парного молока в руке. Хочется смеяться или выть одновременно: кому нужно моё молоко, когда ей привезли авокадо-смузи?

Двери распахиваются, и на пороге появляется целая делегация: парни в модных куртках, девица на каблуках. Они брезгливо оглядываются по сторонам, словно марсиане, случайно забредшие в курятник.

Она выходит на крыльцо и замирает на месте.

— Света! Мы тебя нашли! — кричит один из них. — #ПышнаяСвета в глуши! Бомба!

— Светик, мы тебя нашли! Мы так волновались! — верещит девица на каблуках. — Я привезла тебе смузи!

Молча разворачиваюсь. Внутри всё горит холодным огнём. Ощущение, что меня, дурака деревенского, обвели вокруг пальца. Она просто пережидала здесь бурю. А теперь за ней приехали. И она уедет.

К чёрту!

Моя цель — дровяник. Сюда я прихожу, когда нужно выбить дурь из головы. Выбираю самый тяжёлый колун. Он идеально ложится в ладонь.

Ставлю на колоду первое попавшееся полено, кривое и сучковатое, такое же, как мои мысли. Замахиваюсь и на выдохе опускаю топор.

ХРЯСЬ!

Лезвие с сочным звуком входит в дерево, и полено разлетается пополам. Мысли вертятся вокруг блестящего BMW, который так и стоит перед глазами. Беру следующее полено из кучи и ставлю на чурбак.

ХРЯСЬ!

За каблуки в деревенской грязи.

ХРЯСЬ!

За их фальшивые улыбки и смузи с авокадо.

Вхожу в ритм, и каждый замах перетекает в удар с отточенной точностью. Мышцы наливаются знакомой тяжестью, пот стекает по вискам солёными дорожками. Я уже не думаю, а просто действую, и каждый удар выбивает из меня дурь, ревность и обиду одновременно.

ХРЯСЬ!

За то, что она сейчас там, с ними.

ХРЯСЬ!

А последнее полено — за мой дурацкий кувшин с молоком, который до сих пор стоит на кухонном столе.

Когда последнее полено раскалывается, останавливаюсь, тяжело дыша. Вокруг меня целая гора наколотых дров. Результат моего безмолвного монолога.

Опираюсь на топор и перевожу дух, бросая взгляд в сторону её дома. Чёрная машина и белый фургон всё ещё стоят там, словно нарыв на здоровом теле деревни.

Так просто они не уйдут.

Уедет она или останется — пока не знаю, но одно понимаю точно: просто так я её не отдам. Они ещё не поняли, в чьём лесу решили собирать шишки.

Вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и забрасываю колун на плечо. В отличие от них, я на своей территории.

Мой взгляд цепляется за Михалыча, который мирно стоит у сарая, а потом переводится на дорогу, где блестящий BMW уже начинает потихоньку тонуть в весенней распутице...

СВЕТА

Тяжёлый вздох бабы Зины за спиной ложится на плечи приговором без права обжалования. Впереди Клим удаляется широкими, злыми шагами, и его спина превращается в сплошной, налитый гранитом упрёк. Я остаюсь одна на своём крыльце, словно на необитаемом острове посреди океана деревенской молвы.

Ветер треплет слишком большую для меня рубашку, разнося запах сена и его кожи, и от этого становится только хуже. Хочется провалиться сквозь землю. Или хотя бы в погреб, к бабушкиным соленьям. Там темно, прохладно и пахнет укропом, а не позором.

Именно в этот момент, когда я веду внутренний трибунал над собственной персоной (обвинение требует пожизненного заключения в курятнике, защита робко предлагает смягчающие обстоятельства в виде грозы), из-за поворота доносится звук, совершенно чуждый этому миру.

Меня будит не рёв «Михалыча», не блеяние коз и даже не боевой клич Прохора, а визг дорогих тормозов, который врезается в деревенское утро.

Из-за поворота, разбрасывая веером комья жирной грязи, вылетает блестящий чёрный BMW X5. Он выглядит здесь так же уместно, как смокинг на сенокосе.

Машина, которая стоит больше, чем вся эта улица вместе с её покосившимися заборами, петухами и моей подмоченной репутацией. Она с трудом тормозит ровно у моего дома, и её начищенный бок тут же покрывается грязными брызгами, словно Нижние Закоулки мстят за вторжение. Земля здесь умеет постоять за себя.

Следом, едва не врезавшись в задний бампер, останавливается белый брендированный фургончик с логотипом нашего агентства «БРИФ». Буквы сияют на солнце так нагло, будто имеют на это право.

Мой настоящий мир приехал за мной во всей своей фальшивой красе.

Внутри всё холодеет. Ноги примерзают к доскам крыльца. Я встречаю их, стоя в мужской рубашке, пропахшей сеном, с остатками соломы в волосах, как деревенская дурочка из плохого анекдота. Того самого, который начинается со слов «Приезжает москвичка в деревню...»

Двери распахиваются, и на землю высыпается десант.

Первым — Стас, наш SMM-щик. Белоснежные кроссовки, зауженные брюки бежевого цвета, футболка с надписью «Content is King». Он делает один шаг и тут же с ужасом осматривает свою обувь, вступив в липкую грязь. Его лицо вытягивается так, будто он наступил не в чернозём, а в ядерные отходы.

За ним — Лерочка из креативного отдела. На таких тонких каблуках, что они мгновенно впиваются в землю, превращая её в самоходный аэратор для газона. С трагическим хрустом один каблук ломается, и Лерочка издаёт тонкий стон, от которого вздрагивает ворона на заборе.

— О боже, это же Прада! — всхлипывает, глядя на останки туфли.

Где-то в кронах каркает ворона, и в её голосе слышится что-то среднее между сочувствием и насмешкой.

— Света! Мы тебя нашли! — кричит Стас, театрально раскидывая руки, будто мы не виделись десять лет, а не пару дней. Из фургона вылезает оператор с камерой на плече и тут же наводит объектив на меня.

Камера! Они привезли камеру, и сейчас мысли в голове крутятся, как бельё в неисправной стиральной машине, быстро, бестолково и с подозрительным стуком какой-то явно сломавшейся детали.

Кто? Кто мог им сказать?

Мама? Нет, она сама не в курсе.

Подруги? Тоже вряд ли. Они бы сначала создали секретный чат «Спасение рядового Светы» и разработали план эвакуации, включающий три бутылки вина, психолога и, возможно, киллера для Антона. Но не сдали бы меня врагу.

Неужели…

Антон?

Но он даже предположить не мог, что существуют какие-то Нижние Закоулки. Для него Россия заканчивалась на МКАДе, а за ним начинается терра инкогнита, населённая медведями и бабушками в кокошниках. Он физически не способен запомнить название деревни, которое я может быть упоминала один раз, три года назад, на корпоративе.

Тогда…

— Светик, мы так волновались! — верещит Лерочка, ковыляя ко мне на одном каблуке. Её безупречный макияж уже начинает течь от деревенской влажности. — Я привезла тебе смузи!

Она протягивает мне пластиковый стакан с чем-то тошнотворно-зелёным, в котором плавают подозрительные волокна. Стакан потеет. На боку надпись: «Королева Детокса».

— Это с спирулиной и ростками пшеницы! Антиоксиданты! Ты же тут наверняка питаешься одной картошкой!

Стою и смотрю на них, как на инопланетян. Они улыбаются, машут, а я не ощущаю ничего, кроме огромной, тяжёлой пустоты и запаха их городского парфюма, который накрывает меня удушающей волной. После двух дней сосновой смолы, скошенной травы и дыма из печи баба Зины этот парфюм кажется химической атакой. Боевым отравляющим веществом класса «люкс».

Из-за соседского забора снова появляется голова бабы Зины в цветастом платке. Её глаза сужаются, оценивая диспозицию.

— Ишь, павлины приехали! — громко комментирует она, и её голос разносится по всей улице. — Перья-то в грязи не испачкайте! А то линька раньше времени начнётся!

Стас оборачивается на неё с таким видом, будто заговорила ворона.

— Это… местная? — шепчет он Лерочке достаточно громко, чтобы услышала вся деревня.

— Местная, — подтверждает баба Зина с опасной ласковостью. — Тутошняя. В отличие от некоторых. Козы мои, вон, тоже местные. Хочешь познакомлю? Дуська любит приезжих. Особенно их штаны.

Где-то за забором раздаётся заинтересованное блеяние.

— Как… — прочищаю горло. — Как вы меня нашли?

— О, это целая история! — щебечет Лерочка, не замечая, что её каблук окончательно погрузился в грязь и теперь она стоит, перекосившись, как Пизанская башня. — Мы же все с ума сходили! Тебя нет, телефон не отвечает, в соцсетях тишина… Ужас просто!

«Ужас» она произносит так, будто говорит о сломанном ногте, а не о человеческой трагедии.

— А потом какой-то аноним прислал нам твой адрес. Сказал, тебе нужна помощь. Что ты тут совсем одичала и срочно нужно спасение!

Аноним, помощь, одичала... Мои пальцы впиваются в перила крыльца, и ярость пронзает меня насквозь, придавая сил, выпрямляя спину и возвращая голос.

— Светик, а где тут у вас уборная? — продолжает Лерочка, оглядываясь. — Только не говори, что вон та деревянная будочка! С сердечком на двери! А то я свой детокс-чай выпила утром, три чашки, и теперь очень, очень надо…

— Туда, — баба Зина машет рукой в сторону своего участка. — Только Дуську не выпусти, а то она детокс-чай не пьёт, но последствия у неё те же.

— Сейчас мы такой контент организуем! — подхватывает Стас, не слушая. Он вытащил телефон и уже снимает окрестности, поворачиваясь вокруг своей оси, как заводная игрушка. — Представляешь заголовки? «Из грязи в князи… и обратно!» Нет, стоп. «Пышная Света: Деревенский детокс». Или лучше: «Когда звезда падает на землю». Мы уже и хэштег придумали: #Света_Перезагрузка! Ты представляешь, какой это будет охват?

Он произносит «охват» так, как другие люди произносят «любовь» или «счастье».

— Гениально, — повторяю, как эхо. Делаю шаг вперёд. Ноги в сапогах утопают в прохладной грязи у крыльца, и это ощущение отрезвляет. — Реалити-шоу «#ПышнаяСвета в глуши»? Бомба?

Стас расплывается в улыбке, не замечая моего тона.

— Ну да! Антон говорит, это может быть новый формат. Эко-контент сейчас в тренде. «Назад к корням», «Цифровой детокс», всё такое. Ты будешь доить коров в прямом эфире! Топить печь! Варить… ну, что тут варят? Самогон?

— Самогон, — подтверждает баба Зина. — Дед Захар варит. Первач — ослепнуть можно. В прямом смысле.

— Супер! — Стас записывает что-то в телефон. — Аутентичненько.

Делаю ещё один шаг вперёд, чавкая грязью.

— Убирайтесь.

Стас поднимает глаза от телефона.

— Что?

— Убирайтесь. Вон. Из моего дома. С моей земли. Вместе со своим смузи и своими хэштегами.

Улыбка медленно сползает с его лица.

— Свет, ты чего? Мы же помочь приехали! Мы тебе привезли сухой шампунь! И протеиновые батончики! И павер банк на двадцать тысяч миллиампер!

— Мне. Не нужна. Ваша. Помощь.

Каждое слово, как удар молота, который заколачивает очередной гвоздь в крышку гроба моей московской жизни.

— Но Антон сказал…

— АНТОН? — рычу так, что Лерочка, уже ковыляющая к «деревянной будочке», подпрыгивает на месте и роняет смузи. Зелёная жижа растекается по траве, и трава, кажется, вянет. — Антон?! Тот самый Антон, который слил видео с корпоратива? Тот Антон, который превратил мою жизнь в мем? Тот Антон, который сейчас, наверное, сидит в офисе и потирает свои потные ладошки, предвкушая новый «контент»?!

Стас бледнеет. Делает шаг назад. Пытается обойти лужу, поскальзывается и с громким шлепком садится прямо в грязь. Его бежевые брюки мгновенно становятся цвета мокрой земли. Футболка короля контента теперь выглядит иронично.

— Света, давай без истерики, — он пытается встать, скользит, падает снова. — Мы профессионалы и можем перевернуть нарратив. Сделать тебя героиней!

— Пошли. Вон.

— Но…

— ВОООН! — крик срывается на визг. — Пока мой сосед не решил помочь вам найти дорогу обратно! Его топор, знаете ли, отличный навигатор! А ещё у него трактор! Здоровый такой! Зелёный! Может переехать вашу машину, и никто даже не заметит!

Лерочка испуганно взвизгивает. Оператор опускает камеру. Стас, барахтаясь в грязи, как жук на спине, окончательно теряет остатки достоинства.

— Но, Света… Антон сказал…

— Передайте Антону, что я его тоже перезагружу. Лично. Вместе с его зубами и его карьерой. А теперь ВАЛИТЕ!

Они пятятся к машинам. Лерочка бросает попытки добраться до туалета и прыгает к фургону на одной ноге. Стас кое-как поднимается, оставляя на земле отпечаток своего тела — современное искусство в жанре «падение эго».

"Коллеги" спешно запрыгивают в машины. Моторы ревут. Колёса крутятся.

Но уехать не так-то просто.

BMW уже основательно увяз в той самой колее, которую оставил «Михалыч». Глубокой, жирной, коварной колее, в которой тонут надежды и городские внедорожники. Колёса беспомощно вращаются, разбрасывая грязь во все стороны и забрызгивая белый фургон. Фургон сдаёт назад и упирается бампером в столб.

— Газу! Газу давай! — орёт кто-то из машины.

Газ. Грязь. Рёв мотора. Никакого движения.

Баба Зина наблюдает за этим цирком, сложив руки на груди.

— Эх, жаль, Климка уехал, — говорит она с притворным сочувствием. — «Михалыч» бы их вытащил. За денежку малую. Или за большую. Как повезёт.

Не дожидаясь финала этой комедии, разворачиваюсь и бегу.

Бегу по деревне в мужской рубахе, как сумасшедшая из фильма ужасов. Не хватает только топора в руках и криков «Вот я вас!». Хотя… идея неплохая. Надо будет обсудить с бабой Зиной.

Грязь хлюпает под ногами. Ветер бьёт в лицо. Рубашка развевается за спиной, как плащ супергероя. Очень странного супергероя. Очень растрёпанного.

Адреналин несёт меня к мастерской Пашки, которая находится по соседству с Климом, единственному островку цивилизации на всю округу. Туда, где по моим ощущениям должен быть интернет. Где я смогу наконец сделать то, что должна была сделать сразу.

Врываюсь внутрь без стука, задыхаясь.

— Паша!

Он сидит, склонившись над разобранным ноутбуком, в наушниках, и его окружает творческий беспорядок из плат, проводов и отвёрток всех размеров. Рядом стоят три недопитые чашки с чаем, а на стене красуется плакат Илона Маска с подписью «Однажды и я», пока на мониторе мелькает какой-то код.

Увидев меня, Пашка срывает наушники с головы, и его глаза округляются.

— Света? Ты чего? За тобой медведь гнался? Или Прохор? Или…

— Хуже, — выдыхаю, хватаясь за дверной косяк. — Коллеги.

— Ох ты ж ёкарный бабай.

— Мне нужен твой интернет. Прямо сейчас.

Пашка окидывает взглядом моё лицо, мои босые ноги, рубашку Клима с узнаваемой заплаткой на локте, а потом встречается глазами с моими, где наверняка полыхает что-то такое, от чего умные люди отходят на безопасное расстояние. Его обычно весёлый взгляд становится серьёзными, потому что он всё понимает без слов.

— Садись, — никаких вопросов, никаких лекций, простое категоричное «садись», произнесённое тоном, который не терпит возражений.

Пашка разворачивает ко мне свой старый, но мощный компьютер, и в углу экрана горит заветный значок спутникового соединения — три полоски стабильной связи, окно в мир, который я так старательно избегала. Сажусь в его кресло, оно скрипит подо мной, а пальцы сами ложатся на привычную клавиатуру.

Открываю свой аккаунт, ввожу пароль и прохожу верификацию, жду, пока загрузится интерфейс. Руки предательски дрожат, а сердце колотится, словно пытается выпрыгнуть наружу и сбежать раньше меня.

Что я делаю?

Я сейчас уничтожу остатки своей карьеры. Меня вышвырнут с работы. Антон меня сожрёт, переварит и выплюнет в виде ещё одного мема.

А плевать!

Нажимаю кнопку «Начать прямой эфир», и в углу экрана загорается красный огонёк, маленький немигающий глаз, который смотрит на меня и транслирует миру то, что видит.

На экране появляется моё лицо без косметики, с растрёпанными волосами, в которых застряла солома. Глаза горят, в них плещется что-то среднее между яростью и безумием, а красные пятна на щеках выдают и бег, и злость, и всё то бешенство, которое накопилось за эти дни. Впервые за долгое время мне нравится то, что я вижу, потому что передо мной не мем и не «#ПышнаяСвета», а просто я.

На заднем плане — стена с плакатом SpaceX, связка лука на гвозде и чьи-то чертежи, похожие на схему вечного двигателя.

— Привет всем, — говорю в микрофон.

Голос не дрожит. Удивительно.

— Это я. Светлана Пышная. Да, та самая. Та, над которой вы смеялись последние дни. Та, чьё лицо было на каждом втором мемасике. Та, которая танцевала со шваброй так, будто это был последний танец в её жизни.

Пауза. Цифры онлайн-просмотров начинают расти. Десять человек. Двадцать. Пятьдесят.

— И знаете что? Вы были правы. Это было смешно до истерики. Я сама ржала. Потом, правда, плакала, но это уже детали.

Числа на экране продолжают расти. Сто человек. Двести. Комментарии начинают сыпаться:

«ОНА ЖИВА» «где ты???» «это правда деревня на фоне???» «лук топ»

— Я расскажу вам историю. Короткую. Про то, как обычная московская девушка — ну ладно, не совсем обычная, скажем так, девушка с выдающимися формами — решила расслабиться на корпоративе. Выпила шампанского и станцевала с подругой-шваброй.

Пятьсот человек. Семьсот.

— А потом кто-то снял это на видео, выложил в сеть и это стало вирусным быстрее, чем я успела протрезветь.

Пашка за моей спиной тихо присвистывает, глядя на счётчик.

— Я сбежала сюда, в эту деревню, которую когда-то любила больше всего на свете. К бабушке, которой больше нет, и к дому, который разваливается. К петуху-террористу по имени Прохор. К козе, которая пожевала сумку от Корса.

Тысяча человек. Тысяча пятьсот.

— И знаете, что я поняла? — делаю паузу, смотря прямо в камеру. — Что здесь, в этой глуши, без связи, без интернета, без маникюра — я наконец почувствовала себя живой. Настоящей. Не картинкой для ленты, не мемом, не набором хэштегов. Просто человеком.

Две тысячи.

— А ещё у меня для вас эксклюзив, — голос крепнет. Ярость, которую я копила всё это время, находит выход. — Хотите знать, кто автор того вирусного шедевра? Кто тот гений маркетинга, который решил, что унижение коллеги — это отличный контент-план? Кто тот человек, который снимал меня втихаря, а потом сливал видео с комментарием «смотрите, как жирная зажигает»?

Три тысячи. Комментарии взрываются:

«КТО???» «ИМЕНА!!!» «мы готовы» «берём вилы»

— Знакомьтесь. Антон Вадимович Лощинский. Да-да, тот самый красавчик с идеальной улыбкой из агентства «БРИФ». Специалист по диджитал-стратегиям. Большой профессионал. Ещё больший мудак. Правда, креативно?

В этот момент дверь мастерской распахивается с грохотом. На пороге — запыхавшийся Стас, всё ещё перепачканный грязью с головы до ног. Его белые кроссовки теперь цвета болотной жижи. Футболка порвана на плече. Волосы торчат в разные стороны, как у испуганного ёжика.

— Света, прекрати! — выпаливает, не замечая красного огонька на мониторе. — Ты рушишь нашу контент-стратегию! Это неаутентично! Мы же хотели показать твой рост, твой путь героя! Антон уже придумал концепцию! «Из офиса в огород: история преображения»! У нас даже спонсоры есть!

Улыбаюсь спокойной, коварной улыбкой, от которой Стас должен бы насторожиться, но он слишком занят своей речью.

— Вот, кстати, и один из участников спасательной экспедиции, — комментирую, кивая на камеру. — Познакомьтесь, это Стас. Стас, помаши ручкой в прямой эфир. Тебя сейчас смотрят…

Пашка подсказывает из-за плеча:

— Четыре тысячи двести.

— …четыре тысячи с лишним человек.

Стас смотрит на монитор. Потом на меня. Потом снова на монитор. Его лицо меняет цвет от землистого к белому и обратно.

— Ты… ты снимаешь?

— Нет, я просто люблю, когда на экране горит красный огонёк. Создаёт атмосферу.

— Но это же… это же… — он не успевает договорить.

В кадр входит рука.

Огромная, как медвежья лапа. Загорелая. С содранными костяшками и въевшимся под ногти машинным маслом. Рука человека, который привык работать, а не рассуждать о «контент-стратегиях».

Она молча, без единого слова, хватает Стаса за шкирку его модной (когда-то) футболки, приподнимает над полом, как нашкодившего котёнка, и выносит из кадра.

— Клим, ты его ити… — начинает Пашка и осекается, его глаза горят восторгом. — Не, ну ты видела? Ты это видела? Как мешок картошки! Как котёнка! Чистый нокаут!

За кадром слышится короткий взвизг Стаса, звук чего-то мягкого, ударившегося о что-то твёрдое, и потом — тишина.

Пашка прилипает к окну.

— Он его в бочку с дождевой водой посадил! В бочку! Света! Он торчит оттуда, как… как… как герань в горшке!

Смотрю туда, где, оказывается, всё это время стоял Клим. Он пришёл за мной, был здесь, слышал всё, и вместо того чтобы орать, читать нотации или молча уйти обратно, как имел полное право сделать, он остался и вынес Стаса, как мусор.

Сердце пропускает удар, потом ещё один, а потом начинает колотиться так, словно пытается выбраться из груди и добежать до него самостоятельно.

— Так вот, — возвращаю взгляд в объектив, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Мой цифровой детокс окончен. Но не потому, что меня нашли или потому, что за мной приехала съёмочная группа. А потому, что я сама так решила.

Голос становится твёрже с каждым словом.

— Это мой хэштег. Мои правила. Моя жизнь. И если вы думаете, что можете и дальше делать из меня цирк — подумайте ещё раз. Потому что теперь я буду сама выбирать, что показывать. Когда. И кому.

Пять тысяч человек. Комментарии уже не влезают в экран.

— Так что подписывайтесь. Дальше будет интереснее. Обещаю интересную жизнь в Нижних Закоулках. Прощай, Москва!

Нажимаю кнопку «Завершить эфир», и красный огонёк гаснет, оставляя в мастерской тишину, которую нарушают лишь возбуждённое сопение Пашки рядом и далёкое булькание за окном, где Стас, судя по звукам, пытается выбраться из злополучной бочки.

Сижу, глядя в погасший экран. Руки всё ещё дрожат. Адреналин отступает медленно, неохотно, оставляя после себя странную лёгкость. Как будто я долго несла что-то тяжёлое и наконец поставила на землю.

— Света! — Пашка первым нарушает паузу. Он подпрыгивает на месте, хватает меня за плечи и трясёт так, что голова мотается, как у куклы. — Света! ЭТО. БЫЛО. ЛЕГЕНДАРНО! У тебя за пять минут плюс три тысячи подписчиков! Комментарии разрываются! Тебя называют «Королевой камбэка»! И «Деревенской мстительницей»! И… и… «Той самой рыжей»! Это же бомба! Ты понимаешь?!

Но я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к Климу, который стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. На костяшках его рук виднеются свежие ссадины: видимо, Стас успел дёрнуться, прежде чем оказаться в бочке.

Клим молчит и просто смотрит на меня долгим изучающим взглядом, словно пытался что-то понять и наконец понял.

А потом на его суровом, обветренном лице появляется улыбка. Медленная и неохотная, словно он сопротивлялся ей изо всех сил, но проиграл. И при этом совершенно, до последней чёрточки искренняя. Улыбка, полная чего-то похожего на смесь одобрения, уважения и гордости.

Он склоняет голову один раз, коротко, и этот жест стоит тысячи слов, лайков и подписчиков, стоит всех комментариев, которые сейчас сыплются в мою ленту, стоит всего, что я пережила за последние дни.

Клим отлипает от косяка и делает шаг ко мне, потом ещё один, и доски пола скрипят под его тяжёлыми ботинками. В тесной мастерской он кажется ещё больше, ещё надёжнее, словно притяжение, от которого некуда деваться.

На его лице нет ни тени злости за утро, рубашку и слухи, которые теперь наверняка облетят всю деревню. Только сосредоточенная, почти болезненная нежность, от которой сердце пропускает удар.

Он подходит вплотную, и я, сидя в кресле с задранной головой, чувствую себя маленькой рядом с его мощной фигурой. Поднимает руку, ту самую огромную, с содранными костяшками, и большим пальцем бережно стирает что-то с моей щеки.

— Вот теперь, — говорит тихо, и его низкий голос вибрирует где-то внутри меня, — ты настоящая.

И только потом наклоняется, накрывая мои губы своими. Весь мир вокруг исчезает в одно мгновение. Пашка со своим восторгом, мастерская с её хаосом, Стас в бочке, тысячи людей в интернете и вся эта безумная, невозможная ситуация растворяются без следа.

Остаётся только он, я и этот уверенный и тёплый поцелуй.

Клим целует медленно, глубоко, не торопясь, и его рука, та самая, которая только что выносила Стаса как мешок с картошкой, невесомо касается моего затылка. Пальцы путаются в волосах, вытаскивая застрявшую соломинку.

Он целует так, будто имеет на это право, будто имел всегда, и в этом поцелуе звучит что-то вроде «Я видел тебя. Настоящую. И мне нравится то, что я вижу». В нём слышится тихое «Я с тобой», которое отзывается в груди болезненно сладким эхом.

Когда он отстраняется, я всё ещё не могу нормально дышать. Губы горят, а голове царит блаженная, звенящая пустота.

— Городская… — выдыхает мне в губы.

И в этом слове осталась только странная, хриплая, невозможная нежность, от которой сердце переворачивается.

Улыбаюсь, чувствуя, как возвращаюсь к той себе, которую, кажется, нашла в его взгляде.

— Придётся привыкать, деревенщина.

Клим фыркает, почти смеётся, качая головой.

Где-то за окном раздаётся плеск воды и возмущённый вопль:

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ТУТ ХОЛОДНО! И МОКРО! И ЧТО-ТО ПЛАВАЕТ!

— Лягушки, — невозмутимо комментирует Пашка, не отрываясь от монитора, где продолжают сыпаться комментарии. — У меня там лягушки живут...

Клим даже не оборачивается.

— Выберется, — говорит равнодушно. — Или нет. Мне без разницы.

Он снова смотрит на меня. В этот момент я понимаю, что моя перезагрузка действительно началась. И она будет куда круче, чем кто-либо мог себе представить.

В мастерской Пашки пахнет горячим железом, дождём и чем-то неуловимо мужским, что исходит от Клима. Наше прерывистое дыхание, тихий гул компьютера и стук капель с крыши. Всё моё тело — натянутая струна. Губы горят, колени превратились в кисель, а кожа покрывается мурашками размером с деревенских мышей.

— Ну вот, — выдыхает Пашка откуда-то сбоку, и в его голосе слышится восторг человека, который только что стал свидетелем запуска ракеты на Марс, причём с ним на борту. — Кажется, у нас появился новый хэштег: #Клим_растопил_лёд. Или лучше #Трактор_любви. Или…

— Паша, заткнись, — негромко, но весомо произносит Клим, не отводя от меня взгляда. Низкий, с хрипотцой, этот голос разливает по моему животу предательское тепло.

— Молчу, молчу, — бормочет Пашка, но я слышу, как он яростно стучит по клавиатуре. Уверена, он уже регистрирует домен «ТракторЛюбви. рф» и прикидывает дизайн мерча.

За окном снова раздаётся отчаянный вопль, который безжалостно лопает наш маленький хрупкий пузырь.

— Я сейчас утону! Тут слизь! Оно меня трогает за ногу!

Клим тяжело вздыхает. Вздох человека, которого оторвали от самого важного дела в жизни ради какой-то мелочи вроде спасения утопающего. Он бросает взгляд в окно, где из бочки с дождевой водой торчит несчастная голова Стаса, украшенная листом кувшинки, как дурацкой шляпкой.

— Никуда он не денется, — констатирует Клим с философским спокойствием. — Бочка немного дырявая. Вода к утру уйдёт.

— К утру?! — голос Стаса срывается на фальцет. — Меня до утра съедят комары! Или… или эти… зелёные твари!

— Это не твари, а краснокнижные жабы, — с видом эксперта сообщает Пашка из своего угла. — Я их специально развожу. Очень полезные для экосистемы.

— Я не хочу быть частью вашей экосистемы! — рыдает Стас, и в его голосе слышны нотки неподдельной трагедии.

Клим снова поворачивается ко мне, и когда уголок его рта едва заметно дрогает, словно он сдерживает улыбку, у меня внезапно подкашиваются ноги.

— Надо идти. Пока вся деревня не сбежалась на представление.

Он прав. Я уже живо представляю, как баба Зина выносит на улицу табуретку и продаёт билеты в первый ряд, а дед Захар комментирует происходящее для тех, кто не успел занять лучшие места: «А вот в девяносто третьем у нас Сенька-тракторист в бочку с брагой упал, так его три дня найти не могли…»

Клим берёт меня за руку, и его большая ладонь полностью накрывает мою, и это простое прикосновение ощущается надёжнее любого бронированного сейфа в московском банке.

— Пошли, городская. У меня молоко стынет.

Он ведёт меня к выходу. Мы проходим мимо бочки, из которой доносится жалобное хлюпанье. Стас смотрит на нас глазами, полными вселенской скорби и тины.

— Света… не бросай меня…

Останавливаюсь и перевожу взгляд с Антона на Клима, чувствуя, как во мне сражаются две версии себя: старая офисная Света, воспитанная в правилах корпоративной взаимовыручки и неспособная бросить коллегу в беде (даже такого предательского), и совершенно новая Света, которая только что осознала, что хмурый фермер пахнет грозой и той самой надёжностью, которую я искала всю жизнь в неправильных местах.

— Клим, может, всё-таки вытащим его? — спрашиваю неуверенно. — Он, конечно, идиот, но не до такой же степени…

Клим останавливается и с нечитаемым выражением лица смотрит на жалкую фигуру в бочке.

— Ладно, — неожиданно соглашается он. Подходит к бочке, наклоняется и заглядывает внутрь. — Слышь, ты, контент. Хочешь выбраться?

— Да! — с надеждой пищит Стас.

— Тогда слушай сюда. Запомни три вещи. Первое: Свету ты больше не трогаешь. Ни в реале, ни в сети. Второе: передашь своему дружку Лощёному, что если он ещё раз вякнет в её сторону, я лично приеду в вашу Москву и объясню ему основы агрономии на примере его белоснежных зубов. Третье: сейчас я тебя вытащу, и вы убираетесь отсюда так быстро, чтобы только пыль столбом стояла. Понял?

— Понял! Всё понял! — Стас торопливо мотает головой, разбрызгивая воду.

Клим с лёгкостью, будто поднимает мешок с картошкой, опрокидывает бочку набок. Оттуда, вместе с потоком мутной воды, тиной и парой изумлённых лягушек, вываливается мокрое, грязное и совершенно раздавленное тело моего бывшего коллеги. Он лежит на земле, кашляет и пытается отлепить от щеки присосавшуюся пиявку.

— Бегом, — коротко бросает Клим.

Стас, не веря своему счастью, вскакивает и, прихрамывая, не разбирая дороги, несётся к застрявшему BMW. Там уже вовсю суетятся остальные члены «спасательной экспедиции».

Мы стоим и молча наблюдаем, как они пытаются вытолкать машину. Она рычит, буксует, забрызгивая их остатками грязи и самоуважения, но с места не двигается.

— Бесполезно, — констатирует Клим. — Тут только Михалыч поможет.

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос.

— За деньги, — говорю твёрдо, ощущая, как просыпается мой внутренний менеджер. — За моральный ущерб в том числе.

— Пять тысяч наличными. И пусть скажут спасибо, что не десять.

Климентий подходит к ним. Начинаются короткие, деловые переговоры, в которых аргументы Клима, подкреплённые его внушительной фигурой и следами праведного гнева на лице, убеждают лучше любых презентаций. Через минуту Лерочка, шмыгая носом, отсчитывает из своего тонкого кошелька помятые купюры.

Дальнейшие события разворачиваются как чистый деревенский экшен, когда Клим приезжает на Михалыче и цепляет трос к злополучному джипу. Один мощный рывок трактора превращает чёрную машину в провинившегося щенка на поводке, который вылетает из грязевого плена с таким жалким видом, что даже козы Зинаиды Павловны перестают жевать и смотрят с сочувствием.

Незваные гости уезжают без единого слова прощания, просто давят на газ и растворяются за поворотом, оставляя после себя лишь запах выхлопных газов и моё глубокое чувство удовлетворения от справедливости по-деревенски.

Когда последняя машина скрывается за поворотом, деревня погружается в первозданную тишину. Мы остаёмся стоять посреди дороги. Я, он и его зелёный трактор.

— Ну вот, — говорю, чтобы нарушить молчание. — Теперь у тебя есть пять тысяч и испорченная репутация в Москве.

Клим подходит ко мне, протягивая те самые деньги.

— Это твои.

— Наши, — поправляю. — Ты же их вытаскивал.

— Я вытаскивал их из твоей жизни. Это другое.

Он берёт мою ладонь и вкладывает в неё купюры. Его пальцы снова касаются моих, и по телу разливается уже знакомое тепло.

— А теперь пошли. У меня правда молоко стынет.

И мы идём по пустой деревенской улице, а когда проходим мимо дома бабы Зины, калитка ожидаемо скрипит, словно подаёт сигнал старушке, которая стоит у забора и делает вид, что внимательно осматривает куст смородины.

— Ишь, голубки, — ворчит она нам вслед, но в голосе нет яда, только удовлетворение. — Доворковались. Ну, гляди, Климка, Валина внучка — девка видная, но с гонором. Кашу с ней сваришь, да не простую...

Клим только крепче сжимает мою руку.

Мы идём к его дому, к его крепкому забору и аккуратному двору. Он останавливается у калитки, поворачивается ко мне. Вечернее солнце пробивается сквозь тучи, золотя его чёрные волосы и делая тени на скуластом лице ещё глубже.

Он смотрит на меня долго, серьёзно, а потом произносит тихо:

— Ну, заходи, городская. Будь как дома.

И открывает передо мной калитку.

Солнце садится за верхушки берёз, окрашивая небо в нежно-розовые и персиковые тона. Я сижу на крыльце дома.

В руках у меня ноутбук. На экране — не графики и отчёты, а черновик моей первой книги «#ПышнаяСвета: Перезагрузка». Издательство само нашло меня после того, как мой блог о жизни в деревне набрал сто тысяч подписчиков. Я пишу о том, как училась доить козу, воевала с петухом, пекла свой первый кривой, как турецкая сабля, хлеб и влюблялась в хмурого фермера, который пахнет грозой и надёжностью.

Клим подходит сзади и молча ставит рядом со мной огромную кружку с чаем. От него пахнет свежескошенной травой и домом. Он садится рядом, на ступеньку, и мы молча смотрим на закат. За эти полгода мы научились понимать друг друга без слов.

— Закончила? — спрашивает, указывая на ноутбук.

— Почти. Остался эпилог.

— И о чём он?

— О том, что счастье — это не количество подписчиков в сети, а когда сидишь на крыльце с любимым человеком и пьёшь чай, пока где-то в Москве кто-то давится смузи из спирулины.

Он фыркает и качает головой.

— Городская…

В его голосе больше нет иронии. Только нежность.

Клим долго молчит, а потом достаёт из кармана своей фланелевой рубашки маленькую бархатную коробочку. Моё дыхание обрывается на полувдохе, а в груди начинает биться целый оркестр ударных.

— Свет, — начинает, и голос его становится непривычно серьёзным. — Я в этих делах не силён. И говорить красиво не умею. Я знаю только про землю, про урожай и про то, что если хочешь, чтобы выросло что-то стоящее, нужно заботиться и вкладывать душу.

Он открывает коробочку. Внутри — не бриллиант. Там простое, тоненькое колечко, сплетённое из двух золотых веточек, похожих на колосья пшеницы.

— Я не знаю, что будет завтра. Может, засуха, а может, град побьёт весь урожай. Жизнь — она такая, но я знаю одно. Я хочу, чтобы ты была рядом всегда. В любую погоду.

Клим смотрит на меня, и в его глазах — вся любовь и вся надёжность этого мира.

— Ты выйдешь за меня, Света? Станешь моей… женой?

Смех прорывается сквозь подступившие слёзы.

— Клим… Конечно, да!

Он надевает мне кольцо на палец, и оно садится идеально. Бросаюсь ему на шею, и мы целуемся — долго, отчаянно и счастливо, под удивлённое мычание коровы Зорьки и одобрительное кукареканье Прохора, который, кажется, наконец-то признал во мне хозяйку.

Где-то далеко, в другой жизни, кто-то постит очередной мем. А здесь, в Нижних Закоулках, начинается мой самый главный и настоящий роман.

И у него точно будет счастливый конец.