Каждый из нас, особенно в юности, мечтает быть особенным, обрести сверхспособности, из тысячи дорог выбрать правильную и пройти ее достойно.
У тебя появился дар эмпатии, теперь путь к твоей мечте, актерской карьере, гораздо короче. Но за все надо платить, отныне цена ошибки слишком велика, потому что такие, как ты, держат мир на плечах, стоит оступиться - все рухнет.
Но самое сложное - признаться себе, твой талант - дар судьбы или проклятье.
10 июля 1994 г., пятница
«Надо же, сколько психов!» — вот что подумал бы обычный человек, если бы внезапно попал сюда, к зданию лучшего театрального вуза страны перед собеседованием.
Шесть утра, а дорожки, скамейки, площадки дворика заполонили беспокойные юноши и девушки, явившиеся на прослушивание задолго до его начала.
Одни, сверкая и вращая глазами, беззвучно декламировали стихи древесным стволам и невидимым собеседникам, жестикулировали, что-то изображали. Другие замерли, погруженные в себя. Третьи зубрили, вперившись в книги и тексты, напечатанные на машинке. Из трехсот человек поступит один. Из двадцати счастливчиков хорошим актером может не стать никто.
Дворик походил на бурлящий котел эмоций: на поверхности пенились сотни молодецких самомнений, приправленных гордыней; пузыри неуверенности росли, дрожали, цепляясь за стенки, всплывали сквозь толщу грез и иллюзий, лопались на поверхности.
Наташа плыла меж чужих эмоций, растворялась в них. Было то радостно, то грустно, то щекотно где-то глубоко внутри. Чтобы не погружаться в страх, сковывающий движения, не дающий дышать, она пока не закрывала восприятие.
Да или нет? Оценят? Прогонят? Примут?
Да!
Нет…
Сегодня станет ясно, да или нет. Наташа, как и сотни ее конкурентов и конкуренток, надеялись вечером праздновать, а не рыдать в подушку.
Триста человек на место — подумать только! А мест максимум тридцать, но скорее пятнадцать-двадцать. Когда Наташа представляла эти цифры, ощущала себя желтым карликом где-то на периферии галактики, и руки опускались. Наверняка среди абитуриентов есть дети из актерских семей, бомонд, для которого вся эта среда естественна, фамилии преподавателей знакомы. Не то что она — провинциальная выскочка, у нее в семье не звоня́т, а зво́нят, гэкают и ставят неправильные ударения.
Она свой отрывок из «Фауста» прогоняла и отыгрывала сотню раз — и на сцене небольшого провинциального театра (зрители рыдали), и под надзором провинциальной актрисы и логопеда, и в присутствии московской актрисы театра, причем очень задорого, треть сбережений просадила. Все говорили, что акцента нет, и волноваться не о чем. Как тут не волноваться, когда из трехсот человек остаться должен кто-то один⁈
Брат Пашка уверял, что все у нее получится, потому что — талант, эмпатия и все такое, но Наташа сомневалась.
Задумавшись, Наташа смотрела на запертую дверь, привалившись к которой сидела румяная русоволосая девушка с двумя косичками, слишком чужеродная на фоне разукрашенных стервочек, чистая, что ли. Возле ее ног лежал пакет с разорванным боком, откуда выглядывала шпилька туфельки.
А еще почти все курили, воздух пропитался сигаретным дымом, и жутко хотелось нарушить данное Пашке обещание.
— Привет, — хорошо поставленным голосом проговорила русоволосая.
Наташка уселась рядом, сунула в рот травинку вместо сигареты.
— Привет, я Наташа.
— Я тоже, прикинь, — немного рассеянно улыбнулась девушка и продолжила совершенно серьезно: — Когда родители пришли давать мне имя, в ЗАГСЕ сказали, что привезли только это.
— Та же петрушка, сестра, — поддержала игру Наташа.
— Ты откуда? — поинтересовалась тезка. — Я из Смоленска.
Ната назвала свой город и добавила:
— А по говору не слышно?
Девушка мотнула головой.
— Не слышно, успокойся. В прошлом году со мной узбечка поступала, вот у нее еще как заметно было. А в позапрошлом — одесситка, она так смешно говорила! Кстати, эта одесситка первое прослушивание прошла. Правда, она во втором туре вылетела.
Наташа взяла стойку: вот он, абитуриент со стажем! Вот кого можно расспросить, как тут что проходит.
— Я сама это… дух, как говорят в армии. Первая попытка у меня, а ты…
— Третья попытка, последняя, — вздохнула тезка. — После двадцати лет девушкам сюда лучше не соваться. Гарантированно завалят. Так вот, одесситка читала фрагмент из Катаева, «Белеет парус одинокий», и ПэА подумал, что это клевая стилизация. Во втором туре оказалось, что нет, она и правда так смешно говорит, и ее выгнали.
— ПэА это кто?
— Оменко же! Наш мастер. Петр Алексеич. Мировой мужик… Эх, то ли я уродка, то ли бездарность. Но ведь комедийные актрисы тоже нужны!
Чем-то она напомнила Лихолетову из Пашкиного класса: маленькая, глазастая, грудастая, но поизящнее и не такая шумная.
Тезка протянула сигарету Наташе, она мотнула головой.
— Не, спасибо. Как тут вообще что? Мне тетка-сотрудница шепнула, что вывешены списки по алфавиту, но вызывать могут, как хотят, не в порядке очереди, и надо следить. Я в первые дни торчала под дверью, слушала. Потом посчитала, что фамилии на «М» начнутся десятого-одиннадцатого июля, и пришла.
Выпуская сизый дым, собеседница окинула взглядом дворик и поделилась:
— Тут сейчас около ста человек. В день принимают пятьдесят-семьдесят, из них отбирают одного-двух, иногда никого. Потом второй тур, где все по-серьезному. Из ста человек остается двадцать, иногда больше, иногда меньше.
Как происходит первое прослушивание, Наташа представляла — расспрашивала отстрелявшихся, когда прослушивали абитуриентов, у которых фамилии на «А».
— Во втором туре что? — осторожно поинтересовалась Наташка.
Ее обдало таким отчаяньем собеседницы, что она закрылась.
— Меня всегда в начале отсеивали. Про второй тур рассказали девчонки из Перми. Мы во время первого поступления познакомились, вместе снимали комнату, а у них это, ха-ха, не первая ходка была. Так вот, рассматривают тебя со всех сторон, испытывают. Могут попросить спеть или сплясать.
Наташа передернула плечами. Это ей хорошо, в Москве у дедушки квартира, а иногородние как? Где денег напастись на съем жилья? Общагу-то только студентам предоставляют. В обычном вузе экзамены в строго регламентированные дни, а тут сначала первый бесконечный тур, потом второй, после обычные экзамены — все на месяц затягивается.
— И что девчонки? Кто-то поступил?
— Нет. Из всех, с кем познакомилась за три года — никто. Потом им сказали, что они старые, и бесполезно пытаться. Не знаю, что с ними и как, перестали отвечать на письма.
— Мрачно, — заключила Наташка.
— Ну а что ты хочешь? Не фартовые мы. Кстати, я Наталья Романовна.
— Обалдеть! — воскликнула Наташа. — И я Романовна. Мартынова.
— А я Маратова! — развеселилась девушка, выбросила окурок, схватила Натку за руку и потащила к очкастому кудрявому пареньку. — Идем развлекаться!
— Ты что задумала? Эй!
— Узнаешь! Надо взбодриться. А то утонем в соплях и забулькаем.
Погруженный в себя паренек двигался на полусогнутых, что-то изображая, раздвигал перед собой невидимые занавески, его губы шевелились
— Эй, парень! — крикнула Наталья из Смоленска.
Тот вздрогнул, нехотя сфокусировал взгляд на девушках.
— Поступить хочешь? — спросила она.
— Что за вопрос. Конечно хочу, — улыбнулся он.
— В удачу веришь? — продолжила неудачливая актриса.
— При поступлении, как на войне, атеистов нет. К чему ты клонишь? Нужно дать взятку Фортуне?
Н-да, актерский факультет — не для стеснительных. И не для тупых. Наташа получала удовольствие от общения с этими остроумными, эрудированными ребятами и чувствовала себя серой, бесталанной и зажатой. Пока этот парень думал, к ним подбежал высокий плечистый блондин с длинными волосами.
— Привет, красавицы! Через кого можно передать взятку Фортуне? У меня есть! — Он достал из кармана рубашки тысячную купюру. — Только нужны гарантии.
Запрокинув голову, Наташа с восхищением смотрела на него, как смотрят на произведение искусства. Тезка из Смоленска не растерялась, обняла парня за талию.
— Я — Наталья Романовна, она Наталья Романовна. Я Маратова, она Мартынова. Если встать между нами, можно загадать желание.
— Два желания. Даже два с половиной, — сообразила Наташа и подыграла тезке, протянула руку. — И все за малый грошик.
Вторая Наташа тоже протянула руку и проскрипела старушечьим голосом:
— Подай копеечку, милок! Щщастье наворожу.
Вокруг началась скапливаться толпа. Красавец достал из кармана двадцать рублей и положил Наташе.
— Кстати, я Дима.
Он встал между девушками и замер, закрыв глаза.
— Эй, хватит девчонок обжимать, я первым был!
Очкастый расщедрился на десятку, обнял девушек.
Брюнетка с внешностью манекенщицы, наблюдающая за этим действом, проговорила низким грудным голосом:
— А где гарантии, что вас зовут именно так?
— В списках, — ответила Наташа. — Здание откроют, услышишь. Ну, или прочитаешь.
То, что задумывалось как забава, воспринялось студентами серьезно. Они подходили, становились между Натальями Романовнами, давали кто десятку, а кто и сотню, как будто и правда ритуал мог сработать.
Чуть в стороне стали формироваться пары из других тезок, но деньги не давали больше никому.
В котле эмоций стало преобладать веселье, юношеская безбашенность, желание сбросить напряжение.
Разгорячившись, парни начали изображать состязающихся фехтовальщиков, только вместо шпаг были строки стихотворений.
Наташа смотрела на ребят и девчат и влюблялась, влюблялась! В Николаевке парни были простыми и предсказуемыми, если Пашкиных друзей не брать. Здесь же каждый — целый мир, богатый и прекрасный.
Вспомнился влюбленный в нее Егор, работавший у Пашки на стройке, и Серега… Нет. Общение с ними и с творческими ребятами — что купание в ставке и — в океане. Сейчас она в океане. Она любила каждого и каждую, восхищалась ребятами, ей казалось, что бесталанных среди них нет — как преподаватели могут кому-то отдать предпочтение?
Это ж такая ответственность! Она бы не смогла, потому что несправедливо же, все они достойны поступления! Улыбаясь, Наташа уже училась с ними, и играла в театре Оменко — в Москве! Перед серьезной публикой!
И отмечала праздники и новый год. После того, как у нее появилась цель поступить сюда и она начала усиленно готовиться, подругам стало с ней неинтересно. Они продолжили ходить на дискотеку, бухать, клеить деревенских парней.
А у Наташи появился Андрей, декоратор в театре, который ввел ее в мир искусства. С ним можно было поговорить о чем угодно, он оберегал ее и жалел, и учил, мог и насмешить, и озадачить. С остальными сделалось скучно. Кроме брата, пожалуй.
Здесь же и получаса не прошло, и вон сколько знакомых!
Подбежала девушка в длинной юбке, вся увешанная фенечками, принялась фотографировать абитуриентов. Наташи отошли к скамейке, пересчитали деньги. Пять сотенных, шесть полтинников и пригоршня мелочи.
— Тысяча двести десять, — тожественно объявила Натка из Смоленска, половину протянула Наташе, но она гордо отказалась:
— Потом…
Напарница встрепенулась, глядя во двор, за Наташину спину, вцепилась в свой пакет.
— Сейчас откроют!
Пожилая женщина, тонкая, прямая, со снежно-белыми волосами, собранными на затылке, пересекла двор и прошествовала к двери. К ней потянулись студенты, как лемминги к погибели, как грызуны к гамельнскому крысолову, как адепты — к материализовавшемуся божеству. Наташи остались возле скамейки.
Воцарилась такая тишина, что воркование голубей, звонкое летнее воробьиное чириканье разносилось на многие сотни метров, отражалось от стен.
Закрыв собой вход, женщина прогремела:
— Уважаемые абитуриенты! Сверяемся со списками на сегодня. Творческое собеседование будет проходить в студии номер три. Огромная просьба в коридорах не толпиться, в туалетах не курить. Посмотрели — нашли себя — вышли. Удачи вам, мои хорошие!
— Спасибо, Тамара Львовна! — нестройно поблагодарили ее.
Прозвучали аплодисменты.
— А Оменко, мастер, какой он? И когда приходит? — спросила Наташа, наблюдая, как очередь, будто огромная змея, вползает в здание.
— Он или уже там, или заходит с черного входа. Он… великолепный. Пожилой и такой… гордый, осанистый. Его ни с кем не спутаешь.
Девушка достала сигарету дрожащими пальцами, сломала ее, вытащила следующую, закурила.
— Пойдем, а? — предложила Наташа, нервно перебирая ногами. — Надо же еще успеть переодеться!
— Подожди, пока толпа рассосется. Что ты там не видела? Люльченко, Лютикова, а потом мы, на «Ма». Скорее всего, во второй десятке пойдем.
— Собеседоваться тоже по списку, или сначала смелые?
— По списку.
До девяти оставался час, за который нужно было не сойти с ума. За полчаса ожидания Наташе показалось, что она поседела.
Она смотрела, как на улицу выходят девушки в вечерних платьях, мини и макси, как некоторые красят глаза, глядя в карманные зеркальца.
— Вот теперь идем. — Новая знакомая потащила ее в здание.
В коридоре витал призрак суматохи, пахло духами и сигаретами. Девушки делились с сестрами по несчастью жвачкой, чтобы перебить запах.
В туалет стояла очередь аж в коридоре — не по нужде малой или большой. По нужде Великой. Влетали туда воробышки, а выходили лебедушки. Наташа смотрела на конкуренток и мрачнела, мрачнела, потому что ее героиня — Маргарита — каторжница, и будет в рубище из мешковины, с неопрятными патлами.
Может, фрагмент из «Фауста» и удачный, но она будет смотреться бледно на фоне наряженных девушек, разноцветных, как тюльпаны в клумбах. Ни длинные ноги, ни тонюсенькую талию не подчеркнешь рубищем!
Они со смоленской Натальей наконец протиснулись в туалет, но все равно прижались к стене. Уборная превратилась в раздевалку и немного — в душ, длинная тощая девушка в ветхих трусах мыла подмышки. Отошла, побрызгалась духами — сладко-терпкими, какие любят старухи — голова закружилась, и Наташа расчихалась.
— Давай переодеваться.
Приятельница вытащила из пакета атласное платье, очень безвкусное, яркое, влезла в него и попросила затянуть корсет. Наташа помогла, оценила дело рук своих и подумала, что новая знакомая похожа на пирожное корзинку.
Освободилось место возле зеркала, и приятельница побежала краситься. Наташа стянула футболку с Мадонной и джинсовые шорты, облачилась в рубище. Метнулась к другой раковине и, пока другие девушки наводили красоту, она сооружала на голове безобразие, склеивала волосы гелем, смачивала водой — превращала волосы в патлы.
— Во дает, — донеслось из скопления народа.
— Искусство требует жертв, — отчеканила Наташа.
— Ха, пугало!
— Зато вас сразу отфутболят, а меня хотя бы запомнят, — огрызнулась Наташа, обернувшись к толпе.
От злости она аж задышала неровно. Захотелось хорошенько приложить насмешницу. Естественно, пришлось сдержаться.
И опять смешки. Наташа развернулась и продолжила с усмешкой, складывая вещи в сумку:
— Радовалась бы, так ты, принцесса из дикого леса, а на моем фоне и за королеву сойдешь.
Резко развернувшись, Наташа зашагала к выходу, переключаясь на то, что во время прослушивания нужно не забыть снять кроссовки и выступить босиком. А кроссовки на ней были модными, с толстой белой подошвой, «адидасы».
— Сразу скажут, приняли или нет? — поинтересовалась Наташа у тезки, топающей следом.
— Тут гуманно. Да, скажут сразу, но списки сформируют к вечеру. Вот когда в списке себя увидишь, тогда и считай, что прошла. Говорят, бывает такое, что обнадеживают, а в списки не вносят.
Наташа посмотрела на часы и притормозила возле третьей аудитории, открыла разум, потянулась туда, но от абитуриентов так фонило, что ничего почувствовать не удалось.
— Нет смысла уходить, — сказала Наташа. — Уже скоро.
— Очередность объявят на улице, сюда все не влезут, так что идем.
Из здания они вышли одними из последних и остановились в первом ряду. Потянулись минуты ожидания.
Тамара Львовна вышла ровно в девять.
— Ребята, сперва перекличка.
Она принялась зачитывать фамилии, а Наташа загибала пальцы, чтобы понять, какой у нее номер. Во второй десятке проскочить не получилось, потому что было много всяких Макаренко и Манько. Наташа получилась двадцать первая, а вторая Ната двадцатая, последняя во второй тройке.
Всхлипнув, девушки обнялись.
— Это мой последний шанс, — пролепетала Ната, стиснула объятия, потом отстранилась и гордо вскинула голову. — Я смогу. Должна смочь!
— Сможешь, — ободрила ее Наташа. — Все у нас получится, а иначе никак.
Но с глубин разума поднималась волна паники.
— Ожидаем здесь, на улице, — напомнила Тамара Львовна. — Я буду выходить и приглашать вас.
Вошла первая десятка: семь девушек, три парня. Наталья из Смоленска не выдержала, отошла покурить, потом побежала в туалет, вернулась и замерла, будто приговоренная к закланию.
Абитуриенты вышли кто подавленный, кто злой, довольных среди них не наблюдалось.
— Что? Как? — ринулся к ним белобрысый парень.
Наташа отметила, что парни тут сплошь длинноволосые, а стриженых под машинку, каких много в родном городе — только двое.
— Дура старая, — прошипела та самая брюнетка, которая требовала доказательств, обернулась и крикнула: — Ты просто завидуешь мне! Молодости, красоте! Сдохни, и пусть тебя черви жрут!
Она смолкла, как только вышла Тамара, и поплелась прочь побитой собакой. Рыжая девушка всхлипывала и тряслась. Парни тихо матерились. Тамара начала зачитывать список следующих претендентов, и Наталья из Смоленска ушла, не успев узнать, что из этой десятки не взяли никого. Зато Наташа все разнюхала, в том числе, что прослушивает абитуриентов не Оменко лично, а «какая-то старая грымза, ядовитая и страшная».
Слушая, как колотится сердце, Наташа ходила туда-сюда по дорожке. Она и за себя переживала, но больше — за внезапную знакомую. Наташа может и на следующий год приехать, и через год, а у девушки — последний шанс.
Через полчаса вылетел очкастый паренек, которому они предлагали загадать желание, налетел на Наташу, поднял её, закружил.
— Получилось! Да! Да! Да! Меня взяли, взяли!!!
Наташа тянула шею, выискивая взглядом тезку, но парень поцеловал ее в губы, закрывая обзор.
Как только он ее отпустил, его облепили абитуриенты, начали расспрашивать. Другие ребята выходили из здания, как от онколога со страшным диагнозом: тусклые глаза, согнутые спины, нежелание жить и бороться.
Наталья из Смоленска шла последней, не шла даже — волочилась в своем платье-пирожном. Пакет разорвался, и оттуда свисала пестрая штанина. Что все плохо, было и так ясно.
В горле свернулся ком, Наташа шагнула навстречу, обняла знакомую, но та даже не плакала, только хрипнула:
— Стерва. Берет только парней.
— А Оменко? — жалобно взмолилась Наташа. — Он будет?
Ответ она не услышала, потому что Тамара громогласно зачитывала фамилии абитуриентов из третьей десятки.
— Дождись меня, — попросила Наташа. — Поплачем вместе. — И побежала вслед за приглашенными — злая, уверенная, что и ее завалят, потому что она — не зеленоглазый длинноволосый красавец, а симпатичная девушка, одна из многих, и придется не играть на сцене, а с дедом стоять на рынке, торговать абрикосами.
Если провал… жизнь не кончится, нет. Просто будет больно, как если воспарившую мечту — крыльями об асфальт хрясь!
В рубище из мешковины, растрепанная, Наташа шла в аудиторию номер три, глядя на прямую спину Тамары Львовны, и чувствовала себя новорожденным ягненком, у которого разъезжаются ноги. Абсолютная беспомощность, любой может тебя сожрать. Отвратительное ощущение, но избавляться от него Наташа не спешила, оно поможет войти в роль.
Единственное, нужно закрыться, не транслировать беспомощность вовне раньше срока — люди отлично определяют, кто жертва, отращивают клыки и плотоядно клацают челюстями.
Тамара Львовна открыла дверь, пропуская абитуриентов. Кто-то оробел и съежился, кто-то выгнул грудь колесом, у кого-то жесты стали агрессивными, угловатыми.
Это была обычная аудитория со столами и стульями… даже, скорее, с партами. Их сдвинули в конце кабинета, а впереди поставили десять стульев, освободив перед ними пространство. На одиннадцатом, солидном, на вид старинном, сидела… На бейдже было напечатано:
Воеводина Марина Суреновна.
Если описывать ее одним словом, больше всего подходит квакша — изумрудно-зеленая древесная лягушка. Гладкая кожа, натянутая на лице, как на барабане (видимо, имела место операция), при этом — руки пожилой женщины и морщинистая шея. Безгубый рот до ушей, очки с толстыми линзами и собранные в хвостик черные волосы, отчего крупный покатый лоб казался каким-то неправильно-большим.
Все вразнобой поздоровались.
— Здравствуйте, присаживайтесь, — пригласила экзаменаторша сиплым прокуренным голосом, и абитуриенты загремели стульями, начали занимать места, конкурируя за те, что подальше от Воеводиной.
Экзаменаторша на каждого смотрела так, будто просвечивала взглядом-рентгеном, проникая в самые потаенные уголки разума. Наташа вошла последней, надела маску уверенности, уселась рядом с Воеводиной, заставив себя распрямить спину. От напряжения плечи свело судорогой и заболело между лопаток.
— Собрались? — просипела Воеводина, повернув голову, чтобы видеть собравшихся, сидящих слева от нее.
Наташа встрепенулась и положила руки на колени, а то они так и норовили скреститься на груди, бросила взгляд на Тамару Львовну, которая стояла, опершись на подоконник и подперев голову ладонью.
— Вот и славно. Меня зовут Марина Суреновна Воеводина. Предыдущей группе говорила и вам скажу. Первое — помните, что бы ни случилось, вы самые лучшие, самые талантливые, даже не сомневайтесь, так и есть. Второе — если вы не попали в списки, не плачьте, а радуйтесь, потому что судьба уберегла вас от разочарования и дала вам шанс получить нормальную стабильную профессию. Если вы прошли, ждите списки в семнадцать ноль-ноль. Не мое слово — только наличие вас в списках гарантирует, что вы преодолели первую ступень.
Наташа слушала вполуха, вживалась в роль. Пестовала беспомощность, вспоминала, как узнала о беременности от Андрея, как он исчез — точно, как Фауст.
И вот она одна в целом мире, над нею главенствуют две страшные женщины. Захотят — унизят, захотят — вознесут…
Закончив речь, Воеводина сказала:
— Ну что, приступим?
Просмотрев список, она плотоядно прищурилась, глядя на собравшихся искоса, и Наташа приготовилась, ведь она первая в списке, ногой с ноги сняла кроссовки. Стопы коснулись холодного пола.
— Олеся Машкова. Кто это?
Наташа сперва выдохнула, потом напряглась.
Не по списку пошла, чтобы дезориентировать еще больше. Репетиторша говорила, что так делают не чтобы унизить и растоптать, а чтобы проверить, умеет ли человек перестраиваться и импровизировать, если ситуация резко меняется.
Встала светловолосая девушка, скорее девочка, в васильковом, под цвет глаз, пышном вечернем платье. Такой только Дюймовочек играть и младших принцесс. Девушка не растерялась, встала лицом к публике и поклонилась.
— Марина Суреновна, дорогие зрители. Я — Олеся Машкова.
— Что вы нам покажете, Олеся?
Девушка сделала страдальческое лицо и проговорила:
— Анна Ахматова, «Реквием»…
Это было так неестественно, так несуразно, что Наташа закрыла глаза, чтобы не видеть, как человек позорится, не понимая этого.
Воеводина замахала рукой перед лицом, будто кто-то испортил воздух.
— Нет-нет-нет! Что-то, кроме Ахматовой, у вас есть?
Олеся захлопала огромными глазищами.
— Нет ничего, поняла, — вместо нее ответила экзекуторша. — Расскажите, почему я должна вам сказать «да». Да поубедительнее, пожалуйста.
— Э-э… У меня феноменальная память, и могу читать без суфлеров…
— Практика?
— Школьный театральный…
«Стыдоба», — подумала Наташа и ощутила злость Воеводиной, поняла ее и пожалела. Уже который день она терпит вот такую самодеятельность при том, что у нее наверняка отличный вкус. Наташа поставила себя на ее место и передернула плечами. После такого впору в парках резать людей бензопилой.
Тамара Львовна, что так и стояла возле подоконника, опустила голову и сжала переносицу пальцами, закрыла глаза — ее чувство прекрасного тоже было оскорблено.
— Присаживайтесь, Олеся. То, что я сейчас скажу, всех касается. Красоты недостаточно для поступления. Образ должен быть гармоничным, а это что?
Олеся уселась на стул, уронив голову на грудь. Это был разгром.
Воеводина продолжила:
— Владислав Медуница.
Громыхнув стулом, поднялся чернявый красавчик с холеным лицом, в белой-белой рубашке, в черных-черных брюках с кожаным ремнем и блестящих туфлях. От него исходила аура уверенности и достатка.
— Владислав Медуница, — пророкотал он низким вибрирующим голосом, от которого мурашки побежали по спине.
Хорош! Этот точно пройдет. Сразу видно: готовился, шлифовал мастерство. На его фоне Наташа чувствовала себя неасфальтированным селом.
Тамара Львовна оживилась и посмотрела на парня с надеждой, словно он способен был дать антидот от только что увиденного.
— Михаил Булгаков. Фрагмент из романа «Мастер и Маргарита», монолог Воланда.
Рассказывал он четко, с интонацией. Каждое слово было выверено, отработано, каждый жест — уместен. Ни полутона фальшивого, ни движения лишнего. Только бы не после него выступать! На его фоне Наташа рискует уподобиться бледной поганке.
Внимательно его выслушав, Воеводина кивнула.
— Видно, что проделана большая работа. А есть что-нибудь еще? Что-нибудь юмористическое?
— Ничего такого я не готовил, это не мое амплуа, — ответил Влад, и его красивое лицо стало таким, будто он хлебнул уксуса.
— Ясно. Держи-ка вот это.
В руках красавца оказалась распечатка какого-то текста. Влад бегло прочел его и вкрадчиво произнес мурлыкающим голосом, богатым обертонами:
— Исаак Бабель. Фрагмент рассказа «Как это делалось в Одэссе». — Он сделал паузу и торжественно начал читать: — «Почему он? Почему он, а не они, хотите вы знать?»
Текс был странный и как будто с ошибками. Влад аж сбился, когда говорил: «Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях — и ничего больше». И все равно, как Владислав красиво читал! Как правильно — даже такой текст. Наташа аж заслушалась, и у нее потекли слюни, Воеводина же чуть скривилась и остановила парня, проговорила с сожалением:
— «В Одессе» не в «Одэссе», это раз. Два — ну в названии же подсказка! Это же Бабель! Эх, садитесь, Владислав.
Голос ее звучал разочарованно. Сейчас-то она чем недовольна? Красиво же читал, с выражением! Наташа посмотрела на Тамару Львовну и поняла, что она — лакмус происходящего. Влад в чем-то сильно ошибся и разочаровал ее.
— Наталья Мартынова, — зачитала Воеводина.
Наташа вздрогнула, встала и на миг остолбенела, сраженная пониманием, что обычно самой кажется, будто все хорошо, а со стороны ее гениальное выступление может смотреться, как позор несчастной Олеси.
— Марина Юрьевна, это я. Я Наталья Мартынова.
Экзаменаторша указала в середину кабинета, еще больше растянув тонкие губы. Или она их поджала?
Наташа прошлепала на импровизированную сцену и встала перед десятью зрителями, чувствуя неловкость. Чего Воеводина хочет? Что надо сделать?
Поправив очки, Воеводина сказала:
— Наталья, расскажите о себе так, чтобы мне захотелось вас принять сразу же и безоговорочно.
Черт, и что говорить?
Нечестно! Она ни у кого ничего подобного не спрашивала! Теперь, пока она блеет, они усиленно подбирают нужные слова! Вон как мозгами скрежещут. И хоть бы кто сказал, что будет так! Что нужна дурацкая презентация.
Как учила местная репетиторша по ораторскому искусству? Не показывать страх и заполнять паузы.
— Меня зовут Наталья. Приехала я из южного приморского поселка. Вы помните, как волны ластятся к берегу? Как ворочают гальку? Я здесь, чтобы напомнить об этом, подарить вам лето…
Наташа представила море, позолоченные закатным солнцем волны, чаек, пикирующих вниз, ласковое тепло плоских камней — и включила эмпатию.
— Я смогу сделать так, чтобы вы это почувствовали. В нашем городе есть театр. Я в этом году только закончила школу, но мне доверили роль Маргариты из «Фауста». Фрагмент из этого спектакля я приготовила для вас.
Наташа смолкла, глядя в глаза Воеводиной, та чуть прищурилась.
— Давайте, Наталья. Удивите нас!
Показалось, или в голосе прозвучал сарказм? «Что ты можешь, соплюха? Сколько вас, бездарностей, мы перевидали». Тамара Львовна смотрела задумчиво, потирая подбородок.
Наташа оглядела лица конкурентов и… разозлилась. Закрылась и, настаиваясь на нужную волну, побрела к столу преподавателя, уселась на пол, за мгновение оживив в памяти жуткие образы: свою беременность до свадьбы, предательство любимого, одиночество, нежеланный ребенок, безумие…
И открыла свое сердце, вскидывая голову и убирая патлы с лица. Представила перед собой Андрея, который исчез, бросил ее наедине с проблемами… Или не бросил? Губы задрожали, но Наташа попыталась улыбнуться, подалась навстречу воображаемому Андрею.
Она не играла, она была Маргаритой, девушкой, приговоренной к смерти за то, что, оставленная любимым, родила и, обезумев от горя, утопила собственного ребенка. И вот возлюбленный пришел, хочет ее освободить. Но нет ей оправдания.
Каждое слово — горячая капля крови, обжигающая, как раскаленный воск. Слезы застилали глаза — настоящие горькие слезы. Наташа металась по воображаемой клетке, хваталась за прутья, которых нет, и чувствовала, как они холодят ладони.
Когда она закончила, стояла мертвая тишина, слышен был шелест далеких шин, крики ласточкиных птенцов, шумное дыхание собравшихся. Но главное — у жестокой экзаменаторши, которая буквально уничтожала парней и девчонок, покраснело лицо и раздувались ноздри. Не замечая того, она покусывала ноготь большого пальца.
Тамара Львовна задумчиво смотрела куда-то в сторону. Наташа мысленно потянулась к ним, чтобы понять их настрой, но перебивали мощные эмоции конкурентов: страх, презрение, злость, надежда, зависть.
Несколько секунд напряженного молчания. Наташа стояла не шевелясь, боялась посмотреть по сторонам и наблюдала танец пылинок в золотистом солнечном луче.
— Присаживайтесь, Мартынова, — наконец выдавила из себя Воеводина.
И все? Неужели все так плохо, что и сказать нечего?
Так… спину — прямо. Не реветь.
Наташа не помнила, как села на свой стул, избегая закрытых жестов, заставила себя выпрямиться, эмоционально закрылась.
Все, дыши ровнее. Кошмар остался позади. Больше всего Наташу беспокоила неожиданная самопрезентация, она совершенно не продумала, что говорить о себе!
Экзекуция продолжалась. Абитуриенты выходили на плаху, читали свои тексты. Кого-то Воеводина сразу отправляла на место, кому-то давала дополнительные тексты или просила показать что-то еще.
Причем выбраковывала она толковых ребят! Или это не выбраковка? Она ведь не сказала, вылетел Влад или прошел дальше. Вот как… как дотерпеть до конца, не начать ерзать, не распсиховаться?
Все когда-нибудь заканчивается, пытка Воеводиной тоже закончилась. Обычно в такие моменты медлят, но Воеводина не стала никого мучить. Просто сказала:
— Спасибо за то, что выбрали наше учебное заведение. Мартынова, ждем вас двадцать пятого, остальные — не расстраивайтесь. До свидания.
До Наташи дошло не сразу. А когда дошло, она закрыла лицо руками, и из глаз брызнули слезы. Ее волной накрыли чужие злость, зависть, обида, оглушили, потащили по песку. Казалось, ее разорвет от диссонанса — собственной радости и чужого горя.
Как же больно было смотреть в глаза тем, кому не повезло! Кто-то злился, например, Влад, глазастая блондинка ревела белугой, высокая невыразительная девушка молча роняла слезы…
Все были так погружены в себя, что, похоже, не поняли, кто же из выступавших счастливица Мартынова, ведь Наташа тоже умывалась слезами.
На плечо легла рука Тамары Львовны.
— Пора выходить, девонька. Все у тебя хорошо, чего ты плачешь?
У Наташи началась истерика, ее трясло. А еще больше трясло от мысли, что на улице ожидает Наталья из Смоленска, мечта которой сломала крылья.
Наташа обулась, подхватила сумку и вылетела в коридор. Бегущая навстречу партия испытуемых атаковала выходящих, чтобы выпытать подробности, но те не сказали ничего вразумительного, теперь Наташа понимала почему — потому что, когда горло сжимается от горя и для тебя все кончено, не до помощи другим. Что касается Наташи, она просто боялась говорить, что прошла во второй тур, подозревая, что ее разорвут от зависти и злости.
Красавчик Влад заблокировал у выхода Тамару Львовну, видимо, требуя объяснений, почему его не взяли. Наташке самой было интересно, что же не так сделал этот идеальный парень, и она навострила уши. Тамара примирительно говорила:
— Бабеля нельзя читать правильно, в этом смысл! Слова, они же ведь живые! — дальше она сказала другим голосом, мягко и вкрадчиво: — Это же таки Одесса, понимаешь? Ты таки не смог прочувствовать текст и переключиться.
Крыть было нечем, Влад потупился, кусая губу, а женщина побежала назад. Наташа так и не поняла, какую функцию она выполняла на собеседовании. Но что разбиралась в театральном искусстве — факт.
И снова Наташа ощутила себя неучем. Что за Бабель такой про Одессу пишет? Надо почитать. И как можно было догадаться, что этот текст надо читать… странненько?
Пройдя полпути до выхода, Наташа вспомнила, что выглядит ужасно: зареванная, лохматая, в рубище. Подумают еще, что тут есть пыточные подвалы, разбегутся.
Наташа представила, как, измазавшись красной помадой, вылетает на порог и хрипит, тараща глаза: «Бегите, несчастные! Спасайтесь, пока не поздно! С прошлого года держали! Одежда поистрепалась, о-ой!» Абитуриенты замирают на миг, а потом бросаются врассыпную, как если бы на них пёр Кинг-Конг.
Так живо это нарисовалось в голове, что она рассмеялась — выходящие из туалета нарядные девушки шарахнулись.
А когда Наташа шагнула в пустую уборную, без чужих эмоций, которые прорывались, как она ни старалась закрыться, стало вообще хорошо: сперва спокойно, потом — радостно. К счастью, никого не было, она умывалась и смеялась, расчесывала волосы и улыбалась. Вот оно, счастье! Да, это первый этап, впереди самое сложное, но ее выбрали! Ее, девчонку из поселка, где в основном алкоголики, а три одноклассницы после девятого ушли торговать собой на дорогу, и одна уже умерла! Значит, Наташа не бездарность, теперь, даже если отбракуют, у нее будет уверенность, что надо просто отшлифовать талант.
Волосы нормально расчесать не получалось, и Наташа собрала их на затылке в хвост, сняла рубище, поцеловала его, свернула трубочкой и положила в пакет.
Одевшись, она окончательно успокоилась и несла свою радость, как индуска — кувшин на голове, боясь расплескать и забрызгать тех, кому она придется не по вкусу.
Обиженный на весь мир Влад стоял на улице возле двери, окруженный толпой интересующихся абитуриентов, и мял в руках сигарету.
— А кого взяли? — спросила девушка в алом атласном платье, с алыми губами.
— Какую-то деревенскую мышь. — Влад стоял спиной, но Наташа живо представляла его лицо, будто он хлебнул уксуса, и красавцем он ей больше не казался. — Не запомнил ни имени, ни фамилии, ни лица. Поистерила, пустила слезу — и в дамках.
Так, значит… Значит, мышь! Так Наташу никто не оскорблял, уж мышью она никогда не была, это точно.
— Может, блатная? — спросила брюнетка с некрасивым, каким-то рыбьим лицом.
— Нищая, — мотнул головой Влад.
— Значит, дает кому-то, — авторитетно заявила красноротая.
Вот же вампирка! Ничего не видела, ничего не знает, а поддакивает. Захотелось огрызнуться, сказать что-то эдакое, жутко обидное, но ничего на ум не шло, и Наташа так и стояла истуканом. Влад жаловался, что ему зачем-то дали текст с ошибками, и не надо было их исправлять, как он сделал, а, наоборот, следовало подчеркнуть! И это нечестный ход.
Наташа слушала и убеждалась, что этот Влад тупой. Его выдрессировали и натаскали, но он, как трамвайчик, не мог ехать, если сходил с рельс. Даже жалко его стало, понятно же, что он назвал ее мышью, просто чтобы возвыситься за ее счет.
Не стерпев оскорбления, она спустилась со ступеней, обошла Влада и встала перед ним, рассчитывая, что трамвай в его башке сейчас начнет буксовать, потому что рельсы кончились. Но Влад смотрел на нее и не видел, продолжал характеризовать каждого выступившего и особенно возмутился, что девушке, которая собралась читать Ахматову, даже рта открыть не дали. Причем только Олеся была названа девушкой, остальным он подбирал едкие эпитеты: шпала, петушок, галка, амеба. Так что мышь — это, можно сказать, комплимент.
Вокруг ораторствующего Влада собралось человек двадцать. Когда он наконец закончил, Наташа проговорила:
— А знаешь, почему тебя не взяли?
Не подозревая подвох, Влад свел брови у переносицы.
— И почему же?
Наташа представила пучеглазый живой трамвай, который, подталкивая себя рожками и тужась, пытается ехать в горку. Получилось смешно. Она открылась, собрав внимание слушателей, и, пустив смешинку в массы, ответила, пожимая плечами:
— Наверное, потому что ты — трамвай.
Собравшиеся засмеялись. Вторую волну хохота вызвал его наивное возмущение:
— Почему?
Задумчиво посмотрев, на него, Наташа уронила:
— Потому высшему разуму неподвластен мышиный юмор. — И гордо зашагала к скамейкам, силясь разглядеть среди других абитуриентов Наталью из Смоленска.
— Берега попутала? — крикнул в спину Влад, переходя на более естественный для него язык.
Оборачиваться и огрызаться Наташа не стала. Зато за ней увязались двое парней, обыкновенных на вид, и невыразительная девушка в джинсовом платье. Пришлось останавливаться и рассказывать, что делать на прослушивании, чего не делать — исходя из своего видения. Закончила она тем, что Влада не взяли, потому что он, хотя на отлично отработал свой фрагмент, опозорился на Бабеле, где манера повествования должна быть особенной.
— А! — обрадовался парень повыше ростом. — Это как у Жванецкого, когда он говорил: «Пошлите со мной!»
Про Жванецкого Наташа, конечно, слышала, но не слушала его, потому, дабы скрыть неосведомленность, буркнула:
— Ну да.
Радовало, что Бабеля никто не знал, а то она уж заволновалась, что одна такая неграмотная.
— Ну а почему трамвай? — напоследок спросила девушка, кивнула на покинутого всеми Влада. — Почему он — трамвай?
— Потому что ходит только по рельсам. Все, мне пора, удачи вам!
Наталья из Смоленска обнаружилась на самой дальней скамейке. Она сидела под палящим солнцем, не замечая жары. Глаза потухли, косички болтались, как две висельницы.
Наташа села рядом, не рискуя признаваться, что прошла во второй тур.
— Не жарко? — спросила она. — Давай уйдем.
— На следующий год приедешь поступать? — заговорила тезка, и сразу же добавила: — Не приезжай. Невозможно туда поступить. Одни блатные и за деньги. Даже если повезет, отсеют потом. Так, для видимости берут, потом выгоняют, и от этого еще хуже…
— Что делать будешь? — спросила Наташа.
Тезка пожала плечами.
— Что-что, домой поеду, там хоть комната есть. Пойду санитаркой, поступлю в медучилище… — Она скривилась.
— Прикинь, мать меня тоже туда хотела упечь, еле отбилась. А что есть в вашем Смоленске, кроме медучилища?
— Пед, мед и платный филиал только открылся, — вздохнула Наталья и наконец спросила: — А тебя за что отсеяли? Только не говори, что акцент не понравился, его у тебя нет!
Потупившись, Наташа проговорила:
— Только не расстраивайся, хорошо? — Поймав удивленный взгляд девушки, она шепотом добавила: — Меня вообще-то взяли…
— Да ты что? — воскликнула Наталья, вскакивая со скамейки. — Что ж ты молчишь⁈ Вот это да! Поздравляю! — И стиснула Наташу в объятиях.
Вот это неожиданно было! Чужая девчонка, потерявшая шанс поступить сюда, искренне, как за родную, за нее радуется! Другая бы изображала радость, исходя желчью. Но эмпата не обмануть. Может, Наташа именно потому к ней и потянулась, что она беззлобная, в отличие от нее самой.
Аж совестно стало за свою гневливость, за то, что Влада обидела… Вспомнились мышь, петушок и набор других эпитетов… Нет, таких нужно ставить на место, и здорово, что хватило смелости и изобретательности это сделать!
— Сказали, надо дождаться списков тех, кто прошел. Только тогда можно быть уверенной на сто процентов.
— Когда списки? — спросила Наталья.
— Сказали, в пять вечера. Сейчас только одиннадцать… Пойдем гулять по Москве? А то я, как приехала, даже не была нигде. Мы же в самом центре — чего теряться?
Наталья погрустнела. Очень захотелось ее утешить, и Наташа сказала:
— Не надо тебе ехать в твой Смоленск. Оставайся! Работу тебе найдем…
— Да кому я тут нужна. Официанткой не хочу.
Наташа задумалась, прищурилась на солнце. Очень обидно было за новую знакомую, просто до слез обидно. Хотелось как-то ей помочь.
— Придумаем что-нибудь! А пока со мной на рынке можно торговать. Выходит в среднем пять тысяч в день. Но это пока, чтобы с голоду не помереть. Это же Москва! Тут столько всего есть! А крутиться меня брат научил, он уже миллионер.
— Всегда хотела, чтобы у меня был старший брат, — вздохнула Наталья и совсем потухла. — Но — две сестры двойняшки, им по пять лет. Я их, считай, вырастила, пока мать работала.
— Не старший брат, на два года меня младше. Просто… вот такой он. Чует деньги, дом строит, мастерская у него. Машины ремонтируют.
— Это сколько же тебе лет? — округлила глаза девушка. — Говорила же, что сразу после школы…
— Мне семнадцать, ему пятнадцать. Вундеркинд.
Наташе все не давала покоя шутка Пашки, что в сорок шесть лет он погиб в ядерном взрыве, а потом вернулся в свое молодое тело, чтобы все исправить. Она не поверила, конечно, слишком это абсурдно. Но уж слишком много странностей появилось после тех его слов, он перестал быть оболтусом, сделался умным и смелым. Если бы он тогда за обрез не схватился, отец ее точно убил бы…
— Пять тысяч? — заинтересовалась Наталья. — А что продавать?
— Фрукты. Деду поездом передают абрикосы всякие, черешню, вино, он держит пару точек на рынке, так что нас никто не тронет!
Наташа пыталась обнадежить девушку уговорами, но вдруг догадалась, что есть средство помощнее. Представила свою радость солнцем, ярко освещающим все вокруг, и раскрылась, наблюдая за новой знакомой.
Эффект напомнил, как если подуть в хворост, где огонь так и не разгорелся. Сперва валит дым, появляются первые огоньки, и вот пламя танцует на ветках. Плечи Натальи расправились, глаза заблестели, уголки губ поднялись. И Наташе стало еще радостнее, она кожей чувствовала, что ее новая знакомая — хороший честный человек.
— Все-таки пойдем гулять! — повторила предложение Наташа, поднимаясь со скамейки и смещаясь в тень. — А то сжаримся. Тут где-то «Макдональдс» есть. Была там?
— Заходила. Как зашла, так и вышла. Глаза, видишь, до сих пор круглые? Это от цен… — Наталья тоже встала, обернулась к зданию университета, прищурилась. — О, партия несчастливых.
Наташа не стала на них смотреть, чтобы не черпать чужое горе. Хотелось гулять, радоваться победе, есть мороженное и слушать уличных музыкантов.
— Идем на Арбат! — заявила Наташка и потащила за собой новообретенную подругу. — Он тут недалеко, я по карте смотрела.
Наконец можно открыться и быть счастливой! Поначалу грустная Наталья, напитываясь ее счатьем, веселела, веселела и вскоре стала совершенно беззаботной, собственное горе съежилось, спряталось, как тени, когда солнце в зените.
Наташа шла и улыбалась прохожим. Город шумел, махал листьями, сигналил клаксонами — не ей, но казалось, что весь этот большой, яркий полуденный мир создан для нее. И старинные дома, и рекламные вывески, и проезжающие машины.
Такой огромный прекрасный город! В нем есть все, что захочешь, но главное — жизнь! Тут кипит настоящая жизнь, и Наташа будет учиться в самом сердце Москвы! Москва огромная, здесь и ей найдется место.
Теперь — вдоль Нового Арбата, а еще недавно — улицы Калинина. Вскоре девушки поняли, что идут не туда, не к пешеходному Арбату, и повернули назад.
Как же кружилась голова от мельтешения машин! Наташа чувствовала себя индейцем в Нью-Йорке. Какое тут все разное, контрастное: церкви на фоне серых небоскребов, а машин сколько! Иномарки, каких она не видела в своем городе. А вон лимузин белый! Она шла и представляла себя известной актрисой за рулем такого же лимузина.
Дальше — по переходу к детскому миру. Задержаться, поглазеть на огромный экран, где шла реклама банка «Империал». Наташа была тут, но со взрослыми, а теперь одна, и это обалдеть как круто! Хотелось позвонить Пашке, маме — поделиться радостью, но она решила сделать это вечером, когда увидит себя в списках.
Пешеходный Арбат оказался дальше, чем Наташа думала, но он того стоил! Картины, музыканты, парни, которые танцевали, крутясь на голове, развалы с матрешками, сувенирами, одеждой, афиши на деревянных заборах, стена Цоя…
Жаль, фотоаппарата нет!
А вон и Макдональдс. Наташа направилась туда, уверенная, что ее пяти тысяч хватит на двоих, но хватило только на Биг Мак. Заработанные деньги решили пропить: поскребли по сусекам, выгребли еще тысячу и купили бутылочку «Колы».
Делить еду на двоих девушки постеснялись и долго шли к реке, где нашли укромное местечко на набережной и, зажмуриваясь от удовольствия, приобщались к роскошной жизни, делили остывший Биг Мак и запивали колой. Наташа уверяла себя, что это только начало, вот прославится — и непременно позволит себе Макдональдс! Да хоть каждый день туда будет ходить, и подругу угостит.
В глубине души она догадывалась, что легко не будет, но почему бы не помечтать, когда мечтается?
К вечеру ноги гудели, голова — тоже. Наташа остановилась возле переговорного пункта. Нужно Пашке позвонить и маме, они волнуются… Она посмотрела на часы: шестнадцать ноль пять. Мама на работе, Пашки наверняка нет дома. Наталья тоже вперилась в переговорный пункт и думала, наверное, о том же.
— Пойдем назад, — предложила Наташа. — Мы далеко забрались, как раз к пяти и придем. Кстати, нам куда?
Она завертела головой, совершенно не понимая, где находится. Наталья тоже задумалась, махнула назад.
— Арбат там, ну, старый. Нам нужен проспект Калинина, то есть Новый Арбат, он там… или там… Давай лучше спросим.
Спрашивать пришлось семь раз. Пятеро прохожих оказались не местными, одна женщина сомневалась, и только дедуля в клетчатой кепке послал их правильно, но долго не мог отпустить, рассказывая историю Нового Арбата.
Как раз к пяти и приползли к театральному. Смотреть списки было страшно, и Наташа взбодрилась, но все равно долго не могла на них взглянуть — а вдруг ее зря обнадежили, и ее там нет, мало ли что могло случиться…
— Вот она ты, — сказала ей Наталья. — Номер два.
Наташа подняла глаза, улыбнулась и передала свою радость новой знакомой, которая начала вянуть, как сорванный цветок без воды. Но излучать радость получалось все сложнее, хотелось упасть и уснуть.
Она зевнула и проговорила:
— Ну что, по домам? У тебя телефон есть?
Наталья мотнула головой.
— У бабки комнату снимаю. Плач
— Позвони мне завтра. Нет, сегодня вечером позвони, я поговорю о тебе с дедом, будет тебе работа, и деньги будут. А потом найдешь жилье.
Наталья вяло кивнула и тоже зевнула.
— Пообещай позвонить в восемь. Из автомата.
Поколебавшись, девушка кивнула:
— Обещаю.
— Вот и хорошо. Теперь идем к метро.
Как хорошо, что следующее испытание аж двадцать пятого июля, это больше двух недель! И подготовиться можно, и Пашке помочь (он просил посмотреть кассеты с модной музыкой), и на Черкизон сгонять, передать их друзьям на перепродажу. Хоть что-то да заработается, ведь деньги, накопленные за год, стремительно разлетались на репетиторов, а у деда клянчить она не собиралась.
Так хотелось поделиться радостью, что, едва распахнув дверь в дедушкину квартиру, Наташа крикнула:
— Деда! Ау-у! Дедушка!
Но ответил ей только ревущий холодильник. Ясно, он еще на рынке, а может, на тренировке. Вспомнилось, как дедушка знакомил с китайским боксом Пашкиных друзей: только середина тренировки, все уже полегли, а дед, которому без двух лет семьдесят, все скачет, ногами машет. Стыдно было — жуть, одно утешало: даже парни не выдерживали дедовой нагрузки. Потом Наташа решила, что театр важнее битья морд, в конце концов, она девочка, и перестала ходить на тренировки.
Как хорошо, что Пашка нашел деда, от которого отрекся отец! Если бы не брат, отец до сих пор жил бы с ними, и выбивал бы театр из Наташиной головы — ишь, чего удумала, знай свое место! Вот тебе медучилище — будь счастлива, и только посмей крякнуть! Сколько горя он им принес! Столько раз она стояла на обрыве и хотела прыгнуть, но не решалась. Будущее виделось ей липкой бездной, высасывающей радость.
Наташа представила себя медсестрой и передернула плечами. Хотя маме нравится работать в поликлинике, которую открыл Пашка…
Везде Пашка. Когда жила с ним под одной крышей, он был себе и был. А если отдалиться и посмотреть пристально — ну как же его много! Куда ни ткни, везде он.
Ну ничего, что деда пока нет, радостью можно поделиться с Пашкой, бабушкой и мамой. Именно в такой последовательности.
Скинув кроссовки, Наташа побежала к телефону, посмотрела на часы. Восемнадцать ноль-ноль. Нет, сперва — бабушке, затем маме на работу, потом Пашке. Хотелось в обратном порядке, потому что Паша был ей роднее всех, он знал все ее секреты. Можно сказать, что благодаря ему она жива — отбил ее, когда отец бросился с кулаками, а когда в больницу попала…
При воспоминании, как ее держали привязанной к кровати, руки немели и учащался пульс, потому она поскорее выбросила мысли из головы. Даже спустя полгода они причиняли боль. Было ужасно, да, но сейчас-то все хорошо, а будет еще лучше!
Наташа набрала межгород. Бабушка осторожно проворковала в трубку:
— Наташенька? Ну, как ты? Пожалуйста, скажи, что тебя приняли!
— Да, — выдохнула она. — Да, да, да!
Наташа представила, как бабушка улыбается, представила ее черные лучистые глаза и морщинки на щеках, там, где были ямочки. Говорят, что Наташа — вылитая она. С бабушкой маму тоже Пашка примирил, и буквально за месяц строгая Эльза Марковна, фронтовичка с трубкой, стала заботливой любимой бабушкой.
— Теперь второе прослушивание и экзамены, но их можно не бояться.
— Даже не сомневайся, что тебя примут! — обнадежила ее бабушка. — Как вспоминаю твое выступление — слезы на глазах. Ты талантище! Без жизненного опыта — и так сыграть.
Если бы она знала, что за семнадцать лет Наташей столько пережито, что иным взрослым на две жизни хватило бы… Ну и хорошо, что не знает!
— Ты матери позвонишь, или можно мне?
— Правильнее, чтобы это сделала я, — сказала Наташа.
— Обнимаю, внучка моя любимая! Целую в обе щеки. Звони Оле, пока не разъединили.
Итак, мама. Она всегда была против театра, поддерживала отца, когда тот растил из младшего брата, Бориса, мужика и не давал ему рисовать. Наверное, она обрадовалась бы, если бы Наташа не поступила. Но мама есть мама. Когда жаловалась на мать Андрею, он говорил: «Вот станем мы родителями, и наши дети будут плакать из-за наших ошибок, уж поверь, причины найдутся». Наташа понимала, что он прав, до конца простить маму не могла.
Заказывая разговор с мамой, она думала об Андрее. Куда он пропал? Что с ним случилось на самом деле? Жив ли? До сих пор ей не верилось, что он просто бросил ее, ушел к другой и лег на дно. Он добрый отзывчивый человек, гораздо добрее нее.
Наконец соединили с мамой.
— Ну? — спросила она взволнованным голосом.
Хотелось подразнить ее, походить вокруг да около…
— Наташа? Ты на линии? Я всю ночь на спала, переживала, говори же!
— Взяли, — выпалила Наташа. — Но это только первый этап.
— Фух ты, господи, слава богу! Я в церкви за тебя вчера молилась, свечку ставила.
Все-таки она волновалась! Так радостно сделалось от этой мысли, так тепло! Когда брат поддерживает и старшее поколение — это одно, а мама есть мама.
— Ты от Шевкета Эдемовича звонишь? Привет ему.
— Да! Дед еще не пришел, позже передам.
— Давай заканчивать, а то все дедовы деньги выболтаем. Я тебе из дома вечером перезвоню. Пока.
Мама положила трубку. Наташа проскакала по кухне, поставила чайник на плиту и, зевнув, покосилась на свою раскладушку. Она спала здесь, в кухне, потому что ночевать в одной комнате с дедом ну совсем неудобно — он все-таки мужчина.
Если поступит, иногородним предоставляют общежитие, и она переедет, хотя общага — так себе удовольствие.
Слышала, что там интересно и весело, это целый мир, пропитанный дружбой и свободой, но мама была уверена, что там разврат, наркотики и алкоголь, и Наташа обязательно куда-нибудь влипнет. Не влипнет, потому что есть более интересные вещи, например — театр!
Хлопнула дверь, и в прихожей дед зашуршал пакетом. Наташа вихрем налетела на него, прижалась щекой к его щеке.
— Дедушка! Взяли!
Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.
— Ай, красавица! Не сомневался, потому вот!
Дед торжественно достал торт и вручил ей.
— Поздравляю!
Она поцеловала его щетинистую щеку.
— Спасибо! Ты голодный? Правда, я недавно пришла, и в холодильнике только колбаса.
Он был не просто голодным — готов был съесть слона, а потому нервничал, и Наташа это чувствовала.
— Маме звонила? — строго спросил он.
— Только что.
Наташа понесла торт на кухню, выключила свистящий чайник.
— Деда, тебе кофе в турке сварить?
— Буду благодарен, — донеслось из ванной, зажурчала вода.
Чудеса, да и только: тут, в Москве, вода есть круглосуточно, и горячая, и холодная, в то время как в родном городе — строго по графику, утром и вечером. Еще дед рассказывал, что тут в больницах есть самые необходимые лекарства. Как в другую страну приехала.
Наташа решила и себя побаловать кофе, ведь нужно дожить до звонка Пашке, он за нее больше всех переживает, а бессонная ночь и блуждание по июльской Москве отняли все силы, хотелось разложить раскладушку на балконе и вырубиться суток так на несколько.
И еще один звонок надо дождаться — от Натальи. К тому моменту желательно уговорить деда взять ее на работу.
Пока дед плескался, а он это дело любил, Наташа быстренько сварила кофе, воду из чайника перелила в кастрюли и бросила в кипяток вермишель, пожарила колбасу с яйцами. Когда дед вышел из ванной, его ждал ужин.
— Спасибо! — он потер руки, усаживаясь, и принялся орудовать вилкой.
Себе Наташа сварила яйцо — нужно следить за фигурой, теперь — особенно, а сегодня предстоит еще и торт, к тому же половину Биг Мака она съела. Да, она похудела от нервотрепки, но, как иронизировал Андрей: «Пока человек жив, ему есть куда худеть». Дед поначалу пытался ее закормить до состояния шара, но в итоге смекнул, что правильнее не навязывать свое видение жизни.
Со своей порцией Наташа расправилась первой и принялась пересказывать свои приключения. Возмутилась Владу-трамваю, пожалела задерганных преподавателей, которые их слушали, а там порой такой лубок показывали… О Наталье она начала издалека — о том, что в театральный принимают до двадцати лет, и она познакомилась с очень хорошей девушкой из Смоленска, которой двадцать лет, она не поступила, и будущее ее ждет темное, ужасное.
— Такова жизнь, — сказал дед, промокнув рот салфеткой, — за чье-то счастье кому-то надо заплатить слезами.
— Деда, ты говорил, что продавщицу ищешь на пять тысяч в день… Сделай доброе дело, прими ее на работу! Если мы ей не поможем, она уедет и совсем затоскует. Она хорошая, правда!
Слушая, дед мрачнел, сжимал челюсти. Неужели не согласится?
— Наташа, — припечатал он и спросил, как на допросе, — то есть ты видишь какую-то девушку в первый раз и ручаешься за нее?
Ну все, прошлое вспомнил, включил мента, теперь переубедить его будет сложно. Прежде чем привести главные аргументы, Наташа представила новую знакомую, мысленно передала деду ее отчаянье. Тяжелая артиллерия — к бою!
— Деда, ну жалко, ну пропадет человек, сгниет просто! У нее руки опустились! Она нормальная! У тебя вообще бывший зэк работает!
Уголки его рта дрогнули, он посмотрел на внучку прямо:
— Наташа, это не котенок, которого жалко и можно притащить в дом. Это материально ответственное лицо! Она может сбежать с деньгами, и где ее искать? Выручка сейчас, сама знаешь, от пятидесяти тысяч. Ты действительно так хорошо разбираешься в людях?
Так, переключиться на радость, представить тепло семейного очага, аромат кофе…
— Дедушка, да, я в ней уверена, я людей хорошо чувствую…
Он усмехнулся, видимо, вспоминая Андрея, которого ненавидел, но смолчал. Врешь, не выбьешь почву из-под ног!
— Выручка сейчас от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч в день с точки, — продолжил он. — Мне что, паспорт у нее для гарантии отнимать, как это делают бандиты?
Наташа сделала жалобное лицо и сложила руки лодочкой
— Если она подведет, я отработаю. Клянусь! Не смотри так, я правда отработаю, сам говорил, что нужно продавщица на подмену, пока ты на закупках и пока у зэка и второй продавщицы выходной. Ну дедушка, ну пожалуйста! Ей помочь некому, ее обманут, если она будет устраиваться на работу наобум! Сам говоришь — паспорт отнимут, и работай бесплатно…
Он заулыбался, посмотрел с любовью. Наташа метнулась к нему.
— Спасибо! Огромное и великое! Если она завтра к тебе на рынок придет, нормально?
— В десять, — кивнул он. — Приводи ее, все расскажу, покажу, научу. Два выходных, пять тысяч в день плюс десять процентов премии, если выручка больше ста тысяч.
Сто тысяч в месяц — хорошая зарплата даже для Москвы, поди найди такую работу. А если найдешь, то пятьдесят на пятьдесят, что обманут, и пятьдесят на пятьдесят, что заплатят половину и через три месяца, когда на эти деньги ничего не купишь.
— В долларах это два пятьдесят, так? — уточнила Наташа.
— Правильно. Цены растут, надо к чему-то привязаться. Но смотри, если она сбежит с деньгами, с тебя спрошу.
— Придется отрабатывать!
Сон как рукой сняло, радость так и бурлила, хотелось куда-то бежать, что-то делать. Дед заразился эмоцией, сверкал глазами; как молодой, носился по квартире, не находя себе места. Хотелось спать, есть и танцевать одновременно.
Чтобы остудить пыл, Наташа долго стояла под холодным душем, пока наконец не зазвонил телефон, не межгород. Наташа надела халат и вылетела из ванной, но трубку уже снимал дед; лукаво щурясь, шепнул:
— Тебя. Похоже, твоя подопечная.
Наташа поднесла трубку к уху.
— Алло?
— Я позвонила, — сказал мертвый голос, Наталью удалось узнать только по контексту. — Пообещала и позвонила. Я решила. Еду домой. Не хочу работать продавщицей, — она всхлипнула, — ничего не хочу!
По позвоночнику пополз холодок. Наташа вспомнила себя на краю обрыва. Эмпатия не передается без визуального контакта, но и по голосу ясно: девушка на грани. Если не дать ей опору — она прыгнет.
Андрей говорил: «Мы, творческие люди, очень хрупкие». Еще он говорил, что нельзя из болота тянуть бегемота. Но пример мамы показал, что иногда — нужно. И Наташа загорелась желанием помочь. Она только сейчас ощутила, с помощью эмпатии, что помогать другим приятнее, чем помогать себе.
— А ну прекрати, — холодно распорядилась она. — Скажи свой адрес, я приеду.
— Не надо, я все решила.
Наташе показалось, что новой знакомой жизненно необходимо, чтобы ее кто-то остановил.
— Адрес! — рявкнула Наташа.
— Ты меня не переубедишь. Просто поверь, что так для меня лучше.
— Адрес!!!
Девушка сдалась, Наташа его записала.
— Жди. Скоро приеду.
Она достала из сумочки карту, разложила на столе. К ней подошел дед, объяснил, как ехать, и подытожил:
— До Белорусского вокзала сорок минут. Оттуда столько же. Ночь близится, я поеду с тобой.
— Дедушка! Я уже взрослая! — возмутилась она.
— Наташа. Меня в этом районе грабители чуть на тот свет не отправили. Ты можешь заблудиться. Возражений не приму.
— Только до метро, — сдалась Наташа, потому что не отстанет ведь. — Это же позор, я не школьница!
Дед настаивал:
— Не отпущу. Тебе надо привыкнуть, освоиться, ты можешь потеряться.
Наташа вспомнила, как они с Натальей заблудились на Арбате, поостыла, представила, как выходит из метро, а там множество переходов, и куда идти? Кого спрашивать? Предложение деда больше не казалось ей таким уж стыдным.
Неделя прошла, а она до сих пор боялась метро. Хоть там все по указателям и схемы на каждом углу, прежде чем куда-то ехать, она записывала маршрут себе в тетрадку.
— Ладно, — снова сдалась она, взяла сумочку и собралась к выходу, как вдруг зазвонил межгород.
Это был Пашка, она коротко рассказала, что и как, и пообещала на выходные полазать по рынку, поискать дешевые вещи на перепродажу для его друзей. Сама предложила — расхлебывай теперь!
Дед стоял на пороге, ждал, склонив голову набок, потому долго поболтать не получилось, Наташа распрощалась с Павлом и поспешила на выход.
В метро Наташу удивило, что каждый второй читает — кто книгу, кто газету. Даже, вон, челноки с клетчатыми сумками читают, и нерусский разгадывает кроссворд!
— Только к Наталье со мной не пойдешь, — прошептала Наташа. — Не хватало еще.
— Почему нет? Сразу и познакомимся с твоей протеже, вдруг она думает, что ты просто так обещаешь, чтобы ее в Москве задержать. А так вот он я, работодатель.
И снова его доводы показались разумными, но все-таки подтачивала мысль, что это позор: он водит ее за ручку, как первоклашку! Когда начнется учеба, студенты будут приезжать кто на метро, а кто и на машине, ее же будет за руку приводить дедушка. Был у нее в классе Халилов, так его даже в девятом классе из школы забирала бабушка.
Но, когда толпа вынесла из метро, Наташе показалось, что она попала в водоворот, и она поняла, как же хорошо, что дед с ней! Сама она растерялась бы и тыкалась, как слепой котенок.
Дед же посмотрел направо-налево, определил направление будто по запаху и повел Наташу за собой.
— Ты знаешь этот район? — спросила Наташа, ей было непонятно, как дед так сразу сориентировался.
— Я тут редко бывал. Ориентируюсь по сторонам света, — ответил он, переходя дорогу. — Там, — он махнул назад, — север, нам надо на юг, туда мы и идем. Главное знать, где север. Встал к нему лицом, слева запад, справа восток.
Наташа повернула голову и посмотрела на восток — станция Перово, откуда они приехали, там.
Шли минут пять вдоль шоссе, Наташа прочитала на таблице: «ул. Большая грузинская». Потом свернули во дворы. Нужная пятиэтажка спряталась за притихшей на лето школой.
Третий подъезд, первый этаж с окнами во двор, хоть заглядывай в форточку и зови: «Наташа, выходи гулять!» Хулиганить она, конечно же не стала, и, пока дед ждал на скамейке, дисциплинировано позвонила.
Наталья сразу же распахнула дверь. Она была в розовом домашнем халате с пингвинчиками, сшитом, видимо, на уроке труда… От обрушившейся безысходности захотелось завыть, и Наташа закрылась, глядя в мертвые глаза; снова попыталась разжечь над головой солнце, вспомнила прогулку по Арбату, набережную, уличных музыкантов и раскрылась, наблюдая, как оживает Наталья.
Как взгляд обретает осмысленность, полумесяц сжатых губ распрямляется.
— Ну что же ты! — Наташа обняла ее и прошептала, поглаживая по спине: — Идем, с дедом познакомишься, с ра-бо-то-дателем. Все хорошо будет!
Девушка послушно пошла за ней. Наташа излучала радость и представляла, как ее солнце выжигает в душе несостоявшейся актрисы сорную траву, на ее месте распускаются тюльпаны, ландыши, подснежники…
Дед читал газету, закинув ногу за ногу. Наталья подвела к нему подругу и торжественно произнесла:
— Дедушка! Познакомься с Натальей Романовной! Прошу любить, жаловать и оберегать, как родную.
Развеселившаяся девушка сделала реверанс, причем весьма изящный, и это в сочетании с ее халатиком смотрелось диковато.
Приспустив очки на кончик носа, дед сверкнул зубом и пророкотал:
— Очень приятно, девушка, вы приняты на работу! Отставить раскисание! Жизнь прекрасна. Просто поверь пожилому человеку — в молодости жизнь прекрасна, даже если что-то не ладится.
Девушка смущенно огладила халат.
— Извините, что я в таком виде…
Дед улыбнулся по-доброму, по-отечески.
— Ну вот и прекрасно. Жду тебя завтра в десять у входа в Рогожский рынок.
— А это где? — просила Наталья.
Наташа вырвала листок из тетрадки, где составляла маршруты, и протянула деду вместе с ручкой.
— Вот, напиши ей, на какой станции пересаживаться, где выходить, в каком направлении двигаться. Темные мы, дикие, нам так проще.
Безумно захотелось попросить деда сопроводить ее завтра на Черкизон, но тогда она так и останется овцой, не научится ориентироваться в Москве. Будет, как тот муравьишка, которого по лесу на листке носило: «У меня ноги, мне домой». Так что нужно ехать одной, привыкать к Москве.
Дед выполнил просьбу, все расписал. Наталья села рядом с ним, он объяснил словами. Еще раз объяснил. Напомнил, что в метро указатели, схемы с пересадками. Она кивала, но понимания на ее лице было немного.
— Карта у тебя есть? Бумажная? — спросила Наташа, подруга кивнула. — Ну вот составь маршрут, а потом сопоставь с вот этим.
Дед вернул ей лист, Наталья кивнула и посмотрела жалобно: «Не оставляй меня, пожалуйста! Умоляю!»
— Нам надо ехать, у меня дела с утра, — виновато сказала Наташа.
Наталья поднялась рывком, вцепилась в нее, прижалась, больно стиснув пальцы на боках. Устыдившись своего порыва, отстранилась и жалобно спросила:
— Можно я вас провожу до метро?
Вроде бы нормальный объяснимый порыв, но Наташа насторожилась. Открылась, настроилась на новую знакомую, но ничего странного не обнаружила: грусть, надежда, опустошенность.
— Можно, — сказала она, смягчившись. — Идем.
Уже ночью дома у деда Наташа кое-что вспомнила:
— Дедушка, а у тебя есть Бабель?
Наташе снился кошмар: Москва будущего, огромная, стеклянная. Машины носятся, люди бегут. Она — актриса, у нее премьера в театре Вахтангова, а она мечется и не может его найти, и никто не говорит, где он! Люди не видят ее, словно она — призрак.
А потом вжух — и огромный взрыв!
Наташа вскочила с колотящимся сердцем, чуть раскладушка не сложилась, заскрипела, ножки разъехались. И приснится же! Впрочем, неудивительно.
На часах шесть. Уснула она в одиннадцать. Еще поспать бы, но не получилось: сперва ворочалась, потом дед проснулся и прокрался на кухню, открыл холодильник.
— Доброе утро, я не сплю, — шепнула Наташа, зевнув.
Сложила раскладушку, унесла ее и матрас на балкон, достала список того, что нужно купить на рынке и отдельно — список кассет, ими хочет торговать Егорка по прозвищу Мановар. Чтобы заработать себе на еду, Наташа вызвалась находить вещи на оптовом рынке вполцены, покупать, отправлять поездом с тетей Ирой на перепродажу. Себе она будет брать десять процентов от оборотной суммы. Ездить надо раз в неделю. Двести тысяч оборотных — двадцать тысяч в кармане. Восемьдесят в месяц.
Много! Или нет? Двенадцать бигмаков с колой.
Во время учебы не поработаешь. Некоторые занятия длятся до ночи, пока не придет сторож и не выгонит всех, включая мастера. Так что надо создать подушку безопасности — так это называет Пашка.
На фоне других студентов она наверняка будет зажиточной, но шестидесяти тысяч мало! Нужна новая куртка, джинсы. Тут обязательны зимние сапоги, пуховик или шуба — это целое состояние! Стоя на рынке у деда каждый день, столько за весь август не заработаешь. Надо что-то придумывать
— Дедушка, — позвала она. — Паша говорил, что у тебя можно перехватить долларов двести на закупку товара для него, а он поездом с тетей Ирой передаст деньги, как обычно это делает.
— Он говорил, да, — откликнулся дед из ванной, — но больше ста пятидесяти долларов не дам, это опасно.
— Сегодня пристреляюсь, завтра поеду туда с деньгами.
Наташа разложила на столе карту.
— Объясни, как ехать на Черкизон и Горбушку.
Дед надел очки и спросил:
— А путевой лист писать надо?
Наташа раскрыла перед ним тетрадь с маршрутами. Расписывая путь к Черкизону, дед говорил:
— Тяжело после маленького города здесь. Я уже взрослым переехал и все равно плохо ориентировался. Но ты смышленая. И смелая.
Тут бы возгордиться, но Наташа ощущала себя мизерной и бестолковой.
— Наташа, давай я тебя на Черкизон подброшу на машине, тут рядом совсем, а если на метро, то надо делать крюк, вот такой, смотри. На метро — до площади Ильича, потом на другую ветку. — Он ткнул в карту. — Вот мы, а вот Измайлово и Черкизово. Туда я тебя подброшу, а на Горбушку сама поезжай, это метро Багратионовская. Причем от Черкизона удобнее добираться, чем отсюда. Вот тут, на Киевской, пересадка на голубую ветку, несколько станций — и ты на месте.
Он подробно описал, откуда выходить, куда поворачивать, какие ориентиры.
— А теперь давай неторопливо позавтракаем, — предложил дед.
Наташе с утра не лез кусок в горло, дед же завтракал обильно, неторопливо, с удовольствием. Яичницу с овощами, да жареную на сале. Бутерброды с бужениной или салом, прихлебывая кофе или чай и непременно просматривая газету.
Казалось, и пожар не заставит его прервать ежеутренний ритуал. От газеты он оторвался ровно тогда, когда сделал последний глоток, положил ее на стол и ткнул пальцем в маленькое объявление в черной рамочке:
— Вот, посмотри, тебе может быть интересно.
Наташа придвинула газету к себе: «Уроки вокала и актерского мастерства от народной артистки СССР». И телефон.
— По лицу вижу: интересно. Только обязательно проверь, чтобы действительно артистка была, а то вдруг мошенница.
Телефонный номер перекочевал на обложку тетради с маршрутами.
— Я позвоню?
Дед мотнул головой.
— Не раньше десяти. Слышал, артисты ночью гуляют, днем отсыпаются, чуть свет позвонишь — только разозлишь. К тому же нам пора ехать.
И снова дед прав!
Глянув на часы, он объявил:
— Давай скорее. У нас на все про все двадцать минут.
Наташа рванула в душ. В очередной раз себе не веря, покрутила кран — побежала горячая вода!
Только она вышла оттуда — зазвонил телефон, не межгород, потому ответил дед, удивленно шевельнул бровями и обратился к Наташе.
— Это тебя.
— Да? — осторожно произнесла она и взяла трубку.
Донесся тяжелый вздох.
— Привет, это я! Ты придешь на рынок в десять?
Сколько надежды было в дрожащем голосе Натальи и… напора, что ли! Как у человека, который выиграл машину и теперь звонит в контору с вопросом, а правда ли это.
— Нет, разве что ближе к обеду. У меня дела.
— Мне нужно… Очень нужно. В общем… Приходи!
Теперь в голосе слышалась мольба. Странная девушка. Чего она так реагирует? Психбольная, что ли?
— Ната, с тобой все в порядке?
— Я… не знаю, что со мной. Мне плохо, но не как вчера. По-другому. Не могу передать ощущение, как будто у меня забрали что-то важное, меня куда-то тянет… Не пойму. Неприятно.
— Я приду, — пообещала Наташа. — Поговорим.
Дед стоял в дверном проеме и делал равнодушный вид, но он же бывший мент, наверняка что-то почуял.
— Волнуется она, — объяснила Наташа, кладя трубку, и направилась за дедом.
Задние сиденья дед снял для перевозки грузов, и Наташа уселось рядом с ним.
Затарахтела колымага, жалуясь на боль в шестеренках, как ревматик — не суставы, но поехала.
Наташа все не могла насмотреться на огромный город, привыкнуть к его ритму, провожала взглядом длиннющие многоэтажки, всматривалась в незнакомые иномарки, украдкой изучала людей — что носят, как красятся. Не выглядит ли она деревенщиной. Красились тут гораздо меньше, чем на юге. А одевались, кто во что горазд, даже в Москве было много бедных людей, что еле сводили концы с концами. А уж бомжей и бомжат сколько!
Справа парк… Большой. Скорее лес. Березы, сосны — не как на юге кряжистые и раскидистые — длинные, будто им света не хватает, и шишки ма-аленькие, просто крошки.
Вот и гостиницы-небоскребы, три штуки. Значит, уже близко.
— Скоро приедем, — подтвердил догадки дед.
К рынку со всех сторон стягивались люди с сумками, рюкзаками, тележками, как муравьи к муравейнику. Таких, кто ничего не нес, не было.
Дальше понятно: держись людей с пустыми клетчатыми сумками, они выведут куда надо.
Места на стоянке не нашлось, дед остановился, перекрыв дорогу, и посмотрел серьезно.
— Справишься?
Наташа неуверенно покосилась на пеструю толпу. Ну точно пчелы в исполинском улье! В прошлый раз, когда ее сопровождал Пашка, не было так страшно. Как он так быстро научился ориентироваться в Москве не хуже деда? Наверное, это как-то сцеплено с игрек-хромосомой, женщинам не дано.
И вот ведь засада: сыграть она может кого угодно, но не получается сыграть сильную и смелую для себя.
— А метро где? — Наташа постаралась, чтобы ее голос звучал уверенно.
Дед объяснил:
— На севере, это там. — Он махнул вперед. — Мы приехали с юга.
— Не переживай! — улыбнулась она. — Спрошу у кого-нибудь.
Сзади посигналили, требуя уступить дорогу, и Наташа вышла из машины, огляделась и закрыла восприятие, потому что на рынке такой фон, что впору с ума сойти.
Торговцы старьем и всякой ерундой расположились прямо вдоль дороги, тут же продавали пирожки, чай, кофе, арахис в бумажных кульках, сигареты поштучно.
Ближе к рынку появились мяукающие то ли китайцы, то ли корейцы с долларами в руках.
— Иняе, иняе!
Это «иняе» Наташа с прошлого раза запомнила. Так и подмывало остановиться рядом и мяукать.
Наташа заприметила пронырливого бритого типа и вспомнила, что на рынках орудуют щипачи, воры то есть, и надо быть аккуратной. Но сегодня у нее нет с собой денег, и можно расслабиться. Или нельзя, потому что воры могут сумку порезать, а она новая, жалко.
Ее интересовали контейнеры, расположенные в самом сердце Черкизона. Там торговали только оптом, но в коробках выставляли остатки дешевле, чем по оптовым ценам, и можно было что-то урвать.
В глазах пестрело от разноцветных людей, кричащих вывесок и разнообразного товара. Джинсы. Шорты. Футболки. Спортивные костюмы. Платья. Тут, возле самого входа, все дорого, надо пробраться дальше.
Навстречу грузчики толкали платформу с сумками:
— Освободите дорогу! Дорогу!
Наташа посторонилась, засмотрелась на шляпки от солнца и кепочки. О, а вот и коробка с уценкой. «Все по 2000» — написано на картонке. Цены выросли вдвое, в прошлом году по тысяче было. Пожилой продавец-китаец косился с подозрением. Наташа купила белую кепку с коричневым козырьком и надписью «Most Wanted». Не какие-то «Чикагские быки», а «Самая разыскиваемая».
Не хотела покупать, руки сами цапнули! Зато теперь голову не напечет.
Вот нижнее белье. Чего тут только нет! Наташа засмотрелась на кружева, заглянула в стоящую на полу коробку, где все по тысяче. Пошла дальше, полюбовалась джинсами.
Опершись о закрытый контейнер рядом с пирожочницей, Наташа переписала все, что увидела, с ценами. Двинулась дальше, туда, где носки и халаты.
Рюкзаки. Сумки. Кроссовки. Босоножки. Сколько тут всего! Футболочки красивые!
Больше не страшно, скорее интересно, и всего хочется!
Увидев все, что хотела, и, может, не добравшись до центра рынка, она просто гуляла и разгружала мозг — жутко устала нервничать, думать о поступлении, сомневаться в себе.
Замерла напротив контейнера с кожаными куртками и пальто. Особенно ей нравилось длинное приталенное коричневое, с роскошным песцовым воротником. Цен на вещах не было, и Наташа не удержалась, спросила у носатого кавказца:
— И сколько такое стоит?
— Пятсот тисяч, красавица! — Оскалил золотые зубы он, пожирая ее глазами.
Причем жрали бесстыжие глаза исключительно ее ноги. Еще и эмоция его просочилась, и Наташа почти ощутила бедрами липкие пальцы, учуяла запах пота, уловила частое дыхание… И рванула прочь, повинуясь инстинкту. Фу, мерзость, вот ведь дрянь какая передалась!
Точно такое же пальто продавалось у эффектной зрелой брюнетки, сидящей на раскладном стуле, и Наташа остановилась полюбоваться. Вот бы ей такое! Красивое, роскошное, эх…
— Четыреста тысяч, остался маленький размер, сорок-сорок два, как раз на тебя.
Наташа задумчиво спросила:
— А можно просто посмотреть, помечтать?
Ответила женщина улыбкой. Наташа воображала себя в этом пальто и радовалась так, словно она его уже купила.
Ноги сами принесли ее в ряды, где торговали стиральными порошками, косметикой и парфюмерией, но — только оптом. Полная женщина-покупатель с вислыми щеками смотрела номера помад, заказывала определенный цвет, и продавец выносил коробочки.
Везде были ценники. И тут Наташу осенило. Она вспомнила, как продавала постеры, оптом сдавала в газетные киоски. А что, если то же самое делать с помадами и карандашами? Найте скопление теток, принести им косметику на работу и предложить.
Но для этого нужно купить целую коробку одного цвета! И таких штук десять для ассортимента.
Наташа переписала себе названия фирм и цены, почесала ручкой за ухом. Надо пройтись по городу, поискать, сколько такие помады стоят в магазинах и ларьках и только тогда принимать решение.
Покупательница нарисовала пробником на ладони ярко-розовую линию, покрутила помаду, рассматривая со всех сторон. Продавщица, приложила руку к груди:
— Один в один «Ланком»! Они есть только у меня! В «Арбат Престиже» такая же стоит пятьдесят тысяч! А у меня всего две. И качество хорошее.
Наташа записала: «Помада „Ланком“, 2000, в „Арбат Престиж“ 50000».
— А как такое возможно? — не поверила Наташа.
Женщины посмотрели на нее, переглянулись, и продавщица залилась соловьем:
— Возможно! Потому что у нас — таможенный конфискат. На таможне забирают у тех, кто неправильно везет, а у хозяина там свои люди, и ему отдают почти даром.
Врет? Наташа прислушалась к теткиным эмоциям: вроде бы нет. Но если эти помады такие дорогие, значит, даже если продавать по пять тысяч — будет дешево?
— И пудра есть «Ланком»! — почуяв новую клиентку, расхваливала свой товар женщина, дала Наташе подержать круглую черную пудреницу с золотистой розой. — Смотри какая. Вся страна ее знает. Жуткий дефицит был.
Наташа понюхала французскую пудру и чихнула от резкого запаха.
— Парфюмированная! — с гордостью произнесла продавщица.
— Спасибо за информацию, я подумаю, — кивнула Наташа и зашагала прочь.
В голове включился калькулятор. Одну помаду продала — три тысячи в кармане. Десять помад — прям хорошо получается, тридцать тысяч в день! Она переписала все, что есть, и удалилась.
Тридцать тысяч в день — почти миллион в месяц! Фантастика! Так и подмывало позвонить Пашке, поделиться бизнес-идеей, но его пока нет дома, он только ночью придет.
Да, месяц можно побегать попродавать, а потом весь год учиться, беды не зная. Вначале только придется побояться, но ей не привыкать, она такое уже делала. С Пашкой только надо посоветоваться.
С рынка Наташа вышла в незнакомом месте, посмотрела, куда едут машины на трассе, определила, где север, как учил дед, и пошла за людьми с тележками, надеясь, что они выведут к метро. Так и случилось.
Взгляд зацепился за телефонную будку, Наташа направилась к ней, достала тетрадку и набрала народную артистку, чувствуя благоговейный трепет.
— Алло, — проговорили чуть хриплым, но очень мелодичным голосом.
— Здравствуйте, меня зовут Наталья. Я по объявлению. Вокал, актерское мастерство.
— А, да. Здравствуйте, Наталья. Что вас интересует?
— То и другое, я в театральный поступаю. Нужно, чтобы вы просто посмотрели, послушали… Вы ведь актриса? Как вас зовут?
— Анна Ивановна Рассадина, — с гордостью представилась она, но свои заслуги перечислять не стала. — Сразу скажу, что я ценю свой опыт, мои занятия стоят десять тысяч.
О великой Рассадиной Натша никогда не слышала, потому разочарованно спросила:
— В час?
— Занятие длится намного дольше часа, уверяю вас. И также уверяю, что, если у вас… Кстати, сколько вам лет?
— Семнадцать.
— Да, в таком возрасте уже понятно. Если у вас нет таланта, я вам скажу об этом прямо. Заранее извините. И денег не возьму.
— Это то, что мне нужно! Когда приходить и куда?
— Завтра в тринадцать ноль-ноль.
Анна Ивановна назвала адрес, Наташа записала, поблагодарила и распрощалась с ней.
В метро она ехала долго, около получаса до Киевской, где должна была пересесть на другую ветку. Подсаживалась к интересным типажам и настраивалась, чтобы почувствовать их эмоции — экспериментировала с талантом.
Седой мужчина в серых брюках, читавший газету, не чувствовался никак, его будто не было. Странный человек. Наташа думала, что люди все время испытывает эмоции, а этот будто бы спал.
Кудрявая чернобровая девушка, похожая на бразильянку, излучала похоть. Видимо, мечтала о возлюбленном, у Наташи стало горячо в низу живота, и она отошла от греха подальше — вдруг тоже любви захочется?
Панки излучали легкую безбашенность, с ними рядом хотелось веселиться, петь и ходить со шляпой по Арбату.
От продавца газет, протискивающегося сквозь толпу веяло безнадегой.
За две станции до выхода Наташа встала возле схемы метро, чтобы не проехать нужную станцию. Потянулась к коротко стриженной женщине с прямой спиной и отшатнулась, ей будто влепили пощечину, столько в ней было ненависти ко всему миру.
Пересадку Наташа пережила легко, не заблудилась.
Жутко не хотелось ехать на Горбушку за кассетами, ведь она вроде бы нашла, как себя прокормить. К тому же Мановар хотел незнакомые группы, рок и металл, из всего заказанного Наташа любила только «Скорпионс» и Криса де Бурга.
Так она весь день пробегала, а к деду на рынок попала только вечером. Где он стоял, она понятия не имела, потому просто шла вдоль рядов с овощами и фруктами, вдыхая знакомые южные ароматы.
Ага, вон дед, заметил ее, но пока занят, абрикосы взвешивает покупательнице. Подождав, пока она уйдет, дед остановил на Наташе взгляд, в нем читалось беспокойство.
— Что случилось? — сходу спросила она.
— Подруга твоя точно никакой гадости не употребляет? — прошептал он.
Наташа пожала плечами.
— Ничего такого за ней не замечала. А что?
— Я ее поставил вон там, в другом конце рынка. Дерганая она какая-то, странная.
— Сейчас посмотрю.
— Посмотри-посмотри.
Лавируя между покупателями, Наташа прокралась, куда указал дед, нашла взглядом Наталью. У ее бетонного прилавка толпился народ, она довольно бойко обслуживала покупателей, но, да… не улыбалась, действовала механически, как робот.
Когда люди разошлись, застыла, изредка поводя плечами и медленно поворачивая голову туда-сюда, словно выискивая кого-то.
При поступлении она была совершенно другой, волновалась, да, но — улыбалась, шутила! Сейчас же в ее жестах и взгляде чувствовалась болезненная нервозность.
В очередной раз повернув голову, она увидела Наташу и просияла. Наташа рванула навстречу, чтобы уловить эмоции приятельницы и разобраться, что же с ней. Наталья менялась на глазах: кожа порозовела и будто бы подтянулась, глаза ожили, распахнулись, движения стали естественными.
Еще шесть шагов до нее. Вот, теперь чувствуется надежда, радость…
Наташа сбавила скорость.
…радость голодного, которому дали бутерброд.
Это было так неожиданно и странно, что Наташа остановилась в двух метрах от торговой точки. Ну что такое! Что за странные ощущения? Откуда они? Точно ведь это ее чувства, но что они значат? Ощущения ведь — не мысли, их так просто не прочитаешь.
— Ты пришла! — воскликнула она. — Ну наконец-то!
Наташа снова прислушалась к ощущениям, но ничего странного не почувствовала. Перед ней была та же живая разговорчивая девушка, с которой она познакомилась на поступлении.
— Ты как? — спросила Наташа. — Говорила странные вещи, что тебя куда-то влечет, что-то у тебя забрали.
— Я такое говорила? — удивилась девушка, прислушалась к себе. — Ну да, обидно, что не поступила, мысли мрачные. Но сейчас их нет! Сейчас будто бы все хорошо.
Подойдя к прилавку, Наташа шепнула:
— Значит, устроим урок актерского мастерства?
Разглядывая янтарные абрикосы с розовыми боками, вдыхая их медовый аромат, Наташа представила знойный юг, сад, где ветви ломятся от плодов, уловила гармонию, радость, представила волны, расходящиеся от нее, и потянулась к абрикосу, принялась его вертеть в руках, рассматривать.
— Какой красивый! Господи! — зажмурившись, она поднесла его к носу.
Проходящий мимо мужчина заинтересовался. Есть! Клюет! Подсекаем.
— Утром привезли, свежайшие! — включилась в игру Наталья, подвинула к краю прилавка тарелку с кусочками фруктов на пробу. — Вот, сами оцените!
Наташа отправила в рот кусок и зажмурилась от удовольствия. Мужчина тоже потянулся.
— Взвесьте мне хоть парочку, на тысячу рублей! Так хочется! — взмолилась Наташка.
Кто-то задышал в затылок. Ага, собирается толпа! Хорошо.
Забрав кулек с тремя маленькими абрикосками и отдав тысячу, Наташа проскользнула к деду, забрала свою тысячу, высыпала плоды ему.
— Все с ней нормально. Смотри, как работает!
Дед встал на цыпочки и вытянул голову, но отсюда Наталью не было видно.
К вечеру девушка заработала сто восемьдесят тысяч, побивая рекорды, и унесла пять тысяч зарплаты и восемь процентов. Пристально следящий за ней Шевкет Эдемович странностей больше не замечал.
Шестьдесят кассет, купленных для Мановара на перепродажу, без проблем влезли в небольшую дорожную сумку, которую Наташа перекинула через плечо. Они были не самыми дешевыми — по тысяче двести за штуку, зато за качество она могла ручаться: чувствовала, когда врут.
Продавец, такой лохматый, что из-под шевелюры были видны только кончик носа и губы, поклялся, что запись качественная, писали не с кассеты на кассету, а с диска, на дорогом оборудовании.
После того, как Наташа протянула ему список нужных групп (произносить все это — мозги свихнуть), он убрал патлы с лица и всмотрелся в нее восторженно.
— Уважуха, сестра! Отличный вкус. Хеви метал!
Что на это отвечать, Наташа не знала и лишь улыбнулась. В общем, отсыпал он ей кассет с обложками, откуда скалились размалеванные рожи, демоны и горгульи. Металл есть металл. И среди этого — Крис де Бург и три кассеты «Скорпов».
Брат во металле сделал ей скидку в две тысячи и пригласил на свидание, вручил свой номер телефона.
Уходя, она вертела в руке листок бумаги и думала, не развеяться ли, парень-то ничего. Похабного и мерзкого он по отношению к ней не чувствовал. Радовался, что симпатичная девчонка слушает настоящую музыку.
Наташа решила подумать об этом позже, сейчас есть чем озадачиться — надо ехать на Таганку, где жила народная артистка Рассадина. Кто она такая вообще? Актриса? Певица?
Берет, конечно, дорого. Но вдруг она толковая? Была жива память о том, как маме поставили неверный диагноз, и у Наташи укрепилась уверенность в том, что, когда речь заходит о чем-то важном, нужно выслушать мнение как минимум двух специалистов, а эта Анна обещала быть честной.
Каждый раз, входя в метро и бросая жетон, Наташа боялась, что выйдет не там и заблудится — жалко времени и денег, проезд стоит сто пятьдесят рублей!
Потому маршрут она себе записывала преподробнейший. Правда, в этот раз пришлось поблуждать — актриса жила далеко от метро, нужно было выбрать правильный переход, долго идти вдоль дороги и старых домов, потом поворачивать и взбираться на холм. Там, на холме, среди административных зданий затесался серый, похожий на музей каменный дом, где жила Анна Рассадина.
Именно в таком доме и должны жить художники, поэты, писатели и народные артисты. Было в нем что-то декадентское, питерское — то ли вытянутые арочные окна, то ли поржавевшие жестяные шпили. Всего четыре этажа, а вон какой высокий!
Миновав старушек на скамейке, Наташа потянула медную ручку с набалдашниками — дверь, которая, наверное, царя помнила, с трудом поддалась. Внутри все тоже было грандиозным: и мраморная лестница с резными перилами, и лепнина на потолке! Он так высоко, что сквозняк шевелил простыни паутины, которую не достать.
Квартира номер два. Вот первая, вот вторая.
Наташа надавила на звонок, но он не работал. Пришлось стучать.
Открыла встрепанная женщина лет пятидесяти, с одутловатым лицом, в коричнево-золотом шелковом халате, как у японцев. Пегие волосы торчали во все стороны, словно ее возили головой по асфальту, и она после этого не причесалась.
Дед был прав: мошенница.
— Наталья? — спросила она. — Здравствуй. Проходи.
— Здрасьте, — сказала Наташа, все-таки переступая порог.
Скинула кроссовки и прошлепала в огромную, просто гигантскую гостиную. Это скорее зрительный зал, чем обитаемая комната, так здесь светло и просторно! Возле стены с камином — запыленное пианино, фикус в глиняной кадке, старое трюмо с посветлевшим лаком, за стеклом старинного шкафа — грамоты, награды, памятные статуэтки. Они не вывешены на стенах, а скромно собраны в одном месте.
На стенах — фотографии: черно-белые и цветные, в рамочках и без, и картины, где изображена одна и та же женщина в разных образах: в бальном платье, в народном сарафане, с микрофоном в руке. Молодая, яркая, очень красивая блондинка, в которой нет ничего от этой усталой женщины. Вот она с Быковым, вот обнимается с Никулиным.
Окно было распахнуто, и ветер шевельнул белый тюль. Наташа заметила медную резную пепельницу на изогнутых ножках, набитую окурками, и недопитую бутылку коньяка, стыдливо прячущуюся за штору.
Мебель дорогая, но уставшая, шикарная квартира, но убитая, вон, потолок весь в трещинах, хрустальная люстра пожелтела…
Настолько обстановка контрастировала с фонтаном энергии, бьющим у Наташи в душе, что захотелось уйти.
Женщина уселась за пианино, открыла крышку и повернулась к гостье, не предлагая ей присесть.
— Наталья, расскажи о себе.
Просьба поставила ее в тупик, и она задала встречный вопрос:
— Анна Ивановна, как именно мне рассказать о себе? Вам просто интересно узнать, кто я и откуда, или вы будете оценивать мои актерские способности и вокальные данные?
Женщина вытянула и без того длинную шею.
— Не москвичка?
— Нет, — мрачно призналась Наташа, понимая, что акцент все-таки есть. — Сильно слышно?
— Не переживай, совсем немного. Где ты занималась и чего хочешь от моих занятий?
— Я готовлюсь к поступлению в театральный на актера. Играла в небольшом театре, потом два месяца ходила на вокал платно. Хореография и ораторское искусство были в театре. Знаю, что при поступлении в театральный все это оценивают. Ну и об актерском мастерстве хотелось бы узнать от вас.
— Первичный отбор у вас когда? — уточнила Анна, скосила покрасневшие глаза на календарь. — Сейчас как раз он должен идти.
— Был, меня взяли.
Анна Ивановна посмотрела… странно. С сочувствием, что ли. Наташа потянулась к ней, раскрылась — да, радостная новость вызывала у Анны Ивановны сочувствие.
— Тебе точно надо в театральный, девочка? — грустно спросила народная артистка, наигрывая что-то печальное.
— Это моя главная цель.
— Хорошо, — женщина развернулась к ней вместе со стулом, — но я должна тебя предупредить, что в профессии актера мало романтики и много, очень много грязи и труда. Так много, что у тебя никогда не будет нормальной семьи, твои дети останутся без присмотра, и нет гарантии, что ты сможешь себя прокормить. Главные роли… даже если они будут, это ничего не значит! Желающих сотни тысяч, а мест десятки.
Она тяжело вздохнула, и Наташа поняла: перед ней актриса, которая в свое время блистала, у которой все было, а потом она постарела, ролей стало все меньше и меньше. И в конце концов ее подвинули молодые зубастые, а с ролью статиста она не смирилась. Это в начале пути роли второго плана — невиданная удача, а если ты блистала, тобой восхищались, поклонники осыпали розами, а потом вдруг раз — и роли второго плана, примириться невозможно.
— Покажи мне то, что ты готовила для просмотра.
— Монолог Маргариты из «Фауста», — сказала Наташа.
— Если взяли, значит, все прекрасно. Насмеши меня, — дала задание Анна Ивановна.
Первое, что пришло на ум — скорчить рожу, рассказать анекдот, но нет, тоньше надо. И она кое-что вспомнила, решила разыграть сценку в лицах.
— А у нас в квартире газ!
А у вас? — сказала она одним голосом.
Сделала надменное лицо и пробасила:
— А у нас водопровод!
Вот!
После этого она села на корточки, свесила руки, сделала максимально дебильное выражение лица и прогнусила:
— А у нас в районе есть винзавод,
Целый день Петрович пьет и поет.
Она поднялась рывком и продолжила, имитирую манеру гопников выражать мысли:
— Так поет, на, шо все бегут от него,
И свидетели бегут И-е-го…
И животные бегут, и бомжи,
И все кладбище восстало, бежит!
Наташе самой было смешно, и веселье передалось Анне Ивановне.
— Что-то в этом есть, — наконец оценила она, потерла подбородок. — Искра, что ли. Это что за текст?
— Из школьного кэвээна, сами сочинили, а нам не поверили. Можно мою… так сказать, искру, отшлифовать, чтобы ярче блестела? — спросила Наташа.
— А зачем? — удивилась Анна Ивановна. — Всему этому тебя будут учить. Им не нужны бриллианты, они ищут неограненные алмазы, понимаешь?
Вспомнил одногранный Влад-трамвай.
— Понимаю, — кивнула Наташа. — А вокал? Проверите мой вокал и скажете, что не так? Я чувствую, что где-то недотягиваю, но понять не могу, в чем проблема.
— Давай. Спой, птичка.
Наташу передернуло, потому что птичкой ее называл Андрей и никто больше. Гадко сделалось на душе, тоскливо, и она закрылась, представила, будто положила себя в чемодан.
— Что ж, теперь давай послушаем. Музыкальным инструментов владеешь каким-то?
— Нет, — мотнула головой Наташа. — В моем поселке нет музыкальной школы. Как-то не сложилось.
— Пой «а капелла», то есть без музыки.
— Жанна Агузарова. «Мне хорошо рядом с тобой».
На пару мгновений она задумалась, погрузилась в себя, вспоминая счастливые мгновения с парнем, и оказалось, что хорошо было только с Андреем.
Когда пела, она растворялась в словах. В голове звучала музыка, напротив Андрей держал ее за руки и улыбался. Не было проблем, рэкетиров, которые ее чуть не похитили из-за его долга. Они танцевали, ноги выбивали ритм. Закончив, Наташа выбросила Андрея из головы и посмотрела на Анну Ивановну.
Та задумчиво наблюдала, как ветер поднимает тюль, будто парус, на губах застыла улыбка.
Спохватившись, она вынесла вердикт:
— Далеко не идеально. Песня сложная, и это совсем не твоя песня! Почему ты выбрала ее?
— Нравится, — пожала плечами Наташа. — Я специально выбрала сложную, чтобы все недостатки вылезли. Я ведь не бездарность?
— Скажем так, у тебя потенциал выше, чем у большинства тех, кто ко мне приходил, очень приятный тембр. Из минусов — недостаточная координация слуха и голоса. Но ты неопытная, это почти у всех так. Людей с абсолютным слухом единицы.
Анна Ивановна, вялая поначалу, ожила, как оживает старатель, который после многих дней мытарств находит самородок.
— Еще раз говорю, за пару недель ты не отшлифуешь мастерство. Я просто могу показать тебе несколько упражнений, которые помогут петь более чисто.
Дальше Анна Ивановна играла на пианино, а Наташе нужно было попасть в ноты, петь от низкого к высокому, от высокого к низкому. Как это называется и что проверяется, Наташа не понимала, но была в себе уверена, потому что вокалистка, которая учила ее раньше, делала так же.
Охотясь голосом на ноты, Наташа смотрела на уставшую женщину, на пыльный фикус и обещала себе, что у нее будет не так. У нее все будет хо-ро-шо!
Наконец проверка (или распевка?) закончилась, и Анна Ивановна сказала:
— Как я уже говорила, голос приятный, диапазон — больше октавы, это отлично. Из недочетов — неправильная певческая позиция.
Наташа округлила глаза. Это звучало неприятно, как серьезный диагноз, который не лечится, например, косолапость. Анна Ивановна поспешила ее утешить:
— Когда нет опоры… то есть дыхание не поставлено. Отсюда неправильное звуковедение. Человек должен петь в корешки верхних зубов, чтобы звук звенел. — Говорила она эмоционально, взмахивая руками. — Если, как бы это сказать, недодыхать нотку, она может застревать в горле, у тебя — уходит в нос. Это не фатально и лечится постановкой дыхания.
— Давайте учиться, — предложила Наташа.
— Для театралов это нестрашно. Перфекционизм, конечно, хорошо…
— У меня есть деньги, — сказала Наташа, думая, что она выучит основы и будет практиковать дома, а к Анне Ивановне приходить раз в неделю.
— Какая целеустремленная девушка! — Впервые за долгое время народная артистка открыто улыбнулась.
— Я понимаю, что идеально не запою, но занятия придадут мне уверенность, — призналась Наташа.
— Сама напросилась.
Сперва Наташа пела и корчила рожи, повторяя за Анной Ивановной. Потом под музыку пела скороговорки, язык заплетался, она злилась. «От цокота копыт пыль по полю летит». Особенно сложно было пропеть: «Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла».
— И, наконец, учимся дышать животом. Кладем руки на него! Надуваем, сдуваем, как шарик. Вот та-ак, вот та-ак!..
— Вдох глубокий носом в живот, словно нюхаем цветочек! Да! Да! Хорошо!..
— Дышим! Дышим! Дышим! Дышим!..
Закончилось занятие в три часа дня. Наташа назначила следующее на вторник и поспешила в метро. Сегодня еще на Черкизон ехать. И как все успеть?
Потому от Анны Ивановны она почти бежала, хотя после дыхательных упражнений кружилась голова.
Нет, не на рынок сейчас — в ГУМ, выяснять, правда ли «Ланком» — крутая фирма и стоит сумасшедших денег.
Таганская — Китай-Город.
Расталкивая неторопливых прохожих, бежать, бежать в сторону Красной Площади. Тут проще, тут Наташа не заблудится, наверное.
Сколько людей! Дома какие красивые…
Некогда глазеть. Перекинув через плечо ремень сумки с кассетами, гремящими при каждом шаге — к цели. Вот она, Красная площадь! Наташа ускорилась, но наперерез ринулся выводок японцев с фотоаппаратами, и пришлось сдать назад.
В ГУМе она растерялась, столько тут было людей, ярусов, торговых площадей. А светло как! Празднично! Наташа двинулась по первому этажу. Строительные инструменты. Видики, телевизоры, магнитофоны. Платья с такими ценниками, что они затмевали красоту. Меха… Ага, вот и косметика. Наташа остановилась, не решаясь войти в помещение, такое там все было роскошное, чистое, прозрачное — как в музее.
Представила себя крутой и богатой и таки решилась, излучая ауру уверенности. Как только переступила порог, двинулась вдоль стеклянных витрин, жадно запоминая бренды. Да, «Ланком» есть! Помады от двадцати тысяч, мамочки! Пудра, да, та самая, что была на рынке. Почти сто тысяч стоит, ну капец. Вон похожие помады: черные футляры, золотистая роза. Теперь надо запомнить другие фирмы.
Christian Dior, Pupa стоили запредельно.
Revlon, L’Oréal — средне.
Были тут и привычные фирмы — «Руби роуз», «Дзинтарс».
А вот еще магазин косметики, называется Estée Lauder. Наташа и туда вошла, но вылетела, чуть не потеряв глаза, которые от цен вылезли из орбит. Подумать только! Флакончик духов по цене кожаного пальто. Неужели кто-то это покупает?
Определенно, стоит попробовать купить косметику на рынке у той тетки. Но своих денег осталось сто двадцать долларов, когда одна коробка одного цвета будет стоить двадцать четыре тысячи. Таких коробок нужно как минимум шесть для ассортимента. Еще нужны пудры, карандаши, желательно тушь. Все деньги и уйдут. Вообще все. Пашкины деньги ждать еще больше суток.
У деда сотку перехватить, или своих хватит? Он оставил только на товар для Пашиных друзей. Значит, придется выкручиваться, на рынок к нему ехать не хочется, время терять, к тому же там Наталья опять прилипнет. Влюбилась она, что ли?
Да и не даст дед столько, побоится, что украдут, ограбят.
Мысли переметнулись на Андрея, который взял деньги в долг у бандитов, поехал в Москву за товаром и пропал, а потом те бандиты нагрянули к нему на работу в театр и до полусмерти Наташу напугали. Хорошо хоть письмо прощальное написал — значит, живой. Наверное, его обокрали, и он спрятался — отдавать-то долг нечем.
Где он сейчас? Может, его нашли и убили. Или прячется где-то. Где?
Думая об этом, Наташа на эскалаторе спускалась в метро, бездумно глядя на встречный поток. Взгляд остановился на растрепанном лохматом бомже: кольца седых волос на лице, щетина… Как же он похож на Андрея! Сердце заколотилось. Он? Похудел-то как! На себя не похож, господи…
Или не он? Наташа робко помахала ему, но он не смотрел на нее. И что? Кричать, звать? А если не он?
— Ан… Андрей! — Слово стало шершавым, цеплялось за гортань, не хотело выходить, словно, зазвучав, домыслы станут правдой.
Эскалатор повез мужчину наверх. Рост Андрея, кольца волос те же, седина, черты лица похожи, но худой совсем. Позади стоящая женщина недовольно раздувала ноздри. Хотелось перелезть на встречную ленту, догнать его, развернуть.
Пару секунд поколебавшись, она так и сделала, не обращая внимания на возмущенные возгласы пассажиров.
Пока лезла, мужчина поднялся высоко, исчез из вида. Встав на эскалатор, который ехал наверх, Наташа ломанулась за ним, расталкивая людей. Заметалась перед выходом, рванула на улицу, но интересующий ее мужчина исчез, как и не было его.
Или и правда не было? Много думала об Андрее, потому и пригрезился? Походив туда-сюда, Наташа встала в очередь за жетоном.
Только зря сто пятьдесят рублей потратила.
Дорогие дамы, если про косметику неправильно, напишите, пожалуйста в личку. Что откопал, что подсказали, то и мое
На рынок Наташа попала почти в пять вечера. Хотелось сразу удовлетворить любопытство и рвануть за косметикой, но она себя остановила. Сперва ей нужно было выполнить обязательства — купить товар, который ей заказали, и передать с дедом в родной город, чтобы друзья Пашки могли торговать мелочевкой, как когда-то и она.
Раньше это были носки, колготки, заколки, причем весьма унылые и морально устаревшие — что дед, который этим занимался, понимал в современной моде? На свой страх и риск Наташа решила разнообразить ассортимент, набрала разноцветных резиночек для волос, эффектных заколок, десяток уцененных купальников маленького размера. Упор она сделала на кепки и шляпки, этого добра тут было выше крыши, причем мужские кепки в уценке тоже встречались. А еще были футболки, самые разные, ими Наташа и затарилась вместо носков и колготок, которые летом на юге никому не нужны.
Получились две клетчатые сумки, не тяжелые, но гигантские. Если их поставить друг на дружку, получится выше, чем она сама. Сумку с кассетами она уложила к резиночкам.
Хорошо, они хоть легкие, но тащить их было очень неудобно. Так и подмывало поехать домой, а не тащиться за косметикой черт-те куда, волочить сумки за собой, пропуская других навьюченных челноков, грузчиков и теток с тележками, продающих кофе, пирожки и семечки.
Надо было все-таки сперва за косметикой, она-то много места не занимает. Наташа все-таки дошла, потная и уставшая. Еле успела, потому что продавщица уже собиралась закрывать контейнер.
— Подождите! — воскликнула Наташа.
— Ух ты! Вернулась! — узнала ее продавщица. — Хе, думала, просто мозги ковыряешь. Ну, давай, говори, что надумала.
Наташа с удовольствием поставила сумки, подошла к коробочкам и растерялась.
— Пудры нужны, помады «Ланком». Шесть разных цветов. Какие самые ходовые?
Женщина нагнулась и принялась доставать коробки одну за другой, приговаривая:
— Вишневая, коричневая, терракот, натуральный с коричневым оттенком, натуральный с розовым, цикламен. Шесть. Проверяй.
Наташка сунулась в коробочки, посмотрела цвета, а тетка уже достала упаковку пудр.
— «Ланком» «троечка», самая ходовая. Шесть штук.
Когда она озвучила цену, Наташа поняла, что денег хватает впритык и туши для ресниц покупать не за что. Одна ланкомовская стоит восемь тысяч, а их в коробке двенадцать. Можно, конечно, взять тушь попроще, но хотелось, чтобы все было одной фирмы, гарантированно хорошей.
— А можете три туши продать? — жалобно попросила Наташа, раскрылась, чтобы тетушка ее пожалела. — У меня деньги закончились.
Сработало! Брови продавщицы поползли вверх, будто она хотела заплакать. Бедная девушка, девочка почти, а такие тяжести таскает, чтобы прокормиться! Ну как ей отказать?
— Ладно. Молодежи надо помогать! Специально для тебя коробку открываю. Чтобы выкупила оставшееся, когда свое продашь.
— Спасибо! — просияла Наташа и наградила женщину яркой солнечной благодарностью — та просияла.
Пусть у тебя весь вечер будет хорошее настроение, добрая женщина!
Ну, теперь суперсложная задача — дотащить это до метро. Стиснув зубы, Наташа поволокла поклажу. Уже через минуту устала, остановилась передохнуть. Подвинулась, пропуская нерусского, толкающего огромную тачку, затоптала коробку с уценкой.
— Повылезло у тебя? — заорала на нее продавщица. — Смотри, куда прешь!
Грузчик остановился, оттесняя Наташу вглубь контейнера, где торговала нервная тетка.
— Красавица, тебе куда нужно? — спросил он, оглядывая Наташу, как голодный — тушку поросенка на вертеле.
— До метро, — буркнула она и на всякий случай осмотрелась в поисках того, кто смог бы ее защитить, если грузчик начнет приставать. Платформа перекрыла проход, как плотина — реку, и люди скапливались с обеих ее сторон, много людей.
— Пять тисяч давай — довезу, — предложил грузчик Наташе.
Отлегло — он видел в ней не объект приложения мужской силы, а кошелек на ножках.
— Денег нет, — развела руками она.
— И тебя довезу, рядом посажу. Давай денег, да?
— Да нету у меня, потратила.
Наташа хотела обрушить на него раздражение, чтобы уходил и не мешал, но поостереглась. Ну а вдруг кинется?
Будто специально грузчик перегородил дорогу и пришлось протискиваться между платформой и вещами соседнего контейнера.
За спиной началась ругань: народ обрушился на грузчика, чтобы убирался и не мешал. Что он им ответил, Наташа не услышала.
С рынка она все-таки выбралась, но оказалось, что не туда, и сделала крюк. Пришлось возвращаться, а потом сумки тащить — останавливаться, тащить — останавливаться, и так бесконечное количество раз. В голове смешались люди, кони, Андрей, Анна Ивановна…
— Дышим! Дышим! Дышим!
Цапля чахла, цапля сохла, цапля… а вот хрен вам, не сдохла. Живее всех живых.
Рынок. Круговерть лиц, шум, гам.
И над этим всем унылой тучей нависала жалость к себе. Наташа же девочка, будущая актриса, а вынуждена терпеть всяких грузчиков, таскать сумки больше себя. Нет бы пожалел девушку, довез бесплатно хоть немного, так нет, последнее отнять хотел!
Слезы на глаза навернулись. Наташа представила, что предстоит пересадка с одной ветки метро на другую, эскалаторы, переходы, и захотелось завыть. Еще и светофор замигал прямо перед ее носом, включая красный, жди теперь, когда зеленый загорится.
Возле пешеходного перехода, прямо напротив Наташи, остановилась иномарка. Опустилось стекло, и из салона выглянул квадратномордый дядька с пористым носом и желтыми волосами.
— Тяжело, красавица? Давай подвезу.
Наташа инстинктивно попятилась, волоча за собой сумки, помотала головой.
— Откуда ты такая дикая? Не кусаюсь я. Тяжело же ведь. Давай! — настаивал дядька.
Остановившись посреди дороги, он вылез из салона, открыл багажник.
Наташа ощутила себя мышью, которую кот проткнул когтями и решает, жрать ее живьем или придушить. И что делать? Спасаться, бросив вещи? С ними она далеко не убежит. Или драться? Или о помощи просить? Вон, какая толпа собралась. Неужели не побоится при свидетелях к себе в машину запихивать?
— Отстаньте, я не хочу! — крикнула она и выплеснула отчаянье.
Водитель иномарки примирительно вскинул руки.
— Да что ты… тише. Я просто помочь хотел. — И захлопнул багажник.
Сел за руль, поехал дальше, все так же мигая аварийкой.
Сердце затарабанило, руки задрожали. Вот же блин, и оделась скромно — все равно лезут!
Наконец загорелся зеленый, и Наташа, подняв сумки, чуть ли не бегом рванула за остальными пешеходами. Остановилась передохнуть подальше от дороги. Люди обтекали ее, как вода — камень. Хотелось обидеться на всех мужчин, что никто не помогает, но все были с сумками и тележками.
— Откуда ты пугливая такая? — проговорили за спиной, и Наташа аж подпрыгнула от неожиданности, обернулась.
Это был тот самый водитель иномарки, догнал все-таки.
— Не бойся, я правда помочь хотел. Не должны девушки такие сумки таскать.
— Они легкие, просто большие, — сказала Наташа и посмотрела на него другими глазами: элегантно одетый, высокий, плотный, в синих глазах смешинки — не такой он и ужасный. Но главное — он не излучал похоть, а будто бы и правда хотел помочь.
— Давай хоть до метро тебя провожу, — улыбнулся он, поднимая сумку, что потяжелее, с косметикой и кассетами — Наташа чуть не взвизгнула, ведь там вся ее жизнь.
— Ты куда едешь? — спросил он уже на ходу. — На вокзал?
— Я в Перово живу, — честно ответила она, шагая следом.
— Меня Сергеем зовут, — сказал он, Наташа тоже представилась.
— Нельзя девушкам таскать тяжелое, — продолжил он. — Это не дело, нужно тебе найти нормальную работу.
— У меня обязательно будет нормальная работа, но сейчас мне нужны деньги, — осмелела она.
— Или мужчину надежного, — продолжил Сергей…
Дядя Сережа скорее. Это он на себя намекает? А кольцо обручальное не жмет?
Возле станции метро он поставил сумку, посмотрел на Наташу с сочувствием.
— Ты голодная?
— Нет!
От кафе потянуло жареным мясом, и живот предательски заурчал. Сергей подхватил сумку и потащил ее не к метро, куда-то в сторону.
— Куда вы? — возмутилась Наташа, побежала следом, собралась ругаться, но все поняла, когда внезапный кавалер остановился напротив кафе и открыл дверь.
— Заходи.
И что? Возмутиться? Наташа потянулась к нему душой, чтобы понять намерение, и не услышала ничего. Дядька был стерилен, совершенно бесчувственен. Вспомнился пассажир в метро, такой же стерильный. Значит, так бывает.
Сергей вошел в кафе, Наташе ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
Когда дверь за ее спиной захлопнулась, Сергей уже сидел за деревянным столиком с потрескавшимся лаком. Фоном играл какой-то шансон, не самый противный, даже мелодичный.
— Позволь тебя угостить, — самодовольно проговорил он. — Пока ты не поужинаешь, не отпущу.
Причиняем добро! Переводим бабушек через дорогу, даже если им надо в другую сторону. Инициатива благодетеля начала серьезно раздражать, вот же липучий какой! Пришлось садиться на стул с краю. Подошел официант, пожилой грузин, положил на столик меню. Не успевая за растущими ценами, сотрудники на старые просто приклеивали бумажные квадратики с новыми.
— Ты что будешь?
Сергей развалился на стуле, уперся локтями в столешницу, покручивая печатку на безымянном пальце. Золотые часы поблескивали камнями.
— Спасибо я не буду ничего. Мне нужно идти, — занервничала Наташа. — Меня дома ждут!
Она давно ушла бы, но он взял в заложники сумку с товаром.
Значит, так. Ну ладно, сам виноват. Наташа представила огромный гнойник, по которому ползали мухи, а в жиже копошились опарыши, открылась, передавая навязчивому кавалеру отвращение.
— Два шашлыка из говядины, — сделал заказ он как ни в чем не бывало. — Салат из овощей, картошку и два чая.
— Я не буду, — буркнула Наташа, продолжая транслировать отвращение — даже официанта перекосило от ее эмоций, и он посмотрел на посетителей, неприятных, как два опарыша.
А этому хоть бы что! Вот же не повезло. Придется его терпеть. Что он пытается договориться по-хорошему, уже ясно. Мысли заметались. Хотелось просто делать все назло, но тогда он будет упорствовать и вообще до ночи не отпустит. Как ни противно, правильнее будет изобразить интерес. Но вдруг он тогда решит, что можно все?
Сергей стал рассказывать о себе. Оказалось, что он подполковник, работает в милиции, борется с организованной преступностью — как отец. У него жена и взрослые дети, двойняшки. У жены женское заболевание, и ей противопоказан секс, потому он, бедненький, лишается сладкого уже второй месяц, не может себе женщину по душе найти. Отвращение стало вырабатываться само собой, без воображаемых опарышей.
Женщина-грузинка принесла еду, ее тоже перекосило от Наташиных эмоций, но она не уходила, ждала, когда Сергей расплатится.
Он достал кошелек, демонстративно его раскрыл, чтобы Наташа увидела, что он набит деньгами, отсчитал тысячные купюры официантке и махнул рукой:
— Сдачи не надо.
В общем, ищет подполковник себе любовницу, но не какую попало, а чистенькую, бескорыстную. Наташа как раз подходит. Готов давать сто долларов на содержание и снимать квартиру.
Конкретный какой человек, как корову на рынке выбирает. Даже ухаживаниями себя не утруждает.
— У меня не было мужчины, я девственница, — брякнула Наташа в надежде, что это его отпугнет.
Где там!
— Значит, буду беречь тебя, — пообещал он. — После трех лет отношений квартира перейдет в твое пользование.
Он накрыл ладонью ее руку — Наташа дернулась, но стерпела. Пусть думает, что она купилась, тогда быстрее отстанет. Актриса она или нет?
Надо изобразить заинтересованность. Запихнуть в себя два куска шашлыка и немного картошки. Посмеяться над его тупой шуткой…
Как бы закончилась эта пытка, неизвестно, если бы Сергею не пришло сообщение на пейджер. Нахмурившись, он сказал:
— Ты очень приятная собеседница. Я не ошибся. Оставь свой телефон, мне надо ехать.
— У меня его нет.
Наташа очень постаралась изобразить разочарование. Тогда Сергей достал визитку, указал на телефон, который вверху.
— Значит, ты звони. Это мой рабочий, звонить лучше до десяти утра, спросить Сергея Ивановича.
Наклонившись, он поцеловал Наташу в щеку и убежал. Какая же это радость — остаться наедине с сумками. Мир наполнился звуками и запахами. Недоеденный шашлык оказался офигенно вкусным. Пусть будет платой за моральный ущерб.
Прикончив ужин, Наташа поволокла сумки к выходу, оставив визитку на столе. Никому она звонить не собиралась.
Нет! Ни за какие деньги. Мерзость есть мерзость. Мало того, что старый, противный, так еще и женатый. Если она согласится, сначала будет противно, потом стерпится, и станет менее противно и даже сносно, но то, что называется личной жизнью, она продаст. Она будет принадлежать наглому противному человеку, превратится в нелюбимую работу.
Нет, лучше сумки таскать.
Дальше Наташа несла их с некой гордостью, как флаг.
Всю дорогу до Перово она думала. Что чувствуют содержанки? Им так же противно, как было ей от одной мысли о Сергее, или просто она такая брезгливая?
Сергей Иванович ведь не один такой. Сколько их встретится, желающих отведать юного тела! Наташа окончательно и бесповоротно решила, что лучше будет много и тяжело работать, чем подпустит к себе мужчину, вызывающего омерзение.
На своей станции она вышла почти в восемь вечера. Вытащила наверх сумки, посмотрела на них, на телефонную будку, исписанную титаном. Подумала-подумала и позвонила деду:
— Забери меня, пожалуйста, от метро, — взмолилась она, как только он ответил. — Сумки большие, тяжело.
Конечно же, дед ей не отказал, еще и отругал за то, что на рынок его не вызвала, затолкал сумки назад, туда, где должны быть сиденья, и повез ее домой. Наташа закрыла глаза. Голова шумела, по телу разливалась приятная тяжесть. Какой выдался насыщенный день!
— Присмотрелся я к твоей Наталье, — выдернул из грез голос деда. — Хорошая девушка, ты была права. Ответственная, честная. Сегодня опять перевыполнила план, наторговала больше сотни и заработала семь тысяч. Я ее на чай пригласил, думал, что ты уже дома.
Подозрительной Наталья ему больше не казалась. Зато Наташа насторожилась и уточнила:
— Ты сам ее пригласил, или она напросилась?
Дед задумался и наконец ответил:
— Она все о тебе расспрашивала. Ну, я и предложил поехать со мной, подумал, что ты не будешь против. Зря?
— И где она сейчас? Неужели дома ее оставил?
— Нет, что ты. Увидела, что тебя нет, расстроилась и ушла.
Наташа знала: бывает, что девушки влюбляются друг в друга. Неужели Наталья в нее влюбилась? Это как-то слишком!
Вспомнилось первое впечатление, которое на нее произвела Наталья: приятная девушка, светлая, что ли. Неужели можно так сильно ошибаться в человеке? Нет-нет, она и правда хорошая, жалко ее, но эта навязчивость очень отталкивает. Поговорить с ней, что ли?
А сегодня Наталья узнала, где ее искать. Неужели теперь вообще прохода давать не будет? Может, она и сейчас караулит в засаде, просто деда постеснялась и спряталась?
Дед припарковался во дворе, вытащил сумки из машины — чтобы не украли, и потащил их сам. Возле подъезда Наташа повертела головой и испытала облегчение, не увидев Наталью.
Однако она позвонила в девять. Поначалу Наташа насторожилась, но вскоре расслабилась: довольная заработком девушка щебетала, болтала ни о чем, хвасталась, что с такими доходами она сможет и жить нормально, и матери помогать. В общем, вела себя нормально, не навязывалась, внимания не требовала, на жизнь не жаловалась.
Похоже, то у нее все-таки был нервный срыв, а тянется Наталья, потому что больше никого в городе не знает. Но стоило вспомнить ее голодный взгляд — мороз по спине бежал.
Немного придя в себя, Наташа позвонила Пашке — просто отчитаться о проделанной работе, но ее понесло. Слова извергались сами, обтекая волю и игнорируя понимание, что пятнадцатилетнему брату они не интересны. Однако Пашка слушал — и о встрече с Андреем, и о народной артистке Анне Ивановне. Наташа не удержалась и пожаловалась, что в нее влюбилась новая знакомая, после чего Пашка подумал-подумал и сделал вывод, что это может быть от эмпатии, и разложил все по полочкам.
Потом Пашка попросил позвать к телефону деда, и он намекнул, что чужие разговоры подслушивать нехорошо.
Укладываясь на скрипучей раскладушке в кухне, Наташа все не могла успокоиться, думала — сперва о том, что она может привязать к себе кого угодно. Ну, почти кого угодно. Есть невосприимчивые, как Сергей Иванович. При мысли о нем передернуло. Интересно, стали бы без пяти минут дедушки клеить молоденьких девочек так настойчиво, прочувствовав отвращение объектов вожделения, примерив его на себя?
Потом на ум пришел Андрей. Он ведь ровесник Сергея, но не вызывал такого отторжения и не воспринимался старым. Где он? Что с ним, жив ли? Заболела душа, и Наташа заставила себя думать о хорошем — о своей актерской карьере.
Как научиться управлять своим даром так, чтобы не подставляться? Так, чтобы дарить тепло, но не вызывать зависимость? Она ведь слабая, очень слабая и не может себя защитить, как показала встреча с Сергеем.
Опять гадость лезет в голову. Еще и завтра предстоит нервный день — она попытается продавать конфискат…
Так, стоп паника! Пашка сказал, все получится, значит, так и будет!
В голове завертелись расчеты. С одной помады три тысячи заработка, с пудры — десять. Если продать десять помад, получится тридцать тысяч. Три пудры — еще тридцать тысяч. И с туши десятка, итого семьдесят. Тридцать дней на семьдесят тысяч — два миллиона. Вау! Реально, что ли?
Да пошел ты со своей сотней баксов!
Сон улетучился. Наташа вскочила, не веря расчетам, умножила цифры в столбик. Да! Вытащила косметику, принялась перебирать помады. Осторожно открыла пудру. «Тройка» — это тон, не светлая, не темная, понятно.
Черт, и что про нее рассказывать? Она не пользовалась пудрой, только помадой. Ладно, разберется по ходу дела.
Наташа снова легла спать, долго ворочалась, но усталость победила, и она уснула.
И снова утро. Понедельник. На лицо падает солнечный лучик.
Наташа потянулась, скрипнув раскладушкой. Лето, июль. На часах девять утра, но никуда не надо бежать. Дед уже уехал на рынок, она одна. За окном чирикают воробьи, кричат дети.
Хо-ро-шо!
Впереди — огромная интересная жизнь, полная сюрпризов и возможностей! До двадцать пятого куча времени, чтобы хорошенько подготовиться. Как же здорово, что Рассадина поможет! Она много всего знает, умеет и в курсе тонкостей. Ее урок совместил и актерское мастерство, и вокал. И просто с не приятно общаться.
Ну а повестка дня — создать себе, как это называл Пашка, подушку безопасности. Заработать немного, чтобы не голодать во время учебы, когда точно будет не до работы.
Косметика! В сумках! Дед ее увез на вокзал, надо бежать за ней, пока на юг не уехала вместе с майками и кассетами!!! Караул!
Наташа вскочила, прогоняя остатки сна. Вспомнила, что перед сном она выложила сумку с косметикой и успокоилась. Вон они, коробочки, у стены — златоносная кучка.
Нужно определиться, куда ехать продавать.
Пока пила чай, принимала душ, завтракала, Наташа думала, куда податься и кому предлагать дорогущие помады. Да, они очень недешевые даже с ее наценкой, она сама ни за что такую не купила бы, жадность не дала бы.
С постерами было понятно: пробежалась по ларькам «Союзпечати», сдала оптом товар за три копейки, и выручка в кармане. А с косметикой куда? Как она вообще пойдет?
Все неизведанное пугает и будоражит. Вчера Наташа фантазировала, как наторгует семьдесят тысяч, сегодня…
Сегодня боевого задора поубавилось. Сильно дорого, это точно. Вложенное бы вернуть. Если двадцатка в день получится — уже нормально.
Ясно только, что должно быть скопление теток, у которых есть деньги.
Осенью она пришла бы в учительскую любой школы, и вуаля! Хотя нет, там тетки есть, но денег нет. Хотя не факт, мужья-то у них имеются. У тех могут быть неплохие заработки. В общем, нужно ходить смотреть.
А что про косметику рассказывать, когда в ней не разбираешься?
Главное — заинтересовать с первых слов. Таможенный конфискат. Туши, помады, пудры фирмы «Ланком». В три раза дешевле, чем в магазине. Да, нормально.
Наташа встала перед зеркалом, покрутилась, причесала темно-каштановые волосы, разделила пробором. А ведь хороша! Она улыбнулась своему отражению и распаковала коробочку с терракотовыми помадами, накрасила губы. Эту она возьмет себе.
Красиво переливается и будто бы многослойная. Правда, губы кажутся липкими, ну ничего. Неправильно предлагать косметику, когда сама не красишься.
— Ну что, Натка, поработаешь шариком для пинг-понга? — сказала она себе, думая, что ее будут пинать туда-сюда.
Мама верила, что, как себя запрограммируешь, так день и пройдет; как-то она вырезала из журналов картинки: особняк, машину, доллары — приклеила на альбомный лист, прицепила его на стену и ждала, когда же бумажка приманит достаток.
Наташа сомневалась, что мамино колдунство работало, но точно знала: если готовиться к худшему, худшее и получится. Не факт, конечно, но лучше не рисковать и не приманивать неудачу.
— Иди и заработай миллион! — велела она себе. — Все у тебя получится. Вложенное вернешь уже сегодня. Натаха, ты эмпат, тебе достаточно знать, что ты продаешь крутую фирму почти даром, и все поверят.
А если не поверят, окажутся стерильными, как Сергей, так за спрос не дают в нос! Давай, наряжайся — и в поле.
Куда податься? Наташа расстелила на кухонном столе карту метро. Можно и по этому району побегать, но правильнее — ближе к центру, но где местность более-менее знакомая, чтобы не бояться заблудиться. Например, метро «Площадь Ильича». Там Рогожский рынок и дед, не так страшно будет.
Косметика малогабаритная, и дорожная сумка, где вчера лежали кассеты, была полупустой. Пока Наташа пересекала двор, присыпанную пылью сирень, ободранные скамейки, накручивала себя, что у нее в сумке не помады, а бесценные разноцветные бриллианты.
— Что тебе для счастья надо? Пудру и «Ланком» помаду, — придумывала она слоганы на ходу. — Все вверх дном, все кувырком, мир стабильности — «Ланком».
Дворами, дворами — к метро. Есть в Москве станции метро, как произведения искусства, здесь же, в современном спальном районе, станция серенькая, стена перехода выложена страшной белой плиткой, как в больнице. Вокруг куча народа — кто-то продает с пола старье, книги, посуду, кто-то покупает. Вон тетка с домашней колбасой гоняет от товара мух. Вон бабки с пирожками, семечками, сигаретами поштучно. Чуть в сторонке, разложив что-то на газете, алкаши соображают на троих.
Зато недалеко, прямо в серой высотке — всякие магазины, вокруг нее ларьки. Попытать счастье там? Почему бы и нет?
Гордо сдув с лица прядь волос, Наташа зашагала к домам вместо того, чтобы спуститься в метро. Остановилась, прицеливаясь, куда бы пойти. Вон обменник, с прошлого раза его помнила, там должна быть мощная ярко накрашенная тетка, от такой кусок штукатурки отвалится — убьет котенка.
Наташка устремилась туда, представляя, какое счастье она несет в сумке. Заглянула в окошко, но в ларьке оказался смуглый усатый мужик, похожий на Квазипупа.
Мужик? Ну и ладно! Она уже поймала кураж и приготовилась продавать!
— Здравствуйте, — бодро проговорила Наташа, улыбнулась. — А супруга ваша где?
— Дома супруга, — сказал он, подался к окошку.
— Сделайте ей подарок. У меня уникальное предложение! — Она положила пудру, которую сама у мамы помнила. — Фирменная французская косметика «Ланком». Вот эта пудра — узнаете? Весь Союз ее знал! В очередях стояли, караулили. А сейчас она в ГУМе знаете, сколько стоит?
— Сколько? — вступил в диалог мужчина, пусть и раздраженно.
— Сто тысяч! Не верите — сходите посмотрите!
— О, нет, откуда у меня столько…
— А у меня — таможенный конфискат! На таможне нелегальный товар забирают, потом распродают вполцены. Так вот, легендарная пудра «Ланком» — всего за двадцать шесть тысяч!
За спиной закряхтели. Наташа обернулась и увидела женщину в обносках, зажавшую в руках пять долларов.
— Нигде дешевле нет, — улыбнулась Наташа. — Интересно?
— Не уходи, стой, — сказал мужчина.
Наташа пропустила женщину к окошку, подождала, когда она обменяет деньги, и снова заглянула.
— Пудра «троечка», самый ходовой тон. Отличный подарок супруге или дочери, они оценят. Еще есть помады и тушь… Понюхайте, как пахнет! Парфюмированная!
Наташа протянула потенциальному клиенту пудру, не выпуская ее из трясущейся руки, он понюхал, кивнул. Молча отсчитал двадцать шесть тысяч, расплатился, говоря:
— Помады пусть дочки сами покупают, я не разбираюсь.
Наташа упаковала ему пудру в бежевую коробку с золотистой розой и сбежала — а вдруг он передумает?
И что, вот так просто — продала пудру усатому мужику? Скажи кому — обхохочется. Получается, мужчинам тоже можно продавать косметику?
Взгляд-прицел остановился на мужчине, продающем очки с раскладного столика. Нет, этот точно не купит, к тому же он точно бывал на рынке и видел, сколько на самом деле стоят эти помады.
Так что перекупщиков вычеркиваем. Взгляд остановился на красном кресте. Аптека! Вот она подходит, фармацевты обычно девушки, а девушки красятся.
Вдох, выдох! Подбородок выше! Если мужик купил, то женщин точно получится уговорить.
На кассе грустила полная невыразительная сотрудница в медицинском халате. Если взять Джоконду или другой эталон женской красоты тех времен и прибавить двадцать лет и килограммов, то получится эта кассирша.
Темноволосая женщина, повернувшись спиной, перебирала товар на полках.
— Здравствуйте! — громко поздоровалась Наташа, распространяя радость.
Стоящая спиной сотрудница обернулась, ей было лет тридцать пять, и косметикой она пользовалась. Кассирша даже не шелохнулась, просто сфокусировала взгляд на Наташе, и она ощутила себя лягушкой, которую хотят препарировать этим взглядом-скальпелем. Пока не растеряла задор, она затараторила:
— У меня уникальное предложение!.. — и тот же текст про таможенный конфискат, что в прошлый раз.
Кассирша шевельнула губами:
— Уходи отсюда, нам ничего не надо. Не мешай покупателям.
Обдало… если перевести эмоции в обоняние — затхлым духом стоячей воды. Наташа захлебнулась дыханием, ей казалось, что она тонет, но обернулась симпатичная шатенка и с интересом прислушалась.
— Самые модные цвета! — Наташа принялась их перечислять, косясь на кассиршу, так и казалось, что сейчас раздвинутся ее губы, выстрелит язык…
Шатенка вскинула руку.
— Подожди-ка.
Ну все, начался пинг-понг…
— Мы тут не одни, надо девочек позвать.
О, это прекрасно! Просто замечательно, что не одни!
Но масштабы своего счастья Наташа оценила, только когда ее повели в подсобку… которая оказалась не подсобкой, а целым коридором. Слева три двери, справа тоже три, за одной из них комнатушка, где Наташу и посадили за стол… скорее даже за комод, выполняющий, судя по крошкам, функцию обеденного стола.
Вот так потяни за одну кассиршу — а вытаскивается задверный айсберг клиенток!
Не веря в свое счастье, Наташа трясущимися руками принялась выставлять свой скудный ассортимент: шесть помад, пудра, тушь.
К ней началось паломничество: сотрудницы в белых халатах и чепцах — фармацевты, женщины в блузках и юбках — наверное, бухгалтерия. Шесть человек плюс шатенка.
Наташа улыбалась, гнала неуверенность и источала радость. Шатенка оказалась самой восприимчивой. Раздувая ноздри, она взяла пудру так бережно, словно это была святыня. Открыла, посмотрела тон и мечтательно закрыла глаза.
— Она! Это она! Помню, я так радовалась, когда купила ее в переходе у спекулянта! Берегла, как я ее берегла! Дочь ее носила, как зеркало, когда она уже закончилась.
— «Тройка» — самый ходовой тон, подходит всем, — уверенно сказала Наташа то, что слышала на рынке.
От природы яркая, с бархатной кожей и черными ресницами, она пудрой не пользовалась и не знала, что о ней рассказывать.
Разновозрастные женщины растащили помады, и оказалось, что, если осторожно мазнуть по подушечке мизинца, то получается цвет, как на губах.
Все семь женщин купили себе по помаде, плюс три пудры и одну тушь. Восемьдесят одна тысяча с учетом проданного мужику с усами! День удался, можно возвращаться домой и повторять правила русского языка!
Но Наташу охватил азарт. Она вынесла из этой аптеки не только деньги и приглашение прийти к зарплате, которая пятого и двадцать пятого, а «бархатистую текстуру», «бриллиантовый» блеск и кучу красивых выражений, применимых к пудрам и помадам. Тушь, оказывается, у нее — удлиняющая, а есть еще та, что делает ресницы пушистыми — объемная.
Воодушевленная Наташа вошла в продуктовый магазин, предложила товар. Сотрудницы налетели стаей голодных павианш, помады перелапали, пудры перенюхали, тушью порывались накраситься, но Наташа не дала. Полчаса жужжали, торговались, сбили цену, но все равно ничего не купили, только настроение испортили.
Попадись такие Наташа сначала — всю охоту торговать отбили бы. Ходила бы с кислым лицом, людей пугала.
С этого момента началась черная полоса: к кому Наташа ни подходила, ни у кого не было денег. Люди ворчали, ругались, одна так спекулянткой обозвала и милицией пригрозила.
Обойдя окрестности, Наташа решила-таки поехать поближе к центру и деду, на площадь Ильича. Вспомнила о Наталье с ее странной привязанностью и повела плечами. Она сегодня не звонила. Может, у нее получилось вырабатывать собственные положительные эмоции, и голод утих?
Наташе очень этого хотелось бы, ведь у нее не осталось друзей, а Наталья ей нравилась. Надо к ней заскочить после того, как по точкам побегает.
С одной стороны интересно, с другой — страшно…
А что будет, если не давать ей эмоцию, а создавать ситуации, когда Наталье будет хорошо само по себе? Вылечится она тогда? А может, уже вылечилась? Или, наоборот, злится? Алкоголик, которому не дают выпить, может и с ножом кинуться.
В голову пришла интересная мысль, и Наташа почувствовала себя Пашкой.
Да, надо попробовать!
На «Площади Ильича» Наташа заглянула в магазин, аптеку и парикмахерскую. В магазине все перещупали, испортили помаду (Наташа сделала заметку, что нужно следить за людьми), и, как и в предыдущем продуктовом, ничего не купили.
Аптека оказалась бедной, ничего не стали смотреть, еще и нагрубили.
В парикмахерскую Наташа заглянула расстроенной, но тут ее порадовали: купили тушь и две помады. Плюс пятнадцать тысяч чистыми.
Было два часа дня, заработала она сто тысяч и посчитала, что этого более чем достаточно. Нашла скамейку в отдалении и решила провести ревизию. Осталось всего две пудры, одна тушь и…
Вот же курицы!
Двух помад она не досчиталась. Украли. Надо полагать, в одном из магазинов.
Из выручки вычитаем девять тысяч, учитывая испорченный товар. Еще и цвет вишневый бестолковый, себе не забрать. Обидно было до слез, хоть заработок и перекрывал потери.
Наташа зевнула, начала клевать носом. Да, потери неизбежны, потому что, если все время быть открытой и считывать намерения, можно повредиться умом, да и сил это отнимает много.
Домой идти или еще поработать? Кружилась голова, силы покидали ее, будто Наташа была шариком, откуда через прокол выходил воздух. Взгляд остановился на ларьке с пирожками, окруженном шестью круглыми столиками на высоких ножках, четыре были заняты.
В ларьке должно быть кофе… Должен. Кофе — это он, хотя в Наташином окружении все говорили о нем в среднем роде.
Пока плелась к ларьку, додумалась до того, что, когда кофе противный, это оно, когда вкусный — он. А если сладкий, вероятно, она.
Улыбаясь своей мысли, Наташа заглянула в окошко. В ларьке работали две женщины. Одна продавала пирожки, вторая лепила их прямо здесь.
— Один кофе, пожалуйста. Со сгущенкой, — сделала заказ Наташа.
К ларьку был проведен свет. Зашипел электрочайник, продавщица сыпанула кофе в пластиковый стаканчик. Чтобы не терять времени, Наташа, подключая не эмпатию, а личное обаяние, рассказала о косметике. Женщины заинтересовались, но подошли покупатели — пирожочницам стало некогда.
Та, что лепила пирожки, похожая на продавщицу, такая же блондинистая, круглолицая и кудрявая, но поломоже, сказала:
— Мне минут… пять надо, чтобы закончить. Постой за столиком, я скоро подойду.
Продавщица протянула Наташе кофе в пластиковом стаканчике, и она отметила, что тут это норма, в то время как в родном городе одноразовая посуда всех удивляла, ее забирали домой, мыли и использовали неоднократно. И пакеты носили до тех пор, пока на них рисунок не стирался.
Взгляд остановился на таком пакете, стоящем возле пожилого мужчины, который ел огромный сочный, сочащийся жиром беляш. Рот наполнился слюной, и Наташа отвернулась. Ей нельзя мучное — задница будет расти. Чтобы пользоваться успехом, нужно соответствовать и иметь фигуру, как у Синтии Кроуфорд. И если с лицом у Наташи все было нормально, то ростом она не удалась, всего метр шестьдесят два — в фотомодели точно не возьмут. Как бы с театром проблем не вышло.
Пока Наташа думала о своих недостатках: толстоватой заднице и не слишком тонкой талии, к ней подошла женщина, которая лепила пирожки, улыбнулась.
— Есть у тебя помады? Какая мне подойдет? Можешь посоветовать?
Наташа посмотрела на ее простоватое круглое лицо, тонкие губы, широко распахнутые синие глаза… надо сказать, красивые глаза, яркие.
И что сказать? Она понятия не имела, что ей подойдет. Представила на ней свой любимый терракот… Нет. Вишня — нет. Коричневые тоже мимо. Цикламен сильно броско. Остается та, которую оптовичка назвала натуральной с розовым, достала ее.
— Вот эта.
Женщина повертела ее в руках, собралась красить губы, но Наташка ее остановила:
— Нет-нет, нельзя. Если она вам не понравится, то ее только выкидывать.
— Мне она уже не нравится. Есть что-то поярче? Что сейчас модно?
— Модно вот это, — Наташа открыла вишневую, ярко-розовую и терракот, — но пойдет вам разве что эта, цикламеновая…
— О-о-о, эта красивая, эта мне нравится!
Осторожно попробовав тон на подушечке мизинца, женщина купила помаду и тут же накрасилась, чмокнув губами, заглянула в зеркальце распакованной пудры. Помада оказалась не такой яркой, как Наташа думала, и смотрелась вполне гармонично. Значит, можно со спокойной душой советовать блондинкам.
— Спасибо! Просто супер! — искренне обрадовалась покупательница. — Сейчас Оля придет.
Оля купила вишневую. Наташа добавила к хаработанному шесть тысяч и поскакала к деду с чувством выполненного долга.
Пока шла к Рогожскому рынку, заглянула в три ларька, но продала только одну помаду торговке цветами. Половина Биг Мака в кармане.
Чем ближе она подходила к рынку, тем тревожнее становилось. Так не хотелось встречаться с Натальей, что подмывало развернуться и уйти. Но и жалко ее было, Наташа чувствовала за нее ответственность.
Вспомнилось, как Наташа давным-давно каталась на велосипеде, и ей под колеса выбежала двухлетняя соседская девочка, младшая сестра подруги Лены. Затормозить Наташа не успела, сбила девочку, сама упала, содрала коленки и скрылась с места преступления под вой малышки. Ей было семь лет, она жутко испугалась, спряталась в ДОТ, что чуть выше дома, и просидела там до темноты, рисуя жуткие картины, как девочка умерла, а преступницу ищет милиция во главе с отцом, чтобы посадить в тюрьму.
Потом долго ей было совестно, и она избегала Лену. Даже когда стало известно, что с ее младшей сестрой ничего не случилось — никто не понял, что произошло, а двухлетка плохо говорила и не смогла пожаловаться — Наташа все равно не могла относиться к Лене, как прежде.
Единственное, Наташа маме все рассказала. Мама на нее наорала, побила по щекам и донесла отцу. Отец долго втолковывал ремнем, что раз она сбежала, значит, тварь. Наташа и сама понимала, что так нельзя, и ей было стыдно за свой поступок. А после того, как отец забрал велосипед навсегда, и они с Пашкой долго плакали, стыдно быть перестало.
Вот и сейчас Наташа испытывала к Наталье такое же чувство, как к сбитой девочке. Она не хотела навредить, наоборот, помочь хотела, но получилось хуже, чем было до ее помощи.
Но теперь Наташе не семь лет, и она твердо решила, что с места преступления не уйдет, поможет Наталье выкарабкаться.
Однако подсознание не пускало, и вместо того, чтобы пойти к деду или к Наталье, Наташа отправилась предлагать косметику туда, где продают мясо. Продала две помады, потратила час. Увидела дверь с табличкой «Администрация», рядом была бухгалтерия.
Самые лучшие клиенты там!
Туда Наташа заглянула, уверенная, что в бухгалтерии полно богатых женщин. Не ошиблась: там восседала объемная матрона, ярко накрашенная, с черными стрелками, в облегающем фиолетовом платье с желтыми подмышками.
Наташино предложение ее заинтересовало с первых слов, она позвала еще трех женщин и с важным видом открыла вишневую помаду, скривилась. Посмотрела пудру, понюхала.
— И это ты называешь «Ланкомом»? И не стыдно тебе продавать такую гадость? — прищурившись, говорила толстуха.
Наташа собралась возмущаться и доказывать, что все у нее настоящее, но решила проверить, а вдруг и правда она продает гадость, от которой у женщин лица облезут?
— У меня была помада «Ланком», — наседала главбух, — она так не воняла. Лепят где-то в подвале не пойми из чего. — Она посмотрела на сотрудниц: — Никогда ничего не покупайте с рук! Знакомая купила крем, так у нее лицо волдырями покрылось.
Наташа мысленно потянулась к тетке — аккуратно, потому что соприкоснуться с таким человеком — что в помоях искупаться. Узнала то, что было нужно: тетка получала удовольствие, устраивая публичную порку. Качество косметики тут ни при чем.
Но почему? За что? Что Наташа ей сделала плохого?
Вскипела злость, Наташа подавила ее, потому что, если ударить по площади, эти тетки озвереют и могут накинуться.
Так и подмывало нахамить, поставить главбуха на место — она ведь и с остальными так обращается, но пришлось себя остановить, потому что на этом рынке работал дед. А вдруг они прознают, что Наташа — его внучка, и сгноят деда?
Стараясь держать дыхание, Наташа заморозила чувства. Причем в прямом смысле: заключила их в ледяной куб, почему-то покрытый изморозью, и проговорила с улыбкой:
— Извините, что побеспокоила. До свидания.
Тетку взбесило ее спокойствие, и она крикнула в спину:
— Ходят, за место не платят, налоги не платят. Я милицию вызову!
Это уже серьезно, ментам только дай кого-то обобрать, а у Наташи больше сотки в кармане! Потому она спокойно вышла из кабинета и рванула прочь, на улице осмотрелась, нет ли погони. Никто ее не преследовал, и она успокоилась.
Выждав пятнадцать минут, подошла к деду, в кои то веки возле его прилавка никого не было.
— Наташенька, — улыбнулся он. — Ну, как торговля?
— А у тебя какая касса? — задала встречный вопрос Наташа.
Дед задумался.
— Чистой прибыли тысяч шестьдесят. К вечеру должно быть около сотни.
Наташа победно улыбнулась, перегнулась через прилавок и, сверкая глазами, поделилась:
— У меня сто! Сто чистыми. Уже. Прикинь!
— Ай, молодец! — улыбнулся дед и посоветовал шепотом: — Только осторожнее с деньгами, никому не говори.
— Не скажу, — улыбнулась Наташка. — У меня с головой нормально. Как моя подруга?
— Продает лучше всех, зазывает покупателей. Товара не хватает из-за нее.
— Довольная? — осторожно уточнила Наташа.
— Ну еще бы, под двадцать тысяч сегодня унесет. Где она еще столько заработает?
«Еще как заработает», — подумала Наташа, направляясь к Наталье, вокруг которой роились покупатели.
Пришлось подождать, пока они разойдутся. Девушка пока ее не замечала, выпила воды из банки, купила эскимо у проходящей мимо женщины тележкой — видимо, сама сделала из нее сумку-холодильник. Наташа откусила кусок мороженого, блаженно зажмурившись.
Ну слава богу, все с ней отлично!
— По чем абрикоски? — Наташа потянулась к фруктам.
Наталья остановила на ней взгляд — обычной человеческий взгляд, совершенно не голодный. Захотелось ее обнять, но Наташа не выпустила радость из морозного куба, спросила:
— Как дела?
— Да вообще! — просияла она, протянула мороженое. — Будешь?
Вспомнилось, как в школе, стоило достать яблоко или бутерброд, налетали одноклассники с просьбой «Дай кусить», и она качнула головой.
— Нет, спасибо.
— Ты сейчас домой? — засуетилась Наталья. — Мне немного осталось, и я тоже могу идти.
— Остаешься в Москве? — лукаво прищурилась Наташа.
Подруга радостно закивала. Наташа подалась к ней и предложила:
— Я знаю, как зарабатывать сто, двести тысяч в день. Хочешь, научу?
Наталья насторожилась, пришлось ее успокаивать.
— Ничего противозаконного или постыдного. Продавать косметику. Разбогатеешь, квартиру вместе будем снимать.
— Конечно хочу, — осторожно согласилась Наталья.
— Когда у тебя выходной?
— В среду.
— Встретимся в центре, я тебя научу.
Подошли покупатели, и Наташа посторонилась. Ну а почему бы и нет? Наивно раскрывать свои тайны? Может быть. Но Москва большая, есть где развернуться, и ей места хватит, и Наталье.
В конце концов, осенью начнется учеба, станет не до торговли, вот и пусть хороший человек зарабатывает. Жалко, что ли?
13 июля 1994 г., среда
Наташа частенько слышала от подруг, что уважающей себя девушке положено опаздывать, потому что королеву должны ждать. Но виделось ей в этом что-то неправильное. Потому что ставила себя на сторону того, кто ждет. Кому такое понравится?
Ей — не нравилось стоять на жаре, ждать подругу и нервничать, придумывать причину, почему же подруги нет. Заблудилась? Заболела? Или просто считает себя королевой?
Где королева, там и челядь, а таковой себя ощущать ну совсем неприятно. Опаздывающий крадет жизнь того, кто его ждет, и, если это делается осознанно — разве невозможно на такого не злиться⁈ К тому же Натка — заинтересованная сторона, не в ее положении вести себя по-свински.
Ну бесит же!
Бесит! Бесит! Бесит.
Еще и жара душу выматывает. Не жара, а просто пекло! По ощущениям так все пятьдесят — сохнут и пекут глаза, в носу и горле будто бы наждачка, но на термометре всего тридцать три градуса!
Вот уже десять минут жизни украдено. Наташа решила еще немного — она посмотрела на часы — три минуты ждать и уходить. Вот так делай человеку добро! Делись знаниями, учи зарабатывать…
— Извини, — прозвучало над самым ухом. — Не туда пошла. Уф.
Обида сразу отступила. Наташа обернулась, обняла подругу.
— Ну слава богу. Давай отойдем от метро, все расскажу. — Она похлопала по сумке с косметикой.
В первый же день продались почти все пудры и туши, и вчера после занятий с Рассадиной пришлось ехать на Черкизон в волшебный контейнер, где продавщица посоветовала карандаши для губ и блестящие двухцветные тени. Ассортимент расширился, а деньги снова кончились все. Наташа подозревала, что минимум неделю ей придется вкладываться, добавляя новые позиции, зато потом…
Остановились возле пустой скамейке под палящим солнцем. Наташа открыла сумочку.
— Французская косметика фирм «Ланком» и «Кристиан Диор», таможенный конфискат. Цены в три раза ниже, чем в магазинах, отличное качество. Сама проверяла, реально так! В магазине двадцать восемь тысяч, у меня шесть.
Наталья слушала не веря. Покрутила в руках помаду, открыла, понюхала, спросила осторожно:
— И что, правда можно заработать сотню?
— Сейчас увидишь, — улыбнулась Наташа.
— И что мне делать? — растерянно спросила тезка.
— Держи. Пока работать буду я, а ты смотри, слушай и запоминай. — Наташа протянула ей сумку и огляделась, выцеливая будущего клиента.
Просто кровь из носа нужно эффектно сработать, иначе Натка сразу разочаруется. Потому — представить, что в сумочке нечто бесценное, крутое и очень нужное. Кожаное пальто с песцом, но не за пятьсот, а за десять тысяч. Нет, не так. Она представила себя освобожденным узником Бухенвальда, который знает, что в сумке — еще горячий хлебушек с хрустящей корочкой, кусок солонины и молоко. У Натки, поймавшей эмоцию, заурчал живот.
Работает! Осталось определиться, куда пойти… Тут же где-то театр есть!
— Где театр на Таганке? — спросила Наташа и завертела головой, гудящей от потока автомобилей, ничего не поняла и достала карту, разложила на скамейке. Пока искала театр, Натка говорила:
— А стоит ли? Там сейчас раскол, часть труппы ушла…
— Помимо актеров, есть кассиры, гримеры, сотрудники буфета и так далее, — рассуждала Наташа, складывая карту. — Кому-то точно что-то нужно. Нам вон туда, через дорогу. Наверное. Если что, спросим.
Натка прищурилась.
— Да, это оно.
Девушки направились к красно-белому двухэтажному зданию, сочетающему классику архитектуры с модерном дизайна. Никаких аляповатых афиш, названия спектаклей написаны огромными черными буквами по белому и держались на крепежах на крыше и по бокам: «Шарашка», «Братья Карамазовы», «Мастер и Маргарита». Натка вцепилась в Наташину руку, и ей передался трепет подруги, она и сама оробела, не решаясь войти. Подумать только! Тут когда-то играл Высоцкий, а теперь она, претендующая на одну с ним нишу, идет осквернять храм искусства своей косметикой.
Стыдно должно быть, девушка!
Расправив плечи, подруги все-таки вошли: Наташа попыталась представить жизненную необходимость товара, а Натка спряталась за ее спину.
Улыбнувшись кассиру, уставшей седовласой женщине, будто присыпанной пеплом, Наташа представилась и затараторила о своем товаре. Кассир смотрела на нее, как на моль, и на ее лице читалась усталость. Такая усталость, что Наташа засомневалась в успехе, но ей нужно было отработать до конца.
Выслушав ее, кассир кивнула, провела руками по плечам, будто поправляя невидимый шерстяной платок, и потянулась к телефону.
— Сейчас, девочки. Подождите.
Затарахтел диск. Дождавшись ответа, кассирша сказала:
— Лизонька, это Мария Семеновна. Тут девочки хорошую косметику принесли. Нужно что-нибудь? — Прикрыв трубку, кассирша перевела взгляд на Наташу. — Какую косметику? Фирма?
— Ланком. Доступно! Помады, туши, пудра, карандаши.
Выслушав звонкий голос, кассирша перечислила услышанное, кивнула и обратилась к Наташе:
— Проходите в холл, располагайтесь на банкетке, сейчас к вам подойдут девочки.
— Спасибо!
Наташе безумно хотелось что-то ей подарить, она собралась дарить радость, но вспомнила, что рядом человек, который на ее эмоции подсаживается, и не стала рисковать.
В светлом холле с черно-белых фотографий на нее смотрели актеры, и в их взглядах читалось: «Торгашка. Спекулянтка. Обманщица. Тебе никогда не сравниться с нами».
«Цой вообще кочегаром работал», — мысленно оправдывалась Наташа.
«Ему деваться было некуда, а это твой сознательный шаг», — проговорила жадная совесть голосом Высоцкого.
«Да, блин, сознательный! Потому что я отказываюсь быть нищей!» — огрызнулась она.
Дальше стало не до дурацких мыслей, потому что к скамейке, куда она выложила помады, туши, пудры, тени и карандаши, стали стягиваться женщины.
Какие же они были разные, эти девочки! Тонкие молоденькие девушки, худые женщины в летах, полные женщины в летах, высокие, низкие. Что-то было в них общее, Наташа пыталась уловить эту черту, но она ускользала.
Человек двадцать набежало, загудели, загомонили. Наташа устроила презентацию, рассказала про таможенный конфискат, о ценах. Показала помады, попросила их не использовать.
— Следи, чтобы не красились, — шепнула она тезке.
Однако энтузиазм «девочек» приутих, едва Наташа озвучила цены, и стало ясно, чем похожи работницы театра: истершейся позолотой былой роскоши.
Помаду они еще могли себе позволить и карандаш за две тысячи, но тушь за шестнадцать — нет. Женщина-кассир, которая собрала всю эту толпу, стояла в сторонке и вздыхала, и Наташа поняла, что у нее просто нет денег. А еще гордость не позволяла им торговаться, как другим клиенткам.
В итоге купили десять помад, столько же карандашей, тушь и пудру.
Уходя, Наташа подарила кассирше карандаш — ее накрыло волной благодарности, аж слезы навернулись. Уже на улице Наташа спросила у тезки:
— Ну вот смотри, полтинник в кармане. Это мы только в одно место зашли. А если их десять?
Натка неверяще мотнула головой, но ее глаза заблестели.
— Давай проверим, ничего ли не украли, не сломали? — предложила Натка.
Сердце сжалось, стало так тоскливо, что хотелось завыть. Если что-то пропало, Наташа разочаруется, будет обидно за профессию!
Однако все оказалось в целости и сохранности.
В кафе девушек послали. В обменном пункте Наташа продала помаду. Уличной торговке очками и часами — карандаш. Подруги просто шли по улице вдоль движения машин и заглядывали в ларьки, конторы и конторки.
Чем дальше, тем веселее становилась Натка, которая поначалу не верила в Наташину авантюру.
— Вот так, — говорила Наташа. — Пока будешь мою косметику продавать, тридцать процентов твои, потом, как накопишь на стартовый капитал, покажу тебе волшебный ларек на Черкизоне, будешь сама мотаться.
— А давай квартиру снимем на двоих, как разбогатеем? — предложила Натка. — Они тут жуть какие дорогие.
— Поближе к институту, — легко согласилась Наташа. — А то мне сорок минут ехать. Задолбаешься. Ух ты! — Она уставилась на унылое многоэтажное здание. — Наточка-а-а! Это Клондайк!
Тезка не поняла, чему так радуется Наташа, вытянула шею, останавливаясь возле перехода, и завертела головой.
— Что? Где?
— Да вон же! — Наташа указала вперед. — Это же больница! Ты представь, сколько там женщин!
— А не прогонят? — засомневалась Натка.
— Откуда-то прогонят, откуда-то нет. На, держи сумку, и вперед…
— Я буду предлагать?
— Конечно! Запомнила, что говорить?
Девушка повторила без особой уверенности.
— Больше позитива! — воскликнула Наташа. — Радости больше. Играй! Ты же актриса, я видела, как ты можешь, когда мы желания загадывали. Идем, я подстрахую!
Натка вскинула подбородок, распрямила спину и зашагала вперед.
— Давай потом в ГУМ заглянем, посмотришь, сколько это стоит на самом деле, у меня глаза до сих пор круглые. У нас реально даром!
Начался забег по отделениям. Натка держалась молодцом, текст отлетал у нее от зубов, Наташа подливала позитива, если кто-то сомневался. Их встречали радостно, забег по больнице вполне тянул на триумф, если бы не одно «но» — у медиков не было денег. Они покупали карандаши для губ, но вообще не интересовались пудрами. Пудру лишь единожды купила заведующая, она же объяснила, что приходить лучше в зарплатные дни. Зарплату, правда, задерживают…
И лучше приносить что-то подешевле.
В итоге одежда пропахла лекарствами и хлоркой, перед глазами мелькали длинные светлые коридоры отделений, диванчики ординаторских и белые халаты сотрудников.
К вечеру Наташина сумка опустела. Остались пудры и туши, а поголовье помад сократилось вдвое, терракотовых так вообще остались две штуки. Придется завтра снова ехать на Черкизон.
— Сколько надо денег для этого… стартового капитала? — поинтересовалась Натка. — Ну, чтобы накупить себе косметики?
— Тысяч двести, но лучше больше, — честно ответила Наташа. — Это и-де-аль-ный бизнес! Работай, когда хочешь и сколько хочешь, проверки не накроют, бандиты не наедут — никто не догадывается, сколько ты зарабатываешь.
Чтобы пересчитать выручку, пришлось искать туалет. Он нашелся в приемном отделении. Девушки заперлись в отдельной кабинке, пересчитали деньги. Ната из Смоленска помнила каждую свою продажу. Она заработала тридцать восемь тысяч. Держала свои деньги, и руки ее дрожали, а в голове сверкали алмазы, открывали дверцы иномарки, песцовые воротники обнимали шею.
Наташа смотрела на нее и впервые не отдавала эмоции, а напитывалась ими, как ящерица, греющаяся на горячем камне. Все, вред, который она причинила человеку, нейтрализован! У Наточки появилась цель, и она останется в Москве, а это значит, будет с кем общаться!
В шесть часов девушки возвращались домой счастливые, полные надежд.
— А давай в кафе поужинаем? — предложила Натка. — Или в Макдональдс поедем? По Биг Маку съедим! Можем себе позволить!
— Что-то лень куда-то ехать, — зевнула Наташа. — Давай что-то здесь поищем.
Они двинулись назад, к метро. Раз перешли дорогу, два перешли. Оказались недалеко от реки, где мелькнул кораблик, обсмеянный чайками.
Натка первой увидела ресторан, указала кивком на него:
— Смотри! «Будвар»! Выглядит круто.
— Это ж ресторан, — возразила Наташа. — Там цены выше, чем даже в Макдональдсе!
— Можем себе позволить! Отпразднуем начало новой жизни! — Натка увлекала Наташу за собой к ресторану, снаружи обшитому деревом и диким камнем, похожем на гальку, под навесом покачивались пестрые флажки, развешенные на веревочках.
Внутри пахло сигаретами и тоже было пестро. Вдоль деревянных стен висели пучки травы, на подоконнике красовалось чучело петуха.
Девушки уселись за ближайший свободный столик, Натка закурила, прибавив дыма, и долго изучали меню, роняя вылезающие из орбит глаза. В конце концов она купила, что подешевле — темное пиво, Наташа ограничилась чаем. Полноценный ужин заказывать пожадничали, взяли сыр в хрустящей корочке и, закатывая глаза, наслаждались вкусом.
— И на фиг тот театр, — рассуждала Натка, слегка захмелев. — Видела, какие актеры бедные и несчастные? Кому сейчас спектакли интересны? Разве что если мужика богатого найти… да и то нет. И хорошо, что я не поступила, теперь знаю, чем буду заниматься.
Наташа не переубеждала подругу, но ее слова падали, будто камешки в стакан, вытесняя несогласие, готовое выплеснуться. Потому что театр — ее душа. Кто хоть раз расправлял крылья в воздухе, всю жизнь будет мечтать о небе. Натка из Смоленска и правда оказалась случайным человеком в театре.
— Я все равно поступлю, — твердо заявила Наташа. — Театр — это для меня все.
— Ну, я попроще, — сказала Натка, закуривая вторую сигарету. — И хорошо. Мне хочется жить так! — Она раскинула руки, жмурясь от удовольствия. — Чтобы ни в чем себе не отказывать.
Наташа представила себе жизнь без театра, и окончательно для себя решила, что хочет быть счастливой. Голодать она не будет, это точно. Но легкие деньги вскружили ей голову, и нужно придержать коней, сосредоточиться на учебе, а если торговать, то не более четырех-пяти часов в день. В остальное время пусть Натка бегает с ее косметикой, зарабатывает стартовый капитал.
Потянулись дни, похожие один на другой, как…
…как алмазы с одного прииска. Как райские бабочки. Как майские розы одного сорта — ароматные, с капельками росы.
Вернее — как бутоны роз, которые медленно-медленно разворачивают лепестки. Каждый новый день, такой же, как прежний, открывал новые грани красоты. И, хотя тревожил второй этап собеседования, Наташа дышала полной грудью. Никогда она не была так счастлива!
Впервые будущее представлялось ей яростно-прекрасным, ослепительным!
Она давала себе отчет, что жизнь не закончится, если она не поступит. Значит, надо подготовиться лучше. Если не получится, будет работать, разбогатеет, квартиру купит в Москве! Это ж обалдеть как круто.
Правда, квартиры тут стоили не три тысячи долларов, а все десять. Но, если и дальше так пойдет торговля, то зарабатывать по три тысячи — легко! Полгода — и квартира.
Как-то она разговорилась с Пашкой, и оказалось, что у него была такая же мечта — свой угол, хотя бы своя комната, куда никто не ворвется без стука, не перероет вещи. Еще месяц назад мечта казалась недосягаемой, а теперь осталось дождаться совершеннолетия. Ну, или придется просить деда ее подстраховать, как Пашка просил маму при покупке дачи.
Через день Наташа ездила на Черкизон расширять ассортимент и «по грибы» — искать уцененный товар в коробках и понемногу набирать вещи на продажу для Пашиных друзей. Если брать понемногу, то возить к деду в квартиру не тяжело.
Что касается ее товара, то он пополнился другими цветами помад, более светлыми тонами пудр, тональным кремом, тенями, тушами и пробниками известных духов. Выручка тоже увеличилась, невесомая сумка потяжелела.
Утром — торговля, то есть удовлетворение материальное, меньше сотки у Наташи не выходило, а в пятницу она заработала аж двести десять тысяч. А после обеда — удовлетворение моральное: уроки Анны Ивановны Рассадиной.
Никогда Наташа не испытывала такого удовольствия от общения. Даже с Андреем не было так интересно, и образ творческого интеллектуала побледнел, его затмило сияние Рассадиной.
— Я согласна, трагический образ удается тебе отменно, — говорила она, когда Наташа подготовила для поступления монолог Веры из «Героя нашего времени». — Каждый думает, что сейчас прочитает «Реквием» и заденет мастера за живое, и слезы побегут ручьем. Но если бы ты знала, как мастера устали от трагедий!
Вспомнилось, как Воеводина скривилась, когда девочка-одуванчик собралась читать тот самый «Реквием».
— А что же тогда… про Щукаря выучить, как он маялся животом? — собралась обидеться Наташа, что ее стараний не оценили, но передумала, потому что в глазах Рассадиной появилось то самое сияние, что льется изнутри, когда она собирается поделиться чем-то важным.
— Людям не нравится расстраиваться, Наташа! Потому что тоска, обида, разочарование прилипают к нам, как мазут к птицам: и быстрой смерти нет, и не взлететь. Все пропитаны этим мазутом, ходят угрюмые. Миллион желающих поделиться своей болью: вот вам, и вот еще! Сочувствуйте! Плачьте!
Она говорила увлеченно, то и дело взмахивая руками, будто пытаясь взлететь, как та самая перепачканная мазутом птица.
— Писатели и певцы изъясняются в основном слезами. Но вот беда: делиться горем не с кем! Мы и так все время расстраиваемся. В магазин пошла — больно, в паспорт заглянула — еще больнее, жизнь — сплошное расстройство. Вы предлагаете нам разделить страдание? Спасибо, у нас свое, поделиться? Людям хочется улыбаться, дышать полной грудью и слушать интересные истории. Да, и профессионалам тоже. Дружный хор кричит: «Плачь! Умный человек должен горестно булькать в этом болоте». И столько редкие голоса звенят: «Смейся, дружок!» Расстроить человека легко, а ты попробуй насмешить его — погруженного в себя, всего в пятнах проблем. Человека, который давно не летает.
Наташа совсем приуныла. Попыталась вспомнить веселенький монолог для заучивания, но ничего не приходило на ум. Похоже, придется пару дней провести в библиотеке.
— Не расстраивайся. Завтра я подберу под тебя что-нибудь легкое и заводное.
— Спасибо! — просияла Наташа, заволновалась только, что у нее не хватит времени проработать фрагмент.
Два часа они занимались, а потом столько же беседовали, расположившись на ковриках за низким столиком с гнутыми ножками. Разливая чай по блюдцам, Анна Ивановна говорила, заново проживая самые яркие эпизоды своей жизни, а Наташа слушала не перебивая. Рассадина была великолепной рассказчицей. Наташе нравилось слушать, как меняется тембр ее голоса, как оживает мимика, но главное — как оживает эта яркая неординарная женщина.
Они нашли друг друга. Наташа грелась в лучах таланта Анны и не уставала ею восхищаться, Анна видела в одаренной ученице то, чего ей так долго не хватало — признания своего таланта и искреннего, щенячьего восхищения.
Домой Наташа убегала, уверившись, что решение консультироваться с Рассадиной верное. Откуда девчонке из провинции знать такие тонкости? Она просто брала самый эмоциональный текст, а вон оно как. У абитуриентов из творческих семей огромное преимущество перед такими, как Наташа.
Сперва заниматься планировалось три раза в неделю, но приближение двадцать пятого июля пробуждало тревогу, и с двадцатого Наташа решила проводить занятия каждый день — просто чтобы успокоиться, благо теперь она могла себе это позволить.
В среду утром, двадцатого июля, Наташа, как обычно, побежала по городу с косметикой и аж до трех дня изнемогала от нетерпения, гадая, что же ей приготовит наставница — репетиторшей ее назвать теперь не поворачивался язык. Однако сосредоточенность на проблеме не помешало ей заработать сто пятьдесят тысяч.
Вот теперь, как на праздник — к Анне Ивановне. Ну до чего же она классная! Обо всем можно поговорить, даже о женских заболеваниях, из-за которых нельзя иметь детей. Рассказывала Анна, а Наташа слушала и видела в ней себя. Правда, Анна решила пожертвовать семьей ради карьеры и сделала аборт на первом курсе, хотя парень, студент исторического факультета, готов был жениться, а за Наташу все решила судьба.
— Я себя корю страшно, — признавалась Анна. — Но тогда точно было бы не до учебы, и я могла потерять форму. И так потеряла, но не сразу, конечно, и — ни ролей, ни семьи.
Наташа вспомнила, что говорила Натка, и пересказала:
— Сходите в театр на Таганке, там, говорят, актеры разбежались. Вас точно возьмут! Просто не могут не взять!
Анна Ивановна тогда горько вздохнула и промолчала, а Наташу зло взяло: почему бы просто не попытаться⁈ В театре не только молодые красотки нужны, там много ролей и для женщин постарше — ей ли этого не знать? Сопьется же ведь и пропадет!
Вот ее старинный дом. Заходишь в подъезд — будто во времени проваливаешь. Точно непростой дом, богатый.
Анна открыла дверь, пропустила Наташу, говоря сходу:
— Нашла тебе отрывок. Не терпится посмотреть, как ты вдохнешь в него жизнь своим исполнением.
На столике, за которым проходило чаепитие, лежал альбомный лист, исписанный каллиграфическим почерком.
— Представь себе простую такую женщину. Живет в общежитии, двое детей, муж-алкоголик, а она счастлива! Так и называется: «Монолог счастливой женщины».
Она тронула Наташу за руку.
— Погоди, не читай пока. Надо представить. Представила?
Почему-то представилась мама, хоть у нее сейчас и не алкоголик, а, как Пашка говорил, душный человек.
Наташа уселась на свое место, углубившись в текст, улыбнулась, зашевелила губами, проговаривая текст. Дочитала и оценила:
— Дур я еще не играла. Спасибо! Забавно.
— Зато какая интересная задача!
— И щебетать можно, в нос говорить, недостаток дикции никто не заметит. Как и акцент.
Анна закатила глаза и повторила то, что говорила уже много раз:
— Наталья, у вас на первом курсе будет дисциплина «техника голосовой речи», «жестовая речь», «танец», и вокал будет, и ритмика — всему научат! Им нужны не профессионалы, а материал. — Воодушевление мигом облетело с Анны Ивановны, и она продолжила другим тоном: — Это только кажется, что актер — личность. Нет! Мы — материал, и чаще всего — расходный. Что скажет режиссер, то и делаем, потому что нам изнутри хуже видно, как правильно.
— Догадываюсь, — улыбнулась Наташа, — но не передумаю, даже не уговаривайте. И знаете почему? Потому что уверена: даже если не найду работу, учиться мне будет интересно.
Она снова углубилась в текст. Глянула на Анну.
— А можно подглядывать в листок? Тут много текста, я так сразу не выучу.
— Давай, Наталья. — Анна прислонилась к пианино. — Это текст все видят по-разному. Можно им и развеселить, и в тоску вогнать. Попробуй оба варианта.
Наташа сперва захотела сыграть радостную дурочку, натянула на лицо не улыбку даже — лыбу и защебетала:
— Я выхожу утром из подъезда. Над двором солнце, во дворе соседка. Я ей говорю: ' Вы сплетница!..'
А она мне: «У тебя муж пьяница!..»
А я улыбаюсь, я делаю вид, что мне хорошо. Вроде бы я даже где-то счастлива. Только не знаю где.
Говорят, есть мужья, которые пьют и гуляют. С моим полбеды. Он только пьёт. Но не гуляет. Это я знаю точно. С ним нельзя гулять. Он падает…
Наташа посмотрела на наставницу, чтобы считать эмоции, и сбилась. Анна замотала головой:
— Не надо тебе ни на кого смотреть и отвлекаться. Просто играй и делай, что хочешь, а то видишь, как получается.
Текст они прогнали дважды, первый раз Наташа сама, потом — с учетом рекомендаций Анны Ивановны. Она удовлетворенно кивнула и велела:
— А теперь заставь меня загрустить.
Наташа снова представила себя мамой, но с отцом, хотя он тоже не пил… Нет. Эта героиня будет хабалистой, но тоже глуповатой, с черным юмором. Такой, что и в глаз дать может. Говорить пришлось низким неторопливым голосом, отрешившись от эмоций единственного зрителя.
Когда Наташа вернулась в реальность, Анна Ивановна смотрела с любопытством, потирая подбородок.
— Гениальный текст! Такой вариант исполнения я еще не видела.
Наташа поклонилась и предположила:
— Хотя второй вариант круче, лучше играть первый?
— Да, будет у мастеров глоток свежего воздуха, их обычно топят в слезах.
Анна Ивановна принялась разливать чай по фарфоровым чашечкам, говоря:
— Давай сделаем по глотку и будем заниматься.
Наташа кивнула и уселась за стол, спросила:
— Расскажите, каково это, учиться в театральном? Пятидневка или шестидневка?
Сделав глоток, Анна Ивановна помолчала немного и ответила:
— У нас была шестидневка, но это давно. Несколько мастеров набирают группу до десяти человек и лепят из глины, что рассмотрят в вас. Занятия начинаются чаще всего после одиннадцати, а иногда и после четырнадцати, и до темноты.
Наташа подумала, что в субботу с косметикой не побегаешь, зато есть будни, когда до двух дня можно много всего успеть. Так что без подработки она не останется.
Перед тем, как уйти, Наташа спросила:
— Вы какой цвет помады предпочитаете?
— Под цвет губ.
Наташа молча достала такую из сумки и протянула Анне Ивановне. И недоверие на ее лице, и благодарность. Ломаться для приличия и отказываться она не стала, взяла подарок, накрасилась перед огромным круглым зеркалом и сразу как-то подтянулась, помолодела.
Возвращаясь домой, Наташа фантазировала о том, как она будет учиться. Пыталась представить своих будущих одногруппников. Какие они? Интересные одаренные ребята или снобы? Будут ли дети из актерских династий? Блатные? Телочки бычков с голдами в два пальца?
Как примут ее?
Осталось дождаться сентября…
Нет, дотянуть до двадцать пятого июля — вдруг ее отсеют? И будет она по конторам бегать, а не постигать тайны лицедейства.
Для выступления Наташа готовит «Монолог счастливой женщины» Георгия Терикова.
24 июля 1994 г, воскресенье.
— Мне всегда казалось, что образ важен, — говорила Наташа, крутясь возле зеркала шифоньера в квартире Анны Ивановны.
На ней были спортивные штаны с полосками, бесформенная футболка и платок. Своего платка у нее не было, пришлось купить новый максимально деревенский.
Рассадина смотрела на нее, потирая подбородок, и успокаивала:
— Мастера устали от ряженых. Все пытаются их удивить, но это производит обратный эффект. Рядить тебя будут режиссер с художником по костюмам. Актер должен просто передать настроение. Помни, что ты — не сосуд, ты — глина. Порода, из которой будут добывать драгоценные камни и придавать ей форму.
— То есть платок не нужен? — обрадовалась Наташа.
Она терпеть не могла платки. Платок для нее был символом торжествующего увядания. Вот бабушка — красила волосы и не прятала старость под платком, потому выглядела не старой жабой, а пожилой женщиной.
— Просто хвостик завяжи, — посоветовала народная артистка. — Давай последний прогон сделаем, и иди домой, высыпайся хорошенько, а то будешь плавать во время выступления.
— Да как тут выспаться? — грустно проговорила Наташа. — Вторую ночь ворочаюсь.
— Смешай валериану, корвалол и пустырник. Но пей не сильно поздно, после полуночи не надо.
— Дед мне уже смешивал такое, — поделилась она. — Не берет! А что-то убойное пить боюсь. Надеюсь, хоть сегодня заснуть получится.
Она глянула в зеркало, откуда на нее смотрела девчонка с круглыми от страха глазами. Прищурилась, примерила бестолковую улыбку. Повернулась к Рассадиной и затараторила текст, изображая улыбающуюся дурочку.
Рассадина смотрела, кивала своим мыслям, а когда Наташа закончила, сказала:
— Хорошо. Каждый раз ты играешь по-разному. Этот вариант самый легкий. С грустинкой в конце. Еще хорошо получалось, когда ты хабалку играла. Чудеса перевоплощения. Талант, определенно талант!
Слова Анны напитывали Наташу уверенностью. Никогда ее так не хвалили значимые взрослые! Отцу было все равно, она ему только мешала, мама все боялась перехвалить…
Что может страшного случиться с перехваленным человеком? Он обретет уверенность в себе — вот ужас-то какой!
— Правда? — жалобно спросила Наташа, подсознательно желая еще раз услышать похвалу.
— Даже не смей сомневаться! — повторила Рассадина другими словами, обняла Наташу то ли по-дружески, то ли по-родственному, она аж оторопела, настолько неожиданным был порыв.
Отстранившись, Рассадина заглянула Наташе в глаза.
— Когда будет результат, ты сразу же звони мне, хорошо? А то я волнуюсь так, словно сама поступаю. Ни об одном своем ученике я так не переживала.
Растрогавшись, Наташа всхлипнула и обняла ее теперь сама.
— Конечно. Сразу же позвоню!
Она покосилась на белый обычный телефон и подумала, что тут лучше смотрелся бы тот, что стоит в квартире, которую снимают Боря и Пашка.
Еще с минуту они с Анной не могли распрощаться. В конце концов Наташа нашла в себе мужество развернуться и уйти. Почему-то было грустно, что занятия закончились, а она не осмелилась спросить, можно ли приходить просто так, чтобы поговорить, попить чай, сидя на ковриках за низким столиком.
В голове крутилось стихотворение, которое по смыслу не подходило, просто было по настроению похожим: «Я учу их, как улыбнуться, и уйти и не возвращаться больше».
Вышло так, что Наташа сама подсела на эмоцию, на светлое и легкое общение, от которого разворачивались крылья, и ощутила себя Наткой…
Или у Анны Ивановны тоже дар, только чуть менее выраженный? Или просто невозможно быть хорошим актером без эмпатии?
Дома Наташа не находила себе места. Очень хотелось обратно к Анне, где так легко и спокойно! Ей единственной удавалось утешить Наташу.
Она пыталась себя занять: повторяла билеты по литературе, но не понимала, что читает, и зависала в мыслях. Правила русского языка тоже не повторялись.
Ночь перед приговором самая сложная.
Вечером приехал дед, что-то весело насвистывающий себе под нос, привез килограмм мороженого. Наташа безумно любила пломбир, да с кислым вареньем, например, клюквенным. Или смородиной, перетертой с небольшим количеством сахара, или с вишневым сиропом…
Так любила, что могла съесть полкило, проще было не покупать, чем терпеть, когда она есть в холодильнике и манит, манит…
Но сейчас даже мороженое не лезло. Горло будто свел спазм, и вкус куда-то пропал. Дед смотрел с сочувствием и рассказывал историю, как во время войны, когда наступали наши, полуголый безоружный красноармеец, отправившийся по нужде, разоружил и взял в плен трех румын, прятавшихся в подвале дома.
— Каких только чудес не бывает, — бодро говорил он. — Но опиши это в книге — скажут, что бред. А какой бред, когда я своими глазами это видел?
В другое время Наташа бы посмеялась вместе с ним, и удивилась бы, но не теперь, когда превратилась в комок нервов. Главное — понятно, что так нельзя. Она будет зажатой и неестественной, может запнуться или затупить, а сделать ничего невозможно!
Точно так же она не спала, ворочалась ночами, когда Андрей исчез, а она узнала, что беременна. Точно так же горло сводило судорогой, и она не могла ни есть, ни пить.
И чем больше себя заставляла не нервничать, тем больше психовала. Это все равно что не думать о белой лошади.
От нечего делать позвонила Пашке, но его дома не оказалось, поговорила с Борей ни о чем, в очередной раз услышала, что все у нее получится. Легче не стало.
В девять вечера дед снова смешал Наташе успокоительное, и она улеглась спать на раскладушке в кухне. Естественно, сон не шел! Мешали топающие наверху соседи, телевизор, работающий за стеной. Когда все заснули, стал мешать шелест далеких машин.
Поняв, что ничего не получится, Наташа открыла конспекты по литературе, которые сама делала, заставила себя читать, но не получалось, и она заснула в два ночи, уронив тетрадь на лицо.
Всю ночь ей снится кошмар, как она приехала поступать, но не может найти здание института, его попросту там нет! Потом выяснилось, что она приехала не туда, рванула, куда нужно, но метро увезло ее вообще в другой город.
Сообразив, что опоздала, Наташа вскочила с колотящимся сердцем в пять утра, застонала — четыре часа до начала просмотра маяться!
Дед тоже проснулся, отправился на пробежку, а Наташа, приняв душ, встала перед зеркалом, протараторила текст, потом — рассказала о себе (а вдруг опять заставят?), рассказала анекдот и принялась преподносить подготовленный фрагмент по-разному, оценивать себя. Анна Ивановна сказала, что правильнее всего изображать дурочку. Пусть будет так!
В семь утра Наташа уже выехала из дома. Не потому, что боялась опоздать, ей хотелось оказаться в среде себе подобных, отвлечься, посмеяться. В прошлый раз абитуриенты вообще весь двор заполонили, вдруг и сейчас будет так же?
Приехала она без десяти восемь, но дворик был пуст, только на одной лавочке в тени лип сидели два парня, один толстый, второй обычный. Не так себе представляла Наташа будущих одногруппников! Ей думалось, это должны быть сплошь высокие красавцы, а не такие невзрачные индивиды.
Потому подходить к ним она не стала — а вдруг они не поступают, а просто тут сидят?
Она уселась на другую скамейку, но это было невыносимо. Время тянулось издевательски медленно. Буквы зазубренного текста разбегались, и она отправилась бродить, глядя на свое отражение в витринах. Прислушавшись к совету Анны, Наташа оделась скромно и была такой же невзрачной, как те двое.
Главное — не забыть про свой талант, пусть все ощутят эмоцию, которую она будет транслировать!
Бродила Наташа полчаса, а когда вернулась, на ее скамейке уже сидела высокая бледнолицая девушка, длинноногая и тонкая, как паучок-часик.
— Привет, — поздоровалась с ней Наташа. — Ты поступать?
Девушка смерила ее взглядом, будто пытаясь взвесить в ней талант, сравнить его со своим, и нехотя кивнула.
— Да. Лена.
И устремила взгляд в никуда.
«Какая противная», — подумала Наташа, так же нехотя представилась, присаживаясь рядом. «Пусть тебе тоже кисло будет».
Не то что Натка, с которой они сразу начали дурачиться. Она обещала прийти в десять, чтобы поддержать Наташу морально.
Сегодня прослушивались сто человек, которые прошли предварительный отбор — лучшие из лучших. На их фоне вряд ли получится блистать, хотя… Наташа покосилась на бледную бесформенную соседку.
Дворик начал наполняться абитуриентами. В прошлый раз они приходили целыми компаниями, теперь явились поодиночке и казались тихими и скромными, рассматривали друг друга, прикидывали свои шансы. Наташе тоже было интересно, кто поступит и останется.
Сидящая рядом с ней макаронина? Вон та длинноволосая красавица-блондинка? Монументальный брюнет с монобровью и массивной челюстью, которому только злодеев играть? Вон тот высокомерный красавец?
А она, Наташа, останется ли?
Все, что говорила ей Рассадина, отодвинулось на задний план. Осталась беспомощность, теперь казалось, что Наташа хуже и недостойнее любого. Выскочка деревенская!
Ну уж нет! Бороться надо до конца, если не она с ее эмпатией, то кто поступит? Она много раз слышала, что это один из немногих институтов, где берут не блатных, а самых талантливых.
Ее швыряло из крайности в крайность, то в жар, то в холод. Наверное, как и каждого, кто сегодня пришел. До тех пор, пока народ не оживился, увидев пересекающую двор тонкую и прямую пожилую женщину — ту же, что запускала их в прошлый раз. Ее завали Тамара Львовна.
Она открыла главный вход, закрыв его собой, и сказала то же, что и в прошлый раз:
— Уважаемые абитуриенты! Сверяемся со списками на сегодня. Творческое собеседование будет проходить в студии номер три. Огромная просьба в коридорах не толпиться, в туалетах не курить. Посмотрели — нашли себя — вышли. Удачи вам, мои хорошие!
Наташа очень надеялась, что сначала позволят выступить желающим отстреляться первыми, но нет. Придется мучиться как минимум до полудня.
Девчонки ломанулись в туалет краситься и переодеваться. Но не все, как в прошлый раз. Видимо, многие тоже занимались с профессионалами, которые объяснили им, что актер — это глина, а не кувшин.
Пока одна часть абитуриентов прихорашивалась, вторая роилась возле стенда со списками. У Наташи сердце екнуло. А вдруг ее забыли? Вспомнился тревожный сон, сердечко заколотилось, и Наташа ввинтилась в толпу, протиснулась к стенду, нашла себя и выдохнула — будто тяжелый груз сбросила.
В девять началась перекличка. Наташа увидела знакомого кудрявого паренька в очках, который поступал вместе с ней, протиснулась к нему, улыбнулась:
— Привет.
Он искренне ей обрадовался, аж сгреб в объятия.
— Ну что, давай бояться вместе. Дай мне свой волос, — попросил он. — Ты приносишь мне удачу.
— Сто рублей, — улыбнулась она, снимая темный волосок с белой футболки. — Ты или со мной идешь, или чуть раньше, вот и посмотрим, работает ли. Кстати, я Наташа.
— Я помню. Наталья Романовна. Я Артем. — Он с благоговением поцеловал Наташин волосок и разорвал его.
— Э-э, я вообще-то не старик Хоттабыч! — деланно возмутилась она. — Это так не работает!
Артем рассмеялся.
— Ты точно поступишь. Ты талантливая.
— Клоуном, ага, — буркнула Наташа и замолчала, потому что на пороге появилась Тамара Львовна, и вокруг нее образовалась толпа. На этот раз перекличку она не проводила, сразу вызвала первую десятку абитуриентов, у кого фамилии на А и Б.
Наташа сама не заметила, что вцепилась в руку Артема и стиснула пальцы.
Абитуриенты замерли возле выхода — ждали первую десятку, вышли они через сорок минут. Наташа шарила взглядом по лицам, рассчитывая увидеть четверых расстроенных и одного радостного, конкурс был пять человек на место, но парни и девушки вышли одинаково растерянными. Их сразу же окружили и забросали вопросами. Сквозь шум прорвался хорошо поставленный мужской голос:
— Мы ничего не знаем. Результат будет вечером в списках.
Наташа сжала пальцами переносицу и всхлипнула.
— Ну почему? За что? Я не доживу до вечера! Это пытка неизвестностью.
Артем объяснил:
— А вдруг все таланты соберутся в первой десятке, а нужно выбрать двоих лучших?
Наташе было плевать на его доводы. Она еле дожила до сегодняшнего дня, а теперь выяснилось, что мучиться неведением придется не до полудня, а до вечера. Ей казалось, что она умрет прямо во время испытания, а если найдет силы выступить, все равно свернется калачиком под дверью и умрет.
Из ответов отстрелявшихся она узнала, что сегодня творческое задание смотрят четверо мастеров, в том числе Марина Суреновна, ну и, конечно же, Петр Алексеевич Оменко — набирают себе учеников, формируют группы, которые будут состоять из семи-восьми подопечных.
Чтобы оценить группу из десяти человек, у мастеров уходило около сорока минут.
Всего групп — десять. Наташа пойдет где-то в шестой десятке, около двух часов дня. То есть закончится все в восемнадцать или даже позже — мастерам же еще пообедать надо, значит, результаты объявят ближе к девятнадцати.
«Господи, дай мне сил, чтобы выжить!» — мысленно взмолилась Наташа.
Артем продолжал играть, изображать расслабленность, но напряжение выдавали сведенные мышцы шеи, голову он поворачивал немного и вместе с корпусом, как волк. Наташа решила не притворяться, сыграет она перед мастерами, а сейчас будет проживать каждый момент естественно, иначе ее просто разорвет или она начнет истерить.
Она была натянутой струной, играла отголосками звуков, откликалась на малейшее шевеление воздуха и постоянно дергалась. Потому, когда кто-то обнял со спины и радостно взревел:
— Бу! — Она подпрыгнула, как кузнечик, и взвизгнула, будто раздавленный машиной суслик.
Захотелось ка-ак врезать наглецу! Наташа развернулась рывком, но не врезала, прижалась к Натке, спрятав лицо у нее в футболке.
— Ну что вы тут? — спросила Натка, перекидывая через плечо сумку с косметикой и осматривая притихший институтский дворик. — Вызывают по спискам, и ждать еще часа четыре?
Наташа кивнула, протяжно всхлипнула и принялась тихонько жаловаться, что не осталось сил нервничать, они форменные садисты, раз так разнесли во времени экзамены, никаких нервов не хватит. Натка слушала, поглаживая ее по спине.
Жалуясь, Наташа потихоньку стравливала напряжение и понемногу успокоилась, смахнула слезинку и отстранилась от подруги. Артем только этого и ждал, втиснулся между девушками.
— Я желание загадаю, можно?
— Да пожалуйста, — хором сказали подруги и обняли его.
В прошлый раз дворик бурлил молодецким азартом, лишь немного разбавленным страхом, теперь же никто и взглядом не скользнул по троице обнимающихся студентов, все напряглись, как перед закланием.
— Вы мне удачу приносите, — сказал парень, закрыл глаза и загадал желание, какое — все поняли без слов.
Натка буркнула:
— Надеюсь, у магии двунаташия достаточно мощности, чтобы даровать тебе победу.
Наташа пригрозила:
— Если тебя примут, а меня нет, я тебя найду и превращу во что-нибудь мерзкое.
Только сейчас она обратила внимание на то, что Артем смазливый, и очки его не портят, но маленький, лишь ненамного выше нее, ростом с Натку.
Через сорок минут вышла вторая десятка экзаменуемых. Ребята были такими же растерянными, как и первопроходцы, никто ничего не знал, все старались избежать расспросов и поскорее уйти. Все, кроме девушки, вышедшей последней.
Эта шла пружинящей походкой, уверенная в себе. Среднего роста, тонкая в кости и фигуристая, в киношных гетрах, клетчатой юбке, блузочке с рюшами и галстуке. Она словно из японского мультика вылезла, волосы у нее были то ли светло-каштановыми, то ли темно-рыжими, хотя больше подошли бы — какого-то дикого цвета, например, розовые или синие.
Уходить девица не стала, подождала, когда ее окружит толпа, бросила в рот жвачку и снизошла до общения:
— Значит, так. Вы выходите по списку, вас слушают. Могут перебить, но это не значит, что вас не приняли. Скорее значит, что увидели все, что им было нужно. Потом просят спеть или сплясать, или рассказать стих, или изобразить что-то. Это все, что было при мне.
— А что просили изобразить? — спросил Артем.
Девица мазнула по нему взглядом и ответила:
— Девушка передо мной очень волновалась и все время сбивалась. Расстроилась, и ее попросили изобразить радость.
— А петь свое или то, что они скажут? — прокричали издали.
Отстрелявшаяся приподняла уголки губ и сказала несколько раздраженно:
— Ну сами подумайте, как они могут заставить вас исполнить то, что вы не знаете или даже никогда не слышали⁈
Наташа люто завидовала этой девице, потому что ну как можно быть настолько спокойной? Это во-первых, а во-вторых, от нее фонило снисходительным презрением, Наташа ненавидела таких. Потому что все зазнайки, которых она встречала, ничего из себя не представляли, им просто повезло родиться у богатых родителей.
Если она поступит, Наташа расстроится, хотелось бы видеть в своей группе единомышленников, а не всякую гниль.
— Мне одной она не нравится? — шепнула Наташа на ухо подруге.
— Мерзкая, — кивнула Натка, когда девица удалилась.
Артер провожал зазнайку жадным взглядом.
— Сиськи ничего так. И ноги. А образ — вообще вау, — мечтательно проговорил он.
Захотелось дать ему затрещину и прогнать — пусть проваливает, лезет под юбку этой девице, желание загадывает.
Поняв, что ляпнул лишнее, Артем примирительно поднял руки:
— Да пошутил я! Ноги — спички, сиськи… Нет их, в лифчик тряпок напихала. Девочки, ну простите.
Наташи отошли от него.
— Вообще-то завидовать нехорошо, — проговорил он примирительно, но разозлил девушек еще больше и долго боялся к ним приближаться.
Еще полчаса — вышла третья десятка. Эти ребята были более словоохотливыми, но ничего нового не сказали, кроме того, что на человека уходит пять-восемь минут. Говорил в основном высокомерный красавчик лет двадцати пяти, так же отмахивался от вопросов, которые казались ему глупыми, от него так же фонило самоуверенностью, но Наташу он так не бесил, как девица из предыдущей группы.
Внутренний голос сказал: «Это, подруга, ты просто воспринимаешь его как видного мужчину. В девчонке чувствуешь конкурентку, и она тебе не нравится».
«Нет… да, завидую. Хочу быть такой же самоуверенной. Она ведь не знает, поступила или нет, а ведет себя как хозяйка мира».
«А вдруг она блатная и все знает? Недаром ведь вышла последней, никто не видел ее выступления».
«Вот уж глупости! Те, кто выступил, рассаживаются по местам и изображают зрителей, так что все всё видели».
Пригласили четвертую десятку, вышли абитуриенты через сорок две минуты — мастера работали четко. Ничего нового отстрелявшиеся не сказали
Натка собиралась сегодня поторговать, но, видя, что подруге нужна поддержка, осталась и решила пожертвовать заработком.
В пятой десятке были только студенты с фамилиями на букву К. То есть Наташа должна быть в шестой десятке, как она и предполагала.
— Немного осталось, — подбадривала ее Натка. — Держись, я с тобой!
Артем таскался хвостиком и канючил, его было решено простить — но до первого косяка.
Чем ближе к часу икс, тем медленнее тянулось время. Видя, как взвинчена Наташа, Артем и Натка ходили на цыпочках. Хотя Артем должен был пойти в группе с Наташей, он нервничал меньше. Она специально прислушалась к его чувствам: да, меньше. Если не поступит, это не будет для него трагедией. А для Наташи будет, потому что театральный — мечта, эта идея стала несущей конструкцией ее жизни.
Столько времени потрачено, столько сил и денег!
И вот наконец вышла пятая четверка, Наташа с замирающим сердцем приготовилась, но на пороге появилась Тамара Львовна, воздела руки.
— Внимание! — громко проговорила она, перекрывая гул. — Прошу тишины, важное объявление!
Наташа похолодела, вцепившись в подругу. Артем сжал ее предплечье. Тишина воцарилась такая, что слышен был шелест листьев.
— Мастера приносят извинения и просят передать, что они уходят на обеденный перерыв…
Донесся чей-то протяжный стон. Наташа закрыла глаза, шумно вдохнула и выдохнула. Жутко хотелось заорать…
— Через полчаса я приглашу следующую десятку.
Как только закрылась дверь, Артем выругался, как и некоторые абитуриенты из шестой десятки. Изначально понятно, что у преподов должен быть обед, но он выпал так… Так, как когда стоишь в очереди за чем-то жизненно необходимым, долго стоишь, изнываешь, и именно перед тобой это нужное и важное заканчивается.
Ну ё-моё!
Натка встряхнула ее и проговорила, заглядывая в глаза:
— Только не психуй. Только подумай, что ты пойдешь сейчас, а всяким Яковлевым до вечера мучиться.
— Не легче от этого, — вздохнула Наташа и уселась прямо на ступеньку.
— Интересно, почему так много фамилий на К? — рассуждал вслух Артем. Они тянутся, и тянутся, и тянутся…
Прошло полчаса, на пороге появилась Тамара Львовна со списком. Наташа вскочила, вытянулась в струнку, уверенная, что сейчас ее впустят, но как бы ни так! Фамилии на К все не заканчивались, потом начались фамилии на Л, и в шестую десятку Наташа не попала, проводила взглядом Артема, который заходил последним, и…
Реветь она не стала, запрокинула голову и расхохоталась. И злость, и растерянность улетучились, остался азарт, как когда выходишь на ринг к сильному сопернику: врешь, не возьмешь, мы еще потягаемся-побрыкаемся!
Всего-то сорок минут — и финишная прямая!
Как только она отпустила ситуацию, время перестало тянуться. Сменялись минуты на часах, Наташа ждала, как ждет хищник в засаде. Попыталась отправить Натку работать, но та уперлась, что будет ее ждать.
Тамара Львовна появилась в полчетвертого, зачитала список. Наташа оказалась первой. Хищно улыбнувшись, она побежала в третью аудиторию, шагнула в открытую дверь, улыбнувшись, поприветствовала экзаменаторов: уже знакомую Марину Суреновну, сегодня она была в пестром шелковом костюме, с резными длинными серьгами. Также за столом сидел Петр Оменко — пожилой седовласый мужчина с хищным взглядом; еще один мужчина его же возраста, лысый, с отечным лицом и полными, как у молодого, красными губами, и строгая брюнетка лет сорока пяти — яркая, тонкая, с алой помадой на губах и глазами, подведенными черным, но так, что это не выглядело вульгарно.
Преподаватели сидели за столом, абитуриенты занимали стулья, стоящие полукругом позади них. Таким образом, экзаменуемый будто бы выступал на сцене а на него смотрели и судьи, и зрители.
Только когда десять абитуриентов заняли свои места, Петр Алексеевич обернулся и вызвал Наташу.
Она растерялась на краткий миг, но быстро собралась; ощутила себя дурочкой, легкой-легкой, как перышко, выпорхнула на импровизированную сцену, представилась, презентовала свой фрагмент и погрузилась в роль, помня предупреждение Рассадиной, что нельзя смотреть на экзаменаторов, можно сбиться.
— Я выхожу утром из подъезда, защебетала она. — Над двором солнце, во дворе соседка. Я ей говорю: «Вы сплетница!..»
Слова лились и лились. Наташа не играла, она проживала эту женщину, то повышая, то понижая голос, играя обертонами, как учила Анна Николаевна.
Зрителей не было. Была только она, и надо было убедить себя в том, что счастье — вот оно, не журавль или орел в небе, а растрепанный воробышек. Простому мужу не надо гладить и крахмалить, и много чего еще не надо…
— Соседки, те ночами не спят, — хвасталась Наташа и вдруг поняла, что забыла слова!
Они просто выпали из памяти!
— Всё думают: в какой банк… — Она запнулась на краткий миг, сбилась с ритма, но вовремя спохватилась и продолжала, заменяя правильные, но забытые слова похожими: — перевести зарплату мужа, чтоб дивиденды капали…
Дальше пошло гладко, Наташа старалась отрешиться от своей запинки, настроиться на роль, но мысли лезли и лезли — что никто не помнить текст наизусть, а значит, можно импровизировать, и чем увереннее держаться, тем лучше! Но эти-то мысли и отвлекали, и Наташа понимала, что начала за здравие, а закончила за упокой. Может, и не опозорилась, но опростоволосилась.
Потому в конце выступления потупилась, подозревая, что это провал. Уж кого-кого, а профессионалов ей обмануть не удастся. Она сфальшивила. Факт.
— Спой что-нибудь, — сказала Марина Суреновна.
Наташа настроилась на преподов, чтобы понять их отношение к себе, но ощутила страх абитуриентов, перебивающий все остальное. Или не было отношения? Какое может быть отношение к глине?
— Элла Фицджеральд. «Summertime», — объявила Наташа, чуть улыбнувшись, и запела звонким высоким голосом, представляя южное лето, и море, и Анна Ивановну Рассадину вместо мамы, а Пашку вместо папы, ей было легко-легко, и это чувство, будто перышко, летело ввысь, подхваченное порывом ветра, и каждому хотелось взлететь…
Но спеть до конца ей не дали.
— Спасибо, достаточно, — сказал Петр Алексеевич, поймал ее растерянный взгляд и добавил: — Очень хорошо.
— Злость, — сказала Марина Суреновна. — Покажи нам злость, а потом — презрение.
О, это легко! Сжав челюсти, Наташа обвела каждого мастера испепеляющим взглядом, а потом, чуть вздернув подбородок, окатила презрением, на миг забыв о своем фиаско.
— Не хотите слушать? Что же вам не так? — процедила она и отвернулась.
— Спасибо, Наталья, — сказала алогубая брюнетка. — В восемнадцать часов будут вывешены списки тех, кто принят.
— До свидания! — улыбнулась Наташа и зашагала к выходу, но спохватилась. — Извините, растерялась. — И вернулась на свое место, чтобы смотреть выступления конкурентов.
Но не смогла, поглощенная своим фиаско. Думала, что все закончилось — а вот на тебе под дых! Она вообще не запомнила, кто что изображал и как реагировали преподаватели, ее швыряло от самоуничижения до ненависти к себе. Хотелось биться головой о стену до потери сознания, кусать себя за руку — делать себе больно, чтобы боль душевная заглушила физическую, но нельзя! Надо держать лицо, тут преподаватели, с которыми, возможно, еще работать и работать.
А потом нужно как-то дотянуть до вечера, не найти себя в списках, пореветь и успокоиться. Мир ведь не рухнет. У нее еще будут три года, и в следующий раз она точно расскажет текст без запинок…
Забавная игра звуков — бес запинок.
Бес запинок овладел ею сегодня.
Чертов бес!
Как теперь дожить до вечера и не поседеть?
За полчаса, когда выступали братья и сестры по несчастью, Наташа несколько раз умерла и восстала из пепла. Все, что могло в ней гореть, выгорело, она смотрела преподавателям в затылки и держала лицо, однако чувствовала, как от нее расползается липкое черное отчаяние, касается абитуриентов, и они тухнут, скукоживаются, как медузы на солнце.
Вот оно касается преподов… Нет, нельзя! Они сейчас расстроятся и всех выбракуют, и ее в том числе!
«Ну и пусть. Так им и надо, тебе-то что теперь? Пусть плохо будет всем», — зашептал противный голос, который вечно подбивал ее на глупости и гадости, но теперь Наташа устыдилась своих мыслей и закрылась.
Нет! Но как затолкать отчаяние обратно? Оно же разъест изнутри!
Наташа представила солнце, разгорающееся внутри, выжигающее черноту. Отчаянье и правда выжгло, но радость тоже сгорела, на ее месте остался серый пепел.
Наконец все отстрелялись и потянулись к выходу. На негнущихся ногах Наташа выходила последней. Мир казался черно-белым, он покачивался в такт шагам, звуки громыхали, как товарный поезд.
Гиперчувствительной героине романа положено сейчас упасть в обморок. Наташа с удовольствием упала бы в обморок, если бы могла — это даровало бы желанное забвение. Но она была не голубых, а сильных рабоче-крестьянских кровей. Обморок могли себе позволить только аристократы, а у бедных вырубился — голову разбил. Потому Наташа, наверное, не лишилась бы чувств даже от болевого шока.
Вот и сейчас ее будто бы растворяли в кислоте, но — эмоциональной. Терпи!
Как же она была благодарна Натке, подставившей плечо! Молча повиснув на ней, Наташа зажмурилась, замерла, казалось, на целую вечность. На самом деле прошло полминуты, но казалось, что за это время в ней умерло и родилось заново несколько миров. Наконец она пробормотала:
— Я забыла слова. Дура, сучка психическая! Столько раз дома прогоняла этот кусок, и с репетитором — все было нормально! А тут вдруг кто-то скомкал в моей голове целое предложение!
— Ты надолго замолчала? — спросила Натка. — Растерялась?
— Да… То есть нет. Выкрутилась. Пришлось на ходу придумывать другие слова!
Голос Натки стал бодрее:
— То есть паузы не было, ты продолжила выступать и говорить?
— Ну да…
— Они же слов не знают! Может, вообще не заметили ошибки, подумали, что так и надо было? — улыбнулась подруга.
И как ей объяснить, что, будь на ее месте обычный человек, преподы могли и не заметить сбой. Но она-то транслировала эмоцию, а потом трансляция оборвалась и появилась растерянность! Совершенно неуместная растерянность! Фальшивая нота в прекрасной песне! Ведь чем чище звучание, тем заметнее фальшь…
Или мастера настолько устали, что функционируют не на чувствах, а на рефлексах? Если так, значит, все, что сегодня происходило будто бы назло, все эти затягивания прослушивания — к лучшему? В пепле шевельнулись ростки надежды.
— Думаешь, они и правда могли не заметить? — спросила Наташа.
Черно-белый мир начал обретать четкость и краски. Ее разочарование в себе было так сильно, что она никого и ничего не замечала, в том числе — обеспокоенного Артема, который переживал за нее, как за родную, но боялся утешать, чтобы не сделать хуже.
— Могли не заметить, — подал голос он. — Такое часто случается. Если ты сумела сориентироваться и выкрутиться, это делает тебе честь. Уверен, они оценили!
Наташа робко улыбнулась. Мир стал таким же ярким, каким был прежде.
— Спасибо вам, — пролепетала она трясущимися губами. — Если бы не вы, я бы сдохла!
Она крепко обняла Натку и теперь по-настоящему разрыдалась. В ее присыпанном пеплом мире шел дождь, ростки надежды впитывали влагу, крепли и тянулись, тянулись вверх.
Заурчал живот, и Наташа поняла, что безумно голодна, ведь она не ела несколько дней. Кто-то в ее голове будто бы выключил панику. Смысл переживать, когда ничего уже нельзя изменить? Вспомнилось мороженое, которое вчера купил дед, и оно лежало в холодильнике, манило…
— Пошлите со мной, — процитировала она Жванецкого. — А то вы рискуете быть съеденными. Ната, или ты будешь работать?
— Да какой там работать! — воскликнула подруга, вовлеченная в Наташину жизнь с головой — интересно, это тоже эффект эмпатии?
— Я не смогу нормально функционировать, — продолжила она и объяснила свою вовлеченность: — Я ведь сколько поступала, сколько девчонок видела, которые тоже пытались… Да, у меня не получилось, и у них не получилось. Хочу хотя бы увидеть счастливого студента театрального! А то начинаю сомневаться, что они существуют. Вдруг туда только блатных набирают.
— Я не помешаю? — поинтересовался Артем, взял Наташ под руки и повел прочь из дворика, наполненного страхом и недовольством приговоренных к прослушиванию.
Когда вышли к дороге, чужие переживания остались позади, и только теперь Наташа ощутила, насколько стало легче, она будто сняла тяжеленный рюкзак.
Сперва они купили мороженое в магазине и съели, сидя на скамейке. Потом решили шикануть и отправились в Макдональдс — ведь обе Наташи хорошо зарабатывали и могли себе позволить. Артем, когда увидел, сколько стоит «рожок», аж побледнел, но деньги у него были, и он их проел, с опаской поглядывая на китайцев или японцев, наводнивших заведение, и пару негров.
Наташа думала, что сейчас за нее переживает Пашка. У него свои заботы, брат уехал еще вчера в лагерь с москвичами, но он-то точно спать не сможет, пока не узнает, как у нее дела. Когда станет известно, поступила ли она, нужно сразу же всем отзвониться и только потом праздновать победу или рыдать в подушку. И Борьке позвонить. И маме.
Единственное, кому не хотелось звонить — Рассадиной. Этот звонок казался кощунственным — разве можно было ограничиться звонком, когда Анна Ивановна так многому ее научила? Они сблизились за десять дней так, что народная артистка казалась Наташе ближе собственной матери.
Наташа купит торт, шампанское и обязательно придет в гости. Нет, шампанское она не будет покупать, потому что вроде бы Рассадина решила завязать с алкоголем — последние четыре дня Наташа чувствовала от нее только табачный запах, но не перегар. Вместо шампанского пусть будет настоящий молотый кофе, какой покупал Пашка.
Причем Наташа придет в гости вне зависимости от того, поступит или нет. Ей бы очень хотелось общаться с Рассадиной и дальше.
Натка щелкнула пальцами перед глазами, и Наташа спустилась на землю, огляделась, обнаружила себя в Макдональдсе, наполненном запахами и гулом голосов. Причем говорили на разных языках. Взгляд задержался на африканцах. Вроде неприлично на них глазеть, но так посмотреть хочется, ведь в родном городе их нет.
— Семнадцать тридцать, — сказал Артем, поднимаясь. — Тут идти полчаса, как раз ко времени и придем.
Артем был из Королева, то есть почти из Москвы, и отлично ориентировался в центре столицы. В его сопровождении Наташи не заблудились, и к институту пришли ровно в шесть вечера.
Наташу снова охватило волнение, аж руки затряслись, и она сжала запястье подруги.
— У тебя руки, как лягушачьи лапки, — сказала она. — Такие же холодные.
Артем подошел к двум абитуриенткам-колобочкам, обреченно глядящим на входную дверь. Ребята тут собрались самые разные: парни и девушки, даже несколько мужчин лет тридцати, экстравагантные, красивые, серенькие, смешные, высокие, низкие, полные и дистрофичные…
А вон и рыжеватая курица шею тянет, но не нервничает, размеренно жует жвачку.
— Что там, какие новости? — спросил Артем у полненьких девушек.
Кудрявая колобочек, похожая на матрешку, охотно ответила:
— Последняя десятка вышла пятнадцать минут назад. Сказали, чтобы ждали, когда мастера наберут свои группы.
— Мы же затопчем друг друга, — сказала Наташа, подойдя к ним. — Когда ломанемся к спискам.
Она мерзла в лютую жару и скрестила руки на груди.
— Тамара Львовна выйдет и зачитает список, — объяснила вторая девушка-колобок, светловолосая и розовощекая. — Потом можно войти и удостовериться, найти себя в списке на стенде.
Прошло еще десять минут, дверь отворилась, и студенты подались к зданию, так волна набегает на берег.
Вышла Тамара Львовна, оглядела абитуриентов с любовью и сочувствием и сказала примерно то, что на первом отсеве говорила Марина Суреновна:
— Дети, я не буду вас мучить. Скажу только: пожалуйста, не расстраивайтесь! Если вас нет в списках, это не значит, что вы не талантливы. Просто мастера не рассмотрели ваш талант, они ведь набирают группу под себя.
Наташа вспомнила, как распространяла черноту отчаянья, и испытала вину, что расстроила преподавателей. Скорее всего, и сама не прошла, и не прошли все те, кого смотрели после нее. Кулаки сжались. Мир сузился до пожилой элегантной женщины. Кому-то она подпишет приговор, кому-то даст путевку в жизнь.
Тамара Львовна начала читать.
Кровь так громко пульсировала в висках, что Наташа боялась не услышать свою фамилию. И чем ближе середина алфавита, чем громче грохот набата в голове. Рядом замер Артем, вытянувшись, как сурикат, он в списке был рядом с Наташей. Только сейчас с него слетела маска, и проявился страх, аж черты лица заострились.
Вроде фамилии на К закончились, сейчас начнутся на Л, а потом…
— Мартынова Наталья, — проговорила Тамара Львовна.
Наташа не поверила собственным ушам, будто была еще Наталья Мартынова, которой повезло больше.
— Наташка! — воскликнула подруга. — Наташа, а-а-а! Что с тобой? Эй?
Наташа перевела взгляд на подругу, ничего не соображая. Рядом стоял Артем, и лицо его было серым, глаза — мертвыми.
— Это меня, что ли, назвали? — переспросила Наташа.
— Ну а кого же еще, конечно тебя! — радовалась Натка. — Тебя взяли! Студент-театрал существует! Е-е-е!
Артем развернулся и молча зашагал прочь. Наташа так и хлопала распахнутыми глазами, эмоционально отупев, потому что, если…
Господи, ее взяли — наконец-то дошло! Кокон отупения треснул и осыпался, и она снова увидела краски, уходящую Тамару Львовну и десятки лиц. Кто-то рыдал, кто-то стеснялся плакать, а счастливые боялись демонстрировать радость.
На глаза попалась мерзкая рыжеватая девчонка. Она шагала прочь с чувством собственного превосходства. Наверное, она и на виселице болталась бы с такой миной. И не скажешь, поступила она или нет.
Только теперь до Наташи дошло, что Артем провалился, не помогла ему магия двунаташия — правильно бы утешить его, посочувствовать, поделиться радостью, как когда-то она делилась с Наткой, однако он исчез.
— Артем! — воскликнула Наташа и побежала его искать.
Но он будто растворился, и вместо того, чтобы прыгать от счастья, носиться восторженным щенком, Наташа мучилась чувством вины.
Но вскоре сама себе задала вопрос: а какого черта? Почему она должна мучиться оттого, что кому-то плохо, причем не по ее вине? Она заслужила радость и будет радоваться!
Ничто не должно омрачать победу! Цель достигнута. Не просто цель — недосягаемая высота. Потому что еще год назад Наташа думала, что быть ей медсестрой в поликлинике. Она переписала собственную судьбу!
Потому Наташа сперва улыбнулась, потом расхохоталась. Обхватила и приподняла Натку, хотя она была тяжелее, потом взяла ее за руки и прокричала:
— Кружите меня! Кружите!
И они кружились, и смеялись, заставляя прохожих улыбаться.
Едва переступив порог, Наташа прыгнула деду на шею, повисла и запищала:
— Уи-и-и! Я поступила! Дедушка! Поступила!
— Тише, торт уронишь! — Дед забрал у нее торт и поставил возле телефона.
Наташу переполняло счастье, хотелось им поделиться с каждым, и чтобы никто не ушел обиженным.
Натка осталась на лестничной клетке, ошалелая от эмоций подруги, и с улыбкой смотрела, как она визжит и скачет по квартире, как довольный Шевкет Эдемович близок к тому, чтобы козликом прыгать вместе с ней.
Проскакав в кухню и обратно, Наташа принялась звонить, повернувшись спиной к ожидающей подруге. Тр-р-р-р-р-р, тр-р-р-р — тарахтел телефонный диск.
Первым она набрала Пашку, хоть и знала, что его нет дома — ну а вдруг? Он будет волноваться и, если не дозвонится сюда, Боря ему передаст.
Младший пробасил в трубку:
— Наташка? Как дела? Поступила?
Еще в прошлом году Борька пищал, а сейчас вон какой бас.
— Боря! Поступила, прикинь!
— Да-а-а! — обрадовался он так, что, казалось, теплом повеяло из трубки. — Паши нет, он уже раз звонил, спрашивал о тебе. Я ему обязательно передам, если он в Москву не дозвонится.
Простившись с братом, Наташа набрала маму, похвасталась, а та сказала:
— Ты молодец, я очень рада. А мы с Васей, представляешь, дачу покупаем! Помнишь, где Барвихина, на другой улице? Вот там! Восемь соток, и земля привозная, не то что у нас. На участке две черешни, вишня, абрикоска и персики! И виноград.
Наташа слушала про то, как будут цвести помидоры, и не злилась, нет. Ей становилось противно. Не надо было звонить матери, не хотелось ведь, потому что ей плевать на то, что она делает! Но Наташа решила исполнить свой дочерний долг. Не дослушав до конца про петрушку, кабачки и курочек, Наташа повесила трубку.
Надо же, испортила-таки настроение! И ведь знала же, что мама… ну вот такая — и все равно обидно.
Вот Рассадина точно за нее порадуется! Наташа набрала ее, но никто не подошел к телефону. Почему? Она должна быть дома, обещала никуда не уходить, ждать звонка. Сделалось тревожно. Наташа положила трубку, позвонила еще раз — и снова не дождалась ответа.
Может, ей там плохо?
Да нет, просто ушла в магазин, скоро вернется.
Хотелось ей дозвониться, но Натка звала праздновать. Как не отпраздновать такое событие? В среду диктант, приличия велят остаться дома и готовиться, но разум убеждал, что Наташа очень круто подготовилась и только раздергает себя. Да и главное при поступлении — творческое задание, остальное для галочки. На «четверку» Наташа уж точно напишет.
— Ты проходи, — пригласил дед Натку. — Бросила меня, да?
Та виновато улыбнулась, но порог переступила. Дед посторонился, приглашая ее в кухню.
— Проходи, чаю выпьешь. Или, может, кофе? Вы же сейчас гулять пойдете, да?
— Пойдем, — улыбнулась она.
— Вот и посиди, пока Наташа красится и прихорашивается.
Дед не знал, что они с Наткой решили шикануть и пойти в самый настоящий ресторан и выделили себе на проедание десять тысяч рублей. Ей казалось, что кожаное пальто с песцом и рестораны — показатель достатка, маркер статуса. Не какая-то деревенская дискотека — солидное заведение, и люди там солидные. Машина и квартира — тоже показатель, но это пока что-то запредельное, из разряда мечтаний.
Через полчаса Натка надела красное шелковое платье с разрезом, шитое на заказ для выпускного. Накрасила глаза, ресницы и губы, сделала начес и присоединилась к поеданию торта. Прощай фигура! И мороженое достала из морозилки, полила клюквенным вареньем. Сегодня — можно!
— Вернетесь поздно? — спросил дед. — Возьми ключ, я дверь закрою на верхний замок.
Он с любовью осмотрел Наташу.
— Красавица! И умница. Верю, что тебя ждет великое будущее.
Он достал из холодильника бутылку шампанского, и Натальи чуть челюсть не уронили. Какой дед, оказывается, прогрессивный! Сам наливает, отпускает гулять вместо того, чтобы ворчать, читать нотации и говорить, что красятся только проститутки.
Просто дед знает, что запрещать бессмысленно. Так он и доверие потеряет, и все равно молодые будут делать по-своему. Всему свое время, человек должен получать опыт, и желательно — своевременно.
С хлопком вылетела пробка, дед разлил шампанское по бокалам и поднял свой:
— Наташа, дорогая моя внучка! Я безумно счастлив, во-первых, что ты у меня есть, во-вторых, что ты добилась цели! За тебя, внучка. За твои целеустремленность и талант!
Чокнулись, выпили. Доели сладкое. Наташа еще раз обняла деда, придирчиво осмотрела себя в зеркале в прихожей. Как же не хватало ростового!
Теперь собраться должна была Натка, а она купит еще один торт и пойдет к Рассадиной. Когда подруга уехала, Наташа набрала Анну Ивановну, дождалась ответа и положила трубку. Дома, ну слава богу. Можно ехать. Так правильнее, по телефону радость разделить сложнее.
Встретиться с Наткой условились на Арбате в десять, возле Макдональдса — девушки знали только этот ориентир и стену Цоя. До того Наташа специально поехала в ГУМ — дед сказал, что там самые вкусные торты, и работает он то ли до девяти, то ли даже до десяти вечера — купить торт для Рассадиной. Дед посоветовал «Киевский».
К вечеру «Киевских» не осталось, и Наташа купила похожий на него «Полет».
И снова забег по метро. Она убедилась, что под эскалатор ее не затянет, в метро нет порталов в другое измерение, потому она не потеряется безвозвратно, даже если проедет свою станцию, пообвыклась и перестала его бояться.
Станция «Таганская» стала для Наташи практически родной — столько с ней связано положительных эмоций! Вот и сейчас она спешила поделиться радостью с человеком, который казался родным.
К Рассадиной она чуть ли не бежала, улыбалась прохожим, ей вослед оборачивались мужчины, сигналили машины, но никто не приставал — видно было, что красавица с тортом спешит на какое-то торжество.
Вот он, красивый старинный дом Анны. Еще не сумерки, летом в Москве очень поздно темнеет, но солнце уже спряталось за крыши домов.
Наташа с трудом открыла старинную дверь, постучалась к Рассадиной, сделала скорбное лицо, стоя возле глазка. Ей показалось, что кто-то мелькнул за глазком, но замок не щелкнул, дверь не открылась. Тогда Наташа постучала еще раз — никто не подошел, никакого шевеления за дверью не было.
— Анна Ивановна! — Она постучала настойчивее, припала ухом к двери. — Анна. Ивановна! С вами все хорошо?
Потянуло любопытством, словно по мозгу перышком провели, и Наташа поняла, что соседка шпионит в глазок, повернулась и помахала ей. Мазнуло недовольством, страхом.
— Вы не знаете, все ли в порядке у Анна Ивановны?
Никто не ответил. Ну еще бы, ответ равено признанию в шпионаже.
— Пусть мне позвонит, это важно, — сказала Наташа двери, попыталась мысленно проникнуть в квартиру, отыскать Рассадину, но то ли не смогла, то ли там было пусто. Но она видела тень за глазком! Или показалось?
В радости победы появилась капля тревоги за Рассадину. А вдруг ей стало плохо сердцем? Она ведь одна совсем…
«У нее есть телефон, успела бы „скорую“ вызвать, — проворчал противный голос. — Она просто не хочет тебя видеть, на звонок же твой ответила. Думаешь, ты ей интересна? Ха-ха, таких у нее десятки, если не сотни. Почему ты решила, что небезразлична ей?»
И действительно, почему участие чужой женщины так важно для Наташи? Почему она расстроилась? Не потому ли, что Анна кормила ее уверенностью в себе, как она — Натку радостью?
Куда теперь девать торт? Не идти же с ним в ресторан…
Но и домой она не успеет. И к Натке не успеет, хоть выбрасывай дорогущий торт!
Ровно в десять Наташа была на Арбате. Побежала к Макдональдсу, цокая каблуками и понимая, что до крови натерла ноги. Натка уже стояла там, тоже с начесом, в коротком леопардовом платье, с помадой морковного цвета, черными стрелками и слоем пудры с румянами.
— Опа, снова торт? — удивилась она.
— Не попала в гости, — сказала Наташа и взяла подругу под руку. — Ну и фиг с ним, не выбрасывать же.
Она огляделась и спросила:
— И когда стемнеет? Так хочется прогуляться по ночной Москве! Десять часов, а ночи все нет.
— Ближе к часу ночи, — ответила Натка. — Чего это тебя удивляет?
— Потому что у нас на юге уже ночь, — ответила Наташа. — А куда мы пойдем?
Прогуляемся, вдруг познакомимся с интересными парнями. А если нет, то тут есть клуб «Метелица», он прям рядом. В народе «Метла». Вот он самый крутой. Правда, говорят, там платный вход… Но если пригласят…
— Пф, бандиты пригласят? — осадила ее Наташа. — А потом что? Ты готова с ними ехать?
— Нет. Это необязательно. Мы ведь будем украшать их досуг.
— Угу. Украшать, ага. Зачем, по-твоему, они телок снимают? Чтобы украшали или ноги раздвигали? Тем более денег они на тебя потратят кучу, придется отрабатывать.
— Мы сбежим, — со знанием дела сказала Натка. — Пойдем типа в туалет, и до свидания.
Наташа закрыла лицо рукой и покачала головой.
— Стыд-то такой. Все равно что украсть еду и смыться. Нет, я не хочу.
— Ну, значит, пойдем туда честно, свои кровные проедать. Дикая ты какая-то. Расслабься!
Свои кровные Наташа проесть согласилась. Ее сердце колотилось от предвкушения. Новые впечатления! Огромный танцпол, как в американских фильмах! Красивые парни и девушки, можно купить по бокалу шампанского и плясать до упаду.
Ладно, не до упаду, а до полпервого, чтобы успеть на метро, ведь послезавтра экзамен. Одним глазком посмотреть, что такое столичная дискотека.
Танцевать хотелось безумно. Плясать, растворяя эмоцию в танце — все равно что петь. Только сейчас Наташа ощутила, что ее тянет на сцену с бешеной силой.
— А где эта твоя «Метла»? — Наташа завертела головой.
Натка указала направление.
— Там. А может, и там. В общем, на Новом Арбате, где небоскребы.
Наташа переступила с ноги на ногу. Туфли жутко жали, несмотря на лейкопластырь, растерли ноги до кровавых мозолей.
— Надо было сразу же там встречаться. Ноги болят, ну да ладно. Прогуляемся по Арбату.
На город опустились серо-сиреневые сумерки, вспыхнула иллюминация, и Наташа ощутила себя в Нью-Йорке. Девушки влились в поток гуляющих, плотный, несмотря на то что сегодня не выходной, а к завершению подходил понедельник.
На Арбате выступали акробаты, лысый парень выдыхал огонь, полуголая девушка крутила фаеры, вдалеке играли музыканты: лохматый черноволосый гитарист и он же вокалист, барабанщик, флейтистка, которая большую часть времени сновала меж прохожими со шляпой.
Парень пел «Нажми на кнопку», глубоким низким голосом, аж мурашки бежали табунами, и Наташа заслушалась, застыла напротив ребят. Улыбаясь, к ней подошла флейтистка, тряхнула шляпой, Натка нехотя положила сотню и потащила подругу прочь.
Нервотрепка, связанная с поступлением, вытеснила все из Наташиной жизни — не только второстепенное, но и жизнеобразующее, она собственное имя чуть не забыла. Но теперь расслабилась и стала собой, ощутила, что не может без сцены, и ее потянуло к микрофону. Не рисоваться ей хотелось и не привлекать внимание — поделиться эмоцией.
— Нам дальше, — шепнула Натка и увлекла ее за собой.
Боль в натертых ногах вернула в реальность. Мир напоминал калейдоскоп. Сменяя друг друга, мелькали картинки, все они были яркими, огненными: рекламные вывески, подсветка, лица. Молодые, не очень, грустные и веселые. Наташа держала подругу за руку и улыбалась, а мир улыбался ей.
Людской поток вынес на ту самую улицу с небоскребами, похожими на гигантские книжки. От шума пролетающих машин закружилась голова, и Наташу слегка дезориентировало. Это передалось подруге, и пришлось закрыться.
Состояние было странным, будто бы от всего этого сияющего великолепия ее отделяло стекло. Рядом посигналила машина — Наташи вздрогнули, обернулись синхронно. Вдоль тротуара катилась черная «девятка», отражая городские огни черными стеклами. Стекло опустилось, высунулась пухлая рука, вся в золотых перстнях и черных завитках волос, потом высунул рожу жирный свинообразный мужик. Наташу окатило его похотью, аж в низу живота потянуло.
— Садись, красавица, прокатимся! — Он сделал приглашающий жест.
Машина остановилась. Наташа вспомнила случай с Алисой и попятилась, мотая головой. Натка осталась на месте, пришлось тянуть ее за руку.
— Да че вы ломаетесь, давай! — крикнул мужик, выходя и открывая дверцу сзади.
Этого только не хватало! Наташа плеснула на него отвращением — мужик отреагировал странно, его перекосило, и он вызверился:
— Кобылы бешеные! Крутят жопами, целок строят, ух, как втащил бы!
Наташи рванули к домам. Мужик орал им вослед, потрясал кулаком и пузом, но было много прохожих, и догонять несговорчивую добычу он не решился.
Отбежав на безопасное расстояние, Наташа оглянулась: их никто не преследовал.
— Хоть паранджу надевай, — пожаловалась она, поправила подскочившее платье.
— Ты и правда дикая, — вздохнула Натка, гордо стуча каблуками по асфальту.
Вдохнув и выдохнув, подавив злость и закрывшись, Наташа отчеканила:
— Еще раз такое — я разворачиваюсь и ухожу. Это же бычье!
Натка недоуменно захлопала глазами и возмутилась:
— Зачем ты его разозлила? Видела, он весь в золоте? Он бы нормально нас выгулял, сэкономили бы. Никуда он нас не потащил бы!
Наташа закатила глаза.
— Так посмотришь на тебя, вроде не дура. Это бык. Бык! Ему пофиг, он и в машине бы тебя трахнул. Потратил деньги — все, ты ему должна.
— Ты говоришь, как моя мать, — скривилась Натка. — Так и что, ни с кем теперь в бар не сходить? С кем пошла — тому должна? Может, ему, как и нам, просто хочется повеселиться.
— Включи мозги, — буркнула Наташа и поймала себя на мысли, что еще год назад поперлась бы кататься с бычьем, думая так же, как подруга.
Зачем? Теперь сама не могла понять. Потому что овца. Хотелось повеселиться, а потом улепетывала бы по буеракам, ломая каблуки. С недавних пор она слишком отчетливо считывала намерения людей, и не то чтобы розовые очки спали — их никогда не было, просто понимание сразу расставляло все по местам и исключало самообман.
Натка сопела и злилась из-за испорченного веселья так сильно, что пришлось хитрить:
— Извини. Я не поняла, что он тебе понравился.
Натка фыркнула и воскликнула:
— Нет!
— Ну тогда чего обижаться? Мы не проведем вечер в неприятной компании, а зарабатывать мы и так будем хорошо. Допустим, пошли мы в клуб, а он сразу тебя лапать начал бы.
— Фу, — передернула плечами Натка.
— Вот именно. Этот — стал бы! Он там не один, с ним водитель, вдруг он еще страшнее? Короче, хвост пистолетом! Вон, глянь, народ толпится. Наверно, там и есть «Метла».
Заведение светилось, как приземлившийся НЛО, сияло красным, оранжевым, желтым.
Не сговариваясь, девушки замедлились, а когда подошли поближе, и вовсе замерли возле площадки, заставленной дорогущими иномарками, каких Наташа раньше и не видела.
Из коротенького, похожего на утку, зеленого «форда» с изогнутой белой крышей вышел презентабельный мужчина, открыл дверцу, выпуская длинноволосую блондинку в блестящем синем платье, с синей сумочкой, в туфлях в цвет. Наташа не очень разбиралась в брендах, но и так было ясно, что одеты эти двое очень дорого. А вон новый русский в малиновом пиджаке. Были и люди не такие яркие, но все они излучали ауру уверенности и успешности.
Из подъехавшего такси вышли две дамы лет по тридцать, дорогие и ухоженные, одна посмотрела на Наташу… только скользнула взглядом, и ее скрутило от отвращения, словно она увидела вонючего бомжа. Лишь спустя пару секунд она поняла, что это презрение у дамы вызывала она. Первым порывом было залепить надменную рожу тортом.
Наташа посмотрела на свое отражение в стекле «Мерседеса» и увидела то, чего не замечала раньше: платье не изящно облегало фигуру, а комкалось на груди, а на бедрах подскакивало, выглядело кричаще-бедно, будто сшитым на уроке труда, сумка… сразу видно, что куплена по уценке, макияж… ужас, а не макияж! Она опустила взгляд на свои туфли, заметила торчащий язычок лейкопластыря.
И тортик. Жалкий тортик в руках, не знавших маникюра.
Колхоз пришел приобщиться к светской жизни, и это видно!
— Казино «Черри», — прочитала Натка задумчиво и замолчала.
— Тут вход стоит, наверное, баксов двадцать, — разделила ее сомнения Наташа.
На вход у них, может, и хватит, но на бокал шампанского — уже вряд ли. Она представила, как они выгребают последнее, и у них не хватает, а швейцар… или вышибала… или кто там на входе, снисходительно улыбается и говорит:
— Девочки, не смешите мои усы! Езжайте-ка в свою деревню.
Ужас, как стыдно стало!
— Пойдем отсюда, — шепнула она на ухо Натке, та кивнула.
Окончательное решение они приняли, когда увидели ту самую «девятку», кружащую по стоянке.
Уходили молча, несли свое поражение гордо, прятали осознание, что до Олимпа им ой как далеко. И даже если каким-то чудом вскарабкаются туда, им там может не понравиться.
— Ну и хрен с ним, — вскинула подбородок Наташа, сняла туфли. — Не очень-то и хотелось.
В одной руке она несла туфли, в другой — тортик и думала о гламурной стороне жизни, где женская сумочка, стоящая, как квартира в родном городе — это нормально. О жизни с глянцевым фасадом, за которым пустота. О мире, который теперь и ее, ей придется вникать и соответствовать, гнуть пальцы и надувать щеки. О мире, где так легко раствориться без остатка и стать целлофаново-глянцевой.
— Ничего, — обиженно говорила Натка, — я буду работать. Много работать! И приду сюда… приеду на «Мерседесе»! На таком, возле которого мы стояли!
— Приедешь, конечно, — говорила Наташа.
Никто не испортит ей настроение! Тем более какая-то курица. И она знала, как почувствовать себя по-настоящему живой, вела ворчащую Натку на Арбат, говоря:
— Выше нос! Идем есть тортик.
— Где? У нас ни тарелок, ни ложек, неужели руками?
«Ногами», — подумала Наташа и снова ощутила кайф. Она не просто туфли сняла, она будто вырвала душу из тисков.
Они вернулись к музыкантам. Вокалист-гитарист, с черной копной волос, такой густой, что патлы свисали на лицо, оставляя только кончик носа и губы, пел «Кукушку». Наташа ее знала, бесцеремонно подошла к нему и тонким мелодичным голосом, контрастирующим с его баритоном, запела. Флейтистка выпучила глаза, не зная, что делать: выгонять нахалку или принять все как есть, но злобно таращилась ровно до того момента, как Наташа протянула ей торт.
Вокалист косился злобно, но видя, что Наташа вытягивает, успокоился. Тем более, что с появлением яркой девушки стала собираться толпа. Наташа пела эмоциями, расплескивала их щедро. Люди слушали, разинув рты. Им нравилось сопереживать, так нравилось, что хотелось за это платить.
Флейтистка, ее звали Аленой, дала Натке бубен, но у нее не очень получалось, и она, заразившись Наташиным куражом, пошла со шляпой. Алена достала флейту, и парень, Антон, заиграл «Мусорный ветер». Благодаря Пашке Наташа знала все эти песни и с удовольствием подхватила.
Шляпа стремительно наполнялась деньгами, еле успевали их выгребать. Когда Наташа устала петь и Антон тоже устал, музыканты свернулись, прямо на своем рабочем месте разделали торт чайной ложкой и ели его руками, запивая непонятно откуда взявшимся дешевым портвейном. Оказалось, что Алена и Антон встречаются, а барабанщик, Витек — двоюродный брат Антона, который поступил в консерваторию и перетащил друзей в Москву из Саратова.
Увлекшись, Наташа не сразу обратила внимание на мужчину-кавказца лет пятидесяти, который наблюдал за ней. Оставив свою немолодую русскую спутницу, вероятно, жену, он подошел к резвящимся музыкантам, когда Наташа рассказывала, как поступала в театральный, и проговорил совершенно без акцента:
— Здравствуйте. Извините, мне нужно кое-что обсудить с девушкой, которая пела.
Наташа положила свой кусок торта, вытерла руку о газету, что использовалась вместо салфетки, покосилась на него с подозрением, просканировала, ожидая почувствовать какую-нибудь мерзость, но — ничего такого. Восхищение и заинтересованность.
— Что вам нужно? — набычился Антон, который уже считал Наташ своей стаей.
— Меня зовут Сурен. Мой брат открыл ресторан, и нам нужны музыканты. Вы здорово поете, хочу предложить вам работу. Денег будет хватать, гарантирую.
— Блатняк петь не будем, — отрезал Антон.
Кавказец вытащил из барсетки визитки, дал одну Наташе, другую Антону.
— Позвоните мне завтра. Думаю, мы поймем друг друга.
Уходя, он подмигнул Наташе, и она поняла, что заинтересован он в основном в ней, и в этом интересе нет похоти. Ему действительно нужна вокалистка.
— Нас и тут неплохо кормят, — проговорил Антон, но визитку забрал.
Наташа тоже положила ее в сумочку, огорошенная предложением.
— Видела его перстень? — прошептала Натка на ухо. — С бриллиантом! С огромным! Я бы пошла, но я, как всегда, в пролете.
Радости Наташи сегодня хватало на всех, и Натка если и расстроилась, то несильно.
В метро Натальи спустились за пятнадцать минут до его закрытия.
Перед глазами вспыхивали картинки-переживания прошедшего дня, голова кружилась, в ушах гудело, а во рту остался сладковатый привкус портвейна. Его распитие было… богемным, что ли, и совсем не напоминало попоища, случавшиеся на дискаче.
Вот поди ж ты, один и тот же процесс, а и результат разный, и ощущения от него.
Только выйдя из метро, Наташа поняла, что наступила самая опасная часть ее приключения с названием «Преодолей территорию, населенную сексуально озабоченными бабуинами». Так и надо, не надо было жадничать на такси.
Пустынно. Возле перехода, где они с Пашкой и дедом торговали фруктами, зарабатывали маме на операцию, толкутся бомжи. Пошатываясь, бредет алкаш, разговаривает сам с собой, машет руками.
Громко рогоча, пробежала стайка подвыпивших девок. За ними увязалась пара коротко стриженных пацанов в спортивках.
Стая гопников сгрудилась возле ларька со спиртом, куда Наташа продавала косметику. Ковыляет пожилая женщина, вокруг носится огромный пудель. Торопливо шагает долговязый мужчина с авоськой.
И она такая, в алом платье с разрезом каблуками цок-цок. Будь она в шортах, футболке, и босоножках, перебегала бы из укрытия в укрытие, а так…
Наташа представила темную пустую улицу, неспящее отребье и себя, торопливо шагающую вдоль пятиэтажек, шарахающуюся в укрытие от машин, прячущуюся от людей. Сделалось жутко, живот скрутило, и она попятилась в тень.
Что делать? Укрытие ненадежное, могут подумать, что она тут стоит, себя предлагает. Идти — так точно вон те увяжутся, и не отобьешься. Взгляд остановился на крупной собаке, припадающей на переднюю лапу. С ней поравнялся мужчина с авоськой, и она потрусила следом, воровато оглядываясь.
Вот оно, решение! Найти безопасных взрослых и попросить, чтобы ее провели хотя бы через улицу. А если они будут идти в ту же сторону — это вообще везение!
Только вот беда, еще несколько электричек, и все, спасения ждать неоткуда. Минуты через три появились поздние пассажиры: выпивший мужчина, тетка с тележкой и все.
На улице появился наряд пэпээсников, и Наташа спряталась за фонарь. Бомжей и алкашей они разгонять не стали, их привлек выпивший прилично одетый мужчина. Он как раз пересекал пространство между двумя фонарями и отбрасывал сразу две тени.
Менты окружили его и начали прессовать.
Вот казалось бы — милиция, у них можно попросить помощи, но они страшнее гопников. Наташа читала, что такие вот похитили девушку, удерживали ее несколько дней, искалечили…
Или быстро преодолеть опасный участок, пока они пугают гопоту своим видом? Так следом могут пойти, и кричи не кричи — никто не поможет, время такое.
Или все-таки рискнуть? Еще и каблуки. И босиком не пробежишь, тут полно битого стекла.
Пока она решалась, из перехода вышли мужчина и женщина лет сорока, хорошо одетые, вкусно пахнущие. То, что надо! Наташа прониклась жалостью к себе, плеснула ею вовне и обратилась к прохожим, заглядывая в глаза женщине.
— Здравствуйте. Извините… Я припозднилась, а домой идти страшно. Можно я пойду рядом и как будто бы с вами?
Женщина — красивая, ухоженная, с прической а-ла Мерилин Монро, окинула ее оценивающим взглядом, мужчина улыбнулся.
— Идем, дочка!
Наташа сложила руки на груди.
— Вы меня спасли! Спасибо.
Выяснилось, что с ними она преодолеет только полпути, а дальше придется самой, и вряд ли будет лучше, и Наташа вовсю транслировала сочувствие и чувство вины: вот изнасилуют ее, голову проломят — совесть потом заест.
— Алена, — обратился мужчина к своей спутнице, — давай проводим девочку, опасно же.
Женщина посмотрела уже с неприязнью, но не стала возражать, и Наташа наградила их радостью — недовольство женщины как рукой сняло, она спросила:
— И что же ты праздновала?
Наташа охотно поделилась:
— Поступление в театральный! Я всю жизнь мечтала, и у меня получилось! С первого раза! Там триста человек на место, представляете?
Женщина улыбнулась.
— Поздравляю тебя! А мы, вот, как раз из театра, — поделилась она. — Были в «Современнике». «Четыре строчки для дебютантки». Смотрела?
— Нет, — мотнула головой Наташа, устыдившись своей серости, и оправдалась: — Я усиленно готовилась.
«Что ты врешь? Торговала ты усиленно. Ты — серость, вообще не ориентируешься в теме, которая должна тебя волновать!» — отчитала ее совесть голосом отца.
— Обязательно сходи! — горячо зашептала женщина. — Там как раз про театр и актеров, тебе понравится.
— Спасибо огромное! Схожу! — пообещала Наташа больше себе, чем ей. — Теперь можно! Вот мой дом. Спасибо вам огромное!
— Надеюсь увидеть тебя на премьере, — улыбнулась женщина и погрозила пальцем: — Помни, с теба автограф, и чтобы вне очереди!
— Конечно! Как благодарность за спасенную девичью честь.
Цокая каблуками, Наташа побежала по ступенькам. Вспомнила о соседях и пошла на цыпочках, ощущая себя Русалочкой — у нее точно так же каждый шаг взрывался болью.
Дед, естественно, спал. Наташа с удовольствием сняла туфли, на цыпочках прокралась в ванную, разделась, ощущая неимоверную легкость. Села на край ванны, рассмотрела лопнувшие мозоли, кровоточащие раны и мысленно застонала.
Она пережила самый сложный день в своей жизни! Наверное, будут еще более сложные, но пока этот лидирует.
Силы разом покинули ее, вышли, как воздух из проколотой покрышки. С огромным трудом Наташа поднялась, приняла душ и отправилась на кухню, где ее ждала уже разложенная и застеленная бельем раскладушка — дед позаботился.
Вспомнила о Рассадиной, но звонок отложила на завтра — кто в два ночи наяривает?
Устроилась, поскрипывая раскладушкой, но по ту сторону сомкнутых век крутился калейдоскоп событий. Наконец движение остановилось, фрагменты ушедшего дня потеряли краски и рухнули в черноту.
Спала Наташа так крепко, что не слышала, как ушел дед, и, проснувшись, обнаружила, что одна в квартире, а на часах полдесятого.
— Саня, мне, мне подачу! — пропищал на улице какой-то мальчишка тонким голосом.
Бум, бум, бум по мячу.
Потянувшись, Наташа поднялась и сразу же прошлепала к телефону, набрала Рассадину с замирающим сердцем. Хотя бы ответила, а то думать страшно, что с ней.
Гудки, гудки, гудки…
— Алло, — хрипнули в трубку знакомым голосом.
— Анна Ивановна! — обрадовалась Наташа. — Это я…
— Узнала, Наташенька, ну, как ты? Судя по голосу, все хорошо. Чего не звонила?
— Звонила! И приходила, но вас не было… Можно я заскочу, все расскажу, да?
— Конечно. До часу дня успеешь? Я потом убегаю, куда — расскажу, когда придешь.
Анна Ивановна окончательно проснулась, и голос у нее стал довольным и живым — вряд ли это от радости за Наташу, эмпатия на расстоянии не передается. Скорее всего, и в ее жизни произошло что-то хорошее. Первая мысль была — влюбилась. Но это как посмотреть. Наташе любовь не принесла ничего хорошего, и она боялась снова влюбиться.
Собрав мысли в кучу, Наташа задумалась. Завтра у нее сочинение. Она считала, что полностью готова и бояться нечего, потому что главное — творческое задание. Но теперь снова стало тревожно.
В среду — сочинение, в пятницу — диктант. И окончательно все.
До субботы она работать не планировала и отдала свою сумку с косметикой Натке — пусть зарабатывает стартовый капитал. Выгоднее было бы, чтобы она так же бегала и оставляла себе тридцать процентов, Но Наташе хотелось, чтобы у подруги хотя бы в материальном плане все было хорошо, и она не мечтала о том, чтобы ее покормили в ресторане.
Вспомнился мужчина, предлагавший работу в ресторане, его визитка осталась в сумочке. Очень захотелось ему позвонить, и от волнения аж сердце зашлось, но Наташа себя остановила. Посоветуется с Рассадиной, тогда и будет звонить. Все равно раньше субботы она не придет на прослушивание или куда там надо приходить.
Теперь — в ГУМ за «Киевским» тортом, потом — к Анне Ивановне, и — повторять тысячу раз повторенное.
Улыбаясь от уха до уха, Наташа стучала в дверь Рассадиной, держа за спиной торт. Тот самый, легендарный «Киевский».
Анна открыла дверь, и Наташа, взвизгнув, хотела броситься ей на шею, но вспомнила про торт и протянула его наставнице.
— Спасибо! Мое поступление — и ваша огромная заслуга!
Рассадина взяла торт, говоря традиционное, что не стоило тратиться, этот торт стоит целое состояние, и Наташа наконец обняла ее, отмечая, что Анна посвежела и помолодела, ушли синяки под глазами и отеки. Волосы тоже были в порядке, от народной артистки пахло сигаретами, но не перегаром, и в просторной прихожей не обнаружилось початых коньячных бутылок.
Анна поставила торт на столик для чайных церемоний, и Наташа уселась на свою подушку, изнемогая от желания поделиться подробностями.
Спешить не стоило. Стоило дождаться, пока Рассадина разольет по чашечкам чай, займет свое место, скрестив ноги по-турецки, зажмурится, сделав первый глоток…
Вот теперь можно и начинать. Наташа вспоминала испытание, делилась страхами, по новой все переживала, когда дошла до места, где сбилась, заново перенервничала.
Анна Ивановна слушала внимательно, откликаясь на эмоции, нервничала, качала головой, а когда Наташа закончила, выдохнула и подняла чашку.
— Давай выпьем за тебя! Чтобы твоя карьера была максимально безоблачной!
Чокнулись чашками, как бокалами, и Наташа рассказала, как пыталась застать наставницу, но ее не оказалось дома, как праздновала, как не попала в «Метлу», а потом пела с уличными музыкантами, и ей предложили поработать певицей в ресторане.
— А что за ресторан? — поинтересовалась Анна Ивановна.
Наташа достала визитку. «Ресторан „Масис“. Директор Ашот Авенисян». Ниже — адрес и телефон. Рассадина покачала головой.
— Не помню такого. Отстала от жизни. Ресторан в Чистых Прудах, это центр. Расположение заведения — показатель его престижа.
— Меня напрягает, что армян хозяин, — поделилась опасениями Наташа.
— Не стоит бояться армян. Сколько их знаю, ни разу с ними проблем не было. Может, мне с ними так везло, может, все-таки так вышло, потому что люди, с которыми доводилось иметь дело, развитые. В общем, московские армяне вполне цивилизованные.
— То есть надо брать…
— Попробуй. Но сразу скажу, что если у тебя мало-мальски развит музыкальный вкус, придется тяжело, потому что петь будешь не то, что нравится тебе, а всякую кабацкую дрянь.
— А как это оплачивается? — поинтересовалась Наташа, ковыряя свой кусочек торта.
— Обычно достойно. Тысяч десять за вечер — запросто. Но тебе придется выучить огромное количество песен. Первые полгода все, что бы будешь делать — учить песни. Да и с учебой вряд ли получится совмещать: пары в театральном бывают и до десяти вечера.
— Я хотя бы попробую. Потом уйду. Интересно же!
— Конечно попробуй. Только сразу договорись с хозяином, что ты — певица, то есть сотрудник, а не подстилка под его клиентов.
Наташа шумно сглотнула слюну.
— Ну а что ты думала? Ты — девушка видная. Придут братки отдохнуть, выпьют, расслабятся — а тут такая красота. Будут осыпать тебя деньгами. Делать подарки. Не хочешь в содержанки — отказывайся. Но в приличном ресторане должна быть охрана. Да-да, это обратная сторона красоты: тебя будут пытаться заполучить любыми способами.
Наташа посмотрела на озорную кудрявую девчонку на фотографии, обнимающуюся с Быковым. В молодости Анна не обладала классической красотой: большие миндалевидные глаза, вздернутый носик, небольшие губы, нижняя короче, и верхняя трогательно приподнята — но в ней чувствовалось небывалое жизнелюбие.
Совсем не узнать в той девочке нынешнюю Анну: лицо поплыло, веки наползли на глаза, губы истончились, их изрезали морщины. Но все равно наставница для своих лет вполне ничего. Интересно, сколько ей? На вид лет пятьдесят пять. Может, и шестьдесят может, меньше — она здорово злоупотребляла, к тому же актеры кино ведут беспорядочную жизнь, недосыпают, употребляют…
— А что у вас случилось хорошего? — смерила тему Наташа. — Я вижу, вы аж светитесь.
— Решила прислушаться к твоему совету. Сходила в театр на Таганке, — она улыбнулась и подмигнула. — И меня взяли, представляешь? Вчера весь вечер я была там. Думаю, и правда, зачем себя хоронить. Да, молодость ушла, но мне есть что рассказать миру! К тому же, возьми на вооружение: если узнают, что ты снималась в кино, в театр берут с руками и ногами, так что имей это в виду.
— Уи-и! Безумно рада за вас! Просто от души! Прыгать хочется от радости!
— Прыгай, я на первом этаже.
И Наташа проскакала по комнате туда-сюда, вернулась за стол и подняла свою чашку чая:
— За вас! И огромное вам спасибо, что открыли мне целый мир!
— Ой, Наташенька, это только начало пути. И то, каким будет этот путь, зависит не только от тебя. Есть один фильм, «Сломанный свет», тебе обязательно надо его посмотреть, но не сейчас, он грустный. У меня есть видеомагнитофон, еще советский, в спальне стоит. Обязательно тебе его покажу. Ты только обязательно приходи.
— Конечно я приду. Мне так уютно с вами, так светло! А сейчас мне пора. Завтра экзамен.
Анна поднялась, проводила Наташу и обняла возле двери.
— Удачи тебе. И большое спасибо, ты мне как будто солнце зажгла.
28 июля 1994 г., четверг
Сегодня должны вывесить списки с оценками за написанное вчера сочинение. Дворик перед институтом снова кипел абитуриенскими страстями. Наташу швыряло от «я невероятно крута» до «все пропало», и взять себя в руки было решительно невозможно. Ядреные чужие эмоции били так, что пробивались через любую защиту.
Накануне вступительные были не только у актеров, но и на режиссеров, и у эстрадников, и у культуроведов по театру или как там они называются — и у бог весть кого еще. А может, не были, может, сегодня экзамены, вот они и роятся, и непонятно, где ее группа, а где чужие.
Впрочем, в девять откроют институт, спустя полчаса вывесят списки с результатами, и висеть они будут долго. То есть необязательно приходить рано, можно и после обеда. Но ведь жизни не будет, пока не наступит ясность…
А вон курица высокомерная из японского мультика. Стоит, курит. Сама мелкая, с Наташу ростом, а поглядывает на всех свысока. Мизинчик оттопырила.
Как уже повелось, двор пересекла Тамара Львовна. Перекрикивая друг друга, с ней принялись здороваться студенты. Наташа поправила лямку перекинутой через плечо сумки с косметикой — она планировала поработать после того, как узнает результат и встретится с Антоном.
Некоторые увязались следом за Тамарой Львовной, как примагниченные, потом отстали. Наташа поймала себя на мысли, что на эту женщину у нее выработался условный рефлекс: она всегда будет нервничать, когда та появится.
Дверь захлопнулась в тишине. Поднялся гомон, народ столпился возле входа. Скоро начнется «штурм Зимнего».
Хлоп — снова дверь, но теперь она закрылась за спиной отважной тонкой женщины, принимающей на себя весь этот эмоциональный шквал.
— Минуточку внимания! — Она подняла руку, призывая к тишине. — Все, у кого вступительные, войдут ровно в девять. Через десять-пятнадцать минут войдут абитуриенты смотреть результаты. Не спешите, идет сверка списков, их пока нет на стенде.
Вереницей потянулись красноглазые экзаменуемые. Завтра и Наташа так же придет писать диктант. А сегодня надо узнать свою оценку.
Все сочинения были странными, их специально такими придумали, что ли? Ни одного стандартного, однако все по школьной программе.
Наташе досталась тема «Письмо герою „Героя нашего времени“ от лица женщины XX века». В школе этого не проходили, но Наташа сама вычитала, что Лермонтов был конченым подонком, который всю жизнь нарывался, обижал женщин и ходил по краю. Герои у него такие же, они ее раздражали, как Фауст. Ну, она и развернулась от души, литературно уничтожила Печорина за то, что в школе пришлось делать вид, что на к нему нормально относится. Все ему высказала в этом письме — культурно, конечно, с долей иронии. Она даже удовольствие получила от этой работы.
Рассадина говорила, что такие сочинения «от души» особенно ценятся в театральном, но теперь Наташ сомневалась, думала, что переусердствовала. И тут же утешала себя, что «неуд» ей ставить не за что. Актер не должен быть академиком, главное — талант! А обычные экзамены отсеивают умственно отсталых, если такие затешутся.
Боковым зрением Наташа следила за высокомерной девчонкой. Она нервничала! Даже ноготь начала грызть, но вовремя спохватилась и убрала руку ото рта.
Вроде пятнадцать минут прошло. Долговязый парень подергал дверь — она была закрыта — мрачно выругался и привалился рядом в стене, скрестив руки на груди.
Как только раздался щелчок замка, он ломанулся внутрь, и за ним потянулись остальные.
Как Наташа и думала, возле стенда толклись, тыкали пальцами в списки, отходили почти все удовлетворенными. Это Наташу обнадежило, и она ввинтилась в толпу. Несколько минут борьбы за пространство, и ее выдавило под стенд. Она вперилась в список…
И не нашла себя! Как так⁈ Она столько прошла, чтобы срезаться на дебильном сочинении? Не может быть! Растолкав локтями тех, кто напирал сзади, она провела пальцем по списку из тридцати человек. Нет ее!
Мир поплыл от навернувшихся слез. Это неправильно! Не должно так быть! И почему в списке тридцать человек, когда должно быть…
Твою мать! Это другой список! Она посмотрела на заголовок и улыбнулась. Ну дура рассеянная! Это будущие режиссеры. Актерский список вот он. И вот она, Наталья Мартынова, а напротив — «пятерка»!
Вот это вираж от отчаянья до радости! Только отойдя от стенда, Наташа поняла, что все, кто попал в зону поражения, тоже испытали необъяснимое отчаянье, а потом ощутили счастье.
Да! Да! Все получилось!
Она зашагала к метро, чтобы доехать до Чистых Прудов, где у нее встреча с Антоном и переговоры о будущей работе. Там же они найдут ресторан «Масис», посмотрят, что он из себя представляет — вдруг рыгаловка, где нерусские в нарды играют?
Вот когда все прояснится, тогда они будут решать, как быть.
Антон уже ждал ее с гитарой в чехле, рядом пританцовывала флейтистка Алена. Наташа помахала им, а когда подошла, Антон пожаловался:
— Прикинь, менты два раза шмонали. Первый раз такое. Типа я винтовку в чехле везу. Но гитара же не скрипка!
— Ага, — кивнула Наташа и похвасталась. — У меня «отлично» за сочинение!
Новым знакомым не было до этого дела, они неискренне порадовались для приличия, и Артем сразу перешел к делу.
— Ты играешь на каких-то инструментах?
— Только на нервах, — ответила Наташа.
Ответ парня порадовал, Наташа не поняла почему. Наверное, потому что она никуда от него не денется, и можно диктовать свои условия. Хотя не похож он на того, кто диктует условия. Вот Алена — похожа. Интересно, зачем она здесь? Боится, что уведут такого красивого и талантливого?
— Вы уже ходили к ресторану? — поинтересовалась Наташа.
— Не, — мотнул головой Антон. — Идем. Это должно быть там.
Наташа пошла за Антоном, который точно знал Москву лучше нее.
Это был старый чистый район. С одной стороны от них были старинные дома, с другой — продолговатый пруд. «Чистопрудный бульвар» — прочла она на вывеске.
Ресторан был крутым, он располагался на пирсе прямо над водой: деревянное здание с выходами на мостики и огромным тентом, с цветами в деревянных кадках, как показывают в фильмах про заграницу. Только цветы, анютины глазки, уже были прорежены вандалами.
— Ну что, круто, — вынесла вердикт Алена. — Внутрь будем заходить?
— Не, стремно, — мотнул головой Антон, а Наташа ощутила себя ничтожной, как когда они с Наткой попытались попасть в «Метлу».
— Надо позвонить Сурену. Наталья? — Алена посмотрела требовательно. — Лучше это сделать тебе, на тебя тот чувак клюнул, тебе и звонить.
Наташа достала визитку из сумочки, и всей толпой они направились назад, к метро, неподалеку от выхода из него были телефонные автоматы.
Одна кабинка была занята, вторая свободна, Наташа вошла туда и следом влезла Алена. Бесит такая назойливость! Наташа закрылась, покосилась на девушку — ощутила неприязнь или нет. Даже если да, виду флейтистка не подавала.
Набирая номер, Наташа думала, что Антон подкаблучник и тюфяк, который сам шагу ступить не может, потому Алена — что-то типа его продюсера.
Донеслись протяжные гудки. Алена встала на цыпочки, казалось, ее ухо развернулось к трубке, как локатор.
Трубку сняли. Приглушенным мужским голосом проговорили:
— Алло.
— Здравствуйте, — спокойно поздоровалась Наташа. — Сурен?
— Да.
— Меня зовут Наталья, вы дали нам визитку и просили позвонить, я — певица.
— А-а-а! Девушка в красном! — обрадовался он. — Хорошо. Мы чуть других людей не взяли. Приходи.
Алена делала непонятные жесты, шевелила губами. Наташа закрыла трубку рукой, и девушка прошипела:
— Антон! Не забудь про него.
— Вы пригласили всю нашу группу… — сказала Наташа Сурену
— Значит, приходите.
— А когда можно? — спросила она. — Можно прямо сейчас?
— Хм… Хорошо. На месте буду через пятнадцать минут. Приходи… Точнее приходите.
Донеслись прерывистые гудки. Алена победно улыбнулась, вышла на улицу и хлопнула по спине курящего Антона, он аж подавился дымом.
— Все пучком! — улыбнулась она, тоже закурила. — Теперь будет у тебя нормальная стабильная работа.
Парень попытался тоже улыбнуться, получилось неубедительно. Он страдал, он не хотел эту работу, его вполне устраивала жизнь уличного музыканта, и обременять себя ответственностью он не спешил. Зато Алена спешила, а он без ее ведома пикнуть не имел права.
— Я и песен толком не знаю, — растерянно проговорила Наташа. — Страшно представить, сколько всего надо учить.
— Ничего, выучишь, — меланхолично сказал Антон. — Ты ж не одна. Ты споешь, я спою. У меня их вот сколько.
Он снял рюкзак, вытащил оттуда увесистый пухлый журнал, пролистал, показывая, что он весь исписан словами и аккордами.
— Сколько же на это времени ушло? — восхитилась Наташа. — И что, все наизусть помнишь?
— Не все. Это же шпаргалка.
— А женские тут есть? — поинтересовалась Наташа.
— Штук пять, не больше. Но я могу достать аккорды и слова, у меня друзья в кабаке работают.
— Буду благодарна! — Наташа сложила руки на груди. Посмотрела на ресторан. — Красивый, я не ожидала, что он такой.
— Лишь бы клиенты были денежные, — оборвала полет фантазии Алена. — А то может такое быть, что там пусто. Ты-то сама что можешь спеть?
— Агузарову. «Мне хорошо». Эллу Фицджеральд, «Summertime»…
— Да ну на фиг! — встрепенулся Антон, вскинул голову, и из-под челки блеснули его черные глаза.
— Ну да, я ее для поступления готовила. Хочешь, спою?
— Давайте потом, — проворчала Алена. — Надо так сделать, чтобы армянин твой подумал, что вы сработанная пара.
У этой Алены хватка бультерьера. Поняла, что хозяину ее Антон неинтересен, и пытается его пристроить. Наташа же отдавала себе отчет в том, что без Антона она ничего не сможет: на синтезаторе она не играет, ни на чем не играет, песен не знает. В общем, они нужны друг другу, а вот Алена ну совсем ей не нужна, уж очень она наглая. Прям как сутенер.
— Если заставят петь шансон, я не буду ничего играть, — поставил Алену перед фактом Антон.
— Его будут заказывать, — «обрадовала» его Наташа.
Антон тяжело вздохнул и укоризненно посмотрел на флейтистку.
— Алена, тебе самой не противно? Мы — лабухи, ну что это такое? А наша музыка… ну кому она нужна.
— Вы пишете песни? — заинтересовалась Наташа, посмотрела на Антона с уважением.
Алена побледнела и отчеканила:
— Слушай сюда, дорогой. Будешь играть как миленький. И шансон, и попсу. Потому что это — фарт! Чтобы такой ресторан устроиться — представляешь какая это удача⁈ Так что заткнись и пой.
Алена потянула Антона в ресторан. Наташа шла следом, сопереживая Антону. Он виделся ей мошкой в путах паучихи.
Зал был двухъярусным. На первом — столики, на втором — отгороженные друг друга кабинки. В центре — сцена и довольно большой танцпол, над ним стробоскоп. На сцене — синтезатор.
— Ты умеешь на нем играть? — спросила Наташа.
— Немного, — растерялся Антон. — Научусь…
Алена жадно озиралась, рассматривая интерьер, наконец заключила:
— Едят. Людей много. У нас будут деньги!
К юным гостям направился официант, но хриплый голос его остановил:
— Олег, это мне.
Из-за столика, стоящего в полумраке, возле самой сцены, встал тот самый взрослый армянин, указал на свободные стулья. С ним сидел седой мужчина постарше, очень на него похожий — брат, о котором он говорил.
Наташа открылась, чтобы считать намерения хозяев, ощутила заинтересованность без сексуальной подоплеки. Хорошо! Можно работать.
— Здравствуйте, молодые люди, — поздоровался седой, говорил он тоже без акцента. — Меня зовут Давид. Просто Давид.
Гости представились по очереди. Антон и Алена оробели, Наташа — нет, сказала:
— У вас очень уютно… гармонично. Как будто ресторан тут был всегда. А что такое «Масис»?
Седой ухмыльнулся… покровительственно, что ли.
— Великая гора в Армении, больше известная как Арарат. Брат вами восхищался. Споете? — Он кивнул на сцену.
Антон сглотнул и проблеял:
— А что играть?
— Чем вы его поразили, то и играйте.
— Кукушку? — хором удивились Наташа и Антон, переглянулись.
Ухмылка Давида послужила ответом.
Алена осталась сидеть. Антон вышел на сцену, покосился на синтезатор, как на ядовитое насекомое, трогать его не рискнул, расчехлил свою гитару, а Наташа подумала, что им понадобится клавишник.
Антон ударил по струнам, опустил голову и из-за лохматости стал напоминать собачку, у которой непонятно, где перед, а где зад. Запели они хором. Его баритон и ее сопрано сплетались гармонично, как влюбленные в момент страсти. Контрастировали, но и дополняли друг друга.
Посетители стали поглядывать на музыкантов, а когда песня закончилась, жиденько зааплодировали. Потом Антон спел «Нажми на кнопку» — его вокал напоминал фронтмена «Депеш Мод». Овации усилились. Потом Наташа исполнила «Summertime» без музыки — теперь хлопали все, в том числе хозяева.
— Считайте, что вы приняты, — удовлетворенно кивнул Давид. — Работать будете вторник, среда, четверг.
— Есть проблема, — пробасил Антон. — Мы — не сработанный коллектив.
Алена толкнула его ногой под столом, он аж дернулся. Наташа подтвердила:
— Я вообще в театральном буду учиться. Я актриса, а не певица, но мне нравится петь! Я с удовольствием попробую. Правда, не знаю, как буду справляться, когда начнется учеба.
Недовольство Алены било по темечку, и Наташа закрылась. Ну а смысл обманывать?
Давид потер выбритый до синевы подбородок, подумал немного и выдал:
— Вам в любом случае нужен опыт. Ну а вдруг понравится?
— А сколько будете платить? — встряла в разговор Алена, встретилась взглядом с Суреном, втянула голову в плечи и рот больше не открывала.
— Половину от заработанного, — белозубо улыбнулся Давид. — У нас отдыхают уважаемые люди. Они не пожалеют денег, если вы им понравитесь. Музыканты, что пели до вас, меньше десяти тысяч за вечер не уносили. В среднем двадцать пять.
Наташа набралась наглости и спросила:
— А что не так с предыдущими музыкантами? Почему они ушли?
— Пили на рабочем месте, подворовывали, — ответил Давид, но она почувствовала, что тут только половина правды.
Хозяин заведения, поймав возмущенный взгляд Алены, объяснил:
— Ты думаешь, что почему это не я вам плачу, а вы мне отдаете часть парнаса? Потому что я предоставляю вам оборудование и площадку, раз, — он принялся загибать пальцы, — а также приличную состоятельную публику, два. Три — охрану. Это несправедливо?
— Вполне, — пролепетала Алена. — Нормально.
— Вот и я так думаю. А еще думаю, что вам повезло. И опыт получите, и заработаете. Может, и заметит вас кто. Но прежде давайте посмотрим, что у вас с репертуаром.
Антон, который ломался, что не будет играть шансон, с готовностью положил на стол тетрадь с песнями.
Братья-армяне углубились в материал, отбирая подходящие композиции. Антон смиренно соглашался, косясь на Алену. Наташа выждала подходящий момент и с нажимом поставила свое единственное условие:
— Сразу говорю, что спать с богатыми клиентами я не буду!
Армяне переглянулись и захохотали.
— Успокойся. У нас охрана, к тому же девочки, кхм, для таких случаев тоже есть. Никто тебя не тронет.
30 июля 1994 г., суббота
Как и обещал, Антон пришел не один, с клавишником — крупным лысеющим мужчиной лет тридцати пяти, похожим на бегемота, с баяном. Какой же он клавишник, когда это баянист? Вспомнились уроки пения в школе, которые вел старенький вечно выпивший учитель. Как же его звали? Никто не помнил, все называли Баян Баянычем.
С ними была вездесущая Алена, она и увидела Наташу первой.
— Ну как? — спросила она равнодушно. — Сдала?
Наташа повисла на ней, потом на Антоне. Радость разрывала ее, била через край.
— Да! «Пятерка» за диктант! Я поступила! — Наташа закружилась с невидимым партнером, налетела на мужчину. — Ой, извините.
И продолжила:
— Последний экзамен! Поверить не могу. Я свободна. Сво-бод-на!
Антон расплылся в улыбке, осоловел, Алена тоже, и незнакомый клавишник заулыбался — им передалась Наташина радость. Не хотели радоваться, а придется. Закрываться она не собиралась, да просто не могла, да и нет ничего плохого в том, чтобы три человека почувствовали себя счастливыми.
— Наташа, познакомься, это Валерун. — Антон приобнял мужчину и принялся его так нахваливать, словно сосватать пытался. — Он просто демон! Мультиинструменталист. Просто кладезь песен! Теперь не пропадем.
Нос у мультиинструменталиста был красным, пористым, как у Баян Баяныча.
— Валерий, — пробасил клавишник, поцеловал Наташину руку с неожиданной галантностью. — Ты как, выучила песни?
Наташа кивнула. К делу она подошла так же серьезно, как к поступлению в театральный: спала пять часов, тихонько пела в ванной, в метро, во время перебежек от клиента к клиенту, когда торговала. Ну а как иначе: контрольное прослушивание — все равно что экзамен.
Торговлю она не бросила, пусть и очень хотелось, даже сегодня взяла с собой, чтобы не ехать домой, а побегать по центру, раз уж она здесь. Потому что перспектива маленькой квартирки замаячила теперь уже отчетливо — не все же время в кухне на раскладушке спать? Дед просыпается с первыми лучами солнца, осторожничает, но все равно будит ее. Когда Наташа устроится в кабак, ей придется шастать ночами по маленькой однушке, будить деда, потому что надо задерживаться допоздна,
Перспективу петь в ресторане дед поначалу воспринял в штыки.
— Ты понимаешь, куда лезешь⁈ — взбеленился он, всплеснув руками.
Наташа смотрела на него, вскинув брови домиком и источая обиду и разочарование, смиренно молчала. Дед говорил:
— Принято считать, что самые опасные профессии — это шахтеры, военные, милиция. Ага, как же! Сейчас такое время, что ресторанная певица — не менее опасная работа! Ты представь, кто отдыхает в ресторане. Отребье, бандиты! И тут ты — молодая, красивая, яркая. А если какому-нибудь бандиту алкоголь в голову ударит, и он решит, что ты должна принадлежать ему просто потому, что он считает себя хозяином жизни. И что ты будешь делать?
— Притворюсь паинькой, а потом сбегу, — ответила Наташа и перешла в атаку: — Я же не одна буду, с Антоном. И еще один музыкант придет…
— Музыкант! — воскликнул дед. — Музыкант — против бандитов? Ты серьезно?
— Мне хозяин защиту обещал. Там серьезное заведение, с охраной. Ну дедушка, ну пожалуйста! Мне так хочется петь, так интересно это все!
— Как я матери твоей в глаза буду смотреть, если с тобой что-то случится? — распереживался дед. — Как я жить после этого смогу? Да я перестреляю их, чертей!
— Дедушка! Но работают же певицы в ресторанах! Я буду осторожной, правда-правда! Со мной не случится ничего плохого.
— Как, говоришь, называется ресторан? — спросил дед. — «Масис»? Господи, он еще и армянский!
— Там приличные люди, — встала Наташа на защиту братьев. — Поприличнее некоторых русских… Только не надо к ним ехать и угрожать или ставить условия!
Вот позор будет, как когда в школу на разборки приходят родители!
— Я наведу справки, — пообещал дед. — И если заведение держат криминальные авторитеты, запру тебя дома! Вызову мать, отца, и пусть разбираются.
— Наведи свои справки, — осторожно сказала Наташа, она была уверена, что хозяева ресторана ни в чем криминальном не замешаны.
Видимо, дед сделал, что хотел, успокоился. А может, и съездил к Сурену, но к этому разговору больше не возвращался. Только в субботу предложил приехать в полночь в ресторан, проконтролировать, что все в порядке, и забрать Наташу на машине. Она взмолилась не делать этого, но разве ж он послушает?
Наташа отлично понимала деда: время волчье, он за нее отвечает. Вокруг творится кошмар, стреляют, похищают людей, девушек продают за границу. Спокойнее, когда внучка учится и дома сидит.
Надо отдать ему должное, он не стал запрещать прослушивание, но с единственным условием: ночевать Наташе надлежало дома, во сколько бы она ни освободилась.
— Ну что, идем? — спросила Алена и посмотрела на свои дешевые электронные часы, какие продаются на рынке кучей в коробках.
— Подожди. — Антон потянулся за сигаретой, Валерун у него стрельнул.
Алена проворчала:
— Хватит тебе дымить, охрипнешь! У тебя никотин из ушей не капает?
— Хорошо, что я не лошадь, — огрызнулся он и злобно сверкнул глазами.
«Беги, парень, пока не поздно», — подумала Наташа об их с Аленой союзе.
Валерун сразу поставил условие:
— Еще раз, чтобы не было вопросов. Если за вечер я унесу меньше «десятки», это мой первый и последний выход. Я не нанялся заниматься благотворительностью.
Вчера вечером Наташа забегала к Рассадиной поболтать. Та похвасталась, что ей дали роль в театре и рассказала, что место в хорошем ресторане найти сложно, а судя по рассказам, «Масис» — именно что толковый ресторан, и очень странно, что позвали людей с улицы. Обычно у лабухов свои банды, и они сразу узнают, если где освобождается место, налетают стаей воронья. Так что надо быть начеку, чтобы не влипнуть в передрягу.
Говорить об эмпатии Наташа не стала, как и о том, что братья армяне были искренни, сказала только, что условия там не очень: забирают половину парнаса и никакой ставки. То есть можно пропеть весь вечер бесплатно. К тому же их рабочие дни — будни, кроме понедельника и пятницы.
Анна Ивановне все стало понятно: уважающий коллектив на такие условия не пойдет, пусть там хоть десять синтезаторов. Но когда она и Антон себя зарекомендует, можно поднять вопрос об оплате труда, но пока наглеть не стоит.
Антон волновался больше всех, хоть и делал вид, что ему все равно. Потянулся за второй сигаретой, но скосил глаза на Алену и не стал курить. Эта работа почему-то была очень важна для них, просто жизненно необходима, особенно для Алены.
— Ну что вы телитесь? — возмутился Валерун, сыграл пару аккордов на баяне…
Или это аккордеон? Наташа не понимала, в чем разница. Тревога Антона передалась ей, наложилась на собственные мысли: она — серость, поет без малого два месяца, ни на чем не играет, не разбирается в кабацких песнях. И куда лезет? Опозориться хочет?
Так, закрыться! Зато теперь ясно, что чувствуют люди, попадая под ее влияние: ищут причину, почему им весело или грустно, и находят.
Интересно, она могла бы помогать отчаявшимся, тем, кто собрался наложить на себя руки? Скорее всего, нет. Точнее, могла бы в моменте, но потом, когда уходила бы, уносила и спасительную эмоцию. Надо быть осторожнее и не забывать о том, как отреагировала Натка, тем, кто в пределах досягаемости, давать положительные эмоции по капле, чтобы они выравнивали фон, но не вызывали привыкания.
Наконец Антон созрел и с решительным видом двинулся к ресторану — словно в неравный бой. Шли молча и сосредоточенно, Наташа пыталась его успокоить, но не получалось, сама начинала сомневаться, так сильно он был зациклен на своих переживаниях.
Кабак работает с двенадцати дня, сейчас десять — есть два часа, чтобы показать свои таланты. Потом Наташа рассчитывала побегать с косметикой. Первый рабочий день у них во вторник, сегодня вечером — пробное выступление. Насколько она поняла, по жирным дням: в пятницу, субботу и воскресенье, тут работает серьезный коллектив, в будние эти музыканты петь отказываются, потому им с Антохой и повезло.
Но если денег будет мало — не беда. Наташа тут, можно сказать, для души, ей жутко интересно открыть для себя что-то новое. Это же целый непознанный мир со своими правилами! Сцена, возможность поделиться ощущениями.
Возле ресторана Антон остановился, зыркнул на Алену, достал сигарету и рыкнул на девушку:
— Только попробуй что-нибудь вякнуть — в озеро улетишь.
Ого! Зайчик-то оборотнем оказался! Зубки показывает, а они у него в два ряда.
Алена открыла, закрыла рот. Вдохнула-выдохнула и прошелестела:
— Ты сперва долг моим родителям верни, а потом хоть сторчись.
Вот и причина высоких отношений: совместно нажитые долги.
Курил Антон не спеша, не спеша выкидывал окурок и так же неторопливо направился по пирсу в ресторан. Он был еще закрыт, пришлось стучать. Открыл Сурен, дежурно улыбнулся, присмотрелся к Валеруну. Они обменялись рукопожатиями, представились друг другу, и Сурен посторонился.
— Проходите.
Посетителей еще не было, но в зале курили так часто, что его эхо сочилось из деревянных стен.
За тем же столиком сидели Давид и тонкогубый брюнет с хищным лицом, лет сорока, не похожий на кавказца. Мужчины пожали друг другу руки, Наташа мысленно потянулась к незнакомцу, который не спешил представляться, но не ощутила эмоций, он был холоден, как айсберг в океане.
Заучивая песни, она поймала себя на том, что мыслит песенными фразами.
Вчера Антон принес ей песню, сказал, Валерун рекомендовал, народ в кабаках писает кипятком, особенно — новые русские. Автор малоизвестный, какой-то Михаил Круг, но песня женская, блатная, про бандитку или кто она там — Наташа не очень разбиралась в этой всей блатной теме.
Песня была не сильно стремная и даже мелодичная. «А что ж ты, фраер, сдал назад». И еще одна была, ее они с Антоном спели дуэтом, «Девочка-пай».
Вообще Антон за эти полтора дня ей надоел, точнее — всем недовольная Алена надоела. Они репетировали не в подвалах, не в гаражах, как приличные рок-музыканты, а учили песни в боевой, так сказать, обстановке — на Арбате. Так вот этот блатняк и правда нравился людям.
Валерун подошел к синтезатору, осмотрел его, включил и заиграл «Дым над водой», кивнул своим мыслям, повернулся к начальству.
— Крутой зверь! Приятно на таком работать. Ну че, товарищи музыканты… или тут господа?
Валерун ничуть не стеснялся, чувствовалось, что он в своей стихии, в отличие от Наташи и Антона, для которых тут все новое, пугающее.
— Наташа, — позвал он.
Антон с гитарой уселся рядом, Наташа подошла.
— Давай «Кукушку», — сделал заказ Сурен и потер руки, поглядывая на мужчину с хищным лицом, тот шевельнул бровью и промолчал.
Сурен склонился к нему и что-то зашептал.
Трижды качнув головой, Валерун заиграл, Антон подхватил, начали петь. Наташа отпустила мысли и растворилась в ощущениях. Она как будто летела, и звонкий голос ее летел. Она не боялась сфальшивить, расслабилась, позволила себе говорить с миром через песню.
Закончив, она секунд десять стояла с закрытыми глазами, слушала, как звенит эхо.
— Микрофон возьмите и повторите, — сказал хищный.
Наташа недоуменно моргнула, посмотрела на микрофон так, словно он мог укусить, включила его, сказала традиционное «раз-раз-раз», перевела взгляд на незнакомца и обезоруживающе улыбнулась.
— Извините, у меня… у нас нет опыта работы в ресторане.
Она была уверена, что от этого человека зависит, возьмут их на работу или нет. Может, это и есть музыкант, который играет по выходным.
Пришлось повторять. Снова растворяться в оттенках смысла. Звук собственного голоса, заполнивший все вокруг, сбивал, но она справилась, не лажанула.
— Антон, теперь ты, — сказал Сурен.
Парень исполнил «Нажми на кнопку». Потом Наташа пела «Фраера», вкладывая в слова и надежду, и горечь обманутой женщины, а голос послушно подстраивался, обрывался, вибрировал, стихал и вспыхивал с новой силой.
Закончив, она посмотрела на хищного, он выглядел невозмутимым, но глазки поблескивали — проняло!
Наташа отошла в сторону, чтобы спел Антон.
А вдруг это продюсер, и он ее заметит? Вот круто будет! Глупости, конечно, мечты, но как без них жить? Певец — тоже выступает на сцене, только средств выразительности меньше и меньше возможностей проживать чужие жизни.
Рассадина говорила, что певцы ненавидят свои самые популярные песни. На любом торжестве их надо петь, причем по несколько раз, на каждом концерте. А если концерты подряд в разных городах? Это ж свихнуться можно, и никакой зрительской любви не захочешь! Лучше сцена театра или кино, там хоть все меняется.
Наташа спела еще три песни, три исполнил Антон, одну — Валерун. Голос у него был хриплым, противным, но Высоцкий у него получался хорошо.
— Спасибо, хорошо, — вынес вердикт хищный. — Сегодня вечером выступаете вы, готовьтесь.
Антон тряхнул челкой и белозубо улыбнулся.
— Спасибо, что пришли, — грудным голосом проговорила Наташа и окатила слушателей благодарностью.
— То есть сегодня вечером — работать? — уточнил Антон. — Но сегодня суббота.
— Да, — кивнул Сурен, — сегодня работать. Потом — по графику, вторник, среда, четверг.
— Сыграй на баяне что-нибудь, — попросил хищный Валеруна, прищурился снисходительно.
Значит, все-таки баян, а не аккордеон.
Валерун тоже прищурился, обнажил крупные желтые зубы, взял аккорд и, пока разыгрывался, проговорил в микрофон:
— Шарь Азнавур, «Вечная любовь», исполняется на русском языке.
И заиграл, и запел. И его хриплый голос… это было гармонично, черт побери! Наташа, ненавидящая баян, которым их мучали на уроках пения, прониклась уважением к этому музыкальному инструменту.
Только сейчас на лице хищного проступили эмоции — удовлетворение, уважение. Наташу так и подмывало спросить у него напрямую, кто он, но это было бестактно, она решила, что выяснится рано или поздно.
Освободились они в одиннадцать. Антон предложил поиграть на Арбате, но Наташа сослалась на неотложные дела и побежала торговать.
— Ну, что скажешь? — обратился Сурен к двоюродному брату, чуть прищурившись.
Ашот с трепетом относился к своему заведению. По сути, он открыл его… точнее, всем миром скидывались, чтобы «Масис» был. Сурен подозревал, что ресторан брату нужен не для заработка, а для души.
Ашот был музыкантом. Как отец, уважаемый человек, директор магазина, ни старался направить его на путь истинный, ну, хотя бы в медицинский устроить, умный и всесторонне развитый мальчик отказался от медицинского и экономического, даже от международных отношений отказался. А когда вопрос встал ребром, как подобает истинному музыканту, забрал синтезатор, вот этот, что стоит в зале, и покатился по наклонной.
Он играл в переходах, играл в метро, менял города, прослыл тунеядцем, был судим по статье 209, два года трудился в колхозе, где не изменил призванию и устраивал для местных дискотеки. Всем селом рыдали, когда он уезжал.
С кабаками складывалось с переменным успехом, потому что армянин. Внешность, правда, неармянская, на прослушиваниях директоров ресторанов все устраивало, но ровно до того момента, пока парень не называл свое имя.
И плевать, что он языка родного не знает, у него жена русская, и родился он в Москве.
Кому девяностые — тучные, кому-то — голодные. Перестройка спасла Ашота, он поднялся на кассетах, за три года скопил круглую сумму и открыл ресторан, не без помощи братьев, конечно. Только это примирило его с пожилым отцом, хотя ресторан этот открыт исключительно для того, чтобы петь самому на своих условиях.
Потому Ашот с осторожностью относился к музыкантам с улицы и не спешил отвечать брату, сделал глоток кофе, подумал немного и сказал:
— Даже не знаю. Парень более академичен, ни разу не сфальшивил. И голос приятный. Но из них всех я бы взял вообще Валерия, он профессионал.
Ашоту очень польстило, что Валерий в качестве презентации выбрал Шарля Азнавура — французского шансонье армянского происхождения, настоящая фамилия которого Азнавурян, и тем самым признал в том числе заслугу и одаренность армянского народа в целом, потешил уязвленное самолюбие Ашота.
Давид скривился.
— Но внешность непрезентабельная. Он похож на бегемота, а зубы… Ты видел его зубы? Людям, которые пришли отдыхать и тратить деньги, нужно все красивое.
— Валерий, конечно, профессионал, — озвучил свое мнение Сурен. — Но голос у него противный, он умеет петь только определенные песни, как мне показалось. Не уходи от ответа. Как тебе девочка?
— Честно? Двойственное впечатление. Петь она умеет… средне, скажем так. Плавает в нотах. Видно, что занималась, но или учитель плохой, или недостаточно. Голос… так себе голос, полторы октавы максимум. Каждую третью так можно распеть, если с детства заниматься…
— Сам говорил, что популярные певцы поют на пяти нотах, — проворчал Сурен, расстроенный, что его находка не понравилась.
— Люди сюда не на оперу приходят, — поддержал его Давид. — Они приходят веселиться и слушать «Не сыпь мне соль на рану».
Тонкие губы Ашота растянулись в улыбке, он чуть склонил голову набок и стал напоминать ястреба, присматривающегося к добыче.
— Вы дадите мне закончить? Насчет девочки. Да, голос у нее так себе, причем не кабацкий, слишком высокий, больше трех песен подряд воспринимать сложно, техника хромает, но, несмотря на все это, ее приятно слушать! Даже мне приятно, несмотря на все ее ошибки и недоработки. Может, она выезжает за счет актерского таланта. Сурен, ты прав: человек, поющий душой — это то, что надо для ресторана. Чтобы публика то рыдала, то плясала, и оставляла здесь свои деньги. Ну а то, что ребята такие молодые… в этом есть и свои плюсы — они будут исполнять самое популярное, и мы не станем пристанищам престарелых толстосумов, собирающихся в последний путь.
— Ха, — хохотнул Давид. — Помрут еще на наших девчонках, объясняй потом ментам…
Сурен воздел перст.
— Вот! Я так и думал, что тебе понравится этот коллектив! Троих ты уже прогнал, а моих — взял.
Ашот сказал:
— Вечер покажет. Посмотрим, на что они способны. Может, они смогут сыграть три песни и «кузнечика».
— Репертуар — дело наживное, — проговорил Давид. — Но ты прав, нужно присмотреться внимательнее. Вдруг они начнут с публикой конфликтовать, люди-то приходят разные.
Домой Наташа все-таки поехала. Когда у тебя на руках двести с копейками тысяч, невольно начинаешь озираться и прижимать сумку к груди. А уж ехать петь с такими деньгами — верх безрассудства.
Первые дни, когда торговля показала потенциал, Наташа шарахалась от каждой тени, выискивала топтунов, но никто не догадывался, что у хрупкой девушки по карманам разложено целое состояние. Наоборот, клиенты ее жалели: бедная девочка! Вместо того, чтобы отдыхать на каникулах, бегает по конторам, предлагает косметику. А ведь и унизить могут, и вообще ограбить. Надо у нее хоть карандашик купить, поощрить тягу к труду. Если бы они знали, что бедная девочка в день зарабатывает больше, чем многие — за месяц, не стали бы ничего покупать из принципа, даже если очень-очень нужно.
Завтра надо будет ехать на Черкизон. Все-таки хорошо, что только три дня надо будет петь: и потребность жить на сцене будет удовлетворена, и деньги заработаны.
Натка сегодня вышла торговать фруктами, чтобы день не пропадал, а завтра с утра они вместе рванут на рынок смотреть волшебную точку, где продают конфискат: подруга достаточно накопила, чтобы купить себе хоть немного товара, и пусть отправляется в самостоятельное плавание.
Что касается ее ассортимента, он пополнился лаком, тенями, карандашами для глаз и дешевыми помадами, которые Наташа доставала из сумочки, только когда убеждалась, что «Ланком» потенциальным клиенткам ну совсем не по карману, но они ей нравились — своего рода благотворительность.
Узнать отношение к себе или намерения человека очень просто с помощью эмпатии. Наташа даже разделила клиентов на четыре категории: заинтересованные — тут все понятно. Мозгоеды — которые кажутся заинтересованными, но это самые противные клиенты. Время на них потратишь, а получишь испорченный товар — все перелапают, испортят и ничего не купят. Среди них часто попадались воришки, Наташа научилась их вычислять — тоже благодаря таланту. Причем воришки не крали, если понимали, что их заподозрили.
Третий тип клиентов — аморфные. Этим все равно, но их можно уговорить.
Четвертый — негативисты, которые сразу говорят «нет» и обработке не поддаются.
На часах было семнадцать тридцать. Дед еще с работы не вернулся, Наташа налила себе стакан кефира, рука потянулась к вафлям — пришлось себя останавливать. Ей нельзя толстеть! Это помешает блистать, она и так не соответствует канонам. Где-то Наташа услышала выражение «тяжелый низ» и думала, что это применимо к ней, потому что она не обладала модными и противоестественными пропорциями Барби.
Только начала пить кефир — он встал поперек горла от волнения, как перед экзаменом. Как она ни пыталась себя убедить, сцена для нее — не игра, а сюжетообразующий элемент жизни. Петь она будет летом для души, иначе душа без зрителей совсем скукожится.
С кефиром не получилось, и Наташа взяла вафлю, отломила кусок, подозревая, что не сможет ее съесть — так и случилось.
Скорее бы уже вечер!
Она закрыла глаза, представила себя в красном платье с микрофоном, потом — в синем платье. У нее всего три платья и куча юбок с блузочками. Ничего, заработает — новые купит, для сцены красивые наряды необходимы.
Проверив платья, Наташа вместе с вешалками надела на них чехол — так и повезет, чтобы не помялись. А поедет в джинсах и безразмерной футболке — то есть оденется так, чтобы ни у кого и мысли не возникло перехватывать ее на улице.
Зазвонил телефон. Подозревая, что это дед, Наташа сняла трубку, но звонила ей Натка:
— Привет, ты дома?
— О, какие люди! Пока дома, скоро выезжаю. Ты уже освободилась?
— Ну да, уже шесть, я свое отработала.
Наташа поинтересовалась:
— Дед на месте?
— Он сегодня не работал, я же есть, а что?
— Да так… Дома его тоже нет. В общем, неважно. Давай завтра встретимся в девять утра возле метро?
— Какого именно? — уточнила Натка. — Давай на Черкизовской, прям внутри, чтобы на выходе не потеряться.
— Договорились. До завтра!
Поговорив с подругой, Наташа с ужасом подумала, что дед все-таки поехал к Сурену и Давиду… А еще вспомнилось, что директором заведения числился какой-то Ашот. Может, это был тот тонкогубый мужчина? Армяне ж тоже разные. Говорят, что и рыжие среди них встречаются.
Неважно. Важно, чтобы дед ее не опозорил перед работодателем. Кому нужна девчонка, которую дедушка пасет?
Наташа поставила себя на место деда. Что бы сделала она? Конечно защитила бы родного человека. Аж застонать захотелось от бессилия. Все надежда на здравомыслие деда.
На место пришли за полчаса до начала: Наташа в антиэротичных штанах-бананах, черной футболке и двумя платьями, которые планировалось надеть во время выступления, Валерун с баяном, Антон с гитарой и вездесущей Аленой. Вот зачем она приперлась? На флейте сыграть? Так вряд ли тут прозвучат такие песни.
Пока Наташа переодевалась в подсобке, Валерун настраивал оборудование, а Алена ходила туда-сюда, не находя себе места. В конце концов просто уселась за свободный столик на первом ярусе и подперла голову рукой.
Наташа вышла к микрофону красивая, с завитыми волосами, надела на лицо улыбку и стала представлять, какая она счастливая, чтобы всем стало хорошо. Да и представлять не надо! И так все прекрасно, она, можно сказать, на сцене, с микрофоном, в солидном месте, а не дома на раскладушке с перспективой учебы в медучилище.
К ним подошел Сурен, посмотрел на часы, он волновался, будто сам петь будет. За его столиком сидели Давид, хищный тонкогубый мужчина, что был на прослушивании, и два пожилых армянина, без женщин. Это хорошо, некому будет ревновать.
— Как назвали коллектив? — спросил Сурен.
От неожиданности Наташа впала в ступор.
— Э-э… назвать? Коллектив?
— Ну конечно! Как вы будете себя представлять? «Сейчас перед вами выступят Антон и Наталья?»
Мы с Антоном переглянулись. Парень пожал плечами, Валерун развел руками, и Наташа выдохнула:
— Анна.
— Почему? — спросили все хором.
— Ан — Антон, На — Наталья, — ответила она. — Валерий сам сказал, что с нами временно, потому его буквы нет в названии.
Валерун заржал, как бегемот:
— Го-го-го-го. Вы мне обеспечьте ежедневно «десятку» и назовитесь хоть Ванной. Учись, молодежь!
Он взял микрофон и проговорил хриплым приятным баритоном:
— Дамы и господа! Леди и джентльмены! Товарищи! Сегодня для вас выступает группа «Анна». — С разных концов ресторана донеслись жидкие аплодисменты, судя по звуку, хлопали двое, к ним позже присоединилась Алена.
— Приятного отдыха, дорогие! Чтобы вам было тепло и душевно, прозвучит песня «Вечная любовь».
Наташа чувствовала себя неловко, ей приходилось исполнять роль подтанцовки, а Антон и вовсе сидел, как дурак.
Песня прозвучала. Настала очередь Наташи. По списку у них была «Америка-разлучница». Говорить она ничего не стала, скосила глаза на Валеруна, отложившего баян и заигравшего на синтезаторе, и пропустила момент, когда нужно начинать. Валерун ободряюще улыбнулся и повторил проигрыш. Наташа мгновенно успокоилась и запела, вкладывая в голос боль разлуки, надежду, которая все не хотела умирать.
Только когда закончила, Наташа посмотрела на посетителей, ожидая оваций… Но вспомнилось стихотворение, которое она учила для экзаменов: «И кто-то жрал, и кто-то ржал над анекдотом». Никто ее не слушал, люди ели, пили, смеялись и произносили тосты. Обидно!
Антон запел «Тихие пруды». От его голоса по телу побежали мурашки. Ну как можно! Он так хорошо поет! Наташа принялась себя успокаивать, что она не эстрадная певица и работает тут фоном — такова специфика. Закрылась на всякий случай, потому что полезли грустные мысли. Занята только треть столиков, посетителей мало, никому не интересно. Валерун не получит свои десять тысяч… Это много, на самом деле. Коллектив-то из трех человек и всем надо заработать! Уйдет Валерун, и некому будет играть на синтезаторе, и тогда все пропало.
Ну и ладно, все равно ничего интересного. Что фоном работать, что бегать торговать, там хоть деньги есть.
Так, чередуясь, они пропели бесплатно час, и Валерун пророкотал в микрофон:
— А теперь для лучшей женщины на земле, для любимой Аленушки в ее юбилей от любящего мужа Эдуарда!
Он запел песню, от которой у Наташи задергался глаз, потому что она звучала из каждого утюга — «Мо-ло-да-я»!
На самом деле никакой именинницы Аленушки не было, Валеруг специально так сделал, чтобы выпившим мужчинам захотелось порадовать своих дам, и они начали сорить деньгами. Накануне Валерун рассказывал, что лучше всего, когда случается поединок кошельков: кто-то топит за рок, кто-то хочет шансона, и соперники заказывают песни наперегонки. Побеждает тот, у кого больше денег.
Лабать приходится до утра, и нередко такие противостояния заканчиваются мордобоем. Вообще мордобой — частое явление в кабаке. Если кабак дорогой, как этот, и хорошо работает охрана, побоища случаются реже, зато бывают перестрелки. Всякого повидал Валерун. Если Антон и дальше захочет работать в ресторане, ему надо присматриваться, перенимать приемы, запоминать, в каком порядке лучше играть какие песни, чтобы народ быстрее разогревался.
План Валеруна сработал. Подошел бычок в спортивках, с квадратной головой и сказал, положив пять тысяч:
— Хочу песню для своей девушки. Ну, короче, для самой красивой. Для Оли. Есть про Олю?
Наташа подошла поближе, самой интересно стало, она не помнила песен про Оль, но ведь наверняка они были.
Антон растерялся, он тоже ничего не знал. Зато Валерун блеснул профессионализмом:
— Есть песня «Я болен Олей», поет группа «СерьГа», песня новая, так сказать, экслюзив.
— Это кто? — выпучил глаза бычок, покосился на поющего Антона. — Че за Серьга? Не, я не знаю, не надо. Вдруг херня.
О, клиент-мозгоед, у музыкантов они тоже бывают. Валерун вышел из ситуации гениально и просто:
— А какие песню про Олю вы знаете? Потому что, сами понимаете, я спою неизвестную песню, вам не понравится.
Бычок завис на полминуты, скрипя мозгами.
— Давай «Таганку», — махнул рукой он и удалился, гордый собой.
И прозвучала самая романтичная песня про любовь «Таганка», которую Оля, конечно же, оценит. У Наташи эта песня ассоциировалась со школой, особенно слова «погибли юность и талант в твоих стенах».
Потом заказали «На маленьком плоту». И понеслось!
«Зимний сад»? А вот вам «Зимний сад»!
«Что такое казино»? А вот что!
«Джулию» для Юленьки? Пожалуйста. В перерывах Наташа пела, то, что успела выучить: «Фраера», «Увезите меня в Гималаи».
Ну что вы такие нудные? Наташа накрутила себя, передала жажду движения слушателям, взяла микрофон:
— Эта песня посвящается прекрасной половине человечества! Давайте потанцуем!
Она специально переоделась в синее озорное платье, которое не сковывает движений. Заиграла «Девочка-ночь», и на танцпол вышли две хорошо выпившие девушки в экстремальных мини, на огромных каблуках и стали извиваться. Рядом, как коза, скакала Алена. Все, как на дискаче — стоит выйти самым смелым, и народ повалил на танцпол!
— Давай-давай! — прыгая и хлопая, кричала Наташа во время проигрыша. — Смелее! Расслабляемся, двигаемся!
Ее глаза горели, энергия так и фонтанировала. Валерун скакал за синтезатором, аж вспотел. Даже заядлый рокер Антон притопывал.
О, как они скакали! И молодые, и зрелые, и почти бабушки, увешанные цацками. Блики стробоскопа слепили, и Наташа смотрела в пол.
Пошли танцевальные композиции. Как учил Валерун, их должно быть четыре-пять, чтобы девушки, желающие порисоваться, реализовались, и работающие в заведении путаны показали себя. Похоже, это вон те две ярко накрашенные девицы в мини.
За это время поступило три заказа, начался деньгопад. Народ разошелся, на танцпол вылезли мужчины, один упал, его утащила охрана, причем, скорее всего — личная.
Еще немного, и можно переходить к медлякам, пусть образовываются пары! Наташа сбилась со счета, считая выручку.
Хозяева-армяне были довольны: новые музыканты были выше всяких похвал и зажигали публику. Ашот пытался понять, как им это удается, ведь набор приемов стандартный! В нем даже профессиональная ревность проснулась: девчонка-недоучка, поющий бегемот и неформал знакомы без году неделю, а вон как на них реагирует публика.
Но он отогнал ревность, записывая каждый заказ, которых было много. Если они начнут крысятничать, пойдут вон. Сурен же радовался, сам готовый пуститься в пляс. Давид хлопал, когда не держал в руках бокал, он принципиально пил только вино.
И тут к столику подошел мужчина, невысокий, пожилой, крепкий, с лицом, изрезанным морщинами. Из черных раскосых глаз смотрел матерый хищник. Он сидел в кабинке наверху и сорил деньгами, а теперь спустился. Почему? Что-то не понравилось? За его спиной стоял мужчина помоложе, невысокий жилистый, по всему видно — боец.
— Мне нужна девочка на ночь, — сказал он прямо и просто, и положил на стол сто долларов.
— О, брат, у нас есть.
Давид подошел к клиенту и указал на двух танцующих девушек.
— Карина черненькая, Кристина блондинка. Кого предпочитаете? За сто долларов будут две на целую ночь.
— Карина, Кристина, как же, — проворчал он. — Любка и Маруся.
Развернувшись к танцполу, он сказал:
— Хочу даму, которая поет.
И положил на стол еще сотню, в это время девушка, приложив руку к груди, задушевно пела по второму кругу песню, которую он же и заказал:
— Оказалось — просто тварь… Брал на понт, тушите свет.
— Она певица, — сказал Сурен сурово. — А не проститутка.
Клиент молча отсчитал еще доллары, разложил веером, чтобы было хорошо видно: тут тысяча.
— Все еще певица?
Армяне переглянулись. Телохранитель за спиной авторитета поиграл мышцами. Мужчина уставился требовательно.
— Ну?
— Певица и никто больше, — кивнул Сурен, скосил глаза на телохранителя пахана, заметил набедренную кобуру под футболкой.
— Тысяча долларов — и мирно расходимся, — все так же холодно проговорил гость.
Ашот встал, привлекая внимание вышибал. Двое вооруженных парней отреагировали мгновенно: один подошел от входа, второй, изображающий посетителя за соседним столиком, остался сидеть. У пахана вроде один телохранитель… или нет? Ашот запрокинул голову, глядя на кабинку, где он сидел: непонятно, остался там кто-то, и пусто.
Стоит ли вписываться за девчонку? Сурен пообещал ей защиту. Да и как это будет выглядеть? Пахан подойдет к девчонке, и…? Она точно с ним ехать откажется, и что дальше? Он схватит ее за руку и потащит в машину? Так музыканты-мужчины вряд ли будут просто стоять и смотреть, начнется перестрелка…
Казалось бы, какая глупость — рисковать жизнью, чтобы заполучить женщину. Но для человека, у которого есть все, нет препятствий на дороге желаний.
— Брат, побойся бога, это племянница моя малолетняя, — проговорил Сурен примирительно. — Ты же сам наверняка отец. Чтобы защитить ее честь, я за нее готов умирать. Все мы будем умирать. Мы же люди, да? Не доводи до беды, вон тебе девушки для любви.
Ашот следил за паханом, его лицо менялось: злая решимость уступила место удивлению и разочарованию. Молодец брат, выкрутился. Надо быть совсем отмороженным, чтобы у дяди пытаться купить его племянницу. Не по понятиям это. Пахан уставился на Сурена… с уважением, что ли, и сказал, протягивая руку:
— Прости, брат, не знал. Думал, шмара залетная. А так, да, ты в своем праве.
Он забрал доллары, подал знак вышибале, что остался на втором ярусе, и они втроем удалились. Какие-то торпеды у него не внушительные. Сколько Ашот знал новых русских, они старались окружить себя шкафами побольше, одеться повычурнее, в алые пиджаки дурацкие, эти же среднего роста, жилистые — такие, какими и должны быть толковые бойцы. Не новый русский это — вор-авторитет.
По спине пробежал холодок. На этот раз опасность миновала.
Сурен схватил салфетку и промокнул лоб, обратился к Ашоту:
— Ресторан работает полгода, ты певичек приводил разных, и красивых тоже. Хоть раз такое было? Нет. Кто это такой вообще? — Он посмотрел на Давида, который с бандюками вась-вась, тот пожал плечами.
— Без понятия. Гастролер какой-то. Надо будет у братвы спросить. Может, откинулся кто. Странно, да. Девчонка первый день поет, и сразу же от нее проблемы, и он к ней даже не подходил, не пытался склеить и предложить денег — в вдруг так дала бы?
— Да хрен поймешь, кто подходил, кто нет, — сказал Сурен. — Стробоскоп слепит.
Поднимаясь, Ашот сказал:
— Я записываю их заказы, чтобы понять, будут ли крысятничать. Сам не подходил, торпеду посылал, уж не знаю, что он ей говорил… Как-то слишком просто он отвалил, настораживает.
— Потому что нормальный мужик, — объяснил Давид. — Ктобы стал пользовать на глазах у дяди его племянницу? Вообще, изнасиловать женщину — это первый шаг в петушарню. Отморозки встречаются не так уж частно, на наше счастье. Со всеми, как вы видите, можно договориться. Сурен, ты здорово придумал, что она твоя племянница. Пусть таки и будет, и зовут ее Ануш, потому группа и называется Анна.
— А свои и так в курсе, — кивнул Сурен, перевел полный восхищения взгляд на девушку, которая выкладывалась по полной, не подозревая, что минуту назад решалась ее судьба. — Как поет, м-м-м, как поет! Душа крылья разворачивает!
— Неплохо, — оценил Ашот, поднялся и направился на улицу, дабы убедиться, что криминальный авторитет удалился и не передумает, вдруг у него основательно засвербело?
— Спасибо, Иван, спасибо, Олег.
Довольный армянами Шевкет Эдемович пожал руки парням, которые вместе с ним ходили на у-шу и согласились сыграть роль его торпед.
Иван, который сопровождал его к столику хозяев, передернул плечами.
— Когда жлоб-охранник на нас пошел, я конкретно так кипешнулся.
— Да они сами… кипешнулись, — улыбнулся Шевкет, блеснув золотой коронкой, из-за которой его частенько принимали не за того, кто он есть на самом деле. — Сидели и молились, чтобы я ушел с миром. Обычные люди, не бандиты, не блатные, просто крутятся как могут, изворачиваются.
— Да что теперь… уже все, — выдохнул Олег. — Мы ж не нарывались. Все хорошо закончилось.
— По-другому и не могло закончиться, — сказал Шевкет, достал по паре тысяч, попытался сунуть «телохранителям», но те наотрез отказались брать.
— Не смейте! — обидимся. — Категорично заявил Иван. — Если хотите нас отблагодарить, отвезите домой, а то час поздний.
Шевкет открыл свой «Москвич», который среди дорогих иномарок смотрелся, как шелудивый пес на выставке высокопородных собак, парни уселись на заднее сиденье, он завел мотор и поехал домой, полностью довольный собой. Ему понравилось, как армяне отстаивали свою работницу — и правда как родную. Наташа оказалась права, это умные хорошие люди, и волноваться совершенно не о чем…
Нет, волноваться он, конечно же, будет, но меньше, зная, что внучку не дадут в обиду.
Спустя несколько минут после его отъезда из ресторана вышел Ашот, огляделся и, не обнаружив наглого мужика, направился обратно, окончательно убедившись, что опасность миновала.
— А я нашел другу-у-ю, — исполнял заказ Антон, завывал, закрыв глаза от усердия, — хоть не люблю, но целую…
Песня давалась ему тяжело, не его диапазон, и он немного сипел, что придавало задушевности. Валерун тоже выкладывался у синтезатора, жмурился, тряс головой. Наташа сидела за столиком с Аленой, которая была довольна и без перебоя щебетала обо всякой ерунде. Не слушая ее, Наташа смотрела на полный танцпол, где кружились пары. Для пущего романтизма заработал генератор дыма, и танцующих заволокло туманом, пронизываемым разноцветными лучами стробоскопа.
Людям нужны положительные эмоции, и Наташа щедро ими делилась. Сегодня так хорошо! Самый лучший вечер. Девушки просто загляденье. Так весело, хочется еще и еще, чтобы запомнить, унести с собой…
— Сколько бабла? — хищно блеснула глазами Алена, сбивая Наташу с волны. — Я считала, пятнадцать раз подходили. — Как делить будете?
Наташа перевела взгляд на армян, подумала немного и спросила:
— А как ты считаешь?
— Кто поет, тому и деньги, — ни на минуту не задумавшись, выпалила она.
Вот же крыса! Сейчас она на крысу даже похожа. Наташа вовремя спохватилась и закрылась, чтобы танцующие не стали злиться друг на друга. Так захотелось ее послать, за патлы вытащить и дать пинка под зад. Кто ты вообще тут такая?
Но было нельзя. Мало того, что на Наташу армяне клюнули, Антона они позвали за компанию, так еще и половина заработка — результат ее эмпатии! Она делает людям хорошо, чтобы они тратили денежки с удовольствием, но этого-то не объяснить! Наташа хоть и плохо понимала, как устроена жизнь ресторанных певцов, но знала, что парнас делится поровну между всеми музыкантами, потому что пение бесплатно — тоже работа. Иначе происходит, когда есть предварительная договоренность. Крыса тоже это знает, просто хочет урвать кусок пожирнее и эту договоренность выбить, и нужно не упустить момент.
Хотя в голове вертелись гадости, Наташа вдохнула, выдохнула и максимально холодно произнесла:
— Мы у Валеруна спросим, как правильно.
Алена удовлетворенно кивнула и закурила. Наташа раз поймала на себе взгляд розовощекого пупсика в малиновом пиджаке, который танцевал с проституткой, два поймала, поняла, что он собирается предложить ей деньги за интим, встала и подошла к синтезатору, демонстрируя холодность и презрение.
Чувствовать все это было нельзя, чтобы не передавать негатив клиентам.
Был третий час ночи. На метро домой уже не поедешь, общественный транспорт, наверное, не ходит, да Наташа и не знала, на чем отсюда добираться в Перово.
Дед, наверное, не находит себе места, по квартире мечется.
Как бы не поехал за ней сюда, не устроил разнос армянам — он это может. Спасибо ему великое, что не приперся и не стал качать права!
Придется на такси прокатывать денежки, а оно тут жуть какое дорогое. За пятерку не каждый повезет, наверное.
Очень хотелось спать и есть, а заказные песни текли рекой, все не заканчивались. Наташа уже отключила радость, включила усталость, но народ так разошелся, что не мог остановиться.
Вместо того, чтобы завтра бегать с косметикой, придется отсыпаться… Блин! В девять встреча с Наткой в метро «Черкизовская»!
Валерун спел «Охоту на волков», Антон — «Господа офицеры». Наташа знала мало песен, исполнила «Summertime», потом они втроем — «Money». От усталости Наташа сфальшивила, но слава богу, поддатые посетители не заметили.
Поняв, что пора сворачиваться, Валерун попрощался с публикой, но пришлось исполнить еще «Синий туман».
Сурен высидел до конца, он аплодировал стоя, его поддержали посетители.
Пришла пора делить заработанное. Наташа встрепенулась, потому что сейчас наступит напряженный момент и, возможно, придется поцапаться с Аленой.
Чтобы посетители не видели, как музыканты делят деньги, пришлось сесть в подсобке. Валерун вывернул из карманов деньги, потом — Антон, Наташе просто некуда их было прятать, да и ей заказали всего две песни. То есть по Алениным меркам она заработала пять тысяч — ровно на такси.
— Сколько было заказов? — спросил Валерун. — Я со счета сбился.
Антон пожал плечами, Алена самодовольно проговорила:
— Что бы вы без меня делали! К вам подходили двадцать два раза.
— Один мужик хотел странного, — сказал Антон. — Так что двадцать один раз.
— Сотка! — Алена закатила глаза и затрепетала, хотела что-то сказать, но Наташа ее опередила:
— Валера, парнас ведь делится между музыкантами поровну?
— Ну да, — легко согласился он. — По тридцать тысяч на лицо мы заработали. Даже чуть больше, по тридцать пять. Хорошее место, жирное. Но сегодня суббота, неизвестно, что будет в будни
— Чего это поровну? — возмутилась Алена, но у нее хватило ума не наезжать на Наташу напрямую.
— Того это, — осадил ее Валерун, — таковы правила. Наташа работала не меньше нас.
— Но песни заказывали-то вам! — не унималась Алена.
Как дать бы ей… словом по наглой морде! Но Наташа молчала. Не хватало еще некрасивой сцены в первый рабочий день. Но оказалось, что Алена бесила не только Наташу. Валерун вызверился на нее:
— Слушай, дорогая, не лезла бы ты не в свои дела. Сегодня нам заказывают, завтра — ей, и условия будут такими же.
Алена заткнулась и даже не обиделась, просто приняла факт, что попытка не удалась, протянула руку Антону. Он понял без слов, отдал ей заработок, оставив себе пару тысяч на сигареты и прочие мелочи.
И минута не прошла, как у Алены снова возникло гениальное финансовое предложение:
— Слушайте, если так и дальше пойдет, хозяева же не всегда будут за нами следить? Можно же себе больше оставлять?
— Ну ты и дура, — покачал головой Валерун.
И снова Алена не обиделась. Было в ней что-то мелкокриминальное, Наташа присматривалась-присматривалась и не находила конкретики.
Когда в помещение вошел Сурен, гениальные финансовые предложения как отрезало. Валерун, как старший и самый опытный, отдал ему половину заработанного. Алена переживала расставание с деньгами с таким видом, будто хоронила любимого.
— Хорошо отыграли! — резюмировал Сурен. — Жду вас во вторник.
Наташа растерянно спросила:
— А как отсюда уехать в Перово? Только на такси? Я боюсь…
Сурен покровительственно улыбнулся:
— Тут возле ресторана только свои таксисты. Я скажу — тебя отвезут. Три тысячи нормально?
— Нормально! — просияла Наташа. — Спасибо!
Домой Наташу вез пожилой армянин. За окном мелькали огни большого города, который так благосклонно ее встретил. Она улыбалась своим мыслям, стоило закрыть глаза — как по ту сторону сомкнутых век начинал крутиться стробоскоп, слепить, кружились пары на танцполе…
Клюнув носом, Наташа поняла, что пока дремала, уже приехала, рассчиталась с водителем и побежала домой с единственным желанием упасть и уснуть. Только бы дед не отчитывал за то, что поздно вернулась! Мама точно прибила бы. Про отца и вовсе вспоминать не хотелось.
Однако дед спал, как будто ему было все равно, а раскладушка на кухне ждала разложенная. Наташа упала на нее, завела будильник из последних сил и вырубилась.
Звук будильника рвал сон постепенно, снимал слой за слоем, все усиливаясь и усиливаясь. Наконец Наташа поняла, что уже минуту лежит и ни на что не реагирует, когда надо бы вставать.
Полвосьмого… Дед, конечно же, уже ушел… или убежал, но скорее — уехал. Он встает в шесть утра и бегает. В семь возвращается, завтракает и как раз в это время уезжает встречать поезд с товаром и увозит фрукты на рынок. В десять он уже спит, и их биоритмы вообще не совпадают.
Зевнув, Наташа села на раскладушке — та жалобно застонала, ее ножки дрогнули. Как же хочется спа-ать! Хорошо, что на работу в ресторан только во вторник. Надо в полдень позвонить Валеруну, он обещал дать тексты песен, которые надо выучить.
Отлично же все сегодня ночью получилось! Люди веселились, плясали, и радостно заказывали песни, и аплодировали. Валерун и Антон остались довольными, а дура-Алена — нет. Интересно, она так и будет хвостом таскаться за Антоном?
Принимая душ, Наташа пела. Завтракая, прокручивала песни в голове. Взяв клетчатую сумку для одежды, которой будут торговать друзья Пашки, Наташа выложила косметику из своей рабочей, чтобы набрать новую. А потом — бегать, предлагать, косить капусту.
Или ну ее? Завтра побегает допоздна, а сегодня она устала. Сперва на Черкизон с Наткой, потом — к Рассадиной, поделиться впечатлениями. Да!
Юношеский задор забил усталость под плинтус и помчался навстречу подвигам с шашкой наголо. Э-ге-гей!
На станцию Черкизовская Наташа прибыла минута в минуту. Натка ждала ее, прохаживаясь туда-сюда, и вдвоем они побежали на рынок, где Наташа уже изучила все нужные ей точки и была как своя.
Сперва — за вещами. Набрать кепок, маек, шорт, уцененных купальников, шлепанцев, красивых трусов. Натка с любопытством за ней наблюдала.
— И какая наценка будет? — спрашивала она.
— У нас такое продают в три раза дороже, — отмахнулась Натка, — и пойди найди. У нас там море, как раз сезон в разгаре — и такой подгончик: кепки и панамы, купальники!
Уценки было столько, что пришлось покупать вторую сумку и набивать ее.
— Давай помогу, — вызвалась Натка. — Ты мне жизнь подарила! Никогда не забуду!
— Ой, да брось.
Наташа отдала свою сумку ей.
— Она большая, но легкая. Пальцем поднять можно.
— Да хоть с кирпичами, — сказала Натка. — не брошу. Я отлично понимаю, что со мною было бы, если бы не ты. Тебя мне Бог послал! Сидела бы в своем Смоленске, сопли на кулак наматывала. А теперь — Москва, деньги, перспективы! И все благодаря тебе.
Стало неловко от ее слов. Наташе никто никогда такого не говорил, да и благодарным никто не был — не за что было ее благодарить. Так что, можно сказать, это первая благодарность. И приятно, и неловко. Не зная, как реагировать, Наташа промолчала, спикировала на уцененные носки. Во счастье будет у николаевских торговцев!
Пришла мысль, что, когда не складывалось, бывало идет Наташа на дикий пляж по лесу, ревет, а вокруг красота! Птицы щебечут, море плещется, можжевельник пахнет, и все это контрастирует с кошмаром, что на душе. Как яркий свет бьет по глазам больных гриппом. Так хорошо, что аж тошно. И хотелось, чтобы начался конец света: зомби полезли или, там, саранча — чтобы плохо было не ей одной. Теперь она счастлива, и хотелось счастья всем даром. Чтобы каждому, кому нестерпимо больно, хоть немного полегчало.
Ненадолго Наташа замерла напротив блестящих коктейльных платьев, которые нужны ей для выступления. Ну и цены! Начинаются от двадцати тысяч, а действительно красивые платья стоят сорок и выше. Нет, это слишком дорого. Можно купить черную юбку и несколько праздничных блузок, вот и новые наряды.
— Тебе какое больше всего нравится? — с придыханием шепнула Натка.
— Вот то золотое, которое вокруг шеи — и с голой спиной. И с перчатками.
— А мне — коротенькое розовое. И леопардовое. А вон тигровое с плечиками… Это вообще шик! Только жарко в нем.
— Блин, мое стоит пятьдесят пять тысяч! Обычный человек столько в месяц зарабатывает. Кто же это может себе позволить?
Худая продавщица, загоревшая до пигментных пятен, услышала Наташины слова и предложила:
— За сорок возьмешь?
О, как же его хотелось! Но Наташа напрягла силу воли и отказалась. Непрактично тратить такие деньги на вещь, которую наденешь пару раз.
— Спасибо, в другой раз.
— Хорошо, приходи в другой раз, цена будет той же: сорок тысяч.
Вдвоем Наташи замерли напротив кожаных пальто с песцовыми воротниками, повздыхали, помечтали и побежали за косметикой. Натке хватило на четыре коробки помад, коробку пудры, коробку тушей и карандаши.
Наташа отобрала помады цветов, которые у нее заканчивались, а Натке отдала свои, которых много — для ассортимента, так же с пудрами. Поменяла тени на тушь.
— Вот, теперь точно на полный ассортимент наторгуешь!
— Давай что-нибудь съедим, — предложила Натка, когда проходили мимо шашлычного ларька.
Возражать Наташа не стала. Они заказали себя мяса, поставили сумки возле деревянного столика на высокой ножке, за которым только стоять. Пока ждали, Наташа делилась подробнвостями жизни ресторанной певицы. У Натки горели глаза, она завидовала по-доброму… Нет, это не зависть, зависть доброй быть не может. Наткино чувство можно охарактеризовать «мне бы тоже так хотелось».
— И теперь мне надо выучить кучу песен. Чем больше, чем лучше. Вот тебе что нравится? Ну, какая женская песня, и чтобы ты знала ее наизусть?
Натка задумалась, потерла лоб и выдала:
— Младший лейтенант сидит в сторонке, бирюзовый взгляд, как у ребенка…
— Стой! Дай я запишу…
— Не надо! У меня есть песенник, с собой в Москву его взяла, там она есть. Я ее еще два года назад услышала и запомнила. Хочешь, тебе его отдам? Там даже Мадонна есть, переписывала песню из какого-то журнала, на всякий случай с нотами. Даже выучить пыталась, да не получилось, слишком высоко для меня.
У Наташи загорелись глаза.
— Ух ты! Мадонну я люблю, Аллегрову — не очень. А что за песня?
— La isla bonita. И еще есть песня Crucified «Армии любовников», она на два голоса. Там толстенная тетрадь, я ее с пятого класса веду. Стишки всякие, песенки. Начинается знаешь чем?
— «Белыми розами?» — предположила Наташа.
— «Ламбадой»! Помнишь такое: «А-а-адриатика подарила бархатный сезон».
— Вот это древность! — обрадовалась Наташа. — Но зажигательная!
— Только потом верни песенник, — попросила Натка. — Он дорог мне как память.
Из окошка ларька высунулся бородатый грузин, протягивая два шампура.
— Дэушка, шашлык два штука!
Натка упорхнула, забрала шашлык и две тарелки с вилками и ножами, но есть девушки пока не начинали, обсуждали песни.
Наташа окончательно решила сегодня не работать. Сперва надо дома сбросить балласт, потом заглянуть к Натке за тетрадью, поболтать немного и — к Рассадиной. У нее наверняка найдутся песни еще тех погребов, они тоже нужны. Потом — к Валеруну. В общем, дел вагон.
Домой она пришла в девять вечера. К Рассадиной не попала, у нее была репетиция. Еле вырвалась от Валеруна, учили Мадонну, и в голове крутилась La isla bonita — песня про остров счастья, которая гармоничнее остальных ложилась на душу.
У Натки оказалась бесценная тетрадка, а у Валеруна — талант записывать ноты на слух. То есть ему достаточно было услышать и вспомнить мелодию — опа! И он ее уже играет.
Наташа почти все песни из тетрадки знала, и приходилось их доучивать, а не разучивать заново. В общем, судьба послала ей кусочек сыра.
Е-е-е!
Неужели и на ее улице наступил праздник, а мучения закончились? Жизнь напоминала сон, когда не хочется просыпаться. Еле слышный голос нашептывал, что за везение надо будет платить, но Наташа убеждала себя, что она уже отработала карму, ничего плохого больше не случится.
Дед ждал ее. Приготовил пюре с котлетами, на столе ждали персики, пахли на всю квартиру.
— Дедушка! — воскликнула она с порога, сбрасывая босоножки. — Как же я счастлива! Как же все прекрасно! Только не надо меня ругать, что поздно пришла, хорошо? Работа такая. Много песен заказывали, а потом хозяева договорились с таксистом, которому разрешено стоять возле ресторана, чтобы он отвез меня домой недорого.
Дед смотрел без осуждения, слушал, напитывался эмоциями и добрел, добрел, и вот на его щеках румянец, глаза прищурены, в них пляшут искры.
Откусив и прожевав кусок персика, Наташа продолжила:
— О-о, как вкусно! Как божественно вкусно! М-м-м. Вообще, зря на армян наговаривают. По-моему, нормальные люди. И татары — тоже.
Дед сверкнул золотой коронкой.
— Да, конкретно эти армяне порядочные. Ты честно работаешь, приносишь им деньги — они тебя оберегают. Зачем резать курицу, которая несет золотые яйца? Но в каждом народе есть лучшие представители, а есть… ты понимаешь кто. Сейчас время, когда вся гниль всплыла и царствует. Потому я не могу не волноваться. Но, что касается этих армян, я знаю, ты в безопасности. И что водителя тебе выделили, без убытка для себя, конечно, тоже радует.
— Ты не будешь мне запрещать петь? Мне нравится!
— Как я могу запретить тебе делать то, что нравится? Я люблю тебя, ты счастлива — и мне хорошо.
Наташа обняла его и поцеловала в шершавую щеку.
— Спасибо. Ты — самый лучший, самый современный дедушка!
— Вопрос, как ты будешь пение совмещать с учебой? Только не надо бросать! Ты столько сил вложила…
— Конечно нет! — воскликнула Наташа. — У меня есть целый август, чтобы наработаться. А потом все. Если совмещать не получится, откажусь от работы.
— Мудрое решение, — одобрил дед. — Образование очень важно. Да, сейчас неграмотный торгаш зарабатывает больше инженера. Академики торгуют трусами — где это видано? Так быть не должно и, надеюсь, со временем справедливость восторжествует.
2 августа 1994 г.
В субботу трио «Анна» выступило более чем успешно. Но то суббота, выходной, народ гуляет. А что будет во вторник? Заработает ли Валерун свою десятку, а Наташа и Антон — хоть что-нибудь?
Две-три песни им по-любому закажут, Наташа расстарается, но это ведь получится, что она все заработанное отдаст на такси. Она пообещала себе, что, если вечер получится тухлым, она уйдет в полпервого и поедет на метро. Так армянам и скажет. И выспаться получится перед торговым днем, и деньги сэкономит.
Что касается торговли, понедельник принес сто баксов чистыми, но бегать пришлось до шести вечера, а вторник — семьдесят пять. Национальную валюту Наташа по мере поступления переводила в доллары. То там десять баксов купит, то в другом месте — так Пашка научил, сказал, если сразу покупать круглую сумму у непроверенного валютчика, можно получить в подворотне по голове, или квартиру вычислят и вскроют, когда никого там не будет.
Расслабляться нельзя, Наташа и не расслаблялась, но и не напрягалась особо, все шло как-то само собой, словно это была не жизнь, где все дается потом и кровью, а игра.
Всю дорогу в ресторан Наташа нашептывала под нос песни, даже пару раз поймала вопросительные взгляды пассажиров метро — что за припадошная улыбается и сама с собой разговаривает?
Валерун уже был на месте, Сурен и хищный тоже, остальное начальство и их родственники отсутствовали. Наташа помахала армянам и побежала переодеваться в синее платье. Когда вернулась красивая, накрашенная, с прической, Антон сидел на стуле возле синтезатора и крутил колки гитары, Алена заняла свободный столик возле танцпола, водрузив на него бутылку пива.
Занятых столиков было мало. Если в субботу под конец гости забили весь зал, некоторым не хватило мест, и они сгрудились возле стойки, лишь бы потанцевать, сегодня пустовало больше половины столиков, что наверху, в полумраке, Наташа не видела.
— Ну что, Бониту свою выучила? — спросил Валерун.
— Ага, и у нас же есть шпаргалка. Что, начнем с Мадонны?
Валерун покачал головой.
— Не-е, сперва — песни для души. Синие туманы, плоты и Шуфутинский.
Он сказал стандартное приветствие и запел:
— Сингарелла, Сингарелла…
Это была «его» песня. Наташа, чтобы не стоять без дела, стала пританцовывать и выводить голосом всякие «Ай-я-яй» и «Ой-ла-лэ».
Валерун улыбнулся, кивнул — одобрил, во время проигрыша он шепнул:
— Бэк вокал сможешь? Только тихо-тихо?
Наташа кивнула и запела с ним дуэтом, подглядывая в шпаргалку. Ее почти не было слышно, голос звучал фоном, подчеркивая и оттеняя вокал Валеруна. Наташе больше нравилось оттенять Антона, вот где вокалище! Вот где контраст.
— Давай «Ламбаду», — предложила Наташа. — Пусть разойдутся.
— Рано еще, — не согласился Валерун. — «Фраера» пой.
— Хуже не будет. Давай «Ламбаду», потом все будет, как ты хочешь. Проституткам, может, зарисоваться хочется.
Наташа скосила глаза на девочек, которые курили за столиком рядом с Алениным. Зацепит, не зацепит? Эмпатия, как выяснилось, и через голос передается.
— Ну смотри, — не стал упираться Валерун.
Наташа запела русскую «Ламбаду» и не ошиблась. Девочки вышли на танцпол и исполнили эротический танец, они извивались, как змеи, приседали с расставленными ногами, терлись друг о друга, у ограждения на втором ярусе собрались мужчины, стали хлопать в такт.
Закончив, Наташа улыбнулась:
— А теперь, Антон, за-вы-вай!
Антон запел «Не сыпь мне соль на рану». Танцевать под это было невозможно, танцпол опустел, зрители загрустили. Еще две печальные песни — и со второго яруса спустился интеллигентного вида мужчина в пиджаке (и как не жарко?), попросил что-то веселенькое. Сошлись на «Девочке-ночи». И снова проститутки сплясали, к ним подсел тот самый мужчина, что песню заказывал. Думал, наверное, что девушки просто зажигательно танцуют, но понял, кто это, и удалился. Началось паломничество к проституткам, и вскоре их разобрали.
Наташа широко распахнутыми глазами наблюдала, как алкоголь сбивает позолоту с посетителей, как из-под масок проступают истинные личины. Импозантный мужчина, не найдя бесплатных достойных его дам, уснул лицом в столешницу. Увешанные бриллиантами женщины бальзаковского возраста, разговаривавшие с кавалерами через губу, скачут козами, потрясая телесами. Надменная красотка, которую привел новый русский в малиновом пиджаке, рвется к микрофону.
Вот она, настоящая жизнь. Или нет, не настоящая? Жизнь несчастных людей, прячущихся под мишурой от самих себя?
Пять песен спели бесплатно. Не помогло и «Для любимой Аннушки, самой красивой женщины на Земле в день ее рождения». Наташа отчаялась, что сегодня она без денег, и собралась идти к армянам отпрашиваться — уже ясно, что вечер тухлый, но обратила внимание на неприметного мужчину, опершегося об опустевший столик, где раньше сидели путаны.
Мужчина жрал ее глазами. Так в седьмом классе на нее пялился новенький, стыдный мальчик Анджей Баскаков, а она не знала, куда деться, когда весь класс над ней потешался. Было что-то парализующее, маньяческое в этом взгляде.
Постояв немного, маньяк двинулся к музыкантам. Наташа склонилась к Валеруну:
— Я в туалет туда-обратно. Быстро!
И рванула прочь, а когда вернулась, просидев в уборной несколько минут, маньяка не уже не было, зато были счастливые Антон и Валерун. Антон пел «Что такое осень». Валерун по-бегемотьи оскалился и поманил Наташу толстым пальцем. Она замедлила шаг, считала эмоции: доволен, как слон после купания, и снова ускорилась.
Качнув бедрами, он пропел шепотом:
— Ай, на-нэ, ай, на-нэ, посмотри, что у нас есть.
Он распахнул жилет и ткнул пальцем в нагрудный карман, откуда торчал кончик зеленой банкноты. В воздухе запахло изменой.
— Баксы⁈ Сколько? Десятка?
— Полто-ос, — лукаво прищурился Валерун. — Зато мы весь вечер поем рок для этого кента, смотри, какой Антоха счастливый.
С одной стороны, хорошо: деньги большие, заказы приятные. Но, с другой, брать деньги от маньяка… Это может быть чревато. Наташа пожалела, что сбежала и не прочитала его намерения.
— Он мне не понравился, — призналась она. — На потрошителя похож, и глаза у него желтые. Как бы не вышло чего.
— Да нормальный мужик. Такое бывает: хочется людям слушать любимую музыку.
— А где он сидит? — Наташа запрокинула голову, глядя на второй ярус.
— Ага, там. Что ты к человеку привязалась?
Наташа замолчала. И правда, что ему предъявишь? Желтые глаза и маньяческий взгляд? Несерьезно.
— Для меня работа есть? — сменила тему она.
— Да, он Агузарову заказал. Еще Настю Полеву хотел или Дягилеву, и у меня она есть, но не думал, что пригодится. Ща после меня споешь Агузарову.
Наташа устыдилась своей серости и не стала спрашивать, кто это — Настя Полева. Задумалась о несправедливости мироустройства: кто-то весь месяц спину гнет за станком, или нервы в школе убивает об учеников, и не зарабатывает пятидесяти баксов, которые им на голову упали. Вдруг это аванс за грядущие пустые вечера? Не может же ей всегда так везти.
Или это не везение, сегодня ждет какой-то маньяческий сюрприз?
Наташа любила песню Агузаровой «Мне хорошо рядом с тобой». Она вспоминала все самое лучшее, что случилось с ней за последний год — раньше-то хорошего и не было. Вспоминала и транслировала в зал, представляя солнечный лучи, тянущиеся от нее к каждому. Человек, которого касался лучик, тоже начинал светиться.
Не слушая советы Рассадиной, с которой в последнее время встретиться не получалось из-за ее репетиций в театре, Наташа смотрела в зал, на хозяев. Особенно ей нравилась реакция Сурена, он аж глаза закатывал, когда она пела. И улыбался, как ребенок. Так у нее появился первый поклонник.
Выяснилось, что мужчина с хищным лицом — и есть хозяин ресторана Ашот, причем он музыкант, потому реагировал на Наташу спокойно, но смотрел с любопытством, как на непонятный музейный экспонат.
При этом Валеруна и Антона он будто бы не замечал, а когда микрофон брала Наташа, подбирался, напрягался, казалось, что его уши тянулись к ней, как локаторы. Конечно же, его цепляло эмпатией, и он отзывался, но не понимал почему и изо всех сил пытался разобраться. Наташа-то отлично понимала его чувства: она ведь не профессионал, часто лажает, где-то недотягивает, где-то наоборот.
Наташа перевела взгляд на второй ярус и аж вздрогнула: там стоял маньяк, который дал сотню баксов. С этот раз она не растерялась, помахала ему. Он помахал в ответ довольно дружелюбно. И правда, чего прицепилась к человеку, нормальный он, не лезет с непристойностями, ведет себя сдержанно.
Когда она спела, он удалился за свой столик и исчез из вида, но вскоре появился в сопровождении двух мужчин покрупнее и направился к выходу, кивнув Наташе на прощание.
Ну, слава богу! Нафантазировала себе невесть чего, а человек просто рок любил. Может, ему, как Мановару из Пашкиной компании, настолько больно слушать блатняк и попсу, что он раскошелился.
На часах была полночь — время танцев, но завтра среда, рабочий день, потому заказали еще две песни — «Я люблю тебя до слез» и «Белые розы», и народ начал расползаться по домам.
Через полчаса петь стало не для кого, Валерун подошел к хозяевам, сказав, что будет сворачиваться, те не возражали. Антон зачехлил гитару, и пришло время делить заработанное. Всего было четыре заказа и сто баксов, про которые как-то прознала Алена. Видимо, Антон похвастался.
Если бы не доллары, Валерун забрал бы десятку, а Наташа и Антон остались бы без зарплаты.
— Давайте отойдем, — процедила отирающаяся рядом Алена. — Поговорить надо.
Глаза ее возбужденно поблескивали. Она излучала… странное чувство. Такое, как когда охотник сидит в засаде, и тут вдруг — лось. Или скорее как, когда бегаешь с косметикой весь день вхолостую, а под конец клиенты скупают половину товара.
Как и в прошлый раз, все пошли в подсобку. Алена переступила порог последней, воровато огляделась, закрыла дверь и подперла ее спиной.
— Вы что, собрались баксы отдавать армянам? Вы долбанулись? — Она покрутила пальцем у виска.
— У нас договоренность вообще-то, — напомнила Наташа.
Конечно, было жалко отдавать баксы, но ей тут нравилось, и хозяева нравились. За столько короткое время между ними установились доверительные отношения, они отлично друг друга понимали. Недомолвки и крысятничество все разрушат.
Алена вытянула губы трубочкой и выдохнула:
— Ну ты и ду-у-ура! — Она постучала себя пальцем по виску. — Это ж армяшки. Они на нас наживаются! В нормальных местах музыканты, вообще-то, на зарплате, и парнас никто не делит! А тут нас обирают на ровном месте.
В чем-то она была права. Может, Наташа и правда дура, может, настолько напиталась Пашкиными идеями, что ей казалось недопустимым нарушить договоренность, тем более откуда армяне знают, сколько было денег?
— Понимаешь, Алена, мы с ними договорились и согласились на их условия. Теперь наша договоренность — закон, а все, что в обход — крысятничество и воровство, — стояла на своем Наташа. — Надо было сразу сказать, что нас такие условия не устраивают, и жили бы себе спокойно.
— Ага, спокойно, хер без соли доедали бы.
Валерун следил за конфликтом, улыбаясь. Алена впилась в Наташу взглядом, если бы не уголовный кодекс — убила бы ее, причем жестоко. Стало неприятно, Наташа поморщилась и закрылась, а Валерун, усмехнувшись, сказал:
— Значит, место не такое уж и плохое? И условия не такие уж грабительские? В другом месте мы могли заработать десятку за вечер на каждого — и все. И пели бы бесплатно. А тут все-таки клиенты денежные. Но хозяева жадные, да. Что есть, то есть. Но мы с ними все решили.
— Но раз они так, а нам деваться некуда, — уперлась Алена, — почему бы это рассматривать не как крысятничество, а как выживание слабого? Каждый сам за себя? Ну ладно. Нас пытаются ощипать, как лохов каких-то, и мы позволим это сделать?
И снова ее аргументы показались Наташе убедительными. Алена будто почуяла это и, уже не желая ее растерзать, давай убеждать:
— Ты смотри, сколько тут народу! А ценник в меню видела? У меня чуть глаза не выпали. Да они тут бабло лопатой гребут, им все мало. Посмотри на часы Сурена! Они стоят, как «Москвич»! Видела?
Наташа не разбиралась в дорогих вещах, потому лишь мотнула головой.
— А ты посмотри! И на мои посмотри! Вот! — Она показала свои выцветшие поцарапанные электронные часики, ремешок оторвался, и Алена примотала его леской. — Так они и сколотили состояние: одного оберут, другого обманут, третьего в угол загонят, как нас. Я не собираюсь жертвовать собой, мы и так бедные. Делиться надо, а не грабить!
Валерун слушал ее, кивал, а когда она закончила, проговорил:
— Когда ты разбогатеешь, тоже будешь деньги направо и налево раздавать? У нас капитализм теперь.
— Нет! То есть да… Нет, но не буду отнимать у бедных последнее!
— Допустим. А теперь представь, что ты много, очень много работала и разбогатела. И что, будешь готова делиться с бедными, которых ой как много, и все считают, что ты обязана поделиться просто потому, что есть чем? Вот как ты сейчас.
— Ну-у… — протянула она, задумавшись, Валерун продолжил, будто издеваясь над ней:
— Причем ты будешь делиться, а бедные считать, что мало, у тебя ведь есть еще! Мало, и ты жадная, обираешь их, могла ведь и больше дать.
Наташа впервые поставила себя на место угнетателей-армян. Они придумали концепт ресторана, страшно представить, сколько денег отвалили за это место и — кому надо, чтобы их не трогали; стараются сделать хорошо и красиво, а каждый сотрудник пытается украсть, обмануть, обсчитать, шипит на них за углом, как Алена. Почему? Потому что им удалось подняться, и ведь не факт, что было легко. Армяне обманули кого-то? Нет. А вот музыканты собрались обмануть людей, которые отнеслись к ним хорошо.
Интересно, Валерун и Алена тоже попытались бы ее опрокинуть, если бы узнали, что она зарабатывает столько, сколько им и не снилось, а поет для души?
Так гадко стало, так мерзко! И кидать армян не хотелось, и со своими ссориться — тоже. В конце концов, не обеднеют армяне на сто баксов…
А вот она — обеднеет. Морально. Сурен так радовался, когда она пела! В конце концов, можно, как говорила Рассадина, честно выторговать себе другие условия. Сами виноваты, что согласились на невыгодные!
Антон слушал молча, ему было все равно. Валерун продолжил, обращаясь к Алене:
— Тем более, то, что ты предлагаешь — тупо. Армяне отлично заметили, что тот человек заказал вечер. То есть как минимум двадцатку отвалил. Необязательно в долларах, кстати. То есть крупную сумму засветить придется, правда, не всю…
— Я в этом не участвую, — отрезала Наташа.
От волнения в горле пересохло, и она слегка хрипела. Алена прищурилась.
— И что, сдашь нас, да? Выслужишься перед хозяевами?
— Нет. Я просто больше тут не появлюсь и денег этих не возьму…
— Ну овца-а! — закатила глаза Алена. — Ты ж сама без зарплаты останешься! Весь вечер глотку рвала — бесплатно, да?
— А вот этот вопрос я подниму…
— Да завали ты хлебало! — вызверилась на нее Алена и кинулась, но Антон схватил ее за руку, предотвратил мордобой, Наташа уже начала вспоминать приемы с Пашкиных тренировок
— Дура блаженная! — шипела Алена. — Это ж надо такой быть!
Наташа, не переодеваясь, начала запихивать свои вещи в сумку. Уйти, не видеть, не участвовать в этом! И пусть делают, что хотят, но без нее.
Да, мир — дерьмо, дерьмом быть модно, но это не значит, что обязательно самому вонять!
Громыхающая злость скрадывала внутренний голос, который нашептывал, что везде, где есть люди, будет дерьмо. Чтобы не сожрали, вонять — нужно. Наташа собирается играть в театре или кино — а-ха-ха! — да то, что происходит сейчас — цветочки в сравнении с тем, что будет потом!
— Иди, стучи, сучка тупая, — шипела Алена.
Она покраснела вся, даже глаза ее покраснели, губы и руки дрожали. Наташа закрылась, потому что это было невыносимо, но ненависть пробивала защиту, и непонятно было где чья, Валерун ее тоже ненавидит или нет…
— Стой, успокойся, — схватил он Наташу за руку. — Отдадим мы им деньги, ладно. Но ты поговоришь об условиях.
Алена, психанув, пнула стену. Валерун развернул девушку к себе, встряхнул.
— Ты не поняла еще, что без Наташи нас тут никто держать не будет?
— Да пошла она! Да я сама уйду! Крыса конченая!
Она вырвалась и выбежала за дверь. Или показалось, или Антон обрадовался. Стало полегче, Наташа покосилась на Валеруна: ему было жаль денег, но он мыслил стратегически, ему хотелось тут работать, он понимал, что место перспективное. Потому достал из кармана заработанное и протянул Наташе.
— Иди и отдавай. И сделай так, чтобы он, — Валерун кивнул на Антона, — в следующий раз не остался без зарплаты, если вечер будет тухлым, раз уж тебе на себя плевать.
Дрожащей рукой она взяла деньги и ощутила себя виноватой перед напарниками. Но менять что-либо уже было поздно. Валерун смотрел с вызовом.
— Ну?
Скрипнув зубами, Наташа железобетонно закрылась, чтобы ее раздрай не передался хозяевам, и направилась из подсобки к хозяйскому столику. И Сурен, и Ашот были там, смотрели с интересом — то на нее, то друг на друга. Поскольку она закрылась, то не понимала причину их странного поведения.
Наташа положила деньги на стол, и тут Сурен аж подпрыгнул на стуле, схватил деньги и воздел над головой.
— А я говорил, говорил, да? — И обратился к Наташе с любовью и признательностью: — Не хотели доллары отдавать, да?
Она дернула плечом.
— Мы, вообще-то, коллективно решили поступить честно…
Сурен смотрел на брата с видом победителя, но тот тоже был доволен.
— Позови-ка остальных, нужно кое-что обсудить, — сказал Ашот Наташе.
Она чувствовала себя выпотрошенной. Как болванчик, вернулась в подсобку.
— С вами хотят поговорить. Точнее, со всеми нами. Не знаю почему. Слышали, наверное, как мы тут орали.
— Исключено, — мотнул головой Валерун, побледнел, а потом как воскликнет: — Ай, Наташка! Ай, молодец. Иди сюда, поцелую!
Не дожидаясь, пока она подойдет, он сгреб ее в объятиях — аж в спине что-то хрустнуло — и, обдав запахом пота, смачно чмокнул в лоб. Наташа перестала что-либо понимать, отстранилась.
— Я не поговорила с ними об условиях…
Он постучал себя по лбу, скалясь, пропел:
— Ай-на-нэ, люблю тебя, Наталья! Это проверка была, а я, старый осел, не понял! Не насторожила меня сумма!
Антон зевнул, сонно заморгал и пошел за ним к хозяйскому столику. И тут до Наташи дошло, что тот мужик со взглядом маньяка был подставным! Что они чуть не попались на, по сути, воровстве! Вот это был позор бы! Она спасла репутацию группы, того не желая, просто поступая по совести. Так служанок новеньких проверяли: оставляли на видном месте драгоценности и смотрели потом, ничего ли не пропало.
Когда Наташа подошла к столику, счастливый Сурен жал руки парням, приговаривая:
— Спасибо, друзья! Порадовали так порадовали. Не поверите, мы с братом на штуку баксов поспорили. Он был уверен, что не бывает людей, которые не прельстились бы нашими деньгами.
— Потому тут коллективы и не задерживались? — усмехнулся Валерун.
— Вы присядьте, разговор будет важный, — сказал Ашот, кивнув на стул. — Испытательный срок вы прошли. Теперь поговорим о вашей постоянной работе здесь. Варианта два: фиксированная ставка, пять долларов каждому, и парнас пополам с нами, или он полностью ваш, без фиксированной ставки. Выбирайте.
Валерун снова посмотрел на Наташу с благодарностью, она скрестила руки на груди, подумала и решила:
— Я за синицу в руках. Фиксированная ставка, причем пять долларов — мало. В мой район такси стоит пятнадцать…
— Нет, будет пять долларов, потому что тебя будет возить Вазген за три тысячи рублей. Или тот, кого мы попросим, — безапелляционно заявил Ашот. — И вас двоих тоже.
— Мы в разных местах живем, — сказал Валерун. — Но наглеть не будем. Снимем рядом комнату, да, Антон?
Парень кивнул и опять зевнул. Наташа заразилась зевотой.
Видя это, Сурен встал, еще раз пожал руки парням, заплатил каждому по десять тысяч, и поделили рубли на троих, приговаривая:
— Порадовали так порадовали! Я уж думал, вымерли честные люди. Спасибо вам!
В последнее время Рассадина пропадала на репетициях, и встретиться с ней можно было только рано утром.
В понедельник Наташа в ресторане не пела, потому во вторник проснулась пораньше, собрала сумку с косметикой, чтобы потом поработать, и рванула к Анне Ивановне. Почему-то только с ней Наташа могла быть откровенной до конца. Хотя эмоции после проверки, устроенной армянами, поутихли и прошла почти неделя, очень уж хотелось поделиться!
А еще хотелось сидеть на вышитой шелковой подушечке, пить чай из изящной чашки и будто бы переноситься в другое время, в другую реальность.
Реакция Анна Ивановны оказалась предсказуемой:
— Я же сказала, условия можно обговаривать. Но непонятно, зачем хозяева вас проверяли таким образом. Все воруют. Официанты обсчитывают клиентов или заменяют дорогие продукты дешевыми; что бармены творят, я молчу. «Честный бармен» звучит как оскорбление. Повара просто выносят из кухни продукты, кто — в сумке, а кто — под одеждой. И сколько им ни заплати, будет то же самое, так что мне непонятно, чего хотели ваши армяне. Святых сотрудников? Так святые не идут работать в ресторан, это место изначально нечистое, уж прости.
— Почему это? — не поняла Наташа.
— Обитель греха и чревоугодия, — ответила Рассадина, закрыла глаза и сделала глоток чая из чашки, закусила щербетом.
— А-а-а, дошло, — сказала Наташ. — Вы о чертях! Ну да, гости как выпьют, из них такое лезть начинает…
— Вот-вот. У нас премьера «Онегина» в августе. Придешь?
— А вы кого играете? — заинтересовалась Наташа.
— Прасковью Ларину, старушку-мать Татьяны и Ольги. — Она горько улыбнулась. — Представляешь, женщине сорок, а она уже старушка! Мне пятьдесят с небольшим, а я играю сорокалетнюю. Кто бы что ни говорил, мы живем в лучшее время!
Наташа кивнула, хотя не разделила… она и не поняла, что надо разделить — радость или сожаление. Подумаешь, сорокалетнюю назвали старушкой! Сорок лет — это настолько далеко и настолько не с ней, что и примерять их на себя ситуацию неохота. В непостижимо далеком 2017 году ей будет сорок. Конечно же, это уже старость, такая женщина — полный неликвид. Себя в этом возрасте она не видела.
Рассадина так вкусно, так заразительно пила чай, что Наташа тоже сделала глоток. Как же хорошо! И рядом с Анной так… гармонично, как не было ни с одной подругой.
Да и в принципе хорошо!
— Ты придешь на премьеру? — повторила вопрос Анна Ивановна.
— Конечно! — пообещала Наташа и устыдилась того, что она живет в сердце страны, где театры, музеи, выставки, а она толком нигде не была! Ни в одном музее, даже в хваленый зоопарк не удосужилась сходить, а уж о театре и говорить нечего! Единственное культовое место, где она как своя — Черкизон. Ее уже грузчики узнают. И это будущая актриса! Фу, стыдно.
Ее задумчивость Рассадина трактовала по-своему.
— Ты не переживай! Я поделюсь пригласительными, их дают каждому актеру, для гостей.
Вот это было совсем обидно.
— Не надо, — отрезала Наташа. — Я в состоянии купить, правда. Тем более купленные билеты — это зарплаты актеров. Если их не будут покупать, вы… Ну не будете же вы работать бесплатно? Ну, раз. Ну, два, а жить-то на что?
— Наташа, ты меня обижаешь…
— Даже если вы дадите мне гостевые билеты, я все равно куплю. А ваши подарю друзьям. Потому что так правильно. Когда премьера? — спросила Наташа.
— Девятнадцатого августа, это пятница. В девятнадцать ноль-ноль.
И Наташа, и Анна Ивановна замолчали, каждая думала о своем. Наконец Рассадина качнула головой и выдала:
— Нет, Наташа, билеты я тебе подарю, потому что это дело чести! И спектакль этот будет в твою честь, потому что без твоей веры в меня я ни за что бы не решилась начинать с нуля в пятьдесят три года. Думала, кому я нужна, старая развалина. А оказалось, еще не развалина, не сильно и старая, и еще как нужна.
— Потому что талант не пропьешь! — выдала Наташа первое, что взбрело в голову, и чуть не ударила себя по губам — Рассадина-то алкоголичка! Была, по крайней мере.
Однако Анна Ивановна не обиделась, рассмеялась искренне и звонко.
— Это точно. Ты видишь, я не пью? Так хотелось выпить перед походом в театр, но я сдержалась. Учуют запах и не возьмут. Пообещала себе, если меня возьмут — брошу пить.
— Вы большая молодец, горжусь, что мы знакомы! — искренне сказала Наташа и с трудом подавила желание обняться.
В детстве ей не хотелось обниматься, больше тянуло врезать кому-нибудь, и чтобы не трогали. И родители, и воспитателя в садике считали ее злюкой.
— Я тоже тебе очень благодарна, — вернула эмоцию Анна Ивановна.
Эмпатия подсказала, что взрослой солидной женщине хочется того же — обняться, но она сочла порыв странным, неуместным, подошла к Наташе и просто поправила воротник на ее блузке. Девушка поднялась, не зная, что делать: ответить на порыв или просто стоять и слушать?
— Мой тебе совет, гоните эту Алену, пока она не развалила ваш коллектив. Если Антон уйдет вместе с ней — туда и дорога. Я так поняла, лидер у вас Валерий.
— У Антона голос красивый, — мечтательно протянула Наташа. — Но так-то да. Правда, неделя прошла, как нам дали те сто баксов, она не отсвечивает.
— Уж поверь, это временно.
Наташа посмотрела на пустую чашку чая, на Рассадину, и решила, что сдерживать нужно гнев, а вот радость душить совершенно незачем. Потому искренне и от души обняла наставницу, ощущая исходящие от нее волны тепла и благодарности. У нее ведь нет детей! Ей даже обнять некого.
— Спасибо, что не забываешь, — растрогавшись, прошептала Анна Ивановна.
Сели. Выпили еще по чашечке, и Наташа, прихватив изрядно потяжелевшую сумочку с косметикой, убежала торговать.
У нее в планах был центр, Александровский сад, Красная площадь и окрестности.
Ей больше нравилось не тыкаться по ларькам и кафешкам, а приходить туда, где много людей: в детские садики, больницы, поликлиники. Да, люди там бедные, но, когда все собираются и начинают выпендриваться друг перед другом, находятся и те, кто при деньгах.
Наташа усвоила, что во всякие государственные учреждения нужно приходить в начале и конце месяца, под зарплату и аванс. Если их не задерживают, женщины с радостью тратят кровно заработанное. И не только женщины!
У Наташи появился клиент-парень, молодой терапевт. Он покупал кучу косметики в подарок маме, сестрам, своей девушке, причем разбирался во всем этом лучше Наташи. Однако на голубого он вообще похож не был!
Так вот, сегодня — восьмое августа, межзарплатье, потому делать в госконторах совершенно нечего. Так что здравствуйте, официантки, продавщицы и повара, а также валютчицы и по совместительству работницы ломбардов — самая благодарная публика. Вот у кого деньги были всегда.
Ну и заодно Наташа прогуляется по сердцу столицы, заглянет в ГУМ, съест мороженое на лавочке в тени лип.
Торговля шла средне. Покупали в каждой третьей точке, и к полудню Наташа наторговала пятьдесят тысяч чистыми, то есть двадцать пять долларов — в основном продавалась мелочевка: помады, карандаши.
За все время удалось заработать шестьсот долларов, до начала учебы осталось двадцать дней, то есть будет максимум две тысячи баксов.
Купив мороженое, Наташа уселась на лавочку, поставила рядом мороженое и задумалась, глядя, как ветер гонит сухие листья по асфальту.
Лето пролетело пулей, Наташа и не почувствовала его. Где ты, знойный август? Облака-заговорщики плетут интриги против слабеющего лета, формируют грозовой фронт на востоке. Деревья переодеваются в коричнево-желтый. Еще немного — и осень-ипохондрик прольет слезы.
Вот лето пролетело — и ага…
Раньше приближение осени вгоняло Наташу в тоску, потому что — школа, уроки… Впервые в жизни она ждала сентябрь. Потому что было жутко интересно, как это — учиться в театральном институте. Творческие мастерские, репетиции допоздна, выступления…
Слишком многое Наташа в этом году испытывает впервые.
Какие они, счастливчики, которым удалось поступить? Воображение рисовало одногруппников, красавцев и красавиц, на фоне которых она — гадкий утенок. Рассадина же говорила, что выбирают талантливых, а не красивых, и ее ждет сюрприз.
Сюрприз ждал ее, а она ждала сюрприз, предвкушала море новых ощущений.
Второй вопрос: что делать с работой и рестораном? Если пары начинаются после обеда, то почему бы не поторговать утром? Вот, полдень, а полтинник уже в кармане. А ресторан? Петь ей тоже нравилось, она там прижилась, появился поклонник ее таланта в лице Сурена.
Будет забегать на часок — и домой. Не ради денег, очень уж там хорошо, в этом ресторане.
А еще Натка, у которой тоже все спорилось, предложила вдвоем снимать квартиру, ей все равно где, она согласна — и поближе к институту. Вот было бы здорово не мучить деда, которому утром в кухне не посидеть, чаю не попить, потому что Наташа там спит после ночной работы!
Получив добро, Натка занялась поиском. В идеале — в пределах Садового кольца, но, если цены будут сильно кусаться, можно и подальше. Главное, чтобы в институт без пересадок ездить, время не терять.
Выбросив обертку мороженого в урну, Наташа потянулась, подставляя лицо солнечным лучам. Завоняло грязным телом, потом и бог весть еще чем — за соседней лавочкой начали собираться бомжи, поглядывая на нее с интересом.
Эх, шайтан, такую песню испортил! Перекинула сумку через плечо, Наташа встала. Ей наперерез ринулась опухшая бомжиха с протянутой рукой, просипела надтреснутым голосом:
— Подай на пропитание меня и деточек. Из дома выгнали, кушать хочется. Молиться за тебя буду!
Судя по комплекции, эта бомжиха питалась лучше Наташи. Увернувшись, она побежала прочь и поймала себя на том, что испытывает неловкость и… чувство вины, что ли.
Чем ближе к Красной площади, тем больше мусора — и пакетов с окурками, конфетных оберток, и человеческого: всевозможных попрошаек разной степени вонючести, стаек беспризорных детей, задрипанных и во вшах. Эти казались Наташе наиболее опасными, и она обходила их стороной.
Вот приедет иностранец в Россию, и что он увидит? Бомжей, усатого мужика с «Полароидом», предлагающим сделать фото на память за пять долларов? Развалы со старьем? Сувенирные разнокалиберные лавки? Цыган в пестрых нарядах…
Господи, только их не хватало! Наташа боялась цыган, верила, что они могут голову заморочить и вытащить деньги, потому попятилась.
А сзади сидел нищий, продавал какую-то мазню…
— Осторожнее, — буркнул заросший седой мужчина до боли знакомым голосом.
Наташу словно молнией поразило. Сердце затарабанило. Она медленно обернулась, всматриваясь в его небритое оплывшее лицо, наполовину закрытое кольцами седых волос.
Господи… Андрей! Или нет, просто похож? Мало ли похожих людей. Уже раз обозналась в метро. Или не обозналась? Однако в горле полыхал пожар, сердце тарабанило, как пулемет.
Нет, это не он. Этот старый совсем и худой, просто похож голос. Зыркнув на Наташу, бомж сгреб свою мазню, забрал шапку с деньгами и поспешил удалиться. Ее окатило таким жгучим стыдом и сожалением, что сомнения отпали разом. Мир будто сняли с паузы, и Наташа рванула следом.
— Андрюша! Подожди, пожалуйста!
Сколько раз она представляла эту встречу! Он был с возрастной женщиной. Тогда Наташа просто пройдет мимо, давясь слезами, а он сделает вид, что не заметил ее.
Или он будет один, с кольцом на пальце. Тогда Наташа влепит ему пощечину и расскажет, в какую бездну она рухнула, когда оказалась одна с ребенком. Как рыдала в больнице, привязанная к кровати, потеряв ребенка. Как узнала о дефекте матки, который не позволяет выносить и родить. Как выплеснет то, что пережила из-за него, потому что несправедливо нести этот груз одной!
— Стой! — крикнула она вослед убегающему бомжу… точнее, ее Андрею. Нет, уже не ее Андрею, и рванула следом — сама не понимая зачем.
Наверное, чтобы поставить точку в этой истории.
— Андрей! Стой, стой, твою мать! — кричала Наташа, торопливо шагая за бывшим.
Растерянность сменялась решимостью, а под ней закипала злость. Пузырилась раскаленной лавой, выплевывая кипящие слова, которые попади куда следует — прожгут насквозь, только надо догнать этого гада. Слишком долго Наташа носила боль в себе. Сперва она ее сжигала, потом затаилась и разрушала медленно.
— Так не делается, Андрей!
Наташу хлестало его страхом и чувством вины, но она не останавливалась. Но стоило увеличить скорость — Андрей тоже ускорялся, словно спиной чувствовал, что происходит позади.
— Девушка, отстаньте от меня! — Он обернулся и возмущенно воскликнул, да так убедительно, что, если бы не эмпатия, Наташа решила бы, что ошиблась, перед ней не Андрей, но обмануть ее теперь очень сложно.
Странная пара: ухоженная хорошо одетая девушка и улепетывающий от нее бомж, прижавший к груди бумаги и что-то еще, привлекали внимание. Люди оборачивались им вослед, провожали взглядами, но Наташе было плевать.
Андрей постоянно оглядывался и умело рвал дистанцию. Он похудел вдвое и научился быстро бегать. Ну а что еще остается бродячим на чужой территории?
Навстречу по Красной площади шли два мощных бритоголовых парня и решили помочь девушке, гнавшейся за бомжом, который точно у нее что-то украл. Ну а иначе зачем ей гнаться за оборванцем? Потому один парень чуть сместился вбок. Бомж упал на спину, всплеснув руками. Бумажки, а точнее, альбомные листы с шаржами, запорхали вокруг него, ветер понес их по асфальту — Андрей и сейчас предпочитал работать, а не побираться. Да, не очень эффективно, как мог, но…
Мало кто заметил короткий тычок в грудь.
Растерянная Наташа остановилась над Андреем. Парень похлопал ее по спине и потопал дальше. Не зная, что делать, Наташа побежала ловить шаржи, стараясь подавить наворачивающиеся слезы. Еще как хлынут — и что делать? Будут не просто потоки — Ниагарский водопад.
Когда она поймала последний уносимый ветром лист, Андрей все еще корчился на асфальте, люди презрительно косились, обтекали его. Никто не остановился узнать, не плохо ли человеку.
Такова участь всех бездомных: каждый может пнуть, плюнуть в спину, никто не поднимет, если ты упал.
Наташа села рядом на корточки, отмечая, что Андрей ободран, но от него не воняет. Он повернул голову и посмотрел на нее взглядом раненого оленя. Давясь подступающими слезами, она протянула руку, но Андрей не принял помощь, сел на корточки, откашливаясь. Вместо обвинений, которые рвались с языка, Наташа сказала:
— Извини, я не думала, что так получится.
— Отойдем, — прохрипел, Андрей, поднимаясь, снова закашлялся.
Поковылял по Красной площади, где было не уединиться, в Александровский сад. Тут велась грандиозная стройка, грохотало, все было разрыто, перекопано, летела желтая вековая пыль. Наташа аж остановилась, так было созвучно то, что творилось в сердце Москвы, с происходящим в ее сердце.
Когда-нибудь и на месте безобразного раскопа, зияющего, будто рана на теле столицы, вырастет что-то красивое…
Андрей направился дальше — молча, опустив плечи, туда, где не слышно, как грохочут вбиваемые сваи. А ведь Наташа сидела тут в парке недалеко, и это не сильно напрягало.
Место нашли в конце парка — беспризорники только убежали с лавочки —сели. Андрей взял у Наташи свои рисунки, поднял голову, убрал кольца волос, чтобы — глаза в глаза.
— Чего ты от меня хочешь? Я бомж, меня бандиты поставили на счетчик и ищут. Со мной рядом опасно находиться, понимаешь? Самое разумное — исчезнуть, чтобы не тянуть никого не дно. Знаю, как тебе было больно, прости за это. Но иначе было бы еще хуже! Понимаешь?
Плеснуло болью, виной, желанием прикоснуться — Андрей двинул руками, заставил себя остановиться. Наташу окутало нежностью, любовью — не похотью, именно любовью, в которой хотелось раствориться, а потом стегнуло отчаяньем.
Все гневные слова, вся накопленная обида исчезли мгновенно, как брызнутые в костер капли воды. Минуту назад хотелось выплескивать на него, как в театр вломились бандиты и она дрожала, прячась в шкафу, как рыдала, когда потеряла их ребенка, привязанная к больничной кровати, выплескивать все те минуты, что она барахталась в пустоте одиночества, силясь найти опору, ощущая себя преданной, брошенной, вышвырнутой на помойку, теперь же не осталось ничего.
Потому что он прав: иначе было бы хуже.
Любя — отрекаются, чтобы спасти. Делиться с Андреем тем, через что она прошла — добивать тяжело раненого, тянуть на дно утопающего. Он сделал все, что мог. А что мог так мало — не его вина, а его беда. Как и беда миллионов талантливых, умных, добрых людей, получивших под дых ветром перемен и вышвырнутых из мирной жизни в девяностые, будто рыбы — на раскаленный песок.
Андрей смотрел в глаза, и ему тоже хотелось говорить. Сказать, что она — лучшее, что было в жизни, его искорка, его последняя радость. Поделиться, как он пятнал слезами то проклятое письмо, как ему казалось, что он убивает себя, отказываясь от Наташи. Но озвучить это — привязать ее, вернуть, потянуть на дно. Потому он молчал, но говорили его ощущения.
— Как же так, Андрюша? Как так получилось?
— Меня наклофелинили и обобрали, — ответил он холодно. — Все деньги до последней копейки…
— Но ведь должен быть выход! — воскликнула Наташа. — Я знаю, как заработать, это нетрудно. Вот, смотри… — Она потянулась к сумке, чтобы рассказать о своем бизнесе, показывая косметику. — Ты ведь не много занял? Тысячи две долларов?
Андрей встал рывком. Наташа почувствовала его горечь утраты, замешанную на нежности, на желании осязать, любить, вдыхать запах…
— Можно уехать в другой город, в России много городов… — продолжала она.
Горечь утраты поглощала нежность. Он уже потерял ее, и продолжает терять, и это невыносимо… Невыносимое искушение. Потому он сказал совсем не то, что чувствовал.
— Это все из-за тебя. Ты втянула меня в авантюру, проела все мозги, что надо зарабатывать, я и поехал за товаром, дурень старый, и влез в долги. Не все могут стоять на рынке — я только из-за тебя это делал! Из-за тебя я лишился наследства и получил… проклятие умирающей матери.
Его губы задрожали. Наташа потянулась к нему:
— Андрюша, это ведь неправда! Давай вместе подумаем, как…
Он вскинул руку для удара, процедив:
— Ненавижу! Убирайся!
Наташа отшатнулась. Слова звучали беспомощно. Но она понимала — подайся она навстречу, он ударит, пусть и не желает этого.
Видимо, он тоже репетировал их встречу, долго думал, как ударить побольнее. Вот сейчас Наташа понимает, что это ложь, он не верит в то, что говорит, но слова достигли цели, закрутилась в душе злость, сливаясь с чувством вины.
Да, он не верил, но отчасти его обвинения справедливы.
— Убирайся, — добавил он, будто заговор читал: — из моей жизни. Навсегда!
Прижав к груди рисунки, он быстрым шагом удалился.
Вот такая получилась точка. Жирная клякса недосказанного, расплескавшаяся на правду, и уже не разобрать истинные слова, запертые в сердце под семью замками.
Наташа села на ту же лавочку. Впервые за год ей безумно захотелось закурить и напиться так, чтобы вырубило. Чтобы отпустить вожжи и рыдать, икая, наплевав на всех.
Так хотелось поделиться с Андреем, как она поступала в институт, где шестьсот человек на место, и поступила! И все благодаря ему — именно он научил ее любить поэзию, чувствовать театр и жить сценой, до встречи с ним она была другим человеком. Тем, как ее заметили и пригласили петь в ресторан. Как она нашла работу, когда ноги кормят.
Ему похвастаться было нечем, но ведь все решаемо! Он мог бы работать, как она, бегать с косметикой…
Нет, не мог бы. Не все так могут, его обвинения не беспочвенны: то, что нас не убивает, может убить других, у всех разный запас прочности.
Она убила Андрея своим появлением в его жизни. Чтобы потянуть молодую подругу, он прыгал выше головы — раз, второй, третий, и разбился.
Вспомнилось, как она дома таскала продукты из холодильника поначалу, потому что Андрей мяса год не видел. Перебивался на пшенке. Но так для него было безопаснее, а она толкала его к «достойной жизни», вводила в бизнес, хотя он совсем не торговец…
Но ведь неправильно, когда семью обеспечивает женщина!
Помнится, мать читала ей лекцию, что папики своим девочкам шубы покупают — как плату за то, что пользуются молодостью. А она — дура, не только бесплатно путается со зрелым мужчиной, еще и содержит его. Позор!
Не надо ей было отвечать на его ухаживания! Но как, когда он читал ей стихи?
И его придурошная мамаша… Он предупреждал, что она не в себе и жутко его ревнует, а Наташа так хотелось познакомиться с ней — она была уверена, что понравится будущей свекрови. Так хотелось встретить в ним новый год, это было самое большое ее желание: новый год с любимым, а не с родителями.
А последствия вон какие: уйдя с Наташей, он насмерть рассорился с неизлечимо больной матерью.
Вот что мешало оставить его на праздник, поехать к бабушке, отметить с Пашкой и семьей, там всегда весело! И ничего этого не было бы.
Слезы подступали, подступали, сворачивались в горле комом, а потом как хлынули! Наташу как понесло! Она обхватила сумку с косметикой, поставленную на колени, согнулась, вжалась в нее и завыла, кусая себя за руку.
Особенно невыносимо было вспоминать его чувства. Вот где ужас! Любить до безумия — и бить словами, стараться сделать невыносимо больно, чтобы спасти.
Не будь Наташа эмпатом, она возненавидела бы его после этих слов, плюнула бы, растерла и вычеркнула из жизни.
Тело скрутила судорога. Наташа раскачивалась, вжавшись в сумку, и выла, выла, выла, ничего не соображая и никого не видя.
Люди, попадающие в зону поражения, окунались в отчаянье и шарахались, объясняя свои чувства тем, что девочку жалко.
Три цыганки, что загоняли жертв, двигаясь с разных сторон парка, увидели легкую добычу и устремились к ней не сговариваясь. Девушка плачет — значит, милый бросил. Пообещай его вернуть — она все отдаст прямо сейчас.
Сперва в зону поражения попала самая старшая цыганка, ее тоже скрутило, она села на корточки, разинув рот, и на четвереньках поплелась куда-нибудь, где не будет так разрываться душа. Ее взрослая дочь, увидев, что матери плохо, кинулась к ней, но и ее накрыло, однако у ее отчаянья была точка приложения: мама умирает! Мир пуст, мир умрет вместе с ней, и не останется смысла.
Поднимая мать, цыганка выла в голос, как и ее младшая сестра, у которой была такая же точка приложения. Не понимая, почему так кроет, они поволокли пожилую женщину на лавочку к жертве, о которой забыли.
Мать как обезумела, заорала и вырвалась, подсознательно стремясь разорвать дистанцию с источником боли. Дочери завыли, силясь ее усадить. В зону поражения забежала трехлетняя малышка, упала на асфальт и принялась биться в истерике. Она никогда так не делала, потому мать испугалась, бросилась к ней, и как нахлынул страх за жизнь чада, как накрыло!
Эпилепсия, инвалидность, смерть. Верочка, родная, держись! «Скорую!» «Скорую!!!»
Наташа отреагировала, только когда рядом с нею образовалась стайка воющих цыганок, а бьющийся затылком об асфальт ребенок будто дернул в сознании стоп-кран, и разогнавшийся поезд истерики затормозил со скрежетом и искрами.
Подхватив сумку, Наташа зашагала прочь. Когда она удалилась на достаточное расстояние, все, кто был рядом, испытали неимоверное облегчение. Пожилая цыганка растерянно заморгала, не понимая, что на нее нашло. Дочери бросились к ней обниматься. Малышка прекратила истерить и потянулась к наклонившейся над ней матери.
Удивившись убойной силе своего таланта, Наташа брела по парку, избегая людей. Истерика закончилась, прокатилась огненной волной, оставляя выжженную пустошь. Ни любви, ни радости, только чадящие головешки прошлого.
Она остановилась напротив стройки. Как символично! Чтобы появилось новое, старое нужно вот так расковырять, а то и разрушить старое. Опыт предыдущей неудачной любви говорил, что все проходит.
Мысленно Наташа давно рассталась с Андреем, но не отпустила его, затаила злость и обиду. Слезами они вышли только теперь, сколько их много, оказывается, было!
Стало легко и пусто, и гулко. Надо домой — какая теперь работа, когда рядом с ней вянут цветы и дохнут чижики?
Хотелось просушить лист с кляксой — позвонить Пашке — чтобы бросить в огонь остатки прошлого. Пусть послужит удобрением для ростков будущего, а не ядом.
Тянуло позвонить не маме, не бабушке и не Рассадиной, которая ничего не знает об Андрее — именно Пашке. Она уверена, что брату небезразлична судьба несостоявшегося зятя. Он хорошо знал Андрея и относился к нему лояльно, в отличие от всех остальных. Дед так вообще его пристрелить хотел, вот уж кому ничего о нем знать не надо.
Еще в ресторан сегодня…
Отпроситься, сказавшись больной? Или все-таки пойти, чтобы петь слезные песни и окончательно избавиться от боли?
Сперва — к деду, потом — звонить Пашке, после вздремнуть и только тогда решать.
Пашка говорил очевидные вещи, то, что Наташа и сама знала:
— Странное Андрей принял решение, оставшись бомжевать в Москве. Мог бы уехать в какую-нибудь Тмутаракань и отсидеться там, устроиться сторожем, грузчиком — да хоть кем-то. Каморку ему выделили бы.
— Он от меня бежал, как от чумы, — пожаловалась Наташа в трубку и покосилась на дверь.
В любой момент мог прийти дед, и тогда придется говорить иносказательно, чтобы не напоминать ему об Андрее. А то еще схватит свой пистолет и пойдет на Красную площадь искать подлеца, который внучку обидел.
Пашка предположил:
— Теперь он точно уедет подальше, чтобы с тобой не встречаться.
— Почему? Что во мне такого? Я ж помочь ему хочу, мне же жалко его.
Связь была так себе, но Наташе показалось, что Пашка на том конце трубки тяжело вздохнул.
— Это нормально, что жалко. Но ты сама понимаешь… Точнее, со временем поняла, что ваш союз — дорога в никуда. Так бывает: люди любят друг друга, но быть вместе не могут, потому что это ну никак невозможно. На определенном жизненном этапе вы были нужны друг другу, а потом…. Потом ты пошла бы дальше, и он не смог бы за тобой угнаться.
— Нужны… Представляешь, Андрей сказал, что это я во всем виновата! Сам так не считал, но сказал! А если бы я не почувствовала, что это он сказал назло, только чтобы я отстала? Я бы себя тогда сожрала! Это нечестный ход! Знаешь, что он сказал? Что из-за меня долгов набрался и все потерял! Из-за меня получил проклятье умирающей матери. Я сейчас только понимаю, что это козлиный поступок! Все на меня повесить. Понимаю — и все равно думаю об этом, что ведь правда же!
Помолчав немного, Пашка проговорил:
— Ты во всем виновата, как же. Ты извини, конечно, но, когда школьница таскает продукты у матери, чтобы прокормить взрослого мужика — это ненормально. Андрей захотел молоденькую девочку. Но одного желания недостаточно, за все надо платить. Не обязательно деньгами — силой, энергией, способностью добиваться цели… Кстати, за богатство тоже надо платить — нервными клетками, временем и свободой, разве нет? Встречаться с молодой — равно быть молодым, активным и подающим надежды. Не чтобы оплачивать счета, чтобы успевать за молодым и не тянуть на дно. Понимаешь, о чем я?
— Да, но…
— Безо всяких «но»! Я хочу, чтобы ты поняла. Жизнь молодого человека, наша с тобой жизнь — движение вверх, всегда только вверх. И если взрослый мужчина связывает свою жизнь с девочкой, он должен идти вместе с тобой или подталкивать, помогать юной спутнице раскрыться. Андрей не потянул такую нагрузку, не хватило сил сдвинуть с места воз, за который он взялся. Заметь, взялся сознательно, это его осознанный выбор…
Щелкнул замок, и вошел дед. Наташа помахала ему и воскликнула:
— Дедушка, привет! Я с Пашей разговариваю.
Тем самым она дала понять, что разговор об Андрее закончен. Разуваясь, дед поинтересовался:
— Спроси, выехал ли Борис.
Пашка услышал его вопрос и тотчас ответил:
— Скажи, что да, на дополнительном поезде, который не идет через Украину, с Каретниковыми. Приедет он десятого августа рано утром. Каретниковы повезут Яна в глазной центр, чтобы сделали ему операцию и вернули зрение обожженному глазу, если это возможно, а Боря поживет с вами. Кстати, как твой бизнес?
— Ресторан приносит мало, только на еду. Косметика — прям хорошо, спасибо тебе за подсказку.
— Будешь квартиру покупать? — спросил он совершенно серьезно, хотя Наташе ее порыв теперь казался смешным.
— Да какой там, — сказала она упавшим голосом. — Десять тысяч долларов стоит квартира на выселках, откуда ехать до метро с пересадками, в ужасных районах, в ужасных деревянных домах, которые выглядят, как бараки в Николаевке, и там крысы шуршат. А я уж губу раскатала!
— А сколько в нормальном районе? В таком, как дедушка живет? — поинтересовался Пашка.
— Пф… космос. От семнадцати тысяч долларов в хрущовке! Однушка. Прикинь? Кто столько зарабатывает? Это ж нереально! В нашем городе — три-пять, по-божески, а тут… так что снимать мне пожизненно.
— Выход есть.
Или показалось, или голос Пашки зазвучал заговорщицки.
— Какой? За мою почку столько не дадут. Вот реально не вижу выхода, — начала злиться Наташа — ну зачем ее злить, когда и так тошно?
— А сколько стоят квартиры, скажем, в Марьино? — спросил Пашка осторожно.
— Понятия не имею, — ответила Наташа. — А где это?
— На юге Москвы. Там сейчас как раз поганый богом забытый район должен быть, без метро.
— И на фига мне без метро? Как я на работу ездить буду? Два часа в одну сторону на ишаках добираться? А если ночью назад? Знаешь, сколько тут стоит такси из центра в Перово? Десять баксов!
Пашка присвистнул.
— Ага? Тут капец как дорого жить! Как будто все миллионеры. Я много зарабатываю по нашим меркам, по московским — фигню.
— Погоди! Московское метро растет. Я видел секретные карты, — сказал он практически словами из песни, которую любил. — То ли в девяносто шестом, то ли в девяносто седьмом в Марьино хотят провести метро…
Он сделала паузу.
— И? — спросила Наташа.
— И цены сразу вж-жух в космос. Не понравится в Марьино — продашь ту квартиру, чуть добавишь и купишь поближе. Такая вот схема.
— А точно туда проведут метро? — засомневалась Наташа.
— Сто процентов. Главное не затягивать, чтобы остальные москвичи не уверились, что эти слухи — правда.
Вот откуда Пашка все это знает? Он говорил, что познакомился с каким-то крутым парнем, у которого отец при правительстве. Наверное, от него и узнал.
— А если не проведут? Все останавливается, зарплаты не платят, заводы дохнут…
— Пока все думают, как ты, цены останутся низкими. А когда начнут станции перед Марьино открывать, станет поздно, цены поползут вверх. Ну, ты смотри. Десять тысяч долларов — сумма немаленькая. Если не наберешь ее, купи хоть комнату в коммуналке, она тоже подорожает.
— Спасибо, Паша. Большое и человеческое! Лучше бы ты вместо Бори приехал, сходили бы в театр, поболтали бы.
— И тебе спасибо. Твой товар улетает на ура. Друзья просят тебя поблагодарить.
— Круговорот спасиб в природе, — пошутила Наташа.
Удивительно, но настроение стало налаживаться. Словно кто-то выключил Наташу и включил. Главное не думать о случившемся на Красной площади…
И снова перед глазами — лицо Андрея. Она мотнула головой и заставила себя думать о масштабной стройке в центре. Есть деньги на такую стройку, значит, и на метро будет…
— Как район называется? — спросила Наташа.
— Марьино, — ответил Пашка. — Не самый благополучный, я б туда один не сунулся, зато Москва. Все, мне надо бежать. Деду еще раз привет. Поводи Бориса по Москве, хорошо? Понимаю, что ты занята, но хоть несколько часов удели ему.
— Ладно, — нехотя ответила она. — Пока.
И повесила трубку. Боря ну вот совсем некстати приезжает. Пашку она воспринимала как равного, хоть между ними два года разницы. Иногда ей казалось, что он даже старше, а вот Боря — мелочь пучеглазая, еще совсем ребенок-восьмиклассник.
Она отогнала мысли об Андрее и сосредоточилась на Борьке. Точнее на том, каким он был год назад — мелким пакостником, стукачом и нытиком, и каким стал сейчас — вполне нормальным, рассудительным, и ныть перестал.
Потому что отец виноват, который жизни никому не давал, доводил мать, мать доводила всех!
Мысли перескочили на новорожденную сестру. Сперва отец их семье портил жизнь, потом стал портить Лялиным, и они его тоже выгнали, потому что ментовка-Анна побои терпеть не станет.
Наташа поклялась, что больше никому никогда не позволит поднять на себя руку. А если кто-то попытается, будет драться. Да, огребет, но победа легкой для врага не будет. И удары судьбы тоже не станет безропотно сносить, в том числе сейчас. Ведь главное — не останавливаться. Пашка ее немного взбодрил, и больше не хочется реветь, укрывшись простыней. Никакой сырости!
Наташа достала из сумочки карту Москвы, развернула на кухонном столе.
— Дедушка! Ау!
Дед вошел на кухню, водрузил на нос очки.
— Деда, а покажи, где район Марьино.
— Зачем тебе? — удивился он, склоняясь над картой. — Это далеко. Вот тут.
— Да… а ты слышал, что там будет метро? — закинула удочку Наташа, решила опробовать Пашкину теорию на деде.
— Ходят такие слухи, да.
— А сам что думаешь, будет или нет?
Дед потер лоб, подумал немного и ответил:
— Не знаю. Время сложное, все разваливается. Может, когда-нибудь и проведут, но не в этом тысячелетии.
— Звучит фатально, — задумчиво проговорила Наташа.
А ведь до следующего тысячелетия — шесть лет. Всего-то. Ей будет двадцать три года.
Шесть лет казались ей неимоверно большим временным отрезком. Но при осмысливании, что скоро сменится не только год, но и век, и тысячелетие, слова деда уже не звучали столь фатально. Масштаб грядущего события захватил Наташу.
— Да-а, мы живем на стыке эпох, в совершенно фантастическое время. — Дед поставил чайник на стол и поделился: — Я родился, когда не во всех поселках был свет, представляешь? Машина проехала — за ней мальчишки бегут, чудо-то какое. А сейчас посмотри. Телефоны везде, телевизоры… Покажи телевизор в начале века каким-нибудь крестьянам — они начнут оттуда бесов изгонять. А сотовые телефоны? А рации? Спутники в космос полетели! И всего-то меньше сотни лет между временем, когда крестьяне гоняли бесов, и первым спутником.
— Это точно. Непонятно, что будет дальше. Вот вообще непонятно. Вроде должно все развиваться, а у нас — рушится, — проговорила Наташа и вспомнила Пашкины слова о том, что разруха — это ненадолго.
— Ты на работу не опоздаешь? — поинтересовался дед. — Без двадцати семь.
Наташа встрепенулась, посмотрела на часы. Несколько часов назад она решила, что не в состоянии петь, ей хочется лечь и выключиться из жизни, теперь же ею овладела жажда деятельности. Она возгордилась собой, что не раскисла, борется, а не сопли на кулак наматывает. Вот и дальше так будет!
— Ой, заболталась! — воскликнула она. — Последний вопрос. А ближайшее к Марьино метро где?
— Далось тебе это Марьино, — проворчал дед и ткнул пальцем в карту. — Вот тут.
— Ага, спасибо, дедушка. Хм-м, не так уж и далеко
Он прищурился, вглядываясь в Наташу.
— Что с тобой такое? Какая-то ты возбужденная сегодня. Не нравишься ты мне.
Ах да, надо закрыться. Конечно она ему не нравится. Мало кому понравится. Наташа закрылась и взяла себя в руки.
— Все хорошо, дедушка. Поскакала я на работу!
С собой Наташа прихватила газету с объявлениями, которые смотрела уже в метро. О продаже однушек в Марьино было единственное объявление: однокомнатная квартира в девятиэтажном доме на втором этаже — 15 000 долларов. Ненамного дешевле, чем возле метро. Или это дорого, если поискать, можно и за десятку найти? А, теперь понятно: это большая квартира, 34 метра квадратных. Дом с лифтом, это тоже плюс к цене. В пятиэтажках должно быть дешевле, и площадь там меньше, вон, 28 метров, но в другом районе. Наверное, и меньше есть, ей-то много не надо. После жизни на кухне ей любая отдельная квартира покажется хоромами.
У продавца газет, который ходил по вагону метро, Наташа купила еще две газеты с объявлениями, где нашла однушку в пятиэтажке площадью 30 м. кв, на третьем этаже за 12 000 долларов. О, это уже ближе к делу. Это посильная цена.
Мечтая о собственном жилье, Наташа отвлеклась, принялась читать объявления о сдаче жилья. Ни хрена себе! В центре — четыреста баксов! Четыреста тысяч на человека. Они с дуба рухнули⁈ Не-ет, сильно дорого.
Хотя… Учитывая, что сотку она зарабатывает в день, это три-четыре рабочих дня.
Все равно много. Вот за двести баксов — нормально. Правда, на учебу ехать минут двадцать, но это ведь ерунда. Двести тысяч — много, но не катастрофически. Даже если осенью доходы упадут до тысячи долларов в месяц, вполне подъемно, и на покупку квартиры или комнаты можно отложить.
Ничего, будет по выходным бегать и с утра, а остальное время учиться. Зато за год на квартиру набегает.
В ресторан Наташа прибежала за десять минут до начала работы. Все были на месте: и Валерун, и Антон, и Алена. Из хозяев — Сурен, Ашот и пожилой мужчина, которого она видела впервые.
Последнюю неделю Алена вела себя тихо, не отсвечивала. Армяне на нее косились, но не гоняли, ведь в будние дни свободные столики были всегда, к тому же девушка приносила пользу, создавала массовку на танцполе, однако популярностью у противоположного пола не пользовалась, снять ее пытались лишь единожды, и то в очень сильном подпитии.
Подбежав к Валеруну, Наташа спросила:
— Ты знаешь песню «Титаник»?
— «Наутилуса»? Пф-ф, конечно.
Наташа сложила руки лодочкой.
— Споешь? Ну пожа-алуйста! Очень хочется ее услышать, так хочется, что аж здесь, — она провела по груди, — что-то царапает.
— Я спою, — вызвался Антон. — Люблю эту песню.
— Не надо, — сказал Валерун. — Не сразу. Она неформат для кабака. Вот разогреем толпу, тогда можно и «Титаник»
— Да че там, народа мало, песня классная, модная, давай! — возбудился Антон.
Алена как раз крутилась рядом, подошла к Антону, перебирающему струны.
— Антон, не надо, тебе же сказали. Зачем нарываться? — Она недобро покосилась на Наташу.
— А я че? Настраиваю просто… — прошептал Антон, но его подруга зверем смотрела не на него, а на Наташу.
Все бы ничего, Алена — половая трудность Антона, вот пусть он ее и терпит. Но сегодня Наташа была оголенным нервом, ей показалось, что Алена сделала выпад в ее сторону, и она не выдержала, пыхнув злостью, проговорила, подходя к Алене.
— Слушай, ты достала уже тут командовать. Кто ты тут такая вообще? Кто тебя сюда звал⁈ — Ее трясло от злости.
Злость била по площади, будто огонь в августе, перекидывалась от одного человека к другому и не знала избирательности.
Глаза Алены тоже вспыхнули ненавистью.
— А ты не лезь не в свое дело, овца.
— Это не мое-то дело? — прошипела Наташа, ей хотелось вцепиться в патлы этой прилипалы и выгнать ее пинками.
На языке крутилась правда, что они все здесь благодаря ей, но самоконтроля хватало держать язык за зубами, чтобы не обидеть парней.
А вот у Алены не хватало, она орала:
— Ты думаешь, что тут главная, да? Чернильница! Петь не умеешь, фальшивишь, позоришь только нас. И чего тебя тут терпят, а?
Наташа сжала челюсти и поняла, что вот она, настоящая злость. Поле зрения заливает багровым, накрывает и несет, несет… Главное — не шевелиться, не поддаваться желанию убивать. Вдох, выдох, вдох, выдох…
Пытаясь обуздать внутренний пожар, Наташа не видела, что огонь пошел гулять по окрестностям.
— Заткнись! — рявкнул Валерун Алене, глаза его налились кровью, шея покраснела.
— Я не с тобой вообще… — огрызнулась она.
— Достала всех!
Валерун, катая желваки на шее, сделал то, что хотела Наташа: схватил Алену за патлы и поволок к выходу, что-то злобно бормоча. Антон набычился, поставил гитару и рванул следом. Наташа поняла, что причина рукоприкладства и. возможно, драки — она. Злость схлопнулась, остался страх. Как теперь погасить пожар? Наташа смотрела на армян, которые встали. Сурен сделал знак Ашоту и направился к выходу.
Мысли заметались. Огонь тушат водой. Надо всех любить, окутывать теплом и нежностью. Но как это культивировать в себе, когда преобладает страх?
Наташа зашагал к выходу, пытаясь вырастить в душе добро. Все вышли из зоны поражения и должны были остынуть, как те цыганки.
Ага, как бы ни так! Люди набиты собственным недовольством, как бочки — порохом, достаточно искры — и пошло полыхать.
Антон обхватил Алену. Она прыгала на Валеруна, как шавка на бегемота, и вопила:
— Ты какое право… руки распускать?
Сурен смутился, наблюдая некрасивую сцену. Охранник его тоже не знал, чью сторону принять, вроде все свои. Наташе стало стыдно, никто ведь не догадывался, что это она причина скандала.
— А ты какое права имела нас оскорблять? — спокойно поинтересовался Сурен у Алены.
Он слышал про чернильницу? Ну, все. Захотелось закрыть лицо руками.
— Да кто вообще… — Алену накрыло Наташиным стыдом.
Всех накрыло. Повисло неловкое молчание. Однако гнева в Алене оказалось больше всех. Он снова разгорелся.
— Вы ничего не знаете…
— И знать не хочу, — отрезал Сурен. — Зачем мне твои проблемы, да? Ты кто такая? Ты почему сюда ходишь? Если бы просто тихо сидела — ладно, сиди, но это что вообще такое?
— Он мне денег должен! — не унималась Алена, указывая на флегматичного Антона, чиркающего зажигалкой и затягивающегося табачным дымом.
— Я сказал, что все отдам, — буркнул он. — И уже отдаю.
— Нас это никоим образом не касается, — припечатал Сурен и обратился к охраннику: — Артур, проследи, чтобы ноги этой дамы не было в нашем ресторане.
Сурен ничем не выдал, что оскорблен, но чернильницу Алене вряд ли простит.
— Ах так… Антон, мы уходим! — распорядилась Алена, гордо вскинув подбородок
Парень убрал волосы с лица, посмотрел на Сурена виновато, на Алену — с отвращением, и мотнул головой.
— Нет. Я никуда не пойду.
— Ах так… так, да? Деньги мои отдай!
— Отдам, — отрезал он.
Выбросил недокуренную сигарету и направился на рабочее место.
Вдогонку понеслись оскорбления, в том числе матерные. К Алене шагнул охранник и пригрозил, что бросит в воду, если она не заткнется. Прозвучало убедительно, Алена отбежала на безопасное расстояние и крикнула:
— Я этого так не оставлю! Ждите гостей.
Сурен проводил ее взглядом и пробормотал:
— Поугрожай мне тут, ссыкуха. — Спохватился, приложил руку к груди, глядя то на Валеруна, но на Наташу. — Извините за такие слова, но это безобразие какое-то.
Он мог бы предъявить претензию музыкантам, ведь это к ним ходят всякие стремные личности, но не стал. Молча направился внутрь.
Наташа не торопилась, слушала шуршащий шинами, полнящийся смехом ночной город, смотрела на отражения огней, качающиеся на воде вместе с палыми листьями, пыталась успокоиться. Выходит, ее нельзя выпускать к людям, когда она неспокойна. Надо научиться держать себя в руках, но как, когда так кроет⁈
Все ушли, Наташа поднялась на порог и задумалась об Алене и Антоне. Алена — дура припадошная. Да, Антон ей задолжал, но он ведь не отказывается от долга, отдает, зачем же его постоянно прилюдно опускать?
Она вообще понимает, что так нельзя обращаться с людьми? И ведь ненависти между ними нет, иногда и нежность проскальзывает. Как так можно вообще?
Антон… а вот какой он, Наташа так и не поняла. Сильно закрытый, с вялым темпераментом, но вроде не подлый. Обычный парень.
Вот ведь в чем засада: когда долго находишься рядом с человеком, привыкаешь к нему, к его поступкам, и они кажутся нормальными, хотя на самом деле ненормальны.
Она вздохнула. И с Андреем тоже было много ненормального, неравноправного, причем в подчиненном положении был он, хотя вдвое старше Наташи.
Вспомнилось стихотворение Гумилева:
'Но все проходит в жизни зыбкой,
Пройдет любовь, пройдет тоска.
И вспомню я тебя с улыбкой,
Как вспоминаю индюка'.
Скорее бы!
10 августа 1994 г.
Слово «ностальгия» Наташа услышала лет в двенадцать и сразу же ее испытала. И как-то по-взрослому поняла, что ей все возрасты покорны. Тоска по прошлому заложена в человека с рождения, она начинает работать, когда просыпается память.
Было не по-августовски холодно и сыро. Ожидая младшего брата Бориса, Наташа зябла в ветровке, мерзли даже ноги, и она перетаптывалась на перроне. Боре четырнадцать, сам он не приехал бы, это не Пашка, но в Москву надо было Каретниковым — показать приемного сына хорошему хирургу-глазнику.
Вокзал пах прошлым, звучал прошлым, неразборчивый голос диспетчера эхом отдавался в душе, и было неприятно.
— Едет, — проговорил дед, вглядываясь вдаль. — Идем.
Показалась голова зеленого пучеглазого поезда, Наташа и дед двинулись ей навстречу, немного прошли и остановились возле фонаря, потому что сейчас как хлынет поток отдыхающих! Могут и затоптать.
Поезд распахнул дверцы, и люди устремились на перрон. Затарахтели тележки, затопали сотни ног, поднялся гул. Люди обтекали фонарь, а Наташа вглядывалась в лица и увидела Каретниковых раньше, чем они — ее. Точнее, увидела дядю Леню, он возвышался над людьми на полголовы. Вскоре показалась тетя Лора, ведущая за руку приемного сына Яна. Рядом топал Боря, нес под мышкой картины, тревожно оглядывался. Заметил деда и Наташу, просиял, дернул Яна за руку.
Ян потянул за руку приемную мать, тряхнул челкой, закрывающей обожженную часть лица.
Борис разогнался, переполненный желанием обнять деда прям с разбегу, но затормозил, смутившись. Потому что взрослый уже, вон какой вымахал, еще немного, и деда догонит. Всего-то месяц не виделись, а кажется, что он вырос. Или так и есть? Дед правильно истолковал его замешательство, подал руку для рукопожатия, потом привлек его и по-мужски похлопал по спине.
Затем поздоровался с остальными. Ян был младше Бориса на полтора года и отставал в росте, зато опережал его умом. У него не мозг, а компьютерная эта штука, как ее…
— Ну и холодрыга тут у вас, — сказал Ян, поводя плечами. — У нас прям пекло. Самый разгар пекла!
— Тут лето кончилось, — сказал дед. — Так что живите на юге и радуйтесь. Если повезет, в сентябре погода подарит солнечную неделю, а потом начнется жабокряковка до самой зимы. Ничего, еще год-два поработаю, помогу вам и уеду на юг строить дом.
— Ты тут квартиру продай, и там сможешь купить у нового русского дворец, — посоветовала Наташа.
Дед покачал головой.
— Квартира пусть будет. Пригодится кому-то из вас, все-таки тут перспектив для молодежи больше.
Ян принялся взахлеб рассказывать, как они отдыхали в палаточном лагере, он впервые увидел светящееся море! А еще пылевой смерч унес в море палатку вместе с Гаечкой внутри, но ее быстро достали на моторной лодке. Но самый прикол: он страшно выл ночами, пугал детей, а они верили!
Предоставив подрастающее поколение друг другу, дед отошел к Каретниковым, и Наташа услышала:
— Какие прогнозы?
— Пока никаких. Надо обследоваться, — сказала тетя Лора. — Вслепую никто прогнозов не дает. Нам уже отказали в операции в областном центре, сказали, сильно повреждена сетчатка, но здесь все-таки Москва, возможностей побольше, работают светила науки. Если и тут откажут в операции… — она вздохнула.
— Будем надеяться. Такой мальчик толковый!
Боря и Ян болтали, словно они давно не виделись, и Наташа ощущала себя не в своей тарелке. Зачем вообще пришла? Разве что только для того, чтобы исполнить сестринский долг. Да он и не нужен оказался, этот долг…
— Ната, а покажешь ресторан, в котором ты поешь? — дал о себе знать Боря.
— Круто неимоверно! — вертя головой, оценил Ян то ли Наташину работу, то ли московскую многолюдность. Скорее второе.
Его Москва пугала и восхищала одновременно. Как только приемные родители поговорили с дедом, Ян вцепился в тетю Лору как маленький. Насколько Наташа знала, до того, как его дом сгорел, и он попал в семью Каретниковых, Ян жил то ли в небольшом городке, то ли в очень тихом пригороде и никуда оттуда не выезжал. Конечно, столица его дезориентировала.
К метро шагали вместе, потом дороги с Каретниковыми разошлись. Боря подумал немного и спросил:
— Как думаете, у него есть шансы восстановить глаз?
— Кто же знает, — честно ответил дед. — Как здорово, что глаза — парный орган. Природа перестраховалась. Даже если не восстановят, ничто не помешает Яну жить полноценной жизнью.
Боря поделился историей Яна:
— Представляешь, когда в их доме начался пожар, и его дура мать-кошатница спасала кошек, а детей бросила. Сестра сгорела, Яна уже без сознания вытащили.
Наташа слышала это, но все равно повела плечами. Бедный паренек! Другой бы обозлился на весь мир, на всех кошек, Ян нормально живет, нормально общается.
У деда дома (Наташа никак не могла принять его квартирку как свой дом), Боря принял душ и повалился спать, а Наташа открыла песенник и принялась учить «Хуторянку» — люди ее любили и часто заказывали.
Выучила текст, послушала песню на кассете, спела. Потом занялась «Осенним поцелуем» Пугачевой. Старперские песни и никакого удовольствия.
По собственной инициативе она выучила «Розовый фламинго» — хоть что-то современное. Ну а вдруг кто-то прогрессивный заскочит. Ну и на стыке современного и старперского — «Я больше не прошу».
Боря проснулся к обеду. К тому моменту Наташа выучила из рекомендованного Валеруном три песни Пугачевой и застряла на «Women in love» Барбары Стрейзанд.
Пока ей было очень интересно осваивать новое и испытывать на слушателях. Вчера весь день Наташа учила «It’s Raining Men». Раньше она, конечно, слышала эту песню, но не вникала в слова, а теперь ка-ак вникла, как обалдела. Если перевести песню на русский, ее никто слушать не будет, просто заплюют за такое.
Дед прибыл к обеду, и они втроем поехали мажорить в центр, на Красную площадь. Боря вертел головой и радовался, дед гордился внуками, Наташа отбывала повинность и с ужасом озиралась, в каждом седовласом лохматом мужчине видела Андрея и молилась, чтобы он не попался на глаза, и одновременно мучительно желала его увидеть. Приходилось держать себя в руках, чтобы деда и брата не захлестнуло ее эмоциями — не стоит их мучить, пусть наслаждаются моментом.
Наконец нафотографировались на Борин «Полароид» и ушли в Александровский сад запечатлеть себя с гранитным блоком с родным городом, а потом переместились в Макдональдс. Вспомнился поход туда после творческого задания, когда им с Наташей не хватило денег на биг-мак.
Теперь она сидела за чистым белым столиком и ни в чем себе не отказывала.
Боря не удержался, утащил стаканчики в качестве трофеев.
Следующим дед и внуки почтит своим вниманием Старый Арбат с его музыкантами, художниками, сувенирами, цыганами, буддистами, толпами прогуливающихся зевак.
Боря остановился напротив картин, продаваемых с пола, скривил нос, помотал головой и возмутился, отойдя:
— Дилетант! Вы видели, как у него тени ложатся? Вообще как хотят. Фу, попса! Неужели это кто-то покупает?
— А что не так? — Дед, обернувшись, посмотрел на картины (корабль на закате в море, горы и водопад, красавицы эпохи Возрождения) и пожал плечами. — Красиво же ведь.
Боря придвинулся к нему и возмущенно забормотал — вполголоса, чтобы не обижать художника:
— Ну дед! Посмотри, где солнце у него! Под кораблем в море — это чудовище какое-то, а не тень! Тень должна падать в другую сторону!
Подумав немного, Боря спросил с надеждой:
— А если я свои картины тут выставлю, их будут покупать? Они же лучше, чем у этого лохматого.
— Кто тебе даст тут стоять? — разочаровал его дед. — Тут все места поделены. Выгонят и картины заберут.
Боря собрался загрустить, но Наташа схватила его за руку и повела дальше, говоря:
— Не дрейфь, тут свои люди есть!
И направилась дальше по Арбату, туда, где днем пел Антон. Дед семенил следом. С Аленой напарник разругался вдрызг и остался петь с Витьком.
С жильем у Антона вышла засада: вернулся он из ресторана, а бывшая выбрасывает вещи из окна. Благо было их немного, и паспорт он всегда носил в кармане.
Теплые вещи уже растащила местная алкашня, а вот летние он спас.
Лишившись крова, Антон бродил по ночным дворам, а потом отправился играть с двоюродным братом Витьком на Арбате.
Он и рад бы помочь Антону с жильем, да сам жил в учебное время в общаге, а летом они скидывались с приятелями и снимали комнату у бабки, куда еще один жилец просто не поместился бы. Антон уже собрался ехать домой в Саратов, ибо куда деваться, но должен был отыграть в ресторане. И тут его внезапно приютил Валерун, снимавший помещение в цоколе одного из старых домов. Правда, там сыро, наведывалась крыса, пахло плесенью, а зимой было холодно, но как летнее жилье этот подвал был вполне ничего.
Наташа знала все это со слов Валеруна.
Антон и Витек были на своем месте. Антон, похожий шевелюрой на Цоя, пел «Перемен», интонациями подражая оригиналу. Так увлекся, что Наташу заметил, только когда та громко зааплодировала. Источая удовлетворение, она кинула сотенную купюру, щедро поделилась желанием озолотить талантливого мальчика с толпой, и деньги потекли рекой. Многие люди, отблагодарив мальчика материально, остались его послушать.
Антон кивнул ей, грустно улыбнувшись. Наташа скользнула к нему и сказала:
— Я пришла с дедом. Можешь спеть «Офицеров» для него? То есть для Шевкета Эдемовича? Он ее любит.
— Твой дед — Шевкет Эдемович? — удивился Антон.
— Ну да, а что такого?
— Да ничего. Ладно, ща спою.
Он посвятил «Офицеров» деду — он от радости аж раскраснелся, людям тоже понравилось, и теперь уже Антон шепнул Наташе, стоящей рядом:
— Как у тебя это получается? День ваще пустой был. Ты пришла — и поперло!
— Рука легкая, — отшутилась она. — Ко мне брат приехал. Вот. Борис.
Мелкий пожал руку Антону, Наташа продолжила:
— Ты ж знаешь, кому тут на лапу дать. Он портреты рисует, картины пишет. Присмотришь за ним, если он рядом постоит, попродает? Так можно вообще?
Антон спросил у Витька, тот дал добро, и Боря от радости аж запрыгал. Дед тоже обрадовался, Наташа подхватила их чувства и передала слушателям, а сама решила использовать время с пользой:
— Антон, я новые песни выучила. Давай прогоним?
— А что за песни? Я, честно, уже устал, с радостью передам тебе микрофон.
— «Хуторянку», например. «Мираж», самая популярная их песня, как же ее… «Мужиковый дождь» еще… Давай его, а?
— Надо повторить, не помню, — честно признался Антон. — Могу только «Я больше не прошу». Ты ж о ней?
— Ладно. Давай «Мираж». Жги!
Наташа спела песню, сорвала овации, поклонилась почтенной публике и убежала, Антон уронил напоследок: «До вечера» — и продолжил сольное выступление. Ну да, вечером они увидятся в ресторане.
Наташе безумно нравилось петь, но, если бы она пела постоянно, как Антон, возненавидела бы это занятие. Но ему деваться некуда: как честный человек, он не отказался от долга, хотя расстался с Аленой.
Каждый вечер Наташа шла на работу как на праздник. Красилась, прихорашивалась, наряжалась — теперь можно, ведь обратно ее привозили на такси к самому подъезду. Ей безумно нравилось взаимодействовать с людьми, заводить толпу и кайфовать на отдаче. Это как вложиться в лотерейный билет, а получить в два, нет, в десять раз больше.
Хозяева вели себя достойно, под юбку не лезли, буйных клиентов отгоняли, и Наташа чувствовала себя защищенной, что огромная редкость в нынешнее время.
Единственное, чего боялась Наташа — перестать получать удовольствие от процесса.
Когда она приходила, Валерун и Антон уже были на месте, обсуждали программу, готовились. Наташа полагалась на них как на старших и никогда не спорила. И еще она очень ценила отсутствие профессиональной ревности у коллег. Чтобы так и продолжалось, Наташа прокачивала слушателей эмоционально и во время их выступлений.
Сегодня Наташа влетела в зал за пять минут до начала рабочего вечера, уверенная, что Антон уже бренчит что-то, готовится, но парень опаздывал.
— Где Антоха? — шепнула она Валеруну, тот пожал плечами.
— Понятия не имею. Домой он сегодня не приходил. Думал, он сразу с Арбата сюда двинет, а нет его.
— Странно, — проговорила Наташа. — Начинаем без него? Авось Сурен не заметит, что Тоха опоздал.
— Начинаем.
Наташа перечислила все, что выучила, Валерун одобрил, и начали с Барбары Стрейзанд. Наташа положила текст и подглядывала в листок, постоянно боялась, что собьется, потому было не до эмоциональной прокачки публики, и исполнение получилось… неживым, что ли. Но посетителям понравилось, они аплодировали.
Потом последовал «Синий туман» в исполнении Валеруна.
Почти десять минут прошло — Антон так и не появился. И через полчаса он не явился, зато подошел Сурен и спросил:
— Антон сегодня будет? Или вы поссорились? Или он заболел?
Наташа не представляла, что у напарника может случиться, потому на всякий случай стала транслировать сострадание.
— Должен быть. Он пунктуален, не склонен к вредным привычкам. Ума ни приложу, что с ним.
О том, что теперь Антон — бомж, живущий в подвале, они с Валеруном промолчали. Старший товарищ добавил:
— Мы вместе жилье снимаем, а Тоха днем поет на Арбате и всегда приходит передохнуть перед тем, как нам выдвигаться сюда. Сегодня не пришел. Как бы ни случилось чего.
Наташа вспомнила их встречу днем. Ничего странного за ним не наблюдалось. Реши он сорваться в Саратов — она бы почувствовала. Парень, напротив, был настроен выгрызать свое место под солнцем.
Ни в девять, ни в десять вечера Антон не появился, и Наташа всерьез о нем забеспокоилась. Понятно, что у парней адреналин, тестостерон и зуд тестикул — мог подраться с кем-то и загреметь в обезьянник.
Этим она себя и утешала, но на заднем плане маячила припадочная Алена. Могла ли она подговорить наркоманов, чтобы Антона покалечили? Теоретически. Практически так быстро подобное покушение в чужом городе не организуешь. А вот оболгать его, написать заявление в ментовку, что Антон ее избил, вполне могла.
Неужели она такая дура? Антон ведь ей денег должен.
Разъезжаясь с Валеруном, Наташа попросила его позвонить, когда появится Антон.
Домой Наташа вернулась в полвторого ночи. Все уже спали, в кухне ждала застеленная бельем раскладушка, и Наташа направилась принять душ — благо воду тут не отключали ни холодную, ни даже горячую.
Но ее остановил телефонный звонок. Наташа бросилась в прихожую, чтобы он не разбудил деда, сняла трубку, уверенная, что это Валерун звонит отчитаться, что Антон дома, напился в драбодан, собака такая, от несчастной любви, и дрыхнет в одежде.
— Валера? — выпалила она в трубку.
— Он самый, — пробасил Валерун. — Нет нашего друга. И, похоже, не приходил он домой. Пропал.
Наташа вдохнула, выдохнула. Не подтвердились ее предположения, как жаль!
— Ой, волнуюсь я за него. Как бы Алена эта в ментовку заявление не написала, — прикрывая рот рукой, тихонько протараторила Наташа.
Донесся вздох. Заговорил Валерун не сразу.
— Эх, Наташа, поверь, ментовка — лучшее, что с ним могло случиться. Насколько понял, папаша той Алены совсем из других кругов. Из, так сказать, прямо противоположных.
— Бандит, что ли? — воскликнула Наташа, и сердце заколотилось.
Если так, то Алене достаточно нажаловаться папаше на Антона, и он все решит очень быстро. В лучшем случае ему сломают ноги и проломят голову, в худшем — убьют и закопают где-то в лесу.
— Что-то типа того. Я не уверен, но похоже на то. Надо Тоху искать. Начну я с ментовок, дальше — по мере ухудшения прогнозов.
— Господи, ужас-то какой, — пробормотала Наташа. — Я могу чем-то помочь?
— Ложись спать. Разберусь.
— Да какой теперь спать⁈ — повысила голос Наташа. — Надо что-то делать!
— Спокойно! — рявкнул Валерун. — Не хватало мне еще твоей истерики. Справлюсь. Как будут новости, сразу тебя наберу.
Наташа хотела предложить разделиться: она берет на себя звонки в больницы, он занимается моргами, но Валерун повесил трубку. Наташа выругалась. У него в подвале нет телефона. Ей звонить было бы куда удобнее, а так мучайся неведением. Как с Валеруном связаться? Она даже не знала, где тот живет.
А что, если обратиться к двоюродному брату Антона, Витьку? К барабанщику, вместе с которым он поет на Арбате? Но его телефон и место жительства также были ей неизвестны. Если Антон пропал внезапно, Виктор не в курсе, и должен прийти на рабочее место. Вроде они начинали в одиннадцать.
И как теперь уснуть? Как вообще сосредоточиться на чем-то, когда Антону, возможно, нужна помощь? Как ему помочь? Где он? Шагая по прихожей туда-сюда, Наташа начала грызть ноготь. Ее одолевала жажда деятельности, но максимум, что она могла — биться головой о стены.
Или к черту все, и начать обзванивать больницы уже сейчас? У Валеруна же стационарного телефона нет, как он?..
Да и где искать те номера, кого набирать? От бессилия Наташа застонала и укусила себя за руку.
Антон… Вот ведь засада: если кто-то попросит его охарактеризовать, Наташа толком не сможет этого сделать. Ну, парень, среднего роста и комплекции, на вид восемнадцать — двадцать два, с волосами, как у Цоя, только заросший, замкнутый, любит рок. Все. Совершенно чужой человек. Но отчего же так страшно за него, словно он — родственник или близкий друг?
Еще несколько кругов по квартире. Пара сгрызенных до крови заусенец.
Стоило сомкнуть веки — и перед глазами Антон, синий, с камнем на шее и связанными руками. С проломленным черепом, и бритоголовые отморозки его закапывают в лесу.
Кто его родители? Есть ли братья-сестры — кому сообщать о пропаже? И ведь паспорт всегда при нем был, как его фамилия?
Надо найти Витька.
Душ не помог. Сон как рукой сняло. Наташа нашла в кухне дедовы сердечные капли, накапала себя, завоняв кухню корвалолом, выпила. Еще налила и выпила. Выпила флакончик валерианы, разбавив водой. Легче на душе не стало. Неужели эта фигня кому-то помогает?
Покосилась на телефон и прошептала:
— Ну давай, Валерун, не томи!
Однако Валерун не звонил. Наташа дежурила у телефона еще, наверное, час, потом прилегла, закрыла глаза — и провалилась в сон.
Проснулась от того, что кто-то ее тряс. Вскочила, словно распрямившаяся пружина, проморгалась. Перед ней стоял Боря.
— Мне звонят? — хриплым со сна голосом спросила она.
Боря помотал головой.
— Ты мне обещала, что я попытаюсь продавать картины на Арбате, — он кивнул на прислоненные к стене свои шедевры.
— Да… но не факт, что получится…
— Почему? — чуть ли не плача, спросил Борис.
— Потому что мой друг, который там играл, темноволосый такой, пропал.
— Как пропал? — вскинул брови Боря.
— Просто исчез. Ты собран?
— Ну да…
— Сделай мне кофе — и погнали. Дед уже не работе, да?
Дед мог бы ей помочь, он же бывший мент. Но она даже фамилий фигурантов дела не знала — ни Аленину, ни Антона. Да и бандформирование папаши Алениного — саратовское. Какой он быстрый, однако! Только доча пожаловалась — и вот тебе результат.
Еле тлела надежда, что с Антоном все хорошо — он помирился с Аленой, а она поставила ему условие: «Или „Масис“, или я». И он выбрал ее. Господи, хотя бы было так! У Валеруна он не появился, потому что стесняется своего выбора. Антону, конечно, не позавидуешь, с такой Бастиндой жить, но главное — жить, остальное поправимо.
Если так разобраться, за что Алене его наказывать? Он же не отказался выплачивать долг, работает днем на Арбате, вечером в ресторане, пашет как папа Карло.
Если с ним что-то случилось… Если… Кулаки сжались. То что? Алену надо наказать. Но как, когда Наташа даже не знает, где ее искать, крысу эту. Может, дед подскажет. Или Пашка. Но прежде надо самой все выяснить.
— Кофе готов, — крикнул Боря из кухни и остановился возле двери немым укором: «Ну ты же обещала, давай».
Наташа попыталась позавтракать бутербродом, но от нервов он не лез в горло. И кофе не лез, но она себя заставила его пить. Ее состояние передалось брату, и он занервничал, но причину нашел другую.
И вдруг — телефонный звонок! Наташа чуть кофе не пролила. Поставила его на тумбу дрожащими руками и рванула отвечать. Боря придвинулся и навострил уши.
— Алло, Валера? — крикнула в трубку Наташа.
Однако ответила женщина. Раздерганная Наташа не сразу узнала тезку.
— Нет, не Валерия. Наталья. Я квартиру нашла, двести баксов. Идем завтра смотреть?
— Тоха пропал, — выпалила Наташа и пояснила. — парень, с которым мы поем в ресторане. Душа не на месте, голова тоже. Набери вечером, скажу, что и как, ладно?
— Ух ты ж блин. В восемнадцать ноль-ноль нормально? Что с ним могло…
— Вечером расскажу подробности. Надеюсь, обойдется. А что за квартира?
— На Юго-Западной. Это станция метро такая. Как раз Арбатская и Чистые пруды на одной ветке, как ты заказывала.
Наташа не знала, что это за ветка, ей было ясно, что Юго-Западная станция на юго-западе. Ну, раз Натка довольна, значит, надо брать. О нюансах Наташа не думала, не до того.
— Хорошо. Мне бежать надо. До вечера!
Наташа быстро обулась, помогла Борису нести всякие художественные приблуды — он решил рисовать портреты и шаржи прохожих, и на ходу сказала:
— Мой друг, который обещал за тебя вписаться, пропал, я уже говорила. Если он помирился со своей девушкой, которая меня ненавидит, ничего не получится. Так что будь готов.
Уже возле метро Наташа сообразила, что, если Валерун позвонит, ответить некому. Но поздно — не возвращаться же. Да и сидеть ждать, ничего не делая, более мучительно, чем осознавать, где-то там что может позвонить Валерун.
Ощутив Наташино смятение, Боря всю дорогу тактично молчал. Как и она, переживал за Антона. В конце концов Наташа его пожалела и закрылась, брат-то ни при чем.
Выйдя на Арбате, Наташа чуть ли не побежала на место, где пел Антон. Кровь в висках пульсировала набатом. Только бы все было хорошо! Пусть он помирится со своей Бастиндой! Еще и дождь на полпути хлынул, извлекая из Бори ворчание, что ничего не получится, народ разбежится, не для кого и некого будет рисовать.
Зонт Наташа забыла, на дождь ей было плевать, и она упрямо шагала к цели. Боря тащился следом, насупившись и готовясь к худшему.
По-осеннему холодный дождь падал на волосы, стекал за шиворот, приклеивал футболку к телу. Всего-то одиннадцатое августа, потому Наташа оделась совсем по-летнему, забыв о том, что тут лето может кончиться в августе внезапно, а иногда и в июле.
Витек, слава богу, был на месте, тоскливо озирался. Узнал Наташу, подался навстречу и пожаловался:
— Антон опаздывает.
Боря издал протяжный вздох. Наташа сразу перешла к делу:
— Виктор, Антон пропал. Вчера он не пришел на работу в ресторан. Ночевать тоже не явился. Мы не знаем, что думать и где его искать.
Витек явно не поверил в услышанное, жалобно проговорил:
— Давай подождем. Вдруг найдется?
— Витя, не найдется. Вспоминай, давай, не было ли вчера чего-то странного. Может, подозрительные типы возле вас крутились?
Парень задумался, смахнул капли с челки, мотнул головой.
— Все, как обычно. А типы… посмотри на них1 Каждый второй подозрительный.
— Как фамилия Алены, где она живет? Вспоминай!
— Так они ж с Тохой расстались… Скандал был, у-у-у!
— Витя, простота ты святая! Да, они поссорились, именно поэтому конченная Бастинда могла натравить на него бандитов. Где она живет?
— Э-э-э… Я не помню адрес. Знаю визуально. Фамилия… так… Красивая фамилия, с драгоценностями связана… Золотарева!
Наташа слышала, что золотарь — что-то гадкое, что — вспомнить не могла.
— Правда, что у нее отец бандит? — уточнила она.
— Не знаю, мы мало общались, я ее из-за Тохи терпел. Да, стерва, но что она его заказала — не верю.
— Поехали к ней. То есть к ним.
— Прямо сейчас? — чуть ли не расплакался Боря.
Витя и Наташа посмотрели на него.
— Я один не буду играть, — расстроил его Витек. — Кому интересен барабанщик? Потому мне придется уйти.
— Придется тебе таскаться за нами хвостом, увы, — сказала Наташа. — Жизнь человека на кону. Ты ж один до Перово не доедешь, потеряешься.
— А как же… но я же… Тут можно побыть?
Витек проговорил, почесав макушку:
— Оставайся. Если кто наедет, скажешь, что ты вместо Вити Акишина…
Перспектива наезда Борю напугала, и он сдал назад:
— Я лучше с вами.
— Только прежде барабанную установку надо оттарабанить на склад.
Это было настоящим испытанием для умирающего от неизвестности человека. Спасибо, хоть дождь прекратился, но Наташа промокла до нитки и замерзла, Боря тоже, и они цокали зубами.
Узкими улочками петляли минут пятнадцать, обратную дорогу Наташа ни за что не нашла бы самостоятельно. Пунктом назначения оказался старинный дом, наполовину вросший в землю. Витька интересовала ржавая дверь с торца, где оказался склад.
Наташа готова была раскошелиться на такси, лишь бы не мучиться неведением. Ее состояние передалось окружающим, и Витек с Борей бросились к метро, как ужаленные. Виктор возглавлял бегущих.
Две станции — и рывок дворами. В горку, с горки. На второй этаж сталинки.
— Ни фига себе они жили! Тут жилье стоит четыреста баксов в месяц, — проговорила Наташа со знанием дела.
— Это квартира каких-то родственников Алены. Тоха что-то платил, но говорил, что совсем немного. А меня с собой жить не взяли, когда внезапно выселили посреди лета! — В голосе Витька прозвучала обида, он нажал звонок так, словно хотел его задавить.
Боря вытянул шею. Наташа шумно сглотнула слюну. За глазком мелькнул силуэт, противным женским голосом проскрипели:
— Уходите. Ничего покупать не буду.
— Нам нужна Алена, — крикнула Наташа, чтобы ее точно услышали.
Щелкнул замок. Вылезла тощая длинная бабка, крашеная в брюнетку.
— Аленушка уехала. Что вам от нее нужно?
— Когда? — вытянул шею Витек.
— Вчера.
— Одна? — спросила Наташа.
— Какое вам дело? Кто вы вообще такие и что вам нужно? Да, одна. Плакала бедная девочка из-за этого поганца. Обворовал ее, жил за ее счет. Ну ничего, бог его накажет.
Наташе хотелось наброситься с обвинениями, но она не стала — бабка-то при чем? Верит в то, что ей рассказали. Или и правда был прецедент? А может, Антон оказался в ситуации Андрея? Все потерял, и его поставили на счетчик. Потому он и терпел унижения.
И что делать? На случай, если Алена причастна к исчезновению Антона, Наташа взяла себя в руки, закрыла и проговорила:
— Так я и знала, гад какой, а? А можно ее адрес и телефон? А то так быстро… не успели обменяться. И попрощаться не успели. Теперь понимаю, куда Алена пропала, мы уж в морги звонить собрались.
Наташа косилась на Витька, который ошалело вращал глазами, но, слава богу, молчал. Адрес и телефон нужны для ментов, ведь Алена будет главной подозреваемой.
Бабка удалилась, вернулась с листком, куда даже почтовый индекс написала и полный адрес.
— Спасибо вам огромное, — расплылась в улыбке Наташа и распрощалась со старухой.
Уже на улице Витек спросил:
— Это зачем?
— Для ментов, — ответила Наташа. — Если Тоху не найдем, звони его родителям, пиши заявление о пропаже, и пусть они напишут. Ты ведь знаешь, как связаться с его родителями?
Витек скривился — только теперь до него дошло, что все серьезно.
— У него одна мама. Тетя Валя. Она от горя с ума сойдет, он у нее один, старшего в Афгане убило. Все ведь обойдется, да?
Наташа закусила губу, глядя на смиренно молчавшего Бориса.
— Ты знаешь, куда Тоха переселился? — продолжила вести расследование Наташа.
Витек мотнул головой и потупился, сплел пальцы в замок.
— Нет. Что нам делать, Наташа… Ты ведь Наташа?
Вот и познакомились. Общаешься с человеком и не помнишь, как его зовут.
— Да, я — Наташа. Что делать? Ждать звонка напарника, он обещал все разузнать. Поехали ко мне.
Боря снова тяжело вздохнул. Приехал в Москву, думал приобщиться к богемной жизни, но вместо выставок и музеев его таскают по городу, как собачонку. Но возмущаться без толку: надо значит надо.
В полдень были у деда. Наташа посмотрела на телефон, как на нечто, способное явить чудо, и сказала:
— Если он не позвонит в течение часа, сама займусь поисками. Витек, ты есть хочешь?
Как любой нормальный студент, Витек есть хотел всегда и не стал отказываться. Проглотил три бутерброда с колбасой, расправлялся с четвертым, как вдруг зазвонил телефон. Наташа была уверена, что это Валерун, и кинулась отвечать.
— Да?
Теперь она не ошиблась, звонил и правда Валерун.
— Привет, малая, и где ты шарахаешься? Пятый раз тебе звоню. Нашелся Тоха, — сказал Валерун обычным голосом, и сразу как-то полегчало.
Потому что, когда случается плохое, человек напряжен и подавлен, и говорит так, словно Левитан объявляет начало войны…
— И? — поторопила его Наташа.
Ее сердце ухнуло в пятки, Валерун продолжил:
— В травматологии Пироговки лежит. Состояние средней тяжести. Избит.
Наташа улыбнулась от уха до уха. Ну, слава Богу, живой! И не в реанимации. Значит, все поправимо.
— А именно? Ты с ним говорил? — уточнила Наташа.
— Кто ж мне даст. Собирайся, дуем к нему. Ты ж поедешь?
— Ну конечно! А где больница?
— У вас там на востоке. Станция Первомайская… Есть чем и на чем записать? Пиши…
Наташа смутно представляла, где больница. Но ничего, у нее есть Витек, он проведет.
— Встречаемся у выхода из метро через… часу достаточно?
— Более чем, — кивнула Наташа. — Выдвигаюсь. До встречи.
Из кухни высунулся Боря. Витек, который слышал разговор, отлип от стены.
— В больнице Антон, — сказала Наташа больше для Бори и посмотрела на Витька. — Ты же ведь едешь к нему?
Парень кивнул и направился к выходу.
Все-таки нападение. Хотя не знала подробностей, Наташа была уверена: за этим нападением стоит Алена.
В больнице пахло хлоркой и концентрированным отчаяньем. От изобилия белого, от больничных запахов и лязга инструментов на столике, который мимо прокатила санитарка, у Наташи перехватило дыхание. Будто бы костлявая лапа прошлого сжала горло, не давала вдохнуть, пульс разогнался до ста и выше. Наташа будто бы снова очутилась в той больнице привязанная к кровати, а вокруг — то ли медики, то ли садисты, что проводят опыты на живых людях.
Хватанув воздух раскрытым ртом, Наташа просипела:
— Подождите, мне плохо… Задыхаюсь.
В глазах потемнело, голова закружилась, обрушился ужас, что она умирает. Нахлынула паника, захотелось бежать отсюда как можно дальше.
Валерун встряхнул ее.
— Наташа, что с тобой?
Ее голова дернулась, зрение прояснилось, она наконец смогла вдохнуть и поняла, что это у нее аллергия на больницу. Ну просто анафилактический шок! После того, как попала в гинекологию, она будет бояться больниц до конца своих дней.
Захотелось плакать, выть в голосину. Наташа перевела взгляд на Валеруна, встрепенулась и закрылась: у него дрожали губы и глаза блестели от слез.
— Легче? — прохрипел он.
Наташа кивнула, глянула на Витька, тоже готового разрыдаться. Это привело ее в чувства, вспомнились цыганки в Александровском саду. Не хватало двух истерящих мужчин.
Поднимаясь в хирургию «травмы», она думала о том, что больница — место страшное и гиблое. Само здание такое… как в тюрьме, но без вертухаев, потому что у тех, кто сюда попадает, вертухай куда более строгий — болезнь.
Как будто болезнь и персонал сговорились, чтобы человек не выздоровел никогда. Медики ведут себя так, словно хотат не помочь, а добить пациента, которому и так плохо, и значит, он особенно уязвим.
Да, персонала в больницах мало, им платят копейки, а пациентов тысячи, и каждый для себя уникальный, когда для врачей он — просто еще одна история болезни. Но неужели нельзя относиться к людям как-то по-человечески?
Наташа представила себя медсестричкой, у которой полное отделение больных, и каждый требует сочувствия… Нет, она не смогла бы быть сволочью и издеваться над ними.
Вспомнилась мамина история, как она проходила практику в такой вот хирургии, где лежали прикованные к кроватям люди с переломами на вытяжках: у них в кости были вставлены спицы. И вот эти спицы маме приходилось обрабатывать. Над ней была медсестра — средних лет озлобленная дама, ненавидящая весь мир и пациентов за то, что они не несли ей деньги и конфеты. Пациенты подвергались самым настоящим пыткам: она отрывала салфетки, изолирующие раны, насухо, ковырялась в ранах, рычала на беспомощных людей, чтобы не ныли, а терпели. Но они не понимали, что это был шантаж: хочешь, чтобы не было больно? Плати.
И тут появляется добрая девушка, которая сперва всех обойдет, прикипевшие салфетки отмочит, спросит, как дела, а потом аккуратно поменяет на свежие. Ничего сложного. И как понесли маме конфеты, цветы и даже конверты с деньгами!
Злобная тварь не стерпела такой несправедливости, маму возненавидела и поставила ей «трояк» за практику. Это была единственная мамина «тройка» в медучилище.
А еще мама рассказывала, что для больных праздник, когда дежурит добрая медсестра, и наказание — когда мегера.
У несчастных в той хирургии были два дня продыху, когда сестра из перевязочной на выходных.
— Это здесь. — Валерун остановился возле двери в отделение. — Подождите, я узнаю, что и как.
Как же Наташа была ему благодарна за то, что он все выяснил и не посылал ее, а сам договаривался! Она понятия не имела, в какую дверь стучать. Ошалелый Витек, похоже, тоже.
За Валеруном захлопнулась дверь, Наташа стиснула руку Витька, ей представился Антон, лежащий со спицами в костях на вытяжке, с поломанными ногами. Бедный Тоха, пусть горит в аду Алена…
Наташа внезапно вспомнила, что значит золотарь — ассенизатор по-современному. То есть Золоторева — равно Говновозова.
Валерун вышел минут через пятнадцать. Наташа и Витек одновременно шагнули ему навстречу. Предвосхищая вопросы, Валерун кивнул на дверь и сказал виновато, что ли:
— Сейчас выйдет.
Наташа улыбнулась. Антон выйдет на своих ногах! Значит, он не на ужасной вытяжке, не с проломленной головой, не переломанный весь — и то хорошо.
Вскоре на пятачок возле двери вышел Антон, с заведенными за спину руками. Один глаз заплыл, под другим фингал, губы разбиты.
— Господи! — воскликнула Наташа, ощутила его боль и отчаянье как собственные, обняла его и обдала теплом, любовью, радостью.
Каменные плечи под ее руками чуть расслабились.
— Живой! Как мы рады!
— А я — не очень, — прогудел он.
Безнадегой шибануло так, что Наташа задохнулась, отстранилась, подбирая слова: все будет хорошо, пока человек жив — все можно исправить…
Но Антон не дал ей договорить, показал загипсованные и забинтованные руки: пальцы, ладони, до предплечий.
— Я никогда не смогу играть. Кости раздроблены, суставы повреждены. Операция длилась несколько часов, пальцы по кусочкам собирали.
Наташа ахнула и закрыла лицо руками.
— Тварь… Ну какая же тварь! Ее надо уничтожить!
— Кого? — округлил глаза Антон.
— Дуры твоей конченой! — выпалила Наташа.
Антон мотнул головой.
— Ты о ком вообще?
Он не понимает, что ли⁉
— Алена твоя, кто же еще! Разобиделась, папе пожаловалась, вот он и… Ну тварь. ТВАРЬ!!!
— Она тут ни при чем, — спокойно ответил он. — На меня напали, когда я шел домой. Любера.
Валерун шумно выдохнул.
— Пф-ф! Они же вымерли! Как и металлисты.
— Хер там, — огрызнулся Антон. — Просто ушли в банды. А я оделся в кожу. Они были пьяны… — Антон скривился, как от пощечины, повел плечами. — Битой — по пальцам. Из-за таких, как я, Союз развалился… Чтобы больше никогда хрень свою не играл.
— Их взяли? — спросила Наташа с надеждой, ей было больно, так больно, что хотелось кричать.
Антон мотнул головой.
— Рассеялись.
Наташа прищурилась.
— Тебе не кажется это странным? Ты поссорился с Аленой — и на тебя напали. Не просто избили, а лишили самого дорогого.
— Прекрати, — рыкнул Антон, дунул на челку, закрывающую глаза. — Алена тут точно не при делах.
Наташа жаждала справедливости и не сдавалась.
— Ну да, ну да. Какое совпадение! И папаша у нее не просто так, да?
Антон наградил Наташу уничтожающим взглядом, и она замолчала. Он искренне верил, что Алена не виновата, это все совпадение, а вот он — виноват, что подвел ее.
Вспомнилось, как Пашка говорил, что, сближаясь с людьми, мы принюхиваемся к ним и вскоре перестаем реагировать на запах, даже если он неприятный, и больше не понимаем, какое рядом дерьмо.
Кулаки сжались сами собой. Получается, никто не ответит за то, что Антон покалечен? И как реагировать? Стоять и мычать? Ну, никого не поймали…
И не поймают, блин! Потому что, если бы Наташа хотела кому-то жестко отомстить, она действовала бы не сама, а через кого-то, и точно так же путала бы следы. Парень рокер? Вот тебе любера. Причем нанятые быки действовали-то по старинке, сейчас только рокеры тех люберов помнят, они эволюционировали (или деградировали?) в бычье обыкновенное.
Все настолько очевидно, что Наташу разрывало от возмущения. Но что может изменить она, как добиться справедливости, когда жертва против того, чтобы обидчик получил заслуженное возмездие? Он не станет свидетельствовать против Алены, а Наташа с Валеруном никто и никак с этим делом не связаны.
Незаметно для Антона Валерун ткнул пальцем Наташу под лопатку. Ее злость передалась ему, но он нашел неправильную точку приложения. Однако намек она поняла, закусила губу, вдохнула, выдохнула.
Не психовать! Только не психовать!!!
— Как они выглядели? — спросила она у Антона. — Ты заявление написал?
Вопрос вызвал у Антона глухое раздражение. Он был сломлен. В его душе клубилась чернота.
— Написал. Точнее записали с моих слов. Натка, ну отвали, а? И так тошно, я даже поссать не могу! — Он тряхнул руками. — Мне теперь сиделка нужна. То есть держалка. И восстанавливаться год, а капусты ноль! Все Алена забрала. Придется ехать домой. Вот как только выпишут, так и поеду. Валера, займешь десять баксов?
— Так, погоди. Петь-то ты можешь? — сказал Валерун. — Поешь ты круто. Оставайся вокалистом. Будешь петь под минус, делов-то!
— Я не могу себя обслуживать, — повторил Антон. — Ни в туалет сходить, ни помыться. Кто будет меня мыть, ты?
— Да хоть и я! — вызвался Валерун и проворчал: — Я сына с трех лет растил, так что не привыкать. Ну, поедешь ты к маме, ее же удар может хватить, ей же под семьдесят! Сами справимся, скажешь ей все, когда будет не так критично. Деньги делим на троих, все поровну. Ну?
Антон посмотрел на свои руки, уголок его рта дернулся. Валерун продолжил сеанс психотерапии:
— А играть… Если даже не сможешь, синтезатор останется тебе доступным, и барабаны.
Подключился Витек:
— Тоха, ну в самом деле! Гитарист ты был так себе, а вокалист от бога. Тем более девки на певцов западают, кому те гитаристы нужны.
Наташа ощутила, будто бы чернильные тучи разошлись и появился крошечный просвет, откуда на миг выстрелил солнечный лучик.
— Я не могу на это пойти, — сказал Антон, потупившись, но — с благодарностью.
— А придется, — улыбнулся Валерун своей бегемотьей улыбкой. — Короче, братуха, прорвемся! Как синяки сойдут, наденешь перчатки, будешь петь. В моем подвале места хватит, поживешь там!
— Зимой там не холодно? — осторожно поинтересовался напуганный Витек, который жался в сторонке.
— Нормально!
Валерун и без эмпатии оказался лучшим психологом, чем Наташа, хлопнул Антона по спине, отчего тот шарахнулся и зашипел — спина, видимо, тоже была повреждена.
— Нужно что-нибудь? — спросил Валерун. — В московских больницах, слышал, все есть.
Антон пожал плечами.
— Меня жалеют, подкармливают. Говорят, ничего не надо — можно сказать, мне повезло.
— Это точно, — вспомнила свой опыт Наташа. — Все равно надо приносить сладости и кофе. Отношение будет еще лучше.
— Девушка, не надо портить персонал! При выписке отблагодарим. Кстати, когда выписка?
Антон пожал плечами.
— Не знаю. Дня три точно буду еще здесь. Витек, матери — ни слова. Она все моей растреплет. Понял?
Витек провел по губам, словно застегивал рот на молнию.
— Я могила!
Наташу так и подмывало наказать злодейку, восстановить несправедливость, но она сдерживалась. Еще немного поговорили, и молоденькая медсестричка пригласила Антона в отделение.
На улице Витек отделился и убежал, Наташа осталась с Валеруном, который сказал, доставая сигарету из пачки:
— Я понимаю, что тебе хочется восстановить справедливость. В молодости я был таким же. Но ты ничего не добьешься, только с Антоном поссоришься, ему неприятно вспоминать этот инцидент.
— Ну хоть потрясут сучку эту, припугнут, — пробормотала Наташа.
— Не. Менты не ищут сложностей и идут по самому простому пути. Тут все очевидно: бритоголовые побили неформала. А что тут месть обиженной женщины, никого не… волнует. Поди докажи, что это женщина бывшего заказала! А если нет? Так поймают мелкую банду, все на них повесят, и дело в шляпе. Сечешь?
— А если заплатить им?
— У тебя столько нет. Вот штук за пять долларов они с места сдвинутся.
Наташа надолго замолчала. И так крутила эту тему, и эдак. Ну не могла она спустить с рук Алене такую подлость! Если она не сделает хоть что-то, ее разорвет от негодования. Потому она придумала кое-что безобидное, но неприятное. Валеруну о своих планах ничего не сказала, спросила только:
— У тебя есть сын? Сколько ему?
Вопрос оказался бестактным — Валеруну стало больно. Затянувшись, он все-таки ответил:
— Четырнадцать. Когда ему было десять, мамаша объявилась, и суд решил, что ребенок должен жить с матерью, и плевать, что она его бросила мне — личную жизнь устраивать мешал. Ну я — бухать с горя… Наворотил дел, мне вообще с ним видеться запретили.
— Ужасно, — повела плечами Наташа, и ей стало неловко.
Вечером, уже в Перово, сгорая от ненависти, Наташа купила конверт, чтобы осуществить свою маленькую месть.
— Как твой друг? — спросил Боря, как только она переступила порог.
Переживал малой, оказывается.
— Плохо, — ответила Наташа. — Он гитарист, ему сломали пальцы. Все. Раздробили битой. Его бывшая подстроила нападение.
— Вот тварь! — разозлился Боря.
— Вот такие они, женщины. «Если ты ходишь по грязной дороге, ты не можешь не выпачкать ног», — процитировала она «Наутилус». — Будь разборчив. Боря, поможешь мне наказать ее?
— А что надо? — вяло отозвался брат.
Конечно же, он трусит. Надо его успокоить.
— Припугнуть Алену в письме. Я отправлю его. Но если на меня подумают, почерк-то не мой!
— А если меня проверят? — округлил глаза Боря.
— Ты не имеешь к этой Алене никакого отношения, — сказала Наташа. — И будешь уже дома. Помоги, а?
— Ладно. — Не чувствовалось в его голосе энтузиазма, но оно и понятно.
Наташа вырвала из тетради в клетку листок и протянула ему вместе с ручкой.
— Пиши. «Привет, Аленушка!»
Как же хотелось добавить «Говновозова», но надо, чтобы письмо выглядело убедительно, потому Наташа не позволила себе эту вольность.
' Антон искалечен. Думаешь, это сойдет тебе с рук? Ошибаешься. Мы знаем, что за этим стоишь ты. Ходи и оглядывайся!'
Боря записал ее слова и вернул листок и сказал с азартом:
— Мы с дедом завтра идем на выставку «Сальвадор Дали без границ», прикинь! Все лето мечтал. Пойдем с нами!
— С удовольствием! Только завтра у меня есть дело, пока не знаю, во сколько. Если после шести вечера, то смогу.
Весь вечер она в мечтах наказывала Алену Золотареву. Как здорово было бы нанять людей, чтобы ходили за ней по пятам, имитировали слежку, звонили и сбрасывали. Ничего незаконного, а жизни у Алены не будет.
Но как дотянуться до Саратова?
Квартира, которую Натка нашла по объявлению, оказалась у черта на рогах, а не возле метро. Оттуда до метро следовало идти сорок минут. Летом-то ладно, а зимой, когда морозы начнутся? А дождливой осенью?
Даже к маршрутке, которая шла к метро, пилить надо километр. Потому Наташа отказалась от нее наотрез. Ехала домой, на выставку, жалея, что день пропал.
В последнее время Наташа чувствовала себя Пашкой. Ему так же катастрофически не хватало времени, только у него два бизнеса плюс стройка… Нет, три, если считать платную поликлинику. Наташа думала, что это блажь: столько мороки с ней, а денег она не приносит — и смысл тратить время? Не сказать, чтобы Пашка с мамой был так уж близок, чтобы запускать этот проект под нее.
А теперь понимала. Просто есть вещи, на которые не закроешь глаза, как они с Валеруном не смогли закрыть глаза на Тохину беду. Парень остался в чужом городе, совершенно беспомощный, без средств к существованию. Скорее всего, его пальцы никогда не заработают, как надо, чтобы восстановиться, понадобятся месяцы, если не годы, и этот период, реабилитация, самый дорогой.
Витек, играющий с ним на Арбате, пообещал пересесть за гитару, пригласить барабанщика, чтобы Антон не чувствовал себя ущербно. Ведь и правда его конек — вокал, супергитаристом он вряд ли станет.
Помнится, они с Аленой говорили, что пишут песни, Наташа так и не удосужилась поинтересоваться, что это за песни, теперь стыдно было. Вдруг они крутые?
Заработав сорок долларов, она спешила домой, чтобы успеть на выставку «Дали без границ», посвященную великому художнику. Выйти они должны были в шесть вечера.
В квартиру она влетела без двадцати шесть, думала, ее начнут сжирать за задержку, но деда еще не было. Зато был Боря, бьющий копытом, как застоявшийся конь. Время есть! И Наташа бросилась в душ, надела свежие футболку и джинсовые шорты.
Из прихожей донесся голос деда:
— Ну что, молодежь, готовы?
— Да, — в один голос крикнули Наташа и Боря.
Боря сиял от предвкушения. Казалось, от его радости на небе над ним тучи разойдутся. Наташа открылась, с удовольствием становясь реципиентом, принимая его эмоции, и грелась ими, растворялась в них. Вот что чувствуют люди, когда попадают под ее влияние: ей безумно хотелось прикоснуться к великому, и влспринималось это как собственное желание. Так хотелось… как торта, когда мучает голод.
Скорее бы!
Если бы Наташу попросили описать, что есть творчество Дали, она бы сказала, что это болезненно-яркие картины непонятно о чем. Вот такая она серость. Как ни пыталась, не могла понять, чем же все восхищаются. Вдруг как посмотрит оригиналы, как проникнется!
Уже на подходе к Центральному дому художников Наташе не понравилось столпотворение. Ладно бы просто толпа — но очень уж она напоминала огромную, нет, гигантскую очередь, змеящуюся вдоль колонн, под балконами.
— Дедушка, — Боря потянул за руку деда и спросил потухшим голосом: — Это что же, все за билетами?
— Сейчас узнаем, — сказал дед и устремился вперед.
— Вы на Сальвадора Дали? — спросил дед у первой попавшейся женщины в середине очереди, похожей на библиотекаршу.
— Уже полтора часа стоя! Конца и края не видно, — пожаловалась она. — Пять тысяч за билет отдай — и так мучайся!
Боря сразу потух. Эта очередь часа на три. Как раз достанется билет, когда все закончится.
— До которого часа работают кассы? — спросил дед.
— До восьми в связи с ажиотажем. А так до шести.
Осталось полтора часа. Что не могло не радовать, люди, стоявшие даже перед этой женщиной, начали уходить, но дама была упорной, решила пройти свой путь до конца.
— Что же делать? — в глазах Бори заблестели слезы, и Наташа закрылась, так сильно было его разочарование.
Так жаль стало Борю, так хотелось подарить ему мечту, такую маленькую и достижимую… но столь трудно реализуемую, что Наташа придвинулась к женщине вплотную и вкрадчиво прошептала ей на ухо:
— А не продадите нам свое место? Мы издалека и ненадолго, брат у меня, вот, художник, два месяца мечтал об этой выставке. Обидно будет, если не попадем.
Повернувшись спиной к стоящим в очереди, Наташа принялась отсчитывать деньги тысячными купюрами. Поначалу женщина не хотела, но с каждой тысячной купюрой в руках Наташи ее решимость гасла. На пятой тысяче оно воровато огляделась, цапнула деньги и сказала, обернувшись к флегматичного вида мужчине лет пятидесяти, что стоял за ней:
— Это мои родственники, я им очередь держала.
Люди собрались возмущаться, но она покинула очередь и примирительно проговорила:
— Вместо меня.
Боря, который все видел, обнял Наташу.
— Спасибо!
Вот ради этой радости и стоит жить!
— Молодец, — оценил поступок Наташи дед.
— Надо было это предложить кому-то, кто поближе к кассам, — запоздало сообразила она.
По очереди пронесся гомон. Оказалось, кассиры объявили, что успеют продать двести билетов и попросили отсчитать сто пятьдесят человек, а остальным расходиться, чтобы даром не стояли. Сто пятьдесят — потому что наверняка будут покупать два, три билета, а то и больше.
Повезло, они оказались сто тридцать пятыми. То, что задачу хотя бы частично можно решить сегодня, и Наташу, и Борю несказанно обрадовало.
— Вы идите прогуляйтесь, — предложила Наташа. — Потом меня смените.
Дед кивнул, посмотрел на Наташу задумчиво и увел младшего внука.
В итоге билет удалось купить без пяти минут восемь, за пять тысяч, как и говорила библиотекарша. Наташа купила не три билета, а четыре — один для Рассадиной. Оказалось, чтобы добыть билет, надо весь день положить, вот она, сила искусства!
— Пришли, купили, посмотрели — ага, — возмущалась Наташа. — Четыре кассы! Видите, сколько народу скопилось? Посадите дополнительных людей, чтобы не издеваться.
— Так они контролируют количество посетителей, — предположил дед. — Если все желающие ворвутся в зал, будет шум, гам и толчея, никто ничего не увидит и не услышит.
— Главное, что купили, спасибо тебе, — поблагодарил ее Борис. — Когда пойдем? Завтра вечером? Вам же работать… Только давайте, чтобы в шесть — уже тут? Я ж ничего не успею за час.
— Давай, — согласилась Наташа, уверенная, что раз брат так рвется на выставку, там точно будет что-то особенное, и ей понравится.
Выставка поражала воображение своим размахом и… камерностью, что ли. Странная музыка, льющаяся отовсюду, создавала ощущение, словно это не выставка, а дом Дали, куда удалось каким-то чудом попасть. Точнее, не дом, а его мир, его душа. Потому ходилось на цыпочках и громко не говорилось.
Люди были, но немного. Их количество не нарушало интимную обстановку. Наташа думала, тут будут картины — а хрен там! Как раз-таки тех самых картин, благодаря которым он известен, не было. Боря как узнал на входе, так чуть не разрыдался. Однако вскоре он утешился, потому что тут имелись так называемые графические работы, которые тоже по сути картины. Наташа спросила у экскурсовода, в чем разница, но уловила лишь в общих чертах: это картины, но написанные иначе, с помощью какой-то матрицы. Типа напечатаны, но нет.
Помимо графических работ, тут было много чего еще. Скульптуры, например. Мебель, созданная по эскизам мастера — он, оказывается, занимался дизайном интерьеров. Первым делом Боря рванул к картинам, то есть графическим работам. Больше всего народа толпилось возле иллюстраций к «Божественной комедии». Боря тоже тут задержался, причем возле каждой залипал минут на пять. Наташе было жутко смотреть на людей со вскрытыми грудными клетками, сюрреалистично расчлененных… Черно-белые нормальные рисунки были ей понятны. Сюрреалистичные — нет, как ни бейся. Она раскрылась, чтобы считать эмоции Бори, но хватанула целый коктейль, ведь людей вокруг было полно, и никто не излучал благоговения.
— А что это? — спросил Боря разочарованно.
Экскурсовод как раз рассказывала о творении Данте так, словно все знали, о чем там. Боря «Божественную комедию» не читал, ее только в девятом классе проходят. Спрашивать у деда о его осведомленности Наташа не стала — вдруг тоже не читал? И рассказала, ведь память еще хранила билеты по литературе, заученные для поступления.
— Данте написал свое произведение в начале четырнадцатого века, писал несколько лет. Оно уникально по форме, можно сказать, выверено математически. Оно повлияло на становление итальянской письменности. Там о том, как главному герою, типа самому автору, устроили экскурсию сперва по аду, потом он попал в чистилище и лишь затем — в рай. Тут все это отражено.
— Много ада, — сказал дед.
— Босх тоже всякие ужасы любил, — объяснил Боря. — Дали вдохновлялся Босхом. Там вообще ужас.
Наташа не удержалась и сказала:
— Все равно не понимаю. Ну да, картины… Но ведь Боря сможет нарисовать так же!
— Перерисовать смогу, — не согласился брат. — Но так нарисовать — никогда. Это же целый мир, душа, эмоции… Он был слегка безумен, что и нашло отражение в картинах. Никто больше так не сможет. Ты просто прислушайся к картинам. Сердцем прислушайся.
Наташа сосредоточилась на картине «Молитва» с изображением трех непрорисованных силуэтов: зеленого в рясе с капюшоном, голубо-розовой женщины без лица и красного кого-то, она полагала — черта. И ничего не почувствовала, однако Боря ощутил… тепло, что ли. Умиротворение скорее.
— Ничего, — честно ответила она. — Потому то я — хомяк. Мне Шишкина и Айвазовского подавай, там понятно и красиво.
Самым интересным оказалось то, что рассказывала экскурсовод. Наташа почерпнула, что Дали был человеком неординарным, отчасти безумным, и это безумие, граничащее с талантом (или наоборот), он сумел облечь в форму, через которую разговаривал с миром. А еще его жена и муза Гала была русской, она-то мужа раскрутила и сделала так, что он стал знаменитостью при жизни. Была из совместная фотография. Женщина как женщина, ничего особенного в ней Наташа не нашла.
Экскурсовод много рассказывала об этой женщине, и оказалось, что Дали, нелюдимый и странный подросток, панически боялся женщин. Его отец оставил на столе энциклопедию венерических заболеваний, и мальчик впечатлился.
В подростковом возрасте он общался с преподавателем и ходил смотреть к нему слайды. Там они увидел женщину, сидящую спиной, и влюбился в эту спину. А потом увидел на пляже женщину с такой же спиной, Галу.
Жили они странно. Приезжая в новый город, обязательно там еще раз женились. Гала была старше на десять лет и умерла раньше. После этого Дали, которому было под восемьдесят, постепенно угас.
Когда рассказ о единственной любви художника закончился, начали рассматривать картины, длилось это больше часа. Боря фотографировал, Наташе надоело, и она хотела посмотреть на другие его работы.
Скульптуры были такими же странными, как картины, и тут были те самые расплавленные часы. И длинноногий слоник с рекламного плаката. Звали его на самом деле «Космический слон» и нес он в себе серьезную философию.
Это же надо, так облечь в форму символы! Теперь Наташа поняла, почему Дали великий — он умело раскрыл свою немного безумную ни на что не похожую вселенную.
И мебель была такой же, с безуминкой, причем не легкой.
Наташа, дед и Борис были последними посетителями и всё кружили по залу, порхали от работы к работе, пока охранница мягко не намекнула, что пора бы и честь знать.
Направляясь к выходу, Наташа заметила до боли знакомого припозднившегося посетителя, стоящего спиной, и похолодела: средний рост, покатые плечи, крупные седые кольца волос…
Андрей?
Мужчина повернулся, и Наташа поняла, что обозналась, но на душе сделалось гадко. Скорее бы его забыть! Однако она не могла просто вычеркнуть Андрея из жизни, потому что он научил ее находить радость в мелочах и ценить прекрасное.
Отчасти благодаря ему она здесь, поступила в театральный, и ее ждет большое будущее. Так что пусть его образ остается светлым и значимым, как портрет на стене. Когда-нибудь отболит и выветрится.
— Пойдем в кафе? — предложила Наташа и раскинула руки, глядя на сталинские высотки вдалеке. — Смотрите, как красиво! Скоро стемнеет, включат огни — и вообще залюбуешься!
Молчаливый Боря, которого придавило впечатлениями, оживился и поднял руку.
— Я за.
Цены в Москве на все были аховые, но — гулять так гулять. Ковыряя мороженное ложкой, смешивая его с сиропом, Боря грустно сказал:
— Не стать мне великим. Я понял, что недостаточно безумен. И свой стиль, такой, как у Дали, мне никогда не найти. Тут ведь дело не в технике, а во взгляде на мир.
— Боря, тебе четырнадцать лет, — пыталась его утешить Наташа. — Тут нет картин, которые Дали рисовал в твоем возрасте. Он вообще тогда умел рисовать или нет?
— Ничего ты не понимаешь, — стоял на своем Боря.
— Да погоди раскисать. Может, шиза еще проснется.
Дед усмехнулся, но ничего не сказал.
Москва погружалась в сумерки и зажигала огни. Огромный красивый город, принявший трех южан. Наташа мысленно уже считала Москву своим городом. Так хорошо, как здесь, ей никогда не было на родине. Она нашла себя и чувствовала, что нужна здесь.
Город как будто сам подбрасывал ей интересные занятия, но больше всего Наташе хотелось играть в театре или кино, даже сны об этом снились. А уж как ей хотелось начать учебу! Должно быть очень познавательно.
И сокурсники… безусловно талантливые, интересные. Они непременно подружатся!
И будущее… сияющее, яркое. Непременно счастливое. Оно уже прекрасное, а будет еще лучше.
Вторая финальная часть здесь: https://author.today/work/607748
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: