Попасть в мир, подозрительно похожий на Российскую Империю и получить очень сомнительный класс? Ну, могло быть и хуже. Теперь Семёну нужно выжить в городе, где магия доступна лишь избранным, а сам он — изгой с клеймом на плече. Воровство здесь становится вопросом выживания, а голос в голове требует развлечений. Вот только воспоминания чужого тела и перечеркнутый герб намекают: прошлое этого тела гораздо ближе, чем хотелось бы.
Апоплексический удар. Это, значит, когда у тебя жилка в голове лопается и ты помираешь прямо на рабочем месте, не успев допить утренний чай. Бывает. С чиновниками, говорят, такое часто случается — нервная работа, жирная еда, мало движения. Классика жанра, можно сказать… особенно если не хотят грибочки кушать, или выходить в окно. Вот и Карл Генрихович Штейнберг, хотя и был скорее жилистым, чем жирным, такого поворота судьбы не избежал. О чем Семён и прочитал в газете.
Газету он свернул, сунул в карман пальто и только тогда обнаружил, что стоит посреди тротуара уже минуты три, и прохожие обтекают его, как вода обтекает столб…Один, правда, не обтёк — толкнул плечом и буркнул что-то про «понаехали тут», на что Семён автоматически извинился и двинулся дальше, к полюбившейся пирожковой на углу Разъезжей и Ямской. Автопилот, великая сила привычки — ноги знают дорогу, мозг может думать о своём. А подумать было о чём. Конверт, который он утащил по заданию Долгих, явно содержал что-то интересное. Жандарм забрал его, не показав содержимое. Сказал только «результат удовлетворительный» и «послезавтра к десяти на Фонтанку». Что было в конверте так и осталось загадкой. Но кто-то, похоже, знал больше, и имел по этому поводу вопросы к покойному.
— Два с вязигой, — сказал он дородной тётке, протягивая три копейки. Продавщица — широкая, краснолицая бабища, в засаленном переднике и с руками, которыми можно было бы гнуть подковы — сунула ему два горячих комка теста, завёрнутых в обрывок газеты. Газета, кстати, тоже была «Петербургский листок», только прошлогодний. Семён откусил пирожок, обжёгся, подышал с открытым ртом, откусил ещё — и только тут до него наконец дошло, что жизнь-то продолжается, что пирожки горячие, а небо серое, и что Штейнберг мёртв, а он, жертва иссекая — нет, и, пожалуй, хотелось бы это состояние поддерживать как можно дольше.
«Какой трогательный момент экзистенциального осознания», — подал голос Шиза. — «Пирожок с вязигой как метафора хрупкости бытия. Прям философ».
— Заткнись.
«Не заткнусь. Потому что, пока ты тут медитируешь над выпечкой, есть вопрос поважнее. Талант. Ты так и не выбрал».
А ведь и правда. За всеми этими событиями и пирожками он так и не определился с главным. Одно свободное очко таланта, два варианта — Кража второго ранга или Скрытность второго ранга, — и оба настолько вкусные, что жаба с хомяком уже третий раунд проводят. И пока ничья. Решать нужно было сейчас. Не потому что горело — а потому что тянуть дальше означало вечно тянуть, он себя знал. Прокрастинация — это когда не просто откладываешь дела на завтра, а когда каждый день находишь новую причину не делать сегодня. Магистратуру по оной прокрастинации он бы закончил с отличием, имейся таковая.
Итак. Скрытность второго ранга. Пассивная маскировка энергетического следа, размытие своего присутствия в каждый конкретный момент времени — вот вроде только был, но не сейчас, способность пассивно отклонять чужое внимание. Звучит как суперспособность, да и является ей, по факту, даже на фоне имеющихся способностей. Для человека, за которым охотятся маги сраного великого рода, имеют вопросы конкуренты и, возможно, коллеги его же самозванного начальства — просто бесценно. Аргумент «за» железобетонный: чем лучше спрятался, тем дольше прожил.
Кража второго ранга. Видеть суть вещей, красть не только предметы, но информацию, читать документы не прикасаясь, извлекать забытое из памяти. Звучит как… ну, тоже как суперспособность, но другого толка. Не оборонительная, а наступательная. Или не наступательная даже, нет… Если Скрытность — это щит, то Кража — это, что логично, отмычка. К любой двери, к любому замку, к любой тайне.
Он дошёл до дома, поднялся по лестнице (третий этаж, без лифта, что характерно — лифты здесь имелись только в достаточно богатых домах, и работали, судя по всему, на магии, потому что электричество в привычном виде явно не довели до ума, ограничившись освещением и прочими мелочам… опять же, с учётом магии, оно особо и не нужно было). Открыл дверь, вошёл, сел у окна. За окном шумела Разъезжая, улица средней паршивости, не центр и не дно. Напротив — доходный дом, похожий на его собственный как близнец. Во дворе — верёвки с бельём, кошка на подоконнике, дворник метёт мостовую с видом человека, осознающего бессмысленность бытия…ну, во всяком случае трезвого бытия так уж точно. Из открытой форточки соседней квартиры доносился запах жареного лука и скандал на тему «опять нажрался, Митрич, скотина ты безрогая». Безрогая скотина Митрич что-то невнятно мычала в ответ. Обычная жизнь. Нормальный день. Типичный Петербург, пусть и не совсем тот…
В общем, кража — несколько неочевидно сделал он окончательный выбор. Потому что прятаться он уже умеет, и неплохо — первый ранг скрытности плюс маскировка плюс собственная склонность дают неплохой результат. А вот добывать информацию, понимать, что происходит вокруг, видеть то, что скрыто — этого не хватает. Особенно теперь, когда он работает на Охранку и вокруг творится всякая дичь.
Плюс. Если уж совсем честно. Кража второго ранга подразумевала, среди прочего, извлечение забытого из памяти. А в голове у него сидели обрывки воспоминаний Константина — прежнего владельца этого тела, — которые прорывались иногда в снах, но в сознательном состоянии оставались недоступными. Вот если бы можно было до них добраться, аккуратненько так вытянуть, как нитку из клубка…
«Рациональное решение», — одобрил Шиза. — «Я бы выбрал так же».
— Рад, что одобряешь. "Не одобряю. Просто не возражаю. Это разные вещи. Валяй'.
Семён мысленно потянулся к статусу. Свободный талант — один.
Кража — выбрать.
Подтвердить.
Подтвердил.
Накрыло.
В прошлый раз, с рангами первого уровня, загрузка информации была… ну, как скачивание файла на медленном интернете. Постепенно, по кусочкам, с ощущением «ещё чуть-чуть и всё». Сейчас было по-другому. Сейчас было так, будто кто-то открыл в голове пожарный гидрант и направил поток прямо в мозг. Не больно, нет, оберег исцеления, похоже, сглаживал ощущения, — но оглушающе. Информация не скачивалась, а обрушивалась, заполняя собой всё пространство сознания, вытесняя текущие мысли, текущие ощущения, текущее 'я". Семён обнаружил себя лежащим на полу, вцепившимся в ножку стола так, что побелели костяшки.
Сколько прошло — минута? Пять? Час? Понять было невозможно, часов на стене не было, а системные часы как-то выпали из восприятия вместе со всем остальным. За окном по-прежнему скандалили Митрич и его боевая подруга, значит, не очень долго — у них обычно на один заход уходило минут десять-пятнадцать.
Поднялся. Сел обратно на стул. Подождал, пока мир перестанет вращаться.И увидел…
Вроде всё было то же самое. Комната, стол, окно, двор за окном. Но теперь к привычной картинке прибавился ещё один слой. Или не слой даже — а измерение, дополнительная ось координат, которой раньше просто не существовало в его восприятии. Вот стол. Старый, сосновый, на расшатанных ножках, цена ему гривенник у барахольщика на Сенном. Раньше Семён видел стол и видел его недостатки — царапины, пятна, одна ножка короче остальных. Теперь он видел стол и видел его… историю? Нет, не так. Он видел его уязвимость. Видел, что если потянуть за вот этот сучок в определённом направлении — столешница треснет ровно по волокну, и в трещину можно засунуть что угодно, а потом задвинуть обратно, и никто не заметит, потому что щель закроется сама, потому что дерево помнит свою форму. Тайник в столе, о существовании которого не подозревал бы даже производитель этого стола. А вот замок на двери. Тот самый, который Семён открывал ключом каждый день. Четыре пина, среднее качество, два из них уже подизносились. Это он знал и раньше, навык взлома подсказывал. Но теперь… теперь он видел не просто механизм, а принцип. Видел, КАК замок хочет быть открытым. И это не бред, не преувеличение, не метафора даже…то есть, все это тоже, но… у каждого замка есть идеальная последовательность действий, при которой он откроется с минимальным сопротивлением, с минимальным износом и риском поломки, с минимальным звуком. Путь наименьшего сопротивления. Семён раньше находил этот путь на ощупь, методом проб — сейчас он его видел. Готовым. Завершённым. Как будто замок сам нарисовал схему «вот тут нажми, вот тут поверни, и я твой».
Голова гудела, как трансформаторная будка, слишком много всего сразу в неё вошло. Семён закрыл глаза, надавил пальцами на виски. Подождал. Постепенно гул утих, сменившись чем-то вроде тихого фонового шума — как работающий кондиционер, к которому привыкаешь через пару минут. Открыл глаза. Мир вернулся в фокус, но дополнительное измерение никуда не делось. Просто… отступило на периферию, перестало кричать и начало шептать. Как второй голос в голове, только полезнее Шизы.
«Обидно.»
— А ты слышишь мои мысли?
«Только те, которые ты думаешь достаточно громко. И, если тебя это утешит, слышать твои мысли — удовольствие ощутимо ниже среднего».
Семён проигнорировал и сосредоточился на новом восприятии. Навык ещё не усвоился до конца — информация продолжала укладываться, как книги на полки в только что купленном стеллаже. Но основные контуры уже были ясны, и они, прямо скажем, впечатляли. Кража второго ранга — это было принципиально другое, по сравнению с рангом первым. Если первый был ремеслом, техникой, набором приёмов, то второй был… мировоззрением, что ли. Концепцией. Способом воспринимать реальность. Системой координат, в которой любой предмет, любой человек, любая ситуация содержали в себе нечто, что можно извлечь — нечто, что плохо лежит, даже если лежит, казалось бы, хорошо. Взять хотя бы подслушивание. Раньше — навык, одолженный у скрытности, на стыке двух талантов: подкрасться и услышать. Но подслушивание на втором ранге кражи уже не просто «подкрасться и услышать», это «извлечь информацию из акустического пространства». Разница — как между рыбалкой на удочку и траловым промыслом. Навык объяснял — не словами, а ощущениями, примерами, паттернами, — что звуки в помещении отражаются от стен, потолка, мебели, создавая акустическую карту. Что по этой карте можно восстановить разговор, который велся минуту назад — потому что его эхо всё еще живёт в вибрации стекла, в колебании пыли, в микроскопическом резонансе дверной ручки. Теоретически. На практике — все сильно сложнее, и вообще не факт что получится, без долгой практики так точно. Но вот что попроще работало уже сейчас.
Семён подошёл к стене. Там, за стеной, жила Агнесса Карловна, женщина неопределённого возраста, определённого темперамента и совершенно неопределённых занятий. Чем она жила — Семён не знал и не особо интересовался; судя по посетителям мужского пола, приходившим регулярно и уходившим быстро, варианта было два, и оба начинались с профессии, которую называют древнейшей. Может, она и правда была гадалкой — вывеска «Ясновидящая Агнесса, предсказания и снятие порчи» на двери имелась. Правда вывеска была корявая, написанная от руки, а буква «д» в слове «предсказания» была пририсована поверх затёртой «т»… Так вот. Семён приложил ладонь к стене — обычной, оштукатуренной, с трещинами и следами сырости — и прислушался. Не ухом, а… вот этим вот новым ощущением, этой дополнительной осью.И обнаружил, что стена не преграда, а в чем то даже помощник, ведь стена хранила информацию. Вибрации, которые проходили через неё десятки, сотни раз в день — голоса, шаги, хлопки дверей, стук посуды — оставляли… не след даже, а отпечаток. Слабый, затухающий, для обычного человека совершенно невоспринимаемый. Но теперь, с получением второго ранга — различимый. Как тень от тени. Как запах, который уже выветрился, но нос всё ещё помнит его.
Семён убрал руку. Голова закружилась — перенапряжение, наверное. Или просто мозг протестовал против такого количества новых функций за такой короткий срок. Нужно было передохнуть. И поесть чего-нибудь нормального — пирожки, конечно, спасали от голодной смерти, но для полноценной работы мозга требовалось что-то существенное. Желательно, сладенькое.
Вышел из квартиры, запер дверь. На лестнице пахло капустой и кошками — запахи настолько привычные для этого дома, что Семён давно перестал их замечать. Кошки, кстати, водились в подвале — штуки четыре, жирные и наглые, принадлежавшие всему дому и никому конкретно. Одна — рыжая, полосатая, с ободранным ухом — считала лестничную площадку третьего этажа своей суверенной территорией и облагала проходящих данью в виде поглаживаний. Не получив оных, могла и по ноге когтями пройтись, за что и получила свое прозвище.
— Привет, Таможня, — он наклонился, почесал кошку за ухом. Кошка снисходительно мурлыкнула. Дань принята, проход разрешён.На первом этаже, у выхода, столкнулся с Дарьей Никитичной, тёткой монументальной и вездесущей, знавшей о жильцах дома больше, чем любой сыскарь, и делившейся этими знаниями с готовностью, которая была бы уместнее на должности газетного репортёра. Или полицейского информатора, что, впрочем, одно и то же.
— Утречко доброе, Антон Петрович, — она оглядела его привычным оценивающим взглядом. — На службу?
— По делам, — Семён кивнул. — Дарья Никитична, а что это у нас на третьем шумели? Соседи?
— А, это Митрич опять загулял, — дворничиха махнула рукой. — Марфа его, бедная, сколько раз ему говорила… А оно и понятно, как получка — так сразу в «Прибой» этот, прости господи, заведение, там и оставляет всё до копейки. Потом домой является, ни стоять, ни лежать… а вчера, вы представьте, городовой его привёл. Привёл! Прямо до двери довёл, как ребёнка малого. Марфа, ясно дело, в слёзы…
Информация лилась рекой, и Семён привычно фильтровал: что полезно, что мусор, что может пригодиться потом. Привычка, ставшая второй натурой, — слушать всех, запоминать всё, выводы делать позже.
— … а Агнесса-то, между прочим, — Дарья Никитична перешла на конфиденциальный шёпот, который, впрочем, был слышен на весь подъезд, — Агнесса-то вчера ка-а-ак расфуфырится, платье новое, шляпка, духи — чуть не задохнулись тут все на лестнице. И мужчина к ней приехал. На мобиле! На мобиле, вы подумайте! Видный такой, в мундире, с усами. Она с ним укатила часов в шесть, а вернулась только к полуночи. И весёлая такая, аж мурлыкает…
— Любопытно, — сказал Семён, которому было не слишком любопытно, но вежливость обязывала. — Ну, бог с ней, с Агнессой. Дарья Никитична, а не знаете, хлебная лавка на углу сегодня работает? А то вчера закрыта была.
— Работает, работает, я с утра уже ходила. Калачи свежие, между прочим, ещё горячие были…
Он вышел на улицу, распрощавшись с дворничихой, и направился к хлебной лавке. Утро было прохладным — осень уже не намекала, а вполне недвусмысленно заявляла о своих правах. Деревья на Разъезжей, и без того не особо зелёные, желтели и роняли листья на мостовую, где их немедленно месили в кашу колёса проезжающих мобилей и подошвы прохожих. Небо — серое, низкое, как потолок в дешёвой комнате — обещало дождь. Ну да странно было бы ожидать другого.
Хлебная лавка оказалась открыта. Семён купил калач, горшочек масла и кусок сыра — всё вместе обошлось в десять копеек, что было приемлимо, по нынешним его доходам. Жалованье от Долгих пока не начислили, хотя обещали пятнадцать рублей в месяц — можно питаться нормально и ещё останется. Если, конечно, не тратить на грим, парики и прочий профессиональный инструментами. Ну да заработаем, с новым то рангом.
Обратно к дому, по лестнице, мимо Таможни (повторная дань в виде короткого поглаживания прилагалась), в квартиру. Разложил еду на столе, поставил чайник на плитку — эфирную, хоть узнал как она правильно называется. Эту штуковину он папу раз порывался разобрать, из любопытства, но пока не рискнул. Останавливало лёгкое подозрение, что в таком случае придётся где-то раздобыть новую, ну или сидеть без чая.
Пока чайник грелся, развернул калач, намазал маслом, положил сверху сыр. Откусил. Задумался.
Штейнберг. Мёртвый Штейнберг. Что из этого следует?
Вариант первый: совпадение. Чиновник и правда помер от естественных причин. Такое бывает — люди мрут, это нормально, это статистика. В конце концов, в Российской Империи — хоть этой, хоть той, — смертность среди чиновников наверняка не ниже, чем среди рабочих. Стресс, нервы, плохая экология…Тут она, кстати, как бы не хуже, и привычного угольного дыма, и всякой магической и алхимической дряни в Империи в избытке. А вот живого экоьога пока что не попадалось… мёртвого, вроде бы тоже.
Вариант второй: не совпадение. Штейнберга убили. За конверт, который украл Семён, или за утерю конверта. Вопрос — кто? И зачем? И есть ли у него ниточки к вору?
Вариант третий: Штейнберга убили не из-за конверта, его должны были убить в любом случае. Тогда, получается, Долгих знал — или подозревал, — что Штейнберга скоро не станет, и хотел успеть забрать документы до того, как их заберёт кто-то другой.
«Все три варианта имеют право на существование», — сказал Шиза. — «И все три одинаково бесполезны без дополнительной информации. Которой у тебя нет. И которую ты не получишь, сидя в квартире».
— Спасибо, кэп.
«Всегда пожалуйста. А ещё, у тебя есть новый навык, который ты ещё даже не опробовал. Вот и займись делом».
Заявление в целом верное. Навык нужно было тестировать, причём в полевых условиях, а не на мебели. Этого, допустим, достаточно, чтобы понять принцип, — но для полного освоения нужна практика.
Семён допил чай, оделся — костюм, пальто, шарф, картуз. Образ 'Антона Петровича Зимина, привычный, обкатанный, не вызывающий вопросов. Грим использовался минимальный — чуть затемнить круги под глазами, чуть изменить линию бровей, борода на месте, усы подклеены. Маскировка добавит остальное, энергетически подправит пропорции, сгладит несоответствия. Готово. В зеркале уже не Семён. Антон Петрович. Солидный мужчина, двадцать четыре, по документам — двадцать четыре, по виду — все двадцать семь, а с бородой и усами так и в тридцатник легко верится.
Вышел на улицу. Для первого раза нужно было место людное, но не слишком приметное. Не Невский уж точно — там и городовых, и одарённых многовато. Не Выборгская, понятно— там его могут помнить, хоть и маловероятно после столькиих переездов и смен образов. Что-нибудь среднее. Литейный подойдёт — приличный район, магазины, конторы, публика с деньгами, но без магических перстней на каждом пальце.
Первый тест — самый простой. Прохожий впереди, мужчина в сером пальто, с портфелем. Идёт быстро, деловито, явно куда-то спешит. Семён не собирался его даже трогать, не сейчас уж точно — просто… посмотрел. И увидел. Портфель — кожаный, потёртый, застёжка-язычок. Внутри — бумаги, много бумаг, и что-то ещё, прямоугольное, тяжёлое. Книга? Нет, слишком тонкое и плоское. Коробка, может быть. Металлическая — по тому как портфель оттягивается вниз и как сбалансирован вес, металл точно, дерево так не ощущается. Портфель застёгнут, но замок — ерунда, можно открыть ногтем. Мужчина правша — по тому, как носит портфель, в правой руке, прижимая к бедру. Нервничает — потому что перехватывает ручку чаще, чем нужно, и пальцы мокрые, вот тут видно, как кожа блестит. Карман пальто — правый, внутренний — топорщится. Бумажник? Бумажник, точно. Толстый, судя по приятной оттопыренности. С деньгами или с документами? Скорее с документами — человек с толстым бумажником идёт расслаблено, вальяжно даже, а этот напряжён. Документы, которые он боится потерять.
Всё это пришло не как цепочка рассуждений, а как единый мгновенный образ. Как фотография, на которой вместо пикселей информация. Навык не анализировал, он просто видел, понимал. И показывал Семёну уже готовую картину.
Дальше можно было замахнутся на что нибудь посложнее. Он остановился у витрины магазина перчаток. За стеклом — пары на подставках, цены на табличках. А за витриной — внутри магазина — касса. И кассовый ящик.
Он не собирался обносить этот магазин. Ну, то есть против не был, разумеется, но не сейчас. Но навык захотел показать, на что способен, буквально просил об этом и Семён не нашёл повода ему возражать. Взгляд скользнул по витринному стеклу, через него — в полумрак торгового зала, мимо продавца (молодой парень, скучающий, ковыряет ногтем…ну, допустим, стойку), мимо полок с товаром, к кассе. И — да. Он видел. Не содержимое — нет, через стекло и на таком расстоянии содержимое не разглядишь, даже со вторым рангом. Интересно, кстати, с каким можно будет? Или это отдельные навыки… да точно же, «ночное зрение», скорее всего, возможно второй ранг как раз в нем и поможет.
Но и так он видел замок кассового ящика. Знал его, скорее всего…да нет, точно лучше его, замка, создателя и конструктора. Взгляд скользнул по замочной скважине, и не останавливаясь дорисовал невидимое: внутреннее устройство, взаимодействие деталей, напряжение пружин. Словно рентген, просвечивающий металл, словно эхолот, прощупывающий пустоту.
Он осознавал его изнутри — как устроен, как открывается, где слабое место. Четыре рычага — они раскинулись перед его мысленным взором как четыре струны, каждая со своим натяжением, своим характером. Один чуть ниже, другой с заусенцем на кромке, третий — самый упрямый, с пружиной, которая подсела от времени. Пружина основная — толстая, стальная, но в одном месте микроскопическая трещина, о которой не знает даже хозяин. Щелевой механизм — простой, как дверная щеколда, но с хитрецой: чтобы сдвинуть засов, нужно не просто дёрнуть, а чуть приподнять его перед этим.
Сначала третий рычаг — он самый капризный, требует точного усилия. Потом первый, потом четвёртый и второй одновременно — они сцеплены, и их нужно вести вместе. И только в последний миг — нажать на основную пружину в том самом месте, где металл тоньше.
Он отошёл от витрины, чувствуя лёгкое головокружение и какое-то странное, почти наркотическое удовольствие. Вот так, значит, каждый предмет, каждый человек…ну ладно, пока не каждый, с действительно сложными он пока особо даже не пересекался, каждая ситуация теперь содержали в себе открытую дверь. Нужно было только знать, куда смотреть.
«Не увлекайся», — посоветовал Шиза. — «Новая игрушка — это весело, но помни: энергия не бесконечна».
Точно. Энергия. Два «взгляда» сожрали… Много? Мало? Непонятно пока. Но для работы — для настоящей работы — нужно знать свои пределы. Сколько раз он может «посмотреть» до полного истощения? Десять? Пятнадцать? Смотря какой сложности объект, наверное.
Третий тест. Для этого он специально выбрал место — двор-колодец, знакомый ещё по рекогносцировке для театральных краж. Тихо, безлюдно, убегающие вверх ряды пыльных окон. На верёвках сушится бельё, много белья.
Семён посмотрел на бельё взглядом нового ранга — и понял, что видит не просто тряпки на верёвке. Он видит принадлежность. Вот эта рубаха — мужская, большая, хозяин носит её давно, ткань протёрта на локтях, воротник засален. Эта сорочка — женская, новая, почти не ношенная, подарок, скорее всего, потому что хозяйка выбирала бы размер поточнее. А вот это…
Семён моргнул. На верёвке, между двумя простынями, сушились они. Панталоны. Женские. Кружевные. Явно не дешёвые — тонкая работа, хороший материал, лента по краю. Навык показал — и это было совершенно лишней информацией, абсолютно ненужной, от которой невозможно было отвести ни глаз, ни этот чёртов «второй взгляд» — показал, что хозяйка невысокая, стройная, носит их недавно… и что снять панталоны с верёвки можно одним движением, не оставив ни следа.
«О нет», — сказал Шиза. — «Нет-нет-нет. Ты же не собираешься…»
— Я собираюсь протестировать тактильный компонент навыка на бытовом предмете, — ответил Семён с совершенно каменным лицом. — Чисто в научных целях.
«В научных. Целях. Ты собираешься спереть бабские трусы в научных целях».
— Панталоны. Здесь это называется панталоны. И да. В научных. Ты против прогресса? Откуда такаое замшелое ретроградство…не ожидал.
«Я против идиотизма. Но, видимо, в твоём случае это одно и то же. Валяй уж, естествоиспытатель».
Навык подсказал оптимальный подход. Не просто дёрнуть — это низкий класс, любой дурак может так, тут мастерство ни при чём. Нет. Правильный способ — подойти к верёвке (проверить: двор пуст, окна — три из двенадцати с приоткрытыми форточками, ни в одном не видно лица, ноль свидетелей, чисто), встать так, чтобы простыня закрывала от потенциального наблюдателя сверху, протянуть руку — и не снять, а позволить предмету соскользнуть. Разница — в исполнении. Снять — это усилие, это натяжение верёвки, это колебание всей гирлянды. А позволить соскользнуть — это когда пальцы находят точку крепления, ту самую точку, где ткань обёрнута вокруг верёвки с минимальным трением, и чуть-чуть, совсем чуть-чуть смещают баланс. И предмет падает сам. Сам, как будто ветром сдуло. Как будто прищепка ослабла. Как будто так и было.
Кружевные панталоны мягко упали в подставленную ладонь. Верёвка даже не дрогнула.
— Впечатляет, — оценил Семён. И быстро сунул добычу в карман пальто, потому что стоять во дворе с женскими трусиками в руках — это не та ситуация, в которой хочешь быть застигнутым.
«Поздравляю. Ты только что совершил самую бессмысленную кражу в истории попаданцем. Ну, одну из. Надеюсь, ты доволен».
— Не самую бессмысленную. Я однажды позаимствовал табличку «закрыто» с двери ближайшего РОВД. Потом дома на дверь в туалет повесил.
«Это не то чтобы аргумент в твою пользу».
— А вот думать раньше надо было, кому иссекай устраивать.
Семён довольно хрюкнул и вышел из двора. Трусики в кармане — лёгкие, почти невесомые, пахнущие мылом с неясным, но приятным ароматом. Розовым маслом, наверное — непонятно, почему именно это пришло на ум, но в любом случае, вещь явно не из дешёвых. Почему-то эта мысль вызвала совершенно иррациональное удовольствие.
Нет, ну а что? Тест прошёл успешно. Навык работал, тактильный компонент — в норме, энергозатраты — минимальные, результат — есть. Научный метод. Гипотеза, эксперимент, результат. Так себе оправдание, но других у него не было, а для внутреннего пользования и такое сойдёт.
Ладно. Хватит баловаться.
Семён вернулся на Литейный и занялся настоящей работой. Точнее — тем, чем должен был заняться с самого утра, если бы не газетная заметка и не срочное задание стресса от информации про смерть обокраденого Шпака… в смысле, Штейнберга. Ну ладно, не то, чтобы стресс, просто есть захотелось.
А теперь пора как следует изучить город. Он должен был знать эту территорию, как настоящий хозяин. Каждую улицу, каждый переулок, каждый двор. Где какая охрана, где какие замки, где какие люди ходят и в какое время. Это было необходимо для работы — и на гэбню, и на себя. Потому что информация — это единственное, что отличает свободного человека от каторжника.
Литейный переходил в Невский — постепенно, через площадь, где стоял памятник кому-то мужику верхом на коне (Семён в лицо местных героев не знал, а подпись была слишком далеко…да и не интересно). Невский проспект даже сейчас, в серое октябрьское утро, производил впечатление. Широкий — шире, чем его помнил из прошлой жизни, или казалось?
Магия здесь была не просто заметна — она была вездесуща. Те самые кристаллы над дверями — сигнальные артефакты — горели на каждом втором здании. Вывески некоторых магазинов светились изнутри, причём не лампочками, а каким-то ровным, живым светом. В витрине ювелирного — украшения парили в воздухе, медленно вращаясь, демонстрируя себя со всех сторон. Перед банком стоял столбик, вроде парковочного — но над ним парил небольшой кристалл, мерцающий голубым. Артефакт связи? Какой то сканер? Сигнализация? Навык не мог определить точно — магические штуковины были всё ещё за пределами его компетенции.
Вот, кстати да. За пределами компетенции. Очередное напоминание о том, о чем вспоминать неохота. В магическом мире без магии по-прежнему паршиво. Пусть и менее паршиво, чем месяц назад, деньги и связи во многом неплохо оную магию компенсируют.
Семён прошёлся по Невскому до Аничкова моста, свернул на Фонтанку. Здесь было тише, спокойнее, публика менее нарядная. Доходные дома, лавки, мастерские. Прогуливался не просто так, а изучая замки, карманы, сумки — не для того чтобы красть, а для того чтобы учиться видеть. Калибровка навыка, так сказать.
И получалось. Из небольшого, но приятного прогресса выделялась все лучше работающая селекция целей. Стоило Семёну сосредоточиться на желании — получить носители информации — не деньги, не драгоценности, а именно то, что хранит чужие мысли и тайны, — как навык включал какой-то невидимый фильтр. Толпа, прежде шумная и хаотичная, вдруг расслаивалась, структурировалась, подсвечивалась невидимыми маркерами. Каждый прохожий получал свою метку: «бесполезен», «опасен», «интересен». Вот тот мужик с газетой — у него в кармане записная книжка, исписанная мелким почерком. Вот та дама — в ридикюле стопка писем, перевязанные лентой. Вот тот молодой человек у входа в контору — у него за пазухой пакет с документами, запечатанный сургучом.
Пообедал в кафетерии на углу Фонтанки и Гороховой. То, что после активного использования способностей тянуло на сладкое, он уже давно заметил, и повода отказывать себе в удовольствии не видел, тем более что в десертах здешний общепит определенно знал толк. Сегодня из увесистого меню внимание привлек венский штрудель с вишней, кофе-гляссе и мороженое с брусничным джемом, полностью стоившие своих тридцати восьми копеек — и двух на чай. Можно себе позволить.
Семён расплатился и вышел из трактира. До Разъезжей добрался за двенадцать минут. У подъезда — никого, только Таможня дежурила на привычном посту, а вот вид у неё был более настороженный, чем обычно. Кошки чувствуют чужих, это Семён усвоил ещё до попадания, даже научился извлекать из этого знания пользу. Вот и сейчас, поднялся по лестнице он уже готовый к любому развитию событий…к счастью. не понадобилось. На площадке третьего этажа, у его двери, стоял мальчишка лет двенадцати — в форменной курточке, с кепкой, с сумкой через плечо. Посыльный. Не из уличных оборванцев, что за копейку отнесут записку в соседний квартал, а из настоящей посыльной службы, с номерком на куртке и бляхой на сумке. Что интересно, телефоны в Российской Империи местного разлива вполне себе присутствовали, более того — имелись даже мобильные версии, пускай и правильнее их назвать было «переносными». Но все это было атрибутом людей классом повыше…чего уж там, двумя-тремя классами повыше, чем даже внештатный сотрудник охранки.
Настроение испортилось.
— Антон Петрович Зимин? — спросил мальчишка, с некоторым сомнением глядя на Семёна. Видимо, ожидал кого-то посолиднее, засранец мелкий.
— Он самый.
— Записка для вас, — мальчишка протянул сложенный вчетверо лист бумаги. — Велено передать лично в руки.
Семён взял записку. Бумага — плотная, хорошего качества, без водяных знаков. «Завтра, 8 утра, Фонтанка 16, кв.3. Не опаздывайте. Есть работа.»
Из дому…странно звучит, непривычно, но действительно ведь эту квартирку он начал воспринимать как дом…так вот, вышел из дому Семен в полседьмого. Рано, конечно, до назначенных восьми целый час с лишним, — но привычка осмотреть местность перед делом еще в прошлой жизни не раз спасала организм от появления лишних отверстий. Или от увеличения диаметра существующих, да. Особенно когда предстоял визит к нежданному работодателю из Охранки, на его территорию, по его правилам. И правила эти, как подозревал Семён, включали в себя много пунктов, подпунктов и примечаний, и все мелким шрифтом.
Утро было гнусным даже по местным меркам. Дождь даже не шёл — он как бы висел в воздухе, мелкой водяной пылью, которая не капала, а пропитывала все сущее, методично добираясь до кожи сквозь пальто, шарф, жилетку и рубаху. Петербургский климат, мать его, — единственная вещь в двух мирах, которая была абсолютно идентичной. Ни магия, ни альтернативная история не смогли сделать ни черта с этой погодой. Может, и к лучшему — значит, хоть что-то стабильное есть.
Разъезжая в такую рань была полупустой. Из подвальной пекарни тянуло хлебом. Таможня lhs[kf на подоконнике первого этажа, свернувшись в рыжий бублик, — рабочее время ещё не началось.
Попаданец шёл по знакомому маршруту — Разъезжая, поворот на Боровую, через мост, дальше по набережной. Маршрут был не самым коротким, но привычным, а привычный маршрут хорош уже тем, что любое отклонение от нормы замечаешь сразу. Вот тот мобиль у обочины — новый, вчера его не было. Вот тот мужик в кепке — стоит у фонаря, курит, но курит как-то… на показ, что ли. Не затягивается, а держит папиросу, как рисуется. Семён прошёл мимо, скосив глаза. Мужик не обратил внимания. Или сделал вид. Новый, ещё не до конца освоенный навык подсказывал — в правом кармане мужика что-то металлическое, плоское, с механизмом. Портсигар? Или…
Нет. Не портсигар. Пистолет. Маленький, плоский…не факт, кстати, что именно огнестрел, Семён хоть и не особо разбирался в местных стрелядлах, но что они заметно отличались от оружия родного мира, понимал. А вот сама ситуация несколько напрягала, черт его знает, кто это. Либо филёр, либо бандит, либо городовой в штатском, в общем, лучше валить отсюда, пока не заметили.
Свернул в переулок, прибавил шагу. Не побежал — бег привлекает внимание — но ускорился настолько, чтобы за пару минут оказаться на параллельной улице, вне прямой видимости от курильщика. Паранойя? Скорее всего. Трусость? Возможно. Но лучше быть живым трусливым перестраховщиком, чем мертвым храбрым оптимистом.
Переулок оказался… ну, типичным петерскимпереулком. Узким, сырым, провонявшим помоями и кошачьей мочой. С одной стороны — глухая кирпичная стена доходного дома, с облупившейся штукатуркой и потёками ржавчины от водосточных труб. С другой — задняя стена какого-то склада, или мастерской, или того и другого вместе, с заколоченным окном и дверью, на которой висел замок размером с кулак — серьёзная вещь, чугунный, с дужкой толщиной в палец. Навык привычно считал его: шесть рычагов, двойной стопор, износ минимальный. Хороший замок. Не для этой двери, не для этого переулка. Значит, за дверью — что-то ценное. Или кто-то очень осторожный. Впрочем одно другому не мешает.
Между стеной и складом — промежуток, метра полтора, заваленный мусором и досками. Здесь же, в углу, валялся, по всей видимости, местный житель. Точнее, то, что от него осталось.
Семён остановился, чуть не споткнувшись от запаха. Запах дошёл раньше, чем взгляд зацепился за его источник— густой, сладковатый, с металлическим привкусом, от которого немедленно подкатило к горлу. Запах гниющей плоти, аромат разлагающегося человеческого тела.
Мужчина — если его ещё можно было так назвать — лежал в позе зародыша, подтянув колени к груди, лицом к стене. Одежда — какие-то лохмотья, бывшее пальто, бывшие штаны…вроде бы даже нплохие. Обуви не было — ступни, синюшно-серые, с чёрными ногтями, торчали из-под полы пальто. На руках — тоже что-то чёрное, и Семён не сразу понял, что это не грязь.
Ожоги. Руки были обожжены — от кончиков пальцев до локтей, сплошной коркой запёкшейся плоти, под которой проглядывало сырое, влажное, неправильного цвета. Как будто кто-то окунул руки в кипяток и подержал. Долго подержал. Или не в кипяток, а… Семён вспомнил Выборгскую. Вспомнил площадь перед «Якорем», красномордого Кирилла с багровым светом на ладони, тела с лопнувшими сосудами и тёмными потёками из носа.
Не совсем то, не ураганное свертывание крови, скорей ускоренный распад, сворачивание белка…или даже растворение. Да, кто то словно превратил жидкость в руках этого бедолаги в кислоту, и оставил умирать. Зачем? Наказание? Допрос? Развлечение?
— Весёлый мир, — пробормотал Семён. Горло перехватило, пришлось сглотнуть пару раз, прежде чем голос вернулся. — Просто обхохочешься.
«Он мёртв три-четыре дня, — сказал Шиза. Голос был ровным, без обычной ехидности. — Никто его не искал».
Семён стоял и смотрел. Нужно было идти, нужно было двигаться дальше, до встречи с Долгих оставалось сорок минут, а ему ещё добираться и осматриваться. Но он стоял и смотрел, потому что не мог заставить себя отвернуться. Потому что тело, в котором он жил, носило такие же шрамы — от побоев, от ожогов, от порезов. Потому что прежний владелец этого тела — Константин Рыльский, бездарный позор рода — мог бы закончить точно так же. В переулке, между стеной и складом, среди мусора, и никто бы не пришёл, и никто бы не…
— Так… харе ныть — скак мог, подбодрил — Идем, время.
Обошёл тело, стараясь не наступить… не на что было соб, просто не хотелось подходить ближе. Вышел из переулка с другой стороны, на улицу, где уже начиналась утренняя жизнь — поток мобилей, разносчики, мальчишка с корзиной булок. В двадцати метрах от трупа, которого никто не заметил. Или заметили — и прошли мимо.
Дом шестнадцать по набережной Фонтанки оказался неприметным четырёхэтажным строением, зажатым между четырехэтажным же конторским зданием и громадиной страхового общества. Фасад — серый, штукатуренный, с облупившейся лепниной на карнизе и парой кариатид, поддерживающих балкон второго этажа. Кариатиды, надо заметить, выглядели так, будто устали от этого занятия лет восемьдесят назад и с тех пор держались только из чувства долга. Подъезд…простите, парадная, всего одна, с кованым козырьком, дверь — деревянная, массивная, с медной ручкой, потемневшей от времени. Замок — пустяковый, но Семён просто потянул ручку, дверь и открылась.
Третья квартира — на первом этаже, налево по коридору. Дверь обычная, обитая шоколадным дерматином, усыпаная латунными гвоздиками и с же латунным номерком. Ни вывески, ни таблички, ни каких-либо опознавательных знаков. Просто дверь. Можно было бы подумать, что здесь живёт какой-нибудь отставной делопроизводитель или вдова чиновника десятого класса.
Семён постучал. Три раза, пауза, ещё два — условный стук, о котором Долгих сообщил ещё при первой встрече.
Дверь открылась через семь секунд — он считал. Жандарм стоял в дверном проёме, всё в том же сером, вечно сером, как петербургское небо. Серый костюм, серый галстук, серый взгляд. Только папироса была белой — и та уже наполовину сгоревшая.
— Рано, — констатировал жандарм вместо приветствия.
— Привычка.
— Полезная привычка. Заходите.
Внутри было не совсем то, что Семён ожидал. Точнее — совсем не то. Никаких тёмных кабинетов, кожаных кресел и портретов государя на стене. Обычная, даже аскетичная обстановка: две комнаты, в первой — стол, четыре стула, шкаф с папками. Во второй — ещё один стол, поменьше, с чайником и стаканами. На стене первой комнаты — карта Петербурга, большая, подробная, с булавками разных цветов. Красные сконцентрированы в центре, синие — на Васильевском, зелёные — россыпью по окраинам. Одна жёлтая — на Выборгской стороне. Одна чёрная — на Моховой.
Семён посмотрел на чёрную булавку. Моховая. Моховая, дом… не разглядеть с такого расстояния. Но интуиция подсказывала, что это не просто адрес.
— Чаю? — Долгих прошёл во вторую комнату, загремел чайником.
— Не откажусь.
— Садитесь. Разговор будет длинный.
Семён сел. Стул был жёстким, деревянным, и скрипнул под его весом. Но надёжный, успокоил навык, просто старый. Огляделся подробнее. Шкаф с папками — замок рычажный, три пина, можно открыть за тридцать секунд ногтем… нет, нельзя, потому что на шкафу, в углу, угадывался знакомый кристалл. Сигнальный артефакт. Маленький, бледно-голубой, почти незаметный. Тронешь шкаф — сработает.
Долгих вернулся с двумя стаканами в подстаканниках — жестяных, без изысков…такой себе вайб железной дорогши. Поставил один перед Семёном, с другим сел напротив. Закурил новую папиросу от окурка старой — привычка, которую Семён уже замечал, а сейчас, со вторым рангом, увидел контекст: жандарм курил не для удовольствия, а для того, чтобы руки были заняты. Нервничал? Вряд ли. Скорее — концентрировался. Ритуал, якорь, привычка, помогающая думать. Как некоторые крутят ручку или щёлкают суставами пальцев.
— Итак, — Долгих положил папиросу в пепельницу. — Вы, я полагаю, читали сегодняшний «Листок».
— Штейнберг.
— Штейнберг. — Жандарм кивнул. — Полагаю, вас это обеспокоило.
— Было бы странно, если бы не обеспокоило. Я позавчера лазил у него в портфеле, а вчера он помер.
— Скоропостижно скончался, — поправил Долгих. — От апоплексического удара. Так написано в газете, так написано в свидетельстве о смерти, так скажет любой врач, который его осматривал. Такое, действительно, лучается. Особенно с трудоголиками, которые работают по пятнадцать часов в сутки и злоупотребляют кофе.
— Но.
— Но, — Долгих затянулся. — Но если вы спросите судебного мага — а мы спросили, мы умеем спрашивать — то он скажет несколько иное. Он скажет, что в крови Штейнберга обнаружены остаточные следы вещества, которое на наркологическом языке называется «Тихий сон». Не самый популярный яд, но и не самый экзотический. Особенность его в том, что он действует через кровь — встраивается в кровяные тельца, нарушает их структуру, и через восемь-двенадцать часов после попадания в организм вызывает массивное кровоизлияние в мозг. Которое выглядит в точности как апоплексический удар. Обычный врач разницы не заметит — нужен маг-диагност третьего ранга или выше. Каковых, к слову, в городе с дюжину человек. И все они, кстати, имеют отношение, хотя бы косвенное — к одному небезызвестному вам роду.
Семён молчал, переваривая. Яд, действующий через восемь-двенадцать часов. Значит, Штейнберга отравили примерно за половину суток до смерти. То есть — в тот день, когда Семён утащил конверт.
— Когда его отравили? — спросил он.
— Точно сказать нельзя. Ориентировочно — вечером того дня, когда вы… работали в «Медведе». Плюс-минус несколько часов. Вполне возможно, и даже скорее всего — в то же время, для идеального усвоения яд сочетается с приемом пищи.
— Конверт, — сказал Семён. — То, что я вытащил из его портфеля. Это связано с убийством?
Долгих помолчал. Затушил папиросу, немедленно прикурив следующую — он курил почему-то дешевый «Дукат», с едким сизым дымом, от которого у Семёна першило в горле.
— Конверт содержал реестр финансовых операций, — сказал жандарм. — Вам это мало что скажет, но я поясню. Штейнберг, надворный советник, чиновник департамента торговли и мануфактур, на протяжении последних трёх лет вёл двойную бухгалтерию. Одну — официальную, для ревизий и начальства. Вторую — для себя…скорее даже, для неизвестного нам заказчика. В этой второй бухгалтерии фигурировали суммы, проходившие через торговые дома, связанные с поставками определённых… товаров. Магических артефактов, если конкретно. Не бытовых — не светильников и не сапогов с подогревом, — а серьёзных. Боевых. Иногда родовых. Таких, которые по закону не подлежат купле-продаже и должны оставаться внутри рода либо испольщоватся под государственным контролем.
— Леваком барыжил, — Семён кивнул. — Через министерство. За что и грохнули.
— Через людей в министерстве, все же…не стоит бросатся подобными обвинениями государевых структур, даже в личной беседе. — на форму высказывания собеседник никак не отреагировал, а вот суть его напрягла.— Штейнберг был не единственным, но он был ключевым звеном, именно через него проходила бумажная часть. Накладные, разрешения на транзит, таможенные пропуска. Без его подписи груз не пересек бы ни один пост.
— И кто-то решил, что Штейнберг стал слишком опасен.
— Или слишком жадным. Или слишком болтливым. Или — и это мне кажется наиболее вероятным — кто-то узнал, что мы им заинтересовались. И решил подчистить следы. — Долгих посмотрел на Семёна поверх стакана. Взгляд был прямым и неуютным, как фонарь в лицо. — Вы же понимаете, что ваша операция в «Медведе» не прошлаа полностью незамечной, особенно с учетом нового фактора? Мы старались, безусловно, и вы старались. Но идеальных операций не бывает, всегда остаются следы.
— Что дальше? — спросил он вслух. Иногда самый простой вопрос — самый правильный.
Долгих встал, подошёл к карте. Ткнул пальцем в чёрную булавку.
— Моховая, дом двенадцать. Квартира Штейнберга. Четвёртый этаж, три комнаты, кабинет с домашним сейфом. В этом сейфе — или в бюро рядом с ним — должны лежать документы, которые Штейнберг хранил отдельно от служебных. Личные записи, черновики, возможно — имена тех, кто стоит за контрабандой. Нам нужны эти документы, и нам не нужно внимание к
— Квартира должна опечатана полицией.
— Квартира опечатана полицией, — подтвердил жандарм. — Разумеется. Бумажка на двери, сургучная печать, городовой на лестнице еще дежурит, но только днём. Ночью только печать. Проблема не в печати.
— А в чём?
— В магической защите. — Долгих вернулся к столу, сел, сцепил пальцы — жест, который Семён уже научился узнавать как «сейчас будет неприятная информация». — Квартиру Штейнберга опечатала полиция, но магическую защиту ставил не полицейский маг, а ведомственный — из Министерства финансов. Два сигнальных кристалла: один на входной двери, второй — на двери кабинета. Кристаллы нестандартные, не массового производства — реагируют не на движение или звук, а на человеческую ауру. Любой человек, приблизившийся к двери активирует систему в режиме фиксации, пересекший контур — в режиме тревоги. Кристалл посылает оповещение магу-установщику, тот — в полицию, полиция прибывает на место. Время реагирования — десять-пятнадцать минут.
Семён присвистнул — мысленно, разумеется, вслух он ограничился кивком.
— Серьёзно.
— Серьёзнее, чем кажется. Мы уже пробовали. Позавчера ночью — наш человек, опытный. Не дошёл до двери трёх шагов — фиксация сработала, пришлось уходить, не дожидаясь тревоги.
— А что значит «фиксация»?
— Собственно, фиксация и есть. Длится долю секунды. После неё кристалл фиксирует… отпечаток. Не знаю точно, как это работает — магическую часть лучше знают наши специалисты, — но результат таков: маг-установщик получает изображение лица того, кто активировал сигнал. Не фотографию в привычном смысле, а, скажем так, энергетический портрет. По нему достаточно просто опознать человека.
— То есть ваш человек засветился.
— Частично. Все таки и у нас есть люди, разбирающиеся в маскировке, в том числе аурной. Но — достаточно, чтобы временно свернуть операцию.
Долгих помолчал, глядя на Семёна. Смотрел он пристально, терпеливо, давая собеседнику время самому прийти к правильному выводу. Собеседник, надо отдать ему должное, пришёл быстро.
— Вы хотите, чтобы это сделал я.
— Хочу, — просто ответил Долгих.Спокойно, как будто речь шла о просьбе сбегать за папиросами. — И я полагаю, что вы справитесь. Ваш профиль, как мы выяснили, подходит для такой работы едва ли не лучше любого нашего кадрового сотрудника.
— Понимаю, — Семён кивнул. Чай, и так не из приличных, уже остыл до состояния «пить нельзя, вылить жалко», поэтому он пил и кривился. — Я попадусь — «случайный воришка, мы то тут при чем?». А ваш засветится — это уже международный скандал и сразу три комиссии из разных ведомств. Логично.
— Не международный, всего лишь межведомственный, — поправил жандарм, — но в остальном верно. А еще вас,«господин Зимин», официально не существует. Ни одного рапорта, ни одного донесения, ни одной карточки в архиве. Tabula rasa.
— И аура?
Долгих впервые за утро позволил себе нечто вроде удивлённого движения бровью — миллиметра на два, не больше, но и этого хватило, чтобы Семён понял: попал.
— И аура, — согласился жандарм. — Она у вас… нестандартная. Есть вероятность, как считают наши специалисты, что в вашем случае кристалл может оказаться бесполезен.
«Он не врёт», — неожиданно отозвался Шиза. 'Вернее, не всё говорит, не все понимает, но и не врёт. Медальон плюс клеймо, искажающее энергетические потоки, плюствои навыки — это шанс проскользнуть.
— Прекрасно Итак?
— Итак, Пётр Андреевич, у меня к вам несколько вопросов. — Семён логично решил, что раз начальству от него что-то нужно то можно и понаглеть немного. — Начнём с малого. Что, кроме кристаллов, в квартире ещё интересного?
Долгих прикурил — тут уже Семён со счёта сбился, пятая? шестая? Сам онтабачного дыма не любил, но терпел.
— По нашим данным, в самой квартире — ничего сверх упомянутого. Два кристалла: один на входной двери, второй — на двери кабинета. Больше ставить не стали — и не в целях экономии, как вы, вероятно, подумали. Дело в том, что нестандартные кристаллы подобного класса плохо переносят соседство с себе подобными. Ставят либо один, либо… парой, аккуратно разнесённой. Три и более — уже слишком много паразитного шума на общей энергетической частоте, начинается взаимное фоновое срабатывание.
— Утешительно. А, например, магической завесы? Рун? Ловушек?
— Нет. Руны ставят на родовых хранилищах, до Штейнберга, при всём уважении к покойному, такой чести не дотягивал. Механических ловушек — тем более, он не киношный злодей. Обычная квартира чиновника, пусть и не бедная. Но…
— Но?
— Но… — Долгих положил папиросу в блюдце, наклонился ближе. Семён теперь видел, пальцы подрагивают — слегка, только если знать, куда смотреть; зрачки чуть расширены — человек напряжён; сердцебиение — чаще обычного на десятую долю. Жандарм волновался. Никак не лицом, но тело врать не умело. — Те же, кто отравил Штейнберга, наверняка захотят прибрать то, что он хранил дома. Скорее всего, они уже там были. Или будут сегодня-завтра.
— Уже были?
— Есть вероятность. Невысокая, но есть. Полиция пришла на место относительно быстро — дворник обнаружил его днём, труп привезли домой только к вечеру, квартиру опечатали ночью. Окно возможностей для «тех» — от восьми до двенадцати часов.
— Восемь часов — это много, — медленно проговорил Семён. — За восемь часов можно мнорго что провернуть.
— Можно. Но мы думаем, что не успели.Мы взяли этот вопрос под контроль с того момента, как стало известно о смерти. Никаких подозрительных посетителей. Значит — скорее всего, ждут, когда уляжется. Значит, есть шанс их опередить.
Семён отодвинул стакан. Чёрно-жёлтые цветочки на жестяном подстаканнике как будто подмигивали — смотри, мол, Семён, в какую милую историю влипаешь. Он подмигнул им в ответ и повернулся к Долгих.
— Если не прям уж секрет. Кто эти «те»?
Долгих снова затянулся.
— Имён дать не могу. Не потому что не хочу — потому что не знаю. Знали бы — не пришлось бы лезть в квартиру покойного. Мы подозреваем одну из коммерческих структур, завязанных на торговом доме «Северянин и Кó». Но это лишь подозрение. Если там всплывут конкретные имена в бумагах Штейнберга — мы их возьмём. Если нет — пойдём по другим следам.
— А насчёт «Северянина» этого — что за контора?
— Поставщик. Официально — меха, мануфактура, колониальные товары. Неофициально… скажем так, они умеют перевозить за границу то, что за границу возить нельзя, и привозить оттуда то, что в Империи покупать нельзя. — Долгих помолчал. — Хозяин, номинальный, — купец второй гильдии. Лично не опасен,даже и не интересен. Но у него есть партнёры, а у партнёров — свои охранники. Одарённые. Не уровень ваших бывших родственников, но в случае чего могут удивить.
Ага. Сема вспомнил Кирилла, от которого он в итоге еле ноги унёс, и то — исключительно благодаря Благословению удачи. Могут удивить, даже с летальным исходом.
— Я понял. — Он помолчал, побарабанил пальцами по стакану.. — Что я получу?
Долгих поднял бровь. Семён подчеркнул повторно:
— Я, Пётр Андреевич, внештатный сотрудник с жалованьем в пятнадцать рублей, за которые подвергать себя, очевидно, смертельному риску, как-то даже глупо.
— Премиальные за поручение — пять рублей по выполнении.
— Двадцать пять, — тут же сказал Семён.
— Семь.
— Двадцать.
— Десять. И на этом мы с вами остановимся, — Долгих посмотрел так, что стало сразу понятно: торг пойдёт уже не за рубли, а за пальцы. — Иначе я буду вынужден напомнить про обстоятельства вашего со мной знакомства…
— Хорошо, спасибо, — Сема знал, когда стоит остановится. — Но я для успеха операции нужно ещё кое-что.
— Слушаю.
Вряд-ли вы бы послали своего человека, не предприняв никаких мер предосторожности. Значит, есть способ погасить энергетический отпечаток. Хотя бы на время прохода контура.
Жандарм задумался. Долго задумался, минуты две, — за это время успел и папиросу докурить, и следующую поджечь. Наконец произнёс:
— У нас есть один подобный амулет. Одноразовый — правильнее будет сказать, поглощающий определённый объём энергетического следа, после чего становится инертным куском металла. На одно прохождение двери хватит. На два — уже нет. На сам кристалл, если он сработает на более тонком уровне, может и не сработать. Это не чудесное средство, это больше костыль. Но — возьмите. Под личную расписку и с условием вернуть, если не будет использован.
— Беру.
— Теперь — важные детали, — Долгих снова открыл тот же ящик, вытащил тонкую папку серого — ну разумеется, серого — картона. Положил перед Семёном. — Изучайте. На руки не даю, пометок не делать, уносить нельзя. У вас есть сорок минут.
Семён раскрыл папку. Внутри — плотные листы с машинописью, фотографические карточки, схема этажа, нарисованная от руки, но аккуратно, с размерами, с подписями мелким почерком.
Моховая, двенадцать. Доходный дом купца первой гильдии Шваль… Шваловского — фамилию Семён разобрал не сразу, мелкий шрифт, да и сама фамилия подкачала. Четыре этажа плюс мансарда, шесть парадных, внутренний двор-колодец с чёрным ходом в каждую парадную. Квартира тридцать девять — на четвёртом этаже, окна на улицу и во двор одновременно, угловая. Три комнаты: гостиная, спальня, кабинет. Плюс кухня, прихожая, чёрный ход из кухни на лестницу для прислуги.
Кабинет — самая дальняя комната от входа. Окно во двор, письменный стол у окна, сейф марки «Беренс» в стене напротив, за картиной. Бюро у боковой стены, книжный шкаф, кресло. Сейф — стандартный домашний, трёхтумблерный, Семён такие уже вскрывал, пускай и в обществе Хряка, земля ему стекловатой.
— Беренс, — сказал он вслух. — Модель серьёзная, но знакомая. Сейф меня не пугает. Меня больше напрягают кристаллы.
— Правильно. Подробности по кристаллам — в следующем листе.
Семён перевернул страницу. На следующем листе были схемы — два пятиугольника с точками внутри, подписи шифром, которого он не понимал, но общий смысл уловил. Один кристалл — на косяке входной двери, на высоте человеческого роста, радиус срабатывания — два с половиной аршина. Второй — на косяке двери кабинета, радиус — полтора. Оба настроены на ауру человека, на низшем пороге — на живой биологический объект крупнее кошки в принципе.
— Кошка кристалл не активирует, — прочитал он вслух. — Значит, защита разумного уровня. Но только до определённого порога. Какая масса активирует — не указано.
— Эмпирически — от двадцати фунтов. — жандарм смотрел в окно, будто там было что-то интересное. — Проверено на собаке. Собака прошла, кристалл отреагировал фиксацией.
— Вы запускали собаку в квартиру Штейнберга?
— Мы пускали собаку мимо двери. На коридор защита тоже распространяется, примерно на пол-аршина от порога. Собака пробежала — фиксация сработала. в результате изображение собачьей морды в реестре. Смешно, в общем-то, особенно учитывая стоимость кристаллов.
— Обхохочешься.
Семён вернулся к листам. Дальше была схема подходов. Две парадных лестницы, чёрный ход, лифта нет. Два выхода во двор, один — на Моховую, второй — через подворотню на Соляной. Крыши соседних домов примыкают вплотную — между пятым этажом кабинета и крышей соседнего дома четыре аршина по вертикали, можно и через крышу, если есть верёвка, и если хватит духу. В принципе, с его характеристиками…нет, пока стоит рассмотреть другие варианты.
Описи жильцов в папке не было — зато был список, составленный филёрами, с указанием, кто когда приходит и уходит. Напротив — на площадке тридцать восьмой квартиры — живёт какой-то инженер-путеец с женой, возвращаются поздно, оба. Сверху, в сорок третьей — пожилая вдова, спит крепко, но держит собаку. Средних размеров и, судя по лаю, с проблемами с дрессировкой. Под Штейнбергом, в тридцать четвёртой — молодой чиновник со своей содержанкой, что характерно, официально в квартире не прописанной, но de facto имеющей собственный ключ. Возвращаются то рано, то поздно, в зависимости от того, где и с кем пьёт квартиросъёмщик в конкретный вечер. В общем, публика, непредсказуемая, лучше рассматривать как фактор случайности.
Дворник — Захар Кузьмич Прохоров, пятьдесят шесть лет, отставной унтер-офицер пехотного полка, на месте с семьдесят восьмого года. Бдит. Спит в дворницкой, окно во двор, но просыпается, по наблюдениям, от любого, даже незначительного шума.
— Окно возможностей — от трёх ночи до пяти, когда городовой с Литейного участка уже прошёл свой круг, а следующий подойдёт только к шести.
— Городовой — с оружием?
— Разумеется. Но это не ваша проблема. Ваша проблема — то, что в соседнем с домом переулке на Соляной с девяти вечера до шести утра находится наблюдатель. Не наш, если что.
Ну, очевидно было, что все просто не будет.
— Чей?
— Неизвестно. Мы его срисовали позавчера. Мужчины лет тридцати, одеты неприметно, меняются раз в восемь часов. То есть их, как минимум, трое. Поочерёдно дежурят у подворотни. Не заходят в дом, не подходят к двери — просто смотрят. Ждут.
— Конкурирующее ведомство?
— Не уверен. По повадкам — скорее профессиональный филёр на частном подряде. Например, тот, кто убрал Штейнберга, явно интересуется, не придёт ли кто-нибудь в квартиру.
— Ладно. Срок?
— Ночь с пятницы на субботу. Три дня на подготовку. Больше — нельзя, квартиру собираются открыить наследникам, их ждут из Ревеля к воскресенью.
— Три дня, — попаданец потёр переносицу. — Нужно снаряжение.
— Какое именно?
Семён не постеснялся. Семен перечислил, Долгих кивал, иногда — морщился, иногда — делал пометки в своём неизменном сером блокноте. Попаданец тщательно выбирал слова, вставляя нужное между ненужным.Ну как ненужное, именно сейчас — да, а там мало ли что.
— Стетоскоп у меня есть, но плохонький. Отмычки тоже, но под Беренс нужен набор четвёртого профиля, с тонкой лопаткой и обратным крюком. Сам такое не закажу, любой слесарь обязательно спросит, зачем.
— Сделаем.
— Тёмная ткань для одежды. Не чёрная — чёрное видно лучше серого, — а вот такого цвета… — он помотал рукой, ища слово, — воронье крыло, может быть. С матовой выделкой. Не блестит на свету.
— Такую ткань предоставим.
— Верёвка — саженей пять, тонкая, но прочная, шёлковая желательно. С кистями на концах.
— Шёлковую саженей пять? — собеседник приподнял бровь на целые миллиметра три, рекорд дня. — Экзотика. Может, пеньку?
— Пенька скрипит, когда трётся о карниз. Шёлк — нет.
— Не поспоришь.
— Дальше — маленький пузырёк машинного масла. Часового, не столярного. Петли смазать.
— Есть.
— Коробка спичек. Несколько кусков мягкого воска — обычного, церковного, для восковых отпечатков. Если скважины нестандартные, под мой профиль не подойдут — хоть слепок сниму, вскрою уже позже.
— Воск… да. Возьмёшь в лавке у Гостиного, рядом с Казанским собором. Скажешь — для записей.
— Клейкая лента. Такая, что тянется и не рвётся, но снимается без следа. Чтобы прихватить дужку сейфа, чтобы зафиксировать диск комбинационного замка, чтобы собрать волосы и ворсинки после себя.Перчатки еще Не кожаные — они скользят и потеют, и не хлопковые — они шумят. Тонкая замша
— Так, хватит. Даже наши штатные сотрудники половины перечисленного не получают. — жандарм, кажется, начал что-то подозревать.
— Ну так я и не штатный. И тут все исключтельно по делу.
Хорошо, получите. И да. — Долгих подумал. — Имейте в виду: если вас задержит полиция, я вас из-под ареста достану, но не сразу и без гарантий, что вы к этому моменту будете здоровы. Понимаете?
— Понимаю, чего уж там.
— Тогда удачи. Амулет получите завтра, у того же мальчишки-посыльного.
Дождь так и не пошёл — видимо передумал. Небо было теперь не серым, а каким-то сливочным. Семён дошёл до угла,проверился по привычке — хвоста не было, во всяком случае, он не чувствовал, — и двинулся в сторону Литейного. Не напрямую, а с крюком через Симеоновский мост. До Моховой — минут двадцать размеренным шагом, за это время как раз успеешь прикинуть план.
План формировался сам собой шов между навыком и собственным мышлением почти стёрся, раскладывал задачу на куски раньше, чем обладатель сомнительного класса успевал сознательно задуматься.
Квартира на четвёртом этаже. Окно кабинета — во двор. Значит, с улицы не подсмотришь — нужно заходить во двор, а во дворе сразу засветишься перед дворником, жильцами, соседями и прочими заинтересованными. Двор, раз уж на то пошло, нужно обязательно обойти днём, желательно под каким-нибудь предлогом — разносчик, водопроводчик, писарь из конторы, которая что-то там зачем-то проверяет. Благо у него теперь целая коллекция чужих лиц, хоть сейчас открывай прокатную контору.
Мобиль проехал мимо, обдав брызгами, водитель, даже не оглянулся. Сема выругался вполголоса, отряхнулся. Жаль, булыжники в мостовой крепко сидят…
Искомый адрес показался за поворотом. Семён сразу же, не останавливаясь, не замедляя шага, не меняя темпа — словно ничего не случилось, словно он просто шёл по своим делам, — обошёл здание по широкой дуге. Никогда не стоит иди к цели прямой дорогой. Прямая дорога — слишком очевидно, слишком многое остаётся в памяти случайных свидетелей.
Он свернул в параллельную улицу, потом нырнул во двор с колонкой, где мальчишки дразнили бродячего кота — рыжего, облезлого, с надорванным ухом. Кот шипел, мальчишки ржали, старуха в окне орала на всех. Все при деле, вообщем, а до него, соответственно, дела нет никому. Прошёл через этот двор, не глядя по сторонам, но впитывая каждую деталь: два выхода на соседние улицы, подворотня с правой стороны, помойка с левой. Если уходить спешке, то только через правую подворотню, там глубокая тень и никаких фонарей.
Снова на Моховую, но уже с противоположной стороны. Опять он шёл не к дому а мимо дома. Глаза — чуть в сторону, делая вид, что разглядывает вывески. Руки в карманах, плечи расслаблены, шаг — ленивый, чуть вразвалочку, как у человека, который идёт в кабак, а не на дело.
Прошёл мимо дома. Не остановился. Не покосился на окна, не замер у входа, не задрал голову. Просто прошёл, оставив здание на периферии зрения, позволив навыку сканировать его без участия сознания: входная дверь — тяжёлая, дубовая, наверняка с пневматикой, чтобы не хлопала. Звонок — справа от косяка, не на уровне глаз, а ниже — для колясок? Или для детей? Или чтобы не сразу находили? Домофон? Здесь и такое есть? Нет, обычный механический звонок, старый, латунный, потёртый.
Дошёл до угла. Свернул. Обогнул квартал. Там, на другой стороне, была пекарня — из открытой двери тянуло горячим хлебом и тмином. Задержался на секунду, делая вид, что приценивается к булкам…пекарня работает до полуночи, значит, до полуночи здесь будет движение. Люди, тележки, возня. Идеально — можно смешаться с толпой.
Снова подошёл — с другого конца улицы. Теперь он двигался уже не мимо дома, а вдоль него, но по противоположной стороне, делая вид, что смотрит на фонарь. Взгляд скользнул по фасаду, считывая этажи, окна, балконы, кондиционеры, решётки. Третий этаж, второе окно от угла — занавески дёрнулись. Кто-то смотрел. Или просто ветер? Надо запомнить.
Прошёл. Дошёл до конца улицы. Вернулся.
Всего — три круга, каждый по десять-двенадцать минут, с разницей в четверть часа между заходами.Методичная, почти научная работа: смена ракурсов, смена освещения, смена времени. Утром одно видно, днём — другое, вечером — третье. Три круга дают объёмную картинку, слой за слоем.
Городовой на Моховой не показывался, за угол на Соляной — не заворачивал. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что нет препятствий. Плохо — потому что отсутствие патруля в этом районе странно: здесь обычно дежурили. Может, маршрут сместился? Может, их отозвали? Или это ловушка, и специально убрали охрану, чтобы заманить?
В подворотне дома двенадцать курил какой-то тип. Семён засёк его на втором круге, на третьем он всё ещё был там. Не дворник — тот в форменном фартуке, а этот в обычном пальто, сером, неброском, с поднятым воротником. Курил медленно, не затягиваясь, — папироса тлела в пальцах, дымок тянулся вверх тонкой ниткой. Стоял боком, чтобы видеть и улицу, и двор одновременно.
Видимо, это и были те, упомянутые жандармом то-ли частники, то ли коллеги.
Ну, попляшем.
Семён продолжил движение, даже не сбавив шага. Правое плечо почему-то зачесалось. Старая примета ещё с той жизни: если на тебя смотрят — чешется правое плечо. Эта совершенно необъяснимая наукой фигня работала в метро, в автобусах, в очередях на рынке у железнодорожного вокзала и, судя по всему, прекрасно переехала с хозяином через границу миров.
«А вдруг у тебя просто чесотка?» — миролюбиво уточнил Шиза.
— Чесотка, в случае чего, лечится. В отличие от передозировки металла в организме.
До пекарни дошёл, всё-таки взял булку. Не потому что голодный — потому что человек с едой в руке заметно меньше привлекает внимания, чем просто идущий.И, еще важный момент — внимание распределяется в том числе и на еду, свидетели в случае чего вспомнят ' парня с шаурмой' или «мужика с беляшом», а вот черты лица уже нет. Правило выстраданное, проверенное ещё в прошлой жизни. Жевал медленно, не оглядываясь: обернуться — сделать подарок наблюдателю, настоящему ли, мерещащемуся, без разницы. Пошёл дальше, обогнул квартал по большому неровному овалу, пересёк Симеоновский, свернул в сторону Загородного, потом ещё раз свернул и ещё. За спиной вроде бы пусто. Вроде бы. «Вроде бы» — это такая штука, на которую ставить жизнь категорически не стоит, но иногда приходится.
Вернувшись домой, на Разъезжую, сел на табурет у окна, разложил булку наподоконнике, заврил чаю иначал раскладывать в головечто и как.
Два кристалла. Амулет. Наблюдатель. Дворник — бывший унтер. Собака вдовы. Содержанка этажом ниже, которая возвращается когда попало.
Он доел булку, свернул газету, отложил крошки в сторонку — завтра у голубей во дворе будет праздник. В прошлой жизни он голубей не кормил никогда, считал их крысами на крыльях, а тут вот — как будто кто подменил. Может, в глубине души закралось подозрение, что если есть Система и магия, то почему бы не быть и каме? Может, просто от скуки и одиночества. Если ты один в чужом мире, то голуби, знаете ли, тоже сойдут за приятелей.
На следующее утро мальчишка-посыльный, рыжий, веснушчатый, всё с тем же дерзким и одновременно заспанным выражением лица, сунул ему в руку свёрток и буркнул «от дяди» — так у них было оговорено. В свёртке — плотная коробочка из-под чая, в коробочке — амулет на тонкой бронзовой цепочке и набор отмычек в замшевом рулончике. Амулет оказался заметно тяжелее, чем на вид, — с такой вот нехорошей, неуютной тяжестью, которую Семён уже научился опознавать пальцами: магия. Не было в списке его талантов, и родных и системных, никакого «чутья на магию», но чуял же… На ощупь — холодное, с шероховатым кольцом и глухой серединкой, в которой что-то еле слышно гудело, если поднести к уху. Не гудело даже, не издавало оно никаких звуков а будто дышало. Хотя дышать, положим, у железки не должно быть привычки, но эта — дышала…тоже не то, но по другому и не сказать.
Семён повертел амулет в пальцах, не активируя,но пытаясь понять, разглядеть глубже, чем видит— и в голове сразу сложилась картинка: тонкая свинцовая пластина внутри, на ней пять насечек, поглотитель-фиксатор, и один из пяти рабочих слоёв уже как будто подсажен. Не сломан, нет, но — подсел. Раньше амулет был на два прохода. Кто-то уже пользовался, а потом его «восстановили» на глаз, как смогли. Смогли плохо. Долгих, конечно, может об этом и не знать. А может и знать, тут не угадаешь, в мозги жандармские не влезешь…интересно, кстати, как у местных магов обстоят дела со всякой менталистикой, телепатией и прочим чтением мыслей? Не то, что бы актуальный вопрос, но и явно не бесполезный, стоит разузнать. В любом случае, сейчас не до этого, нужно составлять план. План был составлен простой, примитивный даже: на проход тратим один слой, остальное держим в запасе на случай, если что-то пойдет не так, когда других вариантов не останется. Почему-то сомнений в том, что что-то может пойти не так не было.
Отмычки, напротив, радовали душу, были настоящими красавицами. Четвёртый профиль, как просил. Лопатка — тоньше, чем у его старых, обратный крюк — с аккуратной проточкой под кончик пальца, чтобы не соскальзывал. Сталь прочная, упругая — но лёгкая, почти невесомая. Он к ней прислушался — и услышал свой выбор инструмента на годы вперёд, если повезёт.Ну а на случай, если не повезет, нужно поинтересоваться у работодателя, где такую прелесть достал и есть ли там еще.
Второй поход на Моховую Семён устроил ближе к вечеру. На этот раз создал иной образ — чиновник в потёртом пальто с не по размеру длинными рукавами, в перекошенных проволочных очках с простыми стёклами. Под рукой зажата папка с болтающимися завязками. В папке — чистые листы и даже один какой-то гербовый бланк, который он как-то раз подобрал на лестнице и с тех пор бережно хранил на особый случай. Постучался к дворнику, представился — Гаврилов, Николай Иванович, из контрольной части. Дворник встретил государева человека без особой радости, но и без неприязни, только спросил бумагу — Семён сунул деду в руки свой гербовый бланк. Там и печать была, и подпись, правда, не совсем по делу, но дворник ее особо не рассматривал, да и не факт, что толком читать умел.Между делом Семён быстро прикинул: шесть парадных, да, угу, двор-колодец с воротами на Соляной, вот ход на чёрную лестницу, вот окно дворницкой… за окном — клетка с собакой. Серая мохнатая помесь, башка крупная, но морда добрая.
— А собачка как, — спросил "чиновник' лениво, пряча бланк обратно. — Строгая?
— Баська? — дворник даже усмехнулся. — Ленивая сучка, я её уж тридцать раз продать собирался, да рука не поднимается.
— Ну не продавайте, она ж красавица, — Семён улыбнулся, дворник растаял.
Поднялся на четвёртый этаж — не до тридцать девятой, а до сорок третьей,квартиры вдовы. Собака изнутри пролаяла раз, другой, третий — и замолчала, будто сама удивилась, с чего это она. Никто не появился, Сема и не настаивал. Лестница от её двери до двери Штейнберга — семь ступеней, из них четвёртая и шестая скрипят, причём шестая особенно нехорошо, с эдаким дробным, пробирающим поскрипом.
Спустился обратно вниз, ещё раз поулыбался дворнику, на обратном пути заглянул в подворотню со стороны Соляной — мимоходом, не останавливаясь, просто глянул. Человек в сером пальто стоял там же. Не тот, другой, значит, смена прошла, значит, их точно несколько, и Долгих не соврал.
Остаток времени ушёл на последние мелочи. Воск, часовое масло, пузырёк с чем-то, что продавалось у аптекаря как мятное масло — а на деле было как бы не нашатырём, разбавленным сверх всякой нормы; Семён собирался натереться перед выходом, чтобы перебить собственный запах. Ещё он купил в лавке «Товарищества Жукова и сыновей» кусок самого дешёвого хозяйственного мыла — серого, резкого, «на прачечные нужды». Потом достал из шкафа заранее прокопченный у костра кусок ткани и завернул в него свой основной костюм. Это был старый трюк, вычитанный ещё в прошлой жизни в одной дурацкой книжке про советских разведчиков, внезапно вытащенный апнутым навыком из глубин памяти и признанный очень даже дельным.
Образ собирал долго, чо-то подсказывало подойти сегодня к этому вопросу тщательнее. Бороды сегодня не будет, — без бороды он моложе, но и непохожее ни на какой из своих прежних образов. Волосы зачесал назад, закрепил тёмной помадой — по здешнему это были почти духи, воняли лавандой, но лаванду он тут же приглушил тем же мылом. Лицо сделал уже, щёки втянул, и навыком чуть-чуть — самую малость — перекосил влево, чтобы при беглом взгляде показалось: у парня асимметрия, левая сторона чуть ниже правой. Походка отдельная песня — он её репетировал у зеркала минут пятнадцать. Шаг короче обычного, стопа чуть вывернута наружу, плечи подняты, как у человека, которому зябко. Зябко по-настоящему в середине весны здесь не было, но в половине третьего ночи — ещё как.
Перед выходом присел на дорожку. Вдохнул. Выдохнул.
СТАТУС
Имя:
Семён Уровень: 4
Класс: Вор
Опыт: ██░░░░░░░░
Характеристики (свободные): 0
Тело: 9
Энергия: 10
Дух: 2
Таланты (свободные: 1):
Кража 2 ранг
Скрытность 1 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 2 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Маскировка 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Полоска опыта чуток подросла, видимо за счет подготовки к операции, но до нового уровня было еще далеко. Да и, объективности ради, и рано было — казалось бы, уже освоенный второй ранг кражи периодически удивлял, заставляя посмотреть на него по новому. Стоило быть честным хотя бы перед собой — параллельно осваивать новый ранг скрытности означало перегрузить мозги, а разменивать бесценные очки таланта на что-то менее полезное было бы откровенной глупостью.
Он встал, надел пальто, сунул в нагрудный карман амулет, отмычки — в тайничок, под подкладку. Нож — во внутренний, слева. Шёлковую верёвку завернул кольцом на поясе, под рубашкой. Коробок спичек кинул в брючный. Кусок воска, в бумажку завёрнутый, — в тот же карман, к спичкам. Пузырёк масла — в правый рукав, в специально подшитую петлю, чтобы был под пальцами, а не нащупывать его в пальто. Клейкую ленту — поверх рукава рубашки, в один оборот. Всё. Больше ничего. Всё, что не пригодится только помешает.
— Ну, — сказал он зеркалу. — Поехали.
Вышел не через парадный ход дома на Разъезжей, а через двор и арку, и ещё через один двор, и ещё через один; дошёл до угла Владимирской и Колокольной, свернул на Стремянную, оттуда — на Поварской, оттуда — наконец — пересёк Литейный и вышел к Моховой. За полчаса до трёх. Всё время проверялся,в любой момент ожидал шаги за собой, высматривал малейшую тень в переулках, отражения в витринах и окнах. Ничего не было…или его вели настоящие профессионалы.
На Соляной в подворотне горел огонёк, наблюдатель был на месте. Семён подходить к нему, разумеется, не стал. Зашёл во двор с другой стороны — через чёрный проулок, через помойку, через деревянную лесенку мимо погреба, где пахло капустой и чем-то дохлым. Последние тридцать шагов проделал уже в скрытности,растворившись в унылой тишине сырого двора.
Дворницкое окно горело тусклым жёлтымсветом. Захар Кузьмич сидел за столом. Семён видел его в профиль — седые виски и квадратный затылок. На коленях развалилась собака. Баська. Гость достал из бокового кармана маленький, заранее приготовленный свёрточек — там была не рыбья голова, а кусочек копчёной колбаски, дорогой, одуряюще пахнущей чесноком. Положил этот свёрточек не в угол двора, как собирался, а у самого основания водосточной трубы, с подветренной стороны. Собака его его услышит, скорее всего.
Расчёт оправдался через минуту. Сначала собака насторожилась. Уши дёрнулись, голова пошла вбок. Захар Кузьмич сказал ей что-то ласковое и, кажется, даже погладил. Потом Баська тявкнула — негромко, неуверенно, скорее для себя. Потом соскочила с колен, подошла к двери, заскребла лапой. Дворник, ворча, встал следом. Они вышли во двор вдвоём, и собачий нос сразу повело в сторону водосточной трубы. Захар Кузьмич, чертыхаясь, пошёл за ней, проверить, чего это она там. Спиной. Семён прошёл у него за спиной, в четырёх шагах, — и, если бы кто-то очень внимательно посмотрел бы, то заметил бы. Но прокатило.
Чёрный ход. Тугая дверь, обитая дерматином, с железным кольцом вместо ручки. Он смазал петлю маслом из рукава, приоткрыл, вошёл. Дверь затянул за собой ровно до той же линии, где она стояла, может на волосок уменьшил зазор, потому что у Захара Кузьмича глаз намётанный.
Лестница внизу пахла кошками и хлоркой. На втором этаже царил запах тушёной капусты, на третьем — валерьянки, на четвёртом пылью и табаком. Дверь квартиры тридцать девять смотрела на него отражением в тёмном лакированном дереве, латунной ручкой и крохотным, почти незаметным кристаллом, в косяке на уровне его ключицы. Кристалл был дымчатого серо-зелёного цвета, с несколькими внутренними вкраплениями — то ли случайными, то ли частью рисунка. Семён на кристалл специально не смотрел, чтобы ничего в нём не активировать взглядом. Вроде бы не упоминалось таких его свойств…но что-то царапало внутри…или это не про кристалл…работаем.
Достал из кармана амулет, накинул на шею. Цепочка легла холодным кругом, Долгих не объяснял, как именно он работает, — да и вряд ли сам в деталях знал. Семён положил ладонь поверх амулета, и тот, как что-то живое, на секунду притих и стал тяжелее, будто вместил в себя дополнительный воздух. Потом по груди прошла тёплая волна, как если бы выпил глоток чая. И амулет запел — глухо, еле-еле, только для него. Магическая защита косяка дёрнулась и… не заметила. Не почувствовала. Семён понимал это по ощущению — чуть холодно с правой стороны, где кристалл, но этот холод был легким, как ветерок, без внимания лично к тебе.
Он вытащил из нагрудного кармана отмычки — тонкие, гибкие полоски металла, которые ещё пару недель назад казались ему бесполезным хламом, а теперь стали продолжением пальцев. Выбрал почти самую тонкую, почти невесомую, ту, что чувствовала самое слабое сопротивление, и коснулся замочной скважины.
Замок сувальдный, четырёхсекционный, ничего выдающегося. Семён даже не напрягся — такие он уже щёлкал на раз, пока не научился слышать их внутреннее устройство ещё до апа кражи, чисто на опыте. Сувальдные замки любят предсказуемость. Каждая деталь на своём месте, каждая пружина знает свой предел. Не то что эти капризные цилиндровые с их плавающими пинами. Но вот за десять секунд — это было чересчур самонадеянно. Получилось за двадцать две… но получилось же. Потому что внутри замка всё было ровно так, как он смог оценить ещё до прикосновения. Отмычка лишь подтверждала то, что навык уже нарисовал в его сознании: три сувальды нормальные, чёткие, откалиброванные. Они встанут на место с лёгким, почти музыкальным щелчком, если правильно нажать.
А вот четвёртая была с лёгким наплывом на кромке, маленьким металлическим капризом, который появился от того, что кто-то лет пять назад закрывал эту дверь не повернув ключ до конца. Сила есть, ума не надо, как говорится. Этот кто-то не услышал, как язычок не вошёл в паз, а просто проскрёб по кромке, оставляя микроскопическую бороздку. Год за годом, закрывание за закрыванием, наплыв рос, становясь ловушкой для невнимательных взломщиков.
Семён эту наплывшую сувальду обошёл. Не пытался продавить, не давил с упорством дурака. Он просто обогнул её по лучшему из возможных радиусов. Отмычка скользнула чуть левее, потом плавно ушла вниз, подхватывая сувальду не за край, а за место, где наплыва не было. Не стоит воевать с металлом, лучше договорится. У него есть усталость, есть память, есть характер, нужно просто найти общий язык.
Язычок сухо, коротко щёлкнул. Этот звук был тише, чем скрип половицы под осторожным шагом, но для Семёна он прозвучал как выстрел — и как аккорд, завершающий симфонию. Он застыл с отмычкой в руке, прислушался. Наверху тишина. Никто не вскрикнул, не замер, не затаил дыхание. Спят. Или делают вид, что спят. В любом случае — не бегут сюда, не зовут полицию. Внизу дворник уже вернулся в дворницкую. Всё на своих местах. Всё идёт по плану.
Ок. Заходим.
Вошёл. Замкнул за собой — не на ключ, простозадвинув засов изнутри. Амулет на груди был уже тусклым, как выкуренная папироса, один проход — один слой. Обратно будет сложнее.
«Обратно будет веселее»
— Спасибо за предупреждение. Подробностей, как понимаю, не будет?
В прихожей пахло пылью, старыми бумагами и лекарствами. Йод, камфара…что это такое фиг знает, но на ум сразу пришло, еще что-то сладковато-мерзостное, наверняка остатки какого-нибудь настоя. Покойный Штейнберг, судя по всему, был из тех вечно болеющих пожилых людей, у которых в квартире на каждом столике — коробка с пилюлями, а на каждом комоде — пузырек с каплями. И которые год за годом обещают вот-вот помереть, и все никак… так, падажжи…
На крючках в прихожей висели два пальто. Шляпа. Трость. Галоши. Пол из не плохого паркета ёлочкой, кое-где почерневший у входа от мокрой обуви. Ночное зрение раскатывало всё это для него бесшумной черно-серой картой, избавив от необходимости демаскировать себя освещением.
Дверь кабинета располагалась напротив, в дальнем конце коридора. Кристалл на её косяке он увидел сразу: такой же дымчато-зелёный, чуть крупнее, с внутренней точкой неприятно-горячего цвета. Второй амулет сокрытия у него не было, жандарм не дал… возможно, второго у Долгих и не было. Или был, но — не для внештатного сотрудника.
Семён отошёл на два шага от двери и постоял.
Что делать с кристаллом, он в принципе мог придумать. Можно было, например, попробовать, прижимаясь к противоположной стене, проскочить в радиус срабатывания, пока кристалл «зевает», — есть у этой приблуды микропаузы между циклами, и «Кража 2.0» что характерно, эти паузы улавливала.Но риск присутствовал, никак не меньше тридцати процентов, что его, такого красивого, все же зафиксирует. Семён прикинул радиус — полтора аршина, как по описанию. И не полез.
Вместо этого он обошёл коридор сначала налево, потому что направо не дело— гостиная, потом спальня. В гостиной всё было чинно и скучно: диван, кресла, ломберный столик, на столике — фотография покойной жены в рамке, с лентой через угол. В спальне — кровать, комод, трюмо. Под матрасом — навык подсказал, но он бы и сам понял, — был тайник. Ну как тайник, простенькая нычка с письмами. Пачка, перевязанная серой ниткой и засунутая в чехол, собственно, матраса. Семён аккуратно прихватил пахнущий пылью и старой бумагой сверок, мало ли что. Вдруг что то важное, а нет — так бумага всегда пригодится.
Из спальни двинулся дальше по коридору в сторону кухни. Кухня выглядела неуютно, чуть ли не заброшено — обгорелый чайник на холодной плите, в раковине сиротливо стоит одна кружка. Над дверью кухни, ведущей в кладовку, что-то зацепило взгляд, гость замедлил шаг и посмотрел вверх. Вентиляционная решётка. Небольшая, железная, облупившаяся, и по меркам его нового тела — узкая, но проходимая. Он прикинул планировку квартиры: от кладовки вентиляция шла вдоль стены в направлении кабинета. Если бы это была обычная хрущевка, история бы на этом и закончилась. Но в добротном купеческом здании постройки середины прошлого века вентиляция обычно шла одним немалым коробом вдоль капитальной стены, в веке нынешнем их стали дополнять центральными кондиционерами… магическими, понятно, и назывались они тут иначе, но суть та же. А значит, куда-то в кабинет выходит вентиляционная решетка. Над рабочим столом, скорее всего, но где-то точно выходит, тут без вариантов. Узнаем… глглавное, чтобы не у двери, в зоне действия кристалла.
Решётку снимал аккуратно…насколько получалось. Четыре шурупа — три сдались быстро отмычке в роли отвёртки, а вот четвёртый заклинил напрочь. Пригодилось масло, хоть и провозился больше минуты. Подтянулся на руках, просунул голову. Всякого говна в шахте было в изобилии — пыли, дохлых мух и ещё чего-то, про что не хотелось и думать. Ширина — как раз протиснутся. Высота — сорок сантиметров, тоже приемлемо. Он полз на спине, головой вперёд, чтобы сразу увидеть выход. И увидел.
Аккуратно выдавил вторую решетку вовнутрь, придержал пальцами, чтобы не упала, опустил на стол…угадал, получается. Высунувшись из дыры, осмотрел видимую часть комнаты. Комод у зашторенного окна, Картина в полутора аршинах от него, за ней, очевидно, сейф. Семён прикинул. Нырнул руками вперёд, вниз, сжал туловище, — и спустился на ковёр буквально одним тягучим движением, так, что вместо падения вышел красивый перекат. А нет, не такой и красивый, на ворсистом ковре всё-таки осталось вдавленный след…ладно, это он выделывается.
След от приземления он разгладил пальцами, не то что бы реально нужно было, но все же. Осмотрел картину— неудачный пейзаж с елью и чьей-то усадьбой на горизонте. Висел на двух крюках, снималась легко… вообще, все настолько легко, что даже заподозрил подвох, поискал, например, секретку на той же картине. Не нашёл. Снял, отставил стеклом к стене. За картиной, действительно, обнаружился сейф «Беренс», тёмно-серый, лакированный, с тремя тумблерами и круглой ручкой. Серьёзная вещица, но сталкиваться приходилось, хоть и с моделью попроще.
Сейф Сема открывал четыре минуты пятнадцать секунд. Для оборудования такого уровня — результат просто шикарный. Он как будто смотрел на сечение замка сбоку и видел, как одна за другой прокручиваются диски, какой по какой кромке катится, какой — пощёлкивает. Третий диск слегка подклинивало, — в нём была микро-зазубрина от старости, и эту зазубрину Семён перехитрил, выставив ручку на два щелчка дальше и вернув на один. Диск сел на место, не став спорить с неизбежным. Четвёртый щелчок — это был уже финал, ручка провернулась, язычки убрались.
Внутри сейфа было то, что он и ожидал, — и одно, чего он не ожидал тоже было. Толстая серая папка — документы. Пачка денег в банковской бандероли — рублей триста, на глаз. Запечатанный конверт с чем-то хрустящим внутри. И в углу — маленький футляр чёрного бархата. В футляре на подкладке лежал кристалл. Небольшой, с грецкий орех размером, в серебряной оплётке, внутри — живое красное горение, как если бы внутри стекляшки кто-то зажёг уголёк. Пульсировало редко, примерно в такт человеческому пульсу же.
«Ой,» — сказала Шиза.
— Что? Что «ой»?
«Ничего, ничего. Бери. Бери всё, и бежим.»
— Я как раз этим и занят, не отвлекай.
Он приподнял футляр, посмотрел изнутри на кристалл, чуть-чуть повернул. Пульсация стала чуть чаще. На его пальцах, на коже, сверху вниз прошла непонятная щекотка. Как будто паутинка прошлась. Не больно, не неприятно даже, но ощутимо. Навык кражи ничего не подсказал, то ли артефакт был слишком крут для второго ранга, то ли просто не входил в круг его интересов. Семён закрыл футляр, сунул во внутренний карман, рядом с письмами. Туда же — папку и конверт. Деньги — в левый карман штанов, потому что ну а что, не оставлять же.
И услышал шаги на лестнице.
Он замер рядом с открытым сейфом. Шаги были уверенные, ровные, — не дворник, у Кузьмича походка старческая, с пришаркиванием правой. Эти шаги были молодые, пружинистые…мужские, значит и не соседка.
Быстро закрыл сейф, повернул тумблеры обратно на произвольные цифры, повесил картину. Задвинул латунную задвижку двери кабинета изнутри. Встал спиной к окну, за тяжёлую бархатную портьеру, подтянул её вдоль стены, слился лицом с обоями. Ночное зрение работало, больше мешала ткань, но не критично, удалось найти щелку.
Шаги поднялись на четвёртый. Остановились перед дверью квартиры. И Семён сквозь двери услышал, как чужая отмычка прошлась по замку. Двадцать секунд, кстати, очень даже неплохо…Щёлкнул запор, взломщик номер два вошёл. Закрыл за собой двери, так же тихо, как Семён закрывал — уважуха прям. Постоял в прихожей. Произнёс — вряд ли самому себе, скорее в какой-то аналог рации.
— Я в квартире.
Голос был сухой, равнодушный.
Пауза. Потом:
— Хорошо. Иду.
И — шаги в сторону кабинета. У кабинета он остановился. Кристалла, видимо, он не опасался. Либо у него был свой амулет, либо — Семён бы поставил на это, — он знал, что ему нечего опасаться. Щелкнула задвижка — и Семёну на секунду стало не по себе: задвижку он закрыл сам, буквально минуту назад. Значит… значит, этот каким-то образом открыл, например тонким лезвием через щель. Есть такой прием, он знал. В прошлой жизни даже тренировался.
Дверь кабинета открылась, и комнату вошёл мужчина… ну, или очень обделенная природой коротко стриженая девушка, да. В общем, кто-то среднего роста, худой и подтянутый. Тёмная, почти чёрная одежда — не пальто, а какой-то короткий плащ, вроде бы с застёжкой поперёк груди. Руки — без перчаток; это было странно… Значит, уверен, что в этой квартире его следы не останутся, на ну а в профессии не похож. На поясе у него — Семён это осознал навыком, раньше, чем увидел глазами, — висел короткий жезл. Настоящий боевой жезл — в отличие от огнестрела строжайше запрещённый к обороту, ношению и хранению.
«Серьёзный мальчик,» — прокомментировала Шиза.
Серьёзный мальчик прошёл в комнату. Зажёг, остановившись у стола маленький фонарик — холодного голубого оттенка. Слабенький, хватало посветить ровно свои руки и ближайший уголок стола. Сел в кресло. Открыл ящик. Не обыскивал, скорее перебирал, искал что-то конкретное. Семён, стоя за портьерой, не дышал… ну, старался не дышать, во всяком случае.
Проверил, — сказал чужой через минуту в свой артефакт связи. — Бумаг нет. Сейф на месте, но — заперт. Проверяю. Ага,
взгляните… да.
— Хорошо.
Он встал, пошёл к картине. Снял её, поднял руку над диском, провёл ладонью; над сейфом пошла голубоватая рябь, будто по воде. Сейф не открылся, — но, видимо, рассказал, что кто-то его за последние час-полтора трогал. Возможно, даже показал кто и где.
Чужой резко подался назад, осматривая комнату, медленно, с очень странным выражением — не злым, скорее заинтересованным. По комнате пошла волна — Семён её не увидел, ощутил. Кожей. Затылком. Такая лёгонькая, прохладная волна, как будто в закрытой комнате кто-то открыл далёкое окошко. Скрытность пока справлялась, но уже на самом краешке, на пределе.
«Держись» — шепнул Шиза.
Он и держался, а что оставалось. Направил все резервы, всю энергию в навык скрытности, нутро, интуицией ощущая, что хоть и не перешёл на второй ранг — не факт вообще, что это возможно без вложений очков таланта — но и рамки ранга первого превзошёл, буквально растворившись в вишневом бархат штор.
Маг — теперь сомнений не было — медленно прошёл к окну. Встал напротив портьеры. Глаза у него были светлые, почти прозрачные; в голубом свете фонарика зрачки были как две точки. Он смотрел туда, где не мог увидеть Семёна, но смотрел именно в то место, где Семен стоял. Ещё пара секунд, чужой уже повёл головой в сторону, к книжному шкафу, — и тут Семён понял, что сделал маленькую ошибку, которую потом себе долго припоминал. Забыл. Не учёл, что усилившиеся умения и энергию стали жрать сильнее. И энергия закончилась.
Гость обернулся, его глаза стали из светло-серых чисто белыми.
Он вскинул руку
Семён ушёл под удар прежде, чем успел подумать «блин», рефлексы на уровне костного мозга, ничего общего с сознанием. Маг ударил чем-то тугим, невидимым, как если бы с размаху бросил в него большой, очень плотный матрас. Удар достался книжному шкафу за спиной. Шкаф хрустнул, три полки развалились, посыпались книги, одна — в жёсткой коричневой обложке отлетела Семёну в плечо. Он её поймал в движении, прижал к груди, и, не думая даже зачем, швырнул в лицо противника. Тот отмахнулся — и за время этой его отмашки Семён успел подхватить стул у стола, одной рукой, и метнул этот стул, целясь не в лицо, а в руку с жезлом.
И одновременно — «Кража », совершенно не боевой навык, продемонстрировал вполне себе боевую применимость. Он увидел, осознал что жезл крепится к поясу урода одним кожаным зажимом с бронзовой кнопкой, уже чуть расхлябанной, потому что ей щёлкали много лет. Увидел точный угол, под которым эта лямка отщёлкивается, — восемь градусов внутрь, одним коротким рывком вверх. Пальцы его правой руки потянулись к зажиму ещё до того, как противник отмахнулся от стула. Семён шагнул вперёд когда ещё стул летел, пальцы отщёлкнули зажим, жезл отделился, ладонь сомкнулась на нём. Всё уложилось в одно движение, в одну долю секунды. Мужик — теперь уж точно — рванулся за жезлом, не дотянулся, зато прописал Семёну в скулу. От души, аж в глазах потемнело, несмотря на дарованную системой крепость. Нор, благодаря ей же, сил и скорости еще раз уклонится хватило.
Хлопнула входная дверь, уже не скрываясь кто-то пробежал по коридору и ворвался в кабинет. Кем-то оказался крепко сбитый мужичок в кожанке, увенчанной гладко выбритым черепом — эдакий стереотипный урка из девяностых родной семиной реальности. И как-то он сразу Семену не понравился — и не обезображенное интеллектом лицо, и руки толщиной с семину ногу, и особенно немалых размеров нож в руке нового персонажа.
Настолько не понравился, что он сразу нырнул под стол, уходя от выпада ножа, прошмыгнул под мебелью, параллельно сунув правую руку в карман, достав отмычку-шило, самую тонкую, с острым кончиком. Только его голова показалась с другой стороны стола, нож уже свистнул над ней, — Семён пригнулся ещё раз, качнулся на корточках вправо, — и ткнул отмычкой в бедро второму, чувствуя, как сталь вошла на несколько сантиметров и упёрлась во что-то твердое. Не отвертка, как в песне, но тоже красиво — даже если артерию и не зацепил, куда-то все же попал, лысый осел на провернутой ноге, что-то немелодично подвывая.
Его напарник тем временем уже сформировал новое заклинание, разбившее кинетической волной стол и больно нашпиговав Семенову…ну, допустим, спину острыми деревянными щепками. Такого попаданец не стерпел, и сделал первое, что пришло в голову — вскинул свежеукраденый жезл, направив его на противника. То ли инстинктивно, то ли руководствуясь подсказками какого-то из навыков, собрал успевшие восстановится крохи энергии и направил их в выгравированную на темном дереве серебряную руну активации. Хватило.
Вырвавшийся невидимый поток чего-то стылого, мерзло-мерзкого, не имеющий запаха — но при том воняющий прахом, тленом и вайбом разрытой могилы ударил в своего бывшего владельца, к чему тот оказался совершенно не готов. И просто перестал быть, упав безо всяких видимых повреждений, но и без признаков жизни.
Второй, с проколотым бедром, скулил на полу у ножки стола. Он не хватался за оружие, а хватался за ногу. Ему было не до Семёна, ему бы остановить кровотечение — видимо, отмычка артерию таки пробила. Вроде и человек, местами даже жалко…если не вспоминать, что буквально несколько секунд назад он намеревался его, Семена, прирезать. Так что решив повременить с гуманизмом, он ударом ноги в висок оглушил лежащего, заодно рассмотрев его лицо. Один из филёров, которых он срисовал вокруг дома Штейнберга. Быстро прошёлся по его карманам. Не нашёл никаких документов, — ну логично, такие люди удостоверений при себе не носят. Зато отыскал другое, на левой стороне груди, на тонкой цепочке болтался амулет связи…это пригодится, не самому — так нанимателя заинтересует.
Через дверь уходить нельзя,где-то может быть третий.Да и Захар Кузьмич уже, скорее всего, проснулся от какого-то из этих ударов и сейчас медленно идёт к парадной с фонарём…он, конечно, скорее старается не успеть, но все же.
Семён подошёл к окну кабинета. За окном — двор-колодец, четвёртый этаж. Высоковато, конечно. Но в двух с половиной аршинах влево — пожарная лестница соседнего дома, и она, слава небесам, шла снизу доверху. Вопрос был только, как до неё допрыгнуть.
Он открыл окно, холодный воздух влетел в комнату. Верёвку снял с пояса, захлестнул вокруг чугунной батареи под окном, завязал двумя встречными узлами.Второй конец спустил за окно, хватило до уровня третьего этажа.
Вылез. Сначала ногами на подоконник, потом руками ухватился за верёвку, потом сполз на саму стену, соскользнул на два аршина, оттолкнулся, качнулся на верёвке влево, влево, ещё влево — и в третьей попытке левая нога наступила на прут пожарной лестницы Лестница качнулась,но держит. Развязал узел на своём конце, потянул — несколько метров шёлка упали в двор. Спустился по лестнице вниз, последние два аршина до земли пришлось прыгнуть. Приземлился, согнув колени, на кучу картонок у помойки и, дворами же, рванул домой.
Несмотря на желание свалить подальше и побыстрее, идти домой напрямик к было бы глупостью. Глупым человеком Семен не был, потому и пошел в обход.
Сначала — через два квартала на запад, к Летнему саду. Сад в эту пору был заперт, но он Семёну и не требовался — ему нужна была набережная Фонтанки, которая тянулась вдоль ограды широкой лентой. Ночью тут проезжали редкие мобили и проходили ещё более редкие городовые, но в целом — тишина пустота, на фоне которой каждый человек хорошо виден. Зато его хорошо видно и ему — любой хвост сразу выдал бы себя. А если приплюсовать сюда скрытность, то совсем хорошо получится.
Хвоста не было. Или он был очень хорош. Второе Семён исключать не стал, а поэтому продолжил ночную прогулку.
От Фонтанки — на Моховую же, но в другой её конец, к зданиям Академии художеств,где ходил трамвай. Правильнее сказать, наверное, омнибус на магической тяге, но местные, с лёгкой руки каких-то прогрессивно настроенных студентов — один вред от них — называли эту самодвижущуюся повозку именно «трамваем». Семён вошел в дверь задней площадки, заплатил пятак, проехал четыре остановки, вышел не на своей. Прошёл квартал пешком, не спеша, как человек, который уже слегка подшофе и идёт, допустим, из гостей. Даже напел что-то невнятное, для колорита,добавив лишней развязности — не пьяной, а именно полупьяной, когда человек ещё контролирует ноги, но уже не особо следит за языком.
На Караванной свернул в арку, прошёл сквозным двором на параллельную улицу, ещё раз свернул. Навык разложил квартал на трёхмерную схему и подсвечивал варианты: тут тупик, тут проход, тут дворник спит — можно мимо, тут собака — не стоит.
У Пяти углов он остановился. Постоял минуту на углу, делая вид, что раскуривает папиросу, — папиросы у него, разумеется, не было, но была коробочка с мятными леденцами, и он просто вытащил одну и сунул в рот. Жест тот же — рука к лицу, пауза. Оная пауза должна была выявить любого, кто шёл за ним: либо преследователь тоже остановился бы, либо прошёл бы мимо, в любом случае попав в поле зрения.
«Чисто», — согласился Шиза. — «Или ты не все видишь».
— Я люблю тебя за оптимизм.
«Я просто говорю как есть».
На Владимирский он вышел уже другим человеком — по дороге он дважды заходил в подворотни и вносил мелкие изменения, в очередной раз сменил походку — из «полупьяного гостя» в «усталого приказчика, возвращающегося с дежурства». Сами изменения, объем их, уже очевидно не соответствовал полученному эффекту, в очередной раз подтверждая, что навык, по сути, ментальный, и работает не столько над обликом, сколько над восприятием окружающими.
Домой он добрался только к двум часам ночи. Прислушался. Тихо.
Ещё одна минута на прислушивание — уже внутри. Батареи, крутящиеся где-то в подвале насосы отопительной системы. Где-то в стене скреблась мышь. В соседней квартире — слабый, на границе слышимости, скрип кровати и женское дыхание, которое ни с чем не спутаешь — "гадалка' работает. В общем, жизнь идёт своим чередом.
Разложил, как в детстве, когда распаковывал добычу после успешного набега на соседский сад.
Папка серая, толстая, перевязана чёрной тесёмкой. Пачка денег в банковской бандероли. Конверт, запечатанный тремя сургучными печатями — без вензеля, просто оттиск какого-то колёсика с насечкой, не герб и не буквы. Чёрный бархатный футляр с кристаллом. Пачка писем, перевязанная серой ниткой — из-под штейнбергова матраса. Амулет связи филёра — каплевидный, матовый, на тонкой серебряной цепочке. И жезл — тот самый, которым он мага и приложил.
Всё это лежало на дубовой столешнице. Семён минуту точно смотрел на этот натюрморт…пора было начинать.
Начал с простого, приятного и понятного, с денег. Трёхрублёвки и пятирублёвки, немного десяток пара хрустящих четвертных внизу стопки. Штейнберг хранил в сейфе где-то полугодовое жалование — ничего удивительного для чиновника, который в любой момент должен уметь выдать «благодарность» нужному человеку. По меркам не слишком успешного попаданца целое состояние.
И главное — Долгих про деньги знать не будет.
Семён на секунду задумался, есть ли в этой логике какой-то внутренний подвох…вроде бы нет. Наниматель послал его на задание, наниматель — опасный человек, с которым лучше не ссориться; если наниматель узнает, что подчинённый утаил деньги, — наниматель обидится и сделает что-нибудь неприятное. Но наниматель посылал его за документами. Бумаги — вот они, все до единой. Про содержимое сейфа сверх того разговора не было. Если жандарму нужен был весь сейф, жандарм мог так и сказать.
Семён мечтательно улыбнулся. Подтянул к себе вторую кучку — собственно, бумаги из сейфа. Серая папка на тесёмках,и конверт без надписи.
Развязал тесёмки.
Бумаги в папке были скучные. Разлинованные тетрадные листы, исписанные мелким косым почерком, с колонками цифр, датами, инициалами. Бухгалтерия, как и говорил Долгих, — видимо та самая, с которой, собственно, и начались все проблемы покойного. Семён пробежал глазами — даты, суммы, шифры. Разобраться с ходу не получалось, да и не нужно было: Долгих ему за расшифровку не платит, его дело — принести.
А вот конверт без надписи был поинтереснее.
Конверт был заклеен, аккуратно по всему периметру. Семён подержал его в руках, прощупал. Три листа, плотная бумага. Никаких особых выпуклостей —значит, никаких вложений, только листы. Вскрыть?
«Посмотри», — сказал Шиза. — «Всегда стоит знать, во что вляпался».
Справедливо. Семён аккуратно поддел слюну ножом, раскрыл конверт. Три листа, исписанные другим почерком — не мелким Штейнберговским, а размашистым, уверенным, с росчерками. Без подписи. На первом листе было всего несколько строк — список имён и инициалов, восемь штук. На втором — опять колонки цифр, но уже без шифра: даты, суммы, напротив каждой — инициалы из первого списка. На третьем листе — короткий текст, два абзаца, который Семён прочитал дважды и, хмыкнув, решил не лезть в него мозгом дальше. Что-то про «транзитный коридор через З.» и про то, что «после двадцать третьего груз должен уйти через П., иначе придётся задействовать резервный канал М., а это будет дороже всем, включая вас».
Ага.
Вполне возможно то самое, за что убили чиновника. Не сама бухгалтерия, не имена подписантов, а эта записка с обращением на «вас», с именами-инициалами, с маршрутами и сроками. Восемь инициалов. Восемь человек, на которых у Долгих, после этой ночи, появлялась зацепка. Семён положил все три листа обратно в конверт. Заклеивать не стал — смысла нет, всё равно Долгих вскроет.
Оставались письма.
Он развязал серую нитку. Пачка разъехалась на столе веером — десятка два конвертов, разных размеров, некоторые потрёпанные, некоторые почти свежие. Почерк на конвертах — женский, округлый, с завитушками. Адрес на конвертах был странный: «Моховая, 12, для К. Г. Ш. — лично в руки».
Первый же конверт, который Семён вскрыл, оказался подписан: «Голубчику моему Карлюше от Эмилии». И дальше — убористыми строчками, с завитушками и восклицательными знаками — понеслось.
Семён читал первые десять минут и думал только: ну ладно. Ну старый чиновник, ну любовница. Ну «голубчик Карлюша», которого на службе боятся купцы в смокингах, а в письмах этой Эмилии он «мой сладкий мальчик», «мой медвежонок», «мой дурачок ненасытный». Ну тошнотворно, но бывает. Тётушка описывала, что хотела бы сделать с «голубчиком Карлюшей», если он соизволит снова зайти на Мещанскую, в квартиру Зинаиды Павловны, где «всё готово, как ты просил, только ждём тебя, мой котик».
Потом Семён дочитал до второй страницы второго письма.
Эмилия, как выяснилось, «голубчика Карлюшу» не столько любила, сколько предоставляла определенные услуги. А «всё, как ты просил» — это она про «новеньких». Которые в письмах фигурировали не по именам, а по возрасту, который Эмилия всякий раз уточняла для «голубчика Карлюши» отдельно: «к сожалению, поставщик нас серьезно подвел, всем в новой поставке куда больше дюжины лет».
Ну такое.
Эмилия раз в месяц присылала своему «голубчику » перечень — имена не писала, но чёткий график с датами, кто когда будет в наличии на Мещанской. Эмилия также умела оказывать дополнительные услуги: «если Карлик сердит» — предлагалось, что вот эта, или вот эта, или та — «будут вести себя как тебе нравится, я им сама объяснила, они понятливые, а после того случая с Анечкой понятливее стали все, я позаботилась». Про «тот случай с Анечкой» она упомянула ещё дважды в других письмах, сухим деловым тоном человека, у которого возникла техническая неурядица, и пришлось её решать.
Семён в очередной раз оценил — как будто своего нового тела недостаточно, насколько плохо в этом мире быть ребёнком без родителей. И даже не обязательно без покровителей — Эмилия в одном из писем вскользь упоминала, что 'Машенькина мамка уже третий месяц выторговывает прибавку. Аж интересно, выторговала ли?
Городовой за углом. Участок на соседней улице. Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в нескольких кварталах. И всем похер.
Точнее, Долгих, скорее всего, будет не всё равно,хотя и немного не в том смысле. Жандарм, если узнает про эту переписку, обрадуется по другой причине — ещё один рычаг давления на кого надо, плюс ниточка к Эмилии, плюс, возможно, выход на клиентов, потому что у «голубчика Карлюши» наверняка были и коллеги по увлечениям, а уж разговорить охранка сумеет…
А «мамки» и «Анечки» — их Долгих, скорее всего, даже не заметит. Это уровень околоточного надзирателя, а на околоточного на Мещанской, судя по тому, как долго это всё существует
, заложена своя статья расходов в бюджете предприятия.
— Вот такая херня, собачечка. — сказал Семён, глядя на стопку писем.
Помолчал. Подумал.
Отдавать письма Долгих? Скорее всего — да. Долгих просил документы, — это почти то же самое, плюс в письмах могут быть имена, которые пригодятся. Не отдавать? Тогда зачем тащил? Чтобы читать на сон грядущий? Сон, да…
Снилось ему что-то длинное и бессвязное, с коридорами, в одном из которых сидела женщина в платье с кружевами и перебирала в руках колоду конвертов, надписывая их поочерёдно почерком Эмилии; Семён во сне пытался вырвать у неё конверты, женщина смеялась и говорила, что Карлюша это не любит, Карлюша другое любит, у нас всё уже обговорено; Семён во сне пытался ей ответить, что этот урод уже сдох, а она смеялась всё громче и громче, пока смех не слился с трелью колокольчика во дворе.
Утро.
Окно. Серое, мокрое, мутное — нормальное петербургское утро. Семен позавтракал завалявшимся куском колбасы с подсохшим сыром — хлеба не было, да и ладно.
Бумаги, письма и конверт уложил в простенькую кожаную папку. Неспеша придал себе образ Антона Петровича Зимина. Можно выходить…хотя нет, деньги же…
Он разделил добычу на три части. Одну — тридцать рублей — в кошелёк, на текущие расходы. Вторую — сто рублей — в тайник под доской паркета у окна, который он обустроил в первый же день жизни здесь, очень уж его напрягало ходить со всеми сбережениями в кармане. Третью — самую большую, около ста сорока, решил припрятать получше. Куда только, здесь всё на виду… но лучшее укрытие — то, которое не ищут. Не под половицей, не за оторванными обоями, не под матрасом. Всё это обыщут, если серьезно займутся.
Взгляд упал на дверь. Обычная филенчатая дверь, крашенная масляной краской, с латунной ручкой-кнобом — круглой, выточенной на токарном станке. Такие ручки держались на длинном винте, проходящем сквозь полотно двери, с ответной частью с другой стороны. Семён присел, осмотрел ручку. Винт крепился изнутри комнаты — маленький шлиц под плоскую отвёртку. Ага.
Достал тонкую отмычку — в очередной раз сгодилась как импровизированная отвёртка. Семён вставил её в шлиц, нажал, повернул. Винт поддался, провернулся, и ручка разжалась на две половинки — одна осталась в ладони, другая повисла на двери с обратной стороны. Как и ожидалось, ручка имела внутреннюю полость, выборку под крепёжную втулку, и туда вполне могла поместиться свёрнутая трубкой пачка ассигнаций. Семён примерил — да, даже с запасом.Неочевидно, труднодоступно, требует инструмента для вскрытия. Самое оно.
Аккуратно свернув сто сорок рублей в тугую трубку, перетянул ниткой, чтобы не разворачивались, затолкал свёрток в полость ручки, глубоко, до упора. Потом приставил вторую половинку, затянул винт — с тем же усилием, с каким откручивал, возвращая старую, закрашенную резьбу. Провёл ногтем по шлицу, сдирая свежие заусенцы, потом потёр пальцем, припудрив пылью с пола. Теперь и под лупой не отличишь.
Вышел из дома в десять.
На Литейный шёл не петляя,
— Рано, — вновь только и сказал Долгих.
— Традиция уже, — сказал Семён.
— Проходите.
Внутри всё было так же, как в прошлый раз. Та же карта, те же папки, то же кислое осеннее освещение из окна. Единственное новшество — на столе стоял графин с чем-то, и этим чем-то, судя по запаху, была не минеральная вода.
— Коньяк, — пояснил Долгих, перехватив взгляд. — Хороший. Шустовский.
Он сел, жестом указал Семёну на стул напротив. Семён сел. Папку положил на стол.
— Рассказывайте.
— Два кристалла, — начал Семён. — Первый — на входной двери, прошёл с амулетом. Амулет отработал чисто, остаток как вы описывали — стал инертным, я его выбросил в Фонтанку по дороге. Второй кристалл — на кабинете. С ним получилось… креативнее.
— Подробнее.
Семён рассказал. Как он прошёл по коридору, как увидел кристалл на косяке кабинета, как прикинул, что в радиус срабатывания не вписывается. Как обошёл квартиру — гостиная, спальня, кухня. Как нашёл под матрасом пачку писем. Как долго стоял у двери кабинета, прикидывая варианты. Как в итоге полез через вентиляционную решётку из кухни — там короб был узкий, но проходимый, и вёл почти точно к противоположной стене кабинета, минуя кристалл на двери. Как выбил изнутри решётку с той стороны, как выбрался в кабинет с другого края, где сигнальный артефакт его уже не достал.
Долгих слушал. Ни разу не перебил. Курил, но реже обычного — вторая папироса за весь рассказ, а Семён говорил минут пятнадцать.
— Вентиляция, — сказал Долгих, когда Семён дошёл до решётки.
— Узкая, но прошёл.
— Я проверял планы квартиры. Вентиляционный короб по плану там не проходит. На плане, по крайней мере, его нет. Значит…
— Значит?
— Штейнберг был не глупее ни вас, ни меня. — Долгих сделал паузу. — Наш покойник, видимо, рассчитывал однажды бежать. И готовился. Только не успел.
— Не успел, — согласился Семён.
— Дальше.
Он рассказал про сейф. Про содержимое: папка и конверт
«Он знает, что ты не договариваешь», — нейтрально сообщил Шиза. — «Но он не знает, что именно».
— Содержимое папки?
— Бухгалтерия, разобрать не пытался.
— Правильно.
— Конверт — без надписи, был заклеен. Я вскрыл. Там три листа: список из восьми инициалов, список сумм и дат напротив этих инициалов, и записка на третьем листе.
Семён достал папку, открыл, показал листы. Долгих взял третий, прочитал, положил. Выражение лицо не изменилось.
— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.
— Плюс — письма, из-под матраса в спальне. Пачка. Двадцать один конверт. Почерк один — женский. Я прочитал выборочно…рискну предположить, что вас это заинтересует.
Заинтересовало.
— Я займусь, — сказал Долгих. — Сам. Это не наше дело, даже, вполне возможно, не наш уровень. И писем этих не было, как и разговора этого, вы должны понимать. Но — да, я займусь.
— Невероятно дурацкая шутка. — К жандарму понемногу возвращалось самообладание, он даже помог Семену встать. И руку вывихнутую вправил…хотя мог бы и помягче. И вправить, и вообще. Отморозок, одним словом, ещё и совершенно без чувства юмора.
— Простите пожалуйста, — парировал тот, баюкая оную руку. — Но, согласитесь, смешно же получилось.
— Прощаю. Не смешно.
Судя по всему, гебешнику действительно было не смешно. И, определенно, его проняло.
— Никогда. — Прокашлялся он. — Запомните, никогда не направляйте оружие и жезлы на людей, даже заведомо незаряженные, даже в шутку! Особенно в шутку! Особенно такое…да вообще любое! Как вам вообще такое могло в голову прийти, вы же хоть и изгнанный — но из Великого Рода, такое должно было с молоком матери впитаться.
— А что, таки мощная вещица? В принципе, да, тот урод оперативненько кони двинул.
— Эта, как вы выражаетесь, «вещица» прошивает любые защитные техники до второго ранга включительно, да и заметную часть третьего тоже. Амулеты третьего ранга, как правило, удар держат — но вот с настолько короткой дистанции могут не успеть развернуться. По какой причине очень нелюбима владеющими подобными техниками и обладателями таковых амулетов — а они все, как правило, состоят на Государевой службе либо являются не последними членами магических родов. Как вы вообще рискнули с таким по улицам ходить, там же остаточный фон после применения…хотя да, о чем это я, это ж вы. Иногда я сомневаюсь в своём решении относительно вас.
Сему запоздало накрыло осознание того, что он чуть не вляпался на ровном месте. Не в первый раз, откровенно говоря, и даже не в десятый. Обычный вторник, в общем… хотя сегодня и пятница.
— В смысле, городовые могли засечь? — поинтересовался он.— Штуковина, как я понимаю, не совсем законная?
— В вашем случае — совсем не.— Не упустил случая отыграться за недавний испуг собеседник.— Если бы попались, полицейские бы долго и обстоятельно выясняли, где взял и по ком использовал. Уж поверьте, методы выяснения вам бы не понравились. И решить эту вашу проблему я бы…смог, в принципе, но не факт, что счел бы затраты на это целесообразными.
— Ладно, был неправ, каюсь…и все такое. — решил не обострять ситуацию Семен. — Вот, еще таким разжился, с того же организма снял. Надеюсь, хоть это не карается десятью годами строгого расстрела?
— Вы неисправимы. — Долгих покрутил в руках янтарную капельку с непонятной загогулиной внутри. — Нет, это совершенно легальный амулет связи, разве что очень качественный и явно недешевый. А еще не работа явно не отечественных мастеров, очень уж характерная французская школа. Может работать в паре по прямому каналу, может объединятся в сеть через узловой амулет…полезная вещь, в общем. С вашего позволения, я ее заберу, одна она все равно вам ни к чему.
— Да пожалуйста, не жалко. А сколько накинете к премии…там пятнадцать рублей было оговорено…
— Я уже говорил, что вы неисправимы? Но хорошо, десять, которые были оговорены, и пять за амулет — как раз и будет пятнадцать.
— А жезл? Он по любому дороже. — Семен аж задохнулся от возмущения столь явным кидаловом на лут.
— Конечно дороже. — Ехидно оскалился жандарм. — От пяти до пятнадцати лет каторги, смотря по ситуации — просто хранение, с целью сбыта или применение. Если последнее, да еще и общественно опасным способом — там вплоть до виселицы, бывали прецеденты.
Сема намек понял, не дурак — и спорить не стал. Но и про кристалл из сейфа говорить жандарму не стал. По той же причине. Тем более, одна загадочная магическая хреновина у него уже есть, вдвоём им хоть не так скучно будет.
— А теперь коньяк, — сказал Долгих. И улыбнулся. Не не своей мерзостной гэбэшной полухмылкой, а почти по-человечески, как старший коллега младшему, за удачный прогон сложной операции.
Он достал две рюмки — маленькие, хорошие, с тонкой ножкой. Налил по половине. Поставил перед Семёном.
— За успех.
— За успех.
Выпили. Коньяк был — как и обещал Долгих — хороший, возможно что и отличный. Мягкий, с долгим послевкусием, без все перешибающего сивушного духа. Семён, если честно, в коньяках толком не разбирался — в прошлой жизни особым любителем не был, своей дури хватало, а в этой не дорос еще. Но все равно оценил.
— Свободны, — сказал Долгих, ставя рюмку. — Отдохните пару дней. В ближайшее время я вас не побеспокою. Надеюсь, что не побеспокою, во всяком случае. Есть вероятность, что на неделе вам придется съездить за город — но там видно будет.
— Понял.
Семён кивнул и вышел.
На Литейном было по-прежнему серо и мокро. Мелкая морось сменилась почти настоящим дождём — который не льёт даже, а просто висит в воздухе, пропитывая всё вокруг. Зонтом Семён, все ещё не разжился — хотя давно стоило бы — но сейчас это его не расстраивало. Душа, взбодренная коньяком, просила праздника, и он не видел повода ей в этом отказать.
Тем более, было отмечать. И за что отмечать — тоже было.
Ресторан выбирал долго и основательно, хотелось чего-то… чего то хотелось, в общем. Из вариантов… «Медведь» — туда в образе Зимина уж точно соваться не собирался, там его могли помнить, там он недавно работал. И не «Палкин», там он отдыхал недавно, не стоит повторятся. «Донон», о котором раньше только слышал, был уже по карману, да и по одежке, пожалуй, уже доступен… но и туда Семён, подумав, тоже не пошёл. Туда он пойдет, когда будет готов стать завсегдатаем. Нет, смысл был и так, например примелькаться… или даже поработать, давно он не работал для души, все больше по заданию. Ещё и на государство — совсем, знаете, не те ощущения. Но нет, сегодня только отдых.
Как раз по дороге, на Большой Морской, располагалась «Вена». Или, как её называли в определённых кругах, «старая Вена», отличая от «новой Вены» где-то на Малой Конюшенной — Семён точно не знал, не его территория. Ресторан литераторов, как он слышал. Там по вечерам собирались писатели, журналисты и их шлю… восторженные поклонница, да. Днём публика была попроще и поспокойнее, но все равно при деньгах. Цены, по отзывам, были кусачие, но не так, чтоб до смерти. До полусмерти. Кухня —классическая европейская, с легким акцентом традиционно русской, что бы это ни значило.
«Вена» так «Вена». Зимин — понаехавший, конечно, но в Петербурге он уже с полгода, торговые дела идут неплохо, отчего бы не зайти в приличный ресторан. Вполне соответствует образу.
Дверь открыл швейцар — огромный мужик в роскошном мундире и с седыми усищами и видом владельца не то, что этой забегаловки — всей улицы. Семён, проходя, коротко кивнул и сунул в огромную лапищу серебряный полтинник, швейцар в ответ приложил руку к козырьку.
Внутри царил полумрак, как и положено хорошему ресторану, — тёмные стены, паркет черного дерева, шоколадные скатерти, чуть приглушённый свет настольных ламп на каждом столе, огромные зеркала в бронзовых рамах на стенах, от которых рассеянный свет становился не ярче, а скорее глубже, насыщенней. Пахло хорошо прожаренным мясом, свежей выпечкой, корицей, приятным сигарным дымом и лёгкой ноткой алкоголя, вместе запахи и складывались в узнаваемый аромат хорошего ресторана. Стойка бара тоже впечатляла— длинная, полированная, с медными перилами; за стойкой — бармен в белой рубашке с чёрным галстуком; перед стойкой — несколько высоких табуретов, почти все свободны, потому что обеденное время, народ сидит за столами.
К нему незаметно подошёл метрдотель. Казалось бы, и характеристики — не чета простому обывателю, и навыки всякие интересные есть, да и просто профессия обязывает… но сухощавый, с острой бородкой, в чёрном фраке, с выправкой старого гвардейца и манерами почти благородными действительно смог подобраться незаметно. Чудеса.
— Обедать изволите? Один?
— Один. У окна, если можно. И чтоб потише, без оркестра.
— Оркестр будет исполнять вечером, сейчас у нас везде тихо. Прошу, сударь.
Столик оказался, действительно, хороший — у окна, с видом на Большую Морскую, чуть в стороне от прохода. Семён сел, удобно откинулся, повесил пальто и шляпу на крючок у стены. Меню лежало рядом — толстенькое, в бордовой коже, с тиснёной золотом надписью Wien.
Ну, посмотрим, что они тут употребляют.
Открыл. Посмотрел. Подавился желание тихонечко уйти.
Борщ — полтинник. Не двадцать копеек, как в не самом дешевом «Палкине», а более чем вдвое. Жаркое — семьдесят пять. Стерлядь — рубль сорок. Утка с яблоками — рубль шестьдесят. Отдельно — закуски, отдельно — хлеб, отдельно — вода. Вода! В меню отдельно вода — «сельтерская прусская — тридцать копеек стакан». Нет, в доиссекайные времена он, бывало, почитывал обзоры ресторанов и удивлялся тем альтернативно одарённых, что покупают бутылку воды по цене трех шаурм…шаурмей… втридорога, короче. А теперь, получается, сам в одном шаге от такого.
— Рекомендую, — мягко сказал возникший сбоку официант, — раки в пиве. Нынешним утром привезли, ещё живых. Свежее не бывает.
— А что ещё из горячего порекомендовать можете?
— Бифштекс «по-венски», со сливочным соусом и кашей из морковного пюре. Крайне интересное сочетание, необычное.
— Возьму и раков, и бифштекс. И вот этот… — Семён ткнул пальцем в меню, где значился «консоме по-венски с печёночными клёцками».
— Суп, раки, бифштекс, — повторил официант, записывая крохотным карандашиком в крохотную книжечку. — Напитки?
— Водки, рюмку. Морсу. И… — Семён помедлил, — и кофе после.
Коньяк был прикольный, отъевшийся и укрепленный системой организм легко справлялся с алкоголем, так что можно было и продолжать. Главное — не обзавестись новой привычкой.
— Сию минуту.
Официант исчез, будто его и не было, и вернулся с крошечной хрустальной рюмкой, на льду, с маленькой тарелочкой, на которой лежали две дольки солёного огурца, кусочек чёрного хлеба с салом и ложечка паюсной икры. Семён осушил рюмку залпом, не спеша покатал икру по рту, закусил хлебом с салом и огурцом.
А там и суп подошёл. В фарфоровой супнице — официант открыл крышку, и пар ударил по лицу, одуряюще пахнуло крепким бульоном. В океане этого плавали маленькие шарики теста, золотистые, с тоненькой корочкой, а внутри — мягкая паштетная начинка. Он медленно — чтобы как можно дольше не заканчивать, не возвращаться к этому конченому миру — продевал одну, тающую во рту клецку, отхлебнул бульон.
— Да. Хорошо жить —хорошо.
«Карл Маркс укоризненно на тебя смотрит из могилы».
— У Маркса, я уверен, тоже были моменты, когда он забывал про диалектический материализм. Это не считая того, что вряд ли он существовал в этом мире.
«Ошибаешься. В этом мире он не только существовал, но и зажег не хуже, чем в твоём. Во всяком случае, кровушки его адепты пролили не меньше. И своей, и чужой.»
Раков было навалено горой — в большой овальной тарелке лежали крупные тушки красного цвета, с ещё дымящимися клешнями, политые пивным соусом с укропом. Рядом — отдельная тарелочка с грубыми ломтями ржаного хлеба, отдельная — со сливочным маслом, опять же отдельная — с крупной белой солью. Семён брал рака за хвост, отрывал голову, вскрывал панцирь — пальцы у него были ловкие, Лёгкая Рука и здесь пригодилась, — вытаскивал нежнейшую мякоть, обмакивал в соус, клал на кусок чёрного хлеба с маслом и солью, и вдумчиво пережевывал. Тем более, нужно было оставить место под бифштекс. Много места.
Толстый кусок говяжьей вырезки, обжаренный так, что снаружи корочка, внутри розовый, с сочащимся мясным соком; под куском — ломтик поджаренного белого хлеба, пропитанный этим соком; сверху — ложка густого сливочного соуса с хреном; сбоку — горка сладкой моркови-пюре, и ещё сбоку — солёный огурчик (не для красоты, а по делу, чтобы добавить кислинки). В прошлой жизни он такого не ел. В этой жизни тоже впервые. И подозревал, что ничего лучшего просто не существует.
Над последним куском бифштекса он сидел минут пять, как над любимой книгой, которую не хочется дочитывать, чтобы не испытывать знакомое каждому разочарование, когда понимаешь что все, история окончена, дальше ничего не будет.
Последним аккордом был кофе. Чёрный, плотный, в крошечной белой чашечке; к нему — крохотный кувшинчик горячего молока, сахарница с кусковым сахаром,
— Что-нибудь ещё, сударь?
— Счёт, — сказал Семён. И добавил, подумав: — И ещё кусочек яблочного пирога… как его…
— Штрудель. Одну минуту.
Штрудель появился меньше, чем через минуту. Тёплый, с изюмом и корицей, политый горячим ванильным соусом, с крошечной ложечкой ягодного микса сверху. Семён ел его медленно, глядя в окно на серый Петербург…где как раз его коллега устроил настоящее представление. Недостаток ловкости и, очевидно, отсутствие системных навыков оный коллега — неприметный, пошарпаный даже мужичок лет под неизвестно, с лихвой компенсировал артистизмом и изобретательностью, разыграл целый спектакль. С участием его самого, дамы в остромодном брючном костюме, корзинки с цветами и неплохо разыгранной историей с поклонником, набравшимся смелости одарить любовь свою цветами…и лишить её портмоне и явно не дешёвого браслета.
Счёт принесли на серебряном подносе. Семён развернул конверт — шесть рублей сорок копеек. Треть, даже больше, месячного дохода не плохого мастерового… или внештатного сотрудника охранки, да. Плюс чаевые, по желанию — но не принято было жадничать в таких местах, ну он и округлил до семи. Положил деньги на поднос, кивнул собираясь.
— Благодарю, — сказал официант, провожая до вешалки.
— Всегда пожалуйста, — сказал Семён.
Швейцар у выхода снова козырнул — на этот раз практически от души, будто узнал в Зимине своего. Ну да, узнал. Зимин отобедал, Зимин дал на чай, Зимин уходит довольный. Значит, Зимин — свой.
Он свернул на Невский. Мимо прошла пожилая дама под зонтом, за ней — мальчишка-газетчик с пачкой свежих «Петербургских ведомостей», прокричал что-то про вызванную персидскими солнцепоклонниками засуху в Астраханской губернии. Левая рука в кармане наткнулась на пятнадцать рублей премии. На два раза посидеть в ресторане, получается. Так себе расценки за смертельный риск… с другой стороны, раньше приходилось рисковать не меньше, но за куда более скромные суммы. Ну и грела мысль — вполне возможно, что совершенно глупая, скорее всего даже опасная. Что, если… вернее, когда всё пойдет не так, Долгих вытащит. Все таки, он ему полезен же.
— Ну вот, — сказал он негромко, глядя перед собой. — Экзамен сдан. Премия получена. Обед съеден. Справедливость частично восстановлена — хотя бы в смысле перераспределения материальных ценностей…
«О, мы умеем красиво говорить? Почему бы тогда не употреблять термин экспроприация? »
— Почему же нельзя обойтись без латинских слов?
«Ты даже не представляешь, кого ты сейчас цитируешь.»
— Как раз отлично представляю. В прошлой жизни на третьем курсе зачёт сдавал. Бесплатно, между прочим — мне вообще история нравилась.
«Ты умеешь удивлять. Образованные люди — редкость в твоей профессии»
— А я с самого начала говорил, что это какое-то недоразумение. Мне в политики нужно, на крайний случай в правоохранительные органы.
«Ну так ты в них и вступил. Точнее, вляпался, но это уже детали. Да и политики многие начинали твоими коллегами».
Где-то в этот самый момент Эмилия писала очередное письмо, сообщая кому-то, что «у нас тут появилась неурядица, и надо бы её разрулить». Где-то сидел чиновник из подрядного ведомства и думал, что его связь со Штейнбергом теперь оборвана, и, наверное, это к лучшему, бывают в жизни удачные случайности. Коллежский ассессор Долгих проворачивал свои жандармские делишки, князь Рыльский даже не задумывался, что где-то бродит выброшенный из рода щенок с его кровью.
Но пока… пока об этом можно было не думать.
Что-то было неправильным, неуместным даже…не считая того, что он не мог понять, где находится. Если это его комната — то откуда этот красный свет? И почему так тепло и парко, как будто кто-то зажег красный фонарь в раскочегаренной сауне — сам воздух стал гуще, тяжелее, дышать им было все сложнее. Семен моргнул, крепко зажмурился, потряс головой — вроде бы полегчало, но все равно что-то было не так. Свет и пар не исчезли, но словно бы стали менее материальными, отошли на второй план.
Эпицентр «чего-то, идущего не так» располагался в ящике стола, куда Семен закинул так удачно приныканый от начальства трофей — футляр с красным кристаллом из Штейнберговского сейфа. Несколько опосля пришла хорошая мысль, что тащить домой явно магические артефакты с неизвестными свойствами — не самая лучшая идея. Возможно, что и откровенно плохая.
Сам амулет Семен не видел, но удивительно отчетливо ощущал — он, казалось, синхронизировался с его пульсом, бился с ним в унисон, будоражащим эхом отдаваясь где-то внутри организма. Кристалл пульсировал. Кожа на груди, там, где висел медальон, тоже нагрелась. Сначала просто тепло, потом горячо, а потом даже больно, как если бы кто-то прижал к голой коже кружку с кипятком.
Он рванул рубаху, в которой, как оказалось, уснул. Совершенно, кстати, не запомнив как. Собственно, даже как попал домой, он не помнил. Медальон, про который он тоже успел позабыть, светился тусклым, багровым светом, словно уголёк в пепле костра. И казалось вибрировал…или не казалось? Нет, определенно какой-то неслышимый звон присутствовал, противным эхом отдаваясь в челюсти и в виски. Для полного счастья от ящика стола доносился точно такой же звук, и оба звука сливались, накладывались, входили в резонанс — и в голове у Семёна, на самой грани слышимости они сплелись в какой-то ритм. Чужой, неестественный, но почему-то вызывающий желание встать и начать двигаться в такт.
— Так, все, харе, — прохрипел Сема. И, чтобы слова не расходились с делом, встал рванул ящик так, что он вылетел из пазов и грохнулся на пол, рассыпав свое содержимое… когда только успел так захламится… Из ящика вылетел бархатный футляр, из футляра — собственно амулет, багрово-красный кристаллик размером с грецкий орех в серебряной оплетке. Ну, собственно он его туда и положил, хотя бы тут вопросов не было. Вопрос был «что за херня здесь происходит». И Семен жо…в смысле, сердцем чувствовал, что происходит крайне нездоровая херня — что-то двигалось внутри краденого кристалла, какие-то потоки не то жидкости, не то энергии, не то ещё какой мистической дряни. Эти потоки находили отклик у висящего на шее другого кристалла…тоже краденого да. И уже на пару они выстукивали свой безумный ритм внутри костей черепа, по странному маршруту опускаясь к сердцу, вливаясь в его ритм, меняя его, возвращаясь назад в череп, из нее в медальон на груди, из него в кристалл на полу. И, без паузы, по новому кругу.
Семён схватил медальон, попытался выбросить это гадость, хотя бы оторвать от груди, но не смог, металл будто приклеился к коже. Он чувствовал, как энергия утекает из него, всасывается в медальон, а оттуда направляется к кристаллу.
«Ох ты ж», — сказал Шиза. Без обычной своей ехидности. И лучше бы с ней, потому что удивление и тревога в голосе могущественной древней сущности несколько напрягает.— «Это… несколько неожиданно».
— В каком смысле «неожиданно»⁈
«В смысле, что я не ожидал такого. Очевидно же».
— Очень смешно. Делать то что?
«Сама идея разместить два артефакта, завязанных на магию крови без должной изоляции…интересная, не спорю, но несколько рискованная. Им не хватало только источника для активации— твоего самоконтроля, даже неосознанного, хватало для контроля имеющеся энергии…пока ты не находился в состоянии измененного сознания»
— В смысле, блин? Какого сознания? Куда измененном? Ты можешь говорить нормально?
«Могу. Но не хочу»
Резонанс усиливался, постепенно заполняя собой весь объём комнаты, превратившейся в гигантский снежный шар. Только снег был багровый, и не существующий в реальности, а вместо глицерина — чёртов вездесущий ритм, но это уже детали. Семеново тело начало тоже покрываться красным, словно он погружался в расплавленный метал. Асталависта бэби, ага.
Жмыхнуло ещё сильнее, перед глазами поплыли непонятные образы.
— Зашибись, чо. Именно глюков мне для полного счастья и не хватало. Я ж не употреблял ничего такого, ну выпил чуток… это что, те несчастные несколько рюмок при вели в «состояние измененного сознания»?
' Употребление алкоголя здешними магами очень не приветствуется. Это если говорить о взрослых, с налаженным контролем и большим опытом управления своими силами. Для учеников это чревато жесточайшими звездюлинами от всех заинтересованных лиц… в самом лучшем случае.'
— Раньше не мог сказать?
«Мог, конечно.»
Семёна накрыло окончательно. Привычная, практически родная комната исчезла, и он оказался в… соборе? Святилище? В общем, в большом, богатом помещении с отчетливым ритуальным душком, заполненном немалым количеством людей со знакомым гербом на одеждах. Таким как у него на плече, только не перечеркнутом. Родственнички, значит, какая то семейная сходка. Возможно это они так день рождения тёти Сраки из Житомира отмечают.
Отмечали Рыльские, надо сказать, не только с размахом, но и креативно. Один из наиболее внушительно выглядящих мужиков поднёс к алтарю явно недовольного таким поворотом событий ребёнка. Что то вспыхнуло, таким знакомым багровый светом… а вот оплетка другая, хотя и тоже серебряная. Но, в отличие от движа в его комнате, потоки алой энергии присутствующие взяли под контроль, и тонкий её жгут вошёл в солнечное сплетение окончательно перешедшего на ультразвук младенца…
— Да ну нафиг. Я на такое не подписывался. На что, кстати? Ты меня вообще слышишь?
Невидимый собеседник, скорее всего, слышал. Но молчал. Некоторое время.
«Ну, именно сейчас ты, с немалой вероятностью подписался на визит твоих бывших родственников. Эфирное возмущение подобного уровня толковый маг вполне способен засечь, даже специально не стараясь»
— И что теперь делать?
«Для начала, разорвать свой контакт с амулетом. Затем — их связи между собой»
Семён подобрал валяющийся на полу носок, с трудом сорвал им как будто приклеенный медальон. На всякий случай завязал на узел. Раз уж начал, во второй носок затолкал амулет — чтоб голыми руками не трогать, лучше поздно чем никогда — после чего закрыл его в футляр. Вроде бы помогло…хорошо, что так и не собрался постирать носки, это явно добавило эффективности.
— И все же. — Семён понемногу отходил. — Что это было?
«Кровавый осколок» — соизволил поделится информацией голос в голове. «Артефакт четвёртого — пятого ранга, по местной классификации… там много деталей нужно учитывать. Используется, чаще всего, для передачи, изъятия либо модификации дара у кровных родственников. Стоит как половина отделения твоего дражайшего жандарма и один незадачливый вор на сдачу. Интересно, как он оказался в сейфе. Есть догадки?»
— Ну… скорее всего, покойный как то связан с Рыльскими. Работал на них, возможно разово, возможно постоянно.
«Логично, логично. Ещё есть мысли?»
— Этот… осколок, видимо, как то связан с Константином, с его даром?
«Похоже на то»
Семён закрыл глаза. Спать уже не хотелось, хотя ещё даже не серел рассвет. Хотелось курить, хотя он не курил никогда. Хотелось выпить, нажраться даже… особенно после настолько наглядной демонстрации, ага.
Ещё хотелось просто лежать и ничего не делать, чем он и занялся, не заметив, как все же уснул…ну, наверное уснул. Иначе сложно было бы объяснить, каким образом он очутился вместо своей комнаты в сияюще — белом коридоре. Ну, во всяком случае, свет тут не только в конце коридора, а везде — уже некоторый повод для оптимизма. Да, и вообще, знакомый интерьерчик… И Константин тоже знакомый, хотя с прошлой встречи он слегка изменился. Стал более натуральный, что-ли. Да, определенно прибавилось в прошлом владельце этой тушки жизни, насколько это применимо к покойнику.
— Приветствую.
— Здаров, — Семён огляделся. — Мы опять в моём подсознании?
— Скорее, в остатках моего. Ты активировал Осколок. Это немного… встряхнуло тут всё.
— Сорян, нечаянно.
— Да ладно. — Константин слабо улыбнулся. — Я уже мёртв, мне всё равно. А так даже удачно получилось, я смог хотя бы частично вспомнить, что это было. Тебе тоже это не помешает знать. Осколок содержит часть того, что отняли у меня. Не весь дар, не собственно дар даже, но нечто с ним связанное. Сложно объяснить, когда сам мало что понимаешь. Но что-то очень важное.
— Что это вообще было? В видении… ты его тоже, ну, видел?
— Это было пять лет назад, — кивнул призрак. — Мне как раз исполнилось десять. Дар уже проявлялся — слабо, нестабильно, но проявлялся. Отец говорил, что это поздно, что нормальные Рыльские пробуждаются в пять-шесть. Но всё равно. Я был одарённым. Даже наследником. После Александра, понятно, но всё же. А потом…Потом что-то произошло, и часть меня… магия, наверное…или душа… оно ушло в кристалл. Я не помню, как это произошло, не помню, кто это сделал…но догадываюсь—и теперь знаю, к кому перешёл мой дар.
Меня оставили пустым. А потом сказали, что я таким и родился. Что никакого дара не было, что это ничего вообще не было, что я всё придумал.
— И ты поверил?
— А что мне оставалось? Мне было десять. Когда тебе всего десять лет и все вокруг, особенно мать, особенно отец — говорят, что ты бездарность, ты поверишь. Рано или поздно поверишь.
— Александр, — сказал он. — Это твой брат? Он знал?
— Знал. А через несколько лет умер. Несчастный случай.
— Логично.
— Логично, — эхом повторил Константин.
Внезапно, основной эмоцией Семёна была радость. Чистая, незамутненная радость, что со всеми своими родственниками он перестал общаться лет десять назад. Иначе, вполне возможно, тоже стал бы жертвой Игры Престолов провинциального разлива. Разве что вместо железного трона выступала бы бабкина хрущевка — но приморили за неё бы не менее охотно.
— Ладно. Хорошо…, то есть плохо. Но дальше то что?
— Осколок — это ключ, ключ от чего-то важного. Ценного. Я не знаю точно, как он работает. Но если ты смог его активировать — значит, ты способен на то, на что я был не смог. Ты можешь вернуть то, что у меня украли.
— Вот совсем не уверен, что хочу возвращать что-то непонятное. Хочу, чтобы меня оставили в покое. Я вообще не местный, к вашим разборкам не имею никакого отношения. Нет, я безусловно сочувствую и все такое…
Константин покачал головой.
— Не получится. Осколок был активирован. Те, кто его создал, почувствовали резонанс, даже я почувствовал. Рано или поздно они придут. Скорее, рано.
Коридор начал расплываться, таять. — Александр, — уже сквозь пелену повторил Призрак. — Найди его архивы, его записи. Он оставил… он должен был оставить. Он знал, кто за этим стоит, как минимум догадывался…
Константин ещё что то пытался сказать, но его образ потёк, растворился как рафинад в горячем чае, стены коридора схлопнулись, пинком выбросив Семёна из сна. Отдышавшись, он сбросил пропитанное потом одеяло, и недоуменно уставился на зажатый в руке медальон.
Ладно. В покое, его, действительно не оставят, это он уже понял. Ну так и он их тоже. Кого «их», и что именно «тоже» бока было не ясно, но вот настрой был боевой.
Не испортил этот настрой даже внезапный визит мальчишки — рассыльного. Ещё и потому, что в глубине души Семён не верил, что Долгих не потревожит его обещанные несколько дней. Ну и угадал.
В логово жандарма он добрался ближе к полудню — не то, чтобы специально задержался, но и не спешил. В том числе в демонстрационных целях. Не сказать, чтобы успешных, во всяком случае начальник никак его медлительность не прокомментировал. Он вообще был какой то пришибленный, чем то напоминающий взъерошенного воробья. Очень недовольного воробья.
— Что случилось?
— Заходите. Есть дело.
Есть дело не хотелось, но посетитель все равно зашёл внутрь конспиративной квартиры.
В кабинете всё было как обычно, не изменившись с прошлого визита. Только пепельница была переполнена так, что из неё уже торчала гора окурков. Долгих сел, жестом указав на кресло напротив. Чаю не предложил, то ли наигрался в радушного хозяина, то ли действительно чем то выбит из колеи.
— Изучил я ваши письма…действительно, прелюбопытнейшее чтиво. Настолько прелюбопытнейшее, что даже отправил человека, посмотреть что да как.
— И?
— И он посмотрел. На пожар…точнее уже на пепелище. — Вчера ночью занялось, и пока полностью не прогорело, шесть расчётов погасить не могли. Причём два из них были из отдельного отряда огнеборцев, со штатными одаренными стихии Воды.
В общем, все ниточки сгорели, вместе с Эмилией, вместе с девочками, вместе даже с клиентами, которые там были. Девятнадцать трупов обоего пола. Причина возгорания неизвестна, но пожарному дознавателю намекнули — очень серьёзные люди намекнули — что это просто керосиновая лампа упала. Такой вот несчастный случай.
Семён помолчал. А что тут скажешь. Хотя есть сто, конечно.
— Это из-за моего визита в квартиру Штейнберга? — спросил он. — Они — кто, кстати? — узнали про письма?
— Вряд ли. — Долгих покачал головой. — Скорее, просто плановая зачистка. Убрали Штейнберга и теперь убирают всё, что с ним связано. Эмилия была одним из ключевых звеньев. Слишком много знала. Слишком многих знала. А тот, кто за этим стоит, не оставляет следов.
Он закурил очередную папиросу, затянулся, выпустил дым.
— Пес бы с ними, с малолетними этими шлюшками… хотя и не по человечески так поступать. Но ведь и по нашим вопросам теперь все стало гораздо сложнее. А я всегда предпочитаю доводит работу до конца.
Жандарм поднял взгляд на Семёна, одновременно усталый, азартный и злой
— У меня есть для вас работа. Уж простите, что не дал отдохнуть.
Особого раскаяния в голосе Долгих слышно не было. Не особого тоже.
— В порту, в районе Гутуевского острова, бывать приходилось?
— Ну, такое. Приходилось, в смысле — так себе местечко. И народец мерзкий, что обыватели, что коллеги мои, и на вид весьма неприглядный район.
С Гутуевским у Семёна, действительно, были связаны не лучшие воспоминания в этом мире. То, что получилось уйти хоть и без добычи, но целым, он небезосновательно считал весьма удачным итогом.
— Не могу поспорить, место не лучшее. Но там сейчас прячется один человек, мелкий барыга и сутенер по кличке Гвоздь. Есть информация, что от него тянутся ниточки одновременно и к бывшему борделю на Мещанской, и к контрабандным делам Штейнберга. И в связи с «Северянином», и некоторыми другими интересными предприятиями он тоже упоминался. После пожара он залег на дно — и правильно сделал, потому что за ним уже охотятся, тут без вариантов. И так же без вариантов — нам его нужно найти раньше. Вот просто кровь из носу нужно.
— Не мой ведь профиль, Пётр Андреевич.
— Не ваш. — не стал спорить Долгих. — Но вы уже не раз демонстрировали, что можете удивить. А с данный момент ресурсы, к сожалению, ограничены.
Семён кивнул.
— Десять рублей сразу, десять по завершению.
Долгих кивнул в ответ.
— И, так как дело явно необычное — ну, согласитесь, для обычного дела очень уж многовато трупов — то ещё десять же за риск, итого тридцать.
— Двадцать. И я закрою глаза на то, что вы не сказали мне про кристалл.
— Не понимаю, о чем вы. Но двадцать так двадцать.
Нет, два десятка рублей — это вполне приличная сумма, даже с учетом наличия заначки. Очень даже приличная, Семен даже заморочился с расчетами…если через стоимость золота, да с поправками на стоимость потребительской корзины…тысяч шестьдесят получается. Рублей же, но его родного мира. Ну или чуть тысячи долларов, вполне прилично за разовое поручение. Но есть одно но — любая сумма за то, чтобы лезть в место, где тебя могут скормить портовым крысам — живьем, или же сбросить в выгребную яму, предварительно переломав ноги…Так вот, с учетом риска сумма уже не кажется чрезмерной. Даже особо большой не кажется, можно было бы и докинуть.
Выйдя из логова Долгих, Семен закинул в рот мятный леденец — подсел он на них, что ли? Или правда ментол успокаивает?
«Мало, говоришь? А вспомни, как в самом начале ты радовался трем рублям? А ведь риска на Выборгской не сказать, что было меньше, ты просто его не осознавал тогда»
— Ну, теперь осознаю, значит, — прокатил языком леденец Семен. — Я, между прочим, умный.
' Ты заметил, раз умный, что наш дражайший Пётр Андреевич был необычайно щедр? Даже не торговался толком. Это значит, что дело — полное дерьмо, и он это знает. И ты это знаешь. И он знает, что ты это знаешь'.
— Я заметил, — не стал спорить с очевидным попаданец. — Именно поэтому я и согласился. Если Долгих нервничает, значит, там действительно все серьёзно. А если все серьёзно — значит, там можно найти что-то интересное.
«Или потерять что-то интересное. Например, жизнь».
— С учетом того, что я, фактически, оказался в ином мире — можно считать, что уже терял. И прошлый владелец тоже имеет подобный опыт, так что привык.
«Это ты сейчас так говоришь, потому что пока не терял окончательно. С другой стороны, ещё пара таких заданий — и ты сможешь позволить себе не только ресторан, но и собственного лакея».
Дома Семён первым делом проверил тайники — никаких признаков визита незваных гостей не было, но все равно проверил. Деньги в дверной ручке на месте. Деньги под половицей тоже на месте. Медальон — в носке, носок — в ящике стола. «Кровавый осколок» — во втором носке, и этот носок он положил в пустую банку из-под чая на верхней полке шкафа. Расстояние между артефактами метра три, не меньше. Вроде бы достаточно, чтобы они не начали снова выстукивать свой безумный ритм. Вроде бы…
Он достал Осколок из банки, повертел его в пальцах. Камень был холодным и совершенно инертным, ну как камень. Никаких признаков того, что эта неведомая фиговина планирует повторить вчерашнюю дискотеку, просто красивый красный камешек в серебряной оплётке.
«Хочешь попробовать ещё раз?» — с любопытством спросил Шиза. — А что именно?
— Хочу попробовать понять. — Семён сжал кристалл в кулаке. — Константин сказал, что это ключ. Ключ обычно что-то открывает. Что именно, он не сказал. Не успел, наверное.
«Или не знал. Твой предшественник в этом теле был, конечно, милым мальчиком, но не самым информированным, прямо скажем. Если бы он вместо самосожаления занимался самообразованием, толку было бы куда больше».
Семен поудобнее устроился на полу, в чем-то отдаленно напоминающем позу лотоса. Зажмурился, и попытался сосредоточится на кристалле. Кража второго ранга позволяла ему воспринимать вещи на каком-то ином уровне, понимать их скрытую суть. С замками это работало великолепно, так может и с артефактами сработает. Несколько мешало фоновое хихиканье Шизы в голове. Прекратившееся, когда он смог ощутить слабое, на грани чувствительности, ощущение направления — как будто кристалл был стрелкой компаса…и самим компасом, и магнитным полем заодно.
«Надо же — голос в голове звучал явно удивленно. — Скорее всего, Осколок чувствует родственную энергию. Если честно, я бы на твоём месте пока не ходил в ту сторону».
— Я и не собираюсь. Пока.
Он убрал Осколок обратно в нычку. Принял душ — не потому что хотелось помыться, а потому что горячая вода, практически кипяток, помогала настроится на рабочий лад. Потом сел за стол, разложил перед собой весь накопленный инструментарий и начал создавать Крюка.
Это заняло несколько часов — Сема даже сбился со счету, сколько именно. Крюк был персонажем новым, неизвестным никому, и он должен был быть предельно убедительным. Это вам не Зимин, образ мещанина в костюме и шляпе прост и стереотипен.А это человек, который выглядит так, будто ночует под забором, даже если у него есть деньги на гостиницу. Потому что привычка. Потому что среда. Потому что если ты выглядишь как домашний мальчик, да еще и у которого есть деньги, то в порту тебя сначала ограбят, потом пустят по кругу, а потом утопят. И не факт еще, что именно в такой последовательности, там такие затейники встречаются…
В общем, нужно было подобрать лук, соответствующий вайбу не самого приятного места в столице империи. Ватные штаны в непонятных пятнах — он купил их ещё месяц назад, на барахолке. У типа, словно сошедшего с с плаката о вреде алкоголя. Тяжёлый, с кривыми заплатками, бушлат, провонявшийся рыбой и соляркой — это он просто снял с прикорнувшего морячка. Грубые, с подкованными каблуками, сапоги, стоптанные, но ещё крепкие. Шапка-ушанка из какого-то непонятного меха, который когда-то был кошкой, а может, и крысой.
Грим в этот раз должен был прибавить возраста и следов тяжелой жизни, и он с этим справился.
Особо порадовали следы от оспы на щеках и на лбу, он научился их делать совсем недавно, долго тренировался перед зеркалом. Несколько капель специального клея, смешанного с краской создали иллюзию неровной, бугристой кожи. Не совсем идеально, но для портовых кабаков сойдёт.
Накладную бороду использовать не стал — собственная, ужа начавшая пробиваться юношеская щетина дала просто великолепный неряшливо -запущенный эффект, ту самую неопрятность, которая требовалась образу.
Из зеркала на него смотрел натуральный каторжник. Мелкий, пошарпанный, но все ещё опасный. Такой не зарежет за просто так, но за деньги — да. Или за пузырь. Или просто потому что настроение плохое.
— Красавец, — сказал он своему отражению.
Отражение благоразумно промолчало.
До Гутуевского острова Семён добрался к вечеру. Шёл пешком — не из экономии, а потому что Крюк не стал бы тратить деньги на трамвай. Крюк вообще не стал бы тратить деньги ни на что, кроме выпивки и, может быть, баб. Да и на баб — только если совсем припрёт…и потом можно будет забрать назад
Район порадовал его запахом и темнотой. Воняло смесью солярки, гниющей рыбы, водорослей и еще какой-то дряни. Может, мазута. Может, просто грязи, копившейся здесь десятилетиями. Фонари горели через один через два, а то и через три — власти вообще забили на эту часть города, бандитов это устраивало, а аборигенам давно на все было пофиг.
Первым делом он отправился в «Трюм». Этот кабак он помнил ещё по тем временам, тогда работал на Хряка, и как то неудачно заглянул сюда. Хозяин, толстый хромой мужик по кличке Боцман, знал всех и вся на Гутуевском и мог бы, наверное, написать книгу о местном преступном мире. Если бы этот потенциальный Гиляровский умел писать, конечно.
Внутри ничего не изменилось с прошлого визита. Густой махорочный дым, раздирающий горло. Пары дешёвой алкашки, в основном самогонки, которую здесь гордо именовали «водкой». Запах рыбы, жареной, варёной и, разумеется, протухшей. Несколько потрепанных шмар сидели в углу, усталые и равнодушные ко всему. Они даже не подняли головы, когда он вошёл — видимо, Крюк не выглядел как потенциальный клиент. В целом, получался даже комплимент семному мастерству перевоплощения.
Семён подошл к стойке стойку, заказал водки…во первых, ждя образа полезно, во вторых — не еду же здесь заказывать, это еще опаснее. Боцман — он был здесь же, за стойкой, протирал стаканы грязным полотенцем — налил ему мутную жидкость в гранёный стакан. Семён сделал глоток, с трудом подавив желание выплюнуть…хорошо, что предварительно вкинул за щеку подушечку мощного сорбента, втянувшего отвратную жижу.
— Не видел тебя раньше, — сказал Боцман, разглядывая его. — Ты чьих будешь?
— Из выборгских…ну, был. Сейчас человек перехожий.
— Серьёзно? — В голосе Боцмана появилась нотка профессионального интереса. — А кто ж Филина положил, знаешь?
— Долгая история, — Семён махнул рукой. — Плохая история. Я там был, я там чудом ноги унёс.
Боцман понимающе кивнул. В его мире люди часто умирали — пачками, поодиночке, это было нормально. Если на городском встречался старец лет шестидесяти — скорее всего это означало, что он где-то украл паспорт.
— А сюда чего пришел? — спросил кабатчик. — Тут чужим не особо рады…местов нету.
— Да так, интересуюсь, — Семён обвёл взглядом зал. — Слыхал про пожар на Мещанской? Ну, где бордель?
— Слыхал. Газеты писали. Керосиновая лампа упала.
— Ага. Керосиновая лампа. — Семён усмехнулся. — Я, знаешь ли, тоже газеты читаю. И я тебе так скажу: на хрен керосиновую лампу в борделе? Там ж электричество было.
Бармен нахмурился. Новость о том, что в борделе на Мещанской были электрические светильники, не то, что бы стала для него открытием — он вообще не думал о таких вещах. Но вот сам вопрос ему не понравился.
— Ты чо вообще роешь? — спросил он подозрительно. — Тебя легавые подослали?
— Легавые? — Семён засмеялся — хрипло, невесело. — Неее.Я просто ищу одного… человека. Он бабла мне торчит.
— Кто?
— Гвоздь.
Лицо Боцмана изменилось. Не сильно — он был опытным, битым жизнью, и умел владеть лицом, — но достаточно, чтобы Семён заметил.
— Не знаю такого.
— Врёшь, — спокойно сказал Семён. — И я это вижу.
Он достал из кармана серебряный рубль, — и положил на стойку. Монета звякнула о дерево и замерла.
— Мне плевать на пожар, срать кто там чем занимался. Мне нужен Гвоздь. Он должен мне бабки. Если я его найду тебе еще три рублика.
Боцман смотрел на рубль, и Семён видел, как в его голове борются жадность и осторожность. Жадность победила.
— Гвоздь был тут, — сказал кабатчик, понизив голос до шёпота. — Две ночи назад. Заходил, интересовался…всяким. Сказал, что сваливает из города, но билеты на поезд дорогие, а денег у него нет.
— Где он сейчас?
— Слышал, как он говорил с Шлепой — это наш местный дурачок, подай-принеси, — просил передать что-то в «Ноев ковчег».
— В ночлежку?
— Ну да.
Семён кивнул и катнул рубль через стойку.
«Ноев ковчег» располагался на самой окраине порта, в бывшем пакгаузе, который лет десять назад переделали в ночлежку. Ну, переделали — громко сказано. Просто поставили трёхъярусные нары, провели воду из колонки и повесили на стене табличку с ценами. Две копейки в неделю за лежанку в общем зале. Пять копеек — за отдельную койку с матрасом, набитым соломой. Десять копеек — за «люкс»: отдельную каморку с колченогим топчаном и стулом в придачу.
Путь до ночлежки шёл через мрачные, плохо освещённые закоулки. Семён петлял между грузовыми платформами, перепрыгивал через лужи с радужными разводами, проходил мимо покосившихся складов с выбитыми окнами. Район был гораздо оживленнее Старых Складов — но выглядел еще более заброшенным.Пару раз мимо проезжали мобили — в основном грузовые, с тёмными фигурами в кузовах. Один раз прошла компания пьяных грузчиков, горланящих матерную песню. Семён уступил им дорогу, прижавшись к стене, и те прошли мимо, даже не заметив его.
У входа в ночлежку сидел на кортах местный завсегдатай — мужик неопределённого возраста с лицом, на котором было написано «жизнь говно, и вы все тоже». Он курил самокрутку из газетной бумаги и смотрел в никуда.
— Здоров, — сказал Семён. — хозяин где?
Мужик махнул рукой в сторону двери и продолжил курить.
Владелец ночлежки оказался именно таким, как Семён и ожидал: старый, прокуренный тип лет шестидесяти, с бельмом на левом глазу и тремя зубами во рту. Он сидел в крошечной каморке у входа и что-то записывал в амбарную книгу, водя огрызком химического карандаша по серой бумаге.
— Чего надо? — спросил он, не поднимая головы.
— Ищу человека.
— Ну, ищи.
Семён молча положил на стол полтинник. Администратор поднял голову, посмотрел на монету, потом на Семёна.
— Кого?
— Парень по кличке Гвоздь. Мелкий, вертлявый. Татуировка в виде якоря на левой руке.
Мужик молчал. Семён положил на стол ещё полтинник.
— Был такой.
— Где он сейчас?
— Ушёл. Вчера вечером.
— Куда?
— Куда-то. — Собеседник выжидающе посмотрел на Семена. Тот достал еще монетку.
— Слышал, как он договаривался с Костлявым — это наш местный лодочник.
— О чем?
— Не слышал. Но Костлявый сказал, что этой ночью не может — у него, мол, другой заказ. Тогда Гвоздь спросил, где можно переночевать бесплатно. Костлявый назвал место, я не расслышал.
— Если он ещё придёт — дай знать, — сказал Семён, кивнул и вышел.
Таак. Гвоздь где-то прячется…ну, это очевидно. Трата денег, была прямо скажем, не самой полезной — мест, где можно забиться и не отсвечивать в порту было десятки, если не сотни. Обходить их все по одному было не самой лучшей идеей. Но у него была одна идейка. Апнутая кража помогала не только с замками и карманами. Если знать, что ищешь, если чётко сформулировать цель…
Он прикрыл глаза и сосредоточился. Гвоздь. Укрытие. Информация.
Ничего. Слишком размытый запрос, наверное. Или он неправильно использует навык. Или…хватит думать, прыгать надо.
Гвоздь. Боится. Прячется. Направление.
Уже лучше, но чего то не хватает, чего-то, чтобы…запитать эту конструкцию? Ну конечно.
Где-то половина резерва энергии улетела в созданный конструкт — явно можно было меньше, но и так сойдет. Появилось слабое, едва заметное ощущение, как будто кто-то потянул за ниточку, привязанную к груди. Как будто шептал — туда. Недалеко. Ближе к воде.
Семён двинулся в указанном направлении.
Через полчаса блужданий по лабиринту портовых построек он обнаружил идеальную точку для наблюдения. Заколоченный кирпичный флигель — трёхэтажный, с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон — стоял точно напротив того, что совсем недавно было сараем, а теперь представляло собой груду обугленных досок. Рядом с этой грудой, чуть в стороне, приткнулся ещё один сарай — уже целый, с крепкими стенами и запертой дверью. Именно от него тянулась та самая невидимая ниточка.
Внутри флигеля было темно и пахло ссаниной. Гость поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице, нашёл комнату с окном, выходящим точно на сарай. Окно было заколочено досками, но между ними оставалась щель — сантиметра два шириной. Вполне достаточно.
Сема устроился на полу, привалившись спиной к стене. Достал из кармана свёрток с едой — хлеб, кусок колбасы, флягу с крепко заваренным чаем. Если предстояло ждать, то лучше ждать с комфортом, ну хотя бы минимально возможным.
— Знаешь, — проговорил Семён, жуя бутер, — я вот сейчас думаю. Я ищу Гвоздя по заданию Долгих. Это понятно. Это работа. Но одновременно меня ищут Рыльские — потому что я активировал Осколок. И ещё, возможно, меня ищут люди из «Северянина» — потому что я украл их конверт, а у них по любому есть своя служба безопасности. И все эти поиски ведутся одновременно, в одном городе, и в любой момент могут пересечься.
«И что тебя беспокоит? Весело же будет. Ты, кстати, сам выбрал эту жизнь. Мог бы остаться на Выборгской, воровать кошельки и жить тихо-мирно».
— Меня бы уже давно убили на Выборгской. Даже если бы Рыльские не нанесли свой визит вежливости…
«Согласен. Но ты всё равно выбрал эту жизнь. Просто признай это».
Семен не ответил, поскольку он был выше этого. Ну и возразить было нечего, но это уже детали…тем более, что наконец-то он заметил движение. Только, почему-то, не внутри здания, а снаружи, по направлению к нему. Неплохо скрытое, кстати, движение, будто бы тень, мелькнувшая между грязными складами. Если бы не ночное зрение, превращающее темноту в контрастную черно белую картинку, пожалуй что и не заметил бы. Тоже кандидат на повышение, сразу после скрытности — очень уж много когда пригождался этот навык.
К сарайчику осторожно приблизился человек. Явно очень напуганный человек, ну или просто чересчур осторожный— передвигался он крадучись, постоянно оглядывался. Достал немалых размеров ключ, отпер замок, аккуратно потянул на себя дверь, прошел вовнутрь.
Татуировок с такого расстояния Семен не разглядел, но походка, телосложение, манера двигаться — всё совпадало с описанием. Это был Гвоздь, почти наверняка. Получается…получается он смог понять не где находится искомый объект, а где он будет? Да это же даже круче… или просто неправильное использование, да. Но все равно, это же…
Воодушевленный открывшимися перспективами и концом ожидания, он уже собрался подойти, поговорить за жизнь и сделать предложение, от которого тот не сможет отказаться. Но внезапно в их маленькой компании появилось новое лицо. Ну, как минимум, новая фигура — больше рассмотреть не получалось, хотя и так внушало, новый гость был явно выше и шире их обеих. Причём шире как бы не обеих, вместе взятых.
Двигалась фигура, кстати, несмотря на габариты, аккуратно и легко, изящно даже. Чем очень не понравилась Семёну. Гвоздю, было подозрение, визитер не понравился ещё больше, вряд ли он заявил я с добрыми намерениями. Ну, как минимум это будет интересно.
Семён неслышным потоком выскользнул из флигеля. Пересёк пространство между зданиями, используя каждый ящик, каждую бочку, каждую кучу мусора как укрытие…благо, с этим проблем не было. Скрытность, ещё в прошлый раз выйдя за пределы ранга, справлялась ощутимо лучше приглушая звук шагов, размывая силуэт в темноте. Посторонних глаз не было, точнее не было видно, но лишнее внимание привлекать не стоит даже в теории. Не говоря уже о скрывшемся в сарае громиле.
У самой двери остановился, распластавшись у стены и, практически, слившись с нею. Прислушался. Изнутри доносились голоса. Один высокий, испуганный, очевидно, Гвоздь. Второй — низкий, спокойный, почти равнодушным.
И вот нифига это на дружескую беседу не проходило. А вот на допрос — очень даже проходило. Причём, судя по славленному вскрику, уже с дополнительной мотивацией.
Не отлипая от стены, Семён обошёл… вернее, обполз сарай по периметру. Удачно — одна из досок, которыми заколотили окно, окончательно прогнила и готова была сама отвалится в любой момент. Да и не алые щели позволяли кое что разглядеть.
Внутренности сарая освещались тусклым светом керосиновой лампы… смешно будет, если в этот раз она действительно станет источником пожара. Свет оной лампы освещал двоих.
Гвоздь — мелкий, суетливый типок с крысиным лицом и бегающими глазками. Татуировка в виде якоря на левой руке была хорошо различима, даже на таком расстоянии. Одет в потрёпанное пальто, явно с чужого плеча, и грязные сапоги. Стоит, прижавшись спиной к стене, как загнанный в угол зверёк. Не обделался, но явно близок к этому.
Второй был полной противоположностью мелкому жучку, прыгнувшему выше головы. Высокий, статный. Одет в тёмное, дорогое пальто, на руках тонкие кожаные перчатки, на голове красуется шляпа-котелок. Лицо породистое, с резкими, словно вырезанными из дерева чертами. И светлые, почти прозрачные глаза, с холодным, оценивающим взглядом. Семён резко осознал, что этот человек опасен, что нет у него какого-то там трепет перед человеческой жизнью и прочей ерунды.
А тут ещё и медальон на груди, прихваченный по какому то наитию, начал теплеть. Словно бы узнавая незнакомца, как будто бы пытаясь что-то подсказать.
Семён сосредоточился на мажоре — ну, вряд ли магическая побрякушка заинтересовалась обычным портовым рукой. Ну ладно, необычным, особо мразотным — так тут каждый второй такой, не считая каждого первого.
Он сконцентрировался на мажоре, желая понять, почувствовать, чем же он так заинтересовал медальон. Желая присвоить эту информацию, забрать её себе. Украсть её. И увидел.
Словно к привычному, родному уже ночному зрению добавили новый режим. Что то вроде зрения же, но энергетического, восприятия магических потоков или как бы этот талант назвала Система… неважно. А вот увидел он действительно важное, уже не нависающего над скончавшимся Гвоздем здоровяка — а его энергетический слепок, проекцию. В районе солнечного сплетения у незнакомца пульсировал сгусток багрового света. Точь-в-точь такого же, какой он видел И от этого сгустка тянулись тонкие, почти невидимые нити — к Гвоздю. Одна нить. Вторая. Третья. Они оплетали его, как паутина, проникали под кожу, уходили куда-то вглубь. И урке это явно не нравилось… впрочем, понять его было можно.
— Колдун сран… в смысле, опять маг крови. — оценил картину Семён. — Редкий дар, если верить… да вообще всем. Так какого эти Рыльские на каждом углу под ногами путаются?
«Дар, действительно, редкий, среди Великих Родов так вообще уникальный. Но вряд ли это чистокровный Рыльский, — тут же отозвался Шиза. — Видишь, сгусток ощутимо меньше и цвет не такой насыщенный. Это, скорее всего, младший род. Вассалы твоих бывших, получившие малую часть силы своих сюзеренов. Но всё равно — очень неприятный тип. И это я не про характер, как минимум не только про него».
— Это я уже и сам как то догадался.
Он продолжал наблюдать. Гвоздь что-то говорил, во всяком случае, пытался. Быстро, сбивчиво, словно бы оправдываясь. Семён напряг слух.
— … я всё сделал, как вы сказали! Всё! Документы готовы, билеты я достал — без денег, между прочим! Я должен был уехать ещё вчера, но поезд задержали, и я не мог…
— Мне плевать на поезд, — голос мага не предвещал собеседнику ничего хорошего. — Ты должен был исчезнуть. А ты всё ещё здесь. Это проблема. Твоя, разумеется, проблема.
— Но я же не виноват! Я…
— Ты виноват уже в том, что тратишь моё время. — Маг сделал шаг вперёд. Бандит вжался в стену. — Ты слишком много о себе возомнил.
— Вы не можете! — взвизгнул он. — Я же честно работал на вас! Я всё делал, что вы говорили! Я никому ничего не сказал, даже когда меня искали, даже когда…
— Искали? — маг замер. — Кто искал?
— Я не знаю! Какие-то люди. Вчера. В «Ковчеге». Спрашивали про меня. Я сразу ушёл, я не стал с ними говорить, я…
Маг выругался — коротко, зло. И достал из кармана нож — длинный, узкий, с лезвием, покрытым странными тёмными разводами.
— Значит, ты бесполезен вдвойне. Тебя уже ищут. Если, точнее когда, тебя найдут — ты расскажешь всё, что знаешь. Этого нельзя допустить.
И тут Семён понял — ещё минута, и Гвоздя просто убьют. А вместе с ним умрёт и вся информация, которой он мог бы поделится. И тогда задание Долгих будет провалено. И денег он не получит. И вообще — будет обидно, нафиг было тогда сюда идти, в эту дырень.
Нужно было действовать. И, желательно, действовать быстро.
Он огляделся, ища что-то, что можно использовать как оружие. Казалось, вокруг только бесполезная грязь, но если присмотреться… рядом, под стеной сарая, валялся всякий хлам. Ржавая цепь — странно, конечно, ладно здесь не водятся пионеры, но неужели и бомжи не собирают металлолом? Бомжи здесь точно имеются, даже в избытке. Сгнившие верёвки. Какие-то доски, даже обрывок толстой упаковочной ленты, которой обвязывают тюки с товаром в порту. И — моя ж ты радость — кусок трубы с толстыми стенами. Ржавой трубы, погнутой и в трещинах — ну так она и не для выставки нужна.
Семён не стал долго ждать — очень уж высок был риск, что передумает, и так сильно сомневался в запланированном. Выжимая максимум из кражи открыл дверь — замок, к счастью, предыдущий визитер не запер изнутри, и получилось все провернуть абсолютно бесшумно и незаметно. Выжав максимум же, но из скрытности в два прыжка оказался рядом с магом, опять же — бесшумно и незаметно. И со всей силы ударил его трубой по голове. Драться Семен не любил, а если совсем честно — то и не умел, но особого умения не понадобилось, хватило трубы. Ударенный дёрнулся и затих.
Гвоздь, всё это время скорчившийся с открытым ртом, наконец обрёл способность двигаться. И немедленно ею воспользовался, рванув к двери, но Семён перехватил его за шиворот и швырнул обратно на кучу тряпья в углу, дополнительно простимулировав пинком под ребра.
— Сидеть, — сказал он. — И не дёргаться. А то будешь следующим.
То ли где то в его статусе затесался навык красноречия, то ли ржавая труба со свежими разводами крови и клочком волос выглядела достаточно убедительно — но подействовало. Гвоздь замер, демонстрируя глаза размером с чайные блюда. Впрочем, Семён подозревал, что обманыватся не стоило — битый жизнью ураган так просто бы не поплыл, и в любой момент мог выкинуть неожиданный фортель. На всякий примотал его обрывком цепи к толстому деревянному брусу, играющему роль колонны.
Затем по быстрому обыскал мага, заодно и проверил пульс — жив, падла, просто без сознания. Хорошо. Убивать его Семён не собирался — по крайней мере, пока. Живой маг мог дать информации всяком больше, чем мёртвый. Да и человечачий труп на совести — это то, без чего он пока прекрасно обходился.
Он стащил с бесчувственного тела одежду, трофейным ножом разрезал на полосы рубашку и крепко связал ему руки в локтях за спиной. Потом ноги в коленях. Для верности ещё и рот заткнул обрывком ткани — чтобы не орал, когда очнётся.
Поднял с пола нож, осмотрел. Осмотрел ещё раз, уже используя дарованое навыком кражи понимание… понимание того, что это не простое пыряло, как бы не посложнее его медальон. А вот на детали навык не расшедрился, скорее всего это было тупо выше его понимания.
Ну и ладно, все равно вещь хорошая, пригодится. Теперь можно и с Гвоздем поговорить, как раз тот начал нервничать — очень уж заинтересованно Семён ножик рассматривал.
Семён подошёл к нему, присел на корточки.
— Значит, так, друг мой, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже немного дружелюбно. — Ты сейчас расскажешь мне всё. И когда я говорю «всё», я имею в виду именно всё. Про Штейнберга. Про бордель на Мещанской. Про «Северянин и К°». Про этого красавчика, — он кивнул на связанного мага, — и постараешься вспомнить ещё что нибудь интересное. И если ты попытаешься соврать — я узнаю.
— А если расскажу?
— Если расскажешь — я, может быть, даже помогу тебе убраться из города. У меня есть связи. Но только если ты будешь говорить быстро, по делу и честно.
Гвоздь закивал. Быстро-быстро, как болванчик на пружинке.
— Хорошо. Начинай.
И Гвоздь начал говорить. Сбивчиво, иногда путаясь, в деталях, но в целом складно. Он рассказал, как работал на Штейнберга — был курьером, доставлял документы и деньги между министерством и портом.
Рассказал, как познакомился с Эмилией — та держала бордель, но девочки были не проститутками, а просто по хозяйству…
Семен грустно покивал, плавным жестом перехватил трубу поудобнее, и раздробил Гвоздю левую кисть.
— А теперь в том же духе, только правду.
Что интересно, девочек, кроме использования по назначению, действительно припахивали по хозяйству. А еще в качестве курьеров, им поручали мелкие, но ценные артефакты — в основном магические, — и они провозили их, спрятав в нижнем белье или в причёсках. Рассказал про «Северянин и К°» — про то, что эта компания была всего лишь ширмой, а на самом деле за ней стояли какие-то серьёзные люди. Кто именно — Гвоздь не знал, но слышал, что у них есть свои маги. Причём не в качестве руководства или покровителей, а, скажем так, для решения вопросов.
— А этот? — Семён кивнул на связанного.
— Это Олаф, — прошептал Гвоздь, и в голосе его прозвучал неподдельный ужас. — Он… он из этих. Называл себя как-то… Бьёрнсон, кажется. Он работал на «Северянина». Он Штейнберга и убил — я точно знаю, он сам хвастался. Ещё сказал что Эмилия слишком много болтала. И что клиенты, которые там были в ту ночь, из-за этой дуры сгинули…
— Клиенты? Кто именно?
— Я не знаю! — Гвоздь замахал руками. — Честно, не знаю! Но говорят, что среди них были важные люди. Очень важные.
Семён задумался. Информация была ценная. Очень ценная. Долгих будет доволен — если, конечно, он сможет доставить Гвоздя и Олафа в Охранку. А для этого нужно было валить отсюда, и как можно быстрее…а, кстати как это сделать? Наверное, нужно было продумать заранее…
«Обернись!» — он даже не понял, кто это крикнул — Гвоздь или Шиза. Но обернулся.
Олаф Связанный потихоньку превращался в Олафа Развязаного. Импровизированные верёвки, которыми Семён так старательно опутал его руки и ноги, сгнили и расползлись рвущимися волокнами. Глаза мага больше не были светло-серыми, они стали полностью белыми, с крошечными багровыми точками в центре. Он улыбался — и чего-то эта улыбка вот совсем Семену не понравилась.
От уже проверенного удара трубой маг Олаф не только уклонился, но и приложил Семёна в ответ какой то магической дрянью, растекшейся болезненным жжением в голове, где-то в глубинах черепа. Попаданец на секунду потерял ориентацию… не в этом смысле, просто голова закружилась. Но не упал, только слегка пошатнулся, даже наметили новый удар трубой, чем знатно удивил оппонента, явно ожидавшего большего эффекта от своего колдунства.
Ещё пара ударов наткнулась на мерцающие в воздухе багрово — красные нити, свившиеся в во что то вроде плетеного из лозы щита. В ответ получил ещё порцию жжения, на этот раз более эффективную — из обеих ноздрей потекла кровь. Она же — кровь в смысле — залила глаза, основательно ухудшив обзор. А Олаф, между тем, явно готовил какую-то серьезную подлянку.
Ситуацию спас, как ни странно, Гвоздь. Решивший слинять, пока его пленители выясняют кому достанется приз в виде ураган кого тела. Как оказалось, не терявший времени пленник смог размотать держащую его цепь, и рванул напролом, между дерущимися, прямо к спасительной двери. Приняв на себя удар все тех же багровый жгутов, превращенных волею тауматурга… вот вовремя вспомнил официальное название, конечно… Превращенных в десяток кровавых стрел, насквозь проткнувших бандитскую тушку. Маг, явно проникшись Семеновой стойкостью, видимо от души напитал заклинание, превратив туловище Гвоздя в решето. Выругавшись… ну или просто что то сказав на каком-то германском языке, там сложно понять, Олаф вновь атаковал привычным жжением. И пропустил молодецкий пинок Семёна, отправивший ему в лицо тюк какого-то хлама. Хлам этот широкой волной рассыпался вокруг, частично загоревшись…
Тут то оба оставшихся в живых и обратили внимание на последнюю подлянку, устроенную им с того света Гвоздем — опрокинутую и разбитую керосиновую лампу.
Олаф сориентировался первый. А может просто действовал по плану «б», на случай если магия окажется недостаточно эффективной. Скандинав выхватил из кармана крошечный револьвер, явно оружие последнего шанса… и не обнаружил Семёна. Потому что не только лишь все могут обнаружить обладателя скрытности, щедро влившего в этот навык всю доступную энергию и кувырком ушедшего к выходу. И заботливо подпершему трубой дверь сарая снаружи.
Дверь он подпер трубой на совесть, затолкав железяку под массивную ручку и уперев другой конец в землю — любые попытки открыть изнутри только сильнее вбивали трубу в грунт, делая ловушку еще надежнее. Олаф, если еще жив, мог колдовать сколько влезет — магия крови, конечно, в умелых руках опасная и смертоносная (или наоборот — спасительная и полезная), но вот против лишенных, собственно, крови, стен сарая — откровенно так себе. Примитивный телекинез тут принес бы куда больше пользы.
Семен отошел от бодро разгорающегося здания на десяток шагов. Ноги вроде как держали, но башка кружилась, как после парочки пропущенных. Да и кровь, вроде бы остановившаяся, потекла с новой силой, оставляя темные разводы на и без того замызганной ткани бушлата. Он задрал голову и зажал переносицу пальцами.
— Вот же урод. — сплюнул Семен. — Чем это он так меня приложил.
«Какая-то разновидность коагуляции, тоже знаковое умение этой школы. Простое, примитивное даже — но при это очень эффективное. Если что, ничего из того, что с тобой происходит, Олаф не планировал — ты должен был тихо и спокойно помереть от инсульта, как минимум рухнуть на месте. Неодаренному, за которого тебя и приняли, десятка сожженных сосудов в мозгу вполне бы хватило»
— Вот козлина. Надеюсь, задницу ему хорошо подпалит. До самых потрохов.
«Ну, вероятность есть…но маги живучие. А еще злопамятные. Так что не теряй времени, а двигай отсюда, скоро тут будет жарко. Во всех смыслах.»
Сарай, действительно, уже пылал вовсю, языки пламени вырывались из-под крыши, оставляя багровые отблески на соседних домах. Проснулись местные пожарники — или пожарные, Семен все никак не мог запомнить, как правильно…в основном, потому что ему было пофиг. У него и моряки плавали, и ничего.
Где-то совсем близко застучали сапоги, слышно было сирену, очевидно, мобилей огнеборцев.
— Быстро они. А казалось бы, дыра-дырой.
«Склады же» — Шиза сегодня был необычайно разговорчив. ' На аборигенов всем плевать, включая их самих, разумеется. Пусть хоть сгорят, хоть в ад провалятся до единого. Но вот товар- то денег стоит'
Посмотреть на тушение пожара магическими методами было бы, конечно интересно, но светится не хотелось. Да и видок у него, даже по здешним меркам вызовет совершенно ненужные вопросы. Так что Семен не стал испытывать судьбу и, периодически кашляя — дым от пожара лез в горло — двинулся прочь, петляя между покосившимися постройками.
Мир в черно-белом ночном зрении распадался на контрастные полосы — густые, почти осязаемые тени и островки света от редких фонарей, сейчас тусклые на фоне пожара. Семен держался этих теней, нырял в них как в воду — даже появилась мысль…не мысль даже, ощущение, что именно ночное зрение показывает правду. Что тени — это не то, чем они кажутся, это не просто отсутствие света из-за какой-то преграды, что-то там есть…и вот нифига он не уверен, что желает знать, что именно. Уверен не был, но пользовался — ослабленная практически полным отсутствием энергии гораздо лучше работала именно в тенях. Главное — не бежать, бегущий человек привлекает совершенно не нужно внимание, даже если видимость плохая и все заняты пожаром…особенно в контексте пожара привлекает, да. Так что просто быстрый шаг, правильный выбор маршрута, постоянная смена направления — и все будет хорошо.
Сглазил, наверное. Ну, или задумался, отвлекся — и вышел прямо на компашку портовых уркаганов, оккупировавших поросшую бурьяном площадку у старой, заброшенной газгольдерной станции. Вроде бы четверо — двое сидели на кортах у костра, остальные стоя курили неподалеку, о чем-то переговариваясь. При его появлении разговор смолк.
— Э. — Глубокомысленно выдал один из них, подымаясь. — Ты откуда будешь, дядя?
Семен замедлил шаг, прикинул расклады. Сил оторваться и уйти не было. Энергии для скрытности тоже. Нож, отжатый у Олафа, оттягивал карман — но перспективы драки были очень сомнительны, один против четверых-то.
— Свой я. — Попаданец не остановился, только чуть сместился, чтобы держать всех в поле зрения. — Так, мимо иду.
— Мимо? — оставшийся на кортах хрюкнул. — А че с рожей, прохожий?
— Споткнулся, упал.
— Деньги есть? — Перешел сразу к делу первый.
— А я че, дофига похож на богатея?
Позади что-то грохнуло — то ли обвалилась крыша горящего сарая, то ли там было припрятано что-то интересное. В любом случае, шансы на то, что Олаф не смог выбраться, возросли.
Разгоревшееся пламя осветило семенов прикид, и компания уже откровенно заржала, явно оценив семеново чувство юмора. А еще отвлекшись на явно более интересное зрелище.
— Ладно, вали уже. — Смачно харкнул на землю первый, видно бывший у них за главного. — Сегодня мы добрые, гыыы!
Семен возражать не стал, раздувать конфликт тоже, так что молча ускорил ход. На выходе из порта свернул за мусорные баки, стянул окончательно пришедший в негодность бушлат, притоптал в груду непонятных отходов. Приметную шапку он и так уже где-то потерял, одной проблемой меньше. Как смог, вытер лицо от крови платком — вроде бы больше не бежала. Потрепанная жизнью жилетка и сбитые сапоги тоже не прошли бы проверку полиции моды, но уже хотя бы не так сильно выделялись в приличных районах. Но все равно, идти стоит дворами, и выбирать места потемнее…например, тени, да.
Домой, на Разъезжую, добрался только к четырем утра, уже даже восстановилась часть энергии. Очень кстати восстановилась — оборванец, входящий в квартиру солидного…ну ладно, почти солидного Антона Зимина вызвал бы у соседей совершенно лишние вопросы. А так все получилось тихо, красиво и незаметно. — Семен, почти слившись с серым полумраком раннего петербуржского утра прошмыгнул в полуоткрытую дверь, внимательно прислушиваясь поднялся к себе, бесшумно открыл дверь же — но уже квартиры. Шмотки с образа Крюка упаковал в припасенный на такой случай старый мешок, чтоб выбросить как будет время, долго отмокал под душем, и вырубился, как только голова коснулась подушки.
Спал без сновидений, что не могло не радовать.
Проснулся поздно, почти в час дня. Тело ломило так, как будто это не Олафа, а его приласкали трубой, а потом еще месили ногами — и это с учетом явно постаравшегося оберега исцеления. Без него, были подозрения, фиг бы вообще встал. Впрочем и сейчас сделал это Семен без удовольствия, усталость была просто дичайшая.
«Типичная картина магического истощения. Оно и не удивительно — ты выложился на полную. За пару дней пройдет»
— Есть некоторые сомнения, что у меня будет эта пара дней. Вот прям чуйка.
Кое-как доковылял до санузла, привел себя в порядок. Относительный порядок. Во всяком случае, стало лучше. Чем было — в зеркале отражался вполне обычный Семен…то есть, Константин…интересно, давно он считает своей именно эту внешность, это тело? В любом случае, нужно приступать к перевоплощению, сейчас нужен был не Семен, а Зимин. Уставший, несколько помятый, но в целом респектабельный господин, у которого возникли определенные проблемы, которые нужно обсудить со…скажем так, партнером в силовых структурах.
Процесс нанесения грима прервал мальчишка-рассыльный, пришлось прятать компромат на лице полотенцем — пропущенная при умывании корочка крови оказалась очень к месту, подтвердив легенду о падении. Ну да, повторяется — так ведь перед разными людьми же… А вот жандарм настораживал, у него явно были свои источники, и о событиях в порту Долгих уже знал. Вопрос — что и именно знал, и в каком объеме. И, соответственно, что ему рассказывать.
В этот раз встреча была назначена не в привычной уже квартире на Фонтанке, а в неприметной кофейне у Летнего сада. Пустой, если не считать неприметного деда у дальней стены, уткнувшегося в газету. Настолько неприметного, что ему даже удостоверение предъявлять не требовалось, разногласия могли возникнуть исключительно по поводу звания. Долгих сидел за угловым столиком, неторопливо курил и смотрел на накрапывающий дождь за окном.
— Паршиво выглядите. —заметил он.
— Спасибо на добром слове. — Семен, не спрашивая разрешения, сел, жестом подозвал официанта. — Кофе, пожалуйста, со сливками. Большую кружку. И булку с маком…тоже большую.
— Это у вас завтрак или все же обед? — прищурился жандарм.
— Душа сладкого просит.
Организм, действительно требовал. После перерасхода энергии, после всего движа в порту быстрые углеводы были именно тем, что необходимо щуплой тушке, доставшейся Семену. Но знать об этом собеседнику не обязательно…хотя, есть подозрение, что он все же знал — большинство местных магов так же были сладкоежками, независимо от вкусовых пристрастий.
— Рассказывайте. — коротко бросил жандарм.
Семен и рассказал. Про свой план, про образ к этому плану. Про обитателей порта, про гвоздя и про мага, который пришел его убивать. Про то, что магия слабовата против железной трубы. Про то, что Гвоздь поведал ему в сарае. И про то, как Олаф успешно отпенетрировал Гвоздя и почти успешно — Семена, тоже рассказал, как и про воистину огненный финал вечера.
Долгих слушал, не перебивая, только тонкие пальцы, держащие папиросу чуть дрогнули при упоминании сгоревшего мага крови. Предположительно сгоревшего, разумеется.
— Олаф Бьернсон. — Повторил он, выслушав семенов рассказ. — Младшая ветвь, родом из Швеции, перешли в российское подданство еще при Петре. Специализируются на тауматургическом контроле, прежде всего неодаренных…повезло вам, что не Осадчие, например. Хотя, конечно, было бы интересно испытать ваши умения в стычке с боевым магом, очень интересно.
«Интересно ему, старому пи…жону» подумал Семен. Но вслух ничего не сказал, потому что он был очень воспитанный.
— Каковы ваши предположения о судьбе Олафа?
— Либо сгорел, либо сбежал. Запер, вроде бы, надежно, но сами понимаете, колдуны дело такое…
— Маги. Иногда я просто теряюсь от демонстрируемого вами невежества. И непрофессионализма тоже.
— Да ладно.
— Он был у вас в руках! — Голос жандарма стал жестким, как будто он устраивал разнос своему подчиненному…собственно, без «как будто». — Если бы вы взяли его живым — какой бы это был рычаг, какой аргумент в разговоре с Рыльскими. Их вассал, замешанный в контрабанде, в связях с портовым криминалом, в убийствах… Вы понимаете, какой шанс вы упустили.
— Понимаю. — Семен отставил кружку и откусил от булки. — А еще понимаю, что я ни разу не боевой маг, не штурмовик какой-нибудь и вообще даже не штатный сотрудник третьего отделения. Я занимаюсь негласным изъятием и перераспределением собственности, профессия у меня такая. Ну, с информацией работать умею, и неплохо. Найти чего, или кого. Собственно, меня послали найти Гвоздя — я его и нашел. На драку с колдунами…и с магами тоже я не подписывался. Я даже в детстве драться не любил, и когда передо мной оказался тот, кто может мог прикончить одним сраным жестом, я сделал что мог. Взять его живым я не мог, если что. Это за гранью моих возможностей.
Долгих долго посмотрел на него. Пауза затянулась.
— Признаю. — наконец сказал он. — Вы не могли быть готовы к подобному развитию событий. Это мой просчет, информация о Бьерснсоне поступила слишком поздно.
— Окак. — Семен чуть не подавился булкой. — Вы признаете свою ошибку?
— Не обольщайтесь. — Жандарм затушил папиросу, размял в пепельнице окурок и тут же прикурил новую. — Я по прежнему считаю, что вы могли сработать чище, но хотя бы принесли информацию, подтверждающую связь «Северянина» с Рыльскими, хоть и косвенную. Это уже результат.
— Просто неимоверно счастлив вашей высокой оценкой достигнутых результатов.
Долгих сделал вид, что не заметил сарказма, которым буквально сочилась реплика Семена.
— Двадцать рублей, несмотря на всего лишь частичный успех. — жандарм полез в карман и положил на стол тонкий конверт. — Можете пересчитать.
Семен конверт взял, но демонстративно пересчитывать не стал, все же интуитивное понимание, когда не стоит перегибать, у него присутствовало с детства.
— И что дальше?
— А дальше, --- Долгих откинулся на стуле, --- дальше у нас есть зацепка. «Северянин» --- это только верхушка. Мы знаем, что их контрабандная сеть использовала не только порт, но и железную дорогу, и магические порталы — но порталы слишком заметны для таможенных артефактов. Основной поток шёл через Выборг и Прибалтику. И есть адрес. Особняк в Царском Селе, принадлежащий некоему барону Клейнмихелю.
— Клейнмихель?
— Мелкий вассальный род, присягнувший Рыльским. Не боевые маги, во многом даже не маги вовсе, скорее хозяйственники. Управляющие, бухгалтеры, логисты. Именно они, по нашим данным, обеспечивали бумажное прикрытие для контрабанды. Груз идёт как «медикаменты» или ' особые государственные грузы', проходит таможню без досмотра и уходит дальше.
— А Клейнмихель знает, на кого работает?
— Разумеется. И, судя по косвенным данным, он хранит кое-какие документы, которые не должен хранить. Либо для подстраховки, либо для шантажа. — Долгих прищурился. — Меня особенно интересует корреспонденция за прошлый год, примерно август–сентябрь. Если верить нашему источнику в министерстве, именно тогда через Клейнмихеля прошёл некий «специфический груз», оформленный как часть родового имущества Рыльских.
— Какого рода груз?
— Скорее всего, артефакты. Что именно — неизвестно. Возможно, это связано с теми делами, которые, как я полагаю, вас касаются самым прямым образом.
Семён напрягся. Август–сентябрь прошлого года. Что-то щёлкнуло в памяти — нет, не в его. В памяти Константина, которая иногда просыпалась на задворках сознания. Осень. Имение под Петергофом. Холодный день, холодные глаза матери…
— Продолжайте, — сказал он.
— Барон с семьёй сейчас в отъезде — уехали в Москву на какой-то семейный совет. Особняк практически пуст: минимум прислуги, сторож, две собаки во дворе. Никаких магических охранных систем, кроме стандартного рунного контура по периметру стен, Клейнмихель не настолько богат, чтобы позволить себе серьёзную защиту. Охрана — старый отставной унтер, обычно спит крепко. Собаки — чуткие, но цепные, живут во дворе.
— Что по срокам?
— Сегодня ночью. Время поджимает, хозяева возвращаются послезавтра. Документы нужны мне до их приезда. Если мы успеем, у нас на руках будет компромат на вассалов Рыльских о хищении родовых артефактов. А это — рычаг. Очень серьёзный рычаг.
— На Рыльских? — Семён хмыкнул. — Они же вас раздавят, вы же сами боялись с ними связываться недавно.
— Не раздавят, во всяком случае теперь. — спокойно ответил Долгих. — Они Великий род, но и они не всесильны. Особенно когда речь идёт о внутренних интригах, вредящих государству. Если кто-то из Рыльских использовал вассалов для махинаций с состоящими на особом контроле артефактами, а очень на это похоже. И это скандал. Такой, что даже Императорский двор заинтересуется. А внимание Двора, и отнюдь не благожелательное — это не то, что нужно князю Рыльскому в нынешней политической ситуации. — Жандарм чуть наклонился вперёд.— И вот ещё что. Если мои догадки верны, эти документы могут пролить свет на вашу собственную… ситуацию. На то, что и как с вами сделали.
Семен молчал. Хитрожелтый жандарм знал, чем заинтересовать, нутром своим гэбэшным видимо чуял, что одних денег мало, чтобы он сунул голову в пасть дракона. И пускай истинных причин Долгих не знал, для себя считая что изгнанный наследник стремится вернуть принадлежавшую ему силу, или хотя бы покарать виновных…но ведь сработало же, попаданец тоже повелся.
— Что конкретно нужно искать?
— Что конкретно нужно искать? — спросил Семен, внутренне понимая, что уже согласился. Согласился еще до того, как черт гэбэшный закончил говорить. Потому что очень уж настойчиво судьба — или что оно такое — толкала его к бывшим родственникам, рано или поздно они вновь пересекутся. И лучше у него в этот момент будет больше козырей на руках.
Долгих смотрел на него поверх очередной папиросы, жандарм явно считал, что о чем-то догадывался. Хотя, мог и догадываться, конечно — от того, что человек был сволочью, дураком автоматически не становился. Задумчиво стряхнул пепел прямо на блюдце.
— Все, что касается грузов, проходящих через Клеймнихеля в августе–сентябре прошлого года…даже, пожалуй, еще плюс-минус месяц. Накладные, сопроводительные письма, расписки. Полученные и копии отправленных — высока вероятность, что они будут хранится в особняке. Особенно те, где отправителем или получателем значатся Рыльские либо их вассалы — вы всех можете не знать, ввиду ситуации, список я предоставлю. Учитывайте, что барон Клеймнихель — человек аккуратный. И осторожный. Он не станет хранить столь очевидный компромат в открытую, скорее всего в сейфе или тайнике…или в сейфе в тайнике, да. И наверняка с сигнальными и защитными атрефактами.
Долгих достал из портфеля сложеный лист, пододвинул семену.
— Здесь схема особняка. Запоминайте, на руки не выдам. Двухэтажный, с мезонином. Построен в конце прошлого века, перестраивался трижды. Первый этаж — парадные комнаты, кухня, людская. Второй — спальни, кабинет барона, библиотека. Кабинет — угловая комната, окна на восток и на север. Сейф, предположительно, встроен в стену, возможно скрыт картиной либо гобеленом. Не исключено, что это обманка, и местоположение настоящего сейфа неизвестно. Дом окружён старым парком. Сам парк запущен, но это вам, как я понимаю, на руку. Ограда кованая, с каменными столбами. На столбах — рунный контур по периметру. Старый, ещё при покойном отце нынешнего барона ставили, но всё ещё активный. Работает по принципу замкнутой цепи, реагирует на пересечение физических объектов, передает сигнал на контрольный амулет, возможно считывает параметры нарушителя. Предположительно, амулет встроен в перстень барона.
— Не нравятся мне все эти ваши «предположительно» и «не исключено». — вполне обосновано возмутился Семен. — И чем принципиально рунный контур отличается от амулета из квартиры Штейнберга? И, главное, как его отключить?
— Различия рунной и амулетной защиты — тема для полноценной диссертации, или как минимум, толстого учебника. — Долгих улыбнулся уголком рта. — Отключить такую схему сложно, но можно обойти. Характерная уязвимость рунного контура, кстати — по мере разрушения основы под, собственно, руной, образуется разрыв контура. В данном случае — со стороны заднего двора, у старого погреба, где руны были нанесены на кирпичную кладку. Со временем кладка просела, кирпичи потрескались и частично раскрошились. Ширина разрыва — с треть аршина, при качественном сокрытии ауры до половины. Место я отметил, запоминайте.
Семен запоминал, создавая в голове трехмерную карту объекта… интересно, есть ли системный навык с подобным функционалом…а хоть бы и был, зажмет очки же. И так неплохо получалось, вроде бы все изучил. Стены, двери, лестницы, окна. Два входа — парадный и черный, на кухню и оттуда через узкий коридор к лестнице на второй этаж.
— Собаки?
— Две. Меделянские помеси, модификаций наши люди не отметили. Но от природы злые и чуткие, живут в вольере, на ночь и в отсутствие хозяев выпускаются во двор. По моим расчетам, ваших навыков должно хватить, тем более собаки будут спать. Должны.
— А если, все же, не хватит? Или не будут?
— Тогда соболезную. — Жандарм потушил папиросу. — Собаки — это совсем не главная проблема. Сторож тоже. Основная сложность в неплохой атртефакторной защите внутри дома. Точно известно, что она есть — и на этом все, ни расположения ни типов артефактов достоверно выяснить не удалось.
Семен помолчал. Очень красноречиво помолчал, но Долгих этим явно было не пронять.
— Есть, хотя бы, что-то вроде амулета, как прошлый раз?
— Есть. — Собеседник полез во внутренний карман и извлек оотуда маленькую коробочку из потемневшего серебра. Откинул крышку. Внутри, на зеленой бархатной подушечке, лежал небольшой и плоский, с пятак размером, диск из темного металла. — Стабилизатор потоков.Прежде чем пройти через защитный контур, разместите его вдоль защитных либо сигнальных линий…вы же сможете их зафиксировать? — Дождавшись кивка, Долгих продолжил. — Амулет создает зону стазиса, через которую не проходят сигналы…нет, не так, не непроходят…да неважно это, важно что в течении трех секунд большая часть детекторов не увидит пересечения. Гарантированно хватит на одно срабатывание, с хорошей вероятностью — на два. На большее расчитывать не советую.
— Ну, уже лучше, чем ничего. — Семен повертел коробочку в пальцах. — Как активировать?
— Достаточно извлечь из контейнера и разместить на силовой линии.
Попаданец спрятал коробочку во внутренний карман. Рядом с медальоном, который на мгновени потеплел. Узнал нового соседа, что-ли…или просто показалось.
— Еще вопросы будут?
— Что по времени?
— Сегодня ночью. Лучшее окно — с двух до трех. Сторож к тому моменту гарантированно уснет, вопрос с собаками тоже должен быть решен. И…вы этого не слышали, я этого не говорил…есть достоверная информация, что эффективность рун Алтея более чем двадцатилетней давности резко снижается при сочетании лунного света и сырости. А весь прошлый век это была самая популярная конструкция подобного типа. — Долгих встал, одернул пиджак. — Через шесть часов выдвигаетесь, я организую мобиль, водитель — наш человек. Доедете до Царского, выйдете за пару верст до имения. Назад доберетесь самостоятельно. А пока отдохните…главное, не влипните никуда.
— Понял.
Долгих достал конверт, положил на стол.
— Здесь пятнадцать рублей аванса. Остальное получитепосле. В случае успеха, разумеется. Если провалитесь — мы с вами не знакомы, а особняк находится в юрисдикции той организации, с которой у меня нет договорённостей.
— Понял, — повторил Семён. — Ничего личного, просто бизнес.
— Именно.
— И еще. — Жандарм уже почти ушел, но обернулся. — Будьте осторожны. Клеймнихель совсем не боевик, его таланты лежат в иной сфере…но любой одаренный опасен, и способен удивить. А уж те, кто за ним стоит — способны стократно. Вы себя хорошо зарекомендовали, и я не хотел бы подыскивть нового сотрудника.
На улице опять накрапывал дождь. Семён прошёлся по Литейному, разминая ноги после долгого сидения. Голова была вроде бы ясной, но тело всё ещё помнило вчерашнее: ныли мышцы, слегка кружилось, если резко повернуть голову.
Домой возвращаться не хотелось, хотелось нормальной еды.
«В ресторан, что лизавалится, — подумал он. — Не в „Медведь“, не в „Палкин“, а в какой-нибудь… средний, да. Чтобы не примелькаться и чтобы кошелёк не опустел до неприличия».
Долгих сказал «отдохните».Вот и отдохнем.
Выбор пал на «Лондон» — ресторан на углу Невского и Малой Морской, который он присмотрел ещё неделю назад, но всё никак не решался зайти. Место не из дешёвых, но и не из тех, где обедают министры, больше купцы средней руки, чиновники не выше коллежского советника, иностранные коммивояжёры. Обстановка тоже радовала — тёмное дерево, мягкий свет, тихая живая музыкаот пианиста в углу.
Войдя, Семён выбрал столик и, дождавшись официанта, сделал заказ. Чай с имбирем. Суп-пюре из спаржи. Сёмга на гриле с овощами. И на десерт — яблочный штрудель с ванильным соусом. План был сидеть у окна, глядеть на прохожих, жевать и не думать ни о чём серьёзном.
Для начала выгнал питерскую промозглость из организма, в несколько глотков осушив чашку имбирного чаю, после чего отдал должное местной кухне.
Вкусно. Спаржа оказалась нежная, с маслом и мускатным орехом. Сёмга тоже не подвела с хрустящей корочкой из специй, розовая внутри, тающая на языке. Штрудельудачно завершил кратину приятным миксом яблок, сливок изюма и корицы.
Штрудель закончился,быстрее, чем хотелось, так что заказал еще и кофе — чёрный, густой, в маленькой чашке. Он откинулся на спинку стула, сытый и довольный. Нет, не совсем довольный — слишком многое висело на волоске, но хотя бы желудок не бунтовал.
И тут что-то пошло не так.
Сначала он почувствовал взгляд. Тяжёлый, пристальный, направленный точно в затылок. Настолько четко направленный, почти материальный, что не понадобились никаких не взятых талантов и навыковю Семён не обернулся, а просто посмотрел в отражение оконного стекла. Рядом с его столиком, буквально в двух шагах, стоял человек. Мужчина лет сорока, дородный, в дорогом сюртуке, с лицом, которое было бы приятным, если бы не хищный блеск маленьких, откровенно поросячьих глаз.
Человек смотрел на Семёна. Не отводил взгляд. И в глазах его читалось — нет, не узнавание. Скорее — сомнение. Как будто он где-то видел это лицо, но не мог вспомнить где.
Семён сохранял спокойствие. Допил кофе. Поставил чашку на блюдце. Встал.
— Простите, — сказал незнакомец, перегораживая дорогу. — Мы не встречались раньше?
— Не думаю, — ответил Семён голосом Антона Петровича Зимина — чуть ниже обычного, с вологодским произношением. — Я здесь проездом.
— Проездом? — В голосе мужчины сквозило недоверие. — А я вас где-то видел. Точно видел.
— Не имею чести, — сказал Семён, пытаясь обойти.
Рука незнакомца легла ему на плечо. Жёстко, явно не собираясь отпускать.
— Погоди. Дай вспомнить. У тебя борода была… или нет… Усы, точно? Был ты в чём-то сером… Да! — глаза его вспыхнули. — В «Медведе»! Ты сидел через два столика от Карла, а потом ушёл, и уже на следующий день…
Он не договорил, точнее Семён не стал слушать.
Тело сработало быстрее мысли. Правая рука скользнула вверх, перехватывая чужую кисть — не сильно, не больно, просто освобождая плечо. Левая нога шагнула назад, корпус развернулся. И — главное — он использовалкражу, не как обычно, не как привык. Не для того, чтобы украсть. Что-то материальное А чтобы украсть внимание.
Навык второго ранга позволял ведь изымать не только предметы. Информацию — да. Впечатления — тоже. А ещё — направленное внимание. В ту секунду, когда Семён выходил из захвата, он послал короткий, почти инстинктивный импульс: «ты смотришь не туда, ты видишь официанта,ты думаешь про еду, про дверь,про что угодно, только непро меня».
Глаза незнакомца дёрнулись. Взгляд расфокусировался. Рука ослабла.
Семён шагнул в сторону, к выходу — не бегом, быстрым шагом, но без паники. Официант у двери поклонился, швейцар открыл дверь. Холодный вечерний воздух ударил в лицо.
Он не оглядывался. Прошёл до угла, свернул на Малую Морскую, потом в первый переулок. Там, в тени дома, остановился, привалился к стене. Сердце колотилось как бешеное. Пот выступил на лбу.
— Да ну нафиг, — прошептал он.
«Говорилиже, — ехидно заметил Шиза. — Хорошо отдыхаешь».
— Заткнись. Ондействительно меня узнал? Или просто что-то заподозрил?
«Скорее второе. Ты был в другом образе, с другой причёской, усы опять же. Он не уверен. Но если он связан со Штейнбергом, то есть вероятность, что будет проверять. Искать. Наводить справки».
— Значит, Зимин засвечен,жалко.Придется менять кардинальноменятьобраз.
Семён отдышался. Скрытность, активированная на всякий случай уже на улице, пожирала энергию, нозато давала уверенность, что никто за ним не следит. Он двинулся домой — окольными путями, через дворы, через набережную, через Литейный мост. Всю дорогу прокручивал в голове случившееся.
В ресторане он был в образе Зимина. Тот тип его запомнил — не лицо, а скорее общий силуэт, манеру двигаться, цвет волос. Но в «Медведе» он был старше, полнее, с залысинами. Сходство — минимальное. Почему же тот его узнал?
«Потому что он тоже одарённый», — неожиданно сказал Шиза. Семён споткнулся на ровном месте.
— Что⁈
'Слабый, очень слабый. Не маг, скорее на грани — эмпатия, может быть, или своебразная интуиция. Он не узнал тебя, скореепочувствовал. У него была не логическая связь, а почти животное чутьё. Такие иногда встречаютсядаже среди неодарённых.Из них получаются неплохие охотники, следователи, иногда и воры.
Зато, когда Семён вернулся на Разъезжую и рухнул на кровать, привычно вызвав статус, онсмирился с гипотетическими неприятностями от чертового недоодаренного.
Уровень: 5
Полоска опыта едва пересекла границу уровня, но свободное очко характеристик уже ждало своего часа. Свободный талант тоже.
— Ого, — сказал он вслух. — Когда успел-то?
«Суммарно, — объяснила Шиза. — Движуха в порту. Схватка с Олафом. Выживание после магического истощения — а тебе досталось сильнее, чем я думал. Успешная работа с информациейу Гвоздя. И нестандартное, на грани концептуального, применение навыка в ресторане. Не великий подвиг, но вполне приличный кусок опыта».
Семён потёр лицо. Ну неплохо, хорошо даже. Точно пригодится, причем возможно прямо сегодня ночью. Осталось решить что именно пригодится. В смысле, свободное очко — куда его вложить? Дух поднять до тройки вроде как помогает против всякой магической хренотени…но это не точно. Или тело до деcятки — чтобы стать ещё быстрее и живучее. Или энергию — но десятка уже дала «плотность», до следующего перка расти и расти.
В теории, в последних схватках ему не хватало не столько физической силы, сколько ментальной устойчивости. С другой стороны, будь на месте Олафа полноценный боевик, разница в единичку духа вряд ли зарешала бы…а вот перк, который он получит на десятке «тела» — уже теплее. Решено.
Знакомая волна перестройки прошла по мышцам, связкам, костям — уже не болезненная, почти приятная. Тело становилось крепче, сильнее, выносливее. Он чувствовал это — мышцы стали плотнее, реакции острее, дыхание глубже.
Дальше все было сложнее, потому что в списке доступных появились вторые ранги для Скрытности, Маскировки, Ночного зрения и — даже — для Оберега исцеления.
Семён долго сидел, перебирая варианты.
Ночное зрение второго ранга — он правильно догадался, возможность ограниченно видеть через препятствия открывалась ужен, а втором ранге. И еще более ограниченно — видеть энергетические и магические объекты. Полезно, отличная синергия и с кражей и со скрытностью….и частично же ими перекрывается. Полезно, но не критично. Разве что возможность видеть через одежду — иногда попадаются вполне достойные объекты, да.
Маскировка позволила бы менять внешность быстрее, убедительнее, обманывать не только случайного наблюдателя, но и того, кто ищет целенаправленно. Углубить степень чисто магического изменения, это будет уже не легкая коррекция и сглаживание шероховатостей. Тоже полезно, но у него уже и так неплохо получалось.
Вот оберег можно было, ускоренное восстановление, способность лечить не только себя, но и других, иммунитет к ряду негативных эффектов. Очень нужная вещь, особенно с учётом его стиля жизни. Можно было бы, если бы не…
…Скрытность второго ранга.
Это не только усиление всех эффектов ранга первого и расширенные возможности мимикрии.
Это еще и возможности сокрытия ауры — от легкого подавления до полного окукливания.
Пассивное подавление остаточного энергетического следа — для магического поиска он станет почти призраком.
Способность «исчезать» на короткое время даже при прямом взгляде — если не двигаться и не привлекать к себе внимание.
Да и плюс ко всему просто бешеная синергия со вторым рангом кражи. Они уже сейчас работали в паре, усиливая друг друга. Со скрытностью второго ранга эта связь станет ещё крепче.
СТАТУС
Имя:
Семён Уровень: 5
Класс: Вор
Опыт: ██░░░░░░░░
Характеристики (свободные): 0
Тело: 9
Энергия: 10
Дух: 2
Таланты (свободные: 1):
Кража 2 ранг
Скрытность 2 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 2 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Маскировка 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Второй ранг скрытности не просто стал дальнейшим развитием ранга первого, он стал на него как здание на специально для него построенный фундамент. И как бы фундамент не был хорош — именно само здание и делало его…ну, зданием же. И поэтому первое, что осознал Семен, когда схлынула волна перестройки…сознания, тела, души…в общем, чего-то важного — что раньше нифига он не умел, несмотря на все свое самомнение. Что раньше он просто прятался — а теперь может скрываться. Все еще немного, краешком ухватив тот безграничный потенциал, что дарует это умение — но уже может.
Первый ранг был сугубо практическим, утилитарным, теперь это осознавалось с болезненной ясностью. И он работал, выполнял свои функции. Давал сильно больше, чем один попаданец умел до, собственно, попаданства. Давал больше, чем у местных неодаренных и мог удивить иных одаренных. А вот например перед талантами того же Долгих П. А., направленными на поиск, в том числе на поиск не желающих, чтоб их нашли — спасовал. В том числе потому, что первый ранг был…ну, не ремеслом, все же — скорее, наукой. Пониманием, как встать, где пройти, куда и как наступить. Какую тень выбрать, чтоб поближе, погуще и поскучнее. Как правильно затаить дыхание — чтоб и себя не выдать, и быть готовым в любой момент рвануть прочь, насытив кровь кислородом. Да, это была наука — сложная, многогранная, но, хотя бы в перспективе — понятная и постижимая. Теперь же начиналась магия…нет, не магия, другое. То, что называется здесь магией имеет тоже обоснование, объяснение. Каждый огненный шар местных высокородных ублюдков поддается классификации и описан длинными формулами в толстых учебниках. А это было ну, допустим, мистика. Или что-то еще, чего в этом мире, возможно, и не знали вовсе.
Семен сидел на кровати в своей почти-родной комнате, не видя смотрел на собственные руки, и чувствовал, как навык мягко, ненавязчиво встраивается в в саму его суть. Что-то там меняя, добавляя, делая его менее Семеном и более чем-то другим. Почему-то накрыло в этот раз гораздо сильнее, чем при получении прошлого второрангового навыка, вызывая закономерные опасения типа «что ж дальше то будет».
Зато уже не нужно было прикидывать, куда падает тень от фонаря за углом — он это просто знал. И знал, насколько именно гуще темнота у комода чем такая же -но у стола, ощущая неведомым раньше шестым — или каким там — чувством, вплоть до мельчайших полутонов, которым и названия то в человеческих языках не придумали. Ну, как десятки слов, обозначающих «снег» у эскимосов. Теперь не нужно было задумываться, слышит ли его соседка за стеной — он просто чуял ее присутствие сквозь эту половинку кирпича, тем же — или другим — чувством ощущая сгусток чужого внимания, разлитого в пространстве. Оно, внимание, в смысле, было почти осязаемым, как тепло от печки или холод сквозняка, словно клякса чернил, выпущенная в воду каракатицей. И, казалось, просто протяни руку…не в прямом смысле. Хотя… Так вот, это внимание можно было погасить, заблокировать, просто отвести. Возможно, и не просто, даже скорее всего — но точно возможно.
И вот это «отвести»… 'отвести глаза, да — теперь работало не только на людях, да и не только на глазах. В этом и было такое простое, такое важное, такое стремное отличие второго ранга от первого. Если раньше он прятался от наблюдателя — то теперь он мог скрываться от наблюдения. От самого его принципа, самой концепции. Если первый ранг позволял укрыться от глаз сторожа, найти место, где его не увидят — то второй мог сделать невидимым для сигнального артефакта, например. Потому что у этого артефакта есть набор триггеров, на которые он реагирует — вибрации поверхностей, движение воздуха, тепловой след, изменение энергетического фона. А скрытность второго ранга позволяла все это…не то, чтобы убрать, но ощутимо сгладить. Размазать. Превратить человеческий шаг в хаотичное движение, мелькнувший силуэт — в случайный узор из теней, который ни кристалл, ни наблюдатель не определит как цель. А иногда и полностью убрать, да.
Нет, были и ограничения, куда ж без них. Семен помассировал виски, выгоняя из головы остатки болезненного тумана. Все же человеком-невидимкой он не стал, пока во всяком случае. Если на него будут смотреть в упор, да еще и ожидая его появления. Если местные маги не пожалеют толики сил и умений — хотя и ограниченных формулами и уравнениями, но ими же и направляемых и структурированных. Если сам не станет творить явной дичи…в общем, есть ограничения. Но дистанция обнаружения просто идущего по своим делам Семена теперь для незаинтересованного обывателя теперь практически равна прямому контакту, ну на крайняк расстоянием вытянутой руки. А даже и не совсем обывателя, свежеапнувшийся вор небезосновательно считал, что сможет пройти за спиной бдящего городового, даже на миг не заставив того нахмурится — мол, не померещилось ли чего? Нет, не померещилось. Потому что и не было ничего.
И, как водится, самое интересное было дальше, уже за пределами этого навыка. И на стыке с другим.
Раньше Кража и Скрытность просто дополняли друг друга, ну как нож и вилка дополняют друг друга за обедом. Теперь же они становились единым целым, сливались до степени неразличения. Семен чувствовал это, пока не смог толком сам сформулировать — но уже понимал. Если Кража позволяла забрать информацию из предмета, а Скрытность убрать себя из вида, то что будет, если объединить эти подходы? Убрать свое лицо, мимолетно увиденное случайным прохожим — что-то подсказывало, что это он и сейчас сможет провернуть. Изъять свое имя, свою историю из памяти Долгих? Стереть сам факт своего существования из настоящего момента, оставив только смутное «вроде не было никакого Семы?». И наоборот тоже, разумеется — скрыв от мироздания тот факт, ту принадлежность чего угодно — от золота до знания, стереть эту связь, сделать чье-то — ничьим…ну, или своим.
Становилось жутковато, но ровно до того момента, как он вспомнил Олафа. Схватка с магом — и, как оказалось, совсем не боевым, показала, что честный бой лицом к лицу — это не для него. Как будто раньше это было непонятно. А его — это когда противник не понимает с кем воюет, в идеале вообще не подозревает что с кем-то воюет. Пока не станет слишком поздно. Это когда ты не участвуешь в драке — ты просто выигрываешь ее, еще до того, как она началась.
Мобиль, наконец-то изученный поближе, откровенно не впечатлял. Потрёпанный жизнью и дефицитом денег «Руссо-Балт» с магическим двигателем под капотом если и отличался от «ларгуса», то разве что в худшую сторону, да еще всеобщая любовь местных к курению добавила красок и ароматов в салон. Мобиль ждал у перекрёстка Загородного и Подольской, в стороне от фонарей, в тени старой липы. Водитель, профессионально- невзрачный мужик лет сорока в кепке и кожаном пальто, молча кивнул и так же молча тронулся, едва тот захлопнул дверцу. Разговорчивость он и дальше не демонстрировал, да Семён и сам понимал, чем меньше знает исполнитель, тем меньше разболтает.
Сидел на заднем сиденье, привалившись плечом к холодному кожаному валику, смотрел в окно. Петербург уплывал назад — серый, мокрый, подсвеченный редкими огнями фонарей. Улицы сменялись проспектами, проспекты — заставами, потом пошли дачи, огороды, тёмные перелески. Дорога на Царское была не слишком оживлённой в этот час — редкие грузовые платформы,несколько таких же мобилей, почти бесшумно стрекочущих магическими движками, один раз —настоящая телега с дремлющим возницей. Шиза молчал, то ли спал, то ли вообще отсутствовал — не факт ведь, что он все время находится в его голове…
Попаданец не возражал, подумать было о чём.
Он ещё раз прокрутил в голове схему особняка, полученную от Долгих. План он помнил идеально — память после всех системных апгрейдов работала как хороший фотоаппарат, при желании он мог теперь вспомнить все. Да, и сцену с тремя сиськами тоже, тем более недавно виденные документы. Двухэтажный особняк с мезонином, старый, конца прошлого века, трижды перестроенный. Парадный вход — с восточной стороны, колонны, лепнина, лужайка перед крыльцом. Чёрный ход — с северной, через кухню, мимо людской. Ограда кованая, с каменными столбами, и рунами на этих самых столбах…
Барон Клейнмихель — вассал Рыльских, хозяйственник, бухгалтер от мира магии. Тот, кто сидит в кабинете, перебирает бумаги, сводит дебет с кредитом и следит, чтобы контрабандный груз прошёл таможню без лишних вопросов. Именно его аккуратность и играла Семёну на руку, такой человек обязательно хранит копии, расписки, накладные. Он не доверяет памяти, он доверяет бумаге. И прячет её надёжно, но предсказуемо, там, куда может дотянуться только он сам.
Опаснее всего в таких операциях — неизвестное, то что нельзя продумать заранее. Долгих честно признал, что полных данных нет. Любая мелочь, любой непредусмотренный фактор — и план летит ко всем чертям. Впрочем, одно преимущество у него всё же было, о котором не догадывался даже успевший изучить его жандарм. Второй ранг скрытности. Он до сих пор до конца не прочувствовал, что это такое, — слишком свеж был навык, слишком мало времени прошло после апа. Но уже сейчас, сидя в машине, он ощущал разницу. Ощущал её, даже не активируя толком навык, просто позволяя ему работать фоном, как работает сердце или лёгкие, ощущая как навык становится частью его. Как дыхание. Как походка. Как-то, что не нужно включать и выключать — оно есть всегда, просто иногда чуть громче, иногда чуть тише.
Осторожно, как пробуют воду перед купанием, он попробовал усилить это ощущение, добавить навыку…ну, допустим, мощности. Сосредоточился. И, хотя внешне ничего не изменилось, мир остался прежним — все то же окно, тот же дождь за ним, даже затылок водителя тот же, но что-то все же изменилось. Словно он все так же сидит в машине, но и одновремннно окружен, окутан своеобразным коконом. Полем неважности, несущественности, куском пространства которое как бы выпадало из общей картины реальности. Не исчезло — но перестало быть интересным для внешнего наблюдателя. А если еще чуть добавить контроля, чуть…сжать, да.
Стало чуть тяжелее, дыхание сбилось, навалилось странное чувство, ощущение какой-то размазанности. Поднял руку, посмотрел на ладонь — рука была на месте, пальцы шевелились. Иные части тела тоже были в наличии. Но было странное чувство, что если бы водитель обернулся, он бы не сразу понял, что на заднем сиденье кто-то есть. И кто именно есть, тоже бы не понял. Не потому что Семён стал невидимым, нет. А потому что внимание водителя скользнуло бы мимо, не задерживаясь, не фиксируя, не реагируя. «Пусто», — сказал бы мозг водителя. И отвернул тело бы обратно к рулю. Потому что нечего отвлекаться на всякие глупости, за дорогой следить нужно.
Ну, круто, чё. Еще оставалось свободное очко характеристик. Очевидно, что идеальным решением было бы отправить его в тело, получить усиление, перк…и обновленный, непривычный организм. Интуиция подсказывала ему, что идти на дело сразу после настолько серьезного обновления череповато последствиями. Вот правда, та же интуиция подсказывала, что отсутствие этого апгрейда тоже может печально закончится…
Он отпустил навык, позволил себе вернуться в нормальное состояние. Кокон схлопнулся, пассажир вновь стал частью мира. Водитель по-прежнему смотрел на дорогу, так и не заметив семеновых упражнений.
Остаток пути уже традиционно прошёл в молчании. За окном проплывали тёмные поля, перелески, редкие огоньки дач и деревень. Дождь то усиливался, то стихал, барабаня по крыше мобиля. Семён закрыл глаза, но не спал — он перебирал детали предстоящей операции, слой за слоем, как перебирают колоду карт перед сложным фокусом. Подход. Периметр. Двор. Собаки. Чёрный ход. Лестница. Кабинет. Сейф. Документы. Отход.
Примерно за две версты до имения водитель сбросил скорость и, не говоря ни слова, свернул на едва заметную лесную дорогу, уходящую вправо от основного тракта. Мобиль затрясся на ухабах, ветки заскребли по бокам. Через пару минут машина остановилась на небольшой поляне, окружённой старыми елями.
— Дальше пешком, — сказал водитель. Это, кстати, были его первые слова за всю поездку. Голос оказался неожиданно высоким, почти женским. — Прямо на север, через лесополосу, пока не упрётесь в парк. Он, парк в смысле, старый, запущенный, но тропинки ещё видны. Главная аллея ведёт к воротам, но вам туда не надо. Вам левее, вдоль ограды, там увидите.
— Понял, — сказал Семён. Действительно, чего тут непонятного.
Он выбрался из мобиля, поправил пальто, проверил карманы. Всё на месте. Отмычки в замшевом рулончике, во внутреннем кармане слева. Стабилизатор Долгих, в плоской серебряной коробочке, там же, рядом с медальоном, который на всякий случай был завёрнут в плотную ткань —мало ли какие детекторы найдутся в этом поместье колдуна…не факт, конечно, что тряпочка поможет, но хотя бы спокойнее. Были вообще сомнения, причем немалые, стоит ли брать его с собой, но что-то посоветовало взять. А вот по поводу другой волшебной побрякушки это что-то же отсоветовало, и Кровавый осколок остался дома, в банке из-под чая на верхней полке шкафа. Слишком опасно тащить его в логово вассалов Рыльских — если что-то пойдёт не так, этот камешек станет не козырем, а маяком для неприятностей. Фляга с водой –может просто попить, но скорее смыть что-нибудь. Нож Олафа, тяжёлый, холодный, приятно оттягивающий правый карман, если дойдёт до драки— может пригодиться.
Он кивнул водителю и двинулся в лесок — старый, удивительно мрачный и заброшенный для такой близости от столицы. Под ногами чавкала грязь, ветки цепляясь за одежду, игнорируя немаленькие статы. Где-то вдалеке ухнул филин, тоже явно не впечатленный навыками попаданца. Здорово выручало ночное зрение — даже черно-белая картинка всяко лучше просто черной. Каждая ветка, каждый ствол, каждый куст проступали с фотографической ясностью. Это немного утомляло — слишком много деталей, слишком много информации, — но Семён не жаловался. Лучше видеть всё, чем пропустить что-то важное. Хорошо было бы, конечно улучшить и этот навык — и многодиапазонное зрение, и возможность полноценно видеть сквозь преграды явно не лишние в его профессии. Это не считая того, что с развитием зрения и из него полезет концептуальщина, пускай и для не-классовых навыков это, скорее, тертий ранг минимум. Вполне себе претендент на повышение на следующем уровне, даже с учетом далеко не слабых конкурентов — есть подозрение, что-то же благословение удачи по мере развития сможет гнуть реальность ничуть не слабее корневых навыков.
Через полчаса неспешного ходу лес начал редеть, уткнувшись в ограду, за которой раскинулся парк. Действительно, запущенный, аллеи заросли сорняками, статуи потрескались и покрылись мхом, пруд затянуло густой ряской. Но кое-где ещё угадывались следы былой роскоши — остатки гравийных дорожек, полусгнившие скамейки, каменная ротонда на пригорке. Семён двигался вдоль опушки, не выходя на открытое пространство, держался тени деревьев. Улучшенная скрытность вроде бы позволяла настолько этим вопросом не заморачиватся — но зачем рисковать, если можно не рисковать.
Впереди показалась ограда.
Все, как описывал Долгих: кованые прутья между каменными столбами, высотой аршина три, с острыми навершиями. Столбы, как и парк, старые, замшелые, с выветрившимися гербами. И на каждом столбе — выбитая в камне руна, едва заметная в лунном свете. Старый рунный контур, которому было лет сто, если не больше. Семён остановился в тени старого дуба, метрах в двадцати от ограды, и сосредоточился.
Предварительно, картина не слишком радовала. Но, кстати, и не огорчала особо тоже. Сойдет, в смысле.
В обычном зрении руны выглядели просто как углубления в камне, чуть более тёмные, чем окружающая поверхность, но ничего особо интересного. В ночном зрении все то же самое, просто контрастнее. Но вот стоило Семену использовать новые ранги навыков, дающие возможность взглянуть на мир чуть по другому, увидеть суть вещей. Более детально понять, что здесь можно позаимствовать, а чего стоит избегать…
Руны светились, хотя глазами он по прежнему видел просто камень. Но то самое шестое-или-какое-там-по-счету чувство теперь рисовало совсем другую картину. Руны были горячими, дышащими каналами куда-то. Живыми. Они пульсировали, как пульсирует кровь в венах, совершая непонятный цикл с периодом примерно в две секунды. Между ними, от столба к столбу, тянулась тонкая, едва заметная нить — энергетическая линия, образующая замкнутый контур. Как сигнальная растяжка, только из света. Нет, не из света — скорее, из энергии…тоже нет. Из напряжения, вот. Из чего-то, что всегда ждало и было готово сработать в любой момент.
Семён медленно двинулся вдоль ограды, на север, к заднему двору, где должен был находиться искомый погреб. И разрыв в контуре, понятное дело. Шёл, не отрывая взгляда от рунного конструкта, анализируя его работу. Обостренное восприятие услужливо подсказывало детали: защита стара, но рабочая. Действительно, реагирует на пересечение физических объектов размером больше кошки, при этом не различает объекты — сработает на всё, что пересечёт линию.
Если сигнал действительно уходит на амулет в перстень барона…это было хорошо. Это означало, что даже если контур засечёт вторжение, барон узнает об этом не сразу, а только когда вернётся и проверит амулет. А к тому времени — если всё пойдёт по плану — визитер уже будет далеко.
Наконец впереди показалась старая постройка из красного кирпича, уже вросшая в землю, с покосившейся от времени дверью и просевшей крышей. Рядом с погребом ограда огибал старый колодец, и вот тут-то Семён увидел то, о чём говорил Долгих. Кирпичная кладка на одном из столбов просела, пошла трещинами, и руна, выбитая на этом столбе, была повреждена. Все еще держалась, поток энергии имел запас прочности, позволяющий функционировать даже после повреждения основы, и в солнечный день контур оставался бы рабочим безо всяких «но». Но сейчас был дождливая ночь, и насытившая воздух влага ослабила течение сигнальной конструкции, а иногда пробивающийся сквозь тучи лунный свет внес свои коррективы в пульсацию рун. Немного. Слегка. Почти незаметно…но, когда сложились все три фактора, в этом месте контур переставал быть непрерывным.
Разрыв шириной с треть аршина, как и обещал жандарм. Может, даже чуть больше. Достаточно, чтобы пройти человеку, если он умеет контролировать свою ауру. Если он умеет прятаться не только от глаз, но и от магии. Семён умел. Как минимум, думал что умел.
Подойдя поближе к ограде,взломщик прислушался, пригляделся. Принюхался даже. Нет слов для новых чувств, но и их тоже задействовал. И нырнул в скрытность на полную. По самое небалуйся, до ощущения, что сама сущность начинает растворятся, убедив мир, что ее никогда не было. Кокон раскрылся вокруг него, обволакивая и пряча. Делая невидимым, несуществующим для мира, для любого внешнего наблюдения. Аура, его энергетический след, его тепло, его дыхание — всё это сжималось, сворачивалось внутрь, пряталось в каком-то неведомом измерении, которое он сам не мог толком описать. Семен сделал шаг. И прошёл сквозь разрыв в контуре. Совершенно этого не ощутив, не своими родными органами чувств, ни системными способностями. На всякий случай решив считать это хорошей приметой.
Ночной гость стоял на заднем дворе особняка. Впереди, метрах в тридцати, высился тёмный силуэт дома, два этажа и мезонин, увенчанные высокой крышей с кирпичными трубами. Справа от дома — вольер для собак, сейчас пустой. Ну да, сами собаки, по словам начальства, ночью выпускались во двор, да и смысл поступать иначе. Собственно, вот и они. Первая лежала у крыльца чёрного хода, свернувшись калачиком на деревянном настиле. Крупная, лохматая, с мощной башкой, размером с хорошего телёнка. Вторая — чуть поодаль, у сарая, вытянувшись во всю длину и положив морду на вытянутые лапы. Вот не нравились они Семену. Не лапы, в смысле, а зверюги целиком. И было подозрение, что и он псинам не понравится, если те проснутся. Нет, Долгих вроде чего-то обещал по этому поводу, но идти то мимо этих мохнатых крокодилов-переростков ему, а не жандарму.
Так что Семён спешить не стал, наоборот замер, прикидывая обстановку. Собака номер раз, которая у крыльца, спала крепко, лишь чуть подрагивая во сне. Вторая, у сарая, тоже вроде бы спала, но её сон был более чутким — уши подрагивали, ноздри раздувались, втягивая ночной воздух. Ветер дул от дома в сторону сарая, и это было на руку, но ветер ведь мог и перемениться.
Стоять можно было долго, но вот толку от этого было немного и он двинулся вперед. Медленно-медленно, плавно-плавно, перенося вес с ноги на ногу, так что не шевелились даже отдельные камешки гравия. Скрытность окутывала его незримым плащом, струилась вокруг фатой, и это было поистине странное, почти сюрреалистическое ощущение. Он шел, и мир вокруг него расступался, не в силах осознать то, что пряталось в ажурных, невесомых лентах скрытности. Не было нужды прятаться в тенях, ведь он сам был тенью. Не требовалось избегать взглядов — взгляды, если бы они были, сами избегали его. Даже ветер, казалось, огибал его фигуру, не создавая завихрений, которые могли бы донести его запах до чуткого собачьего носа.
Или не огибал?
Первая собака подняла голову. Что-то учуяла? Жандарм лоханулся, и это не простые животные, а магически модифицированные? Жандарм же лоханулся, и снотворное, или что это было, не подействовало как должно было? В любом случае, Семён замер мгновенно, на середине шага, застыв гипсовой статуей. НУ, как вон та девушка с веслом…казалось бы, откуда здесь эта отрыжка соцреализма?..Насколько тупые мысли лезут в голову в такой момент… Правая нога зависла в воздухе, не коснувшись земли. Он не дышал. Не моргал. Не существовал.
Семён замер мгновенно, на середине шага, застыв статуей. Правая нога зависла в воздухе, не коснувшись земли. Он не дышал. Не моргал. Не существовал. Скрытность, повинуясь инстинкту, взвинтилась до предела, до какого-то запредельного уровня, о котором он даже не подозревал. Кокон схлопнулся вокруг него, делая пустым местом, ничем,воплощенным отсутствием. Вот только что здесь был человек — и вот его уже нет. Собака смотрела в его сторону, и Семён чувствовал этот взгляд. Зверюга чуяла что-то, но не могла понять, что именно. Черные ноздри раздувались, уши настороженно подрагивали, но глаза смотрели сквозь него. Нет, явно что-то не то было с этим блоховозом, руи бы переломать местным кинологам.
Прошло с полминуты. Собака фыркнула, опустила голову обратно на лапы и закрыла глаза. Семён медленно, миллиметр за миллиметром, опустил ногу на землю и продолжил путь.
Дверь черного хода порадовала, но и озадачила вайбами родного мира. Очень уж потертый дерматин с ручкой-кнопкой не вязался с загородным дворянским имением. Настолько, что Семен даже засомневался, не были ли все его приключения особо забористыми глюками…хотя если были, то и ладно. Весело же. А значит, продолжаем веселится, благо замок оказался совершенно элементарным, сувальдным на три рычага, безо всяких секретов и фокусов. Парень даже не стал тратить время на оценку, такие он щелкал за считанные секунды, даже с первым рангом кражи. Отмычка скользнула в скважину, пальцы сделали привычное движение, подхватывая рычаги один за другим, и замок открылся с тихим, почти неслышным щелчком.
Из открывшейся двери пахнуло букетом типично-кухонных ароматов. Ну, логично, черный ход ведь и вел в кухню. Просторную, с потемневшими от времени потолочными балками и дверью в углу. Судя по плану, именно она ведет в коридор для прислуги. Имение, вроде бы сегодня пустует…ну так и собачки, вроде бы должны были спать, так что лучше не шуметь.
Не шуметь, вроде бы, получалось, в чем здорово выручал хоть и стоптанный тысячами шагов, но ковер, покрывавший плотно подогнанные доски пола.
Коридор оказался узким, с белыми стенами и рядом дверей по обе стороны. Кладовка. Людская. Ещё одна кладовка. В конце коридора — лестница на второй этаж, узкая, деревянная, с вытертыми ступенями.
Что-то было не так. Он не видел, не слышал — но чувствовал. То самое шестое чувство, усиленное новым рангом скрытности, рисовало в голове картину: поперёк коридора, на высоте колена, проходила энергетическая линия. Тонкая, почти невидимая, совсем не похожая на руны с ограды. Те были старыми, мощными, вбитыми в камень. Эта же была лёгкой, эфемерной, словно паутина, натянутая между стен. Сигнальная нить. Если её пересечь, она лопнет, и где-то в глубине дома сработает амулет-приёмник. А дальше могут быть варианты, причем все как один неприятные. Не поднимет тревогу — так запишет факт вторжения. А то и активирует уже полноценные защитные артефакты — про них работодатель ничего не говорил, ну так мог и просто не знать. Или просто не говорить.
Семён присел на корточки, рассматривая нить в своём новом восприятии. Сигналка была сделана профессионально, но дёшево — массовый артефакт, какие ставят в домах небогатые одарённые. Странно, да…хотя, жадность вполне универсальное качество, в обеих мирах. Питание идет от кристалла-накопителя, встроенного прямо в плетение. Радиус чувствительности около ладони в каждую сторону. Реагирует на движение, на тепло, на пересечение физического объекта. Могло бы быть проблемой для обычных воров, но не для него.
Он достал из кармана серебряную коробочку Долгих. Откинул крышку. Внутри, на зелёном бархате, лежал стабилизатор — плоский диск из тёмного металла, холодный на ощупь, как старая монета. Семён повертел его в пальцах, вспоминая инструкции жандарма. Разместить на силовой линии. Создать зону стазиса. Пройти, пока активен.
В принципе, можно было бы обойтись своими силами, но стоило испытать гэбэшный подгон. И потом еще кое-что испытать.
Он осторожно, двумя пальцами, прикоснулся диском к энергетической нити — туда, где она была ближе всего к полу, у самой стены. В точке контакта воздух едва заметно дрогнул, как дрожит воздух над раскалённой плитой. Вокруг амулета начало формироваться поле. Маленькое, с ладонь размером, но достаточное, чтобы разорвать сигнальную цепь. Нить вокруг диска побледнела, истончилась и превратилась в чуть заметную дымку.
Долгих говорил про три секунды, так что Семён не стал ждать, и быстро перешагнул через нить, одним текучим движением. И тут же оглянулся. Амулет всё ещё лежал на линии, окружённый зоной стазиса. Нить вокруг него оставалась бледной, но края уже начинали наливаться прежним цветом. Ещё секунда-другая, и она восстановится полностью.
Он подхватил амулет, убрал обратно в коробочку. Всё. Один проход есть. Долгих говорил, что может хватить на два, и это явно зависит от заряда. Заряда, который воспринимается хороводом пляшущих внутри диска искорок, ощутимо потускневшим по сравнению стм буйством, что было в нем до применения. Не хватит, кстати, на второй раз…если не подзарядить. Навыка работы с амулетами у него не было, и навыка управления энергией тоже не завезли. Вот только Сема вспомнил, как еще в самом начале своей попаданческой карьеры он подкинул деревенскому лошку покраденый кошелек. Звучит крайне сомнительно, странно даже, согласен. Но кто ему запретит подкинуть чуток своей энергии разряженному амулету? Как оказалось, никто. Возможно, сейчас было не самое подходящее время и место для экспериментов, но сложностей не возникло, и искорки внутри диска вернули прежнюю яркость. Даже, пожалуй лучше стало, теперь точно хватит на два раза.
Лестница на второй этаж порадовала мерзким скрипом. Дерево оказалось старым, рассохшимся, и каждая ступенька издавала свой собственный звук, где низкий, утробный стон, а где высокий, почти музыкальный всхлип…в любом случае, гадость. Семён шёл, прижимаясь к стене, где ступени крепились к несущей балке и скрипели хоть немного меньше. Шаг, замереть, прислушаться. Ещё шаг. Снова замереть. Каждая ступень была отдельной задачей, каждое движение — маленькой победой над старым деревом, которое, казалось, только и ждало повода, чтобы заскрипеть на весь дом. Вот не верил он, что дом действительно пустой, не верил — и все. Пот заливал глаза, но Семен не вытирал его, любое лишнее движение могло нарушить ритм, сбить концентрацию, и тогда вся скрытность, не в смысле навыка, пошла бы нафиг. Скрытность же в смысле навыка выручала, подавляя звук шагов, но полагаться на нее полностью было так себе идеей. Мало ли какие сюрпризы могут быть.
Накаркал, блин. Ну или повезло, предвидел, тут уже зависит от точки зрения.
Он уже добрался до узкой, чуть больше метра в поперечнике, площадки от которой под углом поднималась завершающая полудюжина ступеней. Уже почти поставил ногу, уже перенес вес вперед — и замер.
Как будто бы впереди, на расстоянии вытянутой руки, воздух был чуть-чуть другим. Более плотным. Более напряжённым. Как будто кто-то натянул поперёк площадки тончайшую гитарную струну, которая ещё не звучала, но уже была готова запеть. А нет, не струну, скорее много струн, целый комок, заполнивший весь ее объем. В любом случае, что-то уловило этот диссонанс — микроскопическое возмущение зоны неосязания, сбой кокона, который он создавал вокруг себя. Что-то впереди снова было не так..
Он отступил обратно на ступеньку — так же плавно, бесшумно, как и поднимался. Нужно было разобратся, подумать. Посмотреть.
Обычное зрение не показывало ничего. Старая дубовая панель на стене, чуть покоробленная от сырости. Половые доски, вытертые десятилетиями ходьбы. Тёмный угол над лестницей, затянутый паутиной. Ничего особенного…но что-то было. Что-то, чего категорически не стоило задевать, ну как… спусковой крючок. Да, именно так, именно крючок, заведённый на какой-то механизм.
Семён перевёл взгляд на стену слева, туда, куда уходила линия. И увидел то, что не заметил раньше. Одна из дубовых панелей, на первый взгляд ничем не отличающаяся от соседних, была фальшивой. Ну, как фальшивой — настоящей, но её внутренняя часть была выдолблена, и в получившейся полости скрывался механизм. Сложный, с шестернями, с пружиной, с чем-то вроде маленького цевья, в котором лежала металлическая трубка, похожая на ствол без рукояти.
Семен от неожиданности аж провел руками по груди, не вырос ли у него четвертый размер бюста. Вроде бы нет, но самострел никуда не исчезал. Он присмотрелся повнимательнее.
Ага. Магический датчик движения. или объема, скорее. Хотя нет, какой датчик объема на открытой площадке, скорее верным было ощущение, что это своеобразный комок сигнальных линий. И было их реально дофига, никаких амулетов не хватит, даже если не считать, что он всего один. И механический поражающий элемент, реагирующий на этот датчик, простой и надежный. Барон, при всей своей нетрадицио…в смысле, небоевой ориентации, был не так уж прост. Вот никогда он не доверял бухгалтерам, страшные они люди. А барон, похоже, не доверял только магии или только механике. И использовал обе одновременно, умник хитрожелтый. А еще это означало, что каждая следующая дверь могла таить сюрприз покруче. Причем даже если нет, то действовать все равно придется так, как будто сюрприз точно есть.
Попаданец оценил траекторию выстрела. Если пересечь линию, пуля, или что там, может вообще пачка шрапнели, ударит точно в грудь, в область сердца. С такого расстояния увернуться будет невозможно, даже с его реакцией, даже с его характеристиками. Ловушка была грамотная, рассчитанная на крепкого профессионала, который, преодолев все предыдущие преграды, расслабится на последнем шаге, поверит в свою безопасность. И закономерно огребет, потому что в жизни оно так, только расслабишься — поимеют.
Красиво, ничего не скажешь. Осталось теперь понять, что с этой красотой делать. Пройти через площадку, не задев сенсорных линий, даже с его новыми навыками…может и возможно. А может и нет, пятьдесят на пятьдесят. И вот нафига ему такая арифметика? Проскочить на скорости — еще меньше шансов, перегрузить магический сенсор или разрядить дистанционно…тоже сомнительно, даже без окей. А вот попробовать разобраться с механической частью, в принципе, можно — край панели, за которой скрыт самострел, в зоне досягаемости. Вот насчет тихого исполнения есть вопросы, но тут уже не до жиру.
Семен достал из рулончика самую тонкую отмычку, для цилиндровых замков. Практически шило, ну или очень тонкую отвертку -тут не важно, важно что из очень хорошего металла, должна выдержать запланированное. Осмотрел панель — она крепилась к стене…скорее, каркасу за стеной скрытыми шурупами, но щель найти было можно. Ну, он и нашел. Просунув в зазор отмычку, приналег на нее, отжимая панель, отрывая ее от креплений. И еще раз. И еще, пока не увидел детали механической части ловушки.
В небольшой нише неизвестная, но изобретательная сволочь закрепила что-то вроде однозарядного пистолета с подпружиненной пластиной у спускового крючка, на которую замыкались свитые в канат сигнальные линии. Задумка несложная — сенсор задевают, импульс сдвигает пластинку, пружина спускает курок, незваный гость обзаводится незапланированным отверстием в организме. В принципе, чтобы обезвредить ловушку, достаточно заблокировать спусковой крючок — например, вставить что то ним и корпусом. Да хоть ту же отмычку…лучше другую, побольше. Что Семен, со всей возможной аккуратностью, и сделал. После чего спокойно…ну, почти спокойно, чего уж, подошел и снял самострел -не оставлять же, в хозяйстве пригодится.
Последний отрезок лестницы Семен разве что не облизал. Возможно, и зря — язык достаточно чувствительный орган, а перестраховка в доме этого психа — в хорошем смысле — лишней точно не будет. Но, вроде бы, чисто, принял таки он решение и завершил этот, самый медленный в его жизни подьем на второй этаж, оказавшись в узком коридоре.
Наверху — площадка. Дверь налево, дверь направо. Сам коридор уходил в сторону парадной лестницы. Спальня барона, спальня баронессы, комнаты для гостей, библиотека. Искомый кабинет в конце коридора, угловая комната с окнами на восток и на север. Если верить плану, конечно.
Коридор был устлан ковровой дорожкой — уже не явно не такой роскошной, как полсотни лет назад, но всё ещё пушистой и неплохо заглушающей шаги. На стенах в немалом количестве висели портреты. Предки барона, судя по вычурным прическам и мундирам различных эпох. Все смотрели на визитера как на говно — ну, как и положено портретам в богатых старых домах. Семён ответил им взаимностью и скользнул мимо них, все еще чувствуя на себе их взгляды, но больше не отвлекаясь. Ещё одна сигнальная нить обнаружилась перед самой дверью кабинета — на этот раз не поперёк коридора, а опоясывая дверной косяк по периметру. Петля. Хитро сделанная — не переступить, не обойти.
Он снова достал стабилизатор. Пристроил на этот раз сбоку, где нить проходила по косяку, почти касаясь дерева. Диск сработал, хотя и были сомнения в своем таланте — зона стазиса разорвала петлю, и Семён скользнул в дверь, пока она не восстановилась. Искры в амулете вновь утратили яркость, и вновь засияли от подброшенной энергии. Ярко засияли. Сильно ярче, чем хотелось бы, после чего мигнули, и все разом погасли. Ну…во всяком случае, он пытался. А еще прав был, получается, жандарм — на два раза и хватило. Ванга гадская.
Кабинет владельца поместья оказался именно таким, как он ожидал, вот прям стереотипное логово аристократической сволочи. Большая комната с высоким потолком, два окна, письменный стол у восточного окна. Книжный шкаф во всю стену, забитый старыми фолиантами в кожаных переплётах. Несколько кресел, камин с потухшим огнём, гобелен на стене с изображением какой-то охотничьей сцены — собаки травят оленя, всадники с пикам. Всё очень пафосно и очень дорого.
Семён первым делом осмотрел стену за гобеленом. Все как описывал Долгих, картина или гобелен, скрывающие сейф. Он осторожно подошел, высматривая возможные ловушки. Осторожно приподнял край тяжёлой ткани — опять же, высматривая ловушки. Заглянул под неё. Да, сейф там был, угадал гэбэшник. Встроенный в стену, с дверцей из тёмного металла и комбинационным замком. «Беренс», модель посерьёзнее например, той, что стояла в кабинете Штейнберга. Четыре диска, усиленный корпус, защита от высверливания. Хорошая вещь. Дорогая. Вот только…
Он не полез к сейфу сразу. Вместо этого он отошёл на пару шагов (не забывая высматривать ловушки) и погрузился в восприятие на полную. Кража второго ранга в сочетании со скрытностью давала удивительный эффект — он как будто смотрел на мир через два фильтра одновременно. Один показывал скрытые механизмы, структуру вещей, их уязвимости. Второй — показывал наблюдение, внимание, то самое ощущение, когда кто-то, или что-то, смотрит на тебя. И понял…
Понял, что сейф за гобеленом — обманка. Хорошая, качественная, с настоящим механизмом и даже с какими-то бумагами внутри — не обманка даже, скорее ухоронка же — но для не слишком важных вещей. Энергетический след, остаточный фон, который оставляет на предметах их хозяин, был на этом сейфе тусклым, размытым. Барон открывал его редко и нерегулярно. А еще без тех эмоций, оставляющих свой отпечаток на энергетике, с какими открывают настоящий сейф. А вот в другом углу комнаты, у книжного шкафа…
Семён медленно повернулся, уронив каплю крови из носу — он сам не заметил, насколько глубоко нырнул в своеобразный транс, насколько глубоко погрузился в это странное созерцание. А осознав, выматерился сквозь зубы и кинулся затирать этот нежелательный след. Особенно нежелательный, если вспомнить, чьим вассалом является хозяин дома.
Книжный шкаф. Высокий, от пола до потолка, с резными дверцами и стеклянными витринами. За стеклом — ряды книг в дорогих переплётах, какие-то папки, коробки. Ничего особенного на первый взгляд, да и на второй-третий тоже. Но вот энергетический след, отпечаток регулярного прикосновения, регулярного внимания, регулярного использования, вёл именно сюда. Не к шкафу в целом — к конкретному месту, к средней полке, где стояли не книги, а статуэтки несколько деревянных шкатулок и старая серебрянная чернильница.
Семён подошёл ближе. Открыл стеклянную дверцу — она даже не скрипнула, петли были хорошо смазаны. Протянул руку к средней полке, коснулся чернильницы — и тут же одёрнул руку. За полкой, сразу за чернильницей, воздух был другим. Более плотным. Более напряжённым. Как будто туда вмонтировали невидимую стену, о которую спотыкался не взгляд, а само восприятие. Семён сосредоточился,балансируя между внимательностью и осторожностью, и картина прояснилась.
Сигнальная сеть. Однозначно поинтереснее той, что в коридоре, отличие как от пиджака…ну, не с Садовода, из из приличного магазинчика — и пиджака же, но сшитого на заказ.Серьёзная, дорогая работа. Плетение из нескольких слоёв, каждый из которых реагировал на свой тип воздействия. Первый слой — на движение, как обычная сигналка. Второй — на изменение температуры, на тепло человеческого тела. Третий, судя по ощущениям, на магию. На любую магию. Любое заклинание, даже самое слабое, любое магическое воздействие на дверцу сейфа или даже рядом, и плетение сработает, послав сигнал на амулет барона. Угадывалось еще что-то за этой пеленой, очевидно — механическая часть. Барон был настоящим параноиком…впрочем, это он уже говорил. Впрочем, можно и повторить — хотя бы потому, что совершенно непонятно, что делать дальше, если сигналка действительно сработает на любую магию…любую…магию. А ведь его навыки — не магия, иначе бы Долгих раскусил его куда глубже. Да и сейчас, сканируй он шкаф любым местным навыком — сработка бы уже произошла. С точностью и качеством управления энергией у него, конечно, проблемы — дохлый амулет тому свидетель. Ну да ломать не строить…опять же, дохлый амулет тому свидетель.
Самым сложным оказалось нащупать все слои сигнальной сети — а их оказалось не два и не три, а целых семь. Точно семь, он дважды перепроверил. Отправить половину треть своего резерва, втянувшегося в тончайшие сенсорные нити и перегрузившие их было в разы проще. Даже поймать вовремя подставленным платком очередную капельку крови было сложнее.
Аккуратно убрав чернильницу, Семён без особого удивления обнаружил в стене небольшую металлическую дверцу с комбинационным замком — а чего, собственно, он ожидал: добра, сложенного аккуратной стопочкой и перевязанного бантиком? Было бы, конечно, неплохо, но мироздание подобными жестами вежливости как-то не балует, особенно его, особенно в последнее время.
Стетоскоп — приложить к холодному металлу, диск — медленно покрутить, и мир сузился до этого звука. До этих щелчков. До этих микроскопических вибраций, которые улавливали пальцы. Всё остальное стало неважным, попросту перестало существовать — в мире остались только он и замок. Только металл, который надо было понять, почувствовать, уговорить открыться. Можно сказать, наладить с ним конструктивный диалог.
Поехали. Первый диск — против часовой стрелки, медленно, очень медленно, чтоб не пропустить тот самый щелчок, когда сувальда встаёт на место. Готово. Второй — уже по часовой, чуть быстрее, потому что механизм тут был туже, пружины сильнее — но и второй сдался без особых брыканий. Третий — вообще как по маслу. А вот четвёртый…
А вот четвёртый — это уже интереснее. Диск с секретом — ложный паз, фишка этого производителя, только сложнее обычного. Попадёшь в паз — замок заклинит, и приехали, можно собирать вещи и идти сдаваться добрым людям из охраны, желающим побеседовать с ночным гостем по душам. К счастью или к сожалению (это с какой стороны посмотреть), он не попал — пальцы сами нашли правильный угол, выбрали правильное усилие, выстроили правильную последовательность. Спасибо, Кража, спасибо, родная, без тебя бы пропал.
Щелчок. Дверца открылась.
Внутри было то, что он и ожидал. И кое-что ещё, чего он, прямо скажем, не ожидал — но это уже отдельная история, и до неё нужно ещё дойти.
Стопка папок, перевязанных бечёвкой. Конверты с сургучными печатями — Семён мысленно отметил, как любят местные всякую такую средневековщину, ну а с другой стороны даже стильненько. Бухгалтерские книги в коленкоровых переплётах. Бегло просмотрел верхние документы — накладные, сопроводительные письма, расписки. Даты — есть вроде и нужные, потом подробнее разобраться можно. Грузополучатели и отправители — какие-то названия, которые он не запомнил, да и не пытался: Долгих узнает, ему виднее, ему за то деньги платят. А вот и подписи, причём, что характерно, даже Рыльские отметились. Не сам князь, не его уровень — кто-то из младших, но уже с родовой печатью.
Папки отправились в непромокаемый пакет, заранее припасённый за пазухой. Семён уже собирался закрывать сейф, когда взгляд зацепился за шкатулку — и вот тут-то начинается то самое «не ожидал».
Стояла она на нижней полке, почти незаметная за стопкой бухгалтерских книг — небольшая, с ладонь размером, из чёрного дерева, без видимого замка. Никаких петель, никаких застёжек — просто гладкая полированная коробочка, которая на первый взгляд казалась цельным куском дерева. На второй взгляд, впрочем, тоже. Но если шкатулка спрятана в сейфе, за магической защитой, за обманкой, за непростым замком — то, скорее всего, не для красоты её туда положили, не из любви к декоративно-прикладному искусству.
Он взял шкатулку в руки. И медальон на груди потеплел — как-то так, по-своему, с намёком. Как будто узнал что-то в этой шкатулке. Что-то родное. Что-то, связанное с кровью Рыльских.
— Ну-ну, — пробормотал Семён. — Это уже становится любопытно.
Покрутил шкатулку в пальцах. Замка не было, но закрыта она была крепко — не открыть, не поддеть ногтем, не уговорить честным словом. Кража, в очередной раз показав себя замечательным, сообразительным и в высшей степени универсальным талантом, подсказала решение: скрытые фиксаторы, три штуки, расположенные по углам, нажимать одновременно и в правильной последовательности — левый верхний, правый нижний, центральный верхний. Семён нажал — и верхняя панель шкатулки мягко откинулась.
Внутри лежала пачка писем. Старых, пожелтевших, перевязанных чёрной шёлковой лентой. Почерк на конвертах — детский, старательный, с неровными буквами и кляксами. Почерк, который он узнал не глазами, а чем-то другим. Чем-то, что осталось в теле после прежнего владельца — отдав ему в качестве прощального…или приветственного подарка.
Константин.
Это были его письма. Те самые, которые он писал, когда ему было, наверное, лет десять-одиннадцать. Адресованные, судя по первой строке на верхнем конверте, брату Александру. И письма эти явно не дошли до адресата — их перехватили, сохранили, спрятали в сейф вассала Рыльских. А теперь они лежали в его, Семёна, ладони, и было в этом что-то такое… ну, в общем, было.
Читать прямо сейчас он не стал — не время и не место, и так уже задержался. Шкатулка отправилась в тот же пакет, что и документы, и Семён закрыл сейф, выдохнул и двинулся к выходу.
Обратный путь прошёл без приключений, но при том тяжелее. Усталость накапливалась — не столько физическая, сколько нервная, помноженная на расход энергии. Скрытность, которую он держал на максимуме весь путь через двор и через дом, жрала энергию как прожорливая печка — незаметно, но неумолимо. К тому моменту, как он спустился на первый этаж и вышел через чёрный ход, резерв был где-то на половине. Ещё немного — и начнётся истощение, а с ним — головокружение, слабость, потеря концентрации, и прочие маленькие радости одаренного без должного запаса прочности. И то, что его одаренность в местную классификацию не укладывалась, картины не меняло.
Собаки по-прежнему спали — то ли благословение удачи постаралось, то ли просто собаки попались умные, не желающие связываться с подозрительными личностями. Та, что у крыльца, даже не подняла головы — просто дёрнула ухом, когда он проходил мимо. Вторая, у сарая, завозилась во сне, перевернулась на другой бок и затихла. Семён скользнул мимо них, как тень, — собственно, как и положено приличному вору, — и двинулся к разрыву в рунном контуре.
И вот тут начались проблемы.
Приближаясь к ограде, он почувствовал сопротивление, как будто воздух вокруг разрыва сгустился, стал вязким, как кисель. Руны на столбах, которые при входе были холодными и тёмными, теперь едва заметно светились — не в обычном зрении, но легче от этого, надо признать, не становилось.
Контур восстанавливался. Медленно, но верно — разрыв, которым он воспользовался, затягивался, как затягивается рана. И, судя по динамике процесса, ждать, что он любезно остановится на полпути и подождёт уважаемого гостя, не приходилось.
Долгих, в общем, и правда предупреждал, что контур старый и нестабильный. Видимо, первое прохождение — внутрь — потревожило его, разбудило, заставило активироваться. И теперь, полчаса спустя, разрыв был уже не треть аршина, а хорошо если четверть. И продолжал сужаться, никого не спросив, никого не предупредив.
Медлить он не стал. Скрытность — на полную, до звона в ушах, до боли в висках. Кокон — плотнее, чем когда-либо. Энергия потекла в навык, как вода в сухую землю — жадно, быстро, опустошая резерв, и Семён буквально чувствовал, как уходит наполненность, как пустеет внутренний источник. Но выбора особого не было — если он застрянет здесь, если контур захлопнется, будут проблемы.
Шаг в разрыв.
Что-то зацепил, словно поймал полноценный электрический разряд, прошедший через всё тело — даже не каждая розетка в его прежней жизни так в зубы била. Мышцы свело судорогой, зубы лязгнули, перед глазами вспыхнули белые пятна. Но он прошёл. Продавился. Вывалился с другой стороны ограды и рухнул на колени в мокрую траву, хватая ртом холодный ночной воздух.
Сзади, на столбах, руны мигнули — и погасли. Контур сомкнулся.
— Вот же… падла… — выдохнул он.
Сил не было. Вообще. Резерв упал почти до нуля — он чувствовал это как пустоту внутри, как звенящую тишину, сменившую привычный фоновый гул. Голова кружилась, руки дрожали, ноги были ватными. Но он был жив, цел и на свободе. И документы при нём. И шкатулка с письмами тоже. Что ещё нужно скромному вору первого ранга для счастья — разве что чашку горячего чая и пару часиков забвения.
Он заставил себя встать. Сделал шаг, другой — постепенно ноги начали слушаться, голова прояснилась. Двинулся через парк, обратно к лесу, шёл медленно, но упрямо, стараясь не споткнуться о корни и не упасть в какую-нибудь канаву — а уж канав тут было предостаточно, видать, местные хозяева на благоустройстве сильно экономили, инвестируя в магическую защиту и злых собак.
Лес встретил его тишиной и сыростью. Дождь прекратился, но с веток ещё капало. Семён брёл, раздвигая мокрые ветви, ориентируясь больше по памяти, чем по зрению — ночное зрение после истощения работало с перебоями, то включаясь, то выключаясь, и это слегка нервировало, но в текущей ситуации было уже не самой большой бедой.
До железнодорожной платформы добрался уже почти под утро, купил у сонной татарки в кассе билет — даже в таком состоянии не отказав себе в маленьком удовольствии полюбопытствовать, как же выглядят местные электрички. Как и в его мире, только без контактного провода — что, в общем-то, было даже логично, раз местные пользуются магией, то и тяга у них наверняка какая-нибудь своя, нетрадиционная.
Он спал — или провалился в какое-то подобие сна — всю дорогу до города.
До Разъезжей добрался пешком, окольными путями, уже не скрываясь — всё равно в таком состоянии скрытность работала плохо, да и смысла особого не было: под утро город ещё спал, а прохожие попадались редкие и случайные, и тем и другим было решительно не до него. Поднялся к себе, запер дверь, проверил тайники — всё на месте, и это была отдельная маленькая радость, которую в его жизни и подавно нечасто случалось встретить.
Достал из пакета документы для Долгих, отложил в сторону. Потом достал шкатулку.
Она была всё такой же чёрной, полированной и загадочной — как, собственно, и положено шкатулке с тайной. Письма внутри ждали своего часа. Семён не стал открывать их сейчас — слишком устал, слишком вымотан, и читать пожелтевшие детские строки в таком состоянии было бы как-то даже неуважительно — и к покойному прежнему владельцу тела, и к самим письмам, и к нему самому, в конце-то концов. Но он знал, что скоро прочтёт их — и, возможно, узнает что-то. Что-то, что приблизит его к разгадке: кто он. Точнее, кем был тот, чьё тело он теперь носил. И кто, собственно, сделал его пустым.
— Ну что, — сказал Семён в пустоту. — Вроде справился.
«Справился», — отозвался Шиза. Голос был сонным, как будто и он устал, что само по себе было любопытно — Семён до сих пор не до конца разобрался, может ли он вообще уставать или это так, для виду. — «Но ты оставил след. Даже два следа. Магический отпечаток в сейфе и разрыв контура на ограде. Первое — проблема. Второе — тоже проблема, но поменьше, это могут списать на неисправность. А вот первое…»
— А сказать сразу нельзя было?
«Можно. А зачем?»
Сон был тяжёлым, без сновидений — за вечер он достиг нужной степени усталости, при которой тело отрубается полностью, не давая сознанию задавать неудобные вопросы. Утро встретило мокрым серым светом сквозь маленькое окошко под потолком, недовольным урчанием голубя на карнизе и совершенно ватной головой, в которой мысли двигались с непривычной ленцой, как будто он где-то растерял свои характеристики…аж проверил — все в порядке, просто очень задолбался. Не, не просто — офигеть как задолбался.
Семён попробовал шевельнуть рукой. Действие, потребовавшее серьёзных волевых усилий, но всё-таки успешно выполненное. Левая вроде-бы шевельнулась, значит работает. Занесём в графу «приятные новости». Правую решил пока не тревожить — она лежала под боком, будто чужая, и было подозрение, что если её потревожить, она потребует пенсию по утрате трудоспособности, выходное пособие и компенсацию за моральный ущерб.
«Доброе утро», — раздался голос в голове. — «Смотрю, не помер таки»
— Вроде не помер,да — пробормотал Семён в подушку. — Премного благодарен.
«Не за что. Хотя следует признать, я тут особо ни при чём, это оберег твой пахал в три смены. Хорошее вложение, между прочим, стоит при случае развивать»
— Учту на будущее.
Помимо ваты в голове, ныло всё, что вообще способно ныть в человеческом теле, и кое-что сверх штатного списка. Особенно чувствовались те самые места, через которые он позавчера ночью продирался сквозь захлопывающийся рунный контур, — судя по ощущениям, удар разошёлся по всему корпусу, отозвавшись в каждом суставе, в каждой связке, и теперь все эти связки решили устроить организованный профсоюзный протест против дальнейшей эксплуатации.
— Перебьётесь, — сказал попаданец в потолок. — Я в своем теле начальник, а вы, между прочим, подчинённые. Не нравится — пишите жалобу, я её рассмотрю и подотр…положу под сукно.
И всё же, хоть и хотелось дальше валятся, но пришлось вставать. Желудок этого тела был самой полезной его частью, и требовал он внимания с настойчивостью, которая никаких вариантов не оставляет. Превосходил его в настойчивости только мочевой пузырь…с ним, конечно, варианты были, но они парню не нравились. Семён сел, немного посидел, аккуратно перевёл правую руку в зону видимости — рука обиделась, но работать согласилась — и, цепляясь за край стола, смог встать.
— Маленький шаг для человека и все такое…
«Цени себя, ты молодец», — согласился Шиза с непривычной мягкостью. — «Вот прямо без шуток. Не каждый одарённый, даже рангом повыше, вышел бы из подобной движухи с такими результатами».
Чай — единственная вещь, которую Семён за местные пару с лишним месяцев научился готовить если не с любовью, то хотя бы с уважением. Электромагическая плитка в использовании была вполне на уровне покинутого мира, обычный чайник сложностью так ж не отличался. Заварка — крепкая, чёрная, индийская, по семидесяти копеек за фунт у грека на соседней улице. Сахар кусковой, в синей коробочке с фламинго на крышке. Молоко с чаем он и до иссекая считал очень странным извращением, даже для него перебором. К чаю имелось пол-каравая чёрного и плотный кусок сыра. В целом неплохо.
Семён сел у окна, обхватил кружку обеими руками — пальцы, оказывается, тоже мёрзли, видимо энергетическое перенапряжение все еще давало о себе знать, — и сделал первый глоток. По телу прошёл тёплый импульс, мышцы чуть отпустили, голова чуть прояснилась. Жить можно.
— Сколько я провалялся?
«Часов тридцать. День, ночь и часть следующего дня.»
— Окак.
«Угу. Я уже начал прикидывать варианты, что делать, если ты не очнёшься, где искать нового последователя.»
— Шутки у тебя. — в глубине души Семен подозревал, что это нифига не шутки.
«Какие есть»
Семён посмотрел на стол. На столе лежал тот самый непромокаемый пакет, в котором он привёз добычу из имения. Семён, очевидно, сам перед сном его вытащил, разложил содержимое, после чего отрубился, не дойдя до тайника. С одной стороны, лажа, недопустимая в его профессии, с другой — кто бы сюда полез…да много кто. Лажа.
Сигналки, кстати, тоже было бы неплохо проверить. Но это — после чаю. Чай — это святое.
К столу вернулся уже повеселевший — пожрать всегда хорошо, разложил содержимое пакета: бухгалтерские книги в коленкоре, стопка папок с лиловой бечёвкой, конверты с сургучом, и она. Шкатулка чёрного дерева. Маленькая, с ладонь, гладкая, без видимого замка. Лежит, ждёт, делает вид, что просто шкатулка.
— Привет, — сказал Семён шкатулке. — Сейчас займусь тобой, никуда не уходи.
Шкатулка вежливо промолчала.
Первым делом — документы. По уму, нужно было всё это срочно доставить к Долгих, желательно вчера, возможно курьерским пакетом и нарочным — но «по уму» и «по жизни» в этом мире, как и в его родном, частенько расходились в разные стороны. Да и вообще, добыл — уже хорошо.
Тайнопись Рыльских теперь раскладывалась перед ним легко, как будто он ее всю жизнь изучал. Семён неспешно пролистал верхние накладные. Контрабанда шла по двум направлениям. Первое — артефакты, в основном боевые и сигнальные, под видом «медицинских инструментов»; получатель — некий «Дом Призрения и Лечения при Лейб-Медицинской Канцелярии». Второе направление было интереснее. И како-то стремное. «Расходные материалы биологического происхождения, специальный заказ номер такой-то». Бумаги — спокойные, чиновные, выверенные. Цифры — округлые, аккуратные. Не подкопаешься. А по сути — кто-то много, систематически, годами возил в петергофское имение Рыльских что-то живое. Или, скорее, бывшее живое.
— Это что вообще такое, — пробормотал Семён.
«Это, мой друг и есть основной бизнес твоих бывших родственников», — голос в голове стал ровным, деловым. — «Магия крови — наука требовательная. Ей нужен ресурс. Свой собственный — конечный, и тратить его жалко, своя кровь нужнее самому. Всяко лучше воспользоваться чужой. Особенно если у этого чужого совершенно нет шансов кому-то пожаловаться.»
— То есть… люди.
«В основном. Очень часто — дети. Дети энергетически…мягче,наиболее близкий термин, у них кровь почище, и она ещё не сильно насыщенажизненной памятью. Хотя и „насыщена“ — это тоже очень упрощённое объяснение, сложно подобрать термины без погружения в тему»
— Какое милое семейство.
«Кто бы спорил. И ещё кое-что: Клейнмихель таскал всё это не для рода в целом. Он работал на конкретную ветку. У Великих родов всегда — всегда — есть внутренние ветки, и они всегда — всегда — между собой конкурируют, просто в разное время с разной интенсивностью.»
Семён задумался. И положил папку.
— То есть мы тут не на князя Рыльского копаем. А на кого-то конкретного.
«Скорее всего. На не самую последнюю фигуру, но и не совсем на верхушке…а попасть туда хочет. Которая контрабандой расходного материала кормит свои арканы, не делясь с остальной семьёй.»
— А князь, выходит, в этой схеме…
«А князь не в курсе. Или в курсе, но частично, если оная фигура не совсем обнаглела. Это твоя главная зацепка, маленький. Если правильно раскрутишь — твой жандарм получит не просто компромат. Он получит выход на внутренние разборки в Великом роду. А это, при должном везении, способно дать многое.»
Семён хмыкнул. Это нечто, не поспоришь. И, если хорошо аккуратно подойти к вопросу, можно успеть и свои вопросы порешать, и не помереть. По крайней мере — теоретически.
Папку он отложил отдельно. Накладные с «расходным материалом» — в сторону. Это уже не его уровень, явно. Это уровень Долгих, а то и не его даже, а того, кому жандарм будет это передавать.
Дальше шли расписки. Подписи. Печати. Какие-то совсем уже мелкие хозяйственные бумажки, что выглядели лишними — но Семён их не отбрасывал.Барон, даже заочно, производил впечатление человека ответственного и аккуратного, такие бумажек просто так не хранят. Если хранил — значит, было зачем.
И, наконец, шкатулка.
Семён нажал три фиксатора — левый верхний, правый нижний, центральный верхний — крышка мягко откинулась. Внутри — пачка пожелтевших конвертов, перевязанных чёрной шёлковой лентой. Двадцать четыре конверта. Семён это уже знал — пересчитал ещё в имении, чисто механически, сам не зная зачем.
Развязал.
Бумага хрустела суховато, выдавая возраст, чернила выцвели местами до нечитаемости. Почерк — детский, старательный, с неровными буквами, но в целом неплохой. Объективности ради, у самого попаданца в школьные годы почерк был просто отстойным,.а сейчас еще хуже, за неимением практики.
Семён развернул верхнее письмо — то, что лежало сверху, очевидно, последнее по дате. И прочитал его медленно, второй раз. В прошлый раз он скользил по строчкам наискось, по диагонали, как бывалый студент по учебнику. А вот теперь — внимательно.
«Саня, родной…»
Так. «Сашенька». В письмах Эмилии «Карлюша», тут вот «Сашенька».Есть у местных какая-то манера…сентиментальная, что-ли. Такая себе милота на грани испанского стыда.
«…я думаю, что у меня снова получилось. Только маленькое — но получилось. Свечка горела ровно, а я смотрел и хотел, чтобы пламя приняло мою кровь и стало синим. И оно стало. На один счёт 'раз». А потом папа вошёл, я испугался, и свечка снова стала жёлтой. Папа ничего не заметил. Папа теперь меня… ты же знаешь. Не пишу про это, ну да ладно.
Сашенька, у тебя ведь скоро день рождения. Ты тогда уедешь учиться окончательно, я знаю. Мне грустно. Но я не плачу. Я обещал — не плачу.
Помнишь, ты говорил, что на лето в Альму поедем вдвоём? Поедем? Я там не был ни разу, мама говорит — далеко и дорого, но папа же отпускает тебя, отпустит и меня? Хочется реки. Помнишь, ты рассказывал, как у деда был пруд за домом, и в нём караси, и в нём кувшинки. Это ведь там, в Альме? Ты тогда сказал — в Альме. У деда. Дед умер, я знаю, я не помню. Но дом ведь его остался, ты говорил, он стоит и охраняется ключиком, который только ты знаешь.
Я очень хочу в Альму. Очень хочу к карасям. Очень хочу с тобой.
К.'
Семён замер.
Прочёл ещё раз.
«Альма».
Не «А…». Альма. И там — «дом деда», и там — какой-то «ключик», и там — «он стоит и охраняется». Не «охраняется» в смысле сторожа, скорее всего. В семье магов крови «охраняется» —может иметь совершенно определенное значение.
— Альма, — медленно произнёс он вслух, пробуя слово.
«Бинго», — отозвался Шиза
— Ага, — буркнул Семён. — Интересно, что из этого сможет извлечь Долгих.
«Долгих не читал этого письма. И не прочтёт.»
— Почему это?
«Подумай головой.»
Семён подумал. И понял.
Жандарм был отличным жандармом, и был при этом полнейшим моральным уродом. В принципе, это не профдеформация даже, а больше соответствие должности. Такой себе знак качества.Если он узнает, что у изгнанного бывшего Рыльского ещё и где-то имеется родовое имение, в котором что-то «охраняется» — там, в Альме, чем бы она ни была, — он туда полезет первым, и выгребет все ценное. Для государевых нужд, разумеется…и это дажене совсем сарказм.Нет, есть вероятность, что его и отправит — но только вероятность, и на лут лапу наложит все равно.
Так что не стоит напрягать пожилого человека излишней информацией. Во многих знаниях многие печали.
Семён аккуратно отложил пачку. Подержал в руках. Чернила, бумага, детский почерк, искренность, от которой даже у обмороженного попаданческого нутра что-то дёрнулось.
Положил отдельно, чтобы попозже перечитать.
Остальные двадцать три письма перевязал лентой, как было, и убрал обратно в шкатулку. Долгих получит документы. Долгих не получит главного. А что главное тут именно письма — Семен был уверен шестым, седьмым и всеми остальными чувствами.
«И заметь, я тут даже не подсказывал.»
— А что я, по-твоему, идиот?
«Я ничего такого не говорил. Я просто отмечаю прогресс.»
Семён отхлебнул ещё чаю. Голова прояснялась окончательно, мышцы тоже ныли привычно,умеренно. Можно жить. Можно и поработать.
Прежде, чем идти к жандарму, нужно было свериться со статусом. Привычка, уже отработанная: после крупной операции — обязательная сверка. Что-то изменилось, что-то нет, что-то выскочило в неожиданном виде. Семён прикрыл глаза, потянулся внутрь.
СТАТУС
Имя: Семён Уровень: 5
Класс: Вор
Опыт: ████████░░░░
Характеристики (свободные): 0
Тело: 9
Энергия: 10
Дух: 2
Таланты (свободные: 0):
Кража 2 ранг
Скрытность 2 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 2 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Маскировка 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Кровное право — (заблокировано)
Голос крови — (пассивный)
Семён посмотрел на новую строчку.
— Это что?
«Подарок ночи. Подозреваю, следствие контакта твоей энергетики с рунный контуром, замешанным на крови предыдущих поколений. Это, скажем так, инициация. Слабенькая, частичная, но инициация. Тебя теперь твои родственники чувствуют чуть лучше, а ты — их.»
— Чуть — это сколько?
«Чуть»
Больше от его персонального расстройства добиться шансов не было, проходили уже. Так что Семен не стал и пытаться, только порадовавшись неплохо так продвинувшейся полоске опыта — Система явно оценила его визит к барону. Осталось узнать, оценит ли работодатель, а для чего нужно было таки выбраться из квартиры и, собственно, добраться к нему. Благо, силы уже восстановились до привычного уровня — ощутимо превосходящего возможности попаданца-до-попадания, да и просто бывшие на уровне хоть и человека — но о чень хорошо тренированного человека. Это если про физические характеристики говорить, понятное дело.
К Долгих он собирался основательно. Образ Зимина, хоть уже и исчерпал себя, но придумывать что-то новое прямо сейчас было неразумно…в смысле, несвоевременно…лень, да. Да и странно будет, если из снимаемой его маской квартиры выйдет совершенно посторонний мужик, как минимум может вызвать вопросы. Совершенно лишние вопросы. Но в остальном ленится не стал,подошел к вопросу со всей аккуратностью — без излишеств, но качественно. Борода — лёгкая, минимально приемлемая для образа, чтоб таскать её каждый день не было пыткой. Парик уже почти не нужен — собственные волосы отросли и легли так, как нужно, эффект от навыка маскировки делал остальное. Свежая рубашка, серый сюртук, поношенные, но начищенные до блеска ботинки. Шарф. Картуз. Зонтик — наконец-то обзавёлся столь необходимой в Питере вещью. Причем даже купил. За деньги.
Документы отправились в портфель. Шкатулка в специально для нее обустроенный тайничок в вентиляции. Тайники, кстати, тоже надо будет менять — после достижения вторых рангов в столь синергичных, столь компетентных в этой сфере навыков, попаданец видел слишком много недостатков в них, Семён искренне сожалел, что нельзя их застраховать.
— А вообще-то стоило бы, — пробормотал он. — Открыть на досуге дело о страховании воровских нычек. Конкуренции никакой, барьер вхождения нулевой, у клиентов специфические потребности…
«А еще у клиентов короткая жизнь, отвратительный характер и своеобразная привычка убивать страхового агента. Так, на всякий случай», — прокомментировал Шиза.
— Логично, — согласился Семён. — Бизнес-план требует доработки.
Да и вообще, подзадержался он на этом месте, нужно решать. Но это потом…желательно, не слишком потом, чтобы не пришлось делать это в спешке, спасая сою жо.жизнь, да. И тот случай в ресторане, пускай он и исправил ситуацию…а ведь не до конца исправил, теперь Семен понимает, что образ из памяти запомнившего его посетителя можно было удалить качественнее, скрыть надежнее. В общем, решено — по получению расчета от Долгих он переезжает.
Денек выдался, надо сказать, почти приличный. Дождь исключения, не шел, и даже не моросил. Чего уж там, даже какой-то подозрительный желтый диск временами выглядывал из-за рваного края облаков. Невский, по которому решил пройтись Семен был оживленным как…ну, как Невский. Толпы прохожих — целеустремленных и праздношатающихся, мобили, мальчишки с газетами, дамы с собачками, господа с очень серьезными лицами. Даже самокаты с дебилами присутствовали, окончательно уронив этот мир в глазах попаданца.
Маршрут до жандармского логова Семен выбрал не самый прямой, зато интересный. Да и с точки зрения безопасности очень даже толковый, мало ли чей интерес он мог привлечь за последнее время. Так что по Загородному до пяти углов, оттуда через хитросплетение переулков вышел к Владимирской, перекусил трубочкой из теста с — внезапно- вязигой…в принципе, съедобно. Потом снова в переулки, разминутся с коллегами…пес блохастый им коллега…и в итоге выйти на Литейный.
Вроде бы чисто. Как вариант — ведут настолько хорошо, настолько красиво, что не помогают ни обостренные чувства, ни очень непростые навыки. Ну, тогда и дёргаться смысла нет, против лома нет приема. Но, все же, скорее чисто.
От Литейного он перебрался на, собственно, Невский, имея в виду пройти пару кварталов, смешавшись с толпой и, пройдя пару кварталов вдоль набережной, выйти к нужному дому на Фонтанке. Когда и произошло то, что Семен мысленно классифицировал как «Ну твою ж мать».
Бывают такие моменты, когда ты идешь себе спокойно, никого не трогаешь, может даже думаешь о шлю…о приятном, да. И тут жизнь подкидывает тебе подлянку на ровном месте, просто чтоб не расслаблялся. Ибо нефиг.
Сначала показался мобиль — большой, размером с омнибус и лакированный до состояния зеркала. Даже если не обратить внимание на герб, сразу было понятно, что тачка явно принадлежит местным хозяевам жизни…впрочем, не обратить внимание на сияющую саламандру на капоте было сложно.
«Турчаниновы» — расщедрился на справку Шиза. " Младший огненный род, вассалы Строгановых. Уральские заводчики, в свое время чтоб не лечь под Демидовых выбрали столичных. Так-то не прогадали, кстати. Основа фамильного дара — тонкий контроль огня, не боевики в массе — но удивить найдется чем. Денег по самое дальше некуда, а вот мозгов не всем родичами завезли. Этот, который вылазит, скорее всего наследник какой-нибудь третьей линии, и ему скорее не досталось'
Мобиль остановился чуть боком, перегородив часть тротуара, — водитель, по-видимому, считал, что для такого мобиля и его владельца обычные правила движения являются скорее рекомендацией, чем чем-то более существенным…так-то небезосновательно считал, кстати. Из задней дверцы вылез как раз тот самый «наследник какой-нибудь третьей линии», подав руку невысокой сисястой дамочке с огненно-рыжими волосами. Парень был молодой — лет двадцати пяти максимум, высокий, в чем-то типа, шинели с какими-то аксельбантами, в фуражке с золотым околышем, перчатки замшевые, трость с серебряным набалдашником. На набалдашнике красовался тиснёный герб с саламандрой. И на кокарде. И на каждой пуговице. Хорошо, что не на трусах, хотя кто его знает — не заглядывал.
Лицо у молодого Турчанинова было такое, какое и положено иметь мажору. Холёное, гладкое, с выражением лёгкого, брезгливого превосходства над всем и над всеми, кому не повезло родиться без герба. Типаж, в общем, был знакомый — Семён таких в прошлой жизни видел тоже, разве что без саламандр. Те хвастались папиными деньгами и папиными гелендвагенами, эти — папиной магией и папиными вассалами, разница…разница есть. Потому что магия в данном случае оказаться не только папиной.
Возможно, всё прошло бы спокойно, если бы рядом с тротуаром не стояла тележка зеленщика, или как его там. Чем-то похожая на тележку же — но для хот-догов в родном мире, но с горкой яблок, груш и каких-то овощей. Хозяин тележки, старик в в потрёпанном жизнью пальто и потёртом картузе, как раз пытался эту тележку аккуратно провезти мимо мобиля. Получалось плохо, потому что мобиль стоял боком, тротуар сужался, и любой маневр требовал филигранной точности. Старик вроде и старался, но что-то пошло не так, тележка ушла вбок, и тяжёлая бронзовая саламандра на лакированной дверце мобиля получила хороший такой привет от деревянного борта.
Молодой Турчанинов вздохнул — даже отсюда было видно, как у него поднялись и опустились плечи, — и медленно, очень медленно повернул голову. Лицо его осталось таким же холёным и гладким, но в глазах появилось что-то такое, от чего Семён инстинктивно замедлил шаг и ушёл взглядом в витрину ближайшего магазина. Не из страха, а из профессиональной осторожности. Не требовалось даже так ни разу и не выбранное предчувствие опасности — эта самая опасность просто расплескалась вокруг, затопила притихшую улицу.
— Дед, — сказал Турчанинов лениво, не повышая голоса. — Ты попал.
Старик уже понял, в какую попал историю, — это было видно даже по тому, как у него сразу обмякли плечи и затряслись руки. Он суетливо снял картуз, поклонился и забормотал:
— Простите, барин, простите, не углядел, осыплю чем хотите, яблочка вот возьмите, груш… мочёных могу принести…
— Мочёных, — повторил Турчанинов задумчиво. — Мочёных, говоришь.
Перчатки на руках мажора явно были не для красоты, как минимум не только. Дарованное вторым рангом кражи восприятие оценило их как неплохой артефакт фокусирующего типа. Или даже, скорее, защитно-фокусирующего. Что-то пульсировало внутри них, слепяще-оранжевым огоньком растекалось по тонко выделанной коже, сплетаясь в пылающую сеть, опутывающую кисти мага.
Турчанинов поднял правую руку, лениво, как будто что-то поправлял на отвороте шинели. В воздухе над ладонью загорелось что-то — не пламя ещё, скорее обещание пламени, дрожащее марево, в котором был виден весь спектр оттенков от жёлтого до синего.
— Знаешь, дед, — сказал он всё так же лениво. — Я предпочитаю запечённые.
Старик закрыл лицо руками и ссутулился настолько, что казался горбуном. По толпе вокруг — а толпа уже образовалась, не плотная, на почтительном расстоянии — прошёл какой-то тихий шорох, словно все одновременно вздохнули и одновременно перестали дышать. Никто не двигался. Городовой, который стоял шагах в тридцати, поодаль, у тумбы для афиш, тоже не двигался — у него на лице было такое выражение, какое бывает у человека, отчётливо понимающего, что лично его всё это не касается, он не на службе и вообще нет его здесь.
«Интересный момент, кстати», — раздался голос в голове. — «Ты же ощущаешь опасность, не можешь не ощущать»
— Да.
«Постарайся ощутить точнее, локализировать»
—?
«Просто попробуй. У тебя есть секунды две, может три.»
Древняя сучн…сущность ошиблась. Трех секунд на оценку не было, да даже одной не было. А вот насчет интересности — тут Шиза оказался прав на все сто, даже на сто сорок процентов.
Дед, оставаясь все таким же жалким и сгорбленным, сделал крошечный шаг навстречу мажору, пройдя от силы четверть расстояния, но каким-то непостижимым образом оказавшись прямо перед ним. Не меняя позы, старик пропустил над собой рефлекторно выброшенный в его сторону Турчаниновым протуберанец жгуче-оранжевого пламени, отвесив ему в ответ красивый лоу-кик в голень. И, несмотря на очевидную разницу в возрасте и габаритах, до внимательно наблюдающего за представлением Семена долетел хруст ломающейся кости и отчаянный крик мажора.
Старик, между тем, времени не терял. Выскочивший ему наперехват, очевидно, телохранитель Турчанинова, со своими обязанностями не справился. Дед каким-то змеиным движением обтек его сбоку, уже почти обойдя выгнул руку под каким-то немыслимым углом и сложенными в птичий клюв пальцами пробил шею. Второй охранник, близнец первого, только вышедший с другой стороны мобиля, получил яблоко — возможно, что и моченое — точно в глаз, и как бы с этим глазом не распрощался. С сознанием так точно попрощался…хотя, возможно, просто оказался умнее, чем выглядел.
Судя по всему, основной целью свирепого зеленщика была подруга мажорчика. Ну, возможно не вся целиком, а как минимум ее рыжая голова. Которую дед, не сбавляя хода, отсек одним, невидимым из-за скорости исполнения, ударом выхваченного кукри, подхватив за волосы закинул в рюкзак и растворился в лабиринте Петербургских дворов-колодцев.
Семен встретился глазами со стонущим мажором.
В оправдание Семена можно сказать, что он настолько офигел от развернувшегося сражения, что напрочь позабыл про скрытность, конспирацию и осторожность вообще. В оправдание мажора сказать нечего, он просто был злобный и тупой урод.
— Ты! Чего пялишься, смерд! — Строганинова несло. — Ты с в сговоре с…с этим, да! Сдохни!
Турчанинов вновь вскинул руку, формируя в этот раз не шар, а скорее плеть или хлыст, но все так же где-то в полторы тысячи градусов. Шансы уклонится и сбежать, наверное были, но это неточно. Шансов пережить удар огненной техники не было, это уже точно. И вот в эту самую долю секунды, когда огонь уже сложился в ударную форму, а только заполнил энергетические линии перчатки, Семён сделал то, чего не делал ещё ни разу — и о чём, в общем-то, имел смутное представление.
Ладно, это неправда. Никакого представления не имел.
Он украл фокус.
Не сам огонь — как это сделать идей не было, да и сомнительно, чтобы получилось вообще. А именно фокус, ту самую узкую точку, в которой контроль и источник сходилось воедино. Кража второго ранга умела изымать не только материальное. Информацию — могла. Внимание — могла. Впечатление — могла. А управление магией — это, по сути дела, направленное внимание плюс энергетическая структура, и то и другое его навык воспринимал как законную добычу. Не простую, не легкую, но добычу.
Получилось как-то само. Словно он не делал ничего особенного — просто взял и аккуратно потянул от перчатки тонкую ниточку. Одну. Самую важную. Ту самую, через которую Турчанинов держал собственный, уже сформированный выброс под контролем.
И тут начался ад.
Огненная плеть, висевшая над его рукой, дёрнулась, словно кошку хватили за хвост. Часть улетела в сторону, выжгла кусок асфальта в шаге от Семена и прочертила огненную борозду по бамперу собственного же мобиля, который тут же вспыхнул. А вот вторая часть, та, которая ещё не успела отделиться от перстня…
Турчанинов даже успел вскрикнуть. Один раз.
А потом из его правой руки во все стороны выплеснулось то, что он только что собирал воедино, — но уже не в виде дуги или плети, а просто, без формы, без направления, во все четыре стороны одновременно. Перчатка лопнула, шинель вспыхнула. Холеное лицо исказилось так, как только может исказиться человеческое лицо в одну секунду, когда внутри у носителя этого лица сгорает абсолютно всё.
'Вау, — только и сказал Шиза. Семен вообще промолчал.
Турчанинов осел на тротуар кучей тлеющей одежды, из которой во все стороны валил жирный, чёрный, с тошнотворным запахом дым. Перстень в перчатке — точнее, в том, что осталось от перчатки, — раскалился до белого и оплавил под собой кусок асфальта. На дверце мобиля бронзовая саламандра подплыла и потекла. Водитель, который сидел за рулём, лица которого Семён до этого не видел, выскочил из кабины и тут же ничком грохнулся на брусчатку проезжей части, демонстрируя явное желание оказаться как можно дальше отсюда.
В толпе наконец-то закричали. Сразу со всех сторон, нестройно, разными голосами — женский визг, чей-то мужской мат, чей-то истерический смех, кто-то заверещал «полиция, полиция!». Семён даже не повернул головы. Стоял у витрины шляпного магазина — спиной к улице, лицом к стеклу, в стекле наблюдал отражением. В отражении он сейчас был неподвижен, расслаблен, чуть скучающе разглядывал тёмно-зелёную дамскую шляпку с пером в верхнем ряду.
— Шиза?
«Угу.»
— Вот что за нафиг?
«Видимо, ты переоценил способности Турчанинова к контролю энергий. Или недооценил собственный навык.»
— Я в целом.
«Жизнь такова и больше никакова. Но сейчас не самое подходящее время для рефлексии, как мне кажется. Городовые уже бегут сюда. Безопасники Строгановых тоже скоро будут. И — внимание — там, наискосок, у тумбы с афишами, мужик в сером плаще, который очень внимательно смотрит на тебя. Не на труп. На тебя. Я бы предложил поговорить о превратностях судьбы чуть позже.»
Семён сглотнул. Тело уже работало раньше, чем мозг согласился, что нужно валить, и он отвернулся от витрины. Спокойно, не дёргаясь, как разочарованный покупатель, не нашедший нужного размера. Скрытность сразу на максимум, весь набор — с подавлением ауры и стиранием себя из чужого внимания. Маскировка подхватила и подложила сверху ещё один слой: подбородок чуть отяжелел, плечи опустились, походка стала шаркающей, картуз сполз чуть ниже. Не сильно, но достаточно, чтобы тот, кто секунду назад скользнул по нему взглядом, при втором взгляде уже не узнал ту же фигуру.
Шагов десять по тротуару — медленно, в общем темпе оторопелых прохожих, броуновскими частицами суетящимися вокруг места происшествия. Никто не бежит, и ты не беги. Бежишь— значит, виноват. Бежишь— значит, заметят. Никто не оборачивается часто — и ты не оборачивайся. Голову опустить, плечи опустить, шарф натянуть на подбородок — холодно ведь, что может быть естественней, чай не Франция. Один шаг. Второй. Третий.
«Не сработало. Тебя ведут, по ощущениям — какая-то способность одаренного»
Неприкольно.
Подворотня справа. Узкая, ведёт в дворы, к черным лестницам для прислуги и для дворников, чтоб те своими немытыми рожами приличных людей не смущали. Семён нырнул в неё неторопливо, как будто он именно к этой подворотне и шёл всю дорогу. Дела у него там, допустим. Никто не побежал следом… Пока никто. Внутри утопал в вечной тени двор-колодец, за ним ещё одна арка, через неё — выход на Караванную, а дальше — переулки, по которым можно прыгать как заяц по лесу, и ни один филёр не угадает, где ты вынырнешь. Если, конечно, не учитывать одаренность оного филера.
Он и рванул. Не сломя голову — а коротко, рывком, со всей возможной скрытностью и маскировкой на ходу, выжимая из обоих навыков всё, что они могли. Тело слушалось безупречно, как будто этого момента ждало. Дыхание ровное, не сорванное. Сердце заполошно колотится, но послушно разгоняет кровь. Резерв энергии таял, но пока далеко от истощения, ещё есть запас. Один двор, второй, проходная арка, ещё двор, низенькая ограда — перемахнул, не задержавшись, ещё двор, через гнилые мостки, через какую-то груду досок, под бельевыми верёвками, через распахнутую настежь чёрную дверь чьего-то парадного — и выскочил на Караванную, чуть выше того места, где остался лежать тот, кто ещё минуту назад был Турчаниновым.
На Караванной он сменил походку, выпрямился, подбородок чуть приподнялся, картуз залихватски развернул, шарф перекинул назад. Маскировка перестроила лицо: вместо приказчика — мещанин средней руки, спешащий по делу, с портфельчиком, ничем не примечательный, никаких особых примет. Прошёл два квартала, не оборачиваясь, чувствуя кожей — следят? нет, пока не следят, пока их там, у трупа, разбираются с другими свидетелями и с самим трупом, и им сейчас не до серого мещанина с дешёвым портфельчиком, ушедшего в обратную сторону.
«Чисто», — наконец отозвался Шиза. — «Минут на десять-пятнадцать чисто. Дальше начнут опрашивать прохожих и собирать описание.»
Последняя фраза Шизы всё ещё висела в голове, когда Семён, наконец, позволил себе выдохнуть по-настоящему. До этого он дышал, конечно, тоже — но как-то экономно, по половинке вдоха, словно за лишний глоток воздуха могли выписать штраф.
Десять-пятнадцать минут. За это время организм успелпотребовать две вещи, причём настойчиво так потребовать. Первая — оказаться как можно дальше от Караванной, желательно в другом районе, а ещё лучше — в другой исторической эпохе. Вторая — сожрать что-нибудь. Много. Желательно сладкого, и желательно вотпрямщас.
Со второй потребностью Семён давно перестал спорить. Он усвоил эту закономерность ещё в самом начале своей попаданческой карьеры: стоит как следует напрячь навыки, и через час организм начинает выть, требуя глюкозы, как наркоман дозы. А сегодня он не просто напрягал навыки. Сегодня он хоть и косвенно, но ушатал неслабого мага, отчего оный маг, изволил эффектно размазать себя по тротуару Невского. Такое, подозревал попаданец,организмом тарифицируется отдельно. По повышенному коэффициенту,разумеется.
Маскировка к этому моменту почти выветрилась — энергия после побега болталась где-то на трети, и тратить её на поддержание образа серого мещанина с портфельчиком было расточительством, мало ли как оно дальше пойдет. Так что Семён не стал напрягаться, оставив только самое необходимое — лёгкое размытие черт, чтобы случайный взгляд не зацепился, чтобы потом, если будут опрашивать прохожих, в памяти осталось не лицо, а так, общее впечатление: «ну, мужик какой-то, обычный, чего пристали».
Заведение он выбрал не первое попавшееся.Возможно, и паранойя, но лучше перебдеть. Он прошёл мимо двух кофеен, потому что в одной было слишком людно — много свидетелей. В в другой, наоборот, слишком пусто, а один человек запоминается лучше десяти. Зато воспользовался моментом и проверился на предмет хвоста в отражениях витрин…вроде бы чисто. А там и забегаловка подходящая нашлась, кондитерская на углу Итальянской, не из самых дорогих, но и не, собственно, забегаловка. Народу — средне. Столик в углу, спиной к стене был свободен.Именно то, что нужно…да и задолбался уже.
Семён сел, кинул картуз на соседний стул, выдохнул. Подошёл половой.
— Чего изволите?
Изволил Семён многого. Чаю — большой чайник, крепкого и сладкого. Кулебяку с мясом, чтоб не сразу с десертов начинать, организму всё-таки требовалось и нормальной еды тоже. А дальше пошло то, ради чего, собственно, всё и затевалось. Пирожное «наполеон», два эклера с заварным кремом, ромовая баба и кусок какого-то торта, название которого половой произнёс по-французски, а Сема и не разобрал, он не из графьев…потому что из князьев, но это уже совсем другая история.
Половой моргнул. На лице его читалась короткая внутренняя борьба между «не моё дело» и «вот это аппетит у человека».
— И принеси сразу всё, не растягивай.
Половой таки не стал комментировать и умчался, а Семён откинулся на спинку стула и позволил себе наконец-то подумать.
Турчанинов.
Вот ведь не было печали, чуть не обосса… Чудом ушел, в общем. Шёл себе человек на доклад к жандарму, нёс добытые честным трудом документы, никого не трогал — и на тебе. Подвернулся под этого конченого мажора,Да и старик тоже хорош. Вообще фигня какая-то творится нездоровая. И жрать, хочется — сил нет.
Семён прокрутил всю сцену заново, в деталях, вспоминая каждое движение «деда», каждый его шаг, каждый удар. Как жеэтот «дед»… двигался. Не как старик, вообще ни разу. Даже не как тренированный молодой спортсмен. Как кто-то, для кого человеческое тело — это инструмент, отлаженный до состояния, которое Семён даже представить себе не мог, не мог даже со всеми, дарованными системой характеристиками…кстати да, нужно ж и с этим закончить. Это сейчас столь прокачанному товарищу до него дела не было.
«Зря про деда думаешь»
— А ты не думаешь?
«Я не думаю. Я знаю. Достаточно, чтобы понять, что ты не хочешь знать больше».
— Подробности будут?
«Нет».
— Ну спасибо.
«Не за что. Лучше ешь».
Половой уже действительно пришёл, неся на подносе целую гастрономическую коллекцию. Расставил всё на столе, отступил на шаг, полюбовался композицией с видом художника, закончившего полотно, и удалился. Семён налил чаю, цапнул эклер и откусил половину. Ну да, логичнее было бы начать с мясного — но не пофиг ли? Зато мир сразу стал чуть менее враждебным. Заварной крем был нежный, в меру сладкий, с ноткой ванили, очень даже вкусный. Вот за что Семён искренне уважал этот мир, при всех его говне, крови и петербургской погоде, так это за десерты. Десерты тут умели делать. Может, потому что половина населения этого мира состояла из людей, у которых очень нервная работа, и им позарез нужно было чем-то заедать стресс.
Он умял первый эклер, принялся за второй. Потом за «наполеон». Слои хрустели, крем таял, организм затихал и переставал истерить. Энергия, конечно, от сахара не восстанавливалась — это Семён уже проверял, тут была своя механика, скорее через сон и отдых, — но субъективное ощущение «я не сдохну» крепло с каждым куском.
И вот тогда, когда он добрался до ромовой бабы и блаженно её ковырял, в голову пришла мысль, от которой чуть этой самой бабой не подавился.
Турчанинова видели вместе с ним.
Наблюдатель в сером плаще у тумбы с афишами. Тот, который смотрел не на труп, а на него, на Семёна. И который потом вёл его через дворы — Шиза же предупредил, Кто-то с даром, кто-то, кто умеет находить тех, кто прячется. Кто-то, кто видел, как Семён стоял в трёх шагах от агонизирующего огненного мага и не убежал в панике, как все нормальные люди, а спокойненько разглядывал шляпки в витрине.
«Дошло наконец», — прокомментировал Шиза.
— Дошло, — мрачно согласился Семён, отодвигая бабу. Аппетит как-то поубавился.
«Не самые приятные выводы, да?».
— Угу. — Семён всё-таки доел бабу, потому что бросать еду — грех, особенно в его положении. — И что все это значит?
«Это значит, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Шиза, — что-либо наблюдатель следил за Турчаниновым или его бабой, и ты случайно попал в кадр. Либо наблюдение велось за „зеленщиком“ — согласись, не зря. Либо — и это самый весёлый вариант — наблюдатель пас тебя. И тогда вся история с мажором — просто очень неудачное совпадение, которое спутало все еще сильнее».
— А ты сам как думаешь?
«Я думаю, что ты сейчас доешь, расплатишься и пойдёшь к жандарму и подробно ему расскажешь все.Потому что он за это деньги получает. И вообще, должен же быть плюс от сотрудничества со столь сомнительной организацией».
В целом, логично. Семён доел всё, что было на столе, — даже кулебяку, насчет которой сначала были сомнения, влезет ли, — допил чай, расплатился, оставив полового щедрые чаевые,заслужил.И вышел на улицу.
Маршрут он, разумеется, опять выбрал не самый прямой и очевидный, потому что ну его нафиг. Через Манежную, потом дворами к Караванной, оттуда в обход, переулками, к Фонтанке выше по течению, и уже вдоль набережной подойти к нужному дому.
Шёл и проверялся. Витрины, отражения,несколько смен курса. Хвоста вроде не было. Опять это гадское слово. Но на сей раз Семён добавил к обычной проверке ещё кое-что, попробовал нащупать тот самый сгусток чужого внимания, который теперь умел чувствовать.
И все равно ничего. Чисто. Никто не смотрел. Или смотрел так хорошо, что Семён не чувствовал. Опять эта чёртова неопределённость, в которой жить было решительно невозможно, но как-то приходилось.
Дом шестнадцать по набережной Фонтанки. Семён прошёл по коридору налево, остановился перед дверью с латунным номерком. Прислушался — за дверью кто-то был. Долгих, скорее всего. Семён постучал: три раза, пауза, ещё два.
Дверь открылась через семь секунд. Да, считал. Жандарм стоял в проёме, всё в том же сером, вечно сером, как петербургское небо. Папироса в углу рта, наполовину сгоревшая. Прошелся по Семёну сверху вниз за долю секунды,цепким и оценивающим взглядом
— Вы сегодня поздно, — констатировал Долгих.
— Были… обстоятельства, — сказал Семён.
— Да, это чувствуется. — Жандарм отступил, пропуская его внутрь. — Заходите.
Внутри всё было как обычно. Карта Петербурга с разноцветными булавками на стене. Шкаф с папками и сигнальным кристаллом в углу. Стол и стулья. Запах табака и остывшего чая. Долгих прошёл к столу, сел, жестом указал Семёну на стул напротив.
— Чаю? — спросил он, не глядя.
— Не откажусь.
Долгих сходил во вторую комнату, погремел чайником, вернулся с двумя стаканами в жестяных подстаканниках. Поставил один перед Семёном, с другим сел напротив. Затушил окурок в блюдце-пепельнице, тут же закурил новую папиросу от спичек.
— Рассказывайте, — сказал он. — Сначала про дело. Потом про… обстоятельства.
Семён достал из портфеля непромокаемый пакет, и выложил на стол его содержимое. Бухгалтерские книги в коленкоре. Папки с лиловой бечёвкой. Конверты с сургучом.
— Проникнуть удалось не без сложностей, но и без особых проблем. Сейф был в кабинете на втором этаже, за книжным шкафом. Был там и второй, обманка за гобеленом, но настоящий за шкафом. Внутри вот это вот всё.
Долгих не торопился хватать бумаги. Сначала затянулся, выпустил дым в сторону, и только потом протянул руку, развязал бечёвку на верхней папке, пролистал.
— Контрабанда, — сказал Семён, отхлёбывая чай. — Два направления. Первое — артефакты под видом медицинских инструментов. Получатель там какой-то «Дом призрения при Лейб-медицинской канцелярии». Второе — расходные материалы биологического происхождения, специальный заказ.
Долгих перестал листать. Поднял глаза.
— Я так понял, — Семён выдержал его взгляд, — что это не про лекарственные травы.
— Не про травы, — согласился жандарм. Помолчал, затянулся. — Это, молодой человек, очень нехорошие бумаги. Это даже не контрабанда. Это… — он подбирал слово, и подбирал, кажется, не для Семёна, а для себя, — это статья, по которой и Великий род может поиметь проблем. Или, скорее, устроить их обладателю подобных бумаг.
— И ещё, — добавил Семён. — Интересный вывод.Скорее всего, кто-то измоих экс-родственничковрешает этой контрабандой свои… дела, не делясь с остальной семьёй. Барон работал именно на этого кого-то.
Долгих очень медленно положил папку на стол. Очень аккуратно.
— Откуда такой…интересный вывод? — спросил он негромко.
— Подписи. — гость ткнул пальцем в бумаги, не прикасаясь. — Там в накладных проходят родовые печати, но не самого князя. Кого-то из младших. И система выстроена так, будто этот кто-то прячет её не от государства даже, а от собственной родни. Параллельная бухгалтерия внутри родовой бухгалтерии. — Он пожал плечами. — Я, конечно, не специалист. Я только притащил. Специалист тут вы.
Это была чистая правда — притащил-то Семён, а вот вывод про ветку и конкуренцию внутри рода ему на блюдечке подал Шиза. Но Долгих об этом знать не полагалось, он и так слишком о многом знает.
Жандарм молчал долго, обдумывая сказанное. Папироса в его пальцах догорела почти до конца, он не замечал. Потом, спохватившись, затушил её, закурил новую.
— Это, — сказал он наконец, — все еще больше усложняет. Если вы правы, конечно…томы, выходит,имеемпотенциальную усобицу в Великом роду. — Он посмотрел на Семёна как-то по-новому. С долей если не уважения, то настороженности. — Вы сами до этого додумались?
— У меня было много времени по дороге, — уклончиво ответил попаданец.
«Складно врёшь», — одобрил Шиза. Сема его демонстративно проигнорировал.
Долгих ещё помолчал, перебирая конверты. Вскрыл один, прочитал, отложил, в скрыл другой. Лениво наблюдая за ним, Семён заметил то, что не заметил бы раньше, без улучшенных навыков — жандарм не просто читал, он искал. Что-то конкретное искал. Перебирал бумаги быстрее, чем нужно для понимания, скользил по строчкам, как бы даже не используя магию.
Попаданец внутренне подобрался, но виду не подал. Прихлебнул чаю. Смотрел в окно с видом человека, которому всё это уже неинтересно, своё дело сделал, теперь начальство пускай разбирается.
Долгих дошёл до конца стопки. Сложил бумаги обратно. Помолчал.
— Это всё? — спросил он.
И вот тут была развилка. Если соврать неправильно, неаккуратно — Долгих почувствует. Он же чувствовал в прошлый раз, со Штейнбергом.
— Все документы, что были в сейфе, — сказал Семён ровно. Это была чистая правда, на самом-то деле. Письма Константина к теме контрабанды отношения не имели ни малейшего. — Папки, книги, конверты. Денег я там не нашёл. — Денег там ведь и правда не было. — Видимо, барон наличку дома не держит.
Долгих смотрел на него. Долго. Пристально.Аж за хотелось проверить, не расстёгнута ли ширинка.
«Он сомневается», — тихо сказал Шиза. — «Но не уверен. И не будет давить. Прямо сейчас не будет».
И действительно, Долгих отвёл взгляд. Кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Документы я заберу. Это… — он постучал пальцем по папкам, — это сильно. Это очень сильно, молодой человек. Премиальные за это поручение пересмотрим в сторону увеличения.
— Спасибо, — совершенно искренне сказал Семён. Деньги — это всегда хорошо.
И снова — почти незаметная пауза. Жандарм будто хотел что-то сказать, потом передумал, потом снова почти сказал, Семён это видел. Долгих знал, или подозревал, что в этой истории есть ещё что-то. И, готов был поспорить, догадывался, что это «что-то» Семён, если оно у него и есть, не отдаст.
Оба молчали — каждый о своём, каждый зная, что другой молчит, и каждый делая вид, что не знает. Этакая вежливая игра в гляделки.
— Теперь про обстоятельства.
Семён выдохнул. Вот это рассказать можно. Это даже нужно рассказать — потому что шкура была одна, и хотелось её сохранить.
— На Невском, — начал он, — я попал в одну историю. Случайно. Не по моей вине, что характерно.
И рассказал. Долгих слушал молча, курил, кивал
— И вот тут, — сказал Семён, — дед оказался не совсем дедом. Совсем не.
Долгих перестал равнодушно кивать примерно на середине рассказа. К концу он сидел совершенно неподвижно,глаза — обычно невыразительные, серые — заострились, как два кончика отмычек.
— Опишите его, — сказал жандарм. — Деда. Подробно. Рост, телосложение, движения, оружие.
Семён описал. Память, явно подстегнутая Системой, выдавала детали безотказно. Невысокий, сухой, в потрёпанном пальто и картузе. Двигался экономно, без замаха, каждый удар точно в цель, ни одного лишнего движения, или даже просто неоптимального. Кукри неявно из хорошей стали, по тому, как снес голову. И — рассказчик запнулся, формулируя, — он двигался так, будто человеческое тело для него не предел. Будто он мог больше, но не понадобилось.
Собеседник слушал, и лицо его делалось всё более… не то чтобы испуганным, нет. Жандарм не из тех, кто пугается, во всяком случае рассказа. Но вот встревоженным, это да… Сосредоточенным. Готовым решать новую проблему.
— Целью была дама, — сказал он.
— Похоже на то. Мажорчика он просто… убрал с дороги. Как помеху. А голову забрал именно у неё.
— Голову забрал, говорите — повторил Долгих тихим голосом. И впервые за всё время знакомства Семён увидел, как жандарм потёр переносицу. Нехарактерный жест для него, почти человеческий. — Это плохо. Это… это очень специфический почерк, молодой человек. Не думал, что так…
— Чей почерк? — спросил Семён.
— Вам это знать не нужно, — сказал он. — Для вашей же безопасности. Скажу одно, если вы ещё хоть раз увидите этого человека или кого-то похожего — не приближайтесь. Не смотрите. Уходите немедленно, любым способом. Это не тот противник, с которым справляются ваши… таланты.
«Присоединяюсь», — посоветовал Шиза неожиданно серьёзно. — «Без шуток. В кои-то веки жандарм говорит дельные вещи».
— Понял, — сказал Семён. И это «понял» было совершенно искренним.
— А теперь, — Долгих наклонился вперёд, — то, что меня беспокоит больше всего. Вы сказали, что вас заметили.
Ну, собственно, ради этого Семен и поведал жандармской роже эту, без сомнения, захватывающую историю с подгорелым мажорчиком.
— Когда Турчанинов… — Семён поискал слово, — самоликвидировался, я там стоял. В нескольких шагах. И, честно говоря, на секунду забыл про осторожность — слишком уж… зрелищно всё было. Когда опомнился, увидел, что у тумбы с афишами, наискосок, стоял человек в сером плаще…и смотрел… на меня.
Долгих замер.
— Дальше.
— Дальше я ушёл. Выложился на полную, но ушел. Сменил на ходу образ, оторвался дворами. Но… — Семён помолчал, — он меня вёл. Какое-то время точно. По ощущениям — эта сволочь использовала дар. Какой-то поиск, что ли. Я почувствовал, что он не теряет меня, хотя я делал всё, чтобы потеряться. Сейчас, вроде, чисто. Но он меня видел. И мог запомнить.
Жандарм откинулся на спинку стула. Затушил, наконец, догоревшую папиросу, обжёгшую ему пальцы, — поморщился, но даже не выругался. Закурил новую. И заговорил не сразу.
— Это, — сказал он, — может оказаться проблемой. Турчанинов — труп, пускай очень знатный, по нему будет следствие, шум, газеты, но к вам это следствие не выведет, если вы не наследили еще где-то. А вот наблюдатель… — Долгих покачал головой. — Наблюдатель с поисковым даром, который видел вас на месте столь необычного происшествия и который вёл вас по городу, — это конкретная угроза конкретно вам. Кто он, чей он, что ему было нужно — у меня пока что догадок нет.
— Пропетляем, — мрачно сказал Семён.
— Это не шутки, — отрезал Долгих. — Это серьёзно. — Он побарабанил пальцами по столу. — Опишите его. Рост, одежда, лицо.
Семён описал. Лет тридцати, среднего роста, серый плащ, неприметное лицо — настолько неприметное, что это само по себе было приметой. Не запоминающееся лицо. Лицо профессионала.
Долгих делал пометки в своём вечном сером блокноте. Закончил, поднял глаза.
— Я займусь, — сказал он. — Это в моих интересах не меньше, чем в ваших. Если кто-то с поисковым даром бродит вокруг моих… сотрудников и интересуется ими — это мне не нравится. Совсем не нравится. — Он помолчал. — Но и вы сделайте выводы.
— Какие?
— Вы засветились. Не сильно, но засветились. Возможно, не в первый раз.
Семён насторожился. Жандарм попал в точку, причём в ту самую, о которой Семён и сам думал последние дни.
— Знаете…есть еще моменты…насчет засветок…
Долгих посмотрел на него внимательно.
— Подробнее, пожалуйста.
Семен рассказал подробнее. То, о чём думал ещё дома, перед выходом,ковыряясь в статусе. Эпизод в ресторане — давно…целых несколько дней назад, ещё до визита в поместье…ну, так действительно давно же. Тогда какой-то посетитель — солидный господин, заинтересовался тем, чьё лицо тогда носил Семён, но вроде бы не узнал его, только протянул ниточку между образом и Штейнбергом. Семен выкрутился, чуть подчистил воспоминание этого человека через связку кражи и скрытности. Но — поправил поспешно. Наспех. Не до конца.
И теперь, получив — и освоив — второй ранг кражи, Семён отчётливо понимал: тогда он сделал работу на троечку. Образ из памяти посетителя можно было удалить качественнее, скрыть надёжнее. А он размазал кое-как, лишь бы убрать остроту, и пошёл дальше. И вот теперь это «кое-как» висело над ним, как неоплаченный долг. С другой стороны…именно это сверхусилие, по меркам имеющихся сил, скорее всего и сделало возможным само получение второго ранга. Неоднозначная ситуация, в общем.
— Был случай, — медленно сказал Семён. — В ресторане.Я тогда… подчистил. Но плохо.
— Вот, — кивнул, выслушав, Долгих. — Видите. Образ «Зимина» себя исчерпал. Он примелькался. Им пользовались слишком долго и слишком в разных местах. Кто-то его помнит. И теперь к этому добавился наблюдатель на Невском. Слишком много нитей тянется к одному лицу, молодой человек.
— Я как раз собирался, — сказал Семён, — после расчёта за поместье сменить образ. И переехать.
Долгих посмотрел на него с чем-то вроде одобрения — насколько серое жандармское лицо вообще способно было выразить одобрение, то есть приподнял бровь миллиметра на два.
— Правильно собирались, — сказал он. — Более чем правильно. Я бы даже сказал — давно пора. Разъезжая засвечена. Образ «Зимина» засвечен. Вам нужно новое лицо, новое имя, новое жильё. И — желательно — чтобы между старым и новым не осталось ни одной видимой ниточки.
— Это я и сам понимаю. Вопрос — как. Документы на «Зимина» вы мне делали. Если я просто исчезну…
— Если вы просто исчезнете, — перебил Долгих, — это будет ещё подозрительнее. Исчезновение — это тоже, своего рода след. Нет. Зимин должен не исчезнуть, а раствориться. Тихо. Постепенно. Съехать, оставить адрес, который никуда не ведёт, потом этот адрес тоже сменить. А вы тем временем станете кем-то другим. — Он затушил папиросу. — В этом я вам помогу.
Семён напрягся. Помощь Долгих всегда имела двойное дно.
— Помощь — это хорошо. А цена?
Долгих позволил себе тень улыбки.
— А цена, молодой человек, в том, что вы и дальше будете на меня работать. Только и всего. Новое имя, новые документы, новая квартира — это вложение в актив. А вы у меня актив ценный, я уже убедился.Не без недостатков, не самый беспроблемный…и не самый честный, не спорьте. Но, однозначно, ценный.
«Он не врёт», — заметил Шиза. — «Не все говорит, разумеется, но прямо не врет. Ему действительно выгодно тебя сохранить при себе. Пока выгодно».
«Опять это 'пока»«, — мысленно отозвался Семён, оценив пассаж с 'не самый честный».
«А ты как хотел».
— Документы сделаем, — продолжал Долгих. — Новые, чистые, с легендой, которая выдержит проверку. Жильё подберём — подальше отсюда, в другой части города, желательно в доме, где жильцы друг друга в лицо не знают и знать не хотят. Образ придумаете сами — это вы умеете лучше меня, отдаю должное. На всё про всё потребуется дня три-четыре. До тех пор — на Разъезжей вам оставаться можно, но осторожно. Не светитесь. Не работайте на себя. Сидите тихо, отдыхайте, восстанавливайтесь.
— А наблюдатель?
— Наблюдателем займусь я. Если он выйдет на вашу квартиру — а это вряд ли, у него нет настолько хороших зацепок, — мы это заметим. Я поставлю человека. Незаметно. — Долгих посмотрел на него. — Вы сегодня хорошо поработали. И с поместьем, и с тем, что выбрались с Невского живым. Идите домой. Отдохните. Вид у вас, прямо скажем, не свежий.
Семён хмыкнул. Вид у него, надо полагать, и правда был не очень…ну так сами попробуйте столько побегать, использовать столько умений, сожрать столько десертов.
— Расчёт? — на всякий случай уточнил он.
— Расчёт через посыльного, завтра-послезавтра. С премиальными. — Долгих встал, давая понять, что аудиенция окончена. — И, молодой человек. Последнее.
— Да?
— Если что-то случится, — жандарм смотрел на него прямо, — что угодно, не обязательно даже связаное с текущими событиями… Не геройствуйте, сразу уходите, бегите даже. Вы хороши в скрытности и маскировке, вот и пользуйтесь этим. Не лезьте в драку, не ваше это Растворяйтесь.
— Это, — сказал Семён, поднимаясь, — лучший совет, который вы мне дали за всё время.
— Я знаю. — Долгих проводил его до двери. — Еще и бесплатный.
Обратная дорога заняла больше времени, чем могла бы. Попаданец, наученный сегодняшним днём, снова петлял, проверялся, заходил в подворотни и менял мелочи в образе. Восстановлению энергии это ощутимо мешало, к моменту, когда он добрался до Разъезжей,по ощущениям было ее около половины. С другой стороны — он таки добрался — живой, здоровый и никого не повстречав.
У подъезда дежурила Таможня, сидящая на привычном посту.
— Привет чальству, — сказал Семён, наклоняясь почесать её за ухом. Кошка милостиво подставила башку, помурлыкала и разрешила проход.
Семён поднялся на третий этаж. Прислушался — на площадке тихо. За дверьми соседей — обычная жизнь: у Митрича, кажется, было перемирие, оттуда доносился мирный звон посуды. У «гадалки» Агнессы Карловны было пусто, видно, ушла по делам своей загадочной профессии…на вызов, например. Замок на его двери вроде бы нетронут, тайники, которые он мысленно проверил ещё с лестницы через обострённое восприятие, тоже на месте.
Вошёл, запер за собой,задвинул засов. Проверил тайники уже лично — шкатулку с письмами в вентиляции, деньги в дверной ручке и под половицей, всё на месте. Можно выдохнуть.
День закончился, точнее — заканчивался. Можно было наконец-то заняться тем, о чём он думал ещё с позавчерашнего дня.
Очко характеристик.
СТАТУС
Имя: Семён
Уровень: 6
Класс: Вор
Опыт: ██░░░░░░░░
Характеристики (свободные): 1
Тело: 9
Энергия: 10
Дух: 2 Таланты (свободные: 0):
Кража 2 ранг
Скрытность 2 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 2 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Маскировка 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Кровное право (заблокировано)
Голос крови (пассивный)
Одно свободное очко. Семён повертел его мысленно — как монетку в пальцах. Куда? Дух поднять до тройки — против магической дряни вроде помогает, но это неточно. Энергию — но десятка уже дала «плотность», до следующего перка расти и расти. Или в тело, до десяти. И тогда будет перк…ну, должен быть.
Об этом он думал ещё перед поместьем, тогда же и решил, что вложит в тело именно ради перка на десятке. Тогда не рискнул, предчувствие проблематичности этого решения не дало. Интуиция подсказывала ему, идти на дело сразу после серьёзного обновления — чревато. Тело перестраивается,мышцы и связки меняются, даже прохождение нервных импульсов становится непривычным, организм в целом ведёт себя не так, как ждёшь. А сейчас на дело идти не надо. Сейчас можно как раз отдохнуть, отлежаться, дать организму усвоить изменения. Идеальный момент.
Подтвердить.
Подтвердил.
И — накрыло.
Все прошлые разы, когда он вкладывал очки в тело, перестройка была неприятной, но в целом терпимой. Поначалу так скорее просто необычной — видимо, на низких значениях и степень изменения была невысокой…ну, кроме самого первого раза, когда его милосердно вырубило.Мышцы, связки, кости усиливались, становились крепче и сильнее. Иногда было больно, но во всяком случае быстро, да и оберег исцеления сглаживал самое острое. Сейчас было иначе. Сейчас жмыхнуло так, что сразу стало понятно — количество перешло в, мать его качество.
Тело прострелило от пяток до макушки одним длинным импульсом, будто по позвоночнику пустили ток. Семён выгнулся на кровати, стиснул зубы, чтоб не заорать.Вовремя стиснул, потому что вторая волна была сильнее первой. Что-то происходило не с мышцами даже, а глубже, чуть ли не уровне строения клеток, возможно даже еще глубже. Каждый нерв, каждое мышечное волокно вспыхивало острой болью, на долю секунды переставали слушаться…и вспыхивали снова, но уже иначе.
Перед глазами поплыло и потемнело…хотя нет, не потемнело, наоборот. Слишком много всего сразу навалилось, невероятный переизбыток информации от своем теле… Он вдруг почувствовал его так, как никогда раньше, каждую косточку, каждую жилу.Ощутил биение крови в висках, ее ток в запястьях, магистральную артерию в шее. Слишком много информации. Мозг захлёбывался ею, не успевал обрабатывать, и от этого мутил.
— А-а-а, твою ж… — прошипел попаданец сквозь зубы, скрутившись буквой «зю». — Что за…
Руки и ноги свело странной судорогой, будто все мышцы разом получили команды напрячься и расслабиться одновременно, и не знали, какую выполнять. Он не мог пошевелиться. Только лежал, дышал короткими урывками и ждать, когда это закончится.
Системное уведомление выплыло сквозь муть в глазах.
Показатель «Тело» достиг значения 10. Получен перк: «Звериная грация».
«Терпи», — голос Шизы донёсся откуда-то издалека, будто через вату. — «Это перестройка двигательной системы.Самая неприятная из всех, что у тебя были, но и самая полезная, так что не дергайся».
Семен послушался дельного совета и не стал дергаться. Ну, может еще и потому не стал, что не получалось, тело его особо не слушалось…и не особо тоже. Вот он и лежал, чувствуя как с каждой волной что-то в нём… перенастраивалось, да. Самое точное слово. Словно кривой, разболтанный механизм разбирали по винтику и собирали заново. Только уже точнее, плотнее и без люфтов. И каждый винтик, встающий на правильное место, отзывался коротким болезненным щелчком во всем организме.
Особо отвратительным была даже не боль — объективности ради, она была вполне терпимой. А вот ощущение чуждости собственного тела было просто непереносимым. Что интересно, момент переноса в это тело, тоже как бы не совсем его, подобным образом не ощущался, прошел куда как мягче. А так плющило — дай боже. В смысле, не дай. Руки лежали рядом — и были не его. Ноги были не его. Даже сердце колотилось как будто чужое — слишком ровно, слишком сильно, в новом, незнакомом ритме.
А потом его отпустило.
Он полежал ещё пару минут, приходя в себя. Потом, осторожно, попробовал шевельнуть рукой.
И рука шевельнулась.
Вот только не так, как обычно. Движение получилось текучим, плавным. Слишком плавным. Будто рука не передвинулась из точки А в точку Б, а перетекла туда — без рывка, без лишнего усилия, по самой экономной траектории. Семён моргнул, поднял вторую руку, согнул-разогнул пальцы. То же шикарно. Каждое движение выходило отточенным и выверенным. Просто идеальным, невозможным для него же часом ранее. И главное, само собой, без участия сознания. А какой попаданец не любит халявы?
Оный попаданец сел на кровати и еще раз замер от удивления. Тело поднялось одним слитным движением, без обычного перераспределения веса, без опоры на руку. Без даже микроскопического усилия, с которым человек ловит равновесие. Просто тело было лежащим, стало сидящим. Ну, как у кошки.
— Это что сейчас было?
Три шага по комнате туда, три обратно. И офигел. Слегка. Шаги были бесшумными, и не потому что он старался, просто что тело само находило самый тихий способ перенести вес. Стопа опускалась мягко, перекатом, гася звук. Корпус двигался слитно, без рывков, без лишних колебаний. Он чувствовал собственный центр тяжести так ясно, будто внутри установили гироскоп. Чувствовал каждую поверхность под ногами — где скрипнет, где нет, — и тело само обходило опасные места, само выбирало безопасную траекторию.
Он подпрыгнул и приземлился.Все так же мягко, на полусогнутые ноги, погасив удар. Будто, опять же, кошка.
— Звериная грация, — повторил Семён, словно пробуя на вкус. — А можно поточнее? Что она делает? Как именно, объяснять не нужно, все равно не пойму.
«Поточнее, — таки отозвался Шиза, — она перенастраивает твою двигательную систему. Координация, равновесие, экономия движений, рефлекторная пластика. Ты теперь не думаешь, как двигаться, — тело само находит оптимальный способ. Падать будешь правильно,удерживать равновесие. Двигаться тихо еще, без дополнительного расхода энергии. И, главное, быстрее реагировать. Не быстрее думать, нет, это другое, но тоже очень даже полезное».
Семён одобрил. Семену нравилось Это было очень в тему. Учитывая его профессию и образ жизни, в котором регулярно приходилось от кого-то убегать, куда-то лезть и откуда-то падать, перк, превращающий его вмужчину-кошку, был подарком судьбы.
И синергия. Со скрытностью — тут и обьяснять не нужно. С кражей, потому что мелкая моторика и так на уровне, а теперь и основная подтянулась. С имеющимся стилем боя, точнее, бегства — вообще песня.
Он почти заснул, почти провалился в блаженную пустоту, которой так не хватало мозгу после такого дня.
Глаза уже давно были закрыты, уже наползала сонная спутанность мыслей — а тело само собой подобралось. Без команды. Раньше осознания проблемы, даже раньше предчувствия неприятностей.
«Слушай», — раздался голос в голове, тихий, как никогда. И это напрягло больше, чем если б он орал или стебался, как обычно.
Впрочем, Семён уже и так слушал, без божественных советов. Чутьё, обострённое вторым рангом скрытности, прощупало пространство вокруг, и пространство это оказалось нифига не пустым, хотя и пыталось таким казаться. На лестнице кто-то был, и не один. И не факт, что с добрыми намерениями…а вот что со злыми — скорее всего, факт.
Двигались они тихо, профессионально даже. Но не настолько тихо, чтобы обмануть второй ранг скрытности и свежую «Звериную грацию», которая, как оказалось, обостряла не только собственные движения, но и помогала засекать чужие. Сгустки чужого внимания, запеленгованные скрытностью, ползли вверх по ступеням, и каждый Семён ощущал почти физически — как кляксу чернил, выпущенную каракатицей в воду. Четыре сгустка. Может, пять. Распределялись грамотно — кто-то впереди, кто-то прикрывает, кто-то страхует ниже.
И двигались они именно к его двери. Сема готов был жо…жолудь на это поставить.
Сон слетел мгновенно, и через долю секунды Семён был уже на ногах — и снова поразился, как четко сработало тело. Сам не понял, как встал: только что лежал, вжавшись в матрас, — и вот уже стоит у кровати, бесшумно, перетёкши из горизонтали в вертикаль одним слитным движением. «Звериная грация» определенно оправдывала свое название.
— Сколько? — выдохнул он почти беззвучно, натягивая штаны в темноте на ощупь.
«Четверо на лестнице. Один внизу, страхует отход. И еще, минимум у двоих дар. Боевой. Слабенький, но боевой. И снаряжение специфическое: как минимум есть сетка, что-то типа магического аркана, причем на одаренных. Я такие вещи чую. Идут кое-кого брать тёпленьким».
— Наблюдатель, — прошипел Семён, пока пальцы сами застёгивали ремень. — Таки не получилось оторваться. Надо было валить урода.
«Возможно. Сейчас не время рассуждать, валить нужно. Тайники все не выгребешь, бери самое нужное и уходи».
Семён действовал на смеси автопилота, навыков и свежего перка, которая заменяла ему сознательное мышление в моменты, когда думать было некогда, а пожить ещё хотелось. Нож Олафа — за пояс. Отмычки — в карман, они всегда пригодятся. Деньги из дверной ручки — мимо, винт откручивать долго, ну да еще заработает. Шкатулка с письмами в вентиляции — а вот это нельзя оставлять. Семён метнулся к решётке, тело само нашло опору, рука выхватила гладкую чёрную коробочку. Медальон и так на шее. Кровавый осколок перекочевал из банки в карман.
Всё это заняло секунд семь, может восемь. За эти восемь секунд шаги на лестнице дошли до третьего этажа и остановились. У его двери остановились. Ну да кто бы сомневался.
Семён скользнул к окну. Третий этаж, во двор-колодец. Высоковато, но не смертельно — особенно теперь, с «грацией». Под окном — карниз, ниже — чугунная водосточная труба, ещё ниже — навес над дровяным сараем. Маршрут отхода он продумал в первый же день жизни здесь, с его профессией это нужно делать прежде, чем распакуешь вещи. Тем более, вещей у него тогда не было.
Скрытность сразу на полную, экономить энергию смысла нет — на том свете она ему не пригодится. Кокон неприсутствия сомкнулся вокруг, и резерв быстро пошёл вниз, сразу убавившись на четверть. На серьезное дело такого запаса не хватило бы, но сейчас задача проще — продержаться первые минуты, не дать преследователям сразу засечь беглеца.
Он уже взялся за оконную задвижку, когда от двери раздался тихий металлический звук. Отмычка в скважине, значит. Что там у нас… оценил Семён машинально. Сувальдный замок, четыре рычага, работает аккуратно, чтоб не шуметь… Секунд двадцать — и они внутри.
И вот тут случилось то, чего попаданец не ждал. Справедливости ради, этого вообще мало кто ждал, особенно нежданные гости.
Внизу, во дворе, прямо под окном, из густой тени дровяного сарая выступили фигуры. И двигались эти фигуры так же грамотно, так же бесшумно, как те, что работали с замком наверху, — но это была явно другая команда. Семён почувствовал это сразу, всем нутром, что это ещё одна слаженная группа. И вообще не факт, что союзники первой, иначе зачем она ждала. Подгадывала момент. Сидела в засаде на тех, кто имел интерес к нему. И таки дождалась добычи.
— Да тут целый проходной двор, — пробормотал Семён одними губами. А казалось, приличное место. Максимум три звезды, и то если живым уйти получится.
«Тихо, — резко оборвал Шиза. — Сейчас начнётся».
И началось.
Дверь его квартиры так и не открыли. Вместо тихого щелчка замка раздался другой звук — глухой, мясистый удар чем-то твердым по чему-то мягкому, короткий придушенный вскрик и шум падающего тела. И понеслось.
Семён замер у окна, разрываясь между двумя желаниями: бежать немедленно и понять, что происходит. Любопытство, которое его в прошлой жизни не раз чуть не сгубило, в кои-то веки совпало с инстинктом самосохранения: пока две стаи грызут друг друга, на него никто не смотрит. Да узнать, кто за кем пришёл, было бы нелишне — информация лишней не бывает…особенно информация о том, кто хочет тебя убить или похитить.
Он чуть приблизился к двери в крохотную прихожую и через щель, через стену, обострённым восприятием прощупал, что творится снаружи.
А творился там полноценный бой. На узкой лестничной площадке третьего этажа, в тесноте, в полумраке единственной тусклой лампочки, сцепились человек семь или восемь.
Первая группа — те, что пришли за ним, — оказалась застигнута со спущенными штанами, и тперь за это расплачивалась. Вторая, поднявшаяся следом тихо и быстро, ударила им в спину в тот самый момент, когда первые возились с замком. Классическая засада — кто-то очень хорошо знал, что первая группа придёт, и подготовился со всей тщательностью. Судя по неподвижной тушке на лестнице, взломщики охранением озаботились, а вот его качеством нет.
Семён видел это не глазами, а больше тем самым шестым чувством, дополненным редкими вспышками — то-то из дерущихся зажёг свет, маленький магический фонарик холодного голубого оттенка плеснул по площадке, и тени заплясали по облупленным стенам.
Первый из нападавших — тот, что возился с замком, — получил удар сзади, в основание черепа. Колени подломились, он сполз по двери вниз, выронив отмычку. Второй успел развернуться, выбросил вперёд раскрытую ладонь, и с ладони сорвалась короткая багровая вспышка. Боевая техника. Слабенькая, как и анонсировал Шиза, но на таком расстоянии хватило бы. Если попало бы, но техника ушла мимо, ударила в перила и выжгла дымящуюся дыру величиной с кулак. А в следующую секунду нападавшего качнуло вбок — кто-то из второй группы подсёк под опорную ногу, — и пока он терял равновесие, чужая рука перехватила его выброшенное запястье и крутанула. Семён через стену услышал хруст. Стрелок взвыл, получил локтем в висок и затих.
И вот тут стало по-настоящему интересно. Потому что первая группа, при всей внезапности удара, таки оказалась не из тех, кого валят с одного захода.
Откуда-то сверху, через пол-этажа, спрыгнул пятый. Прыгнул, оттолкнувшись от перил, и в полёте от его раскрытых ладоней пошла волна. Что-то прозрачное, плотное, давящее, от чего воздух на площадке загустел и пошёл рябью, как над раскалённой плитой. Двоих из второй группы шатнуло, прижало к стенам, будто на них навалился невидимый плотный матрас. Один не удержался, осел на ступени. «Кинетик», — машинально опознал Семён, вспомнив мага в квартире Штейнберга, того, что бил его таким же тугим, невидимым. Этот был помельче рангом, но в тесноте лестничной клетки и того хватало с лихвой.
Второй группе, впрочем, тоже было чем ответить. Один из тех, кого прижало к стене, не стал вырываться из давящего поля — наоборот, упал в него, скользнул вниз, под волну, перекатился по ступеням и оказался у кинетика за спиной прежде, чем тот успел приземлиться. И от его собственной руки пошёл невероятный холод. Семён почувствовал его кожей даже через стену — стылый, мерзлый, пробирающий до костей, останавливающий само течение жизни. Воздух на площадке покрылся изморозью, треснула лампочка под потолком. Кинетик, едва коснувшись пола, дёрнулся, схватился за грудь, изо рта у него вырвалось облачко пара — и он замедлился, будто разом постарел лет на тридцать, движения стали вязкими, тягучими.
— Ух ты, — выдохнул Семён. — Это у них криомант, да?
«Он самый, — подтвердил Шиза. — И таких в ближайшей ночлежке не нанять за полтинник».
Третий из первой группы, тот, что попытался уйти наверх, на четвёртый этаж, напоролся на того, кто страховал тыл второй группы. Короткая возня в темноте, блеск металла, придушенный мокрый хрип — и третий сложился пополам, схватившись за живот, осел на ступеньки и пополз вниз, оставляя за собой тёмную полосу. Но и боец второй группы не остался невредим: уже падая, третий успел вогнать что-то ему в бедро. Тот зашипел, припал на ногу и отступил к стене.
Площадка превратилась в свалку. В тесном пространстве два на два метра, среди дверей, перил и осыпающейся штукатурки, восемь человек делали друг с другом всё, что умели, — а умели они, судя по всему, многое…а хотели еще больше. Багровые вспышки боевых техник чередовались с морозным дыханием, давящие волны кинетика — с глухими ударами кулаков и блеском стали.
Последний из взломщиков —оказался самым опасным. Здоровый, плечистый, с бритым наголо черепом, чем-то неуловимо похожий на того лысого урку, что навещал квартиру Штейнберга. Он отбил удар предплечьем, ушёл нырком от второго, и из-под полы куртки выхватил короткую дубинку с утолщением на конце. От дубинки потянуло магией — плотной, недоброй. Боевой артефакт, и не из дешёвых.
Бритый махнул дубинкой — широко, наотмашь. Артефакт оставил в спёртом воздухе тлеющий багровый след, как уголёк, прочерченный по тьме. Пахнуло как от домны, по стенам прошла волна жара. Ближайший боец второй группы поднырнул под удар, демонстрируя очень непростую подготовку, очень уже красиво, выверенно и экономно он двигался. Семён, при всей напряжённости момента, успел мельком позавидовать чужой технике. Юркий попробовал достать врага коротким, жёстким тычком сложенных пальцев в горло. Но бритый оказался к этому готов, подставил под тычок плечо, перехватил руку противника свободной ладонью и пустил по ней разряд из дубинки. Боец второй группы дёрнулся, выгнулся, на миг окутался багровым сиянием — и отлетел к лестнице, дымясь и отвратительно воняя. Не в смысле, что обделался, хотя…
Бритый не остановился. Он шагнул вперёд, в самую гущу, размахивая дубинкой как косой. Нападающим пришлось расступиться — артефакт жёг и крушил всё, чего касался. Перила трещали и тлели, штукатурка осыпалась чёрными хлопьями. На секунду показалось, что первая группа, потеряв троих, всё же переломит ход битвы — потому что один бритый стоил троих обычных бойцов.
И тогда вступил тот, кого Семён до сих пор не замечал. Очевидно, из второй группы — он держался в стороне, на верхней ступеньке, и до этого момента не вмешивался, только наблюдал, как наблюдает опытный человек, экономящий силы для нужного момента. Теперь момент настал. Он сделал короткий жест, скупой и экономный, — и пол под бритым покрылся густым туманом, превращая воздух у его ног в кисель, в патоку, в стылую вязкую массу. Бритый увяз. На полсекунды, на одно движение — но и этого хватило. Двое из второй группы навалились разом, нанеся здоровяку серию ударов. Тот качнулся, сделал ещё один заторможенный выпад в пустоту — и спиной с размаху впечатался в дверь «ясновидящей Агнессы, предсказания и снятие порчи».
Дверь, видавшая на своём веку немало разного народу, такого напора не выдержала: хлипкий замок вырвало с мясом, дверь распахнулась внутрь, и бритый ввалился в чужую тёмную квартиру спиной вперёд, всё ещё сжимая тлеющую дубинку. Следом, не давая опомниться, ворвались двое его противников.
Из квартиры гадалки немедленно донёсся грохот — что-то опрокинулось, посыпалось, зазвенело разбитое стекло. Багровый отблеск пыхнул в дверном проёме — бритый успел-таки ещё раз активировать артефакт, — полыхнуло, что-то затрещало и занялось огнём, потянуло гарью. А потом — короткий морозный выдох, от которого пламя в проёме съёжилось и погасло, и следом глухой удар, после которого грохот стих окончательно.
— Они ж весь дом разнесут к чёртовой матери, — пробормотал Семён, наблюдая за побоищем со смесью натурального восхищения и растущей тревоги. Восхищение было от чистой, отлаженной работы второй группы — так дрались не уличные урки, а кто-то очень обученный, с разными дарами, сыгранный, привыкший работать вместе. А тревога — оттого, что чем дольше он торчит у окна, как зритель в партере, тем больше шансов, что про него, главную причину всего этого веселья, наконец вспомнят. Впрочем, таки выпотрошить тайник в дверной ручке тревога ему не помешала.
«Уходи, — настойчиво, почти зло сказал Шиза. — Это твой шанс, второго не будет. Пока они заняты — уходи».
Шиза был прав. Семён в последний раз скользнул восприятием по полю боя, фиксируя картину. Первая группа была разгромлена почти подчистую: кинетик замороженный лежал и едва шевелился, стрелок без сознания, ещё двое — на ступенях в разной степени живости, бритый затих в квартире Агнессы. Из второй группы на ногах оставалось четверо, и ещё двое — раненый страховщик и тот, кого приложило дубинкой, — выбыли, но были живы. Перевес очевиден.
А вот кто эти «союзники» такие, откуда взялись, зачем разнесли похитителей и — главный вопрос — не намерены ли сами прибрать Семёна к рукам, — на это у него не было ни единого ответа. И выяснять опытным путём он категорически не желал. Из огня да в полымя — не его метод.
Так что — валить. Однозначно и бесповоротно.
Семён отлепился от двери, в два бесшумных шага пересёк комнату, метнулся к окну. Задвижка поддалась без единого звука — петли он смазывал часовым маслом раз в неделю. Створка пошла наружу, в ночь, в холодный сырой воздух двора-колодца, пахнущий помойкой, мокрым камнем и жжёным деревом — отголосок боя дотянулся уже и сюда.
Он выскользнул на карниз — и в который раз за вечер мысленно снял шляпу перед перком. «Звериная грация» работала так, будто Семён все свои обе жизни провёл, лазая по карнизам петербургских доходных домов. Тело само распределило вес, само нашло три точки опоры из четырёх возможных, само прижалось к стене ровно настолько, чтобы не сорваться и не зацепиться. Пальцы рук будто прилипали к мокрому камню, оптимальные траектории для конечностей были на уровне инстинктов.
Карниз был узкий, в полторы ладони. Семён двинулся по нему боком, приставным шагом к водосточной трубе. Скрытность размывала его силуэт, превращала в смазанное пятно, в игру теней, в ничто. Снизу его теперь не разглядел бы и тот, кто специально пялился бы вверх, — а никто не пялился: вторая группа оставила во дворе одного, у самой арки, и тот следил за входом, а не за окнами.
И вот тут двор перестал быть тихим. Потому что у первой группы, оказывается, тоже была своя страховка — и она решила, что пора вмешаться.
Из-под арки, со стороны Разъезжей, метнулась тень — быстрая и низкая. Оставшийся боец второй группы, тот, что караулил вход, не успел даже обернуться: что-то свистнуло в воздухе, и его шатнуло, развернуло, он схватился за плечо. Метательный нож, понял Семён…интересненько, а все говорят что лажа это, только в кино работает. Следом раздался топот, и во двор ворвался ещё один человек первой группы, уже шестой по счету. Видимо, последний резерв, на самый плохой вариант развития событий. Невысокий, верткий, весь в тёмном. И в руках у этого сраного ниндзя разворачивалась та самая сетка на одаренных, тот весомый аргумент для приглашения одного попаданца в гости. Только теперь предназначался он, похоже, уже не Семёну, а тому, кто подвернётся.
Подвернулся часовой второй группы. Несмотря на нож в плече, он среагировал грамотно — крутанулся, ушёл с линии следующего броска, и от его руки пошёл уже знакомый стылый холод. Двор подёрнулся изморозью, лужи на брусчатке схватились ледяной коркой. Верткий пригнулся, ушёл под волну — координация у него была отменная, — и швырнул аркан. Сетка раскрылась в воздухе веером, засветилась по краям тусклым лиловым сиянием, и Семён почувствовал, как от неё тянет тем же давящим, стягивающим ощущением — попадёшь, не вырвешься, контур схлопнется и спеленает по рукам и ногам. Тот в последний миг успел отшатнуться, аркан зацепил только край его плаща — и тут же стянулся, смял ткань в тугой ком, едва не уронив человека наземь.
— Красиво работают, — пробормотал Семён, прижавшись к стене на карнизе и наблюдая сверху. — Жаль, не за меня.
«Не отвлекайся, — буркнул Шиза. — Тебе сейчас не до эстетики. Сваливай, пока они снова заняты».
Внизу схватка двух последних бойцов разгоралась всерьёз. Верткий, лишившись аркана, выхватил два коротких ножа и закружил вокруг противник, непрерывно и быстро атакуя, не давая тому собраться для формирования новой волны холода. Боевик второй группы отступал к поленнице, выставив ладони, и от ладоней этих шёл пронизывающий мороз — он бил короткими всплесками, экономя силы, и каждый раз верткому приходилось разрывать дистанцию, чтобы не схватить стылого. Брусчатка под ними звенела ледяной коркой, изо ртов валил пар, дрова в поленнице покрылись инеем. Раз верткий поднырнул совсем близко, полоснул ножом — часовой ушёл, но недостаточно быстро, на плаще набух тёмный разрез. В ответ криомант плеснул холодом в упор, и верткому свело правую руку, нож выпал, звякнул о камень. Но левой тот уже метнул второй клинок — снизу, коротко, без замаха.
Семён не стал досматривать, чем кончится. Это была не его драка, и кончиться она могла как угодно, а ему отсюда пора валить, пускай развлекаются.
Он добрался до трубы. Старая, но чугунная и надёжная — проверял в первый же день, словно зная что все так закончится…собственно, почему «словно»? Обхватил шершавый металл руками и коленями, прижался и заскользил вниз — словно по канату, плавно, гася скорость трением. Тело знало, что делает, куда как лучше самого попаданца знало. На уровне второго этажа он оттолкнулся от стены, качнулся в сторону, перелетел на покатый навес дровяного сарая — и приземлился мягко, перекатом, беззвучно погасив удар всем корпусом, распределив его от стоп через колени до плеч. Ни звука. Ни скрипа доски. Кошка из подвала позавидовала бы.
Проблема была в том, что навес стоял аккурат над тем углом двора, где сцепились криомант и шустрый. И в тот самый миг, когда Семён присел на навесе, второй метательный нож прошёл мимо цели —часовой вовремя качнулся в сторону, — и со звоном ушёл вверх, в стену, в полуметре от Семёновой головы. Случайно. Но достаточно близко, чтобы верткий, провожая нож взглядом, на долю секунды задрал голову — и уставился туда, где на навесе сидел кто-то живой.
«Ну вот, доигрался», — констатировал Шиза.
Семён уже двигался. Тело сработало раньше, чем мозг осознал, собственно, проблему. Он скатился с навеса на землю, мягко уйдя перекатом, в тень поленницы, — и одновременно нырнул в скрытность как с вышки, по самое не балуйся. До звона в ушах. До того предела, за которым сама его сущность будто растворяется, истончается, убеждает мир, что её никогда здесь не было, что ее вообще никогда не существовало, что видеть здесь нечего — потому что и нет ничего. Резерв ухнул вниз как гиря, энергия таяла на глазах, к горлу подбиралась тошнотворная звенящая пустота, верный предвестник истощения. Но кокон скрытности держался, на последнем издыхании уже, на голой воле практически — но держался.
Владелец ножа моргнул. Перевёл взгляд обратно туда, где секунду назад на навесе кто-то был… и никого не нашёл. Пусто. Поленница на месте, навес над ней, тёмный угол двора, и больше никого. Мозг отказался фиксировать то, чего, по его убеждению, тут не было. Сам питерский воздух отказывался показывать что-либо, кроме самого себя. Верткий тряхнул головой, и, видимо, списал все на нервы. На игру теней еще, на усталость, да много на что — тем более, что в этот самый миг его противник воспользовавшись заминкой, плеснул в него холодом в упор. Верткого окатило стылым потоком, он охнул, отшатнулся, движения сделались вязкими — и стало уже не до призраков на навесе.
Семён беззвучно выдохнул и пополз вдоль поленницы, прочь от этих конфликтных личностей, к узкому лазу между сараями. Лаз этот вёл в соседний двор, и знали о нём разве что местные мальчишки да Семён.
Полз, вжавшись в землю, распластавшись по ней, перетекая от тени к тени, бесшумно, экономно, не делая ни единого лишнего движения. «Звериная грация» и второй ранг скрытности слились в одно непрерывное действие: он не крался — он струился, как ртуть по наклонному стеклу, как дым из приоткрытой заслонки, как сама петербургская ночь, сгустившаяся в отдаленно напоминающую человеческую фигуру. Энергия продолжала таять, но скрытность теперь почти не тратила её на подавление звука — за бесшумность отвечала «грация», и это шло даром, не списываясь с тающего резерва. Синергия навыков работала в полную силу.
За спиной, во дворе, схватка криоманта и недо-мирмидона подошла к концу — Семён услышал короткий вскрик, потом тишину, и наконец тяжёлое дыхание победителя, кто бы им ни оказался. Ну, поздравления ему. А сверху, из его собственного окна, перегнулся силуэт — кто-то из второй группы наконец добрался до пустой комнаты и теперь шарил взглядом по двору.
— Окно проверили, — донеслось сверху, злое, с одышкой после драки. — Ушёл, паскуда. Через окно ушёл, по трубе.
— Вниз! Двор перекрыть! — рявкнул другой голос, очевидно, главного. — Не спать!
Но поздно, Семён был уже у лаза. Лаз был так себе -узкий, грязный, в липкой паутине, провонявший кошками и гнилью…но он был, и это все окупало. Белец протиснулся в него — гибко, текуче, удивительно аккуратно проскользнув, не задев ни торчащей доски, ни ржавого гвоздя, ни перекошенной балки. Раньше бы застрял, несмотря на очень неплохие характеристики и стройную (хотя уже и отъевшуюся) фигуру.
Соседний двор встретил его темнотой, тишиной и спящими окнами — несмотря на интенсивность схватки, соседние дома не разбудили…ну, или их жители предусмотрительно решили не лезть не в свое дело. Сзади, в покинутом дворе, уже поднялся шухер — вторая группа, кто был в состоянии, высыпалась вниз, перекрывать выходы. Но они искали человека, бегущего через арку на улицу, возможно притаившегося во дворе или залезшего на крышу — а Семён подло обломал все их ожидания. Он пересёк двор по широкой дуге, держась стен, обходя круг света единственного тусклого фонаря, и нырнул в подворотню, выводящую на параллельную улицу — на Боровую.
Сзади всё ещё кипела суета: крики, топот, где-то наверху отчаянно завизжала таки разбуженная барышня — видимо, обнаружила таки незваных гостей и плоды их деятельности. А потом, перекрывая визг, прорезалась полицейская трель — резкая, заливистая: кто-то из перепуганных жильцов всё-таки имел связной амулет, а может просто добежал до угла и нашёл городового. Вот и хорошо. Просто замечательно. Чем больше шума и движа за спиной, тем меньше у второй группы возможности гнаться за ускользнувшим попаданцем — теперь им самим нужно было уходить от полиции.
На Боровой Семён не остановился. Прошёл — быстрым шагом, но еще не бегом. Человек спешит по своим делам, мало ли что ночь, всякое бывает, — и свернул в первый же переулок. Потом во второй, узкий и кривой. Скрытность держал теперь на самом минимуме, едва тлеющей, чтобы не выжечь дотла остатки резерва, — а резерва оставалось совсем мало, процентов восемь. На донышке, а так нельзя — звенящая пустота подбиралась всё ближе, кружила голову, путала ноги. А ведь мало ли, что еще может произойти, кого можно встретить в петербуржских подворотнях.
«Чисто, — расщедрился на подсказку Шиза, когда Семён отмахал три квартала и нырнул в очередной проходной двор у Лиговки. — За тобой не идут. Вторая группа осталась отбрехиваться от полиции и подбирать своих. Тебя потеряли…пока, во всяком случае.».
Семён остановился в глухой, непроглядной тени под аркой. Прислонился спиной к холодной кирпичной стене, перевёл дыхание. Даже пожалел мимолетно, что не курит, но и так хорошо, впервые за последние минуты расслабился по-настоящему. Сердце бешено колотилось — не от страха, больше от схлынувшего выброса адреналина. Руки подрагивали, ноги были ватными, во рту стоял медный привкус. Резерв на дне, мерзкая пустота, которую он уже научился узнавать и не любить.
Но он был жив. Цел. Орел. И на свободе. НА всякий проверил — шкатулка с письмами за пазухой, медальон на шее, нож за поясом, осколок в кармане. Всё при нём, всё главное сберег. Логово на Разьезжей он потерял, образ «Зимина» сгорел дотла, домой возвращаться нельзя ни под каким видом — но это всё мелочи, дело наживное. Главное — он ушёл. Фиг знает, от кого — но ушел же.
— Слушай, — сказал он тихо, отдышавшись, обращаясь то ли к Шизе, то ли к ночи, то ли к самому себе. — А ведь Долгих как в воду глядел. Слово в слово: «Если что-то случится — не геройствуйте, уходите, растворяйтесь». Вот прямо в самую точку, аж подозрительно.
«Долгих, — заметил Шиза, и в голосе его прорезалась знакомая ехидца, — вообще неприятно часто оказывается прав. Тебя это, честно говоря, уже должно бы настораживать. Ну, хотя бы, начать».
— Меня уже, — согласился Семён, выглядывая из-под арки на пустую, мокро блестящую улицу. — Только вопросов от этого не меньше. Те, кто пришёл за мной. И те, кто пришёл за теми, кто пришёл за мной. Сам же говоришь, это не уличная шпана, это серьёзные ребята с серьёзными дарами. И их было две команды. Из-за меня.
«Вот именно, — отозвался Шиза непривычно серьёзно. — Из-за мелочи такие силы не поднимают. Значит, дело не в тебе. Точнее, не только в тебе. А, например, кем ты, сам того не желая, становишься в чужих глазах».
— Рыльские, — медленно проговорил Семён.
«Возможно. А может, и нет. У меня есть пара версий».
— Поделишься?
«Нет. Но подумаю. Бесплатно».
— Щедрость твоя не знает границ. — Семён ещё раз ощупал двор восприятием — чисто, пусто, спит весь квартал. — Ладно. Сейчас главное не теория, а практика. Где перекантоваться до утра. Домой нельзя. К Долгих среди ночи ломиться — не вариант, да и адрес мой он, выходит, не уберёг, доверия поубавилось. Нужна нора. Чужая, чистая, на одну ночь. А лучше — на две.
Ночь его приняла в свои объятья, но кормить, греть и предоставлять ночлег явно не собиралась. Это, по совести, в её обязанности и не входило, она же не гостиница, претензии тут предъявлять не к кому.
Резерв болтался на самом дне, и это ощущалось не цифрой в статусе, а вполне физически — лёгким звоном в ушах, мутью перед глазами и некоторым отупением, когда мысли двигаются с натугой, словно продираясь сквозь слой ваты. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось оказаться в тёплом сухом месте, где никто не приходит за тобой посреди ночи.
Лиговка, куда он забрел, под утро была пустынна и неприветлива. Фонари горели через один, мостовая блестела мокрой чернотой, редкие подворотни зияли провалами темноты, в которых ночное зрение услужливо рисовало кучи мусора, спящих кошек и одного спящего же забулдыгу.
Он возник из-за угла внезапно — точнее, это Семён, погружённый в свою полудрёму на ходу, заметил его не сразу, что само по себе было тревожным звоночком: обычно он чуял людей загодя. Молодой человек, лет двадцати пяти, в распахнутом дорогом пальто поверх измятого вечернего костюма, без шляпы, с растрёпанной причёской и основательно отметивший что-то важное. Или неважное, но в любом случае угашен был осонвательно.
Шёл он зигзагами, цепляясь за стену, и громко, на всю пустую улицу, рассуждал сам с собой о том, что все вокруг — быдло, что папа всё уладит, что эта дура Лизхен ещё пожалеет, и что вообще он, такой замечательный, заслуживает гораздо большего, чем эта серая дыра под названием жизнь. Мажор. Из тех, кого Семён повидал достаточно — и в прошлой жизни, и в этой. Очень упакованный, кстати. Перстней, например, на пальцах у молодого человека поблёскивало целых три. И часы на цепочке. И булавка в галстуке с камушком, который даже в скудном свете фонаря отбрасывал острые искорки. И бумажник — Семён увидел его, не глядя, вторым зрением, дарованным кражей: толстый, во внутреннем кармане, набитый ассигнациями так, что оттягивал ткань.
Семён остановился. Постоял секунду, борясь с собой — не сильно, впрочем, борясь, скорее для приличия. Ну, и еще из опасения, что энергии почти не осталось…но ведь и так справится, само в руки ведь идет.
— Гадить там, где живёшь, нельзя, — напомнил себе попаданец вполголоса. — Но я ж тут больше не живу. Так что теперь можно. Да и подправить настроение, определенно, стоит.
Подход много времени не занял. Мажор был пьян до состояния, в котором человек не замечает ничего вокруг себя, да себя не особо. А Семён, даже на издыхающем резерве, оставался Семёном. Он не стал даже толком тратиться на скрытность — просто пошёл навстречу, чуть качаясь, изображая такого же припозднившегося гуляку, и в тот момент, когда они поравнялись в узости тротуара, легонько толкнул мажора плечом.
— Ой, пардон, — пробормотал он заплетающимся языком. — Не увидел, виноват-с.
— Смотри, куда прёшь, скотина! — рявкнул мажор, дёрнувшись.
И на этом всё, собственно, и закончилось — хотя мажор об этом ещё не знал. За долю секунды контакта, пока пьяный возмущённо разворачивался, бумажник скользнул из внутреннего кармана в широкий рукав Семёновой рубахи. А вот часы он трогать не стал — слишком приметные. И перстни не стал — снять перстень с пьяного… можно, но возни много, а каждое лишнее движение жрало остатки сил. Бумажника, судя по толщине, хватит за глаза.
— Сам скотина, — буркнул Семён уже в спину удаляющемуся мажору, который, выместив раздражение, потерял к случайному прохожему всякий интерес и побрёл дальше, цепляясь за стену. Бумажника он хватится не скоро. В лучшем случае утром, когда проспится. В худшем — когда полезет расплачиваться за извозчика и обнаружит, что нечем. Семён мстительно понадеялся на второй вариант.
Отойдя пару кварталов и убедившись, что чисто, он нырнул в подворотню и пересчитал добычу при свете ночного зрения. Результат порадовал: восемь рублей с мелочью, аккуратно сложенные. Лопатник отправился в ближайшую помойку — кожа хорошая, жалко, но таскать с собой чужую вещь с инициалами было глупостью.
— Ну вот, — сказал он, пряча деньги в карман. — Завтрак оплачен. Спонсор сегодняшнего утра —некто Н. Ф. К.
До утра оставалось ещё прилично, и Семён употребил это время с толком — продолжил удалятся от Разъезжей, петляя, проверяясь, меняя направление. Резерв за час неспешной ходьбы чуть приподнялся над дном, ровно настолько, чтобы голова перестала кружиться. Он перебрался через несколько улиц, обогнул по широкой дуге пару районов, в которых его теоретически могли запомнить, и к рассвету оказался где-то в районе Песков — не центр и не окраина, средняя такая, далеко не худшая часть города, где доходные дома стояли вперемешку с особнячками, а публика ходила разношёрстная и друг другом не интересовалась.
Идеальное место, чтобы исчезнуть.
Город просыпался нехотя, чему немало способствовал серый и мокрый рассвет. Тем не менее, жить то надо — открывались лавки, шуршали первые мобили, дворники мели мостовые с видом людей, осознающих тщетность бытия. Появились первые прохожие — спешащие, хмурые, занятые собой. Семён влился в этот поток и стал в нём неотличим — обычный мужчина, идёт по делам, ничего особенного. Маскировку он не использовал — резерв пока не позволял, — но и без нее двигался так, что взгляд не цеплялся, скользил мимо.
Первым делом — пожрать, потому что еда всему голова. Семён нашёл чайную попроще, из тех, что открываются рано, для рабочего люда, и где не задают вопросов. Сел в угол, спиной к стене, лицом к двери — привычка, ставшая уже второй натурой. Заказал чаю большой чайник, яичницу с ветчиной, калач с маслом, кашу, и — отдельно — три пирожных, потому что после вчерашнего расхода организм требовал сладкого с той же настойчивостью, с какой обычно требовал просто еды.
Половой — заспанный невысокий парень — на количество заказанного не отреагировал никак, мало ли кто чего жрёт с утра, не его дело. Принёс всё разом, Что Семен очень даже одобрил. Яичница исчезла в три приёма. Каша отправилась следом. Калач он жевал уже медленнее, запивая горячим крепким чаем, и с каждым глотком, с каждым куском мир делался чуть менее отвратительным, а перспективы — чуть менее мрачными. Резерв от еды не восстанавливался, это Семён знал, но субъективное ощущение «я выживу» крепло, а это, в его положении, дорогого стоило.
К пирожным он приступил уже почти умиротворённым. Заварной крем, песочное тесто, ягодная начинка — простенько, но после столь насыщенной ночи казалось пищей богов. Семён ел и думал, и думалось теперь куда яснее, чем час назад.
Итак. Дом он потерял. Образ Зимина неактуален. К Долгих идти рано — тот сам велел ждать три-четыре дня, пока сделает документы и подберёт жильё, а до этого срока ещё далеко. Соваться к жандарму сейчас означало признаться, что его, Семёна, накрыли, что адрес засвечен, что всё пошло не по плану. Что лоханулся он, проще говоря. Долгих, конечно, узнает и так — но пусть узнает в назначенный срок, когда Семён придёт к нему отдохнувший и с готовой версией событий.
Значит — три-четыре дня нужно где-то перекантоваться. Тихо и незаметно.
Доел последнее пирожное, расплатился — деньги мажора пришлись очень кстати, — оставил половому на чай и вышел из совсем другим человеком. Сытым. Отдохнувшим. И с планом.
Но прежде чем искать нору, он завернул ещё в одно место. Образ ему необходим, это его профессия, его способ выживания. Без грима, без реквизита он был уязвим вдвойне. А сейчас все осталось на Разъезжей, в нычках, к которым теперь не подойти. А значит, нужно обзавестись заново. Но соваться сейчас в специальную театральную лавку, где продают накладные бороды и гримировальные краски, было глупо — такие лавки наперечёт, их легко проверить. Лезть по старой памяти в театры…можно, но не прямо сейчас, нужно хотя бы дождаться представлений.
Поэтому Семён поступил хитрее. Он зашёл в обычную лавку с дамской косметикой и галантереей — из тех, куда барышни и дамы заходят за пудрой, румянами, помадой и прочими радостями. Поразительно, до чего хорошо обычная женская косметика заменяла театральный грим — он обдумал это ещё раньше, теоретически, а теперь представился случай проверить на практике. Пудра разных тонов — чтобы менять цвет лица, маскировать, осветлять или затемнять. Тёмный карандаш для бровей — чтобы менять их линию, а заодно подрисовывать тени, морщины, круги под глазами. Румяна — чтобы добавлять или убирать здоровый вид. Тёмная помада — внезапно отличная штука для изменения формы рта, если знать как. И — баночка какого-то крема, на который указал намётанный глаз: жирная основа, на которую отлично ляжет всё остальное и которую при нужде легко стереть.
Приказчица — немолодая некрасивая дама с поджатыми губами — посмотрела на покупателя с лёгким недоумением. Но Семён предупредил вопрос, сообщив доверительным тоном, что покупает подарок жене, у которой завтра именины, а он, болван, как назло, не помнит, чем она там мажется, так что берёт всего понемногу, авось угодит. Дама смягчилась, прониклась, даже посоветовала, какая пудра нынче в моде, и Семён покивал с видом любящего, но бестолкового мужа. Вышел из лавки с бумажным свёртком и набором, которому позавидовал бы иной гримёр.
С норой, как ни странно, повезло. Может, благословение удачи в очередной раз тихонько подкрутило реальность в нужную сторону, оно здорово выручало, особенно когда дело касалось выживания. Семён уже привык не разбираться, где кончается удача и начинается навык, — работает, и ладно.
Дом этот он приметил, бродя по тихим улочкам Песков в поисках подходящего варианта. Особняк, не просто дом, а прям двухэтажный особняк с мезонином. Старый, явно дорогой когда-то, но сейчас столь же явно заброшенный. Окна первого этажа заколочены досками, окна второго — тёмные, с давними потёками на стёклах. Сад вокруг зарос так, что превратился в маленькие джунгли, дорожки потерялись в траве. Ограда покосилась, ворота висели на одной петле. Парадное крыльцо затянуло паутиной, на ступенях несколько слоев палой листвы и грязи, которые никто не тревожил, кажется, годами.
Заброшенный богатый дом. Мечта бездомного с навыками взломщика. Тихо, вероятно сухо и никто не потревожит. Идеально.
Семён обошёл особняк по периметру. Медленно, внимательно изучил двор, двери, окна и замки. Изучил еще раз, из осторожности, выработанной долгой практикой в обеих жизнях. Прислушался, пригляделся, принюхался даже, задействовал все чувства, и обычные, и системные. Признаков жизни никаких. Ни дыма из труб, ни света в окнах, ни следов на заросших дорожках, ни запаха человеческого жилья. Дом был пуст. Дом был заброшен. Дом будто специально ждал, когда же его навестит уставший попаданец.
— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал Семён, и в этом бормотании было больше надежды, чем подозрения.
«Вот именно, — насторожённо отозвался Шиза. — Слишком хорошо. Будь осторожен».
— Я всегда осторожен.
«Ты — никогда. Но хотя бы попытайся».
Семён попытался. Он не полез в дом сразу — сначала ещё раз обошёл, выискивая ловушки, сигналки, руны, хоть что-нибудь подозрительное. Восприятие второго ранга кражи в связке со скрытностью развернуло перед ним картину дома, как разворачивало картину любого механизма, любого замка. И — ничего. Не опасного, ни даже просто непонятного. Только старый, спящий, заброшенный дом. Разве что… было что-то. Какое-то послевкусие на самой границе чувств, что-то слишком слабое, чтобы назвать его следом, но достаточное, чтобы засело занозой. Семён списал это на усталость и пустой резерв — на дне резерва восприятие глючило, выдавало ложные сигналы, проверено уже.
Влезть оказалось проще простого. Боковое окно первого этажа, заколоченное хлипкими, подгнившими досками, поддалось с лёгким скрипом — Семён отжал две доски, ровно настолько, чтобы протиснуться, и пролез внутрь одним текучим движением, которым заслужено гордился бы любой акробат. «Звериная грация» в очередной раз доказала свою полезность, тело прошло в узкую щель, не зацепившись, не нашумев, и опустилось на пол по ту сторону мягким, бесшумным, перекатом.
Семён ждал запустения, пыли, паутины, разрухи — а попал в полумрак, в котором ночное зрение показало вполне приличную обстановку. Мебель стояла на местах, целая, добротная, хоть и под чехлами. Полы были чистыми — не идеально, но без слоя пыли, что копится годами. Пахло не плесенью и тленом, как должно пахнуть в заброшенном доме, а чем-то другим. Неуловимым, сладковатым и тревожным, чему Семён не смог сходу подобрать названия.
— Это не заброшенный дом, — медленно проговорил он, и холодок пробежал по спине.
«Бинго, — мрачно сказал Шиза. — Я же говорил — слишком хорошо. Уходи. Немедленно».
И Семён бы ушёл. Не раздумывая, ушёл бы — развернулся бы к окну и протиснулся обратно. Инстинкт, отточенный сотнями вылазок, орал ему то же самое, что и Шиза: беги.
Но не успел.
— О, — раздался голос. Женский. Низкий, бархатный, с какими-то мурлыкающими нотками, от которых по коже бежали мурашки, и непонятно было, от удовольствия или от ужаса. — Какая прелесть. Ко мне пришёл гость. Сам пришёл. Как мило.
Семён крутанулся на голос — и тело, повинуясь «грации» и рефлексам, уже уходило в сторону, готовясь к броску, к бегству, к чему угодно. Но уйти он не успел. В дверном проёме, ведущем в глубину дома, стояла она.
Женщина. Высокая, выше Семёна, в длинном тёмном платье непонятного, старомодного покроя. Возраст определить было невозможно — лицо гладкое, без морщин, но глаза… глаза были старые. Очень старые. И очень внимательные. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, в ушах — что-то поблёскивающее, на пальцах — кольца, много колец, и от каждого тянуло магией. Плотной, очевидно недоброй, незнакомой и злой. А ещё от неё самой тянуло — той самой сладковатой тревожной нотой, которую Семён почуял на входе. Запах был… неправильный. Так не пахнут люди.
И главное — её внимание. Семён почувствовал его кожей, затылком, всем нутром, обострённым системой. Внимание было таким плотным, таким сосредоточенным, что давило физически, прижимало, лишало воли двигаться. Будто на него смотрел не человек, а что-то очень голодное, что нашло долгожданную добычу и теперь неторопливо её разглядывает, прикидывая, с чего начать.
— Не дёргайся, мальчик, — промурлыкала она, и Семён обнаружил, что и правда не дёргается. Тело не слушалось. Не от страха даже — от чего-то ещё, от какого-то воздействия, которое он не мог опознать и тем более снять. — Ты же так старался залезть. Невежливо сразу убегать. Я обижусь.
«Беги», — чуть ли не простонал Шиза, но в голосе его не было уверенности. — «Хотя… не получится. Она тебя держит. Это не магия, это… я не знаю что. Что-то…старое».
— Кто вы? — выдавил Семён. Голос вышел хриплым, но твёрдым — на твёрдость голоса воздействие, похоже, не распространялось, и на том спасибо.
— Хозяйка, — улыбнулась она. Улыбка была красивой и жуткой одновременно. — Хозяйка этого дома, в который ты так невежливо влез. И, кажется, теперь — твоя хозяйка тоже. На какое-то время. — Она шагнула ближе, и воздух вокруг будто сгустился. — Видишь ли, мальчик. У меня тут так редко бывают гости. Точнее — так редко бывают гости, которые мне интересны. А ты — интересен. Очень. От тебя так необычно… пахнет. Кровью. Сильной кровью. И ещё чем-то, чего я давно не встречала…даже успела позабыть, что такие бывают, а у меня память хорошая.
Семён внутренне похолодел. Кровь. Старая кровь. Она чуяла Рыльского. Эта жуткая баба унюхала его, как собака унюхивает кость. И то, что она давно не встречала.это про иссекай, что ли?
— И что вы со мной сделаете? — спросил он, лихорадочно перебирая варианты. Вариантов было мало. Точнее, не было.
— О, — она улыбнулась шире, и Семёну отчаянно захотелось оказаться где угодно, только не здесь. — Это зависит от тебя, мальчик. Видишь ли, я могу сдать тебя — тем, кто тебя ищет. А тебя ищут, я же чувствую, на тебе висит чужой интерес. Я могу сдать. А могу — оставить. У себя. Если ты будешь… послушным — на время.
Слово «послушным» она произнесла так, что Семёну стало совсем нехорошо. И, что характерно, не только от страха — было в этом голосе, в этом взгляде, в этом давящем внимании что-то ещё, что-то.
«Так, — деловито сказал Шиза, оправившись от первого потрясения. — Ситуация поганая, но не безнадёжная. Она тебя не убивает — значит, ты ей зачем-то нужен живой. Это рычаг. Торгуйся».
— А если я откажусь быть послушным? — на всякий случай уточнил Семён.
— Тогда я тебя сдам. — Она пожала плечами, и жест этот был исполнен такого равнодушия к его судьбе, что становилось ясно: не врёт, сдаст и не поморщится. — Или съем. Я ещё не решила. Зависит от настроения. А настроение у меня, мальчик, переменчивое. — Она снова шагнула ближе, и теперь Семён мог разглядеть её глаза вблизи — тёмные, бездонные, с вертикальными, как у кошки, зрачками. — Но ты ведь не откажешься. Ты умный мальчик.
Выбора, если честно, и не было: либо согласиться непонятно на что, но остаться целым, либо отказаться и быть сданным тем, от кого он всю ночь убегал, или съеденным — а в то, что съест, верилось почему-то легко.
— Я согласен, — сказал он. — На… послушность. Временно. Но у меня есть условия.
Она засмеялась — низко, мурлыкающе, довольно.
— Условия! Какой смелый мальчик. Мне нравится. Условия — потом. Сначала — ванна. От тебя пахнет помойкой и страхом, а я не люблю, когда от моих гостей пахнет помойкой. Страхом — можно. Помойкой — нет.
И Семён остался.
Следующие несколько дней были… странными. Это было самое мягкое, самое цензурное слово, которое Семён мог подобрать, и оно не описывало и десятой доли происходящего.
Хозяйка — имени своего она так и не назвала, велела звать «госпожой», и Семён, скрипя зубами и проглотив всё своё попаданческое самолюбие, звал, потому что альтернативы по-прежнему не просматривалось, — оказалась одарённой. Причём одарённой не по местной классификации, а как-то иначе, странно. Шиза, обычно и так скупой на объяснения, тут вообще отмалчивался, что само по себе говорило о многом. Что-то старое, древнее даже. Что-то выходящее за рамки учебников с длинными формулами, что-то, от чего даже божество предпочитало держаться подальше.
Она не выпускала его из дома — да он и не рвался, на улице по-прежнему было опаснее. Она кормила его — на удивление хорошо, изысканно даже, откуда-то в этом «заброшенном» доме бралась прекрасная еда. Она требовала, чтобы он был рядом — сидел, слушал, прислуживал по мелочам, выполнял мелкие странные поручения, смысла которых не понимал. И она играла. С ним. В игры, правила которых устанавливала сама, на ходу, и в которых Семён неизменно оказывался в проигравших.
Натура у хозяйки была властная до крайности. Ей нравилось командовать, нравилось видеть, как он подчиняется, нравилось ставить его в неловкое, унизительное положение и наблюдать за реакцией. Подай. Принеси. Стой здесь. Не двигайся. Молчи. Говори. На колени. Ниже. Еще ниже.
Самое противное было в том, что Семён, при всём своём ужасе перед этой жуткой бабой, не мог сказать, что ему совсем уж противно. И вот это пугало его больше всего остального. Потому что одно дело — терпеть унижение под угрозой быть съеденным, и совсем другое — ловить себя на том, что в этом терпении есть что-то… ну, не то чтобы приятное, но цепляющее. Будоражащее. Она была жуткой, пугающей, опасной — и при этом притягательной, настолько, что разум бессилен, а инстинкты предательски согласны на все.
«Ты в курсе, что это, скорее всего, тоже часть её дара?» — заметил Шиза на второй день, наблюдая за очередным внутренним метанием Семёна. — «Она на тебя воздействует. Чуть-чуть. Чтоб ты не сбежал даже когда сможешь».
— И как это снять? — мрачно спросил Семён.
«Никак. Терпи. И помни, что это не твои чувства. Это её работа.».
Эти несколько дней были вынужденной передышкой, не более — переждать, отлежаться, восстановить резерв, дождаться срока встречи с Долгих. А потом — попрощаться с гостеприимной госпожой и раствориться, как он умел растворяться. Раз она держит его не цепями, а влиянием — значит, есть шанс выскользнуть, когда влияние ослабнет. А оно слабело — Семён это чувствовал, по чуть-чуть, по капле. Она была сильна, но не всесильна, и держать его в полном подчинении круглые сутки даже ей было накладно…или, скорее, просто надоело.
Резерв за эти дни восстановился полностью и даже, кажется, чуть прирос — сытость, тепло, относительная безопасность сделали своё дело. «Звериная грация» окончательно усвоилась, перестала быть чужой, стала частью тела, привычной и удобной. Семён обкатал её на лестницах странного дома, на тёмных коридорах, на бесшумных перемещениях — и убедился, что выскользнуть отсюда, когда придёт время, сможет. Наверное. Если повезёт. Если госпожа отвлечётся.
А время пришло на четвёртый день.
Срок встречи с Долгих наступал, и Семён, улучив момент, когда давящее внимание госпожи ослабло — она ушла в какую-то дальнюю комнату, заниматься своими непонятными и наверняка жуткими делами, — выскользнул из дома. Дом отпустил его неохотно, со скрипом, будто живой, — но отпустил. Влияние госпожи, ослабевшее на расстоянии, осталось позади, и Семён, отойдя на пару кварталов, впервые за четыре дня вздохнул свободно. Голова прояснилась. Чувства встали на место. И стало окончательно ясно, насколько же сильно его там «подкручивали» — потому что сейчас, на свободе, вся притягательность госпожи испарилась, оставив только холодный ужас от осознания, насколько же он прошел по грани.
К конспиративной квартире на Фонтанке Семён, наученный всем предыдущим опытом, подбирался долго и обстоятельно.Максимально неочевидным маршрутом, с проверками, с паузами, прощупывая каждый переулок. И обострённым чутьём, и старым добрым правым плечом, которое в прошлой жизни не раз спасало его от внимательных глаз продавцов и охранников. Заходил в проходные дворы, выныривал в неожиданных местах, по три раза менял направление, дважды проверялся у витрин. И не зря, как выяснится. Совсем не зря — вот только толку от этой предусмотрительности оказалось не так чтобы много.
Что-то было не так. Он почуял ещё за квартал разлитое в пространстве ощущение чужого внимания, сгустки чужих взглядов, чужих намерений, висящие в воздухе, как запах перед грозой. Но почуял слишком поздно. Или их было слишком много. Или просто против него работали профессионалы такого уровня, каких не обмануть и со вторым рангом скрытности. Скорее всего — всё сразу.
Дом шестнадцать по Фонтанке стоял на своём месте, с теми же кариатидами, державшими балкон из чувства долга и застарелой привычки. Но вокруг него — попаданец осознал это за одну-единственную секунду, ту самую, после которой менять что-либо уже поздно, — была расставлена сеть. Люди. Много людей. Неприметных, в штатском, рассредоточенных грамотно и со знанием дела: по набережной, по подворотням, по противоположной стороне улицы, по подъездам соседних домов. Засада, выстроенная по всем правилам, с перекрытием всех мыслимых путей отхода и с контролем немыслимых.
И в самом центре этой сети — он, Сема. Уже внутри. Уже в горловине мешка, который вот-вот затянут.
— Вот же… — выдохнул он, и тело, повинуясь рефлексам и «Звериной грации», уже разворачивалось, уже искало щель, уже включало скрытность на полную мощь.
На один удар сердца кокон сомкнулся вокруг него — плотный, размывающий силуэт до состояния «вам показалось,никого тут не было». Семён скользнул вбок, к ближайшей подворотне, текучей тенью, бесшумно, на самой границе восприятия, за которой обычный взгляд его уже не держал.
Обычный — да. Необычный — нет.
— Стоять, — раздался спокойный, равнодушныйдаже голос откуда-то сбоку, и Семён почувствовал, как его скрытность… гаснет. Не пробивается, не преодолевается грубой силой — именно гаснет, схлопывается, как задутая сквозняком свеча. Кто-то рядом обладал даром подавления — вроде того, которым когда-то накрыл его Долгих, отчего навыки на несколько секунд переставали слушаться. Только этот был сильнее. Намного сильнее.
Кокон лопнул. Семён стал виден — весь, целиком, посреди улицы, в трёх шагах от подворотни, до которой он не дотянул совсем чуть-чуть.
«Беги, — коротко бросил Шиза, тольков голосе его не было ни капли надежды,. — Шанс ничтожный. Но если стоять — нулевой. Хоть попробуй».
И Семён побежал.
Тело сработало раньше мысли — сорвалось с места без разгона, одним взрывным толчком, на который раньшене было способно даже теоретически. «Звериная грация» развернулась в полную силу, он не бежал даже — он стелился над мостовой, гася каждый шаг, перетекая из движения в движение, и подворотня прыгнула навстречу. Двое в штатском, караулившие у её арки, вскинулись — поздно, беглец уже проскальзывал между ними, низко, под выброшенными руками, крутанулся винтом, ушёл от хватки одного, поднырнул под второго. Кто-то из них рявкнул, кто-то вцепился в полу его одежды — ткань затрещала, осталась в чужом кулаке, а Семён уже летел дальше, в спасительную темноту проходного двора.
Двор. Знакомый тип двора — петербургский колодец, с аркой в дальнем конце. Семён метнулся к ней — и в этот момент впереди, перекрывая выход, выросли ещё двое. Сема, не сбавляя хода, бросил тело влево, к ближайшей водосточной трубе — вверх, на крышу сарая, через крышу — в соседний двор.
Не вышло.
Один из выскочивших вскинул руку, и под ногами попаданца мостовая вспухла чем-то невидимым и упругим. Воздух загустел, толкнул в подошвы, сбил темп, и идеально рассчитанный прыжок на трубу превратился в неуклюжий тычок плечом в стену. Семён сгруппировался на лету — спасибо грации, иначе бы расшибся, — приземлился перекатом, мягко, погасив удар, тут же ушёл кувырком в сторону от второй давящей волны, которая взрыла землю там, где он только что был.
— А вот это уже нечестно, — выдохнул он, вскакивая.
«Жизнь вообще нечестная штука, — отозвался Шиза. — Влево, к парадной. Дверь приоткрыта».
Семён рванул влево. Парадная — узкая дверь, действительно приоткрытая, тёмный провал лестницы за ней, а лестница — это шанс, на лестнице тесно, там его грация и навыки против их числа и навыков уравнивают расклад. Он почти долетел до двери. Почти коснулся её рукой.
И тут сзади, со стороны арки, в которую он не пошёл, что-то свистнуло.
Семён рухнул. Грация спасла лицо — он успел выставить руки, ушёл плечом, перекатился, — но ноги были схвачены намертво, что-то держало, как держит капкан, и чем сильнее Семён дёргался, тем туже затягивалась удавка. Он рванул нож из-за пояса, но лезвие лишь скользнуло по светящимся нитям, не оставив следа, а от прикосновения металла к контуру по руке пробежал болезненный разряд, заставивший пальцы разжаться.
— Зар-раза, — прошипел Семён, ещё пытаясь подтянуть ноги, перевернуться, выскользнуть.
«Всё, — тихо сказал Шиза. — Не трать силы. Их слишком много, и они слишком хороши. Замри. Думай. Сдавайся с достоинством. И главное — придумай легенду».
С легендой стоило поспешить, к нему уже подходили. Шестеро…нет, семеро рыл. Семён считал,нуа что ему еще оставалось. Один, видимо главный, остановился над ним и посмотрел сверху вниз с выражением лёгкой досады — мол, чего бегал, только время отнял.
— Резвый, — сказал он без злобы. — Ну что, добегался?
Семён обмяк, перестал дёргаться. Не потому, что сдался внутри, — внутри он лихорадочно работал, перебирая варианты и не находя ни одного. А потому, что понял, суета только жрёт силы, которые ещё могут пригодиться. Скрытность не работала. Грация не помогала. Бой был проигран ещё до начала, в ту секунду, когда он шагнул в перекрытую улицу.
— Добегался, — согласился он. Без паники, которой, к собственному удивлению, почти и не чувствовал. То ли остатки влияния госпожи отбили способность бояться по-настоящему, то ли он просто перегорел за свою новую жизнь. — Понял. Не дурак.
Зажим ослаб — кто-то сжал в кулаке управляющий артефакт, — и Семёна сноровисто, подняли, завели руки за спину и защёлкнули наручники. Не обычные — с магической начинкой, гасящей дар.Попаданец почувствовал это сразу, по тому, как притухли, ушли куда-то в глубину все его системные ощущения, будто на голову натянули толстое ватное одеяло. Скрытность, чутьё, восприятие, всё приглохло…не до конца, кстати, но ощутимо. Остались характеристики, осталась грация…но против наручников и шестерых конвоиров маловато будет.
Обыскалитоже тщательно и профессионально. Вытащили нож Олафа, замшевый рулончик с отмычками, деньги мажора, даже бумажный свёрток с косметикой. Медальон — Семён внутренне сжался — нашли сразу, на шее не спрячешь; сняли, повертели, двое переглянулись с непонятным выражением, убрали в отдельный пакет. Кровавый осколок из кармана оправилсятуда же. Плохо. Очень плохо. Но не смертельно — пока не смертельно, да.
А вот шкатулки с письмами при нём не было. И за это Семён мысленно, от всей души поблагодарил ту вспышку интуиции, что заставила его назад зарыть её под камнем в саду госпожи. Знал бы он тогда, насколько вовремя.
— Кто вы? — спросил Семён, больше для проформы, чем в расчёте на ответ.
Ответа не последовало. Молча его подвели к закрытому мобилю — большому, чёрному, без опознавательных знаков, — и затолкнули внутрь, на заднее сиденье, втиснув между двумя крепкими мужиками. Мобиль тронулся, плавно вписался в редкий поток и покатил прочь от Фонтанки.
Семён смотрел на проплывающий мимо серый, мокрый, равнодушный Петербург, — и думал. Быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирал когда-то рычаги в неподатливом замке, на ощупь, по миллиметру. Кто его взял? Жандармы? Полиция? Те, кто приходил ночью на Разъезжую? Или те, кто их тогда побил?Бывшие родственнички?Кто-то вообще левый? И — самое главное, единственно важное сейчас — что они знают. И что им можно сказать так, чтобы узнали они меньше, а не больше.
«Версия, — напомнил Шиза, и голос его сквозь ватное одеяло наручников доносился глухо, но разборчиво. — Готовь версию. Чем проще — тем лучше. Чем меньше в ней лжи — тем труднее поймать на ней. »
Работаю, — буркнул Семён мысленно, прикрыв глаза. — Не мешай.
Привезли его в большое мрачное здание — Семён, даже с закрытымиглазами опознал бы казённое учреждение по ни с чем не сравнимой атмосфере власти, бумаг, сургуча и чужих застарелых страхов, которая одинакова, надо полагать, во всех мирах без исключения. Жандармское управление.Ну, впрочем это от него и не скрывали. Провели через двор, потом коридорами — длинными, гулкими, с одинаковыми дверьми по сторонам, — потом вниз по лестнице, в полуподвальнуючасть, где располагались камеры. Втолкнули в одну — маленькую, с койкой, привинченной к стене намертво, с зарешёченным окошком под самым потолком и тяжёлой дверью, в которой холодно поблёскивал глазок. Сняли наручники — здесь, видно, и без них дар не работал, стены подавляли не хуже ледяного металла. Дверь захлопнулась. Снаружи лязгнул засов, потом второй.
Семён остался один.
— Ну, — сказал он вслух, неторопливо оглядывая своё новое жильё. — Бывало и хуже. Наверное.
«Оптимизм — штука полезная, — отозвался Шиза. — Но не расслабляйся раньше времени».
Семён сел на койку, прислонился спиной к холодной, влажной стене, закрыл глаза. И продолжил выстраивать легенду слой за слоем, кирпич за кирпичом, как выстраивал план любой серьёзной операции. Кто он такой? Что он, по его версии, делал у дома на Фонтанке? Откуда нож, отмычки, деньги, дамская косметика в мужском кармане? И — самое скверное — откуда на шее медальон с родовой кровью Рыльских, кровью Великого рода, которую любой мало-мальски сведущий одарённый учует и опознает?
Последнее было хуже всего, на порядок хуже остального. Медальон намертво связывал безымянного бродягу с Великим родом, а это уже совсем иной коленкор, совсем иной масштаб неприятностей — не «поймали воришку», а «при бродяге родовая реликвия, как, откуда, почему». Но и тут можно было выкрутиться, если подумать как следует, спокойно, без суеты. И Семён думал. Думал долго, методично, отсекая слабые версии, оттачивая сильные, проигрывая в голове допрос за допросом, вопрос за вопросом, готовя ответ на каждый.
За ним пришли аж через два часаблаго, системные часы работали безупречно, не сбиваясь даже под гасящими дар стенами. Двое жандармов, молчаливых и одинаковых, как близнецы, вывели его, провели коридором в комнату для допросов — голую, только с привинченным к полу столом, двумя стульями и зарешёченным окном под потолком. За столом сидел следователь — немолодой, поджарый, с цепким, всё подмечающим взглядом, в форме, которая всем своим видом сообщала о немалом чине и немалой выслуге.
— Садитесь, — сказал следователь негромко, указывая на стул напротив. Голос у него был ровный, без нажима — голос человека, которому спешить некуда и который повидал на этом стуле всякое.
Семён сел.
И показал всё, на что был способен, — всё своё умение врать, наработанное годами ещё в прошлой жизни и отточенное до блеска в этой. Он не отрицал очевидного — отрицать очевидное глупо, на этом-то и горят дилетанты, начинают юлить там, где улики на столе, и следователь сразу видит: лжёт по мелочам, значит, и в остальном верить нельзя. Нет. Семён признал. Да, вороввал.А что делать, жизнь такая. Перебивается по карманам да по чужим квартирам, чем бог пошлёт. Нож, отмычки, ворованные деньги — всё на столе, всё его, чего тут спорить, барин, поймали так поймали. Косметику дамскую? Так подворовывал по галантерейным лавкам, а после бабёнкам сбывал по дешёвке — гешефт хоть и грошовый, а всё ж лишняя копейка. У дома на Фонтанке как оказался? Так присматривался, барин, квартиры там богатые, чистая работа, что ж не присмотреться. Имя? А нету имени, считай. Был приют, было клеймо, было битьё смертное, голова с тех пор дырявая, что было — помню, чего не было — тоже иной раз помню, а как звать — хоть убей.
Версия выходила простая, складная, наполовину чистая правда — а оттого почти неуязвимая. Мелкий вор без роду и племени, без имени и дома, каких в любом большом городе любого из миров — тысячи и тысячи. Ничего особенного. Ничего интересного. Не на что тратить время такому серьёзному человеку, как господин следователь.
А вот медальон… медальон Семён объяснил так, что сам потом мысленно себе аплодировал. Украл, каюсь. Недавно, на улице, в толпе — у господина одного, важного, богатого, снял с шеи под шумок, тот и не почуял. Что за вещь, чья, откуда — почём бродяге знать, блестит, золотая вроде, думал сбыть, да не успел, повязали. Кровь? Какая такая кровь, барин? Рыльские? Не знаю я никаких Рыльских, я и грамоте-то едва. Снял красивую цацку с богатого дядьки — ну сами посудите, как ударжатся было, когда само в руки идет.
Следователь слушал. Не перебивая, временами переспрашивал — мягко, вкрадчиво, заходя то с одного бока, то с другого, расставляя ловушки в самых неожиданных местах. Где именно снял медальон? А на какой улице? А господин какой из себя был? А клеймо на плече — это что за метка, кем поставлена? Семён в ловушки не лез. Где снял — да разве упомнишь, барин, их, улиц-то, много, я по ним каждый день шастаю. Господин — обычный, толстый, одет богато, лица не разглядел, я ж не в лицо смотрел,. Клеймо? А пёс его разберёт, в приюте ставили, малой был совсем, может, метка приютская, может, ещё чья. Он играл дурачка — играл вдохновенно, убедительно, потому что дурачка играть умел всегда, а главное — в его сбивчивых, бестолковых, наполовину правдивых ответах не было ни единой прочной зацепки, ни единой ниточки, потянув за которую можно было бы размотать весь клубок.
«Хорошо, — одобрил Шиза по ходу дела. Чем глупее и бесполезнее ты выглядишь — тем целее будешь».
Следователь провозился с Семёном долго — добрый час, а то и полтора. Задавал одни и те же вопросы по-новому, переставлял местами, возвращался к уже отвеченному, ловил на мелких нестыковках. Но Семён нестыковок почти не давал и версия держалась. То ли навыки помогали, то ли выстроенная заранее легенда, то ли благословение удачи в очередной раз тихонько подкрутило реальность в нужную сторону — но к концу допроса следователь, кажется, был если и не убеждён до конца, то по меньшей мере не уверен в обратном. А в положении Семёна это было почти что победой.
— Что ж, — проговорил гебешник наконец, делая пометку в бумагах, — складно излагаете. Для неграмотного приютского сироты — даже, я бы сказал, чересчур складно. Гладко. Но это ничего. Это мы проверим. Всё проверим, тут можете быть уверенным. А пока…
Он не договорил. Дверь без стука отворилась, вошёл ещё один человек — Семён его не видел. Но почувствовал по тому, как мгновенно подобрался, следователь, вошедший был выше чином, и заметно. Хозяин допросной выслушал, кивнул. Снова посмотрел на Семёна, теперь уже с иным, изучающим выражением.
— А пока, — повторил он, — устроим вам, любезный, очную ставку. С одним вашим, так сказать, знакомым.
Семён внутренне напрягся, хотя внешне остался всё тем же тупым, безразличным ко всему бродягой. Знакомым? Каким ещё знакомым? Сердце ёкнуло, по спине пробежал холодок дурного предчувствия.
Жандарм был всё в том же неизменном сером — но серый этот выглядел теперь совсем иначе. Помятый. Несвежий. Без галстука, в рубашке с расстёгнутым воротом. С седой щетиной на щеках и подбородке, щетиной, которой Семён за всё время знакомства у вечно собранного, вечно гладко выбритого жандарма ни разу не видел. И, главное, тоже в наручниках.
Их взгляды встретились. На долю секунды, не дольше. И за эту долю секунды Семён попытался прочесть во всегда непроницаемых глазах хоть что-нибудь. Предупреждение?Просьбу? Подсказку? Не прочел, лицо Долгих оставалось каменным даже сейчас, даже арестованный, даже небритый, даже в наручниках, он держал ту же непробиваемую маску, что и за столом конспиративной квартиры с папиросой в зубах.
— Вы знаете этого человека? — спросил следователь, обращаясь к Семёну.
Ага, вот и она. Развилка, от которой зависело всё — и его дальнейшая судьба, и, возможно, судьба жандарма. И судьба всего, что Семён так старательно, так долго прятал. Зачем прятал, это уже дргугой вопрос, кстати. Сказать «да, знаю» — и ниточка потянется, размотается, и всё всплывёт наружу. Сказать «нет, не знаю» — и…
«Думай, — выдохнул Шиза. — Только не ошибись».
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: