Andreas Gruber
Die Engelsmühle
Андреас Грубер
Ангельская мельница
Второй роман серии «Питер Хогарт»
(2008)
Оглавление
Пролог
Глава 01
Глава 02
Глава 03
Глава 04
Глава 05
Глава 06
Глава 07
Глава 08
Глава 09
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Эпилог
ПРОЛОГ
Для большинства венцев поход на блошиный рынок на Кеттенбрюккенгассе — всего лишь мимолётная встреча, короткое погружение в другой мир, где царят затрёпанные книги, почтовые открытки и всякий хлам. Но только не для Питера Хогарта.
Для него этот рынок был ностальгическим островком покоя. Почти каждое воскресенье он ставил здесь собственный прилавок, чтобы сбежать от профессиональной рутины. В этот день заказчики могли катиться ко всем чертям. Хогарт был по горло сыт запутанными делами о мошенничестве, которыми его заваливали городские страховые гиганты, когда их собственные ищейки переставали продвигаться вперёд.
Другие по выходным спасались йогой, прогулками или акварелью, но Хогарт лучше всего отдыхал, когда торговал автографами и киноплакатами пятидесятых или раскладывал на прилавке джазовые сорокапятки в засаленных конвертах.
Уже полгода он пытался продать доставшуюся от брата видео-коллекцию фильмов по Эдгару Уоллесу и каждую неделю снижал цену на несколько центов. Но кассеты никого не интересовали. В конце концов, дело было не в больших деньгах: на этих раритетах, которые другие называли барахлом, всё равно было не разбогатеть.
Ему нужен был контакт с такими же чудаками, проводившими свободное время в тесных проходах между сотнями прилавков, — особенно в жаркий весенний день вроде нынешнего, когда воздух над асфальтом дрожал от зноя.
Солнечные очки Хогарта были воткнуты в длинные тёмные волосы; серебристая оправа теперь уже вполне сочеталась с сединой на висках. В сандалиях, джинсах и выцветшей футболке «Jazzland» он напоминал не частного страхового детектива, а человека, который каждую свободную минуту проводит в букинистических лавках и на обменных ярмарках, слоняется по фестивалям короткометражного кино и время от времени пишет статьи о художественной жизни.
Впрочем, в настоящем искусстве он ничего не смыслил. Этот отдел находился рядом, через один ряд: там теснились вазы в стиле модерн, барочные рамы и вырезанные вручную статуи Христа. Там нередко торговались до тысячи евро, и публика, крутившаяся в том углу, выглядела соответственно.
Зато мальчишка с соломенно-белыми волосами, веснушками и шортами в заплатах к этой публике никак не подходил. Десятилетний карапуз уж точно не мог позволить себе столик бидермайер. И всё же уже несколько минут он протискивался между людьми, то и дело переводя взгляд с товара на хозяина прилавка.
Вопрос был только в том, когда именно он что-нибудь стащит. Место подходило идеально. В нескольких метрах начинался спуск в метро. Издалека доносились грохот подкатывающих вагонов, скрежет рельсов и визг тормозов. Если мальчишка успеет смешаться с пассажирами, никто его не поймает.
Хогарт посмотрел в сторону станции. По лестнице как раз поднимались двое мужчин, которых он знал слишком хорошо. Они шагали прямо к его прилавку. Высокий, худощавый, в костюме, выглядел лощёным хлыщом; второй, пониже, в не глаженой рубашке, — человеком, от которого недавно ушла жена.
Оба были примерно одного с Хогартом возраста, чуть за сорок, и оба вписывались в атмосферу блошиного рынка ничуть не лучше мальчишки. Любой, кто хоть немного умел наблюдать за людьми, заметил бы: их интересуют не вещи на столах, а лица вокруг. Их взгляды перескакивали от одних глаз к другим, словно они кого-то искали, — и Хогарт уже догадывался, кого именно.
Он невольно втянул голову в плечи. В тот же миг белобрысая макушка мальчишки промелькнула мимо его прилавка, и все видеокассеты с грохотом посыпались на землю. Пробегая, сорванец ухитрился-таки схватить один из фильмов по Эдгару Уоллесу.
Удирая, паршивец запихнул кассету под футболку. Он стрелой понёсся сквозь толпу; люди шарахались в стороны, будто между рядами мчался бешеный терьер. На секунду Хогарт задумался, не броситься ли следом.
Может, ему даже стоило оставить прилавок, а когда он вернётся, сообщник мальчишки, чего доброго, уже подчистит весь стол. Хогарт глубоко вдохнул.
Хогарт вытянул шею, чтобы проследить, как мальчишка исчезнет в подземном переходе метро, но до этого дело не дошло. Малец налетел на тех двоих, которые, в отличие от остальных, не посторонились. Не успел он опомниться, как один схватил его за ухо и ударил по лицу.
Они грубо потащили мальчишку между рядами обратно к прилавку Хогарта: небритый держал его за ухо, а хлыщ отвешивал подзатыльники. Малый завопил как резаный, и первые прохожие начали возмущаться. Вообще-то на венской автобусной остановке можно было вырвать у бабушки сумочку, и никто из стоящих рядом пальцем бы не шевельнул; но стоило ребёнку громко завизжать — и венцев задевало за живое.
Когда хлыщ швырнул мальчишку спиной к прилавку Хогарта, вопль достиг высшей ноты. Оборвался он лишь тогда, когда мужчина вытащил из кармана пиджака служебный жетон и сунул ему под нос. Хогарту не нужно было смотреть. Под бляхой значилось: инспектор Вольфганг Айхингер.
— Привет, Хог. Как жизнь?
Мужчина убрал удостоверение уголовной полиции обратно.
— До сих пор было неплохо, — ответил Хогарт.
Айхингер улыбнулся — безупречно обаятельно, как всегда. Во всяком случае, другим Хогарт его никогда не видел. На службе и в частной жизни он неизменно носил элегантный костюм и серебряный «Rolex» на запястье — подарок жены, которая, как и он, работала в Министерстве внутренних дел.
Если когда-нибудь дела у Айхингера в уголовной полиции пойдут совсем плохо — а порой всё выглядело именно так, — он всё ещё сможет попробовать себя моделью мужского белья. Загорелые черты лица были так же безупречны, как его костюм, а с идеально уложенными, залитыми гелем чёрными волосами он казался мечтой любой тёщи. Только тёщи понятия не имели, что творится у этого человека в голове.
Айхингер коротко взглянул на напарника. Гарек был из другой среды и выглядел соответственно: холодный, озлобленный, небритый, с непокорными каштановыми волосами, зачёсанными назад мокрой щёткой.
Стоило узнать, что оба служат в уголовной полиции, и можно было решить, будто перед тобой великолепная пара «хороший коп — плохой коп». Но первое впечатление обманывало. Как это часто бывает, на самом деле всё было ровно наоборот.
— Кража, нападение и сопротивление представителям власти… Для твоего возраста впечатляет.
Айхингер посмотрел на часы, хотя мог бы и не утруждаться: из центра города доносился звон полуденных колоколов.
— Тебе разве не в школе надо быть?
— Сегодня воскресенье, — сказал Хогарт.
Мальчишка молча смотрел в землю.
Гарек оттянул ворот грязноватой рубашки. Жара явно его доканывала.
— Мы сообщим твоей матери. Ей выпишут протокол за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, вызовут в суд и влепят штраф. Рапорт уйдёт в службу по делам молодёжи, а те заявятся домой с проверкой. У твоего папаши наверняка уже есть пара судимостей, а?
Хогарт застонал. Он понимал, что эти двое просто крепко морочат мальчишке голову. Во-первых, они работали в отделе убийств, а во-вторых, при такой жаре им наверняка не хотелось тащить пацана в участок, чтобы там выяснять его личные данные: судя по виду, никакого удостоверения при себе у него точно не было.
Хогарт обошёл прилавок и положил мальчишке руку на плечо.
— Ронни, если фильм тебе больше не нужен, я заберу его обратно, а ты подумаешь, что ещё купить отцу. Договорились?
Ещё до того как мальчишка поднял глаза, Хогарт вытащил у него из-под футболки видеокассету и положил на стол к остальным. «Стукач» всё равно был не для десятилетних. Затем Хогарт достал из бумажника купюру в пять евро и протянул мальчишке. Тот взял её ошеломлённо.
— Приходи в следующее воскресенье.
Повторять мальцу не пришлось. Он поспешно протиснулся между сотрудниками уголовной полиции.
Айхингер проводил его взглядом.
— Твой прилавок, должно быть, приносит бешеные бабки, если ты раздаёшь евро тем, кто тебя обкрадывает.
Хогарт начал поднимать и расставлять видеокассеты.
— Чего, видимо, нельзя сказать о вас, раз вас бросают на малолетних воришек.
— Ты…
— Как дела? — спросил Гарек, не дав Айхингеру ответить.
— Не жалуюсь. Завтра встречаюсь с Хельмутом Растом.
Коммерческий советник Раст, директор правления и управляющий директор «Medeen & Lloyd», был хорошим другом отца Хогарта. Время от времени Хогарт работал на эту страховую компанию.
— Пожар в территориальной больничной кассе?
Хогарт кивнул.
— Хотят, чтобы я взялся за дело. Надеются, что это был поджог.
— Чушь.
Гарек вытер пот со лба.
— Кому вздумалось бы поджигать больничную кассу? Тому, кому рецептурные сборы показались слишком высокими? Наши ребята из отдела по расследованию пожаров уже всё осмотрели. Протекающая газовая труба в подвале — и бабах!
Он пожал плечами.
— Знаю. Но именно потому, что уголовная полиция ничего не нашла, они и хотят, чтобы я взглянул.
— И такой эксперт, как ты, конечно, умнее ребят из пожарного отдела.
Голос Айхингера звучал ядовито.
Хогарт ничего не ответил. В этом не было нужды. Айхингер и сам не хуже него знал: Хогарт уже не раз раскрывал дела, которые уголовная полиция списывала в архив нераскрытыми.
— Зачем вы здесь?
— Смена закончилась. Вообще-то мы домой шли.
Гарек огляделся.
— Можешь оказать мне услугу?
— Что мне на этот раз продать? Абажур твоей бабушки?
Гарек вытащил из заднего кармана толстую пачку старых открыток: чёрно-белые виды Вены тридцатых годов.
— Они чего-нибудь стоят?
Хогарт покачал головой, даже не пролистав стопку.
— Десять, пятнадцать евро самое большее. Если вообще.
— За каждую?
— За все, — ответил Хогарт.
Хогарт положил открытки к остальным.
— Не хотите полную видеоколлекцию Эдгара Уоллеса? Клаус Кински, Блэки, Эдди Арент?
Айхингер, стоявший в стороне так, будто не имел к происходящему никакого отношения, только теперь снова посмотрел на них.
— Нет, спасибо. Я бы эту древность даже по телевизору смотреть не стал, будь я на четыре недели прикован к постели в гипсе.
— Ты ничего не понимаешь.
Хогарт провёл ладонью по видеокассетам.
— Вот это были настоящие фильмы — когда картинка дрожит, а звук царапает. На этих кристально-чётких DVD виден каждый пиксель. Это уже не фильмы, а компьютерные программы.
— Как скажешь.
Айхингер пренебрежительно махнул рукой над столом.
— Я бы весь этот хлам продал через E-Bay: «Купить сейчас» — и готово. Через неделю ничего бы не осталось.
— E-Bay, — презрительно фыркнул Хогарт.
За исключением мобильника, который он всегда носил с собой, он прекрасно мог обойтись без всего этого цифрового безумия.
Айхингер окинул взглядом прилавок Хогарта.
— Разумеется, это работает только если у человека есть компьютер.
Тут у него зазвонил телефон. Он быстро выудил его из кармана пиджака.
Лицо Гарека помрачнело, пока он слушал разговор. Наконец Айхингер отключился.
— Шеф, — коротко сказал он. — У нас семьдесят пятая. Пенсионер. Домработница нашла его час назад.
— Дерьмо, у нас смена закончилась! — проворчал Гарек.
— Шефу это скажи!
Айхингер двинулся с места. Гарек последовал за ним.
— Знаешь, как нам попасть на Вальдорфгассе?
В следующую секунду они уже были вне пределов слышимости.
Хогарт знал, что означает «семьдесят пятая», — и снова жертвой оказался пенсионер.
Скоро Гарек опять объявится на рынке с пакетом марок или старыми художественными альбомами, которых никто не хватится. По сути, всё это было сбытом краденого: Гареку нужны были деньги, Айхингер смотрел в сторону, а Хогарт продавал добычу на блошином рынке.
Сказать «нет» он не мог себе позволить. Рука руку моет — как говорится. К тому же без сведений Гарека из отдела убийств некоторые дела, за которые Хогарт брался как независимый страховой детектив, попросту не удавалось распутать.
Тот, кто проработал в уголовной полиции столько же, сколько Гарек, мог добраться до любой информации. Вопрос был только в цене. С честью или служебной верностью работа Гарека давно уже не имела ничего общего. Его мотивация лежала на поверхности: надёжное место. Если он не допустит серьёзного проступка, до конца карьеры его не уволят.
Насколько Хогарт знал, с Айхингером всё обстояло иначе. Прежде чем перейти в уголовную полицию, тот четыре года ездил в патруле на радио-машине. За это время командир подразделения несколько раз неофициально выговаривал ему за то, что Айхингер выписывал штрафов за неправильную парковку вдвое больше, чем коллеги по участку, и тем самым слишком наглядно показывал: остальные работают спустя рукава.
Но это была только половина правды — и далеко не единственная причина, по которой сослуживцы Айхингера недолюбливали. Из штрафных квитанций и протоколов за нарушение времени закрытия магазинов он не отсеивал тех, кто регулярно подкидывал что-нибудь в кофейную кассу участка.
Довольно скоро Айхингер понял: рыба гниёт с головы. Гарек же, напротив, твёрдо держался другого принципа: кто много работает, тот много ошибается, а тех, кто ошибается, не повышают.
Впрочем, то, что Гарек, несмотря на возраст, как и Айхингер, всё ещё оставался инспектором отделения, объяснялось совсем иной причиной, которую Хогарт понимал слишком хорошо. В конце концов, он знал обоих больше пятнадцати лет.
Впервые он встретил их в «Фельзенкеллере» в Брунн-ам-Гебирге, на частном стрельбище, когда оформлял разрешение на оружие. Тогда в уголовной полиции табельным пистолетом ещё служил старый «Walther PP» калибра 7,65 мм. Теперь полицейские носили «Glock 17» в кобуре для быстрого выхватывания.
Хогарт по-прежнему регулярно встречал там обоих — Гарека чаще, Айхингера время от времени, — хотя сам ездил в «Фельзенкеллер» главным образом затем, чтобы поддерживать связи в кругах уголовной полиции.
В последнее время, правда, он появлялся на стрельбище всё реже. В его работе оружие по-настоящему не требовалось, и до сих пор ему ни разу не приходилось стрелять в человека… если не считать прошлого года, когда он оказался в Праге из-за одного страхового дела.
После того случая пистолет всегда лежал в бардачке его машины, но Хогарт к нему не прикасался. Ему расхотелось стрелять в «Фельзенкеллере» — даже по картонным фигурам.
Когда солнце ушло за крыши, площадь вокруг Хогарта начала пустеть. Прилавки один за другим разбирали; Хогарт тоже стал укладывать пластинки и автографы в коробки.
Где-то под горой прозрачных обложек зазвонил мобильник. Курт.
Как и каждое воскресенье вечером, брат не мог не потрепать ему нервы. Хогарт ответил на звонок.
— Нет, твои фильмы я всё ещё не продал — кроме одного, но покупатель потом сдал его обра…
— Дело не в этом! — перебил Курт.
Голос у него звучал не так расслабленно, как обычно. По воскресеньям Курт, хиропрактик, пациентов не принимал: этот день он неизменно оставлял для семьи. Правда, с Сабиной у него сейчас всё шло не слишком гладко, но обычно настроение Курту это ничуть не портило.
— Что случилось?
— Можешь оказать мне услугу? — спросил Курт.
Хогарт со стоном опустился на ящик.
— Выкладывай, — проворчал он.
Курт рассказал, что в пятницу доктор Абель Островски оставил ему сообщение на автоответчике. Нейрохирург был преподавателем Курта в университете и бывшим заведующим отделением в больнице, где Курт после окончания учёбы работал врачом-стажёром.
— А где ты, кстати, был в пятницу вечером? — перебил его Хогарт. — Я пытался до тебя дозвониться.
— Сабина с Татьяной была у нашей матери. Я был у пациентки. Но ты послушай наконец! — прошипел Курт. — С тех пор как Островски позвонил, я пытаюсь с ним связаться. Он не отвечает ни на мобильный, ни на домашний. Вчера вечером я ездил к нему на виллу, но его не было.
— Значит, не так уж это было важно, — заключил Хогарт.
— Сообщение на автоответчике звучало совсем иначе. Он сказал, что никому не доверяет. И уж тем более полиции или властям. Ему нужно поговорить с кем-то нейтральным, с человеком, который ни при каких обстоятельствах не может быть замешан в заговоре.
Хогарт посерьёзнел.
— И почему он позвонил именно тебе?
— Я как-то упоминал при нём, что ты работаешь страховым детективом. — Курт заметно занервничал. — Островски сказал, что спрятал у себя в доме видеокассету, и я должен непременно её найти.
— Почему он не отправил тебе кассету посылкой?
— Не знаю. Голос у него был какой-то загнанный.
— И что мне делать? — спросил Хогарт. — Наколдовать тебе его у телефона?
— Ты мог бы съездить к нему и проверить, всё ли в порядке, — предложил Курт.
— Ты же уже ездил.
— Да. Вчера.
Хогарт посмотрел на часы, потом — на наполовину заполненные картонные коробки.
— Через час. Где он живёт?
— Там, в Дёблинге. На Вальдорфгассе.
Хогарт поднялся. В Дёблинге вилла стояла на вилле.
— Ты сказал, он был твоим наставником в университете. Он уже на пенсии? Домработница у него есть?
— Наверняка. А почему ты спрашиваешь?
Хогарт подумал о «семьдесят пятой».
— Его домработница обнаружила тело сегодня около одиннадцати утра.
— Ты услышал это в новостях? Он ведь был ещё не настолько стар и болен.
— Его убили, — поправил Хогарт.
На другом конце линии воцарилась тишина.
— О, — наконец сказал Курт. — Тогда с видеокассетой всё ясно.
— Почему?
— Потому что её наверняка уже нет в доме.
— Смотря где он её спрятал, — сказал Хогарт.
— То есть ты всё равно хочешь туда поехать?
Хогарт задумался.
— Сейчас там полно сотрудников уголовной полиции, судмедэкспертов и криминалистов… Лучше поедем вместе завтра утром.
— Мы? — в голосе Курта не было ни малейшего восторга. — И что это даст?
— Я знаю следователей, которые ведут дело.
— Тогда всё в порядке.
Хогарт подумал об Айхингере.
— Я бы на твоём месте не был так уверен.
ГЛАВА 1
Около девяти утра венские пробки начали понемногу рассасываться. Хогарт на своей «Шкоде» поехал в центр, чтобы забрать брата у дверей его частной практики. Угловой дом с внутренним двором стоял прямо у Рудольфспарка.
Курт уже ждал перед широкой стеклянной витриной. На нем были сандалии, бермуды и расстегнутая белая рубашка. Волосатую грудь украшала цепочка с символом «инь-ян».
В отличие от большинства врачей, Курт — специалист по холистической медицине с собственной практикой — целиком оседлал эзотерическую волну. И процедурные кабинеты, и двухэтажная квартира на двух нижних этажах углового дома изнутри напоминали фрагменты буддийского храма. Хогарту же на целительные камни и фэн-шуй было глубоко плевать.
Когда Курт сел в машину, салон сразу наполнился запахом массажного масла и благовонных палочек.
— Приоделся для наших друзей из уголовки? — спросил Хогарт.
Сам он был в джинсах, пиджаке и черном поло.
— Я едва успел отменить две ближайшие записи, — фыркнул Курт. — Можешь убавить кондиционер?
Хогарт чуть прикрутил обдув. Потом положил брату на колени утренний выпуск газеты.
Пожар в территориальной больничной кассе вытеснило с первой полосы убийство примария Абеля Островски. На снимке был пожилой господин с седым венчиком волос, кустистыми бровями и густыми усами. Морщины на лбу, усмешка и живые, лукавые глаза делали Абеля Островски похожим на добродушного дедушку.
Над фотографией крупными буквами сообщалось, что в пятницу вечером вышедшего на пенсию врача зверски изувечили в собственном доме, а затем убили. Как всегда, оставалось неясным, откуда пресса берет такие сведения, но Хогарт знал: Гарек далеко не единственный в уголовной полиции, кто подрабатывает себе пару лишних евро.
Пока Хогарт ехал к западной окраине Вены, в Дёблинг, Курт рассказал ему все, что знал о своем бывшем университетском преподавателе. А знал он немногим больше, чем было написано в газете.
До выхода на пенсию восемь лет назад Островски, нейрохирург и специалист по спинному мозгу, занимал должность примария в больнице имени императрицы Елизаветы. После смерти жены от рака он удалился на свою виллу и постепенно оборвал связи с внешним миром.
Курт помнил лишь, что Островски взял на себя какую-то функцию в Австрийско-израильском обществе, благодаря чему время от времени ненадолго появлялся в местных СМИ. Вот и все. Жил человек тихо, незаметно и мухи не обидел.
Через три четверти часа они добрались до Дёблинга. Вальдорфгассе — узкая дорога, обсаженная ореховыми деревьями, — мягко поднималась вверх, уже намекая на городскую черту и начало Венского леса.
Чем выше они ехали, тем длиннее становились участки и тем крупнее — виллы. За крышами домов проступали верхушки деревьев Каленберга. На одном из поворотов перед ними открылся великолепный вид на Вену.
Кто жил здесь, тот знал толк в жизни. И примарий Островски уж точно не был человеком бедным и незначительным.
Перед последним участком на Вальдорфгассе на ветру трепетала желтая лента полицейского оцепления. Ни мигалок, ни патрульных машин; только несколько гражданских автомобилей стояли у садовой калитки.
Низкие живые изгороди за деревянным забором были такими же запущенными, как газон и цветочные клумбы. Садовнику пришлось бы немало потрудиться, чтобы привести все это в порядок. То же самое касалось и виллы Островски.
Насколько Хогарт мог разглядеть, двухэтажный дом с многочисленными эркерами, фронтонами и слуховыми окнами давно нуждался в ремонте. Вдоль боковой стены росли высокие ели; их ветви доставали до ставен и провисших водосточных желобов.
Сразу за участком начинался лес. Черные дрозды щебетали совсем близко, городской шум оставался где-то далеко.
— Романтика.
Хогарт открыл садовую калитку и перешагнул через полицейскую ленту. Они пошли по гравийной дорожке к входу.
— Ты уверен, что мы правильно поступаем? — прошептал Курт.
— Нет.
— Что?
— Молчи.
Перед открытой дверью стояли несколько полицейских. Из дома доносились потрескивание раций и искаженные голоса полицейского эфира.
По какой-то причине Островски хотел, чтобы Курт увидел ее первым.
Один из полицейских коротко взглянул на Хогарта и тут же потянулся к рации. В этот момент Хогарт заметил, что ни дверная коробка, ни замок не повреждены. В следующую секунду из дома вышли Гарек и Айхингер.
Хогарт резко остановился.
— Черт. Вольф и Рольф.
Курт стоял у него за спиной.
— Я думал, ты знаешь следователей.
— Знаю. Но надеялся, что сегодня их здесь уже не будет. Пока эти двое на месте преступления, они оцепляют все вокруг, как зону ядерного заражения. — Хогарт бросил на брата быстрый взгляд. — В дом нам ни за что не попасть.
— И что мы теперь скажем?
— Что-нибудь придумаем, — прошипел Хогарт.
В следующий миг полицейские уже стояли перед ними.
— Рольф Гарек, Вольфганг Айхингер. Мой брат, — представил Хогарт следователей.
Айхингер, как всегда, был одет с иголочки и на этом месте преступления больше походил на прокурора, чем на следователя. Только латексные перчатки и конец галстука, заправленный в рубашку, выдавали в нем криминалиста.
Гарек по-прежнему был в той же рубашке, что и накануне. Хогарта это не удивило. Темные круги под глазами говорили о том, что он проработал всю ночь. И встретил их соответственно.
— Какого черта, Хог?
Курт вздрогнул.
— Мы… — начал Хогарт, но дальше не продвинулся.
Айхингер шагнул к нему.
— Что бы ты ни собирался нам рассказать, оставь при себе. Все это не имеет ни малейшего отношения к пожару в территориальной больничной кассе. А теперь возьми своего брата за ручку и проваливай. У нас работа.
Хогарт сглотнул. Он напрочь забыл о назначенной на девять встрече в кабинете директора страховой компании. И, как назло, уже согласился взяться за дело. Теперь ему срочно нужно было позвонить Хельмуту Расту и перенести разговор.
— Что такое? — рявкнул Айхингер. — Ты меня вообще слушаешь?
— Я тебя всегда слушаю.
Хогарт не успел ответить больше ничего: из дома выскочил полицейский.
— Семь звонков на мобильный. Номер не скрыт. Теперь у нас есть время и…
— Не сейчас! — оборвал его Гарек.
— Но это тот же номер, что и на автоответчике стационарного.
— Не сейчас!
Гарек развернулся и втолкнул полицейского обратно в дом.
— Установите, кому принадлежит номер. И когда я говорю «не сейчас», это значит…
— Чтобы я вас здесь больше не видел! — бросил Айхингер.
Он тоже повернулся к входу.
— Я знаю, кому принадлежит номер, — крикнул им вслед Хогарт.
Оба полицейских мгновенно обернулись.
— Не вздумай меня разыгрывать, Хог.
Гарек убрал со лба жирные волосы.
— Номер принадлежит одному знакомому Островски. Бывшему студенту. Теперь он работает хиропрактиком, и иногда они встречаются поболтать о старых временах. — Хогарт повернулся к брату. — Ты ведь в субботу несколько раз пытался дозвониться до Островски, потому что вы снова собирались встретиться, верно?
Курт ошарашенно смотрел на полицейских.
— Да. Пытался.
— Ваш номер телефона? — спросил Гарек.
Курт назвал номер стационарного телефона.
Гарек повернулся к молодому полицейскому. Тот коротко кивнул.
— Если я не ошибаюсь, до вечера у нас будет признание.
Айхингер медленно пошел к брату Хогарта.
Глаза Курта расширились. В зрачках вспыхнула злость. Хогарт догадывался, что брату сейчас больше всего хочется вцепиться ему в горло. Но какой смысл отрицать многочисленные звонки, которыми Курт пытался связаться с Островски? Уголовка самое позднее через два часа стояла бы у его практики, чтобы забрать его в участок.
— Увидимся сегодня вечером в шесть часов в отделе: Ландштрассе, 148а, третий этаж, кабинет 318, — заявил Айхингер. — Сейчас полицейский только запишет ваши личные данные.
— Но я… — начал Курт.
— Почему бы вам не допросить его прямо здесь и сейчас? — перебил брата Хогарт.
— Хог, с утреннего выпуска газет нас завалили сотнями телефонных наводок, и мы должны одну за другой их перелопатить. — Гарек потер глаза. — Как ты думаешь, чем мы тут занимаемся?
— Мы уже здесь. Короткий разговор — и через пятнадцать минут все закончится.
Айхингер и Гарек переглянулись.
— Давайте покончим с этим, — вздохнул Гарек.
— А ты останешься за оцеплением.
Айхингер указал на улицу.
— Понял. Подожду в машине.
Хогарт пошел по гравийной дорожке обратно к садовой калитке, пока полицейские обступали его брата. В сущности, ему было все равно, что Курт им расскажет, лишь бы занял их на четверть часа и ни словом не обмолвился о видеокассете.
Добравшись до своей «Шкоды», он нажал на брелок, заставив машину один раз пикнуть. Потом открыл водительскую дверь и тут же с шумом захлопнул ее снова.
Пригнувшись, Хогарт побежал вдоль живой изгороди у садового забора к задней стороне участка и набрал на мобильном номер Хельмута Раста, управляющего директора «Medeen & Lloyd».
Сотрудники этого страхового гиганта не оформляли обычные полисы на домашнее имущество. Они страховали ценности на миллионы: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, барочные полотна, товарные поезда, авиалинии и целые флотилии нефтяных танкеров.
Вдобавок компания предлагала сервисные услуги, список которых был длиннее венского справочника предприятий.
Как и следовало ожидать, номер Раста был занят. Секретарша соединила Хогарта с начальником выездной службы, с которым он познакомился еще в прошлом году, когда летал для страховой компании в Прагу из-за одного запутанного дела.
— Господин Хогарт, — поприветствовал его Кольшмид тоном чуть более дружелюбным, чем требовалось. — Мы ждем вас уже целый час.
Кольшмид, похоже, ничуть не изменился. Хогарт словно видел его перед собой: метр шестьдесят ростом, щегольской костюм, волосы обильно смазаны помадой, а на лице — циничная улыбка ростовщика, у которого только что сорвалась сделка всей жизни.
— У меня возникло кое-что, о чем я не могу говорить по телефону, — выдохнул Хогарт.
— Материальный ущерб в венской территориальной больничной кассе оценивается как минимум в семь миллионов евро. И это без учета потери данных, масштаб которой пока невозможно определить, — сказал Кольшмид.
Оправдания Хогарта его, похоже, совершенно не интересовали.
— В одном из пунктов страхового полиса прописано, что в случае пожара мы обязаны выплатить страховую сумму в течение семи дней, если только не сможем представить доказательства поджога.
Тем временем Хогарт добрался до конца участка. Здесь цивилизация заканчивалась. Узкая Вальдорфгассе серпантинами уходила через лес к вершине Каленберга.
За живой изгородью и садовым забором Хогарт видел увитую плющом заднюю сторону виллы Островски. Ночью из-за плохого уличного освещения это место тонуло в полной темноте — идеальный путь, чтобы незаметно проникнуть в дом.
Где-нибудь он тоже найдет, как перебраться через забор. Хогарт крался вдоль изгороди напрямик, через заросли.
— Время поджимает. Если вы не возьметесь за дело, нам придется нанять другого страхового детектива.
Голос Кольшмида звучал уже совсем не расслабленно.
— В этом нет необходимости, — прошептал Хогарт, переступая через корни между кустами. — Я уже начал расследование.
— А условия?
— Обычная стандартная модель для внешних консультантов, — сказал Хогарт. — Фиксированная ставка восемьсот евро в день плюс суточные и, при необходимости, надбавка за выходные. Аванс — тысяча евро. Номер моего счета у вас есть. Расходы на аренду машины и проживание, если понадобится, берет на себя страховая компания.
Кольшмид помолчал.
— Обсуждать такие вещи по телефону довольно нетрадиционно. Но от вас, конечно, другого ждать не приходится.
Комплиментом это не звучало.
Хогарт добрался до садовой калитки, соединявшей лес с участком Островски. Частный вход. Как он и предполагал, кто-то взломал дверцу силой. На металлической ручке и замке лежала белая пыль, которой уголовка пользовалась для поиска отпечатков пальцев.
Хогарт толкнул калитку ногой.
— В случае успеха мой гонорар составит две промилле от страховой суммы.
— Почему вы шепчете?
— Две промилле от страховой суммы, — повторил Хогарт.
Кольшмид вздохнул.
— Мне известно.
— Если вас это устраивает, пришлите мне договор по факсу, и я верну подписанный экземпляр.
Хогарт крался по лужайке к дому.
— Но вычеркните пункт о запрете работы на конкурентов.
Хогарт никогда не принимал договоры с такой оговоркой. Иначе он не смог бы работать сразу на несколько страховых компаний, а как фрилансер предпочитал сам выбирать заказы. То, что не имело шансов на успех, его не интересовало.
— Если бы вы уже несколько раз не работали на нас с выгодой, я бы немедленно прекратил этот разговор, — сказал Кольшмид. — Но я согласен. Если это был поджог, доказательства нужны нам самое позднее к вечеру четверга.
— Не проблема.
— Не проблема? — эхом переспросил Кольшмид. — Позволю себе напомнить: вам есть что терять. Репутацию в отрасли, если вы…
— Не проблема.
Хогарт стоял у стены дома рядом с верандой. В цветочных клумбах вокруг дома виднелись довольно грубые следы обуви. В землю были воткнуты таблички, которыми полицейские пронумеровали улики. За кустом он заметил разбитое оконное стекло.
— Положитесь на меня.
Хогарт осмотрел террасу. На стекле и дверной ручке террасной двери тоже была белая пудра. Дверь была открыта.
Он уже собирался снять ботинки, чтобы войти в дом в носках, но заметил на приставном столике возле веранды пару латексных перчаток и синие бахилы.
— Я с вами свяжусь, — прошептал он.
— Еще одно, — сказал Кольшмид, прежде чем Хогарт успел закончить разговор.
Хогарт застыл. Из дома на террасу донеслись голоса. Он прижался к стене.
— Вы будете ежедневно докладывать фрау Доменик и держать ее в курсе хода расследования. Постоянно оставайтесь на связи по мобильному: возможно, нам придется еще до четверга представить отчет территориальной больничной кассе.
— Согласен. До свидания.
Хогарт выключил мобильный и сунул его в карман брюк. Быстро натянул бахилы прямо на обувь, надел латексные перчатки и исчез за открытой дверью внутри дома.
ГЛАВА 2
Питер Хогарт стоял в гостиной доктора Абеля Островски. В дверной щели, ведущей в соседнюю комнату, вспыхивали блицы фотографа уголовной полиции; сверху, с лестницы, доносились обрывки фраз и шаги криминалистов, работавших на верхнем этаже.
Из передней до него долетали голоса Айхингера, Гарека и брата. Хогарт быстро огляделся. В сумрачной гостиной всё подчиняли себе тяжёлый ковёр, массивные шкафы во всю стену и огромная люстра. На грузных комодах стояли чугунные подсвечники, пергаментный свиток с древнееврейским письмом под стеклянным колпаком и странные глиняные и каменные фигурки в витринах.
Он заметил выемки в дверных косяках: в них были вложены расписанные, украшенные резьбой футлярчики для свитков. Бумажные свитки внутри содержали молитвы из Торы. Эти обереги Хогарт знал по блошиным рынкам, но до сих пор ни разу не видел их в жилом доме.
Пробираясь по комнате, он словно вернулся в детство. Его отец, помимо прочего, держал антикварную лавку и складировал в квартире несметное количество хлама: торговые помещения были слишком тесны. Для младшего на три года брата эти давящие вещи всегда оставались обузой, а сам Хогарт среди антиквариата чувствовал себя как рыба в воде.
Чем внимательнее он осматривался, тем твёрже убеждался: Островски не стал жертвой обычного квартирного вора. Ни светлых пятен на обоях, ни одиноких гвоздей на стенах. Убийца не снял ни одной старинной рамы.
В доме наверняка имелись вещи и подороже, но по меньшей мере серебряный амулет с древнееврейскими буквами на журнальном столике, цепочка со звездой Давида или маленький семисвечник, усыпанный бриллиантами, поместились бы в любой карман. Ни один вор не упустил бы случая прихватить эту менору.
Обогнув деревянную перегородку с комнатными растениями, Хогарт увидел на ковре меловой контур. Тело уже давно увезли в судебную медицину. Поскольку в пятницу вечером Островски в последний раз говорил по телефону с Куртом, его, вероятно, убили вскоре после этого. Иначе на следующий день он попытался бы снова дозвониться до Курта.
Хогарт уставился на линии, очерчивавшие человеческое тело в позе эмбриона. Похоже, Островски связали ноги, а руки скрутили за спиной. Иначе это неестественно вывернутое положение объяснить было невозможно.
Рядом с контуром валялся опрокинутый стул. Хогарт присел на корточки. На ножках виднелись следы трения от верёвки, которая, скорее всего, уже находилась в лаборатории. Добывать заключение судмедэксперта не требовалось: следы говорили сами за себя.
«Жестоко убит» — как писали в газете — было преуменьшением года. Судя по тёмным пятнам, разбросанным по всему ковру, убийца чудовищно изувечил свою жертву.
Возле стула стояла лампа с фильтром ультрафиолетового света. Хогарт носком ботинка нажал на выключатель, и ковёр залило холодным сиянием. Внезапно перед ним проступило море пятен — они могли означать что угодно: кровь, мочу, слюну, сперму, пот. Но из-за содержания железа кровь в ультрафиолете всегда казалась чёрной, а таких отметин здесь было более чем достаточно.
Не нужно быть криминалистом, чтобы понять: это не обычные брызги, а следы размашистых ударов. Кровавые пятна тянулись через комнату на несколько метров. Убийца буквально разделал свою жертву дикими, беспорядочными порезами.
Лезвие ножа быстрыми движениями проходило по лицу Островски, по шее, рукам или ногам — кровь, сорвавшаяся с клинка, прилипла даже к стеклянной витрине у перегородки. На одном из стёкол кто-то размазал кровью цифры 05.
Кроме того, убийца, должно быть, стоял на плёнке или полотнище площадью около четырёх квадратных метров, а после преступления, возможно, свернул его, чтобы не оставить следов обуви. Такие картины не были Хогарту внове: работая страховым детективом, он время от времени сотрудничал с венской уголовной полицией по делам о взломах, несчастных случаях и убийствах.
Но кое с чем ему ещё сталкиваться не приходилось. Рядом со стулом стояло ведро с водой, в котором плавала окровавленная губка. Объяснение могло быть только одно: мучитель несколько раз приводил Островски в сознание. Значит, истязание было не вспышкой ярости, а заранее подготовленной пыткой.
Хогарт вспомнил о загадочной видеокассете.
На комоде возле телефона лежал раскрытый справочник: от Зеегера до Зетцнагеля. Хогарт на мгновение закрыл глаза и попытался восстановить последние часы жизни Островски.
Возможно, тем вечером Островски с кем-то разговаривал. Потом услышал, как с задней стороны виллы разбили стекло. В дом проник чужой, и бывший заведующий отделением понял: сейчас с ним случится нечто страшное. У него оставались считаные секунды.
Он бросился делать единственное, что ещё казалось важным: спрятать определённую видеокассету. Но, пробегая по комнатам, позвонил с мобильного не в полицию, а своему бывшему студенту Курту Хогарту. Островски попал только на автоответчик и торопливо наговорил последнее сообщение.
После этого он, должно быть, оказался в руках убийцы. Старика было нетрудно одолеть. Его привязали к стулу, пытали и несколько раз приводили в чувство. Либо Островски оказался крепким орешком, либо молчал потому, что попросту не понимал, чего от него требует мучитель.
Хогарт вздрогнул, услышав, как кто-то спускается по лестнице. Он быстро скользнул в соседнюю комнату и спрятался за дверью, прислонённой к стене.
— Какой идиот оставил лампу включённой? — рявкнул сотрудник на весь дом. — Крайник, это ты?
— Да пошёл ты! — прогремело сверху.
Сердце у Хогарта заколотилось где-то в горле. Он услышал, как мужчина выключил прибор; затем по комнате разнеслось щёлканье резиновых перчаток.
Хогарт дышал неглубоко. Прижавшись к стене, он поднял взгляд к дверному косяку. Здесь тоже в вырезанной выемке лежал футлярчик со свитком. Говорили, прикосновение к мезузе приносит удачу, но Хогарт не стал её трогать. Даже Островски эти молитвы не помогли, а уж он-то наверняка в них верил.
Осторожно выглянув из-за двери, Хогарт понял, что оказался, по всей видимости, в кабинете бывшего заведующего. Напротив стоял письменный стол; на нём лежали кипа и молитвенник для Хануки. На вешалке рядом с торшером висело чёрное облачение с кистями по краям, а за ним почти всю стену занимал массивный шкаф с полками, забитыми до отказа.
Пока по лестнице спускались ещё чьи-то шаги, Хогарт разглядывал наклейки на кассетах, сотнями сложенных на полках. Только номера — никаких пояснений. Ниже стояли телевизор и видеомагнитофон. Рядом с пультом лежал адаптер размером с VHS-кассету — для воспроизведения плёнок от камкордера.
В соседней комнате полицейские громко болтали о пустяках. В какой-то миг их разговор будто отдалился: Хогарт понял, что именно имел в виду Островски в своём звонке.
Заведующий говорил не о VHS-кассете, а о кассете от видеокамеры. И сотни футляров в шкафу содержали не аудиозаписи, а восьмимиллиметровые видеоплёнки. Вот зачем был нужен адаптер. Возможно, в ночь убийства, незадолго до смерти, Островски смотрел именно эту запись, и адаптер не случайно лежал рядом с видеомагнитофоном.
Сам видеомагнитофон всё ещё был включён. На дисплее мигало время.
Хогарт осмотрел полки. Все кассеты были пронумерованы, но в третьем ряду снизу одной не хватало: номера 348. Осторожно выйдя из укрытия, он заглянул в адаптер — пусто. Пальцами открыл крышку видеомагнитофона: отсек тоже оказался пуст.
Либо убийца забрал плёнку, либо её изъяла уголовная полиция… либо она всё ещё была в доме.
Хогарт выждал ещё несколько минут, пока сотрудники из гостиной не вышли на террасу. Снаружи он услышал, как они, разговаривая, закуривают.
— Кто вообще этот тип там, на улице?
— Тот, что всё время сюда звонил.
— Рольф его крепко прижал.
Мужчины рассмеялись. Хогарт воспользовался моментом и перебежал через гостиную на другую сторону дома. Бахилы шуршали по ковру, но следователи были слишком заняты собой, чтобы его услышать. Похоже, больше в доме сейчас никто не работал: из остальных комнат не доносилось ни звука.
В салоне Хогарт открыл все комоды, обыскал мини-бар и взобрался на стул, чтобы снять крышку кондиционера. Но в стенном углублении не нашлось ничего, кроме пыли и паутины.
На кухне он проверил холодильник, шкафы и ящики, перерыл салфетницу, банки с сахаром и мукой, даже заглянул в щель тостера. Цокольная планка кухонной мебели не поддавалась; иначе он предположил бы, что кассета спрятана под встроенной линией.
Рядом с кухней находился туалет. Хогарт осторожно поднял тяжёлую керамическую крышку сливного бачка. Излюбленный тайник для чужих секретов — но ни в бачке, ни под крышкой кассеты не оказалось.
Дальше он направился в ванную — просторную комнату с двумя умывальниками, душевой кабиной, ванной, облицованной золотой плиткой, и золотыми кранами. Огромное зеркало в барочной раме зрительно удваивало пространство.
И тут за своей спиной Хогарт увидел лысую фигуру. Он резко обернулся, вскинув руки, но человек не шевельнулся. Хогарт глубоко выдохнул. Перед ним стояла кукла в человеческий рост; на её поверхности красными кругами и линиями были отмечены рефлекторные зоны и точки акупрессуры. В кабинете его брата имелась похожая: Курт с её помощью объяснял пациентам действие определённых точек давления и массажных техник.
Сердце Хогарта всё ещё бешено колотилось. Он торопливо осмотрел ванную и заметил: на железных кольцах, свисавших с карниза над ванной, болтаются клочья пластика. Убийца сорвал занавеску и выбрал эти четыре квадратных метра плёнки площадкой для пытки.
Кроме шкафчиков с полотенцами и туалетными принадлежностями, здесь не было ни одного подходящего тайника. Хогарт нерешительно стоял посреди комнаты. Через окно, приоткрытое на проветривание, доносились от входа голоса Гарека и брата. Допрос всё ещё продолжался, но уже в следующий миг он услышал, как мужчины стали прощаться.
Оставались считаные мгновения, прежде чем его обнаружат в доме.
Кукла.
Хогарт обернулся и уставился на фигуру в человеческий рост. Одна рука бессильно свисала вдоль тела, другая указывала в пространство перед собой. Нет, не просто в комнату — на ванну. Если Островски оставил подсказку, расшифровать её мог только Курт.
Хогарт опустился на колени перед ванной и простучал плитку. Одна плитка в нижнем ряду отозвалась глухо. Ревизионный люк к сливу. За ним обычно прятались трубы.
Когда Хогарт кончиками пальцев поддел плитку и вынул её из углубления, за ней обнаружилась кассета от камкордера. Восьмимиллиметровая видеоплёнка Sony. На футляре стоял номер 348.
Пока он разглядывал кассету, из гостиной донеслись голоса Гарека и Айхингера. Хогарт знал их обоих давно, но всё равно не был уверен, можно ли им доверять. В принципе — да: в конце концов, речь шла об убийстве, которое им предстояло раскрыть.
С другой стороны, он слишком хорошо знал, как быстро в Министерстве внутренних дел исчезают вещественные доказательства, если сверху приходит соответствующее распоряжение. К тому же в памяти застряла фраза, которую Островски наговорил на автоответчик Курта. Полиции он доверять не станет — возможно, она замешана в заговоре.
Островски ведь мог передать плёнку уголовной полиции, но по какой-то причине выбрал Курта. И пока Хогарт не узнает, что записано на кассете, он не выпустит её из рук.
Он медленно сунул находку в карман пиджака.
Идя к машине, Хогарт запихнул перчатки и синие бахилы в карман.
Курт уже нетерпеливо ждал возле «Шкоды».
— Где тебя так долго носило?
— Гулял. Садись.
Хогарт развернул машину, и они поехали вниз по Вальдорфгассе, в сторону города.
— Как прошёл допрос? — спросил он.
— Айхингер — редкая сволочь. Между вами что-то было, верно, Хог?
Хогарт вздрогнул, услышав это ужасное прозвище из уст брата.
— Давно было. Неважно.
— Не настолько давно, раз он до сих пор помнит. Если тебе от этого легче — я его тоже терпеть не могу.
— В отделе его многие терпеть не могут. Он пытался повесить на тебя убийство?
— Нет. — Курт замялся. — Но они сняли у меня отпечатки пальцев и обуви. Спрашивали, есть ли у меня связи с посольством Израиля или с Еврейской религиозной общиной, что я знаю об антисемитских движениях, какие петиции подписывал за последние полгода и где был в пятницу вечером.
Хогарт заметил, что руки Курта дрожат.
— Не накручивай себя. У тебя же есть пациентка — алиби.
— Я сказал, что был один у себя в кабинете.
— Ты рехнулся? — Хогарт оторвал взгляд от дороги. — Речь об убийстве!
— Не надо было мне тебе рассказывать.
— О чём? — Хогарт посерьёзнел. — Только не говори, что у тебя роман.
— Она просто знакомая.
— Просто знакомая, — повторил Хогарт. — Чёрт, Курт, ты изменяешь Сабине. Не могу поверить. Господи… Ты рассказал им о сообщении Островски на автоответчике?
— Конечно. А ты как думал? Но про видео я умолчал. Ты его нашёл? Я всё время высматривал тебя, но так и не увидел, как ты пробрался в дом.
— Тебе что-нибудь говорит число 05?
— В каком контексте?
— Понятия не имею.
— Нет. А куда мы вообще едем? — Курт посмотрел в окно.
— Ко мне. — Хогарт вытащил кассету из кармана и бросил брату на колени. — Там и посмотрим.
— Это она? — Курт повертел футляр в руках. — Такая маленькая? Без адаптера ничего не выйдет.
— В коробке с тысячами отцовских фильмов — дни рождения, Рождество, свадьбы — должен быть хоть один.
— У тебя отцовские плёнки? — вырвалось у Курта.
— Мать отдала их мне после его смерти.
— Но я хотел их забрать.
— Заберёшь. — Хогарт кивнул на кассету. — Номер тебе что-нибудь говорит?
— Не могу поверить, что отцовские плёнки у тебя.
— Номер, — повторил Хогарт.
— Триста сорок восемь, — прочитал Курт. — Может, номер дела.
— В кабинете Островски ещё несколько сотен таких плёнок. Но, похоже, важное — только на этой.
— Надеюсь, не какая-нибудь снаффовская дрянь.
ГЛАВА 3
Квартира Хогарта с террасой находилась на Тиволигассе, в венском Майдлинге. В самом сердце района, где бродячие псы загаживали парки, а машины вскрывали средь бела дня, Хогарт устроил себе под крышей убежище, куда можно было уйти и забыть обо всём вокруг.
В его владения входили бронированная дверь, звуконепроницаемые стёкла и дополнительные окна в скосах крыши, заливавшие светом каждую комнату. Этажом ниже располагался его офис. Общая аренда была вполне терпимой, место для парковки находилось всегда, а до метро и станции городской электрички было всего десять минут пешком.
Единственное, что сводило его с ума, — дискотека в подвале дома, где торговали наркотой. Через чёрный ход, который уже не раз заваривали, но всякий раз снова взламывали, посетители дискотеки попадали во внутренний двор, а оттуда — на лестницу, где нередко устраивали мерзкие ночные сборища.
Иногда на ковриках у дверей валялись презервативы или шприцы. Молодёжи было плевать, сколько раз за ночь приходится выезжать полиции: они снова и снова шатались по лестнице, ссали на половики или просто валялись перед входными дверями до полудня.
Войдя в квартиру, Хогарт первым делом вывернул карманы и бросил на комод мобильник, запасную пачку сигарет и упаковку жвачки. Набитые карманы мешали ему сидеть. Всего лишь пунктик — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Хуже всего было за рулём.
— Тут совсем не пахнет сигаретным дымом, — заметил Курт, следуя за ним через прихожую.
— Я хочу бросить.
— Ни за что не бросишь.
Они вошли в гостиную. Книжные полки были забиты видеокассетами со старыми чёрно-белыми классическими фильмами — от «Гамлета» до «Касабланки» и картин с Гленном Фордом, Уильямом Холденом или Грегори Пеком.
Между стеллажами висели в рамках автографы звёзд вроде Риты Хейворт и Бетт Дэвис, а рядом — подписанные синглы Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера.
Курт провёл пальцем по полке и не поднял ни пылинки.
— Ты всё ещё сам тут убираешься?
— Думаешь, я доверю эти сокровища уборщице?
— Старик, у тебя, должно быть, времени вагон.
— Зато одежду я отдаю в стирку и глажку, — сказал Хогарт. — А химчистка за углом - удовольствие не дешёвое.
Он вытащил из шкафа коробку. В ней лежали старая отцовская видеокамера — ещё без дисплея и с давно сдохшим аккумулятором, — многометровый клубок проводов, десятки коробок от кассет и адаптер, склеенный лейкопластырем.
— Надеюсь, эта штука ещё работает.
Хогарт выпрямился.
— Кофе?
— Я как на иголках, — поторопил его Курт. — Через полчаса у меня в кабинете следующая пациентка.
— Та, с которой ты изменяешь Сабине?
Курт промолчал.
— Тогда подготовь пока всё.
Хогарт бросил ему адаптер и пошёл на кухню, где включил эспрессо-машину.
— Давно ты с ней встречаешься?
— У нас с Сабиной уже полгода всё не очень, — уклончиво сказал Курт. — Когда Татьяна вошла в пубертат, Сабина начала ходить на курсы повышения квалификации: логопедия, НЛП, психология трудных детей и всякая такая ерунда. У меня с практикой дел по горло, так что общих тем почти не осталось.
— И вы встречаетесь у тебя в кабинете, во дворе вашего дома, прямо у Сабины под носом?
— Ты с ума сошёл? — крикнул Курт из соседней комнаты. — Она живёт в Альт-Эрлаа. Рядом с этим современным жилым комплексом есть мотель.
— Она, небось, тоже замужем? Тебе надо с ней порвать. Если Татьяна узнает, она тебя собственноручно прикончит, и я даже не смогу её за это осудить.
— Ты понятия не имеешь, что у нас с Сабиной за отношения, — проворчал Курт.
— Ты мне только что объяснил. Вы отдалились друг от друга. Она повышает квалификацию, а ты предпочитаешь массировать других женщин.
— Ты не знаешь Сабину.
— О, свою невестку я знаю. Но выбирал её ты.
Хогарт вернулся в гостиную с двумя чашками кофе: Курту, как всегда, досталась детская смесь — сладкая и наполовину разбавленная молоком; себе он принёс чёрный, без сахара. Он сел за журнальный столик.
— Мать тоже годами изменяла отцу.
В глазах Хогарта Курт был ничем не лучше. Видимо, брат и сам это понимал, потому что не возразил.
Телевизор уже работал, адаптер с кассетой был вставлен в видеомагнитофон. Хогарт нажал кнопку на пульте. Сначала на экране появилось одно лишь мерцание. Потом в зернистых чёрно-белых тонах проступила больничная палата.
Зарешечённое окно, торшер в углу, кровать с поручнями и тумбочка с подносом. Белая плитка на стенах, неоновая лампа и открытая электропроводка под потолком. Обстановка казалась такой же старой, как сама запись. Картинка дрожала: снимали явно ручной камерой, без штатива.
— Господи, только бы это не было снафф-видео, — заныл Курт.
— Заткнись.
Хогарт услышал, как нажали кнопку. Оператор включил зум. Раздался скрип. Затем в кадр въехала женщина в инвалидной коляске. Она пересекла комнату и подрулила к длинной стороне кровати. С трудом перетащила себя на край матраса.
Хогарт дал бы ей чуть больше тридцати. На ней водолазка; у неё были длинные каштановые волосы, сияющие глаза и располагающая улыбка. Во всём этом видео она одна казалась светлым пятном. В ушах поблёскивали крупные кольца из бижутерии, и хотя — насколько Хогарт мог разобрать на расплывчатой записи — женщина была без макияжа, выглядела она свежо и привлекательно.
Во всяком случае, запись сделали не в конце шестидесятых, как он сперва подумал. Этому противоречил бы уже сам формат кассеты.
— Линда, вы в хорошей форме. Попробуйте ещё раз, теперь с другой стороны, — произнёс низкий голос прямо в микрофон камеры.
Женщина перебралась с кровати обратно в коляску, подъехала к другой кровати и взгромоздилась на более высокий матрас. На всю процедуру ушла почти минута. Когда её ноги наконец свесились через край, она одёрнула юбку до колен.
— Где это может быть? — спросил Хогарт.
Курт пожал плечами.
— В физиотерапевтическом учреждении. Но я не знаю ни одного, где всё было бы настолько убого…
Он осёкся: в кадр вошли двое мужчин в белых халатах.
Хогарт мысленно восстановил фотографию с первой полосы утреннего выпуска.
— Один из них Островски?
Курт покачал головой.
Один из врачей занёс какие-то данные в карту пациентки.
— Вы делаете успехи, фрау Боман, но многое ещё надо освежить.
Второй врач сел в ногах кровати.
— В Академии искусств есть пандус?
Она улыбнулась.
— Вероятно, они его построят. Или им придётся носить меня в аудиторию на руках.
— Я мог бы этим заняться.
— Каждый день?
— Если вы захотите.
Она смущённо улыбнулась.
— А что скажут ваши остальные пациенты, доктор Дорнауэр?
— Предоставьте это мне.
Врач поднялся, улыбаясь.
— Думаю, завтра мы с вами увидимся снова.
Картинку на несколько секунд сменило мерцание. Новая сцена открывала другую комнату, но та ничуть не уступала предыдущей по убогости. Те же врачи, та же женщина — только теперь она тренировалась пересаживаться из одной инвалидной коляски в другую.
В третьей сцене Хогарт увидел, как женщина перебирается из коляски в ванну; упражнение выполняли в одежде, как сухую тренировку. Затем последовало несколько силовых подходов с гантелями под руководством физиотерапевтки.
Наконец появились ещё две сцены: в одной женщина в коляске преодолевала лестницу из трёх ступенек, в другой пересаживалась на автомобильное сиденье. От записи к записи она становилась увереннее, а ближе к концу, как показалось Хогарту, действовала уже автоматически.
После ещё одного номера с ванной — на этот раз в купальнике и в воде — изображение погасло. В общей сложности записи не заняли и десяти минут.
Курт изумлённо посмотрел на Хогарта.
— И это всё?
— Похоже.
Хогарт прокрутил плёнку вперёд, но до самого конца экран продолжало затягивать мерцанием.
— В чём смысл такой записи?
— Неверно разученные движения быстро входят в привычку. Людям с физическими ограничениями регулярно проводят освежающий курс терапии. Похоже, здесь документировали прогресс пациентки.
— И в этом заведении учат обращаться с инвалидной коляской?
— Не только.
Курт отпил кофе.
— Пациенты учатся ходить в туалет, одеваться, справляться по хозяйству. Но важнее всего растяжка и тренировка мышц живота. Они часто застаиваются. Представь себе такой центр как фитнес-клуб для людей с инвалидностью: массаж, акупунктура, электротерапия, подводная гимнастика.
— Ты знаешь эту Линду Боман? — перебил его Хогарт.
Когда он произнёс имя вслух, в голове что-то звякнуло, но он не понял, откуда оно ему знакомо.
— Никогда не видел. А вот доктор Дорнауэр мне известен. Лично я с ним не знаком, но его реабилитационная клиника для частных пациентов — одна из самых известных в Вене, хотя и несколько пыльная, и не сказать чтобы очень престижная. Есть лучше, современнее.
— Ты бы отправил туда своих пациентов?
Курт посмотрел на него так, будто у Хогарта были не все дома.
— Ты видел эту обстановку? Возможно, фильм уже довольно старый, но до сегодняшнего дня там мало что изменилось. В современных клиниках, в отличие от этой, применяют неврологические методики, чтобы активировать мышечные цепи и не дать им истончаться.
Он уставился в пустую чашку.
— Нам надо отдать плёнку криминальной полиции.
— И что я скажу Гареку? Что украл кассету из дома Островски?
Хогарт заходил по комнате.
— Почему Островски хотел передать фильм именно тебе, а не полиции? Какой заговор он мог иметь в виду? Тебе ничего не приходит в голову?
Курт не знал, что ответить.
— Возможно, эта женщина знает убийцу Островски. Может быть, она в опасности.
Хогарт покосился на пачку Stuyvesant на столе. Это был тот самый зудящий момент в каждом деле, когда сигарета становилась почти необходимостью.
— Если до вечера я ничего не выясню, отправлю кассету Гареку анонимным письмом. Договорились?
— Ты у нас детектив в семье. Это твой мир, не мой.
— Ну конечно.
Пока он выходил в прихожую, чтобы позвонить со стационарного телефона, из гостиной доносился голос Курта: тот разговаривал по мобильному. Хогарт набрал номер знакомой из бухгалтерии Telekom; в основном она занималась рассылкой напоминаний должникам.
У неё был доступ к реестру всех внутренних телефонных соединений, и время от времени она снабжала Хогарта справками. Но от Лизы нельзя было отделаться наличными, как от прочих информаторов: после каждой услуги приходилось приглашать её и мужа на ужин. А Лиза не отличалась скромностью, что означало: скоро для них двоих снова придётся оплачивать ужин при свечах в отеле «Marriot».
После нескольких попыток он дозвонился. На этот раз его интересовали все звонки, совершённые в ночь убийства с мобильного Островски и с его стационарного телефона. Лиза пообещала через несколько часов передать список.
Когда Хогарт вернулся в гостиную, Курт стоял у окна.
— Спасибо, моя дорогая!
Он закончил разговор и опустил мобильник.
— Твоя пациентка? — спросил Хогарт с циничной ноткой.
— Да прекрати ты наконец!
Курт сердито уставился на него.
— Нет, это была Татьяна. Я попросил её поискать в интернете некую Линду Боман, и…
— Ты с ума сошёл! — вырвалось у Хогарта. — Надеюсь, ты не сказал своей дочери, что мы работаем над делом?
— Мы? Это ты работаешь над этим делом. Я всего лишь хотел что-нибудь узнать об этой женщине. Ты сам сказал, она может быть в опасности.
— Может! — крикнул Хогарт. — А может, она сама убийца.
— Она сидит в инвалидной коляске! — возразил Курт. — И что теперь?
— Пока мы этого не знаем, не стоит подключать к расследованию весь мир. Ты же знаешь Татьяну. Стоит ей учуять что-то загадочное — и она вцепится как репей.
— Моя дочь — репей! — фыркнул Курт. — В её глазах я скучный массажист. Она спрашивает, как прошёл день, и, едва я собираюсь ответить, её уже и след простыл. А вот ты для неё — Великий Детектив.
— Я виноват, что у тебя жизнь такая скучная? — буркнул Хогарт. — Расскажи ей о своих похождениях, Казанова, тогда она точно тебя выслушает.
— Отличная идея.
Курт бросил на него злой взгляд.
— Всё равно твои дела её интересуют больше. Она бы, наверное, с радостью торчала у тебя в офисе сутками.
На самом деле Татьяна бывала здесь чаще, чем Курт догадывался. Иногда после школы она заходила к Хогарту в офис, чтобы порыться в его папках или вытащить из него подробности закрытых дел.
Каждый раз она говорила, что когда-нибудь станет детективом, хотя понятия не имела, насколько скучна жизнь сыщика. Уже много лет Хогарт пытался выбить из неё эту блажь — безуспешно. Его племянница была не только въедливой, но ещё и выносливой упрямицей. Семейная черта.
Хогарт рухнул на диван и сцепил руки за головой.
— Что она выяснила?
— Профессор Линда Боман всего на год старше тебя, шестьдесят четвёртого года рождения. Преподаёт современную живопись в Луттенбергской академии искусств.
— Неплохо.
Курт протянул ладонь.
— С тебя десять евро.
— Скажем так: я должен тебе обед в McDonald’s.
Хогарт вскочил, вышел в прихожую и схватил бумажник, мобильник и ключи от машины.
— Прямо сейчас? Но… — запротестовал Курт.
— В другой раз.
Хогарт направился к двери.
— Ну давай, шевелись. Я думал, у тебя встреча в кабинете.
Курт последовал за ним.
— А ты куда?
— Наша фрау профессор, наверное, уже сгорает от желания со мной познакомиться.
ГЛАВА 4
Луттенбергская академия искусств находилась на Ринге, опоясывавшем центр Вены. Двухэтажное здание окружали величественный Музей народоведения, Августинербастай и Хофбург, где размещалась Национальная библиотека.
Хотя Академия была возведена в том же затейливом стиле императорско-королевской монархии, что и соседние здания, — с колоннами, лестницами и множеством эркеров, — рядом с ними она попросту терялась.
Хогарт припарковал машину под липой. Солнечные лучи пробивались сквозь крону и вспыхивали в белой гальке, покрывавшей площадку перед Академией. Он сдвинул солнечные очки на макушку и уже собирался пройти по гравию к лестнице, когда по площадке с треском пронеслась ярко-синяя, тюнингованная «Aprilia».
Мопед описал круг вокруг фонтана и остановился прямо у его машины. Мотор ещё не успел заглохнуть, а Хогарта уже накрыло вонючим облаком выхлопных газов.
Эта девчонка появлялась всякий раз именно тогда, когда была меньше всего нужна.
Водительница стащила с головы такой же ярко-синий мотокроссовый шлем и встряхнула чёрными волосами, заплетёнными в дреды.
— Привет, дядя Питер.
— Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.
— Может, мне лучше говорить тебе как-нибудь иначе, Хог? — Татьяна ухмыльнулась.
Хогарт с удовольствием собственноручно придушил бы Курта, эту болтливую старую кумушку.
Судя по всему, Татьяна уловила его яростный взгляд и тут же примирительно подняла руки.
— Мой отец не знает, что я здесь.
— А ты откуда знаешь, что я здесь?
— Новичкам везёт.
Татьяна слезла с мопеда, продела цепь через заднее колесо и шлем и защёлкнула замок.
Тем временем из Академии вышло несколько преподавателей. Они остановились в тени под козырьком у лестницы, переговаривались и поглядывали в их сторону.
Хогарту нужно было принять решение — и решение могло быть только одно: как можно скорее избавиться от Татьяны.
Порой она немного напоминала ему Курта, только Курта несло на био-хиппи-эзотерической волне, а Татьяну — куда дальше и резче. Несмотря на неполные семнадцать и хрупкую фигурку, она дважды в неделю колотила боксёрский мешок в зале, играла на басу в девичьей панк-группе «Johnny Depp», носила пирсинг в пупке и готическую татуировку на плече.
Под татуировкой значилось Spider — её прозвище в группе. Хогарт видел надпись под тонкой бретелькой майки. Вообще-то смотрелось неплохо, но на теле собственной племянницы ему это не нравилось.
Всю жизнь он уверял себя, что никогда не превратится в старого консервативного хрыча — такого, каким незадолго до смерти стал его отец. Но с тех пор, как Татьяна всё больше походила на фрика, уверенности у него заметно поубавилось.
— Татьяна, пожалуйста, — начал он. — Поезжай домой и…
— Я видела фотографию в газете. Убитый передал моему отцу видео, которое теперь у тебя.
Типично. Его брат просто не умел держать язык за зубами.
— Под каким предлогом мы сейчас туда войдём?
— Молчи! — Хогарт бросил взгляд на преподавателей у балюстрады.
— За кого мы себя выдадим? — прошептала Татьяна.
— Мы вообще ни за кого себя не выдаём, — прошипел Хогарт. — Ты едешь домой.
Татьяна привстала на цыпочки.
— Предлагаю: мы супружеская пара, интересующаяся искусством.
— Очень правдоподобно.
— Правда, тебе придётся снять солнечные очки. Такие сейчас никто не носит. Выглядят реально отстойно.
Хогарт оставил очки на месте.
— Езжай домой, — произнёс он раздражённо, но всё ещё более-менее спокойно.
— Ладно, теперь серьёзно. — Татьяна кивнула в сторону Академии. — Без меня ты ничего не выяснишь. Они же сразу поймут, что ты сыщик. У тебя ещё осталось фальшивое полицейское удостоверение?
— Гарек его у меня отобрал.
— Это тот симпатичный?
— Гарек — страшный. Симпатичного зовут Айхингер.
Хогарт заметил, что разговоры у балюстрады стихли. Теперь за ними наблюдали уже несколько человек.
— Ладно, идёшь со мной, — вздохнул он. — Но ты не произносишь ни слова. Поняла?
Татьяна кивнула.
— Ты моя дочь, в следующем месяце сдаёшь матуру и осенью хочешь изучать искусство среди всех этих сумасшедших. Ясно?
— Отличный план.
— Я тоже так думаю. Ты всё равно выглядишь как сумасшедшая.
Вольфрам Приола, ректор Академии, на сумасшедшего совсем не походил. Мужчина в чудовищной оправе с толстыми стёклами, с аккуратным пробором набок и коротко подстриженными седыми усами и бородкой напомнил Хогарту его собственного отца.
Хотя они жили в разных мирах, к отцу Хогарт всегда относился с уважением. Он восхищался демократичностью старика, его справедливостью и умом. Но при всём этом отец был дураком — по крайней мере в том, что касалось деловой хватки.
Не важно, за что тот брался: за магазин подержанных вещей, продуктовую лавку или антикварный салон. Горстка деловых партнёров всякий раз доводила его до разорения, и Хогарт ещё мальчишкой поклялся себе, что никогда не станет таким наивным, как его папаша.
Теперь он понимал: страховым детективом он стал затем, чтобы ловить мошенников, обводивших других вокруг пальца, и тем самым исправить то, чему в юности не сумел помешать.
Покашливание Приолы вернуло его в настоящее. Они стояли в парадном холле Академии, и каждый звук отражался от высокого купола с потолочной фреской и от мраморных плит роскошных лестниц.
Ректор, едва достававший Хогарту до плеча, ослабил узел галстука.
— У нас числится около восьмидесяти студентов, а преподаватели и приглашённые доценты ведут примерно двадцать дисциплин за семестр. Какое направление интересует вашу дочь?
В вопросах искусства Хогарт всегда оказывался не на своей территории. Как бы далеко ни была расставлена ловушка, он всё равно умудрялся в неё угодить.
— Да, искусство… — пробормотал он, бросив взгляд на Татьяну.
Та лихорадочно изучала учебный план на доске, висевшей за спиной Приолы.
— Педагогическое направление, история искусств или культурология — не совсем мои сильные стороны, — призналась Татьяна. — Меня больше интересует современное искусство, особенно когда оно соприкасается с глубинной психологией: что именно побуждает художника выбрать тот или иной мотив.
Приола приподнял бровь и стал похож на сову, только что обнаружившую на своей территории вторую особь со схожими интересами.
— Хороший выбор. В этом семестре мы, например, предлагаем семинар «Архетипы души в современном искусстве».
— Звучит интересно.
— Курс пользуется популярностью, среди слушателей есть, помимо прочих, несколько известных персон. Причина, с одной стороны, в привлекательной теме, с другой — в преподавательнице. Профессор Боман — признанный авторитет в этой области, а её методы преподавания неортодоксальны, но точны.
Они добились своего.
Татьяна ткнула Хогарта кулаком в бок, когда они вслед за ректором направились к кабинету Линды Боман.
ГЛАВА 5
Хогарт и Татьяна стояли перед письменным столом Боман. Представив их, ректор снова вышел и притворил за собой дверь.
Кабинет был небольшим, но безупречно прибранным. Он решительно не соответствовал тому представлению о преподавателях искусства, которое давно сложилось у Хогарта: тот охотно записывал их в один разряд с людьми беспорядочными, неряшливыми и слегка не от мира сего.
Современные полотна на стенах делали комнату похожей скорее на гостиную. Не хватало разве что камина и телевизора. В высокое окно виднелись фонтан и посыпанная гравием стоянка; там, под липой, стояла его машина.
Линда Боман сидела за столом и улыбалась Татьяне. Хогарт сразу узнал женщину, которую видел на видеозаписи, только теперь дал бы ей лет на десять больше.
Еще сильнее, чем на экране, она производила впечатление дамы — настоящей леди: чуть подкрашенные ресницы, миндалевидные глаза, узкие очки для чтения на кожаном шнурке, каштановые волосы, собранные в узел. По обе стороны лица выбивалось несколько прядей. На ней был кремовый свитер с косами и простое украшение на шее — бижутерия древесного оттенка.
Боман отложила шариковую ручку и выехала из-за стола. Она сидела в инвалидном кресле, управляла им вручную и ловко вписалась в поворот. Ноги были укрыты пледом.
Увидев кресло, Татьяна заметно вздрогнула.
— Добро пожаловать на отделение современного искусства. У нас есть примерно сорок минут до начала моего следующего семинара.
Боман протянула руку сначала Татьяне, потом Хогарту.
Его удивили жесткие, огрубевшие пальцы и крепкое рукопожатие. Но, заметив сильные руки, угадывавшиеся под свитером, он понял: этой женщине постоянно приходилось пересаживаться — из кресла и обратно.
Боман наполнила из графина три стакана виноградным соком и, разливая, рассказывала об академии. Вольфрам Приола уже пятнадцать лет был ректором этого художественного вуза. Обучение длилось восемь семестров и делилось на два этапа; каждый завершался дипломным экзаменом.
На выбор предлагалось всего три направления, зато дополнительно проводились экскурсии, проектные работы, свободные факультативы, индивидуальные занятия по художественной практике и зарубежные стажировки — правда, число участников там было ограничено. После успешной защиты дипломной работы выпускник получал степень «Mag. Art».
Профессор Боман протянула Татьяне папку с перечнем текущих учебных курсов и всеми регистрационными формулярами.
— Следующий вступительный экзамен состоится в сентябре. Для него нам понадобится папка с образцами ваших работ, чтобы оценить творческие способности и художественную пригодность. Затем следует аудиторная письменная работа и заключительное собеседование. Если вы пройдете и это, для зачисления в академию нам потребуются подтверждение гражданства, регистрационная справка, удостоверение личности с фотографией, аттестат зрелости и две фотографии.
Татьяна слушала внимательно, пока наконец не указала на массивную картину, висевшую на стене за спиной Боман.
— Это вы написали?
— Остальные — да. Но эта принадлежит моей сестре, — ответила Боман, не оборачиваясь. — Масло, холст. Одна из ее ранних работ. Я сама уже давно ничего не пишу. Преподавание не дает расслабиться, а летние месяцы нужны мне, чтобы прийти в себя.
Хогарт посмотрел на картину. Из-за широкой витиеватой рамы она казалась вдвое больше. Полотно совсем не походило на образец современного искусства.
На нем был изображен старый древесный ствол, весь в наростах, пересекавший картину наискось и утыканный тысячами тяжелых гвоздей. За этим мрачным монументом проступали лишь темные тона — от синего через серый до черного. Их можно было принять и за лес, и с тем же успехом — за силуэт средневекового города.
— На картине изображен Шток-им-Айзен. Вы знаете легенду?
Хогарт кивнул, но Татьяна покачала головой, и Боман рассказала ей старое венское предание шестнадцатого века, где, как часто бывало в те времена, дело не обошлось без пари с дьяволом.
Один горячий подмастерье-кузнец заявил, что сумеет выковать замок, который даже дьявол не откроет. Подмастерье надел на дерево железное кольцо, повесил на него замок, а ключ бросил в Дунай. Ночь за ночью дьявол тщетно бился над металлическим обручем, пока не пришел в ярость и не утащил подмастерья с собой в ад.
С тех пор никому не удавалось снять кольцо — даже самому искусному слесарю. Говорили, будто ни одна человеческая рука не способна открыть этот замок. Поэтому каждый подмастерье, приходивший в Вену, считал своим долгом посетить ствол и в память о товарище, унесенном дьяволом, вбить в него гвоздь — пока дерево не оказалось сплошь покрыто железом.
— Шток стоит в центре Вены, на Грабене, — закончила Боман. — Благодаря медной пластинке на одном из железных штырей мы знаем, что последний гвоздь был вбит в 1832 году. Кстати, картина относится к раннему циклу работ моей сестры, посвященному венским народным верованиям.
Она невольно кивнула в сторону письменного стола.
Там стояла фотография в рамке: Линда Боман в инвалидном кресле. За ее спиной возвышалась высокая женщина в черном палантине и держала руку у Боман на плече. От снимка веяло чем-то жутким — словно за креслом стоял сам нечистый.
— Это она? — Хогарт указал на фотографию. — Вы удивительно похожи.
— Как и положено сестрам-близнецам.
На мгновение лицо Боман стало серьезным.
— Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди открылась выставка Мадлен. Ее картины можно увидеть ежедневно с восемнадцати часов. Если вам интересно, как искусство выглядит на практике и что ждет человека после учебы, сходите сегодня вечером туда со своей дочерью.
— Галерея Гримбальди? — Странное название для устроителя художественных выставок.
— Это организатор. Но их собственные помещения тесноваты: картины Мадлен для них слишком велики. Специальная выставка ее работ проходит в сводчатом подземелье Михайлергруфт.
— Вы тоже будете там сегодня вечером?
— Ни в коем случае. Моя сестра не особенно желает меня там видеть.
Улыбаясь, она отвернулась от Хогарта к Татьяне.
— Но для вашей папки с работами вовсе не обязательно писать такие тяжелые полотна маслом. Если хотите, на следующей неделе можете посетить несколько лекций в качестве вольнослушательницы — при условии, что ваши родители не против…
— О, мой отец разведен, — перебила ее Татьяна.
Боман задержала на Хогарте взгляд, и ему впервые показалось, что она внимательно рассматривает его с головы до ног. Пока он размышлял, одинока ли доцент, замужем или живет с партнером, из Татьяны уже полились чудовищные подробности — все как одна выдуманные на ходу.
— После того как мама бросила нас и уехала со своей подругой в Амстердам открывать лавку ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, мы с отцом остались одни… это было шесть лет назад.
— Татьяна, прошу тебя!
Она отмахнулась.
— Возможно, в моих жилах течет художественная кровь матери. Еще девочкой я знала, что хочу сделать со своей жизнью что-то большее, чем, скажем, оказаться секретаршей в каком-нибудь офисе. Вы ведь понимаете, что это такое, когда внутри сидит потребность прожить жизнь плодотворно: воплощать идеи, создавать вещи, которых не существовало бы, если бы их не сотворили.
Боман улыбнулась. Наверняка подобные восторженные речи подростков она слышала уже не впервые.
— Мой отец механик, он реставрирует старые машины, — продолжала Татьяна. — В каком-то смысле он тоже творческий человек, но разница все же есть, если вы понимаете, о чем я.
— Татьяна! — Хогарт схватил ее за руку. — Довольно!
— Дайте вашей дочери договорить.
Боман бросила на Хогарта насмешливый взгляд.
— Хорошо, когда молодые люди полны идей и жажды действия. Многое из этой эйфории жизнь у них все равно отнимет — отчасти и здесь, в академии. Потому что даже живопись — такое же ремесло, как реставрация машин: одна треть вдохновения и две трети пота. Многие приходят к нам свободными художниками, но уходят раньше срока, не выдержав тяжелой работы.
Боман взяла со стола большую фотографию и протянула Татьяне.
— Это снимок с прошлогоднего бала Академии. В начале осеннего семестра в моем семинаре было двадцать участников. Теперь восемь из них уже сошли с дистанции.
На фотографии была группа людей самого разного возраста; каждый — в костюме или вечернем платье. Посередине первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретельках. Рядом с ней стояла женщина, которую Хогарт знал.
— Да это же жена прокурора Хаузера?
Боман взглянула на него с удивлением.
— Вы знакомы с Фридхельмом Хаузером?
— Он… — Хогарт осекся. — Его жена отдала машину в ремонт в мою мастерскую.
— Как тесен мир. — Боман усмехнулась. — Ректор Приола наверняка уже упомянул об этом: он придает таким вещам большое значение. Среди студентов есть не только люди, призванные к искусству, как я их называю, но и представители известных семей. Анне Хаузер — одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.
— У Академии прекрасная репутация, — попытался он польстить Боман.
— Да бросьте! — Она небрежно махнула рукой. — Скорее дело в том, что живопись сама по себе — занятие завораживающее и притягательное, независимо от происхождения человека.
— А как вы пришли к живописи? — спросила Татьяна.
— Не хочу вас утомлять, дитя мое. Скажу только одно: я чувствовала стремление, похожее на ваше, но для меня целью никогда не были ни карьера, ни создание произведений для других. Мне нужно было выпустить что-то из себя. Моя мотивация отличалась от вашей: дело было не в творческом процессе, а в освобождении. Эту разницу трудно объяснить.
Она ненадолго умолкла.
— В общем, я изучала искусство, написала диссертацию о Дали, получила место ассистента в Академии и к тридцати годам извлекла из себя все идеи и впечатления, чтобы — как я всегда говорю — стать цельным человеком. С годами потребность писать ушла, и я все больше посвящала себя студентам.
— У вас было ощущение, что вы выгорели? — спросила Татьяна.
— Выгорела? — Боман задумалась. — Нет, слово не то. Скорее я была внутренне пуста. Но пуста в смысле завершенности. Знаете выражение: писать, чтобы жить? К тридцати все внутренние стройки были закончены. Я закрыла все темы, которые занимали меня всю жизнь, и они исчезли из поля зрения. Как точно сформулировал Шёнберг? Искусство происходит не от умения, а от необходимости. А мне больше не было необходимо писать. Осталась возможность передавать студентам накопленный опыт — в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.
По нерешительному взгляду Татьяны Хогарт понял: она не знает, можно ли что-то на это ответить. Но Боман сама избавила ее от выбора.
— Спрашивайте смело.
— Я не уверена, но звучит немного так, будто вы с горечью переживаете то, что утратили эту необходимость.
Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал: в этой женщине нет ни капли горечи, хотя ей и приходится жить в инвалидном кресле.
— Горечь — неверное слово, — сказала Боман. — Но вы уловили оттенок, который во мне замечают немногие. Хотя на первый взгляд так не кажется, я человек, которому трудно доверять другим. Нежелание идти на компромиссы и привычка все ставить под сомнение тоже создают свои сложности.
— Но если что-то не складывается, это должно выйти наружу, — согласилась Татьяна.
— Разумеется. Многие мои коллеги — одинокие, замкнутые художники — всю жизнь тащат за собой свой груз и в конце концов уносят его в могилу. В этом смысле для Академии я фигура нетипичная.
Татьяна усмехнулась.
— Думаю, мы бы с вами поладили.
Боман ей подмигнула.
— Уверена, что да.
Хогарта поразило не только то, что перед ним оказалась такая уверенная в себе женщина, способная так открыто и просто говорить о себе с незнакомыми людьми. Не меньше удивило и другое: в Татьяне вдруг открылась совершенно новая сторона.
Сейчас она казалась куда большим, чем просто девчонкой с пирсингом, басисткой панк-группы, которая тренируется на боксерском мешке и ездит на кроссовом мопеде. Внезапно она стала выглядеть совсем взрослой.
На мгновение наступила глубокая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Их время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но обсуждать больше было нечего.
Наконец Боман поехала к двери, словно собиралась проводить гостей, однако стук снаружи заставил ее остановиться.
В кабинет вошел молодой человек.
— Почта, — коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.
Сверху лежал сложенный номер утренней газеты. Именно фотография Абеля Островски и заголовок о зверском убийстве напомнили Хогарту, зачем они, собственно, пришли. Появление курьера пришлось как нельзя кстати.
— Ужасная история. — Хогарт кивнул на газету.
Боман вопросительно взглянула на него, затем развернула лист и прочла заголовок.
— Говорят, Островски был одним из лучших нейрохирургов, — добавил Хогарт, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.
— Мир огрубел. Но будь он ясен, искусства бы не существовало.
Линда Боман снова сложила газету и протянула им руку. Больше сейчас из нее ничего не вытянешь.
Когда они шагали по коридору к выходу, Хогарт покосился на племянницу.
— Ничего получше автомеханика тебе в голову не пришло?
— Реставратор олдтаймеров, — поправила она. — И чего ты вообще кипятишься? Мы ведь кое-что выяснили!
— Только не говори, что тебя и правда заинтересовала вся эта живописная чепуха.
— Не притворяйся! — Татьяна нахмурилась. — Мне нравится то, что она делает. Это не какое-нибудь барочное дерьмо, а настоящее интеллектуальное искусство.
— Нравится? Ты хоть раз была на вернисаже?
— Нет.
— Там одни психи ошиваются. — Хогарт сморщил нос. — Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для культурных новостей, поцелуйчики в щеку.
— А других предрассудков у тебя нет? — Татьяна бросила на него выразительный взгляд. — Нам только что объяснили, что в живописи ремесла не меньше, чем искусства. Кроме того, Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в Михайлергруфт. Мы как-то были там со школой. Уж туда точно не забредет ни один репортер светской хроники. Возьмешь меня сегодня вечером с собой?
Хогарт резко остановился.
— А кто сказал, что я туда пойду?
— Я же тебя знаю. С твоей показной неприязнью ты просто хочешь от меня отделаться, чтобы пойти одному.
— Ах ты мелкая…
Хогарт осекся: навстречу им шел Приола.
— Ну что? Остались довольны? — крикнул ректор еще издалека.
— Профессор Боман — потрясающая женщина, — быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна снова успела пуститься в свою историю про бывшую жену-лесбиянку и лавку марионеток в Амстердаме.
Перед внутренним взором возникла Линда Боман. В этот миг Хогарт понял, что его чувства к ней более чем двойственны. С одной стороны, он никак не мог отделаться от ощущения, что она что-то скрывает. С другой — он ни секунды не колебался бы, доверяя этой женщине племянницу для серьезного профессионального обучения, даже если речь шла всего лишь о безденежном ремесле художника.
— Она многое рассказала нам о себе, — добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно уже мечтала повторить путь профессора Боман.
— В самом деле? — Приола удивленно посмотрел на нее. — После той истории с родителями она редко говорит о себе.
Хогарта вдруг осенило.
— Ее отец — не тот самый Эрнест Боман, издатель?
— Именно. Владелец издательства Боман. Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?
— Только по прессе. — Хогарт попытался вспомнить. — Он умер примерно три года назад…
— В новогоднюю ночь 2004-го. — Приола вздохнул. — Это был влиятельный человек, он всегда поддерживал нужды Академии.
— Сестра Линды Боман тоже преподает в Академии? — спросил Хогарт.
— Нет.
Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише и больше не разносился по коридору.
— Мадлен совсем из другого теста. Она художница… — Он пожал плечами. — …неудачливая художница, если вам интересно мое мнение. Для преподавания она слишком нелюдима и слишком замкнута в своем мире. Надеюсь, вы однажды проявите себя лучше, юная леди, потому что я был бы рад приветствовать вас здесь осенью.
Приола улыбнулся Татьяне.
— Я постараюсь.
Приола поднял руку на прощание и поспешил дальше по коридору.
После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя разведенными пальцами знак победы, выехала со стоянки, Хогарт остался у своей машины один.
Он смотрел ей вслед: Татьяна на своём байке сделала круг вокруг фонтана и так резко дала газу, что из-под колес брызнул гравий.
Наконец она исчезла.
В тот же миг у Хогарта зазвонил мобильный. Это была Лиза, его связная в «Телекоме».
ГЛАВА 6
Хогарт неторопливо прошёл по столовой больницы Кайзерин-Элизабет, где Абель Островски прежде, в должности примария, возглавлял отделение неврологии и Институт физикальной медицины. Было уже четыре часа пополудни, и желудок у Хогарта начал урчать. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и оглядел зал.
По сведениям Линды, в ночь убийства Островски сделал всего два звонка: в 17.30 — с домашнего телефона семье Зайдль и пять минут спустя — с мобильного на автоответчик Курта.
К тому времени Хогарт тоже успел позвонить Зайдлям, застал у телефона мать и выяснил, что её сын Эдуард работает архивариусом в больнице Кайзерин-Элизабет. Эдди, как она его называла, сейчас был на смене, и, едва женщина повесила трубку, Хогарт сразу выехал.
Теперь он стоял в больничной кафетерии и высматривал мужчину лет тридцати, с высоким лбом и иссиня-чёрными волосами, который, по словам портье, как раз ушёл на кофейную паузу. В столовой было полно пациентов — с костылями, в инвалидных креслах или рядом со стойками для капельниц.
Пахло кофе и пирожными; тихую музыку из радио перекрывал гул голосов — больных и их посетителей. Заметив мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, подходившего под описание Зайдля, Хогарт направился к его нише. Под больничной курткой у молодого человека виднелась футболка «Slipknot».
— Меня зовут Питер Хогарт. У вас найдётся минутка?
Не дожидаясь ответа, он сел за стол.
Эдди Зайдль уставился на банку пепси перед Хогартом.
— Эта дрянь прогрызает кишки, как термиты деревянный столб.
— Моя бывшая подружка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, — пояснил Хогарт.
Эдди несколько мгновений смотрел на него с недоверием.
— Понятно. Ну, приятного аппетита.
— Я здесь из-за примария Островски.
Эдди вскинул брови.
— Долго же вы добирались.
— Я ещё утром, как только прочитал в газете про убийство, позвонил в участок.
Эдди отодвинул пустую чашку и подался вперёд.
— Правда то, что там пишут? Ну, про эти жуткие порезы и что его прямо разделали?
— Об этом я ничего сказать не могу, — ответил Хогарт.
Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт явился из уголовной полиции проверить его сообщение: он даже не попросил предъявить удостоверение.
Эдди провёл пальцами по трёхдневной щетине, гуще всего росшей на подбородке. Как-то не был он похож на человека, который всё ещё живёт с матерью.
— Перерыв закончился, мне пора обратно в подвал, в архив. Лучше пойдёмте со мной вниз, там и расскажу, что Островски от меня хотел.
— А если прямо сейчас? — нажал Хогарт.
Он подумал о пожаре в кассе медицинского страхования, который ему ещё предстояло расследовать для «Medeen & Lloyd».
— Эй, мужик, полиция полицией, но получать нагоняй от старшего врача я не собираюсь. Перерыв кончился.
— Пять минут, — попросил Хогарт.
— Нет!
Хогарт вздохнул и обернулся. Сквозь кафетерий, в вестибюле больницы, он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Полицейский огляделся и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье.
Более неподходящий момент, чтобы попасться следователю на глаза, трудно было представить.
Хогарт вскочил.
— Ладно, идёмте!
— Ну вот.
Эдди неторопливо поднялся.
Пока Айхингер показывал служебный жетон и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске — четыре дня кемпинга с друзьями на фестивале под открытым небом. Погода стояла отличная, группы играли отпадно, зато пиво, как всегда, было тёплым, как суп.
А в архиве за это время папки, небось, уже до потолка громоздятся. Хогарт слушал вполуха, всё время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он увидел, как портье жестом направил полицейского в обеденный зал.
Когда Айхингер высунулся из окошка портье, дверь лифта открылась, и Эдди с Хогартом исчезли в кабине. Прежде чем створки с мелодичным звоном сомкнулись, Хогарт успел выглянуть в щель.
К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Наверняка он пробудет в столовой не дольше пары минут, а потом вызовет Эдди к стойке информации по громкой связи.
Пока светящиеся цифры отсчитывали спуск на третий подземный этаж, Эдди всё ещё рассказывал о концерте «Rammstein».
Через несколько секунд дверь на самом нижнем подвальном уровне открылась со звоном. В кабину втянулся типичный больничный запах — мазей, спирта и дезинфекции. К нему примешивался дух пластиковых панелей, которыми был обшит коридор.
Это напомнило Хогарту о визитах к смертному одру отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах: стоило войти в клинику, и тот вместе с воспоминаниями уже не выходил из головы.
Хогарт пошёл за Эдди по коридору к архивным помещениям.
— Что Островски обсуждал с вами в пятницу вечером?
— Ну, он мне позвонил. Был страшно взвинчен. По телевизору как раз шла документалка про «Ваккен». Сначала я вообще не понял, кто это, а потом вспомнил. Его тогда называли «примарием с золотыми пальцами». Если кто и мог справиться со сложной операцией, так это он.
— Чего он хотел? — перебил его Хогарт.
— Это было полное безумие. Ему срочно понадобился доступ в архив. Лучше всего, если бы мы встретились в больнице в тот же вечер, но я, к счастью, смог отложить всё до утра понедельника. По выходным в архиве всё равно никто не дежурит. Он согласился и вдруг бросил трубку. Я бы, наверное, вообще забыл об этом разговоре, если бы сегодня в газете не прочитал про зверское убийство. Сразу позвонил в участок.
— Какие документы интересовали Островски?
— Ему нужно было что-то за 1988 год.
Эдди отпер дверь архива, но осёкся: та распахнулась сама, прежде чем он успел повернуть ключ во второй раз.
— И всё?
— Больше он ничего не сказал.
— Спасибо.
Хогарт уже собирался отвернуться, когда увидел, как рука Эдди шарит в темноте, хватая пустоту.
— У вас уборщица в кабинете тоже вечно всё переставляет? — донёсся из комнаты голос Эдди.
Хогарт заглянул внутрь. Рука Эдди скользила по столу, пока не нащупала настольную лампу; он щёлкнул выключателем. Комната мгновенно осветилась.
В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов. У задней стены в ряд располагались три закрытые двери — вероятно, в отдельные архивные секции. Во всяком случае, здесь папки до потолка не громоздились.
Хогарт вошёл и провёл пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.
— В моём кабинете уборщица хотя бы пыль вытирает.
Он вопросительно посмотрел на Эдди.
— Где хранятся данные за 1988 год?
Эдди подошёл к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, когда Хогарт положил ему руку на предплечье. Затем вынул из кармана пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь.
В свете лампы на металле отчётливо виднелись царапины. Кто-то сломал цилиндровый замок клещами, открыл дверь, а потом вставил цилиндр обратно.
Хогарт сунул руку в пиджак и выудил латексные перчатки, которыми уже пользовался утром на вилле Островски. Он открыл дверь и нажал выключатель на стене.
Ряд неоновых ламп замигал, высветив узкий проход, до самого потолка заставленный картотечными шкафами. Воздух здесь был тяжёлый, спёртый.
— Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?
Эдди указал на книгу, висевшую на шнуре у стены.
— Для начала есть алфавитный именной реестр пациентов со ссылкой на соответствующий номер поступления…
Его перебил звонок мобильного.
— Портье, — простонал он, взглянув на дисплей.
Он уже собирался ответить, но Хогарт покачал головой.
— Ещё одну минуту, — попросил Хогарт.
Эдди перевёл телефон в беззвучный режим и сунул в карман брюк.
— В шкафах дела по каждому отделению разложены в хронологическом порядке — по номерам поступления пациентов.
— Звучит сложно.
Эдди рассмеялся.
— Кому вы это говорите? Наш бывший старший врач травматологии, старый пьянчуга доктор Фальтль — врач паршивейший, зато педант до мозга костей, — придумал эту систему, и мы до сих пор по ней вносим данные.
Эдди развёл руками.
— Представляю вам: метод Фальтля, прямо из каменного века!
— Электронного архива нет?
— Теперь есть. Но данные за 1988 год лежат в этих шкафах.
В резиновых перчатках Хогарт снял книгу с крючка. Сначала пролистал её с конца к началу, до буквы «О». Однако записи на фамилию Островски не нашёл. На букву «Д» не было ничего вроде Дорнауэра, а когда он дошёл до «Б», из книги выпало несколько разрозненных листов.
Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.
— Это не я! — запротестовал Эдди.
— Знаю. Мне нужны дела пациентов в инвалидных креслах или документы, связанные с повреждениями спинного мозга.
— Тогда нам нужна травматология.
Эдди пошёл впереди по узкому проходу, пока не остановился у нужного картотечного шкафа.
— Но без номера поступления придётся просматривать всё подряд.
Пока Хогарт выдвигал ящики, мобильный Эдди начал вибрировать.
— Мы почти закончили, — успокоил Хогарт архивариуса, снова потянувшегося к телефону.
Когда он открыл ящики следующего шкафа, то нашёл то, что искал. Секция с номерами с 314.020/88 по 314.085/88 отсутствовала целиком.
— Копии есть?
Эдди заглянул в ящик.
— Мужик, я не верю. Чёрт, тут больше шестидесяти записей нет!
Он провёл рукой по волосам.
— Можно выяснить, что именно пропало?
— Как? Дела исчезли, и, полагаю, соответствующая страница с именами пациентов тоже.
В коридоре послышалось жужжание лифта. Кто-то вызвал кабину наверх.
— Что произошло в 1988 году? — поторопил Хогарт.
— Вопроса полегче у вас нет? Мне тогда четырнадцать было.
Хогарт задвинул все ящики. Затем снял перчатки и засунул их в карман пиджака. Судя по звуку, кабина снова ехала вниз.
— Сейчас к вам спустится мой коллега. Ничего не трогайте и скажите полицейскому, что здесь был взлом. Он вызовет криминалистов и займётся всем остальным.
— А почему вы сами ему это не скажете?
— Мне надо уйти.
Хогарт вышел из прохода и быстро пересёк служебную комнату архива.
Когда он оказался в коридоре, раздался звон лифта. Прежде чем двери кабины открылись, Хогарт юркнул через противопожарную дверь на лестницу.
ГЛАВА 7
Солнце садилось за собор Святого Стефана, заливая венский центр темно-фиолетовым светом. На пустеющую площадь ложились длинные тени. Прохожие торопливо расходились в разные стороны. С востока наползали грозовые тучи. Горизонт уже слился в темную массу, и через час должна была разразиться настоящая летняя гроза.
Хогарт сидел в машине, припаркованной в переулке у Штефансплац. Отсюда были видны собор, пешеходная зона и Шток-им-Айзен-плац. Наверняка он десятки раз проходил здесь, но ни разу не задержал взгляда на старом деревянном стволе, насквозь утыканном гвоздями.
После визита в Академию он все время вспоминал картину Мадлен Боман — толстую масляную корку, которая намертво врезалась ему в память.
Впрочем, стоял он здесь по другой причине — точнее, по двум. Во-первых, он выяснил, что означали цифры 05. Разгадка нашлась без труда, стоило узнать одну подробность об Абеле Островски: тот был не просто рядовым членом Австрийско-израильского общества, как предполагал брат Хогарта, а его секретарем.
Иными словами, занимал ту же должность, что и венский городской советник Хайнц Ниттель в семидесятые годы. Было и еще одно совпадение: 1 мая 1981 года Ниттеля убили террористы из группы Абу Нидаля — на улице, перед его домом в Хитцинге, несколькими точными выстрелами, когда он собирался сесть в машину. Рядом с телом убийцы вывели его кровью на плитах тротуара цифры 05.
След этого шифра уходил в 1944 год. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили совместно противостоять национал-социализму и основали группу «05». Правда, ноль следовало читать как букву O, а пятерка обозначала пятую букву алфавита — E. 05 означало не что иное, как «OE», то есть Österreich — Австрия.
В последние дни Второй мировой войны этот знак часто наносили краской на фасад собора Святого Стефана, а после войны, в память о сопротивлении, выгравировали в кладке; его можно увидеть там и сегодня.
Такова была история. Но какое отношение шифр имел к убийствам двух секретарей еврейской общины? Хогарт понятия не имел, существует ли группа «05» до сих пор.
С убийством Ниттеля все обстояло иначе: политическая связь там лежала на поверхности. Но в случае Островски Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж настойчиво следы вели к медицине: Островски спрятал от своего убийцы видеозапись пациентки, а из больницы похитили документы за 1988 год — очевидно, те самые данные, которыми он интересовался.
Уже несколько часов Хогарт спрашивал себя, что произошло в 1988-м. Это должно было иметь отношение к Линде Боман. Правда, одно обстоятельство не давало ему покоя: видеокассета относилась не к тому времени. Ей было самое большее десять лет.
Ветер пронесся по переулку и качнул машину. Вскоре первые капли дождя ударили в лобовое стекло. Мобильный Хогарта, стоявший на беззвучном режиме, завибрировал. Он лишь мельком взглянул на дисплей. Снова тот же номер — и снова он не ответил.
Хогарт вышел из машины и направился пешком к Михайлеркеллеру, до которого от парковки было не больше пяти минут.
Сообразуясь с глубокими сводами склепа, он надел прочные ботинки и водолазку под пиджак. Возможно, Татьяна снова обозвала бы его вид полным отстоем, но он знал, как холодно в катакомбах под церковью Святого Михаила.
Это здание, посвященное архангелу Михаилу, было одной из старейших церквей Вены и с двадцатых годов находилось под опекой ордена сальваторианцев. Особенность здешнего склепа заключалась в телах, которые в нем хранились: из-за климатических условий они не разлагались, а со временем мумифицировались.
Время от времени по многочисленным катакомбам проводили экскурсии, и Хогарт живо помнил школьные годы, когда впервые оказался перед мумией дворянина в замурованном гробу шестнадцатого века. Говорили, что в семейных усыпальницах погребено более четырех тысяч человек, ведь катакомбы простирались не только непосредственно под церковью, но местами уходили далеко за ее пределы.
Насколько далеко своды тянулись под городом, наверное, никто толком не знал.
Главный вход в церковь находился на Михайлерплац, а вход в склеп — с тыльной стороны здания, в Хабсбургергассе. В начале узкого переулка на стене дома трепыхался наполовину сорванный плакат: «Черная смерть в Вене».
Не слишком приветливая афиша как нельзя лучше подходила этому неприметному месту. Многоэтажные дома жались друг к другу, словно серые мазки кисти, и фронтонами почти касались крыш напротив. Не хватало только воды — и этот уголок вполне мог бы сойти за Венецию.
Вход в склеп был таким же непритязательным, как окружающие здания: ветхая кладка и черная как смоль деревянная дверь с железными накладками. Лишь витрина с объявлениями да отсутствие именных табличек выдавали, что это не жилой дом.
Прямо перед спуском в подвал к стене был прислонен рекламный штендер с названием выставки; только теперь плакат украшала уродливая черная личина. И здесь имя Мадлен Боман не упоминалось ни разу, что плохо вязалось с высоким искусством рекламы. Очевидно, известность и наплыв посетителей ее не интересовали.
Когда Хогарт собирался войти в ворота, из темноты выступила фигура.
— Привет.
— Какого черта ты здесь делаешь? — вырвалось у Хогарта.
К мрачной выставке живописи Татьяна подготовилась основательно: черные тени на веках, а в волосах — уйма геля.
— Радуйся, что я пришла. Ты же в искусстве ничего не смыслишь.
— В прошлом году я в Праге раскрыл кражу тринадцати картин маслом.
Уже произнося это, он понял, что оправдываться перед семнадцатилетней племянницей нет никакой нужды.
— Во-первых, не картин, а живописных полотен, что лишний раз доказывает: в искусстве ты не смыслишь ничего, — поправила она. — А во-вторых, тебе тогда тоже помогала женщина. Ты сам рассказывал.
— Ивона Маркович — частный детектив, занимается дзюдо и владеет «Вальтером PPK», — прошипел Хогарт.
— Все это нам не понадобится. Мы раскроем дело головой.
Татьяна развернулась и первой зашагала вниз по подвальной лестнице.
Хогарт последовал за ней. Уже через несколько ступеней стало прохладно. Сводчатый потолок блестел от сырости, как и стены. Место определенно не годилось для выставки ценных полотен. Но Мадлен Боман, похоже, считала подходящее к теме обрамление важнее сохранности экспонатов.
В конце лестницы с потолка свисал баннер, на котором название выставки еще раз было выведено готическими буквами.
В чем-то вроде чаши для святой воды, устроенной в стенной нише, лежали визитные карточки художницы. Хогарт вытащил одну и рассмотрел при свете голых лампочек, свисавших с потолка вдоль открытого электрического провода.
Адрес был необычный. Приола ведь упоминал, что Мадлен живет одиноко и замкнуто. Интересно, однако, что ее дом на Каленберге находился неподалеку от виллы Абеля Островски.
Хогарт сунул карточку в карман и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не требовал платы за вход, и, насколько он мог различить в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни бутербродов. Казалось, здесь сделали все возможное, лишь бы не привлечь посетителей.
Тем не менее народу слонялось удивительно много — точнее сказать, чокнутых. Большинству было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редкими исключениями Хогарт видел только женщин. Они носили черные платья, серебряные цепи, множество колец; у некоторых глаза были густо подведены темными тенями, щеки тронуты мрачным румянцем, губы накрашены черным.
Самой Мадлен нигде не было. Среди этих гостей Хогарт выделялся как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в обстановку, и если бы кто-нибудь спросил о его консервативном виде, он всегда мог отговориться тем, что сопровождает дочь.
— Странные типы, — прошептала Татьяна рядом с ним.
Хогарт удивленно посмотрел на нее.
— Это ты говоришь?
— Им же всем уже за сорок.
— А, ну да. Конечно.
Пока Татьяна отошла и двинулась вдоль картин по левой стороне сводчатого зала, Хогарт с другой стороны смешался с посетителями. Линда Боман не преувеличивала. Работы ее сестры были не только огромными, но и заключены в массивные рамы.
Некоторые начинались на уровне бедер и доходили до потолка, то есть имели чуть больше двух с половиной метров в высоту. Темные краски производили такое же мрачное впечатление, как картина со Шток-им-Айзен из кабинета Линды. Мотивы и здесь были сведены к самому главному, отчего полотна казались еще болезненнее.
Толстый слой масла, нанесенный на холст мастихином, блестел в свете и местами отбрасывал маленькие острые тени. У Хогарта возникало ощущение, будто изображение шевелится, стоит ему пройти мимо.
После одиннадцатой картины он решил, что с него хватит. Путешествие по одному из самых отвратительных периодов венской истории действительно удалось — если Мадлен и впрямь хотела шокировать посетителей и отбить у них аппетит.
Любопытно, что ни на одной работе не была указана цена. Либо в этой среде не принято было выставлять стоимость, либо Мадлен вовсе не стремилась продавать свои полотна. Хогарт не представлял, кто вообще мог бы купить такую безрадостную живопись — без изящества, деталей и какого-либо декоративного сопровождения. В спальне или гостиной эти картины уж точно смотрелись бы не лучшим образом.
Полотна на противоположной стороне свода он рассматривал только издали. Лишь теперь Хогарт заметил, что названия экспонатов были вынесены на таблички над рамами.
На заднем плане «Инфицированных» Вена представала одним огромным лазаретом: все дома были помечены белыми крестами — знаком болезни. На соседней картине, «Могильщик», тощая, бледная фигура в черном цилиндре стояла рядом со своей повозкой. Сгорбленный силуэт напоминал Кума Смерть, только вместо косы он держал лопату.
На следующем полотне мальчика в кепке, с грязным лицом и фонарем в руке, спускали на веревке в «Братскую могилу», чтобы он поискал живых в холерной яме. На «Чумной колонне» могучий император был изображен коленопреклоненным и смиренно склонившимся в молитве, дабы вымолить для своей державы конец мора.
И наконец, на картине «Чумные ямы за городом» служки подъезжали на телегах к городским воротам, чтобы выгрузить ужасно обезображенных мертвецов. Там распухшие тела буквально засыпали известью. Казалось, трупы плывут в белом море.
Сам того не желая, Хогарт задержал взгляд на картине дольше, чем следовало. Хотя изображение было лишено подробностей, ему почудились жуткий грохот колес и хлопанье кнута возницы. Жужжание мобильного вывело его из оцепенения.
К этому времени ему пытались дозвониться уже в пятый или шестой раз. И снова похожий номер: сначала Гарек, потом Айхингер, а теперь — канцелярия отдела убийств.
Эдди Зайдль наверняка описал криминальной полиции человека, который в архиве больницы императрицы Елизаветы выдал себя за следователя, и теперь они пытались с ним связаться. Без этого разговора Хогарт охотно обошелся бы. Пока у него не было правдоподобного объяснения своему поведению и пока он не понимал, что означает кассета, которую Островски почему-то хотел передать именно его брату, лучше было оставаться невидимым.
Он окончательно выключил телефон.
Так или иначе, этим вечером ему нужно было узнать больше о Линде Боман и прежде всего прояснить ее отношения с Островски. Но Мадлен все еще не появилась, хотя сводчатый зал с каждой минутой наполнялся людьми. Словно выставка была тайным местом встречи, по лестнице непрерывно спускались новые гости.
Многие, похоже, знали друг друга: вокруг Хогарта велось множество приглушенных разговоров.
Вдруг рядом возникла Татьяна. Она поспешно дернула его за пиджак.
— Там! — прошептала она.
Из арочного прохода, за которым лестница вела в глубокий подвальный ярус, вышла высокая женщина с широкими плечами и чертовски длинными ногами.
ГЛАВА 8
Сходство с Линдой Боман было поразительным — только эта женщина носила волосы распущенными, а взгляд ее темных зрачков был еще пристальнее, чем у сестры, почти пугающим. Разговоры мгновенно смолкли. Мадлен прошла в центр зала, к предмету высотой примерно в полтора метра, накрытому тканью.
В наступившей тишине отчетливо слышались стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Кожа казалась неестественно бледной — возможно, из-за сумрачного света склепа.
В черной облегающей юбке, едва доходившей до колен, она, бесспорно, была главным событием вечера. Бледные, но сильные ноги особенно эффектно подчеркивали ремешки туфель на шпильках, поднимавшиеся до самых икр. На плечах у нее лежала длинная, до пола, шаль, которую она, словно тунику, обвила вокруг рук. Со всеми этими украшениями и драпировками она походила на нечто среднее между роковой женщиной и греческой богиней.
— Впечатлен? — прошептала Татьяна.
— Ни в малейшей степени, — солгал Хогарт.
— Вот поэтому ты в покер вечно и проигрываешь, — так же тихо сказала Татьяна. — Блефовать ты просто не умеешь.
Мадлен положила руку на накрытый предмет; многочисленные серебряные браслеты на ее запястье глухо звякнули.
— Прекрасный добрый вечер.
Голос у нее звучал мистически и ниже, чем у сестры. Да и вообще, кроме внешности, с Линдой ее, казалось, ничто не роднило. Насколько Линда была красноречива и по-дамски сдержанна, настолько Мадлен казалась порочной и опасной.
Она сдернула ткань, и под ней оказался камень высотой около полутора метров с вмонтированной медной гравюрой. Вверху — бесстрастное лицо умершего от чумы, ниже — несколько строк, служивших, вероятно, вступительным словом к выставке.
Пока публика сперва недоуменно замерла, а затем начала аплодировать, Хогарт прочел надпись.
Пока Хогарт несколько раз перечитывал эти строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при встрече не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку.
Мадлен с безупречной отстраненностью пожимала каждому посетителю руку — и все же создавалось впечатление, что большинство присутствующих она знает лично.
— У этой женщины есть стиль, — пробормотала Татьяна.
— Ты ведь не пытаешься выставить ее в выгодном свете и сосватать меня с ней?
— Можешь даже не стараться. У тебя все равно не было бы шансов. Но выглядит она неплохо, примерно твоего возраста, ростом с тебя…
Татьяна на мгновение умолкла.
— У тебя была женщина после того, как Ева тебя бросила?
— Тебя это каким боком касается?
— А с этой Ивоной Маркович что-то было?
— Нет. А теперь помолчи.
Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась случаем, чтобы исчезнуть в другую сторону. Хогарт проводил ее взглядом: она направилась к чумным ямам за пределами города. Когда он снова обернулся, перед ним уже стояла Мадлен.
— Вы интересуетесь живописью? — спросила она.
— Я… ну…
Она улыбнулась.
— Не утруждайтесь. Надеюсь, вы не обидитесь, но это видно.
— Потому что я не пользуюсь тенями для век?
— Дело в том, как вы разглядываете людей. Людям вы уделяете больше внимания, чем картинам. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, вероятно, назвали бы мне точное число присутствующих, но едва ли — количество полотен.
— Семнадцать, — ответил Хогарт. — Если считать гравюру.
Мадлен впечатлено приподняла бровь. По блеску ее глаз он ясно понял, что она носит цветные контактные линзы: именно они придавали зрачкам этот темно-карий, почти черный оттенок.
— Шестнадцать. Гравюра не моя, она принадлежит Альберту Гаугину, — объяснила она.
— Художнику?
Мадлен заправила волосы за ухо и пропустила между пальцами массивную серьгу в форме двух сплетенных змей.
— Художника, которого вы имеете в виду, звали Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гаугине. Смерть завораживала его всю жизнь. Он и заказал эту гравюру. Камень предоставлен Музеем истории искусств.
Она без всякого стеснения оглядела Хогарта.
— Как приятно познакомиться с человеком, который ровным счетом ничего не смыслит в искусстве. Чем вы занимаетесь?
— Раз… — Хогарт на мгновение умолк. — Разными делами. Сейчас реставрирую старые автомобили.
— О.
В голосе Мадлен прозвучало скорее восхищение, чем удивление.
— Значит, вы работаете тяжелыми гаечными ключами.
Она наклонилась вперед.
— Ваше тело пахнет бензином и металлом, а кожа по вечерам покрыта смазкой и моторным маслом.
Это прозвучало не язвительно — напротив. Голос Мадлен искрил. Темные губы сложились в капризную гримасу, резко контрастировавшую с ее бледной кожей.
— А ваша юная спутница? — Мадлен кивнула в сторону Татьяны, все еще стоявшей перед чумными ямами. — Она интересуется живописью?
Хогарт вспомнил ложь, которую они скормили сестре Мадлен. Даже если эти двое не слишком стремились видеться, лучше было держаться одной версии, чем каждый раз выдумывать новую.
— Татьяна подумывает изучать искусство.
— В Академии изобразительных искусств на Шиллерплац?
— Если честно, сегодня мы были у вашей сестры в Луттенбергской академии. В ее кабинете я видел вашу картину со Шток-им-Айзен.
— Боже мой, она все еще там висит?
Мадлен надменно подняла глаза к потолку.
— Среди всего этого хлама, который там висит и именует себя современным искусством, она, должно быть, выглядит реликтом Средневековья. Я просила Линду ее снять, но что уж теперь. Она из того периода, когда я работала над другим циклом.
Хогарт указал на картины на стене.
— И все-таки она довольно похожа на эти.
— Когда художница однажды находит свой стиль, она развивается уже медленно. То, что вы здесь видите, в среднем трехлетней давности. Сейчас у меня в мастерской рождается новый цикл — с другими мотивами и иными техниками, но в данный момент я топчусь на месте.
— Творческий ступор?
— Возможно.
Она пожала плечами.
— Сейчас я чувствую себя рыбой на песке, — вздохнула она. — Вот о таких вещах вашей юной подруге в академии не расскажут.
— Моей дочери, — поправил он.
Она удивленно посмотрела на его руки.
— Вы не носите обручального кольца.
— Моя бывшая жена живет в Амстердаме.
Он уже опасался, что придется снова рассказывать всю сказку про гончарную мастерскую и ароматические масла, но Мадлен подробности не заинтересовали. Вместо этого она рассматривала его без малейшего смущения.
— У вас не хватает части брови, — заметила она.
— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда пытался тайком покурить в дровяном сарае.
— Бедный мальчик.
С притворным сочувствием она покачала головой.
— С тех пор не курите?
— Уже несколько месяцев пытаюсь бросить.
— Надо было завязать еще в детстве.
— Мудрый совет.
— Значит, соблазнить вас сигаретой мне не удастся?
— Лучше не надо.
Разговор развивался как угодно, только не нормально. К тому же Хогарту вовсе не хотелось говорить о себе; он искал способ перехватить инициативу.
— Почему вы пишете такое? — спросил он наконец.
Любой другой на такой вопрос огляделся бы или хотя бы поднял глаза, чтобы собраться с мыслями, но Мадлен выдержала его взгляд.
— На протяжении веков Вену снова и снова поражали эпидемии — чума, холера, оспа, — медленно ответила она. — В самый страшный чумной год смерть унесла больше двенадцати тысяч жизней. Все повторялось по одному и тому же сценарию: сперва люди гибли в предместьях, вскоре после этого — в центре города. У кого была повозка с лошадью, тот бежал из Вены. Остальные оставались.
Она говорила все так же неторопливо, словно вытаскивала слова из темной глубины.
— Страх заразиться был так велик, что люди избегали друг друга, и многие умирали в полном одиночестве. Тогда считали, что чума с ее массовой гибелью послана грешному человечеству как Божья кара. Они и правда думали, что наступил конец света.
Только теперь Мадлен отвела взгляд.
— Это не отвечает на вопрос, почему вы такое пишете, — не отступал Хогарт.
— Такое трудно объяснить человеку, который не интересуется искусством. Для этого нужно лучше знать художницу, заглянуть ей внутрь, разделить ее переживания, увидеть весь ее мир.
И снова она ушла от ответа.
— Картины — зеркало души, — добавила она напоследок. — Так звучит лучше?
Хогарт демонстративно огляделся.
— Ваши картины мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, никакой любви к деталям. Ваша душа выглядит именно так?
Она ответила сдержанной улыбкой, будто слышала эту критику не впервые.
— Совершенство возникает не тогда, когда уже нечего добавить, а тогда, когда уже нечего убрать.
Хогарт понимал, что выходит на чертовски тонкий лед, затевая с этой женщиной разговор об искусстве. Но раз уж он все равно представился автомехаником, терять было нечего.
— А не становится ли вещь нехудожественной, когда выходит слишком простой? — спросил он.
— Совершенная художница умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, дорогой мой.
— И как отличить просто хорошее от просто плохого?
— Ежедневной практикой.
Она взяла его за руку и вложила свою ладонь в его. Хогарт почувствовал жесткую, огрубевшую кожу ее пальцев.
— Для удачной картины шпатель и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.
— Следовательно, ваши картины совершенны?
— Есть три основных правила, как написать идеальную картину.
Она высвободила руку.
— К несчастью, никто не знает, как они звучат.
Вдруг она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. Жест никак не вязался с ее высокомерной манерой.
— Да пошло оно все! — внезапно сказала она и снова закрыла рот, давясь смехом.
В следующее мгновение она придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:
— Я вам кое-что скажу… все это притворство меня достало до печенок. Я рада, что наконец нашла человека не из художественной тусовки.
Она нежно обхватила его руку.
— Приятно говорить с кем-то, кто произносит то, что думает, и не препарирует каждый мазок.
Хогарт почувствовал себя так, будто его огрели по голове.
— А я думал, вам здесь хорошо. В конце концов, это ваша выставка.
— Больше всего мне хотелось бы просто выставить картины, а самой смыться. Но, увы, так нельзя. Посетители ждут, что я буду здесь, чтобы они могли утомлять меня своими интерпретациями. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, что я сама имела в виду… почти никто, кроме вас.
— Но до конца я все равно не понял, — признался Хогарт.
— Это не страшно.
Она посмотрела на него заговорщицки.
— Можно мне до конца вечера оставаться рядом с вами?
— Конечно. Будем делать вид, что беседуем о ваших картинах.
Она усмехнулась, и на этот раз улыбка выглядела совершенно непринужденной.
— Отличная мысль.
Она немного рассказала о себе, и со временем Хогарту показалось, что и ему следует быть откровеннее. Он, конечно, придерживался лжи о том, что он автомеханик, но упомянул свою любовь к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и фестивалям ностальгии.
Он рассказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и обменных ярмарках шеллачными пластинками и киноафишами, а еще собирает автографы, среди которых есть даже подписи Фрица Ланга и Билли Уайлдера.
Он рассказал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, терпеть не может мидии, креветки и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает трусцой.
Уже через несколько минут они выяснили, что оба презирают ток-шоу, ненавидят вынужденный светский треп и скорее посмотрят скучную классику в артхаусном кинотеатре, чем купят билет на блокбастер в кондиционированном зале мультиплекса. Хогарт скучал на таких фильмах, а у Мадлен от ярких картинок начинала болеть голова.
Даже жизненная философия у них оказалась похожей: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на фальшивые обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем уверен, и встречаться лишь с теми, кого действительно хочешь видеть. Все остальное попусту отнимает силы.
Время от времени он поглядывал на Татьяну: она рассматривала картины на другой стороне зала и вовсе не производила впечатления скучающей.
— Вы голодны? — вдруг спросил он.
Мадлен печально посмотрела на него.
— Здесь нет ничего. Даже стакана воды.
— Мы могли бы сходить поесть, — предложил он.
— К сожалению, я не могу уйти.
— Потом?
Она задумалась.
— Предлагаю так. Самое позднее через три часа вся эта суета здесь все равно закончится, и тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал зекта. Вы со мной или нет?
Хогарт замялся.
— К тому же у меня в мастерской есть кое-что, что может вам понравиться.
— Только не еще одна из этих ужасных картин?
Она подмигнула ему.
— Гораздо лучше!
— Тогда люблю сюрпризы.
— Договорились. Через три часа уходим. А пока я займусь остальными гостями.
Хогарт сделал еще один круг по сводчатому залу и на этот раз смотрел на картины другими глазами, всерьез размышляя, теряют ли их мотивы выразительность из-за своей простоты — или, напротив, обретают ее.
У изображения могильщика рядом с ним появилась Татьяна.
— Ку-ку-у.
Она помахала рукой перед лицом, будто обмахивалась свежим воздухом.
— Ну и долгий же разговор.
— И даже не такой уж неинтересный.
— Я заметила.
Она закатила глаза.
— Похоже, ты ее прекрасно развлек. Ее смех был слышен аж на другом конце зала.
Потом Татьяна понизила голос:
— Что ты выяснил?
— Пока ничего. Но она пригласила меня к себе. Возможно, я узнаю больше о ее сестре и Островски.
— Только не проболтайся.
Хогарт вопросительно посмотрел на нее.
— Ты разведен и отец-одиночка. Все ясно?
— Ясно.
— Веди себя прилично, папа.
Она привстала на цыпочки и поцеловала его на прощание в щеку. Потом сложила пальцы в знак победы.
Хогарт смотрел ей вслед, пока она протискивалась между посетителями и исчезала наверху по лестнице. Затем искоса взглянул на Мадлен.
ГЛАВА 9
На северной окраине города, там, где начинался Венский лес, Дунай петлял между Каленбергом, Леопольдсбергом и Бизамбергом. Так называемые Венские ворота были первой горной ступенью Альп.
Эта сельская местность — поля, виноградники, всё гуще подступавшие сосновые и черно-сосновые леса — всё еще относилась к городу. Здесь многочисленные памятные доски напоминали о турецкой осаде более чем трехсотлетней давности. Теперь эта возвышенность казалась Хогарту уже почти знакомой. Сегодня утром он побывал в конце Вальдорфгассе, где стояла вилла примария Островски. Но сейчас проехал мимо.
По ухабистой булыжной мостовой он повел машину вверх, к Каленбергу, по бесконечным серпантинам. На крутых поворотах за отбойниками открывался вид на Дунай: здесь река еще текла вольно, неукрощенно, и лишь ниже позволяла обуздать себя, чтобы спокойным потоком пересечь город.
Высотная дорога соединяла Каленберг с Леопольдсбергом. В детстве Хогарт часто ездил с родителями гулять в Венский лес — они ходили в настоящие походы к горным хижинам или к хойригерам у Дуная. С тех пор Высотная дорога и запомнилась ему: тесные повороты, опасные обрывы.
На этой дороге было место, которое Мадлен описала ему во всех подробностях: плато, где водители автобусов разворачивались. Старый столб электропередачи посередине был черен от гудрона и гудел, как шмель.
Незадолго до одиннадцати вечера Хогарт ждал на том самом месте и смотрел вниз, в ущелье. Уличное освещение частично вышло из строя; лишь один фонарь время от времени мигал. Его свет отражался в новом куске отбойника, вставленном среди ржавого, помятого дорожного ограждения. Наверняка много лет назад какая-то машина пробила здесь барьер.
Когда фонарь погас окончательно, Хогарт увидел, как в реке дрожит лунный свет. Дунай, словно сверкающая черная лента, облегал скалы у подножия горы, а потом лениво уходил дальше, в темную местность.
В этот миг ночная река уже не имела ничего общего с воспетым прекрасным голубым Дунаем. Скорее она казалась сточным руслом, несущим в страну чуму.
Из ущелья тянуло холодным ветром; он шуршал в деревьях по ту сторону обочины. Пахло хвоей и мокрой землей. Когда в лесу крикнул сыч, Хогарт шагнул ближе к обрыву и, прищурившись, всмотрелся в склон.
Метров на двадцать ниже, между деревьями, лунный свет вспыхивал то ли в стекле, то ли в куске металла. Вероятно, автомобильный остов, пробивший ограждение, всё еще лежал там, внизу.
Хогарт огляделся. Море городских огней, тянувшееся до горизонта, мутнело за мелкой моросью. За грядой облаков, нависшей над городом, вспыхивали молнии. Несколько секунд спустя по долине глухо прокатилось эхо грома.
Летняя гроза долго заставляла себя ждать. Теперь она пришла и в ближайшие полчаса должна была добраться до первых отрогов Венского леса.
Хогарт зябко передернул плечами. Руки он держал в карманах брюк, пальцы барабанили по зажигалке и пачке сигарет, припасенной на крайний случай.
Наконец он заметил вспышки автомобильных фар: они, как светляки, поднимались по серпантинам к плато. Хогарт посмотрел на часы. Если это Мадлен, она приехала на пять минут раньше. Они договорились встретиться здесь в 23:00. Дальше объяснить ему дорогу к дому она не смогла: подъезд был так запутан, что Хогарт не нашел бы его даже по самому точному описанию.
Еще издали он услышал: у приближающейся машины не больше пятидесяти лошадиных сил. Наконец на плато выехал старый черный «Гольф». Это была Мадлен. Она несколько раз мигнула ему фарами. Хогарт сел в свою машину и поехал следом.
Мадлен повела автомобиль дальше вверх по Высотной дороге, но вскоре в неприметном месте, между двумя соснами, свернула на лесную тропу, которую Хогарт и впрямь никогда бы не нашел. Дальше она ехала резкими зигзагами по дороге, покрытой корнями, объезжая выбоины, всё еще полные дождевой воды после последней грозы.
Через несколько минут посреди леса они подъехали к забору с коваными железными воротами высотой в два метра. В свете фар блеснула жестяная табличка. Облупившиеся буквы читались с трудом.
Частная собственность семьи Боман
Въезд запрещен
Ворота такого размаха заставляли ожидать за оградой как минимум замок, но Хогарт сомневался, что этот лес способен предложить что-нибудь большее, чем одинокую хижину.
Мадлен вышла открыть железную решетку. Затем повела машину вверх по подъездной дорожке и припарковалась под несколькими искривленными соснами. Хогарт поставил свой автомобиль рядом с «Гольфом». На мгновение плато осветила луна — и тут же снова скрылась за дождевыми тучами.
Посреди окруженной деревьями площадки стоял колодец, сложенный из грубых камней. Мимо него к деревянному сараю и угольному погребу, врезанному в склон, вела тропа.
Она заканчивалась на вершине холма, где в тени деревьев и в самом деле возвышалась ветряная мельница. Хогарт видел только ее силуэт. На массивном каменном основании, должно быть служившем подвалом, стоял деревянный этаж с несколькими окнами и закрытыми ставнями. Выше сидел купол с ветряным колесом. Без полотнищ деревянная конструкция из пяти крыльев походила на скелет, чудовищно вонзавшийся в ночное небо.
Тот, кто был достаточно безумен, чтобы построить на плато посреди леса ветряную мельницу, несомненно, оказался достаточно безумен и для того, чтобы вырыть колодец. Возможно, он даже нашел источник с помощью лозы. Хогарт прикинул: строению не меньше двухсот пятидесяти, а то и всех трехсот лет.
Когда он обогнул машину, первые капли дождя разбились о стекло.
— Поторопимся! — Мадлен побежала вперед.
Хогарт последовал за ней по выложенной природным камнем тропе, мимо колодца и погреба для припасов. Когда они добрались до деревянной хижины, молния на несколько секунд залила окрестности ослепительным светом. Сразу вслед за этим за верхушками деревьев прокатился гром.
И тут же хлынул ливень. Земля по обе стороны тропы мгновенно превратилась в грязные лужи; жижа забрызгала Хогарту брюки от самого низа.
Мадлен распахнула сарай и втянула его за собой в темноту. Под навесом они оставались более или менее сухими. Молнии и гром придавали всему вокруг вид конца света. От мельницы вниз по склону несся целый поток воды и пропадал в лесу.
Дорогу от кованых ворот к Высотной дороге за считаные секунды так размыло, что обратный путь через лес теперь обещал быть небезопасным.
Мадлен, очевидно, заметила, как он смотрит на машины, потому что вдруг прижалась к нему.
— Наверное, еще слишком рано говорить такое, но, если хотите, можете переночевать в гостевой комнате на мельнице. — Она протянула руку над его головой к деревянной полке и сняла оттуда связку ключей.
Он чувствовал ее дыхание и запах духов, смешанный с запахом дождя и влажной земли.
— Правда, я рано встаю. Бекон с яйцами будет в половине шестого.
— Звучит заманчиво.
В темноте он различал только силуэт ее лица. Тусклый лунный свет серебрил ей лоб и щеку. На мгновение ему показалось, что она улыбается.
— Могу я считать это согласием?
Ее голос напоминал Линду. Близость этой женщины возбуждала Хогарта, хотя ситуация была какой угодно, только не эротической. Они стояли в дверном проеме деревянной хижины и смотрели на разыгравшуюся летнюю грозу.
— Посмотрим, как поведет себя погода, — ответил он. — Здесь довольно одиноко. Так далеко от города.
Ничего лучше ему в голову не пришло.
— Одиноко — значит плохо? — спросила она. — Еще каких-нибудь сто с лишним лет назад эта местность процветала. Конные повозки ездили вверх и вниз по дороге. Мельничные колеса работали на полную мощь. Каждую ночь батракам приходилось трудиться на мельнице: таскать тяжелые мешки, засыпать зерно в помольный ларь, выгребать муку и уносить ее.
— В колодце была вода?
— Когда-то да. Мельничный колодец уходит вниз страшно глубоко. По легенде, старый мельник бросил туда жену, и она будто бы до сих пор лежит на дне. А поскольку ее так и не похоронили как следует, иссякли и источник, и ручей за домом.
— Милая история.
— Если что здесь наверху и держится крепко, так это суеверия. С тех пор мельница больше не работает; колеса стоят неподвижно. Никто никогда больше не черпал воду из колодца. Но в каждую ночь полнолуния он наполняется до краев. Кто выпьет этой воды, заболеет и умрет.
— И вы верите в эту сказку?
Мадлен усмехнулась.
— Конечно нет. Иначе разве я стала бы здесь жить?
Хогарт взглянул на небо. Через три ночи должно было быть следующее полнолуние. Сейчас, правда, луна скрылась за облаками.
— Как вам досталась мельница?
— После того как производство закрыли, она годами стояла пустой. — Мадлен закрутила связку ключей вокруг пальца. — Со временем крыша обвалилась, комнаты заливало дождем, полы сгнили, внутрь проросли плющ и чертополох. Рассказывали, что среди всех этих сорняков не было видно ни единого цветка и ни одна птица ни разу не свила гнезда возле мельницы. Говорили, в «Ангельской Мельнице» водятся привидения. — Она предостерегающе посмотрела на него. — И только не спрашивайте, верю ли я еще и в это.
— Тогда зачем вы рассказываете?
— Подходит к настроению.
Хогарт поежился — впрочем, скорее от холода.
— Почему мельница так называется? По вашему описанию это место не очень-то похоже на то, что имеет отношение к ангелам.
— До того как отец купил мельницу и прилегающий лесной участок в шестидесятые, в доме жила старуха, бывшая повитуха. Про нее рассказывали, будто ее высидели из яйца черной курицы. Старуху звали Анна… Ангельщица с Каленберга.
Последнюю фразу она произнесла так, словно Хогарт непременно должен был знать это слово. Но он никогда его не слышал.
— Ангельщица? — Он помедлил. — Женщина, которая делала аборты?
Мадлен кивнула.
— Кто хотел избавиться от ребенка, должен был подняться на гору… а в послевоенные годы детей вытравливали часто. На эти деньги старая Анна и отремонтировала мельницу. Печальная история, правда? — Она коротко взглянула вверх, на темную громаду. — Больше двадцати лет она прожила в подвале. Ее дневник нашли в полом камне. Если бы за каждого убитого ребенка поставить по свече, этот холм каждую ночь сиял бы огнями. — Голос Мадлен стал тише. — Зимой здесь часто видны следы маленьких босых ножек на снегу. Они ведут к высохшему руслу.
Хогарт молчал. Он не знал, говорила ли она всерьез или просто выдумывала, потому что это и в самом деле подходило к настроению.
— Давно вы здесь живете?
— Я здесь выросла. Это родительский дом. У отца была еще квартира в городе, недалеко от Дунайской башни. Но после смерти родителей я живу здесь одна, а Линда перебралась в город. — Мадлен кивнула в сторону каменного основания. — Под мельницей раньше был трактир. Теперь там моя мастерская. Ночами я пишу при свете керосиновых ламп.
— Наверху жилые комнаты. Всё выглядит довольно старым — так оно и есть, — но отец провел сюда электричество и водопровод от Высотной дороги. Так что жить вполне удобно.
Они еще какое-то время молча стояли под дверной притолокой деревянной хижины и смотрели в ночь. Молнии вспыхивали всё реже, гром удалялся, и наконец дождь прекратился. Только ветер шумел в соснах.
— Пойдем? — Хогарт сделал шаг наружу.
— Осторожно! — Мадлен схватила его за рукав пиджака и оттащила в сторону.
Он споткнулся назад и ударился спиной о дверной косяк. Мадлен оказалась совсем рядом; он снова почувствовал ее дыхание на лице.
— Капканы на куниц, — прошептала она.
Хогарт посмотрел под ноги. Он едва не наступил в капкан.
— Эти маленькие черти повсюду: грызут проводку, добираются до кабелей в моторе.
Мадлен не делала ни малейшей попытки отпустить его. Она приблизила лицо к его лицу. Невольно он положил руку ей на бедро. Под ладонью ощутил мягкую женственную округлость, и плоть у него снова отвердела.
Она коснулась его груди и острыми пальчиками, как мышь, пробежала по шее к подбородку.
— Шустрые они. Маленькими острыми зубами эти твари прогрызают себе путь куда угодно.
Она прижалась к нему еще теснее. Он почувствовал ее грудь у себя на груди.
— Я даже не знаю твоего имени.
— Питер, — ответил он, потому что она вдруг перешла на «ты».
— Питер, автомеханик, р-р-р… — Она замурлыкала, как хищная кошка.
И вдруг отстранилась.
— Я ведь хотела кое-что тебе показать. Идем.
Пока Хогарт всё еще стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ей вслед, она побежала на каблуках по мокрой тропе вверх, к мельнице.
ГЛАВА 10
В мастерской было прохладнее, чем снаружи. Толстые каменные стены держали холод, словно морозильный ларь. В воздухе пахло деревом и известью.
Пока Хогарт пытался что-нибудь различить в темноте, Мадлен зажгла несколько керосиновых ламп, подвешенных на цепях под потолком. Большое помещение постепенно выступало из мрака.
Примерно в метре над головой тянулись тяжелые деревянные балки и уходили в каменные стены. Комната была заставлена мольбертами в человеческий рост. На столах между ними громоздились лоскуты ткани, шпатели, стеклянные банки, палитры и кисти самых разных размеров.
Хогарт вспомнил, что Мадлен сказала ему в галерее.
— Ты говорила, что чувствуешь себя как рыба на песке?
— Ты это запомнил?
— Феноменальная память. — Ухмыляясь, он постучал пальцем себе по лбу и оглядел пять мольбертов. В глубине, у стены, стояли еще картины. — Не похоже, чтобы у тебя был творческий кризис.
— За исключением одной-единственной работы, здесь только наброски, эскизы, фрагменты. И, судя по тому, как сейчас идут дела… — Она вздохнула.
— У тебя есть талант. Когда-нибудь ты их закончишь.
— В замысле проявляется талант, — поправила она, — но в исполнении — искусство.
В ее голосе вдруг не осталось той уверенности, с какой она говорила несколько часов назад в галерее. Казалось, маска понемногу осыпается, открывая настоящую Мадлен.
— Что мешает тебе дописать картины?
— Художник никогда не борется со своим произведением. Он борется с тем, что ему мешает. — Она отвернулась. — Давай на этом и остановимся.
На холсте, натянутом на подрамник прямо рядом с Хогартом, был изображен уродливый человеческий плод. Хотя он едва ли мог отличить карандашный набросок от современной живописи, даже ему было ясно: картина закончена лишь наполовину, и для этого нового цикла Мадлен действительно выбрала иные мотивы и другие техники.
Работы стали светлее, ярче, точнее, но при этом казались болезненнее всего, что он видел у нее прежде.
— Это совсем не похоже на твои прежние картины. Разве что краски напоминают современную живопись твоей сестры.
— Что вообще значит «современная живопись»? — спросила она. — Бывают современные галстуки, туфли, платья, но искусство никогда не подчиняется требованиям моды. Искусство рождается вот здесь.
Она мягко взяла его руку и его пальцами коснулась своего виска.
— Моя сестра понятия об этом не имеет.
— Все-таки она изучала искусство, — заметил Хогарт.
— Да, верно, — прошипела Мадлен. — Пока она с отличием оканчивала Академию художеств, я бросила учебу после четвертого семестра.
Она на мгновение подняла глаза к потолку, потом рассказала, что несколько лет работала наборщицей в типографии отца, а позже — верстальщицей в издательстве. Пусть она и была дочерью хозяина, все равно оставалась девочкой на побегушках, тогда как Линду отец неизменно расхваливал перед клиентами и друзьями как успешную художницу.
В конце концов Мадлен это осточертело: она уволилась и стала независимой художницей. Отец, разумеется, не понял ее: в его глазах она была неудачницей, бросившей учебу. Когда-нибудь она, наверное, должна была пойти по его стопам и возглавить издательство, но решение идти собственной дорогой изменило все.
Не получив от отца ни цента, Мадлен поначалу ютилась в коммунальных квартирах и жила на стипендии и пособие. Заявки на финансирование чаще всего отклоняли, и все же каждый месяц она рассылала стандартные письма: надо же было на что-то существовать.
Время от времени ее приглашали общества или знакомые художники из бывшего Восточного блока, где она в обмен на жилье и еду вела курсы. После смерти родителей ее выставки в нескольких галереях Вены, Праги и Будапешта пошли более или менее удачно, так что она могла позволить себе «Гольф» и содержание мельницы.
Линде, напротив, никогда не приходилось работать в отцовском издательстве. Хотя сразу после учебы она тоже стала самостоятельной художницей, в глазах родителей ее положение всегда было выше.
— Линда добилась невероятного успеха как художница, ее превозносили как одно из величайших молодых дарований, она приобрела репутацию, которой я, пожалуй, никогда не достигну. — Мадлен посмотрела на Хогарта. — Думаю, мы уже достаточно о ней говорили.
Вообще-то о Линде говорила только она, но, возможно, ей просто нужно было выплеснуть накопившуюся горечь.
Хогарт разглядывал мольберты. Один мотив с искалеченными детьми сменял другой: плоды, новорожденные, швы на лицах, скобы на голове, плечах и суставах. Хогарт никак не мог понять эту женщину. В одну минуту она казалась естественной и обаятельной, в следующую — бездонно больной.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
— О том, что картины — зеркало души.
Она усмехнулась.
— Люблю, когда меня цитируют точно.
Рядом с ней на мольберте стояла закрытая картина. Мадлен стянула с рамы простыню.
— Вот первая картина. И единственная законченная.
На холсте была голова девочки: лицо страшно изуродовано, жуткие красные краски наложены мастихином так, что открытые раны словно можно было почувствовать кожей. Хогарт невольно прищурился.
— Я не выдумывала этих вещей. Они существуют на самом деле. И если однажды их увидишь, уже не выбросишь из головы.
— А обязательно смотреть?
— Их надо прятать? Замести под ковер? — возразила она. — Эти мотивы пришли из темного прошлого. Уродливые дети, плоды, фрики, калеки. В венском Наррентурме на Шпитальгассе ты увидишь вещи куда страшнее.
Хогарт немного знал о Наррентурме: лишь то, что это здание в середине семнадцатого века стало первой больницей для содержания душевнобольных. В той психиатрической клинике — крепостного вида круглом сооружении с узкими, как бойницы, окнами — помещалось около двухсот, самое большее двухсот пятидесяти пациентов.
— Ты знаешь Наррентурм? — спросила она, уловив его взгляд.
— Внутри я никогда не был.
— Я часто туда хожу. Особенно когда топчусь на месте. Теперь это патолого-анатомический музей. Идти по длинным коридорам, рассматривать наброски и фотографии тех времен, изучать содержимое застекленных ящиков и витрин — жутко, конечно, но вместе с тем вдохновляет.
Она снова набросила простыню на картину.
— Хуже всего экспонаты на пятом этаже. Об Альберте Гогене я тебе уже рассказывала. Он был крайне сомнительным врачом и, вне всяких сомнений, сам душевнобольным. Но кто тогда мог сказать это наверняка? Как-никак он изучал медицину и слыл человеком передовых взглядов.
Она развела руки.
— Это его дети. Как врач он развивал современное учение о соках, отстаивал средневековую эвтаназию и проводил операции в нижней части живота беременных женщин. Впрочем, от воспроизведения его заспиртованных женских органов я отказалась.
— Ты хотела мне что-то показать, — напомнил он. — Это было оно?
Она усмехнулась.
— Ты знал, что Альберт Гоген переписывался с Тодом Браунингом?
Хогарт насторожился.
Она вновь улыбнулась уголком рта.
— Я так и думала, что тебя это заинтересует.
Американский андеграундный режиссер в тридцатые годы создал киноклассику, видеокассета с которой имелась у Хогарта, но из-за шокирующих кадров он так и не досмотрел фильм до конца. В его коллекции, среди прочего, хранились автографы двух актеров, снимавшихся в этой картине, — хотя слово «актеры» было преувеличением: больше они не появились ни в одном фильме.
— Теперь уже общеизвестно, что ни один кадр в «Уродцах» не был постановочным, — сказала Мадлен. — Когда в свое время пошел слух, что показанные там чудовищные ярмарочные существа настоящие, критики подняли скандал, после чего фильм подвергли цензуре, а в некоторых странах даже запретили.
На Хогарта нахлынули воспоминания. Настоящие или нет — кадры были шокирующими. Он словно видел перед собой человека-змею, женщину с крошечной головой и живой торс, который без рук и ног пытался закурить сигарету.
— Тод Браунинг умер одиноким алкоголиком от рака. Он уже не узнал, что через шестьдесят лет после выхода его фильм назовут шедевром. Он далеко опередил свое время. Как и Альберт Гоген.
— Почему они переписывались?
Мадлен отодвинула несколько палитр и вытащила кожаную, забрызганную пятнами папку.
— Браунинга интересовала работа Гогена как ученого. Врач, можно сказать, был при Браунинге медицинским консультантом во время съемок. Некоторые из…
Она сделала паузу.
— …пациентов Гогена присутствуют в черновом варианте фильма. Однако перед премьерой Браунинг вырезал эти сцены, когда понял: Гоген — безумец, и именно он виноват в том, что его пациенты выглядели так, как выглядели.
Хогарт взглянул на картины. Тем временем Мадлен раскрыла папку. Внутри лежали несколько исписанных от руки листов.
Хогарт шагнул ближе.
— Это же не…
— Да. Письма Браунинга за 1929–1931 годы.
Хогарт провел пальцем по пожелтевшей, ломкой бумаге. На подписи Браунинга он замер. У него перехватило дыхание. Невероятно. Такое сокровище валялось здесь просто так, среди палитр и холстов. Достаточно было опрокинуть стакан воды — и документы стали бы нечитаемыми.
— Ты ведь не купила эти письма на блошином рынке?
— У приятеля-художника из Загреба. Не могу сказать, откуда они взялись у него. Во время поездок в Белград и Бухарест, в румынский портовый город Джурджу и в Варну, в Болгарии, я многое повидала. Тогда я больше узнала о своих подлинных интересах. Тогда же окончательно сложилась моя манера письма.
Она огляделась.
— Мне понадобилось все это время, чтобы вынести это из головы на холст.
Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое напряжение, которое еще недавно, в хижине, он чувствовал между ними, исчезло, уступив место болезненному, мертвящему ощущению.
— Это не твой мир, правда? — наконец спросила Мадлен.
Он покачал головой.
— Если не считать автографа — нет.
— Пока я пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом сможешь забрать.
Хогарт кивнул. При нынешнем состоянии Мадлен это могло растянуться на годы.
— Все еще голоден? — спросила она.
— После таких картин?
Она улыбнулась.
— Пойдем наверх. Там тебе наверняка понравится больше.
Она оставила керосиновые лампы гореть и пошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.
Что касалось жилой части, Мадлен не преувеличила. Комнаты выглядели уютно, как горница в бревенчатой избе. Торшеры, приглушенные точечные светильники на потолке, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали обжитую атмосферу.
Через середину комнаты проходила деревянная конструкция, некогда приводившая в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке служило дымоходом для открытого камина.
Мадлен развела огонь. Потом выскользнула из туфель на каблуках и стянула похожую на тунику накидку. Небрежно уронила ее на пол и босиком скрылась на кухне.
Хогарт бросил пиджак на спинку стула. Выудил из карманов ключи от машины, мобильный, зажигалку и сигареты и сдвинул все вместе на стеклянной столешнице журнального столика. Старая привычка.
Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова и Солженицына; конечно, не обошлось и без классиков — Толстого и Достоевского. Между ними выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, хотя к остальной библиотеке они, в сущности, не очень подходили.
Он услышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Через мгновение вернулась Мадлен: в одной руке — бутылка игристого и два бокала, другой она придерживала поднос с бутербродами.
— Они со вчерашнего вернисажа остались. Тебя не смущает?
— Нисколько. Если только там нет креветок.
— Вот уж повезло, — поддразнила она. — Их вчера все съели.
Они устроились на диване, и Мадлен поставила поднос себе на колени.
— Сыровяленая ветчина, сырные кубики и виноград —
Ее взгляд упал на пачку «Stuyvesant».
— Я думала, ты не куришь.
— Только в экстренных случаях.
— Да уж, парень, ты обо всем подумал.
Он откупорил бутылку, и они принялись за бутерброды. Между делом Мадлен взяла пульт, включила стереосистему и поставила диск.
— «Шаде», — заметил Хогарт.
Мадлен усмехнулась.
— Этот мужчина знает толк. Ее «Love Deluxe» мне нравится больше всего.
— А я думал, ты скорее по Мэрилину Мэнсону.
Вместо ответа она прибавила звук.
Хогарт слушал мягкие, чувственные фортепианные переливы и неповторимый голос Шаде. Говорят, под эти песни было зачато больше детей, чем под любую другую музыку. На мгновение он вспомнил картины, стоявшие этажом ниже на мольбертах.
Мадлен была не просто разносторонней — она была глубоко противоречивой женщиной, и Хогарт никак не мог ее разгадать.
Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подтянула юбку выше бедер и села на него верхом.
— Упс! — хихикнула она, заметив, что расплескала немного игристого из бокала.
Мадлен сжала бедра и двинула тазом; юбка поползла еще выше. Хогарт увидел ее белые бедра.
— Ты, кажется, не любишь, когда на тебя давят? — спросила она с притворно угрожающей ноткой.
Вместо ответа он нежно провел ладонями по ее коже. Ноги у нее были мягкие и теплые. На бедрах он нащупал тугую тесемку стрингов и поддел ее пальцами.
— О… — Она снова хихикнула. — Вижу, тебе нравится.
Она прижалась лобком к выпуклости на его брюках.
Хогарт почувствовал, как кровь приливает к паху. Член не переставал пульсировать.
Мадлен наклонилась к нему.
— Как это делает самец богомола? — прошептала она ему на ухо.
— Что?
Он попытался приподняться, но она прижала его обратно.
— Медленно… о-очень медленно, — выдохнула она. — Если он слишком напорист или двигается слишком быстро, самка его сожрет. Примет за добычу.
Хогарт невольно убрал руки с ее бедер.
— Что с тобой?
— Я…
Внезапно она рванулась вперед и втиснула ему язык в рот. Он ударился затылком о стену. На полке над ним опрокинулись несколько фоторамок; одна с грохотом упала на пол. Хогарт покосился в сторону.
Мадлен отстранилась.
— Да что с тобой, черт возьми? — спросила она, заметив, что он смотрит на фотографию на полу.
— Это Линда? — Он указал на снимок. — Тогда у нее волосы были длиннее.
— Что? — выкрикнула она, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — У тебя редкий талант портить романтический вечер.
— Что я сделал не так?
— Что ты сделал не так? — Она сорвалась на крик. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самовлюбленной корове? «Тогда у нее волосы были длиннее», — передразнила она его.
Хогарт почувствовал, как от злости напряглись жилы на шее.
— Да оставь ты эту проклятую фотографию на полу. Она тебе мешает?
Мадлен схватила бокал и вылила остатки игристого на рамку. Не хватало еще, чтобы она швырнула следом сам бокал.
— Возьми себя в руки, — пробормотал он.
— Это я должна взять себя в руки?
— Господи, это всего лишь фотография. Она все-таки твоя сестра. Я думал…
— Плохо думал!
Она впилась в него острым взглядом.
— Ладно, я тебе кое-что скажу.
Мадлен стянула юбку на колени.
— Все всегда крутится вокруг нее.
— Нам не обязательно снова говорить о Линде, — попытался он ее успокоить.
— Нет уж, ничего, оставь! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет за десять минут до Нового года и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили только через полчаса. Они до этого даже не знали, что мать беременна двойней.
Она поставила бокал в сторону. Руки у нее дрожали.
— С тех пор я живу в тени Линды, что бы я ни делала. Все время все вокруг нее — бедная Линда в своем инвалидном кресле.
Мадлен коротко, зло усмехнулась.
— Понимаешь, в чем дилемма? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже из отцовского издательства ушла, не выдержала.
— Прости, я не хотел…
— Хочешь знать, зачем у меня ее фотография? Она напоминает мне, как далеко можно зайти, если пользоваться человеческими чувствами. Когда эта корова еще писала картины, она за одну выставку продавала больше, чем я за целый год. И все равно завязала с живописью и теперь только преподает в академии Луттенберга в центре города, а я должна трястись сотни километров на поезде, чтобы вести курс перед дюжиной чехов.
Она не дала ему вставить ни слова.
— И знаешь почему? Потому что эта калека сидит в инвалидном кресле. Ее все любят. Она особенная — перед ней распахиваются любые двери. И она прекрасно умеет перетягивать на себя чужие симпатии.
В ее словах звучала болезненная смесь ненависти и зависти.
Мадлен резко посмотрела на Хогарта.
— Я знаю, ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу, каким взглядом ты пялишься на ее снимок? На нее все западают. Ничего нового. Но трахнуть ты ее не сможешь! — прошипела она. — Максимум — уложить в постель меня и держать перед глазами ее фотографию. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее вагина сухая и пустая, как старый древесный ствол.
Она довела себя до какой-то дикой эйфории и вытерла рот тыльной стороной ладони.
Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен. И все же одна деталь от него не ускользнула.
— Она не с рождения парализована ниже пояса? — спросил он.
Мадлен пронзительно рассмеялась.
— Корова споткнулась и свалилась с лестницы — с той самой, по которой ты сам поднимался из мастерской. Поясничный позвонок сломан, нервы перерезаны начисто. Тут уже и Пресвятая Дева Мария не поможет.
— Мой брат тоже в инвалидном кресле. Автокатастрофа, — солгал Хогарт. — В какой больнице лечилась Линда?
Сначала ему показалось, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но потом она уставилась на него.
— Раньше она раз в несколько лет ложилась на три-четыре недели в Вайсер-Хоф. Якобы там ей делали хорошую физиотерапию.
— Тогда она наверняка знала Островски, — предположил Хогарт, хотя никогда прежде не слышал о Вайсер-Хофе.
Мадлен молчала. Хогарт не заметил на ее лице никакой реакции. Она по-прежнему смотрела мимо него в пустоту, словно, выпустив весь пар, снова провалилась внутрь себя.
— Кто это? — наконец спросила она.
— Островски? — переспросил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Тогда он собрал моего брата по кускам.
— С чего ты взял, что она знает именно этого типа?
— Знала, — поправил он. — Он умер на выходных. В газете писали, что его жестоко убили.
— Никто не живет вечно.
Она наполнила бокал и осушила его одним глотком, будто хотела запить игристым свое паршивое настроение.
— Я всегда считала, что у общества такие преступники, каких оно заслуживает.
В следующее мгновение ее отсутствующий взгляд снова прояснился. По лицу скользнула улыбка.
— Мы наконец закрыли тему Линды Боман?
— Закрыли. За исключением одного вопроса.
Она вздохнула.
— Когда произошел несчастный случай?
Мадлен пожала плечами.
— Понятия не имею. Линде тогда было чуть за двадцать или около того.
Хогарт знал, что Линда на год старше его, шестьдесят четвертого года рождения.
— В восемьдесят восьмом? — спросил он.
Мадлен пристально посмотрела на него.
— Да, похоже. И какого черта тебя это так интересует?
По спине Хогарта пробежал холодок.
— Что с тобой? Ты собираешься трахаться или нет? — спросила она так, будто между ними ничего не произошло.
— Уже поздно.
— Что?
Она посмотрела на него с недоверием.
— Ты занимаешься сексом только ранним утром?
Хогарт, видит бог, был человеком гибким: он умел быть спонтанным и мог совершать безумные поступки. Но за перепадами настроения этой женщины, взлетавшими и рушившимися, как американские горки, он не поспевал.
Он поднялся и забрал свои вещи со стеклянного столика.
Когда он наконец оказался снаружи, то прислонился к каменному колодцу и посмотрел в ночное небо. Гроза ушла. На небосводе мерцали звезды. Лунный свет отражался в лужах.
В мастерской все еще горели керосиновые лампы, а за ставнями пробивался свет из гостиной Мадлен. Больше всего на свете он хотел переспать с этой женщиной, но она была совершенно безумна. Пугающе безумна.
Хогарт вытащил из брюк пачку сигарет и сорвал пленку. Закурил «Stuyvesant» — первую за три месяца.
ГЛАВА 11
В семь утра над газонами Шёнбруннского дворцового парка стлался тонкий туман. Асфальт и гравийные дорожки блестели после ночной грозы.
Хогарт заканчивал пробежку: маршрут шел мимо дворца, зоопарка, старой купальни и казармы Марии-Терезии. Свежий воздух прогнал головную боль.
Вообще-то из-за перекоса таза ему полагалось носить ортопедические стельки с клином высотой пятнадцать миллиметров, но боль в тазобедренных суставах от них только усиливалась. К тому же врачей он ненавидел не меньше, чем больницы. Регулярный бег и растяжка после него помогали держать позвоночник в порядке и без стелек — при условии, что он бегал действительно регулярно.
Когда Хогарт свернул на Тиволигассе, от подъезда его дома как раз отъезжала полицейская машина.
Приняв душ и переодевшись в удобные джинсы и рубашку поло, он вынул из факса договор от «Medeen & Lloyd». Пробежал глазами сумму гонорара и пункты о дополнительных расходах, которые успел согласовать с Кольшмидом, подписал документ и отправил обратно.
Первая полоса утреннего выпуска по-прежнему сообщала об убийстве доктора Абеля Островски, но ничего нового в статье не было. Хогарт закурил и попытался читать, однако мысли снова и снова возвращались к Мадлен Боман.
Когда Хогарт перелистывал раздел культуры, в дверь позвонили. Это был Курт, снова отменивший утренние приемы. Одет он был так же непринужденно, как накануне.
Хогарт уже догадывался, зачем брат явился. Татьяна рассказала отцу о визите в Михайлергруфт, и теперь тот хотел знать, чем закончилась поездка к художнице. Они вышли на балкон, и Хогарт изложил главное.
Когда он умолк, Курт выглядел почти разочарованным. Он облокотился о балюстраду и посмотрел на улицу.
— Ты правда был у нее на мельнице и не переспал с ней?
— Не все так озабочены, как ты.
— Да брось. Ты был у нее дома. Старик, я начинаю всерьез за тебя волноваться.
Хогарт понимал: веселость брата была напускной. Он кивнул на первую полосу сложенной газеты.
— Лучше поволнуйся за убийцу Островски.
Курт мгновенно посерьезнел.
— Я полночи глаз не сомкнул, — признался он. — Все эти твои расследования и прочее… дело становится слишком горячим. Тебе не кажется, что нам пора в полицию?
— Раньше ты поступил бы иначе, — ответил Хогарт.
— Раньше у меня не было ни семьи, ни репутации хиропрактика, которую можно потерять.
— Я все равно не смогу заниматься этим вечно. У меня сегодня еще другие дела, но дай нам час. — Хогарт прикурил сигарету.
— Так ты, хитрец, куришь на балконе! — с удивлением заметил Курт.
— Со вчерашнего вечера.
— Подробности?
— Потом. Поехали в физиотерапевтический центр, где сняли это видео, — предложил Хогарт. — Поговорим с этим доктором Дорнауэром и попробуем понять, что за история с пленкой.
Ночью он еще раз посмотрел запись, но так и не понял, что именно там могло быть такого, из-за чего ее стоило прятать.
— А если пленка ничего не значит?
— Тогда ею займется Гарек.
Курт нахмурился — как всегда, когда напряженно думал.
— Один час. Потом мне нужно обратно в практику.
— Обещаю.
Клиника Дорнауэра находилась на восточной окраине Вены — там, где Дунай покидает городскую черту и начинаются пойменные леса.
Окно в машине Хогарта было открыто, но он быстро поднял стекло. От влажности пот выступал из каждой поры. Как ни странно, в удушливую жару этой весны Дунай почти пересох.
Вокруг маленьких островков с ивами образовались широкие песчаные отмели. Между ними то и дело возникали водовороты и стремнины, придавая реке землисто-бурый оттенок. Многометровая противопаводковая дамба сейчас казалась совершенно лишней.
У самого берега Хогарт уже различил сквозь деревья башни реабилитационной клиники. Он поставил машину на гостевой стоянке между «Ауди» и «Мерседесом». Оттуда они пошли через парк, огибавший здание.
Клиника была выстроена в старомодном больничном стиле. Сквозь лиственный полог проступали серые стены и высокие зарешеченные окна.
Он живо вообразил высокие, пахнущие известкой помещения и бесконечные коридоры.
— Ты говорил, это частная клиника?
Курт кивнул.
— Но я еще говорил, что ни за что не отправил бы сюда ни одного своего пациента.
— И как Дорнауэр вообще заполучил это здание?
Курт рассказал, что раньше здесь была лечебница, построенная архитектором Моро в 1805 году. По легенде, колодец отравил василиск. Позже выяснилось, что речь шла о серных источниках, но термальная вода и по сей день носила название Василискова источника.
В этих стенах все еще сохранялись старые паровые бани, где десятилетиями лечили артриты и ревматизм, болезни печени, желчного пузыря и почек, заболевания суставов и позвоночника. Когда в 1971 году лечебницу закрыли, доктор Дорнауэр за бесценок получил участок у городской общины, чтобы открыть собственную реабилитационную клинику. С тех пор он не вложил туда ни гроша.
Чем ближе они подходили к зданию, тем сильнее пахло серой — словно где-то поблизости и впрямь шастал василиск. Открытый бассейн посреди леса был пуст. На сбитой плитке лежали ветки и перепревшие прошлогодние листья.
Высеченный в мраморе логотип — стилизованный термальный источник со змеей Эскулапа — наполовину зарос диким плющом.
Наконец они вышли ко входу. Прямо перед лестницей стояло несколько машин.
— Сюда тоже можно подъехать? — спросил Хогарт.
— Да, но это крюк с другой стороны, потому что…
— Тихо! — Хогарт указал на черный «Ауди» с металлическим отливом. — Машина Айхингера, — прошептал он.
Люк в крыше был открыт. Хогарт чуть наклонил голову. До него донеслось потрескивание раций.
У балюстрады стоял полицейский; он как раз щелчком отправил окурок за перила.
— Здесь что-то не так, — сказал Хогарт. — Айхингер здесь, но это не его участок. За этот район отвечает УК-Восток.
— Пойдем спросим, что случилось, — предложил Курт.
— Как вчера?
Хогарт вспомнил, как в больнице имени императрицы Елизаветы выдал себя за следователя.
Они остановились за последним деревом у конца дорожки и стали наблюдать, как несколько полицейских вышли из здания и направились к машинам.
— Что тогда произошло между тобой и Айхингером?
Хогарт промолчал.
— Ты говорил, большинство в отделе его терпеть не могут…
— Что тебе рассказать? — спросил Хогарт. — Коллеги Айхингера берут деньги у владельцев борделей за то, что сливают им места облав, или вскрывают полицейский сейф в собственном участке, чтобы продать изъятые наркотики.
— Ты издеваешься? — Курт уставился на него во все глаза.
— А ты как думал, это устроено? У наркополицейских связи в среде лучше, чем у самих наркоманов. Если цена подходящая, даже сотрудники Федерального ведомства уголовной полиции продают данные тем, кто может себе это позволить. Не смотри на меня так, такие вещи случаются.
— И почему об этом никто не узнает?
Хогарт жестом велел брату говорить тише.
— Никогда не слышал о круговой поруке? На непорядки в собственных рядах закрывают глаза, ошибки терпят, коллег прикрывают. Так это работает. А кто не подчиняется давлению группы — тот предатель.
— Но дисциплинарная комиссия?
— Да брось. Перед ней никто и слова не признает, иначе вскроют еще больше, и кто знает, сколько людей окажется замешано.
Курт посмотрел на клинику.
— И что, по-твоему, сейчас здесь происходит?
— Понятия не имею. Но сомневаюсь, что Айхингер замешан в какой-нибудь мутной истории. У него свое представление о справедливости. Несколько лет назад он довел до суда коллег, которые прикрывали хозяйку заведения: в ее ночном клубе торговали наркотиками. Только их не отстранили, а просто перевели в другой отдел.
— Невероятно, — прошептал Курт.
Хогарт знал, что самого Айхингера тогда тоже перевели в наказание, и с тех пор ему пришлось работать с Гареком. На всякий случай прижали и его жену, служившую в Федеральном вычислительном центре. Уже три года она только и делала, что выписывала штрафные постановления.
Поговаривали, будто к этому решению приложил руку в том числе прокурор Хаузер. Обычно таких мер хватало, чтобы сломать молодую семью с двумя детьми. Начальник Айхингера считал, что добил его. Но человека вроде Айхингера не согнешь. Он никогда не сдавался.
Хогарт знал: сейчас Айхингер держит рот на замке — но надолго ли?
— Нам пора уходить, — сказал Хогарт.
Когда он обернулся, позади треснула ветка.
В двух метрах от них, в лесу, стоял молодой полицейский в темно-синей форме. Предохранительный ремешок на кобуре был расстегнут. Одна рука лежала на рукояти служебного пистолета. В другой он держал рулон желтой заградительной ленты.
— Какого черта вы здесь делаете?
Хогарт бросил взгляд на брата. Тот не смог выдавить ни слова.
— Мы приехали к доктору Дорнауэру, — наконец сказал Хогарт.
— Документы!
Не сводя глаз с Хогарта, полицейский поставил рулон на землю и потянулся к рации.
— Две подозрительные личности задержаны с северной стороны клиники. Нужна поддержка.
Когда они протянули ему водительские удостоверения, он мельком взглянул в документы.
— Вы работаете в клинике, доктор Хогарт?
Курт покачал головой.
Рация затрещала. Полицейский передал имена. Вскоре Хогарту показалось, что из рации донесся искаженный голос Айхингера, — но радости от долгожданной встречи в нем не слышалось.
За спиной у Хогарта затрещали ветки на лесной подстилке. Подмога прибыла.
— Идите вперед! — приказал полицейский.
Они прошли мимо дерева и направились ко входу в клинику.
Вскоре они оказались лицом к лицу с Айхингером. Каждый, кому хоть раз доводилось иметь дело со следователем, знал: в боковом отделении машины он всегда держал запасной галстук и флакон лосьона после бритья — на всякий случай.
Но на этот раз следователь выглядел вовсе не с иголочки. Узел галстука съехал набок, рубашка частично выбилась из брюк, щеки покрывала щетина.
Прежде чем следователь криминальной полиции успел что-то сказать, Хогарт кивнул на служебные машины.
— Что здесь делают сотрудники УК-Запад?
— А ты что здесь делаешь? — Айхингер стянул латексные перчатки и сунул их в карман брюк.
— Мы гуляем.
— Ты меня за идиота держишь? — голос Айхингера хрипло скрипнул. — Либо ты имеешь какое-то отношение к тому, что здесь произошло… — он кивнул в сторону входа в здание, — …либо шныряешь тут из-за пожара в больничной кассе.
— Что произошло? — спросил он.
Айхингер не ответил. Щёлкнул пальцами, и к нему тут же подбежали двое полицейских.
— Это доктор Курт Хогарт.
Один из людей в форме положил Курту руку на плечо.
— Пройдёмте, пожалуйста.
Курта повели к нескольким машинам, стоявшим поодаль, вне пределов слышимости.
Сердце Хогарта забилось чаще.
— Что это значит? — запротестовал он. — У вас же уже есть его показания.
Айхингер шагнул ближе и упёр указательный палец Хогарту в грудь. Давление у Хогарта мгновенно подскочило. Он терпеть не мог, когда его трогали таким образом, но по взгляду Айхингера понял: сейчас лучше молчать.
— Вы оба влипли по самые уши, — прошептал Айхингер. — В отделе со вчерашнего дня пытаются до тебя дозвониться. Ты наводил справки в «Телекоме» о звонках Островски в ночь убийства.
Он придвинулся ещё ближе, и голос его стал тише.
— Ты навещал в больнице Эдди Зайдля, этого чокнутого архивариуса, и выдавал себя за полицейского — всё как у настоящего профессионала, в латексных перчатках. Ты понимаешь, что мешаешь действующему расследованию? Уже за одно это можно на год загреметь за решётку.
— Да брось, я…
— Речь здесь не о каком-то жалком пожаре в больничной кассе, а об убийстве, — перебил его Айхингер. — Это дело уголовной полиции, а ты гражданское лицо.
Хогарт посмотрел на брата. Багровое лицо Курта было таким, словно полицейский только что зачитал ему его права. В следующее мгновение Курта грубо затолкали на заднее сиденье полицейской машины.
Хогарт успел заметить, как брат посмотрел на него — растерянно, с немой просьбой о помощи. Потом дверь захлопнулась.
— Куда вы его везёте?
— На пикник. А ты как думаешь? — Айхингер даже не обернулся, когда машина завелась и тронулась с места.
— Курт не имеет никакого отношения к убийству Островски.
— А Джек-потрошитель — к убийствам шлюх.
Айхингер повёл головой, разминая шею; в позвонках хрустнуло. Звук был нездоровый.
— Мы его проверили. Его номер действительно семь раз значился в мобильнике Островски и трижды — на дисплее определителя его домашнего телефона.
— Ну и что? Он знал Островски.
— Дерьмо собачье! Может, это он убил Островски и Дорнауэра.
У Хогарта пересохло во рту.
— Дорнауэра убили?
— Я что, по-испански говорю? Как ты думаешь, зачем мы здесь?
— Курт не имеет к этому никакого отношения. Это смешно!
— Чушь! — рявкнул Айхингер. — Его отпечатки — на дверной ручке Островски и на окнах с задней стороны виллы. Его следы — в цветниках Островски. Длина обуви и каблука, ширина подошвы, рисунок протектора — всё совпадает с ботинками, в которых он был вчера. Соседи даже видели, как он в субботу слонялся вокруг дома.
— Но убийство произошло в пятницу вечером.
— А где его алиби на ночь убийства?
— Он…
Хогарт задумался.
— Тот же человек, который убил Островски, ударил и здесь. Иначе этим местом преступления занимался бы не ты, а КК-Ост.
Айхингер зевнул в кулак.
— Ловко сопоставил, Шерлок.
— Но Курт не мог убить Дорнауэра. Вы вчера его допрашивали, потом он был у меня, затем в своём кабинете и дома.
— А в пятницу вечером?
Хогарт умолк: только сейчас до него дошло, что Дорнауэра убили в ту же ночь, что и Островски.
— Но он мой брат! Я…
— Каин и Авель тоже были братьями, — перебил Айхингер.
Он помолчал, потом сунул в рот жвачку.
— Хог, ты знаешь, я тебя не особенно жалую, но всё равно дам добрый совет. Твой брат увяз в этом деле, и если ты его покрываешь, он утянет тебя за собой. Подумай сам: он таскается за тобой как репей. Тебе не приходило в голову, что он тебя использует? Если что-то знаешь — выкладывай.
Хогарт глубоко вдохнул.
— Островски звонил Курту незадолго до смерти.
— Мы знаем.
— Но кое-чего вы не знаете…
Хогарт рассказал о сообщении на автоответчике, о видеокассете, которую Курт во что бы то ни стало должен был найти, о том, где она была спрятана, как он её обнаружил и что на ней записано.
Глаза Айхингера на мгновение расширились.
— Ты совсем спятил? Ты был на месте преступления и скрыл вещественное доказательство! Теперь ты тоже под подозрением в убийстве.
— Чёрт возьми, прекрати! Ты же меня знаешь.
— Вот именно! Что на плёнке?
— Некая профессор Линда Боман, — ответил Хогарт. — Она знала Дорнауэра. Видео снято в этой клинике. После аварии в 1988 году она парализована ниже пояса. Из архива госпиталя кайзерин Елизаветы украли документы за тот же год.
— С помощью Зайдля ты это, значит, ловко раскопал, — заметил Айхингер. — Какое она имеет отношение к Островски?
— Никакого. Она его не знает. Во всяком случае, так утверждает.
— Только не говори, что ты у неё был.
Хогарт не ответил.
— Чёрт, мужик! — Айхингер отвернулся.
— Послушай, — сказал Хогарт. — Вопрос вот в чём: что общего у бывшего примария Елизаветинского госпиталя с терапевтом физиотерапевтического центра? Ответ: у Островски была видеозапись, на которой Дорнауэр запечатлён вместе с Линдой Боман. Связующее звено — 1988 год.
Хогарт кивнул на здание.
— Вероятно, здесь тоже украли документы за тот год.
— Умник. Наши люди как раз прочёсывают архив.
Айхингер сверкнул на него глазами.
— С этого момента держись от дела подальше. Если я сейчас тебя отпущу, а Внутренние узнают, что ты уже успел натворить, они возьмут меня за яйца.
Хогарт промолчал, хотя понимал: «возьмут за яйца» — ещё мягко сказано. Такой промах дал бы Внутренним повод окончательно добить Айхингера, и многие в министерстве внутренних дел не упустили бы эту возможность.
— Я хочу увидеть это видео. И пока этого не случится, твой брат останется в участке!
— Твоим людям лучше бы заняться Линдой Боман и проверить её связь с Островски и Дорнауэром.
— Займёмся. Но сначала допросим твоего брата. Достань мне видео!
— Ладно.
Хогарт повернулся, чтобы уйти обратно тем же путём, но криминалисты уже перегородили парк жёлтыми лентами.
— К парковке для посетителей выйдешь по этой дороге.
Айхингер указал в другую сторону.
Хогарт двинулся было с места, но резко остановился.
— А как, кстати, зовут жену прокурора Хаузера?
Айхингер уставился на него так, будто усомнился в его рассудке.
— Кажется, Анна или вроде того. А что?
— Я недавно видел её фотографию.
Не добавив больше ни слова, Хогарт покинул территорию по гравийной дорожке.
— Хаузер — мудак! — крикнул ему вслед Айхингер. — Он тебе не поможет. Его подмазывают совсем другие типы, не такие, как ты!
Полицейские у балюстрады оборвали разговоры и обернулись к Айхингеру. Гарек не стал бы орать такое во всеуслышание, но Айхингер никогда не держал язык за зубами, особенно когда речь шла о том, чтобы с кем-нибудь сцепиться.
— Дело не в этом! — крикнул в ответ Хогарт.
Чем дальше он отходил от здания, тем сильнее сжимало желудок. По какой-то причине Островски не хотел передавать видео уголовной полиции. Хогарт понятия не имел, что станет с плёнкой, если он принесёт её в участок.
Возможно, кто-то заставит запись исчезнуть — тот, кто точно знает, что на ней запечатлено и кому это может повредить. А если приказ придёт сверху, даже Айхингер ничего не сможет сделать.
Прежде чем выпустить кассету из рук, Хогарт должен был хотя бы снять копию.
От мысли о Курте ему стало ещё хуже. Улики говорили против брата, и за сорок восемь часов следственного задержания его так возьмут в оборот, что он перестанет понимать, какой сегодня день.
Оставалось надеяться, что Курт наконец назовёт имя пациентки, способной подтвердить его алиби. А пока Хогарту нужно было как-то выяснить, что произошло в пятницу вечером.
Он набрал с мобильного номер Лизы. Ему был нужен список всех звонков, которые доктор Дорнауэр сделал в пятницу из своего кабинета.
— Привет, Лиза, — сказал он, когда она сняла трубку. — Знаю, я всё ещё должен тебе и твоему мужу ужин в «Марриотте», но…
— Забудь про ужин! — рявкнула она в трубку. — Здесь была уголовная полиция, расспрашивали меня о тебе. Эти типы каким-то образом выяснили, что я фильтровала базу данных по телефонным соединениям Островски. Я больше ничего не могу тебе сказать.
И, не произнеся больше ни слова, она повесила трубку.
Хогарт, словно получив удар, уставился на дисплей телефона. Потом посмотрел сквозь деревья на клинику. На территории сновало слишком много полицейских. Никаких шансов осмотреться там как следует.
И тут он заметил выветренный указатель в нескольких метрах впереди, на гравийной дорожке. Деревянные стрелки с надписями указывали во все стороны: лесная купальня, курортный парк, фитнес-маршрут, термы, купальни, офисы, архив, парковка для посетителей.
Одна из узких лесных троп вела к архиву. Он был бы идиотом, если бы хотя бы не попытался что-нибудь там выяснить.
Хогарт огляделся, затем перешагнул через жёлтую оградительную ленту.
ГЛАВА 12
Архив оказался пристройкой с тыльной стороны клиники. Двухэтажное здание с плоской крышей и наружной лестницей вдавалось в небольшой лес. Между стволами поблёскивал Дунай. Вверх по течению, мерно тарахтя мотором, как раз шла лодка.
Теперь Хогарт понял: клиника стояла на косе, острый конец которой с обеих сторон омывала река. Так близко к воде здесь наверняка часто случались паводки. Размазанная грязная полоса на стене показывала: однажды вода поднималась тут до колен.
За архивом Хогарт заметил несколько больших металлических контейнеров для макулатуры. Они были набиты до краёв; крышки уже не закрывались. Из приоткрытых подвальных окон доносились скрип шкафов с делами и сухой бумажный шорох.
Несколько минут он простоял у подножия наружной лестницы, прижавшись спиной к стене, и слушал, как в архиве работают сотрудники криминалистической службы. Наконец кто-то вошёл в подвальное помещение, и Хогарт услышал нетерпеливый голос Гарека.
— Как только здесь закончите, прочёсывайте следующий архив. Если не хватает хоть одного листа, я должен об этом знать!
Хогарт словно видел Гарека перед собой: щетина, зачёсанные назад мокрые волосы. Если уж у Айхингера рубашка неряшливо вылезала из брюк, можно было биться об заклад: Гарек выглядит ещё хуже.
Бывшая жена следователя однажды явилась в участок и во всеуслышание объявила, что Гарек — тупой пролетарий, не способный отличить просителя убежища от кверулянта. Потом сбежала с политологом — было это много лет назад, — и с тех пор Гарек читал «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына.
Теперь он был женат на польке, которая прежде работала проституткой. Против этих отношений возразить было нечего. Долорес была на десять лет моложе его и после свадьбы подрабатывала в химчистке.
Гарек стал счастливее, чем прежде, хотя дальше первого тома Солженицына так и не продвинулся. Хогарт, впрочем, сомневался, что чтение нобелевского лауреата само по себе делает человека интеллектуалом. Но у каждого был свой способ пережить старую связь: сам он, например, теперь пил только «Пепси» вместо кока-колы.
Прижавшись к стене, Хогарт слышал, как Гарек отдаёт ещё несколько распоряжений. Потом хлопнула дверь. Сотрудники пробормотали что-то неразборчивое.
Ещё минуту ничего не происходило, и вдруг наверху наружной лестницы открылась дверь. Сердце у Хогарта забилось чаще. Исчезнуть он уже не успевал, поэтому решил идти напролом: вцепился в перила, поднялся по ступеням и сделал вид, будто как раз собирается войти в здание.
Но, к его удивлению, на площадке стоял не Гарек, а женщина лет пятидесяти — в толстых роговых очках, с чёрной стрижкой паж и в сером брючном костюме. Она спустилась на несколько ступеней, заметила Хогарта и замерла.
По походке он понял, что у неё протез. При каждом шаге правая нога будто щёлкала и подламывалась, а бедро выдвигалось вперёд. Поскольку следователей криминальной полиции с протезами на выездах не бывает, она могла быть только сотрудницей клиники: пациентам в архиве наверняка делать было нечего.
Он быстро поднялся к ней и представился Питером Хогартом.
— Я работаю страховым детективом и экспертом для…
— Вы из страховой?
— Сегодня утром мы узнали о смерти доктора Дорнауэра. Мы действуем оперативно. Речь идёт о его страховании жизни.
Очевидно, он замешкался чуть дольше, чем следовало: женщина смерила его недоверчивым взглядом.
— Могу я взглянуть на ваше удостоверение?
— Разумеется.
Он раскрыл бумажник и показал ей детективную лицензию ODV.
Похоже, история её не убедила, хотя эта лицензия — не считая водительских прав и паспорта — была единственным настоящим удостоверением, которое у него имелось.
Она по-прежнему смотрела с сомнением.
— Инспектор предупреждал меня о журналистах, которые могут попытаться проникнуть в клинику.
— Я знаком с инспектором отдела, который ведёт дело. Гарек прав: осторожность никогда не бывает лишней.
Она кивнула на кожаный футляр.
— Никогда не видела таких удостоверений.
— Австрийское объединение детективов.
Улыбаясь, он выудил из отделения бумажника ещё одну визитку, где значился сотрудником страховой компании «Интерунфаль».
Она лишь мельком взглянула на эмблему.
— Насколько мне известно, страховки доктора Дорнауэра оформлены в «Грацер-Вексельзайтиге».
— Гражданская ответственность, несчастный случай и инвалидность, — поправил он. — Но страхование жизни он оформил в «Интерунфаль».
Он улыбнулся.
— У них просто условия лучше. «Грацер» тут не выдерживает конкуренции.
Хогарт достал вторую визитку — теперь уже сотрудника «Грацер-Вексельзайтиге».
— Я работаю с обеими компаниями. Мне поручено разобраться в обстоятельствах смерти. На рецепции сказали, что я найду вас здесь. У вас найдётся несколько минут?
Она всё ещё смотрела настороженно, но в конце концов открыла дверь.
— Пойдёмте в мой кабинет.
Даму звали Кармен Шолль. Она была личным секретарём доктора Дорнауэра. Кабинет, куда она привела Хогарта, располагался прямо над архивом.
Пока Кармен Шолль включала кофемашину и готовила две чашки эспрессо, Хогарт сел на диван для посетителей и посмотрел в окно. За деревьями виднелся Дунай; солнечные блики вспыхивали на волнах.
Сама она осталась за письменным столом. Хогарт помешивал кофе — чёрный, без сахара — и говорил что-то о взносах, приближающемся конце квартала, страховой сумме и выгодоприобретателе по полису страхования жизни.
Впрочем, всей этой болтовни, которой он пытался растопить лёд, можно было и не затевать: Кармен Шолль слушала вполуха.
Лишь когда он упомянул, что в связи с убийством доктора Дорнауэра полисы страхования от несчастного случая и по инвалидности утрачивают силу, её щёки порозовели. Хогарт почувствовал: за этой реакцией скрывается нечто большее, чем обычная привязанность секретаря к начальнику.
Он стал расспрашивать её о докторе Дорнауэре. Сначала она отвечала нерешительно, но постепенно заговорила свободнее. Она знала, что в пятницу после обеда врач ещё работал в кабинете: он хотел посмотреть в архиве некий протокол направления за 1988 год.
Закончив еженедельный журнал, Кармен Шолль около четырёх часов вышла из кабинета и поехала домой.
Когда в понедельник утром она пришла в клинику, машина доктора Дорнауэра уже стояла на парковке. В его кабинете был включён компьютер, мобильный лежал на столе, портфель стоял возле стула, но самого доктора нигде не было.
Ни вахтёр, ни терапевты, пришедшие утром готовить ванны для первых пациентов, не видели, чтобы он входил в здание. Только когда позвонили из криминальной полиции и стали справляться о докторе Дорнауэре, Кармен Шолль насторожилась.
Она узнала, что его жена ещё в воскресенье подала заявление о пропаже: муж не появлялся дома все выходные. Но когда в криминальной полиции услышали, что машина Дорнауэра стоит на территории реабилитационного центра, а личные вещи лежат в кабинете, следователи сочли дело закрытым.
Однако Кармен Шолль не стала звонить жене Дорнауэра, чтобы всё выяснить, как предположил Хогарт, а снова связалась с криминальной полицией. Правда, никто из сотрудников ничего предпринимать не захотел.
Всё изменилось сегодня утром, когда вахтёр обнаружил в отдалённом подвальном крыле, где находились старые ванны, тело физиотерапевта.
— Кроме вахтёра, в подвал почти никто не ходил, — рассказывала она. — Там внизу только бывшие раздевалки и большие цинковые ванны 1850 года для тёплых и серных процедур. До сих пор ужасно воняет серой и торфяной грязью. В одной из этих ванн доктор Дорнауэр плавал лицом вниз, его тело было страшно изуродовано… Больше я ничего не знаю.
Нижняя губа у неё дрожала.
Хотя Хогарт запоминал каждую подробность, он всё равно делал пометки в блокноте. Он знал: собеседники начинают нервничать, если он ничего не записывает.
Затем она рассказала о круге друзей доктора Дорнауэра, о его любви к теннису и гольфу, упомянула его исключительную пунктуальность и то, что за всю врачебную карьеру он не нажил себе ни одного врага.
— Здесь часто делали видеозаписи? — спросил Хогарт.
— Иногда. Чтобы документировать прогресс отдельных пациентов. Но точно я не знаю.
Она смущённо опустила глаза.
— Я работала у доктора всего два года.
То, как она подчёркивала титул Дорнауэра, насторожило Хогарта. Похоже, существовала ещё одна тайна — и она только ждала, когда её раскроют.
Он дал ей немного времени, потом спросил, откуда она знала врача.
— Я познакомилась с доктором на медицинском конгрессе. Тогда я работала ивент-менеджером.
— У вас была связь с доктором Дорнауэром? — прямо спросил он.
Она даже не моргнула. Молча смотрела на чашку кофе, к которой так и не притронулась. Наконец отодвинула её в сторону и положила руки на стол.
— Нет смысла это скрывать. Вы всё равно бы выяснили, правда?
Она коротко взглянула на него.
— Мы стали парой, и он взял меня к себе секретарём. Сначала мы встречались только в рабочее время, никогда по выходным, потому что его жена…
— …не должна была знать об этой связи, — закончил Хогарт.
Он знал такие истории до тошноты, и всё же каждый раз они задевали его за живое.
— Да. Именно так.
Её напряжённые плечи опустились. Он видел, какое облегчение она испытала, произнеся это вслух.
Их взгляды встретились.
— Вы тоже настрадались из-за любви, правда? — спросила она.
Он не успел ответить: дверь открылась. Посетитель, однако, остался в проёме, и Хогарт не мог его разглядеть — сам он сидел за открытой дверью.
— С архивом в подвале мы закончили.
— Можете снова закрыть помещения.
Пульс у Хогарта участился. Он невольно посмотрел в окно, но в отражении стекла ничего нельзя было разобрать. Если Кармен Шолль промолчит, Гарек не заметит, что за дверью на диване кто-то сидит.
— Спасибо, я закрою позже, — ответила Шолль. — Хотите кофе? Мы…
— Спасибо, мои люди ещё осмотрят архив на втором этаже. Ключ у вас?
— О, там открыто.
— Спасибо.
Дверь снова закрылась.
Хогарт тихо выдохнул. Оставалось надеяться, что Шолль не заметила его напряжения.
— Вы сказали, что в ночь убийства доктор Дорнауэр хотел посмотреть какой-то определённый протокол.
Она кивнула.
— Протокол направления. Но я не знаю, на кого.
— Что в нём содержится?
Она поморщилась.
— Всего лишь подпись врача, который направляет пациента к нам на терапию.
В коридоре послышались шаги. Очевидно, группа криминалистов перебиралась из подвала на второй этаж, к следующему архиву.
— Как выглядит такой протокол?
— Они сотнями лежат за домом, в контейнерах для бумаги.
— В мусоре? — спросил Хогарт.
— Уже полгода две практикантки переносят все протоколы клиники на микрофиши. Они продвигаются хронологически — с самого основания клиники к нашим дням. Сейчас дошли до 1988 года. В контейнерах лежат протоколы за 1987-й: их уже отсканировали. На следующей неделе их заберут и отвезут под пресс для макулатуры.
Хогарт подумал об аварии Линды Боман в 1988 году.
— Криминальная полиция уже выяснила, было ли что-нибудь украдено?
Она пожала плечами.
— На этот вопрос не так просто ответить. В архив, правда, не взламывались, но ключ доктора Дорнауэра торчал в замке. Судя по сквозной нумерации дел, не хватает одного протокола направления за 1988 год. Но мы пока не знаем, какого именно документа. Чтобы это выяснить, сотрудники криминальной полиции должны сравнить оставшиеся оригиналы с микрофишами. А те, к сожалению, полностью перепутаны… студентки напортачили. Поиски могут занять несколько дней.
Хогарт уже догадывался,
— А если недостающий документ еще не отсканировали?
— Тогда поиски напрасны.
Хогарт не завидовал полицейским, которым предстояла эта работа.
— Можно задать вам личный вопрос?
— Валяйте.
— Вы знаете пациентку по имени Линда Боман? Парализована ниже пояса, около сорока, длинные темные волосы.
Она задумалась.
— Нет.
— Можно выяснить, была ли она здесь и когда именно?
— Да. В архиве. Спросите у сотрудников.
— Она уже лет двадцать в инвалидном кресле. У кого она могла лечиться?
— Господи боже. — Женщина посмотрела на него с недоумением. — Сейчас в клинике работают три физиотерапевта, но ни один из них не продержался здесь дольше года. Большинство молодые: набираются опыта, а потом подыскивают другое место. Терапевты — народ кочевой… Да вы сами оглянитесь: сюда никогда ничего не вкладывали. Тут и так никто надолго не задерживается.
Хогарт поднялся.
— Спасибо.
— Еще одно. — Она сжала руки. Видно было, как трудно ей подобрать слова. — Я вас раскусила. Ни на какую страховую компанию вы не работаете.
Хогарт хотел возразить, но она жестом оборвала его.
— Не утруждайтесь. Видели бы вы свое лицо, когда в дверях появился инспектор. Я знаю, что вам от меня нужно.
Она бросила на него короткий взгляд.
— Поймите меня правильно: дело не в деньгах по страховке жизни. Они мне не нужны. Я хочу только одного — чтобы его семья ничего не узнала об этой связи.
Она встала и обошла стол. При каждом шаге бедро и протез резко, с сухим щелчком, подламывались.
— В жизни меня унижали уже столько раз. Харальд Дорнауэр был первым мужчиной, рядом с которым я почувствовала себя полноценной женщиной. Мне было бы стыдно за него, если бы его жена узнала, что он состоял в связи с…
Она на мгновение умолкла.
— Если вы расскажете ей об этом, начнется отвратительное обливание грязью.
— Вы думаете, жена доктора Дорнауэра наняла меня как частного детектива?
— А разве нет?
Это был не вопрос, а утверждение.
— Я здесь по другой причине, и к вам она не имеет отношения. Но могу вас успокоить: если доктор Дорнауэр действительно указал вас выгодоприобретательницей по полису страхования жизни, об этом узнают только страховая компания, криминальная полиция, а при оформлении наследства — нотариус и налоговая.
Ее нижняя губа снова задрожала.
— Не волнуйтесь. Его жена ничего не узнает.
Когда Хогарт вышел из здания, он не встретил ни следователей, ни криминалистов. Из комнат доносились лишь скрежет выдвигаемых ящиков да стук картотечных шкафов.
Он быстро спустился по наружной лестнице. Внизу подошел к бумажным контейнерам и сдвинул крышку одного из них.
Навстречу ему взметнулись десятки листов: расписания приемов, терапевтические протоколы, врачебные заключения.
Он опустился на колени и перебирал бумаги, пока не нашел протокол перевода. Как и сказала Кармен Шолль, ничего примечательного в нем не было — только имя пациента, лечащего врача и медика, выписавшего направление.
Услышав шаги за углом здания, Хогарт быстро сложил лист и сунул его в карман брюк. Едва он поднялся и обернулся, как налетел прямо на Гарека.
— Ну у тебя и нервы — явиться сюда!
Гарек и впрямь выглядел так, будто несколько суток ночевал в мусорном баке.
— Оставь нравоучения при себе, — ответил Хогарт. — Айхингер только что распорядился арестовать моего брата, а я иду к машине.
Он попытался обойти Гарека.
— Здесь прохода нет, участок оцеплен. Тебе надо выйти на гравийную дорогу и обойти снаружи… Черт, мужик, ты меня за идиота держишь?
Тон Гарека внезапно изменился.
— Что ты здесь ищешь?
— Дорнауэра тоже пытали? — спросил Хогарт в лоб.
— В каком смысле — тоже?
— Мне нужны материалы по этому делу.
— Ты спятил? Только не здесь! — прошипел Гарек.
Он схватил Хогарта за руку и повел по полевой тропе к гравийной дороге.
— Мой брат влип, но к убийствам он не имеет никакого отношения, — сказал Хогарт, когда архив остался позади. — Мне нужны фотографии с места преступления, показания свидетелей и заключение судмедэксперта.
— Я больше не могу. Айхингер сторожит как цепной пес.
— Он тебе не начальник.
— Зато из-за него уже погорели люди повыше меня. А я кто? Мелкая рыбешка. Думаешь, со мной станут церемониться?
— Послушай, мне нужна копия дела Дорнауэра.
— Нет.
Гареку уже много лет требовались деньги не только на алименты сыну, но и на содержание бывшей жены. Все, кто ее знал, понимали: она обирала его как рождественского гуся.
— Двести евро, — сказал Хогарт.
— Черт, — прошипел Гарек. — У тебя столько с собой?
Они пошли дальше и добрались до указателя с деревянными стрелками.
Хогарт вынул из бумажника сто пятьдесят евро.
— Остальное получишь, когда у меня будут материалы. Когда ждать?
— Труп Дорнауэра уже в патологии — вернее, то, что от него осталось. Бартольди как раз им занимается. Дело будет у меня на столе примерно через пять часов.
Гарек сунул деньги в карман.
Все должно было сработать как обычно. Дело на несколько минут останется раскрытым на столе Гарека, пока тот пойдет к автомату за кофе. Бумаги ненадолго исчезнут.
К его возвращению посвященный в дело коллега, не имеющий к расследованию никакого отношения, уже снимет копию — Гомес или Кослик, смотря кто окажется на смене.
Как всегда, вечером кто-нибудь занесет Хогарту домой коричневый конверт — и тогда он увидит первые фотографии трупа Дорнауэра.
ГЛАВА 13
По дороге домой Хогарт снова попытался дозвониться брату на мобильный. После шестого гудка включилась голосовая почта. Сообщения он оставлять не стал. Полицейские наверняка уже отобрали у Курта телефон. Скорее всего, его вовсю обрабатывали.
Теперь оставалось ждать звонка — от матери или от Сабины, жены Курта. И та и другая устроили бы Хогарту ад за то, что он втянул брата в эту историю.
Следом он набрал адвокатскую контору доктора Флизеншу — приятеля-адвоката, с которым не раз работал. Однажды Флизеншу даже представлял самого Хогарта, когда Айхингер из-за одной давней дурацкой истории, окончившейся скверно, потащил его в суд. На этот раз Хогарт попросил человека с пугающе низким голосом, спутанной окладистой бородой и тяжелой, почти медвежьей статью заняться его братом.
Единственное, что Хогарт теперь мог сделать, — снять копию с видеокассеты, а оригинал отвезти в участок Айхингера. Пока Гарек не передал ему материалы с места преступления, следовало придумать, что сказать людям из «Medeen & Lloyd» насчет пожара.
Поднимаясь по лестнице к своей квартире, он прикидывал, как бы изящно выпутаться из дела с больничной кассой и при этом не потерять лицо. Правда, сегодня утром он уже подписал договор и отправил его факсом. Ему срочно нужны были результаты, а время утекало. Кольшмида бесконечно водить за нос не выйдет. К тому же он давно должен был поговорить с этой фрау Доменик, которая ждала его отчета.
Добравшись до последнего этажа, Хогарт заметил на полу деревянные щепки. Потом увидел изуродованную дверную коробку своей квартиры. Дверь была приоткрыта на ладонь, металлические пластины замка — выгнуты до предела.
Не веря глазам, он уставился на табличку под звонком. Квартира была его.
Хогарт медленно толкнул дверь носком ботинка. На пол посыпались стружки. Взломщик грубо выворотил замок монтировкой. По ширине вмятин было ясно: инструмент оказался крупным.
Профессионал действовал бы иначе. Он знал бы, где расположены пять штифтов предохранительного замка. А этот тип тыкал монтировкой куда попало, пробовал снова и снова, пока дверь не расщепилась. От верхнего края коробки до самого пола дерево было сплошь продавлено.
С бешено колотящимся сердцем Хогарт вошел в квартиру. Тяжелая монтировка все еще стояла у стены.
В первый миг он подумал о подростках из ночного клуба в подвальном этаже: те вполне могли ради забавы вскрывать квартиры, устраивать там вечеринки и громить обстановку. Но мебель никто не крушил.
Он прошел через переднюю и заглянул во все комнаты. На кухне ящики были выдвинуты, шкафчики распахнуты. Сиденья угловой скамьи подняты, салфетки и скатерти, хранившиеся внутри, выброшены наружу.
Взломщик не собирался ничего уничтожать — он искал что-то определенное.
Обувь из комода валялась в прихожей; брюки и пиджаки в шкафу сдвинули на вешалках в сторону, словно кто-то проверял, нет ли сейфа в задней стенке.
Он бросил быстрый взгляд в спальню. Там царил такой же хаос. Кровать сдвинута, дверцы шкафа и ящики тумбочки распахнуты. Носки и боксерские трусы валялись на постели. Комнаты выглядели так, будто по этажу пронесся смерч.
В столовой был задран ковер, но под ним оказался только паркет — ни одной расшатанной доски. Картины в рамках и подписанные пластинки Дюка Эллингтона, Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера висели на стене криво. За ними сейфа тоже не обнаружилось.
На мгновение он замер. Из гостиной, кажется, доносились шорох и потрескивание. Хогарт напрягся и осторожно вошел.
Телевизор и видеомагнитофон стояли на своих местах. Экран мерцал. Видеомагнитофон тоже оставался включенным — горела зеленая лампочка. Оба прибора, похоже, были целы, но во всем остальном гостиная выглядела разоренной.
Все конверты от пластинок лежали на полу, хотя на первый взгляд ни один не был порван. Видеофильмы из его коллекции тоже разбросали. Киноплакаты с автографами Бетт Дэвис и Риты Хейворт висели на стене, держась лишь за один угол.
Хогарт осторожно переступал через шеллачные пластинки и видеокассеты. Шариковой ручкой из нагрудного кармана он выдвинул нужный ящик. Там лежала папка с документами. Замок взломали, но, кажется, ничего не пропало.
Никто не украл ни паспорт, ни евро, ни банкноты в иностранной валюте.
Он снова посмотрел на потрескивающий телевизор. Перед видеомагнитофоном лежал адаптер с откинутой крышкой.
Пультом он наконец заставил телевизор замолчать. Экран погрузился в глянцевую черноту. В стекле отразилась гостиная. Хогарт увидел себя посреди разгромленной комнаты — косо, искаженно. А за его спиной, в дверном проеме столовой, неподвижно стояла вторая фигура.
Он резко обернулся. Фигура исчезла. В ту же секунду из столовой и спальни донеслись торопливые, сбивчивые шаги.
Инстинктивно Хогарт сунул руку под пиджак, туда, где раньше носил наплечную кобуру. Но оружие лежало в бардачке его машины. Пульс понесся вскачь.
Он быстро пересек гостиную и распахнул вторую дверь, ведущую в коридор. Комнаты в квартире располагались кольцом, так что Хогарт снова оказался в начале передней, рядом с входом.
Он хотел схватить монтировку, прислоненную к стене, но та исчезла. Из столовой донесся шум. По какой-то причине взломщик не выбежал из квартиры, а лишь вернулся за ломом.
Железо с грохотом обрушилось на стол и стулья. Дерево и стекло разлетелись осколками. Взломщик махал ломом, как берсерк.
— Злишься? — крикнул Хогарт через переднюю.
Ответа не последовало.
Он осторожно прикрыл за собой входную дверь. К выходу можно было попасть только двумя путями: через гостиную или через коридор. Пока Хогарт стоял здесь, мимо него никто бы не проскочил.
Он достал мобильный и набрал экстренный номер полиции.
И тут услышал, как в спальне открывают окно. Сквозняк швырнул раму о стену, зазвенело разбитое стекло. В двух метрах ниже окна находилась площадка пожарной лестницы — ржавая решетка, по которой можно было спуститься на улицу.
— Черт! — Хогарт выронил телефон и сорвался с места.
Он ворвался в спальню, к распахнутому окну. Но не успел перегнуться через подоконник и посмотреть, куда полез взломщик: тяжелый предмет ударил его по затылку.
Оглушенный, Хогарт рухнул на пол. И все же инстинктивно перекатился на спину, крест-накрест вскинув руки перед лицом. Следующий удар пришелся по предплечьям. Лом должен был оставить огромные ушибы и кровоподтеки.
Он попытался подняться, но удары становились все сильнее. Его оттеснили назад; Хогарт забился в угол, свернулся, как ребенок в утробе, и прикрыл голову руками.
В следующую секунду ему на голову натянули простыню. Удар ногой пришелся под ложечку. Пока его пинали, он все-таки начал подниматься. На миг атака ослабла.
Хогарт не стал тратить время на то, чтобы сорвать простыню с головы. Пригнувшись, он бросился вперед — туда, где, как ему казалось, находился нападавший. Врезался головой мужчине в ребра и теснил его назад, пока тот не налетел на шкаф. Зеркало разлетелось.
Хогарт не успел закрыть лицо. Колено мужчины ударило его в подбородок. Он отшатнулся, затылком врезался в подоконник и осел на пол.
В одно мгновение перед глазами стало черно.
Хогарт не понял, что появилось раньше — головная боль или удары по лицу. Он почувствовал, как его трясут за плечо. Потом по затылку потекла холодная вода.
Он открыл один глаз, и даже это движение отозвалось в черепе резкой болью. Перед ним расплывались очертания головы. Постепенно мутные линии сложились в лицо. Хогарт узнал приплюснутый нос Гомеса и черную бородку на подбородке.
И тут же подумал о взломщике. Он не помнил, видел ли его лицо.
— Который час? — прохрипел Хогарт.
— У тебя дверь выломана, квартира разнесена, рожа как раздавленный помидор, а тебя волнует, который час?
Хогарт все еще сидел в спальне, под окном, привалившись к стене. Он с трудом поднялся. Череп пронзила боль.
— Который?
Гомес протянул ему мобильный. По дисплею шла трещина.
— Валялся у твоей двери. «Скорую» вызвать?
Хогарт прищурился, глядя на экран. Было чуть больше шести вечера. Голова болела так, словно он нырнул вниз головой в пустой бассейн.
Он ощупал затылок. Волосы слиплись от запекшейся крови. Предплечья отливали красным и синим. Наверное, треснуло еще и ребро.
— Нормально. Воды принесешь?
Когда Гомес вернулся и дал ему напиться, он сел на край кровати.
— Ну? «Скорая», полиция, заявление?
— Сам разберусь. Документы принес?
Гомес положил ему на колени толстую папку.
— С тебя пятьдесят евриков. В следующий раз раскошелишься побольше. Я десять минут копировал.
— Гарек тебе ничего не дал?
— Нет, мужик. Он сказал, полтинник возьму с тебя. Давай уже, у меня не вечность в запасе. Или ты думаешь, я пришел помогать тебе тут убираться?
Гарек был чистой воды рвачом. Но, судя по толстой пачке бумаги, дело об убийстве Дорнауэра было полным.
Хогарт отдал Гомесу деньги, и тот исчез.
Сначала Хогарт сунул голову в ванну под холодную воду. Адская боль в черепе и животе не отпускала. Он проглотил две таблетки «Паркемеда» от последствий сотрясения.
Потом позвонил смотрителю дома, и тот пообещал найти столяра, который займется сломанной дверью.
Затем Хогарт закурил, но почти сразу затушил Stuyvesant: после первой же затяжки его замутило. Он разложил материалы по делу Дорнауэра на кровати. Разглядывая фотографии с места преступления, набрал Айхингера на мобильный.
— Ко мне в квартиру вломились, — сказал он.
— Что украли?
— Видеокассету, о которой я тебе рассказывал.
Айхингер некоторое время молчал.
— Пришлю к тебе криминалистов.
— На месте убийства Островски вы нашли чужие отпечатки? — спросил Хогарт.
— Только отпечатки твоего брата!
Хогарт подумал о том, что отпечатки Курта были по всей его квартире.
— Можешь не утруждаться. Здесь их наверняка нет.
— Возможно, твой брат позаботился, чтобы видеозапись исчезла, — предположил Айхингер.
— Чушь! Сегодня утром я вышел из квартиры вместе с ним, а потом вы увезли его в участок.
— Значит, поручил сообщнику.
— Ты хоть понимаешь, насколько по-идиотски это звучит?
— По-идиотски? — взорвался Айхингер. — На вечер пятницы, на время обоих убийств, у него нет алиби. Судья постановил взять его под стражу, прокурор только что это санкционировал. Твой брат молчит. Что интересно, адвокат у него уже есть. Знаешь, на что это похоже?
— Вы идете по ложному следу, — сказал Хогарт. — Вам надо как следует взяться за Линду Боман.
— Спасибо за подсказку, умник! Гарек уже с ней говорил, и мы изрядно сели в лужу. Она знакома с прокурором Хаузером.
— Знаю. Его жена учится в Академии.
— Ах, знаешь? Великолепно! Боман сначала навела справки о Гареке, и только потом снизошла до разговора.
— И что вы выяснили?
— Ничего! — Айхингер шумно выдохнул в трубку. — Твоя Линда Боман не знает ни Островски, ни Дорнауэра.
— На видео она вместе с Дорнауэром!
— А доказать можешь? — с издевкой спросил Айхингер. — С меня уже хватит. Мы перевернули архив клиники Дорнауэра вверх дном. Там нет ни одной бумажки на Линду Боман.
— Их украли.
— Ну конечно. Как и твое таинственное видео. Не куплюсь я на эту историю. Твой брат останется на сорок восемь часов в предварительном заключении. Сейчас он — наша лучшая зацепка.
Айхингер повесил трубку.
Хогарт подумал о Линде Боман. Почему она лгала? Кому и зачем понадобилось скрывать, что она была пациенткой в центре доктора Дорнауэра?
Кроме того, нужно было понять, почему Островски не хотел отдавать кассету полиции.
Звонок мобильного вырвал его из размышлений. Прежде чем Хогарт успел произнести хоть слово, в трубке затараторил взволнованный женский голос. Это была Элизабет Доменик из страховой компании «Medeen & Lloyd».
Голос у нее был молодой и, в сущности, приятный, но сейчас Доменик явно находилась на взводе. Она напомнила, что уже вечер вторника, а от него по-прежнему никаких известий. Не позднее чем через два дня ей нужны конкретные доказательства поджога, иначе страховой компании придется платить.
Хогарт слушал вполуха. Он смотрел на фотографии Островски и Дорнауэра, сделанные патологоанатомом. С отставным примарием расправились зверски, но труп Дорнауэра затмевал все, что Хогарту доводилось видеть прежде.
Лицо, шея, затылок, плечи и грудь были иссечены лезвием. Убийца буквально располосовал его. Потом тело несколько дней плавало в серном бассейне, пока его не обнаружил портье. Ткани выглядели соответственно: разбухшие, вздутые. Разрезы зияли так, будто тело пыталось вывернуться изнутри наружу.
— Вы меня слушаете?
— Да, слушаю, — пробормотал Хогарт. — Я в самом разгаре расследования. Пока рано говорить что-то определенное.
Он раздвинул фотографии. На одном снимке Дорнауэр лежал на спине на убогой плитке подвальной купальни. Все его тело было истерзано. Убийца не оставил нетронутым ни одного участка.
Согласно отчету судебного медика, Дорнауэра раз за разом приводили в сознание пощечинами, холодными компрессами и нашатырем. Убийца пытался что-то из него вытянуть. Метод напоминал пытку на вилле Островски.
— Господин Хогарт, вы сможете завершить расследование до вечера четверга? — настаивала Доменик.
— Да, — коротко ответил он.
— Завтра я снова с вами свяжусь.
— Да, свяжитесь.
Он положил трубку.
По спине Хогарта пробежал холодок, когда он прочитал отчет Бартольди об орудии преступления. Это был не нож. Резаные раны нанесли острыми канцелярскими ножницами.
Длина и ширина лезвия, глубина разрезов и проколов, а также угол, под которым ножницы десятки раз входили в тело Дорнауэра, совпадали с обстоятельствами убийства Островски. Судя по силе ударов, убийца был высоким и крепким.
Хогарт потрогал рану на затылке. Почти наверняка совсем недавно он столкнулся с этим человеком. Почему взломщик не убил и его? Возможно, он остался жив лишь потому, что вор нашел то, за чем пришел.
Хогарт снова взялся за материалы криминалистов. Дорнауэра, как и Островски, пытали на полиэтиленовой пленке. На месте преступления не нашли ни следов обуви, ни отпечатков пальцев, ни чужих волос, ни частиц кожи.
Медицинские заключения по образцам мочи, крови, печени, селезенки, легких и мозга еще отсутствовали. Впрочем, Хогарта интересовало только время смерти: патологоанатом установил его по переваренным остаткам пищи в желудке Дорнауэра — двадцать один час.
По мнению Бартольди, врач умер в ночь на субботу, примерно через два часа после убийства Островски.
Остальное не имело значения — за одним исключением. Как и на теле Островски, судебный медик обнаружил у Дорнауэра на бедрах проколы от двух игл. Однако они остались не от инъекции, а от дротиков.
Убийца ввел Дорнауэру высококонцентрированную дозу ботокса с помощью духовой трубки. Обычно это средство применяли при судорогах и спастичности. Оно блокировало нервные импульсы, и мышцы уже не могли сокращаться как обычно. В большой дозе ботокс действовал как паралитический яд, мгновенно обездвиживая жертву.
Согласно токсикологическому исследованию, концентрация вещества в крови Дорнауэра была такой высокой, что после попадания дротиков он уже не мог стоять. Беспомощный, он оказался полностью во власти человека с ножницами.
Именно поэтому криминальная полиция не обнаружила на месте преступления следов борьбы, а под ногтями Дорнауэра не нашла ни крови, ни пота, ни волос, ни клочков кожи.
Причиной смерти, однако, стала не сильная кровопотеря. Дорнауэр умер от паралича дыхания. Очевидно, убийца переборщил с дозой яда. Вероятно, жертва умерла даже раньше, чем он рассчитывал. После этого тело столкнули с плитки в серный бассейн.
Хогарт знал: ботокс не лежит в аптеках на полках рядом с таблетками аспирина. Обычно этот яд хранился под замком только в больницах, где имелись отделения пластической хирургии или неврологии. В высокой концентрации ботокс, скорее всего, нельзя было купить даже на черном рынке.
Чтобы раздобыть такой препарат, нужно было быть врачом… или хотя бы мануальным терапевтом вроде Курта. У Хогарта неприятно засосало под ложечкой. «Паркемед» по-прежнему не действовал, головная боль стучала сильнее прежнего.
Когда он сдвинул бумаги в сторону, ему попался список телефонных разговоров Дорнауэра за ночь убийства — тот самый, который Хогарт безуспешно пытался достать через Лизу. В пятницу днем Дорнауэр сделал всего один звонок: примарию Абелю Островски.
Хогарту и так было ясно, что оба врача знали друг друга: с какой еще стати у Островски оказалась бы видеокассета из клиники Дорнауэра?
Хогарт вытащил из кармана брюк протокол перевода, который выловил из бумажного контейнера реабилитационной клиники. Документ датировался маем 1987 года.
Речь шла о тогда еще молодом парне: после аварии на мотоцикле его перевели из хирургического отделения больницы императрицы Елизаветы в клинику Дорнауэра для последующего лечения. Протокол подписал некий доктор Альфред Фальтль. Больше на листе читать было нечего.
Хогарт уставился на подпись. При этом имени в памяти что-то шевельнулось. Эдди Зайдль, молодой больничный архивариус, рассказывал ему что-то об этом докторе Фальтле. Кажется, он был пьянчугой и никудышным травматологом.
Зато именно он придумал систему архивирования, по которой Зайдль до сих пор раскладывал документы. Метод Фальтля — прямиком из каменного века.
Возможно, Фальтль в те годы подписывал все протоколы перевода, в том числе и тот, что украли из реабилитационной клиники, — и тут Хогарт вдруг увидел связь: и Островски, и Дорнауэра интересовали определенные дела за 1988 год. Обоих запытали до смерти.
Что-то хотели скрыть, и единственная подсказка, вероятно, находилась на видеокассете, которой у Хогарта больше не было. Старый пропойца доктор Фальтль сейчас был единственным, кто мог пролить свет на это дело. Если повезет, Хогарт его найдет. И, может быть, тот даже окажется трезв.
ГЛАВА 14
Полчаса спустя Хогарт ехал на машине по двенадцатому венскому району. Местность была такой же обшарпанной, как асфальт — изрытым выбоинами. Серые жилые массивы у Шёпфверка тянулись бесконечной вереницей, словно необитаемые бункеры.
Один дом походил на другой: красные кирпичные трубы, кровельная черепица в дождевых пятнах, перекошенные оконные рамы, а за ними — занавески, пожелтевшие от сигаретного дыма.
Хотя вчера вечером прошёл дождь, газоны между домами выгорели на солнце. В щелях между плитами тротуара буйствовали сорняки. Дворники занимались территорией разве что по большим праздникам.
Трудно было поверить, что здесь живёт бывший врач. Район скорее выглядел так, будто тут селятся фабричные рабочие на минимальной зарплате.
Раздобыть домашний адрес Фальтля оказалось непросто. Эдди Зайдль поначалу не желал разговаривать с Хогартом. Он уже знал, что Хогарт не служит в криминальной полиции, а всего лишь зарабатывает на хлеб страховым детективом.
Чтобы перекричать грохотавшую на заднем плане музыку, Эдди орал в трубку. Впрочем, даже без рок-музыки он, вероятно, говорил бы ничуть не тише. Успокоился он только тогда, когда Хогарт заверил его: ни взлом архива, ни примарий Островски его не интересуют. Он хотел лишь поговорить о старом враче, разработавшем систему хранения дел.
По словам Эдди, Альфред Фальтль был небрежным врачом-стажёром — по крайней мере, так рассказывали в больнице. Хотя и в должности ассистента он особенно не блистал, ему всё же удалось дослужиться до старшего врача травматологического отделения. В его обязанности, помимо прочего, входило бюрократическое оформление всех переводов в реабилитационные центры и частные физиотерапевтические клиники.
До примария Фальтль так и не поднялся. Он вечно сидел без гроша, от него постоянно разило шнапсом, а игровые долги на ипподроме были такими, что ему никто не завидовал. Из-за страсти к игре у него не было даже машины: он ездил автобусом или трамваем, чаще всего без билета.
Так что в том, что Фальтль жил в подобном районе, в общем-то, не было ничего странного.
Хогарт припарковал машину перед несколькими переполненными мусорными баками. Рядом валялись распоротые пластиковые мешки. Он достал из бардачка свой «Глок» и вставил магазин в рукоятку. Затем сунул пистолет в наплечную кобуру.
После нападения в собственной спальне он уж точно не собирался выходить из дома без оружия.
Жилой блок номер семнадцать. Дорожка вела под аркой, сквозь брюхо дома, во внутренний двор. И здесь газон был выжжен, сетчатая ограда вокруг детской площадки — примята, а скамейки усыпаны пустыми пивными бутылками. Очевидно, взрослые задерживались тут куда чаще детей.
Крышка домофона была разбита, оголённые провода торчали из стены. Альфред Фальтль жил на пятом этаже.
В подъезде пахло известкой и спёртым воздухом. На подоконниках стояли засохшие растения, перед дверями лежали пыльные коврики. На ручках висела рекламная почта, а из некоторых квартир тянуло капустой и картошкой. Несколько телевизоров наперебой орали вместе с жильцами.
Когда Хогарт поднялся на последний этаж и остановился перед дверью Фальтля, у него перехватило дыхание.
Рекламные листовки стопкой лежали на коврике. Замок был искорёжен, деревянная коробка вдавлена ломиком. Судя по ширине следов, это был тот же лом, которым уже вскрывали дверь Хогарта.
Правда, взломщик потрудился снова прикрыть дверь так, чтобы она не распахнулась сама, — и разносчики рекламы ничего не заметили.
Хогарт взял «Глок» в правую руку. Сняв его с предохранителя, достал мобильный и набрал номер Гарека. Сотрудник криминальной полиции ответил после второго гудка.
— Что там?
Хогарт толкнул входную дверь и вгляделся в темноту.
— В квартиру Альфреда Фальтля кто-то вломился.
— До слёз интересно. Звони ребятам из отдела краж со взломом. Мне некогда.
Гарек уже собирался отключиться, но Хогарт успел его остановить.
— Фальтль работал в той же больнице, что и Островски. Они были знакомы. Кроме того, он подписывал протоколы переводов в реабилитационную клинику Дорнауэра…
— Подписывал?
— Он уже несколько лет на пенсии.
Гарек некоторое время молчал. Тем временем Хогарт вошёл в переднюю. Как и в его собственной квартире, здесь всё было перевёрнуто вверх дном. Он прислушался, но из других комнат не доносилось ни звука.
Носком ботинка он толкнул дверь ванной. На плитке темнели брызги крови. В лицо ударил кисловатый запах.
— Я даже не стану спрашивать, что ты забыл у квартиры Фальтля, — вздохнул Гарек. — Давай адрес.
Хогарт продиктовал адрес. Одновременно локтем щёлкнул выключателем. Кровь на лампочке залила ванную мутным тёмно-красным светом.
В зеркале над умывальником Хогарт увидел то, что скрывалось в нише ванны. Голый мужчина висел там, как распятый, — руки привязаны к крючьям для бельевой верёвки. Он, несомненно, был мёртв уже несколько дней.
Убийцы в квартире точно больше не было. Хогарт убрал «Глок» обратно в кобуру.
— Захвати судмедэксперта, — коротко сказал он.
— Чёрт, — выругался Гарек. — Выйди из квартиры и проследи, чтобы никто туда не заходил и не затоптал следы.
Он отключился.
Хогарт стоял в дверном проёме ванной и ещё какое-то время смотрел в зеркало. Брызги крови долетели до дверного косяка и взлетели по стенам до самого потолка.
Фальтля замучили до смерти — но не ножницами, как Островски или Дорнауэра, а куда более жестоким способом. На плиточном полу лежала горсть стальных гвоздей длиной сантиметров по десять; они поблёскивали в тусклом багровом свете. Остальные торчали в теле.
Оно было усеяно десятками гвоздей. От каждого наружу выступала только шляпка. Вероятно, убийца вбивал их молотком: сначала в подъём стопы, икры, коленные чашечки и бёдра, затем — в кисти, руки и плечи, а напоследок — в живот и грудь.
Хогарта передёрнуло, к горлу подступила тошнота. Тело врача походило на говяжью полутушу, подвешенную на крюке в мясной лавке и сплошь утыканную стальными штырями.
Странным образом это зрелище показалось Хогарту знакомым. Измученное тело напомнило ему Шток-им-Айзен — старый древесный ствол, в который сотни подмастерьев-слесарей десятилетиями вбивали тысячи гвоздей. Невольно он подумал о мрачной масляной картине Мадлен — словно убийца хотел оставить послание.
Во рту у Фальтля был кляп, туго привязанный куском ткани вокруг головы. В воображении Хогарт слышал стоны старика, видел, как тот отчаянно рвётся из пут, но ботокс из двух дротиков, торчавших в бедре, почти полностью обездвижил жертву и отдал её во власть убийцы.
Щёки Фальтля отливали тёмно-фиолетовой синевой. Должно быть, убийца снова и снова бил его, приводя в сознание. Хогарт поискал глазами ведро с водой и действительно нашёл его под умывальником. В тёмной воде плавала пропитанная кровью тряпка.
И на этом месте преступления убийца расстелил плёнку площадью около трёх квадратных метров. Чётко виднелись края — там, где начинались кровавые брызги. Вероятно, убийца принёс сменную одежду и обувь в вещмешке, после завершения своего дела переоделся на плёнке, затем снова свернул её и унёс с собой, чтобы не оставить следов.
Чем дольше Хогарт смотрел в зеркало, тем выше поднималась к горлу желудочная кислота. Он сглотнул горечь. Даже без заключения судмедэксперта было ясно: все три убийства совершил один и тот же человек.
Вероятно, Фальтля, как и Островски с Дорнауэром, убили в ночь с пятницы на субботу. За это время убийца протянул через Вену кровавый след: замучил до смерти троих людей, пытаясь вытащить из них что-то определённое.
Вопрос был в том, нашёл ли он это в квартире Фальтля.
Хогарт посмотрел на наручные часы. С разговора с Гареком прошло пять минут. Он вышел из дверного проёма и локтем притворил дверь ванной. Потом глубоко вдохнул, стараясь вытравить запах из памяти.
Разгромленный коридор не выглядел так, будто убийца нашёл то, что искал. Хогарт подумал об изуродованном теле Фальтля. Если бы врач всё рассказал, не было бы нужды переворачивать квартиру с таким остервенением. Либо Фальтль не знал правильного ответа, либо унёс его с собой в могилу.
В ближайшие минуты у Хогарта оставался единственный шанс осмотреть место преступления, пока Гарек не поставил его под охрану. Потом попасть в квартиру уже не удастся.
Хогарт натянул латексные перчатки и бахилы, которые всё ещё носил в кармане пиджака. Затем вышел в коридор. Осторожно, стараясь не уничтожить следы, он переступал через сапоги, плечики и мусор из мешков, вываленных в передней.
Фотографии на комоде были выломаны из рамок. Хогарт рассмотрел снимки.
На одном был пожилой мужчина с красными щеками и картофелиной вместо носа — вероятно, сам Фальтль, — на трибуне венского ипподрома рядом с группой молодых мужчин. Фальтль зачёсывал боковой пробор через макушку — так любят делать старики, пытаясь скрыть намечающуюся лысину.
На другом фото Фальтль стоял рядом с удивительно красивой молодой женщиной, державшей на руках младенца, — по-видимому, дочерью Фальтля и его внуком.
Рядом с телефоном лежала книжечка на десять трамвайных билетов и несколько разовых билетов на метро. Всё-таки машины у Фальтля не было. Билеты были прокомпостированы уже два года назад. Очевидно, он не видел ничего зазорного в том, чтобы продолжать ими пользоваться.
Хогарт снял трубку и уже собирался нажать кнопку повторного набора, когда понял, что гудка нет. Вероятно, где-то в мусорной куче валялось платёжное извещение по неоплаченному телефонному счёту.
Хогарт вышел из передней. В гостиной все шкафы и комоды стояли открытыми. Содержимое ящиков было выброшено на пол.
В одной куче валялись носки, трусы, проспекты, буклеты, разорванные письма, рентгеновские снимки, коробки с лекарствами, носовые платки, тарелки, стаканы, видеокассеты, газеты и смятые пачки сигарет «Memphis Light».
Все папки-регистраторы с полки были перерыты, каждый лист вытащен из файла. Убийца мог искать только какой-то конкретный документ. Но, судя по виду гостиной, бумаг он не нашёл: даже ковёр был загнут.
А если бы Хогарт обыскивал комнату в поисках документов, под ковёр он заглянул бы в последнюю очередь. Кто станет прятать бумаги под ковровой дорожкой в гостиной?
С другой стороны, из застеклённых шкафов были вытащены и перелистаны все книги. Раскрытые альбомы и растрёпанные дешёвые книжки лежали в углу комнаты.
По осмотрам квартир при наследственных делах Хогарт знал: пожилые люди любят прятать наличные в книгах. Но Эдди упоминал, что денег у Фальтля не было. Возможно, убийца искал не деньги и не документы, а просто фотографии.
В кухне ящики тоже были выдвинуты, пластиковые лотки с приборами опустошены, тарелки, стаканы, миски и подносы небрежно сброшены на пол.
Хогарт удивился, что при таком шуме, какой должен был устроить убийца, никто из соседей не вызвал полицию. Хотя, может быть, рядом с Фальтлем жила всего лишь тугоухая старушка, у которой телевизор орал на полную громкость.
Хогарт перешагнул через груду осколков и посмотрел на цветочный горшок на подоконнике. Растение опустило листья; земля, соответственно, пересохла.
Зачем убийца вынимал внутренний горшок из керамического кашпо? Никто не прячет фотографии в цветочном горшке. Даже сухую землю перерыли до самых корней. Возможно, убийца искал что-то помельче: монету, микрофильм или ключ — от сейфа, папки с документами, портфеля, камеры хранения или другой квартиры.
Рассеянно Хогарт ещё раз взглянул на горшок. За грязным оконным стеклом виднелся серый фасад дома напротив. Между ними лежало уличное ущелье. Вид, великолепно навевающий депрессию.
Хогарт посмотрел с пятого этажа вниз, в пропасть. Как раз в этот момент по улице проехали две патрульные машины, за ними — две гражданские и бордовый «Опель».
Автомобили остановились возле мусорных баков, где стояла «Шкода» Хогарта.
Он резко обернулся. У него оставалось меньше минуты.
Он оглядел открытые шкафы. Рядом с сахарницей лежала крышка, сахар был рассыпан. Хотя Хогарт знал, что ничего не найдёт, он всё же порылся в сахарнице пальцем.
Ничего.
Банка с кофе, солонка и перечница тоже были открыты и высыпаны. И там не было ничего, что убийца мог бы пропустить.
Хогарт снова переступил через осколки, чтобы добраться до двери в другом конце кухни. За ней оказалась крошечная продуктовая кладовка. Хогарт щёлкнул выключателем.
На полу стояло несколько ящиков с пустыми винными бутылками, рядом прислонились швабра, пылесос, кухонные рулоны, вёдра и чистящие средства. На полках теснились бутылки с маслом и уксусом, упаковки изюма, орехов и макарон, тюбики горчицы, баночки со специями, тостовый хлеб, варенье, пачки муки, сахара и панировочных сухарей… всё до единой нераспечатанное.
Среди разных упаковок одна выделялась выцветшей окраской: старая коробка сахарной пудры. Такой сорт сахара всё ещё продавался, но дизайн давно устарел. Теперь «Wiener Zucker» использовал другой логотип.
Хогарт осторожно вытащил коробку. Срок годности сахарной пудры истёк ещё в декабре 2004 года. Эта дата напомнила ему о смертельной автокатастрофе Эрнеста Бомана и его жены. Возможно, просто глупое совпадение — а возможно, и нет.
По клапану было видно: коробку осторожно вскрывали, а потом снова заклеили.
Не раздумывая, он сорвал клапан. Сахарная пудра, лишённая запаха, приобрела прогорклый желтоватый оттенок. В полной до краёв пачке действительно лежал ключ — из тех, какие обычно используют для камер хранения.
К нему была прикреплена металлическая бирка с номером 816. Хогарт быстро сунул ключ в карман брюк и поставил коробку обратно на полку.
Когда он выходил из кладовки, послышалось, как несколько мужчин быстрыми шагами взбегают по лестнице. Топот сопровождали приглушённые голоса и лязг перил.
Хогарт локтем щёлкнул выключателем и бросился из кухни через гостиную в переднюю. У входной двери он стянул бахилы и спрятал их в карманы брюк.
На мгновение он задумался, не оставить ли ключ где-нибудь в передней для сотрудников криминальной полиции, но было уже поздно. Полицейские уже спешили на пятый этаж.
Когда Хогарт вышел на лестничную площадку, они как раз вылетели из-за поворота.
ГЛАВА 15
Сердце у Хогарта колотилось у самого горла. Он сунул руки в карманы брюк; в правой ладони, между пальцами, лежал ключ. Пока один полицейский записывал его данные, другой изучал следы взлома на дверной коробке и делал снимки. Остальные из группы стучали в соседние квартиры — опрашивали жильцов.
Минуту спустя появился Гарек, тяжело переводя дыхание. Руки Хогарту он не подал — только хлопнул его по плечу. Хогарт рук из карманов не вынул.
— Хог, ты на кого похож? Мать опять тебя отлупила? — Гарек всмотрелся ему в лицо и нахмурился, словно один вид разбитой губы и синяков причинял ему боль.
— Споткнулся.
Гарек кивнул так, будто всё понял.
— А фингал тебе, значит, поставил взломщик — после того как разгромил твою квартиру и украл эту якобы видеокассету?
Хогарт промолчал. Наивно было думать, что Гарек не говорил с Айхингером или Гомесом. Такие истории расходятся быстрее, чем успеешь глазом моргнуть.
Они стояли на лестничной площадке, пока сотрудники криминалистической службы с сумками и фонарями входили в квартиру. Гарека пустили бы внутрь только после того, как всё сфотографируют и проложат по комнатам условный проход, по которому можно будет передвигаться.
— Послушай. — Следователь подошёл почти вплотную. — Мне совершенно всё равно, чем ты занимаешься и позволяешь ли себя избивать… — Голос его упал до шёпота. — Но если ты ещё и материалы дела дашь у себя украсть, а потом это всплывёт, потому что бумаги где-нибудь объявятся, нас обоих упекут. Так что сбавь обороты, понял?
— Пока вы держите Курта в тисках, я не могу.
Гарек провёл ладонью по небритому подбородку.
— Вцепился ты в это дело, да? Не отстанешь, пока не найдёшь разгадку? Только вот что я тебе скажу: ты ошибаешься. Твой брат по-прежнему молчит, и выглядит всё чертовски мрачно. Без этой загадочной видеокассеты твоя версия «мой братец на минутку заскочил на виллу Островски за видео» шатается, как моя древняя бабка на клюке. Сейчас он сидит в полицейском изоляторе на Россауэр-Ленде, где его каждый час водят на допрос к новому сотруднику. Если улики против него укрепятся, его передадут в суд — и начнётся официальное предварительное заключение.
Хогарт молчал. Он знал: такое заключение порой тянется неделями.
— Я должен продолжать, — сказал он наконец.
— Упрямый и цепкий, как куница. — Гарек непонимающе покачал головой. — Тогда перейдём к тебе. Что ты вообще здесь забыл?
— Сам не догадываешься?
— Ты из-за документов о переводе, которые заверил Фальтль? Ты ведь не всерьёз думаешь, что эта Боман в инвалидном кресле имеет отношение к делу? — спросил Гарек.
— Или её сестра.
— Не люблю рушить иллюзии, но наши люди днём навестили Мадлен Боман в галерее Гримбальди. Она тоже подтвердила: ни она, ни её сестра не знали ни Островски, ни Дорнауэра… Я прямо вижу, о чём ты думаешь. — Гарек пристально посмотрел на него. — Но сам посуди: с какой стати Боман оказалась бы именно в частной реабилитационной клинике Дорнауэра? Это же развалина, а не клиника. Есть варианты куда лучше — в «Вайсер-Хофе» или на Розенхюгеле, и их даже больничная касса оплачивает.
Хогарт опустил плечи. Какой смысл объяснять Гареку, что он видел Линду и Дорнауэра вместе на видеозаписи? Даже Курт мог бы это подтвердить, но сейчас он был последним, кому они поверили бы.
— Вы хотя бы отпечатки пальцев у Мадлен взяли? — спросил Хогарт.
— А ты как думаешь, умник? Она там чуть в истерике не забилась.
Хогарт живо представил, как Мадлен в галерее устраивает припадок ярости.
— И?
— Что — «и»? — отозвался Гарек. — Жена Хаузера учится живописи на курсе у Линды Боман. Обе сестры знают Хаузера лучше, чем Айхингер или я. Мадлен тут же позвонила ему на мобильный.
Хогарт шумно выдохнул.
— Смешно. Как прокурор может вмешиваться в такое дело, не зная обстоятельств? Если он поручится за Мадлен, а потом выяснится, что у неё рыльце в пушку, это будет стоить ему головы.
— Хаузер не идиот. Так примитивно они бы не стали действовать, — возразил Гарек. — Судя по всему, он подсказал ей ход с врачебной справкой. Когда поздно вечером сотрудники пришли на выставку в Михаэлеркеллер, она предъявила им справку от домашнего врача. Мадлен тяжело больна сердцем, и её допрос пока приостановлен.
Хогарт редко видел женщину настолько крепкую, здоровую, отлично тренированную. Он вполне допускал, что у неё хватило бы сил монтировкой вскрыть бронированную дверь, свалить его с ног или вздёрнуть старика Фальтля на крюк в ванной.
— Ты всё равно должен продолжать проверять след сестёр Боман! — настаивал он.
— Как? — рявкнул Гарек. — У нас против них нет ни одной улики. Пока этот след заморожен, потому что держится исключительно на твоих домыслах. И твоему брату это, между прочим, никак не помогает.
Руки Хогарта всё ещё были в карманах. Он стиснул зубы и упрямо смотрел на Гарека.
— К тому же сейчас у нас нет на это людей, — продолжил тот. — Группу курсантов полиции отрядили выяснять, какие документы украли из центра Дорнауэра. Они уже несколько часов сверяют оставшиеся оригиналы с микрофишами. Айхингер без конца задерживает новых подозреваемых. Мы проверяем всех, кто был в окружении Островски и Дорнауэра: друзей, знакомых, жён, всю родню. Может, речь идёт о споре из-за наследства. Может, убийства имеют политическую подоплёку. А может, они вообще никак не связаны.
Он кивнул в сторону двери.
— В убийстве Островски довольно много параллелей с покушением на городского советника Ниттеля. Некоторые следы ведут к Еврейской религиозной общине. А с этой квартирой у нас на шее уже третье место преступления. И ты хочешь, чтобы мы занимались двумя сёстрами?
У Хогарта неприятно засосало под ложечкой. Как только уголовная полиция раскопает связь Дорнауэра с его секретаршей, в деле появится новая подозреваемая.
Но Кармен Шолль, пожилая дама с чёрной стрижкой «паж» и протезом ноги, имела к убийствам не больше отношения, чем Курт, Еврейская религиозная община или убийцы городского советника Ниттеля. Полицейские попусту тратили время.
Если Хогарту удастся установить связь между Линдой Боман и клиникой Дорнауэра, он сможет повернуть расследование в другую сторону. Кармен Шолль и его брат хотя бы на время уйдут с линии огня. Только как это сделать?
Пока Гарек говорил дальше, Хогарт вдруг вспомнил одну его фразу:
В тот же миг он вспомнил о пожаре в архиве больничной кассы. Все документы уничтожило в субботу, в четыре утра. Сотрудники отдела по расследованию пожаров закрыли дело как несчастный случай — якобы из-за протекавшей в подвале газовой трубы.
Но что, если магистр Кольшмид и госпожа Доменик из страховой компании «Medeen & Lloyd» были правы и это действительно был поджог? Хогарт давно должен был заняться этим.
По спине у него попеременно пробегал то холод, то жар. Он не верил в совпадения. Возможно, убийства и пожар были связаны. Хогарт так глубоко ушёл в мысли, что почти не слушал перечень задач, в котором увяз Гарек.
— …мы не сидим сложа руки и не бьём баклуши. Мы работаем круглые сутки. Хаузер серьёзно на нас давит, и…
— Хаузер? — Хогарт мгновенно вернулся к разговору.
— А ты как думал? Он наш прокурор по этому делу.
— Вот уж кого не хватало, чёрт побери! — Хогарт коротко рассмеялся. — Тут явно что-то нечисто.
— Заткнись! — Гарек оглянулся на открытую дверь квартиры, услышав шаги. — Это его участок.
На лестничную площадку вышел один из сотрудников — долговязый парень со взъерошенными волосами и круглыми очками в стиле Джона Леннона. Вид у него был такой, будто он только что проснулся.
Гарек нахмурился.
— Слушай, Крайник, надеюсь, ты там ничего не трогал.
— Очень смешно. Можешь заходить в прихожую. Труп в ванной. Выглядит скверно.
— Сквернее, чем у тебя дома, выглядеть не может.
— Да пошёл ты! — Полицейский снова исчез в квартире.
Гарек усмехнулся.
— Эти ребята из криминалистической службы шуток не понимают.
Он снова посерьёзнел и посмотрел на руки Хогарта, всё так же глубоко спрятанные в карманах.
— Ты нашёл в квартире что-нибудь, о чём мне стоит знать?
Хогарт постарался выглядеть как можно спокойнее, сжимая ключ. Он думал о прокуроре Хаузере, о якобы протекавшей газовой трубе в больничной кассе и о страхе Островски передавать определённые сведения уголовной полиции. Чем больше он узнавал об этом деле, тем непроницаемее оно становилось.
Наконец он покачал головой. Пока он не выяснит, что лежит в банковской ячейке Фальтля, нельзя допустить, чтобы ключ, чего доброго, исчез из дела в качестве вещественного доказательства.
Гарек кивнул.
— Помочь брату ты можешь только одним способом: держись подальше от расследования.
Он снова хлопнул Хогарта по плечу и скрылся в квартире.
Хогарт глубоко вдохнул и побежал вниз по лестнице. Выйдя через подъездную дверь во внутренний двор, он наконец вынул руки из карманов. На нём всё ещё были латексные перчатки. Пальцы промокли от пота. Он стянул резиновые перчатки и сунул их в карман к ключу. Потом направился к своей машине.
ГЛАВА 16
Хогарт вернулся домой около восьми вечера. Плотник к тому времени и впрямь кое-как привел дверь в порядок: теперь ее можно было отпирать и запирать. Правда, изнутри Хогарту приходилось наваливаться на нее плечом и задирать ручку вверх, чтобы засовы наконец входили в пазы.
Комнаты все еще выглядели так, будто через квартиру галопом пронесся Чингисхан. Разгром напомнил ему жилье Фальтля — с той лишь разницей, что у него в ванной не висел замученный до смерти человек.
Проходя через гостиную, он скользнул взглядом по разбросанным на полу конвертам от пластинок. Сейчас все шло наперекосяк. Ни убирать квартиру, ни разбирать вещи не было ни малейшей охоты. Вместо этого он сварил себе чашку черного кофе, проглотил с ним обезболивающее и в зеркале прихожей оглядел свое избитое лицо.
Красный мигающий огонек автоответчика отвлек его от этих мыслей. Хогарт включил запись.
Мать лаяла в трубку минуты три — ровно до тех пор, пока не кончилась пленка. Иначе, пожалуй, бранилась бы до хрипоты. От Сабины она узнала, что Курт сидит не в следственном изоляторе, а в тюрьме. Сабина дала понять: в эту передрягу его втянул Хогарт. Для матери это стало настоящим подарком.
Младший сын был для нее всем: получил образование, обзавелся семьей, очаровательной дочкой, двухуровневой квартирой в доме в центре города, где располагался и его собственный кабинет, а клиентуру составляли вдовы гофратов, время от времени рассказывавшие матери, как великолепно лечит Курт.
И теперь ей пришлось услышать от угрюмого сотрудника уголовной полиции, что она даже по телефону не может поговорить с собственным сыном: его допрашивают по делу об убийстве. При худшем раскладе вечерний выпуск газеты уже успел сообщить об аресте.
Вскоре после того как Хогарт стер сообщение, зазвонил мобильный. Татьяна. Она сидела вместе с Сабиной и его матерью в комнате для посетителей в Россауэрской казарме.
Хогарт понимал: поговорить с Куртом им не дадут. Зато доктор Флизеншу, адвокат Курта, обещал явиться к девяти и разъяснить положение дел. Татьяна считала, что Хогарту лучше приехать, тем более он был знаком с этим человеком.
На самом деле ему совсем не хотелось встречаться ни с невесткой, ни с матерью. Поодиночке они и то выносились с трудом, а уж вдвоем… Хогарт знал это по десяткам семейных праздников. Обычно Сабина и его мать жили как кошка с собакой, но стоило им объединиться против него — и они тут же становились не разлей вода.
На этот раз у них даже имелся веский повод наброситься на него. С другой стороны, появлялась возможность поговорить с адвокатом Курта и выяснить, насколько все серьезно на самом деле.
У Россауэр-Ленде, возле Дунайского канала, еще несколько десятилетий назад находилось главное поселение венских рыбаков. Теперь от пойменных лугов и рыбацких хижин не осталось и следа. Дунайский канал тек в каменном русле; вся окрестность тоже давно была закатана в бетон.
Две башни Россауэрской казармы, построенной в 1860 году, всегда напоминали Хогарту лондонский Тауэр — такие же массивные, с круглыми арками и зубцами. С фасада казарма походила на средневековый бастион. Вместе с Арсеналом и казармой Франца-Иосифа она должна была образовать крепостной треугольник на случай внутренних беспорядков.
Еще со школы Хогарт помнил анекдот об архитекторе казармы, который покончил с собой, потому что забыл предусмотреть туалеты. После Второй мировой войны Россауэрская казарма, помимо прочего, стала резиденцией Федеральной дирекции полиции. И каждый раз, проходя мимо поста у ворот и входя в выложенный плиткой холл с высокими колоннами, Хогарт чувствовал под ложечкой знакомую неприятную пустоту.
У казармы был собственный запах, какого он больше нигде не встречал. Дыхание холодной кладки, смешанное с бюрократией и государственной властью, давало отталкивающую смесь. Перебить это ощущение мог разве что больничный привкус тлена.
Порасспросив дорогу от кабинета к кабинету, Хогарт наконец добрался до нужной приемной. На матовом стекле двери висела табличка: «Комната для посетителей V/3, отдел B».
Помещение оказалось тесным. В нем помещались только стол с пятью деревянными стульями да раковина с зеркалом. Фрамуга — единственное окно — была откинута, и внутрь тянуло прохладным ночным воздухом.
Татьяна, Сабина и мать Хогарта стояли вокруг стола. Мать разоделась, как важная дама: темно-синяя блузка, юбка до щиколоток, палантин и широкополая шляпа — словно это могло чем-то помочь. Сабина, напротив, выглядела совсем иначе. Вероятно, она занималась дома делами и, узнав об аресте Курта, успела только схватить пальто, сумочку и ключи от машины.
Когда женщины увидели, кто вошел, лица у них потемнели. Очевидно, они ждали доктора Флизеншу. Лишь Татьяна выглядела не столько сердитой, сколько встревоженной.
Не успел Хогарт переступить порог и закрыть за собой дверь, как начался гвалт. На него посыпались десятки вопросов — главным образом от матери, — но отвечать хоть на один казалось ему слишком глупым.
— Ты только посмотри на себя! Вид такой, будто ты подрался в кабаке, — набросилась на него мать. — В тех кругах, где ты вращаешься, меня уже ничто не удивляет.
Хогарт молчал.
Женщины мгновенно умолкли. Слышно было только тиканье настенных часов.
Адвокат заполнил комнату своей грузной фигурой. На нем был черный костюм с тройным рядом пуговиц, но в такой поздний час галстук уже сидел так свободно, будто узел вот-вот развяжется сам собой.
Несмотря на холод, по вискам у Флизеншу стекал пот. Он швырнул на стол стопку папок такой толщины, что бумаги едва ли могли иметь отношение к одному лишь Курту. Обычно Флизеншу вел по три-четыре дела сразу.
— Добрый вечер, дамы… Привет, Хог.
Адвокат коротко кивнул Хогарту и продолжил своим гулким басом, не пожав руки никому из присутствующих. Видно было, что он спешит.
— Дело Курта Хогарта выглядит следующим образом. У моего клиента нет алиби на ночь, когда были совершены два убийства. По его словам, он провел ее у себя в кабинете, однако и отпечатки его пальцев, и следы обуви обнаружены на одном из мест преступления. Соответствующую жертву он знал — некоего примария Островски. Да, между ними годами не было никакого контакта, но незадолго до смерти Островски вдруг начались оживленные телефонные разговоры.
— А мотив? — перебил его Хогарт.
— Он появился еще и на втором месте преступления.
— Но я ведь тоже там был.
— Возможно, ты тоже в поле зрения следователей. Но твой брат сообщил уголовной полиции, что никогда не отправил бы ни одного своего пациента в эту паршивую реабилитационную клинику.
— Да брось, это же не мотив для убийства.
— Не мне это говори.
Флизеншу провел рукой по густой бороде.
— Я только что узнал о третьем убийстве. Ты знаешь этих ребят. У них сейчас от страха задницы поджимаются…
Он бросил на дам короткий извиняющийся взгляд.
— Они хватаются за каждый след, каким бы хлипким тот ни был. Факт остается фактом: твой брат в это дело замешан — так или иначе. Уголовная полиция как раз допрашивает его о некоем докторе Альфреде Фальтле.
— И?
Флизеншу посмотрел на Хогарта.
— Да, он знает его по временам обучения в больнице Кайзерин-Элизабет.
— Дерьмо.
— Именно. И я скажу тебе еще кое-что.
Голос адвоката стал ниже. Он стер с затылка влажную пленку пота.
— Я просмотрел материалы судмедэксперта, этого… э-э… Бартольди, и понимаю, почему следователи так вцепились в твоего брата.
Флизеншу глубоко вдохнул.
— Они предполагают, что у него есть доступ к некоему анестетику для дротиков из духовой трубки. Он мог бы без труда достать его со склада медикаментов больничной аптеки — или даже держать у себя в кабинете. Для хиропрактика, который лечит судороги, двигательные расстройства или синдром кривошеи, это не было бы чем-то из ряда вон выходящим.
— Да это же высосано из пальца, — возразил Хогарт.
— Я знаю, — пробурчал Флизеншу. — Поэтому прокурор Хаузер пока и не ходатайствует об обыске кабинета Курта Хогарта…
Он поднял палец.
— Пока. Но это лишь вопрос времени. Скоро эти клоуны нагрянут.
Адвокат оглядел женщин так, будто сказал все, что следовало. Однако Сабина и мать Хогарта продолжали смотреть на него с вопросом. Они не поняли ни слова из только что услышанного.
— Курт ведь все тебе рассказал? — спросил Хогарт.
— Полагаю, да.
— Историю с видеокассетой?
— Да-да, это загадочное видео, — вздохнул Флизеншу. — Пока оно не всплывет, у нас нет никаких указаний на то, зачем Курт на самом деле приходил к Островски.
— Алиби Курта? — осторожно спросил Хогарт, стараясь не встретиться взглядом с Сабиной.
— Алиби? — переспросил Флизеншу. — Будь у нас алиби, мы бы уже вышли сухими из воды.
По голосу адвоката не было похоже, что он знает о любовнице Курта. Хогарт готов был взорваться. Курт, этот идиот, стал бы скрывать связь со своей пациенткой даже тогда, когда дерьмо уже стояло бы у него в горле. Он скорее предстанет перед судом по обвинению в убийстве, чем признается жене в измене.
Хогарт не понимал, как его брат расставляет приоритеты.
— На этом все. Мне пора. Я с вами свяжусь.
Флизеншу взял папки и повернулся к двери.
— И что теперь будет? — Мать Хогарта смотрела на адвоката совершенно ошеломленно.
— Я постараюсь уберечь вашего сына от длительного предварительного заключения. Как бы безумно это ни звучало, сейчас уголовная полиция — наша единственная надежда. Если сотрудники найдут в этих убийствах более убедительный след, вашего сына немедленно отпустят. Но пока этого не произошло, ему придется выдерживать допросы. Боюсь, чем дольше они будут его допрашивать, тем хуже. Нам остается только ждать и надеяться.
Флизеншу исчез за дверью. Его шаги затихали в коридоре, а в комнате стояло ледяное молчание.
Первой заговорила Сабина.
— Я, конечно, не знаю, что там за история с этим видео, но знаю одно: это была твоя идея — не отдавать кассету полиции.
— У нас были причины, — сказал Хогарт.
— Может, у тебя они и были. Но Курт теперь сидит в тюрьме. А что с его кабинетом? С пациентами? Что, по-твоему, я должна им говорить? Кто будет делать его работу? Ему даже позвонить нельзя!
Сабина была близка к слезам.
— Я со вчерашнего дня работаю над этим делом. У меня есть предположение, кто может стоять за убийствами, но без твердых доказательств уголовная полиция ничего не предпримет.
Сабина выудила из сумочки бумажный платок.
— И кто это?
Хогарт бросил на Татьяну короткий взгляд: молчи.
— Сейчас я не могу об этом говорить.
Тут в разговор вмешалась его мать.
— Чем больше ты суетишься, тем глубже затаскиваешь брата в болото. Вся эта история с духовой трубкой, наверное, тоже из-за тебя.
Хогарт глубоко вздохнул и промолчал.
— Твой отец трудился дни и ночи, со всеми своими фирмами. Курт — в него. Он пробивается наверх, создает себе имя, а ты вечно втягиваешь его в неприятности.
— Ты на себя посмотри, — продолжала мать. — Ева была такой милой молодой женщиной. Но ты не смог ее удержать. Как и все остальные, она от тебя сбежала и нашла себе кого-то получше. Я слышала, ее муж — управляющий директор «Кока-Колы».
— С Сабины и твоего брата тебе бы пример брать, — добавила мать, расхаживая по комнате и выплескивая накопившуюся злость. — У них хороший брак. А у тебя такого никогда не получалось.
Хогарт кивнул. Мать выворачивала правду так, как ей было нужно в данный момент. Он взглянул на Сабину и по выражению ее лица понял: разговор становился ей почти так же неприятен, как и ему. Но она молчала, чтобы не распалить свекровь еще сильнее.
Наконец Хогарт подал Сабине руку на прощание. Она поцеловала его в щеку. Потом он протянул руку Татьяне.
— Береги себя, — сказала она.
— Конечно.
Когда Хогарт вышел из комнаты, сквозь матовое стекло донесся голос матери:
— Это ему-то беречь себя?
Стоя перед Россауэрской казармой, Хогарт смотрел вслед машинам, проносившимся мимо, а ветер дергал полы его пиджака. Франц-Йозефс-кай, тянувшийся вдоль Дуная, был морем красных задних огней.
Он закурил — снова из аварийной пачки. Подумал о Еве, своей бывшей, потом об Ивоне Маркович, чешской коллеге, и наконец о Мадлен Боман.
Раздавив окурок каблуком, он еще немного посмотрел в фары проезжавших машин. Чем дольше Хогарт думал о деле, тем сильнее убеждался: в него замешана не Линда, а Мадлен.
На данный момент оставались только две зацепки: ключ из квартиры Фальтля и пожар в архиве Территориальной больничной кассы, который, возможно, был связан с убийствами. Чтобы добраться до больничной кассы на Винербергштрассе, пришлось бы проехать через пол-Вены, но рано или поздно место происшествия все равно следовало осмотреть.
Полиция наверняка ограничилась тем, что огородила подвал заградительной лентой. В десять вечера он вряд ли встретит там кого-нибудь, кроме портье. По крайней мере, никто не будет мешать расследованию.
А если все-таки будет? Фонарик лежал в багажнике, и «Глок» был при нем.
ГЛАВА 17
Мощный комплекс Региональной больничной кассы с его многочисленными амбулаториями и пристройками громоздился на Винерберге среди соседних домов, словно огромный куб. В нескольких кабинетах на верхних этажах еще горел свет; остальной зеркальный фасад лежал во тьме.
Хогарт свернул в подземный гараж больничной кассы и припарковался на гостевом уровне рядом с черным универсалом. Портье за стеклянной перегородкой не сделал ни малейшей попытки его остановить — только записал номер машины.
Дальше работу брали на себя камеры наблюдения: они фиксировали каждое движение Хогарта. Он достал из багажника стальной чемоданчик и фонарь и направился к лестничной клетке под пристальным взглядом мигающего объектива.
Хогарт не пошел к лифтам, а двинулся по указателям к архиву, в подвал. Едва он открыл противопожарную дверь в коридор, как почувствовал запах обугленного пластикового покрытия на стенах и полу.
Здесь, внизу, выключатели не работали. Хогарт щелкнул фонарем и пошел вперед. Через несколько метров он добрался до двери, которую сотрудники криминальной полиции опечатали. Он сорвал желтую ленту, сломал пломбу и толкнул дверь.
Куски сажи заскрежетали под ней, будто друг о друга терлись два листа наждачной бумаги.
Пожар уничтожил не только архив, но и весь подвальный этаж.
Хогарт шел за лучом фонаря, проходя комнату за комнатой. Пламя не пощадило ничего. Письменные столы, вращающиеся кресла, ковролин, картотечные шкафы, компьютеры, картины, лампы — чем бы все это ни было прежде, теперь оно превратилось в одну сплошную груду пепла.
Жар здесь, должно быть, стоял чудовищный.
Сажа и пепел, смешавшись с водой из пожарных рукавов, образовали на полу вязкую черную жижу. Хогарту следовало подумать об этом заранее и взять сапоги. Теперь он осторожно пробирался по грязи, переступая из одной лужи в другую.
Когда он вошел в серверную, стало ясно: очаг пожара найден. На это указывали несколько номерных табличек криминальной полиции, все еще стоявших на местах.
Над головой висели обугленные остатки лопнувших неоновых трубок. Серверные стойки, доходившие до потолка, образовывали несколько проходов, и Хогарт один за другим прошел по ним.
Почерневшие металлические корпуса тускло отсвечивали в луче фонаря. Жесткие диски, магнитные ленты и распределительные щиты расплавились в причудливые пластиковые комья. Из обугленных разъемов тянулись вязкие нити — все, что осталось от прежней кабельной путаницы.
Здесь хранились данные более чем миллиона застрахованных и примерно четырехсот тысяч членов их семей, включенных в страховку. Наверняка ИТ-отдел ежедневно загружал одну-две резервные копии на другие серверы, но и те так же рассыпались в пепел.
Только теперь Хогарт по-настоящему осознал масштаб ущерба.
Он выбрался из лабиринта серверных башен, чтобы вдоль стены пройти в следующий компьютерный зал. И здесь фрамуги не просто откинули — их раскрыли настежь, чтобы подпитывать огонь кислородом.
Жар оказался таким сильным, что лопнули оконные стекла. По всему помещению валялись оплавленные стеклянные комья.
Хогарт прошел под оконными рамами и замер, когда под подошвами хрустнули осколки. В этом месте стекло тоже расплавилось на полу, приняв новые, абстрактные формы.
Но по какой-то причине обломки не разлетелись по комнате, а лежали прямо под окном. Хогарт осторожно выбрался из кучи и присел на корточки. Луч фонаря скользнул по затвердевшему стеклу. В развалинах отчетливо виднелся след его ботинка.
Кто-то снаружи снял решетку, спустился с уровня улицы в световой приямок, выбил стекло, открыл окно и влез в подвал. Фрамуги находились примерно в метре восьмидесяти над полом.
Но ничего похожего здесь не было. Хогарт обследовал каждый квадратный сантиметр, однако нашел только куски сажи да вязкий пластиковый налет, почти повсюду покрывавший расплавленное стекло.
Несколько цветов сплавились в одно месиво, уже не поддававшееся опознанию. Хогарт понюхал находку.
Он достал из портфеля несколько прозрачных пакетов для документов. Пинцетом соскреб пробы со стекла, пепла и пластика, после чего каждую поместил в отдельный пакет.
Затем выключил фонарь. Вынул из чемоданчика старую газету, развернул ее и сел на пол между тем, что осталось от клавиатуры и дисплея. Спиной он прислонился к металлической раме сервера и стал смотреть сквозь темноту на фрамугу.
Через проем падал лишь тусклый свет уличных фонарей. Издалека доносился шум машин.
Покуривая сигарету, Хогарт пытался восстановить, что произошло той ночью с пятницы на субботу. Островски, Дорнауэр и Фальтль были замучены до смерти, их кабинеты и квартиры перевернуты вверх дном.
Затем убийца проник в архив больницы Кайзерин-Элизабет и оттуда тоже унес определенные документы.
К четырем утра субботы он уже крался вокруг здания Региональной больничной кассы. Нашел подвальное окно в серверную, спустился в световой приямок, выбил стекло, открыл фрамугу, втащил внутрь несколько канистр с бензином, а потом спрыгнул сам.
Он повредил газовую трубу, чтобы все выглядело как несчастный случай. Потом либо демонтировал пожарные датчики, либо вывел из строя аварийный генератор, питавший спринклерную систему.
Затем распахнул все окна и двери, разлил бензин, поставил пустые канистры под окном, устроил пожар и снова выбрался наружу.
Пока Хогарт курил следующую сигарету, он несколько раз прокрутил эту цепочку в голове, но неизменно приходил к одному выводу:
Завтра утром он отвезет их в лабораторию и будет надеяться, что химики получат пригодный результат. В противном случае шансы доказать поджог оставались чертовски малы.
Хогарт все еще сидел в темноте и смотрел на тлеющий кончик сигареты, когда услышал отдаленный звук. Он шел из глубины здания.
В подвале кто-то был.
Хогарт быстро раздавил сигарету о пол.
Шаги приближались. Под подошвами у незнакомца похрустывал пепел. Медленно, стараясь не издать ни звука, Хогарт сунул руку под пиджак, расстегнул предохранительный ремешок наплечной кобуры и вынул «Глок».
Потом поднялся, задержав дыхание. Снял оружие с предохранителя и потянулся к мобильному, чтобы перевести его в беззвучный режим.
Стараясь самому не вызвать предательского хруста, он прокрался через лабиринт серверов к дверному проему, ведущему в соседнюю комнату. Прислонился спиной к стене и затаил дыхание.
Шаги медленно двигались в его сторону — не уверенно, а осторожно, словно на ощупь, почти так же, как сам Хогарт только что пересекал помещение.
Значит, ночной портье, обходивший здание, отпадал. К тому же в оцепленной полицией части ему в любом случае нечего было делать.
На мгновение луч фонаря упал через дверной проем в серверную, выхватив из мрака обугленные остатки компьютерной системы.
Для Хогарта было очевидно:
На этот раз он был готов. Когда шаги приблизились к дверному проему, Хогарт крепче сжал рукоять «Глока».
Луч снова скользнул через проем. В следующую секунду внутрь шагнула фигура. Хогарт бросился вперед, выбил у незнакомки фонарь, схватил ее за горло и прижал к ближайшему железному стеллажу.
Фонарь покатился по полу. Луч потерялся где-то во тьме. Одновременно Хогарт вдавил ствол пистолета ей в щеку.
— Не двигаться! — прошипел он.
Он услышал женское хриплое дыхание. В тот же миг уловил запах духов и почувствовал у запястья шелк блузки. Женщина хватала ртом воздух.
Художница была выше, к тому же пользовалась другими духами.
— Не двигаться, — повторил Хогарт.
Он ослабил хватку и, убедившись, что женщина оцепенела от страха и не сдвинется с места, убрал ствол от ее лица. Потом шагнул назад и поднял фонарь.
— Кто вы? — спросил он, светя ей в глаза.
Она зажмурилась и заслонилась рукой. Ей было не больше тридцати; на носу — тонкие очки для чтения, светлые волнистые волосы до плеч.
В синей шелковой блузке, блейзере, туфлях на каблуках и юбке чуть выше колен она никак не походила на человека, который поджигает архивы или пытает людей до смерти.
— Меня зовут Доменик… Элизабет Доменик, — выдавила она. — Пожалуйста, не причиняйте мне вреда.
Хогарт опустил фонарь.
— Простите. — Он на мгновение посветил себе в лицо. — Меня зовут Питер Хогарт. Мы разговаривали по телефону несколько часов назад.
Повисло неловкое молчание. Потом Хогарт протянул ей фонарь. Он поставил «Глок» на предохранитель и убрал его в наплечную кобуру.
— Вы что, на цыпочках пробирались по комнатам? — спросил он.
— Да. — В ее голосе звенел неприкрытый гнев. — Поверить не могу, что встретила вас здесь. Что вы вообще делаете в архиве посреди ночи?
— То же самое мог бы спросить у вас.
— У портье есть моя визитка. Он должен был позвонить мне, как только кто-то незаконно проникнет в подвал.
— Он сообщил полиции?
— Нет, — прошипела она.
— И вы решили провести расследование в одиночку?
— А что мне еще остается? Вы же не перезваниваете. А в итоге все повесят на меня, — огрызнулась она.
Он хорошо ее понимал. Последние два дня Хогарт вел себя не слишком-то сговорчиво, хотя взялся за это дело и должен был не позднее четверга представить страховой первые конкретные результаты.
Но события пошли совсем не так, как ожидалось.
— Что вы здесь делаете? — повторила она.
— Осматриваю архив.
— В такое время?
— Если честно, до этого я был занят кое-чем другим.
Он прекрасно понимал, что сейчас ей, наверное, хочется оторвать ему голову. Но вместо того чтобы разразиться тирадой, она только глубоко вздохнула.
— Боже, мы никогда не успеем к вечеру четверга. И что, собственно, с вашим лицом?
— Расскажу позже. — Вдруг ему стало ее жаль. — Идемте. Я хочу вам кое-что показать…
Полчаса спустя они сидели бок о бок на газете, которую Хогарт разложил на полу. Доменик накинула на плечи его пиджак. Оба прислонились спинами к серверу и смотрели в темноте на фрамугу, под которой он обнаружил пластиковые остатки.
— Что скажете о такой версии? — спросил он, закончив рассказ.
Она долго молчала. В темноте он слышал только ее дыхание и чувствовал запах духов. Время от времени ее плечо едва заметно касалось его.
— У вас есть сигарета? — спросила она наконец.
— Конечно. Stuyvesant курите? — Хогарт принялся доставать пачку.
— «Большой аромат дальних стран: Peter Stuyvesant». — Она рассмеялась. — Господи, кто сейчас вообще курит Stuyvesant?
Хогарт замер.
— Так вам дать или нет?
— Да давайте уже.
Он дал ей прикурить, и она наклонилась вперед. Волосы она убрала за ухо. В свете зажигалки он увидел ее профиль.
Она была чертовски хорошенькой: большие миндалевидные карие глаза, веснушки и чуть вздернутый курносый нос.
Хогарт тоже прикурил.
— Так что вы думаете о моей версии? — спросил он.
— Кто-то убивает трех врачей, врывается в архивы, чтобы уничтожить информацию, а потом устраивает пожар в Региональной больничной кассе, чтобы стереть последние следы уже здесь?
— Именно.
— А почему ваш убийца просто не украл документы из архива — как в больнице Кайзерин-Элизабет или в клинике Дорнауэра?
— Оглянитесь, — ответил Хогарт. — Сотни тысяч папок, тысячи жестких дисков с резервными копиями. Непрофессионал даже не понял бы, где начинать поиски.
— Согласна. Ваш убийца решил не рисковать.
— Еще как! — Хогарт затянулся.
— Так что вы о ней думаете?
— Скажу завтра вечером, после того как отвезу ваши пробы в химическую лабораторию.
— Вы?
— Разумеется. В конце концов, я хочу, чтобы это дело закрыли еще в нынешнем столетии… Да и кто знает, вдруг на вас снова нападут, оглушат или вы окажетесь в тюрьме.
В слабом свете тлеющей сигареты Хогарт увидел, как она усмехнулась.
Через некоторое время Доменик затушила сигарету о пол.
— Выясните, что открывает ключ, и поймайте убийцу. Если вы правы, вместе с ним мы автоматически получим и нашего поджигателя.
— А вы?
— Я приду сюда со знакомым химиком. Альберт — лучший на своем курсе. Мы изучим место под окном как следует. И уж точно внимательнее, чем эти болваны из пожарного отдела.
— И этот юный Альберт Эйнштейн правда настолько хорош?
— Если вообще кто-то что-нибудь найдет, так это он. — Она глубоко вдохнула. — Справитесь со своей частью до послезавтра вечера?
— А у меня есть выбор? Мой брат сидит в следственном изоляторе.
— Ладно. — Она встала и протянула Хогарту руку, помогая подняться. — Спасибо.
Она вернула ему пиджак.
Он надел его. Воротник пах ее духами, но аромат, к сожалению, слишком быстро выветрится. Пока Доменик одергивала юбку, Хогарт достал из чемоданчика пакеты с пробами.
— Вот. Надеюсь, там найдется что-нибудь полезное. Вам теперь лучше?
Она посмотрела на содержимое прозрачных пакетов.
— Если учесть, что еще час назад я понятия не имела, что говорить Хельмуту Расту из «Medeen & Lloyd» насчет пожара, а потом вы чуть меня не застрелили… да, теперь мне лучше.
Она протянула ему руку.
— Берегите себя.
— Постараюсь.
— Вы любите стейки? — вдруг спросила она, не выпуская его руки.
— Обожаю. А что?
Она снова усмехнулась.
— После всей этой истории с пистолетом у моего лица вы должны мне ужин в стейк-хаусе. Это, по-моему, очевидно.
ГЛАВА 18
После привычной пробежки и скудного завтрака Хогарт на следующее утро попытался разузнать побольше о сестрах Боман. То, что из-за знакомства с прокурором Хаузером и якобы слабого сердца Мадлен они сейчас были для уголовной полиции неприкосновенны, дела не облегчало. Если Хаузер узнает, что Хогарт по-прежнему сует нос в это расследование, ему несдобровать.
Оставался только один способ выяснить что-нибудь о Линде. Хогарт поехал в Луттенбергскую академию искусств.
Полчаса он ждал в актовом зале, прислушиваясь к редкому хлопанью дверей и немногочисленным шагам, гулко отдававшимся в коридорах. Судя по всему, жизнь в академии начиналась не раньше девяти.
Наконец появился ректор Приола. В пальто, шляпе и с портфелем он походил на чиновника, только что явившегося на службу в налоговое управление. Сон еще лип к его глазам, галстук съехал набок, будто одевался он в страшной спешке.
Приола, по-видимому, еще помнил визит Хогарта двухдневной давности — тогда рядом с ним была Татьяна, — потому что направился к нему, вопросительно приподняв брови.
— Доброе утро. Записываете к нам вашу дочь?
Приола уже протянул было руку, но вдруг отпрянул.
— Что с вами случилось?
Он без стеснения уставился на фингал Хогарта и разбитую губу.
— Мы можем поговорить о профессоре Линде Боман? — коротко спросил Хогарт.
Приола замялся.
— Ваша дочь ведь на самом деле не собирается учиться в нашей академии, верно?
Хогарт кивнул.
— Вы из полиции?
Дальше лгать не имело смысла. Хогарт протянул ему визитку, где значился страховым детективом. Он объяснил Приоле, что по поручению «Medeen & Lloyd» расследует пожар в Венской территориальной больничной кассе, который, вероятно, связан с убийствами примария Островски, доктора Фальтля и физиотерапевта Дорнауэра. Возможно, Линда Боман каким-то образом замешана в этой истории.
Нижняя губа Приолы дрогнула.
— Полиция уже приходила по этому поводу, но с профессором Боман говорили недолго.
— Я знаю. Благодаря близким отношениям с прокурором Хаузером она сейчас защищена. Однако я подозреваю, что кое-какие сведения она от уголовной полиции скрывает.
— Какие именно?
— То, что она знала примария Островски и доктора Дорнауэра.
Веки Приолы на мгновение дрогнули.
— Что вы хотите узнать от меня?
— Все, что вспомните о Линде или Мадлен. Какие у них отношения? Как произошла автокатастрофа, в которой погибли их родители? И что за несчастный случай приковал Линду к инвалидному креслу?
Ректор нерешительно покачал головой.
— Это личные дела Линды.
— Она замкнута и не станет сотрудничать с уголовной полицией, — возразил Хогарт. — А так она только глубже увязнет во всем этом. Если она вам небезразлична, вам стоит ей помочь.
Приола посмотрел на визитку так, будто не мог решить, сердиться ли на Хогарта за сказочку, которую тот скормил ему два дня назад, или все-таки признать, что Линде будет лучше, если он заговорит.
Наконец он вернул карточку.
— Профессор Боман придет на первую лекцию самое раннее через час. До тех пор можем поговорить у меня в кабинете.
Хогарт последовал за ним.
Кабинет Приолы, как и кабинет Линды Боман, находился на втором этаже, с видом на парковку и фонтан. Комнаты были примерно одинаковыми по размеру, только рабочее пространство ректора оказалось сверху донизу завалено бумагами и папками. Когда Хогарт вошел и огляделся, Приола, казалось, ничуть не смутился — словно работать в таком хаосе было совершенно нормально.
Пока Хогарт отодвигал на диване письма и бланки заявлений, освобождая место, Приола повесил шляпу и пальто на вешалку, а портфель положил на письменный стол. Потом приоткрыл окно: в кабинете стоял застарелый запах сигарного дыма, — и включил эспрессо-машину в нише.
Кофе они пили на диване.
— Девушка, с которой вы приходили, действительно ваша дочь? — спросил Приола.
— Племянница. Кстати, искусством она правда интересуется. Но играет в рок-группе.
Приола усмехнулся.
— И как же вы стали страховым детективом?
Хогарт терпеть не любил, когда расспрашивали его самого, тем более сейчас, когда это он собирался вытянуть кое-что из Приолы. Но в эту минуту лучше было выложить карты на стол. На удивление, сделать это оказалось нетрудно: мягкий голос ректора снова напомнил ему отца.
Хогарт рассказал, что увлекался старыми фильмами и в двадцать один год собирался поступать в киношколу. Но денег у родителей было мало, брат хотел изучать медицину, и Хогарту пришлось выбрать обычную профессию.
Благодаря знакомству отца с Хельмутом Растом из «Medeen & Lloyd» он заработал первые деньги клерком, оформляя простые полисы. Позже работал страховым агентом, затем страховым детективом — занимался липовыми заявлениями о страховых случаях, — а в конце концов стал независимым расследователем и специализировался на взломах и кражах.
Пока Хогарт говорил, Приола курил сигару и лишь изредка отпивал из чашки. Их беседу ничто не прерывало. Только красная лампочка автоответчика мигала в глубине комнаты, на письменном столе.
— Спасибо за откровенность, — сказал наконец Приола, когда Хогарт закончил. — Так почему вы считаете, что профессор Боман что-то знает об убийствах, но скрывает это?
— Я…
Звонок телефона оборвал его.
Прежде чем включилась запись автоответчика, Приола поднялся и взял трубку. Некоторое время он слушал молча. Потом посмотрел на наручные часы.
— Думаю, около десяти.
Он положил трубку.
Лицо у него побледнело.
— Сотрудники уголовной полиции спрашивали о Линде Боман. Через полчаса они будут здесь.
Хогарт постарался не выдать удивления.
Приола снова опустился на диван и, задумавшись, уставился на тлеющий кончик сигары. Свой прежний вопрос он, похоже, забыл.
— Пора вам рассказать мне о Линде больше, — сказал Хогарт.
Приола коротко поднял глаза.
— Я уже говорил вам во время прошлого визита: после гибели родителей она очень изменилась. Смерть отца ее сломала. Она уже не такая жизнерадостная, как раньше. Хотя они с сестрой терпеть друг друга не могут, с каждым годом Линда все больше становится на нее похожа. Их мать, Агата Боман, гранд-дама издательского мира, была такой же жесткой и озлобленной. От генов, видно, не убежишь.
Приола рассказал, что автокатастрофа Эрнеста и Агаты Боман произошла в новогоднюю ночь с 2004-го на 2005 год. Насколько он знал от Линды, семья праздновала на «Ангельской мельнице», в родительском доме, сорокалетие дочерей.
Тридцать первого декабря стояла ледяная ночь. Лесные дороги сковало морозом, сосны вокруг мельницы сгибались под плотной шапкой снега. В открытом камине потрескивали дрова, алкоголя лилось более чем достаточно.
Далеко за полночь между Мадлен и отцом вспыхнула ссора. Как обычно, речь шла о несправедливости, с которой Эрнест Боман обращался со своими дочерями. Линда пыталась погасить конфликт, но Эрнест Боман и его жена все равно ушли из дома.
По лесной дороге они добрались до заасфальтированной Хёэнштрассе, где стояла их машина. Оттуда собирались ехать во второй дом — бунгало неподалеку от Дунайской башни.
Но на Хёэнштрассе автомобиль попал на ледяную полосу, его занесло, и на повороте он вылетел с дороги. Машина пробила ограждение и с восточной стороны Каленберга пронеслась над верхушками деревьев в ущелье, пока наконец не разбилась о скалы. Оба погибли мгновенно.
Хогарт смутно помнил, что сообщение о смерти издателя тогда мелькало в прессе.
— Авария расследовалась?
Приола посмотрел на него так, будто понял, куда клонит Хогарт.
— Дело было мутное. Официально родители Линды не были пьяны, но я в этом сомневаюсь. Думаю, они были залиты алкоголем под завязку. Более неудобный заголовок трудно было себе представить, если вспомнить, что выпускало издательство Боман: юридические специализированные журналы, сборники со сменными листами, издания для нотариусов и адвокатов и тому подобное…
Он помолчал.
— Поскольку у семьи Боман — в том числе из-за издательской деятельности отца — были хорошие связи в министерстве и прежде всего с прокурором Хаузером, расследование быстро закрыли. СМИ не стали, как обычно, смаковать подробности. Оба тела, правда, извлекли, но машина висела в таком труднодоступном месте, что поднять ее наверх не удалось.
— Странно.
— Ущелье находится не на общественной территории, а на участке Боманов. Страхование гражданской ответственности не покрывало расходы на подъем. Мадлен и Линде пришлось бы оплачивать извлечение обломков из собственного кармана.
— И в чем проблема?
Хогарт при всем желании не мог представить, чтобы две наследницы издательства Боман страдали от безденежья.
— Типография, издательский дом, возможная страховка жизни?
Приола отмахнулся.
— Издательство было в долгах, и его продали за бесценок. К тому же «Shonebakers» отказалась выплачивать страховую сумму целиком. Из-за долгов Бомана последние два взноса не перечислили, кроме того, так и не выяснили до конца, не покончили ли супруги с собой в состоянии алкогольного опьянения.
То, что осталось от наследства, дочери должны были получить поровну. Но они рассорились: Линда винила сестру в смерти родителей. По каким бы причинам это ни произошло, за несколько дней до оглашения завещания она посетила нотариуса. Линда не хотела брать никаких денег из того, что могло остаться.
За исключением бунгало у Дунайской башни, она отказалась от всех наследственных притязаний. Мадлен оставила себе «Ангельскую мельницу», а Линда переехала в город. Уладив свою часть бюрократической волокиты, она порвала со своим спутником жизни.
— У Линды был мужчина? — вырвалось у Хогарта.
На мгновение он лишился дара речи.
— Кто?
Приола взглянул на наручные часы, потом перевел взгляд в окно.
— Об этом я говорить не хочу.
— Вы сказали, Линда изменилась после смерти родителей.
Приола кивнул.
— Она была на грани нервного срыва. Я взял на себя половину ее курсов, иначе она не смогла бы довести зимний семестр до конца.
Он снова посмотрел в окно, на парковку. Сигара в пепельнице уже погасла.
— С тех пор она больше не пишет картин. В академии оставила только самые необходимые лекции. Даже манера преподавания у нее изменилась. Стала мрачнее — как и вся ее жизнь.
Когда Хогарт был у нее в кабинете, он ничего этого не заметил.
— Откуда вы все это знаете?
Этот вопрос давно жег Хогарту язык.
Ректор посмотрел на него так, будто взвешивал, сколько можно доверить. Провел пальцами по бородке.
— Вы спрашивали меня о спутнике жизни Линды. Тогда мы были парой.
— Вы двое?
Хогарт невольно вспомнил презрительное замечание Мадлен о сестре, которое та выплюнула ночью на «Ангельской мельнице».
— Не в сексуальном смысле. — Приола уставился в пол. — Вы же понимаете: женщина, парализованная от пояса… Но платонически — и чуть больше. Мне было нужно немного. Линда дала мне все, чтобы я был счастлив. А я никогда не давал ей повода чувствовать себя неловко. И все же она разорвала отношения. Настоящей причины я не знаю до сих пор.
Хогарт уставился на раздражающе мигающий красный огонек автоответчика. Потом подвинулся к краю дивана.
— Если вы были парой, вы должны знать, была ли Линда знакома с примарием Островски или доктором Дорнауэром.
Приола посмотрел на него печальными глазами.
— Конечно, она знала обоих. Круг людей в инвалидных креслах и физиотерапевтов не так уж широк: там все друг друга знают. Островски лечил ее травму позвоночника после падения, а доктор Дорнауэр занимался с ней физиотерапией.
У Хогарта в животе разлилась глухая тяжесть.
— От полиции она это скрыла.
— Возможно, именно поэтому полицейские и хотят снова с ней поговорить… — Приола словно прилип взглядом к оконному стеклу. — Легка на помине.
По гравийной дорожке как раз проехала машина и остановилась на стоянке для посетителей. Впрочем, это был не автомобиль Гарека и не машина Айхингера.
Когда дверца синего минивэна открылась, Хогарт увидел темно-каштановые волосы Линды. Она подняла с пассажирского сиденья инвалидное кресло, перенесла его через себя и разложила рядом на гравии. Затем достала из машины колеса и насадила их на ступицы.
Хогарт и Приола молча наблюдали за привычной, отточенной процедурой. Линда вынесла одну ногу с водительского сиденья, уперлась в руль и перетащила тело в кресло. Потом перенесла вторую. После этого разложила боковые опоры и подножки.
— Должно быть, это ад — не иметь возможности ходить, — пробормотал Хогарт.
— Поговорите с человеком, которого недавно парализовало ниже пояса, — ответил Приола. — Больше всего на свете он мечтает снова ходить, прыгать, танцевать. Но с годами к этому привыкают. Машину с автоматическим управлением переоборудуют под человека в инвалидном кресле: рычаги газа и тормоза выводят на руль. Неспособность ходить становится наименьшей из бед.
Он покосился на Хогарта.
— А потом спросите того же человека, когда он десять лет просидит в кресле, о самом заветном желании. Он захочет чувствовать свое тело. Из-за паралича у большинства начинаются проблемы с мочевым пузырем и почками, появляются пролежни. Некоторые уродуют себе бедра или от отчаяния кладут ногу на раскаленную конфорку, суют ее в кастрюлю с кипятком — лишь бы снова хоть раз почувствовать пальцы. Напрасно. Быть запертым в бесчувственном теле — вот что такое ад.
Линда с трудом продвигалась по гравию к асфальтовой аллее, ведущей к главному входу в академию. Приола отвернулся от окна.
— Пока полицейские не приехали, я спрошу ее, почему она лжет. Хотите пойти со мной?
— Я…
Взгляд Хогарта снова упал на мигающий огонек автоответчика, который все это время не давал ему покоя.
Мысль ударила внезапно, как вспышка молнии.
Он мог повернуть расследование убийств в решающую сторону.
— Мне нужно идти.
Приола удивленно посмотрел на него.
Хогарт протянул ректору руку.
— Спасибо, что уделили мне время.
Приола быстро выглянул в окно. Линды Боман уже не было видно.
— Выйдите через боковую дверь: по коридору до конца и направо.
— Спасибо.
Хогарт исчез за дверью.
Пробежав по коридору, он свернул не к актовому залу, а направо, в боковое крыло академии. Указатель вел к боковому выходу. Но едва Хогарт открыл дверь и собрался выйти наружу, путь ему преградила Линда Боман. Он едва о нее не споткнулся.
Она сидела в инвалидном кресле; ноги были укутаны пледом, на коленях лежало несколько папок. Линда уже подняла руку, чтобы взяться за дверную ручку.
— Фрау Боман…
Хогарт почувствовал, как жар приливает к голове и краска бросается в лицо. За считаные секунды ему пришлось перестроиться: из страхового детектива — в отца-одиночку, который растит дочь и реставрирует в своей автомастерской старые автомобили.
Линда опустила руку.
— Господин Хогарт, верно? Я узнала вашу машину на стоянке. Так и подумала, что вы попытаетесь улизнуть из академии через боковой выход.
В ее голосе не осталось и следа прежней приветливости. Она не сделала ни малейшей попытки въехать в здание или отъехать в сторону, чтобы пропустить его. Просто оставила Хогарта стоять на месте — наполовину в дверном проеме, с рукой на ручке.
Похоже, лжи и игре в прятки пришел внезапный конец.
— Кто вы на самом деле? — резко спросила она.
Даже сердитая, она выглядела обворожительно. На Линде был светло-коричневый свитер с высоким воротом и та же бижутерная цепочка под дерево, что и два дня назад. Очки для чтения торчали в волосах, словно солнечные. Из узла сбоку выбилось несколько прядей и легло на шею.
— Давайте зайдем внутрь и спокойно поговорим, — предложил он.
— У меня мало времени. Кто вы на самом деле? — повторила она. — Полагаю, девушка рядом с вами вовсе не ваша дочь. Вы из полиции?
Хогарт покачал головой.
— Какое, однако, совпадение: на следующий день после вашего визита сюда явилась уголовная полиция и тоже стала расспрашивать меня о некоем примарии Островски. Ловко вы это устроили — привлекли мое внимание к газетной статье.
— О некоем примарии Островски? — переспросил Хогарт. — Почему вы скрываете от уголовной полиции, что знали и Островски, и Дорнауэра?
Она сверкнула глазами.
— Почему вы за мной шпионите? И кто, черт возьми, рассказал вам, что я сказала уголовной полиции?
— Если вы и дальше будете умалчивать о том, что знаете по этим убийствам, у вас очень скоро начнутся серьезные неприятности.
Линда глубоко вдохнула.
— Вы мне угрожаете?
— Напротив. Я хочу вам помочь… — признался Хогарт.
Она на мгновение застыла и удивленно посмотрела на него.
— Не можете. Возможно, однажды вы или ваши коллеги-ищейки и докопаетесь до моих мотивов.
— Я не сотрудник уголовной полиции, я…
Рядом заскрипели по гравию автомобильные шины. Хогарт и Линда одновременно обернулись. Машина Айхингера остановилась рядом со «Шкодой» Хогарта. Следователь вышел вместе с полицейским. Они быстро осмотрелись и направились прямо к ним.
В голосе Линды прозвучало раздражение.
— Что им опять здесь понадобилось?
— Это я могу вам сказать. — Хогарт понизил голос. — Полагаю, полицейские выяснили, какие документы были украдены из архива клиники Дорнауэра.
Линда вопросительно посмотрела на него.
— Они сравнили оставшиеся дела с микрофишами, — объяснил он. — По-видимому, была похищена ваша медицинская карта: протокол перевода из больницы Святой Елизаветы в реабилитационную клинику, подписанный старшим врачом Альфредом Фальтлем, соответствующие выписки и итоговые заключения.
Краем глаза он следил за реакцией Линды. Она выглядела растерянной, словно не понимала, что происходит.
— Говорите правду, — посоветовал ей Хогарт.
Это было всего лишь ощущение, но в разговоре с Линдой что-то казалось ему странным. Что именно — он не понимал. Наконец Хогарт протиснулся мимо и оставил ее одну.
Быстрыми шагами он пошел навстречу Айхингеру.
Тот уже издали помрачнел, завидев Хогарта.
Когда они поравнялись, полицейский преградил ему дорогу. Тем временем коллега Айхингера направился дальше, к Линде, которая все еще ждала у бокового входа.
— Фрау профессор Боман! — окликнул ее полицейский.
Больше Хогарт ничего не услышал.
Айхингер окинул его взглядом с головы до ног.
— Это кто тебе физиономию разукрасил? Бывшая подружка? — Он усмехнулся, потом упер руки в бока и посерьезнел. — Какого черта ты здесь делаешь?
— Мой брат все еще в предварительном заключении? — вместо ответа спросил Хогарт.
Айхингер промолчал.
— Вы наконец нашли в клинике Дорнауэра документы Боман, верно?
Хогарт знал этот взгляд. Он попал в точку. Айхингер кипел от злости. Желваки у него ходили.
— Вы взялись не за того. Отпустите уже Курта.
— Он по-прежнему подозреваемый. А если ты и дальше будешь вынюхивать по этому делу, тоже попадешь в их число, — пригрозил Айхингер.
— У вас на Курта ничего нет.
— Пока нет. Хаузер уже запросил ордер на обыск. Судья подпишет его в течение ближайшего часа. Дам тебе добрый совет.
Он ткнул пальцем Хогарту в грудь.
— Не лезь в это и убирайся отсюда.
Хогарту надоело, что на него давят и раздают добрые советы. Он молча отвернулся и пошел к своей машине.
Сев за руль, он увидел, как полицейские сопровождают Линду в здание.
И снова подумал о мигающем автоответчике в кабинете Приолы.
Но еще не поздно. Нужно только поторопиться — прежде чем следователи уголовной полиции в квартире Курта затрут все следы.
ГЛАВА 19
Хогарт проехал через центр и направил машину к месту у тротуара, которое как раз освободилось. Вышел из автомобиля и огляделся.
В Рудольфспарке играли дети. Полицейских машин поблизости не наблюдалось.
Он не знал, сколько брат платил за квартиру на двух нижних этажах углового дома и примыкавшую к ней практику, но сумма наверняка была внушительная. Кто жил и работал здесь, должен был выкладывать соответствующие деньги.
Хогарт прошел через арку во внутренний двор. Подъездная дверь была открыта. На лестничной площадке, рядом с дверью Курта, стояли горшки с желтыми и фиолетовыми кустами олеандра. У Сабины, как говорится, была легкая рука: в ее доме все росло и цвело. С потолка свисало кашпо с пеларгониями, буйно разросшимися во все стороны.
Обычно под олеандром прятали квартирный ключ — на случай, если Татьяна вернется из школы раньше и забудет свой дома, что случалось довольно часто. Хогарт уже сто раз втолковывал им: прежде чем взламывать дверь, грабители первым делом заглядывают под коврики, в цветочные горшки и водосточные решетки. Но Сабина считала его опасения преувеличенными, а Курт, как обычно, принимал ее сторону.
В конце концов, она была учительницей, он — мануальным терапевтом, и ни один из них никогда не сталкивался со взломами.
Прежде чем самому приняться за поиски запасного ключа, Хогарт позвонил. Сабина и в самом деле оказалась дома.
— Сегодня без школы? — спросил он, когда она открыла дверь в вылинявшем синем спортивном костюме.
— Я взяла отгул. — Сабина прикрыла ладонью микрофон мобильного. — Уже несколько часов говорю с адвокатом, уголовной полицией и пациентами Курта, — прошептала она.
Потом снова поднесла телефон к уху и, продолжая разговор, пошла через прихожую.
Хогарт вошел в квартиру. На кухне работало радио. В воздухе еще держался запах кофе, тостов и омлета. Поверх него витал другой аромат, который он не мог точно распознать: то ли от ароматических свечей, то ли от благовонных палочек.
Хогарт снял туфли. Сабина собственноручно придушила бы его, оставь он хоть крупинку грязи на светлом персидском ковре.
Пока Сабина разговаривала по телефону на диване в гостиной, он прошел в конец прихожей. Дверь в комнату Татьяны была открыта. На ней висел самодельный плакат ее группы Johnny Depp, подписанный ее сценическим именем — Spider.
Хогарт огляделся и заметил на комоде стационарный телефон. После того как убийца выкрал из его квартиры видеозапись Островски, оставался только один способ снять с Курта подозрения по делу об убийстве.
Он хотел перемотать пленку автоответчика, но аппарат оказался цифровым, с картой памяти.
Хогарт открыл в меню список звонков, чтобы прослушать записи за пятничный вечер. Один из вызовов должен был быть от Островски: тот просил Курта найти спрятанную у него в доме видеозапись. Такая запись, с одной стороны, доказала бы, что видео действительно существовало, а с другой — объяснила бы, почему следы обуви и отпечатки пальцев Курта оказались на месте преступления.
На дисплее не было ни одной записи. Тогда Хогарт нажал кнопку воспроизведения и прислушался, но через несколько секунд аппарат снова отключился.
Кроме приветствия, на карте памяти не осталось ни одного сообщения.
Он прошел в гостиную. Сабина сидела на диване, подтянув колени к груди; она как раз положила мобильный и провела рукой по волосам.
— Почему на автоответчике нет сообщений?
— Я стерла их полчаса назад, — пробормотала она, не поднимая глаз.
Хогарту стало дурно.
— Зачем?
— Что значит — зачем? — Она посмотрела на него.
На лбу у нее залегли тревожные складки, глаза покраснели.
— Потому что карта была забита. Там всего пятнадцать минут памяти. Телефон звонит без конца. Мне пришлось перезванивать пациентам Курта и отменять приемы. А потом я удалила сообщения.
Словно в подтверждение, в прихожей зазвонил телефон. Включился автоответчик, и послышался голос Татьяны:
— Хогартов нет дома…
— А ты вообще что здесь делаешь? — спросила Сабина.
Хогарт прислонился головой к дверному косяку и на мгновение закрыл глаза.
— Их можно как-нибудь восстановить?
Сабина коротко рассмеялась.
— Стерто — значит стерто. Теперь скажешь наконец, что тебе здесь нужно?
— Уголовная полиция скоро будет тут. У следователей ордер на обыск.
Сабина выпрямилась. Она сидела на диване неподвижно, с окаменевшим лицом.
— Никто в эту квартиру не войдет.
Хогарт вздохнул.
— Ты не сможешь им помешать. Лучше впусти их: они все обыщут, ничего не найдут и уйдут.
Идея с автоответчиком лопнула как мыльный пузырь. Оставался только один шанс как можно быстрее вытащить Курта из этой истории. Нужно было раскрыть его алиби.
— Я пойду в практику Курта, — сказал он.
— Что тебе там нужно?
— Я…
Телефон снова зазвонил, и Сабина закатила глаза. Пока она разговаривала с одним из клиентов Курта, Хогарт взял с полочки рядом с входной дверью ключ от практики и вышел из квартиры.
Практика располагалась на нижнем этаже соседнего строения. На матовом стекле двери был приклеен листок с надписью: «Временно закрыто — подробная информация по телефону…» Ниже стоял номер мобильного Сабины.
Хогарт отпер дверь и вошел. Его встретила знакомая смесь запахов тигрового бальзама и всевозможных массажных масел.
В вытянутом помещении за вешалкой и туалетом располагались приемный кабинет Курта и небольшой офис. Дальше находились две массажные кабины с мягкими кушетками. Через широкую стеклянную витрину со стороны улицы в офис падал резкий свет, но в кабинах жалюзи были опущены.
Хогарт сел за письменный стол Курта. Возможно, Островски звонил не в квартиру, а сюда, в практику. Но к телефону на столе автоответчик подключен не был.
Он откинулся на спинку кресла и уставился на плакаты на стене.
В углу стоял манекен в человеческий рост, похожий на тот, что он видел в ванной Островски. Каким-то образом нужно было выяснить адрес пациентки, с которой Курт провел вечер пятницы, пока Сабина и Татьяна гостили у матери Хогарта.
Он сидел в кожаном кресле, закинув ноги на стол, смотрел в окно и размышлял, когда перед домом остановилась машина. Из нее вышли Гомес и несколько коллег в штатском. Среди них был и тот долговязый тип с взъерошенной шевелюрой и очками а-ля Джон Леннон.
Они не теряли ни минуты. Чернила под подписью Хаузера на ордере на обыск еще, наверное, не успели высохнуть, а следователи уже ворвались в дом, как стадо слонов, чтобы перевернуть каждый квадратный сантиметр двухэтажной квартиры.
Если уж они вбили себе в голову, что в камере предварительного заключения сидит тот самый человек, ничто и никто не мог их переубедить. Оставалось лишь ждать, когда вся эта компания появится в практике, чтобы и здесь поставить все вверх дном.
Хогарт убрал ноги со стола и выдвинул ящики. Он знал, что компьютера у брата нет.
Он перерыл письма, фотографии, планы города, канцелярские принадлежности и кассеты с музыкой для релаксации. После долгих поисков нашел две продолговатые черные коробки с заполненными от руки карточками пациентов.
Хогарт вспомнил слова брата. С этой женщиной Курт не стал бы встречаться у себя в практике. Она жила в Альт-Эрлаа. Рядом с современным жилым комплексом стоял мотель.
Он перелистал около пятисот карточек, задерживаясь только на женских именах. В конце концов отобрал пять: все эти пациентки жили в жилом комплексе Альт-Эрлаа или на соседних улицах. Три отпали сразу — им было за шестьдесят; еще одна, девочка возраста Татьяны с заболеванием суставов, тоже не подходила. Оставалась некая Виктория Бергер, 1969 года рождения, то есть на год моложе Курта.
Номер городского телефона в карточке был зачеркнут так густо, что разобрать его не представлялось возможным. Ниже значился мобильный. Не раздумывая, Хогарт набрал его прямо с аппарата Курта.
В трубке прозвучал женский голос — приятный, с любопытным оттенком:
— Алло.
— Доброе утро, — сказал Хогарт.
На заднем плане слышались радио и шум машин. Вероятно, она ехала в автомобиле.
— Алло? Кто говорит? Это шутка?
В голосе появилась растерянность. Скорее всего, она увидела на дисплее номер Курта и теперь недоумевала, почему слышит незнакомого мужчину.
— Я брат Курта, — объяснил он. — Не знаю, известно ли вам уже, но со вчерашнего полудня Курт находится в предварительном заключении. Его проверяют по делу об убийстве.
Она слушала внимательно и не перебивала. Уже одно то, что она поняла, о каком Курте речь, подтвердило: он дозвонился куда нужно.
— Убийство произошло в ночь на субботу, и я знаю, что тот вечер Курт провел с вами, — продолжил Хогарт. — Я, как и вы, прекрасно понимаю, что он невиновен. Проблема в том, что он не раскрывает свое алиби, и…
— Послушайте! — перебила она. — Мы с мужем едем за покупками. Я не знаю, что вам от меня нужно, и у меня нет времени продолжать этот разговор.
Хогарт уставился в окно. Было чуть больше одиннадцати утра.
В эту секунду Татьяна пронеслась по улице на своей «Априлии» и, взвизгнув тормозами, остановилась перед домом.
— Вы — единственный шанс Курта на алиби, — сказал Хогарт, стараясь говорить как можно мягче. — Я понимаю, ситуация щекотливая. Но если вы не поговорите с уголовной полицией и не дадите показания, Курт надолго останется в предварительном заключении.
Женщина помолчала. Хогарт почти физически слышал, как у нее за висками бешено крутятся шестеренки. Наверняка она ломала голову, откуда он узнал о ее романе с мануальным терапевтом, и при этом не могла спросить его напрямую. Потом в трубке послышались голоса двух ссорящихся детей, а следом — мужской голос:
— Кто это, дорогая?
— Понятия не имею. Какой-то псих!
— Не кладите трубку! — крикнул Хогарт. — Мы найдем способ…
— Я не могу вам помочь, — перебила она.
После этого в трубке раздались короткие гудки.
Виктория Бергер боролась за свой брак так же, как Курт — за свой. Хогарт никогда не заставит ее заговорить. Он оперся лбом о ладони и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, когда дверь в практику открылась.
Внутрь влетела взволнованная Татьяна. В одной руке она по-прежнему сжимала связку ключей, в другой — мотокроссовый шлем.
— Мама сказала, что ты здесь, и велела посмотреть, что ты тут делаешь…
Хогарт забарабанил пальцами по столешнице.
— Думаю.
— Полиция сейчас обыскивает нашу квартиру. Ты не можешь что-нибудь сделать?
— Не волнуйся. Что они там найдут? Твой отец не имеет к убийствам никакого отношения. Сама мысль об этом смешна…
Хогарт осекся. Выражение лица Татьяны опровергало его слова. Он резко поднялся с кожаного кресла.
— Что они нашли?
— Я видела, как они достали что-то из шкафа в гостиной, упаковали в пластиковые пакеты и сразу схватились за мобильные. У мамы случился нервный срыв.
— Что они нашли? — повторил Хогарт.
— Я слышала, как они говорили об этом по телефону. Коробку с пятьюдесятью миллиграммами ботокса фирмы «Аллерган», несколько наконечников для дротиков и духовую трубку.
— Черт! — Хогарт смахнул бумаги со стола.
— Как это попало к нам в квартиру? — Голос Татьяны сорвался.
Хогарт подумал о ключе, который всегда лежал под одним из кустов олеандра. Оказавшись на лестничной площадке, убийце даже не пришлось взламывать дверь, чтобы проникнуть в квартиру и спрятать улики, компрометирующие Курта.
Мысли заметались у Хогарта в голове. Откуда убийца знал, что уголовная полиция будет обыскивать квартиру Курта?
— …ты меня слушаешь?
— Что? — Он поднял глаза.
— Я сказала: у мамы нервный срыв, и бабушка уже едет сюда.
— Какая бабушка? Моя мать?
Татьяна кивнула.
Мать сейчас была последним человеком, которого ему хотелось здесь видеть.
— Мой отец ведь не убийца, правда? — В глазах Татьяны стояли слезы.
— Нет, не убийца. Но он по уши в дерьме.
Хогарт закусил губу. Он никак не мог рассказать ей, что у ее отца роман с другой женщиной. Убийца был чертовски умен: умел добывать информацию и обращал ее против Курта. Очень скоро даже показаний Виктории Бергер могло уже не хватить для алиби.
— А что это за убийства? — спросила Татьяна.
— Слишком сложно объяснять тебе все сейчас.
Мысли у Хогарта неслись вскачь.
— Чем я могу тебе помочь?
Он покачал головой.
— Малышка, боюсь, ты мне не…
Он замолчал. Внезапно ему пришла в голову идея. Хогарт сунул руку в карман брюк и достал ключ, найденный в квартире Альфреда Фальтля.
— Мне нужно выяснить, от какой он ячейки.
Он положил на стол серебристый ключ с номером 816.
— И как можно быстрее.
Татьяна вопросительно посмотрела на него.
— Думаю, в этой ячейке лежат крайне опасные доказательства, и убийца охотится за этой информацией. Но выяснить, что именно открывает этот ключ, почти невозможно.
— Спроси того, кому он принадлежит.
— К сожалению, он мертв.
— Кем он был?
Хогарт заходил по комнате.
— Слишком долго объяснять.
Татьяна демонстративно уселась на край письменного стола и вопросительно посмотрела на него.
— Ты уже давно мог начать.
Хогарт вздохнул.
— Доктор Фальтль был примерно шестидесяти пяти лет и уже какое-то время находился на пенсии. Работал старшим врачом в отделении травматологии больницы Кайзерин-Элизабет, имел игровые долги на ипподроме, машины у него не было, в метро он ездил без действительного билета и жил в паршивом районе. Был разведен, но у него есть дочь и внук или внучка. Вот и все.
Хогарт приподнял брови.
— И он знал что-то, что могло вывести на убийцу.
Татьяна повертела ключ в пальцах.
— Эта ячейка находится там, где есть не меньше восьмисот мест для хранения. Кабинка для переодевания в открытом бассейне?
Хогарт покачал головой.
— Ключ несколько лет пролежал спрятанным в пачке сахарной пудры.
— Университетская библиотека? — предположила Татьяна.
— Ячейки в университетах освобождают на летних каникулах и заново распределяют в начале семестра.
— Камера хранения на автовокзале, станции городской электрички, центральной станции метро или в другом крупном транспортном узле.
— Вот это уже ближе.
— Покажи, где жил этот Фальтль и где находится больница, в которой он работал.
Татьяна заговорщически понизила голос:
— Если он уже несколько лет был на пенсии, но ключ появился у него еще до этого, и он всегда ездил на службу на метро, возможно, это вокзал или станция по дороге на работу.
Хогарт быстро выдвинул ящик стола и вытащил из-под фотографий и канцелярских принадлежностей карту города. Развернул ее на столе. В этот момент за дверью послышались шаги.
— Быстро, покажи, где он жил, — прошипела Татьяна. — Здесь, в Майдлинге, старый жилой комплекс Ам-Шёпфверк… а там, в пятнадцатом районе, больница Кайзерин-Элизабет.
— U3 и U6 соединяют эти два места.
Хогарт провел пальцем вдоль линии метро. У отметки Западного вокзала остановился.
— Здесь ему приходилось пересаживаться.
— Западный вокзал… — прошептала Татьяна.
Дверь в практику распахнулась. Вошел Гомес с двумя полицейскими. Низкорослый сотрудник с приплюснутым носом и черной бородкой хлопнул в ладони.
— Все вон отсюда! У нас ордер на обыск.
— Мы в курсе, не ори так, — проворчал Хогарт.
Гомес встал перед ними, загораживая проход.
— Вон отсюда! А карта города останется здесь.
— Лучше побудь с матерью, — сказал Хогарт, когда они стояли на улице перед угловым домом.
— Бабушка вот-вот приедет, она позаботится о маме…
Татьяна опустила взгляд.
— К тому же вчера вечером мы сильно поругались.
Хогарт отпер машину.
— Из-за чего?
— Мы обе понятия не имеем, чем папа занимается по вечерам, когда уходит. Я знаю только, что он не работает в своей практике и не ездит куда-то с тобой.
— Мама думает, что у папы другая. Вечерами, когда мы остаемся дома одни, она просто невыносима. А когда папа дома, они почти всегда ссорятся. Сейчас вся наша жизнь летит под откос.
Хогарт посмотрел вверх по улице, к ближайшему перекрестку. Вдалеке он увидел, как его мать вышагивает по зебре — как обычно, в юбке до щиколоток, черном палантине и широкополой шляпе, из-за которой походила на скорбящую вдову.
— Мать на подходе, — сухо сказал он.
Пора было убираться. Он не хотел снова выслушивать тирады о том, что даже история с духовой трубкой — на его совести.
— Садись, — сказал он Татьяне. — Едем на Западный вокзал.
ГЛАВА 20
Один из эскалаторов уходил в чрево Западного вокзала глубже всех прочих. Он вел в отдаленный тоннель, где потолочные лампы мигали уже лишь кое-где, а в стороне ютилось претензионное бюро по утерянному багажу. Там же находились камеры длительного хранения.
Они пришли куда нужно. Ключ из квартиры Фальтля был точь-в-точь похож на те, что торчали в открытых дверцах.
Ячейка номер 816 находилась в конце коридора. Она оставалась бы запертой еще двадцать восемь дней, а потом временной замок открылся бы автоматически и жестяная дверца распахнулась бы сама.
Хогарт отпер ее. Внутри лежала только картонная папка-скоросшиватель, туго набитая документами и перетянутая резинкой. Хогарт сунул папку под мышку и снова захлопнул дверцу. Ключ, однако, оставил в замке.
Не сказав ни слова, они с Татьяной вышли из Западного вокзала и пересекли Мариахильфер-Гюртель. На противоположной стороне улицы стояла старая венская кофейня «У василиска» — до того нарочито традиционная, что почти казалась декорацией. Хогарт проводил здесь много времени в ту пору, когда еще собирался поступать в киношколу.
В последние годы он заходил сюда лишь тогда, когда хотел спокойно поработать над делом. Щелканье бильярдных шаров, дым трубок и сигар, шарканье официанта по скрипучим деревянным половицам, звон ложечек о кофейные чашки — все это будило его мысль.
Когда Хогарт был еще мальчишкой, отец рассказывал ему, что прежде на месте кофейни стояла пекарня с глубоким колодцем. В том колодце, по преданию, жило ужасно уродливое чудовище с неуклюжими бородавчатыми лапами. Почерневшие от времени гравюры на стенах напоминали о легенде о василиске, в честь которого заведение и получило свое название.
Хогарт и Татьяна сидели в одной из ниш, а за окнами тянулись автомобильные колонны Мариахильфер-штрассе. Хогарт разложил перед собой бумаги из камеры хранения: протоколы, фотографии, записки, медицинские заключения и свернутую в тугой рулончик негативную пленку из фотоаппарата. Чтобы прочесть все эти разрозненные документы, некоторым из которых было уже по двадцать лет, требовалось время.
После бананового сплита для Татьяны и нескольких больших черных мокко для него начала вырисовываться следующая картина.
Рентгеновские снимки за май 1988 года показывали сложный перелом поясничного позвонка. Хогарт не был специалистом в этой области, однако, судя по медицинскому заключению, речь шла о позвоночнике Линды Боман, которой тогда было двадцать три года.
Упав с лестницы в родительском доме, она сломала первый поясничный позвонок. Нервные пути оказались начисто перерезаны. Кроме того, многочисленные костные осколки повредили спинной мозг. Врачи говорили о повреждениях, не поддающихся восстановлению.
Тем не менее тогдашний заведующий нейрохирургией, примарий Абель Островски, во время операции попытался зафиксировать спинной мозг Линды и укрепить позвоночник выше и ниже места перелома пластинами и винтами. Полгода Линда носила гипсовый корсет.
После этого несчастного случая, по рекомендации доктора Фальтля, она должна была регулярно проходить обследования в клинике невролога Харальда Дорнауэра. Рентгеновский снимок пятилетней давности показывал, что винты и пластины по-прежнему оставались у неё в теле.
До этого места Хогарт и сам уже мог кое-как сложить эту историю, но затем они с Татьяной наткнулись на бумаги, от которых у него по спине пробежал холодок. Очевидно, это были копии тех самых дел, которые убийца похитил из архива больницы имени императрицы Елизаветы.
Согласно медицинскому отчету и памятной записке одного из врачей, Линда вовсе не оступилась по неосторожности и не упала с лестницы в родительском доме. Она сорвалась вниз во время ссоры с сестрой. Мадлен напала на нее и несколько раз ранила в бедро колющим предметом. Лишь когда Линда рухнула, она спиной вперед покатилась по ступеням.
То, что до сих пор выглядело как обычный бытовой несчастный случай, теперь оборачивалось покушением на убийство. Пока Островски в 1988 году оперировал позвоночник, Фальтль занимался колотыми ранами. Была задета артерия, но он сумел остановить кровотечение и спасти Линде ногу.
На двух фотографиях было видно, как выглядело ее бедро после операции. Кожу и мышцы стянули множеством швов, которые должны были оставить уродливые рубцы крест-накрест, — следы более чем дюжины глубоких ударов.
Хогарта замутило. Он на миг оторвал взгляд от снимков.
Как следовало из документов, примарий Островски был близким другом семьи Боман. Вероятно, именно поэтому дело так и не дошло ни до заявления, ни до полицейского протокола, а родные замяли ссору, выдав ее за бытовой несчастный случай. Но зачем тогда Фальтль сделал себе копии памятной записки, всех фотографий и прочих материалов?
Хогарт развернул негативную пленку и поднес ее к оконному стеклу. Снимки были совершенно недоэкспонированы: кроме светлых пятен, ничего нельзя было разобрать.
— Взгляни-ка.
Татьяна показала Хогарту фотографию окровавленных ножниц.
— Эта женщина безумна.
Он свернул пленку обратно.
Словно в подтверждение его слов, Татьяна вытащила из бумаг психиатрическое заключение. После нападения на сестру Мадлен несколько месяцев лечилась в городской психиатрической больнице Вены, на Баумгартнер-Хёэ.
Многочисленные протоколы описывали ее душевное состояние как ненормальное: патологическая ревность при интеллекте выше среднего. Она страдала поведенческими расстройствами, маниакально-депрессивным расстройством и обнаруживала суицидальные наклонности.
Еще ее бабушка, тоже маниакально-депрессивная, покончила с собой в психиатрическом центре Штайнхоф, предшественнике Баумгартнер-Хёэ. Строго говоря, одного из этих заключений могло бы хватить даже для признания Мадлен недееспособной.
Хогарт закрыл отчет. Ему стало не по себе от мысли, что он с этой амазонкой, которую так желал, едва не оказался в постели. До сих пор он считал, что обладает здравым житейским смыслом и неплохо разбирается в людях. Но эти документы открывали другую, жуткую сторону Мадлен — ту, которую он не хотел признавать.
— Зачем врачу понадобилось хранить все эти бумаги?
Вопрос Татьяны вернул Хогарта к действительности. Разумеется, должна была быть причина, по которой Фальтль годами держал эти дела запертыми в камере хранения, а ключ спрятал у себя дома так, что его почти невозможно было найти. Речь могла идти только о деньгах.
В папке оставался лишь пожелтевший конверт. Хогарт разорвал его и вынул сберегательную книжку.
— Вот тебе и ответ.
Татьяна присвистнула.
— Пятнадцать тысяч евро, — прошептала она и тут же огляделась по кофейне, но никто не обращал на них внимания. — Открыта на некоего Кевина Байлока.
Имя Кевин вошло в моду чуть больше десяти лет назад. Хогарт вспомнил фотографию, стоявшую у Фальтля в прихожей на комоде: младенец на руках у ослепительно красивой молодой женщины.
— Мы можем оставить сберкнижку себе? — прошептала Татьяна.
— Ты с ума сошла?
Хогарт забрал у нее книжку и уложил все бумаги обратно в скоросшиватель.
Хотя связи между событиями еще не до конца прояснились, речь явно шла о шантаже, а людей не раз убивали из-за денег, обмана или угроз.
Он набрал номер Гарека и попросил полицейского приехать в кофейню «У василиска».
— Черт, — выругался он, положив трубку.
Татьяна вопросительно посмотрела на него.
— Проблемы?
Хогарт звякнул ложечкой в пустой чашке.
— Перестань, меня это нервирует.
Татьяна положила руку ему на предплечье.
— Тогда расскажи, что случилось.
— Айхингер допрашивает Линду Боман в академии, Гомес перерывает врачебный кабинет твоего отца, а у Гарека нет времени сюда приехать: он в лаборатории, вместе с ребятами из криминалистики исследует остатки ботокса в духовой трубке. Кто-нибудь из троих появится, как только сможет. Если это будет Айхингер, мне придется придумать, как объяснить, откуда у меня эти документы.
— Айхингер — это тот красавчик, да?
— Собираешься его обаянием брать?
Татьяна ухмыльнулась.
— Думаешь, есть шансы?
— Если ему нравятся маленькие панк-девочки.
Она выпрямилась.
— Не такая уж я маленькая. На следующей неделе мне семнадцать. И на басу я играю лучше Сида Вишеса.
— Ну, это, конечно, все меняет, Спайдер.
Она надула губы.
— А почему бы тебе не сказать ему правду?
— Плохая идея.
— Ага! — Татьяна подняла брови. — Отец говорил, что между тобой и этим Айхингером что-то было. Ну же, рассказывай.
Хогарт строго посмотрел на нее. Он слишком хорошо знал свою племянницу: малявка не отстанет, пока он не выложит все. Впрочем, возможно, эта история окончательно отобьет у нее охоту становиться детективом.
Поэтому он заказал себе еще один мокко, Татьяне — диетическую Pepsi, а потом откинулся на спинку стула.
— Пять лет назад так называемый Майдлингский скандал в квартале красных фонарей наделал в прессе много шума.
Татьяна подперла подбородок руками и стала слушать.
Он объяснил ей, что основа любой детективной работы — неважно, идет ли речь о журналисте, эксперте, частном или страховом детективе, — состоит в добывании информации. А поскольку больше всего информации, как правило, имеется у полиции, вопрос сводился к тому, как добраться до данных полицейского компьютера.
Обычно все происходило так: какого-нибудь сотрудника по телефону вызывали на совещание, а в это время другие за его компьютером — используя чужой пароль, чужой служебный номер и соответствующий код ведомства — входили в систему и копировали данные на дискету.
Иногда дело заходило еще дальше: они делали запросы через налоговое управление, реестр судимостей или информационную службу по иностранцам. Начиналось все с простых персональных данных — есть ли у человека долги, должен ли он платить алименты, имеются ли у него закрытые телефонные номера, — и доходило до сведений об автомобилях и месте жительства, судимостях, запретах на пребывание, разрешениях на работу, оружии или наркотиках, а также до информации о том, разыскивается ли кто-то как свидетель или лицо, располагающее сведениями.
Поскольку по всей Австрии ежедневно во всех службах выполнялись тысячи запросов, проверить их было невозможно, а вероятность попасться оставалась ничтожной.
У Татьяны расширились глаза.
— Так ты работаешь?
— А как, по-твоему, детектив добывает информацию?
Она невольно понизила голос:
— Я думала, ты расследуешь как Филип Марлоу или Ниро Вульф, а ты, оказывается, платишь коррумпированному легавому за сведения.
— «Коррумпированный» — это громко сказано. У моего контактного лица ежемесячные постоянные расходы примерно на пятьсот евро больше зарплаты. Ему просто нужны деньги.
Хогарт снова звякнул ложечкой в чашке.
— И что ты купил во время этого скандала с кварталом красных фонарей?
— Даты и адреса запланированных облав.
У Татьяны снова округлились глаза.
— Ты серьезно?
Хогарт промолчал.
— И продал их владельцам борделей?
— Ты с ума сошла?
Хогарт понизил голос.
— Все работает иначе. В большинстве венских борделей украинки числятся барменшами. Только у многих из них нет ни медицинской справки, ни разрешения на работу, ни вида на жительство. Если нагрянет облава, накроется весь притон.
Он придвинулся ближе.
— Но есть и другая сторона. В страховом бизнесе время от времени попадаются продажные эксперты — достаточно ловкие, чтобы заставлять доказательства исчезать, подделывать факты и выдавать липовые заключения, с помощью которых они обводят страховую компанию вокруг пальца. И речь не о смешных кражах со взломом, а о миллионах: например, когда сгорает высотка, «Боинг» врезается в башню или нефтяной танкер садится на риф. Специалисты этих частных экспертных институтов занимаются своим делом десятилетиями. Они настолько умны, что я не могу поймать их за руку, хотя точно знаю: рыльце у них в пуху.
— Какое это имеет отношение к облаве в борделе?
— Когда я встречаюсь с одним из этих скользких экспертов, чтобы обсудить дело, я выбираю заведение, где на тот же вечер назначена облава. Передаю хозяйке борделя, что готовится налёт, она прячет своих девочек, а взамен заботится о том, чтобы мой эксперт оказался в самой приятной компании, когда нагрянет криминальная полиция.
— В самой приятной компании?
— Если он женат, к нему липнут две барменши. Если холост — хватает молодого парня. Я заранее подкидываю прессе сведения об облаве, а сам исчезаю, как только мой человек звонит и сообщает: следователи уже у дверей.
— А потом криминальная полиция и пресса добивают репутацию эксперта, и обо всём узнаёт его семья, — заключила Татьяна.
— Или я всё за него улаживаю, а он отзывает своё заключение.
— Ты мухлюешь как хочешь, а потом получаешь жирную комиссию! — Татьяна нахмурилась. — Ты такой же мерзавец, как эти продажные эксперты.
— Знаю.
Она ткнула его кулаком в плечо.
— Ты огромный мерзавец!
— И что? В этой профессии приходится выть с волками.
— А если кто-то из экспертов действительно дал честное заключение?
— Это я выясняю при разговоре. Поверь, на такие вещи у меня чутьё.
Она скрестила руки на груди.
— Всё равно ты мерзавец.
— Так устроен этот бизнес. Но пять лет назад пошли слухи, что некоторые облавы почему-то заканчиваются ничем. Кто-то докопался, настучал на нас, история всплыла, и газеты были забиты скандалом. Я тогда едва не лишился детективной лицензии. Доктор Флизеншу, адвокат, который представляет твоего отца, вытащил меня из этой истории. С тех пор добывать информацию стало куда сложнее.
— Отец мне никогда об этом не рассказывал.
— Потому что он не знает. И ты будешь держать язык за зубами.
Татьяна символически провела указательным пальцем по губам, а потом подняла руку, будто давала великую индейскую клятву.
— Кто был твоим информатором?
Хогарт на мгновение подумал о Рольфе Гареке, который после развода с отчаянным упорством читал «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Тогда Гарек и познакомился с Долорес. Полька подрабатывала в одном из баров — разумеется, без десятков разрешений и лицензий. Она никогда не смогла бы их себе позволить. Подсказки Хогарта хозяйке борделя не раз спасали Долорес жизнь.
— Кто был твоим информатором? — повторила Татьяна.
Он знал, что может ей доверять.
— Гарек.
Она помолчала, потом посмотрела на него.
— Я всегда говорил тебе: работа детектива не такая захватывающая и благородная, как ты себе воображаешь.
— Тогда почему ты стал страховым детективом? — спросила она.
На мгновение он вспомнил киношколу, в которую так и не вошёл.
— Потому что мне нужно было зарабатывать. Потому что я люблю разгадывать загадки и прижимать мошенников к стенке.
— Таких, как те, кто разорил твоего отца?
Он не ответил, и Татьяна опустила голову на руки.
— А как ты теперь добываешь информацию?
— Всегда найдётся кто-нибудь, кому нужны деньги. Главное — не перегибать палку, как прежде.
— Кто тогда на вас настучал?
— Угадай с трёх раз.
— Нет! — Она вскинулась. — Айхингер?
— В то время он вёл расследования в сфере проституции.
— И вот именно он теперь работает в паре с Гареком?
— После той истории за Гареком пристально следят. Но и Айхингер многим коллегам как кость в горле — из-за своего понимания справедливости. Чтобы начальство держало обоих под контролем, их поставили в одну пару. Так нейтрализовали сразу двоих.
Хогарт поднял глаза. Прямо перед дверью остановилась машина, двумя колёсами на тротуаре. Стиль Гарека. Полицейский вышел и со всей силы хлопнул водительской дверцей.
Когда их взгляды встретились через оконное стекло кофейни, лицо Гарека ничуть не посветлело.
Направляясь к входу, Гарек посмотрел на часы. События, должно быть, неслись вскачь. При трёх нераскрытых убийствах отдел испытывал серьёзное давление. Что удивительного, если они держали под арестом не тех людей?
Гарек отогнал официанта, который как раз подшаркал к их столику, и встал перед ними. Глаза у него были красные, трёхдневная щетина уже пробивалась седыми колючками.
Татьяну полицейский не удостоил даже взглядом. Он смотрел то на Хогарта, то на папку в его руках.
— Для начала я хочу знать, откуда у тебя эти сведения.
— Это имеет значение? — ответил Хогарт. — Документы кое-что проясняют в деле.
— Только если они не подделка. — Гарек снова взглянул на часы. — Я ведь говорил тебе: не лезь в расследование. Но нет, ты упрямее куницы. Если уж вцепишься во что-то, тебя только дубиной оторвать можно. Ты всегда таким был, Хог. Когда-нибудь это свернёт тебе шею.
— Ты хочешь узнать, что здесь написано, или нет?
Гарек кивнул в сторону Татьяны.
— Убери малую.
Спина Татьяны мгновенно напряглась. Она смотрела на Гарека сверкающими глазами и от злости едва не скрипела зубами. Потом повернулась к Хогарту.
— Хочешь ещё кофе? — выдавила она.
— Чёрный, без сахара. Спасибо.
— А вам?
— Нет, — буркнул Гарек.
— Я бы вам всё равно не принесла.
Татьяна ушла к стойке, а Гарек сел за стол.
— Эта бестия могла бы быть твоей дочерью, — сказал он.
— Очаровательно, спасибо.
Пока Хогарт рассказывал, что выяснил, Гарек листал документы.
— …и, наконец, вот эта сберкнижка, — закончил Хогарт.
Он посмотрел к стойке, где Татьяна разговаривала с молодым официантом.
Когда Гарек раскрыл сберкнижку и увидел остаток на счёте, Хогарт догадался, что у того сейчас мелькнуло в голове.
— Она защищена кодовым словом и оформлена на некоего Кевина Баллока, — сказал он поэтому.
— Я не настолько тупой. — Гарек поскрёб щетину на подбородке. — О Фальтле мы уже кое-что знаем. С дочерью он был в ссоре. Кевин — его внук, одиннадцать лет, живёт с матерью в Зальцбурге. Но Фальтль мальчишку ни разу в жизни не видел.
— Неплохой стартовый капитал для такого карапуза, — сказал Хогарт. — Фальтль пил и задолжал на ипподроме. Откуда у него такие деньги?
Гарек забарабанил пальцами по скоросшивателю.
— Разве не очевидно?
— От Бомана?
Гарек понизил голос.
— Из банковских выписок Фальтля следует, что с 1988 года и до смерти Эрнеста Бомана в 2004-м Боман ежемесячно переводил ему сумму, эквивалентную трёмстам евро. Он шантажировал Боманов. Семнадцать лет.
Хогарт поморщился.
— И ты думаешь, эта папка стоит… — Он прикинул в уме. — …шестьдесят тысяч евро?
Гарек пожал плечами.
— Боман был юристом, влиятельным издателем и газетчиком. Он не мог позволить, чтобы правда о его дочерях всплыла наружу. Тем более Мадлен какое-то время работала в издательстве.
Гарек откинулся на спинку стула.
— По-моему, всё выглядит так: убийца пытал Фальтля, потому что охотился за этой папкой. Но старик умер от внутренних повреждений в пятницу ночью, около одиннадцати.
— Но это бессмысленно, — задумчиво сказал Хогарт. — Боман мёртв уже больше двух лет, издательство продано, а сёстры Боман — не то что можно назвать выгодной партией в финансовом смысле.
— Тогда зачем, по-твоему, были совершены убийства?
Хогарт уставился в пустую кофейную чашку.
— Кто сказал, что речь всё ещё о шантаже? Альфред Фальтль был единственным, кто, кроме Островски и Дорнауэра, знал о нападении с ножницами и психической болезни Мадлен. Кроме того, он знал о связи Линды с двумя убитыми — той самой связи, которую убийца так отчаянно пытается скрыть. Может, за всем этим стоит что-то совсем другое?
— Очень убедительно.
Гарек надул щёки, словно ожидал более яркого озарения.
— Кстати, Линда признала, что знала Островски, Фальтля и Дорнауэра.
— Вы же не подозреваете парализованную женщину?
Гарек взял фотографию ножниц.
— Нет. Но, возможно, подозреваем её сестру. Бартольди, наш судмедэксперт, по этому снимку сможет определить, орудие ли это убийства.
— Курта теперь выпустят?
Гарек покачал головой.
— Ботокс из его квартиры совпадает со следами на всех трёх местах преступления.
— Ему его подбросили.
— Разумеется. — Гарек громко рассмеялся.
Татьяна на мгновение обернулась от стойки.
— Кстати, у тебя самого дела не лучше. Линда Боман справлялась, сотрудник ли ты криминальной полиции. Она хочет подать на тебя жалобу. Айхингер её не отговаривал. Советую поскорее с ней объясниться.
— Я к неприятностям привык.
Хогарт попытался улыбнуться, но Гарек оставался серьёзен.
— Хог, боюсь, это ещё не всё. — Он наклонился над столом. — Айхингер подал на тебя заявление прокурору: за то, что ты украл видеозапись с места убийства Островски, в больнице выдавал себя за полицейского, а в клинике Дорнауэра перед фрау Шолль — за страхового инспектора.
— Дерьмо.
— А теперь ещё и забрал эти вещественные доказательства с места убийства Фальтля.
Хогарт промолчал.
— Тебе пора наконец оставить это дело в покое.
— Мне это уже несколько человек говорили.
— Знаю. Но на этот раз всё может закончиться не только штрафом, а ещё и тюрьмой. И окончательно стоить тебе детективной лицензии и разрешения на оружие.
Гарек сунул папку под куртку, поднялся и, больше ничего не сказав, вышел из кафе.
Хогарт проводил его взглядом: Гарек, не включив поворотник, с грохотом скатился с тротуара и вклинился в поток машин под возмущённые гудки.
В следующую секунду перед столиком Хогарта появилась Татьяна с чашкой кофе.
— Вид у тебя паршивый.
— Они бесятся, потому что я оказался прав насчёт сестёр, и теперь им придётся расследовать, несмотря на рекомендацию прокурора.
Хогарт отпил из чашки и тут же поморщился.
— Он ледяной.
Татьяна развела руками.
— Не моя вина. Кроме того, от холодного кофе, как известно, хорошеют, а с твоим фингалом и губой тебе это сейчас очень нужно.
Он нахмурился.
И вдруг его осенило. До сих пор каждый спрашивал, откуда у него фингал и разбитая губа: Гомес, Татьяна, мать, Айхингер, Гарек и даже ректор Приола — все, кого он встречал в последние дни. Все, кроме одного человека.
Теперь он понял, что именно было странным в разговоре с Линдой Боман. Она одна не спросила о синяках у него на лице — да что там, даже не посмотрела на него с испугом.
Ещё один повод навестить её. Жалобу всё равно надо было уладить.
Хогарт поднялся.
— Мне пора.
— А кофе?
— Он всё равно уже холодный.
Татьяна растерянно посмотрела на него.
— Скажешь, куда идёшь?
— Лучше я отвезу тебя домой, чтобы ты успокоила мать и бабушку. В моём следующем хождении в Каноссу ты мне не поможешь.
ГЛАВА 21
Высадив Татьяну у дома, Хогарт позвонил Линде. Но та быстро от него отделалась: её всё ещё допрашивала уголовная полиция. А поговорить с ней было необходимо. Он стал настаивать на встрече, и Линда в конце концов перенесла разговор на вечер: он мог заехать к ней в бунгало около восьми. Уже кое-что. К тому же до тех пор оставалось время заняться другими делами.
Сначала он попытался дозвониться до Элизабет Доменик из «Medeen & Lloyd», но та не брала трубку. Без заключения химической лаборатории по делу о пожаре в региональной больничной кассе он дальше не продвинется, поэтому решил пока выяснить побольше о Мадлен Боман. Эта безумная художница, находившая удовольствие в том, чтобы писать маслом умерших от чумы, казалась ключом ко всей путанице с исчезнувшими папками и страшно изуродованными трупами.
Прокручивая в памяти всё, что ему удалось собрать о Мадлен, Хогарт ехал к западной окраине Вены, через квартал вилл, где стоял дом Островски. В кассетнике звучал Джон Ли Хукер — эта музыка помогала ему приводить мысли в порядок. Вскоре он выехал на Хёэнштрассе, поднимавшуюся к вершине Каленберга. Он собирался наведаться в Энгельсмюле. Правда, сам не знал, чего хочет больше: застать Мадлен дома или обнаружить мельницу пустой. При всех обвинениях, которые сейчас на него валились, заявления о взломе ему недоставало примерно так же, как защемлённого нерва в спине.
Добравшись до плато, которым водители автобусов пользовались как разворотной площадкой, он сбросил скорость. Именно здесь он ночью поджидал Мадлен, чтобы проследить за ней до мельницы. Отчётливо виднелся трёхметровый новый участок отбойника; по обе стороны к нему примыкало ржавое, помятое железо. Должно быть, именно в этом месте Эрнест и Агата Боман два с половиной года назад сорвались на машине в ущелье. Той ночью Хогарт видел между деревьями отблеск лунного света. Возможно, автомобиль до сих пор лежал там, внизу. Во всяком случае, ректор Приола говорил, что его так и не подняли.
Хогарт остановил машину на повороте и вышел. Днём вид был ошеломляющий. Дунай, словно сверкающая лента, огибал скалы у подножия горы; солнце играло на воде. Хогарт поставил ногу на отбойник и уставился в ущелье. От одной мысли о том, как машина летит вниз по каменной стене, у него закружилась голова. После смерти издателя изменилось многое: сёстры рассорились, выплаты Фальтлю прекратились, Линда порвала с Приолой. Возможно, смерть родителей была таким же несчастным случаем, как и мнимое падение Линды с лестницы.
Он быстро бросил пиджак на заднее сиденье. Пока не передумал, достал из багажника фонарик и сунул его вместе с мобильным в карман брюк. Затем перелез через отбойник. Нога тут же поехала по щебню. Он вцепился в острый край железа и рассёк себе ладонь у основания большого пальца. На лбу мгновенно выступил пот.
От одного взгляда в пропасть сердце начинало бешено колотиться. То, что на спуске он угробит туфли, а возможно, и брюки, было наименьшей из забот. Стоило поскользнуться на осыпи или споткнуться о корень и не успеть ухватиться за дерево — и он полетел бы вниз к чёртовой матери.
Спускаясь по откосу, перебираясь от дерева к дереву и всё глубже забираясь в лес, он вскоре чувствовал уже только запах грибов и опавшей сосновой хвои на влажной земле. Этот запах напомнил ему школьные походы. До чего же цепкими бывают некоторые ассоциации. В кронах щебетали птицы. Ниже солнечный свет пробивался между стволами ровными столбами. Вдруг он подумал, что спуск наверняка окажется куда легче последующего подъёма к машине. Но возвращаться было поздно: он уже слишком далеко ушёл вниз по склону.
Он карабкался от одной сосны к другой, обдирал руки и вытирал пот со лба, так что вскоре смола липла у него к щекам. Комья земли на подошвах становились всё толще; не прошло много времени, как рубашка выбилась из брюк, а пот ручьями потёк по спине. Этот спуск уже не имел ничего общего со школьным походом.
Он как раз подумал, что он чёртов упрямец и мог бы сейчас спокойно сидеть дома, когда ноги у него поехали. Он рухнул навзничь, ударился лопаткой о камень, успел ухватиться лишь за хвою на ближайшей ветке и заскользил вниз. С ревом Хогарт попытался вцепиться в корень, но скорость всё росла; его едва не перевернуло через голову. Он сорвал за собой лавину гравия и комьев земли и успел только прикрыть голову руками.
Когда ему уже показалось, что сейчас он по широкой дуге полетит в ущелье, к берегу Дуная, он со всей силы врезался в дерево. Удар вышиб воздух из лёгких. Первые несколько секунд он тщетно пытался вдохнуть. Наконец тело снова стало ему повиноваться. Он осторожно пошевелил руками и ногами. К счастью, ничего не сломано. Если не считать синяков и ушибов, он ещё легко отделался. По обе стороны от него скатывались камешки. Совсем рядом глухо звякнул металл. Хрипя, он приподнялся и огляделся. Но тут же снова осел на землю: колени стали ватными.
Сосна, за которую он держался, цеплялась корнями за каменный уступ. Если бы дерево не остановило падение, он сорвался бы по отвесной скале в свободный полёт. Лишь сокол, с криком круживший над ущельем, стал бы свидетелем этого полёта. На мгновение птица неподвижно застыла в воздухе, а потом камнем бросилась в пропасть.
Руки у Хогарта дрожали. Такой безрассудной выходки он не совершал с детства, с тех времён, когда вместе с братом лазал по каменоломням и забирался в пещеры. Домой они возвращались перепачканные; у Курта обычно были разбиты колени и порваны штаны, но взбучку почему-то получал Хогарт. Тогда ему было двенадцать. Теперь ему перевалило за сорок, и, если не считать пробежек, к подобным вылазкам он был совершенно не готов.
Когда он ещё раз, на дрожащих ногах, заглянул в ущелье, то увидел примерно в двух метрах ниже помятый чёрный «Мерседес», повисший в расщелине. Капот был смят, как гармошка, и намертво заклинен между скалами. Несколько камней, которые Хогарт сорвал вниз, лежали на багажнике. Неудивительно, что машину до сих пор никто не поднял. Вытащить её из ущелья можно было только вертолётом. Уже одно извлечение двух тел из развороченного кузова представляло собой смертельно опасное предприятие.
Хогарт задумался, как пожарные доставали Эрнеста Бомана и его жену из этой груды железа, — и тут заметил канаты с карабинами, обвитые вокруг деревьев; их концы уходили в ущелье. Вероятно, спасатели спускались именно по ним. Он наклонился вперёд и вгляделся вниз, пока не различил узкую каменную площадку под обломками машины. По одному из канатов можно было спуститься на этот выступ. Оттуда он сумел бы осмотреть автомобиль ближе.
Карабин держался крепко, канат не был ни трухлявым, ни потрескавшимся, и Хогарт обвязал его вокруг тела. Затем спустился вдоль скальной стенки на два метра, пока ноги не коснулись площадки. Рядом с ним вверх колёсами висел «Мерседес», зажатый между камнями. Машина влетела в расщелину с такой силой, что её оттуда не выбило бы даже землетрясение. Все четыре шины спустило, стёкла растрескались, колпаки исчезли, а решётка радиатора и бампер лохмотьями свисали с кузова.
На пассажирской двери и крыше ещё виднелись следы дисковой пилы, которой пожарные вскрывали автомобиль, чтобы добраться до тел. Хогарт, прижимаясь к скале, протиснулся к машине и заглянул внутрь. Ключ из замка зажигания был вынут, бардачок пуст. Кожаные сиденья разбухли от дождя, как и меховые чехлы на руле и рычаге переключения передач. Одометр показывал больше двухсот пятнадцати тысяч километров, а стрелка расхода топлива вяло висела в красной зоне резерва.
Хотя автомобиль превратился в сплошную развалину, мерседесовская звезда всё ещё была на месте. До падения этот «Мерседес-Бенц» восьмидесятых годов был прекрасной машиной. Судя по наклейке на растрескавшемся лобовом стекле, следующий техосмотр TÜV должен был состояться только в сентябре 2005 года.
Хогарт снял с бёдер канат, присел и заглянул под днище. Поскольку остов висел в скалах под углом, туда можно было пролезть. Ось хоть и не сломалась, но её полностью перекосило. Под машиной отвратительно воняло калом и мочой.
Он посветил фонариком по днищу. Между колёсами просматривался моторный отсек. Механиком он не был, но за годы работы страховым детективом успел осмотреть немало разбитых автомобилей на предмет вмешательства. У двадцатипятилетнего «Мерседеса» проще всего было бы повредить тормозные шланги. Хогарт провёл пальцами от тормозного диска вдоль шланга, когда вдруг в кармане брюк завибрировал мобильный.
— Чёрт.
Он даже не попытался вылезти из-под машины, только отложил фонарик и с трудом выудил телефон. Может, это Элизабет Доменик перезванивала из офиса страховой.
— Алло? — выдохнул он.
— Хогарт? — Это был голос Кольшмида, как всегда до крайности раздражённый. — Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, какой день завтра?
Руководитель выездного отдела «Medeen & Lloyd» всегда звонил в самый неподходящий момент. Если бы Хогарт не знал наверняка, он решил бы, что Кольшмид обладает редким даром: выходить на связь с фрилансерами именно тогда, когда сильнее всего действует им на нервы.
— Кольшмид, я перезвоню вам через час…
— Нет, не перезвоните. Если уж совсем точно, вы никогда не перезваниваете! — выкрикнул маленький человечек с напомаженной прической. — Как продвигается расследование? Могу я уже сообщить советнику Расту об успехе?
На заднем плане он слышал, как страховщик нервно щёлкает шариковой ручкой.
— Я… — Хогарт вздрогнул, когда что-то прыгнуло на крышу машины. Он окаменел и затаил дыхание.
— Что? — рявкнул Кольшмид.
Какое-то животное протопало по крыше, а вскоре — по крышке багажника. Должно быть, та самая проклятая куница, что изгадила пространство под машиной.
— Я работаю вместе с Элизабет Доменик, — выдавил Хогарт.
Он нервно посмотрел между ног на каменный выступ, но ничего не разглядел.
— Для конкретных выводов пока рано. Мы ждём результатов из химической лаборатории, куда…
— Фрау Доменик попала в автокатастрофу! — перебил его Кольшмид.
— Что? — Хогарт невольно дёрнулся вверх и ударился головой о железо.
— Грузовик протаранил её автомобиль. С сегодняшнего утра она лежит в Вильгельминеншпитале. Боюсь, на её помощь нам больше рассчитывать не приходится.
Хогарт стиснул зубы, проглотив ругательство.
— Как она?
— А как ей быть с треснувшим ребром, сломанными ногами и сотрясением мозга?
Во рту у Хогарта пересохло.
— Когда она сможет выйти из больницы?
— Откуда мне знать? И разве сейчас это важно?
Кольшмид был просто душка — деликатен, как всегда. Хогарт не понимал, о чём ещё говорить с этим человеком.
— По крайней мере, она успела до аварии отвезти пробы в лабораторию на Розенштайнгассе, — добавил Кольшмид, когда Хогарт промолчал. — Правда, результата можно ждать не раньше завтрашнего полудня.
— Мне нужен ещё один день.
— У вас его нет! — рявкнул Кольшмид.
Куница топталась по машине. Хогарт ударил ногой по железу, чтобы прогнать животное. В ответ раздался пронзительный визг, от которого его пробрало до костей. Будто кошку дернули за хвост.
— Расследование сейчас довольно сложное. Я подозреваю, что за пожаром стоит нечто большее, чем простой вандализм.
— Послушайте, меня интересует только пожар в больничной кассе — был это поджог или нет. Всё прочее нас не касается. О господи, кажется, этот разговор я веду с вами уже не в первый раз. — Кольшмид вздохнул. — К счастью, на этот раз вы подписали пункт о неконкуренции.
Сердце у Хогарта оборвалось.
— Что я подписал?
Кольшмид на мгновение замолчал.
— Вы что, не читали договор?
На секунду в его голосе и правда послышалась весёлая нотка.
— Разумеется, я прочитал договор, прежде чем отправить его по факсу.
В ту же секунду он понял, что его карьере конец. Кольшмид подсунул в текст договора пункт о неконкуренции, а он не заметил его, потому что впопыхах проверил только финансовые условия.
— А я ещё удивился, почему вы приняли договор без обсуждений — это на вас не похоже. — Кольшмид глубоко вдохнул. — Если вы до завтрашнего вечера не урегулируете страховой случай больничной кассы к нашему полному удовлетворению и нам придётся выплатить страховую сумму, пункт о неконкуренции обязывает вас следующие шесть месяцев работать только на нашу страховую компанию и только на наших условиях. Кроме того, в этом случае мы не обязаны возмещать вам расходы и возможные издержки. О надбавках и суточных тоже можете забыть; к тому же мы потребуем вернуть аванс.
Не сказав больше ни слова, Хогарт оборвал связь. Больше всего ему хотелось швырнуть мобильный в ущелье. Вместо этого он в бешенстве принялся колотить туфлей по железу и орать во всю глотку, пока наконец не смог нормально дышать. Обессиленный, он лежал на спине и смотрел в днище автомобиля. Издалека донеслось, как куница поспешно карабкается по скале, убираясь прочь.
Вдруг Хогарт рассмеялся. Не только из-за этой поганой твари, но и из-за собственной руки, которая всё ещё торчала между колёсами внутри машины. Всё время, пока он говорил по телефону, он держал пальцами тормозной шланг. Но только теперь увидел, что шланг был аккуратно перерезан. Он представил, как Эрнест Боман в ледяную, снежную новогоднюю ночь отчаянно давит на тормоз, а машина всё набирает скорость, на повороте скользит по ледяной корке и лоб в лоб проламывает отбойник.
Кто-то изрядно постарался, чтобы отправить издателя на тот свет, — и Хогарт будет проклят, если это не тот же человек, что устроил пожар в больничной кассе и убил врачей… а именно женщина, которая обычно работает кистью художника.
ГЛАВА 22
Подъём к машине, оставленной на Хёэнштрассе, занял у Хогарта полчаса. Он подтягивался от ветки к ветке и у каждого дерева по нескольку минут стоял, пыхтя и хватая ртом воздух.
Уже почти добравшись до отбойника, он поклялся себе больше никогда не прикасаться к сигаретам, даже если ему снова вскружит голову женщина масштаба Мадлен Боман.
В заляпанных грязью ботинках, рваных брюках, пропотевшей рубашке и с ободранными, перепачканными смолой руками он рухнул за руль. Выудил мобильник. После взлома в квартире по дисплею тянулась трещина; падение с откоса тоже явно не пошло телефону на пользу. В таком виде за него на блошином рынке не дали бы и цента.
Сначала он позвонил Гареку. Разговор вышел коротким. Хогарт посоветовал отправить группу криминалистов к машине Боманов, попавшей в аварию: серия убийств, вероятно, началась куда раньше, чем они до сих пор полагали.
От Гарека он узнал, что уголовная полиция уже разыскивает Мадлен, но та не берёт трубку дома и не появляется ни в галерее Гримбальди, ни в выставочном зале Михайлергруфт. Пусть сейчас она и играла в невидимку, полицейские наконец поняли: художница причастна к делу.
Затем Хогарт позвонил в цветочный магазин в нескольких кварталах от своей квартиры и заказал букет роз. Он продиктовал текст для открытки: «Желаю Вам скорейшего выздоровления, чтобы к нашему совместному ужину в стейк-хаусе Вы были в форме», — и велел доставить букет Элизабет Доменик в больницу Вильгельминеншпиталь.
Потом он поехал домой и принял горячую ванну. В гостиной крутилась пластинка Мадди Уотерса, а он лежал в воде с закрытыми глазами. Пенная ванна с щедрой порцией травяных экстрактов была сейчас именно тем, что нужно.
Обработав ссадины, он принялся наводить порядок. Заодно выбросил в мусорное ведро все пачки сигарет. Невероятно, в каких только местах он держал аварийный запас «Stuyvesant».
Около восьми вечера Хогарт сел в машину и поехал в сторону Дунайской башни. Пришло время кое-что прояснить с Линдой Боман.
Посёлок, где стояло бунгало Линды, располагался между Старым Дунаем и так называемым Разгрузочным руслом, боковым рукавом реки. На этом клочке земли, с обеих сторон окружённом водой, находился парк с Дунайской башней и высотными зданиями UNO-City.
Посёлок состоял из одноэтажных домов; между ними было достаточно деревьев и лужаек, чтобы казалось, будто ты попал в садовый квартал. Старики Боманы знали толк в жизни.
Дом Линды стоял в переулке, отходившем от Штрандбадштрассе. Её синий фургон был припаркован прямо перед зданием. От машины до входной двери, расположенной на уровне земли, она могла без труда добраться в инвалидном кресле.
Пока Хогарт звонил и ждал, он посмотрел вниз по улице. В просвете между деревьями стояла синяя «Тойота». Двое мужчин сидели внутри неподвижно и наблюдали за улицей.
Наконец Хогарт услышал, как по скрипучему полу прихожей приближаются колёса инвалидного кресла. Линда открыла дверь. На ней был синий свитер с высоким воротом и крупное ожерелье из камней и деревянных бусин. Волосы, как всегда, были собраны в узел.
Никаких оскорблений. Женщина сняла узкие очки для чтения, обмотала кожаный шнурок вокруг дужек и улыбнулась ему.
— Я не думала, что вы и правда придёте.
Хогарт откашлялся.
— Я, конечно, не всегда говорю правду, но если уж что-то обещаю, то держу слово. — Он достал из-за спины бутылку Château la Montanage. — Выпьете со мной коньяку?
Она посмотрела на него с жалостью.
— Я уже приняла таблетки, но вы ведь не могли этого знать. Проходите, для начала.
Она отъехала в сторону.
В доме пахло перечной мятой. Все комнаты были обставлены в светлых тонах: белые ковры, множество растений, акварели на стенах. В углу булькал аквариум с переливчатыми радужными рыбками. Потолочные споты и многочисленные ароматические свечи создавали уют — совсем не такой, как в Энгельсмюле.
Но стоило Хогарту расслышать мягкие звуки, доносившиеся из радио, как у него невольно поднялись волосы на затылке. Love Deluxe, Sade. Этот голос он узнал бы из тысячи. После визита в Энгельсмюле с этим альбомом у него были связаны самые неприятные воспоминания.
Очевидно, сёстры были похожи больше, чем хотели признавать, — по крайней мере в музыкальных вкусах.
Хогарт огляделся. Больше всего следов от колёс осталось на деревянном паркете между кухней и гостиной. Там пол был отполирован почти до зеркального блеска.
Немного поговорив о пустяках, они сели за кухонный стол. Бутылка коньяка осталась закрытой. Вместо неё Линда принесла из кухни графин яблочного сока.
— Зачем вы хотели со мной поговорить? — наконец спросила она.
Хогарт откинулся на спинку стула.
— Я хотел извиниться за своё поведение в академии.
— Во время вашего первого визита или второго? — перебила она.
— За оба. Теперь вы уже знаете от инспектора Айхингера, что я как детектив проверяю некоторые дела для страховых компаний.
— Инспектор Айхингер, кажется, вас не слишком жалует, — заметила она.
На мгновение улыбнувшись, Линда снова стала серьёзной.
— Меня интересуют только два вопроса: над чем вы сейчас работаете и какое отношение эти расследования имеют ко мне?
— Я расследую пожар в Венской территориальной больничной кассе. Скорее всего, это был поджог. Кроме того, я полагаю, что причинённый ущерб связан с убийствами Островски, Дорнауэра и Фальтля — людей, которых вы знали.
Линда не дрогнула.
— Этих трёх врачей наверняка знали многие. Почему вы вышли именно на меня?
— Определённые доказательства вывели меня на ваш след, — сказал он наконец. — Правда, их украли из моей квартиры.
— Кто?
— Вероятно, ваша сестра.
Линда некоторое время молчала.
— Вы знакомы с Мадлен?
— Вы сами предложили мне посетить её выставку в Михайлеркеллере.
— Ах да. Ужасные картины, правда?
— Если честно… да. Кстати, этот фингал — от неё.
— Вы подошли к ней слишком близко?
— Судя по всему.
Линда попыталась скрыть усмешку.
— Мадлен всегда была сильнее нас обеих. Мне жаль, что я втянула вас в эту историю.
— Скорее всего, я всё равно наткнулся бы на Мадлен.
— Берегитесь её. Она — ловушка для мужчин.
Линда бросила взгляд на его правую руку.
— Вы не женаты, верно? И та юная девушка, которая сопровождала вас в академию, не ваша дочь.
— Моя племянница.
Она вдруг рассмеялась, и напряжение разом сошло с неё. Плечи опустились, и она впервые улыбнулась свободно, без прежней зажатости.
— О господи, страховой детектив и его племянница. — Она покачала головой. — Ваша история о том, что вы автомеханик, с самого начала показалась мне странной.
Хогарт вопросительно посмотрел на неё.
— Когда вы пришли ко мне в кабинет, вы упомянули, что знаете Анну Хаузер, жену прокурора: она якобы ремонтировала у вас машину. — Линда сделала паузу. — У Анны Хаузер вообще нет водительских прав. В академию её всегда привозит муж.
Хогарт пожал плечами.
— Серьёзный промах.
— Возможно, были и другие? — предположила она.
При мысли об этой амазонке с тяжёлыми серебряными кольцами и глубоким вырезом, закутанной в чёрную тунику до пола, у него по спине пробежал холодок.
Теперь, когда он почти не сомневался, что за взломом стояла Мадлен, Хогарт начал понимать, почему на выставке она флиртовала с ним, а потом пригласила к себе в Энгельсмюле. Наверняка она тоже заметила, что он лжёт: он вовсе не автомеханик, а его мнимая дочь на самом деле не собирается изучать искусство.
А когда он ещё и стал расспрашивать её о сестре, у Мадлен остался только один выход: выяснить, что ему известно, кто он такой и почему шпионит за ней и Линдой. В конце концов она вломилась в его квартиру и нашла видео.
Хогарт сам себе диву давался.
Линда, в отличие от Мадлен, была совсем другой, даже если ректор Приола подозревал обратное.
Линда с любопытством рассматривала его.
— Почему вы так на меня смотрите?
— Вы гораздо мягче, откровеннее и чувствительнее вашей сестры.
— Не думаю, что вы вправе такое утверждать.
Она смущённо отвела взгляд.
— Конечно, не вправе. Простите. И мне жаль, что уголовная полиция допрашивала вас несколько часов.
— Ничего страшного. Их интересовала только Мадлен.
— Вы знаете, где она сейчас?
— Вероятно, на своей выставке…
Линда насторожилась.
— Полицейские ведь не думают, что Мадлен имеет какое-то отношение к убийствам?
Хогарт не ответил.
— Прошу вас, это же смешно. Зачем ей?
— Она хотела убрать все документы, доказывающие, что психически больна и что именно она виновата в вашей аварии, — предположил Хогарт.
Линда покраснела.
— Вы знаете? И историю с…?
— Ножницами?
Она тяжело вздохнула.
— Я надеялась, что это никогда не всплывёт.
— Поэтому вы скрыли, что знали жертв? Чтобы прошлое вашей сестры не вышло наружу?
— Вы не понимаете. Если кто-нибудь снова начнёт ворошить эту старую историю, репутация семьи будет запятнана. И хуже того: если выяснится, что Мадлен больна, её могут отправить в лечебницу.
— Но теперь это уже не просто телесное повреждение ножницами. Речь идёт об убийстве.
— Это смешно! — воскликнула Линда. — Зачем Мадлен кого-то убивать?
— Она убила трёх врачей, которые знали о нападении с ножницами, чтобы скрыть свою болезнь. Потом замела следы и убрала документы, связывавшие вас с жертвами.
Линда рассмеялась.
— Я не криминальный психолог, но предположения у вас довольно шаткие. И почему это должно было случиться именно сейчас?
— Возможно, Фальтль после двух с половиной лет перерыва снова захотел её шантажировать?
Линда выпрямилась в инвалидном кресле.
— Что, простите?
Хогарт помолчал. На заднем плане слышался только мягкий голос Sade.
— Альфред Фальтль шантажировал вашего отца, — тихо сказал он.
Линда побледнела. Она поднесла руки ко рту, чтобы сдержать крик.
— Фальтль, хирург? Эта свинья… — выдавила она сквозь пальцы.
Невольно она одной рукой разгладила шерстяной плед, лежавший у неё на коленях, словно хотела согреть бедро.
Она посмотрела на Хогарта.
— Мадлен знала об этом?
Не дожидаясь ответа, она заговорила дальше:
— После смерти родителей она стала единственной наследницей. Наверняка ей попались на глаза отцовские банковские выписки. Но она ни словом об этом не обмолвилась.
Хогарт сглотнул, увидев, как в глазах Линды собираются слёзы. Очевидно, прямо сейчас весь её мир переворачивался вверх дном.
— Как долго продолжался шантаж? — спросила она холодным, отстранённым голосом.
— Семнадцать лет.
— Семнадцать лет, — повторила Линда.
Она тыльной стороной ладони вытерла щёки.
— Я прошу вас оставить меня одну… и коньяк, пожалуйста, заберите с собой.
Когда Хогарт вышел из дома с бутылкой в руке, он несколько мгновений смотрел на луну: та как раз выплыла из-за Дунайской башни и заливала улицу молочным светом. Фонари уже погасли. И всё же он различил двух типов, которые по-прежнему сидели в синей «Тойоте».
Он машинально сунул руку в карман пиджака. Пусто. Разумеется.
На следующее утро, ровно в восемь, почтальон позвонил в дверь Хогарта, чтобы вручить экспресс-письмо. Увидев эмблему земельного суда рядом с австрийским орлом, Хогарт почувствовал, как желудок сжимается до размеров грецкого ореха.
Ведомственные конверты с окошком, напечатанные на бледно-зелёной бумаге из вторсырья, никогда не сулили ничего хорошего. Венская прокуратура передала заявление Айхингера в суд, и в письме лежала повестка: Хогарта вызывали на слушание для выяснения обстоятельств дела — так значилось в официальной формулировке.
Явиться следовало сегодня, в 13:15. Судью звали Маргарет Браунсторфер, и это тоже не предвещало ничего доброго. Прозвище Железная леди она носила не зря: по сравнению с ней Маргарет Тэтчер казалась милой, сговорчивой дамой.
Хогарт скомкал повестку. Обычно подобные служебные процедуры тянулись неделями, но стоило делу коснуться чьих-то личных интересов, как жернова бюрократии начинали молоть чуть быстрее обычного.
И Айхингер, и прокурор Хаузер хотели как можно скорее убрать его с горизонта. Но доставлять им такое удовольствие Хогарт не собирался. Правда, следовало приготовиться к основательной взбучке от судьи.
Лучше всего, конечно, было бы явиться в зал суда сразу с доктором Флизеншу. Этот адвокат представлял всё больше членов семьи Хогартов. Может, Флизеншу даже предоставлял семейную скидку?
Но сейчас не стоило пороть горячку. Для начала Хогарт попытался дозвониться Гареку, однако мобильный у того был выключен. В отделе тоже никто не отвечал.
После третьего гудка звонок переадресовали на мобильник Гомеса. Тот говорил так заполошно, будто стоял на пороге, застряв одной рукой в рукаве пиджака. После короткого: «Привет, Хог, на этот раз тебе придётся раскошелиться больше чем на пятьдесят евро», — Хогарт узнал, что Гомес едет к Линде Боман, чтобы сопровождать её на Центральное кладбище, где она собиралась встретиться с Гареком и Айхингером.
Хогарт невольно уставился в окно.
— Какого чёрта вы делаете на кладбище?
Над городом лежала свинцовая пелена тумана. Идеальная погода для утренней прогулки между могильными рядами.
— Эта Боман похлеще моей матери. Командует нами только так, — проворчал Гомес. — Она во что бы то ни стало хочет присутствовать при эксгумации… Слушай, мне пора. До связи.
Хогарт отказался от завтрака и вылил остатки чёрного кофе в раковину. Затем надел новые лакированные туфли, тёмный костюм и пальто и тоже поехал на кладбище.
Венское Центральное кладбище к этому времени вмещало уже вдвое больше мертвецов, чем город — живых. На его территории, помимо католического участка, имелись евангелический, иудейский, мусульманский и русский православный. Если точно не знать, куда идёшь, здесь можно было блуждать днями.
Хогарт припарковался у Восточных ворот. Какой-то шутник повесил на входную решётку рукописную табличку «Сегодня выходной»; листок трепыхался на ветру. Впрочем, в четверг утром дверь сторожки и в самом деле оказалась заперта.
Значит, ему предстояло обойти всё кладбище в поисках вскрытой могилы. Он шёл мимо мавзолеев и мраморных цоколей; утренний холод пробирался под пальто, под костюм, а в памяти поднимались давно забытые картины.
В детстве они с братом — им тогда едва исполнилось пять и восемь — часто сопровождали отца на это кладбище в туманные осенние дни. Когда старик отворачивался, они носками ботинок чертили фигуры на гравийных дорожках или заставляли каштаны прыгать по мраморным плитам.
Три могилы подряд и скульптура ангела — таков был рекорд Курта. Иногда они бегали за воронами или толкали друг друга в кучи листьев, которые садовники сгребали у обочин.
Во время долгих прогулок по бесконечным аллеям, тянувшимся от одного лесистого участка к другому, они проходили мимо могил Брамса, Нестроя, Шуберта, Бетховена и композиторов семейства Штраусов. Восьмилетнего мальчишку всё это интересовало примерно так же, как результаты очередных выборов в Национальный совет.
Отец Хогарта был ходячей культурной энциклопедией и почти о каждой почётной могиле знал какую-нибудь историю. Теперь купить место на Центральном кладбище стало не так-то просто, а лежать в одном из многочисленных семейных склепов — вопросом чистого престижа.
После почти трёх четвертей часа блужданий между кладбищенскими участками — и всё это время перед глазами у него стоял отец — Хогарт наконец увидел вдалеке жёлтые полицейские ленты.
Двое могильщиков вскрывали могилу. Рядом с каменной плитой уже громоздилось кубометра два земли. По цвету — наверняка глина.
Гарек и Айхингер стояли к Хогарту спиной — рядом с раскладными носилками и целой кучей защитных полотнищ. По другую сторону с ноги на ногу переминался седоватый господин в тёмном костюме. Хогарту он едва доставал до плеча.
Вероятно, Бартольди, судебный медик, отвечавший за эксгумации и позже проводивший вскрытие. Все трое смотрели в яму так, будто не могли дождаться, когда наконец услышат стук лопаты о гроб.
К тому же пальцы Бартольди нервно подрагивали. Казалось, он с радостью сам прыгнул бы в могилу, чтобы вырвать лопату из рук этих двух дилетантов.
Под старой ивой, в нескольких метрах от ограждения, сидела в инвалидном кресле Линда Боман. Чёрная стола на плечах, широкополая дамская шляпа и шерстяной плед поверх ног придавали ей вид скорбящей вдовы гофрата рядом с дворецким.
Она невозмутимо поворачивала ручку раскрытого зонта. Дождь ещё не моросил, но на горизонте уже собирался грозовой фронт. Время от времени Линда склоняла голову, чтобы сказать что-то Гомесу, стоявшему рядом с заложенными за спину руками.
Сцена выглядела мрачнее похорон.
Когда туфли Хогарта заскрипели по гравию, Линда коротко оглянулась. Узнала его и тут же улыбнулась. Но улыбка была натянутой.
В следующую секунду черты её лица обмякли. Выглядела она ужасно измученной, словно всю ночь не сомкнула глаз. Очевидно, многолетний шантаж Фальтля всё ещё не выходил у неё из головы.
— Вот мы и снова встретились, — сказала она. — Выспались?
Хогарт коротко кивнул Гомесу и подошёл к Линде.
— Если вы об этом, вчера вечером я не стал пить коньяк в одиночку. Бутылка всё ещё ждёт нас — на лучшие времена.
Она протянула Гомесу маленький дамский зонтик; с ним тот выглядел донельзя нелепо.
— Мой новый сопровождающий, — пояснила она и снова попыталась улыбнуться.
Выпуклость под мышкой у следователя трудно было не заметить. В нескольких метрах от них за ивой скрывался ещё один полицейский.
— Вы под охраной?
— Да. Разве не смешно?
Хогарт не ответил. На самом деле это была лучшая идея из всех, что до сих пор приходили Гареку и Айхингеру в голову.
Он кивнул в сторону двух следователей, стоявших у отвала земли и не слышавших их разговора.
— Могила ваших родителей?
Линда разгладила плед на коленях.
— Якобы из-за автокатастрофы возникли какие-то нестыковки. Это же полный… — Она осеклась и пристально посмотрела на Хогарта. — Вы ведь не имеете к этому отношения?
С ответом Хогарт, очевидно, замешкался слишком надолго: выражение лица Линды изменилось.
— Так я и знала. — Она покачала головой. — Зачем всё это?
— Вы можете с абсолютной уверенностью утверждать, что это был всего лишь несчастный случай?
— Разумеется. В новогоднюю ночь мои родители были… — Она понизила голос. — …пьяны вдребезги. Само по себе достаточно постыдно.
Гомес встал за спиной Линды, поднёс ладонь ко рту и закатил глаза.
Линда, ничего этого не замечая, продолжала:
— Среди ночи — как обычно, когда на отца находили приступы сентиментальности, — они поссорились с Мадлен, после чего мои родители едва ли не бегом покинули дом. Мадлен должна была их остановить, но она, как всегда, упивалась своим уязвлённым самолюбием. А потом всё и случилось. Машину занесло, и она сорвалась в каменное ущелье…
Линда уставилась в пустоту.
Он видел «Мерседес» с перерезанными тормозными шлангами. Проведи тогда расследование сразу, уголовная полиция должна была бы установить, что на ледяной корке не было тормозных следов.
— Как-никак на этой неделе убили трёх человек. Уголовная полиция просто делает свою работу, — вступился он за следователей.
— И чего они рассчитывают добиться, раскопав могилу?
В ту же секунду до них донёсся хруст — словно лопата вскрыла несколько трухлявых досок. При этом звуке с и без того бледного лица Линды сошли последние краски. Доктор Бартольди спустился в яму.
Линда на мгновение закрыла глаза. Она вцепилась в подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели.
— Меня мутит от одной мысли о том, что сейчас будет. — Она глубоко вдохнула. — Говорят, после смерти у человека продолжают расти волосы и ногти. Не хочу даже представлять, как теперь выглядит содержимое гроба.
Гомес всё ещё держал зонтик. Он стоял за инвалидным креслом Линды, высунув язык и закатив глаза. Идиот просто не знал, когда пора остановиться.
— Это всего лишь живучий миф, — сказал Хогарт. — После смерти кожа у человека западает. Ссыхается. Из-за этого ногти и волосы сильнее выступают наружу. На самом деле это оптический обман.
— Вы бы себя послушали! Звучите так же мрачно, как моя сестра. Оптический обман или нет — выглядит это всё равно ужасно.
Снова донеслись треск и скрежет. Мужчины втроём подняли из могилы трухлявые куски крышки гроба, пока Гарек и Айхингер расстилали поверх носилок полотнище.
— Не думала, что они и правда зайдут так далеко. — Она отвела взгляд. — Проводите меня до машины? Одной тяжело. Колёса вязнут в гравии.
— С удовольствием.
Она указала Хогарту дорогу. Он взялся за ручки кресла и повёз её к выходу. Гомес и второй полицейский, до сих пор стоявший за ивой, последовали за ними. Линда бросила на них раздражённый взгляд через плечо.
— Всё это якобы ради моей защиты. Что со мной может случиться?
— Возможно, Мадлен имеет отношение к автокатастрофе ваших родителей. — Осторожнее сформулировать свою теорию он, пожалуй, не мог. — Сейчас умирает слишком много людей, которых вы знали. Может быть, Мадлен хочет разрушить и вашу жизнь?
— Мадлен безумна, это вы к настоящему времени тоже уже выяснили. Но на убийство она бы не пошла.
— Мадлен вас ненавидит! Вы можете исключить, что она способна причинить вам вред?
— До сих пор я прекрасно обходилась без полицейских поблизости.
Гомес шёл в нескольких шагах позади них и вертел зонтик над плечом. Без такого телохранителя Линда и в самом деле могла обойтись.
Если бы Мадлен в этот момент выскочила из-за дерева, чтобы всадить Гомесу ножницы в гортань, он уже не успел бы дотянуться до оружия.
Они дошли до фургона Линды, припаркованного прямо у Западных ворот; на ветровом стекле лежало удостоверение инвалида. В нескольких метрах позади Хогарт увидел фургон патологоанатомической службы.
Рядом, вторым рядом, стоял металлически-чёрный «Ауди» Айхингера, только что из автомойки. Люк в крыше был открыт — небрежно, как всегда. Хогарт посмотрел на приближавшийся грозовой фронт.
Линда протянула Хогарту руку.
— Большое спасибо, дальше я сама.
Она сложила спинку и педали кресла и, ухватившись за руль, подтянулась на водительское сиденье.
Хогарт уже видел эту процедуру однажды, в кабинете Приолы. Удивительно сильная женщина. Впрочем, она проделывала это упражнение по нескольку раз в день.
— Поедете в академию?
Она сняла с инвалидного кресла колёса и положила их на пассажирское сиденье.
— Когда утром я узнала об эксгумации, взяла отгул. Поеду домой, выпью таблетку от головной боли и отдохну. Заглянете сегодня после обеда на кофе с пирогом?
Ещё вчера она собиралась заявить на него в прокуратуру из-за его лжи, — правда, к его несчастью, это уже успел сделать за неё кое-кто другой.
— В знак примирения, — добавила она.
— Большое спасибо, но…
— С вами ничего не случится, обещаю. Мой дом охраняют со всей строгостью. Кевин Костнер стоит вон там — совершенно незаметный, с моим зонтиком в руке.
Она кивнула на полицейских, которые на противоположной стороне улицы садились в свою машину.
— Спасибо, но у меня заседание в суде и ещё кое-какие дела.
— Тогда удачи. Всего хорошего.
Она захлопнула дверь и завела двигатель.
Он смотрел вслед машине, пока та не растворилась в потоке. Потом уставился на «Ауди» Айхингера. Дело ещё не было закончено. Хогарт вернулся к могиле Боманов.
ГЛАВА 23
Хогарт перешагнул через жёлтую заградительную ленту.
Айхингер, услышав шаги Хогарта, даже не обернулся.
— Привет, Хог. Как всегда — в нужное время в нужном месте.
С бесстрастным лицом он наблюдал, как двое могильщиков вместе с Бартольди поднимают из ямы открытый гроб. Дерево отсырело, прогнило и грозило развалиться. Видимо, для похорон выбрали один из самых дешёвых гробов.
— Осторожно! — крикнул Бартольди.
Гроб повело набок.
Айхингер повернулся.
— Хог, что тебе здесь понадобилось?
— Просто составил компанию Линде Боман.
— Смотрю, вы прекрасно поладили. А ведь ещё вчера она собиралась подать на тебя жалобу.
— Мы объяснились, — сказал Хогарт. — Зато кто-то другой — какой-то мудак, пожелавший остаться анонимным, — накатал на меня заявление.
Айхингер посмотрел на Хогарта так, будто с удовольствием врезал бы ему апперкотом и отправил прямиком в открытую могилу.
Конечно, Айхингер злился: Хогарт с самого начала оказался прав насчёт следа двух сестёр, а криминальная полиция теперь выглядела довольно глупо. Расследование в еврейско-политических кругах оказалось пустой тратой времени, как и все прочие версии, связанные с врачами и физиотерапевтами.
Даже до Айхингера постепенно должно было доходить, что Курта они держат под стражей зря. Но, похоже, всё это уже превратилось в личную вендетту между ним и Хогартом.
Полицейский глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки.
— Как вам удалось уговорить Хаузера согласиться на эксгумацию Боманов?
— Он больше не ведёт это дело. — Гарек сплюнул на землю. — У него его забрали.
— Уж не потому ли, что он знаком с сёстрами?
— Хог, какое тебе до этого дело? — вмешался Айхингер.
Гарек не обратил на коллегу внимания.
— Материалы по той автокатастрофе тогда проходили через него. Он пресёк дальнейшее расследование и перекрыл контакты с прессой. Ради дочерей — во всяком случае, так это подавалось. А теперь выяснилось, что…
— Рольф! — Айхингер бросил на него мрачный взгляд.
— Что? — проворчал Гарек. — Всё равно скоро в газетах будет.
— Да, потому что он опять сольёт это прессе! — Айхингер мельком взглянул на Хогарта. — Мы хоть раз можем спокойно вести расследование без того, чтобы вся эта дрянь расползалась по городу?
Хогарт повернулся к Гареку.
— Только не говори, что у Хаузера роман с Мадлен Боман.
Айхингер умолк. Стиснув зубы, он уставился на останки, которые Бартольди очищал от налипшей глины.
Гарек сунул руку во внутренний карман пиджака и выудил пачку фотографий. Протянул Хогарту. Снимки были резкими, но недоэкспонированными. И всё же Хаузера и Мадлен можно было узнать.
Сумерки. Машина. Угловатое лицо Хаузера, короткий ёжик, очки в стальной оправе — ошибиться было невозможно. Правда, на этих фотографиях мужчина лет пятидесяти пяти улыбался совсем не так скользко, как на пресс-снимках, где он лез в свет софитов с результатами расследования какого-нибудь громкого дела.
На первых кадрах казалось, будто он ссорится с Мадлен; на следующих они уже целовались. На заднем плане угадывалась каменная кладка Ангельской мельницы — но лишь для того, кто знал, как эта мельница выглядит.
Хогарт вернул фотографии Гареку.
— Это снимки с той негативной плёнки из бумаг Фальтля?
— Мы проявили их вчера вечером. Им около пяти лет.
И пока Анна Хаузер посещала курсы Линды в академии, прокурор развлекался с другой сестрой Боман на Ангельской мельнице.
Гарек убрал фотографии в карман.
— Этого хватило, чтобы отстранить Хаузера от дела.
По мнению Хогарта, этого хватило бы, чтобы повесить на Хаузера куда больше.
Хогарт недооценил старого, пропитого Фальтля. Без водительских прав тому наверняка было непросто ночами шляться по лесу на Каленберге и ловить любовников в нужный момент. Сколько попыток ему понадобилось? Возможно, он провёл целое лето, охотясь за этими кадрами.
Но зачем? Чтобы прикрыть себя перед прокуратурой на случай шантажа Боманов?
Как бы осторожен ты ни был, рано или поздно попадался каждый: Курт, крутивший роман со своей пациенткой; его мать и бывший деловой партнёр его отца; доктор Дорнауэр и его секретарша Кармен Шолль; прокурор Хаузер, радостно трахавший Мадлен Боман на Ангельской мельнице.
Хогарта не окружали нормальные пары. Судя по всему, любые отношения были перекошены и непременно тащили за собой неприятности.
— О чём задумался? — спросил Гарек.
— О матери.
— Мне бы твою психику. — Гарек вдруг ухмыльнулся. — Она, кстати, всё ещё встречается с тем мошенником, который тогда подставил твоего отца. Умный гад, мы ничего не можем ему доказать.
— Знаю. — Хогарт вздохнул. — Раз в месяц, в отеле «Карузо».
Мысли снова вернулись к делу.
— Значит, Хаузера отстранили?
— Пока нет… ох, изжога! — Гарек снова сплюнул. — Плассоник временно взял дело на себя. Он дал нам зелёный свет по всем направлениям: мы подняли машину Боманов краном из ущелья и отбуксировали её в Криминалистическое экспертное управление.
Сейчас для Курта всё складывалось неплохо, но у самого Хогарта по-прежнему висело на шее заседание у Железной леди. А этот процесс мог обернуться не только штрафом и потерей лицензии, но и солидным сроком.
Маргарет Браунсторфер вела заседание тогда, когда прокурор обвинял его в воспрепятствовании служебным действиям по делу о мейдлингской афере в квартале красных фонарей. Старая леди наверняка ещё помнила Хогарта, а если нет — ей достаточно было заглянуть в его дело.
Не каждый день кто-то срывает несколько облав, чтобы исчезли поддельные страховые экспертизы на миллионы. Даже спустя столько лет прошлое снова и снова настигало его.
— Старик, ты меня вообще слушаешь? — спросил Гарек.
Хогарт вздрогнул.
— Ребята из КТУ сейчас как раз занимаются этой тачкой!
— И повсюду твои отпечатки! — добавил Айхингер.
Вдруг Хогарт насторожился.
— Откуда у вас мои отпечатки?
— С фотографий из бумаг Фальтля, придурок! — прошипел Айхингер. — Ты и твоя племянница всё там облапали. Очень помогли.
— Зато на пыльном колёсном диске машины нашлись и отпечатки Мадлен Боман, — добавил Гарек. — Она держалась за него, когда залезала под машину, где, возможно, перерезала тормозной шланг. В «Мерседесе» восьмидесятых было ещё легко выпустить тормозную жидкость. Эксперт говорит, отпечатку около двух с половиной лет.
— Чего вам ещё нужно?
— Не так быстро, ковбой. — Гарек указал на два тела, которые Бартольди как раз накрывал брезентом. — Подробности узнаем после вскрытия. Его, кстати, тоже запросил Плассоник. Хаузер бы ни за что не согласился.
Могильщики раскрыли колёсную раму каталки. Бартольди повернулся к ним.
— Готово, господа.
Он окинул Хогарта взглядом.
— А вы кто?
— Никто! — резко вмешался Айхингер. — Мы можем идти?
Бартольди недоумённо посмотрел то на Хогарта, то на Айхингера. Хогарт промолчал.
Тут зазвонил мобильный Айхингера. Тот вытащил из кармана пальто новенькую Nokia — под стать своему прилизанному виду. Следователь только кивал, ничего не говорил, а потом убрал телефон обратно.
— Плассоник запросил у судьи ордер на обыск. Займёшься?
Гарек кивнул.
— Хорошо, идём.
Айхингер зашагал вперёд, за ним Бартольди и двое могильщиков, толкавших каталку.
Хогарт проводил их взглядом.
— Бартольди хорош?
— Лучший судебный медик, какой у нас есть, — ответил Гарек. — Он не делает вскрытий, если сам не занимался эксгумацией. А на этот раз результат нужен нам как можно быстрее.
— Бартольди выглядит так, будто до трёх сосчитать не может.
Гарек усмехнулся.
— Ошибаешься, Хог. Он, между прочим, по хирургическим записям Фальтля установил, что ножницами, которыми ударили Линду в бедро, пытали Островски и Дорнауэра.
По спине Хогарта пробежал холодок.
— Значит, разгадка дела, похоже, лежит на поверхности.
— Сейчас всё выглядит так, будто убийца у нас есть. Вчера вечером Плассоник запросил ордер на арест Мадлен Боман. Судья уже всё утвердил. Но Боман исчезла.
— Не удивлён. Поэтому вы приставили к Линде наружку? — спросил Хогарт.
— Может, Мадлен объявится у неё.
— Вряд ли. Они ненавидят друг друга.
Гарек прищурился.
— А тебе не приходило в голову, что вся эта их ненависть — просто спектакль?
Хогарт шумно втянул воздух.
— Ты спятил.
— Я просто делаю свою работу.
Гарек взглянул на часы.
— Мне пора.
— Провожу тебя до машины.
Хогарт пошёл за Гареком к западным воротам.
— Что тебе от меня нужно? — Гарек раздражённо дёрнул галстук, наверняка надетый только из-за эксгумации. — Я всё время думаю, чего ты тут крутишься, как шелудивый пёс.
Хогарт рассказал о повестке в суд: за ложные сведения о личности, воспрепятствование текущему расследованию и сокрытие вещественных доказательств на месте преступления. В зависимости от того, как на это посмотрит судья, дело могло дойти и до обвинения в соучастии.
— Тут ничего не поделаешь. Я тебя предупреждал. — Гарек сунул галстук в карман пиджака. — Хог, как только ты появишься в суде, старая Браунсторфер пригвоздит тебя на месте. И тогда тебе понадобится адвокат получше, чем этот Флизеншу.
— Если только Айхингер не отзовёт обвинение.
Гарек расхохотался.
— Забудь. Скорее ад замёрзнет. Он радуется как ребёнок: наконец-то сможет тебе насолить.
Некоторое время они шли рядом молча.
— На что Плассоник запросил ордер на обыск?
Гарек вытащил из кармана брюк смятый листок. На нём была от руки набросана схема проезда и адрес: Ангельская мельница, 1, Каленберг, Вена-Дёблинг.
— Копецки и ребята из «Кобры», которые вчера ночью пытались арестовать Мадлен, целый час плутали по лесу, прежде чем нашли мельницу. Эта паршивая бумажка лежала утром у меня на столе.
Гарек перевернул лист. На обороте было написано: «Веселись, надень туристические ботинки, дружище».
— Коллеги из «Кобры» всегда отличались особым чувством юмора.
— И больше у тебя ничего нет?
— Пока никого не могу достать. Группа «Кобры» вывозит какого-то чеченца из страны рейсом AUA, а у Копецки по графику четверг выходной. Он даже трубку не возьмёт, если соседний дом загорится. Рад, что он хотя бы этот план мне нарисовал.
Гарек сложил листок.
Они дошли до винно-красного «Опеля» Гарека, всё больше напоминавшего груду металлолома.
— Я знаю, где живёт Мадлен, — сказал Хогарт.
— Могу себе представить, старик.
— Дорога там такая заковыристая, что ты ни за что не найдёшь. К тому же я знаю, где висит ключ от дома.
Гарек прищурился.
— А старая Браунсторфер?
— Если я понадоблюсь криминальной полиции при оперативных действиях, заседание перенесут.
Гарек закусил нижнюю губу.
— Не сработает.
— С Хаузером не сработало бы. Но Плассоник ничего не знает о повестке.
Хогарт взглянул на смятую схему в руке Гарека.
— Ты потеряешь минимум час-другой, пока найдёшь мельницу.
— А ты рискуешь головой, если не явишься в суд.
Гарек снова посмотрел на часы.
— Во сколько заседание?
— В 13:15.
— Слушай, сделаем так: ты показываешь мне дорогу, а я объясняю дамам в канцелярии Мэгги Браунсторфер, что твоё присутствие по делу Мадлен Боман крайне желательно. Судью и прокурора это, конечно, не впечатлит, но, может, за это время мы продвинемся в деле — а ты выиграешь немного времени.
— Звучит неплохо.
— Звучит хреново, но другой возможности у нас нет.
Гарек открыл машину.
— Мне нужно сначала забрать в суде ордер на обыск и подцепить Крайника из криминалистики. Он, наверное, ещё дома в постели. Где встречаемся?
— Перед виллой Островски.
— Ладно. Через час. Но ты только ведёшь нас туда и отдаёшь ключ. В дом не входишь.
— Меня это устраивает, — ответил Хогарт.
ГЛАВА 24
Хогарт вел машину по Хёэнштрассе к Каленбергу. Гарек и эксперт-криминалист держались следом в винно-красном «Опеле». В магнитоле крутилась кассета Мадди Уотерса, а Хогарт тем временем звонил в Вильгельминеншпиталь, где лежала Элизабет Доминик.
Со вчерашнего дня ее состояние не улучшилось. Она по-прежнему страдала от последствий сотрясения мозга, и сейчас ее как раз везли из травматологии на рентген — лежа, с наложенным гипсом. Дежурный врач не позволил Хогарту поговорить с ней.
Тогда Хогарт заказал в своем цветочном магазине еще один букет и снова велел доставить его в клинику, в палату Доминик, вместе с карточкой.
Следующим звонком он связался с химической лабораторией на Розенштайнгассе, куда Доминик отвезла следы пожара из архива больничной кассы. Он попросил соединить его с Альбертом — тем самым, который, по словам Доминик, считался лучшим на своем курсе.
Как всегда, сперва возникли трудности. Лишь когда Хогарт объяснил, что он знакомый Доминик и работает на Кольшмида из «Medeen & Lloyd», химик согласился рассказать по телефону, что ему удалось установить.
Поначалу Хогарт не понял ни слова из всей этой профессиональной тарабарщины про октановые числа и объемные проценты. Интересно стало только тогда, когда парень упомянул: разогретый пластик не просто покрыл расплавленное стекло, а смешался с ним, прежде, чем оно застыло.
И в пластике, и в осколках оконного стекла обнаружились следы бензина. «Супер Плюс», неэтилированный, с двадцатью одним процентом алкенов, — остальное Хогарта уже не занимало.
Кроме того, сегодня утром химик сам побывал в архиве, чтобы осмотреть место, которое описала ему Доминик. Из-за огромного количества пластика он предположил, что речь шла о двух бензиновых канистрах по двадцать литров каждая: черных емкостях с зеленой завинчивающейся крышкой и съемным зеленым носиком.
Судя по высокому содержанию золы, на каждой канистре, вероятно, была большая бумажная этикетка. Марку назвать он не мог. Подходящих вариантов нашлись бы десятки, и Хогарту следовало бы перестать действовать ему на нервы. На данный момент Хогарту хватило и этого. Он сунул мобильный в нагрудный карман.
Когда Хогарт миновал автобусное кольцо, он заметил, как сильно потемнел горизонт. Облака уже затянули все западное небо. Сегодня вечером над городом разразится мерзкая гроза — такая же, как тогда, когда он был с Мадлен на Ангельской мельнице.
В том неприметном месте между соснами они свернули на лесную дорогу. Кованые ворота стояли открытыми. Ребята из «Кобры» наверняка вскрыли их автогеном. Гарек ехал за Хогартом до самой вершины холма.
Машины они оставили перед колодцем. Прежде чем выйти, Хогарт надел наплечную кобуру и вложил в неё «Глок».
Крайник из отдела криминалистики оказался тем самым долговязым типом с взъерошенной шевелюрой и очками а-ля Джон Леннон, которого Хогарт уже видел у квартиры Фальтля. Вид у него и правда был еще довольно сонный.
Они с Гареком несли по два больших чемодана каждый; внутри лежали инструменты Крайника. Хогарт провел их мимо колодца и погреба к дровяному сараю. Там он снял с доски над дверным косяком связку ключей и отдал им.
— Я позвонил в канцелярию Маргарет Браунсторфер в Земельном суде и перенес твою встречу — срочные следственные действия. — Гарек сунул ключи в карман брюк. — Все. Обратно дорогу найдем сами.
— Я пока подожду здесь.
— Зачем? Это может занять несколько часов.
Хогарт кивнул в сторону мельницы.
— Если вы там найдете что-нибудь, связанное с пожаром в территориальной больничной кассе, я хочу об этом знать.
— Старик, ты, похоже, вообще не умеешь отступать? Это был не поджог, — проворчал Гарек.
— Да-да. Просто вспомни обо мне, если наткнетесь на что-нибудь странное.
Пока Гарек и Крайник шагали ко входу в мельницу, Хогарт оглядел вершину холма. При дневном свете окрестности выглядели не так призрачно, как ночью.
Только теперь он заметил, что Мадлен поставила не одну, а сразу несколько ловушек для куниц. Навскидку он насчитал семь деревянных клеток. У каждой створка была открыта. Стальные пружины взведены, а на качалках лежали куриные яйца, вымазанные пометом; Мадлен, должно быть, раздобыла их на какой-нибудь ферме.
Если здесь расставлено столько ловушек, значит, лес просто кишит куницами. Он ненавидел этих тварей и больше всего хотел бы поймать того типа, который в ущелье скакал по крыше «Мерседеса», пока сам Хогарт лежал под машиной.
Через несколько минут после того, как оба следователя скрылись в мельнице, на втором этаже загорелся свет. В комнатах им, пожалуй, предстояло провозиться долго.
Хогарт подошел к мельнице и вошел в мастерскую. Массивные каменные стены хранили холод, и его передернуло. Пахло масляными красками и керосиновыми лампами, висевшими на потолочных балках.
Он машинально направился к столу, где лежала папка с перепиской Тода Браунинга и Альберта Гаугина. Письма Гаугина, того врача и ученого из венского Наррентурма, его не интересовали… но письма Браунинга!
Хогарт до сих пор не мог поверить, что здесь, перед ним, лежат документы с мыслями, идеями и предложениями к фильму Браунинга «Уродцы», которым почти восемьдесят лет. У него дрожали руки, когда он прикасался к похожей на пергамент бумаге и проводил пальцами по чернилам.
Подпись Браунинга была сильной, размашистой.
Услышав наверху голос Гарека, он быстро захлопнул папку и спрятал ее в жестяную шкатулку, найденную под стопкой журналов. Сердце забилось чаще. Он замер, прислушался. На лестнице было тихо.
Не трогая больше ничего, Хогарт прошел через заставленную мольбертами комнату и принялся рассматривать картины Мадлен. Цикл «Наррентурм»! Скрюченные зародыши, уродливые детские тела, лица в шрамах, ампутированные конечности, швы и открытые раны.
Рожденные воображением безумного врача и перенесенные на холст еще более безумной художницей в жутких красных и оранжевых тонах.
Невольно Хогарт вспомнил фотографии трупов Островски и Дорнауэра, которые Гомес принес ему домой. Замученного до смерти Фальтля он видел собственными глазами — в его ванной. В свете безумия Мадлен убийства обретали новый смысл. Три причудливых живописных цикла и три причудливых убийства.
Истерзанное, изрезанное тело Островски, привязанное к стулу в позе зародыша, перекликалось с мотивами из цикла «Наррентурм». Фотографии уголовной полиции и судмедэксперта можно было бы держать прямо рядом с картинами — словно тело Островски послужило для них моделью.
Голое тело Дорнауэра, раздутое серной водой и плававшее вниз головой в цинковой ванне его реабилитационной клиники, напоминало «Чумные ямы за городом» — ту работу, которую сам Хогарт видел на выставке в Михалеркеллере.
Наконец, Фальтль, подвешенный за руки в собственной ванне, с десятками гвоздей в теле, был похож на ставший плотью Шток-им-Айзен… на мужчину с той картины, что висела в кабинете Линды в Академии. Она сама объяснила ему, что картина относится к периоду, когда Мадлен писала цикл о венских легендах.
Островски, Дорнауэр, Фальтль… Согласно времени смерти, установленному Бартольди, именно таков был порядок убийств в ту ночь с пятницы на субботу. Чем дальше продвигалась Мадлен, тем сильнее она, казалось, тянулась к своим ранним циклам, словно мысленно возвращалась в собственное прошлое.
Если когда-нибудь случится четвертое убийство, возможно, она выберет мотив из одной из самых ранних своих работ.
Разумеется, ни один судья в мире не потратил бы и секунды, чтобы проследить за ходом мыслей Хогарта, но связь была слишком явной, чтобы оказаться простой случайностью.
Почти наверняка убийства Мадлен подчинялись определенной системе. Чувство символики у нее имелось — иначе она едва ли сохранила бы до сегодняшнего дня ножницы, которыми почти двадцать лет назад изуродовала сестру, чтобы теперь калечить ими новых жертв. На этот раз — людей, близких ее сестре.
Ему снова вспомнилась догадка Гарека: обе женщины могли действовать заодно. Но Гарек ошибался. Эти двое жили в совершенно разных мирах.
Хогарту вдруг понадобился свежий воздух. Болезненная атмосфера мастерской вот-вот свела бы его с ума. Он выскочил наружу и полной грудью вдохнул прохладный лесной воздух.
Почувствовав запах земли и сосновой хвои, он немного успокоился. Где-то далеко глухо прокатился гром. Гроза приближалась.
Идя к задней стороне мельницы, он снова перебирал в уме все, что знал. Заодно обшарил карманы пальто, но тут же вспомнил, что выбросил все сигареты. За стеной и в самом деле лежало высохшее русло ручья, о котором рассказывала ему Мадлен.
Ветки и хвоя хрустели под ботинками. Из леса донесся крик сычика. Ему вспомнилась легенда о мельнике, который будто бы столкнул жену в колодец, после чего источник иссяк. Всего лишь старая легенда.
И все же Мадлен была ею одержима — так же, как историей повитухи, жившей на мельнице и сделавшей тысячи абортов. Довольно вдохновляющее место для окончательно свихнувшейся художницы.
Хогарт пошел вдоль русла, обогнул мельницу и снова вышел к колодцу. Камни поднимались из земли ему до пояса. С обеих сторон виднелись углубления, в которых раньше, вероятно, стояла деревянная рама с воротом и лебедкой, чтобы опускать вниз ведро.
Оценить глубину было невозможно. Снизу тянуло тухлым, прелым смрадом. С внутренней стороны из камня выступали зацементированные железные скобы. Четвертую еще можно было различить, дальше шахта тонула во мраке.
Идеальное место, чтобы избавиться от улик, — а Гарек или Крайник в этот колодец точно не полезут. Хогарт положил пальто и пиджак на каменный бортик, снял наплечную кобуру. Потом перелез через край.
Конечно, лезть в эту грязную дыру в новых лаковых туфлях, рубашке и костюмных брюках, которые он надел утром для визита на кладбище, было чистым безумием.
Вместо первой скобы из стены торчали только два тупых железных стержня.
Хогарт сорвался. Он успел вцепиться в край, ободрал ладони и разорвал рубашку на локте. Тяжело дыша, подтянулся и перевалился обратно через бортик.
И все же желание добраться до дна не отпускало. Пусть Гарек и криминалист хоть весь дом перевернут вверх дном. Мадлен наверняка не была настолько беспечна, чтобы оставить изобличающие улики на ночном столике. Если она что-то и спрятала, то уж точно здесь, в шахте.
Хогарт направился к дровяному сараю. Внутри стояли только старые велосипеды, затянутые паутиной, еще ловушки для куниц, бочки из-под масла и ржавые ящики с инструментами.
На стене висела трехсекционная деревянная лестница, которую можно было удлинить, вставив части одну в другую. Хогарт вынес ее из сарая и защелкнул крюки на верхних перекладинах каждой секции. Теперь лестница была почти три метра длиной.
Деревянные ступени выглядели, конечно, не слишком надежно, но все же лучше, чем пористые металлические скобы, о которые он едва не распоролся.
Хогарт дотащил лестницу до колодца, перевалил через стенку и отпустил. В следующее мгновение она исчезла во тьме. Снизу донесся глухой удар.
— Твою мать! — вырвалось у него.
По крайней мере, на дне была не вода, а твердая земля.
Когда он перегнулся через бортик и всмотрелся во мрак, то едва различил верхнюю деревянную перекладину.
Не раздумывая, Хогарт вернулся в мастерскую за керосиновой лампой. В резервуаре оставалось достаточно топлива, чтобы она горела добрый час.
На обратном пути он остановился у сарая и еще раз перерыл его в поисках подходящего инструмента. Но в хижине не оказалось даже совка, которым можно было бы раскопать дно шахты.
На всякий случай он заглянул в погреб, уходивший в склон рядом с сараем. Из угольного подвала несло отвратительной вонью сырых, заплесневелых овощей. В деревянных ящиках гнили картофель, лук, редис и зубчики чеснока. Овощи на целые метры покрывал зеленый грибок.
Эти припасы наверняка сложил здесь еще сам Эрнест Боман. Хогарта замутило. А когда он вдобавок увидел жирных пауков, ползавших по потолку и прятавшихся в тени за деревянными ящиками, у него по рукам и шее побежали мурашки.
Он уже собирался снова закрыть погреб, но задел ногой дверной косяк, и ему в руки попалась рукоять лопаты.
С инструментом он вернулся к колодцу, зажег керосиновую лампу и повесил ее на выступающий железный штырь первой скобы. Света хватало, чтобы различить первые два метра лестницы.
Когда глаза привыкнут к темноте, он увидит больше.
С лопатой в руке он перелез через каменную стенку, нащупал верх лестницы и начал спускаться — ступенька за ступенькой, все глубже в темноту.
Внизу гнилой ил вонял особенно густо. Впрочем, через несколько минут он, наверное, привыкнет к смраду.
Хогарт оперся на рукоять лопаты и попытался дышать носом, но не смог. Его хриплое дыхание здесь, внизу, звучало странно — словно дышал не он, а сама шахта; так гулко эхо отражалось от каменных стен.
От одного взгляда наверх могла начаться клаустрофобия, а следом и приступ паники. Снизу отверстие колодца казалось ненамного больше колесного колпака. Над ним нависало затянутое тучами небо. После недавнего дождя земля все еще была размокшей.
Колючие корни оплетали дно и тянулись вверх по каменной кладке. Братья Гримм пришли бы от такого зрелища в настоящий восторг.
Внизу колодец был около двух метров в диаметре. Места хватало, чтобы слегка раскопать дно и пошарить лопатой в земле. Хогарт закатал рукава рубашки и вогнал штык в грунт.
Уже через несколько минут пот потек у него по спине, рубашка мокро прилипла к коже. Потом он стер влагу с бровей, и грязь размазалась еще и по лицу.
Минут через пятнадцать он сдался. Он не нашел ровным счетом ничего. Единственный итог: выглядел он грязнее, чем после спуска в ущелье к машине Боманов, а лаковые туфли тем временем все глубже уходили в жижу.
Мадлен здесь, внизу, не спрятала вообще ничего. Собственно, он мог бы догадаться об этом сразу: чужих следов в корнях не было.
Едва он поставил ногу на лестницу, собираясь подниматься, как в нагрудном кармане зазвонил мобильный. Мелодия жутко отдалась от стен. Тяжелый, давящий звук. Наверняка Гарек — интересуется, куда он подевался.
Хогарт ответил, даже не взглянув на дисплей.
— Здравствуйте, господин Хогарт. От вас по-прежнему никаких вестей.
Противный голос с самодовольной, масляной интонацией. Кольшмид. Маленький скользкий начальник выездного отдела из «Medeen & Lloyd» снова выпустил свои щупальца и, разумеется, позвонил именно тогда, когда это было совсем некстати.
С другой стороны, за последние дни его звонок был бы некстати в любую минуту.
— Уже два часа дня. Когда вы собирались нам позвонить?
Хогарт вытер лоб рукавом.
— Я только недавно говорил с лабораторией.
— Я знаю, — перебил его Кольшмид. — Отчет химика у нас уже есть. Любопытно, что вы даже не потрудились позвонить и сообщить нам о ходе расследования. Или вы заняты чем-то другим? Насколько я слышал, ваш брат сидит в предварительном заключении, а у вас самого на шее заявление от прокуратуры. Вы постоянно вляпываетесь в какую-нибудь передрягу и теряете из виду первоначальную цель. Чем бы вы сейчас ни занимались, я уверен: это не имеет никакого, ровным счетом никакого отношения к нашему делу!
— Я расследую! — вырвалось у Хогарта.
Будь у него возможность, он в эту секунду вцепился бы Кольшмиду в горло.
— Я брожу по трясине и сейчас поднимаю довольно много грязи.
— Хогарт… — Кольшмид вздохнул так, будто был на грани нервного срыва. — Вы помните, что подписали?
Как он мог забыть? Оговорка о неконкуренции, которую этот мерзавец подсунул ему, привязывала его к страховой компании на полгода, если ему не удастся доказать поджог. В таком случае придется вернуть аванс, а о гонораре можно будет забыть.
— Если мы не закроем это дело до сегодняшнего вечера, нам грозит выплата в размере семи миллионов евро. Вы представляете, сколько коллегам нужно работать, чтобы заработать такую сумму?
Да, это он мог прикинуть. Но так уж устроен страховой бизнес.
— Я на верном пути к тому, чтобы подать вам поджог на блюдечке. Мне нужно только еще немного…
— Каким образом? С помощью пары стеклянных осколков, расплавленной канистры и нескольких процентов какой-то бессвинцовой чепухи про микроэлементы? Это еще далеко не доказательство поджога. — Кольшмид все больше распалялся. — Вы думаете, юристы территориальной больничной кассы выпустят нас из страхового договора только потому, что сторож хранил в подвале бензиновую канистру? Газовая труба дала течь — и бах! Весь нижний этаж выгорел, все мейнфреймы и компьютерные системы превратились в пепел и обломки, все резервные копии уничтожены… а вы приходите ко мне с расплавленной бензиновой канистрой.
Он с грохотом швырнул на стол папку или что-то похожее.
Пока Кольшмид продолжал бушевать, Хогарт полез по лестнице вверх. Он погасил керосиновую лампу, перебросил лопату через край колодца и перелез через стенку.
— …вы меня вообще слушаете?
— Что? Да, конечно, — выдохнул Хогарт, снова поднеся телефон к уху.
— Где вы вообще находитесь? Связь отвратительная.
— Иду по следу за городом.
К этому времени небо затянула темная пелена облаков. Казалось, уже наступили сумерки. Вдали раскатился гром. Поднялся ветер и зашумел в соснах.
Мокрая рубашка холодно липла к телу. Хогарта знобило. Слушая Кольшмида, он с трудом надел пиджак, а потом посмотрел на себя. Вид у него был такой, словно он только что участвовал в борьбе в грязи.
Даже думать не хотелось. Туфлям и костюмным брюкам пришел полный конец. Дурацкая затея не окупилась ни в малейшей степени.
— …чем бы вы там сейчас ни занимались, в ближайшие часы мне нужны железные доказательства поджога, преступник, ход событий или мотив!
— Я работаю над этим.
Хогарт понес лопату к овощному погребу. Когда он рывком открыл дверь, первым делом посмотрел на потолок. Пауки снова бросились в самый дальний угол кладовой — туда, где было темно и сыро и где в деревянных ящиках гнила картошка.
Хогарт прислонил лопату к косяку и прищурился. Там, в глубине, как он теперь понял — глаза еще не отвыкли от темноты, — лежали не только поддоны с овощами, но и кое-что еще.
Он сделал шаг во мрак. В задней части угольного подвала, где рядом с поддонами громоздились сотни брикетов, деревянный потолок переходил прямо в земляной склон. Загородка уходила в холм. Неудивительно, что здесь пряталось столько живности.
Но отвращение к паукам как рукой сняло, когда в самом дальнем углу, возле брикетов, он увидел несколько бензиновых канистр.
— Хогарт? — спросил Кольшмид.
— Вы крадете мое время. Я перезвоню!
Хогарт отключил телефон. Пригнувшись, он прошел в глубину и выволок одну емкость наружу. Канистра оказалась тяжелой: двадцатилитровая, из черного пластика, с зеленой завинчивающейся крышкой, зеленым съемным носиком и большой предупреждающей этикеткой сбоку.
Если повезет, в канистрах бензин «Супер Плюс», неэтилированный, с двадцатью одним процентом алкенов. Теперь ему не хватало только мотива.
Хогарт распахнул дверь настежь, чтобы в погреб попадало как можно больше света. Потом снова нырнул внутрь — искать другие следы, которые могли бы уличить Мадлен.
Но здесь валялись только засохшие остатки помета. Кроме того, из угла тянуло едкой мочой — наверняка куньей. Тварь не только обоссала канистры, но и грызла крышки, содрала этикетки и понадкусывала пластиковые стенки.
К тому же зверек разрыл землю. На полу отчетливо виднелись следы куньих когтей. Видимо, эта дрянь протиснулась через щель под деревянной дверью, чтобы понюхать бензин.
В рыхлой земле лежал грязный лоскут. Хогарт хотел поднять его и вытереть руки, но ткань оказалась вкопана в грунт. Он потянул, и земляная корка треснула.
Кто-то закопал здесь остатки ткани, возможно даже одежду. Может быть, заляпанную кровью одежду Мадлен с ночи убийств.
Окрыленный, Хогарт метнулся к лопате и вонзил ее в землю. Если на этой материи найдется хотя бы капля крови с ДНК Островски, Дорнауэра или Фальтля, они прижмут Мадлен не только за убийство родителей, но и за еще один — тройной.
Немного покопав, он понял, что перед ним. Клетчатая хлопковая рубашка. Пуговицы были на месте. Насколько позволял низкий погреб, он снова вогнал лопату в грунт.
Услышав хруст, Хогарт замер. Потом перевернул штык и навалился всем весом на рукоять. Инструмент с ломким звуком ушел глубже.
Он тут же выдернул лопату, отбросил ее, рухнул на колени и стал копать руками. В лицо ударил отвратительный запах. Его замутило. Пальцы вошли во что-то мягкое. Во всяком случае, это были не корни.
Торопливо Хогарт отгреб землю в сторону. Вскоре перед ним показалась человеческая рука — он откопал ее до запястья. Плоть высохла, кончиков пальцев не было.
Похоже, рука лежала на животе, в который Хогарт и вогнал лопату. От этого зрелища его вывернуло утренним кофе. Желудочная кислота поднялась к горлу и потекла через нос. Хрипя, он на четвереньках выполз наружу, рухнул на спину и жадно хватил свежего воздуха.
— Там, в глубине.
Хогарт отступил в сторону.
Гарек и Крайник на несколько минут скрылись с фонарями в овощном погребе.
Хогарт склонил голову набок. Если бы он только мог разобрать хоть слово из их шепота.
— Торс совсем недавно повредили тупым предметом! — вдруг крикнул наружу Крайник.
Хогарт заглянул в погреб.
— Это был я!
— Отлично, Хог, — отозвался Гарек.
Они снова присели рядом и, переговариваясь шепотом, ручной щеткой освобождали труп от комьев земли.
Наконец Гарек вышел из погреба, а Крайник продолжил работать. Следователь выпрямился, и в позвоночнике у него хрустнули позвонки. Гарек был бледен, зато Крайник, казалось, даже вошел во вкус.
Откапывать труп для него наверняка было интереснее, чем рыться в ящиках или опылять стеклянные поверхности в поисках отпечатков.
Гарек стянул латексные перчатки.
— Вот тебе и пресловутый труп в подвале. Даже знать не хочу, что ты искал в этой дыре и как тебе вообще пришло в голову копать именно там. — Он коротко взглянул на небо и втянул воздух. — Тело почти полностью разложилось. Кончиков пальцев нет, а тот, кто так делает, обычно еще и зубы покойнику выбивает.
Он скривился и сплюнул на землю.
— Идентифицировать будет трудно. Лежит там наверняка лет пять или шесть.
Гарек набрал на мобильном номер. Разговор длился несколько минут. Насколько Хогарт понял, сначала он говорил с Айхингером, который все еще находился в патологии, потом — с Бартольди. Объяснив, как добраться до Ангельской мельницы, Гарек завершил звонок.
— Судмедэксперт отправит сюда группу, — пояснил Гарек. — Ребята просто счастливы, что сегодня им достанется второе вскрытие. Столько трупов, сколько на этой неделе, у них на столах одновременно еще не лежало.
— Бартольди уже что-нибудь выяснил?
Гарек пожал плечами.
— Обычное. Через два с половиной года следов крови уже не остается. Ему придется готовить образцы костей и костного мозга в пробирках. Через неделю будут токсикологические результаты. Тогда узнаем, отравили Боманов или накачали снотворным. Хорошая новость: из-за глинистой почвы сохранились фрагменты мозга… у-у-у!
Гарек поморщился.
— Бартольди обнаружил следы алкоголя. Эти двое были пьяны как сапожники. Кроме того, на туловищах нет следов сдавления, значит, они не были пристегнуты.
— Об этом Мадлен наверняка позаботилась.
— Айхингер объявил ее в широкий розыск и теперь велит наблюдать за всеми, кто в последние годы с ней контактировал.
— Пошли человека в Наррентурм.
— В Наррентурм? Туда, где все эти зародыши и органы в спирту?
Хогарт кивнул.
— Мадлен часто ходит на выставку за вдохновением.
Гарек надул щеки.
— Могу себе представить.
Он на мгновение уставился на канистру у дверного косяка.
— А это что еще за канистра?
— Моя. Позаботься, чтобы остальные бензиновые канистры там, в глубине, изъяли. До встречи.
Хогарт взял емкость и пошел к машине.
— Ты куда?
— Надо еще кое-что сделать. Потом заеду к Линде. Она пригласила меня на кофе.
— Приятного аппетита, — язвительно бросил Гарек.
— Да-да. Может, найду зацепку, где прячется Мадлен.
В конце концов, она была ключом к страховому делу, а ему нужно было не позднее сегодняшнего вечера подать Кольшмиду конкретный след, чтобы выбраться из этого проклятого договора с оговоркой о неконкуренции.
— Не забудь про повестку в суд! Отложить — не значит отменить.
— Да-да, — проворчал Хогарт.
— И Линде ни слова о трупе!
— Ты что, держишь меня за идиота?
— Именно!
Хогарт не ответил. Он втащил бензиновую канистру в багажник.
— Кстати, тебе это может быть интересно. — Гарек неторопливо подошел к машине Хогарта. — В камине мельницы мы нашли обгоревшие остатки ткани и пластика.
— От душевой занавески, которую использовали как подстилку при убийстве Островски? — предположил Хогарт.
— Например… — Гарек кивнул. — Но не только. В золе, среди прочего, лежала обугленная видеокассета.
Хогарт приподнял брови.
— Восьмимиллиметровая кассета от видеокамеры?
— Похоже на то.
— Она принадлежала моему брату, — сказал он. — С нее и началась вся эта хрень.
ГЛАВА 25
Добравшись домой, Хогарт сразу отправил в мусорное ведро ботинки, костюмные брюки и разорванную рубашку. После горячего душа он задумался, не поесть ли. Если не считать утреннего кофе, который недавно вытек у него через нос, в желудке было пусто, а между тем уже близилось четыре.
Время ускользало. Он наскоро проглотил сэндвич и снова вышел из квартиры.
На машине он поехал в лабораторию на Розенштайнгассе и разыскал химика, с которым утром разговаривал по телефону.
— Эй, вы что…
— Прошу вас! — перебил Хогарт. — Сделайте мне одолжение. Исследуйте канистру вместе с содержимым и выясните, та ли это ёмкость, остатки которой вы извлекли из расплавленного стекла.
Альберт натянуто рассмеялся, потом взглянул на настенные часы.
— Я вообще-то домой собираюсь.
— Мне нужен результат сегодня вечером, — настаивал Хогарт.
— А вы кто такой? Мой начальник? Или мама?
Хогарт глубоко вдохнул, стараясь удержаться.
— Мне нужен результат сегодня вечером, — тише повторил он. — Если вы вовремя дадите мне данные, я поделюсь с вами гонораром.
— О, вашим гонораром, понимаю! — Альберт снова выдавил смешок. — И о какой сумме речь, Рокфеллер?
Хогарт направился к двери.
— О достаточной, чтобы вы закончили учёбу.
— Откуда вы знаете, что я бросил университет? — крикнул ему вслед Альберт.
Хогарт обернулся и коротко оглядел кабинет.
— На табличке с вашим именем нет учёного звания, а слой пыли на учебниках по химии в шкафу толще, чем стёкла ваших роговых очков.
У Альберта отвисла челюсть.
— До вечера, приятель.
Хогарт вышел из лаборатории.
Пока он ехал через город, а потом по широкой набережной к Дунайскому парку, началась летняя гроза. В небе разлился странный полусвет, окрасивший горизонт оранжевыми и фиолетовыми тонами. За облачной пеленой вспыхивали молнии, заморосил дождь, и над городом выгнулась огромная радуга.
Когда Хогарт добрался до посёлка бунгало возле Дунайской башни, люди с журналами над головами пробегали мимо его машины и торопливо скрывались в домах. Синяя «Тойота» с двумя мужчинами по-прежнему стояла между деревьями. У двери Линды дежурил ещё один полицейский.
— Питер Хогарт, — представился он сотруднику из группы наблюдения и потянулся за удостоверением, но тот отмахнулся.
— Я вас знаю. Проходите. Фрау Боман прямо велела пропустить вас, если появитесь.
Полицейский открыл ему дверь.
В доме пахло кофе и пирогом. Хогарт услышал лязг противня.
Он нерешительно вошёл в прихожую.
— Есть кто-нибудь?
В гостиной никого. На кухне тоже. Кофеварка булькала, работал вентилятор духовки, сахар и молоко ждали в синих мисочках в горошек, между ними стояла банка сахарной пудры. Рядом — поднос с дымящимся пирогом с изюмом.
Всё выглядело точь-в-точь как на кухне у Сабины, когда она готовила полдник для Курта, Татьяны и него самого, что, к сожалению, случалось слишком редко. При виде еды у Хогарта заурчало в животе.
Когда он вернулся в гостиную, Линда вдруг оказалась у него за спиной. Руки её лежали на колёсах инвалидной коляски.
— Вы всё-таки пришли. — Она улыбнулась. Очки для чтения висели у неё на кожаном шнурке на шее. — Моя личная гвардия обыскала вас на оружие?
— Вам явно не хватает серьёзности.
— Не делайте такое лицо. Как прошло судебное заседание?
— Отложено на неопределённый срок.
Больше он ничего не сказал.
— О, теперь вы немногословны. Сегодня утром на кладбище были разговорчивее. — Она указала на диван. — Садитесь. Кофе будете?
— Чёрный, без сахара, спасибо.
— У вас на виске какая-то жирная полоса. Это грязь? — Она сморщила нос.
Хогарт провёл рукой по лбу.
— И ногти… Вы что, в земле копались?
— Машина сломалась, — солгал он. — Пришлось менять колесо. Поэтому я и пропустил заседание.
— Понимаю. Вы ведь не настоящий автомеханик, так что такая поломка могла затянуться.
— Можно у вас в ванной привести себя в порядок?
Она на мгновение замешкалась.
— Конечно.
Линда показала ему ванную и скрылась на кухне, где зазвенела посудой.
Хогарт огляделся. Раковина, биде и унитаз были ниже обычного. По обеим сторонам ванны крепились поручни. Всё помещение было приспособлено для человека в инвалидной коляске.
Он взглянул на себя в настенное зеркало. Вид был совершенно измученный: слишком много забот, слишком мало сна. На лбу действительно темнела полоса. Видимо, канистра с бензином пачкалась, и он размазал эту дрянь по лицу.
Пока из крана текла вода, а он намыливал руки, Линда крикнула из гостиной:
— Что нового по вскрытию?
— Понятия не имею.
— Понятия не имеете? Вы же знаете людей из уголовной полиции.
— Да… но не патологоанатома, я…
Хогарт осёкся, заметив на полочке контейнер для контактных линз.
— Что там с патологоанатомом? — спросила она спустя несколько секунд.
— Бартольди странный тип. Ему часто нужна неделя, а то и две, чтобы прийти к какому-нибудь выводу, — солгал Хогарт.
Говоря это, он не закрывал воду и открыл контейнер. Линда всегда носила только очки для чтения, но внутри плавали две тёмные линзы. Глаза у Мадлен были тёмно-карие, почти чёрные.
Сердце у Хогарта забилось быстрее. Кран всё ещё шумел, зеркало уже затягивало паром. Он открыл навесной шкафчик рядом с раковиной. Ничего подозрительного: кусок мыла, кремы, зубная щётка, паста, ватные палочки, рулоны туалетной бумаги, тампоны и прокладки. Среди лекарств лежали слабительное и вскрытая упаковка снотворного: рогипнол.
От мысли, что он вторгается в интимное пространство Линды, его бросило в жар. Он посмотрел на тампоны.
Хогарт открыл шкафчик по другую сторону зеркала. При виде того, что лежало внутри, кровь застыла у него в жилах.
— Вы там ещё долго? — крикнула Линда из гостиной.
— Сейчас иду.
Он уставился на красную упаковку Durex. Gefühlsecht — «естественные ощущения», десять презервативов. Коробка была открыта, внутри оставалось всего четыре. Срок годности истекал только через год.
До двухлетней давности у Линды ещё были отношения с ректором Приолой — весьма платонические, как утверждал сам мужчина. Невольно Хогарту вспомнились слова Мадлен о сестре: она не могла заниматься сексом, её вагина была сухая и пустая, как старый древесный ствол.
Чего нельзя было сказать о Мадлен. Она, во всяком случае, спала с прокурором Хаузером. Значит, презервативы вполне могли принадлежать ей.
На полке ниже лежали красная помада, подводка для глаз, тушь и серьги. До сих пор он видел Линду только ненакрашенной и без серёг. К тому же эти тяжёлые штуковины в виде двух переплетённых змей и без того принадлежали Мадлен.
Ему до смерти захотелось немедленно позвонить Гареку и сказать, что старый сукин сын всё-таки оказался прав: Линда укрывает сестру.
Теперь он понял и то, зачем Линда пригласила его на кофе. Она хотела выведать, насколько продвинулись поиски её сестры. И пока полицейские переворачивали каждый угол, Линда прятала Мадлен у них под носом, в собственном доме.
— Что вы так долго делаете в ванной? Кофе остывает.
— Уже иду.
Хогарт закрыл шкафчик и перекрыл воду.
Прежде чем вернуться в гостиную, он огляделся в коридоре. Одна дверь вела в столовую, другая — в кабинет Линды, а за закрытой, вероятно, находилась кладовка. Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь.
Хогарт заглянул в щель. Занавеска на окне была задёрнута. По краю одеяла и простыни он понял, что двуспальная кровать застелена. Насколько удавалось рассмотреть комнату в зеркале шкафа, там никого не было. Правда, он не видел, лежит ли кто-нибудь на второй половине.
— Герр Хогарт?
Он резко обернулся. Скрипа колёс он даже не услышал. Линда стояла в коридоре в своей коляске.
— Красивый дом, — сказал он. — Со вкусом обставлен.
— Спасибо. Бунгало принадлежало моим родителям. Можно сказать, это была их вторая резиденция, помимо Энгельсмюле.
— Я знаю мельницу. Мадлен превратила нижний этаж в мастерскую, — сказал Хогарт.
Линда пожала плечами.
— Возможно. Я давно там не была. После несчастного случая мне довольно тяжело подниматься к мельнице в коляске. Тогда родители и купили этот дом. Прежний владелец тоже был инвалидом-колясочником, нам почти ничего не пришлось переделывать.
Они устроились в гостиной, и Линда наполнила его чашку. Пили кофе, ели пирог.
— Какими были первые картины Мадлен?
Линда вопросительно посмотрела на него.
— Её ранние работы. О чём они?
— В первом цикле она писала Энгельсмюле, Делающую Ангелов и Колодец. Якобы существует какая-то легенда, которая всегда её завораживала.
— А вам самой никогда не хотелось снова писать?
— Но мы ведь уже говорили об этом. — Она улыбнулась. — Я чувствую себя как рыба на песке, а если…
Она внезапно умолкла. Коротко взглянула на Хогарта и быстро отвела глаза.
Хогарт отодвинул чашку. Сложил руки и посерьёзнел.
— Линда, предлагаю прекратить этот спектакль.
Она посмотрела на него с недоумением.
— Какой спектакль?
— Да бросьте. Снаружи патрулирует полиция, якобы ради вашей безопасности. Хотя никакой необходимости в этом нет, верно?
— Я всё время это и говорю: это смешно.
— Именно. Потому что Мадлен никогда не причинит вам вреда. Я прав?
— Да, она моя сестра.
— И вы её укрываете.
Хогарт внимательно следил за реакцией Линды.
У женщины на мгновение перехватило дыхание, затем она рассмеялась.
— Вы с ума сошли!
— Где прячется Мадлен?
— С какой стати ей прятаться? — Голос Линды дрогнул.
— Потому что она убийца.
Линда несколько секунд молчала, словно пробуя эти слова на вкус.
— Пожалуйста, покиньте мой дом.
Хогарт поднялся, но не для того, чтобы уйти. Он не оставит Линду в покое, пока она не расскажет правду.
— Вы что, не понимаете? — заорал он. — Вы во второй раз хотите защитить сестру от полиции или уберечь её от психиатрической лечебницы. Но теперь речь не о телесном повреждении ножницами. Теперь речь о тройном убийстве.
— Как вы можете такое утверждать?
Хогарт зашагал по гостиной, излагая факты, которые собрал за последние дни.
— В пятницу вечером, незадолго до смерти, Островски звонил Эдди Зайдлю, архивариусу больницы Кайзерин-Элизабет, потому что хотел посмотреть ваше хирургическое заключение за 1988 год. Внезапно кто-то разбивает окно его террасы. Мадлен проникает в дом, нападает на него и пытает, пока он не говорит ей, где находятся документы о вашем несчастном случае. После этого она вламывается в больничный архив и крадёт бумаги.
Хогарт не стал дожидаться реакции Линды и продолжил:
— В папке она находит протокол о вашем переводе в клинику Дорнауэра. Физиотерапевт Дорнауэр мог вывести полицию на связь между вами и Островски. Поэтому в ту же ночь она едет в клинику и застаёт врача у него в кабинете. Она нападает на него, тащит в подвал, к старым серным бассейнам, и пытает до тех пор, пока он не говорит, где хранится архив с вашими документами. Там Мадлен тоже уничтожает все материалы по вашему делу.
Хогарт задумался, прежде чем продолжить:
— Но не все следы были заметены. Протокол о переводе подписал ещё один врач. Фальтль. Он единственный мог установить связь между вами и этими тремя докторами. Значит, в ту же ночь она едет и к нему, продолжая свой смертельный рейд. Фальтль, как и двое его предшественников, не переживает пыток Мадлен и умирает от внутреннего кровотечения.
Хогарт сделал паузу.
— Оставалось только одно. Мадлен должна была уничтожить ваши документы ещё и в Венской территориальной больничной кассе. Там она сожгла весь архив.
Когда он закончил, Линда смотрела на него с ужасом.
— Вы сумасшедший!
— Не я сумасшедший, — возразил он. — Ваша сестра. Она хотела что-то скрыть, но допустила три решающие ошибки: забыла, что Приола знал о вашей связи с тремя врачами; упустила из виду, что в клинике Дорнауэра была копия вашей истории болезни на микрофише; и, наконец, Фальтль умер у неё под руками раньше, чем успел сказать, где находится ключ от его ячейки.
Руки Линды дрожали. Лицо налилось пунцовым.
— С какой стати Мадлен стала бы всё это делать?
— Я не знаю! — рявкнул Хогарт. — Я знаю только, что она это сделала. И если вы помогаете ей скрыться, вы становитесь соучастницей. Вы покрываете тройную убийцу!
На лбу у него выступил пот. Он не мог поверить, насколько упряма эта женщина.
— Мадлен этого не делала, — настаивала Линда.
Хогарт опустился на диван. Руки были ледяные, колени дрожали. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и жадно втянул воздух.
— Скажите, где вы прячете Мадлен. Для вас ещё не поздно выпутаться из этого дела без…
Язык вдруг отяжелел.
— Чёрт… что?..
Линда взяла кофейник, подъехала к кухне и вылила содержимое в раковину.
Хогарт попытался подняться, но ноги стали тяжёлыми, как свинец.
— Проклятье… что вы со мной?..
— Небольшая доза тиопентала, смешанная с рогипнолом, — ответила Линда.
— Рогипнол… это таблетки… — попытался возразить Хогарт, но язык, губы и нёбо словно онемели.
— Растворённые и подмешанные в кофе.
Он хотел встать, однако соскользнул с дивана на пол. Комната закружилась вокруг него. Веки наливались тяжестью. Он судорожно попытался достать мобильный из кармана брюк, но уже терял ориентацию и не чувствовал пальцев.
Линда подъехала ближе.
— Простите, боюсь, доза оказалась слишком большой. Вообще-то вы должны были просто уснуть.
Хогарт изо всех сил пытался открыть глаза. Ему нельзя было засыпать. Он пополз по полу на четвереньках, пока не понял, что лежит на животе. Отчаянно попробовал подтянуться одной рукой к двери.
Снаружи стоял чуть ли не весь личный состав венской криминальной полиции, а эта проклятая змея его усыпила. Он беспомощно огляделся, боясь, что Мадлен в любую секунду выскочит из спальни и бросится на него с ножницами.
— …почему?..
Хогарт уже не мог разомкнуть век. Голова наполнялась вязкой, бездонной тяжестью.
— Почему я это сделала? — Голос Линды звучал так далеко, будто она говорила по телефонной линии с другого конца света.
Через некоторое время она наклонилась к нему. Её лицо оказалось совсем близко. Он чувствовал её дыхание. Потом она коснулась его века и приподняла его. Резкий свет ударил в глаз.
— Вы нужны мне здесь…
Остальные слова утонули, словно в ватной подушке.
Хогарт очнулся на паркетном полу в гостиной Линды. Он открыл глаза; голова гудела. На журнальном столике мерцала чайная свеча. В остальном комната тонула во тьме.
За окнами стояла глухая ночь. Вспышка молнии выхватила деревья, согнувшиеся под ветром. Дождь барабанил по стёклам. Грохнул гром.
Хогарт попытался приподняться, но руки и ноги казались затёкшими. Только теперь он различил жужжание. Должно быть, его разбудил звонок мобильного.
Он вытащил телефон из кармана брюк непослушными пальцами. В тот же миг звонок оборвался. На дисплее значилось одиннадцать пропущенных вызовов. Каждый раз — один и тот же номер: Кольшмид.
Было уже немного за десять вечера. Генеральное собрание «Medeen & Lloyd» наверняка одобрило выплату семи миллионов больничной кассе, и бедняге теперь приходилось отвечать за всё своей головой. Но сейчас Хогарт не мог заниматься Кольшмидом.
Новая молния осветила окрестности. Следом ударил гром. Снаружи бушевала страшная гроза. Хогарт инстинктивно потянулся к оружию, но кобуры не было.
Он кое-как поднялся и попытался вспомнить. Линда, должно быть, забрала у него пистолет… Нет, неверно. Проклятая головная боль сводила его с ума. Где «Глок»?
И тут он вспомнил. Днём он оставил его у колодца возле Энгельсмюле. Телефонный разговор с Кольшмидом и найденный труп его отвлекли. На каменной стене висело и пальто, но сейчас оно не имело значения.
Если кто-нибудь доберётся до оружия, Хогарт сможет себя поздравить. «Глок» зарегистрирован на него, а на магазине, стволе и рукояти — его отпечатки. Впрочем, сейчас всё и так летело к чёрту. С чего бы именно на этот раз ему должно было повезти?
Он подтянулся, ухватившись за журнальный столик, и, пошатываясь, добрался до ближайшего дверного косяка. Там перевёл дух. Череп казался таким, будто в него врезался бульдозер, а пить хотелось сильнее, чем крокодилу в пустыне.
На кухне он залпом выпил два стакана воды, положил на шею мокрое кухонное полотенце и направился к входной двери. Дождь тут же хлестнул ему в лицо и привёл в чувство. Синяя «Тойота» исчезла.
Он позвонил Гареку. Тот ответил после третьего гудка.
— Где Линда? — спросил Хогарт.
— Это ты у меня спрашиваешь?
— Что? У меня нет времени на идиотские ответы. Где она?
— Слушай внимательно, — прорычал Гарек. — Начальство сняло наблюдение, коллег отозвали.
— Ты издеваешься?
— Хотел бы я. Линда пожаловалась в управление полиции на нарушение частной жизни. Сказала, что ты всё равно у неё и позаботишься о ней. Сотрудники подтвердили: ты вошёл в дом. Сначала я пытался возражать, но получил нагоняй с самого верха — мы, видите ли, ограничиваем личную свободу гражданки.
Гарек сделал паузу.
— Только не говори, что ты её упустил.
— Она меня усыпила вскоре после того, как я вошёл в дом.
Хогарт прошёл в ванную.
— Понятия не имею, где она. Во всяком случае, не в своём бунгало.
— Отлично сработано, Хог.
— И ещё кое-что.
Хогарт открыл навесной шкафчик рядом с зеркалом. Полки были пусты. Ни презервативов, ни косметики Мадлен, ни серёг, ни контактных линз.
— Ты был прав. Эти двое заодно. Мадлен замела следы. Наверняка собирается бежать.
— Какие следы?
— Не сейчас. Объявляй Линду в розыск.
Гарек застонал.
— Плассоник мне голову оторвёт.
— Делай!
— Ладно, ладно. Далеко она всё равно не уедет. А ты что будешь делать?
— Нужно кое-что забрать.
Хогарт завершил разговор. Время уходило. Ему нужно было немедленно ехать к Энгельсмюле за оружием.
Фары машины вырывали из темноты отдельные куски горной вершины. Сосны гнулись на ветру. Колодец и деревянный сарай смутно проступали в грозовом месиве. Позади, на самой высокой точке склона, возвышалась каменная громада мельницы.
Когда молния залила окрестности ослепительным светом, крылья мельницы отбросили на склон длинные тени, похожие на гигантские паучьи лапы.
Хогарт вёл машину вверх по холму, через грязь, насколько только мог. Заглушив мотор, он услышал, как хлопает дверь кладового погреба: ветер распахивал и захлопывал её.
Он выпрыгнул наружу и сразу промок до нитки. Дождь лил так, будто небо и ад одновременно распахнули свои ворота. Вода неслась по горной вершине, как селевой поток, увлекая за собой землю, ветки и хвою.
Чёрный металлик «Ауди» Айхингера стоял возле колодца. На этот раз люк в крыше был закрыт. Но самого полицейского нигде не было видно.
Хогарт уже хотел крикнуть Айхингера, когда при вспышке молнии увидел машину Линды. Фургон стоял у угольного погреба. Задняя дверь была открыта. В багажнике лежали кирка, несколько лопат и мусорные мешки.
Линда наверняка приехала к мельнице не одна. Мадлен, должно быть, где-то поблизости. Хогарт огляделся, но никого не заметил.
Несмотря на грозу, у горизонта на мгновение разорвалась облачная пелена. Полная луна осветила деревья на вершине, прежде чем её снова закрыла чёрная стена туч.
Хогарту вспомнилась легенда о колодце, который в каждое полнолуние должен наполняться водой. При таком дожде этой ночью с этим проблем не было.
Он обошёл колодец. Наплечная кобура действительно лежала в грязи, «Глок» всё ещё был в ней. На стене висело пальто. Промокший подол волочился по земле и снова и снова шлёпал по камню.
Когда Хогарт наклонился за оружием, под пальто он заметил в грязи мобильный телефон. Нокиа Айхингера. Именно здесь? Чтобы аппарат не погиб под дождём, он сунул его в карман. Пальто оставил висеть. Взял только пистолет и побежал через площадку к погребу.
Криминалисты уже вынесли из погреба всё содержимое. Жёлтые ленты трепались на ветру. Хогарт ненадолго остановился под притолокой и посмотрел на мельницу.
Ветер раскачивал гигантские крылья из стороны в сторону. Канаты, удерживавшие деревянную конструкцию, скрипели так громко, что их было слышно даже сквозь шум дождя.
И тут на втором этаже загорелся свет. У окна мелькнула тень. Вскоре за окном мастерской тоже затрепетал огонёк керосиновой лампы.
Хогарт бросился ко входу в мельницу. В мастерской он смахнул с лица дождевую воду. Молния и гром следовали почти без промежутка. Грохот был таким сильным, что на миг ему показалось: каменная кладка сейчас обрушится.
Посреди мастерской, окружённая картинами Мадлен, в инвалидной коляске сидела Линда. Она как раз ставила керосиновую лампу на пол. К колёсам прилипла грязь. Волосы у Линды были растрёпаны и влажны. Значит, она совсем недавно добралась до мельницы.
— Долго же вы сюда добирались.
Она положила руки на шерстяной плед у себя на коленях.
Хогарт шагнул ближе, но продолжал следить за лестницей на второй этаж — на случай, если Мадлен начнёт спускаться.
— Почему вы меня усыпили?
Линда улыбнулась.
— А я думала, вы детектив. Неужели совсем не догадываетесь?
Он был мокрый насквозь, не успел вовремя раскрыть страховое дело, и вдобавок голова болела так, словно череп вот-вот расколется. Сейчас он был не в настроении выслушивать остроумные ответы.
К тому же ему надоело, что его водят за нос. Он был уже близок к тому, чтобы пощёчиной выбить Линду из коляски.
Он подошёл ещё ближе.
— Почему вы меня усыпили?
Линда невозмутимо теребила бахрому шерстяного пледа.
— Когда сегодня утром эксгумировали моих родителей, стало лишь вопросом нескольких часов, когда криминальная полиция получит ордер на обыск мельницы. Время работало против меня. Мне нужно было встретиться с Мадлен. Нам надо было кое-что сделать, но я не могла покинуть дом: я находилась под полицейской охраной. К счастью, вы приняли моё приглашение на кофе. Это был мой шанс избавиться от наблюдения.
— Похоже, вы опоздали? — Хогарт подумал о лопатах в багажнике фургона. — Труп в кладовом погребе уже нашли.
— Уже известно, кто погибший? — спросила она.
— Нет.
Молния осветила мастерскую, и сразу вслед за ней раскат грома глухо прокатился по стенам.
— Где Айхингер?
Линда не ответила.
Хогарт не сводил глаз с лестницы. Насколько он знал, это был единственный путь наверх.
— Где Мадлен?
— Боюсь, эти двое сейчас заняты друг другом. А пока ответьте на мой вопрос: как к вам попала видеозапись?
— Та, которую Мадлен сожгла у себя в камине?
— Именно. Откуда она у вас?
Хогарт лихорадочно соображал. С самого начала всё вертелось вокруг этой записи. Он смотрел её несколько раз. Всего лишь скучный документальный фильм. Какая важная сцена могла там быть?
— Мадлен хотела выяснить, почему я приходил к вам в академию и задавал вопросы об Островски. Она влезла ко мне в квартиру и нашла кассету. От прокурора Хаузера знала, что мой брат сидит в следственном изоляторе. Она проникла и к Курту, где спрятала свою духовую трубку с дозой ботокса.
— Великолепно, Ватсон, — перебила его Линда. — Как вы получили запись? Кто ещё о ней знает?
— Так игра не пойдёт.
Хогарт вытащил «Глок» из кобуры, снял оружие с предохранителя, но палец на спусковой крючок не положил.
— Сначала вы скажете, почему Островски, Дорнауэр и Фальтль должны были умереть.
— Вы мне угрожаете?
— А у меня есть выбор?
Он направил ствол на Линду.
— Если позволите совет: не стреляйте мне в ноги, я там ничего не чувствую.
— Не волнуйтесь, я просто приложу вас рукоятью по виску. После номера с усыплением я вам это должен.
Он говорил серьёзно и не испытывал ни малейших сомнений: если придётся, ударит. Чем дольше он разговаривал с Линдой, тем яснее понимал, что она безумна не меньше своей сестры. Похоже, безумие было у них семейным.
— Эти врачи спасли вам жизнь. Почему они должны были умереть через двадцать лет после вашего несчастного случая?
— Потому что никак не могли оставить меня в покое.
Говоря это, она подъезжала к нему в коляске.
— Я уже несколько лет как должна была прийти на контрольный осмотр в клинику Дорнауэра. Он писал письма, звонил, уговаривал снова приехать на лечение. Но я не хотела иметь с ним ничего общего. В конце концов Дорнауэр выяснил, что Островски был не только моим тогдашним лечащим врачом, но и близким другом семьи. Он позвонил Островски и попросил повлиять на меня. Островски пришёл ко мне домой. Я только что приняла ванну, и, когда халат распахнулся, он похотливо уставился мне на ноги. Но я ошибалась. Он не был старым извращенцем. В тот миг он понял правду. В ту же ночь Островски помчался домой. Он был растерян, рылся в старых кассетах, искал одну конкретную запись — и нашёл. Вы ведь её видели, правда? Остальное вам известно.
— А теперь скажите, как вы получили эту запись! — рявкнула Линда.
В этот момент в кармане его брюк зазвонил мобильный Айхингера. Спина Линды напряглась. Держа её на прицеле, Хогарт достал телефон и ответил.
— Это ты, Хог? — Голос Гарека звучал растерянно. — Почему трубку взял ты? Айхингер рядом?
— Что-нибудь ему передать? — спросил Хогарт.
ГЛАВА 26
Громовой удар заставил мастерскую содрогнуться.
— Что?.. — Связь на мгновение оборвалась. — …не понимаю тебя… приём плохой! — крикнул Гарек.
Новая вспышка — и тут же раскат грома. Балки мельницы заскрипели.
— Передать ему что-нибудь? — повторил Хогарт.
Линда спрятала руки под пледом и зашарила там.
— …трупу два с половиной года, — донёсся голос Гарека, почти заглушённый шумом. — …десятки ударов в грудь… ножницами… — Последовала долгая пауза. — …нет зубов, нет кончиков пальцев… всё равно опознали…
Руки Линды снова показались. Она сунула в рот сигарету.
— Говори дальше! — крикнул Хогарт.
— …сложный перелом поясничного позвонка, пластины и винты в позвоночнике… полностью совпадает с рентгеновскими снимками Фальтля.
— Что? — выкрикнул Хогарт.
Он уставился на Линду. Та склонила голову и прикурила.
— …труп — это Линда Боман… она мертва с декабря две тысячи четвёртого…
Связь оборвалась.
Хогарт всё ещё держал телефон у уха. Он смотрел на Линду и по её взгляду понял: в эту самую секунду она догадалась, что он знает правду.
А когда он заметил, что никакой сигареты у неё во рту нет, она уже набрала в грудь воздух.
Дротик из духовой трубки ударил его в левое запястье. Острие прошло сквозь манжету рубашки, вонзилось в сустав — и руку словно пронзило электрическим разрядом. Мобильник выскользнул из пальцев.
Дисплей ещё только треснул, телефон заскользил по полу, а Хогарт уже навёл пистолет на женщину в инвалидном кресле. Но прежде чем он успел нажать на спуск, раздалось шипение.
Второй дротик впился ему в правое плечо. Пальцы обмякли. Несколько секунд он ещё сжимал оружие, не в силах выстрелить, потом и «Глок» выпал из руки.
Он попытался выдернуть оба дротика, но пальцы слабели с каждым мгновением. Яд стремительно расходился по телу. Мышцы начинали отказывать.
— Айхингер! — крикнул он, но слова утонули в громовом раскате.
Когда грохот стих, он снова услышал шипение. Дротик вошёл в левое бедро. Хогарт продержался на ногах ещё один вдох, потом рухнул на колени.
Женщина в инвалидном кресле невозмутимо вложила в трубку новый дротик.
— Нет! Хватит…
На этот раз острие ударило ему прямо в грудь. Колени подломились. На лбу выступил пот. Хогарт судорожно хватал ртом воздух. Паралич полз дальше, сковывая грудную клетку и живот.
Он попытался вытянуть руки, но и мобильник, и «Глок» лежали слишком далеко.
Во рту пересохло. Хогарт посмотрел на лестницу.
— Айхингер! — прохрипел он.
— Не старайся. — Женщина положила духовую трубку на плед. — Твой коллега тебя не слышит.
— Криминальная полиция вот-вот будет здесь, — выдавил Хогарт.
Она весело рассмеялась.
— Так быстро сигнал не отследят. У нас есть ещё как минимум час.
Она двинула кресло вперёд и переехала колесом мобильник. Дисплей хрустнул.
Хогарт тем временем попытался на коленях добраться до оружия, но левая нога совершенно онемела.
— Ни с места, иначе следующий дротик попадёт тебе в горло, — предупредила она. — Тогда будешь медленно задыхаться.
Ещё несколько вдохов Хогарт удерживался на коленях, потом осел назад и тяжело опустился на пятки. Верхняя часть тела качнулась вперёд, потом назад.
Мадлен так и сидела в инвалидном кресле, будто ей доставляло удовольствие до конца доигрывать роль Линды. Она толкнула колёса и стала объезжать Хогарта кругом.
— Зачем ты убила сестру? — выдохнул он.
Мадлен описывала вокруг него всё более тесные круги. Хогарт попытался пошевелить пальцами правой руки. Коснулся пола, стал искать пистолет.
— Я сказала: не двигаться!
— Ну так стреляй мне в горло, — выдавил он. — Тогда ты никогда не узнаешь, как я раздобыл видео.
Он повалился набок, протянул пальцы к оружию и почти коснулся рукоятки.
Она резко подъехала и переехала ему кисть. Приподнялась в кресле — и всем весом опустилась обратно на сиденье. Кости среднего пальца хрустнули. Боль ударила по руке до самого плеча.
Прежде чем Хогарт успел отдёрнуть кисть, она развернула кресло и снова проехалась по ней — теперь по запястью. Он взревел. Но тут же стиснул зубы и рассмеялся.
— Что смешного, паршивый детектив? — прошипела она.
— Родители всю жизнь заставляли тебя чувствовать себя виноватой за то, что Линда оказалась в инвалидном кресле! — выплюнул он. — Снова и снова тыкали тебя этим в лицо. А когда в новогоднюю ночь опять вспыхнула ссора, ты решила её убить.
— Ты, видно, считаешь себя чертовски умным, Эйнштейн.
— Но почему Линда должна была умереть? Она раскрыла твой план? Увидела, как ты залезла под «мерседес» и перерезала тормозной шланг?
— Ты понятия не имеешь, каково это — вечно стоять в тени, вечно быть второй, запасной, — процедила она.
Он на мгновение подумал о Курте и о матери.
— После того как я закопала тело Линды в кладовой, я вошла в её роль… всего на несколько дней, пока не разделят родительское наследство. Но вдруг со всех сторон посыпалось признание — а вместе с ним жалость и участие.
— В один миг я оказалась в центре внимания. Будто от Линды и от этого проклятого кресла исходила какая-то магия. Я смогла раскрыться, делать всё, чего раньше была лишена, и наконец пожить славой преподавательницы искусства. Вдруг люди стали спрашивать моё мнение и…
Остаток фразы потонул в раскате грома.
Теперь Хогарту казалось, что она говорит уже не с ним, а сама с собой — будто пытается оправдаться за содеянное или, что ещё хуже, снова пережить свои лучшие мгновения.
И тут он разом понял, как всё связано.
— Когда той ночью к тебе пришёл Островски, он увидел твои голые бёдра. Они были не чахлые, а мускулистые.
— Это называется атрофированные, идиот!
Она перегнулась через подлокотник, схватила пистолет и швырнула его в противоположный угол мастерской.
— Островски увидел только одно бедро. И на нём не было шрамов от ударов ножницами. Представляешь, как он растерялся? Наверное, он уже не помнил, какая нога была изуродована — левая или правая. Поэтому дома и полез в свои старые видеокассеты.
Она слабо улыбнулась.
— Несмотря на ошибки, о которых ты так умно рассуждал, всё бы сошло гладко. В убийстве обвинили бы Мадлен — не Линду! Она ведь даже находилась под защитой полиции. Мне оставалось только избавиться от тела Линды и навсегда занять её место. Идеальное укрытие, чтобы исчезнуть.
Мадлен глубоко вдохнула.
— После всего, что случилось, полагаю, ты нашёл тело Линды.
Хогарт покачал головой.
— Земля у тебя под ногтями! Думаешь, я слепая? Ты раскопал подвал, разворошил мою жизнь, с самого начала всё перевернул вверх дном… хотя тебя это вообще не касалось! — прошипела она, багровея.
Она сдёрнула с ног шерстяной плед. Под ним обнаружились длинные острые ножницы.
Ослепительная вспышка озарила мастерскую, и Хогарт почти физически ощутил электричество в воздухе — кожей, корнями волос. В тот же миг гром заставил содрогнуться половицы.
Мадлен сжала ножницы и поднялась из инвалидного кресла.
ГЛАВА 27
Когда Мадлен добралась до него, она занесла ножницы.
— Откуда у Островски было это видео?
— Не знаю.
Хогарт попытался закрыться руками, но не смог даже поднять их.
Мадлен присела на корточки и вонзила острие ножниц ему в бедро. Боль прошила до мозга костей. Он стиснул зубы и закричал только тогда, когда она выдернула лезвие.
— Как Островски раздобыл это видео? — прошептала она ему на ухо.
Ответа она ждать не стала. Ударила снова — теперь в другое бедро.
— Я не знаю! — заорал Хогарт.
Она вытащила ножницы из его плоти, вновь замахнулась, но на этот раз чиркнула ему по лицу. Хогарт не успел отвернуться. Он почувствовал разрез. Кровь потекла по щеке, по шее — за ворот рубашки.
— Дорнауэр снимал терапию Линды на видео, — выдавил он. — Должно быть, отправил запись Островски.
— Зачем?
— Островски регулярно интересовался состоянием Линды, — предположил он.
— Кто ты на самом деле? Как ты получил это видео? — спросила она так тихо и сдержанно, что он едва расслышал.
Не дожидаясь ответа, она снова вонзила ножницы ему в бедро и повернула лезвие в ране. Теперь он уже просто выл. Штаны насквозь промокли; он сидел в луже крови, которая расползалась все шире.
— Что, смеяться расхотелось? — пробормотала она. — Давай, посмейся надо мной еще. Как недавно. Подержи меня за дуру.
Она водила лезвием по его лицу и груди. Одни удары уходили мимо, другие рвали рубашку, третьи вскрывали кожу.
Несмотря на боль, он думал о Линде.
— Спрашиваю тебя в последний раз. Как ты получил видео?
Перед глазами у Хогарта потемнело. Желудок свело.
— Незадолго до убийства Островски звонил моему брату, — выкрикнул он и зажмурился, ожидая нового удара.
Но она слушала.
— Курт — хиропрактик! — крикнул он. — Он был одним из студентов Островски. Островски ему доверял. Он спрятал видео за отставшей плиткой в ванной. Я нашел его там.
— А кто эта маленькая шлюха?
— Дочь Курта!
Мадлен помолчала, будто обдумывая его слова, затем снова занесла руку и вонзила ножницы Хогарту в икру.
— Кто ты на самом деле? — Она навалилась на ножницы. — Как ты получил видео?
Веки Хогарта затрепетали.
— Как ты получил видео?
Она провернула лезвие, и он выкрикнул ответ.
Он задыхался, сердце колотилось на пределе.
— Я нашел его в ванной Островски!
Она выдернула ножницы и вогнала острие сквозь ботинок Хогарта — в пятку.
— Как ты получил видео?
У него больше не было сил отвечать. Он слышал, как лезвие вырывается из плоти и снова входит в нее. Странно, но новая боль доходила до него уже глухо, будто сквозь толщу воды.
Мадлен ударила его ладонью по лицу. После следующей пощечины он очнулся. Почувствовал кровь во рту, на губе.
— Как ты получил видео?
— Пошла ты, — прохрипел он.
Теперь Хогарт хотел только одного — провалиться в беспамятство. И тут его тело пронзило, словно электрическим разрядом. Громыхнуло громче, чем когда-либо прежде. Мельница содрогнулась до основания. Мадлен вскочила и вскинула голову к потолку.
До них донесся грохот — будто купол мельницы вместе с деревянным остовом и крыльями рушился вниз. Молния, должно быть, ударила прямо в здание. Балки заскрипели. Огромное облако пыли сорвалось с верхнего этажа и хлынуло по лестнице в мастерскую. В следующее мгновение послышался треск огня. Весь верхний этаж, вероятно, уже был в пламени.
Хогарт почувствовал палящий жар и запах обугленного дерева. Он надеялся, что Мадлен бросится наверх спасать свои пожитки, но она отвела взгляд. Ее глаза сверкали; она смотрела на него и слушала рев пламени.
— Закончим снаружи.
Она схватила его за лодыжку. В приступе безумия в ней проснулась невероятная сила. Не останавливаясь, она потащила его по полу к выходу. На деревянных досках за ним тянулся широкий кровавый след.
Когда его левая рука с глухим стуком переехала через неровность, острие дротика с ботоксом вырвало из косточки запястья. Боль ударила так, будто кто-то вкручивал ему в нерв акупунктурную иглу. На мгновение ему показалось, что он снова чувствует пальцы левой руки.
Мадлен выволокла его через порог. В этот миг он сумел вцепиться в дверной косяк. Но она дернула его за ногу, и ногти Хогарта заскребли по дереву.
Ветер хлестнул дождем по лицу. Он мгновенно пришел в себя. А вместе с ясностью вернулась и боль. Ноги горели огнем. Раны пульсировали, кровь шла толчками и не останавливалась.
К этому времени узел волос Мадлен распался. Ее грива тяжелыми прядями металась вокруг головы. С нечеловеческой силой и яростью она тащила его по грязи к колодцу.
Искры взлетали в воздух и с шипением гасли на земле. Купол мельницы полыхал. Даже дождь не мог совладать с этим огнем.
Туфли Мадлен вязли в грязи, но она в слепой ярости продолжала шагать. Плечи и голова Хогарта прорезали в земле борозду. Зацепиться было не за что. Молния осветила все вокруг.
Они приближались к колодцу. Когда добрались до каменной кладки, он понял, что сейчас произойдет.
Мадлен обошла его, подхватила под мышки и взвалила на каменный бортик. Мышцы Хогарта все еще были совершенно вялыми. Двигаться могла только левая рука.
Пока она пыталась столкнуть его через край, он ухватил ее за волосы. Мадлен взвизгнула и дернула головой. Тогда он добрался до ее горла и сжал. Она захрипела; он стиснул пальцы сильнее. В этот единственный захват он вложил всю свою ненависть.
Но она отбила его руку.
— Да сдайся ты уже! — заорала она. — Я сброшу тебя в эту шахту. А когда окажешься внизу, передай своему коллеге мой последний привет. Жить вам останется недолго.
— Вольф? — крикнул Хогарт в колодец.
— Хог, это ты? — снизу донесся голос Айхингера.
— Заткнись!
Мадлен обошла Хогарта. Теперь она была осторожнее. За горло он ее больше не достанет. Держась на безопасном расстоянии, она схватила его за ноги и снова стала сталкивать через край. Он попытался упереться действующей ногой, но боль от ран была слишком сильной. Каждое движение жгло адским огнем.
— Только шею себе не сверни! — крикнула она. — А то не увидишь, как я оболью вас бензином, подожгу, а потом засыплю землей.
Она толкнула, и верхняя часть тела Хогарта перевалилась через бортик. Он попытался левой рукой упереться во внутреннюю стенку колодца. Вдруг пальцы нащупали ручку керосиновой лампы, которую днем он повесил на ржавый стальной штырь.
Прежде чем Мадлен успела толкнуть его дальше, он вырвал лампу из шахты и швырнул стеклянный резервуар ей в голову. Лампа разлетелась, осколки рассекли Мадлен щеку. Она тут же отшатнулась. Ноги Хогарта плюхнулись на землю.
Мадлен понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать случившееся. Она стояла неподвижно, а позади нее языки пламени взвивались к небу. Ветер уже гнал искры и горящие щепки до самого колодца. Балки купола трещали. Скоро мельница вместе с крыльями обрушится.
Мадлен провела ладонью по кровоточащей щеке. Как только она снова нагнулась, чтобы схватить его за ноги, он замахнулся керосиновой лампой. Ударить ее осколками в лицо не удалось: Мадлен отпрянула.
В следующее мгновение она попыталась зайти сбоку и сбросить его через бортик, но он шарахнул лампой ей по руке. Металл высек искры, скребнув по камню.
— Ублюдок! — заорала она. — Не уползай! Я все равно тебя найду.
Она отвернулась и зашагала обратно к мельнице. Хогарт не знал, сколько времени у него осталось.
— Вольф! — крикнул он в колодец. — Мне нужна твоя помощь. Там внизу должна быть лестница.
— Я при падении сломал ноги. Что там наверху? Сбрось мне веревку. Я…
— Мне нужно твое оружие! — крикнул Хогарт.
— Она забрала его. Вода уже доходит мне до…
— Мне нужно оружие! — перебил он.
Хогарт посмотрел на мельницу. Мадлен как раз исчезла в мастерской.
— В бардачке моей машины запасной пистолет. Магазин…
Хогарт больше не слушал. Он оттолкнулся от колодезного борта и рухнул в грязь. На одной руке и одной ноге пополз к пассажирской двери «Ауди» Айхингера.
Добравшись до автомобиля, он кое-как приподнялся и прислонился спиной к кузову. Мадлен все еще была в мастерской.
Хогарт потянул за ручку. Дверь распахнулась, но ветер тут же захлопнул ее обратно. Он открыл снова и втиснулся телом в щель. Левой рукой дотянулся до бардачка, откинул крышку и стал шарить внутри. Документы, коробки от CD, шариковые ручки, жвачка, галстук, блокноты — все это посыпалось на него.
Наконец он ухватил ствол «Вальтера PPK».
— Черт! — выкрикнул он.
Уже по весу он понял: в рукоятке нет магазина. Поспешно перерыл бардачок. Еще коробки от CD, лосьон после бритья, связка ключей с мягкой игрушкой. Наконец магазин оказался у него в руке. Он схватил пистолет и магазин и уронил оба себе на колени.
Мадлен вышла из мастерской. На фоне горящей мельницы он увидел ее силуэт. Волосы развевались на ветру. Ему показалось, что из ее кулака торчит ствол.
— Хогарт?
Ее голос прозвучал в буре почти как песня.
Он попытался левой рукой вставить магазин в рукоятку, но пальцы были мокрые, скользкие от грязи. Магазин снова и снова выскальзывал.
— Черт, черт, черт, — выругался он.
— Хооогарт?
Он зажал «Вальтер» между бедрами стволом вниз и сверху вдвинул магазин в рукоятку. Потом схватил пистолет и ударил рукояткой себе в грудь. Магазин защелкнулся.
— Вот ты где.
Мадлен шла к нему. Увидев его, она рассмеялась.
— С такой дозой ботокса в теле ты хотел удрать на машине?
По тому, как она отвела затвор, досылая первый патрон в патронник, он понял: оружие она держит не впервые.
— Одна пуля в правое плечо, одна — в левое, — пробормотала она, будто читала детскую считалку, — и мы снова станем смирными и…
Когда он с щелчком снял лежавший на коленях «Вальтер» с предохранителя и сам передернул затвор, она застыла.
Он прицелился и выстрелил.
Левой рукой он стрелял паршиво. Первая пуля попала Мадлен в плечо. Руку с оружием отбросило назад. Вторая ударила в живот, третья — в бедро. Мадлен споткнулась и рухнула навзничь в грязь, где осталась лежать неподвижно.
За ее спиной с оглушительным грохотом обрушились балки мельницы. Жар взметнулся на несколько метров в высоту.
— Хог! Хог! — в приглушенном голосе Айхингера, доносившемся из колодца, звучала паника.
— Со мной все нормально, держись.
Гром оборвал слова Хогарта. Перед глазами потемнело. Он потерял столько крови, что сам удивлялся, как еще держится в сознании. Отложил пистолет и расстегнул пряжку ремня.
С трудом вытащил ремень из брюк, обвязал им левое бедро и перетянул ногу. Затем стал ощупывать коврик в машине Айхингера, пока не нашел галстук. Им он перетянул вторую ногу.
— Хог?
— Еще минуту.
Хогарт перевернулся на земле, из последних сил поднял ноги на пассажирское сиденье и откинулся спиной в грязь. Несколько мгновений он смотрел в ночное небо — дождь мочил лицо, — потом глаза закрылись.
Он не знал, сколько пролежал так. Его разбудила полицейская сирена. Когда он открыл глаза, синий проблесковый свет ударил в лицо. По меньшей мере две служебные машины, бронированный автомобиль и машина скорой помощи проехали мимо по грязи. Дождь все еще шел.
— Пропустите меня! — голос Гарека.
В следующее мгновение полицейский опустился на колени рядом с Хогартом.
— Старик, как ты? В тебя стреляли? — Гарек стал ощупывать его.
— Я в порядке.
— Нужен санитар! — заорал Гарек.
Хогарт схватил его правой рукой за воротник. Рука снова слушалась.
— Займитесь…
— Молчи, — перебил Гарек. — Мы отследили служебную машину Айхингера по маячку. Не волнуйся, ребята из «Кобры» уже здесь.
— Займитесь Айхингером. Он в колодце. Ноги сломаны.
— Лебедку, быстро! — крикнул Гарек.
Люди бежали через холм, звучали команды.
Потом перед глазами у Хогарта снова потемнело.
ЭПИЛОГ
Жёлтые и красные воздушные шарики покачивались в дверных проёмах, по ковролину были рассыпаны десятки бумажных серпантинов. В двухуровневой квартире Хогартов царило нечто вроде карнавала на последнем издыхании. Не хватало только, чтобы кто-нибудь осыпал лестницу конфетти с балюстрады.
В гостиной хлопнула пробка от игристого. Хогарт пригнулся. Снаряд просвистел мимо него и ударил в зеркало в прихожей.
Сабина, устроив Татьяне вечеринку-сюрприз, снова превзошла саму себя. В столовой пахло кофе и ореховым тортом, а из гостиной доносился хриплый, плохо сведённый звук панк-группы. Праздновали семнадцатилетие дочери, и квартира была набита битком.
Правда, по коридору проходила чёткая граница. Друзья семьи сидели в столовой за кофе, а Татьянины школьные приятели и товарищи по группе откупоривали бутылки игристого в гостиной.
Сабина пронеслась мимо Хогарта с противнем, полным пицца-булочек.
— Когда вы наконец убавите этот шум?
— Шум? Это не шум! — крикнула Татьяна из гостиной.
— Это новое демо «Johnny Depp», — объяснил Хогарт своей невестке. — Немного уважения. — Он подмигнул Сабине. — Они, между прочим, две недели репетировали его в подвале у Гулли.
Сабина обернулась.
— У Гулли?
Хогарт кивнул в сторону гостиной.
— Парень с длинными волосами.
— Который из парней с длинными волосами? — Сабина усмехнулась и скрылась с противнем в гостиной. — Еда, господа!
С тех пор как уголовная полиция на прошлой неделе выпустила Курта из-под стражи, их супружеская жизнь, кажется, снова входила в колею. Во всяком случае, Сабина выглядела куда спокойнее прежнего.
Пока она раздавала булочки, Татьяна вынырнула из людского месива, чтобы убавить звук стереосистемы. Потом вышла из гостиной, увлекая за собой Гулли, и встала рядом с Хогартом в коридоре.
Одинаковые наряды по-прежнему были в моде. На обоих были чёрные футболки с надписью: «Мы можем пить и без веселья».
— Веселишься, Хог?
— Безумно, Спайдер.
— Это Гулли.
— Мы уже знакомы. Привет. — Хогарт кивнул парню лет восемнадцати. — Не боитесь, что однажды вами заинтересуются адвокаты Деппа?
— Да ладно, он клёвый. И потом, у нас есть доктор Флизеншу, он всё разрулит, да? — Татьяна ткнула Хогарта кулаком в бок.
Тот болезненно поморщился.
— Ой, прости. Кстати, это мой дядя, страховой детектив, я тебе про него рассказывала. Я потом тоже стану детективом — если с группой не выгорит.
— Ясно. — Гулли кивнул. — Круто сработано, чувак. Я в газете читал.
— Спасибо, чувак, — ответил Хогарт.
— Прекрати так говорить! — Татьяна одарила его строгим взглядом.
— Сорри.
— Ты опять! — Она нахмурилась.
— Как твои родители? — спросил Хогарт. — Ну, ты понимаешь… после всего этого.
— Думаю, уже всё. Вроде наладилось.
— Хорошо. — Хогарт кивнул.
Некоторое время они стояли молча. Наконец мимо них пронеслась Сабина с пустым противнем.
— Татьяна, булочки остывают.
— Да-а-а. — Та закатила глаза и взяла Гулли под руку.
— Пойду посмотрю, как там твой отец. Кажется, он один на кухне.
Татьяна усмехнулась.
— Нейтральная территория.
— Именно.
Хогарт опёрся на костыли и похромал к кухне. За спиной он услышал, как парень прошептал:
— Он что, уже такой старый?
— Ты же читал в газете, — зашипела Татьяна. — Его в больнице по кускам собирали, идиот!
Кухня и впрямь оказалась нейтральной территорией. Курт стоял один, спиной к двери, смотрел в окно и как раз заканчивал телефонный разговор.
— Прощай.
Он опустил мобильник и обернулся.
— Привет, великан. Что же ты к людям не выходишь?
— С такой ногой? Я ещё не настолько устал от жизни. — Хогарт прислонился к столешнице. — Пока швы не сняли, пусть ко мне лучше никто не приближается.
— Эта женщина тебя знатно отделала, да? — Курт скривился. — Жаль, финал я пропустил. Как раз последний вечер в камере был.
— Ты бы вышел раньше, если бы раскрыл своё алиби.
— Или если бы ты не дал украсть у себя видеокассету.
Хогарт кивнул.
— Туше.
— Кстати, трёхдневная щетина тебе идёт. Немного седая, но недурно.
— Ты когда-нибудь пробовал бриться с изрезанным лицом? — Хогарт провёл пальцами по щетине. Правая рука была забинтована. Ещё один сувенир от Мадлен. — Говорят, седина — это сексуально.
Он посерьёзнел и кивнул на мобильник в руке Курта.
— Кто это был?
Курт пожал плечами.
— Ты знаешь кто.
— Виктория Бергер из Альт-Эрлаа?
Курт покосился на дверь, но поблизости никого не было.
— Я с ней порвал. За три дня в следственном изоляторе у меня многое в голове провернулось. Мы с Сабиной попробуем начать заново.
— Она выглядит счастливой.
— Отчасти это только фасад. — Курт посмотрел в окно. — Наверное, она знает, что у меня была другая, но молчит. Эта тема — табу. Но она борется за семью. И я тоже.
— Она и за тебя боролась, пока Виктория Бергер ездила с мужем по магазинам, — добавил Хогарт.
— Да. Боролась. У меня замечательная жена и замечательная дочь.
— Ты был бы сумасшедшим, если бы всё это бросил.
Курт кивнул.
— Но больше всего меня задело, когда ты сравнил меня с матерью…
— Отец никогда не заслуживал такого обмана и предательства.
Курт посмотрел в окно. Лицо у него вытянулось.
— А вот и старая дракониха.
— Мать?
— Можешь не сомневаться! — Курт вытянул шею. — Как обычно, во всём великолепии: юбка до щиколоток и шляпа размером с твою машину. На этот раз привела нового партнёра на очередной жизненный этап.
— Ты издеваешься?
Хогарт доковылял к окну. Как два любопытных мальчишки, они отодвинули занавеску и уставились наружу. Их мать как раз шла через внутренний двор к подъезду в сопровождении седоватого господина в тёмном костюме.
— А он вроде милый, — сказал Хогарт.
Курт ухмыльнулся.
— Бедолага.
В конце концов они расхохотались так громко, что у обоих выступили слёзы.
— Что вас так развеселило?
Они резко обернулись. В дверях стояла Татьяна.
Курт вытер глаза.
— У бабушки новый друг.
— И вам смешно? — Татьяна покачала головой. — Тут плакать надо. Где она только находит этих бедных мужиков?
— Эй, этот вроде милый, — вступился Хогарт.
— Тем хуже. — Курт снова ухмыльнулся.
— Он должен сам до этого дойти. — Хогарт, кривясь от боли, поднялся на костылях. — Пора.
— Ты уже уходишь?
— Мне ещё нужно кое-что сделать. И матушкину старую пластинку я знаю наизусть. Обойдусь.
Он вышел из кухни.
— Тебе давно пора сказать ей всё, что ты думаешь! — крикнул ему вслед Курт.
— Давно пора, — поддержала его Татьяна.
— И что это даст?
— Запомни мои слова: если не сделаешь этого сейчас, не сделаешь никогда!
Татьяна подняла два пальца, сложив их знаком победы.
Хогарт пошёл по коридору. Навстречу ему вышла Сабина.
— Ты уже уходишь?
— Нужно ещё кое-что сделать.
— Борода тебе идёт.
Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку.
— Спасибо за всё, мой серый волк.
И исчезла в кухне.
Хогарт открыл входную дверь. Мать стояла со своим спутником на лестничной площадке. Палец с кнопки звонка она убрала только тогда, когда заметила сына.
— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у неё.
— Может быть, поздравляю племянницу с днём рождения? — предположил Хогарт.
Он протиснулся мимо матери на костылях и кивнул её спутнику.
Та упёрла руки в бока.
— Держался бы ты лучше подальше от Татьяны. За что бы ты ни взялся — от всего одни неприятности. Мало того что ты втянул Курта в эту историю, так ещё и бедную девочку. Представь, если бы с ней что-нибудь случилось. Оставался бы ты простым служащим в страховой компании, вместо того чтобы становиться таким никудышным детективом. Тогда бы наконец нашёл себе женщину и занял голову чем-нибудь другим. И эта борода! Ужас!
Её спутнику, похоже, было мучительно неловко. Он протянул Хогарту руку.
— Простите, пожалуйста. Она не это хотела сказать.
— Именно это я и хотела сказать! — возмутилась она.
Он уже повернул было назад, но вдруг передумал, обернулся и подошёл к матери вплотную.
— Ещё одно слово из твоего рта, — прошептал он ей на ухо, — и я расскажу твоему приятелю, что ты годами изменяла отцу с его деловым партнёром. И что до сих пор с ним регулярно встречаешься.
Она побледнела и судорожно вдохнула.
— Откуда ты это знаешь?
— Даже у такого никудышного детектива, как я, есть свои связи.
— Но это…
— Ещё одно слово! — пригрозил он. — Скажу только: отель «Карузо».
Он оставил мать стоять с открытым ртом и, хромая, пересёк внутренний двор. На улице его ждало такси.
Хогарт ковылял по коридору отделения травматологической хирургии Вильгельминеншпиталя. Костылём он толкнул дверь одной из палат.
Айхингер резко приподнялся на кровати. На нём была трогательная голубая больничная рубашка, доходившая до бёдер. Обе ноги были в гипсе: одна — до колена, другая — до бедра. Рядом с кроватью стояло инвалидное кресло.
— Уж кого-кого, а тебя я меньше всего ожидал увидеть, — сказал Айхингер.
К счастью, он был в палате один. Хогарт с трудом пересек комнату, прислонил костыли к тумбочке и, сдавленно застонав, опустился на пустую соседнюю койку.
— Вообще-то я здесь из-за Элизабет Доменик, моей коллеги из страховой. Она лежит этажом ниже, но палата у нее пустая.
— Мог бы и сам догадаться, что ты не ради меня тащился в такую даль. — Телевизор был включен; Айхингер выключил его пультом. — Я встретил ее в кафетерии. Ты, часом, не запал на эту малышку?
— Она моя коллега. Ее сбил грузовик. — Хогарт посмотрел на гипс Айхингера, где расписалось с десяток коллег из уголовки. — Как ты?
Насколько Хогарт знал, в ту грозовую ночь следователя доставили в больницу с переохлаждением и сотрясением мозга.
— У меня теперь в костях гвоздей и шурупов больше, чем в скобяной лавке. — Айхингер попытался ухмыльнуться. — Но и ты выглядишь не лучше.
— Пятка не дает нормально ходить.
— Я про лицо, коллега.
Хогарт машинально провел рукой по бороде. Давно Айхингер не называл его коллегой.
Следователь приподнялся на локте.
— Ты эту Мадлен Боман здорово отделал. В газетах писали, будто ты всадил в нее полный магазин.
— Газеты, — презрительно повторил Хогарт. — Всего три пули. Мадлен прожила еще час и умерла уже по дороге в больницу.
— Знаю, Гарек рассказывал. Как бы там ни было, для прессы ты герой.
— Про тебя писали больше. Негодяй, ты вытеснил меня с первой полосы.
— Что ж, честь тому, кому честь положена.
Хогарт знал: сразу после событий той ночи начальник полиции лично явился к больничной койке Айхингера, чтобы приколоть ему на грудь почетную медаль. Разумеется, не без положенной в таких случаях шумихи в прессе.
Приближались выборы в Венский ландтаг, а в такое время человек вроде Айхингера был весьма кстати. Теперь он крепко сидел в седле.
Его репутация борца со злоупотреблениями в собственных рядах окончательно укрепилась: как-никак он не только взял серийную убийцу, но и, по слухам, повалил прокурора Хаузера с помощью взрывоопасных доказательств.
— Против Хаузера, кстати, все еще ведут расследование за воспрепятствование текущему следствию, — сказал Хогарт.
— Этот козел другого и не заслуживает. Хотя с нашей бюрократией наверняка отделается легким испугом.
— Пусть даже так. — Хогарт усмехнулся. — От Флизеншуха я знаю, что его жена не собирается ждать окончания расследования. Уже подала на развод.
— Да ну, правда? — Айхингер рассмеялся. — Злорадство — прекрасное чувство!
— Несомненно. — Хогарт вдруг посерьезнел. — Спасибо, что отозвал то заявление.
Айхингер кивнул.
— И внезапно у судьи Магги Браунсторфер не осталось никакого дела Хогарта. Железная леди была вне себя — но я же не могу заниматься всем на свете.
Он нахмурился.
— Сегодня воскресенье. Разве ты не должен быть на барахолке?
— Гарек сегодня стоит за меня. Если повезет, сплавит видеоколлекцию Эдгара Уоллеса, оставшуюся от моего брата.
— Или свои открытки с мест преступлений. — Айхингер покачал головой. — Надеюсь, там ему не подсунут какого-нибудь русского классика.
— Немного образования ему не повредит. Александра Солженицына он уже попробовал.
— Да брось ты! — проворчал Айхингер. — Его жена тем временем дочитала польский перевод «Архипелага ГУЛАГ» и теперь каждый вечер объясняет ему очередную главу. А потом он пересказывает мне. Я уже слышать эту муть не могу.
— Радуйся, что он не взялся за «Войну и мир».
Айхингер усмехнулся.
Полчаса спустя Хогарт вышел из палаты. Во всяком случае, они шутили — а это было хотя бы началом, первым шагом к тому, чтобы забыть давнюю историю.
Таксист обернулся к Хогарту.
— Вы уверены, что хотите подняться туда?
Хогарт отстегнул ремень.
— Остановитесь у колодца. Я ненадолго.
Такси притормозило, и Хогарт выбрался наружу. Пряный лесной воздух тронул его волосы. Несколько мягких весенних дней снова подсушили землю, сделали ее твердой.
Возле амбара и погреба для припасов все еще лежали какие-то инструменты криминалистов, а через край колодца по-прежнему свисала веревка, на которой боец «Кобры» спускался в шахту, чтобы вытащить Айхингера.
Хогарт поднял взгляд на мельницу. Теперь последние ангелы покинули ее.
Все, что происходило здесь за долгие годы, едва ли было отмечено счастьем. Горе и страдание — столько времени, сколько эта каменная громада властвовала над Каленбергом.
Теперь она превратилась в черную руину: выгоревшую, обвалившуюся. Крылья торчали из здания, словно обугленные конечности богомола.
Хогарт ухватился за дверной косяк. На мгновение ему пришлось заставить себя войти в мастерскую.
В этой комнате Мадлен несколько раз ударила его ножом. По этому полу она тащила его наружу. Наверняка где-нибудь на досках еще осталась его кровь. Тогда он не думал, что когда-нибудь снова войдет в это здание живым.
Хогарт посмотрел на лестницу, с которой когда-то сорвалась Линда Боман. Верхний этаж полностью выгорел. Где-то под обломками лежал диск Sade, сплавившийся в комок пластика.
Обгоревшие остатки ткани, которые Крайник обнаружил в камине Мадлен при обыске дома, в лаборатории растворили в физрастворе. На них действительно нашлись следы чужой крови.
Серолог определил точные подгруппы: они совпадали с кровью Фальтля, Дорнауэра и Островски. Вчера Бартольди завершил вскрытие Боманов. Они были пьяны и накачаны смесью рогипнола и тиопентала.
Таким образом, было установлено: Мадлен убила своих родителей, сестру и трех врачей. А после того как Альберт в химической лаборатории подтвердил совпадение бензиновой канистры из погреба Мадлен со следами из архива Территориальной больничной кассы, у «Medeen & Lloyd» появились бесспорные доказательства поджога.
Правда, на несколько дней позднее, чем следовало, но это можно было уладить. Теперь адвокаты всех сторон, вероятно, будут выяснять, кто и сколько должен заплатить.
Во всяком случае, Альберт заработал часть премии Хогарта, а сам Хогарт избавился от кабального договора Кольшмида. Больше он никогда не станет работать на «Medeen & Lloyd» — по крайней мере, пока Кольшмид занимает должность руководителя выездной службы.
Эта история для Хогарта была окончательно закрыта. Оставалось только одно дело.
Пожар уничтожил большую часть мебели и картин. Однако внутри каменного фасада огонь бушевал не так яростно, как наверху.
Хогарт, прихрамывая, прошел через ателье и остановился у остатков обугленного стола. Костылем он раздвинул обломки. Показалась металлическая шкатулка.
Он наклонился и открыл ее. Письма Тода Браунинга лежали внутри невредимыми. Хогарт сложил их и сунул в прозрачный файл, который принес с собой.
Через несколько дней в здании заработает экскаватор и сгребет обломки в мусорный контейнер. Будут ли «Ангельскую Мельницу» реставрировать или сровняют с землей — зависело от того, найдется ли покупатель на участок.
А у такого покупателя наверняка не будет никакого интереса к восьмидесятилетнему письму о черно-белом фильме.
Оказавшись снаружи, Хогарт посмотрел на сосновый лес и убрал письма Браунинга в карман пальто. Где-то между деревьями стучал дятел. Он уже собирался идти к такси, когда зазвонил мобильный.
— Хогарт.
— Наконец-то я до вас дозвонилась. — Это был голос Элизабет Доменик. — Огромное спасибо за цветы. Невероятно: каждый день в палату приносили новые. Теперь заставлены все полки. У сестер уже ваз не осталось. Все мне завидуют.
— Из-за цветов?
— Да нет же. — Она рассмеялась. — Из-за поклонника.
Хогарт усмехнулся.
— Вы еще в больнице?
— Да, как раз подписываю документы на выписку.
— Я был там час назад, но ваша палата…
— Знаю, я сидела в кафетерии. Ваш коллега, этот Айхингер, специально спустился на инвалидном кресле. Искал меня, чтобы передать, что вы заходили.
— Значит, мы разминулись совсем ненадолго, — сказал Хогарт.
— Знаю, глупо вышло. — Она зашелестела газетой. — Я слышала, вы раскрыли дело в одиночку. Поздравляю. В газете пишут, что вы герой, но я это и раньше знала. Правда, фотография у вас неудачная. В жизни вы выглядите лучше.
— Спасибо, но как вы можете об этом судить? — спросил Хогарт. — Когда мы встретились в подвале больничной кассы, было темно.
— Вы имеете в виду, когда вы меня там чуть не пристрелили?
— А вы, оказывается, злопамятная.
— Я никогда ничего не забываю. Кроме того, вы все еще должны мне ужин в стейк-хаусе. Наверное, думали, что отделаетесь цветами и приглашение можно будет забыть.
— Как насчет сегодняшнего вечера? — сразу спросил он.
— Меня скоро выпишут, но мне еще нужно…
— Я заеду за вами.
— У меня гипс. Я не могу ходить.
— Я тоже. Передвигаюсь на костылях.
Она рассмеялась.
— И как это случилось?
— Долгая история. — Он посмотрел вниз по склону, туда, где стояла машина. — Кстати, я сейчас как раз у такси. Что скажете, если я заеду за вами и отвезу домой? Вы спокойно соберетесь, а вечером куда-нибудь выберемся.
— Звучит хорошо, — без колебаний ответила она. — Через полчаса буду готова к вылету.
КОНЕЦ КНИГИ