Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

В наши дни слово "мифос" используют чересчур вольно, говоря о персонажах и приключениях массовой культуры. Люди рассуждают о мифологии Бэтмена, Фредди Крюгера и, да, о мифологии "Восставшего из ада". Я всегда относился к такому употреблению с некоторой опаской. В каком-то смысле оно кажется неуместным - словно обесценивает слово, которое я впервые встретил, когда речь шла о божествах Олимпа или богах и богинях Асгарда. Этим мифологиям тысячи лет: они пережили множество пересказов, их основополагающие образы переходили из одной культуры в другую, но все же сохранились на каком‑то фундаментальном уровне.

Как же тогда можно всерьез применять это слово к продуктам кинематографа - искусства, которому едва исполнилось сто лет? Действительно ли "мифос" Пинхеда может сравниться с огромными пластами повествований, сложившихся вокруг таких легендарных фигур, как Геракл и Иисус?

В каком-то смысле, конечно, нет. Может быть, через тысячу лет какой-нибудь глубоко эволюционировавший потомок человека, сидящий за пультом звездолета и исследующий далекую звездную систему, случайно наткнется на изображение Пинхеда и поймет, что это существо что-то для него значит. Если так и случится, тогда слово "мифос", пожалуй, действительно будет уместно.

Но почему я даже не допускаю такой возможности? На первый взгляд, для сценариста/режиссера вроде меня называть собственное творение мифологией - верх самонадеянности. Но здесь возникает более тонкое различие, возможно, заслуживающее рассмотрения.

Несмотря на то, что я тот человек, которому посчастливилось воплотить этот образ в популярной форме и тем самым способствовать его распространению по всему миру, я не являюсь создателем этой мифологии. На самом деле, я считаю, что ее настоящие творцы делятся на три категории.

Во-первых, это все те безымянные мужчины и женщины, на протяжении веков создававшие фетиши из глины, веревок, костей и гвоздей - отчасти они и вдохновили образ Пинхеда. Мне говорили, что такие фетиши обычно символизируют гнев, что кажется странным, учитывая хладнокровие и бесстрастность Пинхеда. Но под всей этой холодной сдержанностью таится огромный потенциал для ярости, как, я думаю, понимает большинство зрителей. Так что у этих фетишей и Пинхеда есть много общего.

Во‑вторых, это мастера спецэффектов, которые в разных фильмах по‑своему интерпретировали и переосмысливали внешность персонажа. Прекрасные воплощения его облика можно найти и в комиксах и на телах бесчисленных фанатов "Восставшего из ада" - многие показывали мне те части тела, где татуировщики оставили их собственные интерпретации.

Наконец, есть люди, которые смотрят эти фильмы, читают эти комиксы и делают татуировки. В разговорах друг с другом - а иногда, на конвенциях, и со мной - они еще больше обогащают сложность этой идеи. Их мотивы порой эротичны (в сообществе БДСМ истории о "Восставшем из ада" пользуются устойчивой популярностью) или метафизичны (одна из самых сложных формулировок оригинальной истории о "Восставшем из ада", "Сердце, плененное адом" принадлежит русскому православному священнику).

В конечном счете, возможно, говорить о "мифосе" не столь уж чудовищно высокомерно. Я не его создатель. Суждено ли ему просуществовать еще сотню лет или он канет в забвение уже завтра - от меня это не зависит. "Восставший из ада" - все его истории и образы, метафизика и та первозданная, висцеральная энергия - созданы чужими руками и чужими умами. Я безмерно счастлив и считаю себя невероятно удачливым: мне выпало войти в реку коллективного бессознательного и отыскать в ней камень, в который кто‑то когда‑то вбил гвозди.

Клайв Баркер

Лос-Анджелес, 2009 год

Для многих из нас, кто работал над фильмом "Восставший из ада", этот проект стал судьбоносным событием.

Для Эшли Лоуренс, дебютировавшей в кино в роли наивной героини Кирсти Коттон, участие в фильме открыло путь к успешной актерской карьере. Она снялась в трех продолжениях "Восставшего из ада", в двух экранизациях произведений Г. Ф. Лавкрафта и в третьей части франшизы "Чернокнижник" (Warlock). Кроме того, Эшли проявила себя как талантливая художница.

Клэр Хиггинс, сыгравшая холодную и смертоносную Джулию Коттон, впоследствии стала одной из самых признанных театральных актрис Великобритании. Ее работы удостоены множества престижных наград.

Оливер Паркер, исполнивший роль одного из незадачливых грузчиков (которую он практически повторил в сиквеле), сегодня больше известен как режиссер. Он поставил ряд успешных британских фильмов, среди которых: "Идеальный муж" (An Ideal Husband, 1999); "Как важно быть серьезным" (The Importance of Being Earnest, 2002); "Одноклассницы" (St. Trinian’s, 2007); и новая версия "Дориана Грея" (Dorian Gray, 2009).

Хотя изначально персонаж Дага Брэдли - Главный Сенобит - задумывался как второстепенный: ему отводилось всего несколько минут экранного времени, именно его образ сильнее всего запомнился зрителям. В продолжениях фильма героя переименовали просто в "Пинхеда". Актер создал одного из самых выразительных и знаковых монстров в истории массовой культуры и навсегда остался ассоциирован с этой ролью. Для Дага и некоторых других актеров, воплотивших на экране образы Сенобитов, роль стала стартом прибыльной карьеры. Они регулярно участвуют в тематических конвентах по всему миру, где подписывают фотографии - зачастую те, на которых их лица скрыты под сложным гримом, на создание которого уходило немало времени.

Фильм "Восставший из ада" стал важной вехой и в карьере Боба Кина: он закрепил за собой репутацию талантливого дизайнера спецэффектов и грима, а впоследствии расширил профессиональные горизонты, освоив работу со спецэффектами в целом и попробовав себя в режиссуре.

Для продюсера Кристофера Фигга этот проект положил начало успешной карьере, которая привела к созданию кассовых хитов: "На игле" (Trainspotting, 1996) и "Псы‑воины" (Dog Soldiers, 2002).

Конечно, Клайв Баркер к моменту работы над "Восставшим из ада" уже был признанным автором - создателем шести новаторских сборников "Книги крови" (Books of Blood) и романа "Проклятая игра" (Damnation Game), когда взялся за написание сценария и дебютировал как режиссер. В дальнейшем Баркер добился успеха в самых разных сферах: как автор бестселлеров, драматург, художник и кинопродюсер - в частности, его работа над оскароносным фильмом "Боги и монстры" (Gods and Monsters, 1998) получила широкое признание.

А затем - есть еще я. В титрах я указан в самом конце: "Стив Джонс, публицист проекта". "Восставший из ада" стал первым фильмом, над которым я работал. Зародыш этой идеи появился, когда я брал интервью у Джона Карпентера в Лос-Анджелесе. По возвращении в Лондон я связался с Клайвом Баркером - нас познакомил пару лет назад наш общий друг, писатель ужасов Рэмси Кэмпбелл.

Клайву идея пришлась по душе, и после встречи с Крисом Фиггом я получил эту работу. В качестве киножурналиста-фрилансера, я побывал на съемочных площадках многих фильмов и нередко уходил разочарованным. Поэтому для такого относительно малобюджетного фильма, как "Восставший из ада", я решил пойти совершенно иным путем.

Я пригласил на съемочную площадку множество журналистов из самых разных изданий - в первую очередь представителей специализированных жанровых журналов, чтобы они могли побеседовать с ключевыми участниками съемочного процесса прямо во время работы над фильмом. Огромным преимуществом оказалось то, что съемочная площадка находилась всего в двух остановках метро от моего дома в Северном Лондоне. (Если бы только добираться до съемок любого фильма всегда было так просто!).

Кроме того, я подготовил обширные пресс-релизы еще в ходе съемок, чтобы у журналистов заранее были все необходимые справочные материалы для их будущих статей. Мы также выпустили партию футболок и значков с лозунгом "Нет пределов" ("There Are No Limits"), которые раздавали гостям съемочной площадки и использовали как призы в тематических конкурсах.

В результате "Восставший из ада" получил беспрецедентный уровень огласки для картины с таким бюджетом и изначально невысокими ожиданиями - причем еще на стадии производства. Как и было задумано, эта масштабная информационная кампания создала мощное чувство предвкушения задолго до официального выхода фильма на экраны.

Хотя в то время моя карьера писателя и редактора только набирала обороты, передо мной открывались многообещающие перспективы в качестве продюсера и режиссера телевизионных документальных фильмов и рекламных роликов. Используя налаженные связи, я организовал съемку электронного пресс-кита (ЭПК), содержащего закулисные кадры и интервью с основными актерами и членами съемочной группы. Опять же, в ту пору подобное было почти неслыханным для малобюджетного проекта, каким был "Восставший из ада".

И вот еще любопытный факт для поклонников: многие интервью для этого ЭПК провел молодой журналист, только начинавший свой путь и стремившийся набраться опыта. Его звали Нил Гейман.

Как бы то ни было, когда в сентябре 1987 года фильм наконец вышел в прокат, он снискал успех как у критиков, так и у зрителей благодаря грамотному сценарию, сильной актерской игре и стильному визуальному ряду. Мне приятно осознавать, что моя новаторская кампания по предварительной раскрутке тоже в какой‑то мере поспособствовала этому триумфу.

К прежней профессии я так и не вернулся. Вместо этого я продолжил работать над рядом малобюджетных хоррор-фильмов по обе стороны Атлантики, в том числе над следующими двумя частями франшизы "Восставший из ада" - или, как мне нравится их называть, "хорошими сиквелами".

Опыт работы над "Сердце, плененное адом: Восставший из ада II" (Hellbound: Hellraiser II, 1988) в студии Pinewood неподалеку от Лондона; "Восставший из ада III: Ад на Земле" (Hellraiser III: Hell on Earth, 1992) в Хай‑Пойнте (Северная Каролина) - был совершенно разным. Но к тому времени мы уже сформировали сплоченную команду, твердо намеренную сохранить творческое видение Клайва Баркера в первозданном виде.

К сожалению, этого нельзя сказать о многих последующих фильмах франшизы. Все чаще складывалось впечатление, что шкатулка Лемаршана и красноречивый вестник боли и наслаждения в исполнении Дага Брэдли попросту "вписывали" в уже готовые сценарии, которые имели мало общего или вовсе не соотносились с оригинальными темами и персонажами, созданными Клайвом Баркером.

Но даже по мере того, как качество фильмов серии снижалось, бренд "Восставший из ада" успешно расширялся за счет DVD-дисков в стилизованных шкатулках, коллекционных фигурок, постеров, футболок, комиксов, открыток и бесчисленного множества другой сопутствующей продукции. Несмотря на то, что "Восставший из ада" был снят более двух десятилетий назад и в настоящее время находится в разработке предварительного ремейка, франшиза по-прежнему завораживает как кинозрителей, так и читателей.

Что и привело нас к нынешнему сборнику. Не стоит забывать, что у "Восставшего из ада" всегда были литературные корни. Изначально фильм основывался на новелле Клайва Баркера "Сердце, плененное адом" 1986 года (впервые опубликованной в антологии Джорджа Р. Р. Мартина "Ночные видения 3" [Night Visions 3]), а новая подборка, которую вы держите в руках, - всего лишь следующий логический шаг в эволюции этой истории.

Редакторы Пол Кейн и Мари О’Риган попросили самых известных и креативных писателей и художников жанра хоррор - некоторые из них уже тесно связаны с серией, - развить оригинальные концепции Клайва Баркера.

За последние двадцать лет многие работали во вселенной "Восставшего из ада", хотя не всегда успешно. Однако эта книга, вероятно, представляет собой наиболее впечатляющее собрание творческих талантов, которые привнесли собственные уникальные интерпретации в одну из самых мощных и долговечных мифологий ужасов, когда-либо созданных.

В результате вы найдете здесь подборку историй, которые гарантированно шокируют, соблазнят и удивят любого поклонника "Восставшего из ада". Приготовьтесь к тому, что вас увлекут рассказы о загадках, как явных, так и скрытых, где адские врата ведут либо к экстремальному наслаждению, либо к бесконечным мучениям, а неосторожные сталкиваются с уже знакомыми Сенобитами и совершенно новыми демоническими созданиями.

Эта антология доказывает, что даже спустя столько времени образы и идеи, лежащие в основе "Восставшего из ада", остаются такими же живыми и изобретательными, как в тот момент, когда Клайв Баркер впервые их задумал. Каково бы ни было ваше удовольствие, талантливым авторам этого сборника все еще есть что вам показать...

Стивен Джонс

Лондон, Англия

Декабрь 2008

Декабрьский снег с дождем, Шудехилл^[31], Манчестер. Шесть вечера. Температура падала. Иисус плакал. О том, что мы творим. О том, во что превращаемся.

- Нет, Симмондс, не хочу я еще одной сраной чашки кофе. Свяжись с Арли^[32], выясни, когда уже наконец криминалисты привезут свои палатки и оборудование. Да и разберись с оцеплением. Тут уже двое репортеров из "Вечерних новостей" шастают вокруг нашей мясной нарезки, как стервятники над падалью. Ну же, выполняй свои гребаные обязанности.

Рейчел Биддефорд. Вторая жертва за этот месяц. Очевидно, дело рук того же самого "Джо". Гнусный ублюдок. Его ДНК не числится в нашей базе. Похоже, только начинает. Знает человеческую анатомию как свои пять пальцев. Работник больницы? Студент-медик?

Нейлоновые путы на запястьях и лодыжках. Наносит глубокие раны режущим предметом. Ищет внутренние вены. Перерезает яремную вену. Зачем он так делает? Почему не артерию, чтобы быстро со всем покончить? Но нет. Выбирает медленный способ, видите ли. Хочет, чтобы жертвы оставались в сознании. Желает, чтобы они смотрели на него, пока он мастурбирует.

Венозный человек. Тщеславный человек^[33].

После наступления смерти - профессиональный Y-образный разрез. Все - с хирургической точностью. И что он забирает? Да, ничего. Органы целы. На месте разреза - аккуратные мелкие швы. Кто этот клоун? Бывший работник морга? Или насмотрелся передач про криминалистов по ящику?

Беседы с жителями. Беседы с бомжами. Беседы с кирпичной стеной. Толку ноль. Никто ничего не знает:

"Нет. Ничего. Меня там не было. Я ничего не делал".

Жертва убита в другом месте, а затем подброшена - как в Уолли-Рейндж^[34], как в Дентоне^[35]. Никакой закономерности в местах преступлений. Лица покрыты засохшим семенем. Бледные, точно выцветшие от времени обложки журналов для дрочки из книжных лавчонок на Томас-стрит^[36].

Девицы из университета, не старше двадцати. Никаких очевидных связей - разве что все по-дерзки смазливые. Блондинка и две брюнетки. Студентка филологического факультета и две студентки естественных наук.

Счастливого, блядь, Рождества.

Судмедэксперты делают снимки, берут мазки. За полночь до того, как место преступления взято под контроль, тело отправляется на каталке в патологоанатомическое отделение. Симмондс натягивает пальто, я резко разворачиваю его к себе.

- Сначала в "Сунесс", - глаголю ему. - Я угощаю. Мне плевать, насколько ты, блядь, устал, Симмондс. Отоспишься в аду. И поверь мне, сынок, именно туда ты и отправишься. Тот, кто заваривает чай так же отвратительно, как ты...

Волк вырвал язык у Аркадия Меланова, когда ему было десять недель от роду. Волк пробрался в деревню из леса и шел на его крики, как на запах свежего мяса. В конце концов, ушастая тварь добралась до крохотного одноэтажного жилища Мелановых, расположенного на задворках пекарни, где работал отец мальчика. Деревянная дверь была приоткрыта на пару сантиметров, чтобы дуновение ветерка ослабляло удушающий жар печей, и зверь просто влетел в дом. Найдя источник шума, он вырвал язык из кричащего рта Аркадия и скрылся в летней ночи, оставив после себя лишь кровавый след в тишине. Когда мать Аркадия вбежала в спальню и обнаружила изуродованного ребенка, она не выдержала тяжести собственной вины за то, что оставила его в одиночестве плакать. Она встала у кроватки и заколкой из волос перерезала себе вены, пока не истекла кровью.

Такова была эта история.

В узких переулках и прокуренных кухаркиных комнатах деревни, как всегда, шептались о другой, более скромной истории. Она переливалась из уст в уста, сопровождаемая кивками знатоков и насупленными бровями. Они рассказывали о матери Аркадия, смуглой Екатерине, распростертой над колыбелью младенца, с розовыми губами, полными крови и мяса, и такими же красными от безумия бессонных ночей, вызванных непрекращающейся борьбой сына с миром. Бояре отвезли ее в замок и, после того как он и его приближенные наелись досыта, с последним взглядом на дневной свет она была заживо похоронена в цветнике, как и положено несчастным, преступившим закон в районе Кашкента.

Так развивалась другая история.

К пяти годам Аркадий уже несколько раз слышал вторую версию событий через потрескавшиеся стены магазинов и домов; слова легко разносились свежим, горячим летним ветром. Его это не беспокоило. Он обнаружил, что ему совершенно безразлично, какая из версий правдива, результат остается неизменным. Он больше не кричал, не смеялся, не произносил ни одного слова. Урок Аркадий усвоил рано.

Когда ему было семь лет, умер отец Аркадия. Это не стало неожиданностью ни для кого, даже для самого мальчика. Если раньше Михаил Меланов был сильным и красивым мужчиной, то с тех пор, как его сын потерял язык и родились эти две истории, он постарел и ослабел. Его часто мучили кашель и озноб, и в конце концов широкая грудь втянулась в себя, образовав пустоту, в которой жило только разбитое сердце. Аркадий смотрел, как дрожат руки отца, поднимающего тяжелые лотки с горячим хлебом, и часто едва не ронял их перед очередным приступом мучительного кашля, а мальчик делал все, что мог, чтобы помочь, и приносил отцу воду из кувшина в их маленьком доме на задворках пекарни. Михаил Меланов брал ее и неловко кивал в знак благодарности молчаливому сыну, а тот делал вид, что не замечает неприязни в глазах отца.

Когда наступила долгая зима того года, температура, как и в каждом цикле, опустилась намного ниже нуля, но на этот раз дыхание холода было сильным, и перед лицом льда и ветра легкие Михаила Меланова решили, что хватит, и вздохнули в последний раз. Это произошло не без чувства облегчения. Аркадий покорно держал отца за руку, когда тот уходил, а потом долго смотрел на остывающее тело и думал, куда же делся тот человек, который был в его теле. Не находя отклика, этот вопрос так и остался внутри замкнутого мальчика.

Вдова Самолиенко и ее сын Саша, пришедшие на помощь, когда стало ясно, что Меланов на исходе, естественно, взяли на себя руководство пекарней, и большинство жителей деревни были довольны этим переходом. На хлебе больше не было микробов, а бабушка и ее сын старались, чтобы каждый день выпекалось достаточно буханок, чтобы никто не голодал. Юный Аркадий умел месить тесто, и она оставила его при себе, выделив ему маленькую кровать в той комнате, где волк или его мать вырвали его язык. Не будучи ни сентиментальной, ни недоброй, она относилась к мальчику с относительным равнодушием. Поскольку он жил только с отцом, который никогда не скрывал своего недовольства сыном, это казалось мальчику совершенно нормальным.

Через несколько дней после того, как вдова Самолиенко поселилась в доме, она вызвала Аркадия с работы. Аркадий увидел, что посреди пыльного пола свалены в кучу немногочисленные вещи и имущество отца. Обветренные глаза бабушки оценивающе посмотрели на него.

- Мне нужно освободить место для своей одежды и одежды сына.

Аркадий кивнул. Он не совсем понимал, чего хочет от него вдова. Она протянула руки, и в их мучнистых ладонях лежала продолговатая коробочка.

- Я нашла это, спрятанное на дне шкафа. Думаю, она принадлежала твоей матери. - Она пожала плечами. - Во всяком случае, на крышке нацарапано ее имя.

Его взгляд упал на коробку.

- Я думаю, это какая-то игра. Может быть, головоломка. - Она потрясла ее, и Аркадий услышал, как внутри зазвенели детали. - В любом случае, она плохо сделана и не может иметь никакой ценности, так что, если хочешь, она твоя.

Где-то за жесткостью ее угольных глаз Аркадий увидел нотку жалости к безъязыкому мальчику-сироте. Он взял коробку и улыбнулся ей редкой улыбкой. Она удовлетворенно кивнула и отправила его работать.

И вот дошло до этого.

Я стоял в неумолимом мраке пригородного Лондона, хичкоковский черный зонт защищал меня от мелкой мороси, которая уже пропитала носки моих ботинок. Через час или около того меня должен был встретить фургон, но я всегда предпочитал приезжать один, чтобы осмотреть место до того, как туда прибудут остальные.

Когда-то Лондон был моим городом. В начале девяностых, когда британская киноиндустрия переживала практически коллапс, когда мир холодно смотрел на все, что британцы могли предложить на большом экране, когда кинотеатры сокращались и рушились по всему Соединенному Королевству, я, новый, дерзкий и полный творческих возможностей, не ограниченный практичностью и даже общественными устоями, создал нечто под названием "Двойной обман".

Я подумал, что вы, возможно, помните его: BAFTA, "Золотые глобусы", даже пара сертификатов номинации на "Оскар" гордо красуются на моем камине в знак молчаливого уважения к моему гению. Так же, как и коллекция свадебных альбомов, в количестве трех штук, спрятанные в ящике с воспоминаниями, которые лучше забыть.

Забавно, как давно прошел 1992 год.

Вечеринки, смех, бесплатные путешествия, международные фестивали, награды, открытые чековые книжки представляли собой, несомненно, лучшее время моей жизни. В отличие от мира, который так хорошо описал Чарльз Диккенс, то были лучшие времена, а это, несомненно, худшие. Мою гениальность превозносили от побережья до побережья; фильм, который я написал и снял, стал не только поводом для клеветы для упадочной, прямо-таки моральной производственной индустрии, но и ее выстрелом в руку, реанимацией ее трупа.

И вот я стоял, глядя на обветренное лицо дома № 55 по улице Лодовико, мрачного каменного здания в еще более мрачном районе, на месте съемок фильма ужасов - я даже вздрагиваю от этого слова. И не просто фильма ужасов, заметьте, а независимого фильма ужасов. Никакой огромной, уютной студии, где любые декорации, какие только можно себе представить, будут построены талантливой компанией искусных ремесленников; скорее, все должно было сниматься на месте, где стены не дичают, соседи с носами Пиноккио собираются, чтобы заглянуть в окна, а обрезчики деревьев надраивают свои бензопилы до тех пор, пока их не заставят замолчать. Бюджет мизерный, а сюжет бедный. Как далеко пали сильные мира сего.

Дом № 55 по улице Лодовико имел дурную славу: еще в 1980-х годах говорили, что это была какая-то злая черная дыра, Старый Темный Дом, который питался кровью и плотью невинных, чтобы накормить злые души виновных призраков внутри него... или что-то вроде этого. Несомненно, эту сказку придумали родители, чтобы удержать своих буйных маленьких монстров на прямой дороге, своего рода городская легенда о Кэндимене, со всеми британскими атрибутами сексуальной репрессии и ее революцией кнутов, цепей и подчинения.

Если бы у меня сохранилось хоть немного либидо, которое я израсходовал на двухдесятилетней вечеринке, которая была моей жизнью после "Двойного обмана", мне, возможно, было бы наплевать. Но у меня его не было, поэтому я не придавал этому значения.

Свинцовые тучи, несущие ненависть, надвигались, и угольные слезы били по моему зонтику не так милосердно, как раньше. Я знал, что бесполезно пытаться открыть дверь до прибытия менеджера с ключевыми членами съемочной группы, но все равно протянул руку и коснулся потускневшей старой дверной ручки. Она повернулась в моей руке, и со зловещим стоном тяжелая старая дверь, утяжеленная десятками слоев наверняка свинцовой краски, отворилась.

Когда я шагнул в пыльный, затхлый коридор давно заброшенного старого дома, в лучах серого света заплясали мотыльки, расходясь занавесом, словно приветствуя меня внутри. Когда дверь закрылась за мной, казалось, сама собой, тишина стала абсолютной. Когда то, что наверняка было моим собственным воображением, прошептало мое имя, прикоснувшись губами к краю моего уха, маленькие волоски у основания шеи затрепетали. Старые истории будоражили мое воображение, которое в последнее время обеднело. Хотя моя кровь леденела, я воспринял это как добрый знак, как приветствие.

На нижнем этаже трехуровневого дома практически не было мебели... что вполне уместно, ведь здесь не жили уже около двадцати лет. Жаль, что местное суеверие не позволило использовать столь ценную недвижимость - ну, во всяком случае, ценную для этого района, - особенно в эти эксцентричные финансовые времена. Под большим окном стоял мягкий диван, покрытый серой и пыльной простыней. Ковровое покрытие было разорвано, обнажив деформированный деревянный пол. Драпировки обветшали и порвались, пропуская свет во мрак. Я нажал на кнопку включения света, но в комнате по-прежнему было темно.

На самом деле комната была довольно большой, а потолки высокими. Это хорошо подходило для камеры и осветительного оборудования, которые нам понадобятся для съемок. На самом деле, это была бы совсем не плохая комната для съемок. Большие окна обеспечивали хороший дневной свет, а раздвижные деревянные двери открывали просторную столовую. Хотя в ней не было мебели, посреди пола стояли длинные стальные цепи. Тяжелая сталь была покрыта темно-коричневой ржавчиной. Каждая цепь заканчивалась блестящим, опасным на вид крюком. А под грудой цепей, испачканных кофе, ржавчиной, чаем или чем-то еще, лежала открытка Святого Валентина. Я отбросил тяжелый металл в сторону и встал на колени, чтобы открыть и прочитать послание. Напечатанные с трудом, словно левой рукой правши, слова "Со всей моей любовью, все, о чем ты мечтаешь" были написаны судорожным почерком.

Мне захотелось блевануть.

Сентиментальность и я были в состоянии войны. Мне не нужен был мучнистый, хлюпающий мир эмоций и чувств. Я обнажил свою душу перед миром, который сначала принял меня, чтобы я сосал его грудь... но затем он обратил эту близость против меня, разорвал мое сердце и насыпал соль глубоко в раны. Нет, я никогда больше не откроюсь так полно ни перед миллионной аудиторией, ни перед аудиторией одного человека. Я познал любовь, обнаружил, что это желание, обернутое обманом, и отказался от него ради Великого поста. А Великий пост продолжался. Поскольку я больше не нуждалась в сексе и не желал его, о любви, очевидно, не могло быть и речи.

Я опустил валентинку на пол и встал у основания лестничной площадки дома № 55 по улице Лодовико. Когда я стоял, глядя в ее сердце, я мог если не услышать, то хотя бы почувствовать ее пульс, бьющийся в ритм с моим собственным. В темноте на вершине лестницы собирались тучи, угрожая дождем, который обещал более мощную бурю, чем та, что била в окна снаружи.

С широкоугольным объективом - возможно, 14 мм, а может быть, и 10, - глядя на эту впечатляющую, хотя и обветренную лестницу, я мог бы запечатлеть ее растущее чувство ужаса. Особенно если я поставлю камеру прямо на пол, когда она смотрит на следующий этаж, и буду медленно продвигаться вперед. Да, в конце концов, это может оказаться не таким уж плохим местом для съемок. Мы могли бы пролить здесь немного крови.

Иллюстрации Майка Миньолы

В то октябрьское утро, в среду, день выдался - глаз не оторвать. Осенний свет золотом ложился на крыши Оксфорда, придавая им такую красу, что обыденный пейзаж и не узнать. Колин Рэдфорд, молодой человек ушлый в науках, оказался настолько захвачен этой панорамой, открывающейся из окна аудитории, что с трудом мог уследить за нитью повествования профессора Сиджвика о Светонии^[67]. А ведь надо бы! Биографии, составлявшие "жизнь двенадцати цезарей"^[68] римского историка, были одним из самых увлекательных произведений, с которыми молодой человек когда-либо сталкивался во время учебы в Оксфорде, уступая по значимости, разве что комедийным пьесам Аристофана^[69].

Колин Рэдфорд обожал университет: все эти размышления, постоянные дискуссии по вопросам философии, науки и теологии. Временами ему казалось, что он всю свою жизнь ждал возможности сбежать из унылого Нориджа с его грозным собором и холодным ветром, несшимся через Ла-Манш аж из русских степей. В Оксфорде он нашел место, где почувствовал себя как дома, окруженный людьми, вкладывающими свои умы в работу над механизмами интеллекта. Тут хватало родственных душ, пусть и соперничающих между собой.

Так что заставить ум Колина блуждать, требовался вид непревзойденной красоты. И надо признать, в определенные утренние часы, Оксфорд сверкал так, что вполне заслуживал лирическое прозвище, данное ему романтиками.

"Град грезящих шпилей^[70]", - так его величали.

Знай бы Колин в то утро, что больше никогда не увидит этот чудесный город, его охватила бы такая скорбь, слезы бы из глаз так и брызнули. А ведь впереди его ждала еще большая печаль.

Как только лекция завершилась, в аудиторию, словно вихрь, влетел этакий студент-модник по имени Чисхолм, заслуживший неодобрительный взгляд профессора Сиджвика. Не теряя времени, он сунул в руки пожилому мужчине в очках пергаментный свиток кремового цвета. Колин наблюдал, как Сиджвик, фыркнув, отпустил юнца, а сам в записку вперился, которая, судя по всему, пришла из кабинета самого ректора. Каким-то образом, еще до того, как все произошло, Колин предчувствовал, что последует дальше. Сиджвик поднял свои очи, повел ими по аудитории, да на нем и остановился.

- Мистер Рэдфорд, подойдите-ка сюда, будьте добры.

Колину в лицо пыхнуло необычайным жаром. Он не робел перед Сиджвиком, как иные его сокурсники, хоть и знал - если профессор уличил его в рассеянности во время лекции, то худо будет. Но только вот выражение старика было каким-то иным; теребя свою бородку клинышком, он держал записку, будто оголенную саблю, что аж заставил молодого исследователя поежиться от тревожного предчувствия.

- Да, сэр, - произнес Колин, и, когда остальные студенты удалились, направился к кафедре.

Сиджвик зыркнул на него поверх очков.

- Ты что ж, из Нориджа, парень? Никогда бы так не подумал.

А чего это значило - комплимент это или поношение - Колин не уразумел, потому и промолчал.

- Распоряжение ректора, - сказал Сиджвик, протягивая записку в правой руке, пальцы его были согнуты, словно когти, и он наполовину смял пергамент. - Тебе надлежит немедля вернуться домой. Твой поезд отправляется менее чем через два часа, так что тебе лучше не мешкать.

Яд заворочался в недрах Колина. Отчислен? Но, как такое возможно? Ведь не делал же ничего дурного.

- Но, сэр... - начал он.

Сиджвик, должно быть, уловил смятение на его лице, махнув рукой, словно отгоняя тени сомнений:

- Не пугайся, парень, это не отчисление. Тебя срочно вызывают.

С неохотой, как будто бы, отказываясь принять свою участь, Колин протянул руку за запиской.

- Но что за причина? - спросил он, разворачивая ее и начиная читать.

Сиджвик не стал дожидаться, покуда студент сам обнаружит всю тяжесть известия.

- Похоже, - сказал профессор, - твой отец без вести пропал.

Родовое поместье Рэдфордов располагалось высоко на холме в городе Норидж, на восточном побережье Англии. Этот особняк семнадцатого века не выглядел внушительно гордо и не приковывал к себе внимания. Хотя вокруг него росло много деревьев, они не придавали дому уюта, а наоборот, создавали ощущение, что он сливается с природой. Даже сказать, что старый дом "стоял" на этом склоне, откуда открывался далекий вид на серо-голубые воды Ла-Манша, было бы преувеличением. Колин всегда думал, что дом просто безмятежно покоится на своем месте. После более чем двухсот лет, служивших очагом и убежищем для семьи Рэдфорд, его залы еще помнили крики и смех детей этого рода.

Теперь, когда экипаж, что дожидался его у вокзала, медленно поднимался по длинной подъездной аллее к парадному входу, Колин уставился на дом, и в его душе возникли размышления о том, что же на самом деле означают те ленивые образы, что заполняли его сознание, при размышлениях о доме. В отсутствие отца этот дом - что тело без души, неподвижная пустая коробка, ожидающая своего погребения. Он сильно сомневался, что его прибытие сможет вдохнуть новую жизнь в эти камни и балки, ведь он не собирался оставаться здесь надолго, лишь до момента, пока не выяснится, где же его отец.

В отличие от золотой осенней красы, которую он лелеял в Оксфорде, здесь, в Норидже, царила одна сплошная серость. Небо, камни, деревья, преждевременно сбросившие листву, бледные лица горожан и взбаламученная ветром вода канала - все было серым.

Карета встала, и лишь когда Колин выбрался из ее недр и подхватил свой единственный чемодан, тут только до него и дошло, что он воспринимал как должное комфорт, который дарили ему знакомый цокот лошадиных копыт по дороге и мерное дребезжание экипажа. Без него здесь, на холме, единственным звуком, который оставался, был лишь ветер, что, врываясь в щели и карнизы старого дома, стонал с печалью одинокого духа или безутешной вдовы.

К счастью, Колин Рэдфорд в призраков не верил. До университета он всю жизнь коротал в этих стенах, и знает: место безлюдное, да не сказать, чтоб нечистое.

Тем не менее, помялся он чего-то, когда кучер вожжами щелкнул, и карета, словно ускользая от него, покатила восвояси. Звук, служивший ему утешением, стал стихать, скоро и следа от него не останется, лишь только ветер будет править. Лучше уж в дом. Бревна и камни все еще ноют, но да уж какие есть, серые звуки в сером доме в сером городе, зато свои.

Только он к двери пошел, как та вдруг распахнулась внутрь. Колин поднял взор, ожидая увидеть Филгейта или еще кого-то из прислуги, ан нет, силуэт, что предстал перед ним - согбенный и поникший, - принадлежал тому, кто в этом поместье был ближайшим кандидатом в призраки: его бабушка, Эбигейл.

- Ох, и долго же ты едешь, нечего сказать? - произнесла она с укором.

Неполадки на железной дороге задержали его прибытие в Лондон, так что на последний поезд в Норидж он не попал, пришлось ночь в столице куковать, а уж сегодняшним утром ехать. Но неодобрительный тон старушенции и ее суровый взгляд не оставили ему возможности для объяснений. Что хочет, то пусть и думает.

- Я прибыл так быстро, как только смог, - сказал он, неся чемодан в фойе, там его и поставил, а бабушка Эбигейл дверь затворила.

Они стояли друг супротив друга в роскошно оформленном фойе, а вокруг - иконы дурацкие, бывшие страстью его отца, а впоследствии ставшие его характерной особенностью на протяжении многих лет.

- Думаю, надеяться, что он объявится, - произнес Колин, - было бы слишком.

Бабушка Эбигейл головой тряхнула, губы слегка задрожали, видно - за сына боится.

- Ни слуху, Колли, ни духу, - произнесла старуха, да мину свою прежнюю сделала, каменную, что была ему так хорошо знакома. - По всему городу народ рыщет, но пока все без толку - ни весточки не поступало. И тут все обшарили, каждый уголок в доме, и на чердаке были, и в подвале, вот только единственное, что там нашли, - это механизм Эдгара.

Колин нахмурил лоб.

- Какой-такой механизм?

Бабка взмахнула рукой, и в тот миг Колин заметил в ней нечто новое, какую-то хрупкость, что доселе в ней не замечал - то ли это было вызвано страхом, то ли годы свое берут, то ли все вместе.

, , , Мужичок этот, похожий , формы ,

Возможно, сэр Эдгар-то наш Рэдфорд наконец смекнул, что, что бы Финнеган ни твердил и какие бы представления ни устраивал, его спиритические способности - чистая фикция, а он только уши развесил. Ирландец все пытался помочь сэру Эдгару связаться с покойной супругой, уж больше десяти лет.

- Хочешь поглядеть? - спросила бабка Эбигейл.

Колин нахмурился, недоумевая.

- На что, позволь спросить?

- Ну, на механизм этот, отца твоего, на то, о чем мы только что толковали.

- А не лучше ли мне потратить свое время на участие в поисках? Как считаешь?

Бабушка Эбигейл опустила взор, как будто боялась, что он в ее глазах что-то увидит.

- Может, и лучше.

- И все же? - наседал Колин.

Старуха подняла глаза.

- Бесовская она какая-то, штуковина эта, тревожит она меня, только и всего. В последние несколько недель твой отец проводил там очень много времени, и так бесился, что лучше и не подходи. Пылкий в своих усилиях и... да, и враждебный, по отношению ко всем, кто мог бы в них усомниться. Но, видишь ли, у меня и самой не было никакого желания задерживаться в подвале. Эта штука не дает мне покоя, даже если она не сработает...

Страх, словно паук, на шустрых лапках, вскарабкался по его спине.

- Чего не сработает?

А она опять очи долой.

- Да ерунда все это, конечно.

- Что же ты от меня скрываешь, бабушка?

С этими словами она лишь покачала головой и махнула ему в сторону лестницы.

- Ступай-ка, распакуй свои вещи. Марта уж в твоей комнате прибралась, а я велю, чтобы тебе стол накрыли. С Томасом Черчем^[71] еще потолкуешь, он у нас тут руководит поисками.

Бабка Эбигейл отвернулась, сгорбившись под влиянием возраста, и стала удаляться по коридору, ведущему к кухне.

- Пожалуй, что лучше тебе и впрямь держаться подальше от этого предмета.

Сбитый с толку, Колин проводил ее взглядом. Эта пожилая дама никогда не относилась к нему с той теплотой, которую многие связывают с ролью бабушки, равно как и не вела она себя как ведьма, часто изображаемая в сказках. Не будучи ни сердобольной матроной, ни сморщенной каргой, Эбигейл Рэдфорд предпочитала держаться особняком, любила кофе больше, чем чай, и выбирала печенье вместо булочек. Когда она не вязала и не прогуливалась по территории в поисках "вредителей", она, казалось, всегда таилась прямо за спиной юного Колина, готовая укорить его за любое, казалось бы, назревающее непотребство. Если бы он попытался проскользнуть на кухню, чтобы перехватить что‑нибудь перед ужином или остывающую булочку с противня стащить, так она пренепременно оказывалась тут как тут. Если он на отцовской кровати запрыгает, или по перилам поедет, или на крышу полезет - бабка Эбигейл, казалось, везде успеет, в готовности унять его пыл, лишь цокнув языком и насупив брови.

Серая, безрадостная женщина. И все же он знал, что в ее сердце таится вера, что все ее старания направлены на то, чтобы уберечь его, и что по-своему она его любила. Это было жизненно важное знание для мальчика, который вырос и возмужал без материнской заботы.

В детстве ему втирали, что его мать ушла с феями, и может однажды еще и вернется. Из этой лжи народилось множество фантазий: он часто представлял себя бродящим по лесам в поисках своей прекрасной матери, то, как присоединяется к ней в королевстве фей и живет среди духов, брауни^[72] и прочих волшебных озорных существ. К восьми годам он начал осознавать, что все это враки, но лишь к двенадцати, когда отец поведал ему о том, что его мать утонула, он понял всю горечь правды.

Теперь, когда и отец тоже "растворился", так ему про матерь свою вспомнилось, о лжи с ней связанной. Неужели Эдгар Рэдфорд тоже ушел с феями? Не заблудился ли старик, поддавшись недугам разума? Не стал ли жертвой разбойников, или с ним еще какое роковое несчастье приключилось?

Колин твердо решил, что найдет его во что бы то ни стало. Мысль о том, что за последний год поведение отца изменилось столь радикально, а он и знать об этом не знал - его изрядо напрягала. Он присоединится к поискам. Если потребуется, он начнет их заново, и будет проводить сам.

И все же, даже когда он дал себе этот молчаливый обет, восходя по ступеням и направляясь по коридору к своей детской спальне, Колин постиг, насколько непосильна ноша, что он на себя возложил. Норидж отнюдь не являлся крошечной провинцией, это был полноценный город, в нем темных закоулков и тенистых уголков - пруд пруди, не говоря уже про леса, да и про холмы, а также про океан, забравший его мать. И если уж сэр Эдгар каким-то образом покинул Норидж, тогда-уж... его сыщут лишь, когда он сам пожелает, чтоб его нашли, либо какой-нибудь бедолага случайно наткнется на его труп.

Тишина мрачной пустоты дома - несмотря на присутствие его бабушки и прислуги - сомкнулась вокруг него, удушая, едва он переступил порог спальни. В камине был разведен огонь, поленья потрескивали и шипели, а на них плясали язычки пламени. Комната была оформлена в синих и насыщено кремовых тонах, и должна была быть наполнена теплом, если не от камина, то хотя бы от давних воспоминаний.

Однако было холодно. В тот день Колин все же взглянул на то, что его бабка нарекла "механизмом Эдгара", но лишь после того, как обшарил кабинет отца и не сыскал ни записки, ни дневника, ни какой другой бумажки, что указала бы на душевное состояние старика, прежде чем тот пропал. Сэр Эдгар оставил после себя только этот механизм.

Невзирая на то, что назначение сего устройства сбивало Колина с толку, оно не вызывало в нем такого же смятения, как у старицы. Он, разумеется, беспокоился, да, даже был встревожен - кажущаяся бесцельность устройства порождала волну отчаяния за душевное состояние отца, - однако не более того. Если уж на то пошло, безумие, что таилось в конструкции этого хитроумного приспособления, вселяло в него надежду, что папаша где-то еще живехонький, что, как подозревал Колин, в жизнь его отца подкрался маразм, тот и, забрел впоследствии куда-то, забыл дорогу домой, скоро обнаружится и будет возвращен своей семье.

Маразм, конечно, дело дрянное, но Колин признался себе, что лучше уж так, нежели известие о смерти отца узнать. Сэр Эдгар, возможно, и переживает некоторое умственное помутнение, но, по крайней мере, Колин может снова его увидеть, чтобы быть рядом и поддерживать его, когда тот будет терять связь с мирской реальностью. Этот человек, безусловно, заслуживал подобного отношения. При всей своей эксцентричности сэр Эдгар был гордым, любящим и терпеливым отцом.

Колин взял и уехал, ни о чем не думая, полагая, что тот всегда будет на месте, что всегда будет дом, в который он сможет вернуться, и своеобразная мудрость сэра Эдгара Рэдфорда, на которую можно опереться.

Воздух в подвале был душным и влажным, даже теплым, несмотря на то, что октябрьские дни в Норидже были холодными, а ночи так и подавно. Филгейт позаботился о том, чтобы в подвале горели лампы, но, спустившись вниз, осмотреть загадочное устройство, Колин пожалел, что не озаботился о большем освещении - или, напротив, меньшем. Одна отдельная лампа вполне бы справилась с задачей. При наличии нескольких, свет смещался, и тени играли с его глазами злую шутку, так что ему приходилось использовать лампу, удерживая ее в своей руке, приглядываясь к различным датчикам, вентилям и отверстиям, желая понять их истинную форму и попытаться определить их назначение.

Однако сколько бы света он ни проливал на этот механизм, разгадка все равно оставалась ему недостижима. Подвал еще при постройке на три отдельных помещения поделили: одно - винный погреб, другое - кладовка холодного хранения, а третье было построено вокруг основания дымохода, чтобы продукты можно было хранить там зимой, не замораживая. Позднейшие пристройки к дому включали в погреб новые площади. Именно в одном из этих отсеков сэр Эдгар и сотворил свой механизм.

Колину показалось, будто тут все с иных машин надергано: путаница труб всяких и газоотводов, великаны-шестеренки и зубчатые колеса, деревянные балки, полки и шкивы. Колин хватался за рычаги и крутил что попало, но его опыты с этой загадочной штуковиной не возымели ни малейшего успеха, лишь то тут, то там лязг был да скрежет. Машина, каково бы ни было ее амбициозное предназначение, не работала. Она попросту не запускалась.

Больше всего его озадачивали толстенные железные трубы - около четырех дюймов в обхвате, - что отходили от аппарата и вонзались прямо в каменные стены в полудюжине мест. Похоже, они предназначались для подачи воды или пара, но механизм, увы, не работал, и Колин не мог определить, для каких нужд они служили.

Проведя полчаса во мраке, он погасил свет и, поднявшись по лестнице, обнаружил Томаса Черча, ожидавшего его в гостиной. У румяного мужчины было брюшко, как у монаха и редеющие седые волосы, но его сильные, покрытые шрамами руки говорили о том, что в юности он был каменщиком, прежде чем обстоятельства сложились так, что он стал судьей. В детстве Колина всегда впечатляла та властная аура, которую Черч излучал, несмотря на скромное начало его карьеры в качестве ремесленника.

Он так же властно и про поиски рассказывал, что зря, мол, все.

- Мы все дыры в Норидже обшарили, прочесали холмы и поля, - мрачно сказал Черч, потеребив пальцами свою косматую бороду. - Если сэр Эдгар не прячется, или его не прячут, он рано или поздно объявится. Ребята, которых я отправил на поиски, пока не готовы сдаваться, да вот дня через два мне придется все это дело сворачивать. Им нужно возвращаться к обычной жизни, понимаете? У них семьи, работа.

- Я понимаю, мистер Черч, - ответил Колин. - И надеюсь, вы передадите мою искреннюю признательность каждому из них.

Явно было, что Черч хотел сказать нечто большее, и душа его терзалась внутренней неудовлетворенностью своими усилиями в поисках. Но Колин не смог найти слов, что могли бы утешить собеседника, вот и не сказал ничего. Он молча наблюдал, как Черч отстранился, а затем и вовсе ушел, не позволяя себе внешне выдать то отчаяние, что скребло на сердце.

Той ночью, в темноте своей спальни, Колин был уверен, что слышит, как стены шепчут имя его покойной матери.

Сначала он подумал, что это завывания октябрьского ветра, проникающего сквозь щель, оставленную им в окне. Он вынырнул из глубокого сна, погрузившись в состояние дезориентации, в тот дремотный, плавучий лимб, что всегда окружал его в промежутке между сном и пробуждением. Теперь его мысли начали проясняться, и он стал внимательнее прислушиваться, приписывая любой звук ветру, скрипу старых домов или шелесту занавесок.

И вот, окончательно пробудившись, ухом своим внял он ясно и четко:

- Дейдра?

Не крик это был, не вопль, и даже не стон, как ему показалось вначале, а зов, словно это имя произнес слепец, заблудившийся и блуждающий, ищущий прикосновения к знакомому. Колин не узнал голос, но в нем звучали надтреснутые нотки, что, быть может, скрывали истинный его тембр.

Он приподнялся на постели, дабы прислушаться, и, как и ожидалось - опять прозвучал этот голос, призывая имя его усопшей матери.

- Дейдра?

- Отец? - спросил Колин, и его собственный голос прозвучал в темноте так же тонко и пронзительно. Хотя голос и не совсем походил на голос его старика, но кто же еще стал бы звать давно преставившуюся Дейрдру Рэдфорд в полночный час?

Колин сидел и внимательно прислушивался, но долгие минуты тянулись без каких-либо дальнейших событий. Однако со временем он начал различать другой звук - низкое гудение или вибрацию, настолько слабую, что она была почти незаметна. Если бы он не прислушивался так чутко, то никогда бы этого не услышал, и этот звук остался бы частью тихого шума этого мира: журчания далекой реки, шелеста ветра в траве, мерного дыхания дремлющей возлюбленной.

Поднявшись с кровати, он направился к камину, сначала решив, что именно там кроется источник таинственного гудения. Звук здесь, впрямь, казался громче, но, наклонившись, дабы прислушаться повнимательнее, он понял, что звук исходил не из его недр.

Наклонив голову, стремясь определить его происхождение, он положил руку на камин, но, словно обожженный, резко отдернул ее. Задумавшись, вновь положил руку на деревянную каминную полку, он ощутил, как та вибрирует. Окинув взглядом помещение, гадая, было ли гудение более выраженным в некоторых углах, нежели в иных, и, провел рукой вдоль полки, затем прижал ладонь к стене, что находилась рядом с камином.

Его прикосновение вознаградила перемена в звучании. Вибрация вознеслась в громкости и вдруг, на миг обратилась в скрежещущий звук, за коим, как бы в отголоске, последовал лязг металла, словно шестерни пришли в движение, а затем послышался звук, похожий на выпуск пара, прежде чем он, наконец, вновь сошелся к своей прежней громкости и тембру.

Где-то среди этого шума ему, будто бы опять тот голос послышался, что Дейрдру звал, но уверенности в этом он не имел.

Едва осознавая, что его дыхание затаилось, Колин приник ухом к стене. Сквозь непрестанный гул пульсировала мелодия тихого пощелкивания, будто в недрах невидимых вращались зубчатые колеса. Резко отстранившись от стены, он схватил свой халат и накинул на себя. Проведя пальцами по стене, дабы увериться, что гудение не смолкло и не ослабло, он ступил в коридор.

Колин, держась то за стену, то за перила, спускался по лестнице, но уже знал, куда направляется.

За время его учебы в университете в доме был установлен лишь единственный новый механизм, и Колин ни капли не сомневался, что источник сиих незнакомых звуков - загадочное изобретение его отца.

Никто, казалось, не подал признаков присутствия, пока он пробирался через фойе и далее по коридору к двери в подвал. Колин размышлял, что кто-то из прислуги также мог быть разбужен гомоном, хотя, быть может, с течением времени, они все уж давно привыкли к этому непрекращающемуся шуму. Его бабушка не была разбужена, но она была стара и, почем знать, может, с годами и не слышит ничего.

Постоянно настороженный к малейшим изменениям в звуке, опасаясь, что при каждом скрипе половицы под ногами гул может прекратиться, Колин нащупал лампу, висевшую у двери подвала. Ее мягкий свет отбросил странную тень, когда он снимал ее с крючка, так что он быстро обернулся, подумав, что Филгейт или бабушка Эбигейл услышали, как он по дому шастает, пришли выяснить, в чем дело. А сами в глубине души уверенные, что его отец вылезет из какого-то угла да все растолкует.

Но Колин был один, перед дверью подвала. И внезапно ему показалось ужасной идеей оказаться одному посреди ночи, с намерениями спускаться в холод, темноту и пугающие глубины отцовского наваждения. Будучи мальчишкой он всегда боялся подвала, но каким-то образом, благодаря растущей уверенности в себе во время учебы в университете, он забыл об этом страхе.

Теперь страх возобновился.

А этот механический гул все еще вибрировал в воздухе, и когда он дотронулся до двери подвала, то почувствовал его гораздо отчетливей, чем раньше.

- Я не буду шарахаться от теней, - пообещал он себе и с этим решением открыл дверь и начал спускаться вниз.

Подвал выглядел почти так же, как и прежде. Колин не торопясь, зажег несколько ламп, приготовленных для него Филгейтом, хотя теперь ему пришло в голову, что некоторые из них, скорее всего, были установлены еще его отцом, когда сэр Эдгар работал над этим хитроумным приспособлением.

Что бы ни предвещал ему спуск, воображение его оказалось куда живее самого механизма. Слышимость звука, с каждым шагом все нарастала по мере его приближения к помещению, где была сконструирована сама штуковина. Однако, едва переступив порог, он, так и замер от недоумения, уставившись на творение. Ни один рычаг не двигался. Из клапанов не вырывался пар. Шестерни не вращались. Стоит себе машина, в мертвом безмолвии.

Держа в руке единственную лампу, он резво обошел механизм, как делал ранее в тот же день, при этом его халат зацепился за петлю и слегка порвался. Выругавшись, Колин продолжил свое исследование. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к одному из стержней механизма, с нерешительностью, подобной той, что испытываешь, когда гладишь чужую собаку. Однако лишь вялая вибрация ощущалась в самом механизме, менее ощутимая, чем та, что передавалась через деревянную дверь подвала.

И все же нельзя было отрицать: звук возрос в силе, когда он вошел в это помещение. Колин начал обходить периметр, стараясь выявить места, где громкость возрастала или уменьшалась. Перескочив через одну из труб, уходивших от механизма в стену, он остановился и оглянулся на металлический цилиндр, где тот входил в каменный фундамент.

Присев на корточки, он ухватился за трубу. Вся его рука задрожала от вибрации, проходящей сквозь нее, и он резко ее отдернул. Оглядев машину, он увидел, что ничего не изменилось: она оставалась неподвижной, как и прежде. Но здесь, где труба входила в стену, ее концы гудели от работы какой-то иной машины или неизвестного двигателя, что прятался за стеной подвала, связанный с этим механизмом.

Поднявшись, Колин устремил взор на стену. Он повернулся по кругу, пытаясь понять, куда же могут вести эти трубы. По очереди он подошел к каждой из семи труб, что отходили от отцовского механизма, проверяя на всякий случай, и обнаружил, что каждая из них вибрировала с той же настойчивостью, что и первая. В процессе проверки ему почудилось, что теперь он способен различать нечто более тонкое, слух его потихоньку приспосабливался к этому гулу. Слышались щелчки, жужжание, шипение и лязг. Лязг машины.

Но две из труб вели в стену, эту камеру от другой подвальной обители, и, проверив, Колин убедился: они не выходят на той стороне стены. Одна вела в стену, за которой не было ничего, кроме сырого камня, и, должно быть, проходила глубоко под остальной частью дома. Как же его отец сумел установить ее, не выкапывая землю сквозь пол гостиной, Колин не мог и представить.

Эта камера располагалась в юго-восточном углу дома, а из оставшихся четырех труб две, выходили через отверстия в южной и восточной стенах, соответственно. Колин заинтересовался этими трубами. Те две, что вели в соседнюю комнату, не выходили в ней, но что насчет этих, которые могли бы пробегать под землей, за пределами этого места?

Он знал лишь один способ, как это выяснить.

В последний раз взглянув на механизм сэра Эдгара, Колин потушил лампы и поднялся по лестнице. Возвращаться в комнату он не стал. Вместо этого он заварил себе чаю и доедал на кухне остатки яблочного пирога, дожидаясь восхода солнца, чтобы нанести визит мистеру Черчу.

- Да я слышу как надо, - уперлась бабушка Эбигейл.

Старушка насупилась, чопорно скрестив руки на груди. Когда Колин вернулся из города с мистером Черчем и полудюжиной его работников, бабушка Эбигейл потребовала объяснить: чем, мол, он занят, велев им копать ямы на участке вокруг дома.

С неохотой изрек он ей повесть своих похождений минувшей ночи, при этом, особо подчеркивая свое удивление тем, что те звуки, что исходили из стен, не подняли с постелей остальных обитателей дома. Давно уж Колин подозревал, что Филгейт сильно полагался на бренди, как на спасение от бессонницы, что и объясняло, почему данный мужчина дрых без задних ног. Но вот его предположение, что, быть может, годы ослабили слух его бабки, вызвало в той ощутимо гневный протест.

- Не хотел тебя обидеть, - сказал Колин, стараясь изобразить такой извиняющийся тон, на какой только был способен. - Просто не могу понять, как же вам удалось заснуть под этот гул. Правда, не скажу, что шум был уж такой сильно громкий, но настолько устойчивый, что одной его назойливости с лихвой бы хватило, чтоб свести с ума, если бы он давил на психику слишком долго.

Лицо бабушки Эбигейл изменилось, и она слегка ссутулилась. Это длилось всего мгновение, но Колин, успел смекнуть, что ее вредность - лишь ширма, за которой прячется нечто иное, более деликатное, что-то, что она не желала ему открывать.

- Чего ты мне не договариваешь? - спросил он.

Она покачала головой, отвела взгляд и уставилась в окно на двух работников, которые даже сейчас вонзали лопаты в мягкую бурую почву, наваливая богатый грунт рядом с ямой, в глубину по пояс, что сами же и выкопали.

- Не понимаю, о чем ты, - буркнула его бабка.

- Ты ведь слышала, - ухватился Колин с догадкой. - Ты точно знаешь, о чем я.

Свои зубы, казалось, она стиснула настолько, будто уже намеревалась не произносить ни слова до конца своих дней. Она глубоко вздохнула, а затем, выдохнув, обратилась лицом к нему.

- Я ничего такого не слышала, - сказала она. - А вот твой отец слышал... что-то.

Колин аж выпрямился.

- Расскажи мне все.

- Он практически то же самое говорил, что и ты. Что этот гул с ума сведет, если долго слушать. Слышал... вибрации, именно так, он утверждал, что каковы бы ни были те машины, у них свой лад есть.

Колин кивнул, хотя в таких точных выражениях это не приходило ему на ум, он все-таки понял, о чем вел речь его отец.

- И тогда он начал строить свой собственный механизм?

Бабушка Эбигейл виделась бледной в солнечном свете, проникавшем в окно.

- Он полагал, что если он сумеет свой механизм под тот лад подстроить, чтоб они в такт работали, то сможет заставить свое творение функционировать само по себе, без его... - тут она осеклась.

Колин на нее глаза вытаращил.

- Без чего его?

Она покачала головой, предпочтя не углубляться далеко в эту тему.

- Без чего его? - выпалил он. - Бабушка, да скажи ты уже. В этом механизме должна скрываться разгадка к его исчезновению. И если таковая имеется, единственный способ ее обнаружить - это вникнуть в его мысли. Пойму, о чем он думал, пока его строил, так все и узнаю.

Бабушка Эбигейл окинула его холодным взглядом, словно отстраняясь от его слов, как от чего-то чуждого.

- Он умудрился заставить эту штуковину работать каким-то элементарным образом, когда сам внутрь садился. Эти полки - это и есть сиденья, а рычаги с клапанами для ручного управления.

- Но отец чертежей никаких не оставил...

Тут бабка глаза прищурила, будто бросая ему вызов.

- А, я их сожгла.

- Зачем ты это сделала?

Ее губы слегка дрогнули, и она опустила взор.

- За тебя боялась, Колли. Твой отец думал... он...

Она взяла себя в руки, подняла глаза и посмотрела на него явно выражая предостережение, своей гримасой, видеть ему которое еще не приходилось.

- Ты знаешь, что с тех пор, как умерла твоя мать, твой отец стал одержим идеей, будто связь их нерушима, будто обязательно найдется какой-то способ вновь обрести с ней связь, даже за гранью смерти. За пределами жизни.

Колин кивнул.

- Все эти сеансы с Финнеганом...

Лицо бабушки Эбигейл стало каменным.

- Эдгар занимался самообразованием, общался как со специалистами по спиритизму, так и с учеными. Если ему удавалось услышать краем уха хоть намек на какой-то не опробованный метод, он тут же лез с ним в эксперименты. Финнеган потакал ему все это время, давая несчастному Эдгару надеяться, что его чаяния однажды сбудутся, а сам набивал свои карманы его деньгами. Но когда твой отец начал рассказывать о звуках в стенах и принялся сооружать тот механизм в подвале, Финнеган призвал его остановиться. Да что там остановиться - Финнеган требовал, чтобы Эдгар раздолбал устройство на кусочки, и пригрозил, что в случае его несогласия, он больше не будет иметь с ним ничего общего.

Пальцы ужаса пощекотали спину Колина.

- Что же случилось?

- Твой отец приказал Филгейту выставить Финнегана за порог и рекомендовал последнему, больше сюда никогда не возвращаться, - сказала бабушка Эбигейл. - И продолжил работать, строить, испытывать эту адову машину, и менее чем через три недели Эдгар, как в воду канул.

Колин повернулся, уставившись в коридор, что вел к двери в подвал.

- Что бы ты ни услышал в стенах, парень, уши свои заткни, - предостерегла старая дама.

- А если из-за этого мы его никогда не сыщем? - спросил Колин.

Бабушка Эбигейл вздернула подбородок, ее губы слегка дрогнули.

- Лучше так, чем рисковать потерять тебя вместе с ним.

Колин размышлял над ее словами несколько долгих минут. Он попеременно смотрел то в окно, где трудились землекопы, то в дом, в сторону подвала. Когда, наконец, он встретился с бабушкой взглядом, она, похоже, разглядела в его глазах решение, потому как ее плечи поникли от печали и смирения.

Старуха, не произнеся ни слова, отвернулась и покинула комнату, словно он уже исчез.

Люди Черча перерыли весь фундамент дома в заднем углу, где механизм сэра Эдгара заполнял подвальное помещение, но ничего не нашли. Трубы, пронизывающие стены этой камеры, не выходили на другую сторону. У Черча не сыскалось объяснений, да Колин и не надеялся их услышать. Должно быть, трубы просто углубились в стену на несколько дюймов и там обрывались.

Колина, разумеется, не убедило то, что твердила бабушка. Он дернул одну из труб с достаточной силой, чтобы понять: она не заканчивается через несколько дюймов. А еще оставался вопрос ночного гула, вибрации от той самой машины. Откуда же это брало начало? Колин допускал, что бабка, быть может, права, что он, возможно, все это нафантазировал так же, как и его отец. Но раз так, то тогда где же запропастился сам отец?

Ответ на этот вопрос стал зреть в недрах сознания Колина, едва только бабушка Эбигейл поведала ему о том, как его последний родитель рассорился с Финнеганом. Но он старался не зацикливаться на этом, ибо такой оборот виделся невозможным. Он воспринимал это как нечто неосуществимое.

Весь тот день, покуда раскопки Черча все больше и больше обнажали лишь пустоту, а слова бабушки Эбигейл все глубже и глубже находили отклик в его сознании, Колин ощущал нарастающую тревогу. К вечеру аж дрожь его пробрала, эмоциональная, причудливое сочетание тревоги и предвкушения. Не оставалось никаких сомнений в том, каков должен быть его следующий шаг, и за обеденным столом он убедился, что бабушка тоже это понимает, по глазам видно. Во время трапезы они почти не разговаривали, а как поели, она откланялась, сославшись на головную боль, и удалилась к себе на покой.

Довольно скоро Колин оказался один-одинешенек в гостиной с бокалом бренди и потрескивающим огнем в камине, все слуги ушли.

Он даже не притворялся, что собирается спать. Вместо этого он остался ждать в гостиной, прислушиваясь к гудению и глядя на полку с отцовскими старыми книгами, не испытывая ни малейшего искушения взять какую-то из них в руки, да хоть на страницы глянуть. Он потягивал бренди и чувствовал, как его клонит в сон под воздействием алкоголя и тепла огня. Но, хоть как бы его ни сминало, он не позволял себе задремать.

Колин нутром чуял присутствие своего отца, будто бы, закрой он глаза и протяни руку, то мог бы схватить руку сэра Эдгара или дернуть его за рукав. Это чувство одновременно леденило и согревало его; и ему пришло в голову, что отец, наверное, много лет мать его покойную так чувствовал. Все говорил, что ощущает ее близость, полный уверенности в том, что ее дух здесь, дожидается его, старается с ним связаться, лишь бы он нашел способ уловить этот сигнал.

Достаточно бренди, и стены, которые Колин возвел в своем сознании, дабы не допустить размышлений о самых диковинных теориях, касающихся исчезновения отца, начали рушиться. Еще немного, и он перестал отказывать себе в уверенности, сформировавшейся в глубине его сознания. Каким‑то образом, пытаясь установить связь с матерью, его отцу удалось разрушить некую преграду, завесу убрать между тем, что Колин воспринимал как осязаемую реальность, и каким-то иным бытием. Жив ли его отец, или, быть может, уж на том свете, он не знал, но был уверен, что, подчиняясь ритму вибрации стен, он выскользнул из этого мира.

Но все ж он испытывал ту же непоколебимую уверенность, что отец его все еще пребывает в этом доме - все еще там, в подвале. И если ему, подобно родителю своему, удалось бы подхватить тот самый ритм, быть может, удастся еще раз отдернуть занавес и позволить сэру Эдгару вернуться.

Громогласный, отрезвляющий голос зазвучал в глубинах его сознания, предостерегая о том, что он может разделить судьбу своего родителя. Не моргнув глазом, Колин приложился к своему бренди и отбросил эту мысль прочь. Если его отец покинул сей мир, перейдя на иную плоскость бытия, то составить ему компанию там - было бы отнюдь не самым худшим из того, что Колин мог себе представить. Да, и не попытаться спасти родного старика - это было бы совершенно немыслимо.

Где-то за полночь его бдительность была вознаграждена шепотом.

- Дейдра, - произнесли стены, и Колин, прислушиваясь, ощутил, что голос этот принадлежит именно его отцу.

Вскоре раздался гул, как будто сам механизм пробуждался к жизни, и Колин, отставив бокал с бренди, поднялся со стула и, слегка покачиваясь, вышел из гостиной.

Им руководила интуиция - по крайней мере, сначала он так себе говорил. С того момента, как он взобрался на ту деревянную полку, служившую сиденьем, и положил руки на две полки поменьше, расположенные под углом к рычагам, он почувствовал гармонию с машиной. Опора под его руками даровала ему возможность рычаги дергать, а сиденье, принимавшее его вес, оставляло ноги в основном свободными. Некоторые из тех приспособлений, что казались рычагами, на самом деле оказались педалями.

Только этого мало, чтоб рычаги дергать, да на педали нажимать. Один клапан выступал из металлического рычага, который, тогда оказывался близко к его лицу, больше походил на рупор переговорной трубы. Когда Колин в эту штуку начал дуть, клапан, казалось, жадно втягивал воздух из его легких, пока он не обрел тот идеальный ритм вдоха-выдоха.

Его дыхание, равно как и его руки с ногами приводили машину в действие. Колин очень внимательно прислушивался к ритму в стенах, лязгу и скрежету, гудению и вибрации, и подстраивал свое тело - свой собственный механизм - под этот лад. Он знал, что ему нужно найти способ слиться с отцовской машиной, объединить два механизма в некое единое целое, дабы они работали по слаженному аккорду, а уж затем распространить это единство на прочие машины за пределами стен, где бы они ни находились, и на механизм, воплощавший его отца. Он чувствовал сэра Эдгара там, рядом с ним, дышащего вместе с ним, движущегося в унисон, будто тело этого человека было рассеяно на мириады частиц, заполнявших воздух в этом помещении.

Сначала бренди одурманило его, затуманило мысли, но вскоре, казалось, помогло их упорядочить. Вдох. Выдох. Левая рука, правая ступня, левая ступня, правая рука, обе ступни, поворот шеи, сначала вдох, потом выдох, вдох-выдох, как будто играешь мелодию, будучи целым оркестром в одном лице, его тело, механизм, симфония.

Шли часы. Его тело не требовало отдыха не испытывало нужды ни в пище, ни даже в воде. Машины было достаточно: она питала его, вдыхала в него жизнь. Его конечности начали двигаться сами по себе, подчиняясь не его собственным осознанным помыслам, а неумолимому повелению механизмов.

- Дейдра, - прошептал голос, так близко, что казалось, словно дышит ему в самое ухо.

Ритм был подобран безупречно.

Окрыленный, он распахнул свои очи, не ведая, закрывал ли их вообще, и увидел, что занавес наконец-то отдернут. Стены исчезли, вместо них - лишь машина, лишь механизмы всякие, куда ни глянь во все стороны.

Совсем рядом, примерно в двадцати футах от него, сэр Эдгар Рэдфорд двигался в унисон с машиной, в режиме вечного двигателя. Руки-ноги, вдох-выдох. Он отводил уста, чтобы прошептать, а затем снова подавался вперед, чтобы прижаться губами к клапану. Трубки входили и выходили сквозь его плоть. Некоторые из них, очевидно, были выполнены из кости. Тросики из сухожилий сновали вокруг шкивов, двигая его конечности, как ниточки марионетки.

Глаза мужчины смотрели в жуткую даль, где вращались шестеренки, гремели шкивы, поднимались и опускались рычаги, и он ни разу не моргнул.

- Отец? - произнес Колин, его голос влился в новый ритм между вдохом и выдохом.

Не похоже, чтоб отец его слышал, лишь заглядывал в утробу машины, всматриваясь вдаль, там, где сливались механизмы за занавесом, в этом месте.

- Дейдра? - шептал сэр Эдгар.

И тут Колин, различил отклик:

- Эдгар?

Он наблюдал за тем, как его отец, не покладая рук, с бешеной страстью трудился с механизмом. И одного произнесенного шепотом его имени было достаточно, чтоб подстегнуть его к дальнейшим действиям, с надеждой, что он почти достиг своей цели. Еще одна завеса - и он сможет наконец-то воссоединиться с нею.

- Дейдра? - вновь сказал сэр Эдгар.

Но на сей раз голос, который ответил, имени отца не произнес.

- Колин? - произнесло оно, так близко, что он почувствовал ее буквально на расстоянии вытянутой руки.

Он попытался закричать, но клапан отнял у него дыхание, требуя поддерживать ритм работы машины.

Вдох.

Выдох.

Он знал дорогу в ад, потому что у него была карта.

- Там, - сказал он, хотя никто не мог его услышать, - только там. И он медленно сел в длинную сочную траву, сбросив рюкзак, бутылку с водой и шляпу. Он вспотел, хотя воздух был прохладным, а свинцовое небо обещало снег. Единственным предметом, который он не хотел выпускать из рук, была прозрачная пластиковая обертка с картой. Когда-то, едва съехав с главной дороги и начав спуск в долину, он рассмеялся, представив себя одним из тех воскресных туристов, за которыми они с Мишель так часто наблюдали из окна паба. В дождь или солнце они всегда появлялись, и в дождь или солнце они с женой занимали свои обычные места у бара, наблюдая и насмехаясь. После того первого приступа смеха, случившегося два дня назад, он больше не смеялся. Теперь он понимал, что ими движет: необходимость знать дорогу. И он понимал, как опасны карты.

Там, где когда-то проходили трассы и дороги, теперь был лес, ручьи и места, где ощущение дикости оттолкнуло бы многих случайных путников. Здесь легко заблудиться, и несколько раз он видел свидетельства того, что люди проходили этот путь, а потом возвращались обратно: брошенное снаряжение, выброшенные обертки от еды, а однажды старая палатка, в которой завелись мох и мухи. Он задумался, какие мысли могут посещать странников, зашедших так далеко, не зная наверняка, что они ищут. Он думал, что, возможно, они вернутся домой с желанием убить или причинить еще больше боли.

Но он пошел дальше и нашел дорогу.

Старый дом, похоже, был в хорошем состоянии, если учесть, что он так долго был заброшен. По карте он находился дальше по склону долины. Возможно, он иногда двигался, когда никто не смотрел, а может, составитель карты был сумасшедшим. Спустившись с нижнего склона долины, он посмотрел на место, куда направлялся, и попытался оценить обстановку. Стены были увиты плющом и другими паразитирующими растениями. Территория была заросшей, но порядок все же прослеживался: стены стояли вертикально, над бесплодными дорожками высились арки из роз, а в обширных садах были высажены деревья с точным интервалом. Между деревьями и розариями, за прудом, превратившимся в отстойник, виднелся замысловатый вход в лабиринт.

Лабиринт, подумал он, потому что это было гораздо больше, чем лабиринт. С такого расстояния живая изгородь за каменным входом была запутана зарослями, и он забеспокоился, что время украло маршрут. Но потом он снова взглянул на карту и понял, что это не так. На карте было написано "лабиринт", но она обещала гораздо больше, а такие обещания редко бывают ложными.

Неся с собой только карту, он начал спускаться по склону холма, приближаясь к месту, где жизнь изменится. Он уже зашел дальше всех, и это вызывало у него чувство гордости. Он улыбнулся - грустное, пустое выражение, как у трупа, открывающего рот. Гордость скоро покинет его. Он был там, где должен был быть, и разгадка лабиринта покарает его за каждый неверный поворот, который он сделал в своей жизни.

- Возьми меня, - прошептал он, надеясь, что Ад потянется вперед и заберет его. Ведь он знал о его намерениях и понимал его мысли, не так ли? Оно знало, что он принадлежит ему? Но это никогда не будет так просто.

Взобравшись на полуразрушенную стену, обозначавшую границу сада, он приготовился к тому, с чем ему вскоре придется столкнуться.

Деревянная шкатулка-головоломка парила на экране моего компьютера - трехмерная модель с безупречной прорисовкой. Жидкокристаллический дисплей пульсировал под моими пальцами, пока я прослеживала хитросплетение изгибов и поворотов, которые должны были раскрыть ее тайны. Здесь, и здесь, и... да, вот здесь. Я улыбалась.

Не удержавшись, я подвела к ней курсор и щелкнула - на случай, если вдруг она окажется интерактивной. Конечно, это было не так. Просто крошечное произведение искусства: заставка, ведущая на веб-сайт небольшого издательства книг-головоломок.

Я нажала "войти", испытывав прилив грусти, когда эта идеальная головоломка испарилась, сменившись до уныния скучной страницей сайта. Теперь я представила себе решение иной задачи - как, будучи веб-дизайнером, я могла бы сделать этот сайт на порядок лучше. Однако, судя по всему, мои услуги были бы им не по карману, посему я перевела взгляд в правый верхний угол, где, как мне было указано, находилось второе предложение - испытать онлайн-головоломку и выиграть приз.

Итак, я кликнула и прочитала, проверяя все с таким тщанием, что можно было предположить, будто меня призывают пожертвовать свою почку, а не участвовать в бесплатном конкурсе. Впрочем, в интернете бдительность никогда не бывает лишней. Девяносто девять процентов халявы - да, чушь это собачья. К счастью, большинство таких посланий легко распознать: коряво составленные сообщения с кучей ошибок, в которых никогда не объяснят, как нигерийский принц раздобыл адрес электронной почты миссис Джо Смит из какого‑нибудь захолустья в штате Айдахо.

Однако существует и тот самый один процент - законные розыгрыши в рекламных целях, и этот, похоже, был как раз из таких. Решите головоломку; получите приз; перейдите на следующий уровень - откройте доступ к еще более ценному вознаграждению. В конкурсе начального уровня вы выиграете шестнадцати страничную книжку‑головоломку, которую можно скачать. Неплохая награда за сравнительно простую задачку, которую я решила почти машинально: бо́льшая часть моего внимания была поглощена изучением мелкого шрифта на странице.

Я ввела решение анаграммы и была перенаправлена на страницу, где мой приз можно было сразу же скачать. Разумеется, я сперва проверила файл на вирусы, но тот оказался чист. И на этом все. Они даже не запросили адрес электронной почты для подписки на "захватывающие рекламные предложения". Вместо этого сайт выдал код, позволяющий перейти на следующий уровень... после двадцатичетырехчасового ожидания.

Я записала код, добавила сайт в закладки и вернулась к своей работе.

Я пристально всматриваюсь.

Овальный водоем; гробница.

Ногти сжимают мягкие мышцы, защищающие горло.

Желудок сжимается; сдается.

Я поднимаюсь к белой раковине. Споласкиваю едкий кислый вкус. Опускаюсь на колени на пол, снова.

Наклоняюсь, вижу свое отражение. Мой рот растягивается. Я чувствую, как формы выскальзывают наружу; борющийся поток. Я закрываю глаза.

Слышу их; далеких, крошечных выживших на уродливом море. Болезненный ропот.

Я смотрю в непереваренный бульон.

Вижу их. Они неистово гребут веслами. Смотрят на меня. Деформированные; отвратительные. Я смываю их. Подхожу ближе, когда их заглатывает водопровод. Голоса утопающих шипят, визжат. Переливаю в миску.

Вода чистая.

Я чувствую, как они колышутся внутри. Нечистоты. Злобные яды. Я никогда не смогу быть совершенной, когда они во мне. Это моя вина.

Я смотрю на часы.

Проходят минуты. Он ждет. Пьет кофе. Счастлив.

Мой желудок скручивает. Злобные твари вгрызаются, вцепляются крепче. Я засовываю сырые пальцы между губами. Выталкиваю еще больше. Они борются со мной. Ненавидят меня. Внезапно воют во все горло, вырываются из меня, бросаются в мерзкую воду. Отвратительные ножки плескаются. Борются. Возмущенные звуки. Они смотрят вверх презрительными ртами, глотая воду, не в силах дышать.

Я все еще не опустошена.

Я зарываю три пальца в горло; сырой, жгучий рефлекс. Некоторые не выдерживают спазмов; сжимаю сильнее. Другие не выдерживают. Они кричат сквозь мои потрескавшиеся губы, разъяренные, изгнанные. Паукообразные лица плюются на меня, падая в септическую чашу; бьются в желчи, темные ногти царапают борт унитаза. Они цепляются друг за друга, захлебываются токсичной водой, знают, что умирают. Один пытается выбраться. Я быстро смываю их. Слушаю, как они тонут.

Я выталкиваю еще; зубы оскалены над унитазом, платье влажное.

Они вырываются из моего рта. Извивающиеся анемоны. Некоторые из них с шипами, которые царапают мне горло. Другие покрыты бесчисленными отвратительными ртами, из которых выскальзывают новые. Самые жестокие из них смотрят, не испытывая страха. Используют мертвых в качестве плотов, крабоподобные клешни тянутся ко мне, языки щелкают. Другие струятся из моих кишок, как липкая черная нить, и гнездятся на воде; зараженные островки.

Я усиливаю давление. Появляются хаотичные, бесцветные, как выдутое стекло. Они пытаются спрятаться, пассивно извиваются; их глаза умоляют. Это всегда последние. Те, что были у меня всегда; с тех пор, как я была маленькой и подкрадывались загадки. Когда все пошло не так. Когда я не могла защитить себя. Бежать из лабиринтов боли.

Они надеются, что я верну их. Они плывут; растерянные, окровавленные оболочки блестят. Сильные пытаются ранить меня своим садизмом. Слабые боятся их. Травмированные осколки. Со временем они все меня достанут.

Я ненавижу их. Мой зоопарк ненависти. Я смываю их. Смотрю, как они страдают.

Я уродлива; сломлена. Я заслуживаю этого.

Наконец-то я опустошена. Я полощу рот. Чищу зубы. Наношу помаду. Использую каплю освежителя дыхания. Я возвращаюсь в ресторан. Мужчины смотрят на меня. Женщины шепчутся. Он обнимает меня. Говорит, что скучал по мне. Говорит, что я прекрасно выгляжу. Он любит меня. Я откусываю кусочек десерта, который он предлагает. Он смотрит в мои никчемные глаза. Я улыбаюсь ему.

В красной, темной глубине меня, я чувствую, как они волнуются.

Я наполняюсь.

- Серьезно, тот человек сказал, что достаточно лишь повернуть и покрутить эти маленькие панели, и ты исчезнешь, - сказал Данай Линдси.

Они растянулись на широкой кровати бежевого оттенка, словно опиумные курильщики. Линдси делила эту постель с Джейком в их просторной и до неприличия бежевой квартире. Данай устроил себе гнездо из монохромных подушек, словно Великая Одалиcка Верхнего Ист-Сайда. Он извивался, распахивал длинные гибкие руки и ноги, разыгрывая сцену собственного исчезновения.

- Прочь от Джейка. И от всего этого.

Худощавый, с коротко стриженной черной шевелюрой, Данай шлепнулся на бок и взмахнул правой рукой, как фокусник, демонстрирующий коронный трюк. Он был худощав, с цыганской смуглостью, в облегающем топе с вырезом-лодочкой, испещренном темно-синими и алыми пятнами, будто его ранили, и кровь его переливалась радугой. Множественные молнии на его мешковатых черных брюках-парашютах прочерчивали квадрицепсы, словно шрамы или сухожилия.

Он вытянул узловатую босую ногу к потолку и протянул вперед шкатулку на раскрытой ладони - жестом иллюзиониста, готового сотворить чудо. Данай был ее истинным искусителем, ее змеем в саду. Он любил ее. Жалел. Он думал, что понимает, как несчастна она была. Или, по крайней мере, ему так казалось. Но она не была так уж несчастна. Только не она.

- Оно уносит тебя куда-то, - прошептал он. - Это как наркотики или гипноз. Лучшая виртуальная реальность. Так он обещал.

"Он" - какой-то уличный торговец. Линдси дрожала. Ее терапевт велел ей держаться подальше от Даная, но вот он здесь, и она чувствовала, как начинает разваливаться на части.

- Тогда почему бы тебе самому не повернуть эти панели? - спросила она, стараясь звучать язвительно, но в голосе нарастала тревога. Данай не поймет - он никогда не понимал. Он был всем тем, от чего она всю жизнь бежала.

- Я пытался, - признался он, закатив глаза и корча глупую гримасу. - У меня не получилось. Кроме того, ты всегда была лучше в таких штуках. - Он ухмыльнулся, а затем вздохнул. - И тебе альтернативная реальность нужнее, чем мне.

- Нет, не нужнее, - ее желудок сжался. - Я счастлива здесь. С Джейком. Это и есть я. - С помощью антидепрессантов и таблеток от тревожности. Уравновешенная. В безопасности.

- Ну, в любом случае, я перепутал. Думал, у тебя день рождения, вот тебе подарок.

Он протянул ей коробку. В мягком свете ее спокойной, неброской спальни она сияла, словно черное сердце кубик Рубика, обрамленный дамасской сталью. Символы и завитки мерцали, точно расплавленные обещания. Данай давал обещания - никогда не бросать ее и вытащить, если она даст знак. Но она сделала свой выбор. Правильный выбор.

Тогда почему доктор Эверсон увеличивал ей дозировку? Почему она не могла спать? Почему не могла привести дом в порядок или приготовить ужин?

Она коснулась коробки. Раздался щелчок - статическое электричество, - и Данай удивленно приподнял идеально выщипанную бровь. Лениво откинувшись на локоть, он оставил предмет в ее руках, а затем опустился на матрас и сложил руки на своем плоском, подтянутом животе.

- Видишь? Она любит тебя больше.

- Красивая, - сказала она, но это было не так. Она была пугающей. Ошеломляющей, в каком-то неописуемом смысле - или в смысле, который она уже не могла описать. Она потеряла все страстные слова, те, в которые Данай оборачивался, слой за слоем, пока даже самые прозаические события его жизни не начинали сверкать, как Экскалибур. Джейк говорил, что Данай - драма-квин. Данай говорил, что Джейк - напыщенный осел. Доктор Эверсон советовал ей держаться подальше от Данаи и слушать напыщенного осла. Ведь, в конце концов, это он был ее мужем.

Когда-то она была как Данай. Танцовщица, бродвейская цыганка, искавшая знаки в китайских печеньях с предсказаниями и чайных листьях, что все это того стоит. Ее носило ветром художественных стремлений. Когда она танцевала, она чувствовала себя живой. Но между выступлениями были порезы и пара попыток самоубийства. Джейк об этом не знал. Никто не знал. Даже доктору Эверсону она рассказала не все. Может, он увеличивал дозировку в отместку.

- Ты же не веришь, что оно правда сработает? - спросила она, с трудом отводя взгляд от коробки к нему. Оно завораживало. Может, стоит нажать на ту панель. Или постучать по этой...

...Нет.

- Конечно, нет, - он вскинул подбородок. - Но если ты его повернешь, я пойму, что ты готова собирать вещи. Можешь снова переехать ко мне. Нам будет весело.

В его кишащую крысами квартирку, полную мечтаний. Данай не считал ничего в своей жизни неудачей, а лишь множеством еще не реализованных возможностей. Он засунул пальцы ног под ее правое бедро. - Тот человек, у которого я его купил, сказал, что я пойму, кому его отдать. Как только я вручил ему двадцатку, я увидел в уме твое лицо.

Нет, нет, не думай обо мне. Я не выдержу.

Входная дверь открылась. Джейк вернулся. Она обмякла от облегчения. Ей хотелось заплакать, и она даже не знала почему.

- Привет? - позвал он.

- Веселье закончилось, - Данай соскользнул с кровати, точно змея, и поднялся на ноги. Он поправил топ, словно восстанавливая скромность, и покачал головой, помогая ей встать. - Это так жалко. Ты не должна была так взрослеть.

- Я в порядке, - резко ответила она.

- Ты располнела, - сказал он, содрогнувшись. - И носишь пастельные тона.

Они вышли из спальни. - Привет, Джейк, - пропела она. Слышал ли он дрожь в ее голосе?

Вот он стоял - чуть округлившийся, чуть более морщинистый. Усталый. Квинтэссенция мужчины в сером фланелевом костюме. Ему было почти тридцать восемь. Ей - двадцать шесть, на три года старше Даная. И она чувствовала... разочарование. Весь день она ждала его, стараясь продержаться, но теперь, когда он был здесь, облегчения, на которое она надеялась, не пришло.

Джейк слегка наклонился, чтобы она могла поцеловать его в щеку, и внимательно посмотрел на нее. Она улыбнулась сильнее. Он вздохнул.

- Привет, Дан, - сказал он.

- Привет, Джейкоб, - ответил Данай, и если Джейк уловил насмешку в его голосе, то проигнорировал ее.

- Итак... - Джейк перевел взгляд с нее на Даная и обратно. Линдси охватила волна острого чувства вины, словно доктор Эверсон стоял рядом с Джейком, и оба теперь ясно видели, как сильно она не хочет выздоравливать.

- Боюсь, я уговорил ее на кое-что безумное, - продолжил Данай. Джейк напрягся, готовясь к худшему.

- Мы приготовили борщ, - поспешно сказала она.

Джейк задумался. - Борщ - это не так уж безумно.

Она сникла. Джейк был прав. Борщ - это не безумие. Но весь день, пока они с Данаем резали свеклу и капусту, ее сердце трепетало. Это казалось чем-то новым. Приключением. А оказался просто свекольный суп.

Она почувствовала, как ее тянет к Джейку, как она видит себя той, с кем его можно представить. Надежной, спокойной, сдержанной. Квартира Даная ломилась от безвкусного хлама. Он не мечтал - он обманывал себя. Джейк был ее ответом. Не то чтобы Данай был альтернативой как любовник. Он был геем.

Ее глаза наполнились слезами. Что-то внутри заставило ее вернуться в спальню и взять коробку. Она снова накопила статический заряд и сильно ужалила ее.

- Что это? - спросил Джейк.

Она подняла коробку, показывая ему. - Это головоломка. Данай подарил мне ее.

На лице Даная мелькнула тень недовольства, и ее охватил стыд за то, что она поделилась с Джейком хоть частью их дня. "Он мой муж", - хотелось ей напомнить Данаю. Но он, вероятно, сказал бы, что традиционный гетеросексуальный брак уходит в прошлое - и хорошо, потому что он губит людей.

- О, - сказал Джейк без интереса.

Она убрала коробку обратно в спальню.

Константинополь, 1401 год н. э.

Я всегда вижу плохих людей насквозь, а Гордон Фуллер был злобным подонком мирового класса, самым что ни наесть сукиным сыном. Но он также был и моим лучшим другом.

Забавно, как все складывается.

Что это значит для меня, я не знаю.

С момента знакомства с ним в 1996 году я лично видел, как он выбивал дерьмо из нескольких человек, и по крайней мере из одной женщины (Дебби... Донна?.. я уже точно не помню, как ее звали). Конечно, она ударила его ножом в двух дюймах от его члена, но это не компенсирует побои, которые он нанес ей в ответ.

Я видел, как Гордон крадет у людей деньги и наркотики, обычно прямо у них из-под носа (с наркотиками это было особенно часто). Я видел, как он выкручивался из самых дерьмовых ситуаций.

Гордон был мудаком. Без сомнения. Но он также был чертовски стойким парнем, когда всякое дерьмо обрушивалось на него, словно гром средь ясного неба. Стоит отдать ему должное. А поскольку я умел попадать в сложные ситуации, он оказался достойным другом.

Мне даже немного жаль, что я лично привел его в ад, но это неважно. Все равно он направлялся именно туда.

Множество мыслей пронеслось в голове Авессалома, когда он обнаружил, что его беременная жена покинула его. Стоя перед кофемашиной "Mr.Coffee", ошеломленный обилием кнопок, он задавался вопросом: было ли причиной его галитоз? Была ли она шпионкой "ExxonMobil"? Он знал ее меньше года, и тогда у нее уже был кто-то на стороне (мужчина или женщина), так что был ли ребенок вообще его? Он посмотрел на холодильник, где было приклеено УЗИ ребенка, словно съедобный плод, затем оглядел пустую кухню. Его жены нигде не было.

Он нашел ее записку на пассажирском сиденье их синего "Сааба". Тривиальное послание:

- Ты пугаешь меня. А мне не нравится, когда меня пугают, - говорю я. - И, пожалуйста, можем мы перестать бежать?

- У нас нет времени.

Я останавливаюсь. - Джастин, я не сделаю больше ни шага, пока ты не объяснишь мне, что, черт возьми, происходит.

Он оборачивается, замедлив шаг, и видит, что я не следую за ним. Горькая усмешка искажает его губы: - Происходит то, что ад скоро разверзнется, если мы его не остановим.

Мы стоим почти посередине моста через Темзу, за спиной у нас возвышается собор Святого Павла. Наше дыхание превращается в облачка пара в морозном воздухе под светом полной луны. Когда Джастин поворачивается и приближается ко мне, за ним видна электростанция, переделанная в арт-галерею. Время - около одиннадцати часов.

- Послушай, - начинаю я. - Я знаю - твой отец не из тех, кто запросто может по-мужски обнять сына, но то, что ты говоришь... Ты же не всерьез утверждаешь, что он собирается убить десятки людей в полночь? Это какая-то злая шутка, да?

В его взгляде ни намека на юмор.

- Ладно, - пожимаю я плечами. - Значит, он и правда убьет их, и у нас есть всего час, чтобы остановить его. - Я делаю паузу и саркастически усмехаюсь. - А почему не двадцать четыре?

- Что? - он раздраженно хмурится, явно не понимая меня.

- Ну, у Джека^[82] было двадцать четыре часа, даже у Дейла и Флэша Гордона^[83] - четырнадцать часов на спасение мира.

Мы смотрели этот фильм на прошлых выходных, и чуть со смеху не лопнули от чересчур театральной, преувеличенной актерской игры. Мы встречаемся всего пару месяцев, и это стало нашим первым источником для личных шуток.

- Если бы твой чертов телефон не был выключен, у нас было бы больше времени. Я звоню с шести вечера, пытаясь найти тебя...

Его руки взлетают вверх, как крылья перепуганной птицы, потом в отчаянии безвольно падают вниз, и он шагает прочь. Не пытается узнать причину. Это было бы слишком собственнически. Мы еще не дошли до такой стадии отношений.

Я в несколько шагов догоняю его, вцепляюсь в черное дубленое пальто и разворачиваю. Притягиваю к себе, целую его в губы, а затем прижимаюсь лбом к его лбу.

- Ладно. Извини. Моя вина. Батарея разрядилась. Слушай, я просто не въезжаю в эту историю с твоим отцом. В смысле, почему мы не идем в полицию?

Он отстраняется, и мы торопливо идем к галерее. - Не думаю, что они мне поверят.

- Допустим. Ну, придумай какую-нибудь убедительную ложь.

- Нет, я имею в виду, что они даже не стали бы меня слушать. - Он выглядит смущенным и виноватым.

- Опа... И с чего бы это? - Я скрещиваю руки на груди, уставившись в асфальт.

- Это было еще до того, как я встретил тебя. В прошлом году. Я тогда сидел на веществах и... заявил, что одна из его инсталляций, выставленных в галерее современного искусства - останки реального человека. Замаринованный труп.

- Понятно... Да какое там - ничего не понятно! Зачем ты решил ляпнуть такое в полиции?

- Выбесил он меня.

Джастин откидывает со лба светлые длинные - до плеч - волосы, нервно потирая затылок.

- И как именно, Джастин?

- Разве это имеет сейчас значение? Если мы собираемся его остановить его...

- Получается, я ничего о тебе не знаю... В смысле, ты мне почти ничего не рассказывал о ваших отношениях, и чем больше я узнаю о тебе и твоем отце, выдающемся современном художнике Карутиане Сандерсе, тем больше... тем больше... ну... просто расскажи мне. Пожалуйста.

Он ссутуливается, будто даже становится ниже ростом и, прислонившись к перилам моста, сует замершие руки в карманы.

- Я пришел к нему за помощью. Не появлялся дома несколько месяцев, а потом практически приполз через пару недель после смерти мамы. Было так плохо. Я вдруг понял, что потерял всякую уверенность в себе. Внутри осталась только пустая тьма. А во рту всегда был привкус пепла.

Взгляд его скользит к зданию галереи, и он направляется туда. Я следую за ним.

- Мама всегда умела вытаскивать меня из такого состояния, - глухо продолжает он. - Никогда не понимал, как ей это удавалось, но всякий раз, как меня накрывала депрессия, хватало полчаса разговора с ней по телефону, и у меня появлялись какие-то проблески надежды, какая-то перспектива. Нам даже не нужно было обсуждать то, что меня беспокоило. Мы просто... разговаривали. Она рассказывала мне о моих кузенах и стариках, которым она помогала. Просто о всякой всячине, но после этого я оставался с уверенностью, что все наладится.

- И какое отношение это имеет к полиции? - вырывается у меня.

- Я рассказал отцу о своих чувствах - будто попал в ад алого лотоса из буддийских свитков.

- Это еще что?

- Отчаяние. Настоящее отчаяние. Представь, что ты так сильно вытягиваешь голову вперед, так яростно сжимаешься, что ребра отделяются от позвоночника и разрывают спину, раскрываясь, подобно окровавленному цветку. Это и есть холодный ад кроваво-красного лотоса.

- Бррр. И что он ответил?

- Процедил что-то про "маминого сыночка".

Он замолкает, когда мы сворачиваем на рампу у конца моста, ведущую к набережной перед галереей. Затем останавливается.

- Через месяц он пригласил меня на открытие своей новой выставки. Все как обычно: канапе, шампанское, стерильно-белые стены, знаменитости, болтовня, болтовня, болтовня без умолку, а затем церемония презентации его... да, ты верно догадываешься, его "Ада алого лотоса". Лица там не разглядеть, но я знаю, что оно мое. Он даже посвятил это мне.

Глаза Джастина заволакивает еле сдерживаемыми слезами. Я обнимаю его.

- Представь только себе их рожи. Все пялились на меня с жалостью и сожалением. Тогда я и рванул в ближайший полицейский участок и рассказал им о том, что инсталляция представляет собой настоящий человеческий труп. Отец вышел оттуда через пару часов и "объяснил", что это наркотики так повлияли на мой разум, и пообещал, что предоставит мне "профессиональную помощь". По дороге домой в машине он молчал, а когда мы добрались до его дома, он показал мне мою комнату и сказал только одно слово: "Прости". Потом оставил меня одного. На следующий день он сделал много звонков, договорился с врачами... и с тех пор я чист.

Я все еще приобнимаю его за плечи, когда мы двигаемся прочь от моста, ко входу в помещение, которое раньше было турбинным залом электростанции.

- И почему ты решил, что он собирается убить всех этих людей?

- Нашел это сегодня утром в его студии.

Джастин разворачивает листок бумаги и передает его мне. Он скопировал его от руки с оригинала. Я читаю:

Во время утренней прогулки неподалеку от водоема^[84] Виквайя неожиданно обнаружил на земле Песчаный Образ.

Высоко в небе светило солнце, яркое и палящее, и Всевышний благословил этот сезон щедрым урожаем. Мольбы и подношения жителей деревушки не остались неуслышанными Дождевым Облаком, и сезонные осадки были регулярными и устойчивыми, иногда их изобилие становилось чрезмерным, заливая водоем так, что уровень воды в нем поднимался, а ветер напевал сквозь пролом, создавая мелодию, разносившуюся по гладкой поверхности. Именно поэтому Народ назвал это место Апонови - "ветер, дующий через щель". Но все это может измениться в мгновение ока. И непременно изменится, если Виквайя не успеет вернуться, чтобы оповестить остальных Воителей Духа.

Виквайя выпучил глаза, не в силах оторваться от Песчаного Образа: тот переливался и менялся. Невидимая рука, управлявшая красками, была мастером своего дела, и мириады линий оставались точными. Никогда еще за все свои двадцать два минувших лета ему не доводилось наблюдать такого великолепия и сложности. Сочетание текстур и причудливых темных оттенков завораживало, притягивало к себе, и ему не терпелось увидеть, куда же линии пойдут дальше. Слышался ли звук? Было ли это шепотом, побуждавшим его протянуть руку и попробовать прибавить к узору пару собственных линий, приблизив картину к завершению? Еще шаг...

Что-то пронзительно вскрикнуло над головой, и Виквайя вздрогнул, вскинув взгляд. Воздух всколыхнулся, листья на акации затрепетали - и на старой ветке, нависавшей над местом, где формировался Песчаный Образ, устроился орел. Возможно, самый крупный из тех, что он когда‑либо видел. Золотистые глаза птицы вонзились в него, и Виквайя ощутил, как по телу пробежала дрожь: ему вдруг стало так холодно, словно он уже несколько часов простоял в снегу.

Ему срочно нужно было мчаться в Орайби^[85], в родную деревню, чтобы предупредить жителей об этом Песчаном Образе. Что же он делал все это время? Сколько здесь простоял? Виквайя с ужасом обнаружил, что солнце уже наполовину опустилось к горизонту. Виной тому, несомненно, был этот образ на земле; он похитил драгоценное время так же уверенно, как если бы у него образовались руки, удерживавшие Виквайю на месте. Хотя поверхность на земле продолжала шевелиться и перестраиваться, не переставая, маня к себе, Виквайя заставил себя отвернуться. Он не позволит околдовать себя снова.

- Спасибо тебе, Кваху, - пробормотал он орлу. Тот лишь наблюдал за ним немигающими глазами. Молчаливое неодобрение птицы навалилось на плечи, словно тяжесть каменных глыб, и Виквайя не представлял, как ему исправить свое безрассудство. Все, что ему оставалось, - повернуться спиной к Песчаному Образу и пуститься в долгий забег обратно в Орайби.

С трудом приподняв свою громоздкую тушу с табурета, Эллиот выглянул из-за стойки, пытаясь разглядеть источник приближающегося ритмичного скрипа. Сначала он ничего не увидел, а затем дверь библиотеки резко распахнулась, втягивая за собой инвалидную коляску. Ее пассажир был иссохшим, скрюченным, лысым и смахивавшим на ребенка, чье лицо, скрытое черными очками, больше напоминавшими авиаторские, походило на обезьяний череп. Существо, толкавшее коляску, было почти столь же гротескным. Облаченная в синюю медицинскую форму, женщина имела пятнистую сероватую кожу, свисавшую с ее лица складками. Эллиоту пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пялиться на ее ввалившиеся глаза и дряблые, словно резиновые губы. Казалось, плоть, в которую она была облачена, была рассчитана для куда более крупного скелета.

Его нос задрожал от запаха, сопровождавшего эту пару. Это был больничный смрад - химикаты, болезнь и что-то еще; что-то сырое, животное. Когда женщина остановила коляску у стойки, Эллиот отступил назад, чувствуя легкую тошноту.

- Чем могу помочь? - пробормотал он.

Женщина уставилась на него странным, тревожным взглядом. С выражением, балансирующим где-то между печалью и яростью, которое она передавала почти исключительно с помощью глаз. Она смотрела так долго, что Эллиоту стало не по себе. Он уже собирался повторить вопрос, когда она неуклюже, скованно сложилась пополам, потянувшись за чем-то в углублении под сиденьем инвалидной коляски. Выпрямившись, она протянула полиэтиленовый пакет из супермаркета, белый пластик которого растянулся и блестел от тяжести содержимого. Эллиот инстинктивно отпрянул, когда она взмахнула пакетом в его сторону. На мгновение он был уверен, что внутри находится что-то мокрое и мягкое - кусок сырого мяса или даже дохлое животное. Но затем женщина странно приглушенным голосом произнесла: "Мы не платим штрафов. У нас нет денег", - и пакет гулко шлепнулся на стойку, с такой тяжестью, которую могла вызвать только стопка книг.

Эллиот вновь глянул на существо в коляске. Он решил, что это мужчина, но не был уверен. Существо бормотало себе под нос или, возможно, тихо хихикало, прижав крохотные узловатые кулачки к своему сморщенному рту и дергая головой в спазматических кивках. Блестящие нити слюны свисали с его скрюченных пальцев, оставляя на переднике запачканной черной робы мерцающие дорожки, похожие на следы слизняков. Эллиот пренебрежительно помотал головой, отчего его несколько подбородков затряслись, и потянулся к горловине пакета.

Когда он наклонился вперед, навстречу ему поднялся затхлый запах, едва ли лучше вони операционной, исходившей от пары. Собравшись с духом, он вытащил самую верхнюю книгу, ухватив ее большим и указательным пальцами. Страницы были помятыми и раздутыми от плесени, а прозрачная суперобложка такой хрупкой, что крошилась под его пухлыми пальцами на сухие хлопья, похожие на рыбью чешую.

Он прищурился, разбирая название - "Двери в Сокрытые Царства: трактат о магии призыва" Гийома Барсака. Книга была ему незнакома, как и остальные - "Конфигурации Бесконечного Королевства" Джоана Гудрича и "За завесой ночи: предостережение неосторожным" Миллисент Мэй Дублин. Каждый том был столь же древним и омерзительным на ощупь. Эллиот разложил их на столе и неохотно раскрыл первый.

Что-то метнулось из-под обложки, заставив его отдернуть руку. Но это был всего лишь высохший трупик какого-то давно умершего насекомого, оживленный холодным сквозняком, блуждавшим по старому зданию. Раздраженный собственной нервозностью, Эллиот изучил карточку с историей выдачи книги. Самой последней датой значилась 30 марта 1969 года.

Он моргнул в недоумении, затем открыл вторую и третью книги. Внутренние страницы "За завесой ночи..." были покрыты иссиня-черной плесенью, из-за чего большая часть текста была нечитаема. Однако Эллиот все же смог установить, что даты возврата всех трех книг совпадали.

- Вы понимаете, что эти книги должны были быть возвращены почти сорок лет назад? - пробормотал он.

Женщина сверлила его взглядом. Ее дряблые губы дрожали.

- Мы не платим штрафов. У нас нет денег, - повторила она.

Эллиот вздохнул. Он чувствовал, как липкий, зудящий пот скапливается в складках его тучного тела. Он мог бы устроить сцену - вызвать начальницу, пригрозить парочке последствиями - но какой в этом смысл? По правде говоря, он просто хотел, чтобы эти люди ушли. Они вызывали в нем беспокойство, которое он не мог рационально объяснить. Он ощущал, что с ними что-то фундаментально не так, что они несли в себе отголосок... чего? Опасности? Зловещего предчувствия? Это звучало абсурдно, но он не мог отрицать необъяснимого чувства тревоги, сжимавшей его внутренности. Огромным усилием воли он заставил свое одутловатое лицо изобразить улыбку.

- Давайте забудем об этом, ладно? - сказал он. - Больше не будем об этом говорить.

Женщина уставилась на него, и теперь в ее глазах мелькнул оттенок тоски или, возможно, сожаления.

Улыбка Эллиота застыла. Он почувствовал, как у него на лбу набухла и лопнула капля пота.

- Это будет нашим секретом, - отчаянно произнес он. - Могу я еще чем-то помочь, прежде чем вы уйдете?

Маленький человечек забормотал. Лицо женщины обвисло, словно растаявший воск. Своим странным, невнятным голосом она сказала: - Мы выполнили свой долг. Теперь все зависит от вас.

- Верно, - кивнул Эллиот, подбадривая сам себя. - Теперь все зависит от меня.

Женщина замешкалась на мгновение, и тогда, к ужасу Эллиота, ее рука взметнулась вверх, будто собираясь коснуться его потного лица. Но тут же она резко втянула воздух, словно от внезапной боли, и отдернула ладонь. Резко схватив ручки инвалидной коляски, она выкатила своего подопечного прочь. Колеса скрипели, скрипели, скрипели, оставляя Эллиота с образом ее серой, дряблой руки с фиолетово-черными, будто травмированными ногтями, тянущейся к нему.

Он замер без движения, пока скрип колес не растворился в тишине, а затем судорожно втянул воздух. Кончиком короткого указательного пальца он перевернул, прикрывая, обложку каждой из книг, раздумывая, что с ними делать. Формально они все еще числились собственностью библиотеки, но спустя сорок лет их наверняка заменили или списали как безвозвратно утраченные. При желании он мог бы внести их в каталог, но они были настолько ветхими, что в этом не виделось смысла.

Лучше уж отправить их в утиль, избавиться - как от парочки, что их принесла. Что заставило их вернуть книги спустя полжизни, Эллиот не мог даже вообразить. Люди оставались для него загадкой - их мотивы, эмоциональные привязанности, мелкие побуждения и желания. Он никогда не понимал правил взаимодействия, этой тяги к дружбе, к обмену информацией ради удовольствия, к поиску повода для смеха. Общество других людей не вызывало у него ничего, кроме смущения, раздражения, отвращения и дискомфорта. На его взгляд, лишь две вещи придавали смысл человеческому существованию, лишь два переживания возвышали жизнь над отупляющей трясиной повседневности:

Секс и боль.

Боль и секс.

Изысканная агония.

Нестерпимый восторг.

Закрыв глаза, он испустил еще один долгий, булькающий вздох. Чтобы нейтрализовать впечатление от жутковатой парочки, он начал думать о Хлое, о том, что любил, чтобы она с ним делала, и почувствовал, как его короткий член шевелится во влажно-потном гнезде жира. Наклонившись вперед, он прижал набухающую эрекцию к внутренней поверхности стойки.

- Все в порядке, мистер Джеймс?

Эллиот едва удержался от потрясенного вскрика, когда его глаза резко открылись. Начальница, мисс Шеридан, стояла по ту сторону стойки. Ее медные волосы блестели, а в V-образном вырезе блузки соблазнительно виднелась грудь с легкой россыпью веснушек. Она была стройной, молодой, умной, и в затхлом тепле своей ночной комнаты Эллиот воображал, как она топчется на его голом теле в своих высоких шпильках, вонзая острые как бритва каблуки в его кожу.

Эрегированный член пульсировал. Хотя нижняя часть его тела была скрыта, он был уверен, что мисс Шеридан чувствует это, и что ее снисходительная улыбка - не что иное как насмешка.

- Просто... голова немного болит, - промямлил он.

- Это все эти лампы дневного света, - сказала она, кивнув в сторону светильников. - На меня они тоже так действуют. Сделай перерыв, Эллиот. Выпей чашку чая и прими парацетамол. Я попрошу Энн подменить тебя.

- Так и сделаю, - пробормотал он, но к тому времени, как ему пришло в голову добавить "спасибо", она уже удалилась, оставив за собой вихрь сладко пахнущего воздуха.

Перспектива появления Энн заставила Эллиота действовать быстрее. Энн была любопытной и охочей до сплетен старой жабой, которая жила одна и работала в библиотеке с незапамятных времен. Эллиот знал, что, если она заметит возвращенные книги, то засыплет его миллионом вопросов о них. Чтобы избежать разговора, он схватил все три книги, поморщившись от черной плесени, которая проступала между обложками, словно начинка переполненного сэндвича, и отнес их к большому контейнеру для макулатуры.

Подняв крышку, Эллиот увидел, что контейнер наполовину заполнен измельченными документами и вчерашними газетами. Он наклонился, вырыл углубление и бросил туда книги. И только переворошив клочья бумаги, чтобы скрыть книги, он заметил, что из-под обложки одной из них выпала небольшая карточка - блестящая и прямоугольная - и приземлилась на ковер. С кряхтением наклонившись, Эллиот поднял карточку и перевернул ее. Увидев, что на ней напечатано, он замер, моргая от удивления.

- Ну и видок, прямо бальзам на душу, - раздался за его спиной пронзительный голос.

Сначала Эллиот подумал, что Энн говорит об изображении на карточке, но потом понял, что ее слова относятся к его массивной заднице. Он выпрямился, крякнув еще громче, чем прежде, и сунул карточку в карман. Энн стояла на том же месте, где несколько минут назад была мисс Шеридан, ее глаза, похожие на смородинки, сверкали за очками в красной оправе, а лягушачьи губы растянулись в усмешке, которая, как казалось Эллиоту, была полна злобы.

- Пытаешься освоить старую тактику "голова-между-коленями", да? - сказала она. - Получается?

Его спасло от необходимости отвечать появление матери с двумя крикливыми детьми, которые хотели поменять не книги, а видеоигры. Когда Энн повернулась к ним со своей улыбкой, Эллиот поспешно удалился.

Изображение на карточке не выходило у него из головы весь день, и первое, что Эллиот сделал, придя домой, - набрал номер единственного человека, с которым он вообще когда-либо охотно разговаривал.

Однако вместо ожидаемого бодрого приветствия он услышал глухой и усталый голос: - Алло?

Эллиот молча сбросил вызов - он явно ошибся номером. Попробовал еще раз, на этот раз тщательнее нажимая пухлыми пальцами на выпуклые цифры на панели беспроводного телефона. Его дыхание было тяжелым, слегка хриплым, пока он ждал ответа.

После четырех гудков тот же голос произнес: - Алло?

Эллиот стиснул зубы от раздражения. - Мне нужно поговорить с Хлоей, - пробормотал он.

- У аппарата.

Эллиот был ошеломлен. Это была не Хлоя. Та Хлоя, которую он знал, была веселой и всегда любезной. Она умела расположить к себе даже Эллиота - если только их разговор не затягивался слишком надолго. Он помолчал, раздумывая, не стоит ли снова сбросить звонок и попробовать еще раз.

- Кто это? - спросил сдавленный голос.

- Это Эллиот.

- О, Эллиот, - произнес голос, и тут он вдруг понял, что это все-таки Хлоя. Что-то было в том, как она соблазнительно растянула "л" в его имени. - Как дела?

- Мне нужно тебя увидеть, - сказал Эллиот.

В ответ раздался хриплый рокот, который, как он не сразу понял, был смехом. Рокот сменился надрывистым кашлем.

- Извини, Эллиот, - наконец сказала она. - Я больна. Желудочный грипп. На этой неделе я ни с кем не встречаюсь.

- Но ты мне нужна, - взмолился Эллиот. - Сейчас.

- Успокойся, мальчик, - прохрипела она. - Прибереги аппетит до следующей недели. От этого станет только слаще.

- Но сегодня меня день рождения, - заныл Эллиот. - Мне сорок.

- Сегодня?

- Ну, завтра.

- Ооо, - слащаво протянула она. - С днем рождения. Когда увидимся на следующей неделе, принесу тебе торт.

- Я не могу ждать до следующей недели, - упрямо заявил он.

На этот раз в ее хриплом голосе прозвучали стальные нотки: - Боюсь, тебе придется это сделать, любовничек.

Эллиот сжал трубку так сильно, что та заскрипела у него возле уха. Он чувствовал, как между его обвисших дряблых мужских грудей струится вонючий пот.

- Я заплачу больше, - выпалил он. - Вдвойне.

Ее вздох был подобен шуму морских волн, отступающих между острых камней. - Дело не в деньгах, - сказала она. - Говорю же, Эллиот, я больна.

- Мне все равно, - пробурчал он.

- А мне нет, - огрызнулась она. - Грубо говоря, Эллиот, у меня хлещет из обоих концов. Зрелище не для слабонервных.

- Мне все равно, - упрямо повторил он, надувшись.

- О, отвали, Эллиот! - рявкнула она и бросила трубку.

Он дважды перезванивал ей, но она не брала трубку. В третий раз она даже автоответчик не включила.

- Сучка! - прошипел он и швырнул беспроводной телефон через всю комнату. Он сидел, кипя, и тяжело дышал через нос, словно бык. Эллиот гадал, правда ли Хлоя больна или просто придумала отговорку, чтобы не видеться. Ей не нравилось приходить сюда, он это знал. Она считала его квартиру убогой и грязной, считала, что в ней чем-то воняет. Вечно уговаривала "освежить немного гнездышко", вечно таскала ароматические свечи или распахивала окна ради "глотка свежего воздуха". Иногда даже приносила чистые простыни, утверждая, что не хочет пачкать его постель. "Это все в счет сервиса", - весело говорила она.

Эллиот не двигался, пока за окном безликое небо почти полностью не потускнело, а тени не сгустились вокруг него. Он задумался, как это иногда с ним бывало, сложилась бы его жизнь иначе, если бы родители не бросили его. Он выжил в первые недели лишь потому, что пожилая соседка, встревоженная слабеющими криками из квартиры этажом ниже, обратилась к властям. Выломав дверь, полицейские обнаружили Эллиота одного в вонючей кроватке, настолько сильно истощенного, что по мнению врачей шансы на выживание составляли менее 50 процентов. Родители Эллиота исчезли, оставив одежду, вещи, паспорта, деньги, кредитки. Сначала подозревали преступление, но ни следов родителей, ни намека на их причастность к чему-то противозаконному так и не нашли. Детство Эллиота прошло в чередe детских домов и приемных семей. Он нигде не приживался, не заводил друзей. Проблемный ребенок - угрюмый, замкнутый, подверженный вспышками ярости и депрессии. В подростковом возрасте он на какое-то время стал неуправляем. Психолог твердил, что его презрение и недоверие направлены не на общество как таковое, а на отсутствующих родителей, и что если бы он смог поверить, что большинство людей хотят ему помочь, то вскоре научился бы дружить, радоваться жизни и оставил прошлое позади.

Эллиот терпеть не мог говорить о своих чувствах, объяснять и анализировать свои поступки. Чтобы избежать этого, он делал вид, что слушает и принимает к сведению слова своего психолога. Он был достаточно умен, чтобы понимать: чем более уступчивым он будет казаться, тем скорее его оставят в покое, чаще будут обходить стороной, игнорировать, предоставляя самому себе.

Поэтому он стал делать то, что ему говорили, и со временем пропал с радаров, стал невидимкой. Свое презрение к обществу и неудовлетворенность жизнью он прятал глубоко внутри. В конце концов, ему почти удалось отстраниться от людей, сведя смысл своего существования к двум удовольствиям. Работа в библиотеке была для него лишь средством добыть деньги на особые желания. Его жизнь стала настолько простой и примитивной, насколько только он мог себе позволить. Он ел, спал, ходил на работу и, когда удавалось, предавался своим страстям. Большая часть его жизни была немым воплем отчаяния или, в лучшем случае, пустотой, выжженной пустыней. Но мимолетные мгновения экстаза, сладостной муки заставляли его двигаться дальше, не давая покончить со всем этим.

Тьма сгустилась в комнате, стирая очертания окружающего мира, когда Эллиот наконец пошевелился. С стоном он откинулся на спинку продавленного дивана и засунул толстые пальцы в карман брюк. Вытащил карточку, выпавшую из книги, и подошел к письменному столу. Включил пыльную лампу рядом с компьютером и снова уставился на изображение, напечатанное на ламинированной поверхности.

Было ли это художественное изображение или фотография? Выглядело как фото, но, возможно, его обработали на компьютере или использовали спецэффекты? Эллиот поймал себя на том, что надеется на реальность фотографии. Он содрогнулся от восторга, разглядывая иглы, торчащие из розового языка девушки, словно иглы дикобраза. Эрегированный пенис, вздымающийся перед ее лицом, был иссечен сотнями крошечных царапин, блестящих от крови. Широко раскрытые зеленые глаза девушки, устремленные вверх, к невидимому лицу над ней, светились обожанием или тоской. За ее головой был черный фон с белыми буквами адреса сайта: www.scar-tissue.co.uk. Эллиот облизал губы. Сердце пульсировало, как свежая рана. Завтра сорок лет. Он опустил мясистую ладонь между ног и сжимал кулак, пока не стало больно. Но причинение боли самому себе ничего ему не давало. Нужно, чтобы это делал кто-то другой. Кто-то голый. Женщина. Он снова посмотрел на язык девушки. Иглы. Секс и боль. Ткнул кнопку включения компьютера. Загорелся синий индикатор. Хриплое гудение вентиляторов слилось с его хриплым прерывистым дыханием. Вдох-выдох. Сердце бешено колотилось. Кровь приливала к члену, пульсировала под тонким эластичным слоем натянутой кожи. Требуя разрядки.

Пальцы дрожали. Кожа липла. Он чувствовал свой запах - едкий, кислый. Кровь под поверхностью. Та пара в библиотеке. Запах химикатов. Как будто...

Как будто лабораторных крыс распластали для препарирования. Консервирующая жидкость. Что-то скрытое под ней. Тяжелая вонь разлагающегося мяса, слишком долго лежавшего на солнце. Портящегося. Гниющего.

Скрип колес позади него.

Эллиот повернулся так быстро, как только позволяла его тучная комплекция. За пределами света лампы комната погрузилась во тьму, наполненную тенями. Был ли там кто-то? Кто-то невидимый? Наблюдающий за ним? Он схватил лампу потной ладонью, наклонил. Предметы разномастной мебели выпрыгнули из мрака, выбеленные светом. Но там никого не было. Никакого живого присутствия. Он ошибся. Просто разыгравшееся воображение, вот и все.

Когда он повернулся обратно, экран был серо-стального цвета. В центре пульсировали красным слова www.scar-tissue.co.uk. Ниже, заглавными буквами было написано: ВОЙТИ. Эллиот не помнил, чтобы вводил адрес, но это не имело значения. Дрожащие пальцы скрипели по пластиковой мышке. Курсор медленно, будто опасаясь, переместился к заманчивому слову.

Двойной щелчок. Готово.

Двери распахнулись, и перед ним открылся мир чудес. Обнаженная плоть, иссеченная, исцарапанная, покрытая синяками. Лица, искаженные оргазмической болью. Кровь и кожа, металл и пот. Резкий свет и кромешная тьма. Серия изображений, нарастающих в жестокости, каждое экстремальнее предыдущего.

Эллиот хотел задержаться на каждом из них, но в то же время жаждал перейти к следующему, и следующему, и следующему. Его палец лихорадочно щелкал по мыши. Пот стекал по подбородку и капал на клавиатуру, когда он наклонился вперед, нависая над своим огромным животом. Он облизнул губы - звук неестественно громко прозвучал в душной комнате, словно шепот влажных существ, крадущихся в темноте. Его член болезненно пульсировал. Он стиснул его в кулаке.

На последнем снимке был прикованный к стене мужчина с распростертыми руками, запрокинутой головой, покрытый шрамами и окровавленный. Поверх изображения был наложен адрес. Еще до того, как он закончил читать, Эллиот увидел, как картинка начала разъедаться, словно ржавеющий металл: серые пятна проступали сквозь изображение, сливаясь в крупные проплешины. В панике он потянулся к синему пластиковому стаканчику с пишущими принадлежностями справа от клавиатуры. Опрокинул его - ручки, фломастеры, карандаши рассыпались повсюду. Он схватил ближайший - зеленый маркер для компакт дисков, сорвал колпачок. Попытался написать на тыльной стороне ладони, но кожа была слишком потной: чернила растекались по крошечным складкам и порам, словно зеленая кровь, сочившаяся из ран. - Блядь, - пробормотал он, - блядь, блядь. - Изображение продолжало исчезать, поглощая фигуру распятого мужчины, и уже затрагивая края адреса. В отчаянии Эллиот начал писать прямо на экране - маркер скрипел по стеклу, - выводя адрес зелеными печатными буквами, пока оригинал растворялся в серой пене.

Наконец он откинулся на спинку стула, хрипло дыша, весь облитый потом, с пульсацией в висках. Экран стал расплываться перед глазами; внезапно перехватило дыхание; ему показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Затем ощущение прошло, зрение прояснилось. На экране остался лишь серо-стальной фон. Ни слов, ни картинок. Только адрес, криво выведенный зеленым маркером.

Эллиот долго, прерывисто вздохнул. Потом фыркнул - это было максимально близко к смеху, - осознав, что можно было сделать проще. Он ткнул толстыми пальцами в клавиатуру, ввел адрес заново. Появилась страница поиска. "Адрес не найден". Предложения сайтов с похожими названиями: клиники пластической хирургии, Википедия, названия песен и книг.

Нахмурившись, Эллиот повторил попытку. Результат тот же. Какое-то время он сидел, уставившись в экран. Затем проковылял к месту, куда упал беспроводной телефон, брошенный им ранее, и поднял его. Нажал на зеленую иконку трубки и приложил к уху - аппарат еще работал. Набрал номер службы такси, которым всегда пользовался, и полчаса спустя уже вылезал из машины, с трудом вытаскивая свое тело.

Водитель, молодой азиат, всю дорогу кивавший в такт , ссутулил плечи с сомнением оглядывая черные стены, возвышающиеся вокруг.

- Ты уверен, что это тут, братан?

- Если это тот адрес, который я назвал, то да, - раздраженно буркнул Эллиот.

- Но тут же ничего нет, типа, - сказал водитель. - Только склады, фабрики и все такое.

Эллиот нахмурился. - Сколько с меня?

Водитель пожал плечами: - Одиннадцать восемьдесят.

Эллиот расплатился, и такси уехало. Он наблюдал, как его фары кровоточили красным, когда оно поворачивало за угол, а затем автомобиль исчез, оставив его одного.

Он огляделся. Это и правда был район фабрик и складов, большинство из которых казались заброшенными. Стены безмолвных зданий вздымались по обе стороны, черные и шелушащиеся. Сотни окон, затянутых грязью, слепо смотрели на него сверху. Дорога была усыпана битым камнем, гнилой древесиной и ржавыми механизмами, будто их выбросили, но так и не увезли на свалку. Эллиот шумно выдохнул облаком пара, которое повисло призраком в холодном воздухе, и заковылял к черной двери, на которую ему указал таксист. Дверь была приоткрыта. Эллиот толкнул ее и осторожно вошел в здание.

Черный коридор, едва ли шире и выше самой двери, уходил в темноту. Эллиот позволил себе миг сомнения, затем все же двинулся вперед. Он не слышал ничего, кроме собственного прерывистого хриплого дыхания и тяжелых шагов. Ему показалось, что коридор идет под уклон, но он не был уверен. В конце концов он подошел к еще одной черной двери.

Эта была заперта. Мясистый кулак Эллиота на секунду замер в воздухе, затем он постучал. Дверь почти сразу же отворилась, издав практически человеческий вздох, и Эллиот шагнул в темноту. Дверь за ним закрылась. В воздухе витал запах горячей крови, как на скотобойне, смешанный с пьянящим, солоноватым привкусом секса. Член Эллиота отреагировал на это, наполняясь кровью. Голос рядом с его ухом промурлыкал: - Как далеко ты готов зайти?

Эллиот постарался сдержать нервную дрожь. - До конца, - сказал он.

Хриплый смех невидимого собеседника эхом раскатился вокруг. - Абсолютно уверен?

Жгучий пот заливал глаз Эллиота, заставляя моргать. - Да, - прохрипел он.

- Ну что ж, - произнес голос, и вспыхнул свет.

Это был ослепительный луч прожектора, бивший откуда-то сверху. В его свете стояла женщина - обнаженная, если не считать черного капюшона и множества пирсингов на теле. Выбритая, смазанная маслом; татуировки сражающихся змей ползли по груди, животу, обвивали мускулистые бедра. В каждой руке - изогнутый, похожий на ритуальный нож.

- Выйди на свет, - приказал голос за спиной.

Эллиот, спотыкаясь, двинулся вперед, будто ведомый своим напрягшимся членом. Он хрипел, обливаясь потом, сердце колотилось от ужаса и вожделения. Как только свет коснулся его, женщина в капюшоне шагнула навстречу, руки ее мелькнули с молниеносной быстротой. Она срезала с него одежду, намеренно рассекая кожу под ней. Эллиот вскрикнул, когда из аккуратных, симметричных ран на руках, плечах, спине, животе, бедрах и ягодицах хлынула кровь.

Обливаясь кровью и с трудом дыша, Эллиот начал свое путешествие во тьму. Когда он остался голым, женщина накинула ему на шею цепь и зашагала прочь, увлекая его за собой. Эллиоту пришлось почти бежать, чтобы не отстать, и у него не хватило дыхания закричать, когда она повела его босиком по ковру из торчащих лезвий. Когда осколки металла впились в подошвы ног, слезы хлынули из его глаз так же обильно, как кровь, оставлявшая позади скользкий след.

Эллиот никогда не испытывал такой агонии. Это было уже слишком. Он хотел, чтобы это прекратилось, и все же какая-то часть его жаждала продолжения, хотела пойти дальше. Его член, набухший, пульсирующий, ноющий, все еще указывал путь. Почти теряя сознание от боли, он поплелся за женщиной, пока не почувствовал, что цепь на его шее ослабла, после чего рухнул на колени. В тот же миг женщина шагнула к нему и сильно ударила его ногой в живот. Когда Эллиот открыл рот, хватая воздух, она схватила его за волосы и ткнула своей выбритой вульвой ему в лицо. Эллиот инстинктивно высунул язык и начал ласкать ее - и тут раскаленная добела боль взорвалась у него во рту и пронзила голову.

Женщина отступила, унося половину его языка. Эллиот услышал хруст, с которым разрывалась его слизистая плоть. Он почувствовал вкус металла, когда кровь заполнила рот и хлынула по подбородку.

Vagina dentata. Женщина отрывала кровавые ошметки языка из зазубренных стальных зубцов, усеявших внутреннюю поверхность ее пизды, и с отвращением отбрасывала их в сторону.

Голова Эллиота плыла. Женщина дернула цепь, сдавливая его шею. Он хотел умолять о передышке, о времени прийти в себя или, возможно, передумать, но изуродованный язык превратился в массу пульсирующей, бесполезной резины во рту, а холодная сталь на горле сдавила дыхательное горло, не оставляя ему другого выбора, кроме как подняться на ноги и, спотыкаясь, идти дальше.

Он проходил из комнаты в комнату, в каждой из которой его заставляли испытывать мучение за мучением, унижение за унижением. Погружаясь во все более глубокие бездны, он чувствовал, как сама его суть тает, отступая все дальше и дальше в темницу израненной плоти, которая становилась все более мучительной. Боль была невыносимой, адской - и все же каким-то образом он выдерживал. Через некоторое время его испытание превратилось в туманное пятно, словно серия страшных, полузабытых кошмаров, череда снимков, застывших в памяти. Женщина с языком, похожим на подушку для иголок делала ему минет; его заставляли трахать девушку в поясе с металлическими шипами, которые пронзали его плоть при каждом толчке; его привязывали ремнями, и вводили в анус тонкий раскаленный клинок.

Наконец, обожженного, изрезанного, исколотого, избитого, искусанного и покрытого синяками, его втащили в комнату, освещенную свечами. Пол был покрыт замысловатыми эзотерическими символами, заключенными в круглую раму, которая была сделана из сотен ржавых, торчащих вверх гвоздей. Эллиота уложили поверх круга и пристегнули ремнями, гвозди впились в спину. Он хныкал и стонал, пока женщины одна за другой садились на его теперь уже вялый и окровавленный член, наваливаясь всем своим весом и загоняя гвозди еще глубже. В конце концов его отпустили и подняли на ноги, но лишь для того, чтобы распять на стене, растянув конечности. Он висел так, с подкосившимися коленями, казалось, несколько часов, пока в разбитом сознании бесконечно прокручивались картинки с того сайта, что привел его сюда. Он вспомнил последнее изображение - висящего человека - и понадеялся, что это знак того, что его бесконечная ночь скоро закончится. Но что ждет его дальше? Смерть? Свобода? Любой из вариантов стал бы благословенным избавлением.

Когда его наконец сняли, Эллиот был больше мертв, чем жив. Руки, вывернутые и сломанные от непосильного напряжения, стали фиолетовыми и опухшими. Он рухнул лицом вниз, моля о том, чтобы смерть забрала его.

Однако женщины - его мучительницы и служанки - отказали ему в этой милости. Они волокли и толкали его тучное тело, как рабочие скотобойни, возящиеся с тушей быка. Когда его перевернули на спину, женщина в капюшоне схватила его за волосы и дернула голову вверх. Эллиот затуманенным взором уставился на участок стены, где он висел, и увидел, что кровь с израненной спины отпечатала неаккуратный, но точный узор того самого круга с пола. Казалось, из кровавых символов поднимался дымчато-красный свет, сгущаясь в воздухе перед стеной. Эллиот решил, что галлюцинирует, когда свет внезапно стал плотнее, принимая очертания фигуры.

Потом раздался треск, и хлынул поток холодного воздуха, пахнущего прокисшим молоком. Вспышка света заставила Эллиота вздрогнуть, а когда зрение прояснилось, он встретился взглядом с безразличными бесстрастными глазами чудовища.

Она - Эллиот не сомневался, что это существо женского пола - была не менее восьми футов ростом, с кожей цвета слоновой кости. Нагая, с шестью отвислыми грудями, к каждой из которых присосался бесформенный мешочек плоти, оплетенный толстыми пульсирующими венами. Она была на последней стадии беременности, но пока Эллиот смотрел, ее вагина разверзлась, и очередной "ребенок" появился на свет, шлепнувшись на пол в луже крови и черной слизи. Существо жалобно заскулило из сморщенного отверстия, но мать проигнорировала его. Ее живот снова начал раздуваться почти сразу, как будто очередной отвратительный младенец уже созревал внутри.

Чудовище смотрело на Эллиота с невозмутимым выражением на лице, но в глазах не было ни капли жалости. Когда она заговорила, голос был одновременно нежным и пугающим.

- Итак, - произнесла она, - ты поддался искушению. Я знала, что так и будет.

Эллиот разжал губы. - Кто... - попытался произнести он остатками своего изуродованного языка.

- Я - Матриарх, - прошелестело существо. - Я собираю детей. И сегодня, Эллиот, я пришла за тобой.

- Но я не... не... - Эллиот скорее подумал это, чем произнес.

- Не ребенок? О, но ты им был и остаешься. Каждый - чье-то дитя. Даже ты. Бедный, одинокий Эллиот. И вот твои родители, чтобы доказать это.

Впервые Эллиот заметил, что Матриарх держала в правой руке две тонких цепи. Звенья цепей удерживали съежившихся у ее пят существ, которые представляли собой не более чем искореженные куски плоти.

Одно представляло собой несколько беспорядочно сцепленных частей тела - обрывок мозга, глаз, усохшую конечность, тонкий мешочек кожи с едва бьющимся сердцем. Но второе сохранило достаточно черт, чтобы понять: когда-то это было человеком.

Это второе существо уставилось на Эллиота со смесью скорби, ярости и сожаления, показавшейся ему смутно знакомой. Затем он ахнул. Конечно же. Женщина из библиотеки.

- Вижу, ты узнаешь их, - произнесла Матриарх. - Они навестили тебя сегодня. Это было частью нашего договора. Они приходили, чтобы предложить тебе искушение.

- Я не... - попытался выговорить Эллиот.

- Не понимаешь? Разумеется, нет. Но боюсь, это тебя не спасет. Я уже проявила неслыханную щедрость. Даровала тебе сорок лет жизни. - Она сладко улыбнулась. Улыбкой матери. - В глубине души я очень сентиментальна. Когда твои родители призвали меня, твоя мать так горячо умоляла сохранить тебе жизнь, что я просто не смогла ей отказать. И предложила сделку. Я дарю тебе сорок лет жизни, если по их истечении она и твой отец вернутся в этот мир, чтобы искушать тебя. Если бы ты устоял, то навсегда вырвался бы из-под моего влияния. А если нет... - Ее смех зазвенел, как разбитый бокал. - Твои страдания в сочетании с их осознанием того, что они стали архитекторами твоей гибели, будут такими сладкими, Эллиот. Сссссладкими.

Присев на корточки, она родила еще одного хнычущего младенца. Ее живот тут же начал раздуваться вновь.

Она подалась вперед, волоча за собой то, что осталось от родителей Эллиота, а сосущие младенцы цеплялись за ее раскачивающиеся груди. Эллиот попытался отползти, когда она наклонилась, приблизив к нему лицо, но его изувеченное тело сковала волна немой агонии. Матриарх открыла рот, и его обдало прогорклой сладостью прокисшего молока и материнской любви.

- Ты так разочаровал их, Эллиот, - прошептала она, - но теперь у тебя есть целая вечность, чтобы загладить свою вину. - Она протянула руку и нежно, о-о-чень нежно погладила его по волосам. - Отныне мы - одна большая счастливая семья.

Многие годы сестра Николетта служила высшей силе. Она молилась девять раз в день. Ее жизнь состояла из работы, молитв, нескольких часов сна, новой работы и новых молитв. Тысячи благочестивых слов устремлялись в небеса, но не находили ответа - только жестокую, мертвую тишину. Когда богохульные сны начали одолевать ее, единственным выходом стало умертвщление плоти. Она помнила слова святого отца Эскривы о страдании: "Возлюбите боль. Почитайте боль. Восхваляйте боль!"... так что с великим рвением взялась за хлыст, но как бы не истязала себя, ничто не могло изгнать демонов из ее головы, кошмарных фамильяров, мучивших ее в течение жизни.

В детстве вступление в орден казалось Николетте единственным вариантом спасения, единственной возможностью очистить сердце от множества грехов, которые, как утверждали ее родители, она совершила. "Каждый грех, даже самый малый, это пятно на твоей душе, и из-за него ты будешь навеки проклята", часто говорила ее мать. Если верить родителям, каждая ее мысль, слово и деяние были греховны. Вину ничто не искупало. Ничто не спасало от тяжкого груза ее бессчетных ошибок. Как и от ярости, которую она прятала от всего мира вместе с темными фантазиями о боли и отмщении.

Занятия сексом и греховные мысли были, конечно, запрещены, но это не значило, что она избежала искушения. Возможно, из-за целибата все стало еще хуже, хотя откуда ей было знать? В семнадцать лет она оказалась в монастыре, так и не поцеловав мальчика, не испытав, каково это - провести ночь с настоящим мужчиной в реальности, во плоти. Ей это было не суждено.

Первые дни в монастыре, пытаясь спасти свою прогнившую душу, сестра Николетта изображала абсолютную набожность, доказывая другим, что монашество - ее призвание. Ее поступки были правильны, а слова - чисты. Безупречные поступки, маска невинности и благочестия отнимали все ее силы, но родители, одержимые догмами, убедили Николетту, что это - единственный путь к спасению.

Все стало еще хуже, когда служить утреннюю мессу назначили отца Ксавье. Он был так хорош собой, так мужествен, так отличался от высохших стариков, прежде заботившихся о духовных нуждах монахинь. Николетта убедилась, что другие сестры тоже мечтали о нем. Она чувствовала, как улучшалось их настроение, стоило ему войти в комнату. Ощущала жар, исходящий от них, когда они опускались перед ним на колени, и он совершал таинство. От случайного прикосновения пальцев отца Ксавье к ее рту, когда он давал ей облатку, по ее телу побежали искры. Сестра Николетта жила этим воспоминанием, хотя и понимала, что для него оно ничего не значило.

Каждую ночь, когда остальные спали, она истязала плоть, пока та не начинала кровоточить, но это не отгоняло мысли о добром отце, напротив, боль пробудила в ней чувственность. Она представляла, что это Ксавье держал хлыст, избивал ее до потери сознания. Падала на пол, без сил, окровавленная, с закрытыми глазами, обнаженная и беззащитная, представляя, как он возвышается над ней. Все еще зажмурившись, бралась за кожаную рукоять хлыста, воображая, что это он врывается в нее, делает ей больно. Она любила эту - его - боль, почитала и восхваляла ее. Ей пришлось сжать зубами тряпку, чтобы заглушить крики. Так сестра Николетта впервые кончила: истекая потом, обнаженная и окровавленная на холодном каменном полу. Удовлетворенная на миг и - отныне - ненасытная.

Через некоторое время она улучшила свою технику. Чтобы усилить удовольствие, она обматывала шею концом хлыста и вводила в себя рукоятку. С каждым рывком петля затягивалась все туже и душила ее. Это усиливало оргазмы. Она кончала снова и снова, содрогаясь, как старая машина, которую заводили зимним морозным утром. Во рту у нее была горечь: открыв глаза, она оказывалась одна. Сестре Николетте суждено было увять в одиночестве. Ни один мужчина не пришел бы, чтобы заполнить огромный высохший колодец ее страсти.

Она вставала, приводила себя в порядок, вытирала слезы обиды и гнева, опускалась на колени на холодный пол и бичевала себя снова и снова за немыслимые мечты и деяния.

Днем сестра Николетта носила веригу - маленькую металлическую цепь с шипами к телу - вокруг чресл. Она застегивала ее так туго, как только могла. Верига должна была напоминать Николетте о страстях Христовых, но лишь возвращала ее к минутам тайных свиданий с тенью отца Ксавье. Сексуальные фантазии стали мучить ее при свете дня. Ирония заключалась в том, что она не могла покаяться и очистить душу - ее единственным исповедником был отец Ксавье. Грехи просто копились, вырастая, как вавилонская башня, чернея и разлагаясь с каждым часом.

Новая греза начала мучить сестру Николетту. Она признается во всем отцу Ксавье. Он ужаснется и, вытащив ее из исповедальни, бросит у подножия алтаря. Сорвет с нее одежды и отхлещет ее кнутом с металлическими наконечниками, попирая ее плоть, пока она не начнет умолять о пощаде. Ее кровь брызнет на прекрасный алтарный покров и лица каменных святых. Отец Ксавье возьмет ее прямо на мраморном полу у алтаря под огромным золотым распятием. Он сбросит рясу, и она увидит его безупречное тело и уд. Она могла только воображать, каким он будет: цвета слоновой кости, твердый и прекрасный, как меч храмовника. В ее фантазиях отец Ксавье пронзал ее не только своим богоданным орудием, но и другими реликвиями, оказывавшимися под рукой, чем священней, тем лучше. Все, чтобы очистить и спасти ее грязное тело и больной разум.

Сестра Николетта чувствовала, как здравомыслие покидает ее, сгорая в огне бредовых, неотвязных мыслей. Преследуемая желаниями, она продолжала истязать свое проклятое тело, пока оно не покрылось шрамами. Она попросила о допуске в библиотечные архивы в монастырском, похожем на катакомбы, подвале, чтобы успокоиться и остыть. Там внизу пылились тысячи книг, ветхих бумаг, писем и эпистол, посланий от пап и кардиналов. Возможно, погружение в историю отвлекло бы ее от жалкой одинокой жизни.

Именно там поздним вечером сестра Николетта нашла древний манускрипт в старом, свинцовом ящике с давно проржавевшим замком. Его спрятали в темной нише, далеко от входа, и забыли навеки. Внутри таилась россыпь черных ломких жуков, несколько кроваво-красных засушенных роз и пыльное чучело вороны - клюв открыт, язык высунут, словно исторгая проклятие.

Книга называлась Гримуар Енохии и была написана в пятнадцатом веке Рафаэлем Афанасием. Перевод с латыни занял несколько недель. Впервые за долгие годы, что-то отвлекло сестру Николетту от кровавого мира нечестивых грез. Скоро она поняла, что обнаружила нечто более увлекательное, чем ее фантазии. Афанасий был алхимиком, некромантом и криптографом, а также другом известного убийцы, любителя черной магии и брата по оружию Жанны д’Арк, маршала Жиля де Рэ. На первый взгляд, в книге Афанасия рассказывалось, как призывать и говорить с ангелами и демонами. Впрочем, вскоре сестре Николетте стало ясно, что эта рукопись содержит гораздо больше, чем несколько фокусов и легенд.

Заклинания Афанасия открывали пути в другое измерение: место, чьи древние, как тьма, обитатели могли понять ее жажду. Эти создания звались сенобитами и являлись членами другого ордена - в нем удовольствие и боль считались нормой, а не язвами, которые следовало скрывать. Николетта была заинтригована и мечтала, что однажды отыщет дорогу в их мир, получит ответы на терзавшие ее вопросы от родственных душ.

Она поняла, что устала от прежней жизни, пресытилась ею до тошноты, не из-за того, что творила по ночам, не из-за секретов или грехов, а потому, что устала исполнять чужую волю. Она никогда не поступала по-своему, никогда не следовала зову сердца, постоянно унижаясь. Душа Николетты болела, но ее вины в том не было. Она жаждала освобождения, и Афанасий предложил ей путь. Не назад - в мир жалких, мелочных людишек, которых она презирала - слишком уж они походили на ее родителей, - и остальных, гадких лицемерных лжецов, но в темное, похожее на лабиринт, святилище страсти, наслаждения, боли, чувств, силы и крови - храм богохульного ордена Гэша.

Как измерить пустоту, как выверить меру печали? Или пустота определяется только тем, что когда-то ее занимало? Рон Маркс знал время своей потери, но не ее степень. Она произошла в одно мгновение, и когда она закончилась, ничто уже не было прежним.

Когда все закончится. Позже эта мысль заставит Рона Маркса рассмеяться, горько и без малейшего юмора. Она никогда не заканчивалась.

А вот когда началось, когда наступило и прошло это мгновение, он знал точно. Суббота, 10 ноября. Рон вышел на улицу в Нью-Мексико в 18:50. У Хейли был футбольный матч, и Линда планировала по окончании игры сводить некоторых девочек за мороженым, но к семи они должны были быть дома. В предрассветной суете Рон решил полить газон. Семья, стабильность в доме - эти вещи определяли его.

Взяв в руки шланг, он осторожно поливал траву, наблюдая, как семья из соседнего квартала переходит на другую сторону улицы. Он никогда не встречал их, но видел по соседству. Мать-одиночка, как он полагал, молодая, с черными волосами и темными глазами. Она толкала младенца в коляске, а рядом с ней шел маленький мальчик в испачканных джинсах и фланелевой рубашке.

В этот момент Рон услышал грузовик. Он вышел из-за угла и увидел, как он мчится на север к перекрестку: чудовищный трехчетвертитонный грузовик, поднятый на огромных хомутах и гигантских шинах, весь блестящий, черный, хромированный и полный агрессии мачо. Он ехал слишком быстро, и в голубом свете сумерек Рон не был уверен, что его водитель заметил семью, вышедшую на дорогу.

Рон бросил шланг и выбежал на улицу. В тот же миг он услышал, как с запада доносится звук двигателя меньшего размера - "Maxima" Линды. Рон вскинул руки над головой, пытаясь предупредить водителя пикапа, чтобы тот притормозил. На углу стоял знак "Стоп", но парень не тормозил.

Затем все произошло внезапно. Грузовик свернул, пропуская молодую семью. Женщина закричала и так сильно дернула коляску, что она опрокинулась посреди улицы. В решающий момент пикап оказался не в той части перекрестка, где он находился, поскольку Линда, предположительно думая, что никто не проскочит мимо знака "Стоп", и, возможно, - вынужден был признать Рон, - отвлеченная видом своего мужа, размахивающего руками как сумасшедший, проехала перекресток.

Пикап врезался в ее седан. Хруст стали о сталь, визг проскальзывающих шин, жгучая вонь тормозов и растертой резины впечатались в мозг Рона. Машина и грузовик, как единое целое, скреблись по асфальту и выехали на тротуар, где "Maxima" оказалась зажата между массивной массой грузовика и столбом электропередач на дальнем углу.

Линда и Хейли были мертвы задолго до того, как власти смогли разобраться с погнутой сталью и разбитым стеклом - по словам одного из них, полагавшего, что Рон не слышит, слишком поздно для спасения.

Дни перед похоронами были полны телефонных звонков, электронных писем, открыток, цветов и еды. В город приехали родители и сестры Линды, а также старые друзья, с которыми Рон не виделся месяцами и годами. Потом все закончилось, Линда и Хейли лежали в земле, и все разъехались.

А Рон развалился на части. Ему показалось, что кто-то постучал по его сердцу и сломал затвор, так что вся кровь и любовь хлынули наружу, оседая на пол.

Линда была главным кормильцем семьи, и в страховом полисе на миллион долларов Рон был указан как единственный бенефициар. Чек пришел как раз в тот момент, когда хроническое отсутствие Рона стоило ему работы в правительстве. Он не мог заставить себя заботиться об этом. Работа все равно мешала ему пить, и он решил посвятить себя этому занятию с той самоотдачей, которой оно заслуживало.

Рон стал знатоком не изысканных спиртных напитков, а тех, что быстрее всего приводили его в беспамятство. Он обнаружил, что смешивание ядов дает хорошие результаты. Он наливал в галлоновый кувшин пятую часть самого дешевого виски, который только мог найти, затем добавлял водку или джин, может быть, немного пива для аромата. Кувшина обычно хватало на пару дней, потому что он вырубался задолго до того, как допивал. Если кувшин не проливался, он мог начать снова, как только просыпался.

В часы между отключками он бродил по все более грязному дому, словно призрак, преследующий место, где он когда-то был счастлив. Он оставил включенными все три телевизора в доме, и иногда ему казалось, что он слышит голос Линды или пронзительное хихиканье Хейли. Но это всегда была какая-нибудь актриса, ведущая новостей или знаменитая личность, эти ложные друзья потерянных и одиноких американцев, живущих пустыми жизнями в пустых домах.

Когда 10 ноября наступило снова, он уже почти не помнил об этой дате. Но его пьянство приобрело новую остроту, и, хотя теперь ему требовалась большая часть кувшина, чтобы вырубиться, он старался проводить все меньше часов в сутки бодрствуя и осознавая происходящее. Погода была не по сезону холодной, пронизывающий ветер задувал в окно, которое он разбил в слепой ярости той весной, а потом заклеил, вместо того чтобы заменить.

Рон лежал на полу в ванной, когда кто-то постучал в его входную дверь. Рон медленно пришел в себя и сначала подумал, что это телевизор. Наконец он понял, что это человек, и этот человек не собирается уходить.

Кувшин был опрокинут на бок. Рон понюхал его, попробовал на вкус. Стук продолжался. Придется смешивать еще один кувшин, но он не мог вспомнить, действительно ли у него закончилось виски или ему это только приснилось. Он не мог вспомнить, когда в последний раз мыл кувшин, когда в последний раз принимал душ. Он провел пальцем по жирным, спутанным волосам. Его щеки стали шершавыми и острыми.

Если так будет продолжаться, у него разболится голова, особенно без дополнительной порции виски. Собравшись с силами, Рон не смог бы дойти до магазина, но, возможно, его гость принес несколько бутылок.

Рон оттолкнулся от унитаза, не обращая внимания на рвотные пятна на его ободке, и поднялся на ноги. Стук вошел в устойчивый ритм, и Рон, пошатываясь, направился к двери. Когда он открыл ее, там стоял мужчина, на несколько лет моложе Рона, латиноамериканец, коренастый, с черными волосами, большими карими глазами и всклокоченной козлиной бородкой. Он не принес никаких бутылок. Рон уставился на него, ожидая объяснений.

- Ты меня не помнишь?

- А должен? - Рон так давно не смотрелся в зеркало, что не был уверен, что помнит себя.

- Год назад, чувак. Я тот парень, который был за рулем грузовика. Я убил твою жену и ребенка.

Рон не знал, как реагировать. Водителя обвинили в непредумышленном убийстве, но ловкий адвокат сумел добиться для него соглашения: отсидки и общественных работ. Теперь он стоял здесь.

Кишки Рона затряслись, словно их кто-то скручивал, и он нанес рывком неустойчивый удар. Сила тяжести вывела его из равновесия. Его кулак соскользнул с плеча мужчины, и тот схватил его за руки и толкнул обратно к стене.

- Слушай, я знаю, что это странно. - его дыхание обдало Рона жаром. - Я пришел сюда вот так. Я хотел сказать тебе, что мне очень жаль. Не было ни одного дня, чтобы я не вспоминал о том, что случилось, и не чувствовал себя из-за этого как дерьмо, понимаешь? Я не говорю, что то, что я пережил, похоже на твою потерю. Но тот день изменил все наши жизни, верно? И мою тоже.

- Как это?

- Моя девушка бросила меня после этого, чувак. Забрала наших детей. Я потерял работу. Большинство моих друзей перестали со мной общаться. И я знаю, что я не так долго был в системе, но это было тяжело, чувак. Дерьмо, которое я видел...

- Сочувствую твоей боли, - сказал Рон, отступая. - А теперь проваливай.

Он начал закрывать дверь. Парень заблокировал ее ногой.

- Ты должен впустить меня, чувак. Как тебя зовут? Рональд какой-то, да?

- Рон Маркс.

- Я Леонардо Монтойя. Ленни.

- Есть какая-то причина, по которой я не должен просто надрать тебе задницу, Ленни?

Ленни рассмеялся.

- Чувак, ты, блядь, не можешь встать, не держась за стену.

Рон старался не обращать на это внимания. Теперь же, когда на это указали, он чуть не потерял равновесие и вынужден был сделать пару шагов назад. Ленни воспринял это движение как приглашение, шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Он был прав. Что бы Ленни ни хотел сделать, Рон не мог ему помешать.

Оказалось, что Ленни хотел поговорить, как-то загладить свою вину. Он взял ключ, сходил в магазин и принес пластиковые пакеты, из которых доносился приятный звон стекла о стекло. В одном из них оказалась настоящая еда. Ленни приготовил куриные тако, посыпав их лаймом, смешал кувшин по рецепту Рона, и они сели в гостиной. Ленни говорил. Иногда Рон слушал.

Проходили дни. Ленни часто бывал у них, готовил, убирал, ходил по магазинам. В доме стало больше пахнуть свежим воздухом, чистящими средствами и приготовленной едой, чем гниющим мясом и жирными обертками от гамбургеров. Рон стал пить чуть меньше: когда рядом есть кто-то, кого можно послушать, забвение кажется не таким уж важным. Ленни стал разговаривать с Роном как с другом или супругом, обсуждая дела, которые они могли бы сделать вместе, покупки, которые они могли бы совершить. Прошли недели, прежде чем Рон понял, что Ленни живет на деньги от страховки Рона.

Когда Рон сообщил об этом Ленни, тот рассмеялся.

- Чувак, нас связывает наша потеря. Мы братья по боли, товарищи по одинокой жизни. У тебя есть все причины ненавидеть меня, но ты не можешь. Потому что теперь я часть тебя. Мы живем в одной коже.

- Наверное, - сказал Рон и выпил еще.

Через пару недель после этого Ленни предложил им совершить двухчасовую поездку в Эль-Пасо. Рон уже несколько месяцев не выходил из дома, разве что в продуктовый магазин и на заправку.

Оказалось, что Ленни имел в виду стриптиз-клуб на шоссе. Рон не хотел туда идти. После того как он перестал платить за кабельное телевидение и по телевизору перестали показывать порно, он практически забыл о сексе. Все эти извивающиеся тела были для него лишь размытым пятном.

Но скрежещущее, пропитанное духами внимание сладострастной женщины из-за границы заставило воспоминания об этом некогда приятном занятии всколыхнуться и разбухнуть, как и обычное физическое проявление этого. Он мог разобрать только каждое пятое слово, которое она вдыхала ему в ухо, но, когда ему в лицо упирались мягкие груди, а ее внимание было приковано к выпуклости его штанов, он решил, что ему все равно.

Впервые за год он почувствовал себя настоящим человеком.

Ты в недоумении смотришь на письмо от Ритц, встревоженная глубинной сутью того, что ты читаешь. "Встреча готов", - эвфемистично называет она это событие. Старая компания соберется на кладбище, в обычном месте. Там, где каждое 30 августа в течение пяти летней юности ты проводила ночь на кладбище со своими друзьями". Она сошла с ума? Неужели она не помнит, что произошло? Но она просто выполняет обещание.

Если закрыть глаза и не смотреть, то, возможно, когда ты откроешь их, это письмо уже исчезнет в воздухе. Твое сердце в страхе ударяется о грудную стенку: все может произойти, как и в прошлый раз.

Ты перебираешь отговорки, мелькающие на твоих закрытых веках, как цифровые числа, которые ты сканируешь весь день. Но, несмотря на желание бежать быстро и подальше, ты будешь там, потому что никто и никогда не сможет двигаться достаточно быстро или достаточно далеко, чтобы убежать от прошлого. И еще ты дала обещание.

Ты будешь там, как и в прошлый раз, когда группа устроила пикник в стиле викторианской эпохи, хотя вряд ли кто-то из 1800-х годов ночевал в склепе. На мгновение ты задумываешься, будет ли Джереми на "встрече выпускников". Но, конечно, он будет; он ведь тоже обещал. Признаться, мысль о Джереми на кладбище интригует. Столько возможностей. И невозможностей...

"Великие эпохи нашей жизни начинают свой путь,

когда у нас является мужество преобразовать

наше злое в лучшее, что в нас есть".

- Моряк Мартин. Тебе не следует здесь быть.

Голос доносился из сплетения теней в глубине торговой лавки. Он был шершавым от соли, знакомым, неизменным. Живи достаточно долго, путешествуй достаточно далеко - и ты найдешь те вещи, что никогда не меняются: места, люди, истины.

Их немного, и не все они радушны или желанны, но все же: они стоят, подобно островам в море, островам в бурю.

Джонни был, есть и всегда будет одним из таких. Джонни называет себя поставщиком корабельных товаров, и это самая большая ложь, какую он когда-либо произносил. Джонни продает многое, что пришло с моря, но ничего, что могло бы пригодиться моряку, ничего, что хоть одному судну могло бы понадобиться или быть полезным.

У нас с Джонни долгая история. Ему по душе называть меня своим лучшим покупателем. Порой мне чудится, что я и вовсе единственный, кто переступает порог его лавки. Это место - не столько торговая точка, сколько собрание диковин, скорее музей, нежели прилавок. Единственная сделка здесь - это покупка. Джонни обожает приобретать, если вещь достаточно редка, мрачна или необычна; продавать он ненавидит. Разве что, быть может, мне.

- Тебе следует быть в море, - сказал он. - Держаться подальше, в глубоких водах. Надвигается непогода.

Я знал это, ощущал всем существом: невидимое напряжение струилось сквозь город, от тихой гавани до устремленных ввысь небоскребов, - тревога, затаенное дыхание, предчувствие неизбежного. Не только из-за тайфуна, что маячил на горизонте, хотя именно он заставил меня зайти в порт. Любые другие беды я предпочел бы встретить в море, но, доставляя новую яхту миллиардера в Куала-Лумпур, я решил, что лучше не отдавать ее шторму потрепанной.

- Что ты слышал, Джонни?

- Я слышу все. Ты это знаешь.

Конечно, я знал. Истинный вопрос был: "Чему ты веришь?" - но этого он, разумеется, никогда бы мне не сказал, а я не поверил бы ему, даже если бы он попытался.

Так и текло наше общение - намеками, недомолвками, обрывками слухов; так он держался со всеми. Даже имя его - Джонни - было не настоящим, а шуткой, или, быть может, целым ворохом шуток. Сурабайский Джонни - по причинам, ясным каждому; Резиновый Джонни - ибо он неизменно возвращался, отскакивая от любых невзгод; Джонни-пришел-поздно - ведь он словно навек осел здесь, на этом берегу, в этой лавке. Я мог бы засвидетельствовать это сам.

Для своих лет он сохранял завидную крепость и непреклонность, и кое-какие из его зубов все еще оставались родными. Немногие, потрескавшиеся, древние, подобные слоновой кости. Золотые же, в большинстве своем, были чужими: он сдавал их в заклад, когда нужда припирала. Человеку необходимо иметь под рукой ликвидное богатство, а его склад диковин не годился для этого - ведь Джонни ни за что не соглашался с ним расстаться. Один из таких зубов достался мне в залог - память о моем последнем заходе в порт.

- Возвращайся в море, - сказал он, - моряк.

Я покачал головой.

- Не раньше, чем буря утихнет.

- Ну что ж, тогда иди сюда. У меня есть кое-что для тебя.

Витрина Джонни была освещена неоном, яркая, как у любого из его соседей; в то время в окне красовалась потрепанная чучельная райская птица, несколько неубедительных поделок из кости по неправдоподобным ценам, невзрачный якорь. Это были вещи, которые он, возможно, действительно был бы готов продать чужаку, вот только ничто там не заманило бы случайного прохожего за порог.

Глубже, где товары становились любопытнее и на них действительно хотелось взглянуть, свет был соответственно тусклым и скупым: несколько слабых лампочек, наполовину скрытых за грудами чайных и морских сундуков, которые могли бы открыться, явив дневник морехода семнадцатого века, или усохшую голову с яванского берега, или спутанный клубок крючков и лесок, некогда запатентованную систему для ловли русалок.

Перенеси их в более яркий свет, и, возможно, откроется, что карты морехода не запечатлели ни одного знакомого берега; что усохшая голова, на поверку, принадлежит обезьяне, из расползшегося шва которой сыплется холодный песок; что рыболовные снасти - всего лишь обычный макрелевый набор из Уитби, невесть как затерявшийся на полвека и полмира от своего времени и места.

Там, где сидел Джонни, света не было вовсе, если он сам того не желал. Он таился в щелях между наваленным и спрятанным товаром, как осторожный паук, следящий за своими вещами, редкими покупателями, за мной. Для нас он был невидим; для него мы были ярко освещены, открыты. Не вызывали доверия, конечно. Даже я.

Особенно я, пожалуй. Как он мог доверять человеку, который скорее всего уйдет отсюда с чем-то, что раньше принадлежало ему?

И все же он позвал меня в свое абсолютное владение, в маленькую каморку, где хранились его сокровища, в полной темноте. Мне пришлось пробираться на ощупь мимо грубого железа старых реев, соленой шершавости свернутых тросов, холодного, гладко отполированного дерева, которое могло быть чем угодно. Затем он зажег штормовой фонарь, и я рассмеялся над ним.

- Тише, - сказал он, весь в морщинах и обветренной коже, иссохший, но не мудрый, - буря близко. Готов ты или нет, моряк Мартин.

На перевернутой бочке спал котенок. Джонни подхватил его короткими, искалеченными пальцами, руками моряка; сунул в шелковый карман рукава. Если котенок и проснулся, он не шевельнулся и не пискнул.

Фонарь висел на крюке сверху, освещая стены из мебели вокруг нас, тайные проходы, которые могли меняться, как каналы в песке между приливом и отливом.

- А теперь, - сказал Джонни, протянув руку в темноту и вытащив деревянный ящик, положив его на бочку, открыв крышку. - Это я взял из списанного китобойного судна в Коулуне. Биннакль я продал медному миллионеру, он сделал из него бар для своей квартиры; но это я вытащил у него из-под носа, и он не понял, на что смотрит.

Я тоже не понял, кроме очевидного. Это было из биннакля, с иглой под стеклом, над карточкой.

- Это компас, - сказал я.

- Моряк. Это настоящий компас. Он проведет тебя через ад.

Одно было точно: на море он был бы бесполезен. Капитан того китобойного судна, должно быть, держал другой компас, чтобы прокладывать курс от порта к порту, через пустынный океан. Настоящий китобой знает свою рыбу по фонтану, по тому, как она дышит; он отличит кашалота от минке, от гренландского кита, настоящего кита от полосатика.

Каждый моряк усвоил одну истину о компасе: неважно, что начертано на его карточке, на каком бы языке ни были письмена, - значение имеет лишь то, куда устремлена игла.

Этот компас, этот настоящий компас Джонни, не указывал на север.

Я взял ящик в руки, ощутил его увесистую тяжесть - латунь и дерево, темное, старое, источенное солью, но не поддавшееся гнили, - и заметил, что игла ни на мгновение не дрогнула от своей линии, как бы я ни вращал или наклонял его. Он знал, куда стремится меня направить или что желает мне поведать. Неведение же оставалось моим собственным бременем.

Поднеся его ближе к свету, я все равно не получил просветления. Карточка под иглой не была напечатанной розой; она была написана от руки, и давно.

И на китайском, что не было бы проблемой в обычном компасе. К тому же я немного читаю на мандаринском. Достаточно, чтобы отличить север от востока, бэй от дун, по крайней мере.

Но с китайскими иероглифами дело обстоит иначе: они не как алфавит, где можно разобрать незнакомое слово и хотя бы понять, как оно звучит, от каких слов произошло, каков его общий смысл. Ты либо знаешь иероглиф, либо нет, а если нет - не разгадаешь.

Куда бы ни стремилась указывать эта игла, я не мог этого понять. Джонни, возможно, мог бы, но я не вполне понимал Джонни той ночью.

- Я должен тебе денег, - сказал он, что было совсем не похоже на начало торга. Прямолинейность - одно, открытая капитуляция - совсем другое.

- Да, Джонни. - Золотой зуб стоил денег: больше, чем сам зуб, честно говоря - заклад был символом, настоянием, жестом чести, - но не столько, сколько стоил этот компас в своей латунной коробке, со всем грузом возраста, тайны и научного вопроса. И близко не столько.

И все же он сказал:

- Возьми его, храни, используй; мы в расчете.

- Я не знаю, как...

- Будь умнее, моряк. Он тебе понадобится.

Здравствуйте. Добро пожаловать на другую сторону. Все ли выбрались благополучно? Надеюсь, что да, ведь возвращаться за телами мы не можем, сами понимаете.

По какой-то причине последнее слово здесь, кажется, остается за мной. Если бы это был фильм, я был бы в титрах. Половина из вас уже хватает пальто, засовывает пустые ведра из-под попкорна под кресла и спешит к неоновым знакам "ВЫХОД". "Простите! Разрешите! Извините!" А другая половина - киноманы или, как их еще называют, синефилы (звучит немного странно, не находите?) - упорно продолжает смотреть, убеждая себя, что это принесет какую-то пользу, хотя на деле им тоже не терпится уйти. Или, в данном случае, возможно, сбежать из ада.

В любом случае, потерпите меня. Обещаю быть кратким...

Великие лабиринты, похоже, вырастают из маленьких головоломок. Нить, которую Клайв начал распутывать где-то в Крауч-Энд, Северный Лондон (в начале восьмидесятых), и продолжил разматывать среди плакучих ив и утиных прудов Криклуда (спустя несколько лет), кажется, не собирается достигать конца своего клубка: она протянулась через кинематографические Каролину и Холли, через земли капитана Джорджа Ванкувера до Париж Востока, где, по крайней мере на момент написания этих строк, ее путь, похоже, приостановился.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как Клайв извлек из глубин своего неугомонного разума Конфигурацию Лемаршана с ее интригами и хранителями и представил ее нам, но ее притягательность не ослабевает. Напротив, она, кажется, распространилась по всем уголкам земного шара (восхитительная геометрическая невозможность, не правда ли?) и продолжает свое путешествие.

Вокруг света за восемьдесят извращений, быть может.

Лет десять-пятнадцать назад меня попросили написать вступление к сборнику комиксов, вдохновленных "Восставшим из ада". Тогда я отметил, как увлекательно наблюдать, как группа писателей и художников берет базовую идею одного автора, художника и режиссера и устремляется с ней в самых разных направлениях, руководствуясь лишь своей фантазией. И вот мы снова здесь, и те же мысли приходят мне в голову.

Пожалуй, я здесь в роли Хранителя Пламени. Действительно, я оставался единственной неизменной связующей нитью в серии фильмов. И правда, что Пинхед быстро стал символом этой франшизы: лицом и образом, который теперь ассоциируется с "Восставшим из ада". До такой степени, что иногда его даже называют "Восставшим из ада", а не Пинхедом (хотя это, конечно, не настоящее имя персонажа; для меня у него вообще нет имени, и если бы вы назвали его Пинхедом, он бы вас проигнорировал). Мне часто приходилось слышать от людей, что они не знают фильмы "Восставший из ада" и не смотрят хорроры. Но при этом все они узнают "того парня с гвоздями в голове". "О, это он? Это вы? Невероятно..."

Его лицо красуется на всех обложках DVD, фильмы "Восставший из ада" всегда продаются с обещанием все большего присутствия Пинхеда, даже если в некоторых из них он едва появляется.

Однако в этих страницах вы не найдете Пинхеда - по крайней мере, в строгом смысле слова. Здесь есть другие cенобиты, рожденные воображением авторов-составителей, включая одного, хорошо знакомого поклонникам оригинальных фильмов. Но Пинхеда нет. Беспокоит ли меня это? Нисколько. Напротив, я нахожу это замечательным. Авторы, пусть не всегда последовательно, но точно ухватили самую суть мифологии "Восставшего из ада" - если таковая вообще существует. Они обратились к Конфигурации Лемаршана, невинной на вид головоломке, и к тому, что она символизирует и на что указывает: лабиринты, загадки, внутренние и внешние, тайны и ребусы.

Есть ли прецеденты такому? О, новеллизаций предостаточно. Но чтобы хоррор-франшиза породила оригинальные побочные истории, где центральный персонаж - "монстр" - отсутствует? И уж точно нет примеров, чтобы сразу два актера из фильмов написали свои собственные оригинальные рассказы. Примите мои аплодисменты, господин Винс и госпожа Уайлд, за смелость отправиться туда, куда я, актер, никогда не ступал.

Мы проделали немалый путь, не так ли? От Саут-Бэнк в Лондоне до Константинополя, от XV до XXI века, от монастырей до кладбищ, от головоломок в компьютерах до лабиринтов в странных садах - и это еще не все. Перечислять все было бы несправедливо и, пожалуй, бессмысленно. Предполагается, что вы только что это прочитали. Или, если вы из тех, кто любит заглянуть в конец книги, вам это еще предстоит.

И вновь эти собранные здесь слова - яркое свидетельство силы и величия воображения моего друга Клайва Баркера. Сказать, что без него ничего этого не было бы, - значит констатировать очевидное. Но для меня это также возможность отметить чудесную истину: последние двадцать лет - для меня лично, конечно, но и в более широком смысле, в мире хоррора - были бы гораздо беднее без "Восставшего из ада". И вновь моя благодарность ему.

И последние похвалы здесь - Полу и Мари, за то, что они были достаточно безумны, чтобы взяться за этот проект, и достаточно терпеливы (в моем случае, сверх всякой меры), чтобы довести его до конца.

Вот и все. Спасибо, что пришли. Прежде чем уйти, пожалуйста, оглянитесь и убедитесь, что вы не забыли свои личные вещи. Например, свои души...

Даг Брэдли

Лондон

Февраль 2009

Клайв Баркер родился в Ливерпуле, Англия, где и начал свою творческую карьеру, занимаясь написанием пьес, постановкой и актерской игрой на театральной сцене. Впоследствии он стал автором ряда бестселлеров, среди которых: "Книги крови", "Сотканный мир" (Weaveworld), "Имаджика" (Imajica), "Явление тайны" (The Great and Secret Show), "Вечный похититель" (The Thief of Always), "Эвервилль" (Everville), "Таинство" (Sacrament), "Галили" (Galilee), "Каньон Холодных Сердец" (Coldheart Canyon), а также получившая широкое признание фэнтезийная серия "Абарат" (Abarat). Как сценарист, режиссер и кинопродюсер, Баркер участвовал в создании фильмов "Восставший из ада", "Кэндимэн" (Candyman), а также "Ночной народ" (Nightbreed), "Повелитель иллюзий" (Lord of Illusions), "Боги и монстры" и "Полуночный экспресс" (The Midnight Meat Train). Живет в Лос-Анджелесе, Калифорния.

Стивен Джонс живет в Лондоне, Англия. Лауреат трех премий World Fantasy Award, четырех премий Bram Stoker Award (от Ассоциации писателей хоррора) и трех International Horror Guild Award; восемнадцать раз удостаивался British Fantasy Award; номинант на Hugo Award. В прошлом телепродюсер/режиссер, а также публицист и консультант в области жанрового кино (первые три фильма "Восставший из ада", "Ночная жизнь" [Night Life], "Ночной народ", "Считанные секунды" [Split Second], "Потрошитель разума" [Mind Ripper], "Последний вздох" [Last Gasp] и др.). В качестве редактора и писателя он опубликовал около ста книг, в том числе: "Калейдоскоп ужасов: иллюстрированный путеводитель по фильмам Стивена Кинга" (Creepshows: The Illustrated Stephen King Movie Guide), "Путеводитель по фильмам о монстрах" (The Essential Monster Movie Guide), "Иллюстрированный путеводитель по фильмам о вампирах" (The Illustrated Vampire Movie Guide), ""Азбука ужасов" Клайва Баркера" (Clive Barker’s A - Z of Horror), ""Тени в Эдеме" Клайва Баркера" (Clive Barker’s Shadows in Eden), ""Хроники ночного народа" Клайва Баркера" (Clive Barker’s The Nightbreed Chronicles) и ""Хроники восставшего из ада" Клайва Баркера" (The Hellraiser Chronicles).

Питер Эткинс - автор романов "Утренняя звезда" (Morningstar) и "Большой гром" (Big Thunder), а также сценариев к фильмам "Восставший из ада 2", "Восставший из ада 3", "Восставший из ада 4" и "Исполнитель желаний" (Wishmaster). Совместно с Гленом Хиршбергом и Деннисом Этчисоном он стал соучредителем проекта Rolling Darkness Revue - гастролирующей программы, которая каждую осень (в октябре) отправляется в тур по западному побережью США, представляя в книжных магазинах и библиотеках оригинальные истории о привидениях, живую музыку и театрализованные эффекты. Его рассказы публиковались в ряде отмеченных наградами антологий; также он писал для театра и телевидения. Его последний роман - "Лунный город" (Moontown) - опубликован в прошлом году, а в настоящее время готовится к изданию новый сборник его рассказов.

Конрад Уильямс - автор романов "Травмы головы" (Head Injuries), "Лондонский призрак" (London Revenant), "Безупречный" (The Unblemished) и "Один" (One). В число его повестей входят - "Почти что люди" (Nearly People), "Кипящие комнаты" (The Scalding Rooms), "Дождь" (Rain) и "Игра" (Game). Некоторые из его рассказов вошли в сборник "Использовать однократно, затем уничтожить" (Use Once then Destroy). Под именем Конрад А. Уильямс он написал "Неизбежный распад" (Decay Inevitable). Является лауреатом Британской премии в области фэнтези и премии Международной гильдии ужасов. Проживает в Манчестере с женой и тремя сыновьями. В 1990‑х годах на одной из конвенций Конрад Уильямс взял со стола-витрины одну из настоящих моделей шкатулки Лемаршана, использовавшейся в фильмах "Восставший из ада". Когда хранитель экспоната пришел в ярость, писатель принес искренние извинения, и рад сообщить, что пока еще никакие сенобиты его не посещали, ни с карательной миссией, ни с какой‑либо другой.

Сара Пинборо - автор пяти романов ужасов, включая: "Скрытое" (The Hidden), "Расплата" (The Reckoning), "Похищенные" (The Taken) и "Тауэр-Хилл" (Tower Hill), а также различных рассказов. Она дважды входила в шорт-лист премии British Fantasy Award в номинации "Лучший роман". Живет в Милтон‑Кинсе, Англия, со своими котами Питером и мистером Фингом. Ее следующий роман ужасов, "Кормовая площадка" (Feeding Ground, издательство Leisure Books) - продолжение ее популярной книги "Питательная среда" (Breeding Ground) - выйдет во всех хороших книжных магазинах США в октябре 2009 года. "Дело о крови" (A Matter of Blood, издательство Gollancz) - дебютный триллер автора. Книга выйдет в Великобритании в 2010 году. Сара также входит в состав писательского коллектива MUSE вместе с другими авторами: Сарой Лэнган и Александрой Соколофф. Чтобы узнать о ней больше, посетите сайт www.sarahpinborough.com.

Мик Гаррис - отмеченный наградами кинематографист. Он начал писать художественные тексты уже в двенадцать лет. Еще в старших классах школы он сотрудничал с различными местными и национальными изданиями, публикуя статьи о музыке и кино. На протяжении почти трех лет Гаррис вел и продюсировал телепередачу The Fantasy Film Festival на телевидении Лос-Анджелеса. Затем перешел в сферу кинопиара и работал в компаниях Avco Embassy и Universal Pictures. Именно там он начал создавать документалки формата "фильм о фильме" для различных художественных картин. Позже Стивен Спилберг пригласил Гарриса на должность редактора сценариев для телесериала "Удивительные истории" (Amazing Stories) на канале NBC. В рамках проекта Гаррис написал или стал соавтором десяти из сорока четырех эпизодов. В дальнейшем Гаррис выступил сценаристом или соавтором ряда полнометражных фильмов, в том числе "Муха II" (The Fly II) и "Верхом на пуле" (Riding the Bullet), написал сценарии для телевизионных проектов например, "Автострада" (Quicksilver Highway) и "Ночные кошмары и фантастические видения" (Nightmares & Dreamscapes). Кроме того, он активно работал как режиссер и продюсер в разных форматах: на кабельном телевидении - "Психо IV: Начало" (Psycho IV: The Beginning), в полнометражном кино - "Лунатики" (Sleepwalkers), в телевизионных фильмах - "Безнадега" (Desperation), над пилотными эпизодами сериалов: "Другие" (The Others) и над телевизионными мини‑сериалами - "Противостояние" (The Stand), "Сияние" (The Shining). Гаррис также является создателем и исполнительным продюсером антологии "Мастера ужасов" (Masters of Horror) - цикла часовых фильмов ужасов. В проекте участвовали такие режиссеры, как Джон Карпентер и Джордж Ромеро. Он также стал создателем сериала NBC "Воплощение страха" (Fear Itself). Его первая книга "Жизнь в кино" (A Life in the Cinema) представляет собой сборник рассказов, который публиковался во многих книгах и журналах. Роман "Производственный ад" (Development Hell) стал его дебютным произведением в крупной прозе. В настоящее время Гаррис живет в Студио-Сити, штат Калифорния, вместе с женой Синтией.

Кристофер Голден - автор таких романов, как "Охотники за мифами" (The Myth Hunters), "Дорога в Уайлдвуд" (Wildwood Road), "Парни возвращаются в город" (The Boys Are Back in Town), "Паромщик" (The Ferryman), "Странный лес" (Strangewood), "О святых и тенях" (Of Saints and Shadows) и "Карта мгновений" (The Map of Moments) - в соавторстве с Тимом Леббоном. В соавторстве с Майком Миньолой Голден написал богато иллюстрированный роман "Балтимор, или Стойкий оловянный солдатик и вампир" (Baltimore, or, The Steadfast Tin Soldier and the Vampire). Он также писал книги для подростков и молодежи, включая "Ядовитые чернила" (Poison Ink), "Бездушный" (Soulless) и серию триллеров "Тело как улика" (Body of Evidence). В числе предстоящих подростковых романов - новая фэнтезийная серия, написанная в соавторстве с Тимом Леббоном и озаглавленная "Тайные путешествия Джека Лондона" (The Secret Journeys of Jack London). Голден родился и вырос в Массачусетсе, где живет и сейчас вместе с семьей. Его книги переведены более чем на четырнадцати языков и изданы по всему миру. Пожалуйста, посетите его сайт: www.christophergolden.com.

Майк Миньола - отмеченный наградами создатель, сценарист и художник комикса "Хеллбой" (Hellboy). Он также выступал визуальным консультантом режиссера Гильермо дель Торо при создании фильмов: "Хеллбой" и "Хеллбой 2: Золотая армия" (Hellboy II: The Golden Army). Совсем недавно Майк Миньола в соавторстве с Кристофером Голденом написал роман "Балтимор, или Стойкий оловянный солдатик и вампир". Миньола живет в Южной Калифорнии вместе с женой, дочерью и кошкой.

Среди многочисленных романов Тима Леббона - "Остров" (The Island), "Без исключения" (Bar None), новеллизация фильма "30 дней ночи" (30 Days of Night), "Хеллбой: Огненные волки" (Hellboy: The Fire Wolves) и "Карта мгновений" - в соавторстве с Кристофером Голденом. Его произведения издаются по обе стороны Атлантики. Трехкратный лауреат Британской премии в области фэнтези, премии Брэма Стокера и премии Scribe Award, а также многих других наград. Несколько романов и повестей Тима Леббона в настоящее время находятся в разработке для экранизации.

Келли Армстронг - автор серии паранормальных триллеров "Женщины потустороннего мира" (Women of the Otherworld), в которую входят "Укушенные" (Bitten), "Украденные" (Stolen), "Магия дешевых магазинов" (Dime Store Magic), "Промышленная магия" (Industrial Magic), "Привидения" (Haunted), "Сломленные" (Broken), "Без участия людей" (No Humans Involved), "Личный демон" (Personal Demon) и "Жизнь с мертвецами" (Living with the Dead), трилогии городского фэнтези для подростков "Темнейшие силы" (Darkest Powers) и криминальной серии о Наде Стаффорд. Выросла в провинции Онтарио, Канада, где живет и сейчас вместе с семьей. Бывшая программистка, она сбежала из своей корпоративной каморки и надеется никогда туда не возвращаться. Ее веб-сайт: www.KelleyArmstrong.com.

Ричард Кристиан Матесон - известный романист, автор рассказов, сценарист и продюсер. Он писал и соавторствовал в создании сценариев для полнометражных фильмов и телевизионных проектов, работая с Ричардом Доннером, Айвеном Райтманом, Стивеном Спилбергом, Брайаном Сингером и другими. Для мини-сериала канала TNT "Ночные кошмары и фантастические видения" он написал получившую признание критиков адаптацию рассказа Стивена Кинга "Поле боя" (Battleground), с Уильямом Хертом в главной роли и режиссером Брайаном Хенсоном. Как прозаик, он публиковал свои высоко оцененные критиками произведения в крупных, отмеченных наградами антологиях, в том числе неоднократно в сборниках "Лучший новый ужас" (Best New Horror), "Лучшее фэнтези года" (The Year’s Best Fantasy) и "Ужасы и лучшее фэнтези года" (The Year’s Best Fantasy and Horror). Рассказы Матесона собраны в сборниках "Шрамы и другие отличительные признаки" (Scars and Other Distinguishing Marks) и "Дистопия" (Dystopia). Дебютный роман Матесона "Созданный" (Created By) вышел в твердом переплете в издательстве Bantam в числе приоритетных релизов, был номинирован на премию Брэма Стокера в категории "лучший дебютный роман" и выбран Книжным клубом основным предложением месяца (Book-of-the-Month Club). Роман переведен на несколько языков. Матесон считается специалистом в области оккультизма; он сотрудничал с парапсихологическими лабораториями Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA), участвуя в исследованиях домов с предполагаемой паранормальной активностью и иных аномальных явлений. Он также играет на барабанах в блюз/рок/джаз группе Smash-Cut. Недавно коллектив записал концертный альбом "Live at the Mint".

Нэнси Холдер обладательница четырех премий Брэма Стокера от Ассоциации писателей ужасов (Horror Writers Association, HWA), а также двукратная номинантка на эту награду. Она выступила соредактором книги "Посторонние" (Outsiders) вместе с Нэнси Килпатрик и является соавтором популярного американского молодежном фэнтези‑цикле "Проклятые" (Wicked). За ней авторство подросткового хоррор‑романа "Прелестные маленькие дьяволята" (Pretty Little Devils), а также множество книг по мотивам культовых франшиз: "Баффи - истребительница вампиров" (Buffy the Vampire Slayer), "Ангел" (Angel), "Горец" (Highlander) и "Тайны Смолвиля" (Smallville). Ранее она была членом попечительского совета Ассоциации писателей ужасов, в настоящее время входит в совет фонда Кларион (Clarion Foundation), курирующего одноименную образовательную программу (Clarion program) при Калифорнийском университете в Сан‑Диего (University of California, San Diego, UCSD). Преподает писательское мастерство в Калифорнийском университете в Сан-Диего, в рамках магистерской программы Stonecoast MFA при Университете Южного Мэна (University of Southern Maine). Писательница живет в Сан-Диего вместе с дочерью Белль; котами Дэвидом и Снежным Вампиром; и собакой по кличке Панда Мониум Холдер - это вельш-корги кардиган.

Саймон Кларк в пятилетнем возрасте едва не утонул, провалившись под лед на озере. Это столкновение со смертью, возможно, наложило отпечаток на его восприятие мира. Во всяком случае, его отмеченная наградами проза неизменно пронизана мрачной атмосферой. Он живет с семьей в Донкастере, Англия - подальше от глубоководных районов. Среди его книг - "Кровавая купель" (Blood Crazy), "Требования тьмы" (Darkness Demands), "Она любит монстров" (She Loves Monsters) и удостоенный наград роман "Ночь триффидов" (The Night of the Triffids), продолжающий историю, начатую в классическом произведении Джона Уиндема "День триффидов" (The Day of the Triffids). Последний роман Кларка - "Призрачный монстр" (Ghost Monster), представляет собой мрачную и гротескную историю о том, как жизнь небольшого сообщества превращается в кошмар, когда в него вселяются духи преступников-садистов.

Нил Гейман написал получившие широкое признание книги как для взрослых, так и для детей, обладатель множества престижных наград, включая премии "Хьюго" (Hugo), "Небьюла" (Nebula) и "Ньюбери" (Newbery). Среди его романов - "Никогде" (Neverwhere), "Звездная пыль" (Stardust), "Американские боги" (American Gods), "Коралина" (Coraline), "Сыновья Ананси" (Anansi Boys) и, совсем недавно, "История с кладбищем" (The Graveyard Book). В его сборники входят "Дым и зеркала" (Smoke and Mirrors) и "Хрупкие вещи" (Fragile Things). "Никогде" был экранизирован в телесериале BBC, а романы "Звездная пыль" и "Коралина" были адаптированы в формат полнометражных фильмов. Особого признания достигла многомиллионная серия комиксов "Песочный человек" (The Sandman) для Vertigo/DC Comics. Газета Los Angeles Times назвала ее "величайшей эпопеей в истории комиксов".

Дэйв Маккин - известный иллюстратор, графический дизайнер и кинорежиссер. Он является давним соратником Нила Геймана и работал с ним над многими произведениями, включая "Мистер Панч" (Mr. Punch), "Сигнал к шуму" (Signal to Noise), "Волки в стенах" (The Wolves in the Walls) и "Кладбищенская книга" (The Graveyard Book). Он был автором и художником получившего признание комикса "Клетки" (Cages) и удостоен множества наград за свои иллюстрации, в том числе премии World Fantasy Award за работу над серией комиксов "Песочный человек" (The Sandman). В его фильмографии короткометражки "Неделя до этого" (The Week Before) и "Неон" (Neon), а режиссерский дебют в полнометражном кино состоялся с фильмом "Зеркальная маска" (MirrorMask) для компании Джима Хенсона.

Стив Найлз - один из авторов, сыгравших ключевую роль в возвращении популярности хоррор-комиксов. Успех его серии "30 дней ночи" привел к созданию одноименной экранизации, возглавившей американский прокат. Продюсером выступил Сэм Рэйми, режиссером - Дэвид Слэйд, а Найлз стал соавтором сценария. В настоящее время он сотрудничает с ведущими американскими издательствами комиксов - IDW, DC, Marvel, Image и Dark Horse. Среди его недавних проектов - "Саймон Дарк" (Simon Dark), созданный совместно с художником Скоттом Хэмптоном, и "Бэтмен: Готэм после полуночи" (Batman: Gotham After Midnight), выполненный вместе с художником Келли Джонсом. Найлз неоднократно номинировался на премию Eisner Comic Industry Awards и был удостоен двух премий Spike TV Scream Awards в категориях "Лучший хоррор-комикс" и "Лучшая экранизация комикса". Вместе с соавтором Джеффом Мариоттом он также получил премию Scribe Award 2007 за роман "30 дней ночи: слухи о нежити" (30 Days of Night: Rumors of the Undead). В настоящее время Найлз пишет сценарий для легендарного режиссера Джона Карпентера и студии Dimension по мотивам комикса "Перевернутый камень" (The Upturned Stone), а его графический роман "Уроды из глубинки" (Freaks of the Heartland) находится в разработке для экранизации под руководством Дэвида Гордона Грина. Живет в Лос-Анджелесе.

Первый роман Сары Лэнган, "Хранитель" (The Keeper, HarperCollins, 2006), был отмечен редакцией The New York Times. Второй роман, "Пропавшая" (The Missing, HarperCollins, 2007), удостоен премии Брэма Стокера в категории "лучший роман", вошел в число лучших книг года по версии Publishers Weekly и был номинирован на премию International Horror Guild Award. Обозрение The New York Times Book Review сравнивало Лэнган с Мэри Шелли, превознося ее "скорбную, апокалиптическую интонацию" и "образ общества, гибнущего изнутри, истощенного собственными излишествами". Лэнган опубликовала около дюжины рассказов и несколько эссе. Ее третий роман, "Дверь Одри" (Audrey’s Door), рассказывающий о женщине, поселившейся в доме с паранормальной историей в районе Верхний Вест-Сайд (Нью-Йорк), должен выйти в издательстве HarperCollins в октябре 2009 года. Ее веб-сайт: www.sarahlangan.com.

Николас Винс родился в Германии в 1958 году и живет в Южном Лондоне. Он познакомился с Клайвом Баркером во время учебы в Академии театрального искусства Маунтвью и впоследствии был приглашен на роль сенобита "Щелкунчика" (Chattering Cenobite) в первых двух фильмах "Восставший из ада", а также сыграл Кински в картине "Ночной народ". Для Marvel Винс написал сценарии для комиксов "Восставший из ада" и "Ночной народ", а также к сериям "Warheads" и "Mortigan Goth". Он позировал для работ Джона Болтона и для Дэйва МакКина при работе над графическим романом "Клетки" (Cages). Винс занимал пост председателя Comics Creators Guild. Его серия интервью "Багаж в склепе" (The Luggage in the Crypt) публиковалась в журнале Skeleton Crew, а рассказы - в журнале Fear. Значительная часть сведений о нем на википедии является вымыслом, придуманным его племянником. Его имя определенно не Шон.

Ивонн Наварро живет на юге штата Аризона, где днем работает оперативным сотрудником в историческом Форте-Хуачука (Fort Huachuca). По ночам Ивонн умело распределяет время между приемными собаками - огромными датскими догами, Гоблином и Призраком; мужем, писателем Уэстоном Оксом; отцом; писательской деятельностью; и двумя общительными волнистыми попугайчиками - Эдвиной Аллан По (Edwina Allan Poe) и Бердзиллой (BirdZilla). Ивонн Наварро - автор семи самостоятельных романов. Также она написала ряд новеллизаций по мотивам фильмов, в том числе: "Ультрафиолет" (Ultraviolet), "Электра" (Eletra), "Хеллбой". Кроме того, писательница создала семь романов во вселенной "Баффи - истребительница вампиров" (Buffy the Vampire Slayer). Творчество Ивонн Наварро отмечено престижными наградами, в числе которых премия Брэма Стокера от Ассоциации писателей ужасов, а также ряд других литературных наград. В настоящее время Ивонн работает над новым романом под названием "Высокородный" (Highborn). Посетите ее сайт www.yvonnenavarro.com или http://yvonnenavarro.livejournal.com/.

Марк Моррис стал писателем на полную ставку в 1988 году, благодаря государственной программе поддержки малого бизнеса Enterprise Allowance Scheme; уже год спустя увидел свет его дебютный роман "Подхалимаж" (Toady). С тех пор он опубликовал еще пятнадцать романов, среди которых "Стежок" (Stitch), "Непорочный" (The Immaculate), "Тайна анатомии" (The Secret of Anatomy), "Фиддлбэк" (Fiddleback), "Потоп" (The Deluge), а также четыре книги по вселенной "Доктор Кто" (Doctor Who) и один роман "Бухта мертвых" (Bay of the Dead) - часть спин-оффа "Торчвуд" (Torchwood). Его рассказы, повести, статьи и рецензии публиковались в самых разных антологиях и журналах. Моррис также является редактором получившего широкое признание сборника "Жуткое кино" (Cinema Macabre), включающего пятьдесят эссе о фильмах ужасов от выдающихся деятелей жанра; за эту работу он был удостоен British Fantasy Award в 2007 году. В числе предстоящих работ - повесть "Оно поддерживает" ([It Sustains] издательство Earthling Publications) и новый сборник рассказов "Длинные тени, кошмарный свет" (Long Shadows, Nightmare Light).

Барби Уайльд наиболее известна по роли женщины женщины-сенобита в классике ужасов от Клайва Баркера "Сердце, плененное адом: Восставший из ада 2". Она также выступала в кабаре в Бангкоке; сыграла роботизированную танцовщицу в болливудском блокбастере "Джанбазз" (Janbaaz) и свирепую грабительницу в фильме "Жажда смерти 3" (Death Wish 3). В начале 1980-х Барби выступала на лучших площадках Нью-Йорка, Лондона и Амстердама в составе экспериментальной мимико-танцевальной группы SHOCK, на разогреве у таких артистов, как Гэри Ньюман, Ultravox, Depeche Mode и Adam & the Ants. Будучи телеведущей и сценаристкой, Барби вела программы The American Hot 100 (Skytrax TV), The Morning Show и Supersonic (Music Box), The Small Screen (ITV), Hold Tight (Granada), The Gig (LWT) и Sprockets (Sky). После выхода своего дебютного романа "Комплекс Венеры" (The Venus Complex), повествующим о становлении серийного убийцы, Уайльд работает над новым произведением - эротическим романом о вампирах "Валеска" (Valeska).

Джеффри Дж. Мариотт - удостоенный наград автор более тридцати романов, в том числе хоррор-трилогии о приграничных районах "Пропавшая белая девушка" (Missing White Girl), "Река течет красным" (River Runs Red) и "Холодные черные сердца" (Cold Black Hearts), а также романы "Плита" (The Slab), подростковый цикл "Сезон ведьм" (Witch Season) и другие. Он также работает в сфере комиксов и графических романов. В числе его проектов - графический роман "Зомби-полицейский" (Zombie Cop) и коммерчески успешный комикс "Материалы для президента: Барак Обама" (Presidential Material: Barack Obama). Его продолжительный хоррор-вестерн "Отчаянные" (Desperadoes) был признан лучшим вестерн-комиксом 2007 года по версии журнала True West. Мариотт совладелец специализированного книжного магазина Mysterious Galaxy в Сан-Диего. Проживает на юго-востоке Аризоны, на ранчо Flying M. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите сайт www.jeffmariotte.com.

Нэнси Килпатрик - отмеченная наградами писательница, автор семнадцати романов, около двухсот рассказов, одной документальной книги и составившая девять антологий. Килпатрик пишет преимущественно в жанрах хоррора, мрачного фэнтези, детектива и эротики; в течение последнего года она работала над двумя новыми романами. Ее недавние рассказы публиковались в антологиях Blood Lite (Pocket Books), Bits of the Dead (Coscom Entertainment), The Living Dead (Night Shade Books) и Traps (DarkHart Press). Новые произведения автора готовятся к публикации в сборниках Darkness on the Edge (PS Publishing), The Moonstone Book of Zombies, The Moonstone Book of Vampires, Monsters Noir и Don Juan. Она только что завершила совместное редактирование с Дэвидом Морреллом сборника Tesseracts 13, посвященного исключительно хоррору и мрачному фэнтези. Она собирается редактировать свою десятую антологию, на этот раз посвященную вампирской тематике и пока еще без названия. С последними работами Нэнси можно ознакомиться на ее сайте: www.nancykilpatrick.com.

Гэри А. Бронбек - автор получившего признание цикла "Кедровый холм" (Cedar Hill), в который входят романы "В безмолвных могилах" (In Silent Graves), "Хранители" (Keepers), "Мистер Хэндс" (Mr. Hands), "Блюз блудного сына" (Prodigal Blues), "Округ гробов" (Coffin County) и готовящийся к выходу "Дальние темные поля" (Far Dark Fields). Большинство рассказов, входящих в этот цикл, собрано в книгах "Кладбищенский народ" (Graveyard People), "Домой до темноты" (Home Before Dark) и готовящемся сборнике "Карнавал внутри" (The Carnival Within), изданных Earthling Publications, а также в сборниках "Неизвестные пункты назначения" (Destinations Unknown) и "Оставленные вещи" (Things Left Behind). Произведения Бронбека были удостоены пяти премий Брэма Стокера, трех премий Shocklines "Shocker", премии Международной гильдии ужасов, премии Black Quill от журнала Dark Scribe и номинацией на World Fantasy Award. Он живет в постоянной опаске перед своими пятью любимыми котами, которые без колебаний пустят ему кровь, если их вовремя не покормить. Для получения более подробной информации о Гэри и его творчестве, пожалуйста, посетите его веб-сайт: www.garybraunbeck.com.

Люси А. Снайдер - автор книг "Искры и тени" (Sparks and Shadows), "Установка Linux на мертвого барсука" (Installing Linux on a Dead Badger) и готовящегося к выходу романа издательства Del Rey "Зачарованная" (Spellbent). Ее произведения публиковались в журналах и антологиях Strange Horizons, Farthing, Masques V, Doctor Who Short Trips: Destination Prague, Chiaroscuro, GUD и Lady Churchill’s Rosebud Wristlet. Также ее интервью с Клайвом Баркером вошло в сборник Writers’ Workshop of Horror издательства Woodland Press. В настоящее время Снайдер живет в Уортингтоне, штат Огайо, вместе с мужем и соавтором Гэри А. Бронбеком. Узнать больше о ней и ее книгах можно на сайте www.lucysnyder.com.

Чез Бренчли зарабатывает на жизнь писательством с восемнадцати лет. Он автор девяти триллеров, последний из которых - "Убежище" (Shelter), и двух крупных фэнтезийных серий: "Книги Чужеземья" (The Books of Outremer), основано на мире крестовых походов, и "Продажа воды у реки" (Selling Water by the River), действие разворачивается в альтернативном османском Стамбуле. Лауреат Британской премии в области фэнтези (British Fantasy Award), Бренчли также опубликовал три книги для детей и более пятисот рассказов в различных жанрах. Результатом его работы в качестве штатного писателя по криминальной прозе в рамках проекта St Peter’s Riverside Sculpture Project в Сандерленде привела к созданию сборника "Кровавые воды" (Blood Waters). Бренчли - отмеченный наградами бывший поэт и недавно был приглашенным писателем в Университете Нортумбрии, где также преподавал магистерскую программу по писательскому мастерству. Ряд его произведений вызвал интерес у кинематографистов и телевидения. В 2000 году он был удостоен звания "Писатель года Северной Англии". В настоящее время живет в Ньюкасле-апон-Тайн вместе с двумя вечно ссорящимися котами и знаменитым плюшевым медведем.

Даг Брэдли, пожалуй, наиболее известен по роли Пинхеда в серии фильмов "Восставший из ада". Помимо участия в этой франшизе, Даг Брэдли снялся в следующих проектах: "Ночной народ" - фильм Клайва Баркера, "Язык‑убийца" (The Killer Tongue) - картина, где он сыграл вместе со своим другом Робертом Инглундом (Robert Englund), известным по роли Фредди Крюгера в серии "Кошмар на улице Вязов" (A Nightmare on Elm Street), и в двух короткометражках-ужастиках "На краю" (On Edge) и "Красные линии" (Red Lines) - оба проекта отмечены наградами. Среди других выступлений в кино и на телевидении - участие в сериале "Инспектор Морс" (Inspector Morse) и фильмы "Пророчество 4: Восстание" (The Prophecy: Uprising) и "Услуги преисподней стоят дорого" (Pumpkinhead: Ashes to Ashes). В театре Даг Брэдли выступает с моноспектаклем "Вечер со смертью" (An Evening With Death). Актер проявил себя и как писатель - он автор увлекательной и проницательной книги "За маской актера ужасов" (Behind the Mask of the Horror Actor). В настоящее время Брэдли является участником творческого объединения Renegade Arts. В рамках этого сотрудничества была запущена серия аудио- и видеовыступлений "Леденящие душу истории Дага Брэдли" (Doug Bradley’s Spine Chillers). В 2008 году актер выступил как исполнитель и режиссер аудиовизуальной постановки по рассказу Говарда Филлипса Лавкрафта "Посторонний" (The Outsider); проект получил признание и был отмечен наградами, сейчас также работает над адаптацией "Сердца-обличителя" (The Tell-Tale Heart) Эдгара Аллана По, и над серией аудиокниг в жанре хоррора.

Пол Кейн занимается профессиональным писательством уже двенадцать лет. Его жанровые статьи публиковались в ведущих профильных изданиях, включая "Темная сторона" (The Dark Side), "Фангория" (Fangoria), SFX и "Улица Морг" (Rue Morgue). Первая научно‑популярная книга Кейна - "Восставший из ада: фильмы и их наследие" - получила признание критиков. Рассказы писателя выходили во множестве журналов и антологий по обе стороны Атлантики, а также транслировались на BBC Radio 2. Среди авторских сборников "Один (Во тьме)" (Alone [In the Dark]), "Прикосновение к пламени" (Touching the Flame), "Забавные кости" (FunnyBones) и "Периферийные видения" (Peripheral Visions). Повесть "Признаки жизни" (Signs of Life) вошла в шорт‑лист премии British Fantasy Awards (2006 г.). Другие значимые произведения: "Состояние Лазаря" (The Lazarus Condition) и "Красный" (RED). Первый массовый роман Кейна - "Наконечник стрелы" (Arrowhead) - постапокалиптическая интерпретация мифа о Робин Гуде, опубликованная издательством "Абаддон" (Abaddon). Продолжение, "Сломанная стрела" (Broken Arrow), вышло недавно. В качестве редактора специальных публикаций Британского общества фэнтези Пол Кейн сотрудничал с такими авторами, как: Брайан Олдисс, Рэмси Кэмпбелл, Роберт Сильверберг и многими другими. В 2008 году рассказ Кейна о зомби "Время мертвых" (Dead Time) лег в основу эпизода "Новый Год" (New Year's Day) телесериала "Воплощение страха" от Lionsgate/NBC. Сценарий к эпизоду написал Стив Найлз, а режиссером выступил Даррен Линн Боусман, известный по фильмам "Пила 2–4" (SAW II–IV). Веб-сайт Пола можно найти по адресу www.shadow-writer.co.uk. В настоящее время он проживает в Дербишире (Великобритания) с женой - писательницей Мари О'Риганн (Marie O’Regan), семьей и черной кошкой по кличке Мина.

Короткая история Нила Геймана, поданная Дэйву Маккину.

Vestimenti - от лат. vestimentum - "одежда", "облачение", "покров".

Микки Руни (при рождении Нинниан Джозеф Юл-младший; другой псевдоним Микки Магуайр; 23 сентября 1920 - 6 апреля 2014) - американский актер. За свою почти девятидесятилетнюю карьеру снялся более чем в 300 фильмах и был одной из последних сохранившихся звезд эпохи немого кино. С 1939 по 1941 год он был самым кассовым актером и одним из самых высокооплачиваемых актеров той эпохи.

На пике своей карьеры в возрасте от 15 до 25 лет он снялся в 43 фильмах и был одним из самых успешных актеров "Метро-Голдвин-Майер". Будучи разносторонним актером, он стал знаменитым характерным актером в конце своей карьеры. Он получил премию "Золотой глобус" в 1982 году и премию "Эмми" в том же году за главную роль в телефильме "Билл" и был удостоен почетной премии "Оскар" в 1982 году.

Меморабилия - собрание предметов, связанных с каким-нибудь известным лицом или событием. Теоретически, это может быть все то, чем пользовался человек на протяжении своей карьеры, и то, что было выпущено в его честь, например: автографы, почтовые марки с его изображением, различные предметы а также документальные фильмы, радиопередачи и.т.д.

Киномеморабилия, соответственно, - собирание памятных вещей связанных с киноиндустрией.

Рин Тин Тин или Рин-Тин-Тин (10 сентября 1918 - 10 августа 1932) - кобель немецкой овчарки, родившийся во Флире, Франция, который стал международной звездой кино. Его спас с поля боя Первой мировой войны американский солдат Ли Дункан, который дал ему кличку Ринти. Дункан дрессировал Рин Тин Тина и нашел для него работу в немом кино. Рин Тин Тин сразу же добился кассового успеха и снялся в 27 голливудских фильмах, завоевав всемирную известность. Наряду с более ранней кинологической звездой Strongheart, Рин Тин Тин был ответственен за значительное увеличение популярности немецких овчарок в качестве домашних питомцев.

Дороти Дэндридж (англ. Dorothy Dandridge, 9 ноября 1922 - 8 сентября 1965) - американская актриса и певица. Первая афроамериканка, номинированная на премию "Оскар" за лучшую женскую роль (1955).

Ава Лавиния Гарднер (англ. Ava Lavinia Gardner; 24 декабря 1922 - 25 января 1990) - американская актриса кино и телевидения, певица. Одна из ярчайших звезд Голливуда 1940-х и 1950-х годов. Номинировалась на премию "Оскар". Занимает 25-е место в списке величайших кинозвезд в истории Голливуда. Обладательницу "лица ангела и тела богини" часто называли одной из самых красивых актрис XX века.

Докодексовый Голливуд - период в американской киноиндустрии между появлением звукового кино в конце 1920-х годов и введением в действие кинопроизводственного кодекса (или кодекса Хейса).

Хотя кодекс был принят в 1930 году, до 1 июля 1934 года его соблюдение было необязательным. Большинство режиссеров во время съемок не принимали его во внимание. Прокат фильмов в 1930–1934 гг. ограничивал не столько сам кодекс, сколько законы отдельных штатов, закулисные переговоры с ревнителями общественной нравственности и общественное мнение.

Фильмы конца 1920-х - начала 1930-х годов могли содержать все то, что стало немыслимым после 1934 года, - откровенные эротические намеки, межрасовые и однополые связи, ненормативную лексику, незаконное употребление наркотиков, промискуитет, проституцию, супружеские измены, упоминания об абортах и жесткие сцены насилия.

Начиная с конца 1933 года и в течение первой половины 1934 года американские католики организовали кампанию против показа в кино того, что им представлялось аморальным. Вкупе с правительственной цензурой это привело к тому, что любому фильму, который комиссия посчитает безнравственным, могли отказать в прокате в крупных кинотеатрах страны. Ужесточение требований к фильмам совпало с началом золотого века Голливуда, который продлился до 1950-х годов.

Вина Фэй Рэй (15 сентября 1907 - 8 августа 2004) - канадско-американская актриса, наиболее известная по роли Энн Дэрроу в фильме "Кинг-Конг" 1933 года. За свою почти шестидесятилетнюю актерскую карьеру Рэй получила международное признание как актриса фильмов ужасов. Ее называли одной из первых "королев крика".

Фред Астер и Джинджер Роджерс - легендарный голливудский дуэт, который снялся вместе в 10 фильмах и оказал огромное влияние на танцевальные направления в будущем.

Лон Че́йни (англ. Lon Chaney, Sr., имя при рождении - Леони́дас Фрэнк Че́йни, англ. Leonidas Frank Chaney; 1 апреля 1883 - 26 августа 1930) - американский актер, режиссер, сценарист и гример немого кино. Он считается одним из самых сильных и разноплановых актеров раннего кинематографа. Прославился способностью до неузнаваемости изменять свою внешность, благодаря чему получил прозвище "Человек с тысячей лиц". Наибольшую известность Чейни принесли фильмы "Горбун из Нотр-Дама" (1923), "Призрак оперы" (1925) - который и упоминается в рассказе - и "Лондон после полуночи" (1927).

Техниколор (англ. Technicolor) - технология получения цветного кинематографического или фотографического изображения, изобретенная в 1917 году Гербертом Калмусом и Дэниэлом Комстоком. Ранний виражный процесс заключался в тонировании черно-белых диапозитивов в красный и зеленый цвета с их последующим склеиванием, что позволяло получить цветное изображение. В дальнейшем эта примитивная техника трансформировалась в одну из наиболее совершенных технологий цветного кинематографа, позволяющую получать отличную цветопередачу фильмокопий из устойчивых к выцветанию красителей.

"Топкапы" - американский цветной фильм-ограбление 1964 года, снятый компанией Filmways Pictures. Фильм получил премию "Оскар" в 1965 году, а Питер Устинов получил награду за лучшую мужскую роль второго плана, ставшую для него второй за четыре года.

Лобби-карты - это одна из разновидностей рекламных плакатов, которые широко использовались в киноиндустрии в прошлом веке. Сегодня практически в каждом кинотеатре можно взять флаеры или буклеты и узнать из них о кинокартинах, которые вышли на экраны. Но раньше, когда печатная продукция была куда более дорогим удовольствием, чем сейчас, функцию заманить зрителя на фильм выполняли лобби-карты. Рекламные отделы киностудий рассылали их в кинотеатры, там их вывешивали в фойе, и люди, ожидающие сеанса, могли познакомиться с новинками кино.

В чем отличие лобби-карт от обыкновенного постера? Они меньше по размеру и каждая из них показывает ту или иную сцену из фильма. Обычно лобби-карты выпускались наборами по 8 штук (хотя это количество могло варьироваться: бывают наборы и из 6, и из 12 изображений).

Сегодня лобби-карты - лакомая добыча коллекционеров-киноманов. Ими активно торгуют на интернет-аукционе E-Bay, стоимость за набор таких рекламных картинок порой может достигать тысячи долларов.

"Город мертвых" (англ. The City of the Dead или Horror Hotel - прокатное название в США) - английский (но снятый в США) фильм ужасов 1960 года.

"Горго" (англ. Gorgo) - британский цветной художественный фантастический фильм 1961 года, снятый Эженом Лурье. Фильм был создан как ответ на серию фильмов о монстре Годзилла, снятых в Японии. Это один из первых цветных фильмов о гигантских чудовищах. В США прокатную версию фильма распространяла кинокомпания Metro-Goldwyn-Mayer. В СССР и России фильм не выходил в кинотеатральном прокате, и его не выпускали на лицензионных VHS и DVD.

Жорж Франжю́ (фр. Georges Franju; французский кинорежиссер, киноархивист, один из основателей Французской синематеки.

Прославился документальными фильмами "Кровь животных" (1949) и "Дом инвалидов" (1951), где сцены крайней жестокости и уродства были показаны с ледяным бесстрастием. Ту же интонацию он перенес в свой первый игровой фильм "Головой об стену" (1958). Снимал также "черные" фильмы, близкие к фильмам ужасов, и научно фантастические ленты.

"Хасан" ("История Хасана из Багдада и о том, как он отправился в Самарканд за золотом") - пятиактная пьеса в прозе с поэтическими вставками за авторством Джеймса Элроя Флекера - британского писателя, драматурга и поэта.

Театр Этель Бэрримор - бродвейский театр, расположенный в районе Мидтаун Манхэттена в Нью-Йорке.

Театр, созданный по заказу организации Шуберта, был спроектирован архитектором Гербертом Дж. Краппом и открыт для публики 20 декабря 1928 года. На протяжении всей своей истории в театре проходили премьеры очень успешных и важных драм. На сцене Театра Этель Бэрримор выступало огромное количество мировых звезд.

"Лондон после полуночи" (оригинальное рабочее название: "Гипнотизер") - утраченный американский немой детективный фильм ужасов 1927 года, снятый и спродюсированный Тодом Браунингом с Лоном Чейни в главной роли, а также Марселин Дэй, Конрадом Нагелем, Генри Б. Уолтхоллом и Полли Моран. Фильм распространялся компанией Metro-Goldwyn-Mayer. Сценарий написал Вальдемар Янг по мотивам рассказа Браунинга "Гипнотизер". Оператором был Меррит Б. Герстад, а декорации разработали Седрик Гиббонс и Арнольд Гиллеспи. Гарри Шаррок был помощником режиссера. Производство фильма обошлось в 151 666,14 долларов. Фильм собрал в прокате 1 004 000 долларов. В последней сцене фильма можно увидеть, как чемодан с гримом Чейни стоит на столе. Это единственный раз, когда он появился в фильме.

В 1935 году Браунинг переснял фильм в формате звукового кино под названием "Знак вампира" с Белой Лугоши в главной роли.

Последняя известная копия фильма была уничтожена во время пожара в хранилище MGM в 1965 году, что сделало его одним из самых востребованных утраченных немых фильмов. В 2002 году Turner Classic Movies показал восстановленную версию, созданную Риком Шмидлином с использованием оригинального сценария и многочисленных кадров из фильма для воссоздания оригинального сюжета.

Turner Classic Movies (также сокр. TCM, Ти-си-э́м) - круглосуточный телеканал, показывающий старые фильмы.

Майлар (англ. Mylar; также BoPET (Biaxially-oriented polyethylene terephthalate), Melinex, Hostaphan) - торговая марка компании DuPont для пленки на основе синтетического полиэфирного волокна (полиэтилентерефталата, в России называемого лавсан).

Майлар создан компанией DuPont в начале 1950-х. В 1960-х материал вытесняет целлофан благодаря механической прочности и теплостойкости. Уникальные характеристики майлара открыли ему дорогу в сферу магнитных аудио и видеоносителей, конденсаторной диэлектрики, упаковочных технологий и изготовления электролитических батарей и электронных плат.

Материал допущен для контакта с пищевыми продуктами, является свето-, водо- и воздухонепроницаемым материалом, что делает его чрезвычайно эффективным для упаковки и длительного хранения продуктов.

Также используется для изготовления изотермических "спасательных" покрывал.

Муу-муу (гав. muʻumuʻu) - одежда гавайского происхождения свободного покроя, свисающая с плеч.

Molson - канадская пивоваренная компания в 2005 году, после слияния с североамериканской компании Coors, получила название Molson - Coors (полное название Molson Coors Beverage Company). По объемам производства пива компания занимает седьмое место в мире.

Лорел и Харди - Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) - британо-американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер - полным. Их совместная работа началась в 1927 году, поначалу они снимались в немых, а затем в звуковых фильмах. В общей сложности ими снято более 200 короткометражных и полнометражных фильмов, повышенный интерес к которым снова появился в 70-х годах,

Monogram Pictures Corporation - американская киностудия, которая в период с 1931 по 1953 год выпускала в основном малобюджетные фильмы. Не имея финансовых ресурсов для создания роскошных декораций, высокого уровня производства и привлечения звезд, как более крупные студии, Monogram стремилась привлечь зрителей обещанием экшена и приключений.

В эпоху немого и раннего звукового кино (1920–1940-е) фильмы записывались на физические катушки (reels) с пленкой. Одна катушка содержала около 10–15 минут материала. Фильм из шести катушек, то есть продолжительностью 60–90 минут. Это был стандартный формат полнометражных фильмов того времени.

Технология физического нанесения чернил на пленку для создания эффекта затемнения, который мог "двигаться" (travel) по кадру (например, от краев к центру или в определенном направлении).

Целью этого эффекта являлась маскировка нежелательных объектов или дефектов съемки; создание переходов между сценами; акцентирование внимания на части изображения (например, затемнение фона вокруг главного героя). В нашем случае - затемнение белков глаз "кукольных" монстров.

Анжелинос - житель Лос-Анджелеса.

Кеннет Энгер (при рождении Кеннет Уилбур Энглмайер, 3 февраля 1927 - 11 мая 2023) был американским андеграундным режиссером-экспериментатором, актером и писателем. Начиная с 1937 года он работал исключительно над короткометражными фильмами и снял почти 40 работ, девять из которых были объединены в цикл "Волшебный фонарь". Фильмы Анже объединяют сюрреализм с гомоэротизмом и оккультизмом и были описаны как содержащие "элементы эротики, документалистики, психологической драмы и зрелища". Его называли "одним из первых американских режиссеров-геев", выпустивших несколько фильмов до того, как гомосексуальность была легализована в США. Энджер также исследовал оккультные темы во многих своих фильмах; он был очарован английским оккультистом Алистером Кроули и приверженцем Телемы, религии, основанной Кроули.

Анто́н Ша́ндор Лаве́й (англ. Anton Szandor LaVey), при рождении Го́вард Стэ́нтон Ле́ви (англ. Howard Stanton Levey; 11 апреля 1930, - 29 октября 1997) - американский оккультист, сатанист, основатель и верховный жрец Церкви Сатаны, автор Сатанинской библии, известный как создатель авторского варианта сатанизма, один из "видных идеологов оккультизма и сатанизма". Лавей был одной из ключевых фигур, оказавших влияние на современный оккультизм и ставший популяризатором сатанизма в XX веке.

La-Z-Boy Inc. (произносится как "лейз-бой") - американский производитель мебели.

Транспортный узел скоростного городского транспорта между вокзалом Виктория в Манчестере и Северным кварталом в центре Манчестера, Англия, который включает в себя остановку Metrolink и автобусную станцию.

Арли (Arley) населенный пункт в графстве Чешир, недалеко от Манчестера.

"Vein man. Vain man" - игра слов: vein ("вена") указывает на способ убийства, vain ("тщеславный") - на характер преступника.

Whalley Range - жилой район к юго‑западу от центра Манчестера. Известен красивыми викторианскими домами и зелеными парками, такими как Alexandra Park.

Denton - город к востоку от Манчестера, входит в метрополитенское графство Траффорд.

Томас‑стрит (Thomas Street) - улица в Манчестере с книжными магазинами, в т. ч. "Blackwell's" и "Waterstones".

Gravier (фр. "гравий", "мелкий камень") - французская фамилия детектива созвучна с английским grave (сущ. "могила", прил. "серьезный").

Бертон-Роуд (Burton Road) - улица в районе Дидсбери (Didsbury), Манчестер, известна своими уютными кафе, ресторанами и магазинами.

(café au porridge) - ироничная пародия на модные кофейные названия французского происхождения (например, café au lait - "кофе с молоком"). Персонаж высмеивает абсурдность новомодных наименований, соединяя изысканную французскую форму с нелепым бытовым компонентом (porridge - "овсяная каша")

Суонси (Swansea) - город в Уэльсе, на побережье.

MMU (Manchester Metropolitan University) - Городской университет Манчестера.

Архаичное местоимение второго лица единственного числа "ты" (thou) в современном английском языке практически не употребляется. Оно было характерно для среднеанглийского и раннего новоанглийского периодов и использовалось при обращении к одному человеку, тогда как "вы" (you) первоначально выполняло функции вежливого или множественного местоимения. Со временем thou и его формы (thee, thy, thine) вышли из активного употребления, а "вы" стало универсальным для всех коммуникативных ситуаций. Противопоставление отражало степень близости: thou - неформальный или интимный контекст, you - более формальный и уважительный. Это постепенное переключение отражает изменения в социальных нормах и языке.

В настоящее время thou сохраняется главным образом в поэтической речи, художественной литературе и религиозных текстах (например, в Библии в переводе короля Якова), придавая речи архаическое, стилистически маркированное звучание и ассоциируясь с культурно-историческими и романтизированными образами, что также ограничивает его применение в современном языке.

"Thou art all ice. Thy kindness freezes" - цитата из Шекспира "Ричард III", подчеркивает холодность персонажа данной пьесы.

Heaton Moor - престижный район на юге Манчестера, известный респектабельными домами и спокойной атмосферой, известный викторианской архитектурой и зелеными зонами.

Interpol и Editors - британские рок‑группы в жанре пост‑панк, известны мрачной атмосферой в музыке.

Черпают вдохновение из музыки 1980-х годов, включая таких исполнителей, как Joy Division и The Cure. Это влияние заметно в их аранжировках и вокальных стилях.

Personal columns of listings magazines - разделы в журналах. Где люди размещают объявления о знакомствах, описывая свои чувства, интересы и иногда внешний вид. Эти объявления часто наполнены романтическими или ностальгическими описаниями, которые могут привлечь внимание потенциальных партнеров.

MEN Arena (ныне AO Arena) - крупная концертная арена в центре Манчестера.

Arndale Centre - крупный торговый центр в центре Манчестера (открыт в 1975 г., реконструирован в 1996 г.), площадь около 120 000 м², свыше 210 магазинов; ежегодная посещаемость - около 41 млн человек.

"Graveyard shift" (кладбищенская смена) - данная идиома используется для обозначения работы или деятельности, осуществляемой ночью или ранним утром, то есть это период работы, например на фабрике, который начинается поздно вечером и заканчивается рано утром.

В оригинале SoCs (Scenes of Crime) - места преступления (полицейский термин).

Greater Manchester - графство на северо‑западе Англии, включает Манчестер и окрестности.

Строки принадлежат китайскому философу Лао-цзы. Фраза иллюстрирует идею, что большие изменения требуют времени и последовательных усилий, а не происходят мгновенно.

В оригинале шесть футов четыре дюйма (193 см.) 6 футов - это около 183 см, а 4 дюйма - это примерно 10 см.

Balloon Street - улица в центре Манчестера, рядом с Пикадилли Гарденс.

Victoria train station - главная железнодорожная станция в Манчестере, открыта в 1844 г.

Фраза anything you say "все, что вы скажете" стандартная фраза при задержании (аналог "вы имеете право хранить молчание").

Франц Кафка (1883–1924) - писатель, автор "Процесса" и "Замка", известен темами отчуждения и абсурда.

"Превращение" - рассказ Кафки о человеке, превратившемся в насекомое.

Эдвард Эстлин Каммингс (1894–1962) - американский поэт, экспериментировал с формой и пунктуацией.

Gore-Tex - это бренд, известный своими материалами для водонепроницаемой и дышащей обуви.

"Alcopops" - сладкие слабоалкогольные напитки с фруктовыми вкусами, популярные среди молодежи.

Пачули - ароматическое масло с землистым запахом, часто используется в парфюмерии.

Нубук - мягкая бархатистая кожа, используется для обуви и аксессуаров.

pagoda - здесь: высокая, многослойная прическа в стиле 1960‑х, по форме напоминающая многоярусную архитектурную форму азиатской храмовой башни (пагоды). Распространенный образ в английской прозе.

Термин для обозначения женщины, играющей доминирующую роль в BDSM‑отношениях.

Диплоэ (лат. diploë, букв. "двойной") - медицинский термин из анатомии, обозначающий губчатое (спонгиозное) костное вещество, расположенное между наружной и внутренней компактными пластинками костей свода черепа. Выполняет амортизирующую функцию, снижая риск переломов при ударах.

Светоний (Гай Светоний Транквилл, около 70 г. н. э. - после 122 г. н. э.) - римский историк и биограф, личный секретарь императора Адриана. Прославился благодаря сборнику биографий "Жизнь двенадцати цезарей", где описал не только исторические события, но и бытовые детали, анекдоты и привычки правителей - от Юлия Цезаря до Домициана. Его стиль отличался беспристрастностью (sine ira et studio) и вниманием к ярким чертам личности, что сделало его работы важным источником для изучения римской элиты.

De Vita Caesarum ("Жизнь двенадцати цезарей") - оригинальное латинское название произведения Светония. В нем автор систематизировал сведения о двенадцати римских правителях, включая знаменитые эпизоды: конь Калигулы, актерские упражнения Нерона, фразу Веспасиана "деньги не пахнут" и слова Тита "друзья, я потерял день". Труд сочетает документальность с художественной выразительностью, оставаясь популярным и в наши дни - его данные часто цитируются в исторических исследованиях и используются в киносценариях о Древнем Риме.

Комедийные пьесы Аристофана - произведения древнегреческого драматурга, жившего в V–IV веках до н. э. Его комедии, такие как "Лягушки", "Облака" и "Птицы", отличаются острым сатирическим стилем и критикой политической и социальной жизни Афин, а также содержат элементы фольклора и мифологии. Аристофан считается одним из величайших комедиографов древности.

"The City of Dreaming Spires" относится к Оксфорду и описывает его архитектурные особенности, в частности, множество красивых шпилей и башен университетских зданий. Этот термин был популяризирован поэтом Мэтью Арнольдом в его стихотворении "Thyrsis", написанном в 1866 году.

Оксфорд действительно славится своими великолепными готическими и неоготическими зданиями, которые создают впечатление мечтательного и вдохновляющего места. Фраза также подчеркивает атмосферу интеллекта и творчества, которая царит в этом городе, где студенты и ученые занимаются философией, наукой и искусством.

Фамилия "Черч" - Церковь (Church англ.)

Брауни - домашние духи в мифологии Шотландии и северной Англии, небольшие человечки ростом около 90 сантиметров, схожи с маленькими эльфами с коричневыми нечесаными волосами и ярко-голубыми глазами (из-за коричневого цвета волос их и называют "брауни").

Судоку (от яп. 数独, судоку) - это логическая числовая головоломка. Несмотря на японское название, корни головоломки уходят глубже: В XVIII веке швейцарский математик Леонард Эйлер разработал концепцию "латинского квадрата" - основы для будущих числовых головоломок. В 1979 году в США в журнале Dell Puzzle Magazine появилась головоломка Number Place ("Место числа") - прототип современного судоку. В 1986 году японская компания Nikoli начала регулярно публиковать такие головоломки под названием "судоку". С японского это можно перевести как "числа ограничены одним экземпляром" или "одинокие цифры". В 1990‑х годах судоку стали набирать мировую популярность и вошли в состав многих газет и журналов.

Танграм (кит. 七巧板, qī qiǎo bǎn, букв. "семь дощечек мастерства") - это старинная китайская головоломка, состоящая из семи плоских геометрических фигур, которые складываются для получения более сложных силуэтов. Происхождение танграма связано с древней китайской мебелью "яньцзиту" (燕几圖) времен династии Сун. Со временем она трансформировалась в набор деревянных фигурок для игры. Первое печатное упоминание - в китайской книге 1813 года (правление императора Цзяцина). В начале XIX века головоломка попала в Америку и Европу на торговых судах. Термин "танграм" ввел в употребление Томас Хилл (будущий президент Гарвардского университета) в 1848 году в брошюре "Головоломки для обучения геометрии". Льюис Кэрролл был энтузиастом танграма и хранил китайскую книгу с 323 задачами. У Наполеона во время изгнания на остров Святой Елены был набор для танграма. Сэмюэл Лойд в 1903 году выпустил "Восьмую книгу Тан" с вымышленной историей танграма (якобы изобретен 4 000 лет назад божеством по имени Тан) и 700 задачами, часть из которых неразрешимы.

Ханойская башня - это математическая головоломка, которая состоит из трех стержней и набора дисков разного диаметра. Диски нанизаны на один из стержней в виде пирамиды: самый большой диск внизу, каждый следующий - меньше предыдущего. Цель головоломки - переместить всю пирамиду с начального стержня на один из двух других стержней. Головоломку придумал французский математик Эдуард Люка (Édouard Lucas) в 1883 году. Он представил ее как игру под псевдонимом N. Claus (de Siam) - анаграммой собственной фамилии (Lucas d’Amiens). С игрой связана легенда: В храме Брахмы в Бенаресе (Индия) есть три алмазных стержня. При сотворении мира Брахма нанизал на один стержень 64 золотых диска в форме пирамиды. Жрецы храма день и ночь переносят диски с одного стержня на другой по правилам головоломки. Когда все диски будут перемещены на третий стержень, наступит конец света.

У слова Takegaki (竹垣, такегаки) есть два основных значения - прямое (историческое/культурное) и переносное (игровой термин). В японском языке Takegaki буквально означает "бамбуковая изгородь" (take - бамбук, gaki - изгородь, ограда). Это традиционный элемент японских садов и усадеб. Переносное значение: головоломка Takegaki (Slitherlink)

N‑puzzle - это скользящая головоломка, состоящая из сетки с пронумерованными квадратами (плитками) и одним пустым местом. Цель - упорядочить плитки в определенном порядке, перемещая их по одной в свободное пространство.

zebra puzzle - это классическая логическая задача на дедукцию. На русском ее называют "Головоломка о зебре" или "Загадка Эйнштейна". Суть - установить соответствие между пятью домами и их обитателями по ряду подсказок, ответив на вопросы о том, "кто пьет воду" и "у кого живет зебра". Нет доказательств, что головоломку придумал Эйнштейн или Льюис Кэрролл (как иногда утверждают). Впервые задача была опубликована в журнале Life International 17 декабря 1962 года. Парадокс авторства: в условии упоминаются марки сигарет (например, Kool), которых не существовало во времена детства Эйнштейна.

Moku‑Zougan (яп. 木象嵌) - японская техника инкрустации по дереву, в которой узоры создаются путем врезки контрастных пород дерева или других материалов в основу. В данном случае речь идет о шкатулке‑головоломке, выполненной с применением этой техники.

BlackBerry - линейка смартфонов канадской компании Research In Motion (RIM), получившая широкую популярность в 2000‑х - начале 2010‑х гг., известный физической QWERTY‑клавиатурой и акцентом на корпоративную безопасность. Пик популярности пришелся на 2009 год - занимал около 20 % мирового рынка смартфонов и считался стандартом для бизнес‑пользователей. С появлением iPhone (2007) и устройств на Android позиции бренда начали снижаться.

National Public Radio (NPR, Национальное Общественное Радио) - некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 1000 радиостанций США.

Имеется ввиду Джек Бауэр - главный герой сериала "24 часа", который регулярно спасает мир имея на это именно это ограниченное время.

Дейл и Флэш Гордон - персонажи одноименного культового фильма в жанре китчевой фантастики. В фильме герои борются с угрозой уничтожения Земли, и, судя по контексту, автор гиперболизировал временные рамки для шутки (в оригинальном сюжете сроки не столь конкретны.

В данном контексте термин wash (характерный для американского юго-запада) не следует понимать буквально как "мытье" и т. п. Он обозначает пересохшее русло реки или овраг, по которому вода течет лишь во время дождей. Большую часть времени это сухая песчаная или каменистая ложбина, способная в сезон дождей быстро наполняться водой.

Орайби (Oraibi) - деревня племени хопи в Аризоне, также известная как Старый Орайби или Орайви.

Пуэбло - традиционные поселения коренных народов юго‑запада США (Нью‑Мексико, Аризона), многоуровневые дома из самана; также общее название группы народов региона (хопи, зуни и др.).

Honaw - "медведь" на языке хопи; в культуре племени символизирует силу и мудрость.

Саман (адобе) - строительный материал из глины, песка и соломы, высушенный на солнце; широко используется в засушливых регионах.

Кива - подземное или полуподземное церемониальное помещение у народов пуэбло. Сипапу - ритуальное отверстие в полу кивы, символизирующее портал появления предков.

Сойукнанг (Сойукнан) - божество огня и разрушения в мифологии навахо.

Токпела (Первый Мир) - в мифологии навахо первый из миров, где жили их предки; был разрушен перед переходом в следующий мир.

Качина (кочина) - дух природы (дождя, урожая и т. д.) в культуре хопи и пуэбло; участвует в ритуалах, изображается в танцах и куклах.

Креозот (Larrea tridentata) - кустарник пустынь юго‑запада США и Мексики, с характерным запахом после дождя; используется в традиционной медицине.

Качина (англ. kachina, хопи katsina) - духи в верованиях народов пуэбло (в частности, хопи), связанные с природными силами, предками и явлениями мира. Считается, что они воздействуют на дождь, урожай и благополучие общины. Во время ритуалов мужчины надевают маски и наносят особую роспись, воплощая качина в танцах и церемониях.

Косарес (Кошарес) - участники ритуальных танцев у хопи: символизируют баланс серьезного и легкого, передают традиции молодежи.

Опунция (Opuntia) - род кактусов (около 300 видов), распространен в Америке; возделывается ради плодов и как живая изгородь.

Цилиндропунция (Cylindropuntia), чолья - род пустынных кактусов США и Мексики (местное название - чолья).

Piki - тонкий хлеб из кукурузной муки у хопи, готовится на горячих камнях; используется в ритуалах.

Гранд-Титон (англ. Grand Teton National Park) - национальный парк в США, на северо-западе штата Вайоминг. Имеет площадь около 130 000 га и включает большую часть горного хребта Титон и северную часть долины Джексон-Хоул. Гранд-Титон расположен всего в 16 км к югу от национального парка Йеллоустон. Два парка соединены территорией, известной как Мемориальная аллея им. Джона Дэвисона Рокфеллера, которая также управляется администрацией парка Гранд-Титон. Территории обоих национальных парков, а также примыкающие к ним национальные леса и прочие природоохранные зоны образуют экосистему Большой Йеллоустон с площадью около 7 300 000 га, которая является одной из крупнейших сохранившихся экосистем в мире, расположенных в средних широтах.

Сэмюэл Батлер (Samuel Butler, 4 декабря 1835 - 18 июня 1902) - английский писатель, художник, переводчик и мыслитель, один из классиков викторианской литературы.

Этот фрагмент в квадратных скобках следует опустить, если кроссворд будет выполнен полноценно. Прим. автора.

Лапин (от фр. lapin [лапɛ̃]) - французское слово со значением "кролик". Вордсворт добавляет это слово в расчете на то, что анаграмма может включать иноязычный элемент - ход, характерный для сложных кроссвордов. В русском языке иногда используется в кулинарном контексте ("блюдо из лапина") или как экзотизм для придания речи изысканности.

Строго говоря, корректнее было бы "копрофаги" - поедатели экскрементов, а не "копрофилы" - любители навоза. Впрочем, можем допустить, что в данном случае дело не ограничивалось одним лишь поеданием. Прим. автора.

"Apocalypse Culture" - это культовая андеграундная книга (1987), сборник эссе о радикальных субкультурах, оккультизме и контркультуре. Составитель - Адам Парфрей. Книга известна шокирующими визуальными образами и текстами.