Andreas Gruber
Die Schwarze Dame
Андреас Грубер
Черная дама
Первый роман серии «Питер Хогарт»
(2007)
Оглавление
Пролог
Глава 01
Глава 02
Глава 03
Глава 04
Глава 05
Глава 06
Глава 07
Глава 08
Глава 09
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Эпилог
ПРОЛОГ
Центр Вены, вечер пятницы. Обычный час пик. В воздухе висели облака выхлопных газов, жестяной поток машин медленно тянулся по улицам, словно вязкая лава. Похоже, все разом решили ехать домой. Все — кроме Питера Хогарта.
Его работа начиналась только сейчас. Большинство руководителей компаний ничуть не смущалось тем, что они нанимали его перед самым уик-эндом. Пока другие наслаждались свободным временем, ему предстояло продираться сквозь горы бумаг, чтобы уже в понедельник утром представить первые результаты. Как правило, так и происходило.
В конце концов, ради работы он делал всё. Личной жизни у него сейчас всё равно не было, но заказчикам об этом знать не обязательно. К тому же некоторым клиентам работу в выходные можно было выставить по двойному тарифу.
Хогарт вырулил из автомобильной колонны и втиснул «Шкоду» в боковой переулок у Дунайской набережной. Могучая стеклянная башня в конце следующей аллеи вполне могла бы сойти за проект Даниэля Сваровски. В голубоватых стёклах, мерцавших сквозь кроны деревьев, отражалось вечернее солнце.
Под ленивым присмотром объективов камер наблюдения Хогарт направил машину на гостевую парковку перед офисным зданием. Двигатель заглох, Дюк Эллингтон умолк в радио. Когда Хогарт вышел, ветер едва не вырвал у него из руки дверцу. В салон залетели листья.
Одного взгляда на горизонт хватило, чтобы настроение Хогарта рухнуло ниже некуда. Один из последних погожих летних дней подходил к концу. Чёрный фронт туч уже наползал на солнце. В детстве он любил осенние грозы и готов был проехать на велосипеде немалое расстояние только ради того, чтобы промчаться по самым глубоким лужам.
Но с тех пор как ему исполнилось сорок, дождливую погоду он возненавидел. Стоило воздуху стать сырым, начинало ныть бедро.
Хогарт закинул пиджак на плечо, взбежал по мраморным ступеням к стеклянной вращающейся двери и проскользнул в вестибюль прежде, чем упали первые капли. Одиннадцать этажей над ним занимал венский филиал международного страхового гиганта Medeen & Lloyd.
Здесь не оформляли обычные домашние полисы — здесь страховали ценности на миллионы: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, барочные полотна, товарные составы, авиалинии и целые флотилии нефтяных танкеров. Вдобавок компания предлагала список услуг длиннее венского отраслевого справочника.
Более двухсот торговых представительств по всему миру и два миллиарда евро годового оборота делали Medeen & Lloyd одним из великанов рынка. Хогарт знал эти цифры. Он уже не раз работал на Medeen & Lloyd и регулярно контактировал с сотрудниками выездной службы.
На этот раз, однако, Хельмут Раст, директор правления и управляющий венского филиала, лично пригласил его на директорский этаж. На первый взгляд это звучало внушительно, но с тем же успехом могло ничего не значить. В конце концов, отец Хогарта был близким другом Раста. Так что этот визит мог обернуться чем угодно — от нового заказа до старых воспоминаний.
Приколов к груди гостевой пропуск, Хогарт вышел из лифта на одиннадцатом этаже. Сухой воздух скрёб горло, будто наждачная бумага. В здании пахло пластиком и волокнами кошмарно-красного ковра, бесконечно тянувшегося по коридорам.
Едва двери лифта закрылись, как перед Хогартом распахнулась дверь кабинета, и в коридор вышел Хельмут Раст. Как всегда, на высоком мужчине с реденьким венчиком волос и фигурой пугала был один из лучших костюмов, какие Хогарту доводилось видеть.
Но в этот вечер старый джентльмен казался ещё древнее обычного. Мешки под глазами покраснели, руки — усеянные старческими пятнами — были узловаты, как корни. Лицо прорезали морщины тревоги, но этот человек упрямо противился переходу с директорского этажа на пенсию. Фирма, подчинённые и заседания наблюдательного совета были нужны ему так же, как старому паровому котлу — уголь.
— Привет, парень. Рад тебя видеть, — проскрипел Раст.
Хогарт хотел протянуть ему руку, но Раст обнял его за плечи.
— Шикарный костюм, — сказал Хогарт. — Тебе идёт.
— Помолчи. Терпеть не могу, когда мне врут, — выдавил Раст в своей обычной брюзгливой манере. — Когда на твоих плечах будет столько же лет, сколько на моих, тебя замучают подагра, усталые кости, трухлявые суставы и геморрой размером с апельсины. — Он сжал руку в кулак. — Будешь благодарить Господа, если день начнётся с безболезненного похода в сортир. Но всё это сейчас второстепенно. У нас на шее проблемы похуже. Об этом позже.
Раст стиснул его плечо.
— А вот ты выглядишь хорошо, парень. Высокий, крепкий — весь в отца.
Хогарта постоянно сравнивали с отцом, который умер уже шесть лет назад. Он всё ещё живо помнил слова, сказанные Растом на похоронах.
Отец Хогарта и правда был видным мужчиной, и, возможно, сын унаследовал его внешность. Но с сединой на висках, каждое утро понемногу оттеснявшей его чёрные волосы, Хогарт вовсе не выглядел молодцом, над которым годы не властны.
Он взваливал на себя слишком много работы и свёл личную жизнь к минимуму. Те немногие разы в году, когда он навещал мать, рылся на блошиных рынках, ходил на фестивали короткометражного кино или договаривался поужинать с Куртом, младшим братом, и его дочерью, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
С тем же успехом он мог отказаться и от этих жалких остатков личной жизни; никто бы не заметил. Его трудовой энтузиазм был не более чем защитным механизмом, попыткой забыть Еву, — он знал это лучше кого бы то ни было.
Она ушла от него к управляющему из Coca Cola — седовласому мужчине в костюме в тонкую полоску, на пять лет старше Хогарта. Причина лежала на поверхности. Ева постоянно злилась из-за всякого хлама, который он регулярно притаскивал с обменных ярмарок и которым забивал квартиру. Он снова и снова обещал исправиться. Но просто не мог иначе — эта тяга сидела в нём намертво.
Возможно, Ева так и не смогла смириться и с тем, что физическая боль делала из него угрюмого циника. Из-за более короткой правой ноги таз у него располагался криво. Если присмотреться, было заметно, что он слегка хромает. В холодные дождливые дни тянущая боль в позвоночнике мучила его сильнее, в солнечные — меньше.
Врачи уже много лет предрекали, что боли будут усиливаться, но пока он каждый день пробегал свой круг по Венскому лесу, ему удавалось держать их в узде.
И всё же, несмотря на весь свой цинизм, он всегда умел заставить Еву улыбнуться — чего мистеру Coca Cola не удавалось. Но стоило задуматься, и приходилось признать: пожалуй, это было всё, в чём он его превосходил.
Возможно, их отношения распались ещё и потому, что он так и не сделал Еве предложения, с которым мистер Менеджмент не стал тянуть и месяца. После расставания Хогарт остался один, и сравнение с хромым циником подходило ему как никогда: безобидный, но всё-таки кусачий — качество, весьма полезное в его профессии.
Он был фрилансером, как теперь принято говорить, хотя сам называл себя страховым детективом. Так звучало основательнее. Иногда он расследовал кражи со взломом или якобы угнанные автомобили, но чаще брался за дела покрупнее — несчастные случаи с людьми, иногда доходившие даже до убийства.
О чём бы ни шла речь, каждый страховой мошенник верил, что нашёл идеальную схему для абсолютно правдоподобного обмана. Но почти всегда они допускали ошибку. Работа Хогарта состояла в том, чтобы эту ошибку найти, — и в этом он был хорош.
Поскольку из договоров он неизменно вычёркивал пункт о запрете работы на конкурентов, Питер сотрудничал сразу с несколькими страховыми компаниями; причём именно маленькие фирмы платили куда пунктуальнее больших концернов. Medeen & Lloyd был как раз таким концерном, задерживавшим платежи, и даже личное знакомство с директором правления тут Хогарту не помогало.
Раст остановился перед обитой дверью кабинета.
— Твой чешский всё ещё так же хорош, как раньше?
— Я давно не практиковался. А что?
— Сейчас узнаешь.
Раст открыл дверь и пропустил его вперёд.
Переговорную погрузил в сумрачный полусвет закат, затянутый облаками. У окна стояли двое мужчин: великан с плечами шириной со шкаф и коротышка с блестящим боковым пробором.
— Питер, я хочу представить тебе двух господ. Магистр Кольшмид, руководитель нашего отдела выездной службы, и Вальтер Седлак, наш сотрудник внутренней безопасности.
Кольшмид, меньший из двоих, выступил первым. Хогарт дал ему лет сорок пять. На нём был костюм в тонкую полоску, рукопожатие у него оказалось крепким, а держался он, несмотря на рост, увереннее многих представителей, с которыми Хогарту доводилось встречаться.
Правда, за последние двадцать лет Хогарт не видел ни одного человека с таким количеством помады в волосах. Это не вязалось с остальным профессиональным обликом Кольшмида; возможно, у него просто был неудачный консультант по стилю.
Сотрудник безопасности, словно нарочно для контраста, носил костюмные брюки с широким ремнём и простую чёрную рубашку-поло. Его предплечья были так же загорелы, как и кожа головы под короткой щетиной волос. Седлак держал руки скрещёнными на массивной груди.
Резкие черты лица, узкие очки без оправы и широкий рот напомнили Хогарту акулу. Почему управляющие в вопросах безопасности вечно нанимают именно таких типов? Хищник даже не потрудился подать Хогарту руку, что того нисколько не удивило.
Хогарт привык: охранники игнорировали всех вокруг. Вежливость никогда не входила в их репертуар.
Когда Раст опустился в кожаное кресло во главе длинного конференц-стола, Кольшмид и Хогарт сели напротив друг друга по его длинным сторонам. Для такой небольшой компании стол был непомерно велик. На зеркальной столешнице стояли только кофейная посуда, несколько папок и диктофон. Акула тем временем остался у окна, скрестив руки на груди.
Пока мужчины молча наблюдали за Хогартом, он выложил из карманов пиджака автомобильные ключи, мобильный телефон и сигареты и положил перед собой на стол. Это был его пунктик. Он терпеть не мог сидеть на переговорах с набитыми карманами.
Как всегда в начале важных встреч, атмосфера сперва оставалась напряжённой. Никто не предложил Хогарту кофе, никто не завёл светскую беседу о погоде, никто не пошутил, чтобы разрядить обстановку. Можно было подумать, он ввалился прямо в разгар ссоры.
Возможно, эти двое не знали, что Хогарт уже работал на Medeen & Lloyd, и его визит выглядел для них так, будто Раст пристраивает на работу обанкротившегося знакомого. Так или иначе, поскольку он прекрасно жил и без протекции, Хогарт намеревался сперва выслушать их, а потом решить, интересует ли его это дело и есть ли у него вообще шансы на успех.
Во всяком случае, Расту следовало немедленно растопить лёд между ними, пока атмосфера не промёрзла окончательно. Но когда Раст открыл рот, стало только хуже. Он криво улыбнулся Кольшмиду, потом просиял Хогарту так, что от этого мог заболеть живот.
— Как вы знаете, Питер Хогарт славится своей настойчивостью. Он изучил ремесло с самых низов и обладает многолетним опытом в нашем деле. Он умён и знает все уловки отрасли, не так ли? — Раст откашлялся. — Насколько мне известно, мы и сами уже не раз привлекали его к особенно запутанным случаям.
Кольшмид забарабанил пальцами по папке, словно именно таких авансов и опасался. Хогарт мог представить, какой скепсис сейчас в нём поднимается. На Акулу он даже не взглянул.
Теперь перед этими двумя он выглядел не только любимчиком начальства по протекции, но ещё и самодовольным всезнайкой — и это при том, что он даже рта не раскрыл.
Больше всего ему хотелось встать и уйти.
Раст откинулся в кожаном кресле, и на этом представление закончилось.
Пока Кольшмид начал излагать суть дела, Хогарт сам налил себе чашку кофе. Хотя эту бурду он всегда пил чёрной и без сахара, слушая кого-нибудь, он размешивал её ложечкой. Смотреть на воронку в чашке помогало ему держать мысли в движении.
Это был всего лишь ещё один пунктик — такой же, как дурацкая привычка после расставания с Евой пить не Coca Cola, а Pepsi.
Кольшмид посмотрел на него.
— Вам что-нибудь говорит имя Октавиан Венцель?
Хогарт покачал головой.
— Венцель родился в 1599 году в пражском Старом городе. Уже в девятнадцать лет он отправился в Бельгию, где был принят в антверпенскую гильдию живописцев и, среди прочего, работал на Рубенса. После пребывания в Англии и Италии, вернувшись в Прагу, Венцель был буквально завален заказами. С тех пор он называл себя только Октавианом. Он стал величайшим богемским художником своего времени и, хотя умер уже в сорок два года, оставил огромное наследие.
— Сегодня его картины маслом наряду с полотнами Рембрандта, Рубенса и ван Дейка считаются одними из прекраснейших экспонатов барокко. Нас интересуют тринадцать масляных портретов, созданных Октавианом в антверпенский период, — портреты Иисуса Христа и его апостолов. До начала двадцатого века эта серия картин всегда оставалась единой и находилась в частных собраниях — сперва нидерландских, позднее итальянских коллекционеров.
— Но в 1911 году мюнхенский арт-дилер Юлиус Кёлер прервал почти трёхсотлетнюю традицию: он приобрёл собрание и распродал его по частям. Сегодня эти картины, известные среди знатоков искусства как серия Кёлера, рассеяны по всему миру и выставляются в музеях Дрездена, Брюсселя, Берлина и Флоренции.
Кольшмид сделал паузу. Раздражённо посмотрел на кофейную чашку Хогарта.
— Не могли бы вы прекратить это звяканье?
Не говоря ни слова, Хогарт вынул ложечку из чашки и пригубил кофе. Варево имело вкус помоев и было, без всякого сомнения, худшей бурдой из всех, какие ему доводилось пить. С отвращением он отодвинул чашку в сторону.
Кольшмид приподнял бровь.
— У вас есть вопросы?
— Не передадите воду?
Сбитый с толку, Кольшмид пододвинул к нему бутылку и стакан.
— Ещё вопросы?
Хогарт покачал головой. Неторопливо налил газировки, позволив пене подняться в стакане.
Искусство не входило в число его специальностей. Обычно страховые компании нанимали его, когда кто-нибудь отрезал себе руку шлифовальной машинкой, чтобы получить выплату; иногда к нему обращались адвокаты — проверить, не изменяет ли кто-нибудь жене. Но Октавиан и барочные полотна? Он с трудом отличил бы детский рисунок от современной живописи.
— Менее чем через три месяца исполнится триста шестьдесят пять лет со дня смерти Октавиана, — продолжил Кольшмид. — По этому случаю устраивается уникальная мировая выставка его работ. Она продлится до пятнадцатого декабря. Ради неё тринадцать картин серии Кёлера впервые почти за сто лет снова собрали вместе, чтобы представить в Национальной галерее в Праге.
Кольшмид передал Хогарту глянцевый проспект, раскладывавшийся втрое. На развороте был изображён цикл картин.
«Кающийся апостол Пётр» прибыл из Эрмитажа в Санкт-Петербурге, «Симон» — из музея Гетти в Лос-Анджелесе; ещё по одному портрету — из галереи Питти во Флоренции, августинской церкви в Антверпене и Королевских музеев изящных искусств в Брюсселе, прочитал Хогарт в набранных мелким шрифтом сносках. «Иисус» и «Святой Фома» происходили из собрания графа Спенсера из Олторпа, Нортгемптоншир; ещё две картины — соответственно из Дрезденской галереи и Государственного музея в Берлине.
Кольшмид потянулся через стол и шариковой ручкой указал на две репродукции.
— Двух апостолов — Варфоломея и Иуду Фаддея — доставили в Прагу самолётом из венского Музея истории искусств. Лучшие экспонаты, если позволите мне такое суждение. Одна только организация воссоединения этой коллекции, заняла три года.
Хогарт рассматривал Иисуса и апостолов. Даже на маленьких репродукциях картины выглядели так, словно изображённые мужчины были живыми.
Характер каждого проявлялся в буйных волосах, диких бородах, глубоко изборождённых лбах и выразительных чертах лиц, отражавших сомнения, страхи и желания. Их напряжённые взгляды казались взглядами свидетелей скудной, безрадостной эпохи, куда Хогарт вдруг почувствовал себя перенесённым.
— Впечатляет.
— Только не разочаруйтесь: картины примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть лишь немного больше «Моны Лизы».
— Я не разочарован, — заверил Хогарт. — Когда в игру вступаю я?
До сих пор он не сделал ни одной записи. Он ещё даже не понимал, в какую сторону повернёт эта история.
Кольшмид переплёл пальцы.
— Вы слышали об ужасном пожаре в Национальной галерее в Праге, при котором были уничтожены тринадцать картин?
Месяц назад Хогарт что-то такое уловил, но дальше за сообщениями в прессе не следил. Он выжидающе кивнул.
— Две картины Музея истории искусств застрахованы у нас, семь — в нашей лондонской центральной конторе, остальные четыре — в Hapag-Lloyd, Marsh & McLennan, Wells Fargo и Aon Service Group. Мы взяли дело на себя, поскольку наш филиал находится ближе всего к границе с Восточной Европой.
Кольшмид откинулся на спинку кресла.
— В штате у нас восемь страховых детективов, есть эксперт по пожарам и специалисты по антиквариату, взломам, ущербу от воды, транспортным повреждениям и так далее. Александра Сендлинг была нашим экспертом по искусству и одновременно специалистом по пожарам.
— Четыре недели назад она отправилась в Прагу расследовать это дело. Протокол происшествия чешской полиции, заявление Национальной галереи об ущербе, отчёт пожарных — полный комплект.
— Я не эксперт ни по картинам, ни по пожарам, — перебил Хогарт.
— Тебе это и не нужно, — проскрипел из глубины комнаты Раст.
Кольшмид подался вперёд.
— Заключение Сендлинг оказалось положительным. Это значит, что в огне погибли другие картины. Подделки. Во всяком случае, сгорели не оригиналы. Но мы не знаем, где они находятся и кто инсценировал мошенничество.
Он взял диктофон.
— Я включу вам последний телефонный звонок Александры Сендлинг. Она звонила сюда три недели назад, в четверг, тридцать первого августа, вскоре после девятнадцати часов, но в офисах уже никого не было. На автоответчике она оставила следующее сообщение.
Кнопка включения щёлкнула.
— Привет, Марга, это Сендлинг…
Хогарт откинулся назад и прислушался к приятному женскому голосу.
— …не могу дозвониться ни до Раста, ни до Кольшмида на мобильные, но через час попробую ещё раз. Хорошая новость: дело раскрыто. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти нужные документы и зацепки. Факт таков: мы не должны выплачивать страховую сумму. Повторяю: не должны! Сгоревшие картины — подделки.
Стук каблуков по плиточному полу было трудно не расслышать. Хогарт представил, как Сендлинг прижимает телефон к уху. Фоновый гул и короткий звонок напомнили ему звуки гостиничного холла.
— А теперь плохая новость: при нынешнем положении дел я не могу привлечь пражскую уголовную полицию к расследованию. Подробности позже. Как только вернусь в Вену, передам материалы в наш юридический отдел. Если повезёт, в течение суток мы выйдем на оригиналы. Мой самолёт сегодня вечером. Увидимся завтра в офисе.
Связь оборвалась. Секунду спустя послышался автоматический щелчок автоответчика.
— Почему она не могла подключить чешскую полицию? — спросил Хогарт после паузы.
Кольшмид вынул кассету из диктофона.
— Не знаем.
— Кому выгодна страховая афера? Венскому Музею истории искусств? Другим музеям?
Кольшмид мягко улыбнулся, словно имел дело с человеком, безнадёжно далёким от культуры.
— Если масляная картина семнадцатого века погибает при пожаре, от этого не выигрывает ни один музей, какой бы ни была страховая сумма, поверьте. Две картины Музея истории искусств даже были застрахованы ниже стоимости: каждая оценивалась в семь миллионов евро. Кроме того, у нас хорошие контакты с генеральным директором, доктором Вильгельмом Эшенбахом, который вне всяких подозрений. Значит, за этим стоит кто-то другой. Александра Сендлинг вышла на след этого человека, но, к сожалению, не оставила нам ни одной подсказки. А обещанного второго звонка так и не последовало.
— Звучит так, будто она уже раскрыла дело. Зачем вам я? — Хотя Хогарт знал ответ, он хотел услышать его от Кольшмида.
Тут заговорил Акула.
— Александра Сендлинг забронировала рейс из Праги-Рузине в Вену-Швехат. В тот вечер самолёт Austrian Airlines вылетел точно по расписанию, в двадцать один пятьдесят пять. Но Сендлинг не зарегистрировалась на рейс и в Вену так и не прибыла. Значит, у нас есть временное окно примерно в три часа, за которое она исчезла вместе со своими документами.
— Кто-то приложил к этому руку, — снова включился Кольшмид. — Речь всё-таки о тринадцати барочных полотнах, написанных маслом, и их стоимость невозможно определить.
— По сути, исчезновением Сендлинг должно заниматься Федеральное ведомство уголовной полиции, — сказал Хогарт.
— Ах вот как! Кто бы мог подумать! — Голос Акулы буквально сочился неприязнью, которую он с каждой минутой проявлял всё откровеннее.
Кольшмид продолжил нарочито медленно, будто пытаясь разрядить обстановку:
— Когда Сендлинг не вернулась из Праги, её мать подала заявление о пропаже. Федеральное ведомство уголовной полиции в Вене начало международную переписку с пражской уголовной полицией, но ответа не последовало. После нескольких телефонных звонков и бесчисленных электронных писем и факсов, которые тоже ничего не дали, двум венским сотрудникам уголовной полиции разрешили выехать за границу, чтобы проверить дело Александры Сендлинг. Но они вернулись без результатов.
Он сделал короткую паузу.
— Я никого не обвиняю в том, что они копали недостаточно глубоко, однако, когда мы обратились в Федеральное ведомство уголовной полиции, нам ответили: бюджет уголовной полиции не безграничен, а поскольку тела нет и имеются более важные дела, пока ничего больше предпринять нельзя.
Кольшмид снова умолк.
— Это было три дня назад.
— Что за это время предприняла мать Сендлинг? — уточнил Хогарт.
— После того как и она ничего не добилась от властей, она хотела нанять частного детектива, но никто не согласился взяться за дело в Праге.
— Гюнтер Кисмайер, — предложил Хогарт.
— Отказался! — Акула оскалил зубы.
Кольшмид кашлянул.
— Мне неприятно это признавать, но мы уже несколько недель топчемся на месте, а нам срочно нужно принять решение: платить или нет. Поэтому нам остаётся только довести дело до конца самим. Если вы возьмёте этот случай, ваша задача — найти Александру Сендлинг. Только она знает, где находятся оригиналы.
Кольшмид достал из папки несколько глянцевых цветных распечаток.
— Это она. Снимки сделаны в день её отъезда камерами в приёмном холле и на нашей парковке.
Хогарт рассмотрел удивительно чёткие фотографии. Внешность женщины соответствовала голосу, который он только что слышал с диктофона. Он дал бы ей около сорока. Она была высокой.
Серьёзный взгляд, длинные ресницы, чёрные волосы до плеч — от неё исходила уверенность карьеристки, которая всю жизнь только и делала, что поднималась по лестнице успеха от одного совещания к другому. Без детей, не замужем, квартира в центре Вены, предположил Хогарт.
На ней был кремовый брючный костюм; подплечники жакета подчёркивали великолепную фигуру — даже пугающе. На другой фотографии она как раз садилась в такси, а шофёр укладывал в багажник её красный чемодан на колёсах.
Кольшмид кивнул.
— Александра Сендлинг — наша единственная выездная сотрудница без водительских прав. Она летает самолётами, а все наземные маршруты проезжает на такси.
Обычно без водительских прав работу в выездной службе не получали. Но если руководство концерна готово это оплачивать — почему нет, подумал Хогарт.
Он изучил последнюю фотографию — крупный план Сендлинг. Чётко были видны морщинки под глазами, аккуратно скрытые макияжем. В глаза бросался двойной виндзорский узел её красного женского галстука — в тон чемодану.
Узел привлёк его внимание только потому, что сам он умел завязывать галстук одним-единственным способом. До того как стать независимым страховым детективом, он работал клерком и торговым представителем в самых разных отраслях, в том числе страховым консультантом по крупным клиентам. Там было принято носить жёсткие рубашки с широким воротником и соответствующий галстук.
К счастью, те времена остались позади.
Хогарт сложил фотографии стопкой.
— Скажу прямо. Если женщина три недели назад бесследно исчезла в чужом городе, вероятность найти её живой равна нулю.
Краем глаза он заметил, как Раст вздрогнул.
— Мне жаль, но это правда.
Секретарша принесла свежий кофе и включила потолочный свет: за окнами уже сгущались сумерки. В кабинете стояла ледяная тишина.
Когда женщина вышла, Кольшмид достал из своей неисчерпаемой папки несколько листов.
— Мы подготовили для вас договор.
— Вы меня не слушали? — Хогарт подался вперёд. — Я же сказал…
— Наша стандартная схема для внешних консультантов предусматривает фиксированную ставку восемьсот евро в день плюс суточные и надбавку за работу в выходные, — невозмутимо продолжал Кольшмид. — Расходы на аренду машины и проживание мы берём на себя. Ваш рейс забронирован на завтрашнее утро. У вас четыре дня, до вечера вторника, после чего правление должно принять решение о выплате страховой суммы.
Он пододвинул договор через стол.
— Мы забронировали вам номер в отеле Ventana в пражском Старом городе — в той же гостинице, где останавливалась Александра Сендлинг. Вы получите арендованную машину, еврочеки, шестьдесят четыре тысячи чешских крон и аванс наличными в две тысячи евро.
Кольшмид вытащил из конверта две пачки денег. Чешские купюры были потрёпанные и засаленные, евро — свежие, будто только что из типографии.
— Чтобы добыть информацию в Праге, только на взятки понадобится вдвое больше, — возразил Хогарт.
— Используйте еврочеки.
— На это нельзя получить квитанции.
— Нам не нужны квитанции, мы сами их выпишем. Нам нужны результаты! — Кольшмид даже не моргнул. — Вот ваш билет.
Время вылета — 7:10 утра в субботу из Вены-Швехата. Экономкласс, самолёт Austrian Airlines. Если он примет задание, выходные проведёт в Праге.
Предложение звучало заманчиво, но оставалась ещё одна мелочь, о которой Кольшмид забыл упомянуть.
— В случае успеха мой гонорар составляет две промилле от страховой суммы, — напомнил Хогарт.
— За обе картины это будет двадцать восемь тысяч евро, — пробормотал Кольшмид.
Он коротко взглянул на Раста. Тот кивнул, не раздумывая ни секунды.
— Хорошо. — Кольшмид снова забрал бумаги. — Мы внесём дополнение в договор.
— Значит, всё обсудили. — Раст поднялся со стула.
Перед тем как выйти из кабинета, он пожал Хогарту руку и понизил голос до шёпота:
— Ты единственный, кому я хочу доверить это дело. Надеюсь, ты найдёшь девочку.
Мгновение спустя Хогарт остался наедине с двумя служащими. Акула вышел из своей застывшей позы и сел за стол.
Но прежде чем он успел открыть рот, Хогарт опередил его:
— Скорее всего, она мертва.
Сотрудник безопасности провёл ладонью по подбородку; было слышно, как заскребла щетина.
— Я знаю. Но старик хочет верить, что она ещё жива.
Хогарту не понравился тон, которым Акула вдруг заговорил о своём работодателе. Но по сути он был прав. Конечно, Раст именно так и думал: он был неисправимым оптимистом.
Хогарт посмотрел на черноволосую женщину на фотографии.
— Раст принимает это близко к сердцу. Наверное, это первая его сотрудница, которую он потерял таким образом.
— Она его племянница, — уточнил Кольшмид.
Хогарта обдало холодом.
— Раст верит в вас. Не разочаруйте его.
В тот же миг Хогарт понял: ему не следовало принимать этот заказ.
Он мог только проиграть. Если до вторника он вообще что-нибудь выяснит, это будет лишь весть Иова, которая разобьёт Расту сердце.
Кольшмид молчал. Акула продолжил; с каждым словом его голос становился тише:
— Когда старик предложил нанять вас, я начал наводить справки. Я был против вашей кандидатуры — не потому, что два года назад вы устроили приличную катастрофу, о которой писали все газеты. Ваше прошлое меня не касается, каждый однажды ошибается. Но вы не тот человек для этой работы. Я предложил Расту самому поехать в Прагу, однако он хотел вас — любой ценой. Так что лучше вам этот заказ не завалить.
Хогарт ценил откровенность, даже если она исходила от горы мяса, у которой он увёл работу из-под носа.
По крайней мере, теперь он знал, с чем имеет дело.
И, похоже, Кольшмид — не возразивший ни единым словом — видел ситуацию так же.
Руководитель выездной службы лишь натянул смущённую агентскую улыбку, прекрасно сочетавшуюся с помадой в волосах.
Наконец Кольшмид вынул из кармана пиджака карточку с номером телефона.
— Не действуйте в одиночку. Держите с нами связь круглые сутки и сообщайте о каждом своём шаге.
Хогарт положил визитку к авиабилету и фотографиям. Он смотрел на привлекательную даму в брючном костюме с двойным виндзорским узлом.
Эта женщина уже три недели числилась пропавшей в Золотом городе на Влтаве.
Ничем хорошим дело закончиться не могло, он это чувствовал, а чутьё до сих пор обманывало его всего один раз.
С другой стороны, Прага не так уж велика.
Он выяснит судьбу Александры Сендлинг и вернёт её.
Мёртвой или живой.
ГЛАВА 1
Влтава, словно серебристо-серая лента, вилась сквозь Прагу, то здесь, то там образуя острова и узкие мысы. Река делила старинную столицу Богемии надвое, и обе половины соединяли мощные многовековые мосты.
Над водой медленно расползались полосы тумана. Золотой город пробуждался ото сна. Крыши вспыхивали в утреннем солнце. На улицах поднимали первые магазинные рольставни, разворачивали навесы, выставляли перед кофейнями ротанговые кресла — и в это время над городом пошёл на снижение самолёт Austrian Airlines.
День начался превосходно.
Питер Хогарт приземлился в Праге-Рузине с опозданием на сорок минут: из-за плотного движения десятки самолётов кружили над аэропортом в зоне ожидания. Ещё до того как забрать у стойки «Sixt» ключи и документы от зарезервированной для него машины, он успел показать фотографию Александры Сендлинг у выдачи багажа, у стоек регистрации, в аэропортовом ресторане и на стоянке такси перед терминалом. Но никто не мог припомнить австрийку с красным чемоданчиком на колёсах.
Расспросы не дали ничего — разве что Хогарт снова привык к чужому языку и освежил в памяти основательно подзабытый словарный запас.
Через час он сидел за рулём «Ауди» в подземном гараже в полукилометре от аэропорта и недоумённо смотрел на CD-проигрыватель в центральной консоли. Машину он совершенно ясно просил с кассетной декой. Коробку с кассетами Дюка Эллингтона и Мадди Уотерса, которую зря протащил в ручной клади, Хогарт швырнул на заднее сиденье.
К тому же бак у «Ауди» оказался заполнен лишь наполовину, а водительское сиденье не регулировалось. Какой-то идиот сломал фиксатор.
После короткой остановки на аэропортовой заправке он включил чешскую радиостанцию и развернул на пассажирском сиденье карту, чтобы найти кратчайший выход из лабиринта подъездных дорог. Настроение у него улучшилось только на скоростной трассе, ведущей к центру города, до которого было четырнадцать километров.
Погода в Праге стояла чуть приветливее, чем в Вене: безветренная, по-позднелетнему тёплая. И всё же в Старом городе людей было немного. Попадались туристы — с картами, фотоаппаратами, рюкзаками. Этот вид напомнил Хогарту времена, когда он сам путешествовал по Праге автостопом.
Тогда по городу он передвигался исключительно на общественном транспорте — что и теперь было бы разумнее. Сделав несколько кругов, он всё-таки нашёл место для парковки между Карловым мостом и Вацлавской площадью, в добрых десяти минутах ходьбы от отеля.
Прага не была для него чужим городом, но с последнего приезда прошло слишком много времени. За двадцать лет многое изменилось. Лишь некоторые названия улиц звучали знакомо; всё остальное казалось таким же чужим, как и людская речь, которую он понимал только отчасти.
На жильё для Хогарта заказчик не поскупился. Жёлтое четырёхэтажное здание отеля Ventana в стиле модерн стояло на Целетной, прямо перед Староместской площадью — местом, где, кажется, было собрано больше всего пражских достопримечательностей. На верхнем этаже, под самой крышей, Хогарт занял люкс с балконом и видом на пешеходную зону.
Это был тот самый номер, где четырьмя неделями раньше останавливалась Александра Сендлинг. От Терезы, сотрудницы стойки регистрации с милой стрижкой паж и безупречным немецким, он узнал, что после отъезда Сендлинг номер сдавали пять раз.
Значит, персонал пять раз убирал комнаты — и наверняка уничтожил все мало-мальски интересные следы. Тем не менее Хогарт обыскал ванную, гостиную и шкафы в спальне. Безрезультатно.
Ни в сейфе, ни под телевизором, ни в мини-баре, ни в кондиционере Сендлинг не оставила никакого сообщения. И уж тем более — не в бачке унитаза и не в батарейном отсеке пульта от телевизора, куда сам Хогарт в щекотливой ситуации непременно спрятал бы записку.
Похоже, племянница Раста не подозревала, что за ней, возможно, наблюдают. Или что она попала в список целей тех страховых мошенников, с которыми связалась.
Разобрав чемодан, Хогарт вышел на балкон выкурить сигарету — как всегда, когда нужно было подумать. Между домами доносился далёкий шум машин. Пока он прикидывал, с чего начать поиски, пешеходная зона постепенно наполнялась людьми.
Староместская площадь была огромна. Её обрамляли здания всех эпох. Остроконечные фронтоны, часовые башни, эркеры — этот вид напомнил Хогарту панораму с Пражского Града.
В прошлый раз он был здесь в кроссовках, с рюкзаком за плечами, с билетом «Interrail» в руке и пятьюстами кронами в кармане. Три месяца подряд по выходным он драил кухни в разных ресторанах, таскал ящики с пивом и чистил туалеты, чтобы заработать на койку в молодёжной гостинице.
К концу его автостопного отпуска виза была давно просрочена, и австрийскому посольству пришлось организовывать его выезд поездом. Как же бушевал тогда отец, называя его легкомысленным мальчишкой! Но эти воспоминания у Хогарта никто отнять не мог. Он даже немного ими гордился.
К счастью, сегодня, будучи мужчиной на пороге кризиса среднего возраста, он не стал таким же упёртым и консервативным, каким когда-то был его отец. В нём всё ещё жила жажда приключений — особенно если предстояло разгадать загадку или вывести преступников на чистую воду.
Звонок мобильного вырвал его из воспоминаний. На дисплее высветился номер брата.
Курт, почти на три года младше, держал в центре Вены кабинет хиропрактика и имел всё, чего не было у Хогарта: дом, семью и постоянный доход. Зато у Курта были и проблемы, которым Хогарт не завидовал, — с налоговой и с женой.
— Привет, Курт.
— Привет, Большой! — Голос у Курта звучал расслабленно, а это почти наверняка означало, что настроение у него отличное. — Заглянешь к нам сегодня на ужин?
— Я только что приехал в Прагу.
— И что ты делаешь в Праге? Охотишься за шеллачными пластинками и подписанной биографией Кафки? Так у тебя же всё это уже есть.
— Работа, — сказал Хогарт. Больше он раскрывать не собирался. — Как твоя жена?
— Умеешь ты испортить человеку настроение. Понятия не имею.
— А Татьяна?
— Да как может быть у этой мелкой? Собирается проколоть себе пупок… На её жирном пузе это будет смотреться просто ужасно… Ай! Она стоит рядом. Передаёт привет.
— Спасибо.
Хогарт ухмыльнулся. Татьяна, семнадцатилетняя дочь Курта, была какой угодно, только не жирной. Она ездила на ярко-синей тюнингованной «Aprilia», дважды в неделю тренировалась в боксёрском зале и играла на басу в панк-группе под названием «Johnny Depp».
Было лишь вопросом времени, когда она и её подружки по группе в дополнение к готической татуировке обзаведутся ещё и пирсингом. Но, несмотря на диковатую внешность, Татьяна была умна как бритва и с первого класса училась на отлично. Иначе Курт никогда не спускал бы ей её выходки.
— Вообще-то мы с Татьяной хотели устроить сегодня семейный вечер с твоим участием. Будет лазанья. И ещё она выиграла на конкурсе групп кофемашину — эта штука даже капучино с ванильным вкусом делает.
— Мерзость.
— А вдобавок сегодня по телевизору показывают «Третьего человека». Эй, Большой, «Третьего человека»!
Хогарт был выше Курта на полголовы, но брат называл его Большим ещё и потому, что он был старше. Хогарт так и не обзавёлся ни семьёй, ни домом, и всё же в глазах Курта он по-прежнему оставался более взрослым из них двоих. И это, похоже, уже никогда не изменится.
— Заманчиво, но не выйдет. Я вернусь только через четыре дня.
— Четыре дня? То есть завтра на блошином рынке тебя не будет?
— Именно.
— Конрад встанет за твой прилавок?
— Забыл ему позвонить.
— А мои фильмы по Эдгару Уоллесу ты уже продал?
— Как я мог их продать, если я в Праге?
— Логично. Похоже на работу… Татьяна спрашивает, о чём твоё дело. Или ты сейчас не можешь говорить? — Курт понизил голос до шёпота. — Тебе кто-то держит пушку у головы?
— Речь о картинах маслом.
— Ты — и картины? Они что, не нашли для этой работы кого-нибудь другого?
На том конце засмеялись оба.
— Народ, мне пора. Позвоню, когда вернусь.
Он отключился.
Последний вечер, который Хогарт провёл вместе с братом, остался где-то в прошлых месяцах. Встреча с Куртом и Татьяной, возможно, на пару часов выбила бы его из рабочей колеи. И, главное, помогла бы забыть Еву, которая всё время крутилась у него в голове.
У брата теперь было не лучше. С дочерью Курт ладил прекрасно, а вот с женой напряжение нарастало. Сабина была перфекционисткой, безжалостно помешанной на порядке и гармонии. Малейшее отклонение от нормы выбивало её из равновесия.
По её мнению, Татьяна была в трудном возрасте. На самом деле сама Сабина была слишком зажата, чтобы хоть сколько-нибудь всерьёз говорить о проблемах в отношениях.
Хогарт давно перестал пытаться понять, что Курт нашёл в Сабине. Сам он с ней ладил не то чтобы блестяще — зато и видел её редко. В конце концов, Сабина никогда не присоединялась к ним по пятницам, когда он вместе с Куртом и Татьяной смотрел чёрно-белую классику на «Arte», слушал в комнате Татьяны демозаписи её группы или спорил на десять евро, кто сможет умять больше гамбургеров в «McDonald’s».
Иногда после школы Татьяна заходила к нему в офис — на третьем этаже старого дома, прямо под его квартирой, — чтобы покопаться в папках или выпытать подробности уже закрытых дел. С пятнадцати лет она твёрдо решила, что станет не учительницей, как мать, а страховым детективом, хотя Хогарт уже много лет пытался выбить из неё эту дурь.
Его работа была далеко не такой захватывающей и интересной, какой представлялась племяннице.
Хогарт затушил сигарету о перила балкона. Работа звала. Пока горничные ещё застилали постели в номерах, он хотел продолжить расспросы. Свежевымытый, в удобных джинсах, поло и пиджаке, он вышел из люкса.
Бармен отеля дважды обращал внимание на Сендлинг. Она сидела одна у стойки далеко за полночь, рассеянно слушала бренчание пианиста и заказывала сухие мартини с оливками. Официантка в ресторане тоже запомнила венку с красным женским галстуком. Такую внушительную женщину не сразу забудешь.
Сендлинг всегда завтракала около десяти, несколько раз ужинала в отеле и чаще всего пила при этом мартини. Она всегда была одна, никогда не звонила, не получала сообщений на стойке регистрации, и ни разу — если не считать такси — за ней не приезжали к отелю.
В счёте за номер значились только час платного телевидения с двух до трёх ночи и пачка арахиса из мини-бара. Ни одного звонка из номера. После того как Сендлинг выписалась, её больше никто не видел.
К обеду первые пять тысяч крон Хогарта испарились. Если бы он не знал того, что знал, он легко счёл бы Сендлинг неприметной туристкой, страдавшей бессонницей. Единственная зацепка, которая у него оставалась, заключалась в том, что у неё не было водительских прав. Значит, она зависела от такси.
Ещё за тысячу крон Тереза помогла ему с переводом, когда он обзванивал городские таксомоторные компании. В Праге издавна соседствовали два языка — чешский и немецкий, — но лишь немногие местные свободно владели немецким. К вечеру у Хогарта был список поездок, хотя Хельмуту Расту он обошёлся в кругленькую сумму.
За ранним ужином в ресторане богемской кухни «У паука» напротив отеля Хогарт перелистывал страницы компьютерной распечатки. В этот час зал был ещё почти пуст, и в одинокой нише, при свечах, он мог разложить бумаги, не привлекая внимания.
Он просмотрел список такси: двенадцать поездок. Особенно деятельной эту женщину назвать было нельзя. Поскольку никто никогда не видел, чтобы Сендлинг говорила по телефону, такси она, должно быть, каждый раз вызывала из номера — по мобильному. Двенадцать раз её забирали от отеля. Одиннадцать оплат наличными, одна-единственная — кредитной картой.
Хогарт отыскал пункты назначения на карте города. Четыре раза — Национальная галерея. Дважды — район вилл у Пражского Града. По одному разу — оперативный центр пожарной охраны, криминальная полиция, химическая лаборатория и австрийское посольство; вероятно, она пыталась выяснить, кто отвечает за какую бюрократическую волокиту.
В день отъезда, примерно в то же время, когда Сендлинг оставила сообщение на автоответчике в офисе Medeen & Lloyd, за ней приехало такси для поездки в сторону аэропорта. Не в аэропорт — только в ту сторону. Примерно в девяти километрах от центра поездка закончилась на Пивонковой улице.
Хогарт нашёл это место только у самого края городской карты. Так далеко от центра не было ничего, кроме пашни и просёлочных дорог, и всё же Сендлинг, должно быть, что-то искала именно там. Там же она и исчезла.
Ещё одна деталь не давала ему покоя: поездка, за которую Сендлинг расплатилась кредитной картой. Такси отвезло её в узкий переулок к югу от Йозефова, между берегом Влтавы и Старым городом, неподалёку от отеля, — на Бернардигассе.
Так или иначе, теперь у него было два места, где имело смысл продолжить поиски: Пивонкова улица за городом и Бернардигассе у Йозефова.
В это время года по вечерам быстро холодало. К тому же от Влтавы тянуло влажным ветром. Засунув руки в карманы пальто, Хогарт вышел из отеля и через Старый город направился к Бернардигассе.
По дороге ему попадались кукольные театры и маленькие сцены, тесно лепившиеся друг к другу в артистическом квартале. «Cabinet Bizarre» предлагал «Фауста» Гёте в виде театра теней — с неоновым светом и визуальными эффектами. Другие афиши и витринные фотографии зазывали на «Laterna Magika» или на представление мистического «Circo Magico». В «Black Light Theatre» шли кукольные спектакли с оптическими иллюзиями.
На тесном помосте, отведённом актёрам, оставалось только прибегать к иллюзиям, чтобы зачаровать публику, — и пражские артисты были в этом мастерами.
Узкие боковые улочки с многочисленными театральными подмостками и крошечными кинозалами Хогарт живо помнил ещё с прошлого приезда в Прагу. Тогда он часто ходил в чешские артхаусные кинотеатры — не столько ради фильмов, сколько ради неповторимой атмосферы скрипучих откидных кресел, чёрных бархатных занавесей и мерцающих проекторов.
Возможно, отсюда и взялась его любовь к старой чёрно-белой классике, которая раскрывалась в полную силу не на DVD, а только на настоящей киноплёнке. Изображение должно было мерцать, звук — шуршать и царапать ухо. Только тогда всё становилось подлинным: как и сам фильм, киноплёнка тоже рассказывала свою историю.
Погружённый в воспоминания, он дошёл до Йозефова. Кованые уличные фонари напомнили ему Вену — как и многое здесь, они были наследием монархии. Туристов можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Да и на что здесь было смотреть, кроме ветхих подъездов и вмурованных в тротуар мозаик, которые, казалось, никогда не реставрировали? Этот квартал с узкими переулками, булыжной мостовой, витиеватыми фасадами и тесными площадями выглядел забытым гетто.
То и дело из тёмных ниш, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков выглядывали любопытные лица. Из задних дворов тянуло гнилой зеленью, и этот запах напомнил Хогарту бедные кварталы Вены, где он вырос.
С этим неразрывно связывалась и память об отце — тонком, умном человеке, к которому Хогарт всегда испытывал уважение. Но вместе с тем отец был доверчивым дураком: он продолжал верить в хорошее в людях даже тогда, когда партнёры уже почти открыто его обманывали, — до тех пор, пока его бакалейная лавка окончательно не обанкротилась.
Потом выяснилось, что жена ему изменяет, а довеском последовал катастрофический развод. Довольно много для девятилетнего мальчишки, который, в отличие от отца, очень рано научился никому не доверять.
С тех пор Хогарт не раз спрашивал себя, не засел ли финансовый крах старика у него так глубоко в костях, что именно поэтому он стал страховым детективом. Не сводилось ли всё к желанию ловить мошенников, которые обводят других вокруг пальца? Может быть, своей работой он пытался исправить то, чему в юности не сумел помешать: иногда правду скрывают — и она так никогда и не выходит на свет.
Уличный фонарь замигал. Пахло конским навозом. Судя по плакату на углу дома, здесь за пятьсот крон можно было заказать прогулку в экипаже по маршруту Кафки или Голема. Значит, ночные экскурсии по старой Праге всё ещё существовали.
Дважды путь Хогарта пролегал под сводчатым виадуком, сквозь брюхо дома, пока он не вышел во двор, в дальнем конце которого косой проход вёл к следующей боковой улице. Там ему почудился отдалённый, гулкий стук копыт по булыжнику, доносившийся через лабиринт каменных стен.
В тот же миг в конце переулка, громыхая, проехал фиакр. Пассажирская кабина была пуста, а кучер свесился на козлах, словно спящий.
За следующим поворотом Хогарт наконец вышел на Бернардигассе. Трудно было поверить, но она оказалась ещё уже: между покосившимися стенами домов никакая карета уже точно не прошла бы.
Уж точно не ностальгическая прогулка ради старых патрицианских домов: «У аиста», «У лошадиной ноги», «У золотого единорога», «У холодного пристанища» или «У каменного колокола». Ржавые медные таблички висели над заведениями, где давно уже не бывало гостей: двери и окна были заколочены досками.
Похоже, теперь эти дома служили другой цели. В подъездах торчали бродяги, у стен стояли статные цыганки с накрашенными веками; их смех обрывался, едва они замечали Хогарта. Женщины толкали друг друга локтями и кивали ему. Вокруг зашептались.
Хогарт широким шагом переступил через какого-то пьяницу. В своём пальто верблюжьего цвета он вдруг почувствовал себя чужаком. И всё же стал показывать фотографию Сендлинг. Он ищет свою
Да и кто мог запомнить женщину, которая была здесь больше трёх недель назад?
К концу Бернардигассе становилась шире и выходила на небольшую открытую площадь. Другой возможности не было: такси, должно быть, остановилось здесь, чтобы высадить Сендлинг.
На углу находился бордель — «Papousek», единственное заведение со световой вывеской. Попугай над дверью поочерёдно мигал красным, жёлтым и зелёным. По субботам заведение открывалось уже в семь вечера.
Хогарт вошёл внутрь, сел за стойку, заказал чашку чёрного кофе и закурил. Не прошло и минуты, как к нему подошли две женщины. Они были похожи на сестёр и чертовски хороши собой: одна — с чёрной гривой, другая — с рыжими волосами до плеч. Им было лет по двадцать, может, меньше.
При виде рыжей в чёрном белье и туфлях на высоченных шпильках тело Хогарта отозвалось само собой. Женщине хватило короткого взгляда, чтобы всё понять. Клиент созрел. Улыбаясь, она подсела к нему за стойку и, не спрашивая, отпила из его чашки.
— Привет, здоровяк. Рано ты сегодня вышел, — сказала она по-английски.
На мгновение Хогарт задумался, не забыть ли о поручении на часок. Уже полгода он не спал ни с одной женщиной, а эта малышка могла бы вышвырнуть его в другое измерение… как в первый раз с Евой… И вдруг он увидел её перед собой.
— Что такое? — спросила рыжая.
— Ничего.
Он всё ещё думал о бывшей. Образ никак не уходил из головы. Возбуждение сошло на нет. Он не мог даже мысленно переспать с другой женщиной так, чтобы Ева всё ему не испортила. Хотя она давно уже была замужем за мистером Кока-Колой.
Рыжая надула губы.
— Жаль. С тобой было бы хоть какое-то приятное разнообразие.
— В другой раз, — соврал Хогарт.
Он достал бумажник и показал ей фотографию Сендлинг.
— Я ищу свою сестру.
Покачав головой, рыжая исчезла. Ни одна из её коллег тоже не пожелала узнать женщину на снимке. Только бармен, казалось, был чуть разговорчивее. Если Хогарт мог ему верить, уже несколько месяцев ни одна женщина в этом ночном клубе не появлялась — разве что работала здесь.
Хогарт несколько раз упомянул, в каком отеле остановился, раздал карточки со своим мобильным номером и оставил щедрые чаевые — обычная процедура. Возможно, кто-нибудь ещё что-то вспомнит, если захочет немного подзаработать.
Снаружи Хогарт пересёк площадь и пошёл по самой широкой улице. Здесь начинался квартал клубов и ночных баров. Из заведений доносилась приглушённая музыка.
Он вызвал такси. Прежде чем возвращаться в отель, он хотел восстановить последнюю поездку Сендлинг. Для субботнего вечера улицы были странно пусты, так что до западной окраины города он добрался всего за полчаса.
Пивонкова улица оказалась короткой аллеей, пересекавшей шоссе. Отсюда до аэропорта на машине было не больше десяти минут. На одном углу располагались стоянка такси и автобусная остановка, на противоположной стороне — ресторан и танцевальный клуб.
В эту субботу здесь наверняка было оживлённее, чем в тот четверг вечером три недели назад. И всё же на гостевой парковке Хогарт насчитал всего шесть мопедов и вдвое меньше машин.
Для деревенской молодёжи это, конечно, была единственная возможность развлечься в этой глуши. Но и для страхового детектива место подходило: перед самым вылетом в Вену спокойно привести в порядок материалы дела и без помех выпить мартини с оливкой.
Танцевальный клуб назывался «Sochor» — «Лом». Когда Хогарт вошёл в эту дыру, он понял, почему она так называется. В дискотеке играло техно, да так громко, что сперва он не расслышал вышибалу, который пытался содрать с него тридцать крон за вход.
Как Хогарт увидел на афише, в этот вечер за пультом стоял диджей одного пражского радио. Так далеко за городом он такого не ожидал. Расспрашивать здесь кого-нибудь о Сендлинг было пустой тратой времени.
На танцполе, полностью затянутом искусственным туманом, двигались несколько девушек, разглядывая себя в зеркалах, а парни сидели у бара. Хогарт отказался и от входа, и от бесплатного напитка и перешёл в соседний ресторан, где было куда тише.
Над массивными деревянными столами тоже висели едкие клубы дыма, но здесь по крайней мере можно было разговаривать. По пути к свободному столику с клетчатой скатертью и низко свисавшей грубоватой лампой Хогарт бросил несколько монет в музыкальный автомат: Johnny Winter, Count Basie и что-то из Eagles.
Почему-то меланхолия Hotel California подходила этой забегаловке. Официант, бородатый великан в хлопчатобумажной рубахе и подтяжках, бросил на него одобрительный взгляд. Похоже, техно из соседнего зала ему тоже было не по вкусу.
В глубине ресторана стояло несколько назойливо мигающих игровых автоматов, два бильярдных стола и ряд мишеней для дартса, возле которых шумно веселилась компания подростков.
Прежде чем расспрашивать их, Хогарт решил заняться персоналом. Сначала заказал чашку кофе — чёрного, без сахара. Затем на своём ломаном чешском выяснил, что официант три недели назад действительно был на смене, но Александру Сендлинг вспомнить не мог.
На вопрос, знает ли он Бернардигассе, Хогарт получил в ответ лишь ухмылку. Официант подозвал бармена — шепелявого старика с заячьей губой, — и Хогарт узнал, что дама в «Papousek» за целый вечер обходится столько же, сколько в Вене за четверть часа.
Очевидно, бармен принял его за туриста в поисках особых развлечений. Хогарту было слишком утомительно развеивать недоразумение. Пусть считает его чокнутым извращенцем — лишь бы нашёлся след Александры Сендлинг.
Хогарт показал ему фотографию.
После этого Хогарт подошёл к компании, игравшей в бильярд. Он показал снимок Сендлинг, но никто не мог вспомнить эту женщину. А Бернардигассе? Там они знали только бордель, который, похоже, пользовался в Праге известностью.
Между делом Хогарт упомянул, что живёт в отеле Ventana, и раздал несколько визиток со своим мобильным номером. Он знал, что эта акция ничего не даст — не в привычном смысле. Никто ему не позвонит, это было ясно, но в подобных случаях приходилось набиваться людям в знакомые и хоть чем-то бросаться в глаза.
Ему нужно было привлечь внимание того, кто знал похитителя или убийцу Сендлинг. Только тогда поползёт слух: в Прагу приехал чужак, который вынюхивает и задаёт неприятные вопросы.
Не он найдёт того, кто виновен в исчезновении Сендлинг, — тот сам найдёт его. А если при этом всплывёт слово «жена» или «сестра», Хогарт будет знать, за что зацепиться. Возможно, действовать так было ошибкой, но если нужно выдать результат за четыре дня, другого выбора не оставалось.
Когда вскоре после полуночи он вернулся в свой гостиничный номер, то рухнул в постель мёртвым от усталости.
ГЛАВА 2
На следующее утро, уже в шесть часов, Хогарт бежал трусцой по пражскому Старому городу и встречал на пути разве что бродячих собак да развозчиков напитков. На ходу он мысленно перебирал остальные адреса, куда Сендлинг ездила на такси.
Ее визиты в уголовную полицию, химическую лабораторию, австрийское посольство и оперативный центр пожарной службы казались ему не слишком многообещающими. Собственный поход в Национальную галерею он решил отложить. Сейчас его куда больше занимали две поездки Сендлинг в вилловый квартал под Пражским градом.
Оба раза она ездила по одному и тому же адресу: первый дом в боковом переулке Вальдштейнской, неподалеку от сада Пальфи.
После горячего душа в гостиничном люксе и обстоятельного завтрака в зимнем саду Хогарт вошел в кондиционированный вестибюль. Колонный зал с черно-оранжевым интерьером был наполнен густым запахом сирени. Хогарт положил листок с адресом на стойку регистрации перед Терезой.
— Доброе утро, господин Хогарт.
Сначала она улыбнулась ему широко раскрытыми глазами, но потом молча уставилась на бумажку.
— Вы знаете, что там находится? — спросил он.
— Вы ведь уверяли, что вы не из полиции. А я подумала… — Она заправила прядь за ухо, и ее обычно безупречное каре чуть сбилось.
— Я и не из полиции. Как я уже говорил вчера, я работаю на страховую компанию.
В ее взгляде по-прежнему стояло недоверие.
— Тогда что вам нужно от Владимира Греко?
— Владимира Греко? — Хогарт слышал это имя впервые.
Тереза понизила голос:
— Пресса называет его еще Král z Prahy. Король Праги.
— Он торгует предметами искусства? — спросил Хогарт, хотя прозвище звучало скорее как кличка сутенера.
Тереза посмотрела на него так, будто он решил над ней поиздеваться, потом покачала головой. Хотя, кроме них, в холле никого не было, она продолжала говорить приглушенно:
— Он переправляет людей с Востока в Чехию.
Такова была первая мысль Хогарта. Он и сам не понимал, откуда взялась эта уверенность, но все как-то складывалось.
Он поблагодарил Терезу и подвинул ей через стойку купюру в пятьсот крон.
Остаток утра Хогарт провел в интернет-зоне отеля. Он заказал три крепких мокко и главным образом просматривал онлайн-архив «Пражской газеты» — единственного немецкоязычного еженедельника в городе. Иногда цифровое безумие все-таки бывало полезным.
Пока сумма на его трехчасовой карте медленно таяла, он прочитал все статьи о Владимире Греко и его делах. Время от времени Хогарт распечатывал несколько страниц. Не потому, что боялся забыть какое-нибудь имя — имен он не забывал никогда, — а потому, что хотел иметь на руках бумаги, если Раст или Кольшмид потребуют от него конкретные материалы.
Судя по статьям, Греко вошел в эту среду тридцать лет назад как сборщик долгов — кое-кто утверждал, что как обычный вышибала. Тогда еще контрабандой возили алкоголь и сигареты. Теперь Греко возглавлял систему нелегальной переправки людей и тем самым контролировал рынок черной рабочей силы.
Он организовывал банды карманников, держал игровые автоматы и букмекерские конторы, доставал любые документы — от паспортов до фальшивых разрешений на работу. Хотя все, по-видимому, это знали, Греко так и не могли ничего доказать. Или же никому особенно не хотелось прижимать Короля к стенке.
С каждой новой статьей Хогарт все яснее понимал, насколько влиятельным и опасным был этот человек. Если бы к Греко явился совершенно незнакомый тип и начал расспрашивать его о пожаре в Национальной галерее и исчезновении Сендлинг, это взволновало бы его не больше, чем собачья блоха — паршивого волка.
Но у каждого человека есть враги — тем более у такого, как Греко. Хогарт быстро нашел то, что искал. Если в Праге нужно было раздобыть оружие или наркотики, лучше всего было идти к Патрику Цизеку. За проституцию, похоже, отвечал некий Антонин Полашек, которому, среди прочего, принадлежал «Papousek» на Бернардигассе.
Некоторые статьи читались как справочник «кто есть кто» пражского подполья. Границы в Золотом городе на Влтаве, казалось, были проведены, а все виды бизнеса аккуратно поделены. Хогарт понимал: ни один из этих господ не станет болтать о Короле Праги. Но знать конкурентов своей цели никогда не вредило.
Прежде чем разорвать соединение, Хогарт ввел в Google запрос «Vladimir Greco». Список международных результатов оказался длинным. Уже на пятой позиции значилась запись, которая его удивила.
Греко был не только переправщиком людей, но и любителем искусства. В статье из New York Times сообщалось, что в 2002 году он участвовал в торгах Sotheby’s за одну картину маслом и едва не выиграл лот. Но полотно ушло не в его родную Чехию, а в Нортгемптоншир.
Хогарта бросило то в жар, то в холод, когда он прочитал, что экспонатом был «Святой Фома» Октавиана. Похоже, Греко все-таки добрался до своего Октавиана. И не просто добрался — разом заполучил тринадцать редких работ.
Для Хогарта дело было совершенно ясным. Теперь оставалось только найти способ подобраться к Королю Праги.
В полдень Хогарт обедал в зимнем саду отеля «Ventana». Он рассеянно ковырял вилкой еду, а в пальцах вертел визитную карточку Кольшмида.
Ему было велено сообщать начальнику выездного отдела Medeen & Lloyd о каждом своем шаге. Он, конечно, не был одним из лакеев Кольшмида, но о следующем намерении все же следовало кого-нибудь поставить в известность — пусть даже гостиничную уборщицу. Кроме того, давно пора было связаться с заказчиком.
Хогарт посмотрел на часы — чуть больше часа — и набрал номер. Он никак не ожидал, что в воскресенье в такое время кто-то ответит, но после третьего гудка Кольшмид снял трубку.
— Говорит Хогарт, я…
— Господи, почему вы объявляетесь только сейчас? Вчера я пять раз звонил в отель. Вас все время не было на месте.
— В конце концов, вы платите мне не за то, чтобы я сидел в гостинице.
Хогарт посмотрел на список, где Тереза записала пять отметок времени.
— Что вы выяснили?
— Для предположений еще рано, — уклонился Хогарт. — Я хотел только сообщить вам, что собираюсь нанести визит человеку по имени Владимир Греко. Он…
— Греко? — вырвалось у Кольшмида. — Сегодня воскресенье! У вас назначена встреча?
Хогарт помолчал. Он ожидал какой угодно реакции, только не такой.
— Откуда вы знаете Греко?
— В прошлом году он несколько раз пытался купить у Музея истории искусств две картины Октавиана. Безуспешно.
Хогарт вскочил со стула.
— И почему я об этом ничего не знаю?
— Послушайте, если вы собираетесь навещать каждого потенциального покупателя картины Октавиана, вы будете заняты месяцами.
— Но не здесь, в Праге! — отрезал Хогарт.
Он почувствовал, как у него вздулись жилы на шее.
— Вы еще что-нибудь от меня скрыли, что напрямую связано с Октавианом или Прагой?
— Я от вас ничего не скрывал! — взорвался Кольшмид.
Хогарт глубоко вдохнул. Продолжать спор не имело смысла. Этот хлыщ, как и Акула, с самого начала был против того, чтобы дело поручили ему. Еще одно слово на эту тему — и разговор скатится в непрофессиональную грубость.
— В любом случае теперь вы в курсе. Я немного прощупаю Греко.
По звукам в трубке казалось, что Кольшмид взволнованно расхаживает по кабинету. Потом с тяжелым грохотом захлопнулась дверь.
— Вы хотя бы предупредили его о своем визите?
— Зачем? Если у него хорошие информаторы, он уже знает, что я в городе, и ждет меня. Мне пора.
Хогарт оборвал связь. Он подумал о последнем телефонном разговоре Александры Сендлинг и о том, что она не могла привлечь пражскую уголовную полицию к своему расследованию. Возможно, в ближайшие часы он выяснит почему.
Пришло время навестить пражский вилловый квартал.
На плато изломанной скальной стены, серо вымытой дождем, над городом царил Пражский град. Ниже располагались дворцовые сады. Двадцать лет назад они еще были закрыты для публики; теперь по ним гуляли туристы.
Подмостки и павильоны, частично уже накрытые брезентом, напоминали Хогарту об осени. Время концертов и садовых праздников прошло, но даже под покровом листвы смотровые террасы сохраняли особое очарование.
Перед одним из фонтанов, где искрилось послеполуденное солнце, стояла группа пантомимы. Артисты с выбеленными гримом лицами, переодетые статуями, двигались как фигурки на шарманке.
Рядом, на одеяле, сидел безногий кукольник и заставлял танцевать свою марионетку — женскую фигуру в черном, с бледным мрачным лицом. Он был еще и чревовещателем: кукла говорила, а его губы не шевелились. Хогарт минуту смотрел на него, потом положил в шляпу купюру и пошел дальше.
Участок Греко находился в вилловом квартале, в конце сада Пальфи. Хогарт обнаружил главные ворота и боковой вход; и там и там стояли камеры и привратник с рацией. Где-то на территории, за забором и двухметровой живой изгородью, должна была скрываться вилла Греко.
Так просто ему туда не попасть — это Хогарт понимал и без советов Кольшмида. Но времени договариваться об аудиенции у Короля Праги уже не оставалось. Значит, придется представиться Греко не самым обычным способом.
Когда Хогарт направился к боковому входу и к охраннику — мужчине боксерского сложения, в джинсах и водолазке, — тот уже потянулся к рации. Без привычного давления «Глока» с внутренней стороны пиджака Хогарт вдруг почувствовал себя голым.
На щекотливые задания он обычно надевал оружие в плечевой кобуре, но взять его в самолет до Чехии было невозможно. В Вене он регулярно ходил в тир, чтобы не потерять навык. В человека он целился лишь однажды, но не выстрелил. В этом не было необходимости. И нынешнюю работу в Праге тоже придется выполнить без оружия.
— Co budeš dělat? — спросил охранник.
Но вместо ответа он вытащил из кармана пальто сложенный втрое буклет Пражской национальной галереи. Развернул его и сунул мужчине под нос.
— Спросите своего босса, интересуют ли его эти картины.
Некоторое время стояла тишина. Потом рация затрещала, и из динамика донесся искаженный голос.
— V pořádku, — буркнул мужчина.
Он отступил, пропуская Хогарта в ворота.
Извилистая гравийная дорожка вела сквозь чащу живых изгородей, деревьев и мраморных скульптур. В конце, на каменной террасе, стояла вилла — двухэтажное здание из серого мрамора, с балконами и высокими окнами. Хогарту оно напомнило музей.
Навстречу ему вышли двое мужчин. Тот, что пониже, денди лет пятидесяти, выглядел опасным. Хогарт знал такой тип громил по венской сутенерской среде: обычно они ездили на кабриолетах и выбивали деньги из шлюх.
С длинным светлым пробором набок и шейным платком в расстегнутом вороте рубашки он, конечно, смахивал на педераста, но изрезанное шрамами лицо и нос, сломанный не один раз, принадлежали человеку, который когда-то стоял на боксерском ринге.
Хогарт оглядел его лишь мельком.
Встречающий комитет безрезультатно обыскал его на предмет оружия. Когда оба затем повели Хогарта к дому, он услышал в отдалении низкий, гортанный кашель двух собак.
Кабинет Греко ничуть не походил на офис человека, который велел подделывать паспорта и виды на жительство или переправлял людей через границу. Стены закрывали темные полотна маслом в огромных рамах.
Массивный письменный стол красного дерева, комоды с чугунными подсвечниками и ковер толщиной в палец, в который Хогарт тут же провалился, придавали комнате старинную и вместе с тем мрачную торжественность.
Именно так Хогарт всегда представлял себе приемную посла. Бархатные портьеры были наполовину задернуты, но люстры не горели, и потому в комнате царил странный полумрак.
Хогарт почувствовал запах сигарного дыма в тот самый миг, когда увидел Владимира Греко: тот бесшумно шёл ему навстречу.
Мужчина с коротко подстриженными усами был в элегантном белом костюме; верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, а лакированные туфли, вероятно, стоили дороже всех командировочных, выделенных Хогарту на это дело.
Удивительно, но Король Праги оказался вовсе не тем великаном, каким Хогарт ожидал его увидеть. Греко был на голову ниже его, зато весил наверняка не меньше центнера. Широкая грудная клетка, крепкие руки с хорошо натренированными мышцами, бычья шея. Для своих пятидесяти — этот возраст Хогарт успел выяснить — он выглядел чертовски хорошо.
С таким телосложением Греко не нуждался в телохранителе: этими непропорционально большими руками он мог ударить, как паровой молот. И, вероятно, время от времени так и делал.
— Dobry den.
Греко сунул сигару в угол рта и протянул Хогарту руку.
Уже по одному рукопожатию Хогарт понял: Греко из тех, кто получает удовольствие, ломая людям шеи. Вывести такого человека из равновесия было почти невозможно.
— Красиво у вас здесь. Со вкусом.
Только теперь Хогарт заметил женщину с длинными, иссиня-чёрными волосами, сидевшую на диване в дальнем конце комнаты. На ней были туфли на шпильках и обтягивающие чёрные джинсы; ноги она закинула одну на другую.
Он отвёл взгляд почти на секунду позже, чем следовало. Разглядывать женщину босса — всегда плохая мысль.
Прежде чем Хогарт успел сказать ещё хоть слово, дама поднялась, взяла со стула куртку и подошла к Греко. Она была чуть выше него. В джинсах, с кожаной курткой на руке, она выглядела не только эффектно, но и чуть дерзко.
— Na shledanou.
Она поцеловала Греко в щёку и одновременно бросила на Хогарта взгляд, в котором было что-то большее, чем безобидное любопытство.
Греко сказал ей ещё несколько слов на каком-то чешском диалекте. Хогарт уловил лишь, что речь шла о пакете с информацией; при этом прозвучало имя: Йозеф. После этого женщина исчезла.
Хогарт проводил её взглядом.
Когда дверь закрылась, Греко повернулся к нему и сразу перешёл к делу.
— Вы хотите продать мне картины? — спросил он с жёстким, рубленым акцентом.
— Сначала мне надо их найти, — ответил Хогарт.
Он представился страховым детективом, работающим на венское отделение Medeen & Lloyd.
— Вас интересует Октавиан?
Греко держал руки в карманах брюк и жевал сигару.
— Ne.
— В две тысячи втором, на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке, интересовал. И в прошлом году тоже, когда вы пытались купить у Музея истории искусств две картины.
Греко прищурился, но промолчал.
— Бернардигассе вам знакома? — спросил Хогарт.
— Ne.
Хогарт показал ему фотографию Сендлинг.
— Вы когда-нибудь видели эту женщину?
— Ne.
Греко даже не взглянул на снимок.
Настроение Хогарта переменилось. Он сам вошёл в логово льва — теперь было поздно отступать.
— Она была здесь дважды. Последний раз — двадцать восьмого августа, в четырнадцать тридцать. Её привезло такси. Шофёр ждал ровно тридцать минут, потом отвёз её обратно в отель.
— А, эта девчонка, — проворчал Греко. — Да, была здесь. Но я ничем не мог ей помочь. Она выпила мартини и снова исчезла.
Хогарт помедлил всего секунду.
— Вы и госпоже Сендлинг лгали так же, как сейчас мне?
Греко шагнул к нему и опасно медленно вынул сигару изо рта.
— Я вам кое-что скажу, — прошептал он. — Я не имею никакого отношения к пожару в галерее. Никто из моих людей не поджигал здание. Я не знаю ни где находятся оригиналы, ни чем занималась эта девчонка из страховой после визита ко мне. Возможно, она дала себя трахнуть тому страховому мошеннику, вошла с ним в долю и сбежала с деньгами… И вам советую сделать то же самое. Прямо сейчас.
Греко указал на Хогарта тлеющим кончиком сигары.
— И передайте своему начальству: сотрудники Федерального ведомства уголовной полиции уже были здесь, перевернули всё вверх дном. А следующего умника, который заявится ко мне без приглашения и станет красть моё время, я брошу собакам на корм.
Сердце Хогарта колотилось у самого горла. Руки у него стали ледяными — но не из-за угрозы Греко, а из-за Кольшмида. Этот мелкий скользкий бюрократ ни словом не обмолвился, что венские сотрудники уголовной полиции уже побывали здесь.
Он великолепно подставил Хогарта. Теперь тот стоял перед Греко как идиот. Больше всего на свете ему хотелось собственными руками придушить Кольшмида.
В тот же миг распахнулась боковая дверь, и в комнату ворвалась удивительно хорошенькая девочка лет девяти, со светлыми косами. Греко мгновенно преобразился.
— Анна! — позвал он неожиданно мягким, приятным голосом.
Он раскинул руки и присел на корточки. Девочка бросилась ему на шею так, что взметнулся подол её синего платья. Он крепко прижал её к себе, а она поцеловала его; на миг блеснули брекеты.
Хогарт дал ему немного времени, потом снова вернулся к теме.
— Я не хуже вас знаю, что Александра Сендлинг мертва, но…
— Где труп?
Греко погладил девочку по волосам.
— Вы знаете?
— Я?
Греко выпрямился. Взгляд его потемнел.
— Вы переходите границы.
— Тот, кто заставил мою коллегу исчезнуть, давно их перешёл.
— Вы хотите мне что-то приписать?
— Я ничего вам не приписываю. Но речь идёт о поджоге, страховом мошенничестве и, возможно, убийстве… а вы ведёте себя не слишком-то сговорчиво.
— Вы угрожаете мне при моей дочери? Эта беседа окончена. Не утруждайте себя поисками выхода.
Греко отвернулся и рявкнул через всю комнату:
— Димитри! Томаш!
В комнату вошли те же мужчины, что сопровождали Хогарта от ворот к дому. Главным был пожилой жилистый тип с белокурым пробором набок. На этот раз денди наверняка не станет церемониться.
В следующую секунду Хогарта грубо подхватили под руки и потащили к двери.
— Я доберусь до убийцы Сендлинг!
— Dobry den, — крикнул ему вслед Греко.
— Dobry den, — вежливо сказала девочка и помахала рукой.
За спиной Хогарта захлопнулась дверь. Димитри и Томаш протащили его через открытую стеклянную дверь вестибюля на террасу. Вдоль дома шла дорожка из терракотовых плит.
Мужчины доволокли его до ниши в зарослях кустовых роз и швырнули к дощатой стене. Денди широко расставил ноги, загораживая путь. Позади, скрестив руки на груди, стоял тот, что был крупнее.
Хогарт заметил, как черноволосая женщина, которую он только что видел в кабинете Греко, вышла из дома через дверь на террасу. Она остановилась у балюстрады, не дальше чем в десяти метрах от него, и вскрыла коричневый конверт, которого раньше при ней не было.
Она торопливо пробежала глазами несколько листов и снова вложила их в конверт. Вероятно, эти бумаги были от того самого Йозефа. Вполне возможно, она вовсе не была любовницей Греко, а только передавала ему информацию.
— Кто эта женщина?
Хогарт указал на неё, но оба телохранителя даже не обернулись.
— К ней не лезь! — хрипло прорычал денди по-немецки. — Греко эта девочка нравится. Кроме того, у неё есть братец, а с ним лучше не связываться. Так что держись подальше. Понял?
Резким движением головы блондин отбросил волосы со лба.
Хогарт кивнул, не сводя глаз с женщины. Она всё ещё стояла у балюстрады и щурилась на солнце. Потом оглядела сад и заметила его — между двумя мужчинами и дощатой стеной.
Он попытался улыбнуться ей, но в тот же миг кулак врезался ему в живот. Удара он не увидел. Воздух со свистом вырвался из лёгких.
Пока великан разворачивал его и хватал сзади за руки, Хогарт получил ещё два удара от денди. Они обрушились на него, как снаряды. Томаш или Димитри — какое бы из двух имён ни носил этот белокурый голубой ублюдок, — явно получал удовольствие. И работал профессионально.
На мгновение Хогарт представил, как высвобождает руку и двумя точными ударами укладывает обоих. Но он уже всё испортил. Вместо этого к горлу подступила желудочная кислота с горьким привкусом кофе.
Денди отломил розу и вставил её Хогарту в петлицу пальто.
— Dobry den.
Мужчины оставили его.
Он повис у дощатой стены, как мокрый мешок. Сквозь застилавшие глаза слёзы он видел, как Димитри и Томаш исчезают в доме. Вероятно, из всех зол ему досталось меньшее. Ротвейлеры уж точно не стали бы прикалывать ему розу.
Медленно Хогарт выпрямился. Живот свело. Он проглотил желчный привкус, заправил рубашку в брюки и пошёл по газону к гравийной дорожке. За занавеской у окна, прячась, за ним наблюдал блондин. Хогарт одарил его короткой улыбкой.
В это же время женщина сошла с террасы и направилась по гравийной дорожке к боковому выходу с участка.
Когда они встретились у мраморной статуи, он сказал какую-то ничего не значащую фразу о погоде — чешский оборот, который подслушал накануне в отеле. Он проявил вежливость, и на этом, по его мнению, всё должно было закончиться: она наверняка не жаждала вести обрывочную беседу с мужчиной, которого только что на её глазах избили.
— Вам не обязательно мучиться с чешским, — сказала она почти безупречно по-немецки.
Хогарт удивлённо посмотрел на неё.
— Первые приятные слова, которые я сегодня слышу.
Они вместе пошли по гравийной дорожке.
— Зачем вы приходили? — спросила она.
— Из-за искусства.
— Из-за искусства? Вы не очень похожи на антиквара.
— Речь шла о пожаре в Национальной галерее. Вы что-нибудь об этом знаете?
— Только то, что там сгорело несколько картин маслом.
Она улыбнулась.
— Я видела, что с вами сделал Димитри. Значит, дипломатия не была вашей сильной стороной.
— Я хотел прижать Греко к стенке, но провалился.
— Вы впервые в Праге, верно?
— Вообще-то нет, я…
— Греко не прижимают к стенке. Его лучше оставить там, где он есть, и надеяться, что он не рассердится.
— Похоже, вы хорошо его знаете.
— Меня зовут Ивона Маркович.
Она протянула ему руку. Он пожал её после короткой заминки.
— Питер Хогарт.
Её пальцы были приятно тёплыми, но рукопожатие — твёрдым. Она была привлекательной женщиной: стройной, с тонкими чертами лица. Неудивительно, что белокурый ублюдок посоветовал ему держаться от неё подальше.
Хогарт дал бы ей лет тридцать восемь. По глазам было видно: она точно знает, чего хочет, и при этом может быть упрямой, как норовистая кобыла. Наверняка она слишком многое пережила и видела, чтобы быть обычной содержанкой Греко. Да и для незначительной осведомительницы в ней было слишком много уверенности.
— Как вы? — спросила она.
— Спасибо, не беспокойтесь. Димитри бьёт как девчонка.
Ивона Маркович улыбнулась с явным удовольствием, но ничего не сказала. Наверняка она понимала, что это чистая ложь.
— Вы хромаете?
— Перекошенный таз. К Димитри отношения не имеет.
— А что случилось с вашей бровью?
Расспросы начинали утомлять.
— В четыре года я обжёгся отцовской зажигалкой.
— Нарочно?
— Разумеется. А вы как думали?
Он сделал паузу.
— Нет. Я хотел тайком покурить в сарае.
Она снова улыбнулась. Вероятно, решила, что это очередная шутка, хотя на этот раз он сказал правду. После той истории бровь в этом месте так и не отросла, что действовало на большинство людей странно — если они вообще это замечали.
Когда они прошли мимо человека с рацией у садовой калитки и вышли на улицу, Хогарт огляделся.
— Я бы с удовольствием подвёз вас, но я пешком. Может, вызвать вам такси?..
— Нет, спасибо. Я пройдусь. Я живу совсем рядом.
— Откуда вы так хорошо говорите по-немецки? — спросил он только для того, чтобы сказать хоть что-нибудь, прежде чем она отвернётся.
— Из какого венского района вы родом? — вместо ответа спросила она. — Зиммеринг, Майдлинг или Фаворитен?
Теперь усмехнулся он: названия районов она произнесла с забавным чешским акцентом. В отличие от многих женщин, которых он видел за последние дни, в её чертах не было типичного славянского оттенка; скорее она напоминала южную кинодиву.
— Я из Майдлинга. Так заметно?
— Ещё как. Почему вы смеётесь?
— Ничего. Просто вы мне нравитесь.
К лицу прилило тепло. Он явно поступал не так, как советовал Димитри. Более того, здравый смысл подсказывал: надо убираться отсюда как можно скорее, пока он не оказался с пулей в голове на дне Влтавы.
Обвинить Короля Праги в убийстве — одно дело. Заигрывать с его девушкой — совсем другое.
— Спасибо за комплимент.
Похоже, ей тоже стало неловко: на секунду она отвела взгляд.
— Так откуда у вас такой хороший немецкий? — не отставал он.
— Мой бывший начальник жил в Вене. Я работала переводчицей, переводила договоры. Ваше произношение напоминает мне его.
Она помолчала.
— У вас есть планы на сегодняшний вечер? Можно пригласить вас на ужин?
— Простите?
Хогарт решил, что ослышался. Невольно он бросил взгляд на часового с рацией.
— Не смотрите так. Это всего лишь ужин. Я не кусаюсь. Я приготовлю еду, а вы расскажете мне что-нибудь о Вене. Я слышала, в зоопарке есть две китайские панды. Это правда?
Хогарт кивнул.
— Отлично. Тогда в восемь? Я живу на острове Кампа. Если спуститься с Карлова моста — последний дом слева. Не ошибётесь: дом на сваях, наполовину в воде, с настилом вокруг. Dobry den… И до вечера держитесь подальше от Димитри. Даже если он бьёт как девчонка.
Он смотрел ей вслед, пока она уходила. Он всё ещё не мог в это поверить. Эта женщина действительно пригласила его к себе домой. В последний раз такое случалось с ним двадцать пять лет назад. Тогда он ещё ходил в школу, и Ева, самая красивая девочка в классе, захотела с ним познакомиться.
Хогарт спрашивал себя, что нужно от него Ивоне. Возможно, это ловушка Владимира Греко. Но это ему предстояло выяснить самому. Может быть, заодно он узнает больше о Греко. Как бы там ни было, он уже сейчас знал: Ивону он забудет не скоро.
Но сначала ему надо было выяснить побольше о двух пандах.
ГЛАВА 3
Уже смеркалось, когда Хогарт оставил машину у Карлова моста. Уличные фонари разливали желтый отсвет по влажной от тумана брусчатке. Вечер выдался заметно холоднее вчерашнего — почти морозный.
Подняв воротник пальто, Хогарт направился к мосту. С каменной балюстрады другие мосты ниже по течению Влтавы казались круглыми арками, горбато поднимающимися из воды. Плавучие отели у берега наполовину терялись в тумане и дрейфовали по водной глади, словно блуждающие огни.
В боковых рукавах Влтавы тоже покачивались огоньки: очевидно, ночные прогулочные лодки, билеты на которые продавали в многочисленных деревянных будках перед мостами.
Насколько Хогарт успел понять Ивону — женщину самостоятельную, эмансипированную, — букет цветов вряд ли произвел бы на нее впечатление. Хороший коньяк она оценила бы скорее. Поэтому он купил бутылку Château la Montanage и двух маленьких плюшевых панд.
Перейдя Влтаву, он на другой стороне Карлова моста спустился по мраморной лестнице. Поднимавшаяся от воды пелена тумана почти наглухо окутывала полуостров Кампа.
Этот клочок земли между рекой и Чертовкой, как назывался естественный боковой рукав Влтавы, был всего лишь узким, обособленным городским уголком, окруженным водой, старыми жилыми домами и корявыми деревьями.
Чем дальше Хогарт шел по дорожке, тем холоднее и темнее становилось вокруг. Изогнутые ветви кое-где свисали в воду и в свете редких фонарей отбрасывали длинные тени на протоку. Мостики, шириной не больше пешеходной тропы, вели на другой берег. Из-под темных мостовых арок местами выступали носы гребных лодок.
Днем полуостров, должно быть, был очаровательным местом, которое не зря называли пражской Венецией. Но ночью он выглядел мрачно и неприветливо. Хогарта сопровождали лишь гулкое плесканье лопастного колеса и эхо собственных шагов.
Впрочем, слышал он и еще кое-что: чужие шаги — медленные, шаркающие, будто кто-то волочил за собой хромую ногу. И вдруг Хогарт понял, что именно его тревожило: с той минуты, как он ступил на полуостров, у него не проходило чувство, что за ним наблюдают.
Он остановился, чтобы прикурить. На другом берегу Чертовки брел какой-то потрепанный юнец. Рваная пуховая куртка поверх серого свитера, капюшон низко натянут на лицо.
Когда парень, прихрамывая, вышел из тени деревьев в свет фонаря, Хогарт заметил блеск очков в стальной оправе. Похоже, этот тип все-таки не был опустившимся бродягой. Возможно, люди Греко уже сели ему на хвост. А может, его трюк с визиткой начал приносить первые плоды.
Хогарт медленно пошел дальше и докуривал сигарету, когда мнимый бродяга нырнул под арку ворот и исчез во внутреннем дворе.
Хогарт уже решил было, что стал жертвой дурной шутки Ивоны Маркович, когда в конце ряда домов из темноты действительно проступил дом на сваях. Прямо перед ним тротуар обрывался. Как Ивона и описывала, через воду тянулись деревянные мостки, огибавшие дом.
Жилищу из просмоленных досок наверняка было лет пятьдесят, а то и шестьдесят. Под карнизом грубо, кое-как тянулся электрический провод. Из трубы поднимался дым, в окнах горел свет. Сам Хогарт ни за что в жизни не забрел бы в этот закоулок города.
Когда он ступил на скрипучие мостки, входная дверь открылась. На пороге появился крепкий высокий мужчина с бородкой и наголо выбритой головой. На нем было распахнутое тяжелое кожаное пальто, под ним — майка в рубчик. Через плечо перекинута спортивная сумка.
Великан был лет на десять с лишним моложе Хогарта. По фигуре сразу угадывалось: каждый день он проводит по несколько часов в тренажерном зале. А по взгляду Хогарт понял другое: этот человек вырос на улице.
Здоровяк обнял Ивону и поцеловал ее в щеку. Потом прошел мимо Хогарта, не удостоив его ни единым взглядом.
От мужчины пахло эвкалиптом — запах совершенно не вязался с этим типом, который удалялся тяжелой поступью в кожаных сапогах, звякая металлическими подковками.
Ивона стояла, прислонившись к дверному косяку. На ней были серые спортивные штаны и черная водолазка; волосы собраны в хвост. Она высунула нос наружу.
— Пока погода еще держится, но в ближайшие дни все переменится. По радио обещают дождь и холод. — Она улыбнулась. — Не думала, что вы найдете дорогу.
— Я слишком рано? — Ничего умнее ему в голову не пришло.
— Глупости. Заходите.
Хогарт вошел в дом. Внутри доски были такими же темными, но толстый ковер и несколько ламп с широкими абажурами в цветочек создавали теплую, домашнюю атмосферу. К тому же пахло деревом и еловыми шишками.
— У вас не курят? — спросил он.
— Не курят.
В прихожей он снял пальто и по привычке выложил из карманов пиджака на столик пачку сигарет, зажигалку и ключи от машины. На полке за вешалкой Хогарт увидел мобильник Ивоны, футляр с удостоверением и наплечную кобуру, в которой лежал Walther PPK. Рядом — магазин на шесть патронов девятимиллиметрового калибра.
С такими патронами он когда-то тренировался на частном стрельбище во Фельзенкеллере, к югу от Вены. При виде оружия Хогарт ничем себя не выдал и прошел дальше, на кухню.
Там помещались только высокий шкаф и кухонный блок с плитой; из-за двух массивных потолочных балок комната казалась совсем тесной. Все было немного сумрачно. Оконная занавеска наполовину задернута, рабочая поверхность под ней заставлена мисками и разделочными досками.
В кастрюле варились макароны. Хогарт заметил открытую банку томатного соуса. Значит, будут спагетти — приятное разнообразие. Через низкий дверной проем он заглянул в гостиную: в шведской печи горел открытый огонь. Дрова потрескивали, и теперь он понял, откуда пахло еловыми шишками и сухими ветками.
— У вас здесь красиво. — Он поставил бутылку на кухонную тумбу, а панд усадил на банку с вареньем. — С наилучшими пожеланиями из Вены.
— Большое спасибо. Château la Montanage. Неплохо.
Хогарт отодвинул край занавески. Всмотрелся в противоположный берег протоки, туда, где в тени деревьев темнела арка ворот. От бродяги не осталось и следа.
— Почему вы живете именно здесь?
— Вы имеете в виду — потому что тут так уединенно? — Ивона рылась в ящике в поисках приборов. — Я люблю тишину и близость воды. Вы только что познакомились с Ондреем. У него настоящий плавучий дом в старом влтавском порту.
— Вы живете отдельно от своего друга?
Ивона усмехнулась.
— Ондрей — мой брат.
Хогарт вспомнил совет громилы Владимира Греко.
Пока Ивона помешивала в кастрюле деревянной ложкой, он достал из витрины бокалы и тарелки.
— Лук, чеснок и пармезан любите? — спросила она.
— Побольше.
— Мужчина в моем вкусе.
Она потянулась к полке со специями и на мгновение поморщилась.
— Вы ранены?
— Пустяки. — Она повела плечом. — Ондрей держит додзё неподалеку отсюда. По выходным оно закрыто, но каждое воскресенье днем он меня там тренирует. Сегодня была его любимая программа: удержания и броски. Наверное, я слишком жестко шлепнулась на татами. Правильно падать с перекатом всегда было моим слабым местом.
Пока Ивона рассказывала о дзюдо и о брате, размеренно помешивая в кастрюле, Хогарт молча смотрел на нее. Эта женщина удивляла его все больше. На вилле Греко она была элегантной дамой, а теперь стояла перед ним в спортивных штанах, варила спагетти, владела Walther PPK и занималась единоборствами.
Теперь он понял и то, почему от ее брата советовали держаться подальше. При двенадцати годах практики и втором дане по дзюдо Ондрей мог одним простым приемом обездвижить противника.
Чуть позже они перенесли коньяк и тарелки со спагетти в гостиную. Ивоне сначала пришлось убрать со стола журналы, свитера и пустые пакеты из-под напитков. Все это она сложила стопкой на переполненную корзину для белья рядом со шведской печью.
Среди десятков диванных подушек, папок и скоросшивателей Хогарт нашел свободное место на диване. Вокруг лежало множество вещей, которым в гостиной вообще было не место. Но с тех пор как Ева съехала, в его собственной квартире царил не меньший беспорядок, так что шокировать его было уже нечем.
К тому же по работе он где только не бывал — порой в домах, хозяева которых выставляли напоказ совершенно очевидный свинарник: уже несколько недель они валялись в постели в шейном воротнике, изображая травму от хлыстового удара, чтобы стрясти деньги со страховой.
По радио звучал скрипичный концерт, время от времени прерываемый комментариями на чешском; они ели при свете торшера и отблесках огня в печи.
— Ваш бывший начальник был из Вены? — спросил Хогарт.
— Мы познакомились в Праге. Я тогда работала на прежнем месте, а ему понадобились сведения о некоторых клиентах.
— Звучит опасно.
— Ничуть. — Она улыбнулась. — Эрих торговал сельскохозяйственной техникой — от мотокос до тракторов. У него был филиал в Вене и второй, к востоку от Праги. Оттуда он ездил в основном в Восточную Германию, Польшу и Словакию, выполнял заказы. Моя тогдашняя работа шла не особенно хорошо, ему понадобилась переводчица, и он меня нанял. Сначала я переводила инструкции к газонокосилкам — ужасная скука. Потом писала договоры, занималась поставками, взяла на себя закупки и в конце концов стала человеком на все случаи. Так я много ездила и попала в Австрию. Было всегда приятно проводить весну в Вене: парки, музеи, памятники. Но вдруг дела пошли уже не так, как прежде. Несколько крупных клиентов объявили себя банкротами и потянули Эриха за собой. Он застрелился из дробовика. — Она запнулась. — После этого я вернулась на прежнюю работу.
У Хогарта пересохло в горле.
— Мне очень жаль.
— С тех пор прошло уже пять лет. Все нормально.
— Маркович — хорватская фамилия, верно? — спросил он.
— Верно. Мой, наш… отец был из Истрии, из Пореча, а мать у нас чешка. Романтическая курортная любовь.
Ивона попыталась улыбнуться, но Хогарт заметил: что-то было не так. При упоминании отца у нее появилось такое выражение лица, столько в нем было горечи, что лучше было не продолжать этот разговор.
— Может быть, этим и объясняется, почему мы с Ондреем так любим быть у воды. — Она пальцами выудила из тарелки две особенно длинные спагетти. Рука у нее дрожала. — Там, кстати, стоят фотографии Эриха и Ондрея. Они никогда особенно друг друга не любили — наверное, потому что жили в разных мирах.
Что бы ни случилось с ее отцом, Хогарт понял: Ивона уводит разговор в сторону. Впрочем, его это все равно не касалось.
На комоде, сплошь заставленном рамками, он увидел снимок Ивоны и ее начальника на фоне гигантского комбайна. Эрих был выше ее на голову: долговязый, с большим носом, в роговых очках и с огромным ртом. Чем-то он напоминал карикатуру на Артура Миллера, но от этого казался только симпатичнее.
Неудивительно, что Ондрей его терпеть не мог. Наверное, он вообще любил только самого себя. На другой фотографии Ивона стояла обнявшись с братом на лодочном причале; за ними виднелись парусные мачты. Рядом, на мотороллере, сидел коротышка в берете и огромных круглых очках — очевидно, друг Ондрея: на них были одинаковые футболки.
Еще на нескольких фотографиях были привлекательный мужчина с черными волосами, стриженными ежиком, юнец лет двадцати и красивая пожилая женщина, похожая на Ивону как две капли воды, — вероятно, ее мать. Снимка кого-нибудь, кто мог бы быть отцом Ивоны, в этой галерее, похоже, не было.
Под последней фотографией лежал коричневый конверт, который Ивона получила от Греко.
Хогарт откашлялся.
— Это будет бестактно, если я спрошу, были ли вы с Эрихом?..
— Что? — Она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. — Парой? Да бросьте. Лучшего начальника я и пожелать себе не могла, но как партнер — нет. Ужас. Он был абсолютным флегматиком, к тому же в голове у него были одни машины. У вас есть жена и дети?
— При такой работе это невозможно, — уклонился Хогарт. — Но у моего брата есть семья.
Он рассказал о Курте и его дочери Татьяне, упомянул их совместные вечера перед телевизором и свою слабость к старым черно-белым фильмам. Сколько он себя помнил, его завораживали работы Билли Уайлдера, Фрэнка Капры и Сидни Люмета.
Он рассказал Ивоне, что собирался поступать в киношколу, но из-за связей Хельмута Раста со страховой отраслью все сложилось иначе.
Пока брат изучал медицину, чтобы впоследствии стать хиропрактиком, Хогарт заработал первые деньги клерком, оформляя простые страховые полисы. Потом работал агентом, затем страховым детективом, занимался липовыми заявлениями о возмещении ущерба и наконец стал частным сыщиком, специализирующимся на взломах и кражах.
Большую часть денег он вкладывал в свою коллекцию грампластинок с подлинными автографами Дюка Эллингтона, Томми Дорси, Бадди Джонсона и Пи Ви Ханта. Наверное, в глазах у него снова появилось то самое сияние — как всегда, когда он думал о потрескивающем звуке долгоиграющей пластинки в миг, когда сапфировая игла касается звуковой дорожки.
Еще и поэтому по выходным он часто часами пропадал на блошиных рынках, ярмарках автографов, в букинистических лавках или на фестивалях ностальгии — болтал с единомышленниками, охотился за подписанными киноплакатами. Без соответствующих интернет-форумов он прекрасно мог обойтись.
Ивона посмотрела на него с интересом.
— С автографами? Чьими?
— Глории Свенсон, Бетт Дейвис или Орсона Уэллса. Знаю, глупо тратить кучу денег на этот хлам: всё равно он стоит на полках в гостиной или лежит по коробкам. Но я не могу не собирать такие вещи. В них есть кусочек прошлого…
— …в котором вам хотелось бы жить?
— Возможно. Свободные воскресенья я обычно провожу за собственным прилавком на блошином рынке, чтобы…
— Вы что делаете?
— Продаю старые вещи друзей и знакомых.
— Какие вещи?
— Да всякие. Пластинки, фотографии, иллюстрированные альбомы, бульварные романчики, открытки, журналы, старые видеокассеты.
— И вам это нравится?
— На блошином рынке встречаются самые разные чокнутые типы. Будто выходишь из здешнего времени и ныряешь в чужой мир.
Ивона усмехнулась.
— Вы романтик и мечтатель. Совсем не похоже на детектива, который должен мыслить логически и аналитически.
Он пожал плечами.
— Может, это просто противовес работе.
— Люди, которых я знаю, ходят боксировать или таскают железо… Впрочем, вы и правда немного не такой, как другие знакомые мне мужчины. Но, похоже, всё равно нормальный.
— О, большое спасибо!
— Нет, я серьёзно! — Она улыбнулась. — Вы мне ещё на вилле Греко показались интересным. Дело в вашем взгляде — в том, как вы рассматриваете людей.
Она вдруг посерьёзнела.
— Послушайте, вам не стоит связываться с Греко. Вы ему не ровня.
— Иначе он заставит меня исчезнуть?
— Ему это ни к чему. У него есть другие способы сделать так, чтобы вы сами добровольно убрались из города.
Может быть, когда-то Греко и сумел бы его запугать и выгнать. Раньше — когда Хогарт был ещё неопытным детективом и работал над первыми делами. Но теперь он слишком давно был в этом ремесле.
— Вы пригласили меня, чтобы сказать это?
— Если честно, я за вас беспокоюсь. Когда я увидела, как Димитрий вас избивает, мне показалось, вы уже не подниметесь. Он выглядит безобидно, но может быть чертовски неприятным. Даже Греко не всегда держит его под контролем. Я не знаю, каким делом вы занимаетесь, но, что бы это ни было, вам лучше передать его полиции и держаться от Греко подальше.
Хогарт посмотрел через открытую дверь на кухню, где плюшевые панды сидели обнявшись на банке с вареньем. В словах Ивоны и впрямь слышалось что-то похожее на жалость.
Вдруг он усмехнулся сам себе.
Наверняка она могла получить любого, кого захочет. Возможно, даже Греко.
— Почему вы смеётесь?
— Пытаюсь понять, чем вы зарабатываете на жизнь. Для сотрудницы службы пробации, которая привыкла спасать другим шеи, вы, во всяком случае, слишком хороши собой.
Она громко рассмеялась.
— О, спасибо, вы льстец. Но сотрудница службы пробации? С чего вы взяли? Я работаю частным детективом.
Хогарт лишился дара речи.
Конечно. Он вспомнил сведения о клиентах для Эриха, удостоверение и Walther PPK в прихожей.
— И в качестве частного детектива вы поддерживаете связь с боссом преступного мира?
— Я познакомилась с Владимиром Греко через брата, в пивной «Кучера». Это было, наверное, лет пятнадцать назад. Пропала девушка, я работала над этим делом, а Греко достал мне документы, которые криминальная полиция не хотела давать. Рука руку моет — так мы и остались на связи. Тогда Греко ещё не был тем, кем стал сейчас.
Она помолчала и продолжила:
— Теперь никто не приезжает в Прагу так, чтобы Греко об этом не узнал. Здесь живёт около шестидесяти тысяч официально зарегистрированных иностранцев, но больше ста тысяч находятся в городе нелегально. Большинство — рабочие с Востока без документов. На них вешают почти все преступления; по крайней мере, чешское правительство подаёт это именно так, чтобы «Пруван» мог действовать жёстко. Это спецподразделение, собранное из разных полицейских служб.
Ивона говорила спокойно, но в голосе её слышалась усталость человека, который слишком хорошо знает эту сторону города.
— Уже несколько лет они регулярно проводят операции против нелегальных мигрантов, организованной преступности, воровства и уголовщины. Кроме того, занимаются поддельными видами на жительство и паспортами — одним из источников дохода Греко. На него серьёзно давят. Но он замешан и в других сферах: букмекерские конторы, лотереи, игровые автоматы.
— А ваш брат какое имеет отношение к Греко?
— Ондрей ставит игровые автоматы в заведениях. Не «одноруких бандитов», как в казино, а автогонки. Они с Йиржи живут на выручку. В этом смысле они, конечно, конкуренты Греко, но он это терпит и даёт им работать. Время от времени они помогают ему выбивать арендную плату.
— Почему вы хотите добраться до Греко? — спросила Ивона.
— Пропала моя коллега из одной венской страховой компании. Она расследовала историю с сожжёнными картинами в Национальной галерее…
Он машинально протянул ей визитку с номером мобильного. Ивона мельком взглянула на неё и убрала в карман спортивных брюк.
— Знаете Бернардигассе? — спросил он.
— Там бордель. Но Греко не имеет отношения к проституции.
— Вы мне поможете?
Она со смехом отмахнулась.
— Нет, спасибо. У меня самой дел хватает.
— Над чем вы сейчас работаете?
В эту минуту ему было куда интереснее узнать больше об этой женщине, чем рассказывать о собственном деле.
— Это долгая история.
Она села по-турецки и стянула свитер. Под ним была облегающая майка в рубчик без рукавов, подчёркивавшая фигуру. Руки у неё были загорелые, сплошь в веснушках.
Хогарт заметил тонкие светлые волоски на предплечьях; некоторые поднялись дыбом, когда Ивону на миг пробрал озноб. Он подложил под локоть несколько подушек и устроился на диване поудобнее.
— До сих пор мне попадались только простые дела: взлом, кража, подделка, вымогательство, похищение, — начала она. — Но дело, которым я занимаюсь сейчас, — крепкий орешек.
Хогарт не упустил, как она бросила взгляд на комод, где лежал коричневый конверт. Возможно, Греко снова добыл для неё документы.
— Восемь месяцев назад исчезла Гана Зайицова, жена референта по социальным вопросам посольства Германии в Праге. Женщина из богатой семьи, мать двух сыновей. Побег из брака исключался, похищение тоже: требования выкупа не было. Она числилась пропавшей, криминальная полиция разводила руками.
Ивона говорила всё тише, будто снова погружалась в материалы дела.
— Утром первого февраля мусорщики нашли в переулке Старого города, неподалёку от берега Влтавы, женский труп. Убийца завернул его в чёрное бархатное полотно.
Ивона подняла с пола папку, перелистала прозрачные файлы и наконец вынула большой чёрно-белый снимок. Хогарт сразу понял, как именно была сделана эта фотография. Время от времени он работал с Рольфом Гареком из венской криминальной полиции.
Масштабная линейка обозначала размеры; у стены дома стояли таблички с номерами; вокруг тела была проведена меловая линия, а за ней виднелась дорожка для следователей, отмеченная криминалистами. В руках у Хогарта была типичная фотография с места преступления.
— У тела нет головы и кистей рук, — сказал он.
— И до сих пор их не нашли. Несколько месяцев полиции удавалось скрывать эту информацию от прессы, чтобы отсеивать ложные признания. Настоящего звонка так и не было.
— Как это фото попало к вам?
— Я знаю кое-кого в отделе убийств.
Хогарт кивнул. Он понял. Рука руку моет.
— И кто нанял вас раскрыть убийство?
— Хотя так обычно не делают, меня нанял доктор Зайиц, муж убитой. Я занимаюсь этим делом четыре месяца, но все следы ведут в никуда. Даже группа Яна Морака, куда входят лучшие следователи, до сих пор ничего не добилась.
Ивона вздохнула.
— Как мне что-то раскрыть, если даже криминальная полиция ничего не находит? Я просто трачу деньги доктора Зайица. Вам это наверняка знакомо по собственным заказам. Иногда идёшь по верному следу, иногда упираешься в тупик.
Она пожала плечами.
— Во всяком случае, доктор Зайиц готов оплачивать ещё один месяц. Возможно, в убийствах появится новая зацепка.
Невольно она кивнула в сторону комода, где лежал коричневый конверт.
— В убийствах? — спросил Хогарт.
Ивона кивнула.
— На трупе Ганы Зайицовой всё не закончилось. Убийца наносит удар раз в месяц. Газеты называют его Убийцей с бархатным полотном, потому что он накрывает жертв чёрной тканью.
Она поднялась из позы по-турецки и открыла верхнее отделение шкафа. Там лежала бельевая верёвка. Ивона протянула её через всю комнату и закрепила на крюке в противоположной стене.
На верёвке висели восемь чёрно-белых снимков обезглавленных тел без кистей рук. Фотографии покачивались на шнуре, словно мрачные сувениры из кунсткамеры.
В тот же миг скрипнули деревянные доски мостков, огибавших дом на сваях. Хогарт посмотрел в окно.
— В это время года дерево всегда скрипит, — успокоила его Ивона.
Она указала на первые снимки.
— Когда нашли второй и третий труп, криминальная полиция сначала подумала о войне банд, о разборках в преступном мире. Но от Ондрея я знала, что Греко, Чижек, Полашек и все остальные в то время вели себя тихо. К тому же жертвы не укладывались ни в какую схему. Это были пенсионер и проститутка.
— Почему доктор Зайиц нанял именно вас?
Она отмахнулась.
— Это долгая история. Расскажу как-нибудь в другой раз. Хотите бокал Château la Montanage?
— Всегда!
Хогарт потянулся за коньяком.
Вдруг оконное стекло разлетелось вдребезги. Ивона вздрогнула, а Хогарт вскочил с дивана. У его ног разбилась бутылка. В воздух ударил резкий запах бензина.
В ту же секунду ковер занялся. Пламя взметнулось почти в человеческий рост, лизнуло стол и диван. Мгновением позже горели уже обивка, подушки и все газеты.
Ивона показала на кухню.
— Под раковиной огнетушитель! — крикнула она.
Хогарт бросился на кухню. За его спиной разлетелось стекло второго окна. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять: на полу гостиной только что разбились новые бутылки с горящими тряпками.
Больше всего ему хотелось схватить с полки оружие Ивоны и выскочить наружу, но об этом не могло быть и речи. Он торопливо выволок из шкафа тяжёлый огнетушитель и сорвал пломбу.
Когда он вернулся в гостиную, жар перехватил горло. За считаные секунды дыма стало столько, что из глаз брызнули слёзы. Гостиная превратилась в сплошное море огня.
Ивона лихорадочно выдвигала ящики и сгребала письма и документы. Этот пожар уже было не потушить. Шторы, ковер, деревянная мебель и потолочные балки полыхали вовсю.
Нужно было как можно скорее вывести Ивону из дома, иначе она свалится от отравления дымом. Он побежал в прихожую, сорвал с вешалки пальто и ринулся обратно в гостиную.
— Идёмте!
— Нет!
Он не стал раздумывать: набросил пальто Ивоне на плечи и оттащил её от комода. Рукава его пиджака уже подпалило, ткань дымилась, пахло палёными волосами.
Ивона судорожно сжимала в руках стопку документов.
— Папку! — крикнула она.
— Взял.
Хогарт зажал под мышкой канцелярскую папку с комода, схватил Ивону и повёл её сквозь пламя в прихожую, где огонь ещё бушевал не так сильно. Но в следующий миг она попыталась вернуться.
— Будьте благоразумны! — заорал он.
Увидев полыхающий ад, из которого они только что выбрались, она замерла.
Хогарт распахнул входную дверь. Ему навстречу ударила волна жара. Горели даже мостки.
— Наружу! Вы первая! — рявкнул он.
Но Ивона нерешительно застыла в прихожей. Её взгляд метался по сторонам.
— Где огнетушитель?
— Забудьте о нём! — перекрикивая треск пламени, закричал Хогарт.
Теперь огонь перекинулся на прихожую. Сухое дерево жадно принимало пламя. Сквозняк раздувал пожар и гнал его по комнате, как смерч. Если они не уйдут сейчас, шансов больше не будет. Дом на сваях сгорит, рухнет и похоронит их обоих.
— Наружу! — повторил Хогарт.
Натянув пальто на голову, Ивона двинулась вперёд. Хогарт прикрыл лицо папкой и бросился следом. С закрытыми глазами он прорвался сквозь стену огня.
Его встретил свежий ночной воздух. Мелкий моросящий дождь остудил щеки. Он быстро побежал по мосткам.
И тут услышал выстрел. Даже увидел вспышку на противоположном берегу протоки.
В тот же миг пуля ударила в него с силой молота. Его швырнуло к дощатой стене. Папка выскользнула из руки, и Хогарт осел на доски.
Рядом ветер вырывал из папки отдельные листы, подхватывал их, заставлял взлетать и танцевать над водой. Вокруг Хогарта всё замедлилось. Огонь отступил куда-то далеко — вместе с ветром и листами, опускавшимися с неба.
Однажды в него уже стреляли, но теперь всё было иначе. Боли он ещё не чувствовал и потому не знал, куда попала пуля. Он знал только, что она где-то внутри и, возможно, разорвала нервы или задела артерию. От этой мысли у него потемнело в глазах.
Когда Хогарт поднял веки, он услышал сирену и увидел отражение синего проблескового маячка в стекле окна машины скорой помощи. Он смотрел в потолок. Над ним раскачивалась инфузионная бутылка.
Карета скорой на бешеной скорости неслась по улицам. Сквозь рев мотора и обрывки чешской речи, в которых, вероятно, звучали слова «пуля» и «кровопотеря», он расслышал знакомый голос.
Ивона.
— У вас огнестрельное ранение плеча. Мы везём вас в университетскую клинику. Там вы…
Остального он уже не услышал: снова провалился в темноту.
ГЛАВА 4
Хогарт провёл всю ночь в больнице «Буловка». Когда после операции он очнулся от наркоза, Ивоны рядом уже не было. Врач протянул ему упаковку «Мундидола» — одного из самых сильных обезболивающих, какие имелись в больнице, — и на ломаном немецком объяснил, что из плеча у него извлекли пулю.
Пуля малокалиберного оружия лишь чудом не задела плечевой сустав: прошла по мягким тканям, не повредив ни кость, ни связки. К тому же крови он потерял немного — ещё до приезда «скорой» Ивона остановила кровотечение давящей повязкой.
Хогарт выдавил из блистера две таблетки и проглотил их, стиснув зубы. Скоро морфиноподобное лекарство должно было отогнать боль. Пока он подписывал с десяток бумаг, в том числе отказ от дальнейшего пребывания в больнице, лечащий врач, заметно взвинченный, разговаривал по телефону в глубине сестринской. Из всей перепалки Хогарт разобрал только одно слово:
Заплатив кредитной картой почти две тысячи триста евро, из которых, несмотря на зарубежную медицинскую страховку, ему вернули бы лишь часть, он на рассвете вышел из больницы.
Левая рука была зафиксирована у тела перевязью, в правой он держал упаковку таблеток. Стоя под моросящим дождём, Хогарт смотрел в небо, и ему вдруг показалось, будто его выбросило в чужой, холодный мир. Серые тучи давили так же тяжело, как и всё остальное.
Мысли теснились в голове одна за другой. Прежде всего надо было избавиться от обугленной, пропитанной кровью одежды. Потом — горячий душ. Если повезёт, он найдёт химчистку для пальто и избавится от запаха гари, въевшегося в ткань, словно болезнь.
О своей утренней пробежке по Старому городу можно было пока забыть: плечо болело так, что всякая мысль о беге казалась издевательством. И всё же он сразу понял: без движения, растяжки и свежего воздуха вскоре снова дадут о себе знать позвоночник и связанная с ним мигрень.
Пока Хогарт неловко, одной рукой, поднимал воротник пальто, его кольнуло запоздалое удивление: почему ему так легко разрешили уйти из больницы под расписку? Ответ появился в следующую же секунду. Перед ним остановилась машина с двумя сотрудниками уголовной полиции.
Не дав ему даже возможности заехать в отель и переодеться, они велели сопровождать их на осмотр места происшествия на полуостров Кампа.
Днём эта часть города выглядела совсем иначе. Будь чуть больше солнца, место и впрямь показалось бы прелестным: ручей, аллея, живописные дома. Но затем они дошли до конца тротуара, где брусчатка всё ещё стояла под водой. Там лежали пожарные насосы, муфты и рукава.
Дом Ивоны выглядел так, будто в него ударила молния. Кровельные балки обрушились, стены почернели, и только труба — вся в копоти — торчала из развалин, как кривая зубочистка. Чудовищно воняло обугленным деревом; оно всё ещё дымилось и потрескивало.
В оконных рамах и на частично обвалившемся настиле стояли номерные таблички и мерные рейки криминалистов. Фотограф снимал дом со всех сторон. Посреди развалин мужчина в тонкой дождевой куртке ковырялся в пепле шариковой ручкой.
Ивона стояла рядом, ожесточённо спорила с ним и всё время ссылалась на какой-то список. На ней была та же одежда, что и накануне вечером: кроссовки, спортивные штаны и майка в рубчик — всё измазано сажей. Поверх она надела новую зелёную парку, которую ей, должно быть, кто-то одолжил.
Затем полицейские потребовали его внимания. Переводчик стал выяснять, где он живёт, откуда знает Ивону Маркович, зачем приехал в Прагу и чем занимался последние два дня. Что характерно, его огнестрельным ранением никто не интересовался. Расследование касалось только поджога.
Более того, ни один из сотрудников не потрудился поискать следы на другой стороне Чертовки. Это говорило о многом. Вероятно, перестрелку хотели как можно скорее замести под ковёр. Хогарту, впрочем, тоже был ни к чему шум в прессе — не в интересах задания.
Поэтому он охотно объяснил, зачем приехал в Прагу, над чем работает, назвал своего заказчика и перечислил все подробности того, что произошло тем вечером в доме Ивоны. Об одном он умолчал — о визите к Владимиру Греко.
На вопрос, кто мог совершить нападение, Хогарт упомянул типа в пуховике, сером капюшоне и очках в стальной оправе. О том, что это мог быть один из людей Греко, он тоже предпочёл не говорить.
После того как он трижды дал показания под протокол и снова и снова ответил на одни и те же вопросы, Хогарт попытался сам поискать улики на другом берегу ручья, но полицейские его удержали. В этот момент из руин выскочила Ивона — вне себя от ярости.
Увидев Хогарта, она на мгновение посветлела лицом. Он кивнул ей, и она подошла.
Её взгляд тут же упал на перевязанную руку.
— Как вы?
— Врачи накачали меня обезболивающими. Я немного как в тумане. — Он попытался улыбнуться, но в тот же миг плечо пронзила боль. — А вы?
— Так себе. — Волосы у Ивоны были растрёпаны, на лбу всё ещё темнели следы сажи. Она кивнула в сторону эксперта, который по-прежнему копался в пепле. — Только что узнала, что страховка не покроет весь ущерб. Впрочем, от этих ублюдков другого и ждать не стоило.
— Мне жаль, что так вышло, — сказал он. — Я хотел бы вам помочь.
— Вы не можете мне помочь. Разве что знаете, кто устроил поджог.
— Я выясню.
— Берегите себя. Мне надо вернуться.
Она протянула ему руку.
Хогарт проводил взглядом Ивону, исчезнувшую в доме. Затем сотрудники уголовной полиции отвезли его в участок, где он несколько часов просидел в переговорной и не получил даже чашки кофе.
Он хотел закурить, но карманы пиджака оказались пусты. Пачка «Stuyvesant», зажигалка и ключ от машины, вероятно, всё ещё лежали — правда, уже изрядно обугленные — в прихожей дома Ивоны, где их сейчас изучал эксперт. Запасного ключа у Хогарта не было, так что он не мог даже отогнать прокатную машину, по-прежнему стоявшую у Карлова моста.
Время тянулось кошмарно медленно. Наконец в комнату вошёл полицейский и дал Хогарту подписать составленный на чешском протокол, который, как заверил переводчик, дословно передавал его показания. Хогарт в этом сильно сомневался.
Потом к нему заглянул полицейский в чёрном костюме, с расстёгнутым воротом рубашки и свободно завязанным галстуком. Он был чуть моложе Хогарта, выглядел довольно лихо и держался так, словно его терпение прямо сейчас подвергали серьёзному испытанию.
Он представился инспектором Томашем Новачеком. Хогарт сразу узнал в нём мужчину с чёрной короткой стрижкой-«ёжиком» с фотографии на комоде Ивоны. То, что у частной сыщицы стоял снимок этого полицейского, могло оказаться преимуществом — или полным поражением.
Спутник Новачека, грубо скроенный лесной дикарь с мрачными чертами лица, остался в дверном проёме, скрестив руки на груди, словно загораживал единственный путь к отступлению. Сам Новачек встал перед Хогартом.
— Вы вели себя неподобающим образом в нескольких заведениях города, приставали к посетителям и нарушали порядок, — начал он на безупречном немецком. — Кроме того, в своём отеле вы расспрашивали о Владимире Греко. — Следователь сделал бесстрастное лицо. — Зачем?
Хогарт прикусил губу. Этот тип сделал домашнюю работу. Врать ему было бессмысленно.
— Возможно, Греко что-то знает о пожаре в Национальной галерее.
— Возможно? — язвительно переспросил Новачек. — Вы с ним связывались?
Хогарт помедлил.
— Пока нет.
— Откуда вы знаете Ивону Маркович?
Хогарт промолчал.
Брови Новачека вдруг поползли вверх, будто его осенило.
— Ах вы чёртов сукин сын… Вы были у Греко и там встретили госпожу Маркович!
Хогарт всё ещё молчал.
Теперь у Новачека сделался вид человека, которому всё наконец стало ясно. Он даже придал лицу оттенок сожаления.
— Вам не следовало шнырять по городу на свой страх и риск. Некоторые дела лучше оставлять нам. Мы ведь не приезжаем в Вену и не ставим на уши полгорода. Вот видите, к чему это приводит. Вы втянули в это дело постороннюю женщину. Она серьёзно пострадала, а её дом полностью уничтожен.
Не дожидаясь ответа, Новачек продолжил:
— Я говорил с вашим заказчиком. Кроме того, мы запросили ваше досье из Вены. Там ваша репутация тоже не безупречна.
— Что? — Хогарт был ошарашен.
Он попытался подняться, но инспектор положил руку ему на раненое плечо и вдавил обратно в кресло. Хогарт стиснул зубы.
— Куда бы вы ни вмешались, всё выходит из-под контроля, — сказал Новачек. — Два года назад вы были замешаны в деле Зальцмана. Тогда погиб невиновный мальчик. Вчера вечером едва не случилось нечто подобное. С этого момента мы будем за вами наблюдать.
— Один из сотрудников сопроводит вас в отель, — сказал Новачек. — Вы передадите ему свой паспорт. В ближайшие двадцать четыре часа город не покидать. Если займётесь чем-то, кроме пребывания в отеле или осмотра достопримечательностей, мы об этом узнаем. Тогда возьмём вас под стражу до суда — пока не случилось чего похуже. Ясно?
Только теперь Новачек убрал руку с плеча Хогарта.
Хогарт кивнул. Он понял.
Один из его заказчиков как-то сказал клиенту, что упорство начинается с «Х» — с Хогарта. Конечно, звучало преувеличенно, но Хогарт и в самом деле славился выдержкой и настойчивостью. А уж если ему наступали на больную мозоль, он вгрызался в дело мёртвой хваткой.
И на этот раз он поклялся себе не отступать. Он уже выяснил достаточно, чтобы кое-кто захотел убрать его с дороги. Он раскроет судьбу Александры Сендлинг, даже если против него окажутся и Греко, и уголовная полиция.
Как только полицейский покинул гостиничный люкс с его паспортом, Хогарт сорвал с себя одежду, засохшую от крови, и пошёл принимать ванну. Потом сменил повязку: обработал рану йодной настойкой, наложил сухой марлевый бинт и переоделся в чистое.
Наконец он снова почувствовал себя человеком. В ресторане-зимнем саду Хогарт заказал тарелку лапши, которую можно было одной рукой накручивать на вилку. Затем позвонил Кольшмиду. Тот наверняка уже лез на стены: Хогарт не выходил на связь полтора дня.
Всё вышло как он и ожидал. Голос Кольшмида сорвался на визгливую ноту.
— Хогарт! Два часа назад руководству концерна звонили из пражской криминальной полиции. Проверяли некие сведения, якобы полученные от вас. О чём вы вообще думали?
— Я…
— Вы взорвали дом!
— Вы же сами в это не верите! — рявкнул Хогарт в трубку не менее резко.
В следующую секунду он глубоко вдохнул. Злиться не имело смысла.
Кольшмид тоже взял себя в руки.
— Вы хотя бы на шаг продвинулись?
— Возможно, продвинулся бы, если бы вы сказали мне, что сотрудники Федерального ведомства уголовной полиции уже были у Греко.
— Вы предупредили его о своём визите, как я предлагал? Или просто ворвались к нему без приглашения? — парировал Кольшмид.
Хогарт не ответил. Как и пражская полиция, этот мерзавец выворачивал всё так, чтобы самому никогда не оправдываться.
— Итак, что вы выяснили? — наконец спросил Кольшмид.
Хогарт рассказал всё по порядку: о своих поисках сведений о Греко, о визите к нему, о приглашении к Ивоне Маркович, о поджоге и перестрелке.
— Кто-то пытался меня убить, — закончил он.
Кольшмид молчал. Об этом пражская полиция в разговоре с Веной, разумеется, не упомянула.
— Я не собирался поднимать столько пыли, — сказал Хогарт. — Но, похоже, кое-кто уже занервничал. К несчастью, я втянул в дело постороннего человека.
Это было преуменьшение. Хогарт подумал об Ивоне: о том, как она, с лицом, перепачканным сажей, шагала по обгоревшим руинам своего дома.
— Как только узнаю больше, свяжусь с вами.
Он завершил звонок. Тут же короткий сигнал возвестил о входящем SMS.
Когда после полудня Хогарт добрался до старой лодочной гавани, он понял, почему Ивона называла это место именно старым. Ничего общего с видом модной яхтенной марины здесь не было. Застойный рукав Влтавы скорее напоминал ностальгическое кладбище судов.
Обшарпанные одномачтовые яхты, прохудившиеся гребные лодки и несколько списанных рыбацких баркасов теснились у причалов. Десятки чаек кружили вокруг мачт, которые бесконечной чередой тянулись вдоль воды и покачивались на волнах. Более или менее в порядке выглядели только здание водной полиции да патрульные катера.
У причала, примыкавшего к пешеходной набережной, стояли парусные яхты, переделанные под плавучие дома. Краска на посудинах облупилась, автомобильные шины, развешанные вдоль бортов, непогода почти съела. Ни на одной яхте не было поднято ни одного паруса, но эти корыта всё равно уже никогда не стали бы тарахтеть вверх или вниз по Влтаве.
У части причала, заставленной ящиками и коробками, стоял пикап с откинутым задним бортом. Перед синей двенадцатиметровой парусной яхтой «Praha», давно пережившей свои лучшие годы, находились Ивона, её брат и ещё один мужчина.
Как и накануне, Ондрей был в кожаном плаще и тяжёлых ботинках. Этот здоровяк, наполовину чех, наполовину хорват, несмотря на отвратительную погоду, не надел шапку, а с гордостью выставлял напоказ лысину. Хогарт снова уловил запах эвкалипта — должно быть, масла, которым Ондрей полировал себе голову.
В отличие от него, щуплый мужчина в больших очках носил клетчатый баскский берет. Хогарт знал его по фотографии на комоде Ивоны.
Хогарт подошёл к троице и попытался улыбнуться дружелюбно, но в ответ получил от Ондрея и Йиржи только злые взгляды. Можно было биться об заклад: оба с удовольствием отделали бы его прямо на месте.
Ивона представила Хогарта как коллегу, однако уточнение, что он из Вены, настроения мужчинам ничуть не улучшило. Затем она сунула руку в карман спортивных брюк и достала ключ от его машины.
— К сожалению, от него мало что осталось.
Пластиковая головка расплавилась, но оставшейся частью ключа машину, скорее всего, ещё можно было открыть и завести.
— Спасибо.
— А теперь убирайся со своей тачкой из Праги! — прорычал Ондрей с отрывистым акцентом.
Хогарт удивился, что тот говорит по-немецки.
— Не могу. Я здесь ещё не закончил.
— Закончил!
Ондрей шагнул к нему и ткнул указательным пальцем в грудь, словно только этого момента и ждал.
— Из-за тебя от дома одни развалины остались.
Йиржи стоял рядом, но молчал. Вероятно, не понимал ни слова из того, что говорил Ондрей.
— Оставь его, — сказала Ивона.
Она попыталась отвести руку брата, но тот не дрогнул и только сильнее надавил Хогарту на грудь, заставив его отступить на шаг.
— Что тебе в Праге надо? Езжай домой!
— Я ищу пропавшую женщину.
— Эй, в этом городе каждый год исчезают сотни людей. Езжай домой. Это добрый совет.
Ондрей убрал руку.
— Не могу.
Хогарт вытащил из кармана пальто уже изрядно помятое фото.
— Это Александра Сендлинг. Она пропала в Праге три недели назад.
— Вот дерьмо!
Ондрей ударил его по руке, даже не взглянув на снимок.
— Эй, забудь. Эта женщина мертва.
— Возможно, так и есть! — Голос Хогарта тоже стал громче. — Вероятно, её убили, потому что она раскрыла страховое мошенничество на миллионы. Речь о масляных полотнах, сгоревших в Национальной галерее. Всё указывает на то, что тот, кто заставил эту женщину исчезнуть, пытался убрать и меня, а дом Ивоны…
Хогарт не договорил: в эту секунду ему пришла в голову абсурдная мысль. Он пристально посмотрел на Ондрея.
— Если нам удастся выяснить, кто стоит за мошенничеством, мы найдём и того, кто сжёг дом Ивоны.
Хогарт почти видел, как в голове у Ондрея начинают вращаться шестерёнки. Лоб Ивоны прорезали складки. Ему даже показалось, что Йиржи на мгновение задержал дыхание.
— И кто же это должен быть? — спросил Ондрей.
— Владимир Греко.
Хогарт заметил, как Йиржи вздрогнул при этом имени. В остальном повисло ледяное молчание. Рыболовные сети, развешанные вдоль набережной для просушки, раскачивались на ветру. С воды тянуло въедливой рыбной вонью.
Хогарт повернулся к Ивоне.
— Вы сами вчера сказали, что Греко знает методы, после которых я добровольно уеду из города.
Ивона покачала головой.
— Невозможно. Греко никому не поручил бы сжечь мой дом. Он знает, как я за него держусь.
Ондрей сплюнул в воду.
— Даже если так, мы не можем вынюхивать за спиной у Греко. Он узнает об этом раньше, чем мы успеем пикнуть. Есть только два варианта: либо мы лояльны Греко, либо огребаем большие проблемы.
— И всё же мы должны выяснить, кто совершил нападение.
Ивона вдруг спросила.
— Вы ведь не рассказали свою догадку криминальной полиции?
— Я… ну…
Хогарт был так ошарашен, что замолчал.
— Черт возьми! — вырвалось у Ивоны.
Ондрей презрительно фыркнул.
— Ты понимаешь, что натворил? Ты заложил Греко ментам! Эй, ты с ума сошёл? Не хотел бы я оказаться на твоём месте.
— Это будет иметь последствия, — сказала Ивона. — Лучше вам уехать из города уже сегодня.
— Я не могу. Мне надо довести дело до конца. Мы могли бы довести его до конца.
— Только не если это против Греко. — Ондрей провёл ладонью по лысине. — Это слишком крупная игра. Вляпаемся по уши.
— Мы уже вляпались, — тихо сказала Ивона.
— Что вам дороже? — продолжал давить Хогарт. — Верность Греко или жизнь вашей сестры?
— Дурацкое сравнение.
— Когда Греко велел поджечь дом вашей сестры, он сам втянул её в это дело.
Ондрей задумался. Этот великан, преподававший боевые искусства, со своей лысиной и тяжёлым кожаным плащом казался Хогарту непоколебимым, как скала. Но сейчас он выглядел вовсе не решительным.
Напротив — он смотрел через воду так, будто должен был принять одно из самых трудных решений в жизни.
Наконец Ондрей выдохнул и повернул голову.
— Ладно. — Он снова ткнул пальцем в сторону Хогарта. — Эй, детектив, с Владимиром Греко я связываться не стану, но посмотрю, что можно сделать. Завтра мы с Йиржи поедем по нашим игровым автоматам. Поспрашиваем — не больше. Всё-таки ещё остались знакомые, которые Греко недолюбливают. Навестим кое-кого. Может, что-нибудь и выложат.
— Спасибо.
Йиржи тревожно посмотрел на Ондрея. Тот на жёстком чешском диалекте велел ему продолжать работу, и Йиржи потащил на яхту ящик.
— Что там? — спросил Хогарт.
— Там? — Ивона пнула ногой одну из коробок. — Гашиш, кокаин и оружие.
— Что?
Ондрей громко расхохотался.
Ивона усмехнулась.
— Видели бы вы сейчас своё лицо. Нет, подруга выручила меня одеждой и обычными женскими мелочами. У меня ведь даже мыла и зубной щётки нет.
— А что вы делаете в гавани?
Она указала на «Praha».
— Пока страховая не выплатит деньги и я не найду новое жильё, поживу на лодке Йиржи. А он на это время переберётся на плавучий дом моего брата, на соседнем причале.
— Звучит сложно, — заметил Хогарт.
— Ещё как сложно. Чертовски сложно! — воскликнул Ондрей. — Я же сказал тебе, ты можешь жить у меня.
— Господи! — Ивона закатила глаза, словно они уже сотню раз пережевали эту тему. — Я больше не маленькая девочка и сама справлюсь. Но единственный человек, с которым я не справлюсь, — это твоя подружка. От её нытья — пи-пи-пи — я с ума схожу!
— Дерьмо! — выругался Ондрей.
Ивона примирительно подняла руки.
— Прости, но так нормально. Мне здесь хорошо. Лодка Йиржи, конечно, не «Хилтон», зато я хотя бы в безопасности.
Она повернулась к Хогарту и пояснила:
— Люди Ондрея присматривают за округой. Никто не войдёт в гавань так, чтобы он об этом не узнал.
— Могу я помочь вам с переездом? — предложил Хогарт.
— С твоей-то рукой? — Ондрей осклабился. — Ты и правда чокнутый парень. Давай сюда, ящики ещё надо занести на борт.
Вечером Хогарт наложил себе новую повязку и принял ещё одну таблетку от боли, которая безостановочно пульсировала в плече. Потом собрал чемодан, оплатил счёт за номер еврочеком и сел в зимнем саду отеля «Ventana», чтобы позвонить Кольшмиду.
— Я выписываюсь из отеля.
— Что вы делаете? — вскричал Кольшмид.
— Моё появление в Праге уже дало нужный результат. Люди, стоящие за страховым мошенничеством, знают, что я живу в «Ventana». В следующий раз они, возможно, начнут стрелять в меня прямо в отеле или подожгут его.
— То есть вы выходите из дела?
— Разумеется, нет.
— И куда, чёрт побери, вы собираетесь идти?
— Моё нынешнее местонахождение останется неизвестным.
— Вы уходите в подполье? — Кольшмид звучал ошеломлённо.
— Не совсем. Временно поживу у друзей. Больше пока сказать не могу.
Кольшмид шумно выдохнул в трубку.
— Если бы не Хельмут Раст, я давно снял бы вас с этого дела. Но ваш срок всё равно истекает завтра вечером. — Он глубоко вдохнул. — Как нам с вами связаться? Мобильный вы ведь никогда не включаете.
— Я сам с вами свяжусь.
Хогарт выключил телефон.
Коридорный вынес его багаж из гостиничного вестибюля к машине и положил в багажник. Затем Хогарт поехал в старую гавань. Ремень-перевязь, который только мешал, во время поездки лежал на заднем сиденье.
Через полчаса он припарковал машину рядом с пикапом Ондрея на гостевой стоянке «Чёрного краба» — заведения на набережной старой лодочной гавани. Официант, приятель Ондрея, присмотрит за машиной.
Убрав чемодан в каюту «Praha», Хогарт стоял с Ондреем, Йиржи и Ивоной на причале. Поднимался резкий ветер. На горизонте сгущались тёмные тучи. Ночь обещала быть чертовски холодной.
Хогарт поднял воротник пальто.
— Вы знаете Бернардигассе? — спросил он Ондрея.
— Эй, там же «Papousek». У тебя ещё планы на сегодня, детектив?
Йиржи ухмыльнулся, услышав название борделя.
— Я наткнулся на него в ходе расследования.
— Ну да, конечно, — проворчал Ондрей. — Завтра мы узнаем больше о Греко и пожаре в галерее. И сделай мне одолжение, детектив: до тех пор не натвори глупостей.
Он повернулся к Ивоне.
— Нам пора. Я отвезу Йиржи в театр.
Ондрей хлопнул приятеля по плечу. Тот на прощание прикоснулся пальцами к берету.
Они ушли с причала. Вскоре Хогарт услышал рёв пикапа.
— В какой театр? — спросил он.
— В Black Light Theatre. Экспериментальный театр: игра теней, анимация, иллюзии, объёмные эффекты с неоновым светом, — перечислила Ивона.
— Йиржи такое любит?
Ивона рассмеялась.
— Йиржи там работает. Залезает в чёрную хламиду и жонглирует мячами или кольцами. Иногда подменяет кого-нибудь на спектаклях.
— На одной установке игровых автоматов, наверное, не проживёшь?
— Не тогда, когда рынок контролирует Греко.
— Как насчёт ужина? — предложил Хогарт. — Позволите вас пригласить?
Ивона указала на набережную.
— С удовольствием. «Чёрный краб» — рыбный ресторан. Очень рекомендую.
Хогарт ненавидел рыбу. От одной мысли о костях, мидиях, креветках или рыбьей коже у него волосы вставали дыбом на затылке.
— А что-нибудь другое там есть?
Ивона громко рассмеялась, увидев его лицо.
— Там отличные десерты. Если я поговорю с поваром, он сделает вам абрикосовые клёцки, палачинки или пирожки с повидлом.
— Я не ем сладкое.
— А что вы вообще едите?
— Стейки.
Ивона покачала головой.
— С этим будет сложно.
После ужина — двойной порции салата с тунцом и булочками — Хогарт заказал для Ивоны «Бейлис» со льдом, а себе чашку чёрного кофе. Они сидели в нише; над головами висела рыбацкая сеть с морскими звёздами и пластиковыми рыбами-шарами. За окном был виден порт, где как раз загорались фонари.
Полоса тумана выползала из бокового рукава Влтавы и обволакивала причал.
— Почему вы всех расспрашиваете о Бернардигассе?
Вместо ответа Хогарт достал из кармана список поездок такси.
— Здесь указаны все поездки, которые Александра Сендлинг совершила во время пребывания в Праге. Большинство адресов я уже проверил, но, кроме того факта, что на меня кто-то обратил внимание, эти следы ничего не дали.
— Расскажите мне о деле подробнее.
Хогарт начал с визита в штаб-квартиру Medeen & Lloyd и сведений, полученных от Кольшмида; рассказал о приезде в Прагу, расспросах в отеле, поисках в интернете, визитах в бордель и загородный трактир, а закончил знакомством с Греко.
— Ну что ж. — Ивона покрутила в стакане кубики льда. — Вы специалист по страховым делам, я всего лишь обычная частная сыщица, но я бы действовала совсем иначе.
— Как именно?
Ивона отодвинула «Бейлис» в сторону.
— Я бы попыталась влезть в дело вашей коллеги изнутри и начала бы там, где всё началось.
— В Национальной галерее?
— Завтра вторник, вход за полцены. Как насчёт визита?
— Терпеть не могу музеи.
— Великолепно! — Ивона улыбнулась. — Значит, завтра займёмся вашим образованием.
ГЛАВА 5
Хогарт никогда не спал подолгу. Обычно он уже успевал прочесть газету и выпить крепкий кофе, когда другие ещё и не помышляли вставать. Но этой ночью сон не шёл: с пяти до семи утра он пролежал без сна на койке.
Дело было не только в жёстком матрасе в каюте Йиржи и не только в его собственной скрюченной спине. Мешали качка и рыбы, которые, как ему слышалось сквозь корпус судна, скреблись о борт.
К тому же коробки, громоздившиеся в камбузе, воняли дымом и остывшей золой. Запах просачивался сквозь щели в его каюту и теперь гнездился даже в постельном белье.
Плечо болело, но, поскольку швы всё равно должны были рассосаться сами, на контрольный осмотр в больницу он решил пойти уже в Вене. Побрившись, приняв душ под тепловатой водой и заново перевязав шов, он снова почувствовал себя более или менее сносно.
Когда он включил радио, проснулась и Ивона. В отличие от него, по утрам она была невыносима, и жизненные силы начали возвращаться к ней только за завтраком, в камбузе. Вымыв и убрав посуду, они отправились в Национальную галерею.
На Градчанах, этом примерно семидесятиметровом скальном массиве у излучины Влтавы, Пражский Град, видимый издалека, царил над центром города. Даже без туристического проспекта и несмотря на туман, который рассеивался медленно, Хогарт понял: каждое столетие оставило здесь свой след, чтобы замок стал тем, чем был теперь, — собранием самых разных культурных эпох.
Пока они поднимались, Ивона несколько раз говорила по мобильнику, который раздобыл ей Йиржи, с уголовной полицией и страховой компанией: с её ущербом от пожара далеко ещё не всё было улажено.
Около десяти, запыхавшись, они добрались до Градчан. Вход обрамляли две почерневшие от дождя мраморные скульптуры; по мере приближения они постепенно проступали из тумана. За ними тянулись замковые дворы, где находились резиденция президента Чехии, несколько дворцов, базилик и капелл с выставочными залами, соединённые между собой узкими переулками.
Посреди самого большого двора в туманную пелену вонзался шпиль огромного собора Святого Вита. Грязный брезент строительных лесов трепало ветром, и большую мозаику на башне можно было разглядеть лишь отчасти. У ворот боковых крыльев — вероятно, из-за сырой погоды — толпилась всего горстка туристов.
К тому же на дверных ручках повсюду висела одна и та же многоязычная табличка: «Закрыто на ремонт». Хогарта это вполне устраивало. В поисках нужного крыла Национальной галереи они в этом лабиринте из живых изгородей и гравийных дорожек и так ещё успеют стереть ноги.
С вращающейся стойки они взяли проспект и выяснили, что в Штернбергском дворце выставлено около семидесяти картин Гойи, Рембрандта и Рубенса. Туда им и нужно было попасть. Сделав круг, они наконец вышли на Градчанскую площадь и нашли дворец — внушительное здание с высокими окнами и затейливым фасадом.
Ивона обменялась парой слов с дамой в кассе, и их пропустили без билетов.
Как во всяком старом музейном здании, здесь пахло известью и паркетом. Обилие многовековых, тяжёлых, запылённых картин вызывало у Хогарта неприятную муть под ложечкой. Ещё ребёнком он не любил музеи, школьные экскурсии туда чаще всего прогуливал и вместо них ходил на утренние сеансы в кино.
Через вестибюль он прошёл к большой лестнице, рядом с которой висело «Мученичество святого Себастьяна» Октавиана. В тело обнажённого юноши в набедренной повязке, с длинными чёрными локонами, было вонзено бесчисленное множество стрел. И всё же он милостиво улыбался, словно точно знал: его судьба служит высшему смыслу.
Ограждение не позволяло Хогарту прикоснуться к картине. Потемневший, испещрённый многочисленными трещинами масляный слой на доске размером два на три метра был столь ценен лишь потому, что Октавиан почти четыреста лет назад нанёс его на дерево.
Хогарт не был знатоком искусства, и всё же эта картина — как и портреты двенадцати апостолов — чем-то его завораживала. Каким-то образом Октавиану удавалось писать свежие, живые, почти объёмные характеры. Рядом с полотном табличка музейной дирекции сообщала, что выставка к 365-й годовщине смерти Октавиана отложена на неопределённый срок.
Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следивших, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд остановился на мужчине лет шестидесяти. Нагрудная табличка называла его Яном Прикопой.
Судя по всему, густую бороду Прикопа отрастил, чтобы скрыть большую родинку: та просвечивала сквозь волосы рядом с крылом носа. Хогарт прикинул, что до пенсии ему осталось недолго. Впрочем, с небритым подбородком, фуражкой и поношенной синей формой он выглядел так, будто давно вышел на покой. На такой работе уж точно никто не надрывался до смерти.
Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и, когда Хогарт сунул тому в карман две тысячи крон, Прикопа повёл их на второй этаж. Табличка и жёлтая пластиковая лента перекрывали вход в отдалённое пустующее боковое крыло. Судя по металлическим лесам и вёдрам с краской на разостланной плёнке, ремонт должен был начаться вот-вот.
Прикопа первым перешагнул через ленту. Хогарт и Ивона последовали за ним.
За поворотом штукатурка на стенах стала почти сплошь чёрной. Карнизы обуглились, как и деревянная лепнина на потолке, а осколки лампочек из люстры всё ещё покрывали пол — мозаику из сгоревших кусочков паркета. Разбитое оконное стекло было заклеено лишь плёнкой, и по коридору гулял холодный сквозняк.
Смотритель объяснил, что пожар, несмотря на запрет курения, вероятнее всего, начался из-за окурка, который поджёг приставной столик с проспектами.
К тому моменту последние посетители уже покинули галерею, поэтому никто не заметил, как огонь за считаные минуты распространился по крылу. Хогарт понимал не всё, но остальное мог восстановить по жестам Прикопы.
Невольно он поднял глаза к потолку. Там была уничтоженная огнём камера наблюдения, но пожарного извещателя уже не было. Лишь два отверстия с обугленными дюбелями указывали на то, что кто-то снял датчик. Очевидно, ещё до пожара: наверху не осталось никаких следов расплавленного пластика, а круглое пятно на потолке было закопчено так же, как и всё вокруг.
В пожарах Хогарт разбирался не лучше, чем в живописи, однако это слишком явно походило на плохо инсценированный поджог.
Он двинулся дальше по коридору. Глубокие чёрные прямоугольники на стенах обозначали контуры картин, уничтоженных огнём. Деревянные рамы словно вплавились в кладку, увековечив себя там до той поры, пока не явятся первые рабочие с тачкой раствора.
Хогарт насчитал ровно тринадцать таких мест. Но что-то здесь не сходилось. Александра Сендлинг поняла, что именно. Хогарт тоже это чувствовал.
Он поспешно вытащил из кармана пальто буклет выставки Октавиана. Глядя на репродукции, он вспомнил слова Кольшмида: «Только не разочаруйтесь: картины примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть лишь чуть больше “Моны Лизы”».
Не нужно быть искусствоведом, чтобы понять: размеры сгоревших картин не совпадали с размерами оригиналов. По оценке Хогарта, закопчённые пятна на стенах соответствовали уменьшенной версии полотен Октавиана.
Кто-то — и уж наверняка не профессионал — перед пожаром заменил оригиналы более узкими и, главное, более короткими копиями. Остатки обугленных картин находились в химической лаборатории, куда Сендлинг ездила на такси. Туда можно было уже не ехать. Что сгоревшие картины были подделками, он и так знал.
Хогарт указал на потолок.
— Что записала камера? — спросил он по-чешски.
— Пфф! — Прикопа пренебрежительно махнул рукой.
Камера, объяснил он, была полностью уничтожена пожаром. Мало того, видеокассета закончилась прямо перед началом пожара, а новую вставить забыли.
Хогарт посмотрел на противопожарную дверь в конце коридора.
— Куда она ведёт?
— Через лестницу на задний двор.
— В тот вечер дверь была открыта?
— Она всегда заперта.
— Можно взглянуть на лестницу?
— У меня нет ключа.
Хогарт кивнул.
— Разумеется.
Вор должен был пронести подделки через эту дверь на второй этаж и заменить ими оригиналы. Почти наверняка во дворе стоял фургон — иначе провернуть аферу было бы едва ли возможно. Несомненно, вор был своим: кто-то, возможно работавший в галерее, имевший ключ от этой двери и знавший, когда меняют кассеты в камерах наблюдения.
Хогарт достал из кармана уже измятое фото Александры Сендлинг.
— Вы знаете эту женщину?
Прикопа подошёл довольно близко, и Хогарт почувствовал от него перегар. На мгновение лоб смотрителя сморщился, но тут же лицо снова разгладилось.
— Это дама из страховой, — ответил он. — Всего она была здесь четыре раза. Всё осматривала.
На вопрос, не знает ли он, где она сейчас, смотритель покачал головой. После этого Ивона заговорила с ним по-чешски. Хогарт понимал лишь половину, в том числе название Бернардигассе, но слушал невнимательно. Он отошёл от них и принялся расхаживать по коридору.
Под ногами потрескивал обугленный паркет. После дома Ивоны на Кампе это было уже второе сгоревшее место преступления, которое он видел за последние несколько дней. Очевидно, они имели дело с кем-то, кто любил пускать в ход огонь.
Однако теперь он всё сильнее сомневался, что за этим стоял Греко. Бывший вышибала, выбившийся на вершину пражского преступного мира, никогда не стал бы действовать столь непрофессионально. Уже хотя бы потому, что своими ставками на аукционе он легко мог попасть в круг подозреваемых.
Покашливание Ивоны вырвало его из размышлений.
— Я спросила смотрителя про Бернардигассе, — сказала она.
— Дайте угадаю. Там бордель.
— Именно. И смотритель знает его довольно хорошо: он живёт на этой улице.
В северной части Пражского Града, вплотную к крепостной стене, находилась Злата улочка. Этот последний кусочек средневековой Праги выглядел более чем бедно: узкая мощёная дорожка и перекошенные, горбатые домишки.
С прошлого визита Хогарт ещё помнил, что прежде здесь жили не обычные крепостные стрелки или тюремщики, а золотых дел мастера и алхимики. По легенде, они должны были найти эликсир жизни и научиться получать искусственное золото, чтобы пополнить чешскую казну.
Но улочка оправдывала своё название не только легендой: вдоль неё тянулись многочисленные торговые лотки, похожие на ряды блошиного рынка. В дни наплыва туристов они наверняка превращались в настоящую золотую жилу, хотя сегодня этого почти не чувствовалось. Осенью сезон подходил к концу.
Туристов сюда забредало совсем немного, так что какой-то крестьянин мог спокойно провести своего осла по улочке на луг за замком. В этом смысле за века мало что изменилось — разве что теперь путь загораживали сувенирные лавки там, где прежде стояли тачки.
Хогарт шёл рядом с Ивоной, держа руку на перевязи. Утром он забыл принять таблетку, и теперь это ему аукалось: с каждым часом боль в плече пульсировала всё сильнее.
Чтобы отвлечься, он разглядывал сувенирные лавки, но везде продавалось одно и то же: открытки, снежные шары, свинцовые миниатюры, тощие фетровые марионетки, масляные картины и вышивки, альбомы о Праге Франца Кафки, наборы слайдов о Граде и уродливые резные фигурки, которые, видимо, должны были изображать Голема.
Когда Ивона повела его дальше по улочке, в памяти всплыло давно забытое воспоминание. Он уже бывал здесь. Не ради замка, не ради галерей и музеев. Тогда он поднялся на Градчаны с другой стороны, поэтому сейчас всё казалось ему немного чужим.
Он приходил посмотреть на один конкретный дом — неприметное, покосившееся здание, где жил Кафка и где, склонившись над деревянной конторкой, писал свои рассказы. Хогарта охватила грусть. В его коллекции среди прочего была перьевая авторучка и пожелтевшая подписанная фотография Кафки начала двадцатых годов.
В свой первый приезд в Прагу Хогарт даже заходил в этот маленький дом. Сегодня он был заперт, но если подойти достаточно близко и заслонить глаза ладонью, можно было заглянуть в окно. Как и тогда, его снова поразило, в какой нищете люди жили здесь каких-то сто лет назад.
Возможно, именно поэтому эта улочка и стала знаменитой благодаря историям Кафки и Майринка.
— Вы голодны? — спросила Ивона.
Было уже далеко за полдень. Где-то вдалеке пробили часы на церковной башне.
— На этот раз угощаю я, — сказала она. — В конце Града есть хороший киоск с хот-догами. Только не пугайтесь его вида.
В конце улочки, между двумя долговыми башнями, прежде служившими тюрьмой, находилась закусочная. Выглядела она и в самом деле довольно обшарпанно.
Они стояли у стойки, ели по паре сырных колбасок кезекрайнер с горчицей, пили пиво из картонных стаканчиков и смотрели, как осёл бредёт по саду, раскинувшемуся за крепостной стеной. На лужайке у пешеходной дорожки стояла пара нищих в лохмотьях.
Мужчина опирался на костыли и протягивал прохожим шляпу, а женщина кормила взъерошенного фокстерьера. Хогарт заметил у неё на руках зловещие язвы. С мужчиной дело обстояло едва ли лучше. Судя по всему, у него была тяжёлая волчья пасть, но всякий раз, получив монету, он всё же пытался благодарить.
Вдруг Ивона задумчиво сказала:
— Я заметила, вы всё время оглядываетесь.
— Град впечатляет, — соврал он.
— Чушь. — Она одним глотком осушила стаканчик. — Вы тоже это почувствовали, да?
Хогарт молча посмотрел на неё. Она ведь была из той же профессии.
— С тех пор как мы поднялись на Градчаны, у меня чувство, что за нами наблюдают, — наконец сказал он.
— У меня тоже.
— Кто-то из уголовной полиции?
— Вряд ли.
— Греко?
— Возможно.
— Ваш пистолет пережил пожар? — спросил он.
Ивона удивлённо взглянула на него. Видимо, она не ожидала, что он заметил «Вальтер PPK» в её прихожей.
— Пережил. Но полицейские его изъяли.
— Если на нас кто-нибудь нападёт, защищать меня придётся вам. — Хогарт указал на повреждённую руку.
Она усмехнулась.
— Не волнуйтесь. Здесь с нами ничего не случится. Слишком много людей. Идёмте.
Прежде чем они снова двинулись в путь, Хогарт бросил нищему в шляпу банкноту. Ивона посмотрела неодобрительно, но промолчала. Через несколько метров они остановились на верхней площадке старой замковой лестницы, ведущей вниз к станции метро.
— Вот это вид, — пробормотал Хогарт.
В воздухе висела мелкая морось. Небо над городом всё ещё было затянуто тучами, но кое-где сквозь облака пробивались солнечные лучи. Там, где световые веера падали на крыши, черепица начинала блестеть. Даже обычно серая Влтава сверкала, как серебряная лента.
И всё же, несмотря на эту панораму, Хогарт сейчас мог думать только об одном: времени у него оставалось лишь до вечера, чтобы раскрыть дело. Потом Кольшмид отзовёт его обратно в Вену. Обратный билет уже был заказан.
Он повернулся к Ивоне.
— Вы могли бы попросить брата до вечера проверить для нас одного человека?
Она кивнула так, словно ждала этого вопроса.
— Знаю. Смотрителя. Он к этому причастен.
ГЛАВА 6
Когда вечером Хогарт сидел с Ондреем и Ивоной в «Чёрном Раке» за рыбным ассорти и бутылкой вина, в воздухе уже чувствовалась перемена погоды. Сам Хогарт ничего не ел; наоборот, он старался не смотреть на рыбу, хотя запах не позволял забыть о ней ни на минуту.
Время от времени он поглядывал в окно. С запада на страну надвигался холодный фронт. За чёрной грядой туч то и дело вспыхивали молнии, погружая окрестности в странный сумрак. Дождь всё ещё медлил. Пока буря лишь раскачивала на волнах лодки, пришвартованные в старой гавани.
Ондрей ковырял вилкой морепродукты и рассказывал, что удалось выяснить о Яне Прикопе. Портье работал в Национальной галерее уже больше тридцати лет. Как Хогарт и предполагал, через год ему предстояло выйти на пенсию.
Прикопа жил один, в каморке под крышей на Бернардигассе, но платил алименты бывшей жене. Его взрослая дочь, которую он не видел с самого развода пятнадцать лет назад, жила в Дрваловице, примерно в четырёх часах езды от Праги. В полицейском деле Прикопы судимостей не числилось.
Раз в месяц его видели в «Papousek»: там он неизменно навещал одну и ту же женщину — некую Клеопатру Манеску из Румынии. Кроме того, он ходил на рысистый ипподром, но редко ставил больше двухсот крон.
Самым многообещающим пунктом Хогарту казалась карточная страсть Прикопы. Раз в неделю тот играл в тарок с мужской компанией в «Грдличке». В отличие от ставок на лошадей, там речь шла о крупных суммах, и, как выяснил Ондрей, Прикопа задолжал влиятельным людям тридцать тысяч крон.
Но здесь инстинкт подсказывал ему другое. Он почему-то не верил, что неприметный портье с тюленьими усами способен на убийство.
— Когда в галерее начался пожар, Прикопа, конечно, был на службе, — сообщил Ондрей. — Зато парочка шлюх подтвердит, что в тот вечер, когда сгорел дом Ивоны, он довольно пьяный заночевал в «Papousek».
Под столом Хогарт сжал руку в кулак. До сих пор он оттягивал звонок Кольшмиду. Но в ближайший час придётся объявиться: обратный рейс был забронирован на 21:55.
— Давайте сосредоточимся на Греко. Что вы о нём выяснили?
Ондрей пожал плечами.
— Ничего.
— Ничего?
— Я же сказал.
По словам Ондрея, между королём Праги и Национальной галереей не было никакой связи. Впрочем, даже если бы Ондрей знал о Греко что-нибудь компрометирующее, Хогарт сомневался, что великан ему это расскажет. В конце концов, своё маленькое предприятие с игровыми автоматами он держал под покровительством Греко.
— В оба вечера, когда были поджоги, Греко сидел дома у дочери. А когда исчезла твоя коллега — был в опере. Пуччини или что-то вроде того.
— И что это доказывает? — возразил Хогарт. — Греко всё равно не стал бы пачкать руки сам. Для таких поручений у него есть люди вроде Димитри.
— Верно. Димитри, эта скользкая сволочь, проворачивает много тёмных делишек. О некоторых Греко даже не знает.
Ондрей откинулся назад всем своим массивным телом. Кожаное пальто скрипнуло.
— Но на страховое мошенничество ничто не указывает. Пражское подполье к этому не причастно. Никто из тех, кого я знаю, не дёргал за ниточки.
Он развёл руками.
— Когда затевают такое дело, кто-нибудь всегда бывает в курсе. У Греко хватает завистников. Слух идёт по кругу, рано или поздно кто-нибудь что-нибудь роняет. А сейчас — полная тишина.
— Греко не настолько глуп, чтобы трубить об этом на каждом углу, — проворчал Хогарт.
Ондрей наклонился вперёд и опёрся предплечьями о стол. Когда он заговорил, голос у него стал тихим.
— Слушай внимательно, детектив. Даже если бы он был замешан, его люди не стали бы убивать и впутывать в это Ивону. Я тебе уже говорил. Димитри может в переулке выбить из тебя душу, но дом моей сестры он не подпалит. Понял?
Хогарт глубоко вдохнул. Если Ондрей прав, кражи в Национальной галерее не было. Но страховое мошенничество определённо имело место. Нельзя быть настолько слепым, чтобы не заметить этих признаков. Они буквально лезли в глаза, как лозунги на рекламных щитах.
— Если это был не Греко, он мог бы пустить свои щупальца и выяснить, кто за этим стоит? — предложил Хогарт.
Ондрей снисходительно улыбнулся.
— В этом городе ничего не происходит без ведома Греко. Поверь мне, он знал бы, кто дёргает за нитки. Но он ничего об этом не знает. И об исчезновении той женщины тоже…
— Александры Сендлинг.
Хогарт уставился в свой бокал.
— Значит, дом Ивоны поджёг призрак, — пробормотал он. — Кто, чёрт возьми, за всем этим стоит?
— Ты же детектив!
Ондрей хлопнул его по раненому плечу.
Хогарт вздрогнул, но промолчал. Некоторое время молчали все трое; Ивона тоже сидела тихо.
Но время нельзя было повернуть назад. Наоборот, оно мчалось слишком быстро, а звонок в Medeen & Lloyd давно просрочен.
Вдруг дверь «Чёрного Рака» распахнулась. Хогарт и Ондрей одновременно подняли глаза. В зал, взволнованный, почти бегом вошёл Йиржи и направился к их столику. Под глазами у него всё ещё оставались следы чёрного грима после вчерашнего театрального представления.
Йиржи с грохотом поставил между опустевшими тарелками коробку, которую нёс под мышкой. В ней лежали последние остатки имущества Ивоны: рамы от картин, чугунные подсвечники, обгоревшие фотографии и разбитая пузатая ваза — жалкая куча хлама, уже ни на что не годная.
Тотчас вспыхнул горячий спор по-чешски. Ондрей накинулся на приятеля: зачем тот притащил этот мусор в ресторан. В ответ Йиржи вытащил из кармана брюк маленький чёрный предмет. Увидев, что Йиржи вертит между пальцами, Ондрей умолк.
Обгоревшая деталь была не больше ногтя.
— Это Йиржи нашёл в вазе, — перевела Ивона, но Хогарт уже всё понял.
Хотя от жара вещица сплавилась в комок металла и пластика, из которого торчал обугленный провод, Хогарт узнал, чем она была прежде. Он взял комок из руки Йиржи и сжал между пальцами. Слой сажи осыпался, и под ним показалась серебристая поверхность.
— Литиевая батарейка, — пробормотал Хогарт. — Похоже на самодельный направленный микрофон для беспроводной передачи.
— Жучок? — спросила Ивона.
— Кто-то прослушивал ваш дом.
Йиржи, который ничего из этого не понял, взволнованно затараторил. Он всё ещё стоял у стола, и Ондрей втянул его к себе на скамью.
Пока Ивона и оба мужчины продолжали спорить по-чешски, Хогарт следовал за собственными мыслями. Чем дольше он смотрел на оплавленный микрофон, тем муторнее становилось. У кого-то должна была быть серьёзная причина прослушивать Ивону.
К нему самому это не могло иметь отношения: он познакомился с ней всего за несколько часов до поджога. Никто не мог знать, что он зайдёт к ней в дом.
Разговор за столом становился всё громче, и тут Хогарту пришло в голову: возможно, покушение было направлено вовсе не на него, а на Ивону. Прежде такая мысль ему даже не приходила.
Если он прав, последствия выходили роковыми. Значит, последние два дня он упрямо нёсся по совершенно ложному следу. И всё же в него стреляли. Рана в плече была лучшим доказательством.
Машинально Хогарт обшарил карманы пиджака, но они были пусты. Ему срочно нужна была сигарета, иначе он сойдёт с ума. Что-то здесь не сходилось.
Как в трансе он поднялся и пошёл к вешалке. Вытащил из кармана пальто новую пачку «Stuyvesant». Когда он жадно втянул дым, мысли стали яснее.
Глядя на своё подпалённое пальто, он пытался сосредоточиться на деле. Ткань воняла так, будто неделями провисела в коптильне. К счастью, пулевого отверстия в ней не было.
В памяти Хогарт заново пережил последние мгновения перед выстрелом. Ивона натянула на голову пальто верблюжьего цвета и бросилась из дома сквозь пламя. Он последовал за ней, прикрывая лицо папкой; секунды спустя пуля попала в него.
Если это правда, поджог вообще не имел отношения ни к нему, ни к Александре Сендлинг, ни к страховому делу.
Ошеломлённый, Хогарт вернулся к столу, где Ондрей, Йиржи и Ивона всё ещё спорили. Вместо того чтобы сесть, он уставился на жучок, лежавший на столе среди крошек сажи. Потом заглянул в коробку с уничтоженными вещами Ивоны.
Он помнил эту вазу. Она стояла на кухне, на шкафчике с огнетушителем. Он вытащил из коробки разбитый керамический сосуд. При этом на пол выпало несколько обгоревших чёрно-белых фотографий — снимки криминальной полиции с мест преступлений, которые Ивона раздобыла через своего человека.
Хогарт поднял их с пола и уже хотел положить обратно в коробку, когда один снимок перехватил ему дыхание. На секунду показалось, что сердце остановилось.
На фотографии был обезглавленный труп женщины в брючном костюме, распростёртый на чёрной ткани. Снимок был сделан первого сентября, через день после исчезновения Александры Сендлинг. Когда Хогарт всмотрелся, у него сжалось горло. Он протянул фотографию Ивоне.
— Кто это?
Разговор за столом оборвался мгновенно. Ивона взглянула на дату снимка.
— Последняя жертва из серии убийств.
— Женщину опознали?
Ивона покачала головой.
— Это единственная жертва, чья личность до сих пор не установлена.
— Эй, детектив, какое это имеет отношение к микрофону? — спросил Ондрей.
Хогарт достал из кармана фотографию Александры Сендлинг и положил рядом с полицейским снимком.
— Вы бы сказали, что это одна и та же женщина?
Он не стал ждать ответа.
— Посмотрите внимательнее на галстук. Двойной виндзорский узел. Если у вас есть цветной снимок тела, готов поспорить: галстук красный, а брючный костюм кремовый. Кроме того, в жакете были подплечники.
Хогарту не требовалось подтверждение. Он знал: мёртвая женщина на чёрной ткани — племянница Хельмута Раста. Уже три недели торс лежал в судебной медицине, а пражская криминальная полиция оказалась слишком тупа, чтобы связать анонимный труп серийного убийцы с заявлением о пропаже человека из Вены. В Хогарте поднялась злость.
— А он не так глуп, как я думал, — буркнул Ондрей.
Ивона выглядела так, словно её ударили по голове.
— Вы понимаете, что это значит? Тело, микрофон, поджог моего дома… Речь идёт совсем о другом. Мы всё это время шли ложным путём.
Она сложила фотографии в коробку и поднялась.
— Нам надо поговорить, Хогарт. Идёмте на лодку.
Ондрей и Йиржи остались в «Чёрном Раке», а Ивона с коробкой в руках поспешила на «Прагу». Хогарт последовал за ней в камбуз.
Лодка была подключена кабелем к электрическому щитку на молу. Голая лампочка освещала кухню, служившую одновременно жилой комнатой. Плита работала на газе. Под раковиной, где рядом с ящиком сигнальных ракет стояли друг на друге три газовых баллона, не хватало закрывающей панели.
Остальные комоды и шкафчики в камбузе были обшиты старым, потёртым вишнёвым деревом. Хогарт стоял перед узкой угловой скамьёй с сине-белой полосатой обивкой, а Ивона уже перерывала коробки и картонки.
— Убийца, должно быть, перехватил Сендлинг в «Сохоре», когда она ехала в аэропорт, — размышлял он вслух.
— Почему я не догадалась сразу?
Ивона вытащила из коробки несколько обгоревших скоросшивателей и наполовину сгоревшую пачку фотографий.
— На окраине, неподалёку от этого бара, исчезли ещё две жертвы: датская автостопщица и французская девушка-няня.
Она разложила бумаги перед Хогартом на столе. На листах почти ничего уже нельзя было разобрать.
— Это всё, что осталось.
Она выудила из кармана брюк заколку, подняла волосы и засучила рукава. Потом села на скамью, поджав под себя ноги по-турецки.
— Если вы правы и убитая — Александра Сендлинг… значит, Владимир Греко не стоит за её убийством.
Она сложила руки перед губами, словно напряжённо думала.
— Это переворачивает ситуацию на сто восемьдесят градусов. Потому что если Сендлинг убил безумный серийный преступник, возникает вопрос: почему стреляли в вас?
Хогарт откашлялся. Достал из кармана брюк направленный микрофон с батарейкой и положил на стол рядом с фотографиями.
— Возможно, вас прослушивал серийный убийца.
Он изложил Ивоне свою версию: убийца мог перепутать её с ним из-за пальто и на самом деле хотел убить не Хогарта, а её.
— Первоначальной целью были вы, — подвёл он итог. — Возможно, вы подошли вплотную к тому, чтобы установить личность убийцы. А пожар должен был заодно уничтожить результаты ваших поисков. Вероятно, всё связано с коричневым конвертом, который вы в тот день получили от Греко.
Она удивлённо взглянула на него.
— Конверт сгорел.
— Что в нём было?
— Ничего важного.
— Сколько человек знает, что доктор Зайиц нанял вас расследовать эти убийства? — спросил Хогарт.
— Немногие.
— Тем лучше. Значит, один из них может оказаться преступником.
Ивона покачала головой.
— В вашей теории есть ошибка.
Она придвинула к нему через стол фотографии трупов.
— Почему ни один из двух убийц не обезглавил меня, как остальных жертв?
— Из двух?
— Убийц двое.
Хогарт поднял руку.
— Подождите…
— Их двое, — повторила Ивона. — Они чередуются. У каждого свой
На это Хогарту было нечего ответить. К тому же поток новых сведений оказался слишком велик. Чтобы сохранить ясную голову, нужно было действовать по порядку.
— Прежде всего нам следует сообщить криминальной полиции, что мы опознали тело. Кроме того, мы знаем, когда и где похитили Сендлинг: возле «Сохора», между семью и десятью вечера.
Ивона помедлила.
— Из-за брата и его связи с Греко отношения с полицией у меня не лучшие. А полицейские больше всего ненавидят, когда частные лица вмешиваются в текущее расследование. Они называют это воспрепятствованием служебным действиям. За такое можно угодить в тюрьму.
Она коротко выдохнула.
— Но и это ещё не всё. Морак, ведущий следователь, захочет увидеть вас, потому что только вы можете опознать тело. А тогда мне придётся объяснять, откуда у меня фотография криминальной полиции… Чёрт!
Она с силой швырнула снимки на стол.
— Вы же сказали, что у вас есть свой человек в отделе убийств, который достал вам эти фотографии, — напомнил Хогарт.
Ивона закусила нижнюю губу.
— Это единственный выход. Я могу позвонить Новачеку.
— Новачеку? — переспросил Хогарт. — Только не Томашу Новачеку?
— Вы его знаете?
Вот уж всё складывалось просто замечательно. Именно тот умник, который настоятельно советовал Хогарту до конца пребывания в Праге посещать только музеи, теперь оказался их единственным союзником.
— Он изрядно оттоптался мне по ногам в участке. Если будете ему звонить, пустите в ход всё своё обаяние: он наверняка злится, что я ушёл из отеля, не предупредив его.
Ивона глубоко вдохнула и взяла мобильный. Разговор длился полчаса. Всё это время Хогарт молча сидел на скамье и пытался разобрать отдельные слова.
Судя по рёву Новачека из трубки и по лицу Ивоны, становившемуся всё более обречённым, дела шли скверно. Но в какой-то момент у Ивоны тоже сдали нервы.
Хогарт не ожидал, что эта женщина умеет говорить так громко. Она расхаживала по камбузу взад-вперёд и лаяла в телефон не менее яростно, чем Новачек. Похоже, именно таким тоном в Праге и следовало разговаривать с властями, если хочешь чего-то добиться.
Наконец Ивона закончила разговор. Лицо у неё пылало. Она бросила телефон в угол и села за стол.
— Похоже, прошло не слишком удачно, — предположил Хогарт.
— Упрямый чёртов баран! — выругалась она. — Он злится, что мы не держимся подальше от дела. Но я тоже умею злиться. У криминальной полиции уже несколько недель лежат неопознанный труп и заявление о пропаже человека, а эти господа не в состоянии сопоставить мёртвую женщину с разыскиваемой.
Она шумно перевела дыхание.
— И ведь такое у них не впервые — я ему это прямо в лицо и бросила. Все заявления о пропаже поступают в розыск, но розыск не слишком-то охотно сотрудничает с отделом убийств. Для прессы такие промахи — настоящий подарок. Когда я заговорила с ним в этом тоне, он стал куда сговорчивее.
Настроение Ивоны немного улучшилось.
— «В Праге каждый год исчезает столько людей», — передразнила она Новачека. — «Откуда мы должны были знать, что женщина из Вены?» Ещё он оправдывался тем, что они прогнали образец ДНК из крови трупа по базе преступников. Но, судя по всему, у Сендлинг не было судимостей.
— Что ещё он рассказал?
— Значит так…
Ивона налила себе в стакан Baileys и осушила его одним глотком.
— Насчёт Морака можно не беспокоиться. Новачек добудет материалы из розыскной группы и свяжется с венскими властями. И нам повезло: тело Александры Сендлинг всё ещё находится в холодильной камере судебной медицины. С официальным захоронением решили подождать ещё неделю, пока не будут готовы результаты последней химической экспертизы.
Хогарт кивнул. Он знал стандартную процедуру, которая теперь последует.
В зависимости от того, насколько расторопно сработают власти, в ближайшие дни из квартиры Сендлинг в Прагу отправят расчёску, зубную щётку и ношеную одежду, чтобы получить из пота, слюны или волос образец ДНК и идентифицировать тело.
Кстати, о Вене… Хогарт посмотрел на часы. Было чуть больше восьми. Звонок в Medeen & Lloyd всё ещё оставался за ним.
Он быстро взял мобильный. Ему хотелось обойти Кольшмида и поговорить прямо с Растом, но все номера, по которым обычно можно было застать Раста, оказались заняты. Значит, всё-таки официальным путём.
Кольшмид ответил после первого же гудка.
Выслушав тираду за то, что он так долго не выходил на связь, Хогарт дождался, пока Кольшмид перейдёт к делу.
— Хельмут Раст и члены правления заседают с шести вечера, обсуждают дальнейшие действия. Остальные страховые компании сидят у нас на шее и требуют решения: владельцы картин претендуют на страховые выплаты. Мы нанимали вас не для того, чтобы вы приятно проводили время в Праге. До завтрашнего утра нам нужен ответ.
— Мы нашли его племянницу, — перебил Хогарт.
— Кто это «мы»?
Хогарт пропустил вопрос мимо ушей.
— Передайте Расту мои соболезнования. Александра Сендлинг была убита в Праге в день, когда должна была уехать. Преступник пока неизвестен, но, по всей вероятности, убийство не связано со страховым мошенничеством. Документы Сендлинг, как и картины маслом, по-прежнему не найдены.
Он на мгновение замолчал.
— Её тело ещё находится в судебной медицине. После положительной идентификации его, скорее всего, перевезут в Вену. И ещё…
Хогарт запнулся. Кольшмид ни разу его не перебил и теперь тоже молча ждал.
— Постарайтесь как можно мягче сообщить Расту, что тело его племянницы нашли в пражском переулке без головы и кистей рук. Пусть лучше он узнает это от вас, а не из прессы.
Кольшмид некоторое время молчал, потом откашлялся пересохшим горлом.
— Это ужасные новости. Сейчас я не могу сказать, что будет дальше. Оставайтесь на связи, я скоро перезвоню.
И Кольшмид отключился.
Ивона смотрела на Хогарта с облегчением и грустью одновременно.
— Для вас дело теперь закрыто.
— В общем, да, — ответил он.
Он словно загипнотизированный смотрел на дисплей телефона. Пять пропущенных вызовов. Все с одного номера: из кабинета Кольшмида. Хогарт удалил сообщения, теперь уже утратившие всякий смысл.
Зато другое обстоятельство приобрело куда больший вес: жизнь Ивоны была в опасности. Оба убийцы всё ещё оставались на свободе.
С тяжёлой мутью в животе Хогарт подумал о направленном микрофоне, поджоге и пуле, предназначавшейся Ивоне. Что бы ни выяснила частная сыщица, одному из двух убийц этого оказалось достаточно, чтобы захотеть её устранить.
Он вздрогнул, когда телефон снова зазвонил.
На этот раз звонил Вальтер Седлак, загорелый сотрудник службы безопасности с акульей улыбкой.
— Хогарт, коротко: вы нашли девушку, хорошая работа. На мой взгляд, ваш заказ на этом завершён, можете возвращаться. Криминальные ведомства Вены и Праги заново поднимают дело…
Акула на секунду умолк. В тот же миг Хогарт понял: сейчас последует нечто такое, что самому Акуле совсем не по вкусу.
— Хельмут Раст просил передать: он готов выделить бюджет ещё на три дня, если вы уверены, что сможете быстрее криминальной полиции выяснить, кто убил его племянницу, а также вернуть её записи и оригинальные полотна.
Хогарт задумался. Это была возможность продлить работу до вечера пятницы.
Но разум предостерегал: не оставайся здесь, не связывайся дальше ни с Греко, ни с Ондреем, ни с Новачеком — и уж тем более с двумя безумцами, которые обезглавливают своих жертв.
Здравый смысл советовал оставить поиски убийцы Сендлинг пражской криминальной полиции. Отец посоветовал бы ему то же самое. Но Хогарт поклялся себе не становиться таким, как он, и не выбирать каждый раз более лёгкий путь.
— Я продолжаю.
На мгновение воцарилась тишина. Акула, похоже, не ожидал такого ответа, потому что вдруг зашипел в трубку:
— Хогарт, остановитесь. Хватит. В конце концов, вы нашли Сендлинг.
— Отмените мой обратный рейс и передайте Хельмуту Расту, что не позднее вечера пятницы он получит от меня новости.
Хогарт прервал связь.
Он не допустит, чтобы Расту в Вену привезли один только торс его племянницы. Он найдёт и остальное — и, главное, выследит её больного убийцу.
Возможно, к преступнику вела конкретная ниточка. Что бы ни находилось в том коричневом конверте, сейчас его содержимое казалось Хогарту самой важной зацепкой, даже если Ивона думала иначе.
Ивона пристально посмотрела на него.
— Что вы собираетесь делать?
— Ситуация только что перевернулась. До сих пор вы помогали мне искать организаторов страховой аферы. Теперь я помогу вам найти убийц.
— Зачем вы это делаете? Вам следует лететь домой.
— Ивона… если мы раскроем убийство Сендлинг и поймаем убийцу, возможно, найдём и её чемодан на колёсиках с личными документами. Среди них есть указание на того, кто устроил страховое мошенничество и подменил картины. Оригиналы, возможно, всё ещё спрятаны где-то в Праге.
Она нахмурилась.
— Безумный план.
— У нас есть три дня. До вечера пятницы, — попытался убедить её Хогарт.
— А как насчёт вечера субботы? — возразила она. — Потому что в этот вечер один из двух убийц нанесёт новый удар и в ранние часы следующего дня, как каждого первого числа месяца, преподнесёт нам очередной труп. На этот раз девятый.
Она, несомненно, прочла изумление на его лице и потому быстро продолжила:
— Это одна из многих подсказок, которые преступники нам оставляют. Кроме того, вам ещё очень многое нужно узнать об этой серии убийств.
— Тогда нам следует собрать все материалы, какие у вас ещё остались, и как следует погрузиться в дело.
— Это будет непросто. Предупреждаю: впереди у нас несколько дней тяжёлой работы.
— Не будем торопиться.
Она улыбнулась.
— Не будем торопиться. Договорились.
Хогарт ничего не мог с собой поделать: Ивона Маркович была так поразительно красива, что он невольно спрашивал себя, как такая женщина может работать частной сыщицей и копаться в безднах больных душ.
Когда их взгляды встретились, он понял, что была и вторая причина, по которой он принял предложение Раста. Он ещё не хотел расставаться с Ивоной. Он слишком мало о ней знал.
ГЛАВА 7
В эту ночь Хогарт спал лучше — вероятно, благодаря ватным шарикам в ушах и обезболивающим таблеткам, которые принял накануне вечером. Когда около семи утра он выкатился из-под одеяла, его встретил звенящий холод.
Стекло иллюминатора в каюте запотело. Он ладонью протёр в нём мутную полосу и выглянул наружу — в тусклый мир клочьев тумана и мелкой мороси. Пешеходная набережная почти исчезла из виду, а рыбный ресторан тонул в свинцово-сером месиве; над ним торчала только красная черепичная крыша.
При такой температуре утренний душ можно было пропустить. Пока он крался в ванную, из каюты Ивоны не доносилось ни звука. Как и прошлой ночью, она спала сурком.
В окружении мячей, обручей, шестов и прочего театрального реквизита он осторожно снял повязку. Три шва зудели адски, но рана заживала быстро. Мазью Хогарт пользоваться не стал — перевязал насухо, как когда-то делал с прежней травмой. Потом повращал плечом, осторожно пошевелил запястьем и пальцами, чтобы в руку лучше пошла кровь. От перевязи он решил отказаться.
Час спустя, когда Ивона на камбузе включила газовую печку и сварила кувшин крепкого кофе, Хогарт сошёл на берег: надо было купить на командировочные молоко и свежую выпечку в бакалейной лавке рядом с «Чёрным крабом».
Камбуз Йиржи едва ли тянул на уровень семейных апартаментов, не говоря уже о роскошном плавучем доме. Некоторые закутки баркаса напоминали театральную реквизиторскую.
Срок годности большинства специй, хранившихся на кухне, давно истёк; ручная хлеборезка не работала — как, впрочем, и посудомоечная машина с холодильником, так что почти все продукты держали в ящике на палубе. И всё же они с Ивоной справлялись.
Совместное приготовление завтрака напомнило Хогарту времена, когда он жил в молодёжном общежитии неподалёку от Градчан и готовил себе сам. После еды он взял на себя посуду, а Ивона принялась обзванивать нужных людей из-за ущерба от пожара.
Ответственный за её дело сотрудник страховой объяснил, что полис покрывает почти весь ущерб, однако завтра утром ей придётся встретиться с ним, чтобы обсудить опись имущества и прочую бумажную волокиту. Финансовую сторону урегулируют, как только будет готова оценка текущей стоимости имущества. Когда прокуратура выдаст материалы дела, страховой сотрудник собирался раздобыть копию полицейского отчёта с фотографиями криминалистов.
Дело гоняли по кругу — от страховой компании к оценщику, от оценщика к уголовной полиции, от полиции к прокурору. Каждый перекладывал решение на другого.
Хогарт услышал, как Ивона закончила последний разговор. Сквозь щель в двери её каюты он увидел: она сидела на койке совершенно измученная.
Сам он тем временем разбирал бумаги, более или менее пережившие пожар, и постепенно превращал камбуз в следственный штаб. Большую карту Праги из машины он во весь размер приклеил скотчем поверх иллюминатора. Крупный блокнот приспособил под нечто вроде флипчарта, а уцелевшие фотографии развесил прищепками на верёвке, которую перед этим протянул поперёк рабочей поверхности кухонного уголка.
Ивона вошла на камбуз.
— Вы, я смотрю, всерьёз взялись за дело.
— Почти как у вас дома.
Она усмехнулась, но тут же снова посерьёзнела. Очевидно, из-за пожара у неё в голове роились тысячи мыслей. Хогарт даже допускал, что по-настоящему потерю дома она осознала только теперь, когда на неё обрушилась вся эта канцелярщина.
— Мы можем поговорить о деле позже, — предложил он.
— Нет. Всё в порядке. Я всё равно сейчас больше ничего не могу сделать.
Ивона села на угловую скамью, поджав ноги по-турецки. На ней были легинсы, толстые шерстяные носки и один из свитеров Ондрея, слишком ей большой. Спрятав ладони в рукавах, она обеими руками обхватила чашку кофе и начала рассказывать об убийствах.
Всё началось днём 30 января. Хану Зайицову, привлекательную даму чуть за пятьдесят, в последний раз видели по дороге домой — в пешеходной зоне перед Староместской ратушей. Но до своей виллы она так и не добралась.
Её муж, доктор Ярослав Зайиц, советник по социальным вопросам при посольстве Германии в Праге, в тот же вечер обратился в криминальную полицию, и там немедленно начали розыск. Сначала предположили похищение, однако с посольством никто не связался. Хана Зайицова исчезла бесследно.
Два дня спустя, ранним утром первого февраля, на Дворжаково — улице, которая идёт вдоль Влтавы и соединяет Манесув мост с Чехувым, — обнаружили женский труп. У мёртвой, лежавшей неподалёку от берега, не было головы и кистей рук; тело было завёрнуто в чёрный бархат.
Доктор Зайиц опознал в ней жену. Как выяснилось, это стало началом серии убийств, которая до сих пор не прерывалась. Ровно первого числа каждого месяца в Праге появлялся новый труп.
Номером два оказался бывший фабричный рабочий — без родственников, восемь лет как на пенсии. Его тело нашли утром первого марта на Душни, тоже улице неподалёку от реки. Ему также недоставало головы и кистей рук. Однако его останки были завёрнуты в белую ткань.
В следующем месяце жертвой стала проститутка, совсем юная девушка из Румынии, которую нашли перед кафе на Эспланаде. А первого мая — бродяга: его труп на Штванице, острове на Влтаве напротив Елизаветинской набережной, наполовину торчал из грязи.
Все тела были изуродованы одинаково. Только женщин всегда заворачивали в чёрный бархат, мужчин — в белый.
Ивона поднялась и открыла несколько ящиков. Под стопкой программок с театральных представлений Йиржи она нашла скрепки. Согнула их в маленькие крючки, подошла к иллюминатору и воткнула четыре штуки в бумагу карты вдоль берега Влтавы.
Места обнаружения выстроились в линию. Преступники явно продвигались с запада на восток. Хогарт запомнил точки на карте, из которых торчали скрепки. Дом Ивоны на сваях, на полуострове Кампа, находился всего примерно в двадцати минутах ходьбы от первого места обнаружения тела.
Поскольку собственных записей по делу у Ивоны больше не было, она продолжала восстанавливать всю историю по памяти.
После четвёртого трупа Ян Морак и его следственная группа пришли к выводу: убийц должно быть двое. В действиях преступников различались два разных почерка.
Первый убийца — первоначальный, настоящий — был левшой. Он замахивался из-за левого плеча и обезглавливал своих жертв, исключительно женщин, тяжёлым кухонным топором. Он должен был быть либо очень силён, либо охвачен огромной ненавистью: ему хватало трёх-четырёх ударов, чтобы отделить голову от туловища.
Перед смертью он скальпелем вырезал у жертв на груди по две буквы — пока что BA, DA или TU. Ритуал он совершал на чёрном бархате, а потом заворачивал в него тела.
Второй убийца — подражатель — был правшой. Своим жертвам, всем без исключения мужчинам, он отрезал кисти кухонным ножом, вырезал на груди либо BA, либо SP, а обезглавливал циркулярной пилой — такой, какие раньше использовались на небольших лесопилках. Изуродованные и обескровленные тела он оставлял в белом бархате.
Эти сведения были строго конфиденциальными. Их по-прежнему скрывали от общественности — как и сам факт, что убийц двое. До сих пор оставалось неясным, действуют ли преступники независимо друг от друга или работают в паре. Возможно, они даже не знакомы.
Пока Ивона объясняла, Хогарт открыл единственную уцелевшую папку-скоросшиватель. В ней лежали судебно-медицинские заключения, досье криминалистов, несколько свидетельских протоколов и наброски, призванные реконструировать ход преступления.
Разумеется, все документы были составлены по-чешски, но Ивона разъясняла Хогарту те места, которые он не мог перевести сам.
В целом из протоколов следовало, что жертв похищали за два-три дня до убийства. Преступники использовали хлороформ. Следы химиката обнаружили на одежде мужчин и женщин — те, очевидно, сопротивлялись, когда их пытались усыпить.
Кроме того, особенно у первых трёх жертв, в дыхательных путях нашли столько хлороформа, что завышенная доза едва их не убила. Поэтому уголовная полиция исключила врачей, медсестёр и вообще людей с медицинской подготовкой из числа вероятных преступников.
При вскрытии анализ содержимого желудка показал: во время плена жертвам не давали ни есть, ни пить, а также не позволяли пользоваться туалетом. Чёткие ссадины и кровоподтёки на щиколотках и — насколько это ещё можно было установить — на культях запястий доказывали, что их приковывали к металлическому стулу или верстаку.
Смерть всякий раз наступала вечером накануне обнаружения. Из-за большой кровопотери уголовная полиция исходила из того, что жертв обезглавливали в полном сознании. Причиной смерти всегда становилось рассечение позвоночника — либо несколькими ударами топора, либо чистым разрезом пильного диска. Кисти отрезали уже после смерти.
Криминалисты не обнаружили на телах ни следов сексуального насилия, ни волокон, волос, спермы, крови, слюны или отпечатков пальцев постороннего человека. А без зубной карты и отпечатков пальцев некоторые тела удавалось опознать лишь спустя месяцы.
— Кто были остальные жертвы? — спросил Хогарт.
Ивона поднялась, чтобы воткнуть в карту ещё четыре скрепки. Эти точки, правда, находились далеко от пражского Старого города и больше не складывались ни в какую географическую схему.
— Оба преступника продолжали наносить удары первого числа каждого месяца, но чередовались нерегулярно. Первого июня девятнадцатилетнюю датскую автостопщицу нашли на скамейке автобусной остановки на перекрёстке Коулова — Зелена, первого июля французскую девушку-няню — на площади Витезне, а в начале августа бездомного пьяницу — на Жижковой площади. Всех — изуродованными известным способом и завёрнутыми в чёрные или белые бархатные покрывала.
Хотя Хогарт удерживал в памяти каждую подробность, он записал несколько дат — хотя бы затем, чтобы Ивона видела: он слушает внимательно. Делать лишние заметки вошло у него в привычку. Он давно заметил: людей смущает, когда он ничего не записывает.
— Последней перед парком Малеровы сады нашли вашу коллегу. Итого восемь мёртвых.
Ивона указала на маленький парк, отмеченный на карте; в его середине был напечатан значок Пражской телебашни. Место, где обнаружили тело Александры Сендлинг, лежало довольно далеко от заведения на окраине города, где убийца, должно быть, её похитил.
— Убийца перевёз её через весь город, — заметил Хогарт. — Зачем брать на себя такой труд?
— Так было не только с Сендлинг.
Ивона заходила по камбузу взад-вперёд.
— Насколько уголовная полиция смогла восстановить, места, где жертв видели в последний раз, ни разу не совпали с местами обнаружения тел. За исключением девушки-няни, которую владелец киоска нашёл только в шесть утра, все тела обнаруживали около пяти. К тому моменту жертвы были мертвы уже больше семи часов. Уже поэтому места обнаружения не могут быть местами убийства. Даже компьютерная модель маршрутов и времени, составленная уголовной полицией, не дала результата по возможным путям подъезда и отхода. До сих пор мы не знаем ни где жертв держали, ни где их убивали.
Ивона вздохнула.
— У криминалистов есть только отпечаток верхней части подошвы. Преступник по неосторожности оставил его нам в крови на чёрном бархате. Но уголовная полиция считает след подброшенным: по замерам получился тридцать первый размер обуви.
У Хогарта по спине пробежал холодок.
— Обувь подростка? Или низкорослого мужчины?
— Скорее ребёнка, — ответила Ивона.
— И всё же преступник достаточно силён, чтобы обезглавить жертву несколькими ударами.
— Знаю. Звучит безумно. Других зацепок почти нет. Убийцы, вне всякого сомнения, хорошо знают Прагу: понимают, какие места в какое время достаточно безлюдны, чтобы спокойно оставить там тела. Кроме того, уголовная полиция предполагает, что один из преступников использует для перевозки трупов крупную машину: в марте следы шин на снегу указывали на фургон. Возможно, у них есть доступ к пустующему складу, заводскому цеху или заброшенной лесопилке, где они держат жертв.
— Что говорит криминальный психолог?
Ивона села на кухонную рабочую поверхность и свесила ноги через край.
— Ну, почему преступления совершены именно так? Обезглавливание, белые и чёрные бархатные ткани, вырезанные буквы?
Она помолчала.
— Похоже, преступники чувствуют принуждение делать определённые вещи строго определённым образом. Возможно, оба импотенты: жертв не насиловали — их даже не раздевали. Уже то, что тела после смерти уродовали и, главное, отрезали им кисти рук, говорит об известном презрении, ярости и враждебности. С другой стороны, трупы тщательно заворачивали в ткань — а это, напротив, может указывать на чувство вины или даже на своего рода привязанность. Я знаю, это противоречие… как и белые с чёрными покрывалами. До сих пор никто не понимает, что это значит. Интересно и другое: женщин находили лежащими на спине, мужчин — на животе.
— Значит, взгляд женщин был обращён вверх, а мужчин — вниз, — заключил Хогарт.
— Женщины, откройте глаза и смотрите. Мужчины, стыдитесь! — Ивона пожала плечами. — Психологическая болтовня, если хотите знать моё мнение. Во всяком случае, у преступников схожий взгляд на своих жертв. С одной стороны — проститутка, девушка-няня и автостопщица; с другой — бродяга, одинокий пенсионер и бездомный пьяница. Они выбирают людей, которых легко одолеть, трудно опознать и которых не сразу хватятся. За исключением Ханы Зайицовой, у всех жертв есть одно общее: это были неизвестные люди, безымянно растворившиеся в Золотом городе. Никто не пролил по ним ни слезинки.
— Хана Зайицова могла выпадать из схемы потому, что была первой жертвой, — перебил её Хогарт. — Чем-то особенным. Прологом, если угодно.
— Возможно.
Ивона задумалась.
— У пражской уголовной полиции пока нет опыта с такими серийными убийствами. Мы не можем опереться ни на какие известные модели. Но после смерти Александры Сендлинг мы знаем, что по крайней мере в выборе жертв схемы нет: убийцы действуют по чистой случайности.
— Между женщинами связь как раз есть, — возразил Хогарт. — Три жертвы были из Румынии, Франции и Дании, Александра Сендлинг приехала из Вены, а муж Ханы Зайицовой всё-таки работает в немецком посольстве. И есть ещё одно совпадение.
Он указал на карту.
— Первые четыре места обнаружения находятся на небольшом участке — между Манесувым и Главкувым мостами. Каждый раз в непосредственной близости от берега Влтавы.
Ивона кивнула.
— Я потратила часы… да что там, дни, пытаясь расколоть все подсказки, которые оставляют нам преступники, и вывести хоть какую-то схему.
В этот момент скрипнула доска, перекинутая от причальной стенки на «Прагу». Хогарт поднял глаза, но ничего не увидел: карта города закрывала иллюминатор.
— Это Йиржи. Я попросила Ондрея прислать нам что-нибудь поесть.
Дверь камбуза распахнулась, и Йиржи втащил под палубу переносной ящик. Его спортивный костюм промок от мелкого дождя. Как всегда, на нём была клетчатая баскская кепка и крепкие походные ботинки с белыми шнурками.
— Halo.
— Halo.
Ивона поцеловала Йиржи в щёку и забрала у него ящик. Когда она открыла крышку, запахло мясным соком.
— Обед! — объявила она.
Хогарт посмотрел на часы. И правда, был уже час.
Пока Ивона и Йиржи расставляли еду и напитки, он вышел на палубу глотнуть свежего воздуха. Погода не улучшилась: старая лодочная гавань всё так же лежала в свинцово-сером туманном месиве.
На корабельных досках держалась влажная блестящая плёнка. Хогарт закурил. Ветра не было, и в воздухе стояла вонь старых рыбацких сетей. Откуда-то издалека, с мола, доносились голоса — странно приглушённые.
Хогарт огляделся. Несколько мужчин в непромокаемых куртках, тоже с сигаретами, стояли неподалёку от «Чёрного краба» и как бы невзначай поглядывали в его сторону. Ивона уже показывала ему этих людей: всего пятеро, люди Ондрея, они сменяли друг друга в гавани, наблюдая за окрестностями. Здесь покушение было устроить куда труднее, чем на уединённом полуострове Кампа.
Когда Йиржи снова вышел на палубу и собрался покинуть судно, Хогарт удивлённо посмотрел на него. Он думал, чех поест вместе с ними.
Прежде чем Йиржи успел уйти, Хогарт попытался сунуть ему пятисоткроновую купюру за еду, но тот с улыбкой отстранил его руку.
— Nevyzaduje.
Чех хлопнул Хогарта по плечу и по доске перешёл на берег.
Хогарт смотрел ему вслед, пока тот не растворился в тумане. Потом щелчком отправил сигарету в портовую воду и снова спустился под палубу.
Поев вместе с Ивоной и вымыв посуду, Хогарт снова вернул разговор к серии убийств.
— А когда в дело вступили вы?
— В середине мая, после четвёртого убийства. — Ивона опять села рядом с ним на скамью. — Морак провёл несколько информационных вечеров для жителей набережной Влтавы. Объяснял, как лучше вести себя при нападении, предупреждал, чтобы после наступления темноты люди не выходили из дома, просил немедленно сообщать в полицию о подозрительных лицах или необычных наблюдениях — обычный набор. При этом о способах убийства он ничего не говорил и умалчивал, что преступников двое.
Хогарт кивнул. Истинную цель подобных мероприятий он знал. На таких встречах уголовная полиция рассчитывала не столько на помощь местных жителей, сколько на то, что сам убийца окажется среди присутствующих.
— В середине августа Морак использовал ещё один превентивный ход: надавил на газеты, чтобы те дали короткие заметки к полу-годовщине убийства Ханы Зайицовой. Он надеялся, что преступник появится возле могилы. Но ни наблюдение за местом обнаружения тела, ни слежка на кладбище ничего не дали.
Ивона уставилась на карту.
— Сотрудники уголовной полиции даже организовали добровольную дружину: в последний день каждого месяца она патрулировала берег Влтавы. Полицейские надеялись, что убийцы сами запишутся в участники. Неделями они только и делали, что переписывали номера машин добровольцев, вели за ними наблюдение, проверяли алиби и копались в прошлом — без малейшего результата.
Она недоумённо покачала головой.
— Для более серьёзных проверок не хватало, с одной стороны, людей, а с другой — разрешения ответственного прокурора. Он считал всё это, как сам выразился, сомнительной операцией уголовной полиции без шансов на успех. Я бы с радостью показала вам тайные видеозаписи тех информационных вечеров, но мои копии кассет, которые достал мне Новачек, превратились в вонючие комки пластика. Осталась только вот эта распечатка с экрана.
Ивона достала из папки цветную распечатку, сделанную прямо со стоп-кадра видеомагнитофона. Разрешение, как ни странно, оказалось довольно хорошим.
Хотя, по словам Ивоны, в зале на складных стульях теснилось больше двухсот человек, на увеличенном фрагменте Хогарт увидел лишь горстку: пожилую седую пару; нескольких подростков, в том числе с дредами и скейтерскими кепками; девушку с перекисно-белыми волосами; молодого человека в потрёпанном пальто и бейсболке Boston Red Sox; а ещё господина в тёмном костюме, с галстуком пейсли, в роговых очках и с обильно напомаженными волосами. В эту компанию он совершенно не вписывался.
Ивона указала на него пальцем.
— Это доктор Ярослав Зайиц. Ради него я и сделала распечатку.
Рядом с советником по социальным вопросам сидела сама Ивона — с заколотыми волосами, в тёмно-синем свитере, в вырез которого были засунуты солнечные очки. Она была неброско накрашена и выглядела чертовски хорошо.
Поскольку остальные фотографии сгорели, Хогарт, вероятно, держал сейчас в руках единственный снимок Ивоны, который у неё остался.
— Можно я оставлю его себе?
Она даже не задумалась.
— Он ваш. Спонсор — пражский отдел убийств.
Он сложил лист и сунул его в задний карман.
— Вы были и на остальных информационных вечерах?
— Только на этом. Он проходил в зале неподалёку от полуострова Кампа. В тот вечер я и познакомилась с доктором Ярославом Зайицем. Некоторое время он жил в Берлине, у него, помимо чешского, есть ещё немецкое гражданство.
Она чуть помолчала.
— Вы видели его на фотографии: внешне он производит впечатление сильного, собранного человека. Но внутри он сломлен. Думаю, его красноречие, безупречный костюм и дорогой лосьон после бритья нужны только затем, чтобы прикрыть глубокую рану, которую оставила смерть жены. В перерыве мы случайно встретились у кофейного автомата и разговорились. Он сказал, что ходит на каждую информационную встречу по этим убийствам. Его держит на ногах одна-единственная надежда — что убийцу его жены наконец поймают. Тем сильнее он был разочарован беспомощностью полиции.
— Тогда он вас и нанял?
Ивона кивнула.
— По глупости я сказала ему, что как частный детектив занимаюсь супружескими изменами, кражами и вымогательством. Он во что бы то ни стало хотел уговорить меня вести собственное расследование. Это была последняя соломинка, за которую он цеплялся. Но мы с вами оба понимаем: я не могла выяснить ничего такого, чего уголовная полиция давно уже не знала. Зато по крайней мере смогла дать ему возможность заглянуть в материалы уголовки.
Это навело Хогарта на мысль.
— А откуда вы вообще знаете Новачека?
Ивона прикусила нижнюю губу.
— Мы с ним… когда-то были вместе.
Тут Хогарта осенило.
— Вас это удивляет, правда? — заметила она. — Но между мной и Новачеком давно ничего нет, даже если ему хотелось бы иначе. Хуже не придумаешь: родной брат работает на Владимира Греко, а… м-м… партнёр — в уголовной полиции. Они как кошка с мышкой, а ты всё время между двух огней. Новачеку люди вроде Ондрея — кость в горле: такие ведут дела по своим правилам. А у Ондрея желчь закипает, стоит ему столкнуться с полицейскими, уголовкой или службой безопасности.
— Ваш брат, похоже, вообще не слишком легко сходится с людьми, — вставил Хогарт.
Её глаза сверкнули.
— В ваших глазах он, наверное, просто грубый болван, который ставит игровые автоматы и выбивает деньги?
Хогарт открыл рот, но она не дала ему вставить ни слова.
— А между прочим, он держит додзё, где учит дзюдо около двадцати детей. Для малышей он как старший брат. И ещё у него есть книжная лавка.
— Книжная лавка? — повторил Хогарт, лишь бы что-то сказать. — Не ожидал.
— Небольшой магазинчик прямо под додзё, недалеко от Карловой площади. Работает всего три дня в неделю. Ондрей продаёт там ароматические палочки, восточную литературу и журналы о боевых искусствах. Если Йиржи не репетирует очередное выступление, он помогает ему в лавке. Дела идут не особенно хорошо, но Ондрей — нормальный человек, даже если некоторым кажется примитивным громилой. И не бойтесь, он не кусается… Возможно, однажды вы ещё сами это выясните.
Ивона умолкла.
Своей репликой Хогарт явно задел больное место.
— Что вам удалось выяснить об убийствах? — спросил он, возвращаясь к главному.
Ивона вздохнула.
— Я, наверное, несколько недель потратила на осмотр мест преступлений. В конце концов заметила одну общую деталь. Хану Зайицову нашли на Дворжаковой набережной у Влтавы, точно напротив дома номер пять. Пенсионер лежал на Душни, тоже перед старым домом под номером пять. И кафе «Эспланада» находится в здании с тем же номером.
— А бродяга, который торчал из грязи рядом с Елизаветинской набережной? — спросил Хогарт.
— К сожалению, той фотографии у меня больше нет, иначе вы бы сами увидели. Он лежал перед скамейкой. Пятой, если считать с южного конца набережной. Звучит притянуто, я знаю. Но, возможно, это были первые указания.
— Значит, пятёрка, — задумчиво произнёс Хогарт. — И кто-то оставлял тела примерно в пять утра.
— Именно. Неделями я сидела над книгами, пытаясь понять, что может означать эта пятёрка. Мои записи сгорели, но кое-что я ещё помню. Пять — одновременно простое число и пирамидальное; пять чувств, пять столпов ислама, пять элементов даосизма. В зависимости от источника это число означает самые разные вещи: чувственность, мужественность, сексуальность, исцеление или религию. Пентаграмма — пятиконечная звезда; слово «квинтэссенция» тоже восходит к пятёрке. Химический элемент с пятым порядковым номером — бор, пятая буква греческого алфавита — эпсилон, которой в теоретической информатике обозначают пустое слово. Всё это не продвинуло меня ни на шаг.
— Дайте угадаю: тогда вы ждали только пятого тела.
Ивона кивнула.
— Я думала, на этом игра убийц закончится. Но ошиблась. Возможно, каждый из них убьёт по пять раз. Пока счёт такой: восемь мёртвых. Пять женщин, трое мужчин.
Ивона посмотрела на чёрно-белые фотографии обезглавленных людей.
— Эти убийцы уже несколько месяцев держат Прагу в страхе. Осталось три дня, и один из двух психопатов снова нанесёт удар, а утром первого октября преподнесёт нам очередной труп. Где-нибудь в городе найдут торс без головы и кистей: либо мужчину, завёрнутого в белое бархатное полотнище, либо женщину — в чёрное, с двумя буквами, вырезанными на груди.
Она замолчала.
Навскидку ему пришли в голову: прибалтийка, турчанка, датчанка и испанец. Но это ничего не объясняло. Во-первых, национальности не совпадали с национальностями убитых. Во-вторых, убийства происходили в Чехии, а он понятия не имел, звучат ли эти слова на местном языке так же.
— Кто-нибудь выяснил, что это значит?
— У уголовной полиции нет ни малейшей идеи. Поэтому я попыталась разгадать загадку сама. Сначала подумала о последовательности музыкальных нот, но преподаватель саксофона в консерватории не увидел в этой буквенной цепочке никакого осмысленного рисунка. Тогда я попыталась составить из ряда bababasptubabada анаграмму. Безумие! Сыну Греко, Йозефу, семнадцать. У него есть компьютер с выходом в интернет, он постоянно скачивает какие-то новые программы. Три дня назад он сделал для меня десятистраничную распечатку со всеми вариантами на четырёх языках. К счастью, я успела её прочитать до того, как она сгорела.
— Вы получили конверт в тот день, когда я познакомился с вами у Греко, — вспомнил Хогарт. — Что там было?
— Ничего осмысленного. Из такого количества A и B нормальных слов не сложишь. По-немецки получались только Aas, Bad, Abbau, Data, Padua, Pasta, Sabbat и тому подобное; по-английски — абсурдные фразы вроде pub abba as a bad bat или ababa stab bad pub. Греко, конечно, знал, зачем всё это на самом деле, но Йозеф считал задачу игрой и взялся за неё с азартом. Когда даже с помощью разных генераторов он не смог найти осмысленного послания, то расширил задачу, каждый раз добавляя e — пятую букву алфавита, как я ему и велела. Получилось ещё больше английских, чешских, французских и немецких анаграмм, но смысла в них было не больше.
— Возможно, убийцы передают числовые коды? — предположил Хогарт.
— Эта мысль мне тоже приходила. Я анализировала не только числа, соответствующие этим буквам, но и суммы цифр, а потом снова переводила их в буквы.
Она достала из ящика лист бумаги и по памяти нацарапала четыре строки.
BA, BA, BA, SP, TU, BA, BA, DA
21, 21, 21, 1916, 2021, 21, 21, 41
3, 3, 3, 8, 5, 3, 3, 5
C, C, C, H, E, C, C, E
Потом швырнула шариковую ручку в угол.
— И это тоже не дало ни малейшего намёка на код. В конце концов я решила, что эти буквы служат одной-единственной цели: занять следователей ложным следом. А идиоты вроде меня ведутся и неделями ломают голову.
Она стояла у раковины, скрестив руки на груди.
У Хогарта возникло ощущение, что чем больше Ивона говорит об этом деле и вспоминает подробности, тем явственнее проступают её бессилие и весь подавленный гнев из-за того, что она ничего не добилась.
— Но вы всё-таки должны были что-то обнаружить. Иначе убийца не подбросил бы вам в дом жучок и не попытался бы вас устранить.
— Но я ничего не обнаружила! И кто сказал, что меня прослушивал именно убийца? Может, это была уголовная полиция. Или государственная полиция.
Она сжала кулаки.
— От одной мысли, что какой-то чужой человек был у меня дома, шнырял там и рылся в моих вещах, я прихожу в бешенство.
Между ними повис холод. Хогарт видел, как у неё в голове крутятся бесчисленные шестерёнки. То ли она думала о потерянном доме, то ли о том, что следующие недели ей придётся провести на лодке Йиржи, то ли о месяцах, впустую потраченных на это дело.
Он попытался отвлечь её.
— А почему Греко вообще вам помогал?
— У него не меньше причин найти убийц, чем у доктора Зайица.
Она помолчала.
— Надин, жертва номер шесть, французская девушка-няня, работала у него на вилле. После смерти его жены три года назад она заботилась о его дочери.
— Я видел девочку с брекетами и светлыми косичками. Её ведь зовут Анна? Милый ребёнок.
Ивона кивнула, погружённая в свои мысли.
— Да, малышка очаровательная. Греко так и не сказал ей, что их служанку убили. Анна думает, что та вернулась во Францию, даже не попрощавшись. Мне жаль девочку. Сначала мать погибла в автокатастрофе, потом ещё это. По детям всегда бьёт сильнее всего…
— Греко мог бы помочь нам в поисках убийц, — предложил Хогарт.
И в тот же миг понял, что выбрал неподходящий момент.
Ивона сверкнула глазами.
— Вчера вы ещё подозревали его в том, что он приказал убить вашу коллегу и поджечь мой дом, сдали его полиции, а сегодня хотите видеть в нём союзника? Уголовная полиция наверняка уже перевернула его дом вверх дном, и до него, конечно, дошло, что Ондрей наводил о нём справки. Мы повели себя довольно глупо. А Греко не из тех, кто позволяет водить себя за нос. На эту помощь мы больше рассчитывать не можем.
— Тогда нам придётся работать дальше самим.
— Работать дальше самим?
Внезапным движением Ивона в ярости смахнула со стола листы и фотографии.
— С чем? С этой жалкой кучкой бумаг? Вы правда думаете, мы найдём то, что упустила уголовная полиция?
У Хогарта сердце заколотилось где-то у горла. Он сидел ошеломлённый и смотрел, как бумаги планируют на пол.
— Мы могли бы попросить Новачека ещё раз передать нам копию материалов.
— Ну конечно! Вы вообще в каком мире живёте? — набросилась на него Ивона. — Если бы уголовная полиция после пожара нашла у меня в доме хотя бы один свидетельский протокол или фотографию убитых, нам с Новачеком был бы конец. Служба внутренних расследований отстранила бы его за передачу материалов дела, а я отправилась бы за решётку за воспрепятствование текущему расследованию. Ситуация и так достаточно запутанная: ему ведь пришлось как-то объяснять, откуда он узнал, что восьмой труп — Александра Сендлинг. Новачек теперь и близко не подойдёт к тому, чтобы передать нам хоть одну зацепку. Мы выбыли из игры!
— Мы могли бы…
— Что мы могли бы?
Ивона сорвала фотографии с бельевой верёвки.
— Всё это ничего не даст! — крикнула она. — Этих убийц просто невозможно поймать.
Она выдрала скрепки из карты города так, что бумага порвалась, и швырнула их через весь камбуз. Наконец глубоко вдохнула и уставилась в пол отсутствующим взглядом.
Хогарт поднялся. Когда он потянулся за пальто и сигаретами, Ивона даже не взглянула на него.
Он молча покинул судно.
ГЛАВА 8
Хогарт шел вдоль причальной стенки. Уже темнело. Издалека доносились туманные горны судов на Влтаве. У мола покачивались лодки. За «Прагой» стояли «Светлана», полуразвалившийся океанский сухогруз, «Катерина», обшарпанный катамаран, и множество рыбацких лодок, через банки которых плескалась затхлая вода.
Во всяком случае, судьбу Сендлинг он выяснил и ее тело нашел. Акула оказался прав. Похоже, большего он сделать не мог.
Хогарт сунул руку в карман брюк. Денег при нем было слишком мало, чтобы спокойно посидеть в «Черном раке» за чашкой крепкого кофе и обо всем подумать. Поэтому он остановился неподалеку от «Праги» и поставил ногу на вбетонированный чугунный якорь.
Если уж кофе ему не досталось, может быть, моросящий дождь и прохладный ночной воздух помогут прояснить голову. В этом деле было слишком много сбивающих с толку следов, и все они не складывались ни во что осмысленное.
Отсутствующие кисти рук.
Отрубленные головы.
Бархатные полотнища.
Необычные места, где находили тела.
BA, DA, SP, TU.
Чем необычнее преступление, тем больше улик приходится анализировать. Эта серия убийств буквально кишела символами, но они пока не складывались в цельную картину — по крайней мере, он ее не видел.
BA, DA, SP, TU.
Кровавые буквы снова и снова возникали перед внутренним взором — вырезанные на обезглавленных телах с полицейских фотографий. Ивона ошибалась. Он был уверен: эти буквы оставили не просто для того, чтобы сбить следствие с толку. У них было значение.
Почти каждый убийца оставляет послания. В сущности, все они хотят, чтобы их поймали. Их подсказки — крики о помощи, идущие из подсознания.
Ему срочно нужна была поддержка — Греко, Ондрея или Новачека. Но теперь даже Ивона не хотела глубже вникать в дело. Видимо, она все-таки была не настолько сильна, чтобы без труда выдерживать любые удары. Впрочем, после всего случившегося он не мог винить ее за то, что ей все это осточертело.
Он осекся. Только теперь до него дошло, что он уже несколько дней не вспоминал о Еве. С какого именно момента? Конечно. С тех пор, как впервые увидел Ивону в кабинете Греко.
Хогарт усмехнулся. Он и правда забыл Еву — по крайней мере на время.
Он закурил. И вдруг понял: просто взять и бросить Ивону он не может. Не сейчас.
В нерешительности он посмотрел на «Прагу». Окна кают были темны; слабо светился только заклеенный иллюминатор камбуза. Его карта была разорвана в тех местах, где отмечались точки обнаружения тел. Лучи света проходили сквозь дыры и растворялись над водой в тумане.
Выглядело призрачно.
Ивона ходила по лодке взад-вперед. Когда ее скользящая тень на мгновение легла на карту, свет перестал пробиваться через рваные отверстия. В следующий миг дыры снова ярко вспыхнули.
У Хогарта перехватило дыхание: он узнал узор. С освещенными и затененными пятнами план города был похож на шахматную доску.
Черные квадраты — и белые.
Хогарт усмехнулся.
Черные бархатные полотнища — и белые бархатные полотнища.
Внезапно он понял, что означают BA, DA, SP, TU. Он швырнул сигарету в воду и поспешил на борт.
Когда он рывком распахнул дверь камбуза, Ивона испуганно уставилась на него. В руке она держала бутылку «Бейлиса», из которой наверняка уже выпила два-три бокала.
— Bauer, Dame, Springer, Turm, — выпалил он. — Пешка, ферзь, конь, ладья.
— Что, простите? — Она отставила бутылку.
Хогарт захлопнул за собой дверь и шагнул к Ивоне.
— Буквы, вырезанные на телах, — это сокращения. Они обозначают шахматные фигуры. BA — Bauer, пешка. TU — Turm, ладья. И так далее.
Он сорвал карту с иллюминатора и разложил ее на столе.
— Двое убийц разыгрывают друг против друга шахматную партию. Для этого они наложили на Прагу гигантскую шахматную доску. По очереди берут фигуру противника — белую, черную, белую, черную — и через вырезанные буквы передают нам подсказки.
Ивона посмотрела на него широко раскрытыми глазами, потом села рядом за стол и покачала головой.
— Допустим. Но почему немецкие названия?
На мгновение он растерялся, затем разгладил карту ладонью.
— Этого я пока не знаю. Но и до этого доберемся.
Он взял ручку и стал чертить на плане.
— Предположим, они наложили на Прагу координатную сетку из шестидесяти четырех клеток. Она не обязательно должна совпадать с координатами этого плана. Вместо того чтобы сбивать взятые фигуры с доски, они помещают тела в той части города, которая соответствует шахматному полю. Женщины — черные фигуры, мужчины — белые. Первого числа каждого месяца игра продолжается, пока очередную фигуру… не снимают с доски.
Он поднял глаза.
— В этом есть логика.
— Если спросите меня, логика более чем макабрическая. И, кроме того, совершенно безумная.
— Психопаты на то и психопаты, — парировал Хогарт.
И тут перед ним возникла новая проблема.
— Мы пока не знаем, какой квадрат какому полю соответствует.
Ивона нахмурилась.
— Я по-прежнему считаю эту идею полной чушью, но первые четыре места находок вдоль берега Влтавы лежали примерно на одной географической широте. Может, это как-то связано…
— …с цифрой пять, — закончил за нее Хогарт. — Номера домов могут обозначать горизонтали шахматной доски. Но где тогда подсказка к вертикалям от A до H?
— Адреса были: Дворжаково, пять; Душни, пять; Эспланада, пять; и набережная Элизабет… правда, там — пятая скамейка, — пробормотала Ивона.
По спине Хогарта пробежал холодок.
— Душни — поле D5. Эспланада — E5.
Он торопливо обвел два квадрата вокруг первых четырех точек. Край фотографии из уголовного дела послужил ему линейкой; с его помощью Хогарт начал наносить на карту новые горизонтали и вертикали.
— Вы сказали, Александру Сендлинг нашли перед парком Малеровы. Но в шахматах нет вертикали M.
Ивона указала на маленькую улицу, обозначенную на карте.
— Вдоль парка идет Фибихова. Тело лежало у самого начала улицы… думаю, дом номер один или три.
Она присела на корточки, чтобы собрать в стопку бумаги, которые раньше бросила на пол. Торопливо пролистала документы.
— Вот: Фибихова, 3.
— А тот бездомный пьяница, которого нашли совсем рядом?
— Сейчас… вот. Площадь Гизково, номер 2.
— F3 и G2, — пробормотал Хогарт.
Он поправил квадраты, которые в спешке начертил слишком мелко и слишком близко друг к другу. Если его трактовка мест обнаружения тел была верна, убийцы растянули сетку куда шире.
— Пока наша теория держится неплохо, — сказал он. — Теперь в схему должны вписаться две оставшиеся жертвы. Если продолжить поля вверх, места находок должны оказаться на левом краю шахматной доски, на вертикали A, между шестой и восьмой горизонталями.
Ивона медленно покачала головой.
— Боюсь, у вашей теории есть слабое место. Девушку-автостопщицу нашли на автобусной остановке у перекрестка Коулова и Зелена, а девушку-няню — на площади Витезне, дом 11.
— Вы уверены?
Хогарт уставился в полицейский отчет, который Ивона сунула ему под нос. Потом обреченно кивнул.
— Вот дерьмо.
Ивона безнадежно смотрела на план.
— В этом квартале нет ни одной улицы на A.
Хогарт задумчиво сложил руки у рта.
— Наш убийца, должно быть, столкнулся с той же проблемой, что и мы, — пробормотал он. — И все-таки выбрал именно эти места. Почему? Где-то должна быть подсказка. Что находится на этой площади?
— Витезне — круговая развязка: там Европска выходит на Сватовитскую. Ничего особенного, только газоны и жилые дома. — Ивона нахмурилась. — Единственное, что можно назвать достопримечательностью, стоит прямо у дома номер 11, где нашли служанку Греко: современная копия Астрономических часов Староместской ратуши.
— Астрономические часы. Дом номер 11, — повторил Хогарт. — Но на шахматной доске всего восемь горизонталей.
Он чувствовал: разгадка вертится на языке.
— Я… — начала Ивона.
— Тс-с. — Хогарт закрыл глаза. — Повторите, что вы сейчас сказали.
— Единственное, что можно назвать достопримечательностью, стоит прямо у дома номер 11, где нашли служанку Греко…
— Стоп! — крикнул Хогарт.
Он мучительно напрягал память. Где-то здесь скрывалась подсказка. Астрономические часы.
— Вы говорили, всех жертв находили около пяти утра, кроме французской девушки-няни. Ее владелец киоска обнаружил только в шесть.
Он сделал паузу.
— Когда открывается этот киоск?
— Вероятно, в шесть.
— Не совпадение, — сказал он. — Часы показывают время. Зачем еще убийце помещать жертву под часами?
— A6.
Он провел пальцем по карте. Несколькими улицами выше было найдено тело датской автостопщицы.
— Какие автобусные маршруты здесь останавливаются? Откуда они идут и куда?
— Понятия не имею.
Возможно, Ивона считала его сумасшедшим, но, пока он находил подтверждения своей теории, отказываться от нее Хогарт не собирался.
Следуя интуиции, он перевернул карту. На обороте был список всех станций метро и автобусных остановок. Хогарт стал водить пальцем по перечню.
— Линия называется A8, — подсказала Ивона. — Она идет в…
— Прекрасно.
Хогарт откинулся на спинку. Теперь места находок обретали смысл. A6 и A8 находились слева вверху, в районах Градчаны и Дейвице, а G2 — справа внизу, в районе Винограды.
— Эти проклятые сукины дети играют с нами.
Он принялся рыться в стопке бумаг, пока не нашел фотографию Александры Сендлинг. Убийца скальпелем вырезал у нее на груди буквы DA, а затем завернул тело в черное бархатное полотнище. Значит, Александра Сендлинг должна была умереть вместо самой сильной шахматной фигуры — черного ферзя.
— Допустим, вы правы, — сказала Ивона после того, как они тщательно проверили все данные. — Что это нам дает?
Хогарт обхватил голову руками.
— Боюсь, почти ничего… Для этих двух психопатов серия убийств — цельное произведение искусства, которое надо расшифровать, а мы пока лишь царапаем поверхность. Мы знаем, какие белые и черные фигуры, в каком порядке и на каких полях были взяты. Но не больше. Нам нужно понять их партию и вычислить следующий ход. У нас три дня.
Хогарт поднял голову.
— Но я не шахматист. Я не имею ни малейшего понятия.
— Значит, нам нужен профессионал.
Ивона поднялась. К ней вдруг вернулась энергия.
— Вы знаете шахматиста?
— Не просто шахматиста. Пражского гроссмейстера.
Ивона схватила телефонную книгу Йиржи и нашла номер. Набирая его на мобильном, она продолжала говорить:
— Я знаю Иеронимуса Веселы с прежних времен. Его жена время от времени нанимала меня выяснить для нее разные мелочи. Если повезет…
Она отвернулась.
— Dobrý večer.
Разговор длился всего несколько минут. Как только связь прервалась, Ивона прислонилась к кухонному блоку и скрестила руки на груди. Она улыбалась.
— Мы снова в игре. Самого Веселы я, правда, не застала: он уже спит — все-таки пожилой человек. Но его сын Павел сказал, что родители каждый четверг, то есть и завтра, около полудня ходят на еврейское кладбище. Он передаст отцу, что завтра мы встретимся с ним там.
ГЛАВА 9
После завтрака Ивона договорилась о встрече со своим страховым представителем: предстояло уладить последние вопросы, связанные с пожаром в её доме. Хогарт тем временем заглянул в мужской бутик неподалёку от гавани и принялся искать на полках бельё и подходящие рубашки.
Покупка, которую он оплатил кредитной картой, давно назрела. Он рассчитывал на короткую поездку и никак не предполагал, что задержится в Праге на целую неделю. Заодно он выбрал водолазку: отвратительная погода и не думала налаживаться и с каждым днём всё сильнее выматывала его.
В каюте на лодке он переоделся и между делом коротко созвонился с Кольшмидом, чтобы держать его в курсе продвижения дела. Затем у Карлова моста пересёк реку, прошёл через Старый город мимо отеля «Ventana», где ещё несколько дней назад жил, и добрался до бывшего еврейского гетто.
В этом запутанном квартале с тесными улочками и серыми фасадами домов одна за другой тянулись десятки бутиков, ювелирных лавок и магазинчиков со всякой рухлядью. Но из-за моросящего дождя покупателей почти не было.
Хогарт зашёл в несколько букинистических лавок, где был единственным посетителем, порылся в ящиках, набитых дневниками, пластинками, старыми открытками и пыльными художественными альбомами, но не нашёл ничего, что могло бы его заинтересовать.
Ради одного-единственного сингла пятидесятых с автографом уже стоило бы приехать в Прагу, однако предложенное старьё оказалось совершенно неинтересным — во всяком случае, для него. Вещи были либо слишком старыми, либо слишком новыми.
Когда внезапно хлынул дождь, Хогарт укрылся под навесом книжного магазина. Улица в одно мгновение опустела, будто её вымели. Только мальчишка на дребезжащем старом велосипеде марки «Ваффенрад» подпрыгивал по булыжной мостовой; крыло лязгало, и ехал он одной рукой. Другой он держал над головой газету.
Хогарт проводил его взглядом, потом вошёл в лавку, где пахло трубочным табаком и старыми книгами. Он купил немецкоязычное руководство для начинающих шахматистов и вскоре уже читал его в кофейне. Мелкий дождь скоро стих, но ветер по-прежнему метался по переулкам.
В полдень он встретился с Ивоной у еврейского кладбища. По одному её лицу стало ясно: разговор со страховым типом прошёл скверно.
Всё это страховое дело и без того изматывало её, как она призналась, а назначенный эксперт — педантичный идиот — ставил под сомнение каждую позицию в описи имущества и пытался занизить остаточную стоимость. Даже аванс от страховой оказался таким мизерным, что на него можно было купить разве что несколько платьев и косметику.
— Разумеется, я взбесилась до невозможности и пригрозила вынести дело в прессу, — рассказывала она. — И что вы думаете… внезапно мне пообещали компенсацию за аренду на полгода: ведь мне придётся где-то жить, пока я не найду новую квартиру. А что я пока обитаю на лодке у Йиржи, страховой знать вовсе не обязательно. Что это вы, кстати, читаете?
Хогарт показал ей обложку.
— «Шахматы для начинающих»? — Ивона покачала головой. — Зачем? Забудьте. Мы сейчас встречаемся с одной из величайших шахматных легенд страны!
Пока они шли к кассовой будке рядом с коваными воротами кладбища, Ивона продолжала:
— Веселы — эксцентрик. Международный шахматный дебют у него состоялся в конце пятидесятых: в двадцать три года он победил Людека Пахмана на пражском турнире. Позже несколько раз становился чемпионом Чехословакии. В середине семидесятых получил звание гроссмейстера, а против Бобби Фишера сыграл так: две победы, два поражения и четыре ничьи.
— Вы всё это запомнили?
— Невелик труд. — Ивона закатила глаза. — Он рассказывает об этом почти каждый раз, когда мы видимся.
За кассой сидел молодой человек с кривой шеей и деформированным плечом. Он уже собрался оторвать от рулона два входных билета, но Ивона коротко переговорила с ним, и их впустили бесплатно. Хогарт всё же просунул мужчине в щель купюру.
— Почему вы всё время так делаете? — шёпотом спросила Ивона.
— Всё время? К тому же это едва ли больше чаевых.
— Тысяча крон — это, по-вашему, чаевые? — Ивона отворила решётку.
Сначала им пришлось пройти под аркой синагоги. В стенной нише возвышалась статуя рабби Лёва — тёмной тенью она нависала над всеми, кто входил на кладбище. Вид легендарного создателя Голема заставил Хогарта поёжиться.
Насколько он знал о еврейской мистике, этот философ, посвящённый в тайны каббалы, много сотен лет назад создал из глины искусственного человека — гомункула, жуткое создание, в котором Хогарт не находил ничего привлекательного.
По ту сторону арки простиралось кладбище гетто, которое с прошлого посещения запомнилось Хогарту куда более просторным. Сегодня оно казалось маленьким и неприметным.
Вся территория была окружена синагогами, такими же древними на вид, как и сами надгробия. Поскольку расширять кладбище было нельзя, на протяжении веков поверх старых могил просто насыпали новую землю. В некоторых местах один над другим лежало до двенадцати слоёв, отчего и возник этот причудливый холмистый ландшафт, густо покрытый тысячами надгробий.
В тени деревьев мраморные плиты походили на книги из рухнувшей библиотеки: одни ещё наполовину торчали наружу, другие почти полностью ушли в землю. Многие со временем повалились, выломались из почвы, как гнилые пни, оставив впадины, где переплетались дикие корни.
Хогарт последовал за Ивоной по гравийным дорожкам, ограждённым канатами. Увидев на надгробиях надписи — частью немецкие, частью на иврите, — он почувствовал себя чужаком в мире тех, кто давным-давно умер.
К тому же ему чудилось, будто он ощущает магию этого места: ветер проносился над холмами и поднимал листву, заставляя её кружиться над могилами, точно столбы.
Ивона указала на место упокоения рабби Лёва, самый большой мавзолей в центре кладбища.
— Вон там Веселы с женой, — сказала она. — Только не пугайтесь Эугении. Она не такая кусачая, как выглядит.
Веселы был высоким, но на вид хрупким мужчиной лет семидесяти, в сером стёганом пальто. На затылке у него сидела плоская круглая шапочка. Он беседовал с маленькой круглой женщиной рядом.
Хогарт не мог сказать, кусачий у неё вид или нет: лицо скрывала дамская шляпка с чёрной вуалью. Во всяком случае, своим чёрным пальто она лишь сгущала меланхолию этого места.
В этот миг Веселы наклонился к основанию мавзолея, чтобы вложить сложенный листок в щель между камнями, — пожелания, обращённые к рабби.
Хогарт предчувствовал: склонить этого человека к сотрудничеству будет непросто.
— Веселы коммунист? — спросил он.
Ивона схватила его за руку.
— Вы с ума сошли? Совсем наоборот! За поведение, критическое по отношению к режиму, во время Пражской весны, в августе шестьдесят девятого, его посадили на полтора года. Хотя он входил в пятнадцать лучших шахматистов мира, турниры с его участием бойкотировали советские игроки. Прошло двадцать лет, прежде чем в Чехии его реабилитировали. И если не хотите его оскорбить, уберите эту брошюрку: он сам написал несколько книг о шахматах.
По одной из гравийных дорожек они приблизились к паре. Хогарт спрятал руководство в карман пальто.
— Ему семьдесят два, — шепнула Ивона, прежде чем они подошли к Веселы. — Говорите громко… Шалом, Иеронимус!
Старик медленно повернул голову. При виде Ивоны его водянистые глаза засветились.
— Шалом, дорогая моя, — сказал он по-немецки, но с идишским акцентом.
Он выпрямился, сердечно обнял её и поцеловал в щёку.
— Павел говорил, что сегодня мы встретимся с вами здесь. Это ваш друг?
Веселы окинул Хогарта взглядом. Вдруг его кустистые брови сошлись в одну густую линию.
— Здесь мало места, — произнёс он. — И всё же уже тысячу лет мёртвые одного народа теснятся здесь.
Веселы сунул руку в карман пальто и протянул Хогарту шапочку, такую же, как была на нём самом.
— Наденьте эту кипу, мой друг.
Хогарт пристроил шапочку на затылке.
Веселы удовлетворённо улыбнулся.
— Пройдёмся немного. Это ненадолго.
Кивком он велел жене подождать, а сам отошёл вместе с Ивоной и Хогартом.
Когда они проходили мимо надгробия, исписанного свастиками из баллончика, Веселы отвернулся.
— Нам никогда не дадут покоя. Даже здесь, в самом сердце еврейского гетто.
Хогарт удивлённо взглянул на него, и старик это заметил.
— Вас удивляет, что я произношу слово «гетто», — сказал Веселы. — Не ожидал.
— В Венеции шестнадцатого века евреям выделили новый район для проживания, который назывался Getto, — выделили насильно, если быть точным. С тех пор это слово и употребляется в таком смысле. Что у вас с плечом?
— Я… — Хогарт осёкся.
Сегодня он обошёлся без перевязи для руки, и наблюдательность этого человека удивила его ещё сильнее.
— Во время поджога дома Ивоны в меня стреляли.
— Ох, в каком же мире мы живём? — Веселы покачал головой. — Вы спасли девушку?
— Хотел бы я так сказать, но всё было наоборот, — признался Хогарт.
— Это мейдл что надо! — Веселы подмигнул Ивоне, которая шла следом, улыбаясь.
— Какую музыку вы слушаете? — спросил Веселы.
— Вы серьёзно спрашиваете?
— Разумеется. Ну же!
— Дюк Эллингтон, Мадди Уотерс, Джон Ли Хукер… — начал перечислять Хогарт, но тут же умолк, увидев мученическое выражение на лице собеседника.
— Прошу вас! Пощадите меня, — взмолился Веселы. — Когда я говорю «музыка», я имею в виду музыку. Я говорю о классике, молодой человек! Не докучайте мне этим новомодным грохотом. Я хочу знать только одно: вы скорее на стороне Вагнера и Бетховена или вам ближе Моцарт и Вивальди?
Но Хогарт не хотел зря раздражать старика.
— «Влтава» Сметаны — прекрасная вещь, — наконец произнёс он.
Больше ему ничего в голову не пришло.
— Молодой человек… — Веселы положил руку Хогарту на плечо. — Лжёте вы не слишком хорошо, но, думаю, не всё в вас окончательно пропало. Сын сказал мне, что вы хотели со мной поговорить. Итак, чем могу помочь?
Похоже, лёд между ними был сломан: Веселы слушал внимательно, когда Хогарт начал рассказывать об их расследовании. Впрочем, о серии убийств пришлось говорить недолго.
Как печатник и наборщик на пенсии — так Веселы называл себя сам, — он каждое утро ходил в кофейню и там внимательно читал дневную прессу, где уже несколько месяцев почти в каждом выпуске писали об этих преступлениях.
Лишь когда Хогарт упомянул загадочные места обнаружения тел, чёрные и белые платки, пары букв, вырезанные на трупах, и очевидную связь с шахматами, Веселы насторожился.
— Двое убийц хотят передать некое послание. Если мы выясним, в чём оно состоит, то станем на шаг ближе к их поимке, — закончил Хогарт.
— Ах, значит, убийц двое?
Тут в разговор вступила Ивона.
— Полиция пока держит эту информацию в тайне. Мы считаем, что оба преступника играют друг против друга и при этом воплощают взятие вражеских фигур буквально.
По тому, как Ивона произнесла это объяснение, Хогарт понял: сама она не до конца убеждена в этой теории. И чем дольше он излагал Веселы свою мысль о закодированных шахматных рядах и ходах, тем глупее она казалась ему самому.
Веселы ни разу не перебил Хогарта и, слушая, шёл всё медленнее, пока наконец не остановился, чтобы набить трубку. Выпустив первое облако табачного дыма, он возразил:
— Почему вашим двум убийцам вздумалось использовать именно немецкие сокращения?
Тот же вопрос уже задавала ему Ивона.
— Если бы я это знал, меня бы здесь не было, — признался он.
Веселы кивнул.
— Понимаю. Кроме того, BA и DA звучат не слишком профессионально. Правильные сокращения фигур выглядят иначе. С другой стороны, у шахмат в Праге давняя традиция. В кафе «Радецкий» Кафка, Брод и Верфель когда-то встречались не только для того, чтобы пить кофе или читать стихи, но и чтобы играть в шахматы.
Он затянулся трубкой, от которой тянулся сладковатый мятный запах.
— Если в лице этих убийц мы действительно имеем дело с шахматистами, поймать их будет нелегко.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, шахматы учат логике, фантазии, самодисциплине и решимости. Тот, кто в совершенстве владеет игрой, привык не совершать ошибок. Понимаете, к чему я клоню? Шахматы тренируют не только мышление, но и изобретательность. Ведь всюду, где мы пользуемся разумом, нам необходим разработанный метод достижения цели… Это не моё, это Лейбниц.
Веселы посмотрел на дымящуюся трубку в своей руке, затем перевёл взгляд на Хогарта.
— Я, конечно, не Лейбниц. Так чем я могу вам помочь?
Ивона протянула ему составленный ими список взятых фигур:
Веселы недолго изучал список и вернул его.
— Можете оставить эти ходы себе, — сказала Ивона.
Веселы отмахнулся.
— Не нужно, дорогая моя. К тому же это вовсе не ходы, а только поля, на которых были взяты фигуры. Есть ещё какие-нибудь зацепки?
Ивона покачала головой.
— Что ж, к сожалению, возможные ходы из этого не вывести. Если вы, конечно, на это рассчитывали.
Хогарт занервничал.
— То есть следующий ход вы предугадать не можете? А ведь тогда мы бы знали…
— Именно это я и имею в виду.
— Но разве нельзя…?
— Можно! Нельзя! — Веселы пожал плечами. — Я прекрасно понимаю: речь идёт о человеческих жизнях. Но вы требуете от меня невозможного. Нам неизвестно, как выглядит расстановка фигур на этой стадии партии. Мы не знаем, сколько ходов уже сделано и, главное, каких именно. У нас есть только перечень восьми взятых фигур. Он совершенно бесполезен и ровным счётом ничего не говорит.
— Но он должен что-то говорить!
— А вот и нет. — Веселы попыхтел трубкой. — Мы знаем лишь, что партия уже вышла из дебюта, что оба противника, по всей видимости, равны по силе и что взятие чёрного ферзя могло стать решающим поворотом. Могло! Но мы не знаем, был ли ферзь пожертвован из тактических соображений или потерян по невнимательности.
Хогарт ошеломлённо смотрел на Веселы. Оставалось надеяться, что старик не выжил из ума и понимает, о чём говорит.
Если Хогарт не хотел, чтобы разговор закончился ничем, нужно было срочно за что-то зацепиться — пробудить интерес Веселы, его любопытство, охотничий азарт. Иначе вся шахматная теория рассыпалась в прах.
— Допустим, оба убийцы каким-то образом общаются, чтобы сообщать друг другу ходы, — сказал Хогарт. — Возможно, они даже не знакомы и передают ходы через зашифрованные газетные объявления. Или существуют другие способы…
Веселы решительно покачал головой.
— Вы слишком усложняете, мой друг. Кто сказал вам, что убийцам вообще нужно договариваться?
Хогарт удивлённо взглянул на него.
— А как же иначе они…
— Да бросьте, это совершенно ни к чему! — перебил его Веселы. — Вы сами сказали: убийцы хотят своим спектаклем выразить некое послание. Что может подойти лучше, чем разыграть всем известную партию и оставить нам в качестве подсказок её ключевые точки?
— Вы хотите сказать, они воспроизводят историческую шахматную партию?
— Именно. Тогда ходы известны каждому из противников, и партию можно разыгрывать шаг за шагом, не вступая друг с другом в контакт.
Ивона кивнула, словно в этой мысли было что-то здравое.
— Но какую партию?
— Вот в этом, дорогая моя, и вопрос. Однако выяснить можно. Павел мог бы найти подходящую партию.
— Как быстро можно раздобыть эту информацию? — спросил Хогарт.
Веселы покачал головой.
— За несколько недель. Возможно, только через месяц.
У Хогарта потемнело в глазах.
— У нас есть самое большее до послезавтра. Всё указывает на то, что следующую жертву похитят не позднее субботнего вечера.
— Ой-ей, вы требуете невозможного. — Веселы переложил мундштук трубки из одного угла рта в другой. — Вы вообще представляете, сколько партий было сыграно за всю историю шахмат во всём мире? — пробормотал он. — По сравнению с этим пресловутая иголка в стоге сена — детская забава. Мы ищем атомную частицу в стоге сена, который непрерывно растёт уже несколько столетий.
— Разве нет какой-нибудь базы данных, где всё это хранится?
— Конечно, есть, молодой человек. Без них мы были бы совершенно беспомощны. Но их не две и не три, а сотни. В этом-то и беда. В одной только Америке есть ChessBase USA, BolBase со всеми партиями, когда-либо сыгранными в Боливии, ArgBase со всеми аргентинскими партиями начиная с 1801 года, BrasilBase, где собрано больше тридцати тысяч партий… Я понятия не имею, с чего нам начинать поиски.
— Сосредоточимся на европейских партиях, — предложил Хогарт.
— У каждой страны своя национальная база, но далеко не в каждой поиск устроен так хорошо, чтобы по одним только взятым фигурам сразу получить результат. Чтобы добраться до информации по отдельным странам, пришлось бы скачивать из интернета все партии подряд, а это легко выльется в несколько гигабайт данных. Так с чего начнём — с ItalBase или BritBase? С DanBase, GreekBase, Irish Chess Archive или Finnish Chess Game Database?
Хогарт с отчаянием посмотрел на Веселы. Старик умел осложнить человеку жизнь.
— Начнём с немецких и восточноевропейских партий, — сказал он.
— Даже тогда всё будет непросто. PolBase уходит назад до 1918 года, RusBase — ещё дальше, а немецкая ChessBase Online — крупнейшая коммерческая шахматная база данных в мире, — вздохнул Веселы. — Насколько далеко назад нам идти?
Хогарт не понял вопроса.
— Попробую объяснить. В ChessLab, например, онлайн выложено более двух миллионов шахматных партий — с 1485 по 2006 год.
Только теперь Хогарт осознал масштаб поисков. Они не знали ни где, ни когда была сыграна эта партия.
— Вы могли бы просмотреть все партии начиная с Первой мировой войны? — спросил он.
— Разумеется, я постараюсь вам помочь. — Веселы указал на листок в руке Ивоны. — Но сразу скажу: при таком разбросе найти нужную партию почти безнадёжно. Вероятность того, что существует несколько разных партий с такой последовательностью взятий, не слишком велика, но и вероятность найти ту самую — ничуть не выше. Вы сказали, у нас время до послезавтра.
Веселы покачал головой.
— Это немного. Но у меня есть друзья в шахматном клубе. Мы, конечно, уже пожилые господа, память у нас слаба, а некоторые из нас с современными компьютерными запросами не в ладах, зато могли бы помочь наши сыновья и внуки. Павел знает большинство из них.
Внезапно Веселы взглянул на наручные часы.
— Правда, почти все они работают. Начать мы сможем только сегодня вечером. К тому же поиск придётся развернуть широко: распределить задачу между несколькими людьми, чтобы прочесать все подходящие базы данных.
— Не хочу вас обидеть… — Хогарт не сразу нашёл нужные слова. — Но если вы привлечёте к поискам нескольких человек, выбирайте осторожно. Возможно, кто-то из тех, кого вы знаете хуже, и есть один из убийц.
— Вы хотите сказать…?
— Я сказал: возможно.
Веселы побледнел.
— Об этом я не подумал. Да, это, конечно, усложняет дело.
С лица Ивоны тоже внезапно схлынула краска. Будто Хогарт подсказал ей нелепую, но пугающую мысль, она вдруг огляделась — с тем же напряжённым выражением, что и несколько дней назад, когда они стояли у закусочной за Пражским Градом и им казалось, будто за ними наблюдают.
Теперь это чувство передалось и Хогарту. Он стал всматриваться между рядами деревьев. Возможно, один из двух убийц наблюдал за ними прямо сейчас. Если он узнал в Веселы шахматного гроссмейстера и если они действительно вышли на верный след, убийца поймёт, как много им уже удалось выяснить.
— Что-то не так? — спросил Веселы.
Хогарт бросил на Ивону многозначительный взгляд. Она ответила тем же.
— Не волнуйтесь, всё в порядке.
Ивона повернулась к Веселы.
— Мы не хотим задерживать вас дольше необходимого.
Веселы кивнул. Он обернулся и помахал жене, всё ещё ожидавшей его у гробницы создателя Голема.
— Она не любит, когда я надолго оставляю её одну, — прошептал он им, а затем громко позвал: — Эугения, мы идём домой!
— Но, Хиери, гости! — запричитала она.
— У нас есть дела поважнее. Идём!
Хогарт снял кипу, чтобы вернуть её Веселы.
— Считайте её подарком, мой друг, — отказался тот. Он пожал Хогарту руку. — И пожелайте нам удачи в поисках.
Поцеловав Ивону на прощание в щёку, он поспешил с женой к выходу.
— Замечательный человек, — сказал Хогарт.
— И гений.
— Надеюсь. — Хогарт смотрел вслед Веселы, исчезнувшему с Эугенией за воротами. — Вы говорили, что несколько раз проводили расследования для его жены. О чём шла речь?
— Это было много лет назад. Она попросила меня проследить за мужем, когда он ходил в шахматный клуб. Так мы и познакомились. Она думала, что он ей изменяет.
— И что?
— Да бросьте! Он верен, как комнатная собачка. Пусть по нему и не скажешь, но этот человек за жену умер бы.
Напротив еврейской ратуши находился «Мойше» — маленькая пивная с обедами. Порции там были воробьиные, цены — кусачие, зато атмосфера захватывала дух: здание стояло с шестнадцатого века, а мебель выглядела так, будто была той самой, исторической, подлинной.
Хогарт гадал, отчего деревянный пол стал таким чёрным: от пролитого пива, прокуренного воздуха, недостатка солнечного света или просто от старости. И решил, что от всего сразу.
Во всяком случае, в заведении царили приглушённая тишина и мутный полумрак. Чтобы хоть что-то видеть, им пришлось сесть у одного из крошечных окон. Стена была такой толстой, что в оконной нише спокойно можно было поставить поднос.
Когда официант подошел к ним и попытался сунуть Хогарту в руки два меню, Ивона отмахнулась.
— Только не меню с туристическими ценами, — сказала она по-чешски.
Официант с моржовыми усами слегка поклонился и достал из передника куда более тонкую карточку.
Но прежде чем Хогарт успел в неё заглянуть, Ивона уговорила его взять салат с кускусом на двоих. Пока официант медленно удалялся, дисплей её мобильного начал мигать — анахронизмом, которому в этом мире будто не было места.
— Извините, пожалуйста, это сын.
Ивона приняла звонок, отвернулась и заговорила по-чешски. Её голос мгновенно стал мягким, заботливым.
Ему почему-то трудно было представить Ивону — частного детектива с Walther PPK, женщину, которая занималась дзюдо, пила «Бейлис» и лично знала Владимира Греко, — в роли матери. Но теперь, глядя на неё сбоку, на её улыбку и гордый блеск в глазах, он спрашивал себя: с какой стати у неё не может быть сына?
Невольно он услышал, что она рассказывает о пожаре, но подслушивать казалось вторжением в её личное пространство. В конце концов он уставился в окно, стараясь больше не прислушиваться.
Сквозь грязноватое стекло виднелась барочная башня старой ратуши. Часы с позолоченными цифрами пробили час, хотя стрелки показывали одиннадцать. Хогарт озадаченно рассматривал витиеватый циферблат, пока не понял, что тот зеркальный. Стрелки двигались назад, и от этого казалось, будто время обращается вспять.
— Вы, значит, гой, верно? — спросил официант с моржовыми усами, наклоняясь к Хогарту, чтобы поставить напитки.
Прежде чем Хогарт успел ответить, официант кивнул на чёрную шапочку, лежавшую рядом с ним на столе.
— Красивая кипа.
Официант указал через окно на часы ратуши.
— Единственная еврейская ратуша за пределами Израиля. На иврите читают справа налево, — объяснил он. — Приятного аппетита.
И медленно потопал обратно на кухню.
В этот момент Ивона закончила разговор.
— Ох, господи, — простонала она.
— Я не знал, что у вас есть сын.
— Потому что я вам о нём ещё ничего не рассказывала. Я стараюсь держать Матея подальше от своей работы. Ему двадцать один, он учится в техническом университете. Мальчик ужасно умный и когда-нибудь добьётся куда большего, чем я. Уже сейчас параллельно с учёбой работает программистом.
В её голосе звучала материнская гордость — и лёгкая печаль.
— Он разве не живёт с вами?
— Это сложная история. Его отец не хочет, чтобы Матей общался с Ондреем, Йиржи и всей этой швалью, как он выражается. Мол, для мальчика это неподходящая компания, бла-бла-бла… У вас есть сигарета?
Хогарт протянул ей пачку.
— Хотя он не так уж и неправ. Я тоже не хочу, чтобы Матей рос на улице. После развода он жил у отца, но уже год снимает с подругой маленькую квартиру на окраине промышленной зоны у аэропорта.
Она рассеянно уставилась в пустоту.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Вообще-то нет.
Она щёлкнула зажигалкой и прикурила.
— Я не хотела рассказывать Матею, что мой дом сгорел, — сказала она в облако дыма. — Но рано или поздно он всё равно должен был узнать. Он волнуется и хочет меня видеть. Только будет лучше, если мы встретимся уже после того, как всё это закончится.
Она набрала номер на мобильном.
— Надо держать Новачека в курсе, — коротко объяснила она.
Во время разговора с сотрудником уголовной полиции, которому она сообщила, что они, возможно, нашли решение буквенного кода, Ивона затушила сигарету. Ещё минуту она только слушала, потом отключилась.
— Ну и ну, злой он как чёрт. Бесится, подлец, что мы не оставляем это дело в покое. — Ивона вздохнула. — Я его понимаю… Мы вроде бы снимаем с него часть работы, но всё не так просто. Если Морак узнает, что Новачек сливает нам информацию, ему конец. Поэтому Новачеку приходится выдавать все наши находки за собственные идеи.
— Вы рассказали ему о встрече с Веселы?
— Я что, с ума сошла? Если Новачек узнает, что мы втягиваем в это посторонних, он нас засадит не моргнув глазом.
— Что он собирается делать дальше?
— Как только у него освободится человек, он перевернёт вверх дном все шахматные клубы и проверит всех зарегистрированных в Праге шахматистов — по крайней мере, он мне это обещал. Правда, понятия не имею, успеет ли он до субботнего вечера.
— Важны ещё и онлайн-шахматисты, — добавил Хогарт.
— Я ему это предложила, но без шансов. Для такого ему нужно разрешение прокурора.
Хогарт смотрел, как официант в привычном черепашьем темпе движется к ним.
— Веселы со своим клубом гениев роется в базах данных, уголовная полиция прочёсывает шахматные клубы. Остаётся надеяться, что они не помешают друг другу.
— Не накликайте беду.
Официант поставил между ними большую чугунную сковороду. Её содержимое выглядело так, будто в ней пережарили остатки за прошлую неделю.
— Что будем делать тем временем? — спросил Хогарт.
— Например, есть? — предложила Ивона. — Давайте, пробуйте.
Хотя салат из фасоли, помидоров и кускуса выглядел странновато, Хогарту пришлось признать: на вкус он был вовсе не плох.
Когда они опустошили сковороду, Хогарт вернулся к вопросу, который Ивона задала ему несколько дней назад и который с тех пор не выходил у него из головы. Теперь ему казалось, что он наконец знает единственно возможный ответ.
— Вы сказали, что в моей теории — будто один из двух убийц хочет убрать вас с дороги — есть огромная логическая ошибка. Вы всё ещё так считаете?
— Что эти психопаты прослушивали мою гостиную и подожгли мой дом? Нет, я по-прежнему в это не верю. Возможно, жучок в вазу подложил Новачек, а выстрел был предупреждением Ондрею. Есть достаточно людей, которые хотели бы забрать его бизнес.
— Чушь! — вырвалось у Хогарта.
— Тогда почему меня не усыпили хлороформом, не похитили, не обезглавили и не завернули в чёрную ткань, как остальных женщин? — горячо возразила Ивона.
Хогарт уставился в пустую сковороду. Уже несколько дней он спрашивал себя, почему один из убийц при покушении на Ивону не оставил свой обычный почерк. Ответ мог быть только один: это было бы слишком очевидно. Поэтому он изменил схему, чтобы его не связали с нападением.
Хогарт откашлялся.
— Ни доктор Зайиц не станет кричать на весь мир, что нанял вас вмешиваться в текущее расследование, ни Новачек — ведь он передал вам материалы дела из-под полы. Даже Греко не сказал об этом сыну, когда поручил ему составить список анаграмм. Факт остаётся фактом: о том, что вы работаете над этим делом, знает лишь горстка людей. И один из них — наш серийный убийца.
Ивона уставилась на него.
— Это абсурд. Потому что тогда выходит, что убийца связан с Греко, Зайицем или Новачеком.
На её лице появилось задумчивое выражение. Вдруг плечи напряглись. Она посмотрела на Хогарта.
— С Греко и Новачеком вы уже познакомились. Как насчёт того, чтобы нанести визит доктору Зайицу?
— Именно это я и собирался предложить. Нам всё равно нужно сосредоточиться на первой жертве.
Хогарт попросил у официанта счёт. Прежде чем тот успел подойти к столу, Хогарт наклонился к Ивоне.
— Доктор Зайиц ведь работает в немецком посольстве, — пробормотал он. — Возможно, именно поэтому убийцы используют сокращения от немецких слов.
ГЛАВА 10
Когда Хогарт и Маркович добрались до здания германского посольства в районе Мала-Страна, оно наполовину тонуло в тумане. Небольшой дворец стоял посреди сада, заросшего шиповником, за каменным цоколем и кованой железной оградой.
Башня, высокие окна, нарядный фасад — всё это ложилось безупречным мазком в картину пражского центра.
Судя по информационным табличкам у стойки приёма, социальный отдел на втором этаже занимался вопросами трудового права, а также здравоохранения и семейной политики. Для Хогарта эти канцелярские формулы не значили ровным счётом ничего. К счастью, он явился в посольство не с подобной просьбой. В таких бюрократических джунглях он слишком быстро терял терпение.
Ему было нужно одно: найти заведующего социальным отделом, одного из немногих чешских сотрудников посольства. Поскольку часы приёма визового и консульского отделов — с 9.00 до 12.00 — уже истекли, Ивона в секретариате соседнего отдела попросила устроить им частную встречу с доктором Ярославом Зайицем.
Вскоре им передали, что социальный референт примет их у себя дома через несколько часов.
Уличное ущелье темнело под низко нависшими тучами. Прохожих было мало; над их головами хлопали крыльями несколько воркующих голубей. Семья Зайица жила в пешеходной зоне, примыкавшей к Староместской площади.
В переулке одно серое здание теснилось к другому — большей частью четырёхэтажные старые дома с изогнутыми арками ворот, фасадной лепниной и тяжёлыми балюстрадами. По нужному адресу висели таблички врачебного кабинета, адвокатской конторы и двух консультантов по бизнесу.
Доктору Зайицу, как рассказала Ивона, принадлежали два нижних этажа. Несколько лет назад он велел убрать часть внутренних перегородок и встроить винтовую лестницу, так что теперь в его распоряжении было больше двухсот квадратных метров жилой площади.
Ещё не успел стихнуть глухой гонг дверного звонка, как им открыла домработница. Их провели в приёмный холл — круглое помещение с куполом, уходившим до второго этажа. Крупные квадратные плиты пола заставляли шаги гулко разноситься по всей квартире.
Жили здесь по-барски — слишком по-барски на вкус Хогарта.
У подножия мраморной винтовой лестницы, на тяжёлом постаменте, восседала громоздкая статуя Голема. Она изображала исполинского, уродливо сложенного человека.
— В этом городе этот урод торчит повсюду, — прошептал Хогарт.
— Иудейский покровитель. Как ни парадоксально, туристы знают историю о Големе лучше, чем пражане… Мы, местные, всей этой шумихи уже просто не замечаем.
Многозначительным взглядом Ивона указала Хогарту на пол у них под ногами.
Ещё при входе Хогарт заметил шахматный узор из чёрных и белых плит, занимавший всю переднюю.
— Как кстати. — Он кивнул на нишу. — Видите там шахматы?
Они подошли к чугунному столику, на котором стояла шахматная доска с тяжёлыми глиняными фигурами. Несколько пешек, слон и два коня лежали вне доски. Хогарт запомнил расположение фигур. Но поскольку чёрный ферзь ещё оставался в игре, это была не та позиция, которую они искали.
— Фигуры ручной лепки, из обожжённой глины. Думаю…
В соседней комнате скрипнул паркет, и Ивона так и не поставила фигуру обратно на доску.
Доктор Зайиц быстрым шагом направлялся к ним. Хогарт уже видел этого мужчину в дорогом костюме, с галстуком пейсли, в роговых очках и с напомаженным чёрным пробором набок — на распечатанном Ивоной кадре видеозаписи. Именно так Хогарт представлял себе типичного джентльмена вроде Хельмута Раста.
Сначала Зайиц, слегка поклонившись, пожал руку Ивоне, затем Хогарту. Рукопожатие у него было крепким. Он стоял перед ними прямо, скованно, с выжидающим взглядом. Мужчине наверняка было за пятьдесят, но выглядел он превосходно.
Правда, облако лосьона после бритья оказалось более чем навязчивым, и Хогарт, кажется, понимал почему: одеколон должен был перебить запах алкоголя. Коньяк, предположил Хогарт.
Ивона по-немецки представила его как венского страхового детектива, расследующего дело о сгоревших масляных полотнах.
— Октавиан, верно? Печальная глава. И надо же — именно в Праге.
В произношении чеха слышался жёсткий северонемецкий акцент, звучавший странновато. Видимо, работа в посольстве оставляла след.
— Вы из Вены… — Зайиц снял очки и принялся жевать дужку. — Экспонаты были застрахованы там?
— Частично.
— Кстати, картины двух боковых алтарей в церкви Святого Николая тоже принадлежат кисти Октавиана, — объяснил Зайиц. — Церковь всего в нескольких шагах отсюда. Можете её осмотреть. Кроме того, сегодня вечером в сводчатом подвале состоится концерт классической органной музыки. Нижний уровень уходит больше чем на четырнадцать метров в глубину — это действительно стоит увидеть.
— В церкви у меня начинает болеть спина, — ответил Хогарт.
— Какая жалость. В катакомбах есть несколько надгробий; среди прочих там был похоронен и Октавиан. — Зайиц вынул дужку очков изо рта. — Вы поэтому здесь? Могу я вам чем-то помочь в этом вопросе?
Ивона шагнула вперёд.
— Мы здесь из-за вашей жены.
Зайиц мгновенно утратил свою жёсткую выправку. Он словно осел.
— Понимаю.
Он снова надел очки, освободившуюся руку сунул в карман брюк, а другой указал на одну из дверей.
— Прошу, пройдёмте в салон.
Он пошёл впереди и провёл их в высокую комнату с цветочными бордюрами под потолком. Края высохших водяных пятен на штукатурке в углах выдавали возраст здания.
Обстановка салона напоминала собрание самых разных антикварных вещей: кованые столики, изящные деревянные комоды с витиеватой резьбой, длинный диван и несколько витрин, которые, судя по всему, служили Зайицу домашним баром.
В воздухе стоял тонкий треск сапфировой иглы, скользящей по звуковой дорожке. Через несколько секунд раздался угрожающий гул оркестра. Хогарт не слишком разбирался в классической музыке, но Иероним Веселы наверняка оценил бы это произведение. Похоже, в этом доме предпочитали мрачноватые сочинения Вагнера или Бетховена жизнерадостным звукам Моцарта.
Паркет скрипел под шагами Хогарта, пока они не остановились посреди салона. Тут он заметил молодого человека, скорчившегося на диване и дирижировавшего в такт своими тонкими, изящными пальцами.
— Мой сын Миха, — представил Зайиц худого мужчину с впалыми щеками и бледным лицом. — Миха, ты не мог бы оставить нас одних?
Тот замер на полудвижении и поднял голову. Длинные тонкие волосы падали ему на глаза. Медленным движением руки он убрал пряди со лба. Только теперь Хогарт заметил дорогие очки в стальной оправе, с толстыми стёклами. За ними сверкали изумрудно-зелёные глаза, глядевшие как будто сквозь всё на свете.
Что-то заставляло Хогарта не отводить от молодого человека взгляда.
— Миха, пожалуйста!
Юноша нехотя поднялся. Он был чуть выше отца, но не обладал его внушительной осанкой; скорее казался долговязым и затравленным. Почти до смешного женственными движениями он проковылял через салон к двери.
Когда Хогарт заметил отчётливую хромоту Михи, он понял: они уже встречались — в ту ночь, когда сгорел дом Ивоны. Краем глаза он осмотрел ноги Михи. Ни гипса, ни шины.
Хогарт в ужасе уставился на чёрный, почти квадратный кожаный комок — словно только что увидел копыто самого дьявола. Максимум тридцать первый размер. Эта искалеченная ступня, возможно врождённый порок, должна была причинять юноше бесконечные боли в позвоночнике.
В воображении Хогарта окровавленная косолапая стопа наступила на чёрный бархат, оставив там верхнюю часть отпечатка ботинка. Хогарт заставил себя отвести взгляд. Тем временем Миха без единого слова вышел из комнаты.
Не возвращая тонарм на место, доктор Зайиц одним движением выключил проигрыватель, и оркестровые звуки умерли с мучительным скрежетом. У Хогарта, однако, кнопки выключения для музыки не было: пока он продолжал оглядывать салон, она упрямо звучала у него в голове.
На диване лежал чёрно-белый конверт пластинки. На обложке был портрет композитора, на заднем плане — расплывчатые фигуры с дюжину скрипачей. Хогарту сразу бросился в глаза немецкий рекламный текст на пожелтевшей наклейке: «Масштабная симфоническая поэма Ханса Ландсбергера к “Голему” Пауля Вегенера».
Зайиц заметил интерес Хогарта.
— Мой сын любит немое кино и постоянно слушает эту симфонию. — Он пренебрежительным жестом указал на конверт пластинки. — Похоже, после смерти матери это стало его единственным развлечением.
— Миха, должно быть, ровесник моего сына… двадцать один? — предположила Ивона.
— Ему тридцать три, но за всю жизнь он ещё ни дня толком не работал.
Хогарт насторожился.
— Последние несколько лет он хотя бы подрабатывает по нескольку часов в студии, на полставки. — В голосе Зайица звучало презрение. — Он ведёт себя женоподобно; возможно, поэтому кажется моложе.
Хогарт следил за Зайцем. Руки доктора дрожали. Наверняка в этом доме всё разладилось не только после смерти матери.
Наливая себе коньяк у домашнего бара, Зайиц продолжал:
— Миха не просто неустойчивый и слабый ребёнок, он ещё и болен. Я не знаю, что мне с ним делать. Он лечится, но после смерти Ганы стало хуже.
Зайиц взял с комода фотографию в рамке и протянул Хогарту.
— Это она…
И, прежде чем голос у него сорвался, сделал глоток.
Ивона лишь мельком взглянула на снимок, который наверняка уже знала. На фотографии была привлекательная, сдержанно накрашенная женщина с белокурым каре, в кремовом блейзере. Прямая гордая посадка головы и обаятельная улыбка придавали ей вид
Рядом стояли двое мальчиков, один из них — Миха. Паренёк с тонкими светлыми волосами выглядел на снимке значительно моложе, чем сейчас; Хогарт прикинул, что фотографии больше десяти лет.
На заднем плане цвёл шиповник — снимок был сделан летом в парке германского посольства. Второй мальчик, с выразительным лицом, был старше и крепче Михи; на нём были коричневые вельветовые брюки и клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Оба парня смотрели в камеру явно напряжённо.
— Мой второй сын, Роман, к сожалению, не удался. Смутьян. — Зайиц сделал ещё глоток. — Я выгнал его из дома несколько лет назад. Он приносил нам с Ганой одни огорчения.
Он поставил фотографию обратно на комод.
— Вы сказали, речь о моей жене. Вам удалось что-нибудь выяснить о её убийце?
Поскольку Хогарт не договорился с Ивоной, сколько они намерены сообщить Зайицу о текущем состоянии расследования, он предоставил говорить ей. Сам он поостерёгся бы упоминать связь с шахматной партией и надеялся, что Ивона тоже не станет поднимать эту тему.
Ивона открыла Зайицу только самое необходимое. Её изложение было верным, хотя и неполным: она умолчала о нападении на её дом, о взломанном шахматном коде и об участии Веселы в их поисках. Разумеется, Зайиц и без того знал, что убийц было двое, — в конце концов, Ивона предоставляла ему доступ к материалам уголовной полиции.
— Мы проверяем версию, что убийца состоял в близкой связи с вашей супругой и, возможно, сознательно выбрал её первой жертвой.
Ивона сделала паузу, давая Зайицу время переварить услышанное.
— Мы хотели бы попросить вас рассказать нам что-нибудь о вашей жене.
— Боже мой! — Зайиц беспомощно посмотрел в потолок. — С чего начать?
Он снова наполнил бокал коньяком.
— Гана была выдающейся женщиной. Настоящей леди. Из хорошей семьи — её отец работал в министерстве. Все её любили. Она пользовалась успехом, всегда была в центре приёмов. Рядом с ней почти каждый блёк. Она брала на себя светскую беседу — неважно, с послом или с кем-то из его сотрудников, в театре, на банкетах или политических мероприятиях… Гана была очаровательна.
Размышляя, он покачивал коньяк в бокале.
— Враги? Боже мой, враги есть у каждого, разве нет? Завистники. Люди, которые сочли себя оскорблёнными решением посольства и теперь мечтают отомстить. За эти годы нам дважды забрызгивали аэрозольной краской лобовое стекло машины, один раз прокололи шины, один раз кто-то швырнул кирпич в окно. Такое случается… Но чтобы совершить ужасное убийство? Нет.
Зайиц посмотрел в пол.
— Я могу лишь повторить то, что уже рассказывал вам и уголовной полиции месяцы назад. До смерти Ганы мы не получали ни писем с угрозами, ни тревожных телефонных звонков, и, поверьте, не проходит дня, чтобы я не ломал голову над тем, кто мог её убить. Я не думаю, что Гана знала своего убийцу, иначе он не стал бы ей…
Он осёкся, повернулся к ним спиной и уставился в окно.
Хогарт бросил на Ивону многозначительный взгляд. Всё это никуда их не вело. Пока Зайиц не называл имён или подозрительных происшествий, они ходили кругами. Но Хогарт считал, что уже нашёл то, что искал. Оставалась, правда, ещё одна мелочь.
Он подошёл к Зайицу.
— Спасибо, что уделили нам время. Будьте так любезны, дайте нам свой номер телефона, чтобы мы могли связаться с вами, если появятся новости.
— Разумеется.
Прежде чем Зайиц успел достать из бумажника визитку, Хогарт извлёк ручку и буклет выставки Октавиана.
— Незачем всем знать о связи с вами.
Зайиц кивнул. Не записывая имени, он вывел на проспекте номер мобильного.
— Большое спасибо. — На прощание Хогарт протянул Зайицу руку. — Выход мы найдём сами.
Хогарт и Ивона стояли под аркой старого дома, укрытые от ветра, и смотрели на пешеходную улицу. Дождь усилился; вода плескалась у их ног вдоль сточной канавы. Если не считать нескольких людей с зонтами, спешивших мимо, переулок выглядел призрачно пустым.
— Что это было с номером телефона? — спросила Ивона.
— Я хотел выяснить, левша ли он.
— Нет, не левша. Это я могла бы вам сказать. — Ивона посмотрела на него. — Вам Зайиц не особенно нравится, верно?
— Я не люблю людей, которые сами пьют, а гостям ничего не предлагают.
Она усмехнулась.
— Это правда. Идёмте, я угощу вас кофе. Вон там, на площади, есть заведение.
— Хорошая мысль. Но пока вы ещё не получили денег от страховой, позвольте пригласить вас за счёт моего командировочного счёта, договорились?
— Договорились.
Ивона накинула куртку на голову и выбежала под дождь.
Промокшие, они сидели в кафетерии за чашкой капучино и чёрным кофе. Ивона руками вытирала волосы.
— Отличная прич…
Она остановила его поднятым указательным пальцем.
— Ни слова о моей причёске!
— Я не собирался говорить ничего плохого.
— Спорить не рискну.
Она указала через площадь на церковь Святого Николая.
— Насколько я знаю, вход для взрослых стоит тридцать крон с человека. Не хотите заглянуть в катакомбы?
— У меня начинает ломить бёдра и спину, как только я брожу по холодным церковным залам.
— Психосоматика?
— Возможно.
Хогарт бросил на неё предупреждающий взгляд. Он терпеть не мог, когда его анализировали.
— Вы пропустите потолочную фреску, росписи и статуи. К тому же церковь славится акустикой. Моцарт, когда бывал в Праге, часто играл на тамошнем органе. Ваш земляк, между прочим.
— Ах, как интересно…
Он наклонился над столом.
— Вы знали Миху раньше?
— Сына Зайица? Сегодня я впервые его увидела.
— Вы заметили его правую ногу?
— Конечно.
Она посмотрела на него скептически.
— Собираетесь рассказать об этом Новачеку?
— Пока нет. Пока у нас нет твёрдых доказательств, каждый новый звонок от нас будет его только раздражать. А в какой-то момент он просто перестанет нас слушать.
Хогарт задумчиво помешивал кофе.
— Я знаю, кто поджёг ваш дом и стрелял в меня.
Она опустила чашку, которую уже поднесла к губам.
— В ту ночь, когда я шёл к вашему дому на полуострове Кампа, за мной следил один довольно потрёпанный подросток.
— Вы ещё это помните?
— Он хромал и носил очки в стальной оправе. Они сразу бросились мне в глаза. Больше я ничего не разглядел — лицо было закрыто капюшоном.
— Насколько вы уверены?
— Чутьё подсказывает мне, что Миха — один из двух убийц, которых мы ищем. Я бы хотел внимательнее присмотреться к их семейным обстоятельствам. Возможно, эти убийства имеют гораздо больше отношения к доктору Зайицу, чем мы до сих пор думали.
По взгляду Ивоны он понял: мысль ей совсем не понравилась.
— Почему вы так считаете? — наконец спросила она.
— Начнём с того, что Зайиц работает в германском посольстве, а убийцы используют сокращения немецких терминов. Первая жертва — его жена, и именно эта жертва выбивается из ряда. Кроме того, в его передней стоит шахматная доска.
— И это всё? Вы сами слышите, как нелепо звучат эти обвинения? Это даже не улики.
— Возможно, Зайиц нанял вас вовсе не для того, чтобы поймать убийцу, а чтобы постоянно быть в курсе, насколько далеко продвинулась уголовная полиция и расколол ли кто-нибудь шахматный узор. Вы об этом не думали?
— Это паранойя!
— Вспомните жучок у вас в гостиной, — предостерёг Хогарт.
Ивона умолкла.
Он подался вперёд.
— Даже если Зайиц не убийца, убийца может находиться в его окружении, — сказал он. — Вспомните очки Михи в стальной оправе и его косолапую ступню. Нам нужны все сведения о Зайице и его сыне. Новачек не мог бы их добыть?
— О сотруднике посольства? — выпалила Ивона. — Ни шанса. Слишком щекотливо. К тому же даже он сам до этих данных не доберётся.
Она задумчиво принялась грызть печенье, поданное к капучино.
— Вспомните косолапую ступню Михи, — продолжал давить Хогарт.
— Дерьмо! — вдруг выругалась она и схватила мобильник. — Есть только один человек, который может раздобыть нам эту информацию.
— И кто же это?
— У вас три попытки: Владимир Греко.
ГЛАВА 11
Незадолго до шести вечера дождь наконец стал униматься. Хогарт и Ивона стояли под навесом кофейни, прямо перед Старой ратушей, и ждали Греко. Каждый раз, когда распахивалась маятниковая дверь, наружу вырывались приглушённый гул голосов, музыка и густой кофейный запах.
Через несколько минут вдоль домов замерцали уличные фонари. Внезапно всё вокруг оказалось наполнено зудящим электрическим светом.
Хогарт вышел из-под карниза и выпрямил затёкшую спину. Ожидание, долгое стояние на ногах и сырость, пробиравшаяся сквозь одежду до костей, снова разбудили привычную боль в пояснице.
— Бросим. Он не придёт.
Он оглядел пешеходную улицу в обе стороны.
— Подождём… ещё нет шести. — Ивона ходила взад-вперёд, чтобы согреться. — Вон там, кстати, оригинал тех часов, о которых я вам рассказывала.
Она сунула руки в карманы, застегнула молнию парки до самого подбородка и кивком указала на фасад напротив.
Готический угловой дом с причудливым «хрящевым» орнаментом и выцветшим кирпичом выглядел так, будто когда-то был частью средневековой крепости. На фасаде ратушной башни красовались огромные астрономические часы. Странный циферблат показывал знаки зодиака и путь солнца и луны. Ниже располагался не менее пышный золотой диск — календарий.
Всё это отдавало откровенным китчем, словно пражские алхимики вздумали доказать, что и в самом деле умеют превращать металл в золото.
— Забавное совпадение, что Греко назначил встречу именно здесь, — задумчиво сказал Хогарт. — Его няня ведь была найдена убитой на площади Витезне, под копией этих часов.
— Вот он.
Сквозь мелкий дождь через площадь неторопливо шёл к ним человек. Владимир Греко был в чёрных кожаных перчатках и коричневом стёганом пальто, плотно сидевшем в талии, от чего его грудь и плечи казались ещё массивнее. За руку он вёл дочь; из-под вязаной шапки девочки выбивались светлые косички.
— Halo.
Ивона поцеловала Греко в щёку. Пока она наклонялась, чтобы пожать Анне руку, Хогарт и Греко несколько мгновений молча смотрели друг на друга.
— Ваша дочь говорит по-немецки? — спросил Хогарт.
— Нет. Мы можем говорить свободно, — ответил Греко своим рубленым акцентом.
Радости от новой встречи с Хогартом в нём не чувствовалось.
— Я только сейчас узнал о смерти вашей няни… Мне жаль, — сказал Хогарт.
Греко словно не услышал. Сочувствие Хогарта его, похоже, не интересовало ни в малейшей степени. Вместо ответа он указал взглядом на астрономические часы.
— Внутри — часовой механизм, единственный в своём роде. Каждый час он приводит в движение сложную систему. В крошечном окошке один за другим проходят двенадцать учеников, а за ними — Иисус Христос.
Хогарт никак не мог взять в толк, что у этого человека на уме. Греко наверняка выбрал это место не для того, чтобы намекать на картину Октавиана с двенадцатью апостолами.
— Предпоследним появляется Иуда. Предатель…
Последние два слова Греко произнёс подчёркнуто медленно. Хогарт понял намёк. Греко шагнул ближе и положил ему руку на плечо.
Глаза Ивоны расширились.
— Владимир, прошу тебя… не надо.
Греко остановил её жестом.
— Я всего лишь разговариваю с твоим другом. На чём мы остановились? — Он снова повернулся к Хогарту. — Ах да. Предатель. В конце представления над апостолами кричит петух. Пётр тоже трижды предал Иисуса. Красивый символ, не правда ли?
Не убирая руки с плеча Хогарта, Греко сделал с ним несколько шагов.
— Есть легенда: мастера Гануша, создавшего эти часы, сперва прославляли. Но когда работа была закончена, его ослепили раскалённым мечом — чтобы он не совершил предательства и не построил такую же конструкцию для другого города.
— Послушайте, мне жаль, что так вышло… — повторил Хогарт.
— Вы понятия не имеете, что вышло, — прошипел Греко опасно тихо.
Напускная доброжелательность исчезла мгновенно.
— После того как вы прислали ко мне домой уголовку, потому что я якобы хотел приказать вас застрелить, мне следовало бы велеть переломать вам обе ноги.
— Папа! — Анна в ужасе посмотрела на отца.
— Всё хорошо, — успокоил её Греко.
И уже ровным голосом продолжил:
— Чтобы вы знали: если бы я хотел видеть вас мёртвым, вы уже были бы мертвы. Мне меньше всего хочется вам помогать. Но… — Наконец он убрал руку с плеча Хогарта. — …но какой-то сукин сын отрезал Надин голову. Кроме того, он разнёс дом Ивоны в щепки, а благополучие этой женщины мне небезразлично. Тем, что я сейчас вам дам, я помогаю Ивоне. Не вам. Просто чтобы было ясно.
— Ясно. Но ваши мотивы меня не интересуют, — сказал Хогарт пересохшим горлом. — Я хочу найти убийцу моей коллеги. Только и всего.
Греко смерил его долгим, пронизывающим взглядом.
— Как ваше плечо?
— Заживёт.
Греко кивнул. На мгновение Хогарту показалось, что между ними всё-таки есть что-то общее — пусть всего лишь охота на одного и того же убийцу, начатая по разным причинам.
Греко расстегнул пальто и вынул коричневый конверт. Но, прежде чем передать его, пристально посмотрел на Ивону.
— Нашей договорённости это не меняет. Ясно?
Ивона кивнула.
— Какой договорённости? — спросил Хогарт.
Ивона молчала.
Греко с удивлением посмотрел на неё.
— Надеюсь, твой друг всё-таки в курсе? — Он шагнул к Хогарту. — Я ничего не делаю без встречной услуги. Если вы найдёте ублюдка, который убил Надин, я узнаю об этом первым. Раньше полиции. Таково соглашение.
Это означало хладнокровное убийство. Хогарт посмотрел на Ивону. По её лицу было видно: в Праге подобные сделки не казались чем-то невозможным.
— Но если мы не сможем с вами связаться…
— Если не сможете связаться со мной, обращайтесь к Димитри, — перебил Греко. — У Ивоны есть его номер.
Хогарт сглотнул.
— Вы колеблетесь? — удивился Греко.
Он уже почти спрятал конверт обратно в карман.
— Вы любили вашу няню? — спросил Хогарт.
— Она мне нравилась. Но Анна её любила…
Греко погладил дочь по волосам.
— …и ещё кое-кто тоже.
Он снова впился взглядом в Хогарта.
— Ну?
Даже если речь шла о хладнокровном серийном убийце, которого он должен был выдать, это всё равно был самосуд. Убийство — не менее жестокое. Хогарт знал: за такую уступку ему гореть в аду. И всё же кивнул.
— Согласен.
— Хорошо.
Греко протянул ему конверт.
Хогарт хотел открыть его сразу, но Греко накрыл его руку своей тяжёлой ладонью.
— Не сейчас. Подождите, пока мы с дочерью уйдём.
Ивона подошла ближе.
— Что там?
— Материалы по Зайицу, которые ты хотела. В основном документы из больницы Буловка. И чтобы не было недоразумений: от меня ты этих бумаг не получала. Официально их вообще не существует. Их нет ни в ведомстве по делам несовершеннолетних, ни в уголовке. Ты лезешь в осиное гнездо.
В животе у Хогарта неприятно похолодело.
Бросив короткий взгляд на дочь, Греко продолжил:
— Иногда он насиловал его так жестоко, что тот потом по нескольку дней лежал в больнице. Каждый раз всплывали одни и те же врачи. Они брали деньги, чтобы всё замять.
Ивона нахмурилась.
— О ком ты говоришь?
— О ком я говорю? — переспросил Греко. — О докторе Зайице и его сыне Михе. Я думал, ты это знаешь.
Хогарта будто ударили по голове. Чтобы убедиться, он всё же спросил:
— Мы говорим о докторе Ярославе Зайице? Социальном референте немецкого посольства?
— Я же сказал: вы лезете в осиное гнездо. И если захотите его разворошить, вам никто не поможет.
— Откуда эти материалы? — не отступал Хогарт.
Греко прищурился.
— Вы мне не доверяете?
— Я хочу знать, откуда они. Возможно, из-за них мы отдадим вам человека под нож.
Греко кивнул.
— Скажу только одно: от бывшего врача из Буловки. Много лет назад он хотел предать историю огласке, но Зайиц добился, чтобы на него донесли. Тогда Зайиц работал стажёром-юристом и знал нужных людей в министерстве. Больше я вам сказать не могу.
Для Греко разговор был окончен. Он взял Ивону под руку, отвёл её на несколько метров в сторону и стал что-то настойчиво ей говорить.
Хогарт слышал только чешское бормотание. Судя по всему, речь шла о нём: Ивона бросила короткий взгляд искоса, но тут же отвела глаза. Он разобрал лишь одно имя — и от него у Хогарта по спине пробежал холодок: Жасмин Зальцман.
Он торопливо закурил. Похоже, в Праге теперь каждый знал о нём всё, и совершенно ни к чему было, чтобы ещё и Греко вытаскивал на свет эту старую историю. Хогарту и без того хватало сил только на то, чтобы прошлое не раздавило его окончательно.
Он как раз стряхнул пепел с сигареты, когда Греко и Ивона вернулись.
— Ивона, подождите здесь. На прощание вы ещё кое-что получите. Dobrý den.
Греко взял дочь за руку, отвернулся и пошёл с ней вниз по улице.
Хогарт и Ивона смотрели ему вслед, пока он не исчез в переулке.
— Мы что-то получим? О чём, чёрт возьми, он говорил?
Но Ивона, похоже, знала не больше его. Их взгляды на мгновение встретились — и Хогарт понял: сейчас она думает совсем о другом. Она знала о Жасмин Зальцман, о мальчике и о бегстве с места аварии.
Ивона смотрела на него серьёзно и чуть настороженно. Нет, не с недоверием. Скорее с разочарованием — будто больше не была уверена, что он тот, за кого она его принимала.
Хогарт едва не схватил её за руки.
Пока они нерешительно стояли в круге света от фонаря, Хогарт заметил, как из тёмной ниши дома к ним вышел маленький жилистый мужчина.
Димитри. Головорез Греко. Белокурый денди с шейным платком в вырезе рубашки всё это время был рядом, а Хогарт его даже не заметил. Теперь Димитри подошёл, держа под мышкой свёрток в коричневой обёрточной бумаге, и протянул его Ивоне.
— Береги себя.
Больше он ничего не сказал и растворился в толпе, которая как раз высыпала из кофейни посмотреть представление курантов в начале часа. Ратушные часы начали бить шесть.
— Что бы там ни было, здесь открывать не стоит, — сказал Хогарт.
И всё же Ивона развернула бумагу, чтобы заглянуть внутрь. Хогарт увидел блеск двух одинаковых хромированных предметов с чёрными рукоятками.
Он шагнул ближе.
— Это то, о чём я думаю?
Ивона развернула бумагу ещё немного — и почти сразу снова сомкнула края.
— Полагаю, «Глок-17» для вас и один для меня.
Они быстро ушли из пешеходной зоны и сели в машину Хогарта, припаркованную в переулке. Оба пистолета — с новыми накладками на рукоятях и сточенными регистрационными номерами — лежали в багажнике, каждый с кобурой и магазином.
Свет в салоне упал на пачку документов, которую Ивона вытащила из конверта. Помимо протоколов о несчастных случаях, медицинских заключений, нескольких частных счетов за врачебные услуги, фотографий и больничных карточек, там оказалось и заключение психиатрической клиники.
Хогарт не мог в это поверить. Чтобы столько лет держать всё в тайне, наверняка годами подкупали целую горстку людей — и подкупали щедро.
Чем дальше он читал, тем сильнее холодело у него в животе. Согласно документам, Миха родился 31 января 1973 года в Кладно. Некоторое время семья Зайиц жила в Берлине, потом переехала в Прагу.
Первый случай насилия произошёл уже в 1978 году, когда Михе было всего пять лет. Как часто изнасилования повторялись потом, по документам можно было лишь догадываться; во всяком случае, до двенадцати лет мальчика несколько раз госпитализировали с тяжёлыми внутренними повреждениями.
Затем Миха из-за головных болей, ночного недержания, нарушений питания, временной амнезии и плохой успеваемости попал на психотерапевтическое лечение. Он заикался, переставал реагировать на окружающих, всё глубже проваливался в депрессию и в конце концов изувечил себя карандашом, после чего его поместили в детскую психиатрию.
Пять лет спустя отцу удалось забрать его из клиники обратно в родительский дом. С тех пор Миха жил там под домашним уходом матери и домработницы.
— Этот ублюдок забрал сына обратно домой! — Ивона с отвращением смотрела на копии карточек. — И эта свинья наняла меня, чтобы я ему помогала!
Хогарт подумал о Михе — молчаливом юноше с изумрудно-зелёными глазами, женственными движениями и косолапой стопой. Мысленно он видел перед собой этого слабого молодого человека: как тот расцарапывает себе лицо и руки, вырывает волосы клочьями и в двенадцать лет пытается покончить с собой в туалете при помощи карандаша.
Хогарт не мог даже приблизительно представить себе состояние Михи. Если не считать развода родителей, сам он вырос в семье, внешне вполне благополучной. А рядом с Михой, похоже, никогда не было никого, кто хотя бы однажды помог ему.
Невольно Хогарт вспомнил мелодию с пластинки, которую Зайиц так грубо оборвал во время их визита. Вспомнил слова социального референта:
Его захлестнуло сострадание. А следом — внезапная, безмерная ненависть к сотруднику посольства, который не только разрушил детскую душу, но снова и снова раздирал раны, не давая им даже начать затягиваться.
Годы насилия. Целое детство. И всё это — со стороны собственного отца. Невообразимо. А доктор Зайиц, этот подонок, верил, что деньгами можно уладить всё.
Только теперь Хогарт заметил: Ивона смотрит на фотографии и всё крепче сжимает дверную ручку. Сжимает, пока рука не начинает дрожать. Потом разжимает пальцы.
— Дрянь же мы раскопали, — сказал он и собрал фотографии.
— Таким свиньям надо отрезать член, — выдавила она бесцветным голосом.
Хогарт уставился на неё. Её реакция была такой, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным.
Ивона закрыла глаза и глубоко вдохнула.
— Расслабься, — приказала она самой себе.
Когда ей удалось взять себя в руки, она протянула Хогарту копии протоколов. При мимолётном касании он почувствовал, какие холодные у неё пальцы.
— Можем считать, что документы настоящие? — спросил он.
— Греко так же, как и мы, хочет поймать убийцу женщин, — без колебаний ответила она. — Он не стал бы подсовывать нам выдуманные обвинения.
Хогарт подумал об оружии в багажнике.
— Прежде чем действовать сгоряча, нужно всё проверить. Зайиц упоминал второго сына — этого неудавшегося мальчишку. Нам стоит навестить Романа Зайица, брата Михи.
Как у всякой частной сыщицы, у Ивоны были свои источники. Пока она обзванивала нужных людей, Хогарт нарезал круги вокруг машины и курил одну сигарету за другой.
Когда он раздавил об асфальт четвёртый окурок и уже начал гадать, почему разговоры тянутся так долго, Ивона взволнованно опустила стекло. Она только что говорила с женой бывшего школьного приятеля: та работала в налоговом управлении и имела круглосуточный доступ к электронному архиву данных.
После долгих поисков Ивона наконец получила адрес и телефон Романа. Фамилия у него оказалась вовсе не Зайиц, а Кошице: он взял фамилию жены. Теперь уже тридцатисемилетний Роман жил с семьёй в Праге, но в этот вечер дома его не было. На заднем плане у его жены кричали дети, и она объяснила по телефону, что муж работает на кирпичном заводе, а смена закончится только после полуночи.
Едва Ивона закончила рассказывать, Хогарт уже сидел за рулём, заводил машину и просил её объяснить дорогу к заводу.
«Кирпичный Бём», как фабрику называли в народе, находился довольно далеко, в восточной части Праги, там, где когда-то добывали глину для производства кирпича. К территории предприятия они добрались вдоль заросших бурьяном железнодорожных путей, прежде служивших заводскому транспорту.
Между искусственным пожарным прудом и рядом жестяных бараков располагалась заводская парковка. По убогим ржавым развалюхам, стоявшим здесь, нетрудно было понять, как скверно платили сменным рабочим в «Кирпичном Бёме».
Фабрика стояла за забором. В пустой будке проходной горел свет, но дежурный находился в нескольких метрах от неё, у живой изгороди, и стоял к ним спиной. Пока он мочился в кусты, Хогарт и Ивона проскользнули под шлагбаумом.
Чем ближе они подходили к цеху, тем сильнее пахло обожжённой глиной. Навстречу ударил густой жар, словно вся фабрика раскалилась, как доменная печь.
Зданию из красного кирпича с зарешечёнными окнами наверняка было больше ста лет, и Хогарту оно напомнило тюрьму времён монархии. Три трубы извергали чёрный дым, растворявшийся в облаках. Над входными воротами крупными, местами облупившимися цифрами красовался год: 1894.
Сквозь гофрированную обшивку доносились стук машин и лязг транспортёрных лент. Как раз в этот момент протяжный рёв гудка возвестил перерыв — ровно в девять вечера.
Когда Ивона и Хогарт вошли внутрь, шум сразу усилился втрое. Здесь было заметно жарче, чем у ворот. Красная пыль на полу смешивалась с дождевой водой, капавшей через дыру в крыше, и превращалась в вязкую жижу.
Ивона отказалась идти дальше. Из бокового крыла им навстречу вышел рабочий в сером комбинезоне; перед собой он толкал тележку с запасными частями. Когда Ивона попросила его позвать Романа Кошице для короткого разговора, мужчина недоверчиво оглядел её. Наконец он молча оставил тележку и исчез между несколькими списанными погрузчиками.
Пока они надеялись, что рабочий вернётся с Романом, Хогарт огляделся. Было жутко думать, в какой дыре брат Михи вынужден вкалывать, чтобы прокормить семью, тогда как сам Миха проводит дни в родительском доме на Староместской площади.
Рабочий появился снова и, ничего не сказав, покатил тележку дальше. Минут через пять к ним вышел высокий мужчина с густыми чёрными кудрями, в грязном комбинезоне с нагрудником и грубых рабочих ботинках со стальными носами.
Он стянул перчатки и вытер рукавом вспотевший лоб; на коже осталась тёмно-красная полоса. Хогарт узнал брата Михи по фотографии, которую показывал им доктор Зайиц.
У Романа всё ещё были те же резкие, угловатые черты лица и серьёзный, понимающий взгляд, какой был у него уже в юности. Хогарт гадал, как он отреагирует, когда Ивона заговорит о тяжких обвинениях против его семьи. Этот человек вполне мог выставить их обоих с фабрики вон.
Ивона протянула Роману Кошице руку, заговорила с ним по-чешски и упомянула телефонный разговор с его женой. Хогарта она представила как венского страхового детектива. Роман поднял брови и тут же сказал по-немецки:
— На этом заводе сто двадцать человек работают посменно. У меня мало времени, мне надо к печи. Что вам нужно?
Хогарт удивлённо посмотрел на него.
— Вы говорите по-немецки?
— А что ещё остаётся, если ты сын доктора Зайица? — Роман почти выплюнул фамилию отца. — Хочешь не хочешь, а вырастаешь двуязычным.
Он сунул перчатки в карман брюк.
— Вы из-за моего старика?
— Мы расследуем серию убийств, которая продолжается с февраля.
— Убийца с бархатным платком. Знаю. Вы из полиции?
— Я частный детектив, — ответила Ивона. — Ваш отец нанял меня, чтобы я занималась этими убийствами. Нам жаль, что ваша мать погибла, мы…
— Не надо вам её жалеть. Каждый получает то, что заслужил.
Роман провёл рукой по подбородку.
— Это отец послал вас ко мне?
— Нет.
— Он знает, что вы здесь?
— Нет, — снова сказала Ивона. — Но мы хотели бы поговорить с вами о нём.
Роман взглянул на заводские часы. Десять минут десятого.
— Пойдёмте в столовую. Там можно поговорить спокойно.
Так называемая столовая оказалась обычной комнатой отдыха: деревянные скамьи у длинного стола, металлические шкафчики, служившие рабочим раздевальными, и кофейный автомат. В умывальнике громоздились полные пепельницы; из некоторых ещё поднимался сигаретный дым. В открытом шкафчике стоял пустой ящик из-под пива, на внутренней стороне дверцы висел пожелтевший календарь с пин-ап красоткой.
Пока Хогарт брал в автомате три стаканчика кофе, Роман и Ивона сели за стол. Чех закурил.
— Вы видели моего брата?
Ивона кивнула.
— Расскажите. Как он? Всё такой же бледный и худой?
— Мы были в доме вашего отца. Миха сидел в салоне на диване и слушал классическую музыку. Больше я ничего не могу вам сказать.
Роман кивнул.
— Наверняка опять какая-нибудь запылённая пластинка. Миха любит это старьё… эти…
Он щёлкнул пальцами.
— Древности, — подсказал Хогарт, садясь к ним за стол и расставляя дымящиеся стаканчики.
— Точно. Спасибо.
Роман был совсем из другого теста, чем его младший брат. Хогарту никогда бы не пришло в голову, что эти двое могут быть родными братьями. Кроме родителей, у них не было ничего общего.
— Мы проверяем некоторые… происшествия, которые, как утверждают, имели место в вашей семье.
Ивона замялась, голос её стал тише.
— По-видимому, ходят слухи, что Миха подвергался насилию со стороны вашего отца.
Она поспешно добавила:
— Мы пока не знаем, может ли это иметь отношение к убийствам, но…
— Это не слухи! — оборвал её Роман.
Он смотрел вслед сигаретному дыму. Потом заговорил уже отстранённо, словно обращался не к ним, а к тому, что всё ещё стояло у него перед глазами.
— Старик делал это годами. Снова и снова. То, что тогда происходило, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой эту свинью: как он берёт Миху за руку и ведёт к себе в кабинет. Потом дверь остаётся запертой примерно час. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика. Вот это было хуже всего.
— Как часто это происходило?
— Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной: в конторе в этот день не было ни служебных, ни приёмных часов. Мы панически боялись этих понедельников. Он всё время был дома… и рано или поздно это случалось. Иногда до обеда, иногда после.
Роман затянулся и выпустил дым.
— Он запирался с Михой. Сначала они играли. Если Миха проигрывал, его пороли, а потом всё начиналось по-настоящему. Старик называл это zulova struktura…
Роман пробормотал по-чешски более длинную фразу.
— Вколотить мальчишке дисциплину, — коротко перевела Ивона.
— Да. Мол, щенок должен научиться проигрывать достойно.
— Почему вы ничего не сделали?
Вопрос Ивоны вырвал Романа из воспоминаний. Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Ничего не сделал? — повторил он. — Когда это началось, мне было восемь, самое большее девять. Пока я понял, что в отцовском кабинете происходит что-то ненормальное, Миха уже замкнулся. Он больше никого к себе не подпускал. Ребёнком он пережил такое, о чём я лишь годы спустя узнал, что такое вообще бывает…
— Что было потом?
Роман перевёл взгляд с Ивоны на Хогартa, затем затушил сигарету прямо о столешницу.
— Миху на пять лет отправили в интернат для детей с нарушениями поведения. В детскую психиатрию! Но там никто не верил тому, что рассказывали дети. Почти всё списывали на бред. Может, сейчас иначе, но тогда мы были бессильны.
Он стал щёлкать крышкой зажигалки — открывал, закрывал, снова открывал. Потом пристально посмотрел на Ивону.
— Попробуйте что-нибудь сделать против этой свиньи, когда вам никто не помогает. Старик тогда был референтом-стажёром по правовым вопросам в немецком посольстве. Он занимался немецкими подследственными и осуждёнными. Сейчас он, как руководитель социального отдела, подчиняется напрямую послу Германии. Такого человека не достать.
— Разве вы не могли довериться матери? — спросил Хогарт.
— Вы шутите? Мать знала. Она все эти годы прикрывала старика. Благородная дама никогда ничего не предпринимала — только смотрела в сторону. Это она умела.
Роман снова провёл рукой по подбородку.
— Она обеспечивала ему алиби, стоило мне попытаться подать заявление. Даже грозила выгнать меня из дома, если я хоть кому-нибудь скажу хоть слово. Её чёртов благополучный мирок рухнул бы. Что бы ни случилось, она до самого конца держалась бы за эту свинью. Позор, если бы кто-то узнал обо всей этой грязи, был для неё невыносимее, чем то, что её муж делал с её собственным сыном.
— А вас он…?
Хогарту не пришлось договаривать.
— Меня эта свинья ни разу не тронула, если вы об этом. Я бы голыми руками свернул ему шею.
— Нам нужно поговорить с вашим братом, — сказала Ивона. — Как это можно устроить, чтобы ваш отец не узнал?
— Трудно.
— Когда ваш отец в посольстве, мы могли бы что-нибудь организовать, — предложил Хогарт.
Роман печально улыбнулся.
— Есть другая проблема. И к старику она отношения не имеет. Не знаю, чем он все эти годы угрожал Михе, но он добился того, что тот не проронил ни слова о том, что раз в месяц происходило в его кабинете.
Ивона непонимающе посмотрела на Романа.
— Миха не говорит с двенадцати лет. Ни слова. Он немой.
Хогарт невольно подумал о любви Михи к немому кино.
— Боюсь, после смерти матери всё стало хуже.
— Болезнь вашего брата? — спросила Ивона.
Хогарт знал ответ ещё до того, как Роман произнёс его. В ту же секунду у него свело желудок, будто он проглотил ледоруб.
— Нет. Изнасилования. Они никогда не прекращались. Боюсь, после смерти матери всё стало хуже, чем когда-либо. Мне нельзя об этом думать, иначе я сверну старому козлу шею.
— Миха левша? — спросил Хогарт, повинуясь внезапной догадке.
— Да. А почему вы спрашиваете? Но он вам ничего не напишет, как и говорить с вами не станет. Насколько я знаю, он только рисует.
Некоторое время никто ничего не говорил.
— Это то, что вы хотели услышать? — наконец спросил Роман.
Хогарт кивнул.
— Спасибо, что так откровенно с нами поговорили.
— Вы первые за много лет, с кем я вообще об этом говорю. Моей жене ни слова. Она ничего не знает.
Роман поднялся.
— Надеюсь, однажды этой свинье предъявят счёт по полной.
— Мы что-нибудь предпримем против него, — заверила Ивона.
Роман не ответил, зато Хогарт насторожился. Он уже достаточно хорошо знал эту женщину, чтобы понимать: пустых обещаний она не даёт. И именно эта её черта всё сильнее его тревожила.
Роман сунул зажигалку в нагрудный карман.
— Мне надо обратно к печи.
Руки он им не подал.
— У меня ещё один вопрос, — окликнул его Хогарт.
Роман уже стоял в дверном проёме, когда обернулся.
— Вы сказали, отец играл с Михой в какую-то игру… Что это была за игра?
Роману не пришлось долго вспоминать.
— Шахматы. Большими глиняными фигурами, которые он сам обжигал.
Пока они шли по прохладной ночи к парковке, мысли в голове Хогарта теснились одна за другой.
Вообще-то он прилетел в Прагу, чтобы выяснить, что случилось с Сендлинг, где находятся тринадцать картин Октавиана, кто стоит за страховым мошенничеством и почему Сендлинг не могла подключить к делу пражскую полицию. Вместо этого Хогарт всё глубже втягивался в охоту на серийного убийцу, копался в безднах человеческих душ и вытаскивал на поверхность то, от чего его мутило и сводило желудок.
В своём основном задании он не продвинулся ни на шаг. Значит, Кольшмид и Раст завтра вечером отзовут его обратно в Вену. А самое позднее на следующий день будет похищена ещё одна жертва: её обезглавят, отрубят ей руки и завернут в ткань.
Миху по-прежнему будет насиловать отец. И однажды доктор Зайиц спросит Ивону, что нового она выяснила.
— Теперь я понимаю, почему Роман взял фамилию жены, — сказала Ивона.
Хогарт ничего не ответил.
— О чём вы думаете?
— Думаю, Миха — наш убийца.
— Он слишком апатичен. К тому же он сам жертва. Боюсь, мы заходим в тупик.
— День рождения Михи — тридцать первого января. Первую жертву, Хану Зайицову, его мать, нашли мёртвой первого февраля. Значит, её убили точно в тридцать третий день рождения Михи. Он левша. Следовательно, он и есть первоначальный убийца. И он убил не только собственную мать, но и всех остальных женщин.
— Звучит неправдоподобно, — возразила Ивона. — Почему тогда он не убил отца?
— Этого я пока не знаю. Возможно, потому что ещё не может направить ярость на объект собственного страха. Иногда преступнику нужны три-четыре попытки, прежде чем он наберётся мужества сделать то, чего на самом деле хочет. Предыдущие убийства — не более чем долгая тренировка.
— Вы считаете, наш убийца ещё только выходит на пик формы?
Хогарт отпер машину.
— Через два дня узнаем.
ГЛАВА 12
Впервые с тех пор, как Хогарт приехал в Прагу, он спал глубоко и крепко — и, как назло, именно в это утро проклятый мобильник разбудил его уже в восемь. Сквозь тонкую переборку он слышал голос Ивоны. Судя по тону, она тоже была не в восторге. Насколько он понял, звонил Веселы.
Сон слетел с Хогарта мгновенно. Пока Ивона разговаривала у себя в каюте, он поставил вариться свежий кофе.
Наконец она появилась в камбузе — в пижаме, с растрёпанными волосами. Со стоном выгнула спину.
— Это был Веселы, — проворчала она. — Примерно через полтора часа его жена уйдёт из дома за покупками. За это время мы сможем встретиться с ним у Манесова моста.
Она села за стол напротив Хогарта.
— Больше он ничего не сказал?
— Он не хотел говорить о деле по телефону. Как только Эугения уйдёт, сразу выедет. — Ивона пожала плечами. — Он считает, ей лучше не знать, что он встречается с нами из-за убийств.
— Похоже, она за него страшно волнуется.
— Похоже, дома у них штаны носит она, — поправила его Ивона.
— На кладбище у меня такого впечатления не возникло.
— Обманчивое впечатление. На самом деле она держит мужа в ежовых рукавицах, хотя лучшего, чем Иероним, ей и желать нельзя.
Хогарт поставил на стол кофе, выпечку и яичницу-глазунью.
— Кто такая Жасмин Зальцман? — неожиданно спросила Ивона.
Хогарт тут же перестал размешивать кофе. Казалось, за одну секунду между ними встала стена.
— Что Греко рассказал вам о ней вчера вечером? — спросил он.
— Это неважно. Я хочу услышать от вас. — На этот раз её голос прозвучал мягче. — Пожалуйста…
Он отложил ложку и откинулся на спинку.
— Жасмин Зальцман было четырнадцать. Дочь профессора музыки, очень умная, музыкально одарённая. Она училась на четвёртом году в гимназии «Терезианум», венском элитном интернате, и в музыкальной школе имени Иоганнеса Брамса, где занималась фортепиано и виолончелью. Иногда выступала на школьных концертах. По выходным всегда ездила домой на скоростной электричке.
— Однажды зимним вечером она шла от остановки домой — с виолончелью и пюпитром под мышкой. Машину занесло, и она сбила её в лоб. Ублюдок скрылся с места аварии. Жасмин пролежала в снегу минут пятнадцать — с переломом шейного позвонка и тяжёлыми кровоизлияниями в мозг, пока её случайно не нашли прохожие.
— В больнице её ввели в искусственную кому, но последствия оказались необратимыми: паралич нижней части тела и тяжёлые повреждения мозга. Врачи сказали, что остаток жизни Жасмин проведёт в инвалидной коляске, с серьёзными нарушениями интеллекта.
Хогарт потянулся за сигаретой.
— Через несколько дней уголовной полиции удалось установить водителя, скрывшегося с места аварии: Райнер Шодль, девятнадцатилетний парень. Тут в дело вступил я. Страховая Шодля наняла меня расследовать обстоятельства и прощупать мальчишку.
— Я объяснил ему, что ему грозит не только обвинение прокуратуры — за оставление места аварии и неоказание помощи, — но и гражданский иск о компенсации морального вреда. А поскольку он ехал на старой развалюхе без наклейки техосмотра, на летней резине, да ещё и без прав, которых его полгода назад лишили за наркотики, страховая потом взыщет с него деньги в порядке регресса.
— Тут он взорвался и заорал на меня: если бы девочка не выжила, его судили бы только за причинение смерти по неосторожности. А теперь ему всю жизнь придётся платить за переоборудование дома Зальцманов и постоянный уход за Жасмин.
Хогарт ненадолго умолк.
— Звучит жестоко, я знаю. Но по сути парень был прав.
— Кажется, я понимаю, чем всё закончилось.
— Не понимаете. Никто не мог этого понять.
Хогарт уставился через иллюминатор на причальную стенку.
— Я видел, как опасно оставлять этого парня без присмотра. Для меня он был из тех, от кого можно ждать чего угодно. И всё равно я ничего не сделал. А что я мог сделать?
Он глубоко вдохнул.
— Накануне суда мои опасения подтвердились. На нижнем этаже больницы сработала пожарная тревога. Пока санитары выбегали из реанимации, кто-то отключил аппараты Жасмин.
— Но вы не виноваты в смерти девочки.
— Нет, не виноват. Но я знал, кто за неё отвечает. Страховая поначалу сочла дело закрытым. Меня отстранили, но я не отступил.
— По собственной инициативе я навестил Райнера Шодля. У него не было алиби на тот вечер, и я пригрозил, что пригвожу его к кресту: теперь он пойдёт под суд за умышленное убийство. Он только молча смотрел на меня.
— На следующий день отец Жасмин потерял сознание при опознании тела. А потом признался: у него не было другого выхода, кроме как избавить дочь от страданий.
— Дерьмо! — вырвалось у Ивоны.
— Именно. Когда я узнал, я сразу помчался к парню, но было поздно. Видимо, испугавшись тюрьмы, он покончил с собой — передозировкой.
— Репортёры прознали о моём разговоре с ним, и теперь уже меня самого пригвоздили к кресту. Разумеется, пресса раздула дело Зальцман до семейной трагедии, но с фактами было не поспорить: я действовал непрофессионально и нарушил указания заказчика.
— Моя проклятая жажда справедливости довела парня до смерти. Эта история сильно меня остудила. С тех пор всё уже не так, как прежде.
Хогарт затушил сигарету. Кофе тем временем остыл, так и оставшись нетронутым.
— Надеюсь, я больше никогда не окажусь в такой ситуации. Ни за что на свете не сумел бы сказать, можно ли доверять внутреннему голосу и как отличить правильное решение от ошибочного.
Он встал и вылил кофе в раковину.
— Спасибо, что рассказали.
Ивона тоже поднялась.
— Пора. Веселы ждёт нас.
Непроизвольно Хогарт бросил взгляд на ящик с сигнальными ракетами, куда Ивона прошлой ночью спрятала оба «Глока» вместе с магазинами и кобурами.
Потом пошёл за ней.
Они встретились с Веселы в половине десятого у Манесова моста. С реки на берег наползала влажная, свинцовая полоса тумана; Веселы был в толстом стёганом пальто, шарфе и перчатках. Лицо у него осунулось и побледнело, словно он проработал всю ночь напролёт.
После короткого приветствия они пошли в тумане по пешеходной дорожке вдоль Влтавы, прочь от центра.
— Если у вас будут неприятности с женой, — начала Ивона, — нам лучше всё это прекратить и…
— Прекратить?
Веселы отмахнулся.
— Если я могу хоть чем-то помочь раскрыть эту серию убийств, мой долг — помогать. Эугения этого не понимает. Она думает только о себе. С тех пор как вчера вечером узнала, что я привлёк к делу Павла, она буквально заставляет меня держаться от всего подальше. Но мы уже слишком глубоко увязли, чтобы теперь останавливаться.
— Спасибо.
— Не стоит. Я рассказал Павлу об убийствах, он полностью в курсе. Без него я бы ни за что не успел провести поиск за такое короткое время. Всего мы привлекли семнадцать друзей Павла. Их отцы — все до одного члены шахматного клуба. Каждый из мальчиков ещё вчера вечером взял на себя базу данных одной страны. Большинство работали до самого утра. Они решили, что это загадка, которую я придумал, чтобы проверить их интеллект.
Веселы слабо усмехнулся.
— Они так старались, что большинство результатов уже лежало у меня к завтраку.
Хогарт заметил, что руки у Веселы дрожат.
— И? — спросил он.
— Мне жаль, но партии, в которой совпала бы последовательность взятых фигур, нет ни в одной из просмотренных баз данных. Правда, остаются ещё три страны: Польша, Румыния и Украина.
— Если мы и там её не найдём, значит, это партия, не зафиксированная ни в одном архиве. Потому что убийцы разыгрывают её заново.
— Не думаю, — возразил Веселы. — Это наверняка историческая партия. Мы просто ещё не нашли её. Возможно, ищем не там.
Он плотнее обмотал шарф вокруг шеи.
— Павел считает, что это может быть заданная, но фиктивная партия.
Хогарт и Ивона растерянно переглянулись.
— Что значит — фиктивная?
— Партия, которая в действительности никогда не игралась, но, например, упоминается в песне, описана в романе или переложена в оркестровом произведении какого-нибудь композитора.
Ивона тихо застонала.
— Если так, искать будет ещё труднее.
— У «Шахматной новеллы» Цвейга есть связь с Прагой? — спросил Хогарт.
Это была единственная известная ему связь литературы и шахмат.
Веселы покачал головой.
— Даже если бы и была, с точки зрения шахматиста книга разочаровывает. В ней не показаны ни притягательность шахмат, ни глубина и сложность игры. К тому же там упоминается всего один дебютный вариант; в остальном роман к шахматам практического отношения не имеет.
— Или в песне… — повторил Хогарт прежние слова Веселы. — Вам что-нибудь говорит имя Ганс Ландсбергер?
— Боюсь, нет.
Это была всего лишь внезапная мысль Хогарта. В воображении он увидел немого Миху, сидящего на диване и тонкими, изящными пальцами дирижирующего в такт музыке. И тут в ушах снова зазвучала печальная мелодия с пластинки.
— Ландсбергер был немцем. Он написал музыку к старому чёрно-белому фильму «Голем».
— Да, почему бы не фильм? — воскликнула Ивона. — Прага всё-таки город кино.
— «Голем», — повторил Веселы. — Еврейская легенда о Големе. Действие фильма происходит в Праге; речь там идёт о создании искусственного человека из глины. Любопытно… как вы вообще на это вышли?
Хогарт рассказал о своём подозрении: Миха Зайиц может быть одним из двух убийц. В конце концов, первой жертвой была его мать; он левша, а его ортопедический ботинок мог соответствовать следу на месте преступления. К тому же насилие со стороны отца происходило каждый первый понедельник месяца, а убийства совершались в первый день каждого месяца.
— Мы знаем, что Миха Зайиц любит немые фильмы и буквально помешан на киномузыке Ландсбергера, — торопливо продолжал Хогарт. — «Голем» — немецкий фильм; старший брат Михи говорит по-немецки; отец работает в немецком посольстве; убийцы используют немецкие сокращения, которые вырезают на телах. Кроме того, в доме доктора Зайица стоит жуткая статуя Голема, а ещё шахматная доска с фигурами из обожжённой глины.
Ивона и Веселы посмотрели на Хогарта с явным сомнением.
— Я знаю, всё это просто куча разрозненных нитей, — сказал он, словно оправдываясь. — Но я уверен: где-то они сходятся.
Мысли у него понеслись вскачь:
Он повернулся к Веселы.
— Ваш сын ведь сказал, что это может быть фиктивная партия из музыки или литературы… Возможно, этот фильм — ключ ко всему. Что это за Голем?
— Я с удовольствием расскажу, но боюсь, фильм не имеет к шахматам никакого отношения.
Веселы остановился возле ивы, чтобы набить трубку. Он несколько раз затянулся, и вскоре вокруг него разлился сладковатый мятный запах. Потом, глядя на свинцово-серую реку, несущую мимо ветви и деревянные брусья, начал рассказывать.
— На рассвете 1580 года — так говорит легенда — рабби Лёв встретился с тремя мужчинами в пражском гетто. Они отправились к глиняному карьеру на Влтаве, за городом, чтобы совершить каббалистическое заклятие.
— Сначала они размесили глину и вылепили двухметровую фигуру, придав ей человеческие черты. Потом рабби и трое его помощников семь раз обошли эту массу против часовой стрелки, произнося тайные заклинания. Скульптура начала парить, дымиться. Она раскалилась, будто попала в огонь. На ней образовалась глазурь — защитная кожа.
— Глиняная фигура стала влажной, из неё пошёл пар. У неё выросли волосы и ногти. Когда масса остыла, рабби вложил чудовищу в рот пергаментный свиток, на котором было написано имя Бога — то самое, которое верующим евреям запрещено произносить. Существо начало медленно шевелить пальцами.
— Тогда рабби Лёв и его помощники у ног чудовища произнесли слова из истории Сотворения: «И вдунул Бог в лицо его дыхание жизни, и человек ожил». Создание открыло глаза — и Голем вошёл в мир.
Веселы смотрел на воду.
— Согласно более древним свидетельствам, Голема оживляла комбинация букв. На лбу у него стояло божественное имя Иеговы — буквы ЙХВХ, которые и призывали искусственного человека к жизни.
— Как буквы, вырезанные на груди у трупов, — заметила Ивона. — Только эти несут смерть.
Мимо них прошла гружённая углём баржа. Сквозь туман ходовые огни горели, словно раскалённые красные глаза. Рассказа с такими подробностями Хогарт, ей-богу, никак не ожидал.
— И что было дальше?
Веселы кивнул.
— Еврейское слово «голем» встречается уже в псалмах Ветхого Завета: там оно означает бездушную материю, нечто бесформенное. Создавая слугу из глины, евреи хотели продемонстрировать свой уровень образования и высоту знаний. Голем должен был защищать избранный народ от врагов.
Веселы попыхтел трубкой.
— Когда императорским указом всем евреям велели покинуть Прагу, император даровал рабби Лёву последнюю аудиенцию, и тот показал ему своё создание. Голем спас императору жизнь, после чего император отменил указ.
— Но, как все еврейские истории, эта тоже заканчивается трагически. После того как Голема подстрекнули к убийству, он перестал повиноваться приказам своего господина. Он стал угрозой, а все попытки рабби уничтожить своё творение провалились. В конце концов Голему положила конец маленькая девочка у ворот Праги.
Веселы всё ещё смотрел сквозь туман на воду.
— Легенда утверждает, что Голем возвращается в Прагу каждые тридцать три года — срок земной жизни Христа. Появляется в окне какой-нибудь комнаты в гетто — и снова исчезает.
Заметив, что трубка погасла, Веселы чиркнул спичкой.
— Так было всегда… В тумане Влтавы границы между сном и реальностью расплываются.
— Серия убийств началась точно в тридцать третий день рождения Михи, — вспомнил Хогарт.
— Может, он считает себя возрождённым Големом? — предположила Ивона.
Веселы их не слушал. Он снова затянулся трубкой и смотрел на реку.
Только звонок мобильного вырвал его из раздумий. Веселы поспешно выудил телефон из кармана пальто и взглянул на дисплей.
— Это Павел!
После короткого разговора он убрал мобильник.
— Оставшиеся базы данных тоже ничего не дали, — сказал Веселы, тяжело вздохнув. — Мы снова в самом начале поисков.
— Тогда остаётся только фильм, — сказал Хогарт.
— Крайне тонкая ниточка, — заметил Веселы.
— Есть идеи, где можно достать копию?
Хогарт посмотрел на Веселы, потом на Ивону.
Веселы нахмурился.
— Фильму больше восьмидесяти лет. Возможно, в Пражском киноархиве есть копия плёнок.
Он снова потянулся к мобильному.
Из разговора с более молодым коллегой-шахматистом, работавшим на местной радиостанции, выяснилось, что киностудия «Баррандов» находится в одноимённом пражском районе, где в пятидесятые и шестидесятые годы снималась значительная часть чехословацких фильмов.
Сегодня от студии остались лишь закрытые склады, полные забытых реквизитов, декораций и киноплёнок. В Пражском киноархиве, отделении студии, старые фильмы реставрировали и переводили в цифровой формат. Судя по всему, именно туда им и следовало обратиться.
Здание в конце пешеходной зоны Вацлавской площади походило на музей современного искусства, собранный из офисных контейнеров. На их стенах висели киноплакаты к чёрно-белым фильмам тридцатых годов; такие же плакаты были наклеены на афишных тумбах посреди пустынной парковки. Заполнены были только велосипедные стойки. Вероятно, здесь работали в основном студенты, которым машина была не по карману.
После прогулки вдоль Влтавы стало пронзительно холодно. И всё же, шагая по территории киностудии, Хогарт чувствовал себя на редкость хорошо. В этом месте было что-то знакомое, почти родное. Меланхолия золотой эпохи кино казалась приятной переменой после барочных фасадов, церковных башен и серых памятников, которые в Праге попадались на каждом шагу.
Хогарту чудилось, будто он попал в другой мир: со всех сторон на него смотрели чешские версии Питера Лорре, Кэри Гранта, Бетт Дэвис и Чарльза Лоутона. Да и лица актёров были не так уж непохожи на оригиналы.
Он мог бы часами рыться в ящиках с постерами и старыми витринными фотографиями. Разглядывая афиши, Хогарт всё больше отставал, пока Ивона наконец не потянула его дальше.
На территории не оказалось ни вахтёра, ни камеры наблюдения, и они незамеченными вошли в самый большой контейнер, где, судя по табличке на двери, располагались офисы. Впрочем, помещения больше напоминали открытое хранилище для папок, картонных коробок и киноплёнок, чем контору.
Из единственной ниши доносился стук клавиатуры. Над стопкой дел торчала всклокоченная чёрная шевелюра мужчины, который, судя по звукам, сидел за компьютером. В отражении окна Хогарт заметил на мониторе расклад покерных карт.
— Эй! — позвала Ивона.
Сотрудник тут же закрыл игру. Когда он поднялся из-за стола, оказалось, что стоя он лишь ненамного выше, чем сидя. Он был ещё молод, чуть за двадцать, и довольно пухл. На мир он смотрел сквозь старомодные очки в стиле Бадди Холли; расстёгнутая рубашка свисала поверх брючного пояса.
Футболка под ней, заляпанная то ли кофе, то ли кетчупом, туго обтягивала внушительный живот. Когда он подошёл ближе, Хогарт разглядел выцветший рисунок: силуэт Джеймса Дина.
Ивона сразу заговорила с ним по-немецки.
— Вы, конечно, очень заняты, но…
— Вы из профсоюза? — перебил он её пронзительным голосом; немецкий у него был вполне приличный.
— Нет.
Он подозрительно оглядел их.
— Из налоговой?
Ивона покачала головой.
Он вдруг улыбнулся.
— Да у нас тут не сказать чтобы дел по горло. Большинство сотрудников — внештатники: студенты-художники, сценографы, безработные сценаристы… Главное событие дня — поход к кофейному автомату. Там обсуждают диалоги, операторскую работу и монтаж. Есть две непримиримые партии: одни считают «Амадея» Милоша Формана произведением искусства, другие — чистой коммерцией. Если хотите узнать что-нибудь о студии, у меня тут есть брошюра…
— У вас есть копия фильма «Голем»? — перебила его Ивона.
— «Голем» …
Он задумался и вдруг указал на Веселы.
— Постойте… вы же Иероним Веселы!
— Он самый.
— Вот это да! Не верю своим глазам. Вы легенда! Меня зовут Мысливец, но зовите меня Музиль — здесь все зовут меня Музилем.
Он вытер ладонь о брюки и протянул её Веселы. Хогарт обратил внимание на мясистые пальцы, которые несколько секунд никак не хотели выпускать руку старика.
Веселы откашлялся.
— Так фильм у вас есть?
— Фильм? Да, конечно. Идёмте.
Музиль пошёл впереди.
Он вывел их из ниши в коридор и остановился у кофейного автомата. Вставил в щель жетон, висевший на связке ключей, и получил стаканчик кофе.
— Вам тоже? — спросил он.
— Нет, спасибо. Фильм… — напомнила Ивона.
— Да-да, «Голем».
Музиль осторожно отпил горячее варево.
— Поскольку и оригинальные катушки, и неиспользованный материал находятся не у семьи Вегенеров, а уже несколько десятилетий хранятся в Праге, фильм реставрировали здесь — примерно год назад. Насколько я помню, все вырезанные сцены, кроме одной, вставили обратно. В восстановленной версии фильм длится не прежние восемьдесят шесть минут, а целых девяносто три.
Он постучал пальцем по лбу.
— Всё здесь! Музиль — живой архив.
— В этом фильме есть шахматная партия? — спросил Хогарт.
— Шахматы? Да нет же.
Парень улыбнулся так, словно перед ним стоял законченный идиот.
— Это фильм про Голема, понимаете? Потому он так и называется.
Хогарт не отступал.
— Но, может быть, там есть сцена с шахматами? Упоминается конкретная партия? Показывают шахматную доску?
Парень искоса глянул на Веселы.
— Вы об этом пишете в своей следующей книге?
Веселы облизнул губы, но Ивона тут же бросила на него предостерегающий взгляд.
— Э-э… да, — пробормотал Веселы. — Эссе об истории шахмат.
Музиль кивнул.
— Сейчас подумаем…
На лбу у него проступили складки.
— Есть одна сцена: император даёт аудиенцию рабби и его Голему. Я помогал её оцифровывать. Возможно, в углу императорского дворца стоит шахматная доска.
Музиль улыбнулся им.
Хогарт пристально посмотрел на парня.
— И всё?
— Да, всё, честное слово! Но если не верите, можете спросить моего коллегу. Он как раз реставрировал фильм. Правда, работает только после обеда. Подождёте до двух — и…
— У нас нет столько времени, — перебил Хогарт.
— Понимаю, времени у вас нет, — с иронией повторил Музиль.
— Мы могли бы посмотреть фильм? — спросила Ивона.
— Самого фильма здесь нет, он лежит в каком-то архиве киностудии. У нас его только реставрировали, поэтому здесь хранятся одни вырезанные оригинальные сцены. Эти контейнеры — настоящий госпиталь для раненых плёнок.
Хогарт задумался.
— Вы сказали, что использовали все сцены, кроме одной. Можете показать нам этот фрагмент?
— Если вам это поможет, он должен где-то здесь валяться. Только мне сперва надо его найти… Лучше приходите завтра.
Хогарт серьёзно посмотрел на него.
— Ах да, ну конечно, времени у вас нет, — сказал Музиль. — Всё равно приходите завтра.
Прежде чем Хогарт успел ответить, Веселы по-отечески положил парню руку на плечо.
— Речь о моей шахматной книге, — сказал он по-чешски.
Музиль вздохнул и отвернулся.
— Только потому, что это вы. Идёмте.
Когда Хогарт вошёл в архив, первой его мыслью было, что весь хлам, который здесь хранился, можно тоннами продавать на блошином рынке. Архив занимал бесконечно длинный контейнер без окон, с рядом голых неоновых ламп под потолком. Слева и справа громоздились ящики со старым киноматериалом.
Чтобы добраться до 1920 года, им пришлось идти в самый конец контейнера.
— «Голем, как он пришёл в мир» Пауля Вегенера, по роману Густава Майринка, — бормотал Музиль, привстав на цыпочки и обшаривая полки с кинокатушками. — Классика немецкого экспрессионистского фильма ужасов… Вот она, коробка!
Музиль стащил с верхней полки серую коробку. Канцелярским ножом он разрезал клейкую ленту. Внутри лежали пожелтевший сценарий, перевязанная пачка писем и киноплёнка длиной около девяноста метров, намотанная на деревянный сердечник, — почти четыре минуты экранного времени.
На жестяной банке была наклеена бумажка с размазанной надписью по-немецки: «План 151 — цензурная вырезка, не допущенная к показу. Как Голем поражает императора».
Сначала Музиль пролистал пачку писем. Найдя письмо Густава Майринка к Паулю Вегенеру, датированное январём 1919 года, он замер и раскрыл документ.
— Здесь Майринк возражает против использования этой сцены в фильме.
Он смущённо протянул бумагу Хогарту.
— Похоже, вы были правы.
Хогарт пробежал глазами документ, написанный аккуратным почерком. Чем дальше он читал, тем отчётливее чувствовал: они приближаются к разгадке. И вдруг она ясно легла перед ним.
В этом письме, спрятанном в коробке, затерянном среди архивных кинокатушек в контейнере длиной с товарный вагон, находился ключ к серии убийств.
Из письма следовало, что Пауль Вегенер во время пражских съёмок поначалу хотел, чтобы Голем поразил императора своим умом, победив его в состязании. Сцену действительно сняли, однако после протестного письма Майринка удалили из окончательной версии: в романе её не было, и она искажала его образ Голема.
Вместо неё появилась сцена, где Голем спасает императору жизнь, — именно она позднее вошла в финальный монтаж фильма. Хогарт почувствовал холодное покалывание, когда прочёл, что состязанием была шахматная партия. Он сложил письмо и указал на киноплёнку.
— Вы можете показать нам эту сцену?
Музиль надул щёки.
— Плёнка когда-то отсырела. Плесень въелась в изображение. Выглядит она уже неважно, но попробовать можно.
— Сегодня? — спросила Ивона.
ГЛАВА 13
Полчаса спустя они сидели в просмотровом зале и ждали, пока Музиль заправит 35-миллиметровую пленку в старый русский проектор. Наконец погас свет. Аппарат зажужжал, на экране возникло дрожащее мерцание. После ослепительно-белой начальной засветки в кадре появилась хлопушка: кадр 151.
— В маске Голема — Пауль Вегенер, — затараторил Музиль. — Напротив него сидит Отто Гебюр, он играет императора, и…
Ивона коротким шипением заставила взвинченного Музиля умолкнуть. Хотя фильм был немой, она придвинулась к краю стула и склонила голову, словно пыталась расслышать слова, произносимые на экране.
Движения актеров были угловатыми, губы шевелились беззвучно. Черно-белая пленка резко подчеркивала контрасты густого грима на их лицах. На столе между ними стояла шахматная доска с массивными фигурами, почти величиной с ладонь. На заднем плане, заламывая руки, стоял человек в черном плаще — вероятно, рабби Лёв.
Изображение дергалось; качество было отвратительным. Желтые пятна мутнили кадр, будто пленку когда-то выставили на яркий свет. Целлулоид был исцарапан и покрыт пылью; поднявшись, она кружилась в луче проектора. По экрану плясали черные полосы.
Но Хогарта это не раздражало. Напротив: именно эти изъяны делали фильм подлиннее, живее, выразительнее всех бездушных современных цифровых картин с их перегруженными трюками и эффектами, словно вытянутыми из компьютера по шаблону.
Однако сильнее всего его поразило другое: он и в самом деле стал свидетелем шахматной партии. Император играл белыми, Голем — черными. Затаив дыхание, Хогарт следил за игрой.
Когда пала первая фигура, Веселы кашлянул.
— Белая пешка берет черную пешку на D5, — прокомментировал он.
Голем ответил ходом, которым в самом прямом смысле уничтожил пешку противника. Он снял белую фигуру с доски, сжал ее в неуклюжем кулаке и раздавил. После этого партия пошла так же стремительно, как и началась.
Веселы не нужно было записывать ходы. По его сосредоточенному лицу Хогарт понял: шахматный мастер фиксирует всю партию в памяти.
— Поразительно, — пробормотал Веселы. — Никогда бы не подумал, что такое возможно.
С доски исчезали новые фигуры. Император ставил взятые им фигуры рядом с доской, тогда как Голем демонстративно дробил их в кулаке. Чем быстрее Голем делал ходы, тем дольше приходилось думать императору. Утрированной жестикуляцией и мимикой актер передавал отчаяние властителя.
— Великолепная партия! — восхищенно воскликнул Веселы. — Плотная, точная игра, безупречная атака и безупречная защита. Здесь есть все, что делает партию по-настоящему хорошей!
— И это… наша партия? — спросил Хогарт.
— Еще бы! Пока совпадают первые семь взятых фигур. Теперь нам остается только дождаться, когда…
Веселы умолк: в кадр вошел рабби и заслонил шахматную доску. Хогарт затаил дыхание. Он видел, как Голем и император поочередно наклоняются вперед, но сами ходы оставались скрыты.
Хогарт не решался заговорить с Веселы, однако шахматный мастер и так знал, какой вопрос вертится у него на языке.
— Оставшиеся ходы восстановить невозможно: с каждым новым ходом число вариантов стремится к бесконечности, — пробормотал Веселы. — Надеюсь, нам еще дадут хотя бы последний взгляд на доску.
Вдруг император опустил голову, а рабби вскинул руки. Затем экран вспыхнул чистым резким светом. Ослепленный, Хогарт зажмурился. Конец киноленты хлопал на катушке проектора. Сцена длилась не больше четырех минут, и еще раз увидеть шахматную доску им так и не удалось.
Хогарт придвинулся на стуле ближе к Веселы.
— Вероятно, вы не можете сказать, чем заканчивается эта партия?
— Могу лишь строить предположения.
Хогарт мучительно напрягал мозг. С какой стати двум серийным убийцам договариваться о партии, конец которой можно только предполагать? Где-то должна быть подсказка к исходу. Иначе это послание не имело никакого смысла.
Из мыслей его вырвал голос Музила:
— Надеюсь, я смог вам помочь.
Молодой человек снял катушку с пленкой и убрал ее в металлическую коробку, которую тут же спрятал в картонный ящик.
— Стойте! — Хогарт вскочил. — Я бы хотел взглянуть на сценарий.
Не дожидаясь ответа Музила, он вытащил из ящика пожелтевшую пачку бумаги. Страницы, связанные бечевкой, местами были вырваны, помяты и испятнаны кофейными брызгами. Вообще-то этому сокровищу место было в музее кино, а не здесь, где оно гнило без присмотра.
Почти с благоговением Хогарт раскрыл папку; Ивона и Веселы подошли к нему. Напечатанный на машинке и испещренный многочисленными рукописными правками, сценарий напоминал полную ошибок курсовую работу студента киношколы. Хогарт стал перелистывать страницы, пока не добрался до кадра № 151.
— Мы на верном следе. — Ивона указала на абзац, где начиналось описание нужной сцены.
В перечне ходов фигуры обозначались только сокращениями: BA, TU, DA и SP.
— С этой загадкой разобрались, — пробормотал Веселы. — Но описание ходов обрывается в тот самый момент, когда рабби входит в кадр.
Музиль, вероятно, не понимал из их разговора ни слова. Он молча стоял рядом и наблюдал, как они сбились в кучку и склонились над сценарием.
Хогарт перевернул страницу. Незадолго до конца сцены был вставлен рукописный комментарий: «Партия Рёш против Шлаге, Гамбург, 1910, доигрывается до конца. Голем выигрывает, рабби Лёв в радости вскидывает руки».
— Рёш против Шлаге, Гамбург, 1910! — воскликнул Веселы. — А мы начали искать только с 1914 года!
— Этого нам достаточно? — спросил Хогарт.
Веселы взял шляпу и протянул изумленному Музилю руку.
— Большое спасибо. Вы нам очень помогли.
Десять минут спустя Ивона, Веселы и Хогарт сидели в кафе у начала пешеходной зоны Вацлавской площади. Пока Веселы говорил по телефону с сыном, Хогарт смотрел на пустую парковку киноинститута. С черно-белых плакатов на стенках контейнеров на него глядели Йозеф Кронер, Любомир Костелка и другие чешские киноактеры.
Хогарт рассеянно помешивал кофе. Для него было очевидно: оба убийцы знали нужную страницу сценария. И один из них — Миха Зайиц. Иначе быть не могло, ведь именно через него Хогарт вообще вышел на этот фильм.
Но сцена была неопубликованной, к тому же снятой больше восьмидесяти лет назад. Значит, убийцы должны были иметь доступ к архиву. Хогарт вспомнил слова Музиля: в институте работают в основном студенты-художники, художники-декораторы да сценаристы без гроша. Один из них и был вторым убийцей — возможно, даже сам Музиль.
Веселы положил мобильник перед собой на стол.
— Павел попробует в ближайшие минуты найти полный ход партии Рёш — Шлаге.
Они заказали что-нибудь легкое на обед и молча ждали еды. Когда у Веселы зазвонил телефон, все вздрогнули.
— Ой-йе, Эугения, — сказал он, мельком взглянув на дисплей. — Лучше не буду брать.
Через некоторое время звонок стих.
Около двух часов, когда официант как раз уносил их пустые тарелки, Хогарт заметил, как на парковке киноплощадки остановился потрепанный темно-бордовый фургон. Водитель — молодой долговязый мужчина в зеленом пуховике — вошел в офисный контейнер. Больше ничего не произошло.
Вскоре телефон Веселы зазвонил снова. На этот раз это был Павел; он диктовал недостающие ходы. Веселы слушал. С каждой секундой его брови поднимались все выше. Наконец он закончил разговор.
— Завораживающая игра. Понятно, почему Вегенер хотел использовать эту партию в фильме. Я бы сказал, это забытая жемчужина. Настоящая классика.
— Сколько взятых фигур в конце партии?
— Девять! — Веселы записал недостающие ходы на салфетке. — Рёш против Шлаге заканчивается тем, что белый слон на F3 уничтожается. Этим Голем ставит императору мат.
Ивона наклонилась над салфеткой.
— Значит, убийца, которого мы до сих пор называли подражателем, убьет еще только один раз. После этого серия закончится.
Это означало, что послезавтра утром в том районе Праги, который соответствовал шахматному полю F3, найдут последнего мертвеца. Обезглавленного мужчину, накрытого белой бархатной тканью, с вырезанной на груди парой букв LA.
У них оставалось чуть больше суток, чтобы предотвратить последнее убийство.
Мобильник Веселы зазвонил в третий раз.
— Опять Эугения.
Он и на этот раз не ответил, а просто дал телефону звонить.
— Боюсь, с этого момента я больше ничем не смогу вам помочь. Мне давно пора домой.
Ивона протянула ему руку.
— Большое спасибо, Иероним. Вы уже помогли нам больше, чем я смела надеяться.
Веселы поднялся.
— Желаю вам удачи.
— Спасибо. — Хогарт кашлянул. — И простите, что из-за нас у вас с женой…
— Ничего. Теперь все уже позади.
— Я мог бы отвезти вас домой, — предложил Хогарт.
— Не нужно, ноги меня пока носят! — Он усмехнулся. — После такого волнения прогулка поможет снова привести мысли в порядок.
Веселы взял шляпу и пальто и вышел из кафе.
Когда они остались одни, Ивона придвинулась ближе к Хогарту.
— Вы понимаете, что это значит? — спросила она. — Миха, доктор Зайиц или кто-то из киноархива может быть одним из двух убийц.
— Миха, — твердо ответил Хогарт.
— Не спешите. Мы всего лишь нашли на старой кинопленке шахматную партию, которая лежит в основе серии убийств. То, что в доме Зайица есть статуя Голема, шахматная доска и пластинка с музыкой к фильму, еще ничего не доказывает. Этого слишком мало, чтобы арестовать Миху или его отца. Пока они, самое большее, подозреваемые.
— Нам все равно нужно их прижать. Времени почти не осталось, — возразил Хогарт.
Он смотрел в окно.
Как раз в этот момент долговязый мужчина в зеленом пуховике довольно спешно вышел из контейнера. Когда он целеустремленно направился к своему фургону, Хогарт заметил серую толстовку с капюшоном под курткой и дорогие очки в стальной оправе. Его уже не удивило, что мужчина припадает на правую ногу.
Хогарт схватил Ивону за руку.
— Смотрите!
Ивона на мгновение задержала дыхание.
— Я с ума сойду. Это Миха!
Хогарт поднялся из-за стола и подошел к окну.
— Сукин сын, — прошипел он. — Он знает!
Когда Миха дошел до фургона и вставил ключ в замок дверцы, он вдруг поднял голову. Он уставился через улицу на кафе, за окном которого стоял Хогарт. На мгновение их взгляды встретились.
— Черт!
Хогарт поспешно отступил на шаг.
— Он вас заметил? — спросила Ивона.
— Может быть. Не знаю. Если он помнит наш визит в дом его отца…
После короткого колебания Миха сел в машину и уехал.
Хогарт выдохнул.
— И это теперь что-то доказывает?
Не дожидаясь ответа, он продолжил:
— Все сходится. Он работает здесь на полставки. Это и есть студия, о которой говорил доктор Зайиц. Он имел в виду киностудию! Миха наверняка знает вырезанную сцену с Големом. Она его вдохновила. И он левша. Он — первый убийца, тот, кто разыгрывает ходы императора.
Во взгляде Ивоны все еще читалось сомнение.
— Я вам верю, но мы не должны пороть горячку. Ситуация щекотливая: как-никак он сын советника по социальным вопросам.
— Именно. А советник нанял вас, чтобы вы раскрыли дело!
Хогарт положил на стол несколько купюр и приготовился выйти.
— Стойте, подождите! — Ивона вскочила. — Мы сможем что-то предпринять против него только тогда, когда у нас будут надежные доказательства. Иначе у нас на шее окажется не только немецкое посольство, но еще и прокурорское разбирательство.
Хогарт бросил последний взгляд в окно.
— Ладно. Тогда еще раз зайдем в киностудию.
Искать Музиля долго не пришлось. Он стоял у кофейного автомата со стаканчиком в руке.
— Как зовут вашего коллегу, который работал с фильмом о Големе? — без обиняков спросил Хогарт.
Музиль изумленно посмотрел на него.
— Это важно для книги Иеронима Веселы?
— Да, — ответил Хогарт. — Жизненно важно. Итак, как его зовут?
— Миха. — Музиль кивнул в сторону выхода. — Он только что был здесь, вы едва разминулись.
— Миха Зайиц, сын советника по социальным вопросам? — уточнила Ивона.
— Какого советника? Понятия не имею. — Музиль пожал плечами. — Миха работает здесь уже три года, он…
— Вы же сказали, что он начинает в два. Почему он снова ушел?
— Не знаю. Когда я сказал ему, что Иероним Веселы интересовался его отреставрированной версией Голема, он вылетел наружу как сумасшедший.
— Он сказал вам, куда собирается? — спросила Ивона.
Музиль смущенно посмотрел на нее.
— Он немой.
— Конечно… черт! — вырвалось у Ивоны.
— Миха все слышит, но не говорит, — объяснил Музиль. — Иногда мы общаемся по электронной почте, но чаще он рисует ответы на листке бумаги. Довольно жутко, если хотите мое мнение.
— Можно взглянуть на его кабинет? — спросил Хогарт.
— Вы из полиции?
— Нет.
Музиль отступил на шаг.
— Что-то мне это не нравится. Согласитесь, выглядит все довольно странно. Сначала вы хотите посмотреть фильм, потом… Миха что-то натворил?
— Нет, не натворил, — успокоил его Хогарт.
— Ну же. Один-единственный взгляд в его кабинет.
— Нет, мужик, извини.
Хогарт достал из бумажника тысячу крон купюрами.
— Мы ничего не тронем.
Не пересчитывая, Музиль сунул деньги в карман брюк.
— Только один взгляд — и никаких вопросов!
Рабочее место, к которому он их привел, не поддавалось описанию. Ничего подобного Хогарт еще не видел. Оно находилось в нише, отгороженной ширмами. Клавиатура перед монитором тонула в горе папок, фотографий и кинокатушек, которые спиралью змеились по столу.
Пол был усыпан коробками из-под пиццы, стаканчиками из-под напитков и фольгированными термоупаковками с логотипом китайского ресторана. Над всем этим висел запах кислого соуса. Как здесь вообще можно работать, Хогарт не понимал. По сравнению с этим гостиная Ивоны могла бы принадлежать педантичному до мании аллергику на пыль.
Из груды скомканных бумаг торчала фотография в рамке: Миха рядом с Романом, своим старшим братом. Оба мужчины стояли на парковке киноплощадки, и снимку, похоже, было не больше двух-трех лет. Хогарт взял фотографию со стола и протянул Музилю.
— Не могли бы вы сделать мне копию?
— Если после этого я от вас избавлюсь! — угрюмо ответил Музиль и взял снимок. — Там у нас цветной копир. А пока ничего не трогайте.
Едва он скрылся из виду, Ивона зашла за письменный стол. Ногой она отодвинула несколько коробок. Под ними лежали свернутые кабели, штекеры, микрофоны и детали транзистора. На большей части оборудования были наклейки с логотипом киностудии «Баррандов».
Судя по всему, при виде этих устройств Ивоне пришла в голову та же мысль, что и Хогарту.
— С помощью этого можно кого-нибудь прослушивать? — тихо спросила она.
— Если человек умеет мастерить, из этих штуковин можно собрать почти что угодно.
Вдруг в нише появился Музиль; в руке он держал цветную копию.
— Ну что, готово? Все посмотрели?
— Миха когда-нибудь одалживал это оборудование? — спросил Хогарт.
— Эй, мужик, этот старый хлам никому уже не нужен. Время от времени он таскает что-нибудь домой… Вот, пожалуйста.
Музиль отдал ему копию и поставил рамку с фотографией обратно на место.
Хогарт взглянул на снимок братьев Зайиц, затем сунул лист во внутренний карман пальто. Он улыбнулся Музилю.
— Большое спасибо. Теперь мы от вас отстанем.
Ледяной ветер гнал по асфальту парковки листья и каштаны. Хогарт встал за афишной тумбой и поднял воротник пальто. Посмотрел на Ивону.
— Что скажете?
— Думаю, теперь у нас достаточно материала против Михи. — Ивона глубже сунула руки в карманы парки. На холоде у нее покраснел нос.
Хогарт кивнул.
— Невероятно, но, если мы правы, этот мерзавец действительно убил собственную мать.
— Хана Зайицова годами молчала, хотя знала, что ее муж вытворяет с Михой у себя в кабинете, — напомнила Ивона.
— И это оправдывает убийство?
Ивона посмотрела на него с печалью.
— Спросите об этом девочку, которую годами насиловал собственный отец.
Хогарт ошеломленно уставился на нее.
— Вы его защищаете? На его совести, скорее всего, пять женщин!
— Я не защищаю то, что он сделал. Но я вижу и другую сторону. Его детскую душу годами калечили. Если хотите знать мое мнение, его насильно сделали тем, кем он стал.
— Не понимаю вас. Сначала вы хладнокровно заключаете сделку, чтобы выдать убийцу Греко, а теперь жалеете маньяка? Как вы думаете, что Греко сделает с Михой? Пригласит его на кофе с пирожными?
Глаза Ивоны сверкнули.
— Когда я договаривалась с Греко, я даже не знала, что Миха существует! Вы думаете, я уже не пожалела об этом тысячу раз? Со вчерашнего дня ни о чем другом думать не могу.
Хогарт промолчал.
— Как бы мне ни было больно, договор есть договор, — сказала Ивона чуть тише. — Во всяком случае, я думаю, мы можем добиться ареста Михи. Как только криминалисты из уголовной полиции возьмутся за его фургон, они наверняка найдут следы похищенных и убитых женщин. Кроме того, отпечаток обуви Михи совпадет с тем, что остался на черном бархатном полотнище. Тогда у прокурора будет достаточно оснований для обвинения.
Она потянулась за мобильником.
— Вы тоже так считаете?
— На все сто.
Плечи Хогарта опустились. Теперь для него дело было закрыто — почти. Ведь было ясно: женщин убил Миха, а значит, именно он отвечал за смерть Александры Сендлинг.
С тяжелым сердцем Ивона включила телефон.
— Позвоню Греко. Если он не возьмет трубку — Дмитрию.
Сердце Хогарта на мгновение замерло.
— Стойте. Подождите!
— Чего ждать?
— Я думал, мы хотим добиться ареста Михи.
— Разумеется. Но вы всерьез полагаете, что я обману Греко? — Она глубоко вдохнула. — Я позвоню Греко и назову ему имя Михи. Потом сразу свяжусь с Новачеком. Остается надеяться, что уголовная полиция найдет его раньше Греко.
— А если нет? Мы оба прекрасно знаем, что это значит! — вспылил Хогарт. — Парень будет мертв в течение часа. И, помимо того что это будет хладнокровное убийство, мы потеряем самую горячую ниточку ко второму убийце. Я, конечно, сомневаюсь, что полицейские успеют установить его личность до следующего преступления, даже если как следует прижмут Миху, но шанс хотя бы есть. Не звоните Греко!
— Невозможно. Может, в Вене у вас принято иначе, но здесь лучше держаться заключенных договоренностей, поверьте.
Голос Ивоны дрожал. Она открыла телефонную книгу, но прежде чем успела набрать номер Греко, мобильник зазвонил.
На дисплее высветился номер.
— Веселы! — вырвалось у нее. — Может, он еще что-то вспомнил.
Она поднесла телефон к уху.
— Иероним?
В следующее мгновение она побледнела. Торопливо поманила Хогарта ближе и повернула телефон так, чтобы он тоже мог что-то расслышать.
Голос Веселы дрожал, в нем звучал страх.
— …и он говорит, чтобы я передал вам: я последняя фигура, белый слон…
Он попытался добавить еще что-то, но его оборвали. Телефон замолчал.
Ивона бессильно опустила руку.
— Веселы похитили. Он умрет, — безжизненно сказала она. — Но зачем убийца позволил ему позвонить? Хочет сыграть с нами в игру? Считает себя умнее нас? Но мы ведь знаем, что убийца — Миха!
Хогарт нахмурился.
— Веселы начал сообщение словами: «Он говорит, чтобы я передал вам…» — пробормотал он. — Но Миха не может говорить.
Ивона прикусила губу.
— Значит, Веселы похитил другой убийца. Я звоню Греко. Пусть Дмитрий со своими людьми схватит Миху и обработает его. Сейчас он — наша единственная зацепка.
— Стойте, стойте. — Хогарт положил руки ей на плечи, пытаясь успокоить. — Мы не можем отдать его Греко именно потому, что он наша единственная зацепка.
Он заговорил настойчиво, почти вкрадчиво:
— Мы чертовски близко. Давайте спокойно подумаем. Всего минуту.
Ивона молча смотрела на него.
— Итак, мы можем с достаточной уверенностью сказать, что Миха — первый из двух убийц, тот, кто убивает женщин. Он левша, и у нас есть отпечаток его обуви на черном полотнище. Во-вторых, можно исходить из того, что он знает второго убийцу, того, кто убивает мужчин: они должны были как-то договориться о таком способе действий. Теперь этому сообщнику осталось убить всего один раз, и Веселы станет его последней жертвой.
— Этот сукин сын все время за нами следил: в Граде, на кладбище и наверняка здесь тоже. А теперь у него Веселы! — В глазах Ивоны стояли слезы. — Черт побери, что мы скажем его жене и сыну? «Простите, ваш муж погиб из-за нас»?
Она стерла с щеки дорожку слезы.
— Мой брат выбьет из Михи правду!
— Это так не работает! Миха безумен. Ондрей никогда не заставит его заговорить, даже если переломает ему все пальцы или выбьет из него все мозги.
Ивона посмотрела на него.
— Вы понятия не имеете, на что способен Ондрей.
В ее взгляде читались не только панический страх за Веселы, но и злость на саму себя.
От сочувствия к измученной душе Михи вдруг не осталось и следа. Хогарт видел: ее разрывают эмоции. Тем важнее было самому сохранить холодную голову, пока одна крошечная ошибка не пустила все под откос.
Он глубоко вдохнул.
— Михе нечего терять. Его дело уже завершено, его шахматные ходы сделаны. За свои взятые фигуры он символически совершил пять убийств. В любом случае он победитель. Он ничего нам не скажет.
— Тогда этим займется уголовная полиция.
Пальцы Ивоны зависли над клавишами телефона. Она была в шаге от звонка Новачеку. На дисплее уже появился сохраненный номер.
— Не делайте сейчас ничего необдуманного! — настаивал Хогарт. — Мы не имеем права завалить это дело. Подумайте сами. Что сделает Новачек после вашего звонка? Уголовная полиция посадит Миху под стражу на двое суток. Нам это ничего не даст. Наоборот, только ухудшит положение.
Он говорил быстро, но старался держать голос ровным.
— Мы знаем, что убийца расправляется с жертвами вечером накануне первого числа. Значит, у нас остается еще весь завтрашний день. Если он узнает, что мы задержали Миху и уже так близко подобрались к нему самому, он немедленно убьет Веселы — прежде чем Миха сможет что-либо рассказать о плане. А потом заляжет на дно и исчезнет навсегда.
— Что же нам тогда делать? — крикнула Ивона. — Мы ведь не можем позволить ему свободно разгуливать!
— Можем. Это гонка со временем, но у нас только один шанс: мы звоним Новачеку, а он оставляет Миху на свободе. Полицейские должны только установить за ним наблюдение, напичкать его дом прослушкой, перехватывать его электронную почту с сервера. Только так мы, возможно, выйдем на второго преступника или найдем хоть какой-то намек на то, где он прячет жертву.
— Вы не представляете, как здесь все устроено, — возразила Ивона. — Сначала Новачек должен убедить начальника, что наблюдение необходимо, а это уже почти невозможно. Потом Морак должен предложить всю процедуру прокурору, а тот — получить в суде постановление судебной палаты. Обычно такого постановления мы не дождемся раньше чем через неделю.
— Но Иероним Веселы — не кто-нибудь. Он гордость нации. Если Новачек как следует возьмется за дело, постановление могут вынести за час, в обход обычного порядка.
— О черт… Если Греко об этом узнает, мне конец. А если Веселы умрет, я буду гореть в аду.
После короткого колебания она набрала номер Новачека.
Они встретились с сотрудником уголовной полиции во внешнем следственном офисе на окраине города. У Новачека было дел по горло, и времени на них он почти не находил. Между телефонными звонками и разговорами с подчиненными он коротко сообщил им последние результаты расследования.
Неопознанный женский труп действительно оказался Александрой Сендлинг. Мать Сендлинг хотела, чтобы тело перевезли в Вену. Предположительно на следующей неделе катафалк должен был доставить туда запаянный металлический гроб.
Заодно они услышали, что прежние запросы в шахматных клубах ничего не дали. Лишь когда Ивона перебила Новачека и сказала, что они знают личность первого убийцы, он оторвался от работы. Схватив Ивону за руку, он без особой церемонии вывел ее из офиса в соседнюю кухонную нишу. Хогарт последовал за ними.
Новачек захлопнул дверь.
— Мы же договорились, что ты не лезешь в это дело! — набросился он на Ивону. — А вы должны были сидеть у себя в гостиничном номере, а не совать нос в действующее расследование!
— Миха Зайиц — убийца! — Хогарт сел за стол. — Дайте нам все объяснить.
Новачек изучающе посмотрел на серьезное лицо Ивоны.
— Черт, ты ведь опять что-то от меня скрываешь. Что вы на этот раз натворили?
— Сядь, пожалуйста.
Когда они расселись вокруг стола, Ивона коротко рассказала полицейскому обо всем, что успело произойти: о встрече с Веселы, о визитах на виллу доктора Зайица и к его сыну на кирпичный завод, об изнасиловании Михи, о том, как и где они выяснили ходы шахматной партии, в каком районе появится последний мужской труп, и о связи между Михой и киностудией.
О своей сделке с Греко она умолчала.
— Из всего этого следует только один вывод: Миха — один из убийц. Но, как назло, час назад его сообщник похитил следующую жертву — Иеронима Веселы.
Ивона сложила руки на коленях и уставилась на столешницу.
Хогарт ожидал, что Новачек вот-вот начнет орать из-за того, что они только теперь все выложили, но ничего подобного не произошло.
Некоторое время Новачек молчал. Наконец спросил Ивону:
— Насколько ты уверена, что Миха Зайиц — первый убийца?
— Против него говорит все: отпечаток ноги, работа на студии, его реставрация фильма, музыка к фильму, то, что отец насиловал его каждый первый понедельник месяца, и…
— Это я все понял. Но насколько ты уверена?
— Это он. Сто процентов. За это я ручаюсь головой.
Новачек молчал.
— Что ты думаешь о плане установить за Михой наблюдение? — спросила она.
Новачек перевел взгляд на Хогарта.
— Идея ваша?
Хогарт кивнул.
— Это наш единственный шанс через него выйти на сообщника и на Веселы, — признал Новачек. — С кем мог бы работать Миха?
— Не похоже, чтобы у него было много друзей, — сказала Ивона.
— Зато у него есть брат, — добавил Хогарт.
— Вы же не всерьез думаете, что Роман Кошице — второй убийца? Какой у него мотив? — вспыхнула Ивона. — Эти двое даже не общаются.
— Так утверждает Роман, — возразил Хогарт. — Возможно, между братьями есть связь, о которой мы пока не знаем. Тогда они были бы идеальной парой убийц.
— Чушь! — прошипела Ивона.
— Хватит! — резко оборвал их Новачек.
Для него совещание, похоже, было окончено.
— Что ты собираешься делать? — спросила Ивона.
— Займемся Зайицами.
— Но прокурор… — начала она.
— К черту прокурора, — перебил Новачек. — Решим напрямую с судьей, которого знает Морак. Но объяснить все это Мораку будет непросто. Лучше всего вам сейчас исчезнуть и больше здесь не появляться. Тем временем я проверю ваши сведения. И еще одно…
Он бросил на Ивону недвусмысленный взгляд.
— С этого момента к делу не прикасаться. Поняли? Если мы не найдем Веселы живым в течение двадцати четырех часов, мы все трое окажемся по уши в дерьме.
— Хорошо, — сказала Ивона, но Хогарт в тот же миг понял, что она лжет.
Вероятно, Новачек тоже это заметил: он наклонился над столом и заговорил с Ивоной тихо, но настойчиво — на этот раз по-чешски. Хогарт разобрал только имя Матей.
Когда Новачек закончил, Ивона кивнула. Наконец они поднялись, и Новачек поцеловал ее в щеку.
— Хорошего дня.
Пока Хогарт шел за Ивоной к двери, Новачек подтянул к себе с кухонной стойки блокнот и телефон. Стоя, он включил громкую связь, пролаял в динамик несколько распоряжений и принялся делать пометки.
Он запросил две группы наружного наблюдения и полную оперативную группу уголовной полиции. Люди, которым предстояло следить за Михой, должны были постоянно поддерживать связь через скрытые микрофоны и ушные передатчики. Больше Хогарт не понял: он уже вышел в коридор.
К вечеру, когда полицейское наблюдение за Михой пришло в движение, Ивона и Хогарт сидели на корме «Праги» в складных походных креслах. На снастях висел фонарь, покачиваясь вверх-вниз. Это была самая морозная ночь с тех пор, как Хогарт приехал в Прагу.
Ивона натянула парку почти до ушей, замоталась шарфом и вдобавок укуталась в одеяло. Хогарт тоже достал из рундука одно из одеял Йиржи и обернул вокруг себя.
На походном столике между смятыми бумажками от сэндвичей стояла пустая бутылка «Бейлиса». Рядом был прислонен кассетный магнитофон на батарейках, найденный Хогартом в каюте Йиржи. Так он все-таки добрался до своих кассет — и только теперь понял, как ему не хватало музыки.
Пока Джонни Ходжес играл на саксофоне, Хогарт смотрел на темную воду и на то, как покачиваются соседние лодки.
— Почему сегодня днем Новачек упомянул вашего сына? — спросил он.
Ивона смотрела на огонек на другом берегу. Возможно, она не услышала вопроса — или просто не хотела отвечать. В конце концов она все же повернулась к нему.
— Он отец Матея.
Хогарт долго смотрел на нее. Теперь все становилось на свои места: и отношение Новачека к Ивоне, и его забота об этой женщине, и снисходительность ко всему, что она делала.
— Вы были счастливы? — спросил он.
— Очень.
— Почему брак распался?
Ивона вздохнула.
— А почему он должен был уцелеть? Я же рассказывала вам, как у нас все было. Он — сотрудник уголовной полиции. Я — детектив, которая через Ондрея и Греко поддерживала связь с преступным миром, а это и меня саму превращало в своего рода преступницу. Мы никогда не сходились во взглядах на воспитание Матея; да что там — мы даже в отношении к жизни не сходились. Такого не выдержит даже самый крепкий брак.
Она положила ноги на стол.
— В конце концов Матей вырос у Томаша, и, наверное, для мальчика так было лучше.
Они долго молчали.
— Сегодня вечером мое пребывание в Праге заканчивается, — сказал Хогарт, просто чтобы хоть что-то сказать.
— Вы уже звонили своему заказчику?
— Нет.
Хогарт уставился на дисплей мобильника. Три пропущенных вызова — все три от Кольшмида. Он знал, что больше отсрочки не получит, но ему нужен был всего один день, чтобы все закончилось. Он набрал номер Кольшмида.
— Хогарт! — В голосе руководителя выездной службы смешались цинизм и удивление. — Какие новости?
— Теперь мы знаем, кто убил Александру Сендлинг, — начал Хогарт без особого воодушевления.
По поводу картин маслом у него ведь не было ни одной по-настоящему важной новости.
— Как интересно. Но ее убийство никак не связано с мошенничеством с картинами, верно?
— Верно.
— Прекрасно.
Кольшмид сделал паузу.
— Все, чем вы занимаетесь в Праге, вся ваша охота за убийцами, больше не имеет никакого отношения к страховому случаю. Он уже закрыт. Мы, как и другие компании, были вынуждены выплатить компенсацию. Семь миллионов евро за каждую картину! Общую стоимость серии Кёлера можете подсчитать сами. Сейчас Хельмута Раста и меня интересуют только три вещи: удалось ли вам найти оригиналы картин, личные документы Александры Сендлинг или остатки ее тела?
— Нет.
— Значит, вы впустую потратили свои три дня. Ваш срок истек, поручение завершено. Надеюсь, пребывание было приятным. Возвращайтесь.
Хогарт постарался сохранить спокойствие.
— Послезавтра все закончится, я…
— Это еще что значит? Вы, надеюсь, не собираетесь продлевать задание до воскресенья?
— На один день, — поправил Хогарт.
— Об этом не может быть и речи. Дело закрыто, вы понимаете? Закрыто! Если хотите остаться в Праге, это ваше личное дело. Ваш счет командировочных расходов замораживается сегодня в полночь. Чеки заблокированы. С завтрашнего дня арендованная машина оплачивается за ваш счет, как и обратный перелет.
Кольшмид сделал паузу.
— Каково ваше решение?
Разум подсказывал Хогарту: поручение заканчивается тогда, когда так решает руководство страховой компании. Он знал, чем все оборачивается, когда вмешиваешься в чужие дела и ведешь расследование по собственной инициативе.
К тому же ни Новачек, ни Кольшмид не хотели, чтобы он продолжал заниматься этим делом. Это был шанс элегантно покинуть Прагу и не потерять лицо. Всем остальным займется чешская уголовная полиция.
Но перед глазами у него стояла Эугения Веселы — полная женщина в черном пальто и дамской шляпке, которая на еврейском кладбище склонилась перед мавзолеем рабби Лёва, чтобы спрятать свои желания под камнем.
То, что Иероним оказался в руках убийцы, было на совести Хогарта. Если Веселы убьют из-за него, на него ляжет ответственность за вторую смерть.
— Я не могу уехать, — сказал он.
— Ваше решение. Пришлите мне факс, электронное письмо или эсэмэс, чтобы у меня было письменное подтверждение, и укажите сумму наличных, которой вы сейчас еще располагаете. За все, что вы будете делать после этого, мы ответственности не несем. Мы дистанцируемся от всего, чем вы с этой минуты займетесь, — просто чтобы вы ясно это понимали. До свидания.
Кольшмид повесил трубку.
Похожую фразу Хогарт уже слышал два года назад, и тогда все вышло из-под контроля. Но на этот раз все должно было закончиться иначе. Правда, он пока не имел ни малейшего представления, с чего начать.
ГЛАВА 14
На следующее утро Хогарт проснулся с чудовищной головной болью: она словно штопорами ввинчивалась ему в череп. До пяти утра он, несмотря на ватные шарики в ушах, слушал, как рыбы скребутся о наружную обшивку. Когда твари наконец угомонились, его то и дело выдергивала из сна качка.
В семь он, дрожа от озноба, с трудом выбрался из постели. Сырая погода доводила его до отчаяния. Мало того что боль в спине почти сводила с ума, теперь еще и раненое плечо снова начало пульсировать. Он знал:
Он сидел на койке и запивал стаканом воды две обезболивающие таблетки, когда зазвонил мобильный.
— Привет, здоровяк! Как жизнь? — Это был брат. Голос у него звучал откуда-то издалека и был странно чужим.
Хогарт помассировал висок.
— Доброе утро, Курт.
— Черт, что это у тебя за голос?
— Голос человека, который паршиво спал.
— Только не говори, что ночевал у женщины.
— В общем-то да, у Ивоны, но… —
— Я думал, ты еще несколько дней назад собирался домой.
— Кое-что помешало.
— Ну дела… И кто, черт побери, такая Ивона?
Любопытство Курта утихало только тогда, когда он узнавал все до последней мелочи. Но Хогарту сейчас меньше всего хотелось обсуждать Ивону.
— Расскажу, когда вернусь.
— Почему ты шепчешь? У тебя все в порядке?
— Голова болит.
— Бег, мой мальчик, бег! А потом — к хорошему хиропрактику. Я, между прочим, одного знаю.
— Да, знаю. Я его тоже знаю. Увидимся, когда я вернусь, — повторил Хогарт и отключился.
Он оделся и отправился в лавку за свежей выпечкой. Прохладный утренний воздух немного прояснил голову.
Через полчаса из своей каюты вышла Ивона. Пока в кофеварке булькал кофе, она безуспешно пыталась дозвониться Новачеку на мобильный. В конце концов позвонила в участок, где ее соединили со Сватеком: его она тоже знала с детства, и он работал в группе Новачека.
От него Ивона узнала, что уголовная полиция еще вчера днем начала небольшое наблюдение. Квартиры доктора Ярослава Зайица и Романа Кошице поставили на прослушку. Посольский лимузин, правда, оставался табу — к нему не решался притронуться даже Ян Морак, — зато под личные машины Михи, Романа и доктора Зайица полицейские прикрепили маячки.
В готовности стоял вертолет спецназа с прибором ночного видения и тепловизором. Еще до темноты прибыло запрошенное подкрепление из Пльзеня и Градца, и в ход пошла полная программа: больше дюжины сыщиков, почти пятьдесят полицейских и более чем вдвое больше курсантов из окрестных полицейских школ были подняты на ноги.
Среди прочего они перетряхнули всю жизнь Михи: проверили все адреса, с которыми он когда-либо был связан, и обыскали все квартиры, студии и склады, которые хоть каким-то боком можно было связать с мальчишкой. Одни только многочисленные, набитые реквизитом хранилища студии «Баррандов» давали бессчетные возможности спрятать человека.
Кроме того, Ивона узнала, что полицейские никак не могут выпроводить Эугению Веселы из участка: та с раннего утра бушевала там и грозила всем подряд прессой или заявлением на Ивону — за то, что та втянула ее мужа в это дело.
— Добром вся эта хрень не кончится, — сказала Ивона, пересказав Хогарту все услышанное.
Она беспокойно ходила по камбузу взад-вперед.
— Я не могу сидеть здесь сложа руки, пока Веселы в любую минуту могут убить. Вся эта возня со слежкой ничего не даст.
Она без всякого желания отставила чашку с кофе.
— Я всю ночь не спал, — сказал Хогарт, массируя шею. — И, кажется, придумал, как выяснить, кто похитил Веселы.
— Быстрее Новачека?
— Попробовать стоит.
— Выкладывайте! — Ивона вмиг оживилась.
— У вас есть кто-нибудь у сотового оператора, через которого Веселы вчера вам звонил?
Ивона задумалась.
— Вы хотите отследить данные последнего звонка Веселы?
— Именно.
Как выяснил Хогарт, во время своих расследований Ивона уже не раз через знакомого в телефонной компании неофициально отслеживала звонки. Ее клиентам это каждый раз влетало в копеечку.
На этот раз платить из собственного кармана предстояло Хогарту: две тысячи крон, если результат нужен в течение недели, и пять тысяч — если немедленно. Но до человека Ивоны они сначала не дозвонились. Лишь после нескольких сигарет и нескольких чашек крепкого кофе он наконец оказался на проводе. Ивона назвала ему номер мобильного Веселы и время вчерашнего звонка.
Через час они знали: накануне в 14:35 телефон Веселы зарегистрировался на вышке сотовой связи, расположенной в северной части Вацлавской площади, у пересечения с Ритиржской, неподалеку от церкви Святого Галла. Ближайшие вышки стояли в радиусе от пятисот метров до километра. По пересечению зон покрытия вырисовывался определенный участок города.
Хогарт обвел его на плане.
— Здесь Веселы и похитили — на Вацлавской площади или где-то рядом.
— Не слишком впечатляет за пять тысяч крон, — сказала Ивона. — И что дальше?
— Нам еще раз понадобится ваш приятель. Теперь — для пеленгации мобильного. Надо выяснить, где телефон находится в эту минуту.
— Убийца не дурак. После звонка он наверняка выбросил телефон, а не потащил его с собой.
— Наверняка. Но я хочу знать, где именно он его выбросил.
— Тогда молитесь, чтобы телефон все еще был включен.
Ивона снова набрала номер знакомого. После разговора она просияла:
— Поздравляю, вы только что обеднели еще на пять тысяч крон.
— И?
— Как мы и думали: телефон Веселы все еще висит на той же вышке. Не понимаю, почему убийца его не выключил.
Хогарт задумался.
— А зачем? Он, скорее всего, валяется в мусорной урне или за кустами.
— И что нам это даст? — Ивона по-прежнему сомневалась.
Хогарт взял ключи от машины и пальто.
— Скажу, когда мы его найдем.
Они пошли от кофейни, где вчера сидели после визита на киностудию, вниз, к церкви Святого Галла. Путь лежал через пешеходную зону Вацлавской площади.
Место, в сущности, было обозримым: только одна улица, по которой почти не ездили машины, пересекала середину длинной площади. Из-за мерзкого моросящего дождя в пешеходной зоне почти никого не было. Большинство сувенирных лавок и закусочных опустили роллеты. По площади бегало лишь несколько собак.
Время от времени мимо с грохотом проезжал старомодный трамвай — одного скрежета рельсов хватало, чтобы не пропустить его приближение. Возможно, дело было еще и в сырости: от контактного провода сыпались яркие искры.
Пока Хогарт изучал обведенные на карте улочки, Ивона безостановочно набирала номер Веселы. Как только включалась голосовая почта, она сбрасывала вызов и снова нажимала повтор.
— Бесполезно, — сказала она через некоторое время.
— Продолжайте. Где-то же валяется этот чертов телефон.
Холод забирался Хогарту под одежду. И все же они зигзагами спускались по площади, делая несколько шагов в каждый переулок.
За большинством подъездов скрывались внутренние дворики, откуда узкие лестницы вели к театральным сценам или выставочным залам. Обрывки сорванных афиш рекламировали музей масок и кукол. В витринах на веревках висели уродливые, распухшие голые тела из дерева и пластика.
В другом переулке обнаружился музей Кафки — еще один. Вход был бесплатный, зато фотографировать запрещалось. Чуть ниже, на углу дома, куда Хогарт при обычных обстоятельствах никогда бы не забрел, табличка зазывала на выставку средневековых орудий пыток.
Судя по всему, дела у галереи шли неважно: в кассовой будке никого не было, а на стекле висела бумажная полоска с надписью «Закрыто». К счастью, шум машин с площади доходил до тесных улочек приглушенным. Хогарт надеялся, что звонок мобильного он все-таки услышит.
Ивона неутомимо набирала номер Веселы. По ее лицу было ясно: всю эту затею она считает пустой тратой времени.
В конце пешеходной зоны, уже у самой границы участка, который Хогарт обозначил на карте, они вышли к зоне разгрузки для грузовиков. На углу стоял лохматый терьер: он бегал вокруг канализационной решетки и лаял в шахту. Когда пес на мгновение умолк, Хогарт услышал тихую электронную мелодию.
Ивона застыла.
— Чешский гимн… С ума сойти!
В следующую секунду псина снова залаяла.
Хогарт бросился к углу. Пока Ивона пыталась оттащить собаку за потрепанный кожаный ошейник, он опустился на колени перед канализационной решеткой.
— Он там, внизу.
В темноте он увидел мигающий дисплей мобильного. Наклонился ниже и почти коснулся носом решетки. Сорок семь пропущенных вызовов.
Когда мелодия смолкла, дисплей погас. В тот же миг терьер снова кинулся к решетке и, виляя хвостом, уставился вниз.
Ивона присела рядом с Хогартом и тоже посмотрела сквозь прутья.
— Наверное, Веселы после звонка сообразил бросить телефон в решетку, чтобы убийца не смог до него добраться и выключить.
— Похоже на то.
— Вы ведь не собираетесь снимать с него отпечатки? — спросила она.
— Можно забыть. Даже если кто-то, кроме Веселы, брал телефон в руки, уголовка до сегодняшнего вечера ничего не успеет получить.
Хогарт погладил терьера по морде, потом поднялся. Сквозь мелкий дождь он посмотрел на кафе в другом конце площади.
— Мы знаем, откуда пришел Веселы, и знаем, что похитили его не дальше этого места. Возможно, убийца припарковал машину здесь, в зоне разгрузки.
Хогарт огляделся. Поблизости были киоск с хот-догами, книжный магазин, фотолаборатория, несколько деревьев и скамеек — негусто, если искать возможных свидетелей.
— Можно расспросить продавцов в магазинах, не заметили ли они вчера чего-нибудь подозрительного, — предложил он и тут же понял, что на этом его идеи иссякли.
— Можно. Но у меня есть предложение получше. — Ивона указала на фасад напротив. — Там банкомат.
— Я на мели, — пояснил Хогарт.
— Знаю. Но эта камера снимает двадцать четыре часа в сутки.
Хогарт уставился на объектив над банкоматом.
— Вы гений!
Час спустя они сидели в тесном кабинете без окон, в подвале центрального здания «Комерчни банк». Вокруг гудели мониторы, серверы и громоздкие вычислительные установки, и Хогарт почти физически ощущал разлитое в воздухе электричество.
Ивона даже не стала пробовать официальный путь — через управляющего отделением или директора банка. Вместе с Хогартом она сразу прошла в компьютерный отдел, где работали пятеро молодых парней и один пожилой господин.
Хогарт понимал едва ли половину того, что Ивона говорила им на своем стремительном чешском диалекте, но, судя по всему, подобное она проделывала не впервые.
После короткого обмена любезностями тон разговора вдруг стал серьезным. Хогарт уже решил, что ее милый номер в духе «ребята, мне тут срочно нужна маленькая услуга» провалится — во всяком случае, в Вене такое точно не прошло бы, — но тут прозвучало имя Владимира Греко, и один из парней записал телефонный номер.
Похоже, главным контактом Ивоны становился черноволосый юноша в футболке Nightwish. Она дала ему адрес и еще один номер телефона. Тем самым, как понял Хогарт, она выводила его на человека, к которому обычный айтишник обычно доступа не имел.
Рука руку моет — как красиво говорили в Праге.
Довольный парень откатился на кресле к компьютеру и забарабанил по клавиатуре. Ивона поманила Хогарта к себе.
Они втроем устроились перед монитором. От парня тянуло потом, гелем для волос и затхлой одеждой; снизу, из-под стола, примешивался запах пустых бутылок из-под «Eristoff».
Ивона назвала молодому человеку, не говорившему по-немецки, улицу и время. Пока тот рыскал по компьютерным каталогам в поисках нужного файла, она наклонилась к Хогарту.
— Через сорок восемь часов все цифровые записи автоматически уходят в архив, к которому у Мирослава уже нет доступа, — сказала она. — Так что у нас неплохие шансы: запись он, скорее всего, найдет.
— Чем вы ему пригрозили? Тем, что Греко переломает ему ноги, если он не станет сотрудничать?
Ивона поморщилась.
— Его сестра ищет работу. Греко может устроить ее официанткой в одно из своих заведений. Думаю, с этим проблем не будет. Маленькая услуга за то, что мы передадим Греко не только имя Михи, но и имя его сообщника.
— Недурно, — буркнул Хогарт.
Надо было всего лишь знать нужных людей и уметь связывать их интересы. Правда, так они уже во второй раз продавали душу. С другой стороны, это был единственный способ добыть сведения, которые, возможно, спасут Веселы жизнь.
Пока сотрудники отдела один за другим уходили на обед, Мирослав продолжал искать файл. Наконец в маленьком окне на мониторе появилось нечеткое черно-белое изображение улицы.
На заднем плане они увидели угол дома с канализационной решеткой, где искали мобильный. За ним находилась зона разгрузки для грузовиков. По просьбе Ивоны Мирослав приблизил задний план и навел резкость. Затем запустил вчерашнюю запись видеонаблюдения с 14:15.
В нижней части экрана бежали цифры тайм-кода, а сама запись шла на ускоренной перемотке.
— Стоп! — крикнула Ивона, когда в кадре появился Веселы, двигавшийся быстрыми, угловатыми шагами.
Мирослав замедлил запись. Теперь было отчетливо видно, как Веселы идет по противоположной стороне улицы вдоль фасадов.
— Мирослав может приблизить еще? — спросил Хогарт.
— Я уже спрашивала. Картинка поплывет, — ответила Ивона.
Внезапно в кадр вошел пожилой мужчина в шляпе: он снимал деньги в банкомате и примерно на минуту заслонил им обзор.
— Да уйди же ты наконец! — Ивона подалась к краю стула.
Когда мужчина исчез, Веселы все еще стоял на противоположной стороне улицы, но теперь его загнали в арку ворот. Он держал мобильный у уха. Голова его двигалась.
На заднем плане проступала вторая фигура — человек в потрепанном пальто. Когда он на мгновение вышел на свет, они увидели бейсболку, низко надвинутую на лицо.
— Я откуда-то знаю этого типа, — прошептал Хогарт.
— Откуда?
— Понятия не имею.
Перед банкоматом прошли несколько человек и снова закрыли им обзор. На следующем фрагменте Веселы и незнакомец уже исчезли. Впрочем, ни одна из припаркованных машин не тронулась с места, так что они не получили даже намека на номерной знак.
— Черт! — выругалась Ивона. — Мы же были совсем рядом!
Она попросила Мирослава отмотать запись назад и остановить на том месте, где незнакомец выходит из арки на свет. Мирослав увеличил изображение и поднял разрешение; картинка стала чуть резче. Затем он распечатал стоп-кадр.
— Больше этой распечатки мы не получим, — сказала Ивона обреченно. — Мужчина в кепке Boston Red Sox.
— Это все равно больше, чем я рассчитывал получить сегодня утром, — признал Хогарт.
Когда они вышли на улицу перед офисным зданием «Комерчни банк», у Хогарта заурчало в животе, но думать о еде сейчас было некогда. Время утекало, а у них по-прежнему оставалась только размытая фотография второго убийцы.
Хогарт развернул распечатку Мирослава. На бумагу падали дождевые капли.
Ивона внимательно изучала снимок.
— Я никогда не видела этого мужчину. Хотя он чем-то напоминает мне Миху.
— Это не он. Но что-то в этом парне мне знакомо.
Хогарт чувствовал, как головная боль усиливается с каждой секундой. Он прищурился.
— Там, где я видел его раньше, он не был одет так неряшливо, — пробормотал Хогарт. — Повод был более изысканный, более респектабельный… Костюм, очки в роговой оправе, галстук… Нет, не респектабельный, но там было что-то… да. Галстук с узором пейсли и куча помады в волосах!
В голове у него потянулась цепочка ассоциаций.
— Доктор Ярослав Зайиц почти всегда носит галстук с узором пейсли.
— Вот оно! — Хогарт широко раскрыл глаза. — Это было на том информационном вечере!
— На каком информационном вечере?
— Минутку. Снимок у меня с собой.
Хогарт вытащил из заднего кармана распечатку с цветного плоттера и развернул лист.
— Это фото с информационного вечера уголовной полиции, которое вы мне дали.
Он протянул Ивоне лист. В первом ряду зала была видна она сама — в темно-синем свитере, с солнцезащитными очками, зацепленными за вырез. На складном стуле рядом с ней сидел доктор Зайиц в безупречном костюме и галстуке с узором пейсли, а сразу за ним — тип в бейсболке. Boston Red Sox.
— Это тот же самый человек! — Хогарт держал оба снимка рядом.
— Невероятно, — прошептала Ивона. — Он сидел за мной еще несколько месяцев назад. Тогда я даже не работала над этим делом.
— Он сидел не за вами. Он сидел за доктором Зайицем — мужем первой жертвы.
Ивона приоткрыла рот.
— Турист по чужим душам, который упивается страданием других, — пробормотала она. — Больной ублюдок даже рискнул попасться, лишь бы снова пережить это ощущение.
— Теперь у нас две фотографии этого типа. Понимаете, что это значит?
Хогарт не дал ей ответить.
— Мы можем выяснить его имя и адрес. Сотрудники уголовной полиции Морака проверяли всех, кто присутствовал на информационных вечерах: судимости, алиби.
— Но ничего не нашли, — напомнила Ивона.
— Но это он. Точно он! Как уголовная полиция могла проглядеть его при проверке?
— Либо он настолько хитер, либо полицейские сработали спустя рукава…
Она покачала головой.
— Скольких людей можно было спасти.
— Нам нужны его имя и адрес, — настаивал Хогарт. — Эти данные есть у Новачека.
Ивона нерешительно закусила нижнюю губу.
— Что такое?
— Вы уже забыли, чем он грозил, если мы не оставим это дело в покое? К тому же я не могу до него дозвониться: у него сейчас дел по горло.
— Но мы нашли второго убийцу!
— Возможно, — поправила Ивона. — Эта компьютерная распечатка ничего не доказывает. Только то, что один человек случайно оказался в двух разных местах.
— Это не случайность!
— Прокурор может решить иначе, — возразила Ивона.
Хогарт опешил.
— Вы что, не собираетесь ничего предпринимать? У нас уходит время.
— Я знаю. Дайте мне минуту подумать.
Ивона заходила взад-вперед, а Хогарт смотрел на нее в полном недоумении.
Наконец Ивона повернулась к нему.
— Сватек работает в команде Новачека. Тогда именно он отвечал за проверку участников. Мы встретимся с ним так, чтобы Новачек об этом не узнал.
ГЛАВА 15
В половине второго Хогарт и Ивона шли по Карлову мосту, где им предстояло встретиться со Сватеком. Из буклета, лежавшего в отеле «Ventana», Хогарт знал: в прежние времена паводки постоянно сносили мосты через Влтаву — сперва простые деревянные настилы, позднее прочные каменные переходы.
Больше шестисот лет назад здесь наконец возвели этот массивный мост из тесаных блоков песчаника — и строители не стали экономить: они даже велели астрологам вычислить наиболее благоприятную дату завершения работ. Хогарт недоумевал, почему сотрудник уголовной полиции назначил встречу именно здесь, в месте, которое некоторые называли центром Праги: мост соединял восточную и западную части города.
Вероятно, потому, что в полдень здесь обычно толклось больше всего народу. Обычно. Но из-за мерзкой погоды туристов на мосту было немного; редкие люди фотографировали статуи на массивных мраморных постаментах вдоль парапета.
Сквозь туман до них донеслись звуки шарманки. Хогарту показалось, что он узнает вальс. Из мглы проступили очертания уличного музыканта. На нем были шапка, шарф и шерстяные перчатки с обрезанными пальцами; он крутил ручку шарманки, висевшей у него на животе на широком ремне.
На какое-то мгновение туристы исчезли из виду. Хогарту вдруг почудилось, будто они с Ивоной стоят посреди Карлова моста совершенно одни: туман по обоим берегам был так густ, что поглощал все, кроме городских шпилей, кое-где торчавших из дымки. Над мостом отдельные солнечные лучи прорвались сквозь туманную пелену и легли золотисто-желтым блеском на каменную кладку.
Тем временем навстречу им двинулась очередная группа людей. Из толпы вышел приземистый полный мужчина. Это, должно быть, и был Сватек: Ивона кивнула ему. Он был примерно ее возраста и выглядел как типичный агент под прикрытием — трехдневная щетина, заношенная водолазка, пятнистая кожаная куртка и джинсы.
Он пожал Ивоне руку и оперся рядом с ней о парапет. Под мостом, тарахтя, прошел прогулочный теплоход. Снизу глухо доносились голоса недовольных туристов, которым из-за погоды почти ничего не было видно.
— Спасибо, что нашли время, — сказал Хогарт по-чешски.
— У меня всего десять минут, так что давайте к делу, — ответил Сватек на диалекте, который Хогарт понимал с трудом.
Полицейский расстегнул молнию куртки и вынул конверт. С конвертом в руке он повернулся к Ивоне.
— Зачем тебе сведения о типе, который сидел в зале за Зайицем? — спросил он, не выпуская конверт.
— У нас есть зацепка.
Сватек криво усмехнулся.
— Господи боже, у Ивоны зацепка!
— Перестань, — проворчала она. — Почти наверняка это второй убийца, которого мы ищем.
— Мы? Ивона, ты никого не ищешь. Тебя отстранили от дела.
— Он и есть второй убийца, — упрямо сказала она.
— Разумеется.
Сватек поскреб щетину на подбородке.
— Ты нас за полных идиотов держишь? — Голос его стал тише. — После информационных вечеров мы проверили квартиры всех участников. Берлога у этого типа, конечно, была та еще помойка, но ничего подозрительного. Он чист: ни судимостей, ни заявлений, даже штрафа за превышение скорости.
Он помолчал и продолжил:
— Кроме того, вчера — благодаря твоей блестящей подсказке — мы проверили всех посетителей этих встреч на членство в шахматных клубах и участие в турнирах. Целый день работы коту под хвост. А этот парень даже не знает, как пишется слово «шахматы», не говоря уже о том, как выглядит шахматная доска.
— Но это он.
— Да уж, если ты что в голову вбила… — вздохнул Сватек.
Он протянул Ивоне конверт.
— Не от меня получила. Если Новачек узнает, он мне голову оторвет. А еще у меня будут неприятности со служебным надзором, внутренней проверкой и прокурором.
— Не волнуйся. Все будет в порядке.
— И на этом мои долги перед тобой погашены.
— Да-да.
Ивона разорвала конверт.
— Антонин Ломег, — пробормотала она.
— Делай с ним что хочешь, но чтобы было ясно…
Сватек пристально посмотрел на нее.
— Не лезь в расследование и не доставай этого человека. Сейчас ситуация и без того более чем напряженная.
— Ты знаешь, что я не могу остаться в стороне. Если Иероним Веселы сегодня вечером умрет, я больше никогда не смогу смотреть в глаза его жене. Она уже сейчас винит во всем меня.
— И, кстати, не так уж она и не права. Так что, черт тебя побери, держись подальше. Подумай о сыне. Ты вынуждаешь Новачека и меня взять тебя под стражу, — пригрозил Сватек. — Думаешь, Матею понравится навещать мать в камере?
Ивона осталась спокойна.
— Как идет наблюдение за Михой? — спросила она. — Продвинулись хоть на шаг?
Сватек промолчал.
— Значит, у вас на него ничего нет.
— Тип ничем себя не выдает.
— Время уходит.
— Я знаю.
Ивона кивнула Хогарту.
— Мы продолжаем работать.
— Как хочешь.
Сватек застегнул молнию на куртке.
— Но я ничего об этом не знаю, и этот адрес ты получила не от меня. Мне пора, у нас дел невпроворот.
Он развернулся и ушел.
Хогарт остался с Ивоной у балюстрады; они изучали документы. Антонину Ломегу, как и Михе, было тридцать три года. Он жил в старом доме в Жижкове, бывшем бедняцком районе Праги.
Они знали его адрес, номер его одиннадцатилетнего «Пежо» и номер домашнего телефона, но аппарат молчал — то ли был выдернут из розетки, то ли отключен. Согласно полицейскому досье, Ломег работал на рыбном рынке. Если повезет, они застанут его там.
Пока Хогарт вел машину к рынку, Ивона сидела на пассажирском сиденье и говорила по мобильному. Поскольку наблюдение Новачека до сих пор ничего не дало, а теперь они даже от Сватека ничего не узнают, она позвонила брату. Возможно, Ондрей тоже сможет приставить своих людей к Михе. Сейчас было важно не выпускать парня из виду.
Хогарт припарковал машину к югу от Карловой площади, перед неприметным трехэтажным зданием с бежевым фасадом. Он еще помнил так называемый Фаустов дом, где побывал много лет назад. Теперь там размещалась лаборатория анализа крови, но в шестнадцатом веке здесь, по преданию, алхимики пытались получить золото.
Это прошлое, вероятно, и принесло дому славу бывшего жилища доктора Фауста, продавшего душу дьяволу. Они сами охотились за человеком, который тоже переступил черту, перед которой отступало большинство людей, и с каждым новым убийством все глубже измерял бездну собственной души.
Они вышли из машины.
— Вон там, наверху, на углу дома, кстати, додзё Ондрея, а под ним его книжная лавка, — сказала Ивона.
Хогарт коротко взглянул в ту сторону. Магазин состоял всего лишь из двери с опущенной рольставней и витрины, за которой теснилось несколько книжных стоек. Над входной дверью значилось: «Хидзагасира».
— Хидзагасира — это удар коленом в каратэ, — пояснила Ивона. — Идемте.
На противоположной стороне улицы раскинулось широкое пространство Карловой площади. Обрамленное деревьями, оно казалось парком, но первое впечатление обманывало. За живыми изгородями, там, где когда-то был скотный рынок, теперь располагался рыбный, овощной и зерновой рынок.
Снова начался дождь, но множество людей с сумками теснилось под навесами лавок. Над площадью разносились крики продавцов, пытавшихся сбыть последние товары. Клаустрофобией в такой толчее лучше было не страдать.
Хогарт и Ивона протискивались между палатками с пластиковыми тентами. Над прилавками висел едкий рыбный запах, от которого у Хогарта переворачивался желудок. Он ничего не имел против лосося или форели — пока ему не приходилось их есть, — но здесь на него пялились уложенные на лед омары, угри и кальмары.
Ивона расспросила нескольких продавцов о рыбном прилавке Пелепкова; через четверть часа они нашли его в дальнем конце рынка. Пелепков, мужчина лет пятидесяти в водолазке, доставал Хогарту только до плеча, зато весил наверняка килограммов сто десять. Широкие подтяжки удерживали пояс брюк почти у самой груди.
Его мясистые руки как раз заворачивали лосося в упаковочную бумагу. Когда покупательница с корзиной ушла, Ивона подошла к прилавку.
— Вы говорите по-немецки? — спросила она.
Пелепков пожал плечами.
— Не очень.
— Антонин Ломег здесь?
— Из полиции? — Пелепков кивком указал на нее и Хогарта.
— Нет, мы не из полиции. Ломег здесь?
— Опять чего натворил, а?
— Нет, ничего он не натворил, — вмешался Хогарт.
Он положил на засаленный прилавок купюру в тысячу крон.
— Мы просто хотели бы перекинуться с Антонином парой слов.
Пелепков вытер руки о фартук и сгреб банкноту.
— Маленький засранец работает тут только утром. Сегодня не пришел. Рынок еще две недели открыт, потом закрывается.
Он вытянул нос кверху.
— Чуете? Ночью снег будет. Люди покупают как сумасшедшие. Я один, Ломега нет!
Пока Пелепков отвернулся, чтобы обслужить новых покупателей, Ивона перешла на чешский и еще долго с ним разговаривала. Беседа заняла добрых десять минут.
Пелепков говорил, принимал заказы, заворачивал рыбу, выдавал сдачу, а в промежутках снова и снова громко расхваливал товар. Когда Ивона попрощалась, он попросил ее подождать еще минуту. Затем положил на два куска хлеба жареного лосося, сунул каждый в бумажный пакет и вручил Хогарту.
Хогарт уставился на рыбу, от которой на холоде шел пар. Лосось пах, в общем-то, не так уж плохо, но жир уже проступал сквозь бумагу. Он поблагодарил.
Пелепков ухмыльнулся.
— Не проблема. Австрия красиво, Вена супер!
Он поднял оба больших пальца, прежде чем снова повернуться к новым покупателям.
— Невероятно, — вырвалось у Хогарта.
Ивона улыбнулась.
— Он ваш поклонник. У вас нет выбора: придется попробовать бутерброд с лососем.
Губы Хогарта беззвучно, но предельно ясно сложились в слова:
Она забрала у него один пакет.
— Идемте.
Пока они пробирались к машине, между ними протиснулся мальчишка с всклокоченными волосами, едва старше девяти. Хогарт почувствовал, как кто-то слегка дернул его за пальто. Молниеносным движением он успел схватить мальчишку за предплечье.
Карманник уже пошарил в кармане пальто, но ничего не нашел. В следующую секунду Хогарта пронзила резкая боль: паршивец ударил его по голени и принялся громко ругаться.
Вместо того чтобы отпустить мальчишку, Хогарт протянул ему пакет с рыбным бутербродом.
— На, бери и проваливай, — сказал он по-чешски.
Мальчишка умолк. Хогарт и глазом моргнуть не успел, как сорванец исчез вместе с пакетом.
— На рынке полно карманников. Надо было вас предупредить, — сказала Ивона.
— Лучше расскажите, о чем с вами говорил Пелепков.
— Ломег работает на рынке нелегально, три раза в неделю по утрам, чтобы платить за квартиру, — сказала она, жуя свой бутерброд с лососем. — Но Пелепков говорит, тот уже несколько дней как сквозь землю провалился. Вообще-то сегодня он должен был быть здесь: в последние недели перед закрытием у торговцев самый разгар. Но он не пришел. Пелепков несколько раз пытался дозвониться до Ломега, но ни разу его не застал.
— Он залег на дно, — сказал Хогарт. — Я бы сделал то же самое.
— Похоже.
— Что он еще рассказал?
— Отец Ломега бросил его мать, когда она еще была беременна. Она сильно пила, и ее лишили родительских прав. Ломег вырос в детском доме. Друзей у него нет. Больше Пелепков о нем ничего не знает.
У последней рыбной палатки Хогарт остановился. Задумчиво посмотрел на Фаустов дом.
— Разве не интересно, что киностудия, где работает Миха, и рыбный рынок, где подрабатывает Антонин, находятся совсем рядом? Миха и Ломег ровесники, оба семьдесят третьего года. Возможно, они давно знакомы — из детского дома, из парка, из школы.
— Тогда Миха — его единственный друг, — заключила Ивона.
— К тому же немой.
— Во всяком случае, этот парень дает нам не слишком много зацепок.
Ивона посмотрела на часы. Было три. Она бросила на Хогарта взгляд, в котором читалась просьба о помощи.
— Нам нужно попасть в квартиру Ломега. Как проехать в Жижков? — спросил он.
— Вы же не думаете всерьез, что он дома?
— Я даже надеюсь, что его нет дома, — возразил Хогарт.
— Одну минуту. Морак ни за что не получит у прокурора ордер на обыск.
— А кто говорит об ордере?
— Вы хотите обыскать квартиру… — Ивона закатила глаза. — …просто так?
— У нас есть другой выбор?
— Но уголовная полиция уже обыскивала квартиру Ломега и ничего не нашла.
— Значит, они искали недостаточно тщательно.
Ивона долго смотрела на него.
— За такое мы сядем.
— Только если нас поймают.
Хогарт сделал паузу.
— Позвоните брату. Скажите Ондрею, что через час мы встречаемся перед квартирой Ломега.
ГЛАВА 16
Хогарт вел машину через Жижков — бывший квартал рабочих и ремесленников. На вид здесь будто недавно разорвалась бомба. Фасады стояли в лесах, уличный асфальт был вскрыт, повсюду валялись огромные глыбы гудрона.
На каждом углу монументальные жилые дома коммунистической эпохи либо сносили, либо ремонтировали. Над крышами торчали громадные краны. Проезд затрудняли заграждения и бетономешалки.
Когда они наконец добрались до переулка, где жил Антонин Ломег, Хогарту пришлось остановиться: дорогу перегородил экскаватор с гигантским ковшом. Перед ними зияла глубокая яма с оголенными канализационными трубами. Возможно, здесь заодно рыли новую станцию метро.
Несколько рабочих, только что вышедших из окраинной пивной, упирались против пронизывающе-холодного ветра. Заведение называлось «У выбитого глаза» и доверия не внушало.
Хогарт нажал кнопку стеклоподъемника. В ту же секунду ветер хлестнул дождем в салон. Хотя уже был субботний день, где-то вдалеке все еще стрекотал отбойный молоток.
Хогарт крикнул одному из рабочих название нужной улицы, и тот коротко объяснил объезд. Минуту спустя они припарковались перед домом Ломега — среди строек и машин.
Ивона подалась вперед, чтобы через ветровое стекло оглядеть четырехэтажное здание снизу доверху.
— В этом районе я еще ни разу не была.
Дождь оставил на охристом фасаде черные потеки. Наверняка в квартирах буйно разрасталась сырая плесень.
Хогарт помнил такие старомодные окна еще с венского детства: перекошенные деревянные переплеты, створки на маленьких ржавых петлях и двойные рамы. Его бабушка зимой держала молоко и масло на подоконнике, а от сквозняка должна была спасать вязаная тряпичная змея.
— Ну что ж, — сказала Ивона. — Возьмемся за нашего мальчика.
Ондрей уже ждал их под аркой подъезда. В кожаном пальто, со скрещенными на груди руками и поднятым воротником он, словно статуя, противостоял холоду. Демонстративно сморщив нос, он посмотрел на небо, которое все заметнее белело.
Как сказал на рыбном рынке Пелепков: пахло снегом.
— Эй, детектив, дубак собачий. Надеюсь, у тебя зацепка стоящая! — Ондрей подышал в сложенные ковшиком ладони.
Хогарт не ответил. Он потянул на себя тяжелую деревянную дверь и первым вошел в подъезд. Внутри пахло сыростью и известкой. По потолку расплывались водяные пятна. Местами со стен осыпалась штукатурка.
Ондрей указал на почтовые ящики.
— Ломег живет на третьем, квартира семь.
Хогарт заглянул в ячейки. Некоторые были погнуты, у иных дверца держалась всего на одной петле. В отличие от остальных, ящик Ломега был набит до отказа.
Хогарт перебрал рекламные листовки, торчавшие из щели. Самая старая относилась к началу сентября. Значит, Ломег уже несколько недель не вынимал почту.
Они прошли в глубь коридора. Окованные металлом сапоги Ондрея гулко отдавались от стен. В конце коридора справа винтовая лестница вела на верхние этажи, слева спускались в подвал, откуда тянуло затхлостью.
Перед дверью квартиры номер семь на третьем этаже лежал стертый коврик. Там, где должен был быть звонок, из стены торчали оголенные провода.
АНТОНИН ЛОМЕГ — корявыми печатными буквами было написано на бумажной полоске, приклеенной под дверным глазком. Хогарт и Ондрей прижались спинами к стене по обе стороны двери, пока Ивона стучала.
Ничего не произошло. Спустя несколько мгновений на самом нижнем этаже открылась дверь. Хогарт выглянул через перила. Пожилая толстая женщина в бигуди и цветастом домашнем фартуке зашаркала вверх по ступенькам.
— У нас гости, — прошептал он.
— Оба исчезните. Я сама, — распорядилась Ивона.
Ондрей и Хогарт поднялись по последнему лестничному пролету к чердачному этажу. Сквозь прутья перил они могли наблюдать за тем, что происходило этажом ниже.
— Антонин! Открой наконец! — крикнула Ивона по-чешски и колотила в дверь до тех пор, пока женщина не добралась до нее.
— Потише, барышня, потише! — проворчала старуха по-чешски.
Хогарт напряженно прислушивался к разговору. Дама держалась чрезвычайно важно — должно быть, домоправительница.
Ивона жаловалась на Антонина: его нет дома, хотя они договорились встретиться. Потом сказала, будто забыла у него книгу, которая срочно нужна ее сыну для профессионального училища.
Хогарт услышал, как домоправительница звякнула связкой ключей и открыла квартиру универсальным ключом. Затем обе женщины исчезли внутри.
— Дрянь дело, — буркнул Ондрей.
— Она справится.
— И что она там выяснит за пару минут? Криминальная полиция уже обыскала квартиру.
— Она частный детектив, — прошептал Хогарт. — Что-нибудь придумает.
Вскоре обе женщины вышли из квартиры. За ними захлопнулась дверь. Ивона и в самом деле держала в руках книгу.
Обмениваясь с домоправительницей замечаниями о мерзкой погоде, они спустились на первый этаж. Хогарт услышал, как хлопнула дверь: вероятно, спутница Ивоны вернулась в свои четыре стены.
Немного погодя Ивона тихо поднялась по лестнице. Хогарт и Ондрей ждали ее перед дверью Ломега.
— Вы что-нибудь нашли? — спросил Хогарт.
— Нет, — призналась она. — У меня и так все время ушло на то, чтобы отыскать подходящую книгу. Вы не представляете, какая грязь в этой берлоге. Там оцарапаешься — и заражение крови обеспечено.
— Ничего, что показалось бы вам хоть сколько-нибудь подозрительным?
— Нет. Но… — Ивона вытащила из парки ключ и победоносно помахала им перед лицом Хогарта. — Я стащила с полки запасной ключ Ломега.
— Умница! Я же говорил? — Ондрей шутливо ткнул Хогарта кулаком в бок.
Тем временем Ивона отперла квартиру. Они проскользнули внутрь и бесшумно закрыли за собой дверь.
Хогарт щелкнул выключателем. Свет голой лампочки осветил переднюю. На пыльном паркете валялись ботинки, на вешалке висели разные пальто.
Радиаторы, похоже, не работали: перед лицом Хогарта поднималось облачко сгущенного дыхания. Он снял трубку настенного телефона и уже собирался нажать кнопку повторного набора, но в трубке не было гудка.
— Линия мертвая. Наверняка за телефон не заплатил.
— И за газ тоже, — сказала Ивона, растирая ладони.
Рядом с Хогартом дверь вела в комнату, служившую одновременно гостиной и спальней. Задернутые шторы приглушали удары отбойного молотка, доносившиеся с улицы. Воздух был спертый, пропитанный холодным сигаретным дымом.
На низком столике стояли многочисленные переполненные пепельницы. Пол был усеян пустыми пакетами из-под чипсов, от которых тянуло прогорклым. Большую часть комнаты занимала разложенная шкаф-кровать.
Простыни, заляпанные кофейными пятнами, грязной кучей лежали на досках пола.
Ивона поставила книгу обратно на полку.
— Поторопимся. Ломег может явиться в любую минуту.
Ондрей распахивал шкафы.
— Здесь уже несколько недель никого не было. Что мы вообще ищем?
Хогарт рылся в ящике с бельем.
— Газетные статьи о серии убийств, фотографии жертв, скальпель, шахматные материалы, карту Праги с отмеченными местами, где нашли тела… или хоть что-нибудь, что указывало бы на Миху Зайица. Если бы мы доказали, что эти двое…
— Что-нибудь еще? — Ондрей копался в стопке затхлого белья.
Хогарт не ответил. Он повернулся к настенной полке, забитой книгами: главным образом потрепанными карманными изданиями Достоевского, Вольтера или Сартра, которые Ломег, вероятно, покупал на обменных развалах.
Полкой ниже стояли десятки видеокассет. Хогарт разглядывал коробки, покрытые толстым слоем пыли. В основном эротическое видео и художественные фильмы — странный контраст с литературными вкусами Ломега.
На большинстве коробок еще держались наклейки видеопроката: фильмы либо купили за бесценок, либо украли, либо так и не вернули. По крайней мере одна лента имела отношение к шахматам:
Больше не нашлось ни малейшего следа, указывавшего, что здесь обитал второй убийца.
Ивона даже простучала деревянный пол в поисках неплотной паркетины и заглянула за рамы картин на стенах, но безуспешно.
Судя по всему, здесь жил самый обычный, слегка опустившийся молодой человек, подрабатывавший на пражском рыбном рынке и со своим скудным доходом не способный позволить себе ничего лучше этой жалкой квартиры в жалком районе.
Когда Ондрей открыл дверь туалета, лицо у него скривилось.
— О черт. Тут воняет хуже, чем у Йиржи.
Хогарт услышал, как Ондрей поднял керамическую крышку сливного бачка. Сам он прошел мимо туалета на кухню. Здесь штора тоже была задернута.
За время работы разъездным агентом Хогарт повидал немало свиней, но Ломег побил всех. В раковине громоздилась гора грязной посуды. На противне в электрической плите лежала фольга с засохшими остатками пиццы.
Пакеты с соком в холодильнике вздулись, в банках с огурцами плавал слой плесени толщиной в несколько сантиметров, а ломтики колбасы сворачивались по краям.
Опасность, что Ломег вдруг появится, была невелика: судя по состоянию продуктов, квартирой уже несколько недель никто не пользовался.
Хогарт обыскал все кухонные шкафчики, но нашел только стаканы и неиспользованные столовые приборы. Напоследок он посмотрел на морозильный ларь, неприметно урчавший в углу. Контрольная лампочка горела красным.
Хогарт уставился на крышку. От одной мысли, что ее придется открыть, по затылку пробежал холодок.
Превозмогая отвращение, Хогарт поднял крышку и рискнул заглянуть внутрь. Но все, что он увидел, — замороженные пиццы.
— Здесь ничего, — крикнула Ивона из ванной. — Вы заметили, что во всей квартире нет ни одного зеркала?
Хогарт уставился на единственную кухонную витрину, из которой вынули даже стеклянную дверцу.
— Черт, здесь тоже пусто, — выругался Ондрей из кладовки. — Эй, детектив, похоже, ты промахнулся!
— Или Ломег умнее, чем мы думали, — возразил Хогарт.
— Разве так выглядит квартира чертовски умного человека? — Ивона вошла на кухню. — Нам пора убираться, пока нас кто-нибудь не застукал.
Они вышли в переднюю. Прежде чем выключить свет, Хогарт повесил ключ, украденный Ивоной, обратно на полочку.
Рядом на крючке болтался почти такой же ключ, но с иным рисунком бородки; на бирке стояла цифра 1. Хогарт снял его со стены.
— Дайте взглянуть, — попросила Ивона. — Домоправительница тогда сказала, что книга, может, и не здесь, а в другой квартире.
— В какой еще квартире? — спросил Ондрей.
— Не знаю. Я тогда не придала этому значения.
— Посмотрим квартиру под номером один, — предложил Хогарт. — Возможно, криминальная полиция там не искала.
Им пришлось спуститься в самый подвал. Кроме голой квартирной двери, здесь внизу была только выложенная серой плиткой прачечная с мигающей неоновой трубкой да отгороженный деревянными решетками отсек, где хранили уголь, дрова, инструменты, жестяные ведра и велосипеды с лопнувшими шинами.
На квартирной двери не было ни таблички с именем, ни номера, но это, должно быть, была именно та дверь. Хогарт попробовал ключ; тот подошел.
Медленно толкнув дверь, он шагнул внутрь. Замазанные подвальные окна на уровне серого уличного асфальта пропускали совсем мало света, и здесь, внизу, было еще темнее, чем в комнатах наверху.
Квартира состояла только из коридора и двух комнат. В них стояли ободранная кушетка, несколько комодов и встроенный кухонный гарнитур с линолеумным покрытием, уже облезавшим на фасадах. Ни ванной, ни туалета.
Как Хогарт и предполагал, все ящики и шкафы были пусты — и здесь тоже не было зеркала.
— Здесь никто не живет. Все пусто, кроме этой коробки. — Ивона толкнула ногой открытую картонную коробку, стоявшую у стены рядом с радиатором. Детали каких-то технических приборов звякнули друг о друга.
Хогарт заглянул в коробку.
— С такой гарнитурой и остальным оборудованием Ломег мог прослушивать ваш дом, даже находясь где-то в другом месте. — Он задумчиво смотрел на приборы. — Значит, он знал: в тот вечер, когда мы встретились, вы получили от Греко новые сведения и собирались с их помощью взломать буквенный код преступников.
— И после этого велел Михе убить меня и поджечь мой дом, — продолжила его мысль Ивона.
Она устало, почти обреченно посмотрела на содержимое коробки.
— Но хватит ли всего этого, чтобы добиться ареста Ломега?
— Едва ли.
Вошел Ондрей и плюхнулся на кушетку, подняв облако пыли.
— Зачем этот псих снимает пустующую квартиру?
Ивона пожала плечами.
— Может, держал здесь своих жертв.
— Ни единого следа, сестренка, — проворчал Ондрей. — Комнаты чистые.
— Чистые?
— Ты поняла, что я имею в виду.
Хогарт уже не слушал. Он вышел из комнаты и в конце коридора остановился перед неприметной дверью, оклеенной теми же обоями, что и стены.
Дверь была заперта на засов, прикрученный к стене, и массивный навесной замок. Судя по всему, засов установили совсем недавно. Люфт оставался достаточный, чтобы приоткрыть дверь на узкую щель. За ней стояла кромешная темнота.
— Эй, детектив! — Ондрей оказался у него за спиной. — Что нашел?
Хогарт подергал дверь.
— В квартире не попадался ключ, который мог бы подойти к этому замку?
— Не-а.
— А проволокой вы такой замок вскрыть сможете?
— Я? Эй, я автоматы устанавливаю. Я не взломщик!
— Жаль.
Хогарт выпрямился.
— Детектив, ты правда уверен, что Ломег — один из двух убийц?
— Почти.
— Просто почти или наверняка?
— Почти, — повторил Хогарт.
Ондрей на секунду задумался.
— А, к черту!
Прежде чем Хогарт успел что-нибудь сказать, Ондрей отодвинул его в сторону и ударил сапогом по двери. Дерево заскрипело. После второго удара засов перекосило, затем древесина треснула. Дверь подалась и с грохотом ударилась о внутреннюю стену.
Ивона выскочила в коридор.
— Вы что, с ума сошли?
Хогарт и Ондрей смотрели в дверной проем. Перед ними была темная каморка без окон.
Хогарт дернул за цепочку, свисавшую с потолка. В ту же секунду голая лампочка осветила чулан. Он был не больше шести квадратных метров, зато до последнего угла забит всяким хламом.
— Вот это да… — вырвалось у Ондрея.
Хогарт вошел внутрь.
— Ничего не трогать! — предупредила Ивона.
— Не волнуйтесь.
Хогарт достал из кармана пиджака шариковую ручку.
Стена была заклеена десятками — нет, сотнями газетных статей; бумажные вырезки образовывали настоящие обои. Все лежало у них перед глазами: заметки, интервью, фоторепортажи о серии убийств.
Если бы Морак распорядился как следует проверить поденщика с рыбного рынка, они вышли бы на эту комнату. Хогарта затошнило. Полиция проводила хитроумные операции, но все вязло на полпути. После информационного вечера можно было спасти по меньшей мере четырех человек, в том числе Александру Сендлинг.
На этих нескольких квадратных метрах хватало доказательств и для ареста, и для суда. Хогарт приподнял ручкой листы, державшиеся на полосках скотча. Под ними обнаружились более старые статьи — за март и апрель.
На противоположной стене висела пробковая доска, сплошь утыканная фотографиями. На этот раз снимки были не из прессы, а с «Полароида». Черно-белые кадры изображали головы мертвых — болезненную коллекцию искаженных лиц.
Ивона тоже протиснулась в каморку. Оглядевшись, она указала на темный снимок.
— Меня сейчас стошнит… Это Гана Зайицова.
Хогарт посмотрел на фотографию. Глаза женщины были закрыты, блестящая прядь прилипла ко лбу, остальные волосы были зачесаны назад. Буквы, вырезанные на лбу, читались отчетливо.
—
— Значит, увечье было всего лишь способом уничтожить улику, — задумчиво произнесла Ивона.
— Посмотрите на эти снимки. Любопытно, что у Ломега есть фотографии и других жертв Михи.
Ивона с отвращением оглядела стену.
— Похоже, эти двое работали куда теснее, чем мы думали.
Ручкой, вытащенной из кармана парки, она раздвинула предметы на низком деревянном столике.
— Банки с хлороформом. Им они усыпляли жертв.
Под банками обнаружилась книга в кожаном переплете. Ивона приподняла обложку ручкой. Взгляду Хогарта открылись плотно исписанные страницы — мелкий, почти нечитаемый почерк.
Она перелистнула несколько страниц.
— Похоже на дневник. Ломег вел записи с маниакальной точностью.
— Но не каждый день. Смотрите.
Хогарт указал на дату. Между пятым и восьмым марта записей не было.
Ивона листала дальше. То и дело попадались провалы, но никакой закономерности в них не угадывалось. Последняя запись была сделана во вторник этой недели — в тот самый день, когда Ломег наблюдал за ними во время визита в Град.
По спине Хогарта пробежал холодок. Значит, Ломег совсем недавно был здесь и сделал эту запись.
Хогарт указал на стол.
— Давайте посмотрим в ящике.
Стараясь не оставить отпечатков, Ивона продела ручку в маленькое металлическое кольцо и выдвинула ящик. Хогарт уловил эвкалиптовый запах Ондрея: великан наклонился и заглянул им через плечо.
В деревянном ящике лежало удостоверение личности. Ивона раскрыла его кончиком ручки.
— Удостоверение Ломега. Подделка, причем не особенно хорошая, — констатировала она. — Согласно документу, Ломег родился в Кладно.
— Как и Миха.
Хогарт порылся ручкой в ящике, сдвинул несколько бумаг и нашел карту Праги. На ней — почти как на его собственной — была нанесена шахматная сетка. Теперь они окончательно прижали Ломега. Рядом лежал лист бумаги с записанными от руки шахматными ходами.
— Я с ума сойду, — пробормотала Ивона. — Рёш против Шлаге, Гамбург, тысяча девятьсот десятый год.
Над каждой взятой фигурой стояло имя соответствующей жертвы. Это были случайные люди, выбранные произвольно. Черному ферзю соответствовало имя Александры Сендлинг. Завершал список белый слон. Над ним, торопливо нацарапанное карандашом, стояло имя Иеронима Веселы.
Во рту у Хогарта пересохло. Все становилось еще страшнее. Значит, Ломег должен был побывать здесь совсем недавно — в течение последних двадцати четырех часов.
— Нам надо уходить, — сказала Ивона.
Голос у нее стал хриплым; очевидно, она думала о том же.
— Минуту.
Хогарт перевернул лист. На обороте несколькими штрихами была нарисована стилизованная королевская корона. Имя под ней было решительно зачеркнуто, но все еще читалось.
— Ярослав Зайиц! — вырвалось у Хогарта. — Он последняя цель.
— Теперь все сходится, — пробормотала Ивона. — Когда последняя фигура взята, королю мат, а отец окончательно побежден.
— Вероятно, сегодня ночью должен умереть не только Веселы. Нам срочно нужна полицейская охрана для Ярослава Зайица.
— Для Зайица, этой свиньи? — выдавила Ивона. — Лучше бы нам выяснить, где держат Иеронима.
Они обыскали каждый угол комнаты, но не нашли ни малейшего указания на то, куда Ломег увозил своих жертв.
В этот момент половица за их спинами предательски скрипнула. Ондрей обернулся первым.
Перед ними стояла женщина в кухонном фартуке и бигуди. Домоправительница таращилась на них огромными глазами. Особенно пристально она смотрела на Ондрея. Еще мгновение — и она уже кричала, грозясь вызвать полицию.
— Не волнуйтесь, мы сами это сделаем, — успокоила ее Ивона.
Она достала мобильный и набрала номер Новачека, но линия была занята. Тогда Ивона позвонила Сватеку.
— Антонин Ломег — второй убийца, — сказала она по-чешски.
Она недолго слушала, потом пояснила:
— Мы в его квартире. Доказательства? Ты шутишь? Его подвальная кладовка ими набита. Это наш человек!
Она закончила разговор.
— Морак уже начинает гадать, откуда его люди получают наводки. Подозрительный, как старая гиена. Но Сватек займется всей этой хренью.
Ивона вышла из каморки.
— Правда, на это уйдет время: сейчас они не могут выделить оперативников. — Она понизила голос. — Кстати, наружка Морака потеряла Миху у станции метро на Главном вокзале.
Тупая пульсирующая боль в голове Хогарта вдруг стала такой острой, что ему показалось: череп вот-вот расколется.
— Морак объявил план-перехват, — сказала Ивона. — Сватек предупредил: с этого момента никаких самостоятельных вылазок.
Хогарт помассировал виски.
— Думаете, люди Греко могли увести Миху у нас из-под носа и уже его обрабатывают?
— Греко не знает, что мы выяснили о Михе, — возразила она.
— Может, он велел следить за нами. Возможно, Димитрий все это время висел у нас на хвосте.
Ивона побледнела.
Тогда Ондрей достал мобильный. После короткого разговора с Йиржи он отключился.
— Эй, без паники. У Йиржи все под контролем. Он со своими парнями все еще пасет Миху. Этот тип сейчас в Виноградах, совсем недалеко отсюда. Я сказал Йиржи: если потеряет Миху из виду, я так возьму его в оборот, что он больше никогда в театре играть не сможет!
— Хорошо. Идем.
Ивона направилась к двери квартиры.
Хогарт последовал за ней. Проходя через гостиную, он снова заметил технические приборы в картонной коробке. Он слышал, как Ондрей, Ивона и домоправительница вышли из квартиры, но сам остановился и уставился на гарнитуру и транзисторы.
— Что случилось? Идемте! — крикнула Ивона из коридора.
— Подождите, — пробормотал Хогарт. — Эти наклейки — с киностудии «Баррандов».
Вообще-то приборы должны были принадлежать Михе. Но что они делали в квартире Ломега? Значит, Миха принес их сюда — как и фотографии своих жертв. Связь между двумя убийцами становилась все теснее.
Хогарт вернулся в кладовку. Включил свет, выдвинул ящик и раскрыл удостоверение. С нехорошим предчувствием посмотрел на дату рождения. Ломег родился тридцать первого января тысяча девятьсот семьдесят девятого года.
— У них день рождения в один и тот же день! — крикнул он.
Ивона подошла к нему.
— Ломегу, как и Михе, в день первого убийства исполнилось тридцать три года. А на следующий день нашли тело матери Михи.
— И что это значит? Что Ломег — внебрачный сын Ганы Зайицовой? — предположила Ивона.
Мысли Хогарта закружились. Он вспомнил легенду о Големе, который возвращался каждые тридцать три года, и слова Ивоны.
— У вас есть лист бумаги?
Ивона скептически посмотрела на него.
— Только носовой платок.
Она полезла во внутренний карман куртки.
Хогарт вывел на ткани ряд букв: G-O-L-E-M. Затем переставил их местами и составил слово L-O-M-E-G.
— Это анаграмма.
Ивона молча стояла рядом, а его мысли продолжали нестись вскачь. Это не могло быть совпадением — как и одинаковая дата рождения.
— Что общего у Ломега и Голема? — прошептал он скорее себе, чем Ивоне.
— Нам надо уходить, — поторопила Ивона. — Обсудим это на улице.
— Нет, подождите еще минуту.
Хогарт попытался вспомнить рассказ Веселы. Зачем Ломегу составлять себе имя из букв слова «Голем»? Возможно, подобно Голему, вылепленному из влтавской глины, Ломег считал себя бескровным созданием, продуктом акта творения. Созданным — как его искусственное имя. Созданным — как поддельное удостоверение личности.
До сих пор они видели Ломега всего дважды: на фотографии с информационного вечера и на видеозаписи из банкомата. Но Хогарт знал этого типа еще откуда-то — и будь он проклят, если ошибался.
Он вытащил из кармана распечатку с информационного вечера и цветную копию, которую Музиль сделал на киностудии. Сравнил оба снимка. На Ломеге была бейсболка Boston Red Sox, на Михе — очки в стальной оправе. Они были не только ровесниками, но и довольно похожими.
Один по утрам работал на рыбном рынке, другой после обеда — на киностудии.
— Твою мать! — вырвалось у Хогарта.
Он поспешно вышел из кладовки и направился к домоправительнице.
— Ломег хромает? — спросил он ее по-чешски.
Женщина растерянно уставилась на него.
— У Антонина Ломега косолапость? — рявкнул он.
Она кивнула.
Хогарт протянул ей фотографию, на которой Миха Зайиц стоял перед киностудией рядом со своим братом.
— Кто-нибудь из этих двоих — Антонин Ломег?
Домоправительница задумалась. Наконец указала на Миху.
— Пожалуй, это может быть он. Только Ломег не носит очков.
Хогарт с облегчением опустил плечи. Наконец-то он понял, откуда знает этого человека… Из дома доктора Ярослава Зайица.
Антонин Ломег был не кем иным, как Михой Зайицем!
ГЛАВА 17
Когда начало смеркаться, Хогарт и Ивона сидели в камбузе на лодке Иржи. Ондрей, держа в руке открытую банку пива, привалился к холодильнику.
— Если эти два убийцы на самом деле один и тот же человек, значит, Миха уже много лет ведет двойную жизнь.
Ивона, кажется, в десятый или одиннадцатый раз сравнивала обе фотографии.
— У него две личности, две квартиры и две разные работы. Зачем? Это же безумие!
Она нахмурилась так, словно сама не хотела верить ни единому произнесенному слову.
— Почему Морак не вышел на подставную личность Ломега, когда проверял всех, кто приходил на информационные вечера?
— Сватек сказал нам, что Ломег чист и уголовная полиция ничего на него не нашла, — напомнил Хогарт. — А у человека, которого не существует, нет и судимостей.
— О господи. — Ивона устало выдохнула. — Миха, должно быть, выстроил себе эту вторую жизнь на отцовские деньги.
Ондрей смял в кулаке пустую пивную банку.
— Наверняка раздобыл свидетельство о регистрации и водительские права через кого-нибудь из людей Греко. Такие фальшивки поверхностную проверку выдерживают.
Взгляд Ивоны все больше отдалялся, пока она не погрузилась в тяжелое раздумье.
— Миха переделал фильм о Големе, а теперь играет шахматную партию сам с собой. Но зачем ему два имени и две квартиры? В чем смысл?
Ондрей пожал плечами.
— А кто сказал, что ему это нужно? Просто есть — и всё. Ну и что?
Взгляд Ивоны внезапно прояснился.
— Может быть, он даже не знает, что ведет двойную жизнь.
Хогарт насторожился.
— Что значит — не знает?
— Возможно, он болен… психически болен.
Ивона вскочила со скамьи и зашагала по камбузу.
— Когда отец насиловал его, он прятался в другой личности, чтобы не выносить насилие самому.
— Ты же не всерьез! — проворчал Ондрей.
— Еще как всерьез! — резко бросила Ивона. — Дети, пережившие насилие, не могут просто взять и переварить такое. А если им никто не помогает, они в отчаянии помогают себе сами. Душа раскалывается, возникает внутренний двойник — и отделяется.
Хогарт навострил уши. Для частной сыщицы она знала об этой теме удивительно много.
Ивона глубоко вдохнула и продолжила уже ровнее:
— Во время издевательств Миха становился другим. Тем, кто терпел эту жестокость вместо него и мог с ней справиться. У этой второй личности выросла ненависть к пожилым мужчинам. Вспомните жертв: пенсионер, бродяга, бездомный пьяница — и лишь в конце первопричина зла: доктор Ярослав Зайиц. Антонин Ломег ненавидит его, потому что Зайиц над ним надругался.
— А Миха? — спросил Хогарт.
— У него наоборот. Мать бросила его еще ребенком. Во время изнасилований она не просто отворачивалась: всякий раз, когда брат Михи пытался что-то предпринять против отца, она обеспечивала мужу алиби. Миха ненавидит женщин — и больше всех свою лицемерную мать.
— Безумная мысль, — буркнул Ондрей.
— Не думаю, — возразил Хогарт. — Продолжайте.
— В пользу этой теории говорит еще кое-что. Миха немой: отец обрек его на вечное молчание. Но как Ломег он может говорить. Мы это знаем, Веселы подтвердил. В лице Ломега Миха создал не просто второе «я», чтобы переложить ужас на другого человека. Он создал себе возможность жить как Антонин Ломег — жить так, чтобы ему было позволено нормально разговаривать. Возможно, Миха вообще не знает о своей множественной личности. Вспомните квартиру Ломега.
Голос Ивоны стал тише.
— Ни в одной комнате не было зеркала.
— Эй, то есть в голове у Михи живут два разных человека? И как, по-твоему, такое возможно? — сорвался Ондрей.
— Поверь мне, возможно! Я…
Ивона осеклась.
— Это же бред, — пробормотал Ондрей.
— Бред — это то, что сделали с такими детьми! — выкрикнула Ивона.
Вдруг она тяжело задышала. Крепко зажмурилась. Все ее тело свело судорогой.
— Я не могу выбросить это из головы!
Ондрей мгновенно вскочил и сжал ее в объятиях.
— Успокойся.
— Нет.
Она попыталась оттолкнуть его руку.
— Успокойся, — повторил Ондрей по-чешски. — Горан мертв.
— Пусти меня!
Она вырвалась и бросилась через дверь наружу.
Камбуз заполнило неловкое молчание. Хогарт сидел как вкопанный, не понимая, что так выбило Ивону из колеи. Ее брат стоял без движения, и Хогарт уже собрался выйти за ней, но великан преградил ему путь. Ондрей положил ему руку на плечо.
— Эй. Поверь, она сейчас вернется.
Хогарт снова сел за стол. Снаружи было слышно, как Ивона ходит взад-вперед.
— Горан был вашим отцом? — спросил он.
Ондрей не ответил.
— Что произошло между ним и Ивоной?
— Ничего, — сказал Ондрей — пожалуй, чуть слишком быстро. — Черт!
Он провел ладонью по лысине.
— Сам не догадываешься, что тогда случилось?
— Он ее насиловал, — тихо предположил Хогарт.
— Ивоне было всего одиннадцать, а наш отец был медведь, а не человек. Будь я тогда старше и сильнее, я бы собственными руками свернул этому ублюдку шею.
Хогарт молчал. Не надо было спрашивать. Следовало оставить прошлое в покое. Какой прок ковыряться в старых ранах?
Но Ондрей продолжал:
— Если это случается один раз, оно уже не прекращается — вот что сводит с ума. Закончилось всё только тогда, когда этот подонок однажды после ночной пьянки исчез без следа.
Больше Ондрей ничего не сказал, но Хогарт мог догадаться, чем закончилась эта история. Либо отец Ивоны исчез в водах Влтавы, либо его вывезли в багажнике машины куда-нибудь в лес. Возможно, Ивона и сама ничего об этом не знала.
— Поэтому она стала частным детективом? — спросил Хогарт.
— Чтобы бороться с несправедливостью этого мира? Можешь не сомневаться.
Хогарт закурил и докурил сигарету до конца. Ондрей молча стоял на месте.
Через несколько минут Ивона вернулась. Она была мертвенно-бледна и дрожала от холода: наружу она выскочила в одном свитере. Не произнеся ни слова, открыла шкафчик с напитками, достала бутылку «Бейлиса» и налила себе полный стакан до краев. Постепенно краска вернулась к ее лицу.
Хогарт откашлялся.
— Знает Миха о своей второй личности или нет — сейчас не главное, — сказал он, стараясь разрядить напряжение. — Главное, что Миха и Ломег — один и тот же человек. Нет причин оставлять его на свободе.
Он сделал паузу, давая Ивоне время прийти в себя.
— Йиржи должен связаться с Новачеком и сказать ему, где находится Миха. Как только его задержат, он больше не сможет причинить вред Веселы.
— Я об этом даже не подумала! — вырвалось у Ивоны.
Она обернулась и уставилась на Хогарта.
— Уголовной полиции нужно только вытянуть из него, где он держит Веселы.
Ондрей взял мобильный и набрал номер Йиржи. Уже после первых фраз его голос стал тихим — опасно тихим — и ледяным от ярости. И все же Хогарт понял достаточно: люди Йиржи потеряли Миху из виду примерно пятнадцать минут назад — в парке Малеровы, возле телевизионной башни.
— Этот сукин сын знал, что у него хвост, — прорычал Ондрей, закончив разговор.
Его лапища сжала телефон так, будто он собирался его раздавить.
— Через несколько часов Веселы умрет, — напомнил Хогарт.
Он развернул свой рваный план города. Все сгрудились у стола и уставились на карту.
Хогарт ткнул пальцем в парк Малеровы.
— Миха ушел от Йиржи в том же районе, где нашли труп Сендлинг. Куда он мог податься?
— Мы могли бы поймать Миху хотя бы тогда, когда он завтра около пяти утра объявится здесь, чтобы сбросить тело Веселы… но тогда будет уже поздно.
Хогарт закурил еще одну сигарету. Глубоко затягиваясь, он прокручивал в голове, словно фильм, мрачную игру этого раздвоенного человека.
Миха соперничал со своим воображаемым «я». Хогарт думал о случайном выборе жертв и их похищении, о разных способах смерти, о хитро выбранных местах обнаружения тел, символизировавших шахматные клетки.
Либо Миха выдумал этот план сам, либо сделал это в роли Ломега. Во всяком случае, воплощая свою идею — превратить город в шахматную доску, — он наверняка ничего не оставил на волю случая. А поскольку последняя взятая фигура должна была стать кульминацией игры, место, где ее найдут, наверняка имело особое значение.
— Возможно, последнее место обнаружения совпадает с тем местом, где Миха держит и убивает своих жертв.
Хогарт вслушался в собственные слова.
— Так сказать, финал целостного произведения искусства, — подхватила Ивона.
Хогарт кивнул и снова посмотрел на план. У него не выходило из головы, что Миха ушел от наблюдения в том же районе, где должны будут найти следующий труп.
— Фибихова, — пробормотал он. — В телевизионной башне можно кого-нибудь спрятать?
Ивона покачала головой.
— Миха ни за что не смог бы туда попасть.
— Нам нужен план покрупнее.
— У Йиржи где-то должен быть.
Ондрей принялся рыться в ящиках и наконец под стопкой культурных и театральных путеводителей нашел толстую сложенную карту города. Он развернул ее так, чтобы перед ними оказался нужный квадрант.
— Что ищем?
Хогарт склонился над картой.
— Здание, достаточно большое, чтобы держать там человека в плену и разместить циркулярную пилу. Склад, производственный цех или пустующую фабрику.
Они принялись прочесывать район в поисках подходящего здания на улице, название которой начиналось с F.
В этот момент дверь каюты распахнулась, и внутрь ворвался Йиржи. Рубашка выбилась из брюк, берет съехал набок, на лбу выступили капли пота. Ондрей тут же заорал на него. Йиржи вскинул руки. И хотя пыхтел он как паровоз, отвечал не тише.
Посреди крика Хогарт указал на серый прямоугольник на карте, в начале Фалковой.
— Что это?
Ивона пожала плечами.
— Понятия не имею. Надо ехать и смотреть… Эй, успокойтесь уже! Вы как дети! Кто-нибудь знает, что это?
Иржи подошел к столу, но, наклоняясь над картой, демонстративно повернулся к Ондрею спиной.
— Раньше здесь хранили ящики для рыбного рынка, — сказал он по-чешски. — Но теперь у рыбного рынка другие склады, современные.
Хогарт изумленно посмотрел на маленького человечка.
— Рыбный рынок!
— Ну конечно. Ломег там работает. Он наверняка знает этот склад.
Ивона взяла мобильный и набрала Новачека. Разговор продлился меньше минуты, и ей почти не дали вставить слова.
— Плохие новости, — сказала она, отключившись. — Оперативники не могут найти доктора Зайица, Миха тоже пропал, а у Новачека команда для обыска подвальной квартиры Ломега освободится не раньше чем через час. А потом этот идиот просто бросил трубку.
— Почему вы не сказали ему про склад?
— Потому что он не хотел со мной разговаривать! Я, видите ли, блокирую его телефон, и до завтрашнего утра он больше не желает меня слышать.
Она глубоко вдохнула.
— Ну и еще дал понять, что никакой поддержки ни от него, ни от уголовной полиции мы не получим. Сейчас идет масштабная облава на Миху, и все на нервах из-за угрозы убийства.
— Тогда поедем на склад сами, — решил Хогарт.
Он посмотрел на часы. Давно пора было что-то делать. Снаружи уже темнело.
— Еще минуту!
Ивона открыла ящик Йиржи, где лежали сигнальные пистолеты.
— Ты что, детей ими пугать собралась? — спросил Ондрей.
Но когда она достала два «Глока», полученные от Димитри, глаза у Ондрея округлились.
Хогарт вел машину. Рядом сидел Ондрей и направлял его через лабиринт узких пустынных переулков, по которым они продвигались быстрее. Ивона и Йиржи устроились на заднем сиденье.
Фары рассекали сумерки, словно мерцающие лезвия. С неба валили крупные хлопья снега. Такого Хогарт еще не видел — во всяком случае, не в ночь на первое октября. Наружный термометр показывал ноль градусов.
Сзади Йиржи нервно хлопал дубинкой по бедру. Этот звук взвинчивал Хогарта еще сильнее. С самого отъезда он следил в зеркале заднего вида за яркими фарами черного «Бьюика».
— За нами машина, — наконец сказал он.
Ивона и Иржи обернулись. Когда на повороте автомобиль стал хорошо виден, маленький человечек в берете застыл.
— Димитри! — выдавил он.
Кожаный плащ Ондрея скрипнул: тот сполз пониже на пассажирском сиденье, чтобы видеть боковое зеркало.
— Что он тут делает?
Через зеркало заднего вида Хогарт поймал взгляд Ивоны.
— Вы сказали Димитри, куда мы едем?
— Когда бы я успела?
— Значит, он пасет нас уже давно, и мы ведем его прямо к Михе, — заключил Хогарт.
— Эй, что это значит? — Ондрей переводил взгляд с одного на другую.
— Расскажите ему, — сказал Хогарт.
— Девушка-няня у Греко была шестой жертвой Михи, — призналась Ивона.
— Серьезно? — спросил Ондрей. — Я думал, Надин улетела обратно в Париж.
— Не улетела, — сказала Ивона. — Чтобы получить от Греко кое-какую информацию, нам пришлось заключить сделку. Как только мы установим убийцу, он или Димитри узнают имя.
— Вот дерьмо! — вырвалось у Ондрея. — Теперь у нас на хвосте Димитри.
— Если бы я могла, я бы эту сделку отменила, — сказала Ивона. — Но, возможно, мы еще успеем помешать Димитри добраться до парня.
— Зачем?
Ондрей сжал кулак так, что хрустнули суставы.
— Этот подонок отрезал головы женщинам и мужчинам. Он заслужил смерть.
— Но ты же знаешь Димитри. Он его не просто убьет. Он заставит его умирать медленно.
— Можно поговорить с Греко, — предложил Хогарт.
— Забудь, детектив! Теперь, когда этот псих прилип к нам как репей, Греко нам уже не поможет. Димитри больше никто не отзовет. Если бы кто-то отрезал голову моей девушке, я бы тоже никому не позволил собой командовать.
— …Девушке?
— Димитри и Надин были вместе, — буркнул Ондрей. — Вы что, не знали?
Он помрачнел.
— Чтобы отомстить за ее смерть, Димитри сметет любого, кто встанет у него на пути.
Дальше они ехали молча. От мысли, что они ведут свихнувшегося громилу прямо к убежищу убийцы, Хогарта мутило. Вероятно, Греко заключил с ними эту сделку только затем, чтобы как-то задобрить Димитри.
Наконец Ондрей указал в окно.
— Почти приехали. Вон там, впереди, склад.
Пустующая фабрика, когда-то служившая рыбному рынку складом, выглядела как реликт послевоенных лет, который так и не привели в порядок. Пятиэтажное здание с большим стеклянным куполом возвышалось над соседними домами. Красная кирпичная кладка с осыпающейся штукатуркой напомнила Хогарту развалины в промышленном районе пражского предместья — так же как выбитые окна и водосточные желоба, широкими дугами свисавшие с карниза и на ветру бившиеся о стену.
За фабрикой торчала в небо труба, из которой, должно быть, уже несколько десятилетий не поднималось ни струйки дыма.
Хогарт остановил машину прямо перед большими жестяными воротами. Внутри нигде не горел свет — даже за подвальными окнами, расположенными на уровне тротуара.
— Я думал, уголовная полиция поставила на машину Михи радиомаяк, — пробормотал Хогарт.
На углу улицы стоял бордовый фургон. Мигающий фонарь заставлял тусклую краску поблескивать.
Ивона заглянула вперед, между сиденьями.
— Не похоже, чтобы здесь были менты. Эти идиоты забыли напичкать машину жучками.
— Вряд ли, — уверенно сказал Хогарт. — Может, фургон принадлежит киноинституту, а Новачек об этом не знал.
Он посмотрел в зеркало заднего вида. В этот момент Димитри припарковал черный «Бьюик» примерно в сотне метров позади них, в темном переулке. Фары погасли, но водительская дверь осталась закрытой. Димитри ждал.
— Покончим с этим.
Хогарт вышел из машины.
Ни дуновения. Снежинки падали отвесно и ложились на брусчатку блестящей пленкой.
Пока Хогарт доставал из багажника два фонаря, Йиржи дубинкой скручивал цепь, натянутую перед воротами, пока та не лопнула. Ондрей навалился на ручку и отодвинул створку. С роликов посыпалась ржавчина. Изнутри, словно из чрева издохшего кита, на них хлынула невыносимая вонь разложения.
Хогарт и Ивона включили фонари. Перед ними раскинулся большой пустой рыбный склад. На полу валялись только упаковочная бумага и разбитые деревянные ящики, заклинившие направляющую при открытии ворот.
— Здесь давно никого не было, — приглушенно сказала Ивона.
Хогарт кивнул. Кроме этой проржавевшей двери, в здание должен был вести еще какой-то путь. Когда они вошли в складской зал, Ондрей снова задвинул ворота.
Только конусы света от фонарей рассекали темноту. Десятки железных стоек и стеллажей поднимались к потолку, словно скелеты. Посреди зала стоял вилочный погрузчик, годный разве что на металлолом.
Хогарт чувствовал, как напряженно Ивона идет рядом. Он почти физически ощущал ее желание позвать Веселы.
Он тоже понизил голос до шепота.
— Если Веселы здесь, Миха наверняка заткнул ему рот. Надо разделиться и обыскать здание. Только тихо.
— У нас всего два фонаря.
— Вон там лестница. Я пойду с Ондреем в подвал.
— Хорошо. Мы с Йиржи посмотрим наверху. Включите телефон.
Ивона кивнула Йиржи. Они вдвоем направились к лестнице, ведущей на верхний этаж, где располагалось несколько кабинетов с окнами, выходившими в складской зал.
Вскоре Хогарт увидел, как этажом выше в одном из окон мелькнул свет фонаря Ивоны.
— Эй, детектив, почему мы идем именно в подвал? — прошептал Ондрей.
— Вспомните квартиру Ломега. У него слабость к подвалам. Думаю, туда он и приводит своих жертв.
Хогарт двинулся вперед.
Рядом с лестничным пролетом вниз уходила кирпичная лестница. Пахло известкой и гнилью. Хогарт вытащил «Глок» из-за пояса, но палец держал вне спусковой скобы.
Луч фонаря ощупывал ступеньку за ступенькой, пока они спускались на нижний уровень. Огромный комплекс — лабиринт лестниц, этажей и анфилад комнат — обещал долгий обыск. Им оставалось надеяться лишь на то, что кто-нибудь из них вовремя наткнется на Веселы.
С каждой секундой Хогарт все сильнее боялся внезапного визга циркулярной пилы, который положит конец поискам.
С нижней ступеньки они вышли в коридор. Под потолком, между оголенными кабелями, висели люминесцентные трубки без плафонов. Примерно через каждые пять метров поперек пола тянулась сточная труба. Дыхание Хогарта висело перед лицом облачком пара.
Ондрей держался рядом, ступая осторожно, чтобы металлические набойки на подошвах не загремели. Огромному детине приходилось идти пригнувшись, иначе он ударился бы черепом о кирпичные арки, то и дело нависавшие над проходом.
Коридор несколько раз изгибался. Слева одна за другой тянулись массивные железные двери — все запертые.
— Там, впереди…
Голос Хогарта странно гулко отозвался от стен. Он указал пистолетом на зеленую жестяную дверь в конце коридора. Это был единственный путь дальше, в глубь подвала, и дверь, похоже, была лишь прикрыта.
Хогарт передернул затвор. Первый патрон вошел в патронник. Теперь оружие было готово к выстрелу. Осторожно он толкнул дверь ногой. Петли заскрипели так громко, что звук словно лезвием полоснул его по голове.
Луч фонаря выхватил большое помещение. Кажется, внутри никого не было.
— Мы незаметны, как стадо слонов, — проворчал Ондрей. — Если этот ублюдок был здесь, он давно смылся.
— Или ждет нас в засаде, — ответил Хогарт.
На растрескавшемся бетонном потолке висели капли воды. Из-за высокой влажности помещение напоминало прачечную, и господствующая здесь скотобойная вонь становилась еще гуще. Хогарт невольно подумал о жужжании падальных мух, но не услышал ничего.
То, что уже много месяцев разлагалось здесь, пока не привлекло даже насекомых.
Войдя в сводчатое помещение, Хогарт повел лучом фонаря по сторонам. Сначала он наткнулся на груду пальто, курток, шарфов, кошельков, документов и дамских сумок.
За ней на полу лежал красный чемодан на колесиках, а рядом — стопка сложенных белых и черных полотнищ.
Хогарт присел на корточки и коснулся ткани.
— Черный бархат.
Он поднялся, чтобы осветить жесткий чемодан. «Самсонайт» — с погнутой ручкой и отломанным колесиком. Несомненно, внутри находились личные вещи Александры Сендлинг. Но этим он займется позже.
— Эй, глянь туда! — Ондрей посветил в дальний конец помещения.
Хогарт выпрямился и подошел к небольшой куче, из которой торчали скрюченные пальцы. Их тени складывались на стене в призрачную фигуру, похожую на паучье гнездо.
— Руки, — выдавил Ондрей. — Отрезанные руки.
Хогарт повел лучом дальше и задержал его на груде побольше, которую кто-то соорудил в углу.
— Святое дерьмо! — сдавленно выдохнул Ондрей.
Когда Хогарт увидел первые слипшиеся пряди волос, он резко отвел фонарь в сторону. В тот же миг это сооружение снова погрузилось в милосердную темноту.
Запах смерти и сырость в этой дыре смешивались в тошнотворную смесь. Желудок Хогарта свело судорогой. Он быстро проглотил горький привкус желчи, поднимавшейся по пищеводу.
Внезапно пронзительно зазвонил мобильный. Заряженное оружие едва не выпало у него из руки.
Он должен держать себя в руках. Хогарт поспешно вытащил телефон из кармана пальто.
— Мы нашли Веселы! — Это был голос Ивоны. — Он жив.
— Где вы?
Ивона описала ему дорогу.
— Идем. Будьте осторожны: Миха, возможно, еще в здании.
Он прервал связь и сунул телефон обратно в карман пальто.
Ондрей стоял перед ним. Хогарт на мгновение посветил великану в лицо, но тот почти не отреагировал. Ондрей был бел как гипсовая стена; в глазах у него сверкала смесь отвращения и ненависти.
— Веселы жив, — сказал Хогарт. — Идемте.
Они поспешили из помещения, вернулись по коридору и поднялись по лестнице в складской зал. Хогарт пытался вспомнить объяснения Ивоны. После того как они с Йиржи безуспешно обыскали кабинеты на верхнем этаже, они вернулись в зал, пересекли его и через дверь вошли в соседнее помещение.
Хогарт и Ондрей быстро проделали тот же путь до открытых ворот. За ними раскрывался еще более просторный склад. Его заднюю стену несколько лет назад побелили наполовину, а потом, по-видимому, бросили работу; теперь вдоль нее стояли доски и строительные леса. Больше там ничего не было.
Межэтажного перекрытия не имелось: зал уходил вверх до самого купола, где массивная стеклянная крыша, покрытая тонким слоем снега, широкой дугой тянулась от одной стены к другой. Кое-где стекла были разбиты, и сквозь проломы внутрь падал снег.
Лунный свет, просачивавшийся через купол, заставлял снежинки мерцать и погружал зал в тихую, ледяную, темно-синюю мглу. В иной ситуации Хогарт счел бы этот вид идиллическим — романтически-мрачной декорацией из сна, — но мучительный стон вернул его к реальности.
Стонал Веселы. Старик находился в центре зала, омытый приглушенным лунным светом. Он лежал на спине на верстаке, словно живой кусок рабочего материала. Через грудь у него были перекинуты массивные звенья цепи. Руки и ноги тоже были прикованы. Только голова еще сохраняла ничтожную свободу движения.
Рубашка Веселы была разорвана, ткань пропиталась кровью. Подойдя ближе, Хогарт увидел на его худой груди кровавые надрезы: LA — знак взятого белого слона. Из последних сил Веселы повернул голову и посмотрел на Хогарта. Во рту у него торчал кожаный кляп.
— Да выньте же у него кляп! — рявкнул Хогарт на Ивону.
— Мы должны были сначала убедиться, что Михи нет рядом.
Ивона подошла к старику сбоку, чтобы освободить его от удушающего кляпа. Тряпичный ком, глубоко забитый ему в глотку, был пропитан кровью. Веселы тут же повернул голову в сторону, и его вырвало. Чудо, что он не задохнулся.
Прошло мучительно много времени, прежде чем Веселы снова смог дышать, и еще больше — прежде чем он сумел говорить разборчиво.
— Как моя жена? — прохрипел он.
— Не волнуйтесь. Она держит весь участок на ногах.
Ивона проверила цепи, которыми он был прикован.
— Сначала надо вытащить вас отсюда.
Хогарт провел лучом фонаря по огромному автоматическому верстаку. На его конце блеснула буро-пятнистая сталь большого круглого пильного диска с острыми зубьями. За ним луч выхватил двигатель пилы и запертый распределительный шкаф, куда сходились провода и силовой кабель. Зеленая лампочка показывала, что циркулярная пила готова к работе.
В отчаянии Хогарт стал искать выключатель, но не нашел. Тогда он присел и заглянул под рабочую плиту, на которой лежал Веселы. Цепи, охватывавшие грудь и бедра старика, уходили в отверстия роликового стола и тянулись поперек под ним. На бетонном полу темнела засохшая кровь прежних жертв.
Стоило электронно-управляемому роликовому столу прийти в движение, как он неумолимо подал бы тело к циркулярному диску. Прорезь для пилы находилась чуть ниже подбородка Веселы. Вращающаяся сталь вошла бы в гортань и перерезала шею. Если бы им удалось снять хотя бы одну цепь, Веселы смог бы хотя бы сесть.
Хогарт поднялся.
— Нельзя терять время. Один-два точных выстрела по цепи должны помочь.
Он посмотрел в испуганное лицо Веселы.
— Это сделает Ивона.
Ивона кивнула.
— В сторону!
Она направила ствол на одно из железных звеньев, лежавших под телом Веселы на стали верстака, и нажала на спуск. В огромном зале выстрел прозвучал как взрыв. От металла брызнули искры, и Хогарт услышал короткий визг рикошета, ударившего в бетон рядом с его правой ногой. Оглушенный, он шагнул назад.
Эхо выстрела еще металось под куполом. Хогарт поднял глаза — и застыл.
Примерно в пятнадцати метрах, у задней стены зала, поднимались малярные леса; высоко, на последнем ярусе, стояла фигура. На ней было обтрепанное пальто и бейсболка. Лицо скрывала темнота. Хогарт мгновенно поднял оружие.
— Ни с места! — крикнул он по-чешски.
Крик глухо отразился от стен.
Ондрей, Йиржи и Ивона тоже посмотрели вверх. Фигура не шевелилась. В правой руке она держала желтый ящик размером с обувную коробку, к которому тянулся кабель.
И пульт был в правой руке.
— Антонин Ломег, ни с места!
Эхо его крика еще не стихло, когда он глубоко вдохнул и взял на прицел плечо Михи. В ту же секунду тот поднял пульт. Прежде чем Хогарт успел выстрелить, рядом взвыл двигатель циркулярной пилы. Приводной ремень зажужжал, маховик закрутился, пильный вал пришел в движение. Роликовый стол, на котором Веселы все еще лежал прикованный, поехал вперед.
Ивона вскрикнула от ужаса.
Хогарт на долю секунды посмотрел в сторону — и уже упустил шанс вывести Миху из строя выстрелом из «Глока». Парень, прихрамывая, бросился по лесам и как раз исчезал в проеме в стене.
Зал наполнился адским грохотом. К визгу пилы добавилась канонада выстрелов: Ивона один за другим выпускала пули по цепям. В то же время Хогарт начал стрелять по распределительному шкафу. Пули оставляли в жестяной дверце вмятины и дыры, во все стороны летели искры.
Тем временем роликовый стол сантиметр за сантиметром приближался к жадному пильному диску. Веселы, словно загипнотизированный, смотрел на вращающийся размытый круг.
Из простреленного распределительного шкафа потянуло палеными проводами. Хогарт взял на прицел приводной ремень и продолжил стрелять без остановки. Гильзы молниями выскакивали из окна выброса.
Наконец ремень порвался и горячим резиновым лоскутом слетел с приводного шкива. Но было поздно: пильный диск еще сохранял достаточно инерции, чтобы несколько секунд вращаться. Горло Веселы, отделенное от мелькающих зубьев всего шириной пальца, вот-вот должно было быть разорвано.
И тут Хогарт услышал, как звенья цепи с грохотом посыпались на пол. Ондрей тут же схватил Веселы за плечи и рывком поднял его. Пильный диск зацепил ткань рубашки и сорвал ее с плеча. Через несколько вдохов вращение диска начало слабеть, а вскоре он остановился.
Обессиленный Веселы откинулся спиной к стальному кругу.
Хогарт опустил оружие. Магазин был пуст; только в патроннике оставался последний выстрел.
Он посмотрел на Ивону.
— Сколько у вас патронов?
— Три — если я правильно считала. Но нам надо как можно скорее вытащить Веселы отсюда.
Не дожидаясь ответа, она одним выстрелом перебила оковы на руках Веселы, другим — на ногах.
Два выстрела на два пистолета — чертовски мало, если предстоит иметь дело с безумным убийцей. Хогарт сунул оружие за пояс. Они с Ондреем помогли Веселы спуститься с верстака.
— Стоять сможете?
Веселы едва заметно кивнул.
— Простите, — слабо сказал он. — Я все испортил…
— Ничего вы не испортили, — успокоила его Ивона. — Вы держались великолепно.
Хогарт посмотрел вверх, на леса.
— Надо идти за Михой.
Йиржи указал на приоткрытую дверь в другом конце зала, выходившую наружу, в узкий переулок. В щель было видно, что снег все еще идет.
— Я выведу Веселы, — сказал он по-чешски.
Хогарт протянул ему ключи от арендованной машины.
— Ждите с Веселы в машине. Вызовите уголовную полицию и скорую.
Он повернулся к Ивоне.
— Идемте, надо спешить, пока этот ублюдок не ушел.
Йиржи поддерживал Веселы, у которого подгибались ноги. Обнявшись, они заковыляли через зал. Хогарт и Ивона побежали к лесам, но Ондрей не сдвинулся с места.
Ивона оглянулась.
— Чего ты ждешь?
В тот же миг Хогарт услышал в соседнем зале скрежет жестяных ворот. Он тоже остановился.
— Кто это? — прошептала Ивона.
Тело Ондрея напряглось.
— Димитри!
— Миха уходит! — торопил Хогарт.
Ондрей снял тяжелый кожаный плащ. Под ним была обтягивающая майка в рубчик. Несмотря на холод, его торс блестел от пота.
— Что ты делаешь? — в панике крикнула Ивона.
Ондрей помассировал шею.
— Займитесь Михой. А Димитри я задержу.
— Он тебя убьет! — прошипела Ивона.
— Я не новичок.
Ондрей отвернулся и исчез в соседнем зале.
Хогарт и Ивона остались одни перед шаткой лестницей, ведущей на строительные леса. Сквозь поврежденный стеклянный купол все еще кружились снежинки. В полумраке они падали вниз, как сорвавшиеся звезды.
Внезапно в зале зазвучала музыка десятков скрипок.
ГЛАВА 18
Пока Хогарт карабкался вверх по лестнице, он понял, что воздух наполняет симфония Ландсбергера к «Голему». Он добрался до последней металлической перекладины. Когда перебрался на дощатый настил, боль прострелила поврежденное плечо. Хогарт стиснул зубы и посмотрел вниз.
Леса опасно шатались. Ивона поднималась следом, почти вплотную; он нагнулся и втащил ее наверх.
Прямо над их головами выгибался стеклянный купол. Хогарт чувствовал холод и сквозняк: вместе со снегом они врывались сквозь дыры в остеклении. Ветер свистел пронзительно, подхваченный струнными из громкоговорителей на стенах.
Хогарту казалось, будто он оказался на колосниках театра, высоко над сценой, только вместо канатов, прожекторов и блоков вокруг были железные штанги, деревянные доски и ведра с краской, раскачивавшиеся на ветру.
— Мы идем прямо в ловушку! — крикнула Ивона у него за спиной.
— У вас есть идея получше?
Хогарт вцепился в леса и двинулся по доскам. Металлический каркас заскрипел. Ржавчина осыпалась с поперечных распорок и улетала вниз.
Добравшись до места, где Миха исчез в стене, он увидел в задней стене зала пролом в человеческий рост, выбитый кувалдой. Хогарт посветил туда фонариком. Пролом выводил в коридор соседнего корпуса, расположенный чуть ниже; корпус вплотную примыкал к задней стороне зала.
Это был путь еще глубже, в тревожное царство Михи. За эти годы безумец, должно быть, все здесь подготовил и устроил так, чтобы это служило его убийственному замыслу.
— Держитесь крепче!
Хогарт прыгнул в пролом. Едва подошвы коснулись твердого пола, он пригнулся, ожидая нападения Михи, но ничего не произошло. В этом помещении музыка из зала звучала уже глухо и странно искаженно: эхо меняло звуки до неузнаваемости.
Хогарт повел лучом фонарика по сторонам. Он стоял в чем-то вроде вестибюля: один проход вел отсюда на лестничную клетку, три двери с расколотым матовым стеклом — в другие комнаты.
Пол был выложен черно-белой плиткой в шахматном порядке; ее скрывал древний слой пыли. В пыли виднелись следы обуви, и по их неровности нетрудно было догадаться, кто их оставил.
У стены стоял копировальный аппарат; крышка его тоже была покрыта пылью. Очевидно, когда-то здесь располагался административный блок. Рядом с дверными коробками висели пустые рамки, куда прежде вставляли таблички.
Две двери были закрыты, одна стояла распахнутой. В дверном проеме Хогарт заметил тень движения. Именно к этой двери и вели следы на пыльном полу.
— Что вы видите? — крикнула Ивона, заглядывая из-за его спины через дыру в стене.
— Прыгайте!
Ивона приземлилась рядом с ним на пыльную плитку. В одной руке у нее был фонарик, в другой — оружие.
— Где он? — прошептала она.
Хогарт выпрямился. Стволом пистолета он указал на дверной проем. Потом опустил луч фонаря. На пороге лежало потрепанное пальто.
Рядом с пальто на полу стоял проигрыватель. От него по плитке тянулся длинный кабель и терялся во тьме. Хогарт подошел ближе и выхватил аппарат светом фонаря. Немецкий проигрыватель с деревянным корпусом, начало шестидесятых.
Изогнутая виниловая пластинка, вращаясь, отбрасывала переменчивые отблески. Звукосниматель то поднимался, то опускался, словно его несло волнами; сапфировая игла скользила по дорожкам, накладывая на музыку громкое потрескивание.
Ивона подняла ногу, собираясь заставить аппарат замолчать, но Хогарт опередил ее. Он нагнулся и приподнял тонарм.
Мелодия тут же оборвалась. В комнату через пролом в стене доносился только вой ветра.
Хогарт затаил дыхание. Ивона тоже не издала ни звука. Они подкрались к открытой двери, за которой слышались шорохи и шепот. Держа оружие наготове, переступили порог.
Письменные столы и стулья были сдвинуты к стенам. В противоположном конце комнаты, свернувшись в позе эмбриона, лежал мужчина. На нем был измятый серый костюм; он пытался справиться с кляпом во рту и путами на теле, но ему удавались только глухие стоны да беспомощные подергивания ногами.
Над ним сидела на корточках худощавая фигура в джинсах, сером свитере и натянутом капюшоне. Это мог быть только Миха. В одной руке он держал малокалиберный пистолет, другой возился с кляпом и наручниками пожилого мужчины.
Хогарта смутило монотонное хныканье юноши.
Хогарт положил фонарь на пол так, чтобы луч бил прямо в лицо мужчине. Он узнал его сразу. Доктор Ярослав Зайиц. Щеки пестрели синяками, черные волосы, склеенные помадой, мокрыми от пота прядями падали на лоб.
Очки в роговой оправе сидели криво, одна дужка была погнута. На мгновение Зайиц заморгал прямо в свете фонаря. Хогарт заметил водянистые глаза человека, который, похоже, не понимал, зачем собственный сын притащил его сюда.
Хогарт медленно приблизился, держа оружие двумя руками.
Ивона последовала за ним. Ее пистолет тоже был направлен на Миху.
— Антонин Ломег! Бросьте оружие! Руки за голову, лицом в пол, — приказала она по-чешски.
Щеки и челюсти Ярослава Зайица дергались, но сквозь кожаный кляп прорывалось лишь глухое мычание. Тряпка под кляпом была забита слишком глубоко в глотку. Лицо наливалось красным, стекла очков запотели.
Почти наверняка имя Антонин Ломег он слышал впервые. И уж точно понятия не имел о двойной жизни собственного сына.
Ивона повторила приказ, на этот раз громче, но тот, к кому она обращалась, не отреагировал. Свободной рукой он отчаянно возился с путами, словно сам не понимал, почему здесь лежит его отец.
— Ломег! — рявкнула Ивона.
— Это не Ломег, — прошептал Хогарт.
Он подкрался еще ближе. Палец лежал на спусковом крючке снятого с предохранителя пистолета.
Но юноша был целиком занят отцом. Хогарт наклонился ниже, чтобы заглянуть под капюшон. Увидел блеск очков в стальной оправе. За ними — то самое лицо, которое он уже видел на полуострове Кампа и в доме доктора Зайица.
— Миха? — спросил Хогарт.
Ивона шагнула рядом.
— Миха, — сказала она уже мягче. — Положите оружие. Руки за голову. Лицом в пол.
Только теперь Миха заметил, что они с отцом не одни. Словно в замедленной съемке он повернул голову, поднял взгляд и уставился в ствол пистолета Ивоны.
Несколько раз открыл рот, попытался что-то сказать, но из горла вырвались лишь гортанные звуки. От нечеловеческого напряжения кровь прилила к вискам. Кадык ходил вверх-вниз, будто Миха вот-вот извергнет поток слов.
Рука с пистолетом затряслась так сильно, что ствол застучал по напольной плитке.
Хогарт заметил: малокалиберный пистолет Михи снят с предохранителя. Патрон в патроннике. Палец на спуске. Но Хогарт вовсе не был уверен, что Миха вообще понимает, что держит в руке оружие.
Не сводя с Михи глаз, Ивона наступила ему на кисть с пистолетом. Стук тут же прекратился. Миха никак не отреагировал.
Он все еще смотрел на Ивону так, будто не знал ни как оказался здесь, ни почему эти двое угрожают ему оружием. Под давлением подошвы его пальцы разжались на рукояти. Тогда Ивона убрала ногу и пинком отбросила пистолет в сторону. Тот скользнул по плитке и ударился о плинтус.
Хогарт кивнул Ивоне, велев ей отойти на шаг. Одновременно он навел свой «глок» Михе в лоб. Резким движением сорвал с него капюшон.
Под капюшоном обнаружилась бейсболка. «Бостон Ред Сокс». Осторожно Хогарт снял с носа Михи очки. На миг сквозь толстые стекла он увидел искаженные швы между плитками пола. Потом отложил очки в сторону.
— Я хочу поговорить с Антонином Ломегом, — сказал Хогарт по-чешски.
Миха не отреагировал.
— Антонин Ломег!
Взгляд Михи заметался, веки задергались.
— Ломег, мы знаем, что доктор Зайиц в первый понедельник каждого месяца играл с вами в шахматы. И знаем, что происходило после.
Доктор Зайиц яростно застонал, но Хогарт не обратил на него внимания.
— Мы хотим поговорить с вами. Хотим помочь. Антонин Ломег! Вы меня слышите?
Взгляд Михи изменился — стал спокойнее, яснее, словно он только теперь начал понимать, что происходит вокруг. Зрачки сузились, будто глаза наводили резкость. Миха поднял подбородок, напряг мышцы шеи.
Черты лица подтянулись, стали жестче, осанка выпрямилась. Во взгляде появилась новая уверенность, а вместе с ней — бездонная ненависть. Он медленно поднялся, согнув пальцы так, будто все еще держал оружие.
— Маркович, — с презрением пробормотал Ломег.
Голос был всего лишь хрипом надорванных связок. На миг он уставился прямо в луч фонаря. И в эту секунду цвет его глаз изменился. Зеленый блеск помутнел, уступая место тусклой дымчато-серой серости.
Это выглядело как обман зрения, как преломление света, — но обманом не было. Волоски на затылке Хогарта встали дыбом. Такая особенность не могла просто так измениться. Не у одного и того же человека.
Только когда Ломег попытался поднять пистолет, он заметил, что рука пуста. Его взгляд заскользил по полу, пока не нашел оружие у дверного косяка.
Он хотел двинуться к нему, но Хогарт вскинул пистолет, и Ломег застыл на полудвижении. Коротко посмотрел на Ивону, потом снова на Хогарта.
— Все кончено, — сказал Хогарт по-чешски.
Ломег завел руку за спину и вытащил из-за пояса длинный кухонный нож. Сталь блеснула в свете фонаря. На клинке, которым он вырезал буквы на груди Веселы, еще липла кровь старика.
— Как вы нас нашли? — спросил Ломег по-чешски.
— Нас? — переспросил Хогарт.
Он невольно отступил на шаг.
— Миху и меня.
— Где сейчас Миха?
Ломег огляделся.
— Как вы нас нашли? — повторил он, на этот раз по-немецки.
Хогарт на мгновение опешил. Потом вспомнил слова Романа Зайица: сыну социального референта посольства волей-неволей приходилось учить немецкий. А то, что умел Миха, разумеется, умел и Ломег.
Когда Хогарт не ответил сразу, Ломег сорвался:
— Как вы нас нашли?!
Хогарт продолжил спокойно:
— Миха достал вам жучок, чтобы вы могли прослушивать дом госпожи Маркович. А потом вы отправили его поджечь дом и стрелять в нас. Верно?
— Зачем это нападение? — вмешалась Ивона. — Почему я?
Ломег лишь мельком скосил на нее глаза и промолчал. Его челюсти ходили ходуном, губы сжались в тонкую линию. Он явно из последних сил держал себя в руках. Взгляд то и дело метался от ножа к пистолету.
— Вас бесило, что Ивона поддерживала связь с отцом Михи, — сказал Хогарт. — Нужно было помешать ей встретиться с Михой. Или дальше лезть в это дело. Она могла раскрыть весь ваш план и уличить Миху. Так?
— Оставьте Миху в покое! — сорвался Ломег пронзительным голосом.
Он ткнул острием ножа в сторону Хогарта. Вторую руку сжал в кулак так, что костяшки побелели.
— Он вообще знает, что вы существуете? — спросил Хогарт.
— Я единственный, с кем он разговаривает. Его голос у меня в голове. Вот здесь, внутри. Даже сейчас.
Ломег зажмурился и свободной рукой ударил себя по виску.
— Он такой слабый. Я ему нужен. Без меня он до сих пор страдал бы от своей матери. Но я его освободил.
— Это вы все устроили, верно? — спросил Хогарт. — Похитили мать Михи, привезли ее на склад и заставили Миху убить ее топором.
— Он сам этого хотел! — выкрикнул Ломег им в лицо.
Глаза Зайица расширились: он понял, кто убил его жену. Но пока Ломег держал нож, у Хогарта не было времени заняться Зайицем.
— Миха сам этого хотел? — спросил он.
— Да! — огрызнулся Ломег. — Это его освободило! После этого он смог говорить. Всего несколько слогов, простые слова. Но мы были на верном пути. Он умолял меня сделать это снова. Мы должны были продолжать!
— Почему?
Ломег направил клинок на Ярослава Зайица. Голос его стал глухим, сдавленным.
— Этот ублюдок не мог убрать от меня свои руки… просто не мог!
Его глаза снова метнулись к Хогарту и Ивоне, по лицу потекли слезы.
— Когда Миха был еще мальчишкой, он брался за него раз в месяц. Часто так, что Миха потом днями только лежал. А его мать ничего не делала! Эта шлюха слышала, как он хнычет и молит о помощи. Она даже не пыталась вызвать врача. Даже не дергала ручку двери кабинета, когда это снова случалось. Наоборот — она не хотела ничего знать и трусливо сбегала из дома.
Миха видел из окна, как она уходила. Она всегда возвращалась только после того, как все заканчивалось. А если он пытался ей довериться, получал пощечину за дерзость. Ему тогда было всего пять!
Речь Ломега, сперва прерывистая, становилась все плавнее; слоги налетали друг на друга, нити слюны смешивались со слезами.
Он снова ткнул ножом в сторону Зайица.
— Ублюдок запретил Михе говорить об этом. Но мне Миха рассказал все! Я слышу его голос у себя в голове. Я знаю его мысли. Они здесь, внутри!
Он опять ударил себя по виску.
Хогарт заметил, что пистолет в руках Ивоны дрожит. Ее губы тряслись. Она уже давно не смотрела на Ломега — впилась взглядом в доктора Зайица, который безуспешно пытался избавиться от кляпа и что-то сказать.
Хогарт снова повернулся к Ломегу.
— Тогда вы уже знали Миху?
— Я встретил его позже. Каждый раз, когда я приходил в гости, доктор забирал в кабинет меня вместо Михи. Жалюзи всегда были опущены. Дверь всегда заперта. Сначала он заставлял меня играть в эту игру — голым, пока трогал меня везде.
Как только я проигрывал, он брал меня. Потом игра начиналась снова. Он — король. Ему ничего нельзя сделать. Но если однажды поставить ему мат, у него больше не будет власти над Михой и мной. Тогда Миха освободится от своей ноши и наконец сможет жить нормальной жизнью. И я тоже.
— Почему именно эта шахматная партия?
— Шахматы… — растерянно повторил Ломег.
При упоминании игры его глаза затрепетали, будто это слово что-то в нем запустило. Но через несколько секунд он снова взял себя в руки.
— Голем был нем, — прошептал он. — Его создали, но император хотел его уничтожить. Он должен был снова рассыпаться в глину. Но Голем победил императора. Так и мы победили короля. Ход за ходом. Фигура за фигурой…
— Почему вы похитили Веселы? — продолжал Хогарт. — Потому что он вычислил ходы и раскусил вашу схему?
— Он был идеальным белым слоном. Теперь, когда последняя фигура взята, игра окончена. Королю мат. Отец Михи наконец может умереть, и в моей голове наступит тишина.
Он опустил взгляд на нож.
— Королю еще не мат, — возразил Хогарт. — Игра не окончена. Мы освободили Веселы.
— Лжец! — прошипел Ломег. — Веселы пал. Я запустил пилу.
Хогарт медленно покачал головой.
— Веселы жив.
— Нет! Нет!
Ломег прижал кулак к виску.
Отступая на несколько шагов, Хогарт потянулся к мобильному телефону в кармане пальто. Разговор и так уже затянулся. Нужно было как-то отманить Ломега от Зайица, чтобы Ивона смогла освободить того от пут.
Хогарт набрал номер Йиржи.
— Алло, передай, пожалуйста, трубку Веселы! — коротко сказал он и сделал еще шаг назад, так что теперь между ним и Ломегом было несколько метров.
Он протянул телефон Ломегу.
— Веселы хочет с вами поговорить.
Ломег не двинулся с места. Он уставился на телефон Хогарта, потом снова перевел взгляд на Зайица.
— Это ловушка. Веселы мертв. Миха готовит все в подвале. Голова Веселы уже там, внизу, вместе с остальными!
Хогарт снова покачал головой.
— Партия еще не окончена. Белый слон по-прежнему в игре. Он хочет вам кое-что сказать.
Он все так же держал телефон перед Ломегом.
Веки Ломега снова затрепетали. По телу будто прошла судорога. Прихрамывая на деформированную ногу, он двинулся к вытянутой руке Хогарта. Хогарт шаг за шагом отманивал его от Зайица. Наконец передал телефон, не отводя оружия.
Пока Ломег говорил с Веселы, Ивона могла бы освободить пленника от кляпа, наручников и пут на ногах. Но она не сдвинулась ни на миллиметр. Дуло ее «Глока» больше не смотрело на Ломега. Оно было направлено на другого. На Зайица.
— Ивона! — прошипел Хогарт. — Путы! Быстро!
В ту же секунду Ломег швырнул телефон на пол. Корпус раскололся, экран погас. Ломег с криком развернулся и бросился на Зайица, занеся нож.
Прежде чем он успел добраться до связанного, Хогарт схватил его сзади и заломил руку с ножом за спину. Ломег попытался вырваться с невероятной силой, какой Хогарт никак не ожидал от этого юноши, но Хогарт сжал его крепче.
От резкого движения поврежденное плечо пронзила боль. На миг Ломег почти выскользнул, но Хогарт снова удержал его.
— Эта свинья связала меня и заткнула мне рот! — взревел Ломег.
Он рвался освободить руку с ножом.
— Боль, эти рывки, толчки и стоны, липкие, мокрые от пота руки — везде, повсюду на мне…
Голос Ломега сорвался. Он выгнулся и изо всех сил уперся против Хогарта.
— Он не должен уйти!
Хогарт задыхался от напряжения.
— Ивона, быстрее!
Удерживая Ломега, он, спотыкаясь, протащил его через комнату. Вывернул ему пальцы и услышал, как нож со звоном упал на плитку.
— Чем громче я пытался кричать, тем глубже он впивался ногтями мне в спину! — завыл Ломег. — Посмотрите! Посмотрите на мою спину!
В этот миг грянул выстрел.
Тело Ломега обмякло в руках Хогарта. Но на пол он не рухнул. Стоял, покачиваясь, и с недоверием смотрел на Зайица.
Зайиц корчился в путах, бессильно выгибаясь всем телом. На рубашке, на уровне груди, распускалось темное пятно. По плитке под ним растекалась лужа крови; в нее медленно вкатилась выброшенная гильза. Гильза из оружия Ивоны.
Словно в трансе, Ивона снова и снова давила на спуск, но ничего не происходило: магазин «Глока» был пуст.
— Что вы наделали? — заорал Хогарт.
Он оставил Ломега, бросился к Зайицу и рванул на нем рубашку. Пуля вошла между ребрами и, вероятно, застряла в легком.
Хогарт отложил собственный пистолет в сторону и обеими руками прижал рану, пытаясь остановить кровь. Зайиц выгнулся. Если Хогарт сейчас же ничего не сделает, Зайиц умрет у него под руками.
Он стащил кляп ему на подбородок и выдернул тряпку изо рта. Из горла Зайица тут же хлынула вязкая струя крови. Раненый судорожно закашлялся; мелкие кровавые брызги осыпали воротник Хогарта.
Зайиц пытался выговорить хоть что-то, но в следующее мгновение тело его обмякло. Потухший взгляд был обращен к сыну.
— Ивона… — Хогарт задыхался, жадно хватая воздух. — Черт возьми, зачем вы это сделали?
Ивона отпустила затвор; тот щелкнул вперед, а затем «глок» со звоном упал к ее ногам. Руки у нее дрожали. Она смотрела на труп Зайица, и в ее взгляде было столько ненависти и отвращения, что он отвечал на все вопросы.
Прежде чем Хогарт успел подняться, Ломег на коленях подполз к Зайицу. Юноша моргал, руки его шарили по полу, скользнули по луже крови и нащупали очки.
Сквозь заляпанные, запотевшие стекла он попытался понять, что произошло. В следующую секунду его окровавленные пальцы коснулись ткани костюма Зайица и поползли вверх — к шее, к лицу.
Хогарт смотрел на него в замешательстве.
— Миха?
Миха не слышал. Кадык ходил вверх-вниз; грудь и живот вздымались, судорожно сжимались, словно весь его торс пытался вывернуться наизнанку. Лицо было мокрым от слез. Он пытался сложить слова, но рот оставался немым.
Хогарт, сбитый с толку, смотрел на эту сцену. Вдруг он вздрогнул. Телефон Ивоны звонил — уже в третий или четвертый раз. Сама Ивона тоже только теперь услышала звонок.
Она обессиленно приняла вызов, несколько секунд слушала, потом опустила телефон, так и не сказав ни слова.
Голос ее был таким же бесцветным, как движения.
— Йиржи. Он нашел Ондрея без сознания в зале. Похоже, тот не смог остановить Дмитри и он наверняка уже идет сюда.
Ивона на несколько секунд закрыла глаза. Когда ей удалось собрать силы, она шагнула к Михе и попыталась поднять его.
— Помогите мне увести его отсюда.
Хогарт еще не успел встать, когда за спиной раздался чужой голос.
— Отсюда никто не уйдет!
В дверном проеме стоял Дмитри. Вид у него был изрядно потрепанный, и он уже ничем не напоминал того денди, который избил Хогарта в саду за домом Греко.
Теперь изуродованное шрамами лицо вполне соответствовало остальному облику. Разорванная рубашка выбилась из брюк. Из носа текла кровь; она пропитала ткань на груди и заляпала брюки.
Правая рука бессильно висела — вероятно, была сломана в локте. В левой Дмитри сжимал железную трубу. Несмотря на боль, которая должна была терзать его, он даже не поморщился, переступая порог.
При виде Дмитри Ивона побледнела.
— Что ты сделал с Ондреем? — выдавила она.
— Выживет. Только покупателей в своей книжной лавке теперь будет обслуживать из инвалидного кресла, — хрипло прошептал Дмитри.
Он обвел комнату взглядом, пока не увидел Миху. Указал на него стальной трубой.
— Это тот урод?
Ивона не ответила. Она шагнула вперед и встала перед Михой, заслоняя его собой.
— Что это значит, Ивона? Он ошибка природы. Тебя от него не тошнит? Ты должна была передать мне этого больного ублюдка. Такой у тебя был договор с Греко.
— Договора больше нет. Теперь это между нами, — ответила Ивона.
— Ты идешь против меня?
— Только если тронешь Миху.
Она невольно сжала руку в кулак.
Дмитри, ничуть не впечатленный, двинулся на нее. Железная труба скребла по плитке. Даже со сломанной рукой он все еще был опасен.
Но Хогарт думал о другом — о хладнокровном убийстве Зайица, совершенном Ивоной. Был только один способ выбраться из этой переделки целыми.
Дмитри подходил все ближе — и вдруг уставился на Хогарта так, будто только сейчас заметил его.
— А тебе я, кажется, говорил: держись от Ивоны подальше!
Хогарт перевел взгляд на пистолет Ивоны, лежавший в нескольких метрах на полу. И тем самым направил взгляд Дмитри туда же. Уголки губ бандита дернулись: он узнал оружие, которое по поручению Греко раздобыл для Ивоны.
Хогарт выждал миг, когда Дмитри бросит стальную трубу и наклонится за пистолетом. И тут же сам стал шарить в луже крови, ища собственный «глок». Последний патрон все еще был в патроннике.
Снаружи внезапно завыли полицейские сирены. Через мгновение в окне замелькали синие проблески. Глухо хлопали автомобильные двери. В ночи раздавались короткие приказы.
Дмитри навел «глок» на Ивону.
— У меня нет времени. Отойди!
— Нет!
Дмитри без колебаний нажал на спуск. Ударник сухо щелкнул.
— Дерьмо!
Он тщетно попытался передернуть затвор.
Прежде чем Дмитри успел отбросить бесполезное оружие и броситься на Ивону, Хогарт, все еще сидя на корточках, рывком поднял свой пистолет и выстрелил ему в грудь.
Приспешника Греко отбросило назад. Он споткнулся о собственные ноги и рухнул навзничь. Левая нога еще дернулась, но в следующее мгновение обмякла.
Ивона удивленно посмотрела на Хогарта.
— Зачем вы его застрелили? Я бы с ним справилась.
— Верю. Но дело не в этом.
Хогарт уронил оружие и поднялся.
— Так было нужно. Поверьте мне. Иначе нам из этой ситуации не выбраться.
Перед бывшим рыбным павильоном стояли две машины скорой помощи, фургон и две полицейские машины с бесшумно вращавшимися синими маячками. Оба конца улицы были перекрыты желтыми лентами.
Снег тем временем валил из темноты все гуще и ложился на асфальт белоснежным ковром. Крыши машин казались припорошенными сахарной пудрой.
Когда Ивона, поддерживая Миху, вышла на улицу, двое полицейских тут же приняли его у нее и надели наручники. Затем заперли в зарешеченном отсеке автозака.
Миха не оказал ни малейшего сопротивления. Когда один из полицейских зачитал ему права, он, вероятно, даже не услышал.
В одной из машин скорой помощи Иероним Веселы сидел на носилках, закутанный в одеяло. Рядом с ним был Йиржи.
Увидев Хогарта и Ивону, маленький человек сразу выпрыгнул из машины и побежал к ним.
— Где Дмитри? — крикнул он еще издали.
— Дмитри мертв. Где Ондрей? — спросила Ивона.
— Там, у второй скорой. Он уже пришел в себя.
У задних дверей другой машины скорой помощи стояла каталка. Ондрей как раз пытался приподняться, но санитар уложил его обратно.
Йиржи застегнул молнию куртки до самого горла и подышал в сложенные лодочкой ладони.
— Всю жизнь тренируется — и вот тебе. Дмитри, сволочь, ударил его сзади железной трубой по шее, а потом принялся молотить по ногам. Колени у Ондрея сильно разбиты.
Пока они говорили, несколько полицейских промчались мимо них в зал. Вскоре свет фонарей лег на разбитые оконные стекла. Вокруг Хогарта потрескивали рации тех, кто оставался снаружи и ждал дальнейших приказов.
Среди всей этой суматохи Ивона хотела броситься к брату, но ей внезапно преградил дорогу Новачек.
— Не так быстро!
Полицейский схватил ее за руку.
— Что здесь произошло?
Сватек, только что закончивший разговор по рации, подошел к Новачеку.
— Мы освободили Веселы. Но в соседнем здании двое мертвых, — сказала Ивона и указала на верхний этаж зала. — Один из них — доктор Ярослав Зайиц, социальный референт немецкого посольства. Я его…
— …уже не смогла спасти! — перебил ее Хогарт.
— Зайиц мертв? Да чтоб вас! — выругался Новачек.
— Дмитри выстрелил ему в грудь, — объяснил Хогарт. — Он один из людей Греко, который…
— Я знаю Дмитри! — рявкнул Новачек. — Кто второй?
— Дмитри. Его застрелил я.
— Вы?
— Это была самооборона, — сказал Хогарт. — После того как Дмитри избил Ондрея и застрелил Зайица, он попытался убить Ивону, Миху и меня. Он совсем сорвался с цепи.
Новачек бросил взгляд на Сватека. Тот почесал подбородок.
Хогарт нарочно не смотрел на Ивону. Он отчаянно надеялся, что она промолчит и оставит все как есть — в его версии.
— Вообще-то надо бы снять отпечаток с руки Дмитри, из которой он стрелял, — заметил Сватек.
Новачек коротко посмотрел на Хогарта, потом на Ивону. Она молча выдержала его взгляд.
— Так все и было?
Ивона кивнула.
— Без отпечатка обойдемся. У нас два свидетельских показания. Просто отправь наверх криминалистов и баллистика, — сказал Новачек.
Потом голос его стал тише.
— Вы двое — ни слова прессе. Поняли? Морак раскрыл это дело, поймал Убийцу с бархатным лоскутом и освободил Веселы. Возражения есть?
Хогарт и Ивона покачали головами.
— И еще…
Новачек ткнул Хогарта указательным пальцем в грудь.
— Ваш паспорт пока останется у нас. Завтра утром в семь жду вас в участке.
Он коротко взглянул на Ивону.
— А до тех пор оба хорошенько подумайте, что будете давать в протокол. Когда все это закончится, я больше не хочу видеть твоего друга в Праге. Ясно?
Хогарт и Ивона кивнули.
Новачек хлопнул Сватека по плечу. Они направились к железным воротам зала.
— Еще одно! — крикнул им вслед Хогарт.
Новачек обернулся.
— Что?
Он состроил саркастическую мину.
— Есть третий труп?
— В подвале здания вы найдете личные вещи убитых и недостающие части тел, — сказал Хогарт. — Среди вещей будет чемодан Александры Сендлинг. Красный «Самсонайт».
Новачек прищурился, не сводя с него глаз. Вероятно, он уже понял, к чему клонит Хогарт, но медленно покачал головой.
— Все, что находится в подвале, будет изъято, получит номер, попадет в опись вещественных доказательств и будет передано в суд. Криминалисты и судебные медики наверняка провозятся неделями, пока оформят все улики. Вы оттуда ничего не получите. Личные вещи передадут родственникам только после суда.
— Чемодан принадлежал госпоже Сендлинг. Раз я здесь как ее представитель, могу хотя бы заглянуть внутрь?
— Зачем?
— Мне нужно кое-что из ее личных записей.
Новачек почесал затылок. Сватек тем временем убеждал его, что это принесет им только новые неприятности. В этот момент на противоположной стороне улицы остановился черный «Ауди».
Сватек отвернулся.
— Только этого не хватало.
Из лимузина вышел высокий мужчина в черном костюме, с седым боковым пробором и строгим лицом. По красным прожилкам в глазах Хогарт понял: этот человек уже несколько дней толком не спал.
Это, должно быть, Морак — руководитель следственной группы, расследовавшей серию убийств, тот самый, кто выступал перед жителями на информационных встречах.
Поговорив с несколькими полицейскими и заглянув в машину скорой помощи, где сидел Иероним Веселы, Морак посмотрел на Ивону. Их взгляды встретились на короткое, многозначительное мгновение.
По жесткому выражению лица Морака Хогарту показалось: главный следователь точно знает, что здесь разыгралось и кто по какой причине оказался замешан. Этот человек явно не был дилетантом.
И все же к ним он не подошел. Напротив — отвернулся, чтобы поговорить с полицейским рядом; тот затем проводил его к залу.
Новачек все еще смотрел на Хогарта прищурившись, потом показал большим пальцем на старую фабрику.
— Сватек вас проводит. Поторопитесь. Даю вам две минуты, а потом не хочу видеть вас до завтрашнего утра.
За считаные секунды снег превратился в ледяной дождь. И прежде чем осадки успели затянуть льдом автомобильные стекла, Хогарт уже исчез в подвале зала.
ЭПИЛОГ
Во вторник утром, через два дня после событий в рыбном павильоне, Хогарт впервые за долгое время снова вышел на пробежку. Как же хорошо было наконец двигать затёкшим плечом почти как прежде, чувствовать жжение в бёдрах и вдыхать полной грудью свежий утренний воздух.
Он наслаждался солнечными бликами над Пражским Градом, бежал вдоль набережной и пытался держаться вровень с судами на Влтаве. После скверной погоды прошлой недели начало октября вдруг снова озарилось солнцем — словно никогда и не было сомнений, что бабье лето всё-таки вернётся.
Три четверти часа спустя Хогарт принял горячий душ в плавучем доме Йиржи и в последний раз позавтракал с Ивоной в камбузе. Потом собрал вещи; последними затолкал музыкальные кассеты в боковые карманы чемодана. Только кассета Джона Ли Хукера перекочевала в карман пальто — на прилёт в Вену-Швехат. Ритмичный блюз должен был сопровождать его по дороге из аэропорта домой.
Когда чемодан был уложен, каюта Йиржи — если не считать реквизита Black Light Theatre — выглядела почти пустой. На комоде остались лишь коробка с ватными шариками, которые Хогарту теперь были ни к чему, да перевязь для руки; её он выбросил в мусорное ведро.
Как ни странно, прошлой ночью он даже привык к покачиванию лодки и к тихому поскрёбыванию рыб за бортом. Но если ему когда-нибудь снова попадётся на глаза ватный комок, он непременно напомнит ему о рыбах и о времени, проведённом в Праге.
В целом неделя выдалась более бурной, чем его автостопный отпуск двадцатилетней давности, — и снова австрийскому посольству пришлось вмешаться, чтобы он смог покинуть страну раньше намеченного срока. Судья отказался от предварительного заключения и ограничился регистрацией заявления. Однако доктор Керер, адвокат Хогарта, вынужден был на полдня приехать в Прагу, чтобы внести за него залог.
Поскольку имелся подробный отчёт криминальной полиции, на основании которого суд мог установить факт необходимой обороны, дело, вероятно, даже не дошло бы до слушания. В присутствии адвоката Хогарт в конце концов подписал протокол на двенадцати страницах, и, поскольку прокурор не выдвинул обвинения, на этом всё было закончено. Правда, почти наверняка ему ещё придётся вернуться в Прагу, чтобы дать свидетельские показания на процессе Михи.
Что касалось Ивоны, ей уже недолго оставалось жить на плавучем доме Йиржи. Накануне страховая уведомила её, что ущерб от пожара будет возмещён полностью, пусть и только через три месяца. Но и этого обещания хватило, чтобы она немедленно принялась искать собственную квартиру.
Хогарт посмотрел на чемодан, лежавший на кровати. Рядом оставалась вещь, которую он ещё не упаковал: ежедневник Александры Сендлинг в кожаном переплёте. Он взял его в руки.
И снова перед внутренним взором возникло её лицо: чёрные волосы до плеч, двойной виндзорский узел красного женского галстука. И снова ему почудился запах мартини с оливкой.
За последние два дня он, должно быть, трижды прочитал эту книжицу и всякий раз удивлялся тому, какой крепкой оказалась молодая служащая страховой компании. Племянница Раста обладала редким чутьём на детали и тем самым верным нюхом, который позволил ей за считаные дни раскрыть дело. Наверняка она была лучшим выездным сотрудником Medeen & Lloyd. Но судьба, как это часто бывает, привела её не в то время и не в то место — в тот самый бар, где она встретила Миху.
Хогарт ещё раз пролистал ежедневник. Почерк Сендлинг был таким же размашистым, как темперамент этой женщины. Каждый свой шаг она записывала подробно и тщательно. С такими материалами ему не составило труда раскрыть страховое мошенничество.
Во время визита в химическую лабораторию Сендлинг выяснила, что в Национальной галерее сгорели подделки. Прикопа, вахтёр с усами, как у тюленя, устроил пожар, вместе с коллегой вынес подлинники из галереи по пожарной лестнице во внутренний двор, перевёз их на микроавтобусе на Бернардигассе и спрятал в своём подвале.
Когда всё уляжется, он собирался продать картины Греко. Но до вчерашнего дня Греко ничего не знал о самовольном плане Прикопы. Насколько Хогарт теперь представлял себе короля Праги, тот скорее собственноручно свернул бы Прикопе шею, чем позволил втянуть себя в такую дилетантскую авантюру.
Накануне Хогарт и Ивона беседовали с Греко на его вилле. Когда разговор наконец зашёл о Димитри, Хогарт был изрядно удивлён. Для главаря преступного мира, казалось, имело значение только одно: убийца его служанки пойман.
Смерть Димитри он прокомментировал лишь тем, что Димитри вздумал действовать на свой страх и риск, получил шанс, но не сумел им воспользоваться. Любовь делает человека глупым; видимо, он утратил инстинкт убийцы.
Поскольку в ту ночь Димитри проследил за ними до убежища Михи в рыбном павильоне, Греко, должно быть, решил, что они — как и было условлено с самого начала — сообщили Димитри о ходе своих поисков. Ивона не стала развеивать это недоразумение, и Греко никогда не узнает, что они не выполнили свою часть сделки. И это было к лучшему.
Хогарт защёлкнул кожаную застёжку ежедневника и бросил его в чемодан к остальным вещам. Когда он захлопнул крышку, в каюту вошла Ивона.
— Ваш самолёт через два часа. Вы готовы?
— Ещё один короткий звонок.
Этот разговор давно назрел, но у Хогарта до сих пор не находилось на него времени. Он сел на кровать и набрал номер Кольшмида. Руководитель выездного отдела Medeen & Lloyd снял трубку после первого же гудка.
Когда Хогарт рассказал ему о событиях последних дней, на линии воцарилась долгая пауза. Очевидно, Кольшмиду нужно было переварить новости. В конце концов, страховая компания вскоре должна была получить обратно несколько миллионов евро.
— У нас никто не рассчитывал, что вы всё-таки раскроете это дело, — пробормотал Кольшмид. — Кстати, завтра похороны племянницы коммерческого советника Раста.
— Я буду там, — ответил Хогарт.
— Кто добудет для нас картины?
В голосе Кольшмида вдруг не осталось ничего от прежней нетерпеливой агрессии, которую он демонстрировал в их прошлых разговорах.
— Этим займутся несколько моих друзей: Йиржи, Ивона Маркович и Владимир Греко. Они знают, где находятся подлинники, и уверены, что смогут получить картины в ближайшие дни.
— Вы сейчас сказали: Владимир Греко? — переспросил Кольшмид.
— Владимир Греко. Я дам вам его номер. Пусть кто-нибудь из ваших выездных сотрудников свяжется с ним и обсудит детали. Вы же знаете, он любитель искусства. Возможно, выставка Октавиана в Национальной галерее всё-таки состоится.
Пока Хогарт искал номер Греко, Кольшмид молчал.
— А как Сендлинг вообще до этого докопалась? — наконец спросил он.
— Судя по её записям, она в общей сложности четыре раза посещала галерею, — объяснил Хогарт. — И каждый раз подолгу разговаривала с Прикопой и другими вахтёрами. Потом сравнила то, что он сказал ей, с показаниями, которые он дал полиции. И наткнулась на несостыковку. Прикопа сказал ей, что у него нет ключа от противопожарной двери в конце Октавианова коридора. Однако в полицейском участке заявил, что во время пожара хотел открыть именно эту дверь, чтобы выбраться, но из-за огня уже не смог попасть в коридор.
— Почему Сендлинг не передала дело чешской полиции? Они бы быстро взяли этого вахтёра в оборот.
— Хороший вопрос. Видимо, доказательств у неё ещё было недостаточно. На следующий день она на такси поехала к дому Прикопы и, пока он был на службе, проникла в его подвальное помещение.
— Вломилась туда? — вырвалось у Кольшмида.
— Похоже на то. Не знаю, как она это провернула, но хороший детектив всегда найдёт способ открыть дверь. Так или иначе, в подвале Прикопы она обнаружила подлинные картины. Но поскольку из-за способа, которым она добыла эти доказательства, она никак не могла подключить пражскую криминальную полицию, то решила передать дело напрямую в юридический отдел Medeen & Lloyd.
— Хитрая была особа.
— Да. Была.
Хогарт посмотрел на часы.
— Мне пора заканчивать, иначе опоздаю на самолёт. Увидимся завтра.
Прежде чем вынести чемодан с лодки Йиржи, Хогарту нужно было уладить ещё одно дело. Он вытащил из кармана пальто толстый конверт и положил его на подушку в каюте Ивоны. Потом ещё раз огляделся под палубой и вышел на солнечный свет.
Перед паспортным контролем в аэропорту Прага-Рузине выстроилась очередь. Хогарт стоял с чемоданом в стороне и пропускал людей мимо. Он попрощался за руку с маленьким Йиржи, который, как всегда, надвинул клетчатый берет низко на лицо, а под бровями у него всё ещё оставался театральный грим, и с Ондреем, который со своей загипсованной ногой и костылями выглядел теперь лишь вполовину таким опасным.
— Эй, детектив… — Ондрей положил ему на плечо свою лапищу. — Береги себя!
К ним подошёл Иероним Веселы. Под рубашкой у него была повязка на груди, доходившая до самого воротника. Он протянул Хогарту руку.
— Честно говоря, я рад, что вы наконец оставляете Прагу позади. Никогда бы не подумал, что поиски шахматной партии могут оказаться такими опасными.
Ивона шутливо ущипнула Веселы за руку.
— Вы говорите так, будто ваша собственная жизнь никогда не была бурной.
— Ах, дорогая моя, вы правы. Ой-е, бурная — это ещё мягко сказано. Эугения постоянно держит меня в тонусе.
Он покачал головой и всплеснул руками.
На прощание Хогарт хотел задать ему ещё один вопрос, который уже несколько дней не давал ему покоя.
— Что вы тогда сказали Михе по мобильному, когда мы звонили вам из рыбного павильона?
Вокруг глаз Веселы собрались десятки мелких смешливых морщинок.
— Белый слон жив.
Хогарт кивнул.
— Всего вам доброго.
— Dobrý den, друг мой.
Хогарт смотрел вслед Ондрею, Йиржи и Веселы, пока они шли через зал к выходу, где их ждал пикап Ондрея.
Ивона осталась с ним одна.
— Как там всегда говорит Ондрей? Эй, детектив, ты раскрыл дело, — проворчала она низким голосом.
Хогарт усмехнулся.
— Мы раскрыли дело. Но не только это.
Он хлопнул ладонью по нагрудному карману.
— Я раздобыл подлинное письмо Густава Майринка Паулю Вегенеру — почти девяностолетней давности. В антикварной лавке такого не найдёшь.
Ивона широко раскрыла глаза.
— Вы утащили письмо из киноархива?
Хогарт пожал плечами.
— Назовём это пожизненной ссудой для моей коллекции автографов. Так сказать, сувенир на память об этом деле.
— Ну вы и жулик.
Они молча смотрели друг на друга.
— Что теперь будет с Михой? — наконец спросил он.
— Его поместят в учреждение для психически аномальных правонарушителей. Там ему, скорее всего, придётся пройти психотерапию. — Голос её стал тише. — А это значит — снова вскрывать старые раны и заново переживать насилие, которому он подвергался с детства и до сих пор. Только так он сможет проработать всю эту драму и осознать отщепившиеся личности в своей голове.
На мгновение она словно ушла в себя.
— Родители Михи мертвы. Остался только брат, который о нём заботится. Я свяжусь с ним.
Хогарту всё ещё было трудно представить, сколько всего может разрушиться в человеческом сознании и как тяжело собрать обратно хотя бы малую часть. Он некоторое время молча смотрел на Ивону.
Он никогда не скажет ей, что знает, что произошло между ней и её отцом, — так же как Ондрей, вероятно, никогда не узнает, кто на самом деле застрелил доктора Зайица. Эту тайну они с Ивоной навсегда разделят только между собой.
— Спасибо, — наконец сказал он.
— За что? Это я у вас в долгу. Вы спасли жизнь не только Веселы, но и мне.
— Вам?
Он вопросительно посмотрел на неё.
— Если бы вы не приехали в Прагу и случайно не вошли в мою жизнь, я бы либо сгорела в своём доме, либо Миха застрелил бы меня на причале.
— Меня благодарить не за что, — сказал он. — Вы сами взяли судьбу в свои руки. В конце концов, это вы пригласили меня на ужин.
— Спагетти с Chateau la Montanage, — вспомнила она, и лицо её вдруг озарилось. — Если я когда-нибудь приеду в Вену, мы этот ужин наверстаем.
— И навестим китайских панд в зоопарке.
Он взглянул на табло вылетов. До рейса оставалось пятьдесят минут, и посадка должна была начаться совсем скоро.
— Ещё одно, — сказала Ивона, прежде чем он успел взять чемодан. — Вы оставили в моей каюте конверт. Что в нём?
— Откройте, когда вернётесь.
Она посмотрела на него почти умоляюще.
— Терпеть не могу сюрпризы.
— Там чешские кроны и банкноты евро — остаток моего расходного счёта от Medeen & Lloyd.
Она нахмурилась.
— Вы с ума сошли? Что мне с ними делать?
— Что делать? Используйте как первый взнос за новую квартиру.
Она посмотрела на него с недоверием.
— Ваша страховая компания об этом не знает, я права?
— Расходами я могу распоряжаться свободно. Моему заказчику не нужны квитанции, они сами всё спишут. Главное, что дело раскрыто.
Ивона задумалась и наконец кивнула.
— Спасибо.
— Да бросьте. Мне было приятно с вами работать. Что вы теперь будете делать?
— Поеду к Матею.
Он кивнул.
— Всего вам доброго. Проведите это время с сыном.
Она вдруг наклонилась вперёд и поцеловала его в щёку. Потом повернулась и быстро пошла через зал. Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла за выходом, затем встал в очередь перед паспортным контролем.
У самого выхода на посадку он устроился в кофейне. У него оставалось около получаса, и он заказал горячий кофе — чёрный, без сахара. Глядя сквозь стекло на парковку, он рассеянно помешивал напиток ложечкой.
Такси подъезжали, высаживали пассажиров, забирали новых и снова уезжали. Через какое-то время прозвучало объявление о посадке на его рейс Austrian Airlines — тот самый рейс, до которого Александра Сендлинг так и не добралась.
Он прищурился, глядя сквозь стекло. Солнечные лучи пробивали себе путь между облаками. Если повезёт, в Вене ещё можно будет почувствовать немного этого тепла.
КОНЕЦ КНИГИ