Игумнов вошёл быстро, дверь за собой прикрыл аккуратно. И посмотрел на меня тем взглядом, который у молодого опера бывает только в одном случае. Когда он уже что-то нашёл, но ещё не успел расплескать удачу по своему лицу. Как солдат первого года службы, дешёвый одеколон на свою парадку перед выходом в увольнение. Поэтому старается удержать её внутри, будто боится растерять по дороге. По его физиономии я всё понял ещё до произнесённых им слов. Не пустым он пришёл.

– Есть, – сказал он негромко, протянув мне листок с рукописным текстом. – Шабашов Виктор Фёдорович. Сорок второго года рождения. Ранее судим. Сейчас он на линии. Возврат в гараж к обеду. К четырнадцати-тридцати. Если не сломается или по какой другой причине из графика не вывалится.

Вот сейчас у меня внутри не вспыхнуло, а, наоборот, похолодело. До этой минуты искомое нами зло было размазано по лесу, по трусливой суете Бахтина, и по тем мелким, но не попавшим в цвет совпадениям. Которые, каждое по отдельности, годятся разве что для разговора на кухне. А не для обоснованных выводов по части розыска. Теперь же оно получило конкретные фамилию, маршрут и час возвращения. А это уже не призрачный туман.

– В парке особого внимания к нам пока еще не проявили? – поинтересовался я у Антона. – Ажиотажа нет?

– Нет, – успокоил меня напарник. – Какой-то шорох есть. Но, чтобы прямо по-серьёзному, то пока нет. В ремзоне всё так же матерятся, а на мойке вода шумит.

– И, слава богу! – мысленно, по-атеистически перекрестился я. – Советский коллектив, он, конечно, организм любознательный, но не настолько, чтобы по косвенным обрывкам информации вставать на дыбы. А нам сейчас, чем спокойнее общественный фон, тем лучше. Но, ты поверь мне на слово, мой брат во христе Антоний, когда всё вылезет наружу, сразу выяснится, что каждый второй, если не первый, будет уверять, что он с самого первого дня знал, что этот Шабашов и есть злодей!

Игумнов усмехнулся.

– Может, и выяснится.

– Выяснится, выяснится! – сказал я. – Поздний советский человек задним умом вообще богат до неприличия. Пока гром не грянул – тишина. А как грянул – каждый первый обыватель есть пророк и провидец!

Неторопливо осмыслив полученную информацию, я поднял с аппарата трубку и набрал райотдел. Номер Тютюнника я помнил без записной книжки. Ответил он сразу.

– Тютюнник! Слушаю! – голосом майора рявкнула мне в ухо мембрана.

– Есть человек, товарищ майор. Некто Шабашов. Водитель ЛАЗа. Сейчас он пока на линии. Возврат в АТП к четырнадцати-тридцати. Ориентировочно, разумеется! – на всякий случай поправился я. – Чую, наш это клиент!

На том конце на секунду-другую замолчали.

– Ты уверен, старлей? – я с расстояния десятка километров через тонкий телефонный кабель почувствовал, как на том конце линии замер начальник районного розыска. Словно туповатая комсомолка на экзамене по высшей математике.

– Да! – уверенным голосом акцептовал я только что выданный вексель на миллион.

– Скажи, Корнеев, там по этой шараге шорох уже пошел? – обеспокоенно, но уже несколько веселее продолжил майор.

– Нет. – всё с той же уверенностью успокоил я шефа, – Пчелы что-то подозревают, но пока еще в открытую не жужжат!

– Вот и хорошо, Корнеев, вот и славно! – уже не скрывая своей радости бодро отреагировал Тютюнник. И это было хорошим признаком. – Тогда я прямо сейчас собираю всех свободных оперов! Время есть, но тянуть не будем! А вы там без меня пока никуда не суйтесь! Если эта падаль что-то раньше времени прознает, то обязательно в бега кинется! Короче, минут через сорок выезжаем к тебе!

– Понял! – лаконично согласился я со своим дальновидным руководством.

– А следаку ты пока не звони! Раньше времени не стоит. – в голосе Тютюнника опять появился металл.

– И не собирался, – заверил я его, – Сначала еще клиента отловить надо. И побеседовать с ним.

– Правильно мыслишь, старлей! Прокурорский нам не мамка и не отец родной. Если что-то пойдёт не так или не срастётся, он нам все жилы вытянет! Так что сначала возьмём, расколем, а потом уже пусть и он порезвится в охотку! И узаконит наш доблестный труд своим красивым почерком!

Начальник тоже не стал растекаться словесами по древу и дав мне указания, повесил трубку.

Игумнов стоял в шаге и смотрел на меня. Телефонный наушник выдаваемых децибел на ушах абонентов не экономил и наш разговор с Тютюнником Антон слышал от начала и до конца. И сейчас я видел, что до него дошла одна простая, но немаловажная истина. Что иногда следствие начинается не там, где у следователя открывается портфель с бланками постановлений. Следствие начинается там, где опер успел раньше всех. А всё последующее, это уже финишная отделка процессуального помещения. Бумажная лепнина и чистовая каллиграфия.

– Ну? Всё понял? – поинтересовался я, опуская трубку на аппарат.

– Не всё, но понял, – неуверенно кивнул историк Антоний.

– Ну и хорошо! Запомни, в нашей жизни следователь нужен не для красоты композиции. Чаще всего, его грядка начинается тогда, когда наша уже дала первый урожай!

Я посмотрел в окно, на сырой двор, и почти сразу решил для себя главное.

– Упыря брать будем не здесь, – перешел я от второстепенного к главному.

– Почему не здесь? – удивился Игумнов. – Он же сюда сам приедет! А где тогда?

– На конечной. На том самом автовокзале! – решил я не интриговать и не томить напарника, – И чище, и тише, и массовых беспорядков пролетариата не спровоцируем! Здесь он всё-таки у себя дома, в кругу коллег. А на вокзале у него только автобус и собственные дурные привычки. Там нам проще будет.

– Логично, – согласился старший инспектор.

– Не логично, а удобно и целесообразно! В нашей работе, дорогой товарищ, удобство часто бывает умнее логики.

Мы вышли во двор. ПАТП всё так же пахло соляркой и советской государственностью, которую ни с чем не спутаешь. Через распахнутые настежь ворота мойки было видно, как женщины в клеёнчатых фартуках до земли, из шлангов бьют тяжёлыми струями по автобусным бокам. Подняв голову, я с удовлетворением отметил, что в окнах административного здания никто не висит. Что люди не кучкуются и по углам не шепчутся. Мир на территории жил своей обычной производственной жизнью. Надо было быстрее добраться до ближайшего телефона-автомата и еще раз набрать Тютюнника. Чтобы дополнительно сориентировать его по месту мероприятия.

Автовокзал жил так, как и положено жить совковому автовокзалу. Прокуренным залом ожидания, стеклянными дверями, с фанерными заплатками и с отпечатками на них тысяч ладоней. И сотнями, если не тысячами беспокойных людей. Которых этот транспортный узел терпеливо тасует туда-сюда. С их чемоданами и авоськами.

До прибытия автобуса Шабашова оставалось почти два часа. Этого хватало, чтобы не только осмотреться, но и без суеты поискать чего-нибудь съедобного.

Место я выбрал быстро. Не у самого перрона, где будет производиться высадка. И не у вокзальных дверей, через которые наш урод пойдёт отмечаться. А чуть в стороне. Возле узкого прохода между бетонным забором и киоском. Там злодей, порядком отойдя от машины, уже не развернётся свободно ни назад, ни вправо. А спереди и сзади будем мы. Слева – железо, а справа – ограда. Да, эстетики и красоты в этой железно-каменной кишке никакой. Но хорошее место для задержания особо опасного преступника не выбирают руководствуясь красотой пейзажа.

– Здесь! – пальцем указал я Игумнову на узкий проход. – Видишь? Отсюда он уже не уйдёт. И нам никто из сочувствующих ротозеев под руку не полезет.

– Запоминай! – назидательно сказал я. – По возможности, место для задержания следует выбирать с учетом того, насколько жулику в нём будет неудобно. В следующие три секунды после того, как его возьмут под руки.

Минут через десять к автовокзалу подкатил наш видавший виды УРовский «москвич».

Первым со стороны переднего пассажирского места вылез Тютюнник. За ним из задних дверей Гриненко и Борис Гусаров. Увидев меня, Гриненко коротко кивнул. И с этим кивком сразу же пришло ощущение, что рядом появилась не просто ещё одна пара крепких рук. А еще свой надёжный человек. Две пары, мысленно поправился я, вспомнив задержание Воронецкого.

– Ну что, Серёга? – тихо сказал Борис, цепким взглядом оглядев округу, – Установили таки паскуду?

– Установили! – не скрывая своего удовлетворения, подтвердил я. – Уверен, что это он! Теперь бы ещё не упустить. А то будем потом до самой пенсии прокуратуре рассказывать, как у нас особо опасные гады сквозь пальцы уходят. Не люблю я оправдываться перед прокурорскими!

Гусаров покосился на Тютюнника, дождался, пока тот отвернётся к перрону, и шепнул:

– Не уйдёт! И вообще, наше дело взять. Остальное начальство потом само прокуратуре формулирует! У начальства зарплата всяко побольше нашей!

– Не завидуй, – негромко порекомендовал я товарищу. – У начальства и геморроя в разы больше!

– А я и не завидую! – так же тихо заверил меня Борис.

И сразу после этого сделал лицо примерного инспектора УР – одного из тех безупречно исполнительных и политически выдержанных сотрудников министерства внутренних дел, которые, быть может, где-то и существуют. Но мне за долгую мою службу они почему-то так ни разу и не попались.

Я приблизился к крутящему по сторонам головой майору. И доложил своё понимание.

Тот выслушал не перебивая и еще раз оглядевшись, распорядился, кто и где будет стоять. И всю последовательность наших совместных действий. Не переиначив моих рекомендаций.

– Сам приехал. Думаешь, он нам не доверяет? – тихо спросил меня Антон, когда Тютюнник сместился вдоль забора вперёд шагов на десять.

– Доверяет, – успокоил я его. – Но не настолько, чтобы потом в справке на самый верх не увидеть своей фамилии.

Антон чуть повернул голову ко мне. Он был парень неглупый, но некоторые вещи в милицейской жизни всё равно понимаются только со временем.

– То есть и служба, и личный интерес? – бросив быстрый взгляд на руководство, спросил он.

Я усмехнулся.

– А ты думал, они у начальства когда-то ходят порознь? Если начальник не полный дурак, он и своё честолюбие пристраивает к пользе дела. Тогда всем выходит удобнее и выгоднее. И ему, и службе, и бумаге для вышестоящего руководства.

Игумнов помолчал, глядя, как Тютюнник осматривает перрон и стоянку. Будто примеряет на грядущие события пространство, людей и секунды.

– Значит, потому и сам сюда приехал? – всё никак не желал униматься бывший историк.

– Конечно, – терпеливо подтвердил я. – Дело громкое. И, если такую тварь повяжут его опера, а сам он в это время будет сидеть в кабинете, то поверь, поощрительные коврижки рук его не оттянут.

Антон понятливо кивнул.

– Значит, шкурный интерес преобладает?

– Не без этого, – сказал я. – Но ты, Антон, не морщись. Шкурный интерес у умного начальника штука не всегда вредная. Хуже, когда у него ни шкуры, ни интереса, а один только должностной оклад, помноженный на ссыкливость.

Игумнов едва заметно усмехнулся.

– Значит, майор Тютюнник не из таких?

– Полагаю, что майор из тех, кто любит быть не рядом с результатом, а внутри него. И это для службы куда полезнее, чем природная или показная скромность. Особенно в нашем непростом и тяжёлом деле. В таких историях начальник должен или приехать сам, или потом молчать в тряпочку, когда наград недодадут. А Тютюнник, насколько я знаю, молчать не любит. У него, как у всякого нормального начальника розыска, самолюбие развито чрезвычайно.

– И тебе лично это никак в дальнейшем не помешает? – всё не отлипал и не отлипал боевой товарищ.

– Мне? – я ненадолго задумался, – Нет, пожалуй! Мне мешают только дураки. А честолюбивый начальник, если он при этом еще не кретин и не трус, вещь в хозяйстве даже удобная и полезная. Его просто надо правильно понимать. Он лезет вперёд не только потому, что дело тяжкое, а ещё и потому, что чует цену момента. Но если при этом он реально помогает нам взять злодея, а не надувает щеки в своём кабинете, я ему этот недостаток готов простить.

Я посмотрел на Тютюнника ещё раз. Держался тот без суеты и собранно. По одному тому, как цепко он подсекал площадку глазами, было ясно, толк от его присутствия будет.

– Запоминай – сказал я Игумнову. – Начальство в любом, а, тем более, в таком громком деле редко бывает бескорыстным. Но это ещё не повод его за это презирать. Повод появляется позже, если из-за своей выгоды оно начинает мешать делу. А пока человек приехал сам, встал в захват и рискует вместе со всеми, это не самая плохая разновидность руководящего эгоизма.

– Понял! – после вдумчивой паузы произнёс Игумнов.

– Вот и хорошо, что понял! – порадовался сообразительности молодого, но старшего опера я. – В милиции вообще полезно пораньше усвоить одну простую вещь – чистых мотивов у людей почти не бывает. Но если смешанный мотив даёт правильный результат, наше советское государство обычно делает вид, что именно так всё и задумывалось.

Тютюнник тем временем закончил с рекогносцировкой.

– Значит так, товарищи офицеры! – сказал он, глянув на место. – Корнеев, изображая беспокойного пассажира, выдвинется на злыдня слева из-за киоска. Игумнов будет рядом с ним в двух шагах и сзади. На подхвате, но, чтоб без дурной молодецкой удали! Гриненко догонит упыря от автобуса. А на Гусарове – встреча вдоль ограды. Сам я приму его по центру спереди. Пока люди выходят, не дёргаем. Как автобус опустеет, он его замкнёт и пойдёт в здание. В общем, работаем быстро, без лишней инициативы и без цирка!

Потом начальник розыска посмотрел на Игумнова.

– И вот, что ещё, лейтенант. Если у тебя сейчас от излишнего рвения в голове заиграет бравурная музыка, ты лучше задави её сразу! На рожон поперёд Корнеева не лезь, это приказ! Ты понял меня?

– Понял! – истово закивал головой Игумнов, внимавший Тютюннику с очень серьёзным лицом.

Тютюнник повернулся ко мне и упёрся взглядом в глаза.

– А ты, Корнеев, вот с этой своей рожей сейчас поосторожнее. Я ещё не знаю, как ты работаешь в задержании, но вижу, что завёлся ты всерьёз. А мне здесь не вдохновение пылкого комсомольца нужно, а нормальный захват жулика!

– Я не завёлся, – впервые за сегодня возразил я руководству.

– Вот это ты кому-нибудь, кто помоложе меня, рассказывай! – не поверив мне, буркнул майор. – У тебя сейчас вид человека, который уже мысленно клиенту приговор вынес. Оставь это до после задержания. Сначала возьмём, потом будешь смотреть на него как на личную обиду!

Он и тут попал в точку. После того как Шабашов перестал быть призрачным туманом и превратился в конкретного ублюдка, внутри у меня действительно перемкнуло. Поднялась и никак не хотела опускаться нехорошая волна. Когда зло хочется уже не просто изобличить, а потрогать руками. Но это чувство полезно только в одну секунду – секунду захвата.

Площадь тем временем жила своей обычной и беспокойной жизнью. На лавке у стены вокзала дремал какой-то дед, возле буфета спорили две тётки. А у входа в диспетчерскую громко нервничал водитель какого-то рейса.

Я вдруг поймал себя на той знакомой, почти весёлой злости, которая у меня всегда просыпалась в такие минуты. Когда дело наконец-то переставало быть непроглядным и непроходимым болотом, а становилось охотой. Когда тебя подталкивает вперёд не гуманизм ко всему человечеству и не служение закону.

– Нервничаешь? – отогнав лишние мысли, спросил я у Игумнова.

Он сперва хотел было соврать, но потом передумал.

– Ну да. Есть немного!

– Это нормально! – успокоил его я. – Совсем без нервов в нашей профессии живут только откровенные дебилы и клинические садисты. А нормальный опер перед захватом клиента должен быть чуть злее, чем обычно. Главное – не перепутать злость с суетой. Тем более, что при поступлении на службу, почти всех дебилов и садистов отсеивают еще на тестах.

– А ты? Ты нервничаешь? – впился взглядом мне в лицо Антон. – Только честно?!

– Давно уже не нервничаю… – Это по первости меня разбирало. Бывало, что всё уже закончилось, а внутри еще кураж кипит и хочется еще кого-нибудь прикрутить.

Стоящий рядом Гусаров тихо хмыкнул.

– Вот за это, Серёга, ты мне и нравишься. От тебя всегда такая здоровая и спокойная безнравственность исходит, что себя начинаешь чувствовать праведником. И от этого сразу же жить становится легче. Помнишь, как мы тогда Воронецкого задерживали? Как жульчиху дверью чуть до смерти не придавили?

– Ты, Боря, не льсти без нужды и от дела не отвлекайся! Что было, то уже прошло! А от меня давно уже исходит только комсомольская благость и суровый жизненный опыт. А безнравственность, она у нас государственная, она общая! Одна на всех и за ценой мы стоять не станем…

– Так, а ну-ка прекратили пи#здеть! – незаметно подкрался сзади пластун Тютюнник, обогнувший по тылам киоск. – Этот гад с минуты на минуту появиться должен! Время!

Среди прочего шума беспокойной автовокзальной жизни подъезжающего межгородника мы не услышали. Шабашов на этот раз оказался по-немецки пунктуален и из расписания не вывалился. Его красно-белый лобанчик львовского производства показался у въезда на площадь автовокзала с улицы. Потом он неспешно подрулил к перрону и встал так плотно к невысокому пандусу, что я даже мысленно похвалил водителя за его мастерство.

– Вот и мы своего счастья дождались, пошла массовка! – тихо и ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил всем нам вечно весёлый Боря.

Передняя пассажирская дверь автобуса открылась. Из салона начали выходить люди. Две тётки с сумками, мужик в блеклой куртке, солдатик без багажа и ещё кто-то. Они спускались, стремясь побыстрее выйти из надоевшей за долгую дорогу консервной банки в свободное пространство, не глядя на водителя. Для пассажира шофёр почти никогда не бывает таким же, как он, человеком. Обычно он просто управляющая часть автобуса, но только одушевлённая. Наверное, именно поэтому Шабашов так удобно и долго прятался внутри профессии. Последним вышел он.

Невысокий, сухой, в тёмной фланелевой рубашке. С большой блондинистой, даже почти рыжей головой на узких плечах. И с тем же, как весь сам, самым бесцветным лицом. С которого зло никогда не кричит о себе заранее. А просто тихо и не привлекая к себе внимания живёт. Как ленточный паразит в жопе потомственного скотовода.

Он спустился на перрон, неторопливо обошёл свой автобус, попинал заднее колесо. Потом вернулся в салон, закрыл изнутри створки двери и вылез наружу с водительской стороны. Неторопливо замкнул ключом дверь и повернулся в сторону автовокзала. Затем так же медленно двинулся в сторону прохода, рядом с которым наша милицейская засада, рассеявшись среди снующей толпы, изображала непричастность к происходящему.

Когда искренне любящий детей гражданин Шабашов шагнул в прямую, но короткую кишку прохода, мы к нему и двинулись. Со всех сторон и все разом. Организованно, но на неискушенный взгляд хаотично.

Не бегом и не явно целеустремлёнными скачками. Я вышел слева, Тютюнник отрезал путь спереди, Гриненко начал приближаться с другого бока, Игумнов дышал сзади, Гусаров закрыл проход.

– Ну, здравствуй, Шабашов! Уголовный розыск. Руки сюда давай! – подступил к нему с фасада Тютюнник, держа в обеих руках кольца наручников.

Даже с учетом полнейшей очевидности события, свой крах он осознал не сразу. Или понял всё слишком поздно. А, может быть, сознание его не хотело принимать такой реальности. Во всяком случае, дёрнулся он сперва назад, к автобусу. Инстинкт вообще хороший помощник в таких ситуациях. Хоть и не всегда сочетается со здравым смыслом, и логикой. К своей привычной скорлупе, если она у него есть поблизости, человек бросается даже тогда, когда уже ничему не верит и ни на что не надеется. Вот и Шабашов, за полсекунды придя в себя, попытался метнуться к своему автобусу.

Я врезал гадёнышу, стараясь от всей души попасть по печени. Игумнов, как и договаривались, подхватил его правую руку. Стас Гриненко навалился сзади. Шабашов, даром, что был по своей ублюдочной природе узок туловом, оказался необычайно вёртким. Не обратив, как мне показалось, никакого внимания на мой удар, резко дёрнулся в сторону. Без стона или вскрика. По-рыбьи безмолвно. И, крутясь, как вьюн, попытался выскользнуть из рук, его фиксирующих. Как ни странно, но эта беззвучная борьба озлила меня сильнее любого крика и мата. Если обычный злодей подобного толка при задержании обычно верещит, орёт и матерится, то этот всё делал молча. Он и сейчас сопротивлялся так, будто оставался пустым, скользким, как сопливый ёрш и прозрачным, как дым.

– Стоять! – рыкнул Тютюнник.

И тут я почувствовал, что Шабашов оживился еще сильнее и уже не просто вырывается. Правая рука, которую ему всё-таки удалось вырвать у Антона, пошла вниз слишком целенаправленно. Не в пустоту и не для того, чтобы кого-то из нас оттолкнуть, а прямиком в карман. Так как в таких случаях и с такой устремлённостью фасуемый контингент обычно тянется за колюще-режущими или стреляющими предметами, далее церемониться я не стал. И не колеблясь, применил универсальный аргумент активной самообороны советских колхозников. Посредством безжалостного соприкосновения своего правого колена с тестикулами лесного нетопыря. И одновременно с этим перехватив его кисть, крепко вжал её ему же в бок. А уже тогда, не отпуская шоферюгу из тисков, сунул свободную руку в карман его брюк.

– А это у нас что за рабочий инструмент? – сказал я, когда пальцы нащупали холодный металлический стержень.

Из штанов урода я вытащил отвёртку. Но непростую, а превращенную с помощью электронаждака в коварную зэковскую заточку.

– Такая нам в хозяйстве и самим пригодится… – тяжело дыша, буркнул Гусаров, не отпуская пленённого. – Надо будет эту пику под протокол изъять и эксперту направить. Глядишь и холодняком признает!

– В машину! – после тщательного досмотра задержанного скомандовал наш командир.

Нас уже видели. У диспетчерского окна кто-то застыл с бумажкой в руке. Буфетчица по-страусиному вытянула шею, напрочь забыв про свою негоцию. Две тётки на лавке перестали спорить. Но всё это было уже неважно. Всё самое главное уже состоялось. Злодей крепко зафиксирован в крепких оперских руках, а не бежит в толпу, размахивая холодным оружием колющего действия.

– Что случилось? – крикнул кто-то издали в нашу сторону.

– Кино снимаем! – ответил Гусаров любопытствующим, не оборачиваясь. – Про шпионов.

Когда заталкивали Шабашова на заднее сиденье, он тихо сказал:

– Вы ошиблись, товарищи! – без тени возмущения, как это обычно принято у честных бродяг при аресте, неуверенно попытался призвать нас он к милосердию, – Я ни в чем не виноват!

Я наклонился к нему.

– Нет, Витя, это не мы, это природа ошиблась! И ошибка эта случилась не сегодня, а сильно раньше. Когда тебе, сука, на белый свет из мамы вылезти позволила!

До Октябрьского РОВД мы добрались минут за двадцать. Когда всей толпой поднимались на этаж уголовного розыска, Тютюнник прихватив за рукав, меня притормозил на лестничной площадке между следствием и «углом».

– Ты в фарт оперской веришь, Корнеев? – задал он мне вопрос, который я меньше всего ожидал от него услышать. Но, несмотря на это, ответить на него всё же решил честно.

– Верю, товарищ майор! – бесхитростно признался я в идеологически чуждом молодому строителю коммунизма предрассудке.

– Вот и я верю! – непонятно зачем, ответил мне встречной откровенностью Тютюнник. – Поэтому, раз попёрло тебе с этим раскрытием, то и не хер судьбу искушать! Не дай бог, эта сука сейчас упрётся и в отказ пойдёт! Короче так, Корнеев, вдвоём с тобой злодея колоть будем! Без лишних затей и по старой схеме! Я добрый, ты злой! Пошли! – решительно двинулся майор вверх по ступеням.

Когда мы дошли до кабинета начальника розыска, там уже томились все участники сегодняшнего танцевального водевиля. Включая главного действующего лица, лесного упыря Шабашова.

Я придвинул стул почти вплотную к задержанному и сел напротив. Колено к колену. Тютюнник же устроился с другого боку. С видом незлого человека, который при определённых обстоятельствах может и выслушать, и понять, и даже дать шанс облегчить душу. В таких играх «злой» тратит гораздо больше нервов и душевных сил. А все пенки снимает потом «добрый». Зато комбинация почти всегда срабатывает. Так преступнику гораздо проще и легче поверить, будто у него ещё есть какой-то выбор.

Шабашов сидел на своём стуле спокойно и не ёрзая. Так сидят люди, привыкшие много часов подряд удерживать задницу на одном месте. Но безразличия в его взгляде всё же поубавилось. Он, наверное, и сам до конца еще не понимал, в какой именно момент жизнь его необратимо рухнула.

Тютюнник начал ровно, без демонстративного нажима.

– Ты три дня назад работал? – неторопливо спросил он. Дождавшись утвердительного ответа, задал следующий вопрос. – Где и в котором часу рейс закончил?

– На автовокзале, – ответил Шабашов не сразу. – В третьем часу последних пассажиров высадил.

– У диспетчера автовокзального отмечался?

– Да. – задержанный снова не вышел за рамки немногословия.

– После отметки у тебя было время, – сказал Тютюнник. – Куда отлучался с территории?

Шабашов опустил глаза. Я видел, как у него дёрнулся кадык. В глазах у него проявилось злое упрямство. По всем канонам норов его следовало немедленно обнулить.

Ударил я его коротко, кулаком под рёбра. Без замаха, но чувствительно. Жулик охнул, согнулся, и я тут же взял его за плечо, чтобы он не съехал с табурета на пол. Тютюнник, наблюдавший за происходящим, даже бровью не повёл.

– Не тяни резину! Куда ходил? – майор задал следующий вопрос.

– За туалет, – хрипло выдохнул Шабашов. – В посадку.

– Зачем, если не секрет? – подняв брови домиком, очень натурально удивился мой начальник.

– По нужде, – немного продышавшись, ответил утырок. Даже не удивившись тупости милицейского вопроса.

– Дальше! Что было потом? – Тютюнник с терпеливым безразличием продолжил изучение шабашовской физиономии.

Но тот уже отморозился, упрямо поджав губы. Видимо, решив отмолчаться.

На этот раз я дал ему ладонью по уху. Сложенной лодочкой. Такой удар не только лишает человека слуха с одной стороны мира, но и сильно его деморализует. И, что немаловажно, не оставляет никаких следов.

Голова у него мотнулась, как у тряпичной куклы, а глаза на несколько секунд расфокусировались. От внезапно нанесённого урона его вестибулярному аппарату, Шабашов на несколько секунд утратил связь с окружающим пространством. Его пальцы вцепились в край стула так, будто бы он вознамерился на нём переплыть через бурную реку.

– Там кто был? – спросил Тютюнник. – Кого ты там встретил?

– Не молчи, паскуда! – придвинув своё лицо вплотную к его, посоветовал я, – Иначе сейчас еще больнее будет!

– Мальчик, – прохрипел он.

– Что, мальчик? – стараясь сохранять невозмутимость, напрягся «добрый» разводящий.

– Там был мальчишка…

– Ты сам к нему подошёл?

Шабашов кивнул.

– Что потом?

Вот тут он снова полез в паузу. Не в размышление, нет. В паузу, как крыса в спасительную щель. Под доски пола. Я только немного двинулся, и он сразу это почувствовал. Испугался, но всё же попробовал рискнуть и отмолчаться. Тогда я ударил второй раз под то же ребро, куда уже прикладывался раньше. Только после этого он глухо выдохнул:

– Повёл его.

– Куда?

– Дальше в лес.

– Продолжай! – попросил Тютюнник, всё так же ровно и не повышая голоса.

Шабашов замотал головой. Лицо у него стало серым и влажным. И каким-то по-мышиному мелким. Люди подобного склада, как я давно заметил, в страхе делаются меньше размером. Как бы…

Он опять молчал. И на этот раз молчал упорно. Я ударил его ещё, снова в бок и сильнее прежнего. По-хорошему надо было бы продолжать, пока он не свалится со стула или не заскулит, упрашивая тирана, безжалостно его избивающего, остановиться. Но я решил не рисковать. Потому что был и такой вариант, что он замкнётся. Надолго. И тогда его только уродовать по-настоящему. Его-то не жалко, но не то место и ситуация не та. Поэтому я решил поверить утверждению, что сначала всё-таки было слово. И по старой доброй схеме начал давить на психику упыря.

Повернув голову к Тютюннику, я взглядом попросил его пока не вмешиваться в игру.

– Ты, Витя, наверное, думаешь, что я сейчас об тебя руки свои отбивать стану? – опять приблизившись вплотную, принялся я иезуитски сочувственным голосом грузить Шабашова. – Думаешь, что потерпишь какое-то время, а потом закатишь глаза, упадёшь на пол и тебе сюда скорую вызовут? А то и вовсе от тебя отстанут? Думаешь, небось, что закосишь на побои и через лепил скорой отсюда на больничку соскочишь?

По тому, как пленный изувер нервно сглотнул слюну, опять дёрнув острым кадыком, и обреченно покосился на меня, я понял, что, если и ошибся в своём предположении, то несильно, и не намного. Примерно в этом направлении и думал любитель мальчиков, и лесных прогулок.

– Нет, сученыш, больше я твою печень массировать не буду! – ласково пообещал я ему, – Пожалуй, я тебя впредь и пальцем не трону! Я сейчас следака прокурорского сюда приглашу и он тебя сначала допросит, а потом не сходя с места сто двадцать вторую тебе выпишет! На семьдесят два часа. Это, если ты ему признательные показания сразу же не дашь. Ведь ты же понимаешь, что дело серьёзное и, если ты здесь, то домой ты уже сегодня по-любому не попадёшь? – я внимательно всмотрелся в белёсую харю педофила, отслеживая самые микроскопические движения его лицевых мышц.

Сосредоточенная настороженность клиента подсказала мне, что я на правильном пути.

– А пока тебя здесь прокурорский следак допрашивать будет, я к тебе в гости наведаюсь! Сначала домой, а потом и в раздевалке твой шкафчик перетрясу! И автобус твой тоже очень вдумчиво обшманаю!

У дебила на лице не дрогнул ни один мускул. Именно потому, что он дебил. Но это ничего, сейчас мы его взбодрим!

– Ты ведь, как нам известно, мужчина опытный и сиженный? – проникновенно продолжал я вещать в лицо напрягшемуся от такой интимной кулуарности Шабашову, – Судя по учетам, судим ты по малолетству за кражу соцсобственности. Я не ошибаюсь, Витя, всё правильно я излагаю?

Не тратя времени на ожидание ответа, я продолжил свою речь.

– И отбывал ты тоже на малолетке, пока тебе восемнадцать не стукнуло! – улыбнулся я жульману без малейшей эмпатии, – Это только потом, Витя, ты на взросляк уехал и там в зону поднялся. Всё верно?

Внимательно слушавший экскурс по славным вехам своей биографии Шабашов, затравленно кольнул меня недобрым прищуром. Мне это понравилось. Потому что советская малолетка, это самая страшная жесть после ежовско-сталинского ГУЛАГа. В чем-то вплоне сравнимая с Освенцимом. Да, в советской малолетке нет расстрелов, печей и газовых камер. Но то, что там творят несовершеннолетние зверьки друг с другом, не снилось даже гестаповцам. В их самых кошмарных снах. Даже самый жестокий беспредел женских зон сильно уступает той жести, которая творится в лагерях СССР для несовершеннолетних преступников.

Шабашов пока еще моего посыла не понял, но уже насторожился. Кривиться от доставленной мною боли он не перестал, но думать о ней забыл.

– Я, Витя, времени не пожалею и сам тебя в казённый дом отвезу! Окажу тебе такую честь! – снова выпустил я на своё лицо недобрую гримасу, – Сначала к «куму» с тобой зайду, а потом и до самой «хаты» тебя провожу! Лично! Я, гражданин Шабашов, всем «красным» и «черным» в этом заведении вот эти картинки покажу! – как колоду карт, вытащил я из внутреннего пиджачного кармана тонкую стопку фотокарточек. Которую я на время выпросил из дела у старшего следователя Колычева. Хорошо, что уголовное дело пока что пребывает в откровенно сыром виде и в фототаблицу он их еще не вклеил.

– Сюда смотри, Витя! Смотри и думай! – бросил я веером на стол черно-белые картинки. На которых с разных углов и ракурсов была запечатлена фигурка одного и того же маленького мальчика. Неживого и лежащего на пожухлой траве со спущенными штанами.

И без того блеклое лицо сидящего передо мной мужика начало сереть. Потом он судорожно всхлипнул и неожиданно завыл так, что дверь кабинета резко распахнулась. И в неё из коридора ворвались Гриненко, и Гусаров. Да так и застыли, едва перепрыгнув порог.

Не отвлекаясь на безбилетную публику, я горстью крепко уцепил лесного упыря за бесцветную прическу и задрал его подбородок к потолку.

– Я слово тебе даю, сука! При своих товарищах! – непроизвольно снизив голос до свистящего шепота, сипел я в выпученные от ужаса глаза, – Как сейчас сказал, точно так и сделаю! И «кума» попрошу, чтобы хату он тебе побольше подобрал! И, чтобы в ней как можно больше детных бродяг сидело! У этого пацана, Витя, вся жопа в вазелине была, когда я его в морг отвозил! Я на двести процентов уверен, что ты этот вазелин не выбросил! А раз ты его не выбросил, тварь, значит, я его обязательно найду! И тогда, Витя, химико-биологическая экспертиза вымостит тебе прямую дорогу к стенке! И ты мне поверь, через дурку у тебя тоже не получится спрыгнуть! Потому что никто тебя, Шибашов, психом не посмеет признать! Ни за какие посулы и деньги! Ты же водитель автобуса, тварь! Первого класса водитель! Значит, насквозь вменяемый!

– Ччч-то-оо вам от меня на-д-до?! – перхая, запинаясь и путаясь в соплях, и не с первого раза смогла задать мне свой вопрос эта бледная моль, – Чег-го вы от меня хотите?

Теперь торопиться с торгом было бы глупо. Я и не торопился. Тем более, что требования свои относительно репараций я уже давно сформулировал.

– Ты, Витя, прямо сейчас и прямо не сходя с этого места, всё нам расскажешь! Честно и до самых мизерных мелочей! – начал я излагать свои законные требования, – Это раз, Витя! – отпустив его бесцветные вихры, я вытащил из кармана платок и принялся брезгливо оттирать руку от вырванных волос и пото-жирового сала. Зрительно поискав под столом урну, я обнаружил её не под, а сбоку, то есть перед своими глазами. И выбросил в неё осквернённую тряпицу, – Потом, сука, – развернулся я к автобусному чикатиле, – Потом ты сам, своим собственным поганым ртом расскажешь мне, где у тебя та чертова жестянка с вазелином заныкана! Дома, в автобусе или, может, она в раздевалке. Это два! И третье, Витя! Когда сюда заявится прокурорский следак, ты всё то, что честно рассказал и еще расскажешь нам, поведаешь и ему! Так же добровольно и со всеми интимными подробностями! И тогда до суда сидеть ты будешь живым, и, может быть, даже относительно здоровым! И жопа твоя, тварь, черенка от швабры и арестантских херов не познает!

Глаза донельзя расстроенного упыря застыли на одной точке. На моём скомканном платке, который я выбросил. Заметив краем глаза ошарашено взирающих на нас с Шабашовым зрителей, я без какого-либо сострадания пнул того по коленке рантом ботинка. Это его моментально взбодрило и вернуло в сознательность.

– Ну, что, Витя, будешь сотрудничать со следствием? – нахмурился я, впившись взглядом в его лицо.

– Б-буду… – еле слышно прошелестел он в ответ.

– Буду… – еле слышно прошелестел он в ответ.

Я придвинулся к нему ближе. Не так, чтобы уже в лицо дышать, но достаточно, чтобы он не только глазами меня видел, а чувствовал всей своей шкурой. И шкура эта, между прочим, уже начала кисло пахнуть не потом даже, а именно страхом.

– Слушай сюда, Витя, – сказал я тихо, почти по-доброму. – Раз уж ты у нас решил поумнеть, давай не будем портить этот настрой. Сейчас ты мне быстро назовёшь все места, где лежит то, что относится к тому дню и к этому мальчишке. Всё, что угодно и без утайки. И учти, один раз соврёшь – я замечу. Второй раз соврёшь – сильно пожалеешь! Причём глубоко и очень неформально! Понял меня?

Он кивнул. Неуверенно, но уже без прежней тупой заторможенности. Значит, до мозжечка дошло. Или, во всяком случае, начало доходить.

Я приготовился слушать, но тут между красноречием утырка и моими благодарными ушами вклинился Тютюнник. Неожиданно и неконструктивно.

– А теперь, Шабашов, – произнёс он начальственно, внятно и медленно, – Теперь ты, падаль, внимательно послушаешь и меня! – словно тяжелые голыши, выплёвывал он слова, – С этой минуты и впредь, чтоб больше никаких стонов про досадную ошибку! Про ментовский оговор и про тяжёлую жизнь советского труженика! Поздно уже жопой тебе крутить и фантазировать, что соскочить сможешь! Сейчас будешь отвечать на все вопросы, которые тебе зададут в этих стенах! Потом приедет следователь и всё оформит. А мы ему в этом поможем по мере своих сил. А, если на этом этапе ты вдруг начнёшь юлить и от уже сказанного отказываться, то я тебе обещаю, сука, – ты сам очень скоро попросишь, чтобы тебя быстрее расстреляли! Усвоил, мразь?

– Да… Я всё понял… – глухо из себя выдавил Витёк-потрошитель.

– Одежда где? – чтобы прервать запоздалый и теперь уже даже вредный выпад майора, сразу же вклинился я в разговор после короткого ответа упыря. – Та, в которой ты в день убийства был?

Своего начальника я перебил осознанно и намеренно. Сказать, что после своего признания Шабашов стал мне более симпатичен, было бы совсем неправильно. Это, если мягко сказать. Но в то же время десятилетиями культивируемый профессионализм брал своё. Время, когда надо было давить, как физически, так и морально на упыря, оно уже минуло. Сейчас, без особой и объективной на то нужды, Шабашова ломать не следует. До нужной нам кондиции он уже и так сломлен. Если этот процесс продолжить, то маятник может качнуться в обратную сторону. Не обязательно, но может. Бывали прецеденты. И тогда мы с ним горько наплачемся. Потому что замкнётся, упрётся и следователь ничего толком не закрепит. Главный подвох в том, что он не грабитель и не вор. А унас пока на него только наше чутьё и его признание. И, чего уж там, вырванное не совсем корректно. Это значит, что обыск, вполне возможно, ничего нам не даст. Ровно потому, что его интерес к жертвам совсем не материального характера. И по этой причине обилием вещдоков обыск, скорее всего, нас не порадует. Так что, налаженный контакт со злодеем, посредством которого пока еще как-то удаётся его держать на поводке и разматывать, стоит дорого. И так вот, грубо по-слоновьи, рушить его не следует.

– Чего молчишь? Одежда та где, я тебя спрашиваю?! – не отпуская инициативы, многозначительно и не скрывая неудовольствия, взглянул я на Тютюнника. И тот меня вроде бы понял правильно.

– Дома… – облизнув тонкие губы, после секундной задержки ответил упырь. – В комнате… Там за ширмой у матери корыто с крышкой стоит. Под кроватью. Что стирать, она туда складывает.

– А почему это барахло еще не постирано? – спросил я, уже почти заранее понимая бытовую механику ответа.

– Мать… – сглотнул он. – Она обычно по субботам стирает… Её очередь. Воду на кухне греет и стирает. Раньше субботы нельзя…

Что ж, нормальная бытовая правда счастливой советской жизни. В коммуналке, в которой, кроме туалета и холодной воды, иные удобства не предусмотрены, стирают не по вдохновению. А по оговорённому с соседями графику. Там на всё свой день, свой таз и своя очередь к плите. И свой стульчак к общему унитазу. То есть, если у витиной родительницы стирка согласована с коммунальным сообществом на шаббат, то это означает, что до ближайшей субботы всё его грязное тряпьё нас неминуемо дождётся. Оно будет лежать и ждать нас там, где Шабашов его положил. И никакая трагедия мира её график движения к чистоте не изменит.

– Что ещё дома есть? – продолжил я аккуратно наседать на окаянника.

– В столе… в нижнем ящике… там банка…

– Какая банка, Витя? – потопил я его с конкретикой, – Не тупи! Чего ты мямлишь, как дефективный партизан в гестапо? Рожай уже, что за банка?

– Вазелин… – еле слышно сказал он.

Вот тут у меня внутри неприятно щёлкнуло. Иногда самое мерзкое в нашей работе всегда не неожиданность. А наоборот. Когда то, что ты где-то глубоко уже почти знал, всё-таки подтверждается.

Початая баночка вазелина у тихого и бесцветного водителя автобуса. Вот и весь, так сказать, психологический портрет советского труженика. Никакого тебе модернизма. А в довесок к нему голая, липкая, стеклянная дрянь в книжном ящике.

– Ещё? – не отставал я.

Он замялся. Совсем ненадолго. Но достаточно для того, чтобы я снова увидел не раскаявшегося человека, а ту же скользкую тварь, только уже с зажатым в тисках хвостом. Эти всегда пытаются торговаться даже тогда, когда торговаться уже нечем.

Я взял со стола гранёный, как стакан графин и без замаха, но крепко поставил его перед самым носом паскудника. Графин глухо стукнул по столешнице. А Шабашов дёрнулся так, словно это ему по голове графином прилетело.

Он долго молчать не стал. Уже не мог.

– На антресоли… в старом чемодане…

– Что именно? – спросил Тютюнник.

– Трусы там…

Вот и всё. Одна детская вещь, спрятанная дома. Банка в столе. И его одежда, ещё не дошедшая до субботней стирки. Всё. Этого уже хватало и для следствия, и даже для приговора.

Тютюнник повернулся ко мне:

– Звони Колычеву. Вы с Игумновым к нему приказом прикреплены, вам его и тревожить. Скажешь – задержали подозреваемого по Баунову, что он начал сдавать места по вещдокам. Короче, Скажешь ему, что нужны неотложные обыски. Либо он к прокурору за санкцией бежит, либо сам пусть оформляет как неотложные! И пусть криминалиста из городского УВД прихватит! Наш на краже работает.

– Понял, – кивнул я и шагнул к городскому телефону, расположенному на его столе.

Тютюнник тут же снял трубку со второго бездискового аппарата. Такой случай он мимо себя, разумеется, никак не пропустил бы. Не для того начальник уголовного розыска носит на погонах большие звёзды, а в голове амбиции и служебное честолюбие, чтобы потом кто-то другой первым сообщал наверх о такой удаче. Добытой им потом и кровью.

Пока я дозванивался до Колычева, Тютюнник коротко, сухо и с плохо скрываемым удовлетворением поговорил сначала с Захарченко, а потом, когда я освободил городской номер, позвонил еще куда-то наверх. Уже не вдаваясь в детали, но так, чтобы все заинтересованные старшие товарищи поняли – у Октябрьского РОВД сегодня в активе не просто раскрытое особо тяжкое с лицом, а задержанный по резонансному делу.

Положив трубку, он указал Гриненко на Шабашова:

– Этого – низ в камеру! Дежурному обязательно скажи, чтобы содержали отдельно от всех! В адреса он с вами не поедет. А то ещё начнёт там впадать в истерику и соблюдение социалистической законности в отношении себя требовать!

И это уже была нормальная, взрослая речь. Не рассерженного мальчика, но мужа. Точнее, начальника отделения розыска. Не киношно-сериальная пена, а реальная и обыденная арифметика. Главное злодей уже сказал. Теперь его надо крепко держать при себе. Под замком и под присмотром. Чтобы, во-первых, не дал заднего хода раньше времени, а во-вторых – не устроил нам потом в адресах жалобной оперетты в расчете на спонтанную помощь сердобольной публики.

Поднявший трубку громко заверещавшего аппарата майор, выслушав чьё-то короткое сообщение, пояснил, глядя на стул, с которого увели.

– Колычев звонил. Сказал, что выезжает к нам. Еще сказал – ждать и ничего до него не предпринимать. Эксперта он сам подхватит из ЭКО УВД.

Через пару минут, когда я покинул кабинет начальника, чтобы сходить побрызкать в конец коридора. Когда возвращался после бескровной мокрухи, ко мне подошел Боря Гусаров. Лицо у него было уставшее, но почти спокойное. То есть нормальное оперское лицо под конец удачного рабочего дня.

– Ну? – спросил он. – Злодей поплыл?

– Пошёл трещинами, – ответил я. – В сознанке! И на улику указал. По шмоткам, в которых он в тот день был, вообще красиво вышло – Сам еще не замыл, а мать его только по субботам шматьё стирает. А до субботы мы, слава богу, не дотянули!

– Это уже дело, – порадовался подошедший Стас. – На обыска, я так понимаю, мы после приезда следака поедем? В гараж к злодею будем заезжать?

– Обязательно. При таком тяжком мимо шмона ни одной норы злодея пропускать нельзя. Кто знает, что там у него храниться может?! Поэтому шкафчик в раздевалке, автобус…

– Тютюнник тоже с нами в адрес поедет?

– На хрена это ему?! Зачем ему пчелы, если мёд уже у него? Он уже своё главное дело сделал – наверх кому надо давно позвонил. Он начальник, в пробздетых трущебах ему делать нечего.

Мы постояли пару минут без слов. Просто хотелось помолчать, чтобы выйти из уже не актуального настроя. В коридоре отделения УР продолжала шелестеть негромкая, но деятельная оперская жизнь. Озабоченные инспектора время от времени сновали из кабинета в кабинет, кого-то приводили, кого-то, наоборот, отпускали.

У меня в голове уже выстраивался маршрут. Сначала долбанное ПАТП. Потом коммуналка в двухэтажном бараке на краю района. И оба этих места нужно будет проехать и отработать быстро. Но добросовестно и без лишнего шума. Потому что время ещё рабочее и люди на своих рабочих местах. А вот, когда после автобусного парка мы уже доберёмся до шабашовского жилища, там снова не будет пустынно. Барачные жители уже успеют вернутся домой после созидательного труда на благо родины.

Колычев приехал в Октябрьский минут через двадцать. Не один. С ним на «угловой» этаж поднялся эксперт-криминалист из ЭКО городского УВД. В милицейском мундире капитанского достоинства. Сухощавый, молчаливый очкарик со штатным экспертным чемоданчиком в руках. Который он, несмотря на его немалый вес, почему-то прихватил с собой из их машины. Видимо, не доверив его сохранность водителю. У очкастого капитана было лицо давно переболевшего всем на свете человека. Спокойным и для эксперта вполне подходящим. Впрочем, хороший эксперт-криминалист и не должен быть похожим на нервически-творческую личность. По моему глубочайшему убеждению, он должен походить, как этот вот мужик, на аккуратного слесаря-интеллигента с неоконченным высшим образованием. Которого почему-то допустили к человеческим порокам в научных целях.

Колычев выглядел совсем по-другому, нежели во время нашей с ним первой встречи. Без присущей ему прокурорской осанки и без очевидного желания поиграть в центральную фигуру. Что ж, это не только объяснимо, но и нормально. После совместно пролитого пота, люди мы теперь друг другу не совсем посторонние. И демонстрировать нам фасон городских заоблачных высот, резона ему нет никакого. Да и некогда в такие игрушки сейчас играть. Охотничий азарт, он штука такая… Во-первых, она заразная и присущая не только милицейским. А, во-вторых, умный следователь, неважно, будь он ментовским или прокурорским, статусом своим без нужды не бравирует. А младший советник юстиции Владимир Васильевич Колычев, дураком, по моему неискушенному мнению, не является.

– Где он? – нетерпеливо поинтересовался следак, поравнявшись со мной.

– Внизу, в чулане, – ответил я. – Начал говорить. В износе и убийстве малолетнего Баунова признался. И вроде бы не пуржит. Содержится один. Прикажете поднять его сюда? – кратко поставил я в курс событий бригадира.

– Слушай, Корнеев, ты ведь наверняка с его слов что-то записал? – бросил на меня пытливый взгляд Колычев, – Дашь посмотреть?

Я вжикнул замком папки и, достав два листочка и протянул их прокурорскому.

Следак быстро прочитал всё, что было на обеих бумажках, прищурился и коротко кивнул.

– Я пока это у себя придержу, в разговоре с задержанным пригодится! – не спросил, а поставил меня в известность юстиции советник. И бессовестно сунул мои бумажки в свой портфель. – И я, пожалуй, с тобой соглашусь, начнём мы с его места работы! – мотнул он головой, согласившись с коротким планом мероприятий, который я набросал на одной из экспроприированных им бумажек. – Потом уже обыск по месту жительства. Эксперт у нас есть, а понятых ты уж, Корнеев, будь любезен обеспечить по месту!

– На адреса злодея не берём, – как бы вопрошающе, добавил к его словам я. – Вот, ей богу, Владимир Васильевич, смысла в этом нет, ничем такой геморрой не оправдан!

– Не глупее тебя, Корнеев! – сухо одёрнул мой порыв старший следователь. – Допрошу и назад его в камеру, пусть здесь ждёт. Под приглядом пусть пока содержится. Потом, в зависимости от результатов допроса и обысков, приму решение. Но, думаю, сразу на два месяца закроем. Ты ведь тут ничего не натянул из воздуха? – постучал он ладонью по своему портфелю, в который минуту назад схитил мои шпаргалки.

– Обижаете, товарищ Колычев! – неодобрительно покачал я головой, – Здесь вам не городская прокуратура! Мы в нашем Октябрьском РОВД процессуальные нормы блюдём! И соцзаконность по отношению к задержанным свято почитаем. Неукоснительно, можно сказать!

На эту мою вольность, им же и спровоцированную, прокурорский никак и ни чем не проявился. Не огрызнулся и даже косо на меня не посмотрел.

– Поприсутствовать на допросе не хочешь? – вместо этого примирительно спросил он.

Я сделал вид, что задумался. Хотя наперёд знал, что не важно, хочу я того или нет, а на допросе гражданина Шабашова быть обязан. Не просто немым укором и представителем всех скорбящих от лица потерпевших, а видимым и осязаемым побудителем. Побудителем не идти в отказ. Не играть в молчанку и, если что-то говорить следователю, то только правду и ничего, кроме неё.

– Ну не знаю… – решил я изобразить непонимание и не отказывать себе в мужественном кокетстве, – Если вам это так необходимо…

– Ты, Корнеев, ваньку-то не валяй! Чего ты ломаешься? Ты же сам на это дело в группу просился! Твой Шабашов сейчас, как только нового человека в интеллигентных очках увидит, так и переобуется! И новую песню запоёт! Такой перспективы ты не допускаешь?! – вдруг ни с того, ни с сего взъярился младший советник, – Первый допрос подозреваемого по такому делу, это тебе, что, шутки, что ли?! Ты не зли меня лучше, Корнеев! Я не всегда таким добрым бываю! Бегом давай его сюда! И сам, чтоб был!

Его внезапная вспышка гнева меня улыбнула. Товарищ Колычев, наверное, сейчас думал, что он меня окоротил и даже напугал. А я, между тем радовался, что он таки раскусил мою подначку. Значит, младший советник еще башковитее, чем я полагал до этого. А это не может не радовать. Как и то, что я, кажется понял его психомоторику. И, если это так, то при крайней необходимости можно будет иногда корректировать его реакции и, соответственно, его поведение. Манипулировать, иными словами. Но ему об этом догадываться, а, тем более, знать, ни в коем случае, не нужно.

Шабашова подняли из камеры в течение пяти минут. Начальник уголовного розыска Октябрьского РОВД вновь не поскупился и для допроса предоставил свой кабинет. В соответствии с распоряжением старшего следователя, я тоже был там. Расположившись на расстоянии вытянутой руки от задержанного. Моё присутствие на самом деле было даже не оправданным, а необходимым. Исподволь бросая на меня косые и в немалой степени беспокойные взгляды, Шабашов не успевал задуматься о смене своей позиции. И отвечал на вопросы следака с достаточной откровенностью. А Колычев, в свою очередь, заглядывая в мои записи, в нужной трактовке и последовательности эти вопросы задавал.

Когда всё закончилось и, прочитав свои показания, Шабашов везде, где нужно подписал протокол допроса, все находящиеся в кабинете, не стесняясь друг друга, выдохнули. Кто-то громче, кто-то совсем тихо, как я. Осталось дело за малым. Провести результативный обыск.

Перед выходом из РОВД нас уже ждал изрядно задроченный милицейской службой «москвич». От щедрот родного министерства закреплённый за отделением розыска. На нём выдвинулись Гриненко, Игумнов и криминалист. Колычев уселся ко мне, видимо соблазнившись более комфортабельными «жигулями». На собственном удобстве я не экономил и ресурса своего движимого имущества в интересах отечественного правоохранения не жалел. По казённым делам предпочитал кататься на своей машине. Во-первых, не люблю тесниться там, где имею возможность не тесниться. Даже, когда за свой счет. Во-вторых, своя техника, это еще одна степень свободы. Особенно в работе, где часто решает не только скорость передвижения, но и пространственная независимость. Это очень удобно, когда не надо толкаться в переполненном общественном транспорте. И когда не надо униженно клянчить у начальства на полчаса отделенную колымагу.

Город к этому часу в своём трудовом порыве ещё не полностью выдохся. Он даже начал заводиться в своей предвечерней фазе пиковой суеты. Не то чтобы вечер окончательно вступил в свои права, времени до него было ещё с запасом, однако дневная маята уже утратила прежнюю наглую бодрость. Зато у гастрономов и продмагов уже толпились самые расторопные домохозяйки, сумевшие пораньше свалить с работы. И на остановках уже сердито кучковались граждане с сумками и авоськами. Через приспущенное стекло бокового окна было слышно, как утробно порыкивали городские автобусы, отъезжая от остановок и светофоров. А у меня в голове почему-то всё равно крутилась не вся эта городская какофония, а одна маленькая баночка, которой никто из нас пока ещё не видел.

На территорию ПАТП мы заехали, как и полагается в таких случаях, сразу через ворота. Демонстрации моего удостоверения на это оказалось более, чем достаточно. Тащиться пешком через проходную и затем через полтерритории ПАТП к зданию АБК, к административно-бытовому комплексу, то есть, было глупо. Тем более, что у ворот нас уже ждал сменный механик второй автоколонны. Которого по моей телефонной просьбе предупредили заранее из приёмной директора. Мужик оказался из здешних старослужащих. И судя по его неотмываемым от мазуты рукам, и местами замасленной спецовке, самоличной возни с техникой он не чурался. К тому же по его проницательным глазам было заметно понимание того, что прокуратура и уголовный розыск на предприятие просто так не приезжают. Особенно под конец рабочего дня.

– Шкафчик Шабашова в дальней раздевалке, – поведал он, подойдя к нашей машине и узнав от Колычева, по какой нужде мы прибыли. – Пойдемте, я вас провожу. И двоих понятых я вам сейчас из новой смены выделю.

С понятыми повезло. Дали нам абсолютно трезвого слесаря и женщину-кладовщицу. Которая была трезвой по умолчанию. Из-за своей гендерной принадлежности. Оба потенциальных понятых, уже не молодых, по виду выглядели вменяемыми.

В раздевалке стоял обычный для таких помещений дух. Пахло бесплатно выдаваемым хозяйственным мылом, пропотевшей робой и влажным бетонно-плиточным полом. Иными словами, в мужской раздевалке автоколонны шибало в нос тяжёлым промышленно-мужским бытом. Который в раздевалках всех фабрик и заводов СССР к вечеру всегда пахнет одинаково.

Колычев, как только все участники предстоящего действа подошли к нужному шкафчику, быстро объявил обыск и объяснил понятым их процессуальную роль в данном мероприятии. Молчаливый эксперт, не теряя времени и не отвлекаясь на речи следака, деловито раскрыл свой чемоданчик. А я достал из кармана связку изъятых у злодея ключей.

Механик, выданный нам директором во временное пользование, несмотря на то, что находился он на своей привычной территории, выглядел скованно. Впрочем, чего тут удивляться! Одно дело числить у себя в колонне выпивоху, бабника или даже мелкого жулика и совсем другое – вдруг узнать, что у тебя под боком годами соседствовал такой вот упырь.

Шкафчик открыли ключом, который был на изъятой у Шабашова связке. Внутри железного пенала всё оказалось обыкновенным и обыденным. Никакой запрещенки. Запасная, сильно застиранная рубаха и летняя куртка от спецодежды. Явно нерабочая рубашка в крупную коричневую клетку и такие же чистовые брюки с поясным ремнём из искусственной кожи. В самом низу, на полу шкафчика, стояли видавшие виды кирзовые ботинки и кожзамовая сумка средних размеров. Парадно-выходную обувь, надо полагать, Витя оставил на себе.

А на верхней полке соседствовали термос и два бруска хозяйственного мыла. И на этом всё! Обычный набор советского пролетария. Не вороватого несуна и не пьяницы. Какие-либо товарно-материальные ценности, стыренные на родном автопредприятии, в шкафчике отсутствовали. Равно, как и стеклотара. С содержимым или без. Глянешь вскользь на такого примерного стахановца и хоть сейчас фотографируй его на доску трудовой славы. С подписью: «Скромный труженик автомагистралей». Но нас сейчас интересовала не плакатная биография любителя детей, а то, что он долгое время под неё прятал. И вот тут отдельно следует отметить, что делал он это вполне успешно.

Главного в шкафчике не оказалось. И меня это, если честно, не удивило. По одежде он не соврал. Значит, действительно унёс её домой. Тем не менее, и пустым этот выезд назвать было нельзя. В дальнем углу, под газетой, нашли запасной ключ от автобуса, аккуратно завёрнутый в бумажку, а ещё грязный носовой платок с него грязными и жирными пятнами. Не бог весть, какая улика, но в делах такого рода не брезгуют и меньшим. Потом каждая такая мелочь может лечь в общую мозаику доказухи. А может и не лечь. Но это пусть уже экспертиза и следователь решают, что для дела важно, и нужно, а что нет.

Автобус тоже тщательно осмотрели. Не потому, что кто-то всерьёз рассчитывал найти в нём мешок с доказательствами. А по причине того, что при преступлении такой тяжести, как никогда следует проявлять педантизм. Однако и автобус ничего интересного нам не дал. Пыль, жирная мазутная грязь, там, где ей положено быть и обычный шофёрский бардак. Впрочем, это тоже было по-своему показательно. Шабашов не был совсем уж конченым дураком и откровенным разгильдяем. Неумным – да, нравственно ненормальным – безусловно. Но не настолько тупым, чтобы хранить по месту работы то, на чём можно спалиться.

Из ПАТП мы выехали сразу, как только Колычев завершил оформление протокола обыска. Все, без исключения, найденные тряпки он изъял. На обратном пути к воротам я мельком увидел в окне диспетчерской Аллу. Она стояла и смотрела вниз. На нашу кавалькаду.

До шабашовского жилья добрались ещё засветло. Дом оказался не домом в обычном смысле этого слова, а двухэтажным бараком на краю Пролетарского района. С просторной общей кухней и удобствами в конце коридора. Кроме разнокалиберных кастрюль на четырёх газовых плитах и разномастного белья на верёвках, в кухне соседствовали пять или шесть столов. На которых я заметил несколько электроплиток и керосинок. Короче, все прелести коллективного счастья, от которого в людях рано или поздно появляется тихое смирение или желание удавить кого-нибудь за лишний шум от керогаза, все они здесь присутствовали.

Как я и прикидывал по дороге в адрес, жильцы этой «вороньей слободки» уже начали подтягиваться к месту своей прописки. От упомянутых плит по коридору тянуло варёной картошкой, пережаренным луком и социальным равенством. Традиционно и скрепно присущим советскому барачному бытию. Бытию, которое давно перестало быть временным и потому уже ни на что не жалуется. А, напротив, широкой и уверенной поступью шагает к светлому будущему. Неустанно и от пятилетки к пятилетке. Твёрдо зная из телевизора и газет, что коммунизм с его изобилием для каждого советского человека, который уже не за горами. И ждёт, если не за ближайшим поворотом, то уж точно, за следующим. Просто надо еще немного затянуть пояса и еще чуток потерпеть…

Понятых мы взяли тут же, на месте. Одного мужика отловил Стас, когда тот вышел в коридор подышать свежим воздухом через папиросу, второго, в солдатской майке и пиджаке поверх неё, притащил со двора Антон Игумнов. Немолодую, но поджарую женщину из местного коммунального актива, которая от одного только слова «обыск» ожила и расцвела, никто не рекрутировал. Но она самостоятельно самомобилизовалась и от товарища Колычева дальше, чем на три шага уже не отходила. Всем своим видом показывая, что отгонять её бессмысленно. Потому, что ничего приятнее и увлекательнее в этот вечер от жизни она уже не ждёт, и не хочет. В принципе, для таких дел она самое то. Пусть будет на подмене, если что-то пойдёт не так. По крайней мере, коснись что, в обморок она не рухнет.

Дверь с номером девять нам открыла мать Шабашова. Маленькая, серая, в выношенной кофте поверх тёмного платья. Я ещё до её первого вопроса понял, что она человек не скандальный. Такие обычно не орут и не бросаются на милицию, целясь ногтями в глаза волкам позорным. Как всегда беспричинно схватившим её кровиночку. Нет, у таких женщин беда сначала высушивает и старит лицо, а уже потом добирается до голоса.

– Что случилось? Что-то с Витей? – глядя сразу на всех нас и переводя выцветшие глаза с одного на другого, спросила она тихо. Не кого-то, из напротив неё стоящих спросила, а воздух перед собой.

Колычев сухо и коротко пояснил несчастной женщине причину нашего визита. И показал постановление на обыск. С печатью и подписью горпрокурора. Разъяснил порядок обыска и сообщил, что её сын задержан. Всё по форме и очень вежливо.

Пока он говорил, я смотрел на эту старуху. И думал, что сейчас ей, за какие-то считанные минуты из простой советской матери предстоит превратиться в мать, всем ненавистного нелюдя.

Комнатка метров пятнадцати оказалась необыкновенно чистой, но бедной. Такая чистота бывает там, где нормальное человеческое веселье давно уже не фонтанирует. Такая чистота, это иногда единственный способ сопротивляться расползанию мира в женской голове. Коврик у кровати, самовязанная салфетка на допотопном телевизоре с водяной линзой. Сервант с посудой, которой наверняка пользуются только по великим праздникам. В углу рядом с дверью эмалированный таз на табурете, застеленным газетой. И круглый стол посредине комнаты, покрытый клеёнкой, а не скатертью.

И вот в этой вопиюще скромной и упрямо опрятной комнатушке нам сейчас предстояло искать следы мерзости. От которой даже у меня в душе выли собаки.

– Таисья Ивановна, покажите нам, пожалуйста, где у вашего сына его рабочая грязная одежда лежит? – держа в руках открытый паспорт тётки, спросил Колычев. – И нерабочая тоже.

– В комнате. Под моей кроватью, в корыте лежит, – пожав плечами, ответила мать младшего Шабашова сразу, не задумываясь. – Я пока ничего не трогала. В субботу стирать буду.

Что ж, в коммуналке и без стиральной машины, которая есть не в каждой семье, стирка, это ритуал. Свой день, свой таз и своя очередь к плите. Потом своё корыто и свои часы, когда можно воду греть, не собачась с соседями. Если у неё суббота, значит, до субботы это тряпьё и лежит там, где его бросил Витёк.

За ширмой, из-под железной кровати с никелированными шишками на спинках, вытащили корыто из оцинковки. В котором помимо иных вещей, нашли тёмную мужскую рубаху и брюки. Несколько пар носков и двое семейных трусов, такой же сомнительной свежести. Еще не постиранные заботливой мамкой, не замоченные и не вывернутые наизнанку. На рубахе у манжеты сидело въевшееся пятно, на мой взгляд, неорганического происхождения. А на брюках, в районе колен была заметна зелень и обычная грязь. Затёртая, но различимая невооруженным глазом. Эксперт сразу оживился.

– Граждане понятые, я вас попрошу подойти сюда ближе! – потребовал Колычев.

Далее последовала скучная процедура, в результате которой рубашка и брюки были упакованы в один плотный свёрток. И опечатаны полосками бумаги с оттисками прокурорского круглого штампа «Для пакетов». После чего Колычев и понятые поставили на нём свои автографы поверх бумажных лент.

Потом, двигаясь по часовой стрелке, перешли к стоящему у стены шкафу.

Полки за стеклянными створками осмотрели быстро и ничего интересного там среди старых газет и стопки журналов «Работница», не нашли. Выдвинув нижний ящик, я расположил его для удобства на столе. Под любопытными взглядами понятых и непредусмотренной регламентом общественницы, я начал поочерёдно доставать из него, и выкладывать на стол бесполезные для следствия предметы.

Гора хлама росла, но того, что хотелось увидеть, не было. Пока я не достал из опустошенного ящика рукавицу. Обыкновенную и без пары. Внутри неё прощупывалось что-то весомое и цилиндрически округлое.

– Понятые, сюда смотрим! – поперёд батьки Колычева, взбодрил я скучающих мужичков. – Нам бы пальцы зафиксировать! – уже к эксперту обратился я, протягивая ему голицу.

Тот осторожно принял её из моих рук и, будто фокусник из цилиндра, вытащил на свет стеклянную баночку с жестяной закруткой. На этикетке русским по серому было написано единственное крупное слово. «Вазелин». Весь остальной текст показался мне мелким, до полной его нечитаемости.

Где-то внутри меня чувствительно ёкнуло, но вслух я ничего не сказал. И Колычев тоже держался и никак не обозначил своего отношения к находке. Для двух соседей, которых мы взяли понятыми, и для Таисьи Ивановны, это был просто ещё один предмет из числа прочего изымаемого добра. Какой именно вес она имела для следствия, знать им было незачем.

– Граждане понятые, подойдите ближе, – ровным голосом произнёс Колычев, не меняя выражения лица. – В протокол вносим: стеклянная баночка с металлической крышкой, заводская этикетка, надпись «Вазелин». Обнаружена внутри рукавицы, находившейся в нижнем ящике шкафа. Всё верно?

Оба соседа подошли, посмотрели, кивнули. Один – худой, с сединой на висках и въевшимся в усы табачным цветом – даже не задержал на находке взгляда. Второй, который франт в пиджаке поверх майки-алкоголички, нагнулся чуть ниже, но тоже, разумеется, ничего особенного для себя там не увидел. Эксперт упаковал посудину в отдельный пакет и отложил в сторону.

Таисья Ивановна стояла у кровати и отрешенно следила за нашими действиями. Вид у неё был уже не испуганный, а потерянный. Похоже, она давно перестала понимать, что именно для нас важно, а что нет. Всё происходящее для неё слилось в один сплошной позор. С баночкой закончили быстро. Колычев перечитал текст, который внес в протокол. А я ещё раз оглядел комнату и сказал, обращаясь к Игумнову.

– Теперь снимаем чемодан с антресоли.

Мать Виктора Шабашова подняла на меня слезящиеся болью глаза.

– Там что-то есть? – спросила она тихо.

– Сейчас посмотрим, – за меня ответил Колычев. – Освободите стол! – велел он Стасу.

Гриненко начал торопливо складывать всё вытащенное из ящика барахло обратно.

Никакой сыщицкой прозорливости в наших действиях сейчас не было. Про антресоль и про чемодан сам же Шабашов и проговорился. Тремя часами раньше, когда я его без всякой жалости и сострадания плющил в райотделе.

А в это время Антон снял таз и поставил его на пол. Потом подтащил табурет под антресоль, залез на него и открыл обе створки. После чего вытащил оттуда небольшой жёсткий чемодан. Старый, тёмно-коричневый, с металлическими уголками и такими же замками. Обычная вещь этих времён.

– Ставь на стол, – распорядился Колычев.

Чемодан положили на клеёнку. Замки оказались запертыми. Я перебрал ключи на связке, изъятой у задержанного злодея, и третий, самый маленький, подошёл. Замки открылись легко. Сначала первый, потом второй. Значит, чемодан не чужой и не забытый много лет назад под потолком, а вполне рабочая нычка здешних квартиросъёмщиков.

Сверху в нём лежали старые вещи: майка, шарф и под ними газета… Я вытащил всё это добро и приподнял сложенную вчетверо газету.

Под ней лежали двое детских и несомненно, ношеных трусов.

Они были аккуратно сложены стопкой. Обычные сатиновые. Практически одного размера. Тёмные, простые, мальчишечьи. Просто двое детских трусов в запертом чемодане на антресоли. В комнате на несколько секунд стало тише.

– Понятые, смотрите внимательно, – охрипшим голосом проскрежетал им побледневший Колычев.

Оба мужика и самостийно самомобилизовавшаяся общественница вплотную притиснулись к столу. Худой помолчал и, поняв что-то нехорошее, отвёл глаза в сторону. Второй смотрел дольше, потом тоже отступил на шаг. Вопросов никто из них не задал.

Таисья Ивановна сперва не поняла, что именно лежит в чемодане. Потом увидела и, коротко охнув, медленно осела на кровать. Хорошо, что она стояла у самой кровати, успел я подумать.

– Это что? – спросила она почти шёпотом. – Откуда это?

Колычев ей не ответил. Только кивнул эксперту и начал дальше заполнять протокол.

Эксперт работал спокойно, без выражения на лице. Подготовил отдельный пакет, дождался, следователь закончит описание. Дождавшись разрешающего кивка, взялся упаковывать найденное. Под трусами больше почти ничего и не оказалось.

Обыск после этого мы всё-таки продолжили и довели до конца. По второму кругу для очистки совести осмотрели шкаф, еще раз заглянули под обе кровати. Но уже без прежнего фанатизма. Потому что главное, за чем мы сюда пришли, уже лежало на столе. Или шуршало в опечатанных пакетах.

Когда Колычев закончил с протоколом, ознакомил с ним понятых и хозяйку, за дверью уже гремела обычная вечерняя жизнь барака. По коридору бегали дети, со стороны кухни доносилась женско-мужская ругань, хлопали двери соседских комнат. Барачная жизнь шла своим коммунальным чередом.

– На сегодня всё, – когда все и везде, где надо расписались, сказал Колычев матери задержанного. – Если понадобитесь, я вас приглашу!

Шабашова только кивнула, не глядя ни на кого из нас.

Понятых отпустили, предупредив, что при необходимости их тоже могут вызвать. Оба пообещали явиться по первому зову. После чего спешно удалились делиться сенсацией с барачной общественностью. Хотя, скорее всего они уже безнадёжно опоздали. Поскольку анемично-костистой волонтёрки уже с минуту, как след простыл.

Стас собрал упакованное, эксперт закрыл свой чемоданчик, и мы вышли.

Уже на улице Гриненко негромко сказал:

– Кирдык ему! Теперь уже не отвертится!

Во дворе уже темнело. Возле подъезда стоял «москвич» с мирно дремлющим водителем внутри. Воздух пах осенней сыростью, угольной пылью и кухонным дымом из распахнутых форточек барака. Всё изъятое сразу уложили в машину. Колычев снова сел ко мне.

До райотдела добрались уже в сумерках. Изъятое мы не рискнули оставить в машине и всю добычу подняли сразу к Тютюннику. Сам хозяин кабинета был на месте и, судя по напрягшемуся лицу, еще не знал, что из квартиры Шабашова мы вернулись не с пустыми руками. На столе у него лежали корки литерного дела и стоял недопитый стакан чая, уже успевшего остыть.

– Ну? – коротко спросил он, едва мы вошли. – Нашли что-нибудь?

Колычев ничего ему не стал пересказывать на словах. Только достал из портфеля и положил на стол протокол обыска. И кивнул на пакеты, уже разложенные на столе для совещаний…

Тютюнник быстро пробежал глазами текст, потом откинулся на спинку стула и зло выдохнул через нос.

– Ясно, – произнёс он, окаменев лицом. – Корнеев, а ну-ка распорядись, чтобы его сюда подняли!

Минут через десять помощник оперативного дежурного, отвечающий за камеры, привёл Шабашова. Тот вошёл в кабинет розыска уже не так, как днём. Тогда он ещё пытался делать вид, что понимает меньше, чем это есть на самом деле. А теперь было видно – он осознаёт в полной мере, что обратно этот день для него не отмотается.

Игумнова тоже находился в кабинете. Стоял у двери и не отсвечивал. И это было правильно. На четвёртый день службы в милиции в разговоры взрослых воспитанные стажеры не встревают. Ибо по сроку службы не положено. Стой рядом и впитывай. И беги, куда пошлют.

Я сел напротив Шабашова и сказал:

– Ну что, Витя. Побывали мы у тебя дома.

Он пожал плечами.

– И что?

– И ничего! Посмотрели внимательно, потом порылись по твоим сусекам и всё, что нам было нужно, мы нашли, Витя! Ты, Витя, оказывается ко всему еще и фетишист!

– И ничего! Посмотрели внимательно, потом порылись по твоим сусекам и всё, что нам было нужно, мы нашли, Витя! Ты, Витя, оказывается ко всему еще и фетишист!

Сказал я это нарочно грубовато и лениво. Будто речь касалась не о важнейшей и судьбоносной для урода улике, а о какой-нибудь мелкой, и позорной его прихоти. В которой походя уличили его соседа по коммунальной кухне. И это сыграло, и всё получилось! Одной фразой, произнесённой в нужной интонации, найденный в его чемодане компромат в виде двух тряпочек, перешел в категорию надвигающейся катастрофы. Реально грозящей ему концом его жизни. Самой настоящей смертью. А от таких метаморфоз у особей подобного сорта иногда разом слетает то, что у них считается сдержанностью и хладнокровием.

Шабашов сначала уставился на меня с тупым недоумением. Потом его бледное лицо пошло красными пятнами. Он облизнул пересохшие губы, дёрнул похожим на птичью коленку кадыком и, не выдержав, почти выкрикнул:

– Да чего вы ещё от меня хотите?! Что вам еще от меня надо?! – лицо его перекосил злобный ужас.

В кабинете и так никто не шумел, а после этого внезапного вопля стало совсем тихо. До необычайности. Даже Тютюнник, до того сидевший вполоборота к столу и не спеша давивший окурок в пепельнице, заинтересованно поднял голову. Не возмущенно, а внимательно взглянув на перспективного кандидата в покойники. Колычев же не шелохнулся вовсе. Только положил авторучку поперёк лежащего на столе протокола и сцепил пальцы в замок.

– Чего? – поняв, что отвечать придётся мне, переспросил я Шабашова как можно равнодушнее. – Это ты меня что ли спрашиваешь?

– Мне всё равно, кого! Мало вам, что ли?! – голос у теряющего над собой контроль Шабашова сорвался вверх к фальцету. – Мало?! Я уже и так всё вам выложил! Всё, что вам надо было, я рассказал! А теперь вы ещё и это… Вы, что, вы всё, что у вас там набралось, вы на меня списать хотите? Вам меня обязательно под расстрел подвести надо?

Он дёрнулся на стуле, будто хотел встать, но резко передумал и только вцепился руками в свои колени. И тут я понял, что творится в голове, и в душе этого существа. В эти секунды из него пёрла не только злость. Злость у него и раньше проскакивала. И не тупое упрямство. Упрямства в нём как раз поубавилось. В бесцветных глазах сидящего передо мной зверя я увидел дикую до безумия панику. По всей видимости, посидев в камере, пока мы мотались по обыскам и за три с лишним часа придя в себя, он сообразил, что натворил глупостей. Что в результате моего жесткого наезда во время первого допроса он чрезмерно растерялся. И распустил свой язык больше, чем следовало. Для того, чтобы как-то торговаться за свою шкуру и особенно жопу. И теперь тот срыв и та минутная слабость вдруг начали вставать перед ним пониманием страшного. Почти уже возведённой и до ужаса жуткой стеной. У которой для него неминуемо закончится жизнь. Серая и безрадостная, но всё же жизнь…

– Ты чего, Витя, так разошелся? Чего ты так буксуешь? Успокойся! – негромко, но решительно пресёк я его стенания, не желая, чтобы Шабашов провалился в беспросветную и продолжительную истерику. – Никто тебе пока ничего не вешает. Это ты сам себе сейчас своим поведением на шею петлю наматываешь!

– Да пошёл ты… – тоскливо выдохнул он. Уже без прежней, внезапно вспыхнувшей злобы, а скорее, жалобно и обреченно. – Ты же меня тогда сломал, сука… Я потому и наговорил на себя лишнего… сдуру… А теперь вы все… – он мотнул головой на пакеты, разложенные на столе. – Теперь вы за это ухватились и дальше грузите! Теперь мне всё… теперь кранты мне!

Шабашов резко умолк. И с вновь появившейся в глазах ненавистью поочерёдно оглядел всех присутствующих в кабинете.

– Какие еще кранты, Виктор Фёдорович? Что «всё»?! – изобразив непонимание, спокойно спросил его Колычев. Вероятно, так же не желая преждевременного окончания непротокольного, но важного разговора.

Шабашов затравленно перевёл на него испуганные глаза. Он ещё пытался удержать в себе неконтролируемый словесный поток, но язык его уже начал жить своей жизнью. Отдельно от его воспалённого страхом рассудка.

– Сами знаете, чего «всё»! – почти взвизгнул злодей, уже окончательно идя в разнос. – Думаете, я такой дурак? Думаете, ничего не понимаю? За одного, это ещё… – он осёкся, сглотнул, и голос у него стал совсем сиплым. – А если больше… если вы ещё кого-то на меня навесите… – он опять запнулся. – Это ж тогда только… Расстрел тогда! Высшая мера!

Тютюнник, не повышая голоса, отозвался раньше нас с Колычевым:

– Ну вот. Уже гораздо ближе к существу вопроса! А то сидел тут, понимаешь, наивного придурка из себя строил. Ты же, Шабашов, уже сам себя с потрохами сдал! Сам про детские тряпки по слабости духа слился, а теперь виноватых ищешь! Ты забыл, что ли, как сидя на этом стуле, соловьём заливался?

– А я не про это говорил! – снова сорвавшись на безумный визг, замотал головой Шабашов, тыча пальцем в разложенные на столе пакеты. – Не про это! Я не так хотел… Я не то имел в виду!

– Поздно, Витя, – сказал я. – Назад ты уже ничего не отмотаешь! И ты сейчас сам нам тут объяснил, чего ты так боишься! Тебя, Витя, конечно, понять можно, тебе ведь просто к стенке не хочется, так?

– Да, не хочется! И не ври, ничего я вам не объяснял! – выкрикнул он. – Ничего! Суки вы все! Пишите, что хотите! Я вам ничего больше не скажу! И подписывать больше ничего не буду! Всё равно уже! Всё равно… – говоря всё тише и тише, перешел он на сбивчивый шепот.

Шабашов осёкся и вдруг сдулся так же быстро, как до этого взвился в своём паническом гневе. Плечи у него опали. Лицо из бледного стало серым. Он дышал часто и неровно. Как тяжело раненый зверь. А на его виске, прямо под белёсыми сосульками мокрых волос судорожно билась проступающая синевой жилка.

Колычев выдержал паузу и только потом, не дождавшись продолжения, прервал тишину. Заговорив сухо и очень официально.

– Итак. Фиксирую в протоколе, что по существу заданных вопросов относительно содержимого чемодана пояснений давать вы отказываетесь. На прямые вопросы тоже отвечаете отказом. Отдельно отмечаю, что при обсуждении изъятых детских вещей вы проявили ярко выраженное нервное возбуждение. И, что опасаетесь выявления связи изъятых у вас предметов с иными аналогичными преступлениями. Что ж, так и запишем.

– Я не говорил этого! – дёрнулся деморализованный гадёныш, но уже вяло. – Не смейте…

– Смею, гражданин Шабашов, еще как смею! – спокойно ответил Колычев. – Я не твою автобиографию сейчас правлю. Я строго в рамках закона объективную реальность фиксирую!

Я заметил, как Тютюнник усмехнулся одними глазами. Видимо он настраивался на громкий мат и дикий рык. На изматывающие психологические баталии. А сейчас выходит так, что ему, похоже, и орать не придётся. Шабашов сам себя довёл до нужного состояния и кондиции.

Я сидел и смотрел на него, уже понимая окончательно, что найденный чемодан и обнаруженные в нём тряпки полностью подтверждает мои предположения. За ними прячется что-то старое, но не менее страшное. То самое, о чем мне, желая добить ненавистного Матыцына, рассказывал отец Копыловой. Однако, лезть в далёкое прошлое сейчас было не просто рано, а глупо и несвоевременно. Мы ещё вчера днём ухватили удачу за хвост и практически дожали упыря Шабашова по Баунову. Получив от него признание и. Теперь надо было не жадничать и не бежать впереди паровоза. Провести «уличную» и прибить намертво то, что уже находится в руках. Это и есть в приоритете. Когда злодей будет заякорён на все сто процентов, с ним можно будет работать вдумчиво и без спешки. Хоть до самой нашей с Игумновым пенсии.

Колычев, по всей вероятности думал так же. Просмотрев до конца весь спектакль, и удостоверившись, что небо синее, а земля грязная, он удовлетворённо кивнул сам себе. И начал складывать в свой портфель бумаги.

– На сегодня довольно! Вот, держи, Корнеев! – протянул он мне постановление о заключении Шабанова под стражу. – В СИЗО его доставьте!

Приглашенный из коридора сержант шагнул к Шабашову. Тот поднялся тяжело и покорно протянул руки к подставленным браслетам. Выглядел он подавленным, но не раскаявшимся. До такого подарка человечеству судьба не расщедрилась и вряд ли когда это сделает. Когда дверь за ним и конвоирующим его помдежем закрылась, Тютюнник первым нарушил тишину.

– Ну вот, теперь, полагаю, можно и наверх доложить! – с вопросительной полуулыбкой глядя на старшего следователя городской прокуратуры, как бы в никуда, произнёс он. – Владимир Васильевич, вы как считаете?

Колычев некоторое время молча сидел, глядя в свой лист, будто сверял не написанное, а собственные выводы. Потом отложил карандаш и сказал:

– Дело хозяйское, но думаю, что мы на верном пути. Но по чемодану пока всё! Глубже пока не лезем. Пусть сначала эксперты своё слово скажут! И Шабашов тоже пусть эти сутки помаринуется в своих переживаниях, ну и заодно охолонёт. Завтра после обеда навещу его в СИЗО. Попробую окончательно дожать по Баунову.

– Само собой, – ответил я. – Нам бы с бауновским эпизодом не расплескать.

– Именно, Корнеев, именно! – отвечая мне, он почему-то строго посмотрел на Тютюнника. – Отрабатываем пока только это убийство и не распыляемся! Всё остальное потом. Сейчас для всех нас первоочередным является отработка этой линии! Вылизываем до стерильной чистоты! Так, чтобы кот позавидовал! Чтоб по этому эпизоду не то что суд, а комар носа не подточил!

Сначала мы вместе с Антоном доставили Шабашова на тюрьму, где я договорился с ДПНСИ о том, чтобы его определили в одиночку. Либо, если это не получится, то в камеру, где содержатся «строгачи». В отличие от «бакланов» и первоходов, этим свою «правильность» честных арестантов тюремному сообществу доказывать уже не надо. Свою «босяцкую порядочность» они уже давно доказали. Поэтому Витю тиранить они не станут. За стол одновременно с собой могут не пустить, такое да, возможно. Но активно сживать со свету не будут.

Потом я довёз до дома старшего инспектора Игумнова и только после всего этого сам поехал домой.

Когда я открыл дверь в квартиру своим ключом, в ней ещё не спали. И это, признаться, было приятно. Не в том смысле, что хотелось вечерних семейных посиделок и прочих уютных радостей. Просто иногда тяготы и лишения службы переносить легче, когда тебя кто-то ждёт дома. Даже, если это пожилая профессорша с рентгеновским взглядом и беспардонная стихия в обличии нахальной девчонки.

Лиза, как водится, первой услышала возню в прихожей и выскочила в коридор раньше, чем я успел разуться и пройти в ванную.

– Чего так поздно? – подозрительно прищурилась она, поводя носом и принюхиваясь к исходящим от меня запахам. Судя по тому, что не нахмурилась, ничего подозрительного она не унюхала. И не дожидаясь ответа, перешла к второстепенному вопросу – Есть будешь?

– Буду, – честно ответил я. – Есть я сегодня буду быстро, много и жадно. Потом сразу мыться и спать! Пана дома?

– А где ж мне ещё быть? – донёсся из комнаты голос Паны Борисовны, и через секунду в коридор вышла она сама. В домашнем халате, с книгой в руке и с выражением лица, которое у неё появлялось всякий раз, когда она чувствовала, что день у меня случился непростой. – У тебя всё хорошо, Серёжа? Ничего не случилось?

– С чего вы это взяли, Пана Борисовна? – поспешил я её успокоить. – Ничего не случилось. Просто день был длинный и хлопотный. И ещё я голодный, как бобик бесхозный!

– Врёт он. По глазам видно, что врёт! – продолжая разглядывать меня осуждающе, фыркнула Лизавета. – Небось опять у Лидки толстозадой был! А та снова его своим борщом кормила!

– Лиза! – возмущенно возвысила голос Пана. – Что ты такое говоришь?! Ты же приличная девушка, Лиза! Пожалуйста, прошу тебя, выбирай слова!

Однако порицание заслуженного педагога высшей категории большого эффекта не произвели. И в смущение урюпинскую пельменницу не ввергли.

– А что Лиза? Опять Лиза! Что я не так сказала? Ему только дай волю! – строго глядя на меня и не скрывая самых черных своих подозрений, продолжила она подвергать меня остракизму.

Потом всё же смилостивилась. – Иди руки мой! – буркнула девчонка и стремительно развернувшись, устремилась в сторону кухни. Удалялась она, неприлично покачивая уже не совсем подростковыми бёдрами.

Вот за это я её, при всём её настырном нраве и ценил. Да, языком она трещит больше, чем надо, но зато в нужную минуту без промедления включается в заботу обо мне. Проворнее любой жены. Даже, будь та награждена специальной медалью за многократное материнство и чемпионство по домоводству.

Я послушно пошёл в ванную. Пока мыл руки и ополаскивал лицо, слышал, как на кухне уже загремела посуда. И как Пана что-то произнесла тихо и поучающее. И как Лиза на её слова так же, то есть, почти шёпотом, огрызнулась. Видимо, отстаивая свою суверенную правоту. Из всего этого я сделал вывод, что в семье всё по-прежнему. То есть, всё нормально. И что домашняя жизнь нашей ячейки советского общества идёт своим чередом.

Когда я вошёл на кухню, стол уже был накрыт. Не по-праздничному, конечно, но по-человечески, а не как в столовке. Картошка, котлеты и квадратная плошка с салатом. Елизавета стояла у плиты и позвякивала кухонным металлом о посудную керамику. А Пана сидела у края стола, сложив руки, и смотрела на меня уже без первого тревожного прищура. Но всё ещё с беспокойством.

– Садись, Серёжа, – поторопила она. – Бледный ты сегодня какой-то!

– Это от избытка добродетели при исполнении служебного долга! – пояснил я свою мнимую бледность, усаживаясь. – Она всегда так проявляется, у старших лейтенантов, переведённых из следователей в уголовный розыск.

– Не паясничай, Серёжа! – вздохнула Пана, но без раздражения. – Тебе бы отдохнуть несколько дней!

– А я и не паясничаю. Я, можно сказать, выражаю благодарность принимающей стороне. – Вам за сердце ваше доброе, а Лизе за её неземную красоту и за её вкусные котлеты.

Несмотря на суету у плиты, поляну Лиза секла и к разговору прислушивалась. Щеки после моих слов у урюпчанки зарделись и она плюхнула мне на тарелку такую порцию картошки, что я пожалел о высказанном ей комплименте. А она поверх картофельного кургана сверху водрузила еще две котлеты. И только после этого отступила на шаг, с гордостью поглядывая на мою королевскую пайку.

– Ешь! Пока всё горячее. Лидка тебя такими котлетами не накормит!

– Лизавета, – сказал я, взяв вилку, – Если ты и дальше будешь меня так откармливать, то мне скоро придётся форму на два размера больше просить у начальства!

– Ничего, – без всякого смущения ответила она. – Зато с лица на человека будешь похож. А то приходишь в последнее время – одни скулы и глаза злые. Как только твои бабы его терпят?! Особенно Эльвира…

Пана Борисовна всплеснула руками и осуждающе покосилась на в край обнаглевшую девицу.

– Лиза, неужели обязательно всё формулировать именно так?

– А как надо? – моментально взвилась Лиза. – Я, между прочим, правду говорю!

– Правду тоже можно говорить по-разному, – сухо заметила Пана.

– Пана Борисовна, – вмешался я, пока они не свернули на свою обычную тропу моего нравственного воспитания и педагогической словесности, – Не трогайте ребёнка. Тем более, что сегодня этот ребёнок выражается почти прилично. Видимо, взрослеет. Как вы думаете?

– Я давно уже не ребёнок! – немедленно возмутилась Лиза.

– Вот-вот! Именно это дети обычно и говорят в таких случаях! – спокойно ответил я, разрезая котлету.

На минуту воцарилась нормальная кухонная тишина. Я ел. Лиза, не поддавшись на мою провокацию, умолкла и наблюдала, как я ем. Пана следила за обоими.

А я, как ни старался изгнать из головы мысли о работе, всё равно думал, как буду завтра искать доказательства причастности Шабашова к еще двум убийствам. Вопреки указаниям младшего советника юстиции Колычева.

Ночь я проспал крепко. Видимо, потому, что вчерашний день в сознании зафиксировался продуктивным и завершенным. Всё, что нам подфартило взять с ходу, мы взяли. И всё, что нужно было сделать исходя и взятого, сделали. Наверное, потому с утра в голове не скрипело и не зудело досадной тяжестью. От чего-то незавершенного.

К девяти мы с Игумновым уже сидели у Тютюнника на оперативке. Перед тем, как нажать на клавишу райотдельского селектора, он остановил взгляд на мне. Я поднялся со стула.

– А чего вы каждое утро сюда таскаетесь? – не шибко приветливо спросил он, – Откомандировали вас к Колычеву, вот и будьте при нём! А вот по вечерам, чтобы каждый день сюда к восемнадцати являлись! С добытыми за день результатами и с исчерпывающей информацией по делу. Всё, идите, я вас не задерживаю!

На том для нас с Игумновым оперативка в отделении уголовного розыска Октябрьского РОВД закончилась. Антон, правильно поняв мой короткий взгляд, тоже поднялся и под завистливыми взглядами остающихся оперов, мы с ним покинули кабинет майора.

Пока мы неспешно добрались до городской прокуратуры, утреннее совещание там подходило к концу. А у кого-то оно уже закончилось. Люди в тёмно-траурной форме с петлицами разного достоинства на мундирах уже начали заполнять коридоры надзирающего органа. Но дверь колычевского кабинета оказалась закрытой. Это означало, что он сейчас вместе с остальными следаками находится у зама по следствию. Или же вместе с оным, советник юстиции Колычев в данный момент времени сидит на докладе у городского прокурора. С подробным рассказом о своей блистательной победе над педофилом и убийцей.

В нескольких шагах от колычевской двери я не сразу заметил маленькую серую фигуру пожилой женщины. И сразу её узнал. Это была мать Виктора Фёдоровича Шабашова. Шабашова Таисья Ивановна. Стулья, стоявшие в ряд у стены были свободны, но она всё равно стояла на ногах и держала в руках холщовую котомку. Я уже шагнул в её сторону, но тут со стороны лестничной площадки в коридоре появился наш с Игумновым временный начальник. Он старался выглядеть озабоченно-усталым, но получалось у него это не слишком убедительно. Из данного наблюдения я сделал вывод, что начальство товарища Колычева, скорее всего, только что выразило ему своё полное удовольствие.

– Вы уже здесь? Что-то рано вы сегодня! Ладно, заходите! – удерживаясь в образе непримиримого борца с преступностью, уставшего от забот государственного масштаба, деловито распорядился он.

Оторвавшаяся было от стены Шабашова, поначалу подавшаяся в нашу сторону, растерянно застыла на месте. Я отвёл от неё глаза и вежливо поздоровался с младшим советником юстиции. Затем вместе со своим напарником прошел в кабинет следом за его хозяином.

Мы с Игумновым расселись за приставным столом друг напротив друга. И стали дожидаться, когда Колычев начнёт нам раздавать указания.

– Чай будете? – не глядя на нас и выкладывая из сейфа корки уголовных дел разной толщины, спросил он.

– Нет, спасибо, мы не хотим! – за обоих ответил я, – Там, в коридоре мать Шабашова. – не будучи уверенным, что следак заметил бабку, подсказал я ему.

– Знаю, она здесь с самого утра. Я когда на работу пришел, она уже на улице ждала, – помрачнев, сказал Колычев. – Передачку принесла и просит свидание с сыном разрешить, – раскладывая на столе подшивки дел, добавил он.

– Можно бы и разрешить… – краем глаза отслеживая реакцию следака, нейтральным тоном высказал я своё, ничего не значащее в этом кабинете мнение, – На ход следствия это никак не повлияет. А душевное равновесие Шабошова эта «колобуха», может, как-то и выправит.

Если честно, то душевное равновесие упыря мне было по барабану. Никуда он теперь не денется и вообще, от него теперь мало что зависит. А, если эксперты не подведут и дадут заключения, которые мы ждём, то пусть этот урод хоть намертво заткнётся. И даже на суде пусть ни слова не говорит! Дело не в Шабашове, мне просто было жалко его мать. У бабки и так жизнь не была розами устлана. Нищета и тяжелая работа, вот её беспросветная доля. То же самое у многих, но у тех хотя бы дети и внуки безнадёгу скрашивают. А тут и с этим полнейший звиздец…

– Корнеев, ты мне это зачем сейчас сказал? – замерев, со злым интересом вперил в меня взгляд младший советник юстиции, – Я, по-твоему, изверг, что ли? Или ситуацию по делу сам оценить не в состоянии? Чего ты тут спектакль разыгрываешь? Кто тут следователь, я или ты?

– Вы, Владимир Васильевич! – поднял я руки, давая понять, что сдаюсь, – Вы следователь и кабинет этот тоже ваш! А мы с лейтенантом Игумновым у вас на посылках.

Моя демонстративная, пусть и не совсем искренняя капитуляция сработала. Лицо Колычева слегка разгладилось. Но доброжелательным оно всё равно не стало.

– Мне говорили, Корнеев, что ты себе на уме и к тому же наглец! – с недобрым прокурорским прищуром глядя мне в лицо, поделился со мной следак чьим-то весьма спорным суждением, – Теперь я и сам это вижу!

– А вы не верьте никому, товарищ Колычев! Болтают злые языки! – я решил сходу не сдаваться и попытаться отстоять своё доброе имя и деловую репутацию эталонного советского опера, – Вы же сами знаете, кругом одни завистники! Им честных людей, таких как мы с вами, оболгать, что Игумнову дважды высморкаться! – не поворачиваясь к Антону, ткнул я в его сторону пальцем.

Не ожидавший от юнца из районной уголовки такого, граничащего с дерзостью словесного финта, прокурорский даже склонил голову набок. И в таком положении удивлённого тетерева секунд пять-семь меня разглядывал.

– Ну-ну… – не стал он продолжать дискуссию относительно моих пороков, – Ну раз так, то тогда у меня к тебе просьба есть! Ты ведь на колёсах?

Я, подозревая, что уже выбрал лимит лихого ухарства и ровно по этой причине, не открывая рта, утвердительно кивнул. Подтверждая свою колёсность и лошадность.

– Ну, вот и отлично! Ты бы вот, что, Корнеев… ты бы отвез гражданку Шабашову в СИЗО? – Если, конечно тебе на это дело бензина не жалко. А? Что скажешь?

После недавних обличительных речей товарища Колычева, которым он меня подверг минуту назад, сейчас он суровым не выглядел. Сейчас передо мной был не старший следователь городской прокуратуры, а самый человечный человек. Как дедушка Ленин.

– Так я и вас заодно могу захватить, Владимир Васильевич! – предложил я, давая понять, что благотворительность не чужда и уголовному сыску, – Вы же вроде собирались сегодня на тюрьму к нашему злодею? – ожидая ответа, вопросительно уставился я на младшего советника.

Колычев отрицательно покачал головой.

– Нет, Корнеев! Сам знаешь, наш брат следователь предполагает, а прокурор располагает! – прихлопнул он стопку дел, лежащих перед собой, – Ты же не думаешь, что в моём производстве только это убийство?! Короче так, товарищ старший лейтенант, моё начальство милостиво повелело часть дел передать коллегам. Чтобы я сосредоточился в основном на Шабашове. По всей видимости, у руководства всё же есть расчет на расследование нескольких эпизодов с его участием. А ты сам следственный хлеб ел и прекрасно понимаешь, что перед передачей, дела почистить надо. И в божеский вид привести! Так что сегодня никак у меня в СИЗО выбраться не получится, теперь только завтра смогу. А разрешения на свидание и на передачку я сейчас выпишу!

Я пожал плечами и мотнул головой, показывая, что готов выполнить почти любую просьбу нашего с Антоном бригадира. Который, к тому же, оказался немного лучше, чем я до этого о нём думал.

Получив на руки необходимые бумажки, я поднялся. Антон, глядя на меня, вскочил тоже.

– Игумнов, а ты куда собрался? – недовольно бросил следак моему напарнику. – Корнеев и один справится. А ты здесь, со мной останешься, с делами мне поможешь! Тебе это только на пользу пойдёт…

Игумнов посмотрел на меня, как собака, которую чужие люди забирают у её хозяина. А я в ответ на его взгляд только пожал плечами. Давая понять, что с товарищем Колычевым по таким мелочам лучше не спорить. Что у нас ещё будет из-за чего поругаться.

Выйдя в коридор, я подошел к Шабашовой. Бабка всё так же держала в руках свою тряпочную сумку. Бережно и цепко, будто в ней лежали не ношенное бельё с мылом и нехитрой едой, а остаток смысла её пребывания на этом свете. Я сообщил ей, что сейчас мы поедем к её сыну в тюрьму. В ответ она жалко улыбнулась и мелко закивала головой. Будто бы не верила уже в такую возможность.

До СИЗО мы ехали почти молча. Город уже вступил в фазу дневной активности. Общественный транспорт и грузовики чадили, а народ толкался на остановках. А на заднем сиденье моей машины сидела маленькая серая женщина. Крепко удерживающая на коленях холщовую торбу.

Заговорила она сама, уже ближе к изолятору.

– Сергей Егорович…

– Да, Таисья Ивановна? – взглянул я в зеркало.

– Он… как там?

– Живой, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал умеренно бодро. – Никто его не обижает. Наверное, и завтраком его уже накормили. Вы не переживайте!

Она кивнула. И до самой тюрьмы больше не проронила ни слова.

В СИЗО нас встретили буднично. Котомку с дачкой в нашем присутствии профессионально досмотрели. Открыли круглую картонку с зубным порошком и потыкали в неё шилом. Кусок туалетного мыла разрезали пополам. И хорошо еще, что конфеты-подушечки были без фантиков. Около десятка пирожков контролёр разломил до капустной и картофельной начинки. Рубаху, трусы, носки полотенце развернули, встряхнули и прощупали. Потом нас ещё минут пять продержали перед решетчатой дверью. Пока за нами не пришел хмурый продольный. Который отвёл нас в комнату для допросов. В такую же камеру, только вместо шконок в которой торчали из бетонного пола лавка вдоль стены и стол с двумя табуретками по разные от него стороны. Всё там было унылое, давно крашеное и настолько безликое, что на этом фоне даже люди казались условно живыми.

Шабашова ввели минут через десять.

За ночь и утро, проведённые в изоляторе он веселее не стал. Наоборот. Как-то осунулся лицом и ссутулился сильнее прежнего. И во взгляде у него вместо злобы остались лишь тоска и равнодушие.

Увидев мать, Виктор сперва даже не понял, кто перед ним. Потом он дёрнулся и сразу же отвёл глаза.

Таисья Ивановна села напротив и несколько секунд просто смотрела на него.

– Ну что, Витя, – произнесла она, наконец после тягостного молчания. – Здравствуй, сынок!

Шабашов поморщился, будто бы от приступа зубной боли.

– Мам, зря ты сюда пришла… – и, не выдержав материнского, полного жалости взгляда, отвернулся к мутному от пыли окну, забранному под потолком сразу несколькими решетками. – Не надо тебе сюда больше ходить! Очень тебя прошу!

– Что ты такое говоришь, Витенька! Как же мне не ходить? – тихо удивилась она. – Ты ведь мне самый родной! Один ты у меня, нет больше никого…

Шабашов от окна повернулся к матери, но ничего ей не ответил.

Я стоял у стены сбоку и в их негромкий разговор никак не вмешивался.

Старуха положила сумку и постелив на стол газету стала выкладывать из неё содержимое. Рубаха. Полотенце. Бельё. Продукты…

– Вот. Это я тебе пирожков напекла. Как ты любишь, с капустой!

– Зачем? – буркнул он. – Я ничего не хочу. Здесь кормят…

– Ну и ладно! Сам не хочешь, товарищей угостишь! – согласилась Таисья.

Сын опять ей ничего не ответил. Только уставился в стол, не замечая на нём ни конфет, ни пирожков.

– Ты чего же это наделал, а, Витя?! – спросила она уже другим голосом. Без выраженного надрыва, но так, что он всё-таки поднял на неё глаза. – Как же так, сынок?

– Мам, замолчи, пожалуйста! – лицо Шабашова в эту минуту перестало быть безжизненной маской. Оно перекосилось. Но не от злобы, как это было вчера, а так, словно он сейчас горько заплачет.

– Я и не начинаю, Витя… – еле шевеля безжизненными губами, почти неслышно прошептала старуха, – Да и как тут начнёшь, если всё уже закончилось…

Шабашов дёрнул щекой и отвернулся.

Пауза на этот раз вышла длинная. Потом он сказал хрипло, будто сам себе:

– Я не хотел, чтоб так…

Она не приняла эту фразу, не дала сыну спрятаться за ней.

– А как хотел? – жалобная гримаса, похожая на слабую улыбку, оживила сморщенное лицо Таисьи, – Как ты хотел, Витя? Ты ведь жизнь у того ребёночка отнял! А у него тоже мать была…

Шабашов замолчал. Теперь уже надолго. Потом вдруг сказал:

– Мам, ты прости меня, пожалуйста! – впервые за всю эту встречу поднял он открытый взгляд. На единственного ему родного человека. – Прости и это… не приходи больше сюда никогда! И на суд тоже не ходи! Я очень тебя прошу! И не бойся за меня…

Вот тут она впервые за весь разговор посмотрела на него не как на своего сына, а как на постороннего человека.

– Я уже отбоялась, Витя! – безразлично улыбнулась она неожиданно мудрой улыбкой. – Чего мне теперь бояться, если самое страшное с тобой уже произошло?

Сын поднял на неё глаза и тут же снова опустил. Наверное, прозвучавшие слова матери всё же пробились через слежавшийся пласт его звериной сущности.

– Всё, хватит! – лицо его неожиданно перекосилось в плаксивой гримасе, – Чего ты тут уши греешь? – сорвался он, развернувшись от матери ко мне и выплёскивая на меня всё, что за последние сутки накопилось в его черной душе, – Ждёшь, когда я опять что-нибудь лишнее наговорю?

Я с самого начала ожидал чего-то такого, поэтому встретил вспышку шабашовского гнева спокойно. И промолчал. Вместо меня в злодея одёрнула его мать.

– Не надо, сынок! – впервые за весь разговор повысила она голос, – Сергей Егорыч человек хороший. Он добрый!

Лицо Виктора мгновенно исказилось желчной ухмылкой. Но лишь на секунду-другую. Не дольше. После чего он окончательно сник.

– Да, мам, он добрый… Ты даже представить себе не можешь, насколько он добрый! Этот Сергей Егорыч… Куда уж добрее! Добрее, чем он, уже не бывает… И прошу тебя, пожалей ты меня, Христа ради! Я тебя очень прошу, ну не приходи ты больше сюда!

Когда мы с Таисьей Ивановной вышли из проходной СИЗО, она остановилась и повернулась лицом к зданию тюрьмы. Сначала я не понял её поведения, но секундой позже до меня дошло, что она так прощается с сыном. Теперь уже навсегда. Таисья стояла не двигаясь с места. Как мне показалось, глядя не на грубую кирпичную кладку здания в нескольких шагах от себя, а куда-то вовнутрь его. Будто ей нужно было время, чтобы что-то рассмотреть в глубине этого каменного монстра. До краёв наполненного человеческой злобой, горем и страданием.

– Таисья Ивановна, вас домой отвезти? – потеребив её плечо, решился я прервать тягостное молчание.

– Если можно… – очнувшись, ответила она. – А то у меня ноги что-то…

– Конечно, можно! – неожиданно для самого себя и совсем не к месту улыбнулся я.

Обратно я вел машину медленнее, чем сюда. Остановился я напротив входа в барак. Вышел и помог бабке выбраться из машины. Сомневаясь в том, что она самостоятельно сможет дойти, довёл до подъезда. Потом взял её под руку и повёл дальше, стараясь подстроиться под её мелкий шаг. Уже на ступеньках она вдруг остановилась.

– Сынок, скажи мне правду? Хорошо?

– Слушаю вас, Таисья Ивановна!

– Скажи… это всё? Витя… он совсем пропал?

Я не знал, что ответить этой несчастной старухе. Сказать, что прямо сейчас, после того, как доведу её до дверей, я сразу же поеду добывать доказательства еще двух смертей? Которые неизбежно приведут её сына к смертному приговору? В то же время, я каким-то неведомым образом понимал, что, если попытавшись успокоить Таисью, я ей совру, она обязательно это почувствует. Не найдя лучшего решения, я промолчал и шагнул вперёд, осторожно увлекая за собой несчастную старуху.

Доведя её до комнаты и дождавшись, пока она, путаясь дрожащими пальцами, попадёт ключом в замочную скважину, я пошёл назад по коридору. Барак уже давно жил своей обычной дневной жизнью. Не вечерней ещё и не обеденной, когда из каждой щели тянет пережаренным луком, семейной склокой или усталой злостью. Но и этого хватало, чтобы воздух в коридоре был неприятно густым. От бедности, скученности и той коммунальной обречённости, в которой советский человек давно уже научился не только выживать. Но и вести себя так, словно всё это и есть окончательная и правильная форма человеческого существования. Обычная советская жизнь…

На улице было ещё вполне дневное рабочее время. До вечера – как коммунизма, а до обеда, правда, уже рукой подать. Я сел в машину, но тронулся не сразу. С минуту посидел, глядя сквозь лобовое стекло на барачный двор с отдельно стоящим общественным туалетом. И помойкой, по которой время от времени сновали крысы.

В голове всё ещё стоял вопрос несчастной бабки.

«Витя… он совсем пропал?»

На подобные вопросы у поработавших следаков и оперов зачастую нет честных ответов. Если душа окончательно не зачерствела еще и не забетонировалась. Система, мать её… Протокол, допрос, выемка, опись, конвой – вот её нормальный язык. Всё остальное она считает лирикой, мешающей изобличению виноватых и раскрываемости неочевидных. А еще, и, что не менее важно, учёту и наработке, мать их за ногу, трижды проклятых показателей. И всё же старуху мне было жалко. Не сына её урода, а именно её саму. Хотя бы потому, что у таких женщин их беспросветная жизнь всегда похожа на старое вафельное полотенце. Как те, что в солдатской бане. Сколько его ни стирай, светлее оно уже не станет. Будет только тоньше и серее.

А ведь бабку в этом бараке, если не сегодня, так к концу недели совсем затравят! – кольнула меня нехорошая мысль. День-два и молва, облепленная правдой и богатым вымыслом, взбеленит благородную барачную общественность. Особенно бабью её часть. И тогда у, обделённой материально-бытовыми благами быдломассы появится не мальчик для битья, который сидит в тюряге и потому им недоступен, а его мамка. Для выпуска пара. Ведь куда-то им свою социальную неудовлетворённость всё равно периодически надо выплёскивать. Склоки на общей кухне им давно уже приелись. А тут такой прекрасный объект для справедливого отмщения! Сразу за всё. В том числе за жизнь беспросветно-убогую и за отсутствие своего благоустроенного жилья…

Не сказать, что в прошлой жизни я был излишне сентиментален. И думаю, что в этой новой реальности сердобольнее я тоже не стал. Да и откуда ей, этой сердобольности, при моей профессии взяться? Так, что, в чем, в чем, а в чрезмерной жалостливости упрекнуть меня будет сложно. Как тогда, так и сейчас. И бабка Таисья, она тоже далеко не первая родительница очередного человекоподобного зверя попавшегося на моём пути. И сопоставимого с теми, что мне доводилось направлять в сторону тюремного кладбища. Но так уж получилось, что с самого начала во всей этой невесёлой истории она повела себя с редкой и с абсолютно искренней человечностью. Не бурагозила и не кричала, что менты козлы и, что её Витенька вовсе не изувер. А просто жертва обстоятельств и милицейского оговора. И так далее, и тому подобное. Ничего этого не было. Насмотрелся я таких злобно-мерзких и, чего уж там, полных безутешного горя материнских истерик. А ведь и тут бескрайнего материнского горя тоже было никак не меньше. Но всё равно, держалась бабка как-то иначе, чем иные-прочие. Захлебнувшись своей жуткой бедой, Таисья горевала не только по своему непутёвому сыну. Но и по чужому. По тому, которого он лишил жизни. И у которого тоже есть, вернее сказать, была мать. О которой она, к слову, тоже вспомнила…

Тряхнув головой, я попытался вытолкнуть из неё тягостные раздумья. И, чтобы заменить их рабочими мыслями и хоть чем-то другим занять голову, поспешно повернул ключ в замке зажигания.

Да, жалость жалостью, а дело делом. Время утекало, как песок сквозь пальцы и надо было уже начинать работать. Тем более, что уже давно меня царапала мысль о двух мальчишках из недалёкого теперь семьдесят пятого года. Убиенных, а до того, как и Баунов, так же изнасилованных. В связи с последними событиями и вновь открывшимися обстоятельствами оставлять эту занозу никак нельзя. Опять же, слишком многое и в том числе аналогичность этих трёх преступлений, указывало на связь между ними. Связь, по имени Витя и по фамилии Шабашов.

Я нажал-отжал педали и объезжая колдоёбины барачного двора, поехал не в ПАТП, а в областное УВД. А, если точнее, то в его Информационный центр. Надеюсь, что меня там еще не забыли после цыганской эпопеи. Но даже, если и помнят, то в любом случае, вооружиться парой шоколадок никак не помешает…

Прижавшись на проспекте в нужном месте к бордюру и посетив гастроном, обзавёлся парой полноразмерных плиток «Гвардейского». Однако этим не удовлетворившись, решил подстраховаться. И зашел в соседствующую с гастрономом «Кулинарию». В которой дополнительно разорился на два рубля с полтиной. И покинул заведение, пропахшее бисквитом и ванилью с картонной коробкой в руках. В которую на моих глазах пухлая кондитерша в белом загрузила торт «Ленинградский». Теперь, направляясь к тёткам ИЦ, я чувствовал себя гораздо увереннее.

Выруливая от бордюра, я размышлял о предстоящих раскопках в учетах ИЦ. Которые по моему разумению, даже при нынешнем отсутствии компьютеров, затянуться надолго никак не могут. Обычно такие события мои собратья по сыскному ремеслу по памяти не проверяют. И на рассказах случайно причастных лиц своих оперативно-розыскных схем тоже не строят. Если про старые преступления ты узнаёшь не из материалов самого дела, а откуда-то сбоку, как, например, я от Копылова или иным оперативным путём, то мудрить не стоит. И первым делом надо идти туда, где вся эта прошлая падаль смердит не в чужих головах, а в холодных механических учётах. Тем более, что преступления эти, меня интересующие, слишком уж специфичные, редкие и пакостные, чтобы их с чем-то спутать. Это не квартирные кражи, не уличная поножовщина и даже не пьяные изнасилования собутыльниц после празднования Первого мая на природе. Два убийства мальчиков. И каждое из них было совершено после сексуального насилия. Один пацанёнок был убит за всё тем же злосчастным автовокзалом. Второй в роще, неподалёку от Второй горбольницы. С временным промежутком в месяц или два. Как утверждает товарищ Копылов, оба преступления были совершены в семьдесят пятом году. Для ИЦ областного УВД это уже не призрачный туман. Это картотечный учет.

В здание областного УВД я вошёл без лишней торжественности и без робости. В подобных местах я давно уже чувствовал себя уверенно. Намного, чем это положено молодому милицейскому старлею. Истинному старлею из районного ОВД, быть может, здесь и следовало бы ступать осторожно и оглядываться. С робостью во взгляде озираясь на большие звёзды начальственных погон. Но у меня за плечами давным-давно уже было слишком много других коридоров. Повыше рангом, чем эти областные. И кабинетных дверей. А так же не только генеральских, но и министерских приёмных. Чтобы не испытывать робость и не благоговеть перед линолеумом местных лабиринтов.

К очкарику-майору, командующему священным хранилищем увэдэшной информации, обращаться не пришлось. Хватило его пышнотелой заместительницы. Женщины, мягко говоря, очень нехудой, но по-своему всё еще привлекательной. По тому радостному предвкушению, с которым капитанша посмотрела на этикетку врученной ей коробки, я понял, что мы с ней поладим. И, что без нужных мне знаний я отсюда не уйду.

Служивый народ, как правило, устроен просто. Особенно, женщины. Если приходишь к нему без официального запроса, но с апломбом и пустыми руками, он тебя немедленно начинает, если не ненавидеть, уж точно, недолюбливать. А если являешься с улыбкой аттестованного херувима и сладким подношением, то глядишь, и к тебе отнесутся с пониманием.

– Два убийства мальчиков. Предположительно весна-лето-осень семьдесят пятого, – пояснил я, когда мы с отошли к столу в угол. – Семьдесят пятый год. Возраст потерпевших – примерно семь-десять лет. Оба случая после сексуального насилия. Один мальчик найден за автовокзалом, за старым общественным туалетом. Второй – у горбольницы номер два, в сосновой роще. По времени между ними – месяц или два. Мне нужны точные данные по личности потерпевших, месту совершения преступлений и дате.

– Может, сначала чаю выпьем? – капитанша, после моего подношения демократично представившаяся Лилей, вожделенно покосилась на презентованную коробку. И на две плитки «Гвардейского» лежавших поверх неё, – Мои девочки сейчас быстренько чайник поставят! У нас, между прочим, настоящий индийский чай есть! – с гордостью похвалилась она. – Со слоном!

Чаёвничать с замшей начальника ИЦ и её вольнонаёмными девочками мне не хотелось. К сладкому я равнодушен, да и время было дорого. Сославшись на отрядившего меня сюда тирана-следака из горпрокуратуры, я вежливо отказался. С демонстративным сожалением задержав нескромный комсомольский взгляд на объёмной груди капитанши. Дабы она заметила и прочувствовала всю мою печаль от этого вынужденного отказа.

– Тебе результаты общим порядком прислать или подождёшь? – с потускневшей улыбкой спросила она.

– Куда я денусь, конечно, подожду! – стараясь выглядеть грустным, ответил я.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Для советского ИЦ, с его картонными карточками и огромнейшими, как ткацкие станки, барабанами, похожими на жатки комбайнов, это было очень недолго. Проделанную процедуру можно было сравнить с полётом на истребителе. Наконец капитан Лилия вернулась из машзала с двумя карточками и листком, исписанным от руки.

– Держи, – протянула она мне рукописную бумажку. – По твоей фабуле всего два попадания. Ничего не спутали. Первый – Сорокин Андрей, девяти лет. Дата обнаружения – семнадцатое июня указанного тобой семьдесят пятого года. Найден в лесном массиве за общественным туалетом в районе автовокзала. Второй – Лазарев Пётр, восьми лет. Дата – двадцать девятое августа и тоже семьдесят пятого. Найден в лесопосадке за Второй городской больницей. Оба уголовных дела числятся «баранками». Тут все их данные. С адресами и кто дело вёл. Эпизоды там объединили.

Я быстро пробежал глазами листок. Вот и всё. Колышки вбиты.

– Спасибо, душа моя! – преданно глядя в глаза кустодиевской барышни, выразил я ей свою искреннюю благодарность. – Ты меня очень выручила!

Будь я юнцом, то так бы и удалился. Но мудрый разум старого начальствующего бюрократа притормозил мою мышечную моторику.

– Ты здесь еще свои данные напиши! – сунул я ей бумажку назад в руку, – Полностью! Свои и еще, кого-нибудь, кого сама сочтёшь нужным! А я, если эта наколка выстрелит и те два эпизода мы поднимем, то я вас в рапорте укажу! Глядишь и поощрят!

Капитан архивно-учетных войск МВД СССР Лилия, машинально приняв от меня листок, недоверчиво прищурилась.

– Да ладно тебе! – отмахнулась она, – Сроду такого не было! Чтобы нас за чьё-то раскрытие отмечали!

Однако, секунду подумав, она всё же устроила шпаргалку на столе. И изящно изогнув спину, поворотилась ко мне своим роскошным крупом. Пока я любовался на её туго обтянутую казённой материей задницу, она что-то там дописала на неофициальной, но очень важной для меня справке.

– Держи! – повторно протянула она мне листок, – Вряд ли, что из этого получится, но всё равно спасибо тебе!

– Если что-то получится, я вам еще торт привезу! – от радости, что всё так быстро получилось, в запальчивости пообещал я. – Два торта!

И уже выходя от него, я окончательно понял, что теперь можно ехать к Алле не с красивой догадкой и не с размазанной по неуточнённым датам оперативной тоской, а с конкретикой. С двумя фамилиями. И с подтверждёнными местами событий. Но самое важное для работы привлеченного диспетчера – с установленными временными точками. А это уже совсем другой коленкор.

Из областного УВД я сразу же поехал в ПАТП.

Теперь всё вставало на место. Алла нужна была мне не для того, чтобы она за меня «раскрывала» преступление по путёвкам и табелям. Она не следователь и не опер. Она симпатичная женщина и по совместительству еще диспетчер. И к тому же умный человек. Пусть и женского рода. Который в отличие от меня, не понимающего специфики, знает досконально всю изнанку документооборота автобусной жизни.

На территорию предприятия меня запустили без расспросов. Или запомнили уже мою физиономию, или решили, что коли уголовный розыск заявился, то и хрен с ним! Лишний раз лучше не задираться. И правильно решили. Во дворе ПАТП всё шло своим ходом. Автобусы рычали, люди сновали. Поставив машину ближе к административному корпусу, я поднялся к диспетчерской.

По дороге ещё раз мысленно прикидывал, как правильнее мне следует мобилизовать Аллу на кропотливый и, самое главное, бесплатный труд. В том смысле, что умную женщину нельзя просто так взять и рекрутировать на безвозмездной основе. Для начала ей следует выказать своё полноценное, а самое главное, по-настоящему искреннее уважение. Иначе мне самому придётся корпеть в этом гадском ПАТП над залежами пыльных бумажек. И постигать науку о табелях, путевых листах и журналах водительских замен.

Барышня она неглупая и цену себе знает. И вряд ли просто так ей интересно будет перелопачивать архивную макулатуру. С другой стороны, при предстоящем вскорости её подкупе, переплачивать тоже не хочется. Впрочем, если это будет еще один торт или даже совместный поход в ресторацию, то меня это не сильно обременит. Ради подтверждающих мою версию данных, я готов и на более существенные траты. Как на материальные, так и на моральные. Честнее сказать – аморальные…

То, что эта девушка смотрит на меня с некоторой долей благосклонности, это я еще позавчера заметил. И потому какие-то мысли относительно формата благодарности ей от лица внутренних органов у меня уже присутствуют. В конце концов, мне не впервой затыкать информационные прорехи МВД собственным телом. Оно, конечно же, в какой-то степени это безнравственно и с Кодексом молодого строителя коммунизма никак не согласуется, но куда тут денешься?! Когда на кону стоит раскрытие двух тяжких преступлений?!

Однако, всё это сильно усложняется тем, что слишком уж она не дура, эта Алла Сергеевна Черненко. Такие не терпят обидного для любой породистой женщины возмездного флирта. Для них это не только пошло, но и оскорбительно. Таким искренний к ним интерес непременно подавай! Иначе хрен мне на блюде, а не её кропотливый и бесплатный труд на алтарь правосудия! Н-да…

Дверь в диспетчерскую была прикрыта, но не до конца. Я толкнул её и вошёл.

Алла сидела за своим столом и что-то быстро вписывала в журнал. В кабинете она была одна. Рядом трезвонил телефон. И, судя по тому, что она на него не реагировала, звонили не ей. Видимо, это была параллельная линия. На краю стола лежала пачка бланков. Всё помещение диспетчерской было пропитано деловитой собранностью. Которая бывает только в тех местах, где люди на протяжении всего дня не изображают работу, а действительно её выполняют.

Увидев меня, мадам Черненко не всплеснула руками и не расплылась в приторной приветливости. Просто подняла голову, внимательно на меня посмотрела и только потом отложила авторучку.

– Надо же, – сказала она спокойно. – А я уже решила, что вы, Сергей Егорович, из тех мужчин, которые сначала красиво смотрят, после этого обещают проявить внимание, а потом уже бесследно исчезают в тумане государственных забот.

– Алла, из вашего ареала могут исчезнуть только те мужчины, которые либо женаты по большой любви, либо законченные дураки! – с самым серьёзным видом ответил я, плотно прикрывая за собой дверь. – А я, слава богу, пока ещё не провалился ни в семейную жизнь, ни в клинический идиотизм!

– Пока? – приподняла она бровь.

– «Пока» я вставил исключительно из осторожности. Чтобы судьбу лишний раз не искушать и не злить. Она у меня женщина нервная и страх, какая капризная!

Алла одобрительно усмехнулась, как мне показалось, и кивнула на стул рядом с собой.

– Ну тогда садитесь, товарищ Корнеев!

Я сел. Она достала из тумбы своего стола термос и налила мне из него чай в гранёный стакан. И подвинула его ко мне ближе.

– Пейте, он уже сладкий! А то у вас вид слишком обеспокоенный. Будто вы с утра уже успели кому-то сильно испортить жизнь и вам на это ответили взвимностью.

– Наблюдательная вы женщина, Алла! Спасибо! – поблагодарил я барышню и поднёс стакан ко рту.

– Работа такая. А у вас разве нет? – задержала она на мне свой внимательный взгляд.

– Нет, у меня с этим всё проще! Следователь дал указание, я его и выполняю. Самому думать почти не надо! – отхлебнул я из стакана в меру горячего «купчика». – Ого! А чай-то вы вкусный завариваете! Если вы еще и борщ так же хорошо готовите, то тогда я, пожалуй, в квартиранты к вам проситься стану!

Гражданка Черненко посмотрела на меня с лёгким осуждением во взгляде. И с нескрываемым недоверием.

– Врёте вы всё, товарищ Корнеев! – с непридуманным сожалением вздохнула она, – Не из тех вы мужчин, которые ради тарелки борща к одиноко женщине на постой готовы сдаться! И про то, что думать вам сложно, вы тоже лукавите! Интересно вот только, зачем вы это делаете? – вроде бы всё с той же усмешкой, но серьёзным голосом произнесла она.

– Ничего от вас не скрыть, Алла! – сдался я, решив, что необходимую процедуру я уже соблюл, – Насквозь меня видите и всё понимаете!

– Не всё, – покачала головой она. – К сожалению. Но кое-что понимаю. Например, что сегодня вы пришли ко мне не только потому, что я женщина умная и приятная во всех отношениях… – с лёгкой грустью констатировала она объективную реальность.

– А, если и потому тоже? – решил я подсластить свой неромантический к ней интерес.

– Тогда это вам в плюс, – спокойно ответила она. – Но только в том случае, если опять не соврали. И, если по делу вы пришли всё-таки во вторую очередь.

Вот тут и начался нормальный разговор взрослых людей.

– Мне действительно ваша помощь нужна, Алла! – признался я, убрав с лица простоватую улыбку сельского недоумка.

– Я так и думала. Какая именно? – диспетчер Черненко так же приняла деловой вид.

– Архивно-бумажная, – сознался я в своих шкурно-корыстных мотивах, – Снова путёвки, табели и журналы подмен. Но теперь уже трёхлетней давности.

– Это сложнее, но ничего невыполнимого в этом нет… – после недолгой паузы ответила она. – Говорите точнее, какой период вас интересует?

Я достал свой листок с информацией, полученной в ИЦ УВД.

– Я понимаю, что придется покопаться, но у меня теперь точные даты есть! Поймите, Алла, дело серьёзное! Два похожих убийства мальчиков. Один девяти лет, найден семнадцатого июня семьдесят пятого за общественным туалетом у того же автовокзала. А второй ребёнок восьмилетний, был убит двадцать девятого августа того же года. А найден в сосновой роще за Второй горбольницей. Мне нужно знать, как эти две даты соотносятся с рабочим графиком Шабашова. Работал ли он в те дни?

Алла сразу посерьёзнела. Без театрального закатывания глаз и без женских ахов со вздохами. Просто лицо её, до этой минуты весёлое и светлое, вдруг потемнело.

– И вы думаете, что это тоже он? Наш Шабашов?

– Думать я могу что угодно, – уклончиво ответил я, не желая раньше времени сгущать краски, – Для того и хочу всё проверить, чтобы знать, а не догадываться!

Черненко постучала ногтем по своему бокалу с остывшим чаем. Подумала секунду-другую. И только после этого посмотрела мне в глаза.

– Если бы ко мне пришёл кто-нибудь другой и не по такому поводу, я бы его далеко послала! Но вам, похоже, повезло.

– В чём именно? – уже поняв, что девушка готова для меня поработать, задал я риторический вопрос.

– В том, что я, кажется, за это всё-таки возьмусь.

Я не стал размазывать свою удачу, смешивая её с громким выражением благодарности. Умной женщине, уже решившей помочь, вряд ли понравится такая суетливость.

– Только сразу предупреждаю! – строго посмотрела мне в лицо Алла. – Сейчас вы уедете отсюда ровно с тем, с чем приехали. Никакого результата сразу у меня для вас нет и быть не может. Мне ещё надо понять, что и где лежит!

– Я всё понимаю и заранее со всем согласен! Меня это устраивает! – заверил я самоотверженную женщину. – И готов соответствовать! Чем могу посодействовать процессу?

– Это хорошо, что устраивает. Потому что делаю я это не по приказу своего начальства. А просто по той причине, что вы мне нравитесь! Не настолько, чтобы я была готова испортить себе жизнь окончательно, но вполне достаточно, чтобы влезть в бумажную пыль.

– Алла…

– Не перебивайте. Мне так удобнее. И ещё – сюда, в диспетчерскую, я вам ничего таскать не буду. Я до вечера покопаюсь в архиве и, что сумею – подниму. А вы к восемнадцати-тридцати заедете. И всё, что я отберу, отвезём ко мне домой. Там всё просмотрим.

Она сказала это так спокойно, что придраться было не к чему. Просто взрослая женщина предложила мужчине удобный и приличный способ продолжить общение. Под предлогом интересующего его дела, разумеется. Но дело в подобных ситуациях всегда самый лучший предлог.

– Значит, вечером? – переспросил я.

– Значит, вечером. В восемнадцать-тридцать. И не опаздывайте! Я не люблю ждать мужчин. Особенно тех, ради которых приходится бесплатно копаться архивной грязи.

На том мы и разошлись…

К назначенному часу я прибыл к ПАТП и проехал на территорию. Поставил машину у административного корпуса и поднялся к Алле в диспетчерскую.

В помещении диспетчерской она была одна. На столе у неё лежали две объёмные стопки старых журналов, табелей и каких-то потёртых бланков. Обе кипы были аккуратно крест-накрест перевязаны шпагатом. Вид у этих бумажных груд был такой, будто они сосредоточили в себе по транспортной пятилетке в каждой. Бумага либо серая, либо пожелтевшая и затёртая. Местами надорванная и с чужими карандашными пометками. С той въедливой канцелярской старостью, которая и на вид кажется тяжёлой.

Увидев меня, Алла отложила ручку и кивнула на эти связки.

– Вот. Что успела, то подняла. Но тут должно быть всё, что тебе нужно!

Я подошёл к столу и приподнял за перекрестья шпагата обе стопки. И сразу прочувствовал всю тяжесть транспортно-пассажирской нагрузки летнего периода тысяча девятьсот семьдесят пятого года на ПАТП.

– Ничего себе! – удивился я. – Ты, я вижу, пол-архива сюда вынесла!

– Это не половина и даже не тысячная его часть! – хмыкнула диспетчер Алла, – Но ты же сам хотел не смутные догадки, а точное подтверждение? Или, может быть, я чего-то не так поняла?

Я поспешил заверить мадам Черненко, что поняла она всё верно и поступила правильно.

– Вот и получай тогда источник нужных тебе знаний! – указала она на вязанки с макулатурой, – Только здесь мы это смотреть не будем. Тут через каждые пять минут кто-нибудь из второй смены в дверь соваться будет. И на чай напрашиваться.

– Тогда дома?

– Дома, – спокойно ответила она. – Или ты передумал?

– Я?! Да ни в жисть! – кивнул я на перевязанные шпагатом глыбы. – Ради знаний я готов на многое!

– Тогда бери и пошли! – поднялась Алла Сергеевна из-за стола и взяла в руки свою сумку.

Пока моя внештатная помощница по архивным раскопкам запирала диспетчерскую, я снёс вязанки вниз и уложил их в багажник. Спустившаяся за мной диспетчерша уселась на переднее сиденье и через минуту мы уже выезжали с территории автопредприятия.

По дороге мы почти не говорили. Не потому, что говорить было не о чем, а из-за того, что оба за день устали.

Как оказалось, жила Алла Сергеевна в монументальной трёхэтажке красного кирпича. Насколько мне известно, эти дома были возведены в первые послевоенные годы. И, что строили их пленные немцы. Наверное, потому и стоят они до сих пор нерушимо. И выглядят много пристойнее тех новостроек, которые выросли вокруг них в более позднее время.

К дому Черненко мы подъехали минут через двадцать. Достав еще днём припасённый свёрток с заднего сиденья, я вручил его приглашающей стороне и полез в багажник за связками с документацией. Поднявшись на второй этаж, мы вошли с Аллой в её квартиру. В коридоре мне были выданы тапки, после чего я по въевшейся в мозг милицейской привычке, сразу же пошел в ванную мыть руки. Пока длилась гигиеническая процедура, я осмотрелся. Из стоявшего на стеклянной полке прозрачного стакана одиноко торчала единственная зубная щетка. Из этой детали интерьера, как и из-за отсутствия на полу и трубе грязных или чистых мужских носков, я сделал нехитрый вывод. Что шансы на конструктивное сотрудничество с диспетчерской службой ПАТП у меня складываются неплохие.

Когда я вышел из ванной комнаты, кухонный стол уже был освобожден и застелен поверх скатерти клеёнкой. Заварочный чайник, сахарница и керамическое блюдо с яблоками перекочевали на широкий подоконник. Я опять огляделся. Ничего лишнего, ничего показного, но вполне уютно. Всё как у женщины, привыкшей к порядку. Которая живёт одна и не считает себя обязанной изображать примерную домовитость.

– Неси сюда! – приказала Алла. – Здесь смотреть будем! В комнату эту пыль тащить не хочу…

Я принёс из коридора обе связки и расположил одну из них на столе. Распустил шпагат, и мы начали раскладывать путевые листы и табели по порядку и датам. Она показывала, на что нужно обращать внимание. Сначала я добросовестно просматривал даты, отметки о выходах, подменах, простоях. Потом и очень скоро, в моих глазах начали сливаться в один липкий клубок номера колонн и содержимое путевых листов. Через несколько минут совместного, но из-за кропотливости изнурительного для меня труда, я понял, что никогда и ни при каких обстоятельствах не решусь трудоустроиться диспетчером автотранспортного предприятия. Даже, если буду обязан это сделать по приговору суда.

Под предлогом непреодолимого желания испить свежезаваренного чая, дабы набраться бодрости, я оставил архивные раскопки. И с облегчением занялся неспешной подготовкой к чайной церемонии. Для начала распаковав объёмный бумажный свёрток, я принялся расставлять на двуспальном немецком подоконники загодя приобретённые припасы. Упакованный в картон «кирпич» торта с названием «Шахматный», два кулька шоколадных конфет и бутылку красного «Токайского». Потом снял с плиты чайник, долил в него воды и подпалил конфорку.

– Смотри, – сказала Алла, придвигая ко мне один из журналов. – Вот личная карточка, вот табели. В семьдесят пятом Шабашов уже сидел на междугородних рейсах второй колонны. Только работал он не на «львовском», а на ПАЗе. И не болтался на подменах, не затыкал дыры, а ездил на закреплённом за ним маршруте. Это значит, что автовокзал для него был постоянным местом загрузки и выгрузки пассажиров!

Я развернулся от плиты и наклонился над столом. Черненко ткнула обратным концом самописки в нужную мне графу журнала.

– Смотри сюда!

– Слушай, это же конкретная определённость! Всё сходится! Отлично! – обрадовался я пусть и косвенно-промежуточному, но уже результату.

– Семнадцатое июня, это был его рабочий день. Через автовокзал он в течение всей смены проходит по графику. Это тебе на тот июньский случай ложится!

– Да, очень даже ложится! – собственными глазами удостоверился я в услышанном.

– А вот двадцать девятое августа, это уже не его рабочий день. Двадцать девятого у него был выходной. И, кроме того, никаких отстоев или маршрутов в районе Второй горбольницы нет! Через предприятие к нему больницу никак не привяжешь. Тут тебе уже самому нужно что-то думать. По автовокзалу связь есть, по больнице – нет.

Алла пожала плечами и сочувственно посмотрела на меня.

– И всё равно это уже хорошо! – успокоил я её, – Я почему-то уверен, что по заключениям экспертиз получится связать оба случая!

В это время за спиной пронзительно засвистел чайник. Всё-таки газовая плита имеет некоторые преимущества перед электрической…

Алла захлопнула журнал, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня.

– Всё. Я свою архивно-бумажную часть выполнила. Дальше уже ты сам.

– Спасибо, душа моя, ты мне очень помогла! – обернувшись, выключил я плиту.

– Знаю, – сказала она спокойно. – А теперь давай чай пить! Она встала и, заметив на подоконнике разложенные припасы, обрадовалась. – Ого! С чего начнём? С чая или сразу вино? Что это такое? – взяла она в руки бутылку, разглядывая этикетку «Токайского».

– Гулять, так гулять! Вино! – не стал я притворяться примерным алко-вегетарианцем, – Давай сюда штопор!

– Согласна! Чаю я и без тебя выпить могу!

Вина мы выпили без тостов. Потом ещё понемногу. Разговор сразу ушёл от бумаг, но недалеко. Не в романтическую ерунду, как следовало бы, а в нормальную человеческую сторону. Разговаривали о работе. Всё, как у канадских лесорубов. В тайге о бабах, а с бабами о работе… О том, что любое учреждение держится не на начальстве и не на лозунгах, а на нескольких толковых работниках. На таких, как мы с ней, разумеется…

В какой-то момент, точнее, когда бутылка опустела, Алла внимательными трезвыми глазами посмотрела на меня и спросила:

– Скажи честно, ты бы ко мне и без всех этих путёвок и журналов приехал?

– Приехал бы! – почти честно ответил я. – Ты гораздо завлекательнее любых бумажек! Глаза у тебя, вон, какие умные! И, опять же, грудь очень выразительная! – произнося три последних фразы, я уже совсем не лукавил.

После этого долго пустословить уже не имело никакого смысла. Она встала первой, поставила бокал на стол и сказала:

– Ладно. Хватит на сегодня о работе! Ты иди в комнату, телевизор включи, а я пока душ приму!

И дальше всё получилось без лишних слов. И именно так, как, и должно было получиться у двух пролетариев умственного труда после сеанса продуктивной, а, самое главное, совместной работы. А так же после бутылки хорошего вина, действенно поспособствовавшей их полному взаимному пониманию.

Когда после принятого душа я вышел из ванной, Алла Сергеевна уже ждала меня. Возлегая под одеялом на уже разложенном и застеленном диване. Остаточные иллюзии наивного комсомольца от этой картины развеялись как дым. Окончательно стало понятно, что час расплаты МВД СССР перед Минтрансом неизбежен, как крах империализма. И, что он, этот час, настал. А, судя по нетерпящему дальнейшего промедления взгляду диспетчера Черненко, он ещё и неотвратим…

– Как хорошо! – словно большая и грудастая кошка-кентавр, потянулась сопостельница вдоль моего беззащитно-обнаженного комсомольского тела. Бесстыдно откинув ногой скомканное одеяло к диванной спинке, Алла промурлыкала: – Так бы и провалялась всю неделю! Не вставая… Мне сейчас так хорошо, что даже лениться не стыдно!

– Душа моя, когда красивая женщина лежит рядом со мной в одной постели, она не ленится! – сквозь полудрёму решил я успокоить совесть транспортной труженицы, – Тем более, если она, как ты сейчас в этот момент абсолютно раздета! Наоборот, она таким образом напряженно работает! Пусть и лёжа. Ибо именно в эти самые минуты она гармонизирует собой окружающее пространство и создаёт тонкие связи с вселенной!

Выдав сквозь усталую сонливость этот ворох словесной шелухи, я почувствовал левым боком, как уже через секунду мадемуазель Алла замерла и напряженно затихла. С трудом размежив веки, посмотрел, в чем дело. Сначала увидел нависшую над собой обнаженную диспетчерскую грудь, а потом и удивлëнное лицо её обладательницы. И оценив выраженное на нём восхищение, на всякий случай так же сохранил на своей физиономии серьёзность.

– Надо же, а ты, оказывается, еще и умный! – до обидного искренне удивилась Алла Сергеевна наличию у юного комсомольца столь зрелой мущщинской мудрости, – Скажи, а тебе, правда, только двадцать три?

Потом мы всё-таки выпили чаю. Уже без бумаг, но и без лишней болтовни. Всё главное было давно сказано и нужные мне листки я убрал отдельно. А сами журналы и толстые связки табелей так и лежали на столе двумя серыми, тяжёлыми столбами.

Когда пришло время собираться, я прикинул планы на завтрашний день. В котором мне всё это пыльное безобразие ещё понадобится. Чтобы повторно просмотреть кое-что по датам. И выбрать, что из макулатуры подлежит выемке. А всё лишнее потом уже завезти обратно в ПАТП.

– Я это заберу, – сказал я, кивнув на груду бумаг и журналов. – Посмотрю, что в дело пойдёт, а остальное потом верну.

Алла посмотрела на бумажные горы, потом на меня и равнодушно пожала плечами.

– Забирай! Только, пожалуйста, не потеряй ничего! Наши видели, как я всё это из архива выносила. Если назад не верну, скандал будет. Мне тогда по твоей милости выговор влепят и прогрессивки лишат!

Пришлось пообещать диспетчеру Черненко, что до лишения её квартальной премии дело не дойдёт.

Она подошла, помогла снова сложить всё в две тугие стопки и подала мне шпагат. Я перевязал журналы покрепче, чтобы в машине не расползлись. И, чтобы обе связки можно было бы взять разом.

– Завтра привезёшь или когда? – спросила Алла о следующей нашей встрече.

– Да, завтра обязательно всё привезу! Вот те крест! – побожился я, весело перекрестившись. Начисто забыв, что в эпоху соцреализма для комсомольца, да еще и милиционера это недопустимо.

– Смотри мне! – умиротворённая недавними постельными изысками Алла лучилась сытым добродушием. И, быть может, потому не стала корить меня за проявленную идеологическую и религиозную близорукость.

Не желая отпускать меня до утра, она долго и активно обнимала приглянувшийся ей организм. Прижималась и тёрлась о мой остов самыми соблазнительными частями своего тела. Однако, принципы и высокая комсомольская нравственность советского милиционера победили. Расцеловавшись с роскошной феминой в последний раз, я сумел таки вырваться из цепких диспетчерских рук. После чего не медля ни секунды, шагнул за порог. Сгибаясь под тяжестью бумажной рухляди и собственной телесной немощи. За свою, несомненно, важную для уголовного розыска помощь Алла Сергеевна Черненко плату взыскала сторицей.

Со связками бумажного хлама я медленно спустился вниз и уложил их на заднее сиденье машины. К своему дому я приехал уже поздно. Не понаслышке зная, что лихие людишки по нынешним голодным временам запросто могут вскрыть ночью моё авто, я решил не рисковать. Тем более, что обещал хозяйке бумажного хлама, что завтра верну ей всю эту рухлядь взад. Кляня безнравственность и ненасытный темперамент одиноких советских диспетчеров, я подхватил обе перевязанные шпагатом стопки разом, и двинулся к подъезду. У лавочки, пустой по причине позднего времени от такой же рухляди, как и та, что в моих руках, но только пенсионной, я остановился. Перевёл дух и затем, в два приёма, поднялся на свой этаж.

Когда я вошёл в квартиру и поставил ненавистную поклажу в коридоре у стены, из кухни уже вышли трое. Пана Борисовна и Лиза. И еще та, которую я сегодня меньше всего ожидал здесь увидеть. Лидия Андреевна Зуева.

Вот уж с кем мне совсем не блазнилось общаться перед отходом ко сну, так это с ней.

– Господи, Серёжа, что это ты ещё притащил? – спросила Пана, глядя на желто-серые связки.

– Документы. До утра пусть здесь полежат. На работу поеду и с собой заберу!

Я снял туфли и только выпрямился, а Зуева уже вплотную приблизилась. И сходу попыталась меня обнять. Но вдруг застыла и глаза её округлились. Будто она узрела ядовитую змею, обвившую мою шею. Удивиться я не успел. Но почему-то сразу же понял, что упорол какой-то косяк.

Опасливо скосив левый глаз, я заметил на своём плече длинный светлый волос. И понял, что Алла перед расставанием тёрлась об меня неспроста. Умышленно или нет, но ей всё же удалось меня пометить как своего самца. Впрочем, скорее всего, зря я заподозрил её в таком изощрённом коварстве, девка она, вроде бы не каверзная. Хотя, хрен их этих баб знает! Поди теперь, проверь, был у неё преступный умысел на разжигание нашей с Лидой факультативно-семейной розни или же всё получилось само собой и как бы случайно?

А тем временем Зуева осторожно, двумя пальцами, сняла злосчастную улику с моего пиджака. И теперь внимательно её рассматривала. Потом она подняла на меня свои заиндевевшие от праведного гнева глаза. Глаза опытного следователя с почти десятилетним стажем. Следователя, профессионально умеющего отличать дистиллированную правду от мутно-лживой отмазки.

– Это еще, что такое? – спросила она тихо, брезгливо держа кончиками пальцев диспетчерский волос, – Быстро отвечай! – в ранее несвойственной ей манере, взбешенной тигрицей рыкнула она.

Ответить мне было нечем. Тем более, быстро. И я промолчал.

Лиза шагнула ближе, втянула носом воздух у самого моего плеча и сразу отшатнулась.

– От него еще и чужими духами пахнет! – сообщила она потрясённо. Всем сразу. – И сильно пахнет! Лид, это точно, не твои! – растерянно повернулась она к Лидии Андреевне, честно сообщая той дополнительные, уличающие меня сведения. – И не эльвирины! Может, коровы той сисястой? Наташкины?

Расстроенная Пана, стоявшая позади двух глазасто-нюхастых сучек, перевела взгляд с Лизы на Лиду, потом на меня и коротко вздохнула.

– Ну вот, Серёжа! Приехали… Я же тебя предупреждала, что рано или поздно, но они тебя в угол зажмут!

Зуева, ни на что вокруг не обращая внимания, всё ещё держала злополучный волос перед моим носом. И, не сводя с меня сузившихся рысьих глаз, начала привычную ей инквизиторскую процедуру.

– Чего же ты молчишь, Корнеев?! – уже совсем вплотную подступив, злобно шипела она, глядя снизу вверх в мои глаза, – Тебе всë мало?! Так кого ты еще подцепил? А ведь я сразу поняла, для чего ты от меня из следствия перевёлся! Говори, кто она, кто эта сука?!

– Уймись, Лида! Тебе же потом самой стыдно будет! За подозрения твои беспочвенные! – осторожно попытался я вклиниться в её антипрелюбодейское возмущение. – Да, Лида! Напрасные и для меня очень обидные, Лида!

– Нет- нет-нет, Корнеев! Ты подожди! – перебила она меня. – Это что же такое получается… Я здесь сижу, чай пью, как дура… Волнуюсь и тебя третий час дожидаюсь! А ты, значит… – она дёрнула плечом, – А ты, значит, всë, как обычно? Ты, значит, время зря не теряешь?

С другой стороны ко мне молниеносно подскочила Лиза. И с яростью кулацкого подпевалы периода коллективизации тоже ринулась в атаку.

– Это кто? – с неменьшей яростью голодной пираньи выхватила она из зуевских пальцев биоматериал гражданки Черненко. – Говори! Признавайся, это ведь не Наташка?!

– Лиза, ну ты-то хотя бы не мельтеши! – досадливо воскликнула Пана.

– А чего тут мельтешить-то?! – праведно-возмущенная урюпчанка видимо решила забить на все приличия. В том числе и на семейные устои. И в своём благородном стремлении добиваясь всей правды, задумала переть до конца. – Тут и так всё видно! Пана Борисовна, вы, что сами не видите?! Этот гад совсем от наших рук отбился!

Я понял, что несмотря на некоторые позитивные подвижки, сегодняшний день не совсем мой. Поэтому молча разулся, повесил пиджак на вешалку и только после этого сказал:

– Как комсомольцу, а, тем более, офицеру советской милиции, выслушивать эти ваши инсинуации мне обидно и унизительно! И вообще, дело это ваше, бабье! Интересно вам, чьи это волосья? Ну, вот сами и разбирайтесь! А я спать пошел!

Развернувшись, я шагнул из коридора в комнату. И, отсекая от себя мешающих мне жить склочниц, решительно затворил за собой дверь. Машинально подумав, что душ я очень удачно и совсем недавно принял у Аллы. Быстро застелив диван, я укрылся с головой и с чистой совестью провалился в сон.

С утра я успел только умыться, побриться и, не заходя на кухню, выбраться из квартиры. После вчерашнего ночного семейного концерта это было самым разумным решением. Ни Лиза, ни Пана, ни тем более их вечерняя союзница Зуева не нуждались в моих утренних объяснениях. А я, в свою очередь, совершенно не нуждался в разборе своего морального облика. И, тем более, натощак.

По дороге я завёз Алле в ПАТП её архивные сокровища. Она уже сидела в диспетчерской. Бодрая, собранная и, как мне показалось, довольная жизнью. Совершенно не похожая на женщину, с участием которой я всего несколько часов назад добросовестно исполнял свой мужской и, если смотреть шире, межведомственный долг.

– Привёз? – с улыбкой спросила она, едва я поставил две стопки бумажного хлама на пол у её стола.

– Как обещал. Сейчас еще выемку путёвки за семнадцатое июня оформлю и порядок! – я тоже улыбнулся в ответ.

– Да бог с ней, с этой путёвкой! – отмахнулась легкомысленная диспетчерская барышня, – Кому это нужно? Главное, что я эти кучи у всех на глазах назад верну! – она с тоской окинула взглядом доставленную мной рухлядь.

– Прокурору это нужно. И суду, если Шабашов упрётся, что его в этот день на автовокзале не было. И, если с другой доказухой сложности будут. Кстати, у тебя копирка свежая найдётся?

Я вытащил из папки уже отобранные архивные бумажки и сел за стол, чтобы по-быстрому слепить протокол выемки. Как положено, в двух экземплярах.

– Для того и оформить всё надо надлежащим образом! Так что, душа моя Алла, ты позови-ка сюда кого-нибудь на пару минут? Двоих.

Роль понятых с превеликим удовольствием исполнили две дамы из соседней бухгалтерии. С профессионально толстыми жопами и любопытными глазами.

Когда я вошёл к Колычеву, у него в кабинете уже был Игумнов. Стоял у стола с тонкой пачкой исписанных листочков в руках. И с тем выражением лица, которое появляется у людей, когда реальность с утра оказалась неприятнее, чем предполагалось. Сам Колычев сидел за столом, не то, чтобы злой, но хмурый. Как человек, которого с раннего утра вынудили заниматься не той дрянью, с которой он уже смирился.

– А, вот и второй наш ударник коммунистического труда! – не слишком приветливо кивнул он мне. – Садись, Корнеев! У нас тут новости. Нехорошие.

Я сел у стеночки и посмотрел на Игумнова. Тот ответил мне коротким, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

– Час назад позвонил Тютюнник, – вместо Антона взялся за пояснения Колычев. – После того, как утром просмотрел сводку по району за прошедшие сутки. Вчерашним вечером ваша дежурная часть заштамповала телефонограмму из больницы. Сообщение о попытке суицида. Мать Шабашова. Таисья Ивановна Шабашова. Там у вас за дежурные сутки и материал уже собрали. И даже постановление об отказе к пересменке уже вынесли! Так-то всё правильно, но Тютюнник счел необходимым мне позвонить и уведомить. Всё-таки мать нашего основного подозреваемого, как-никак!

Я ничего не сказал. Просто слушал.

– Тебя-то не было по неясной причине, вот я и отправил Игумнова к вам в райотдел. Чтобы он с проверочным материалом ознакомился, а потом доложил, – продолжил Колычев. – Потом только до меня дошло, что он первую неделю работает и ни хрена там ничего не поймёт! Он недавно назад вернулся. Ну, что, Антон, давай, докладывай, чего ты в своём Октябрьском выяснил? – оборотился следак к Игумнову.

– Я там из объяснений и из самого постановления об отказе кое-что выписал! – совсем неожиданно, то есть, не по сроку службы оказавшийся разумным Игумнов, раскрыл свою папку. – Там действительно, никакого криминала не выявлено. Сама она в петлю залезла.

Он поднял глаза на нас с Колычевым и, не увидев ничего препятствующего, уже более уверенно продолжил докладывать.

– Короче, вчера около одиннадцати вечера, – начал он, заглядывая в бумажки. – По месту жительства, в бараке. Соседка, которая живёт напротив шабашовской конуры, обратила внимание, что дверь в комнату Шабашовой приоткрыта. Из любопытства заглянула, а там Таисья Ивановна уже в петле хрипит и ногами дёргает! Ну и, само собой, соседка подняла крик. Мужики, они там неподалёку в коридоре курили, в комнату заскочили, бабку подхватили, а верёвку срезали. Вызвали «скорую». В общем, жива оказалась гражданка Шабашова, вовремя её заметили. Увезли в третью городскую. Участковый в адрес уже выезжал и соседей отработал, объяснения взял. Говорят, с вечера в бараке из-за неё уже шепотня пошла. Соседки по углам начали болтать, что, мол, мать изувера, что теперь с ней рядом жить страшно. Что за детьми теперь следить в четыре глаза надо. Но доведения до самоубийства там всё равно не докажешь и не натянешь. Так Тютюнник сказал. Поэтому отказной материал!

Я выслушал и только тогда спросил:

– Состояние гражданки Шабашовой?

– Вроде бы нормально всё. Относительно, конечно. Живая и в сознании. Само собой, след от петли на шее, высокое давление, плюс нервный срыв. Пока что её в стационаре оставили. Со слов выезжавшего в больницу участкового, дня два её там точно продержат. На всякий случай…

Колычев нервно постучал пальцами по столу.

– Вот так, товарищи опера! – беспомощно развёл он руки в стороны. – Оно, как бы и повезло старухе, что соседи любопытными оказались, и в комнату её вовремя заглянули, но… В этот раз, слава богу, вытащили, но легче-то ей уже не будет. А, главное, совсем не факт, что в следующий раз углядят!

– Да не такая уж она и старуха! – снова заглянул в свои выписки Антон, – Ей еще и пятидесяти шести нет! Хотя согласен, по её виду этого не скажешь…

– Нет, дорогие товарищи, нам с вами самоубийство этой, как ты говоришь, еще нестарой бабки ни к чему! – вопросительно посмотрел я на старшего следователя. – Владимир Васильевич, если я вам не шибко здесь и прямо сейчас нужен, может, вы отпустите меня часа на два-три, а?

– Куда это ты собрался? – свою утреннюю суровость советник юстиции, видимо, решил излить на меня. – Ты и без того на час позже заявился!

– Так я не где-то там без дела праздно шатался! – изобразил я на лице обиду, – Я, между прочим, по пути сюда в автотранспортное предприятие заехал! И в порядке личной инициативы вашу следственную работу там выполнил! – протянул я товарищу Колычеву первую копию протокола и изъятый в ПАТП документ. – Похоже, что основания для подозрений Шабашова в аналогичных убийствах семьдесят пятого года всё же есть!

Колычев взял у меня протокол, быстро пробежал его глазами и молча придвинул к себе путёвку. Потом так же быстро просмотрел и её. На лице у него ничего не изменилось, но взгляд стал собраннее. Значит, бумажка легла к месту.

– Ладно, – сказал он, возвращая мне экземпляр протокола. – Это уже не пальцем в небо. Если начнёт потом вертеться насчёт маршрута и времени, это пригодится. Только не воображай себе лишнего, Корнеев. Одна путёвка ещё не икона с чудесами.

– Я и не воображаю, Владимир Васильевич. Я радуюсь малому. Это есть самая полезная привычка советского опера.

– Для советского опера гораздо полезнее другая привычка, – сухо заметил Колычев. – Не опаздывать на час в прокуратуру. Но сейчас не об этом.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел сначала на меня, потом на Игумнова и побарабанил пальцами по столу.

– Значит так. С бабкой вопрос решать надо. Если она там во второй раз полезет в петлю, мне это здесь совсем ни к чему. И вам, кстати, тоже.

– Потому и прошу два-три часа, – сказал я. – Есть у меня возможность её оттуда вытащить.

– Куда вытащить? – сразу спросил Колычев.

– В общежитие. В нормальную комнату. И, если получится, к какой-нибудь не шибко пыльной работе пристроить. Чтобы не лежала одна и не смотрела целыми днями в потолок. В поисках крюка.

Игумнов посмотрел на меня внимательнее, но опять промолчал. Умнеет историк КПСС. Соображает, что не всякий вопрос надо задавать сразу, как только он возник в голове.

Колычев тоже не стал лезть глубже, чем ему было нужно.

– Возможность – это пока не результат, – отрезал он. – Но ход мысли, Корнеев, у тебя правильный. Давай так. Игумнов остаётся здесь. Ты едешь, договариваешься. Потом сразу в больницу. Сам с ней разговариваешь, без художественной самодеятельности и обещаний рая земного. Затем назад сюда. Поедем в СИЗО. Попробуем качнуть Шабашова этой невесёлой новостью. Понял?

– Понял.

– Тогда не теряй время! Иди.

Я пошёл. Объяснять Игумнову, куда именно еду и через кого собираюсь решать вопрос, мне не хотелось. Он и без того за последнее время увидел больше, чем может поместиться в голову зелёному оперу в первую неделю службы. Лишние знания в милиции вредны, ибо от них многие раздумья иногда случаются. Особенно у молодых сотрудников.

До заводоуправления ПО им. Орджоникидзе добрался я быстро. Повезло ещё и в том, что нужная мне женщина оказалась на месте. И в том состоянии духа, когда, судя по её бодрому виду, гормональные вихри подступающего климакса еще не овеяли её разума. Увидев меня, она только подняла глаза от бумаг и сразу поняла по моей физиономии, что приехал я не выпить чаю. И не от скуки.

– Здравствуй, Серёжа! – коротко поприветствовала меня Боровикова. – Что опять у тебя стряслось? Опять проблемы с улучшением жилищных условий? Снова кому-то квартира понадобилась? – улыбнулась она, не скрывая иронии.

– Нет, Людмила Васильевна, на этот раз не квартира! – успокоил я начальницу управления соцкультбыта ПО «Моторостроитель», – На этот раз всего-то комната нужна в вашей общаге, – беспечно уронил я свою просьбу, словно о сущей безделице. – Для одной пожилой женщины. Очень несчастной. Она пока в больнице лежит и домой ей возвращаться нежелательно.

– Очень несчастная? Возраст какой? Сильно она пожилая?

– Пятьдесят шесть, насколько я знаю.

– Пьёт?

– Не знаю, но вроде бы, нет. Но сейчас не в том суть. С сыном у неё большие проблемы случились, она и решила помереть раньше отведённого ей срока. Пыталась повеситься.

– Вон оно, как… Скандальная она, эта женщина? – деловито спросила социальщица.

– Нет. Вот это, точно, нет! Её бы еще трудоустроить… – просительно заглянул я в глаза Боровиковой, – Озаботить чем-то, чтобы разных нехороших мыслей в голове поменьше было, а?

– А работать-то она может? – ответив мне быстрым взглядом, вздохнула милицейская благодетельница.

– Если что-нибудь не очень тяжёлое, то, думаю, сможет! – неуверенно мотнул я головой.

Она помолчала, прикидывая что-то в уме. Потом кивнула.

– Хорошо, Серёжа, комнату найдём. В семейном корпусе. С работой тоже что-нибудь придумаем. Вахту ей не доверю, но кастеляншей или уборка, это можно. Но привезёшь её сам! С паспортом. Прописка у неё, я надеюсь, есть?

Дождавшись от меня утвердительного ответа, Людмила Васильевна посуровела лицом.

– И смотри, Серёжа, чтобы она у меня здесь снова в петлю не полезла! Мне этого счастья здесь не надо! И объяснять тебе тоже не нужно, сам знаешь, с каким трудом я на свою должность вернулась!

– Не полезет! – с максимальной убеждённостью заверил я Боровикову. – Два раза вешаться, это для приличной женщины никак недопустимо!

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который слишком уверенно обещает то, чего в реальной жизни никто обещать не вправе. Кроме Господа бога или какого-нибудь трижды судимого мошенника…

– Ладно, поможем мы твоей несчастной женщине! – только и сказала она. – Привезёшь, поселим.

– Спасибо! – абсолютно искренне выразил я свою признательность.

– Благодарить потом будешь, – улыбнулась добрая ко мне тётка.

На этом мы распрощались. Без долгих заверений в совершенной почтительности с моей стороны и без игры в участливую благодетельницу с её. Вопрос решился – и, слава богу!

От «Моторостроителя» я сразу поехал в третью городскую. В приёмном отделении меня встретили с тем обычным больничным выражением лиц, которое у медиков появляется при виде милиции – особой радости нет, но и косые взгляды тоже отсутствуют. Дежурная медсестра выслушала меня, уточнила фамилию и только после этого объяснила, куда идти.

– Постарайтесь недолго! – предупредила она. – Ей сейчас лучше не нервничать!

Пришлось пообещать, что уложусь в пять минут.

Шабашова лежала сразу у входной двери в палату. Маленькая, серая и уже как будто заранее готовая к самому невесёлому исходу. Лицо осунулось, глаза провалились. Увидев меня, она не удивилась. Только посмотрела устало и как-то безразлично.

– Опять вы, – сказала она. – Что ж вы всё ходите и ходите… Один за другим…

– Опять я, – согласился я, подтаскивая стул к койке. – Как здоровье, Таисья Ивановна?

– А вам-то, что за дело от моего здоровья? – спросила она с тихим равнодушием. – Какой теперь прок от того здоровья, есть оно или нет?! А касательно этого, – бабка потрогала перевязанную шею, – Так меня уже ваш милиционер допрашивал, я ему всё подписала.

– Подписала и хорошо! – бодро согласился я, – А дело это теперь уже самое моё прямое! Потому как поручили мне вас, Таисья Ивановна, из барака переселить! Пока временно. А там видно будет…

Вот тут бабка Шабашова посмотрела на меня уже без прежней своей безразличной отрешенности. Не мимо, не сквозь, а прямо в лицо.

– Это как же? – поперхнувшись, удивилась она.

– А так. Нашёл я тебе комнату в общежитии. В благоустроенном и со всеми удобствами, чтобы на улицу или в конец коридора не бегать! И в другом месте, чтобы подальше от твоего барака. А еще работу там тебе пообещали дать. Опять же, чтобы глупые мысли в голову не лезли!

Бабка, или, может, не совсем она бабка, надолго умолкла. Потом еле слышно спросила:

– А ты мне часом не врёшь, Сергей Егорыч? Взаправду сейчас всё это говоришь?

– А зачем мне тебе врать? – легкомысленно хмыкнув, пожал я плечами, – У меня на тебя, Таисья Ивановна, серьёзные планы наметились! Если ты, конечно, согласишься мне помочь в одном очень важном для меня деле…

– Не знаю, – честно ответила она. – Я теперь уже ничего не знаю. Да и чем же я тебе, сынок, могу помочь? Или ты хочешь, чтобы я на сына своего чего наговорила? – еще больше посерела лицом Таисья.

– Ничего мне про Виктора не надо говорить! – отрицательно покачал я головой, – Всё, что мне надо, я и так уже знаю! Ты слушай меня внимательно, Таисья Ивановна! Из больницы тебя только через два дня выпишут, тогда я за тобой и заеду. И в общежитие отвезу. Комната своя у тебя там будет. Работа будет. И, самое главное, что никто там тебя не знает. Значит, и пальцами тыкать не станут.

Бабка Шабашова закрыла глаза. Я уж решил, что не достучался. Потом она вдруг мелко зашмыгала носом и заплакала. Не громко, не по-бабьи в голос, а тихо и как-то уж совсем по-старушечьи.

– Я не могу назад домой, – прошептала она. – Они уже всё знают. Я вчера по их лицам поняла. Совсем нельзя мне туда.

– Потому и не поедешь, – сказал я. – Но учти сразу, второй раз в петлю не лезть! Один раз тебя уже вытащили. Второй могут не успеть. Да и подведёшь ты меня крепко, если снова чудить начнёшь! Знай, Таисья Ивановна, я за тебя поручился!

Она кивнула не открывая глаз и не вытирая текущих слёз.

– Работа, говоришь, будет? – спросила после долгой паузы.

– Будет. Не шибко начальственная, думаю, но будет. Может, простыни с наволочками жильцам выдавать. Или убираться.

– Тогда, может… – она осеклась и, помолчав, договорила. – Тогда, может, и поживу ещё…

– Вот и хорошо. Значит, лежи, поправляйся и держись до выписки! – удовлетворённо прихлопнул я себя по коленям и поднялся со стула.

Я ещё уточнил у неё про паспорт, про ключ и про где, и что лежит. Выходило, что самое нужное можно будет забрать и без бабкиного присутствия. В прокуратуру я вернулся уже ближе к вечеру. Колычев был у себя. Игумнов тоже присутствовал. Оба выглядели так, будто день у них не задался ещё до обеда, а после обеда только укрепился в этом своём состоянии.

– Ну, что, удачно съездил? – подняв голову от бумаг, спросил Колычев, как только я вошёл.

– Комната будет и работа будет. Бабка вроде бы довольна и пообещала, что вешаться она больше не станет. Во всяком случае, в ближайшее время.

Колычев посмотрел на меня, но до подробностей допытываться не стал. Оно и правильно. Не его масштаба эти вопросы.

– Хорошо. Слушай, я тут вот что подумал… У тебя, как я понимаю, с этим Шабашовым неплохой контакт установился. Так? – прокурорский упёрся в меня пытливым взглядом.

– Так… Наверное… – ничего пока еще не понимая, ответил я.

– Вот и я про что! – оживился старший следователь, – Понимаешь, я его, этого урода спугнуть не хочу! Есть у меня такое предчувствие, что со мной он может не заговорить! Замкнётся гад, и тогда уже наплачемся мы с ним! А сверху начальство, мать твою… Ты же, Корнеев, сам дополнительно мне удружил! – Колычев ткнул пальцем в какую-то бумажку на столе, – Я же обязан буду доложить по давние эпизоды! Ты представляешь, какой там вой поднимется?! – сделав страшные глаза, младший советник юстиции задрал руку вверх и ткнул указательным пальцем в потолок.

А я всё еще никак не мог понять, куда клонит наш временный командир.

– Ты вот, что, Корнеев, ты в СИЗО пока поезжай один! – заговорщицки понизил голос товарищ Колычев, – Тебя этот паскудник воспринимает, можно сказать, спокойно. Вот ты и выведи его на доверительный разговор! Как ты это умеешь… Пусть он тебе явку напишет! – неожиданно выпалил под конец своей речи младший советник. – А я завтра сразу после утренней баланды его и допрошу! С этой бумажкой в руках! Тогда он уже не спрыгнет!

Я вытаращил на старшего следователя свои честные, но до крайности удивлённые оперские глаза. Какая еще на хер явка?! Какая явка, если мы этого упыря вязали силой и с элементами аристократического мордобоя?!

– Ты, Корнеев, на меня буркалы свои не выпучивай! – обиженно нахмурился товарищ Колычев, правильно оценив мой взгляд, – Ты делай, что хочешь, но, чтобы он по всем трём эпизодам собственноручно признался! Прямо сейчас езжай в СИЗО, а я тебя здесь буду ждать! До упора. Не знаю я, почему и каким образом, но чувствую, что у тебя получится! А по-другому он замкнётся и в отказ пойдёт! Меня, Корнеев, моя интуиция редко, когда подводит!

На вахте изолятора меня не мурыжили долго. В помещение для допросов Шабашова ввели заметно просевшего духом. Лицо у него казалось неживым, взгляд был тусклый. Тюрьма, она на то и тюрьма. Тем более, что всем здешним постояльцам доподлинно известно, что тюрьма эта является исполнительской. В том смысле, что в одном из здешних дальних коридоров Особого корпуса, отдельным пациентам время от времени мажут лоб зелёным бриллиантином.

Думаю, что и Вите данная пикантная особенность его нынешнего приюта тоже известна. Особенно, с учетом его не самых радужных перспектив по этому поводу. В любом случае, выглядел Шабашов плохо. Сел он напротив, понуро опустив глаза.

– Твоя мать вчера вечером пыталась повеситься, – сказал я ему ровным голосом, как о чем-то обыденном. – Соседи случайно заметили и вытащили её из петли. Сейчас в больнице лежит.

Шабашов сперва даже не шевельнулся. Потом поднял голову.

– Врёшь…

– Нет, Витя, не вру… – покачал я головой. – Два дня её на больничке подержат, а потом выпишут! Как думаешь, сколько она еще продержится, пока снова в петлю не залезет? Ты же, Витя, своих соседей лучше меня знаешь! Сожрут они её! И мать свою ты тоже знаешь! А еще, Витя, ты хорошо знаешь, почему она в петлю полезла!

Я видел, как в Шабашова входит сказанное мною. Медленно, но входит. Он смотрел на меня с такой жгучей ненавистью, будто это я вчера выбил табуретку из-под ног его матери.

– Это из-за тебя она в петлю полезла, Витя! – повторил я тихо и безо всякого выражения.

Он молчал. И продолжал смотреть мне в глаза.

– Весь ваш барак уже шепчется и ядом исходит! – продолжил я. – За детьми, говорят, теперь в четыре глаза смотреть надо. Мать изувера, мол. Вот она и не выдержала. А ты тут сидишь и молчишь, Витя… Страдальца из себя строишь. А твоя родная мать, Витя…

– Замолчи… – просипел он.

– Экспертизы всё равно все эти три убийства воедино свяжут, Витя! И на тебе они повиснут! – медленно и всё так же негромко сверлил я мозг Шабашова, – Ты же сиженный, Витя, и понимание имеешь, что соскочить тебе с этой сковородки уже не удастся!

– Чего тебе от меня надо, мент? – прерывисто перхая, в два приёма прохрипел он. – Ты же чего-то от меня хочешь?

– Я, Витя, договориться с тобой хочу! – откинулся я спиной и затылком на колючую «шубу» стены. – Ты мне во всех трёх эпизодах расклад даёшь, а я твою мать из барака в другое место вывезу и спрячу! Пусть хоть остаток жизни поживёт спокойно. Она же не ты, Витя, ей-то до срока помирать вроде бы не за что?!

Шабашов наряжено и очень тяжело молчал. Глаза его, ничего не видя перед собой, метались, как бешеные мухи. По малиново-красному лицу текли крупные капли пота. Дышал он так, будто на каждом плече его было по мешку с мокрым песком.

– Открою тебе секрет, Витя, – не давая времени на долгие раздумья, продолжил я, – Ты еще года два, но по-любому проживёшь! Сначала следствие и долгие психиатрические экспертизы на несколько месяцев растянутся. Потом суд. А там, Витя, ты будешь до усёру кассачки писать. И во все судебные и советские инстанции их слать станешь. И слёзные прошения насчет помиловки. И ото всюду тебе будут терпеливо и долго отвечать. Строго по закону. Так что не бзди, Витя, года два ты еще проживёшь! Конец, он всё равно будет один, но мать! Твоя мать, Витя…

Шабашов молчал. Стиснув челюсти, он глухо мычал, как от невыносимой зубной боли. Глаза его невидяще буравили противоположную стену.

– Ну, что, Витя? – вкрадчиво произнёс я, – Пожалеешь мамку? Или хрен на неё? Пусть она опять в петлю лезет? А ведь в следующий раз, Витя, она прежней промашки не допустит и дверь запрёт! И тогда ей уже никто не помешает! Ну что, сука, будешь признанку писать?

– Твари! – взвыл Шабашов, выбираясь из ступора, – Как же я вас всех ненавижу! – затрясся он в бессильных рыданиях.

Достав из папки два листа бумаги, я положил их на стол, а сверху бросил авторучку. Всё, спёкся Витя. Теперь он уже никуда не денется. Прав был товарищ Колычев. Н-да…

Прав был товарищ Колычев. Н-да…

Минуты две Шабашов ещё сидел, сгорбившись над столом, и дышал так, будто его не разговором, а мешками с углём придавило. Потом всё же взял ручку и уткнулся в бумагу. Писал он, как и жил, мерзко. Не по почерку даже – почерк у него был обычный, с деревенской старательностью и лагерной кривизной, – а по самой внутренней манере. Где надо было сказать прямо, он мялся. Где следовало подробно, норовил отделаться полунамёком. Где можно было обойтись одной фразой, вдруг начинал вертеться вокруг пустяка, словно надеялся за лишними словами спрятать главное.

Я дал ему исписать первый лист почти до конца, потом забрал и пробежал глазами.

– Это что у тебя, Витя? – спросил я без выраженной злости, но и без ласки. – Ты кому всё это написал? Редактору газеты «Пионерская правда»? Здесь у тебя про первого пацана полстраницы соплей, а про второго и вовсе три с половиной фразы. Ты чего, думаешь, я сам потом всю твою гадость за тебя домысливать буду?

Упырь поднял на меня тяжёлый, уже совсем не волчий, а какой-то полудохлый взгляд.

– Я… не всё помню… – тяжело выдохнул он.

– Брось, Витя! – оборвал его я. – Только что ты всё помнил! И июнь помнил, и август, и где именно это было, ты тоже помнил. Значит, память твоя на месте. Просто ты, сука, всё ещё экономишь на откровенности. Не выйдет, Витя! Пиши заново. Не для себя. Для меня. А я потом из этого уже следственным людям понятную вещь сделаю.

Он проглотил всë это молча. Только острый кадык у него несколько раз дёрнулся.

– Дальше, – я ткнул пальцем в бумагу. – Вот тут про больницу надо подробнее. Откуда вышел. Куда потом пошёл. Зачем там вообще оказался. А здесь укажи детальнее про лесной массив за туалетом. Не просто «подошёл», а как подошёл. Не «схватил», а как схватил. За какую часть тела! Ты же не первый год живёшь, Витя, ты же у нас мужчина сиженный! И потому прекрасно знаешь, что в таких делах детали гораздо важнее общих слов.

Шабашов опять понуро кивнул и начал излагать со второго листа. Я сел напротив, откинулся на игольчатую «шубу» стены и стал ждать. Камера для допросов была маленькая, замызганно-казённая и до отвращения унылая. Стол, табурет и стул, намертво вбетонированные в пол. Стена, окрашенная той самой скучно-серой масляной краской. Которая одинаково годится как для тюрем, так и для больниц соцреализма. И для всех прочих богоугодных заведений, где советский человек должен быстро понять, что ничего хорошего для него там не приготовлено. В этой комнате не хватало только мух. Видимо, в неволе им было некомфортно. А потому за всех летающих насекомых здесь отдувались я и злодей Шабашов. Упырь Витя потел, дёргался, то и дело облизывал губы. И писал, писал, писал.

Второй лист у него получился уже лучше. Теперь он, преодолев свою внутреннюю осторожность, начал наконец-то собирать свои буквы в кучу связно и по существу. Августовского мальчишку он расписал вязко, мерзко, но довольно внятно. Как заметил. Как заговорил. Чем заманил. Куда повёл. Откуда и как потом уходил. Я заставил его ещё отдельно вписать время, одежду и то, как именно он потом добирался назад. В первом случае он отправился в родное авто-транспортное предприятие, а во второй раз сразу поехал домой. Общественным транспортом. Я заставлял Шабашова вспоминать все незначительные, как ему казалось, мелочи. Потому, что когда человека уже прорвало, надо брать из его памяти всё. Потом он опять соберётся, слипнется в единый осклизлый ком, как магазинные пельмени. И начнёт осторожничать. А сейчас – нет. Сейчас он еще какое-то время будет истекать откровенностью.

С нынешним малолетним Бауновым у Виктора всё пошло ещё легче. Этот эпизод был свежий, не засыпанный пылью времени. Тут он вообще разошелся и разогнался настолько, что я сам его оборвал.

– Всё, Витя! – остановил я Шабашова. – Не надо мне здесь столько лишней живописи. Достаточно! Главное ты уже указал.

Он уронил ручку и закрыл глаза.

– Дай воды! – пробормотал он сипло.

Я постучал в дверь. Продольный, открыв дверь на длину ограничительной цепи и не переступая порога камеры, вопросительно уставился на меня.

– Воды, пожалуйста, принеси! – попросил я его.

Тот молча кивнул. И через две-три минуты принёс воду в покоцанной алюминиевой кружке. Шабашов выпил её жадно, ухватив кругаль двумя руками. Как больной во время лихорадки. Я в это время ещё раз перечитал всё, что он нацарапал. Да, разумеется, это была никакая не «явка с повинной». О которой в своём утреннем прокурорском вдохновении с какого-то перепоя вдруг возмечтал Колычев. Какая ещё, к чёрту, явка, если мы этого урода впятером крутили с его беспокойными руками, ногами и отвёрткой? Никакая это не явка, но и собственноручно изложенная признанка по трём эпизодам, это тоже не комар начихал! Для дальнейшей работы следака, это уже совсем неплохое подспорье. Да, в этих бумажках нет процессуальной стерильности, зато для самого жулика это очень серьёзный рубеж. Который он уже перешагнул.

– Пиши внизу на каждой странице: «Написано собственноручно», потом ставь сегодняшнюю дату и подписывай каждый лист. Как в ведомости за зарплату. И тоже внизу, – велел я Шабашову.

Он всё написал и везде подписал. Криво, с лишним нажимом и коряво, но разборчиво. Фамилия в его подписи читалась, и этого было достаточно. Я аккуратно сложил исписанные листы в папку и поднялся.

– Всё, Витя. На сегодня ты своё отработал. Отдыхай!

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Ты… – начал он и запнулся.

– Что я? – не понял я злодейского посыла.

– Мать… Ты мать из барака, правда, вытащишь?

Я притормозил и всмотрелся в лицо Шабашова. Нет, в содеянном он не раскаялся. И не вспомнил о страданиях им убиенных ребятишек. Но то, что Витя всё же озаботился дальнейшей судьбой своей матери, мне понравилось.

– Вытащу! – подтвердил я свои обязательства по нашему с ним договору. – Если только ты мне сейчас здесь не наврал. И вместо правды не понаписал всякой херни. От которой завтра при допросе следователем откажешься.

Он мотнул головой. Не резко, а тяжело. Будто шея тоже устала держать его большую голову.

– Не наврал я там ничего, – еще раз и медленно покачал он головой из стороны в сторону, – Не буду я ни от чего отказываться! Один хер меня расстреляют… Вы ведь меня живым уже не оставите, я это знаю! – без злобы и даже как-то равнодушно всмотрелся он в моё лицо.

– Тогда вытащу! – глядя в бесцветные глаза выдернутого из людской толпы зверя, пообещал я, – В этом ты не сомневайся. Послезавтра, как выпишут с больнички, так я её и заберу. Пока в общаге поживёт. Со всеми удобствами жить будет, а не как в вашем гадюшнике с общей кухней и сортиром!

Сказав это, я вдруг почувствовал внутри себя неприятный холодок. И не столько от жалости к Таисье или, прости господи, к этому упырю. От высказанного вслух обязательства. Надо будет дополнительно еще подстраховаться. Тем более, что у меня еще со вчерашнего вечера в напрочь отбитом разуме забилась одна мыслишка. На первый взгляд, она вроде бы дикая. А, если отнестись к ней по-оперски, то есть, математически, то глупым авантюризмом от неё совсем не пахнет. Теперь бы еще, как в том анекдоте, дочку Рокфеллера уговорить на замужество с сибиряком Васей…

Я уже поднял руку, чтобы забарабанить кулаком в дверь, когда в голове полыхнула еще одна закавыка. Больше относящаяся к моей прошлой жизни. Я опустил кулак и обернулся к отрешенно поникшему Шабашову.

– Слушай, Витя, а не мог бы ты ответить мне еще на один вопрос? – впился я взглядом в его серое лицо. Стараясь не упустить ничего из его мимики, – Ты только не волнуйся и не бойся, любой ответ на твою судьбу никак не повлияет! – быстро добавил я, заметив, как напрягся упырь. И как в его, доселе мёртвых глазах, сверкнула звериная подозрительность. – Ты только ответь мне, пожалуйста, честно! Ответь мне, как на самом деле было!

– Спрашивай! – пожал он плечами, словно бы говоря, что куда уж хуже может для него быть…

– Скажи, Витя, а ты перед тем, как тех пацанят насиловать и убивать, ты их в животики целовал? – не отрывая взгляда от мутных зрачков нелюдя, во все глаза мониторил я его реакции.

– Ты чего?! – удивлённо вытаращил на меня свои белёсые зенки педофил и убийца. – На хера мне их было в животики целовать?!

Я с шумом через нос выпустил весь воздух, который до того втянул в себя. Похоже, что Витя не врёт.

– А ведь действительно, Витя! На хрена тебе было их еще и в животики целовать?! Ни к чему это тебе! Ты, Витя, оказывается еще далеко не самый гнусный упырь на этом свете! Ладно, Виктор Фëдорович, ты пока отдыхай, а я пойду, мне еще работать надо!

Я уже совсем безбоязненно повернулся спиной к Шабашову и забарабанил кулаком в крашеное железо двери.

Из СИЗО я вышел уже в обед. Когда баландёры из тюремной хоз-банды загремели по продолам своими тележками с арестантской жрачкой. Двор изолятора был мокрый, серый и пах тем, чем ему и положено пахнуть. Казённым домом, кирпичной сыростью и злым железом. А еще старым табачным перегаром и извечной арестантской тоской. Я постоял немного на крыльце, размял шею и только потом преодолел бетонные ступеньки, и пошёл к машине. В голове сидела тупая усталость. Но не та, после которой хочется лечь и сдохнуть. А та, что приходит, когда всё нужное вроде бы уже сделано. Но оттого почему-то становится не легче, а совсем наоборот.

По причине сумрачности осенней поры в некоторых окнах городской прокуратуры уже горел свет. В том числе светилось и окно младшего советника юстиции Колычева. Я это заметил ещё из машины, когда подъезжал к зданию. Как оказалось, Владимир Васильевич принадлежал к той породе следователей, которые после настоящего прорыва по делу не бегут домой с чувством выполненного долга. А, наоборот, оживают и жаждут новых свершений. Таким людям только дай ночью доказательную фактуру, крепкий чай и перспективу утром правильно положить фигуранта под протокол. И они самозабвенно готовы работать до рассвета. Пеняя лишь только на то, что не хватило заварки, а ночь оказалась слишком короткой.

У Колычева в кабинете был и Игумнов. Сидел он за столом напротив старшего следака. С ворохом бумаг и видом старательного, но растерянного студента. Которого с исторического факультета внезапно перевели в колбасный цех мясокомбината. И поставили на ответственную работу по закладке дорогостоящих специй в фарш.

Увидев меня, оба подняли головы.

– Ну? – спросил напрягшийся Колычев. Даже не предложив присесть. – Что?

Я молча достал из папки листы с каракулями Шабашова и положил ему на стол.

Он не подхватил их, нет. Взял спокойно. Но по тому, как у него дрогнули пальцы, я понял, моего возвращения он ждал с волнением. Игумнов тоже вытянул шею, но от вопросов он благоразумно воздержался.

Колычев прочитал первую страницу быстро. Потом вторую и уже медленнее. На третьей снял очки, протёр их платком, снова надел и перечитал последний ещё раз.

– Вот же сука! – произнёс он без выражения.

По всей видимости, это у него означало высшую форму профессионального одобрения. Не «молодец», не «хорошо сработано», а именно вот это сухое «вот сука». Значит, бумага легла на его мозг как надо.

– По всем трём? – спросил он.

– По всем трём, – ответил я. – Июнь, август и наш Саша Баунов. На которого мы с вами выезжали.

Игумнов шумно втянул носом воздух, будто хотел тоже что-то сказать, но и в этот раз сдержался. И правильно. Не пришло еще его время так запросто проявлять любопытство в кругу взрослых мужчин.

Колычев встал, прошёлся по кабинету и опять сел.

– Как он на разговор пошёл? – спросил он уже деловито. – Быстро сломался?

– Не сразу. Но как только я подвёл разговор к матери, он потёк. Сначала слабо, потом еще надавил и его прорвало.

– Что ты ему сказал?

– Правду. Что Таисью вытащили из петли. Что весь барак про его «подвиги» уже знает. Что в первый раз повезло, а во второй могут и не успеть. Или же просто-напросто не захотят успеть. И что если он хочет хоть в чём-то не до конца остаться скотом, то должен дать возможность своей матери оттуда съехать.

Колычев помолчал.

– А жёстко ты с ним, Корнеев! – с любопытством биолога уставился он на меня. – Не жалко? Ничего у тебя в душе не ворохнулось, когда ты его самоубийством матери шантажировал?

– А по-другому он бы не стал сотрудничать! – хмуро зыркнул я в прокурорские глаза. – Он упёрся бы, а вы в свою очередь перед своим прокурором изрядно взбледнули бы! Пришлось бы вам тогда злодею каждую мелочь солёным потом и обильной кровью доказывать! Долго и нудно! А соответственно, пришлось бы вам непременно в Москву за продлением сроков мотаться! – злобно оскалился я в ответ на душевные метания советника юстиции. В котором с какой-то радости вдруг прорезался гуманизм и человеколюбие, – И потом, Владимир Васильевич, а разве это не вы давеча подбивали меня на должностной подлог? Не вы ли понуждали меня склонить обвиняемого Шабашова к написанию повинной явки?

– Да ладно, ладно! Чего ты так расстроился-то, Корнеев?! – тут же сдал назад пятками и вошел в разум товарищ Колычев. – Это я так! В порядке рассуждений. Всё-таки, думаешь, не сломался бы он иначе?

– Сломался бы! – неожиданно для всех произнёс Игумнов. – Но не сегодня. И даже не завтра.

Мы оба посмотрели на него. Он заметно смутился, но всё же продолжил:

– Я в том смысле… он и до этого был уже на пределе. Но после матери – да. После матери, конечно, быстрее всё получилось.

Колычев прищурился.

– А ты, Игумнов, оказывается, не только отказные материалы в райотделе читать научился. Теперь еще и мыслить начал… Надо же, хоть ты и историк, а соображаешь!

Игумнов ничего не ответил, но уши у него слегка покраснели. Это потому, что молодой ещё. Похвала от следователя городской прокуратуры для юноши бледного, да со взором горящим из районной милиции, это почти как нежданный орден. Сразу же давит не только на мозг, но и на грудь. И потому портит осанку.

Колычев снова уткнулся в признательные каракули Шабашова.

– Значит так, – задумчиво промычал он. – Завтра с утра я его официально допрашиваю сам. До этого момента все молчим! Тютюннику доложите ровно столько, сколько ему нужно знать и не больше. Про это… – прокурорский следак накрыл ладонью рукопись упыря, – Про это никому ни слова! Никаких широких оперативных праздников, никаких рассказов в коридорах, никаких звонков наверх раньше времени. Я не хочу, чтобы за ночь половина города уже обсуждала старые эпизоды как раскрытые, пока у меня они ещё не сцементированы процессуально. Я вполне допускаю, что либо ваше руководство, либо моё раньше времени возбудится и уже сегодняшней ночью за фигуранта примутся! Вы хорошо поняли меня?! Никому!!

– Мы всё поняли, Владимир Васильевич! – послушно склонил я голову. – Это разумно и правильно. Мы с Антоном помолчим и перед Тютюнником пока хвалиться не будем.

– Не «правильно», а единственно разумно! – отрезал он. – Дальше. По июню и августу завтра же – дополнительные запросы по старым материалам. Поднимем и всë это дерьмо объединим в одно дело! Надо обязательно все детали выяснить. Какие там были экспертизы, может, кто-то есть из свидетелей… Опять же, что там с вещдоками?

– По июню у вас уже путёвка есть, – напомнил я еще об одной своей заслуге.

– Я это помню! – поморщился товарищ Колычев. – И да, согласен, это очень кстати. Я завтра допрошу Шабашова по уму. Не дай бог, он потом начнёт блеять, что это ты ему маршрут подсказал или дату.

– Не начнёт! – убеждённо возразил я.

Колычев посмотрел на меня с особой прокурорской жалостью. Которую следователи его ведомства иногда испытывают к чрезмерно уверенным из-за своей природной убогости операм.

– Все они у тебя не начинают ровно до той минуты, пока не увидят свою судьбу под расстрельной статьёй уголовного кодекса! Потом у них моментально наступает прозрение и начинается великое творчество. Во все инстанции жалобы шлют! На выбитые у них показания.

И тут спорить было не о чем. Я и сам это знал.

Он сложил листы, сунул их в картонную папку, а саму папку в сейф. И только после этого спросил:

– Ты Таисью-то и впрямь из барака вытащишь?

– Конечно, вытащу! – удивлённо вскинулся я, – Я её и так уже вытащил! Еще до поездки на тюрьму к Шабашову! Но я попробую её получше устроить. Жалко мне бабку, не подлая она.

– Куда ты её хочешь пристроить? – поднял брови следак. – В дом престарелых её не возьмут, у неё жильё своё есть.

– Нет, не в богадельню, есть у меня другой вариант, – уклонился я от прямого ответа. – Более приемлемый.

Он посмотрел на меня внимательно, но расспрашивать не стал. Оно и правильно. Не его это собачье дело…

– Хорошо. Только ты не тяни! Пока бабка ещё раз сама себе окончательный приговор не вынесла.

Колычев кивнул сам себе, словно бы что-то утверждая внутри своей головы.

После этого наступила та странная минута, когда дело уже резко пошло вперёд, а люди, которые его тащили, вдруг не знают, что делать с наступившей паузой. Самое трудное на этот день было сделано. Шабашов треснул. Какое-никакое, но его собственноручно написанное признание лежало в сейфе следователя.

Однако, как мне показалось, никакой радости никто из находящихся в этом кабинете не испытывал. Игумнов был слишком молод для такого рода удовлетворения. Он еще не был достаточно квалифицирован, чтобы трезво оценивать состоявшиеся подвижки по делу. Колычев, в свою очередь, уже мысленно находился в завтрашнем дне и там допрашивал фигуранта заново. А мне сейчас просто хотелось остаться одному и посидеть молча. Не думая ни об убиенных мальчишках, ни о том, как мне теперь правильнее обустроить Таисью.

Советник юстиции, видимо, уловил это общее зависание и неожиданно прорезался правильным решением.

– Ладно. Всё. На сегодня хватит. Антон, ты свободен! Завтра с утра не опаздывай, как твой напарник! И помни, про откровения Шабашова пока молчок! Всё, иди давай!

Игумнов поднялся, собрал бумаги и, бросив взгляд в мою сторону, вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, Колычев посмотрел на меня уже не как на оперативное приложение к делу, а как на человека, с которым сегодняшний день пришлось разделить до дна. И даже не поровну.

– Ты, конечно, Корнеев, редкий и циничный мерзавец! – доверительно сообщил он мне без злобы то, что мне и без него было давно известно. – Но, похоже, что как раз такой, как ты, мне и был нужен.

– Товарищ младший советник юстиции, я не понял, это вы меня сейчас так оскорбили? – впервые за всё время нашего общения произнеся слово «младший», с притворным удивлением вздёрнул я брови. – Или же вы меня таким образом похвалить пытаетесь? Если это второй вариант, то, ей богу, как-то уж слишком неуклюже у вас получилось!

– И то, и другое. Это я с умыслом поощрить тебя так выразился! – слегка набычившись, тяжело вздохнул товарищ Колычев, – Но ты, Корнеев, не особо обольщайся! Если завтра этот урод попробует сыграть назад, я тебе это всё ещё припомню!

– Да успокойтесь же вы, наконец, Владимир Васильевич! – устало отмахнулся я от сомнений следака. – Не сыграет он никуда!

– С чего это ты так уверен? – с тщательно скрываемой надеждой в глазах, усомнился прокурорский.

– Потому что я его не только просчитал, но еще и прочувствовал. Не будет он завтра буксовать. Не должен.

Колычев поморщился.

– Очень уж ты уверен в себе, Корнеев! – укоризненно покачал головой хозяин кабинета, – Ты же пацан еще совсем! Опыта у тебя никакого, а гонор и амбиции такие, будто у тебя лет двадцать выслуги за плечами!

Рассказывать этому товарищу, что выслуги у меня не двадцать лет, а все тридцать пять и даже больше, я посчитал излишним. Мало того, что не поверит, так еще и в дом для психических спровадит. А мне такого счастья точно, не надо!

Он ещё раз потёр лицо ладонью.

– Иди уже, Корнеев! Всё равно от тебя сейчас пользы никакой уже не будет. А я пока посижу, поработаю. Это вам с Игумновым за моей спиной хорошо, а у меня еще другие дела в производстве имеются. И по всем по ним сроки тикают! – произнеся сентенцию о сроках, старший следак горько и как-то по-бабьи, вздохнул.

Я вышел из здания прокуратуры. На улице было сыро, но не слишком прохладно. Я сел в машину, откинулся на спинку сиденья и только тогда позволил себе чуть выдохнуть.

Шабашов сломался. Старые эпизоды начали вылезать из своей архивной гнили в живое следствие. Таисью, кажется, тоже удастся оттянуть от края. Всё это вместе должно было бы радовать. Но не радовало. Потому что устал. Вчерашняя война с бабами. Таисья Шабашова со своей роковой верёвкой, ейный сын, которого я сегодня в очередной раз сломал неправедным путём. Потом еще этот Колычев со своей прокурорской чуйкой…. Хорошая, сука, сегодня у меня выдалась служба! Насыщенная.

И вот тут, когда я уже решил ехать домой, у меня в голове окончательно утвердилась мысль, которая до сей минуты просто смутно мелькала.

Я завёл двигатель и направил машину в сторону, где жила еще одна моя любимая женщина. Моя икряная Эльвира Юрьевна.

Как честный человек, я когда-то предложил ей замужество. Она отказалась. Причём отказалась мудрее, чем я в тот момент ожидал. Без демонстрации театральных эффектов и без глупого бабьего торжества. Просто сказала, что разница в возрасте у нас всё же слишком существенная. Не подходящая для счастливой семейной жизни. А другие, менее общественно значимые формы общения, нежели создание ячейки советского общества, нам и без ЗАГСа доступны. Я тогда даже слегка обиделся. Для виду, разумеется. Но с глубочайшим восхищением подумал, что баба, которая даже будучи в состоянии беременности, так трезво мыслит, уважения заслуживает немалого. С тех пор мы с ней спокойно общались и время от времени прелюбодействовали. К общему нашему удовольствию и, что самое главное, без лишних душевных терзаний.

Однако, время шло и Эльвира, как это ни странно, становилась всё больше, и больше беременной. И, стало быть, вопрос относительно дополнительной пары заботливых рук рядом с ней рано или поздно, но всё равно должен был встать. Причем, встать ребром! Именно в этой связи мне и пришло в голову, что Таисья, если без тупого бытового страха прикинуть свисток к носу, может оказаться в этой схеме не самым худшим вариантом. Соседи, включая вздорных барачных баб, слова про неё дурного не сказали. И жильё её я своими глазами видел. Бедно, но чисто и даже уютно. Значит, эта еще не старая старуха, женщина тихая и работящая. И детей она любит. Иначе нынешняя беда так бы её не раздавила. А она её раздавила. Да так, что Таисья решилась на самое страшное и сама в петлю полезла. Воспринимай она сложившуюся ситуацию по-другому, то просто забила бы на косые взгляды своих соседей по бараку. И переживала бы только за своего Витю. И самое главное – ей самой сейчас нужен не просто, и не столько угол подальше от прежних соседей. А смысл в оставшейся её жизни. Так что весь мой жизненный опыт и знание бабской натуры настырно подсказывают, что в нынешнем её положении возможность прислониться к другой одинокой бабе с младенцем будет важнее, чем просто бытовая устроенность.

Эльвира жила не так, чтобы далеко, но и не за углом. Доехал я быстро. Свет у неё уже горел. Значит, пока еще не спит. Или не может заснуть. Впрочем, всë равно ещё слишком рано для отхода ко сну. И не исключено, что как всякая беременная от меня мадам с непростым характером, она сейчас думает обо мне. Причем думает хуже, чем следовало бы. И, чем я того заслуживаю.

Открыла она не сразу. Сначала за дверью что-то передвинули, потом щёлкнул замок, потом дверь распахнулась, и на пороге появилась сама хозяйка. Босая и беременная. С распущенными волосами и с тем выражением лица, которое у женщин бывает только в двух случаях. Когда они для себя уже решили не убивать тебя на месте и сразу. Или, когда ещё не определились окончательно, впускать ли через порог.

– Надо же! – фыркнула Эльвира Юрьевна, окинув меня ироничным взглядом. – Какое неожиданное счастье! Сам Серёжа Корнеев к нам явился. Собственной персоной!

– Надо же! – фыркнула Эльвира, окинув меня почти сардоническим взглядом. – Какое неожиданное счастье нам привалило! Опять к нам Серёжа Корнеев заявился. Собственной персоной! Но почему-то без цветов и без шампанского… И даже без попытки сделать вид, что пришёл сюда просто так. Или даже по большой любви. Ладно уж, Корнеев, заходи, пока я не решила, что мне и без тебя хорошо.

Не вступая в объяснения или, не дай бог, в препирательства, я шагнул через порог, снял куртку и повесил её на вешалку. И только после этого мягко приобнял хозяйку дома.

– А ты, душа моя, как я вижу, с каждым месяцем становишься всё приветливее ко мне, – миролюбиво заметил я своей старшей подруге.

– Это не приветливость, ты не обольщайся! – спокойно ответила она. – Это поздняя беременность. То есть, гормональная неуравновешенность и жизненный опыт взрослой женщины. А не всегда радостный опыт, к сожалению, он только накапливается. К тому же приветливость к таким, как ты, у разумных баб выветривается довольно быстро. Разувайся. И ботинки свои ставь аккуратно. На улице уже сыро, а я сейчас не в том положении, чтобы с тряпкой по полу ползать!

Я и раньше по возможности избегал словопрений с моей любимой, но, отнюдь не покладистой самкой. Поэтому молча разулся, как было велено и пристроил обувку под вешалку. А Эльвира тем временем уже двинулась на кухню. И я, глядя ей в спину, опять поймал себя на мысли, что к её нынешней походке никак не могу привыкнуть. Не то чтобы её манера передвижения стала слишком медленной, нет. Но, что более осторожнее, это факт. Как у женщины, которая теперь перемещается в пространстве уже не одна, а вдвоём. Словно несёт внутри себя что-то хрустально-хрупкое и очень ценное. До родов моей подруге оставался примерно месяц, и сейчас это её состояние чувствовалось во всём. В том, как она придерживалась за косяк двери, встречая меня. В том, как чуть дольше обычного опускается на стул. И в том, как лишний раз не поворачивается слишком резко. И что удивительно – в моём восприятии всё это ни капли не делало её ни слабее, ни мягче. Просто у прежней её стремительности, злости и острого ума теперь появился еще, и большой живот. По пути я зашел в ванную и как следует вымыл руки. Трогать не продезинфицированными после посещения тюрьмы руками беременную женщину было бы преступно.

Кухня у Эльвиры по-прежнему была не аскетично-следовательская, но и совсем не московская. То есть, не какая-нибудь там вызывающе «стильная». Присущая состоятельной, но одинокой тётке бальзаковского возраста, уже хлебнувшей столичной жизни. Её кухня была просто жилая и удобная. На столе лежала раскрытая книга, стояла чашка с недопитым чаем, тарелка с резаными яблоками и зачем-то швейные ножницы. На подоконнике, накрытая блюдцем, трёхлитровая банка с венгерскими овощными солёностями. А еще сильно початая поллитровая баночка малинового, кажется, варенья. И наполовину развёрнутый свёрток с каким-то детским тряпьём. По всему судя, с детскими пелёнками. Которые, видать, кто-то приволок в порядке общественного умиления к будущему материнству мадам Клюйко. На плите мирно стоял чайник. И нигде никаких прежних папок, и прочей следственно-прокурорской бумажной дряни. Из-за нехватки времени, принесённой на дом со службы. Оно и правильно. Потому как уже не следователь-важняк Эльвира Юрьевна Клюйко передо сейчас мной была. А просто сильно пузастая и простоволосая беременная баба. Моя баба. Это, разумеется, если смотреть с той стороны, откуда на это дело смотрят нормальные особи мужеского пола. А не моралисты из товарищеского суда по месту службы.

– Садись! – распорядилась Эльвира, переставив чайник с плиты на стол. – И вот, что, Корнеев! Не надо тут делать лицо страдающего праведника! Которого недобрые люди сначала безосновательно и подло оболгали, а потом выгнали с комсомольского собрания!

Говорила она со мной саркастично и даже почти грубо. Но я-то уже достаточно хорошо изучил эту, не в меру эмансипированную, и всегда готовую к агрессивной обороне барышню. И потому хорошо видел, что вся её суровость, которую она мне сейчас демонстрирует, это не всерьёз.

Я сел и осторожно притянув тумбочкообразную подругу ближе, усадил её к себе на колени. Эльвира Юрьевна ничуть не воспротивилась этой моей блудливо-родственной вольности. Напротив, она по-хозяйски поёрзала налившимся упругостью седалищем, усаживаясь поудобнее. И слегка отстранившись, заглянула мне в глаза. А заглянув и что-то в них увидев, нахмурилась.

– Хотя да, по тебе видно, что день у тебя сегодня был дрянной. И я даже теперь уверена, что ты пришёл сюда не оттого, что соскучился до судорог… – с ярко выраженной насмешкой на всё еще привлекательном лице, продолжила разоблачать мою меркантильную сущность Клюйко. – Так что сегодня давай-ка обойдёмся без твоего обычного трёпа! Плетение словес ты лучше для своих малолетних куриц оставь! С ними-то у тебя это прокатит…

– Слушай, любимая, не знаю отчего, но с каждым днём своей непраздности ты становишься всё умнее и проницательнее! Я тебя и раньше-то побаивался, а сейчас и вовсе пребываю в тревожной растерянности! – я на секунду умолк и с восхищением заглянул в лицо женщины, – Да-да, Эля, я сейчас нисколько не шучу, ты же меня, как рентген, насквозь видишь! Видишь всю мою любовь к тебе неземную! И все желания мои срамные… – плотоядно скосил я глаза в прореху декольте на её халате. Заодно отметив, что прокурорские сиськи, как и задница, тоже стали почти на размер богаче.

– Нет, – покачала она головой, наливая чай. – Просто к твоим разноплановым физиономиям у меня уже выработался профессиональный иммунитет. Когда ты просто приходишь с блудом на уме, у тебя один вид и глаза совсем другие. Когда с бедой, то выглядишь уже иначе. Когда с просьбой, ты третий. А когда всё вместе, как сейчас, то совсем уж ни с чем не перепутаешь…

– Вот уж и не знаю, любимая, как к этим твоим словам отнестись! То ли обидеться мне на тебя следует и расплакаться от отчаянья? То ли, может, наоборот, возгордиться? Ты сама-то как считаешь? – стараясь выразить умильную влюблённость лицом, я в это же время огладил ладонью ядрёную задницу мадам Клюйко. Старшего следака по особо важным делам и при Генпрокуроре СССР, между прочим.

– Да было бы чем гордиться! – пренебрежительно хмыкнула Эльвира, проследив направление моего взгляда себе за пазуху. И абсолютно точно зная, что там я вижу её голые титьки, халат свой всё равно не поправила.

Что ж, пришлось мне и далее быть последовательным в своих низменных проявлениях. И следующие минут пять или более того, я увлеченно, и добросовестно оглаживал, и тискал филейные части прокурорши. Благо, что из-за близости объекта вожделения, мои руки легко дотягивались до всего, что в таких случаях может интересовать пылкого милицейского юношу. Действовал я неторопливо и с проявлением самого искреннего восхищения тем, что попадало в руки. Чтобы в разлаженном от гормональных неурядиц разуме Эльвиры Юрьевны не осталась ни малейших сомнений. В том, что мой кобелиный интерес и животная похоть по отношению к ней никуда не делись. Что, как преобладали они прежде в моём организме перед скудным и отбитым разумом, так не убавились, и по сию минуту.

– Ну? – Эльвира мягко прекратила мои посягательства на более откровенные поползновения, – Пей свой чай. И рассказывай!

Я сделал несколько глотков. Чай был крепкий, не слишком горячий и такой крепки, как надо. Та мелочь, которой в эту минуту мне, пожалуй, не хватало больше всего. И потому говорить я начал не сразу.

– Есть одна женщина, – изрёк я наконец. – Несчастная она, Эля, эта женщина. Очень несчастная!

Эльвира тут же откинулась от меня и посмотрела мне в глаза с тем выражением, с каким умные женщины смотрят на мужчин, решивших сказать заведомую правду в самой её обидной и неудобной форме.

– Ну, разумеется! – после тяжелого вздоха произнесла она. – Конечно. А я уж испугалась, что ты ко мне с чем-то новым пришёл. Нет, тогда всё в порядке. У тебя опять женщина! И, разумеется, несчастная. И её, как всегда, кроме тебя, спасать некому.

– На этот раз всё не так весело, душа моя! – попытался я сразу же пресечь все инсинуации. – Она вдвое старше тебя!

– А с тобой, Серёжа, никогда и не бывает весело по-настоящему. Только поначалу кажется, что весело, а потом почему-то всегда поплакать хочется!

Она помолчала и спросила уже суше:

– Возраст?

– Пятьдесят шесть, – честно озвучил я информацию, полученную от Игумнова. – Еще не исполнилось, насколько я знаю. Это значит, что, если полных, то пятьдесят пять. А, что?

Эльвира моргнула. И с непонятным выражением лица посмотрела на меня более внимательно.

– Господи! – покачав головой, молвила она. – Ты растёшь как личность, Серёжа! Раньше тебя хотя бы тянуло в менее возрастные бедствия.

– Не мели чепухи! Это не в том смысле! – до меня дошло, что имеет в виду Клюйко.

– Ну, слава богу! – вздохнула она. – А то я уже приготовилась к неприятному рассказу о победе твоего обаяния над пенсионной безысходностью. Тогда продолжай!

Я снова отпил чай. И на минуту задумался.

– Сын у неё влез в такую дрянь, после которой у этой тётки вся её жизнь разом превратилась в адову помойку. Ночью она попыталась повеситься. Соседи из петли вытащили. Успели. Сейчас лежит в больнице.

Услышав последнее, Эльвира перестала усмехаться.

– И?

– И домой ей возвращаться нельзя. Там барак. Соседи. Шепот. Пока еще только шепот. Бабья и общечеловеческая нравственность. Всё, как полагается. В первые пять минут посочувствуют, а потом начнут плевать вслед. Короче, сожрут её соседи, Эля! Догрызут и уже во второй раз из петли доставать не станут!

– Понятно, – кивнула она. – А ты, как обычно, решил взять на себя полномочия бога на территории Октябрьского района?

– Нет. На этот раз я буду скромнее. Временный вариант я ей уже нашёл. Комната в общежитии будет. Работу тоже какую-никакую ей предоставят. Насчет этого я уже договорился. В общем, на улице она не останется.

– Тогда зачем ты здесь? – твёрдым взглядом упёрлась в мои глаза мадам Клюйко, – Ты ведь для этого разговора сюда пришел?

Вот тут и я ответил ей прямым взором.

– Потому что временный вариант, это всего лишь временный вариант. А у меня в голове появилась одна мысль. Пока ещё не решение. Только мысль. И я хочу сначала тебе её высказать!

Эльвира очень медленно приняла у меня из рук чашку и поставила её на блюдце. По этому движению я сразу понял, что сейчас она либо пошлёт меня вон, либо, наоборот, начнёт думать. И второй вариант, как водится, был опаснее.

– Ну, давай! – сказала она. – Договаривай! Мне уже любопытно, чем ещё ты способен отравить одинокой женщине её беременность.

– Эля, ты, пожалуйста, посмотри потом эту женщину. Не сейчас, не завтра и не очень срочно. Потом, когда её выпишут и когда она хоть немного придёт в себя. Посмотри на неё как на возможную помощницу. Тебе. Здесь. С ребёнком. Ну и вообще, по дому.

Эльвира несколько секунд молчала. Потом сказала очень спокойно:

– Ты в своём уме?

– Ну, не знаю… Более-менее. Думаю, что да, в своём!

– Нет, я серьёзно! Ты приехал на ночь глядя к беременной женщине и предлагаешь ей в помощницы непонятную тётку, которая день назад чуть не удавилась? Серёжа, ты ничего не перепутал?

– Не, я ничего не перепутал, душа моя!

– А мне кажется, что ты перепутал всё на свете! И меня, и время, и свою роль в наших с тобой отношениях. Ты кем себя возомнил, Корнеев?!

Она решительно слезла с меня, отошла к окну и встала ко мне спиной. Вот это был уже настоящий признак всамоделишнего раздражения. Не крик и ругань. А именно спина.

– Общежитие, это я ещё понимаю, – сказала она. – Выдернуть её из коммуналки, помочь с углом, с работой. Не дать добить себя, наконец! Всё это разумно. Это я даже одобряю. Но дальше ты вдруг решил, что я с большим удовольствием приму в дом чужую беду! Только потому, что через месяц мне рожать. Так?

– Нет, Эля, это совсем не так! – преданно глядя в спину любимой, покачал я головой.

– А как? – не оборачиваясь, резко спросила Эльвира.

– Я просто подумал, что тебе очень скоро понадобится надёжная помощница. И не какие-нибудь нанятые по объявлению или через знакомых куриные мозги и холодные грабки! Которые будут нашего с тобой детёныша держать, как чужую кастрюлю с супом. А тихая, опытная и благодарная женщина. Которая через нашего с тобой ребёнка будет держаться и за свою жизнь тоже!

– И это всё ты уже за меня решил, – через плечо бросила Эльвира, всё еще не оборачиваясь.

– Нет. Ты передёргиваешь, душа моя, ничего я еще не решил! Потому и приехал. Если бы решил, я бы уже просто привёз её к тебе с вещами и постучал бы в дверь.

– Не смей даже шутить так со мной, Корнеев! – по-змеиному тихо прошипела Клюйко. – Я сейчас не в том состоянии, чтобы восхищаться твоим искромётным нахальством! Не зли меня!

– Но ведь когда-то была? – рискнул я переломить настроение озлобившейся подруги, – Когда-то же ты этим моим нахальством восхищалась? Или твой живот от непорочного зачатия вырос?

На эти рисковые слова она всё-таки повернулась. И к моему удивлению посмотрела на меня уже без злости.

– Заткнись, дурак! Что же ты тогда мне про неё ничего определённого не говоришь? – спросила Эльвира. – Кто она такая? И что с ней такого случилось, что она решилась руки на себя наложить?

– Всё, что нужно, я тебе уже сказал! – упрямо глядя в глаза привередливой домохозяйки, отрезал я.

– Нет, Сергей! Ты сказал только то, что сам посчитал нужным. А я хочу знать всё! Это разные вещи. И вообще, имей в виду, я сейчас не просто твоя баба с животом! Еще раз тебе повторяю, мне через месяц рожать! И потому я неизвестно кого в свой дом даже на порог не пущу! Так что давай-ка, милый мой, без твоих изощрённых финтов! Или ты мне сейчас прямо говоришь, из-за чего эта тётка в петлю полезла и чего мне от неё потом ждать, или сразу иди на хер со своей жалостью! С милицейским великодушием и всей этой долбаной благотворительностью!

Я некоторое время смотрел на Эльвиру молча. Не потому, что обиделся или растерялся от её экспрессивного отпора. А потому, что она была абсолютно права. И юлить дальше, изображая тонкого конспиратора, было бы уже не только глупо, но и пошло. А, кроме того, я и сам прекрасно понимал, что, не услышав от меня внятной правды, Эльвира не только Таисью в дом не пустит. Она потом и меня самого станет воспринимать, как идиота, который сперва просит о важном, а потом мнётся, как школьник под дверью венеролога.

– Ладно, – сдался я, – Слушай. Только я тебе не протокол сейчас пересказывать буду. А так, как оно есть по сути.

– По-другому ты всё равно не умеешь, – сухо ответила она. – Давай уже, колись!

Я поставил чашку на стол и чуть подался вперёд.

– У этой женщины сын арестован по тяжкому преступлению. Ребёнка убил. Пацанёнка. В бараке, где они проживали вместе с ним, народ уже начал на неё смотреть, как на смертельную заразу. Она сама всё про своего сына уже поняла. Его она не выгораживает, скандалов с криками, что он святой и милиция сынишку оклеветала, не устраивает. Может, потому и не выдержала. Ни того, что он натворил, ни того, как на неё уже люди глядят. Вот и полезла в петлю.

Эльвира слушала не перебивая. И чем дольше слушала, тем меньше в её лице оставалось обычной колючести.

– То есть, я правильно понимаю, это дело связано с ребёнком? – спросила она после недолгой паузы. – Да ты не мнись, Серёжа, говори всё как есть, знаешь же, что завтра я сама всё узнаю! Дело связано с сексуальным насилием в отношении несовершеннолетнего?

Я кивнул.

– Да.

– С мальчиком?

– Да.

Она отвела взгляд и некоторое время смотрела в стол. Потом снова подняла на меня глаза.

– И весь их барак, говоришь, об этом уже знает?

– Думаю, что уже весь. А кто не знает, тот не сегодня, так завтра узнает. В таких местах новости бегают быстрее мышей и пожара. А воняют дальше и дольше.

– Она пьёт?

– Нет.

– Скандальная?

– Нет.

– Врёт? – было заметно, что в Клюйко включился профессионал, – Ну ты же наверняка, с ней уже не единожды успел побеседовать, если так глубоко её беду прочувствовал? Ты, Серёжа, хоть и молод годами, но надо отдать должное, людей ты всё же чувствуешь! Итак, ответь мне, склонна эта женщина к неискренности?

– Не похоже. Наоборот. Она как раз поняла про своего сына слишком много и слишком быстро. Много плохого. И принять этого не смогла. Потому её и сломало.

Эльвира снова положила ладонь на живот. На этот раз уже не машинально, а так, будто сама себе напоминала, почему задаёт все эти вопросы.

– Ты уверен, что опасности от неё самой нет и не будет? – медленно спросила она. – Мне и нашему ребёнку?

– Уверен! – я помолчал, несколько секунд подумал и повторил, – Да, уверен!

– А от её прошлого? От её знакомых? – снова включила профессионала Эльвира, – Связи же ты её отработать не мог? Для этого слишком мало времени прошло. С этим как?

– Об этом не волнуйся, об этом я сам уже подумал! – невольно поморщился я, – Пока она будет на больничке, а потом в общаге, я успею всю её родню перетряхнуть! Если она у неё есть. С этой стороны беды не будет, тут я в любом случае все вопросы закрою!

Эльвира медленно села обратно за стол. И на меня она смотрела уже не так, как вначале этого разговора. Не со злым упрямством, а с задумчивым любопытством.

– Слушай, Серёжа, – вздохнула она, – Я, конечно, давно знаю, что ты человек со странным устройством души и мозгов. Но всё-таки объясни мне одну вещь. Ты почему в неё так вцепился? Из жалости? Из расчёта? Или потому что тебе опять нужно вытащить из болота ещё одного утопленника? Без которого мир, как тебе кажется, непременно рухнет?

Вот здесь она, быть может, сама того не понимая, попала в самую середину. И, чтобы скрыть некоторую растерянность, мне даже не пришлось притвориться, будто вопрос её меня задел.

– По причине всего сразу, – нахмурившись, ответил я. – Жалко мне её, это да, правда. Но не по-вашему, не по-бабьи жалко, а просто по-человечески. То, что натворил её сын, это, Эля, не её вина. Сын её, он, безусловно, дрянь и животное! А она нет. И когда несчастную бабу начинают добивать за то, в чем она ни разу не виновата, меня это сильно злит. А злюсь я обычно не зря, Эля! Кроме того, да, корыстный расчёт, он тоже присутствует. Если её оттуда не убрать и новой жизненной картинкой не озаботить, она ещё выкинет чего-нибудь. Или сама удавится, или сорвётся и начнёт все инстанции на уши ставить. А мне сейчас такая переменная без надобности. И ещё… – я помолчал, – Я посмотрел на неё и понял, что эта сломленная женщина, как человек ещё не кончилась. Её не жалеть надо, ей просто помочь нужно. Дело ей дать, угол дать, тишину душевную дать. Пусть она мыслями о моём ребёнке голову забивает, тогда и про своего гадёныша реже вспоминать будет! И тогда из неё ещё толк будет. Нормальный, человеческий и для нас с тобой полезный!

– И вот этот «толк» ты уже аккуратно решил примерить к моему дому, – сухо заметила Эльвира.

– Не решил. Подумал.

– Очень любезно с твоей стороны. Я, стало быть, теперь у тебя промежуточная инстанция по распределению бабьей рабочей силы?

– Нет. Просто ты та единственная женщина, рядом с которой я могу себе позволить не валять дурака и говорить прямо.

– Не льсти мне! – поморщилась она. – Ты прямо обычно говоришь исключительно в тех случаях, когда уже понимаешь, что дальше извиваться бессмысленно.

– Но сейчас-то я тебе говорю всё прямо! – честными глазами проштрафившегося пионера посмотрел я Эльвире в глаза. Подобострастно и с нескрываемой любовью, – Ты же своим справедливым замечанием повлияла на меня и видишь, я сразу же исправился!

– Сейчас да, – нехотя признала Эльвира. – Потому что иначе я бы тебя уже выгнала. И прекращай ты уже деревенским дурачком прикидываться! Я эти твои ужимки, Серёжа, давно уже научилась различать! Наташке вон Копыловой иди, мозги парь, а мне не надо!

Выдав мне отповедь, моя умная подруга с минуту помолчала. Потом взяла чашку, отпила чай, поставила её обратно и спросила уже совсем другим голосом. Не прокурорским и не по-бабьи ревнивым. А деловым, как у женщины, которая мысленно уже примеряет предложенную реальность к своему быту.

– Она чистоплотная? Ты же обыск, наверняка в её доме делал? Значит, не только на мебель смотрел, но и в вещах её рылся? – без глупого обывательского предубеждения задала Эльвира важный для неё вопрос.

– Да. Очень тщательно рылся. И под кровати заглядывал. И по антресолям лазил. Чисто у неё. Бедно, но чисто. И не показушно, а по привычке.

– С детьми ладить, как по-твоему, она умеет?

– Думаю, да. Ей самой сейчас только за ребёнка и можно будет по-настоящему зацепиться. Не за жильё и не за работу. А именно за младенца. Уж ты поверь моему опыту, Эля!

Произнеся последнюю фразу, я поморщился. Поняв, что сморозил глупость. Откуда у пацана двадцати трёх лет может быть столько опыта, чтобы делать подобные выводы. Да еще с таким апломбом их озвучивать. Однако, Эльвира почему-то не посчитала моё заявление глупым. Во всяком случае, словам моим она не удивилась и насмешничать над моей самоуверенностью не стала.

– А ты не боишься, что она будет на нашего ребёнка смотреть и вспоминать своего сына? Маленьким? Или как-то по-другому?

– Боюсь. Но не сильно. Потому что, если она нормальная, а я думаю, что она нормальная, то как раз через чужого ребёнка она и отлипнет от своего кошмара. Не сразу, конечно. И не без душевных усилий. Но отлипнет.

Эльвира вздохнула. Потом вдруг сказала:

– Господи, до чего же ты умеешь вовремя притащить человеку такую мысль, которую нельзя просто вышвырнуть в мусор. Если бы ты пришёл ко мне только с жалостью, я бы уже давно тебя за порог выставила! Но ты, как всегда, вместе с авантюрой, принёс ещё и смысл. В этом ты, конечно, редкая дрянь, Серёжа!

– Ты это уже говорила, любимая! Даже не подумав обижаться, равнодушно пожал я плечами. – Не один и не два раза уже говорила.

– И ещё скажу. Потому что это правда. Гад ты, Корнеев!

Она поднялась, сделала два шага по кухне и остановилась у буфета. Я знал эту её манеру. Так она думала. Не топталась, не нервничала, не играла бровями, а просто ходила по небольшому пространству, как умная хищная кошка, которой некуда деть лишнюю мысль.

– Значит так, – сказала Эльвира наконец, оборачиваясь. – Сразу – нет!

– Уже гораздо лучше, чем «Корнеев, пошёл ты на хер!», – удовлетворённо склонил я голову перед любимой женщиной.

– Ты не радуйся! Сразу – нет. В дом я её к себе сейчас не возьму. У меня, Серёжа, если ты забыл, поздний срок. Я сама уже временами не знаю, чего мне через полчаса надо. Чаю, солёного или сладкого! Или, чтобы ты, Корнеев, немедленно исчез. А ты мне ко всему этому хочешь ещё и чужую, только что вытащенную из петли тётку подсунуть. Нет!

– Понимаю тебя, душа моя! – смиренно кивнул я, соглашаясь со здравыми рассуждениями не совсем здравой женщины. – Очень хорошо понимаю и полностью с тобой согласен!

– Хорошо, если и правда, понимаешь! Потому что дальше будет «но». А с этим у тебя, как я заметила, всегда самые большие трудности.

– Слушаю тебя внимательно, солнце моё! – подобрался я, понимая, что пошла конкретика.

– Посмотреть на неё я могу. Потом. Когда ты её устроишь, она посидит хотя бы несколько дней в тишине и успокоится. Перестанет шарахаться от шагов за дверью. В общем, когда она в себя придёт. И перестанет быть человеком, который вот-вот снова полезет крюк на потолке искать! Повидала я самоубийц немало! В том числе и несостоявшихся. Остынет, вот тогда я на неё и посмотрю. Сама. Без тебя, Серёжа! Без твоих подсказок. И без твоей любимой манеры заранее объяснять мне, что и как я должна почувствовать.

– Справедливо, душа моя! – покорно согласился я со всеми высказанными условиями. – Как скажешь, так оно и будет! Ты же у нас главная в семье! – стараясь не допустить ни одной несерьёзной тени на физиономии, уставился я на Эльвиру глазами матёрого подкаблучника.

– Мерзавец ты, Корнеев! Мерзавец и клоун! – без каких-то мало-мальских эмоций, устало сообщила мне мадам Клюйко. – И вот, что еще, Серёжа! Запомни, если вдруг окажется, что ты мне соврал хоть в чём-то важном, если у неё, например, начнутся истерики, запои, внезапные потусторонние откровения, я сама тебя удавлю! Если из неё полезет ещё какая-нибудь бабья чертовщина, я тебя за это потом так возненавижу, что ты, Корнеев, даже соскучишься по моему теперешнему характеру! Потому что здесь уже будет на кону не только твоя блудливая молодость и даже не мои глупые чувства к тебе! Здесь на кону будет мой ребёнок!

– Не соврал я тебе, Эля! – по-настоящему и, кажется, на этот раз правильно, то есть справа налево, перекрестился я, – Не тот это случай! Я же не совсем конченый мудак, чтобы такими вещами шутить!

– Снова ты себе льстишь, Серёжа! – насмешливо, но по-доброму улыбнулась мне Эльвира Юрьевна, – Чудак ты, на самом деле, еще тот! Редкостный, можно сказать, чудак! Впрочем, был бы ты другим, я, быть может, тебя и не приветила бы…

Она усмехнулась одним краем рта.

– И еще, Серёжа, ты всегда слишком в себе уверен. Слишком! – неодобрительно покачала она головой.

– А ты разве любишь неуверенных? – усомнился я в искренности её упрёка.

– Нет, неуверенных я не люблю! – честно ответила Эльвира. – Но такие уверенные, как ты, Серёжа, слишком дорого обходятся. И не только женщинам!

Мы помолчали. Я допил чай. Она снова положила ладонь на живот и прикрыла глаза.

– Опять шевелится? – чтобы сделать приятное подруге поинтересовался я.

– Да. Он часто брыкается! Особенно тогда, когда я злюсь. И особенно, если злюсь на тебя. Похоже, он уже понимает, кто у него отец… – с непонятным прищуром всмотрелась мне в лицо Эльвира.

– Это очень хорошо, душа моя! – ответил я ей бодрым, но простодушным взглядом, – Значит, не пропадёт! Мы, Корнеевы, завсегда о своей жизненной позиции заявить готовы!

– Вот это-то меня и тревожит, Серёжа! – вздохнула будущая мать.

Я осторожно потянул её к себе. Эльвира без сопротивления снова опустилась ко мне на колени. И, положив голову мне на плечо, сказала уже совсем тихо:

– А ты и в самом деле сегодня устал! – Эльвира погладила меня по голове.

– Да. – расслабленно ответил я.

– И день у тебя был скверный.

– Да.

– И еще мне кажется, что приехал ты ко мне не столько из-за этой несчастной тётки и не за утешением даже. А, чтобы убедиться, что ещё не совсем сошёл с ума. Так?

– Не знаю… – равнодушно пожал я плечами. – Возможно. А, что устал, это да, это ты точно подметила.

– Не возможно, а так и есть! – безапелляционно поправила меня подруга, считающая себя гуру в психологии попаданцев. – Ты меня вечно используешь как медицинский прибор. Чтобы душой уравновеситься и умом не свихнуться!

– А ты против?

– Не знаю. – Клюйко задумавшись, пожала неуверенно плечами, – Нет, наверное, не против! Да и поздно уже быть против…

Она чуть поёрзала у меня на коленях, устраиваясь удобнее, и я машинально огладил ладонью её бока и тяжёлый, туго натянутый на животе халат. Эльвира не отстранилась. Только тихо выдохнула.

– Ты, Серёжа, руки свои слишком-то не распускай! – окоротила она мои поползновения. – Сейчас я тебя из милости потерплю ещё минут пять. А потом, когда чай допьёшь, отправлю спать. Потому что от тебя сегодня ни в постели, ни в разумном разговоре толка уже никакого не будет.

– Это ты с печалью говоришь, душа моя, или с облегчением?

– С опытом, – сухо ответила она. – И с беременностью. Очень отрезвляющее это состояние, между прочим, Корнеев! Очень хорошо начинаешь видеть, когда твой мужчина ещё мужчина, а когда уже просто уставший милиционер.

– Это жестоко, Эля! – укоризненно покачал я головой, – Жестоко и совсем не по-товарищески!

– Зато честно! – с появившейся сталью в голосе ответствовала мне беременная прокурорша.

В комнату она меня отправила почти силой. Не в прямом, конечно, смысле. Просто встала с моих колен сама и подняла меня за локоть с табуретки. Как престарелого алкоголика после юбилея близкого родственника. И мягко подтолкнула к двери.

– Всё. Иди, ложись! Диван там уже разобран. На тумбочке вода. А я в душ пока схожу. И, если посреди ночи тебе приспичит до душевных разговоров или до плотской любви, то ты даже не пытайся! Во-первых, я в последнее время очень крепко сплю. А, во-вторых, я сейчас в таком состоянии, что могу не только не дать, но ещё и убить!

– Хорошо, душа моя! – не удержался я от ответной любезности, – Я расцениваю твои слова о крепком сне, как продуманную и изощрённо-циничную провокацию. Если, как ты выразилась, мне приспичит, то всё будет по-твоему! Будить тебя я не стану. Просто пристроюсь к тебе с тыла, и все свои желания исполню, воспользовавшись твоей бессознательностью. Ты, главное, не просыпайся!

Из квартиры Эльвиры я вышел уже в том состоянии, когда человек ещё не выспался толком, но для службы вполне годен. Подъезд в её доме был тихий и чистый. Такой, каким и положено быть в доме, где живут люди совсем не барачного пошиба. Добротные, не выкрошенные каменные ступени, деревянные перила и ни одного признака настенной письменности. Словом, не общежитие и не коммунальная преисподняя, а вполне себе барский жилой фонд. Для тех достойных и заслуженных людей, которым бытовых благ положено чуть больше, чем простому советскому плебсу.

На улице сегодня было уже по-осеннему прохладно, но еще солнечно. Я сел в машину, завёл двигатель и, пока мотор грелся и приходил в чувство, пару минут сидел, глядя через лобовое стекло на спокойный осенний двор.

До прокуратуры я доехал без приключений. Колычев уже был у себя. Игумнов сидел за соседним столом и разбирал бумаги, которые ему доверил младший советник.

– А, вот и ты, Корнеев! – обрадовался Колычев, когда я вошёл. – Поедешь со мной в СИЗО. Поприсутствуешь на допросе. На всякий случай. Подключишься, если понадобится!

– Понял вас! Поприсутствую… Если понадобится… – покорился я, хотя и не горел желанием переться еще и сегодня в вонючие застенки областного централа.

– Игумнов, а ты остаёшься на хозяйстве! Заканчивай с этой ерундой и готовь по образцу, который я дал, запрос в ИЦ по обоим эпизодам семьдесят пятого года! Корнеевскую неофициальную шпаргалку, как ты понимаешь, я в уголовное дело вшить не смогу.

– Понял вас, Владимир Васильевич! – кивнул Антон и, тяжко вздохнув, с завистью посмотрел на меня. Парню настолько надоело возиться с колычевскими бумажками, что он был готов ехать в следственный изолятор. И добровольно вдыхать там в себя тюремные миазмы. Всё же странные они люди, эти историки!

В СИЗО нас пропустили без задержки. Старшего следователя городской прокуратуры Колычева здесь, надо полагать, знали хорошо.

Шабашова ввели уже не таким мятым, как накануне. За ночь он, видимо, худо-бедно успокоился и постарался собраться. Небритое лицо утратило плаксивую отёчность и заострилось, а взгляд стал настороженнее. Хотя зачем всё это, непонятно. Не может же он не понимать, что финал у него один и он, мягко говоря, незавидный. Вопреки моему ожиданию, от наручников освобождать его следак не стал. Когда конвоир потянулся с ключами за спину арестованного, он его остановил. Велел оставить ключ и разрешил быть свободным.

Колычев начал грузить Виктора сразу и без раскачки. Нет, он не грозил ему карами и муками, не кричал, не строил из себя оскорблённую государственную власть в лице отдельно взятого поборника закона. Он просто работал. Методично, как многотонный каток, накатываясь на психику злодея. Брал вчерашние признательные листы и клал их перед Шабашовым. Но так, чтобы тот, не приведи господь, не смог их сожрать в одну секунду. Заставлял читать вслух нужные, уже отчерченные места и уточнял детали. Там, где Витя начинал мяться и мямлить, прокурорский не давал ему ни единой минуты для того, чтобы он мог спрятаться под паузу или спасительную ложь.

– Читай отсюда! – ткнул Колычев ногтем в середину листа. – Громко и внятно читай! У меня слух плохой!

Шабашов бросил на следака недоверчиво, потом глухо откашлялся и начал. Читал он так, будто не свою писанину озвучивал, а кем-то ему начертанный смертный приговор. Впрочем, по сути, так оно и было.

Я сидел сбоку, молчал и, вроде бы, следил за ходом допроса. Но в голове у меня уже начало шевелиться нечто подспудное. Еще вчера, по тому, как этот вурдалак рассказывал мне о своих злодеяниях, я ловил себя на мысли, что чего-то упускаю. Меня никак не отпускало ощущение, что слишком уж хладнокровно и обыденно он совершал свои преступления. И для местного счёта работал Витя. Не как выродок, которого однажды сдуру и из-за спонтанного приступа похоти бросило в крайность. А как уже состоявшийся зверь, давно и прочно укоренившийся в своей мразотной сущности. Междугородник, мать его. Не слесарь из районного ЖЭКа и не грузчик с местной овощной базы. Автовокзалы, города и райцентры соседних областей. Стоянки на отдалённых автостанциях, ночёвки, ожидание обратного рейса. Люди такой профессии и своего личностного свойства живут не только домашней географией, а маршрутами своих рейсов. А, значит, и гадят они, скорее всего, не только по месту прописки.

И тут меня снова кольнуло послезнанием. Воспоминанием о косяках государственной системы нынешней эпохи. О которых, захлёбываясь от разрешенной Горбачевым гласности, трубили все СМИ перестроечного СССР.

Страна победившего социализма очень любила учёт. Она умела считать и учитывать всё. Километраж, судимости, надои, привес молодняка и поголовье скота. Ленин ведь недаром когда-то вбил всем в голову, что социализм – это, прежде всего, учёт и распределение. Ну, в крайнем случае, учёт и контроль. С этим у советской власти всё было и есть в полном порядке. А вот странствующего серийного упыря, который годами мотается по разным областям и по дороге, возможно, оставляет за собой мёртвых детишек, в эту бухгалтерию почему-то не заложили.

И не по недосмотру даже. И даже не из брезгливости. А по идейной марксистско-ленинской целесообразности, мать её, суку, ипти…

Потому что маньяки, серийные хищники, равно как и организованная преступность, вкупе с прочей мразью такого рода, по главенствующей в стране политической установке, в советской жизни не полагались. Всё это, мол, либо редкие пережитки старого режима, либо неизбежная принадлежность к загнивающему капитализму. Которая пышно процветает в государствах дикого капиталистического запада. Но к трудовым будням страны победившего социализма, подобные язвы никакого отношения иметь не могут. А раз сама мысль о наличии в СССР серийных зверей плохо вязалась с правильной картиной коммунистического рая, то и думать о них нашей родной системе было удобнее по кускам. Каждый труп, это отдельная беда и отдельный пережиток прошлого. Да, очень досадный, но при всëм нашем сочувствии отдельный! И никак иначе. Каждое злодейство, совершенное в какой-то территориальной области, это свой отдельный глухарь. И, соответственно, у каждого следователя, ведущего дело, должен быть свой виноватый. Так правоохранительному начальству при существующей доктрине гораздо спокойнее живëтся. Не перед здравым смыслом и интересами дела, а перед вышестоящими совпарторганами. Оно и политически гораздо благонравнее. Потому как в этом случае идеология руководящей и направляющей роли ЦК КПСС от вредоносной маньячной статистики не страдает.

А если отдельный виноватый по месту совершения злодейства длительное время не находится, его паскуду, недолго и назначить. Благо, что подходящего кандидата на роль изувера подобрать несложно. Особливо, если учесть, что адвоката ему с момента задержания не полагается. И, тем более, что учеты психов, и лиц, ранее совершивших подобные преступления, в областных ИЦ имеются в изобилии. А признание, которое, что бы там не говорили, по-прежнему и есть царица доказательств, выбить у ранее отбывавшего за износ, недолго. Не удивлюсь, если кто-то и где-то уже чистосердечно сознался в деяниях нашего Витюши. И даже не исключаю того, что кого-то уже успели шлёпнуть. Разумеется, по законному приговору народного суда. Пока настоящий гад спокойно крутит баранку между городами и выбирает себе новых жертв.

Всё это в своей прошлой жизни я знал слишком хорошо. Знал уже и про добропорядочного семьянина Чикатило, идя по следу которого успеют пустить в расход невиновного. И про важняка из республиканской прокуратуры Белорусской ССР, из-за тупизны и карьерных амбиций которого поломают множество чужих судеб. Пока доберутся до настоящего зверя. Эта полуграмотная мразь, непонятно как пробравшаяся в следствие главной прокуратуры Белоруссии, так и осталась безнаказанной. Прежде всего, благодаря тому, что мразь эта партизанствовала во время войны.

Не только из гуманизма я всё это вспомнил. Но и из-за профессиональной злости. Потому что когда настоящий упырь годами ходит по земле, а государственная машина в это время торопливо суёт в свои жернова по отдельным эпизодам кого попало, это уже не ошибка. Это государственная преступная тупость. И торжество отчётной политики родного социализма. Нет, не должна правоохранительная система в своей деятельности руководствоваться какой-либо идеологией. Даже, если это самая передовая и прогрессивная марксистско-ленинская идеология. Законом, криминалистической наукой и здравым смыслом может, а идеологией нет!

И чем дольше я думал в этом направлении, тем меньше мне нравились наши добытые три эпизода. Не потому, что их было недостаточно для расстрела. Для расстрела Вите и одного хватило бы за его бесцветные глаза. Не нравилось потому, что для таких уверенных, будто на конвейер поставленных мерзостей, этих трёх эпизодов могло оказаться слишком мало. Для закрытия местного счёта и для благодарности от министра, их вполне достаточно. Но не для твёрдой уверенности профессионала. Который, к тому же, знает о «неведомых» ныне маньяках чуть больше временных аборигенов.

– Корнеев! – негромко позвал меня Колычев, не отрываясь от листов.

Я сразу же вернулся сознанием в тюремную камеру.

– Да, Владимир Васильевич?

– Он по августу поплыл. Послушай, что нам Виктор Фёдорович решил рассказать по несовершеннолетнему Лазареву. По тому, которого в роще за больницей обнаружили.

Я неодобрительно посмотрел на Шабашова. Задал ему пару вопросов. Тот и впрямь решил вдруг забыть, чем потом добирался домой. Не лбом пошёл в отказ, а бочком. Как и полагается человеку, который уже слишком много отдал и теперь хочет хотя бы на мелочах что-то отыграть себе в актив.

– А вчера ты это очень хорошо помнил, – внимательно посмотрел я в глаза хищнику. – Витя, в чем дело?!

Шабашов дёрнулся, покосился на меня и, скрипнув зубами, «вспомнил» снова. Неохотно, но вполне определённо. Колычев головы в мою сторону не повернул, но по дёрнувшимся уголкам его рта было видно, что он доволен.

Дальше дело пошло быстрее. Колычев аккуратно и без ненужной спешки заболтал его на второстепенных частностях и изящно привязал к обеим датам. А затем, пусть и частично, к одежде, к месту, к времени. Не дал отклониться ни на шаг в сторону. И уже к обеду всё было как надо. Вчерашнее, по большому счету, неофициальное признание было добротно закреплено. Наши старые местные эпизоды получили свой процессуально хребет. Шабашов окончательно стал главным и полноценным обвиняемым. Теперь он официально был тем, кем и являлся – серийным маньяком и убийцей. Хотя таковых в СССР не бывает и быть не может.

Когда его увели, Колычев снял очки и устало потёр глаза.

– Всё, – сказал он. – Теперь никуда не денется! Осталось только на места свозить и экспертиз дождаться!

– Если только в побег не уйдёт… – пожав плечами, добавил я в его пастораль малую толику дёгтя.

– Не накаркай! – бросив на меня недобрый взгляд, трижды сплюнул через плечо прокурорский советник, – Как он отсюда уйдёт?! Это тебе не спецприёмник!

– Отсюда не уйдёт, а с «уличной» сдриснуть может запросто! – упрямо ответил я на вспышку следака. – Мы его при задержании впятером вязали! Шустрый он. Даром, что не шибко крупный… Владимир Васильевич, я очень вам рекомендую кроме оперов кого-то из конвойной роты задействовать! Для внешнего периметра.

– Вечно ты, Корнеев, на ровном месте драматизируешь! – недовольно поморщился прокурорский.

Потом еще раз посмотрел на меня.

– Мать его когда забираешь?

– Завтра или послезавтра. Как выпишут, так и заберу. Предварительно позвонить обещали. Я на больничке и ваш телефон на всякий случай тоже оставил.

– Хорошо. И смотри, Сергей. Эту линию держи в тишине. Мне не надо, чтобы потом кто-нибудь начал болтать, будто мы тут мать фигуранта выкрали и куда-то прячем.

– Не начнёт никто! – убеждённо покачал я головой, – Сама она не станет, а больше некому.

– Вижу, опять из тебя твоя мальчишеская самоуверенность попёрла? – недовольно поморщился советник юстиции. – Или, может, ты уже всю её родню установил? И всех её знакомых?

– Нет. Пока еще не установил! – покачал я головой, нимало не чувствуя за собой сколь-нибудь вины, – Когда бы я успел?! Да и устал я за эти дни, если честно!

Колычев усмехнулся. Но усмешка его мне показалась довольной.

– Вот усталый ты мне даже больше нравишься. Бодрый ты слишком разговорчивый и наглый!

– А вы нет? Не разговорчивый, когда бодрый? – быстро поправился я, сместив акцент с «наглый» на «разговорчивый».

– Я по должности обязан! – товарищ Колычев предпочел сделать вид, что не заметил моей дерзости.

Когда мы уже ехали назад, мысли в моей голове сложились окончательно. В ёлочку. Если сейчас остановиться на наших трёх эпизодах, это будет не полная победа. Хорошо выполненная работа, это да! И какое-никакое успокоение. А подобное успокоение в таких делах обычно означает только одно – где-то по соседним городам и весям ещё смердит и отравляет людям жизнь неучтённая Витина подлость. Подлость, в самом прямом смысле смертельная. И, вполне возможно, уже с чужой поломанной судьбой поверх неё.

Колычев что-то еще говорил про запросы, про ИЦ, про старые материалы и экспертизы. Я кивал, слушал и одновременно почти не слышал его. Потому что внутри у меня уже шёл совсем другой счёт.

У прокуратуры я не сразу вылез из машины.

– Владимир Васильевич, – решительно произнёс я, – Мне надо будет ещё раз на тюрьму вернуться. Одному.

Колычев медленно повернул голову и с нехорошим удивлением коротко поинтересовался.

– Зачем?

– Маршруты у него междугородние. Много лет уже. А для трёх известных убийств он слишком уж уверенно себя вёл после третьего эпизода. Когда из леса вышел. Из головы не идут слова Мурзина о том, как спокойно Шабашов себя тогда вёл. Штаны отряхнул и дальше пошел. Будто грибы он в том лесу собирал минуту назад. Короче, у меня к нему ещё остались кое-какие вопросы. Неофициально. Пока просто для собственного понимания.

Колычев посмотрел на меня внимательнее обычного.

– Думаешь, не всё он отдал?

– Думаю, что не всё.

Советник помолчал.

– Да и черт с тобой! Езжай, коли не лень. Только смотри у меня! Чтоб без оголтелой самодеятельности, Корнеев! И Шабашова курочить больше не смей! Он мне сейчас здоровый и вменяемый нужен! Чтобы после твоего визита он в психоз не впал!

– Я постараюсь, Владимир Васильевич… – проявляя покладистость, смиренно склонил я голову, – Мне и самому он в здравом уме гораздо нужнее и полезнее.

Товарищ Колычев махнул на меня рукой и пошел к парадной двери надзирающего органа, а я передёрнул рычаг на первую передачу и развернувшись в обратную сторону, поехал обратно в СИЗО № 42/1.

На вахте меня словно бы уже ждали. Спросив для порядка, есть ли оружие и получив отрицательный ответ, лязгнули электрозамком и запустили в свою преисподнюю. Всё тот же конвоир, узколицый и насмерть равнодушный, проводил меня в ту же камеру, где сорок минут назад мы имели беседу на троих.

– Опять из двести восемнадцатой? Шабашова тебе, говоришь? – без всякого интереса спросил он.

– Опять. Шабашова! – кивнул я, даже не вспомнив номера витиной «хаты».

– Подождать придётся, у них сейчас как раз рубон! – всё с тем же безразличием сообщил вертухай дежурной смены. – Если надо, могу поторопить? – вопросительно посмотрел он на меня.

Я снова покачал головой, показывая, что не настроен оставлять своего жулика без его законной пайки. Поначалу удивившись словам тюремщика, я вспомнил, что по ходатайству следователя Шабашов сидит в одиночке. И потому, на солидарность сокамерников рассчитывать он не может. Асам он хай поднимать, тем более, не станет. По причине своей нехорошей статьи. Так что, если прикажет ему дубак прекратить приём пищи и следовать куда велено, Витя ослушаться не посмеет.

Шабашова всё равно привели не позже, чем минут через десять. По всей вероятности, свою «бациллу» он уже успел заглотить. Вошёл он уже без той нервозности, в которой пребывал при недавнем нашем расставании. Но и без чрезмерной уверенности. Скорее как человек, который не очень понимает столь неуёмного интереса к собственной персоне.

Прошел в камеру со скованными за спиной руками. Когда по моей команде наручники с него сняли и конвойный был отпущен, он по моему разрешению присел на табурет. Посмотрел на меня исподлобья и сразу спросил:

– Чего тебе ещё надо?

Хороший был вопрос. Значит, внутри у него уже что-то шевелилось. И это «что-то» начало его беспокоить не в эту секунду. А, как минимум, когда его выдернули из «хаты». Это хорошо!

Я не стал отвечать сразу. Достал из папки несколько чистых листов, выровнял их ладонью по столу, положил рядом ручку и только после этого посмотрел на него.

– Знаешь, что меня в тебе, Витя, и во всей этой истории смущает?

Он молчал. И старательно отводил глаза от моего взгляда, которым я безуспешно пытался уцепиться за его сознание.

– Я, Витя, не верю, что ты так прост, как пытаешься казаться! – наконец-то встретился я с его зрачками.

Лицо у него почти не изменилось. Но белёсые глаза его дрогнули. Быстро моргнув светлыми ресницами.

– Не понял, – буркнул он и вызывающе вздёрнув подбородок, постарался добавить равнодушной уверенности в свои зенки.

– А я тебе объясню! – неуместно повеселев от предвкушения правоты своего предположения, заверил я кандидата в покойники. – Ты ведь у нас не какой-то там дворовый извращенец и не публичный дрочер перед музыкальной школой. Ты же у нас гастролёр-междугородник! Твой уровень, это автовокзалы и автостанции по самым разным городам и весям. Соседние области, дальние райцентры и всякие прочие иногородние ночёвки. Ты годами жил не в одной географической точке, а на длинных и разных маршрутах. Ты можешь мне не верить, Витя, но я точно знаю, что такие, как ты, редко гадят только по месту своей прописки! Ты даже не представляешь, как хорошо я это знаю!

Шабашов молчал. Только нижняя губа теперь у него едва заметно вздрагивала.

– Для трёх уже известных и признанных тобой эпизодов, – продолжил я, – Ты, друг мой любезный, работал больно уж уверенно. Без какой-либо дилетантской суеты. Которая в твоих действиях просто обязана была присутствовать! И даже без молодецкой удали. Какая обычно случается на кураже, если происходит спонтанно. Ты, Витя, действовал как человек, который всё это давным-давно уже проделывает привычно и рутинно. Но поскольку по нашей области зафиксировано только три аналогичных преступления, я делаю вывод, что бедокурил ты не только здесь.

В этом разговоре я изначально и осознанно решил не плести хитрых кружев. Во-первых, потому что жирная синица, которую час назад официально застолбил следак, была уже в руках. А, во-вторых, у меня присутствовала уверенность в том, что долго Шабашов запираться не будет. По той простой причине, что смысла в этом нет никакого. Потому как терять ему всё равно уже нечего. И он это понимает не хуже моего. По инерции какое-т время он, конечно же, побычит, но не более того. Опять же, не всё кнутом, можно же и пряником его попытаться простимулировать к откровенности. Это только несведущему обывателю кажется, что смертнику ничего уже от жизни не нужно. Кроме иконки и библии. На самом деле, всё совсем наоборот. Во всяком случае, так всегда случалось в моей практике.

– Херню ты несёшь, мент, – в соответствии с безусловными рефлексами нормального уголовника глухо отреагировал Шабашов. Но уже не так уверенно, как ему самому, наверное, хотелось бы.

– Может, и херню, – легко согласился я. – Только вот, что, Виктор, ты в силу своего незнания, одного не понимаешь. В этом твоём серийном случае главное то, что у нас в стране такие осколки не любят складывать в одну картину. У нас по каждому такому случаю, по каждому трупу очень часто отдельного виноватого ищут. Так большому партийному начальству спокойнее. Маньяки, Витя, такие вот, как ты, они в советскую действительность очень плохо укладываются! Понимаешь меня? И потому такие как ты годами по стране безнаказанно куролесят! Годами, Витя! А иногда и десятилетиями! И, если я сейчас начну трясти все твои маршруты по соседним областям, там ведь могут найтись точно такие же «глухари». Я тебе больше того скажу, не исключено, что там уже и виноватые по твоим художествам назначены! Понимаешь, Витя, о чём я? Вот скажи мне, пожалуйста, за что им, этим невиноватым виноватым к стенке вставать?! За то, чего они не совершали?!

Вот теперь Шабашов действительно напрягся. Не изобразил напряжение, а именно напрягся всем телом. Сразу, как от холодной воды.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он почти свистящим шёпотом.

– Тебя, Витя, уже поздно пугать высшей мерой. Ты и сам это знаешь. Дело вот в чём. Я хочу, чтобы ты сам очертил границы своих похождений. Я ведь всё равно поеду по твоим маршрутам и начну поднимать всё, что как-то и хоть отдалённо похоже на твои три эпизода. Я в распятого на кресте еврейского бродяжку не верю, но всё же думаю, что какая-то высшая сила над нами есть. Не из обезьян же мы людьми сделались! Вот и подумай, если уж всё равно помирать, то зачем тебе лишний грех на душу? Если где-то по твоим следам уже успели кого-то сломать и осудить, пусть уж хотя бы имя доброе восстановят! У них, Витя, тоже матери есть и родня какая-никакая! Каково им, ты подумай!

Шабашов долго молчал. Потом хрипло сказал:

– А на хрена она тебе сдалась, эта моя правда? Если ты на меня и так всё повесить можешь? – криво усмехнулся Шабашов. И на его лице впервые за сегодняшний день проявилось живое человеческое чувство. – А хочешь, я тебе всё подпишу? Всё, что ты мне подсунешь? Хочешь?

– Нет, Витя. Не хочу. Если ты на себя чужое возьмёшь, тогда какой-то злодей в стороне останется. Мне только то интересно, что за тобой тянется! Нет у меня намерений всё нераскрытых мертвяков на тебя вешать! – покачал я головой.

На этот раз Шабашов замолчал надолго. Потом посмотрел на забранное решкой окно. Потом на свои руки, которые он всё это время держал сцепленными на коленях.

– Пить хочу! – выдавил он глухо.

Я встал из-за стола, подошел к двери и постучал в неё кулаком. Уже другой «дубак», наверное, из другой постовой смены, принёс кружку с водой. Виктор выпил и, привстав, поставил её на стол.

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом еще вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, ни за что, ни про что, взяли, и опустили?!

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был со своей жалостью, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом ещё вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, взяли и опустили?!

Вот тут Витя сам, своими мозгами, пришёл туда, куда мне и надо было. Не к раскаянию, разумеется. До раскаяния ему было, как до города Парижа ползком и на локтях. Не к раскаянию, но к искренней собственной обиде. А обида в нём сидела настоящая. Старая, злая, въевшаяся в душу и непроходящая. Такой внутренний нарыв, который в человеке годами, а то и десятилетиями кормит его злобное нутро.

Перебивать его я не стал. Решил дать ему выговориться.

– Я нормальным был! – с бледным перекошенным лицом, блестящими от слёз глазами и с рваными паузами, ронял слова Шабашов, – Я еще по самому мелкому малолетству в музыкалку ходил. У меня даже баян свой был! Потом, сразу после восьмого в технарь сам поступил! И учился я там хорошо, без троек! Я каждый семестр степуху получал! Тридцать рублей каждый месяц! И матери всю её до копейки отдавал!

Видимо, что-то хорошее вспомнив из своей юности, даже в этом порыве Виктор едва заметно потеплел лицом. Глаза его теперь были уже не злые, а мечтательно затуманенные. Как у ребенка, вспомнившего долгожданные новогодние подарки, гору которых ему недавно надарили. И светились его глаза какими-то своими далёкими и дорогими для него мыслями. В которых еще были живы его баян и честно заработанная в каждом семестре тридцатирублёвая степуха.

– А зачем ты тогда в тот грабёж впёрся? Если у тебя всё так по-человечески складывалось? – прервал я сильно затянувшуюся паузу. – В грабёж, да еще в группе лиц и по предварительному сговору? На хера тебе это было нужно, Витя?

– Не впирался я никуда! И никакого сговора у меня ни с кем не было! Тем более, на тупую раскрутку по сто сорок пятой! – подняв на меня глаза, тихо произнёс Шабашов, – Я курсовик в тот проклятый день весь вечер чертил! По механике. Ты знаешь, что это такое, семестровый курсовик? В пять ватманских листов? Это еще не считая пояснилки на сотню страниц! Запарился я тогда вусмерть и после программы «Время» подышать во двор вышел. А там наши дворовые старшаки с гитарой и с «Солнцедаром»… Я с ними не пил, я просто решил вместе по микрухе прошвырнуться перед сном. А когда эти придурки пьяного мужика остановили и часы с него сняли, я в этом не участвовал! Просто рядом был и всё! Слова ни одного не произнёс и даже пальцем того мужика не коснулся! Я и знать не знал, что они в тот вечер гоп-стоп задумали провернуть!

Виктор опять надолго умолк. Невидящими глазами смотрел куда-то сквозь меня и беззвучно шевелил губами. Повторяя что-то самому себе. Лицо его снова изменилось и уже не казалось безмятежно детским, как минуту назад.

– А тогда каким боком ты в том грабеже замазался? Ты, Витя, меня извини, но ты сейчас херню какую-то мне впарить пытаешься! – прерывая тягостное молчание, не поверил я неожиданно для меня размякшему жулику, – Что-то не сходится у тебя, Виктор! Если, как ты говоришь, предварительного сговора у тебя с подельниками не было и, если никаких действий в отношение потерпевшего ты не совершал, то тогда ты всего лишь свидетель! Свидетель, Витя!

Шабашов наконец-то выбрался из-под придавивших его воспоминаний. И снова в его глазах я увидел жуткую тоску. Многолетнюю.

– Мне тогда до восемнадцати еще больше года оставалось… – чуть слышно произнёс он, – А все остальные, все, кто того мужика грабили, они уже совершеннолетними были. И на двоих уже «условка» висела. Вот Толян Шиша и уговорил меня всё на себя взять. Уже через день, когда ваши прознали, что это он со своими корешами тот гоп-стоп сотворил. Менты его обложили, он и подвалил ко мне, когда я домой из технаря возвращался. Клялся сука, что по малолетству мне ничего не будет! Что раз тому мужику никаких телесных не причинили, то всё только общественным порицанием обойдётся! Про хорошую характеристику из технаря говорил. Сказал еще, что часы с деньгами тому мужику вернут и сверху еще бабок дадут! И, что тот лох заявление своё из ментовки заберёт. Что отец Шиши все свои связи подключит. Все во дворе знали, что пахан у него начальником каким-то по тем временам был.

До этой минуты мирное выражение лица Шабашова вновь поменялось и стало злым.

– И ты, дурак, согласился? – спросил я, уже зная, каким будет ответ. – Витя, это же дебилизм чистейшей воды! Какое, на хер, общественное порицание, если там чистая сто сорок пятая УК?! Статья серьёзная! Это же открытое хищение личного имущества, это грабёж, Витя! И терпила, каким бы пьяным он не был, не мог не запомнить, что грабил его не один злодей! Если уголовное дело уже возбуждено, какое еще к, еб#еням собачьим, может быть общественное порицание, Витя?!

Шабашов бросил в мою сторону взгляд, полный тоски и ненависти.

– Это ты по своим нынешним годам такой умный! Ты своей ментовской работе специально обучался и все законы знаешь! – с трудом подавив внезапную вспышку гнева, уже более спокойно произнёс он, отведя от меня глаза. – А я тогда еще совсем сопливый пацан был! У меня до той поры ни одного привода в вашу ментовку не было! И посоветоваться мне было не с кем. Не к матери же мне было с этим блудняком идти?! Ты просто не понимаешь, меня же старшие пацаны попросили!

– В общем, арестовали меня тогда и никакие характеристики не помогли! Ни из техникума, ни из домоуправления! – расстроенный жулик обеими руками потёр лицо. – Как только протокол допроса следаку подписал, мне сразу же обвинение предъявили! А потом и сюда привезли… – с горькой усмешкой обвёл он глазами серые стены. – И ни хрена никакой подписки! По ху#ям им мои характеристики оказались! И ладно бы еще в «хату» к взрослым посадили! Так нет, ваши твари краснопузые всё по закону сделали, в камеру к малолеткам бросили! – тупо глядя в унылую серую стену, тихо пробормотал Шабашов.

– И, что, те камерные пи#здюки на тебе поотрываться затеялись? – до меня начало что-то доходить. – Решили скуку развеять и перед тобой бывалых бродяг из себя поизображать? Прописку тебе устроили?

– Хуже! – судорожно вздохнул Виктор. – В первую же ночь, как я в ту «хату» заехал, с «колхоза» пачка печенья пропала и конфеты. А крошки от этого печенья почему-то потом у меня под подушкой нашлись! Сразу после прогулки. Скажи, мент, вот зачем бы мне оно, то еба#ное печенье сдалось?! Не до него мне тогда было! Да и на хрена бы мне это печенье понадобилось? Когда я вольными мамкиными пирожками просраться еще не успел?! Разве тогда о какой-то жрачке мои мысли были, когда меня из дома, из моей нормальной жизни выдернули? И, как слепого курёнка, в «крытку» засунули?!

Внезапно вспыхнувший Шабашов и умолк точно так же резко. И я тоже молчал вместе с ним. Продолжать скользкую тему или задавать какие-то уточняющие вопросы нужды не было никакой. Схема насколько старая, настолько же и безотказная. Кто-то из сокамерников ночью крысанул с «колхозной» полки жрачку и незатейливо подставил вновь заехавшего лоха-первохода. Пометив уликами его шконку. И вовсе не факт, что сделано это было только лишь из-за желания сверхнормативно пожрать вольного печенья из общака «хаты». Наверняка, недавно переданного кому-то из них в материнской «колобухе». Ничуть не удивлюсь, если малолетние зверьки сотворили эту подлость просто заради развлечения. От скуки и тупой подростковой подлости. Чтобы разыграть затем полноценный спектакль с «разоблачением» «крысы». На «взросляке» такое вряд ли прокатило бы. Там, у сидельцев хоть какие-то мозги есть и понимание о жизни тоже какое-то присутствует.

Мысленно я содрогнулся. Представлять то, что тогда пережил юный первоход Витя Шабашов, игравший на баяне и мирно чертивший свои курсовики, мне не хотелось. Даже с учетом всех злодеяний, которые он совершил уже после своей сидки.

Шабашов умолк надолго и возвращаться из затянувшейся паузы не торопился. И без того бесцветные его глаза превратились в две омертвевшие стекляшки. Я тоже безмолвствовал, понимая, что любое моё слово будет сейчас во вред этому доверительному контакту.

– Я когда с малолетки на взросляк поднялся, мне, с учетом содержания под следствием уже меньше двух лет сидеть оставалось… – очнувшись, тусклым голосом произнёс Виктор. – Но ты же знаешь, в лагере, главное, не сколько сидеть, а как сидеть… А мне, как ты понимаешь, сиделось совсем плохо. Общий режим, будь он, сука, проклят! Сплошь бакланы и прочая шушера беспредельная. Они же все под блатных косят! А у кого из них это не получается, те вообще звери! Уж лучше бы мне тогда за тот гоп-стоп не трояк общего, а пятёрку «особняка» присудили! Короче говоря, дошло до того, что там либо самому надо было мне вскрываться, либо кого-то пикой ткнуть. Я второе выбрал. Проткнул одну падлу, когда он совсем меня достал, ну и по сто восьмой, не выходя, еще на пятерик раскрутился…

Шабашов замолк и снова ушел в себя. Чтобы не впасть в сочувственность к этому, по-своему несчастному существу, я осознанно вернулся в совсем еще недавнее его прошлое. И внутренне напрягшись от неприятия, восстановил в памяти картинку с лежащим на земле мёртвым ребёнком. Которого при жизни звали Саша Баунов. И которого я, вместе с направлением на вскрытие, своими руками уложил на каменный пол забитого трупами морга. После этого экскурса сострадание к тому несовершеннолетнему Вите Шабашову из его далёкого прошлого, когда-то безвинно засунутого в безжалостные жернова советского правосудия, сразу же ослабло.

– Ты правильно сделал, Витя, что вспомнил сейчас про свою давнюю беду! – тихо, медленно и внятно произнёс я. – Если честно, то я не уверен, что кто-либо, оказавшись в твоей шкуре, смог бы из той ситуации вывернуться. Ты тогда по своему малолетству повёлся на дешевые сказки про босяцкую солидарность и тебя, как это обычно бывает у приблатнённой шушеры, бессовестно кинули!

Проговаривая все эти, наверняка, уже много раз передуманные самим Шабашовым истины, я внимательно мониторил его реакцию. Чтобы вовремя остановиться, если он слишком остро воспримет мои слова. Но злодей, хоть и морщился недовольно, но всё же оставался относительно спокойным. Ни раздражения, ни, тем более, агрессии из него не полезло.

– Я это к чему говорю… Ты сейчас вот о чем подумай, Витя! Ты же на себе прочувствовал, каково оно, когда приходится чужое на себе тащить! Насколько это херово и как это несправедливо… Вот и подумай прямо сейчас в эту сторону! Ты же уже не тот глупый салабон и, я думаю, сам понимаешь, что мне лично никакого прибытка от твоих новых признаний уже не будет. То, что ты на моей земле натворил, на земле, за которую лично я отвечаю, я уже раскрыл. И, если что-то за тобой есть, то это, скорее всего, даже не в нашей области было! Ведь это так, Витя? – тихо спросил я.

Проговаривая всё это, я исподволь и очень внимательно следил за мимикой, и за глазами Шабашова. И абсолютно точно, и отчетливо видел, как меняются его эмоции. Вместо горестных воспоминаний и жалости к самому себе, лицо его постепенно начинало выражать звериную настороженность. И одновременно с этим в его глазах я отметил движение каких-то напряженных мыслительных процессов.

Я продолжил.

– Ты подумай о том, что где-то по твоим делам, может быть, уже сидит такой же безвинно наказанный человек! Как ты когда-то. И еще о том подумай, что у него тоже есть мать. Или даже своя семья. Только тот бедолага, в отличие от тебя, Витя, детишек, которые на самом деле, не на нём, а на тебе висят, он не трогал! Твою душу, Витя, это никак не царапает?

Шабашов молчал. Только глаза у него беспокойно метались и скулы ходили ходуном. Видимо, что-то из моих слов в его душу всё же пробилось. Если она, эта душа, у него еще сохранилась…

– Мне на них плевать! – победив что-то внутри себя, с вызовом уставился он на меня. Остановившиеся бесцветные его глаза встретились с моими. Взгляд у взявшего себя в руки упыря оказался холодным и пустым.

– Врёшь! – повысив голос, не поверил я ему. – Это ты не про них сейчас шумнул. Это ты это про себя крикнул. Про то, как тебя самого когда-то безвинно сломали. Только ведь тебя, Витя, совсем другие сволочи подставили! И, если бы ты сам на ту босяцкую шнягу про пацанскую порядочность не повёлся, то жизнь твоя совсем по другим бы рельсам пошла! Да и какая теперь тебе разница, сколько на себя жмуров признавать? Тут только одно имеет значение, Виктор Фёдорович! Лишь бы из этого тобой признанного, всё твоё было!

Шабашов поднял на меня глаза.

– Это ты, чего, ты меня совестить, что ли пытаешься? – насмешливо спросил он, зло прищурившись.

– Нет, – покачал я головой. – Я, что, так сильно похож на идиота?! Совесть у тебя, Витя, если и была когда-то, то давно уже кончилась. Я память твою человечью затронуть пытаюсь. За то место, где тебе самому когда-то было больно и обидно.

Он смотрел уже не нагло. Да, недоверчиво и настороженно, но без прежнего босяцкого, а потому бессовестного нахальства. С той болезненной злостью, которая мне сейчас казалась куда полезнее его прежней душевной пустоты. На пустом месте человек и врёт также равнодушно, и ровно. А при таких вот болезненных ощущениях в душе, пусть даже в душе непроглядно черной, человек иногда начинает выбиваться из привычной колеи. И становится хоть сколько-то искренним.

– Ты мне проповеди тут не читай, мент! – искусственно накручивая себя и стараясь прикрыться раздраженностью, зло оскалился Шабашов.

– Да какие к черту проповеди, Витя? Я обычный районный опер и для проповедей не гожусь ни разу! Я тебе предлагаю самую обычную арифметику. Людскую. Где твоё – там только твоё. А где чужое – там только чужое.

Я подвинул по столу к нему листы. Авторучку положил сверху.

– На вот! Пиши, где и когда ты отметился. Ты ведь, Витя, их всех до одного помнишь, я это точно знаю!

Оторопевший от такого перехода Шабашов тупо уставился на бумагу. Долго на неё смотрел. Потом перевёл взгляд на меня.

– Всё, говоришь писать? Всех помню, говоришь? А на хера оно мне?

– А чтобы на душе легче стало! Да и чего терять-то тебе, а, Витя? Хуже-то уже теперь тебе не будет, верно?

Он прикрыл глаза. Лицо у него снова стало пустым и мертвенно серым. Не жалким, не страшным, не злым. Просто пустым. Человек дошёл до последней стены и наконец понял, что дальше можно только либо тупо молчать до последнего конца, либо раскрываться. То есть, писать. И, похоже, что молчать он уже не мог. Или не хотел. Быть может, потому что действительно понял, что смысла в этом никакого. И, что непонятному и странному менту, который подводит его к самому последнему признанию, личной корысти и выгоды его откровенность не сулит никакой.

– Пиши, Виктор! – произнёс я тише. – А то потом за тебя другие напишут. И, как водится, напишут неразборчиво. И как знать, может, намного больше напишут, чем на самом деле за тобой числится! Не верю я, что тебе это всё равно! Так что ты пиши давай, а я тебе мешать не буду. Вернусь сюда через час…

Я поднялся, постучал в дверь и, дождавшись продольного, вышел.

В коридоре было одновременно прохладно и душно. Зябкость в неволе, она не столько от малого градуса бывает, сколько от самого тюремного воздуха и устройства жизни. Вроде и стены сухие, и даже лампочка, забранная железной сеткой, тусклой желтизной светится. А всё равно ощущение такое, будто стоишь босиком на мокром цементном полу.

Дубак с красными продольными лычками на зелёных погонах уныло маячил по продолу. Время от времени заглядывая в «волчки» железных дверей. Потом он подошел ближе.

– Ну что, разговорился твой жулик?

– Посмотрим… – теперь уже я неопределённо пожал плечами.

– Оставить его тебе или в «хату» поднять?

– Оставь. Пока на час, а там видно будет. Пойду на улицу, подышу пока. Ты всё же поглядывай за ним! – кивнул я на железную дверь камеры, за которой остался Шабашов.

– Не задурит? Так-то, вроде бы спокойный он…

– Не должен… – пожал я плечами. – Нет, не думаю. У него сейчас голова другим занята.

Надзиратель равнодушно пожал плечами. Ему на самом деле было безразлично. Вскроется ли сиделец или сожрёт оставленную ему бумагу, напишет или не напишет признательные показания. Дежурному дубаку это всё едино. У него совсем другие приоритеты.

Я вышел во двор и какое-то время постоял у стены вахты. Небо висело низко. Оно, как и тюрьма, тоже было серым. Как застиранное до блёклости казённое одеяло. Я размял шею, провёл ладонью по лицу и впервые за день почувствовал, как устал за эти дни. Ощутил внутри груди тяжёлую и вязкую усталость.

В голове лениво протянулась мысль, что самая поганая часть нашей работы, это не задержания. Не трупы безвинно убиенных людей и даже не задушевные разговоры с такими зверями, как Витя. Хуже всего на душе бывает, когда ты отчетливо понимаешь, что из-за издержек системы гибнут простые люди. Минут через сорок я вернулся в корпус. Фланирующий от двери к двери всё тот же продольный остановился рядом.

– Пишет. Долго уже. Все время пишет, не прерывается даже!

– Это хорошо! – удовлетворённо кивнул я.

– Чего ж тут хорошего? – искренне не понял меня зелёный старшина-тюремщик. – Тебе же самому из-за этого работы больше! Он написал и в «хату» на свой шконарь спать пойдёт! А тебе, оперу, пока он харю давить будет и пайку жрать, потом бегать и всю эту его писанину проверять!

Я не стал объяснять дубаку разницу между оперативно-следственной службой и охранной тюремных сидельцев. Во-первых, лень, а во-вторых, тюрьма, это не то место, где уместно бесплатное обучение. Хотя всякая бумага здесь всегда в цене. Только ценится она по двум разным признакам. По одной бумажке можно кого-то определить в лагерь, а другой уместно лишь подтереться. Всё прочее – барство, суета и тлен….

Когда меня снова запустили в камеру, перед Шабашовым лежала уже не пара листков, как я ожидал, а полдесятка. Исписанных. Некоторые из них были густо исчерканы с обеих сторон. В одном месте бумага была надорвана кончиком ручки. Писал злодей, видимо, находясь не самом спокойном состоянии души.

Сам Витя сидел, как истукан. Неподвижно. Лицо его было пустее прежнего пустого. Не усталое, не жалкое, не злое. Именно, что пустое. Как у человека, который вытащил из себя всё то, что прежде прятал не только от посторонних людей, но и от себя. И вот теперь сидит он над этим сокровенным, не зная, стало ли ему легче. Или же, наоборот, стало хуже, чем было.

Я сел напротив, взял верхний лист и начал читать.

Почерк был обычный шабашовский. Нажим сильный, буквы неровные, слова местами сбившиеся в кучу. Но главное было не в почерке. Главное было в содержании.

Райцентр соседней области. Автостанция у рынка. Долгий отстой из-за поломки. Мальчишка лет десяти или одиннадцати, крутился у буфета. Дальше Шабашов писал скупо, но достаточно, чтобы понять, что он и в этом эпизоде не фантазирует.

Затем другой город. Кирпичный завод на окраине. Лесополоса за складом. Там, по его словам, «не получилось». Мальчишка вырвался, убежал к дороге к жилым домам. А Витя не стал шуметь и ушел ни с чем. Это «не получилось» было даже ценнее иной гладкой признанки. Придумщик обычно любит законченные картины. Настоящая память о реальных событиях чаще изобилует торчащими из неё обломками. Порой несуразными.

Третье место – автостанция другого райцентра, куда его ПАЗ ходил дважды в неделю. Ночёвка. Потом утренний рейс обратно. Ориентиры он давал своеобразно. Чаще это были не улицы, не дома и не какие-то официальные названия. А «за старым складом», «у колонки», «переход через пути», «гаражи за хлебозаводом». То есть так, как живёт и видит окружающий его пейзаж неместный шоферюга. А живёт он чаще не официальными адресами, а теми местами, где можно поставить машину, где взять кипяток, где купить пирожок и куда отойти, чтобы справить нужду.

На четвёртом листе пошли обрывки. Какие-то попытки, мальчишки, которых он «только смотрел». Автостанции и автовокзалы, где «думал, но не пошёл». Тут уже требовалась проверка. Половина могла оказаться правдой, половина – обманом. А часть – тем самым, далёким от реальности мусором, который человек вытягивает из себя, когда хочет то ли признаться, то ли откупиться от переживаний в собственной голове.

– Всё? – не поднимая глаз, спросил я.

– Что вспомнил… – глухо отозвался он.

– Вспомнил или просто написал, чтобы я отвязался?

– Написал, что было.

Я просмотрел листы ещё раз. Для полноценной оперской радости оснований там было недостаточно. Разумеется, это не полноценный и оформленный протокол допроса подозреваемого с его признательными показаниями. А стало быть, не подарок какому-нибудь важняку из генпрокуратуры Союза. Это была черновая дорожная карта. Рабочая. Дорожная карта нормального советского маньяка. Кривая, грязная и местами рваная по времени и по событиям. Но карта.

А наличие такого «дано» в нашей работе иногда дороже красочно изложенного признания.

– Хорошо, – произнёс я и стал складывать листы в папку.

Шабашов следил за моими руками тяжёлым взглядом.

– Ты теперь поедешь по всем этим местам?

– А как ты думал?! – без веселья и азарта пожал я плечами. – Не я, так кто-то другой поедет.

Он опустил глаза.

– Всё равно меня расстреляют.

Не спросил. Будто проверяя на мне эту невесёлую для себя аксиому, произнёс Шабашов.

– Это ты и без меня знаешь. Хотя, если тебя дураком признают, то отправят на принудительное лечение. В Казань, скорее всего. Но как по мне, так лучше уж в расстрельный коридор, чем на улицу Волкова! – глядя в глаза Вити, вполне искренне признался я.

– Тогда какая разница? – взгляд его бесцветных глаз неожиданно оказался пронзительным. – Зачем тогда всё это? – мотнул он подбородком на лежащую на столе папку с его каракулями.

– Для тебя, может, уже и небольшая. А для других есть. Мы же на эту тему с тобой уже говорили! – разглядывая Виктора с интересом сугубо прикладного свойства, терпеливо напомнил я ему. – И потом, я на самом деле так думаю, что тебе это тоже нужно!

Шабашов криво усмехнулся, но прежнего злого цинизма в этой усмешке не было.

– Добрый ты, мент… – насмешливо сощурился он.

– Нет, Витя, тут ты крепко ошибаешься! Я не добрый. Да ты это и сам давно уже понял… – в отличие от него, мне в свою очередь, усмехаться не хотелось. – Я, Витя, стараюсь быть не злым там, где это возможно. По возможности, Витя, по возможности…

Он промолчал.

– Значит так. Если ещё что-то вспомнишь, пиши. Или через местную администрацию меня позови. Кума здешнего я на этот счет предупрежу. И да, ты может, хочешь чего? Пожрать там чего или из разрешенного барахла что-нибудь принести? – неожиданно для самого себя спросил я Шабашова. – Ты говори, я принесу!

– Не надо ничего! – покачал он головой, – Всё необходимое мне мать еще тогда принесла.

– Как знаешь! – легко согласился я. – Тогда завтра, когда следак к тебе придёт, ты уж, пожалуйста, хвостом не крути. Очень я надеюсь, Витя, что всё здесь изложенное, – я накрыл ладонью папку с шабашовской писаниной. – Что всё это ты написал не от балды и не ради глупой шутки! Чтобы на последок лишний раз ментов впустую погонять.

Он чуть заметно кивнул. Потом спросил уже тише:

– Мать из гадюшника заберёшь?

Я посмотрел на него. Вот он, последний и, быть может, единственный человеческий признак в этом звере. Не раскаяние, не жалость к убиенным. И даже не страх перед судом. Его мать. Маленькая и слишком рано состарившаяся для своих лет. Со следом от верёвки на шее и с враждебным бараком за спиной.

– Заберу, не переживай. Сказал же уже тебе! Этот вопрос я бы и без твоих признаний порешал! Уже порешал…

Благодарности в его взгляде не было. Впрочем, мне её и не надо. Благодарность от такого злыдня – штука не шибко приятная и липкая. В самом плохом смысле этого слова.

Я поднялся из-за стола и постучал в дверь.

Обратно в прокуратуру я ехал уже не с давешними эфемерными догадками. С которыми и заявился в СИЗО. Сейчас в моей папке лежало бумажное подтверждение того, что кровавая деятельность Шабашова местный счетом не ограничивается. Для прокурора, а, тем более, для суда, витины каракули пока еще филькина грамота и не более того. Но для нормального опера и даже для следака прокуратуры, это вполне рабочая фактура.

Колычев, как и обещался, ждал меня в своём кабинете. Вид у него был такой, какой бывает у нормального следователя после удачной половины рабочего дня. И такой, когда вторая половина этого дня обещает испортить впечатление о первой.

– Ну? – поднял он голову.

Я положил папку на стол.

– Похоже, что не зря съездил. И вот еще, что, Владимир Васильевич, думаю я, что заберут у вас это дело! В Москву заберут!

Приняв от меня стопку исписанных листов, товарищ Колычев взял тот, что был сверху. И быстро пробежал по нему глазами. На втором листе он снял очки. На третьем тихо выругался:

– Вот же сука!

По всему судя, у товарища Колычева это уже становилось формой положительной оценки наработанного мной материала.

– Это, само собой, никакого процессуального веса не имеет… – осторожно прокомментировал я свою добычу. – Черновик пока что. Там местами непонятная мне каша. Но на мой предвзятый взгляд опера, всё-таки похоже на правду. Надо будет всё это очень серьёзно проверять.

– Проверять, – находясь в глубокой задумчивости, повторил младший советник юстиции. – Оно ежу понятно, что проверять! Тут теперь не просто проверять, тут всю округу на уши ставить придётся! И соседей тоже.

– Только аккуратно надо бы… – не удержался я, – Если чухнут раньше времени, то нас с вами со всем говном и моими форменными ботинками сожрут!

Он посмотрел на меня поверх очков.

– От, молодец! От, спасибо тебе, Корнеев! А то бы я без тебя не догадался! Ты действительно думаешь, что я собирался завтра же на площади об этих шабашовских откровениях объявить? О том, что мы нашли серийного маньяка межобластного значения?! И попросить трудящихся сохранять спокойствие?

– Ну, тогда хорошо, что я успел вас предупредить! – с самым серьёзным видом склонил я голову.

– Ты не наглей, Корнеев! – беззлобно предостерёг меня прокурорский. – Оно еще неизвестно, как всё это повернётся! Для нас с тобой…

Колычев снова уткнулся в листы. На этот раз читал внимательно. Уже не как человек, которому принесли пренеприятнейшую сенсацию. Пренеприятнейшую для всего правоохранительного мира. А как профессионал, который уже видит перед собой огромную гору работы. Запросы, поручения, проверки, выезды в дальние еб#еня. А еще экспертизы, экспертизы, экспертизы… Перелопачивание старых дел и змеиношипящее взаимодействие с прокуратурами соседних областей. Недовольство больших иноземных начальников и неизбежный вой тех, кому теперь придётся объясняться, почему они столько лет держали в шкафах детские скелеты. Или хуже того, если они кого-то из советских граждан уже отправили на небеса за грехи нашего Витюши.

– Значит, так, – наконец подвёл итог Колычев. – Сегодня это дерьмо никуда отсюда не выходит! Вообще! Ни вашему Тютюннику, ни кому-то из моих. Поняли меня?

– Понял.

– Завтра утром пойдём к правде через область. Официально, но тихо и очень аккуратно. Строго и скупо. По фабуле. Возраст, место, способ и примерные даты. Без слова «серия» в самых первых бумагах. Не надо пугать наш курятник раньше времени.

– Согласен! – лаконично смирился я со здравым решением следака.

– А там уже без шума поднимем старые дела у соседей. Если совпадёт хоть один эпизод, тогда уже будем думать, как это всё соединять. Ну, а, если там кто-то уже осуждён…

Он не договорил. И правильно, что не договорил. Некоторые вещи боязливым товарищам-непопаданцам лучше не произносить вслух раньше времени. В отличие от меня…

– Если там кто-то уже осуждён, – закончил я за него, – Тогда мы с вами, товарищ Колычев, пребываем накануне большого шухера! Если хоть один невиновный советский гражданин уже осужден за витины шалости, будет большая неприятность. И самое обидное, что обосравшиеся коллеги в своих бедах виновным сочтут не Шабашова, а нас с вами!

– Неприятность? – Колычев усмехнулся одними губами. – Ты, Корнеев, иногда умеешь выражаться по-детски невинно. Это будет не неприятность. Это будет такой пожар, что половина начальства начнёт тушить его собственными штанами.

– Значит, сперва надо понять, есть ли что тушить.

– Вот этим и займёмся.

Он снова посмотрел на папку, потом на меня. Вид у него был уже не усталый, а настороженный. Как у человека, который только что понял, что держит в руках не удачу, а бикфордов шнур.

– Иди, Сергей, – тихо произнёс Колычев. – На сегодня хватит. Завтра с утра начнём разбираться. Только смотри, больше никому ни слова. Пока не поймём, что у нас в руках.

– Понял, Владимир Васильевич.

Я вышел из прокуратуры уже вечером. Солнце, которое утром так старательно изображало хорошую погоду, к этому времени куда-то делось. На город снова наползла обычная осенняя серость. Я сел в машину и пару минут просто сидел, не заводя двигатель.

В папке у Колычева лежали новые листы. В тюрьме сидел Шабашов, который начал расползаться по карте Поволжья. И где-то в соседних областях теперь, возможно, лежали дурно пахнущие дела. К которым ещё предстояло подступиться так, чтобы не отдавить свои собственные яйца. И раньше времени не поднять нездоровую шумиху.

Жизнь, как всегда, была устроена плохо, нелогично и с явным нарушением всех ведомственных инструкций.

Я завёл мотор и поехал домой.

К дому Паны я приехал уже в вечерних сумерках. Во дворе было тихо. Даже бабки у подъезда, обычно несущие круглосуточную службу общественного наблюдения за моральным обликом жильцов, сегодня куда-то рассосались. То ли промёрзли по причине осеннего климата, то ли у советской старости тоже бывают свои выходные и отгулы.

Я поднялся на свой этаж, открыл дверь и сразу понял, что дома меня снова ждёт не отдых. Отдых так не пахнет. Отдых пахнет борщом, чистой наволочкой и отсутствием лишних людей на кухне. А из неё доносились женские голоса. Причём не два, как следовало бы по штатному расписанию моей домашней жизни, а три.

Пана Борисовна говорила негромко и назидательно. Лиза – резче, с той своей молодой готовностью немедленно вынести приговор и тут же привести его в исполнение. А третий голос был прокурорский. Звонкий, обиженный и знакомый до нелибидного сердцебиения.

Наталья Сергеевна Копылова.

Я остановился в коридоре и несколько секунд простоял, не снимая верхней одежды. Не от страха, конечно. Чего мне бояться? Я старший лейтенант советской милиции, орденоносец, борец с преступностью и вообще человек, который сегодня дважды общался с серийным убийцей. Но, как известно, настоящий страх к человеку приходит не на допросе в СИЗО, а дома, когда из кухни звучит обличающее-женское:

– А вот он пришёл!

Это сказала Лиза. Конечно же, она! Обладающая непревзойдённым чутьём молодой суки и слухом арктической совы. Слышащей шевеление короткого хвоста лемминга. Под метровым сугробом и в километре от себя.

Сказала так, будто не я вошёл в собственную квартиру, а был доставлен милицейским конвоем к следаку на очняк. С шестью зверски изнасилованными старушками. Именно что-то этакое присутствовало в её обличительном возгласе.

Таиться дальше не было никакого смысла. Я снял куртку, повесил её на вешалку, разулся и только после этого двинулся к кухне. В дверях остановился.

Картина была достойна кисти живописца-передвижника. Несущего культуру в массы, с уклоном в семейно-бытовой кошмар. За столом сидела Пана Борисовна. Перед ней стояла чашка с чаем и блюдце с чем-то печёным. Рядом, скорбно, но с решительностью во взгляде и сложив руки на груди, расположилась Лиза. Вид у неё был такой, будто она не просто ждала меня, а уже успела мысленно выгнать из квартиры всех лишних и в ней не прописанных. Включая женщин лёгкого поведения из МВД, а так же из числа работников прокуратуры.

А напротив Паны, на кухонном табурете, сидела Наталья свет Сергеевна. Копылова.

Сидела она в казённой юбке и и в такой же форменной рубашке. Что само по себе уже настораживало. На полу рядом с ней, у табуретной ножки лежала сумочка. По лицу моей младшей подруги было видно, что плакать она сегодня вроде бы ещё не принималась. Но тревожная настороженность её глаз давала понять, что, если таковая надобность случится, то упущенное Наталья наверстает очень быстро.

– Добрый вечер, дамы! – мирно произнёс я. – Рад видеть всех вас в добром здравии и в полном составе. Особенно тех, кого не ожидал. Наконец-то вся наша дружная семья в сборе! Любимая, а ведь ты совершенно нас забыла! – укоризненно покачал я головой, глядя на Наталью. – Не заходишь совсем! Разлюбила?

– Вот же кобель какой бессовестный! Ну, ты только посмотри на него! – задохнулась от праведного возмущения юная моралистка условно урюпинского происхождения. – А, может, ты кого-то другого увидеть здесь ожидал? – вздёрнув побелевший от инсуррекции нос к потолочному плафону, возвысила голос Лиза. – Может, эту Аллу свою новую? Или ещё какую-нибудь другую свою профурсетку?

– Елизавета! – поморщившись, одёрнула её Пана. – Ты ведёшь себя сейчас, как базарная торговка! Приличной девушке это не к лицу!

– А чего я?! – в эту же самую секунду прикинулась приличной девушкой Лиза. – Я просто спрашиваю…

– Просто она спрашивает… – тяжело вздохнул я, понимая, что начало инквизиторской пытки уже положено. – И чего я, дурак, тебя тогда в детприёмник не сдал?! Или в ветеринарную лечебницу для полезных опытов?

Еще раз вздохнув, осуждая уже свою собственную недальновидность, я развернулся и пошел мыть руки.

Но еще до того, как я крутанулся на пятках, мадемуазель Копылова успела поднять на меня глаза.

– А ты, Корнеев, я смотрю, всё такой же бодрый и весёлый? – излишне громко бросила она мне в спину, – И девушки, вот тут говорят, у тебя новые появились? Алла какая-то?

Чтобы женская обида не трансформировалась в дикую ярость, мытьё рук следовало отложить на неопределённое время. Хотя бы на несколько минут. Я снова по-армейски развернулся через левое плечо.

– Я?!! Душа моя, да кого ты слушаешь?! Алла Сергеевна Черненко, это сугубо по работе! Свидетель по убийству! – с большой степенью натуральности удивился я. – И вот, что еще, Наташа, если то, что ты видишь, это бодрость, тогда любой двухнедельный труп в морге можно считать спортсменом. Устремлённым в светлое олимпийское будущее! Я сегодня с раннего утра уже был в горпрокуратуре! Потом в тюрьме, потом опять в прокуратуре, потом снова в тюрьме. Если меня сейчас поставить под портрет Ильича и спросить, как зовут нашего дорогого и любимого Гененерального секретаря ЦК КПСС, то я, пожалуй, не сразу и отвечу!

– А про женщин своих ты, наверное, сразу вспомнишь, – буркнула неуёмная Лиза. – Без портрета и про всех сразу…

– Лиза! – снова одёрнула её Пана, но уже без прежней строгости. Ей, видимо, самой было любопытно, как я буду выкручиваться.

Я сел на свободный табурет и потянулся к заварочному чайнику. Но вовремя вспомнив, что так и не помыл руки, тормознулся. И посмотрел на Наталью.

– Ты как здесь оказалась, любимая? Служебная необходимость или же всё-таки соскучилась?

– Скотина ты, Корнеев! – без особой твёрдости в голосе сообщила мне мадемуазель Копылова давно известную мне истину.

– И, что?! – с искренним недоумением выкатил я на неё глаза. – Во-первых, это давно уже ни для кого не новость! А, во-вторых, душа моя, уж, если совсем откровенно, признайся честно, а кто нынче хорош? Если весь мир таков?

Лиза снова не смогла сдержаться. Но на этот раз она лишь возмущенно фыркнула.

– А ты тут не хихикай! – неожиданно для всех сорвалась на неё Наталья. Зыркнув на вздорную девчонку своими желто-зелёными кошачьими глазами. – Тебе смешно, потому, что ты еще маленькая!

– Я не маленькая! – моментально вспыхнула Лиза. – И вообще, я тут живу!

– И я здесь, вообще-то, тоже не посторонняя! – быстро и, как ей, видимо, казалось обоснованно, парировала Наталья. – Я к Сергею пришла! А ты, сопля зелёная, всё время пытаешься нас поссорить!

– Да все вы к Сергею приходите… – мрачно заметила Лиза. – Ходите и ходите… Палкой вас не выгонишь! Как будто вам тут мёдом намазано!

– Лиза! – прикрикнула на неё Пана уже громче и гораздо серьёзнее. – Помолчи, пожалуйста!

Я подошел к мойке и, помыв руки, налил себе чаю. Чай был крепкий, тёмный, то есть, почти правильный. Пана знала, что человеку после службы нужна не беседа о нравственности, а горячая жидкость. И возможность пять минут не отвечать на бабские вопросы. Но сегодня такой роскоши мне явно не полагалось.

– Ну? – спросил я Наталью. – Рассказывай. Только по возможности без длинного пролога о моей подлости. Про неё я и так знаю. Она у меня, как орденская планка на казённом кителе, всегда при себе.

Копылова сжала губы. Потом выплюнула:

– Отец велел тебе передать, что ты совсем обнаглел! – мстительно сообщила еще одну новость моя невеста.

– А вот с этим, душа моя, спорить я не стану! – разочаровал я Наталью своим податливым конформизмом.

Я был уверен, что она уже настроилась выслушивать мои долгие оправдания. И заверения в моём совершеннейшем почтении к её всесильному папеньке.

– Сергей Степанович, безусловно, человек опытный и по-житейски очень мудрый! И он, как всегда, прав. Потому как зрит в корень и видит на три метра в глубину! Да, любимая, тут ты права, есть такое дело! Обнаглел я немного! Так ведь мне это и по сроку службы уже положено… И орден у меня, опять же для того имеется!

– И еще он велел тебе сказать, что, если уж ты решил влезть в очередную скандальную историю, то прежде хорошенько подумай, нужно ли это тебе? – прохладно взглянула на меня Наталья.

– На самом деле, Сергей, даже я понимаю, что перессорить нескольких областных прокуроров, и начальников УВД, это это очень плохая идея! Плохая и чрезвычайно опасная! В первую очередь для тебя!

Пить чай мне почему-то сразу же расхотелось. Я поставил свою чашку на стол.

Пусть и несведущая в прокурорско-ментовских игрищах, но мудрая и умная Пана, видя мою реакцию, заметно обеспокоилась. И Лиза, своим спинным мозгом почуявшая тревожность, пока еще ей непонятную, тоже непроизвольно втянула голову в плечи. Напрочь забыв о своём стремлении бороться за мою комсомольскую нравственность. И только Наталья, заметив правильную мою реакцию и почувствовав себя более уверенной, чуть выпрямилась. Вот сейчас в ней уже была не обиженная кисейная барышня, а дочь Сергея Степановича Копылова. И помощник прокурора теперь в ней тоже отчетливо проглядывался.

– Продолжай! – попросил я спокойно.

– Он сам всех подробностей толком еще не знает. Но до него уже дошло, что вы с Колычевым, который из городской, во что-то влезли. Во что-то очень нехорошее. Слух прошел, что вы трупы подняли по старым делам. По тем, что связаны с криминальными детскими смертями. И что это ваше дело может выйти далеко за пределы области.

Я посмотрел на свою прокурорскую подружку еще более внимательно.

– А скажи мне, любимая, откуда до твоего отца всё это дошло? – удивился я так быстро произошедшей утечке. – Мы же с Владимиром Васильевичем пока еще ничего руководству не докладывали! Ни он по своей линии, ни я по милицейской!

– А ты сам как думаешь? – зло прищурилась Наталья. – У нас город маленький, а люди в нём встречаются разные. Иногда большие и очень информированные! Кто-то кому-то где-то и что-то шепнул и всё!. Или ты полагаешь, что только ты у нас самый умный и знающий следователь? А теперь еще и опер! Может, думаешь, что ты единственный, а на тюрьме своих оперов нет? Вам же с этим Колычевым кто-то вашего жулика в допросную таскает? Короче говоря, отец не стал выяснять всех подробностей, да и смысла в этом теперь уже нет никакого. Сказал только, чтобы ты в очередной раз не изображал одиночного героя, идущего войной против всего мирового зла и не нарывался на большие неприятности. И, тем более, чтобы постарался не наступать на чужие ведомственные интересы. Он сказал, чтобы ты обязательно к нему зашел!

– Умный у тебя отец, душа моя! Весь в тебя! – восхищенно покачал я головой. – А ты у меня не только умная, но ко всему прочему, еще и красавица, каких поискать! – решил я не упускать возможности, чтобы погладить по шерсти самую младшую из своих любимых женщин. – Вот, ей богу, не была бы ты самая лучшая на свете, я бы в тебя так сильно не влюбился! Это ж надо, как повезло мне с тобой!

Как мне показалось, Наталья в моё бурное восхищение её качествами поверила не в полной мере. Но было видно, что мои дифирамбы ей всё равно пришлись по сердцу.

– Он-то умный! Он обо мне заботится… И потому хочет, чтобы ты жил подольше. А ты, Серёжа, просто бессовестный! – неодобрительно сверкнула она строгими глазами.

Да, помощник прокурора Октябрьского района Н. А. Копылова всё еще сердилась и хмурилась. И надо полагать, что сердилась она именно на меня. Но всё равно было заметно, что мои искренние слова относительно её непревзойдённых достоинств неуслышанными ею не остались. И нужное действие эти слова таки возымели. Они всё же пробили брешь в ледяной стене её ко мне неприязни. И очень надеюсь, что неприязни временной. В стене, возведённой в том числе и стараниями вздорной, и коварной урюпчанки.

– Я не бессовестный, душа моя, я влюблённый! В тебя! – изобразил я честность на лице. – И потому тоже настроен жить долго и счастливо!

В ответ на мои искренние заверения Наталья Сергеевна Копылова укоризненно покачала головой.

– А ты, Серёжа, пожалуйста, не ёрничай! Поверь, совсем не подходящая эта ситуация для твоего веселья! Папа сказал, что если там действительно уже были вынесены неправосудные обвинительные приговоры, то теперь это уже не столько следствие и не только правосудие. Теперь это уже чистой воды политика. И крах чьих-то карьер. То есть, это чьи-то реальные задницы, которые уже дымятся. Заметь, Сергей, очень большие задницы! И потому они очень скоро, а, самое главное, очень активно начнут беспокоиться! Сразу, как только поймут, что под ними кто-то греет жаркую сковородку. Так-то и черт бы с ними, их-то мне совсем не жалко. Но вся беда в том, что для них этот «кто-то», это не какая-то там безликая система, а ты лично! Ну и этот твой идиот Колычев из города, он тоже!

Я невольно усмехнулся. Но усмехнулся горько. Поскольку, слишком хорошо понимал, о чем говорит Наталья. Прекрасно осознавая, что права она абсолютно.

– Любовь моя, ты сейчас рассуждаешь почти как наимудрейший Сергей Степанович! – улыбнулся я, невольно отметив, как хороша в своём возмущении и в своей заботе обо мне моя прокурорская подружка.

– Да, Серёжа, в этом ты прав! Ну так я же его дочь, между прочим! – немедленно парировала достойная своего папеньки-партаппаратчика прокурорская дочурка.

– Это трудно не заметить, солнце моё! – без особого сожаления вздохнув, вновь был вынужден я согласиться с девушкой. – Ты достойная дщерь самого мудрейшего из отцов!

Пока мы препирались, чрезмерно скандальозная Лиза, с равномерной частотой метронома переводила взгляд с Копыловой на меня и обратно на неё. И явно ничего не понимала. Вернее, что-то она понимала, но пока только лишь одно. Что эта толстомясая прокурорская девица пришла к её Серёже не только затем, чтобы просто бить ему морду. За аморалку, в очередной раз им совершенную. А ещё и с каким-то по-настоящему серьёзным делом. Понимание которого самой Лизе пока что недоступно. И, видимо, из-за отсутствия данного понимания и без того рассерженной урюпчанке стало ещё обиднее. Потому что нет ничего унизительнее, чем осознание того, что у соперницы не только сиськи больше, но она к тому же еще и умнее тебя.

– А почему она всё это знает? А я нет?! – тихо спросила Лиза. – Чего это вдруг ей можно всё знать, а мне нельзя? Она, что, она здесь самая умная, что ли? – блеснув повлажневшими от обиды глазами и срывающимся голосом уже совсем всерьёз разобиделась моя воспитанница.

– Ты-то, кобыла, чего лыбишься?! – переведя взгляд на прокуроршу и заметив на её лице снисходительную улыбку, притопнула ногой девчонка. – Весело тебе, да?! – окончательно вышла из себя Лизавета, не оценив веселья своей старшей конкурентки. Конкурентки в борьбе за единого кандидата в супруги. Которая будучи более взрослой и фигуристой, не пожелала скрывать от присутствующих своего превосходства над подростком.

– Господи, да что же это такое?! Замолчи, Лиза, сейчас же!! Что ты себе позволяешь?! Ты же приличная девушка! – Левенштейн, шокированная злоречивой эскападой бывшей беспризорницы, всплеснула руками. – Елизавета, я настаиваю… Я требую наконец, замолчи сейчас же!!!

– Послушай, Елизавета, тебе бы вообще о том, что сейчас ты услышала, лучше знать поменьше! – вклинился я в противостояние между ведьмами. Между старой, средней и совсем малой. – Не приведи бог, если ты потом этими знаниями начнёшь своих одноклассников вразумлять и строить. Наша советская школа, уж ты поверь мне, Лиза, пока еще к такому не готова! Вся гласность и вся перестройка наступят еще нескоро. Они еще где-то впереди, слава богу…

– Я и без этих ваших знаний что угодно понять могу! – не слушая меня, огрызнулась девчонка. Но, видимо, всё же поняв, что в отстаивании своих законных интересов на своего удочерителя она слегка увлеклась. И, что даже немного переборщила со своей злословной экспрессией. – А она тогда тоже пусть помолчит и не умничает!

Не повернув головы в сторону ненавистной прокурорской мамзели, буркнула пельменница. И без всякого почтения ткнула в Наталью пальцем.

– А, чтоб вы знали, я её ничуть не глупее! Я, наоборот, я очень даже способная! И скоро сама всё пойму! – покосившись на Пану и убедившись, что та в данный момент на неё не смотрит, Лиза высунула язык в сторону прокурорши.

– Вот именно это-то меня больше всего и тревожит… – на этот раз вынужден был я согласиться со своей воспитанницей. Сделав вид, что не заметил её хулиганского кунштюка. – В том-то и беда, Лиза, что ты очень способная… Ты, Лиза, из тех способных, которые увы, способны на всё…

Пана Борисовна тихо вздохнула. Видимо согласившись с обоснованностью моих опасений. При всей её любви к урюпчанке.

– Серёжа, ты бы покушал… – неуверенно предложила она, постаравшись хотя бы таким образом перевести разговор на более мирные рельсы.

– Я бы с радостью, Пана Борисовна, но, что-то у меня аппетит пропал… – горестно вздохнул я. Уповая на то, что у двух скандальных девок пробудится совесть и они перестанут собачиться.

– Давай я всё же суп тебе разогрею! – Левенштейн поднялась с табуретки. – А со своими делами вы уж потом с Натальей сами разбирайтесь. Но только без скандалов, пожалуйста! У меня от вашего крика уже голова болит.

– Пана Борисовна, – вдруг много мягче обратилась к ней Наталья. – Вы же понимаете, что я не скандалить к Сергею пришла!

– Вот и хорошо! – немного успокоившись, облегченно улыбнулась ей Пана. – Главное, чтобы и ты сама понимала, что никакого толка в упрёках и ругани нет. Сергей, он из тех кобелей, которые в неволе не размножаются…

Проговаривая эту странную фразу, Левенштейн достала из холодильника кастрюлю и поставила её на плиту. Нахохлившаяся Лиза так и осталась стоять в проёме кухонной двери. Подперев плечом косяк и не желая упускать ни одного слова. Наталья посмотрела сначала на неё, потом на меня.

– Может, при ребёнке не будем? – вопросительно посмотрела она на меня. – Пошли в комнату?

– Я тебе никакой не ребёнок! – тут же вскинулась Лиза. – Тут говори! Нечего с ним по углам тискаться! – мотнула она острым подбородком в мою сторону. – Или ты сюда именно для этого заявилась?

– Лиза, – повысив голос, перебил я её. – Ты бы помогла Пане Борисовне! Хлеб нарежь или еще чего-нибудь! А лучше всего, иди, уроками займись!

– Я всё равно услышу, что вы там говорите! – проявляя верх настырности, упрямо набычилась экс-беспризорница. – Пусть здесь говорит! А я никому ничего не скажу. Я не проболтаюсь, я могила!

– Не услышишь, мы тихо поговорим. У тебя не такие уж и большие уши!

– Нормальные у меня уши! Обязательно всё слышу!

Я покачал головой, понимая, что спорить с девчонкой не имеет никакого смысла.

– Ну тогда хотя бы сделай вид, что не слышишь! – заговорщицки подмигнул я ей, чтобы она не чувствовала себя всеми отринутой. – Это, чтоб ты знала, самый важный навык нормального советского человека. Взрослого человека, Лиза! В жизни тебе это обязательно пригодится.

Лиза отклеилась от дверной коробки и сердито продефилировала к настенному шкафчику. Взяла из хлебницы полбуханки ржаного, из стола нож и отошла к разделочной доске. Ушла она, конечно же, недалеко, ровно настолько, насколько хватило простора кухни. И встала так, что было видно, как она старательно навострила свои уши. В этом смысле воспитанница советского опера повела себя грамотно и вполне профессионально.

Наталья, заметив, что интерес к нашему с ней общению обострился еще больше, чуть наклонилась ко мне.

– Отец просил тебе передать ещё кое-что…

– Слушаю тебя, любимая!

– Первое. Если тебе что-то понадобятся по линии горкома – посильную помощь он тебе, конечно же, окажет. Но официально просил его в разговорах с вашим руководством не упоминать.

– Разумеется! – с готовностью согласился я со здравым пожеланием осторожного партфункционера.

– И, во-вторых! Сам ты тоже официально должен быть ни при чём. Во всяком случае, до той поры, пока этот твой Колычев не оформит всё как положено. И самое главное, пока он не сделает весь этот процесс необратимым. Независимо от вашего с ним участия в этом уголовном деле.

– Вот это мне больше всего нравится! – не смог сдержаться я. – Сука! Как всегда все вокруг молодцы! Овцы целы и волки сыты, а детские трупы будто грибы, сами по себе в лесополосах появляются!

Наталья нахмурилась и болезненно поморщилась. Пана, бросив быстрый взгляд на Лизу, тоже осуждающе посмотрела на меня. Но всё же сдержалась и промолчала.

– Не надо, я прошу тебя! – Наталья прикоснулась к моему локтю. – Ты думаешь, что только ты один по этому поводу переживаешь?

Я посмотрел на неё. Она действительно расстроилась. Причем настолько, что слегка взбледнула. Будто бы только сейчас до конца поняла, о чем и о каких событиях идёт речь. Её ревность, обида и какие-то иные личные женские счёты ко мне отошли куда-то в сторону. Они не забылись, конечно. У женщин такие вещи никуда просто так не исчезают. Но иногда они, тем не менее, убираются на задний план. Ненадолго. Но этого короткого времени нормальному мужику обычно хватает. Чтобы осмыслить неприятную ситуацию и как-то перегруппироваться.

Однако, сейчас передо мной находилась уже не среднестатистическая девица. Передо мной была Наталья Сергеевна Копылова. Человек системы. Чиновница из прокурорского муравейника. И, кроме того, дочь влиятельного и опытного партийного аппаратчика.

– Скажи отцу, что всё, что он мне с тобой передал, я осознал и понял, – с ласковостью глядя в глаза Наталье, смиренно произнёс я. – И, что я за его, и за твою заботу обо мне всему вашему семейству премного благодарен!

– Сам и передашь! – отрезала всё еше хмурая Наталья. – Он сказал, чтобы ты завтра обязательно к нему зашёл.

– Вот как! – задумчиво поджал я губы, соображая, что еще мне собрался поведать товарищ Копылов.

– Да. И ещё… – она вдруг нерешительно замялась.

– Что ещё?

– Ты сегодня был в тюрьме? Со злодеем тем работал? С тем самым?

– Был. И работал. С тем самым злодеем… – терпеливо кивнул я, удовлетворяя любопытство девушки.

– Я всё понимаю и не прошу подробностей, – быстро перебила она. – Скажи… там на самом деле всё так плохо?

– Плохо. На самом деле всё плохо, – ответил я. – Но лучше, чем могло бы быть. Злодей в содеянном не раскаялся, но со следствием он уже сотрудничает. И потом, ты же сама знаешь, что самое лучшее средство от зубной боли, это всегда зубной кабинет! Поверь, любимая, мы с Колычевым не такие уж идиоты! Да и не самоубийцы, чтобы на дурняка под танк лезть. Уж в этом-то ты будь уверена! И папеньке обязательно это передай!

Копылова, не выходя из состояния глубокой задумчивости, кивнула.

– Тогда ладно… – слабо улыбнулась она.

Но улыбка тут же погасла. Наталья ещё держала пальцы на моём локте, будто проверяла, на месте ли я. В её взгляде уже не было прежнего желания прибить меня за самовольную отлучку к какой-то неизвестной ей Алле. И вроде бы всё потихоньку началось налаживаться, и успокаиваться.

Но тут опять проявилась неуёмная и вездесущая Лиза. Она снова повернулась лицом ко всем присутствующим.

– А что значит плохо? – в распахнутых глазах моей воспитанницы плескалась тревога. – Тебя опять чтоли убить хотят, да? – сорвавшись на трагичный шепот, спросила она и шагнула ко мне ближе.

Пана Борисовна не дала мне ответить. Даже терпение профессионального педагога иссякло.

– Елизавета, иди к себе!

– Но я… – попыталась было отбрехаться та.

– Иди, я сказала! – повторила Левенштейн уже без прежней терпимой мягкости.

Лиза посмотрела на меня, потом на Наталью. И поняла, что в этот раз никого уже не продавит, и ушла. Не хлопнула дверью только потому, что в доме Левенштейн это считалось почти уголовным преступлением. Против семейного уклада.

На кухне сразу же стало гораздо спокойнее. Словно мечущаяся по ней шаровая молния куда-то исчезла.

Пана Борисовна выключила газ под кастрюлей и осталась стоять у плиты. Уходить она не собиралась, но и вмешиваться, видимо, тоже.

– Я очень за тебя переживаю, Сергей! Я знаю своего отца, он просто так никогда ничего не говорит! Я же вижу, что сейчас он всерьёз обеспокоен! Папа сказал, – продолжила она тише, – Что, если по каким-то делам с участием вашего фигуранта уже где-то вступили в силу приговоры, то будет громадный скандал! Полетят чьи-то головы! И виноватыми в их бедах будет не какая-то там абстрактная система. Виноватыми будете вы, Серёжа! Ты и этот твой Колычев…

К Копылову я поехал с самого утра. Потому, что после вчерашнего разговора с Натальей стало ясно, что её отец не просто насторожился, а по-настоящему встревожился. Когда такой человек начинает думать и беспокоиться всерьёз, то лучше бы не заставлять его ждать. И без того, в силу своего положения и занятости, плебеев и выскочек вроде меня он терпит с великим трудом.

Неизменно рыжая мадемуазель Ирина сидела в приёмной за своим рабочем столом. Всё такая же возмутительно сисястая и по-прежнему вызывающе красивая. Но вместе с тем профессионально подтянутая и безразлично сухая. С традиционно умным секретарским лицом и таким взглядом на посетителя, будто только от неё зависит, примут его в сановном кабинете или нет.

Мне показалось, что увидев меня, она ничуть не удивилась. Только слегка прищурилась. С едва заметным ехидством на лице, в единую секунду ставшим ядовито-насмешливым.

– Ну, здравствуй, душа моя Ирина! – встретился я взглядом с её зелёными глазами. – Вот не знаю, как тебе это удаётся, но ты стала еще прекрасней! Слушай, а, давай, поцелуемся? – дружелюбно поприветствовал я её, решив не отказывать себе в мелкой радости и немного потроллить огневолосую. – Ведь мы уже почти год, как знакомы, а до сих пор так и не переспали ни разу! Тебе самой-то не стыдно от такой нелепицы? Мы же с тобой советские люди, Ирина!

До сей секунды нерушимо бесстрастная охранительница присутственного места, вдруг дёрнулась, как от удара электричеством. Но уже через мгновение-другое она взяла себя в руки и её лицо снова превратилось в холодную маску снежной королевны.

– И тебе не хворать, Корнеев! – почти безэмоционально отозвалась она. И сделала это, надо сказать, без злобы. – Чего пришел?

– Предложение тебе делать! – честными глазами безуспешно попытался я через стол заглянуть в излишне умеренное декольте копыловской привратницы. – Однако вижу, что на положительный ответ ты сегодня не настроена… Сергей Степаныч на месте? – без перехода с лирического тона на деловой, кивнул я на обитую дорогим дерматином дверь кабинета. – Мы с ним договаривались!

Ирина окинула меня демонстративно недоверчивым взглядом. Давая тем самым понять, как глубоко она сомневается в только что озвученной мною договорённости. О встрече такого несерьёзного, как я, милицейского прохиндея, с таким респектабельным партийным деятелем, как товарищ Копылов.

– Врёшь ведь! – неверяще сузила она свои стервозные глазищи. – Он после последней вашей встречи неделю в себя приходил! Сколько времени уже прошло, а я хорошо помню, как целый пузырёк валерьянки ему споила. За раз! Весь!

В моей голове невольно восстановилась вся та картина получения мной репараций и контрибуций. Правда, не в этом кабинете, а еще в прежнем, еще в райкоме. С товарищей Копылова, Герасина и Гудошникова. И то, что мне сейчас рассказала про валерьянку Ирина, сомнений у меня почему-то не вызвало. Всех троих я тогда обезжирил и ошкурил беспощадно, и по самому максимальному ценнику. В полном соответствии с традициями прошлых-будущих лихих девяностых.

– Довольно-таки обидно слышать от тебя такие слова, Ира! – почти искренне оскорбился я. – Вот скажи мне, любимая, откуда в тебе это недоверие ко мне? Неужели ты думаешь, что я способен обмануть такую приличную барышню, как ты?! Да еще при моих-то к тебе чувствах?!

– Сергей Степанович, тут к вам опять этот сумасшедший пришел! – не отрывая от меня изучающего взгляда, нажала на клавишу селектора рыжая интриганка. – Запускать?

Из-за того, что назвав меня просто «этим», Ирина даже не упомянула моей фамилии, я понял, что о визите моём товарищ Копылов её предупредил заранее. И, соответственно, всё это время она бессовестно надо мной издевалась.

В ответ ей из динамика коротко донеслось:

– Пусть заходит.

Лукавая каверзница убрала палец с клавиши переговорника и кивнула мне на дверь.

– Проходи! И слушай, Корнеев, ты хотя бы сегодня постарайтесь не злить его! – негромко и без особой надежды на моё великодушие попросила она. – Ты-то уйдёшь, а мне с ним потом еще целый день работать!

– А если он начнёт первым? – решив не баловать своей покладистостью рыжую стервозину, продолжил я юродствовать. – Впрочем, если ты готова сегодня вечером разделить со мной интимную близость, то, пожалуй, я пойду тебе навстречу! И не стану драконить твоего шефа.

– Да пошел ты в жопу! – не сумев сдержаться, всё же вызверилась на меня заведующая копыловской приёмной. – Размечтался! – возмущенно фыркнула она.

Вызверилась-то она вызверилась, но злость её мне не показалась по-настоящему натуральной.

Я усмехнулся своим крамольным мыслям и потянув на себя дверь тамбура, шагнул вперёд.

Копылов сидел за своим столом. В кабинете у него всё выглядело так, как и должно было выглядеть у человека его уровня. Добротно, тяжело, начальственно. Большой основательный стол, папка под рукой с золотым тиснением «На подпись» и несколько машинописных документов. Сам Сергей Степанович был в тёмном хорошем костюме, свежей рубашке и при, несомненно импортном, галстуке. Только узел его был чуть ослаблен. Значит, утро у одного из хозяев горкома уже успело сложиться не шибко простым.

Лицо у него было озабоченно-неприветливым. Не злое, не похмельно-помятое и не раздражённое какой-то досадной мелочью. А именно, что тяжёлое. Как у человека, которого гложет тягостная и неприятная мысль. Или же сомнения вселенского масштаба.

Я вежливо поздоровался и застыл в почтительной позе.

– Садись! – вместо ответного приветствия произнёс он. – Нам есть о чём поговорить.

Я сел.

На столе перед моим потенциальным тестем, кроме ранее перечисленного, стоял стакан с чаем. Как и принято у большевиков, в богатом мельхиоровом подстаканнике. Он взял его, подержал в руке, но пить не стал и поставил назад.

– Наталья с тобой вчера говорила?

– Говорила… – не стал я отпираться от общеизвестного факта.

– И что ты по этому поводу думаешь?

Спрашивал он сухо, деловито. Но я достаточно давно уже с ним имел дело, чтобы не услышать под этим спокойным тоном другой, подспудный слой. Это был не просто интерес партийного начальника к скверной процессуально-аппаратной истории из нижестоящего ведомства. И не только чиновничья осторожность. Сейчас он смотрел на меня не как посторонний мужик со стороны. Видимо, по причине того, что уже давно перестал считать меня случайным субъектом, кружащим вокруг его дочери. Еще не родственником, конечно, но и не посторонним для семьи. И это, при всей копыловской скупости на сантименты, душевные жесты и метания, меняло многое.

– Думаю, – ответил я, – Думаю, что, дело, которым я занимаюсь, начинает вонять дальше и гораздо шире пределов нашего города. А, если нехороший запах дошел уже и до вас, то дело совсем плохо…

– В целом всё верно. Мыслишь ты в верном направлении! Но это я и без тебя знаю! – без энтузиазма воспринял мои слова Копылов. – Я тебя не за этим позвал. Я хочу предметно знать, ты сам насколько далеко туда залез?

– Никуда пока еще не залез. Пока с уверенностью можно говорить только про местные эпизоды. Три штуки… – осторожно начал сливать я информацию. – Но фактура появилась уже и по соседним областям. Пока еще не проверенная, но полагаю, что она подтвердится.

Последнюю фразу я добавил, чтобы хоть как-то протестировать намерения партийца.

– Брешешь! – спокойно проговорил Копылов. – Ты не полагаешь. Ты уверен! Но по какой-то причине пытаешься это от меня скрыть! У тебя, друг мой разлюбезный, когда что-то в голове складывается, это сразу по твоей морде видно. Это ты Наташке моей можешь по ушам ездить, а мне не надо!

Я пожал плечами.

– Хорошо. Не буду.

– То-то же! Это хорошо, что не споришь. – Сергей Степанович посмотрел на меня с сочувственной гримасой. – Давай, рассказывай, до чего вы там докопались? И какова во всём этом твоя личная роль, это тоже рассказывай! – тоном, не терпящим возражений, распорядился он. – И на секретность сейчас ссылаться не стоит, не тот это случай!

Я подумал-подумал и тоже пришел к тому же выводу. Случай, действительно, не тот. И начал колоться. Последовательно выкладывая всю имеющуюся фактуру по делу, которое я на данном отрезке времени оперативно сопровождаю. Начиная с недавнего убийства несовершеннолетнего Баунова. Потом последовательно доложился о раскрытии двух убийств трёхлетней давности. О тех самых, на которые мне именно Копылов и давал наколки, примеряя их к товарищу Матыцыну. Затем, не дождавшись вопросов, перешел к признаниям Шабашова относительно его похождений по землям соседних областей.

– Короче так! – дождавшись, когда я умолкну, прорезался товарищ Копылов. – Слушай меня внимательно! Если то дерьмо, в которое вы с Колычевым наступили, полезет за пределы области, то это ваше расследование в тот же день перестанет быть просто уголовщиной. С вами начнётся уже совсем другой разговор. Не про этого вашего Шабашова. И не про одни старые трупы. А про чьи-то старые бумаги, чьи-то старые подписи очень многих людей. Которым сильно не понравится, если кто-то полезет туда, куда им было удобно не смотреть все эти годы.

– Это я понимаю! – дисциплинированно мотнул я головой.

– Ничего ты ещё не понимаешь! – возразил Сергей Степанович, не повышая голоса. – Вернее, ты понимаешь эту ситуацию, просто как мент. Кто мог, где мог и почему не связали раньше всё это воедино. А я тебе сейчас говорю о другом. Как только выяснится, что где-то годами не хотели видеть очевидного, то спасать начнут не истину. Себя начнут спасать! И врагом системы будет не этот твой Шабашов. А тот, кто эту дрянь копнул и вытащил наружу. То есть ты!

– А я-то здесь при чём? – спросил я не без удивления. – Не я три года назад по этим делам бумаги подписывал.

– Ты при том, что это именно ты сейчас влез в чужие игры! – жестко отрезал Копылов. – И не строй из себя ничего не понимающего придурка! Всё ты прекрасно понимаешь! Просто тебе, как всякому небесталанному молодому человеку, временами свойственна пионерская наивность! Тебе ошибочно кажется, что если ты докопался до истинной правды, то дальше всё пойдёт по справедливым и законным рельсам. Но я вынужден тебя разочаровать, Сергей! Так не будет и так не пойдёт! Всё будет по-другому! Запомни на будущее, чем неприятнее для вышестоящего начальства добытая тобой правда, тем больше у тебя появится влиятельных врагов! Лично у тебя! Ты понимаешь, о чем я сейчас говорю?

Он наконец сделал глоток чая и поставил стакан обратно.

– И ещё. Это, чтобы у тебя не было путаницы в голове. Да, когда-то эту линию тебе подсветил я. Как сам понимаешь, подсветил не просто так. Я тогда думал, что там может вылезти Валька Матыцын. Не вылез. Ну и чёрт с ним, с этим пидором! Врагом моим он от этого быть не перестал, доберусь до него позже. Уж чего-чего, а своего часа ждать я умею! Но теперь дело уже не в нём. Это твоё дело ушло дальше. И, если ты сейчас полезешь туда как молодой дурак с шашкой наголо, тебя в той мясорубке прокрутят! Вместе с твоими хромовыми сапогами!

Утро переставало быть томным. Поскольку товарищ Копылов вплотную приблизился к конкретике, мне стало по-настоящему интересно. Я посмотрел на него внимательнее.

– Сергей Степанович, только честно, вы сейчас из-за результата по громкому делу беспокоитесь или из-за меня лично?

Он выдержал мой взгляд, потом медленно поставил подстаканник на стол, откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе.

– Я сейчас беспокоюсь из-за тебя дурака! Боюсь, что ты можешь влезть в дерьмо слишком глубоко и слишком рано! Задолго до того, как это станет целесообразным! – проговорил он наконец. – Этого тебе достаточно?

– Не совсем.

– Ну тогда слушай дальше, раз уж тебе мало сказанного. Да, я беспокоюсь и из-за тебя лично! Потому что ты мне нужен живым, вменяемым и на свободе. По нескольким причинам. Во-первых, ты мне полезен сам по себе. Во-вторых, ты полезен мне по твоим московским связям. И это мы с тобой оба понимаем. В-третьих, ты небезразличен моей дочери. Которая у меня одна! А мне совсем не улыбается потом смотреть, как из-за твоего упрямства и служебной добросовестности её жизнь пойдёт наперекосяк.

Я чуть усмехнулся.

– Значит, всё-таки я вам не чужой?

– А ты не наглей! – буркнул Копылов. – Ты мне пока еще не родственник! Но и за пустое место я тебя давно уже не держу. Это тебе ясно?

– Ясно.

– Вот и хорошо. Потому хорошо, что в моём возрасте и при моём положении посторонних людей просто так уже не жалеют. На них либо рассчитывают, либо рассматривают, как расходный материал. А на тебя я рассчитываю.

Он на секунду замолчал, будто ему самому не слишком понравилась степень откровенности этого разговора. И продолжил уже суше.

– Теперь о главном. Как опытный человек ты сам должен понимать, что, если по соседям начнут вылезать похожие эпизоды с трупами, дело у вас очень быстро захотят забрать.

– Кто? – снова прикинулся я идиотом.

– Да все, кому не лень! – недовольно поморщился Копылов. – Если дело раздуется за счет соседних областей, Генпрокуратура сразу захочет. У нас ведь как? Пока у тебя один местный упырь и на нём висит три эпизода, то это пока ещё местная история. А как только запахнет межобластной серией, сразу найдутся желающие оторвать себе этот кусок и пожировать за чужой счет. И знаешь, что в этом самое плохое?

– Что?

– То, что в такой свалке легко потерять не только уже раскрытое дело, но и огрести неприятностей. А это уже плохо. Потому что основную местную работу вы с Колычевым уже сделали. И, если по уму, то все соседские эпизоды надо подтягивать именно к уже раскрытому вами делу. Через него. Чтобы он держал это в руках, а не какой-нибудь союзный важняк, который сюда потом прилетит на всё готовое и будет изображать, будто до него здесь все вениками махали.

Я помолчал, давая этой мысли улечься.

– Вам, я смотрю, и Колычев уже стал дорог.

– Не столько дорог, – сухо ответил Копылов. – Сколько полезен. И в данном случае выгоден. Во-первых, он свой. Городской. Во-вторых, он упёртый и как специалист вполне квалифицирован. Это хорошо. Такие, если вцепятся, уже не отстанут. А в-третьих, если это дело разрастётся, то твой Колычев резко вырастет в цене. И ты вместе с ним.

– Мне-то это зачем? – легкомысленно изобразил я тупость.

– Ты иногда умеешь удивлять даже меня! – с нескрываемым раздражением проговорил он. – Затем, что как только вы с Колычевым перестанете быть просто городским следователем и районным ментом, жрать вас станет куда труднее. Ни соседним прокурорским, ни областным милицейским умникам, ни тем деятелям из вышестоящих контор, которые, вполне возможно, когда-то уже поспешили по этим эпизодам назначить кого-нибудь виноватым. Такие вещи, Сергей, лучше прикрывать не одной только правотой. Правота без административного веса у нас долго не живёт. А когда за человеком уже тянется интерес столичной номенклатуры, руки у недругов становятся заметно короче.

Он снова взял стакан, но пить не стал, только покатал его по блюдцу.

– И вот тут появляется Севостьянов, – продолжил он уже совсем негромко. – Пока московская бригада ещё здесь, грех нам с тобой этим не воспользоваться!

– Вы хотите его подключить?

– Не «подключить»! – недовольно поморщившись, поправил меня Копылов. – Ты офицер милиции в конце-концов или электрик из ЖЭКа? Учись формулировать! Не подключить! Надо аккуратно поставить его в известность. И дать ему понять, что лично для него выгоднее, чтобы все иногородние эпизоды присоединили к делу Колычева! И, чтобы всем дальнейшим расследованием руководил всё тот же Колычев, а не кто-то другой! И, чтобы это дело до суда довёл тоже Колычев! Уж ты постарайся, Сергей, донеси до Григория Алексеевича мысль, что лично ему так будет выгоднее! Да, в нашу область он приехал по совершенно другому вопросу, всё это так! Но попутно ему удалось рассмотреть и размотать другое резонансное дело! Размотать и организовать его объективное расследование! В котором завязли интересы нескольких областей РСФСР! И тогда вся эта гнилая помойка заиграет совсем другими красками! Поверь мне, Серёжа, твоему Севостьянову вполне по силам сделать вас с Колычевым недосягаемыми! И неприкосновенными! В деле есть реальный фигурант и есть его признания! А еще есть следователь Колычев и есть ты, который эту линию реально вытащил. Тогда, если полезут эпизоды с соседних территорий, их будет проще вытаскивать наружу и закреплять для суда! Их не придётся отдавать на откуп кому попало! Все лавры вам, Сергей! И заметь, это лавры союзного масштаба!

– А лично вам это ещё раз даст повод показаться Севостьянову на глаза.

Наташкин папенька посмотрел на меня по-отечески. То есть, без ярко выраженного раздражения. Даже почти одобрительно.

– Наконец-то дошло! Да, даст. И что из этого? Кому от этого плохо? Да, я карьерный бюрократ и хочу расти в должности! В Москву хочу! И каждая личная встреча с человеком такого масштаба, как Севостьянов, для провинциального чиновника, пусть даже моего уровня, стоит дороже золота! Только вот появляться перед ним имеет смысл не с пустыми руками и не с мелкими шкурными вопросами. И в данной ситуации я предстану перед ним, как человек, который вовремя разглядел пренеприятнейшую историю. Идеологический конфликт интересов! Но при всём этом я не дал этой истории выйти из-под контроля! И заодно прикрыл его человека. Тебя, Корнеев! Ты понимаешь, Серёжа, кому от всего этого будет хорошо?

– Понимаю. Всем.

– Именно! Молодец! – кивнул Копылов. – Я одновременно помогаю тебе уберечься. Заодно сохраняю и поднимаю на совершенно новый уровень Колычева. Не даю соседям и Генпрокуратуре забрать из области готовое и уже практически раскрытое вами дело! Ну и ещё раз выхожу на Севостьянова. И теперь уже не как проситель, а как человек, который прежде всего думает о деле! И, само собой, о нашей родной социалистической законности. Да, Серёжа, именно так! Против такого хода, как ты понимаешь, ни у кого не может быть никаких возражений! Ни политических, ни нравственных!

– И вы хотите, чтобы я сейчас к Колычеву поехал и подвёл его к нужной мысли?

– Не подвёл, а для начала аккуратно прощупал его сознание. На предмет готовности к ответственной и масштабной работе. Кстати, ты сам-то как думаешь, готов он поднять такое дело? – озабоченно нахмурился товарищ Копылов. – Насколько я его знаю, звёзд с неба он не хватает, но с другой стороны, он всё же далеко не дурак. Неплохой специалист! Это я к тому, что ему не надо будет долго объяснять, что это дело следует удерживать зубами. Он и сам это поймёт, если увидит, что за тобой есть реальная сила. Не я, а гораздо выше и много значимей. Только смотри, раньше времени не ляпни ему ничего про Григория Алексеевича! Это пока лишнее. А вот мысль, что все иногородние эпизоды следует как можно быстрее закрепить, это да! Такое его понимание текущего момента будет полезно не только ему. Оно, Серёжа, будет полезно всем нам!

Я кивнул.

– А, что Севостьянов? – сделал я простое лицо. – С ним как?

– А, что Севостьянов? – переспросил меня товарищ Копылов, по-ленински лукаво прищурившись, – Организуешь мне с ним еще одну встречу! Я уверен, что смогу его заинтересовать! И теперь уже не как местечковый интриган с выпученными от подобострастия глазами. А как человек, который вовремя увидел проблему и предложил правильную организационную схему по её решению! Москва такие вещи любит. Особенно когда их преподносят не в виде мутного скандала, а в виде готового и, самое главное, абсолютно законного решения.

– Это значит, Сергей Степанович, что вы всё-таки в этот блудняк влезаете? Лично?

– А я уже в него влез, Сергей! – устало, но неискренне ответил мне будущий родственник. – Еще в тот день, когда сам тебе про те старые убийства намекнул. Просто тогда я думал, что играю партию местного уровня. А оказалось, что доска у нас с тобой куда больше и фигуры на ней гораздо масштабнее. Теперь нам с тобой надо бы не растерять эти козыри! А как можно правильнее ими распорядиться! И партию эту доиграть нам следует грамотно, Серёжа!

Он встал. Не суетливо и резко, а тяжело и солидно. Как человек, который уже принял единственно верное и важное для себя решение. И теперь не видит никакого смысла гонять слова по кругу.

– Всё, Сергей! Езжай к своему Колычеву. И запомни, до тех пор, пока я сам тебе не скажу обратное, никакой самодеятельности и никаких авантюр! Ни шагу без согласования со мной! Ты мне живой нужен! Как вменяемый и понятный партнёр! А не как молодой герой с самоубийственными инициативами! Понял меня? – строго посмотрел мне в глаза будущий тесть.

– Понял.

– И с Натальей, – добавил он уже в самом конце разговора, – С Натальей ты пока будь осторожнее! Не в смысле чувств, там вы сами разбирайтесь! А в смысле лишней для неё информации. Девка она у меня умная, но порой чрезмерно горячая и к чужой беде воспиримчивая. А мне дома, ты уж извини, но ещё одного чрезмерно активного правоохранителя не нужно! Не рассказывай ей лишнего, очень тебя прошу! Особенно про детишек убиенных. Она и так сама не своя от тебя вчера вернулась!

– Принято! – склонил я голову, выказывая свою покорность. – Ни слова про детишек!

– Вот это уже лучше, – довольно и впервые за сегодня, улыбнулся Копылов.

Когда я поднялся, он посмотрел на меня ещё раз – внимательно, жёстко и почти по-отцовски. Но без какой-либо сентиментальной патоки.

– И ещё одно, Сергей. Не вздумай путать юношескую и потому глупую смелость с профессиональной целесообразностью! В вашем милицейском деле это почти всегда кончается плохо…

– Я постараюсь, Сергей Степанович! – снова проявил я покорную разумность младшего партнёра по предстоящим нам подковёрным игрищам.

С этим я и вышел из кабинета. В приёмной рыжая стервь подняла на меня свои нахальные глаза.

– Ну что, живой? Не подрались?

– Еле обошлось… – озабоченно вздохнул я. – С большим трудом уговорил Сергея Степановича не препятствовать нашему с тобой счастью! Скажи мне, душа моя Ирина, только честно скажи, ты готова стать матерью? Или я зря старался?

Постояв несколько секунд напротив рыжей девицы, намертво застывшей в ступоре и не дождавшись от неё хоть какого-то ответа, я развернулся и вышел из приёмной.

До городской прокуратуры теперь надо было доехать быстро. Пока цепочка мыслей, выстроенная опытным партийным функционером, не начала замещаться моими собственными. Более умными и на порядок изощрённее.

До городской прокуратуры я доехал быстро. После разговора с Копыловым в голове у меня уже стояла довольно ясная картина. А когда в таких делах картина начинает складываться слишком уж ладно и отчетливо, с действиями тянуть вредно. Начинаешь не думать, а жевать одно и то же по второму кругу. И от того не прибавляется ни дельных идей, ни пользы для реализации уже обдуманных. Один лишь понос сопутствующих мыслей.

У прокуратуры было спокойно и обыденно. Обычное рабочее утро. Люди в цивильном и в форме входили и выходили. С тем сосредоточенным видом, какой обычно бывает у тех, кто с утра уже несёт в себе чьи-то неприятности. Я поднялся на второй этаж, прошёл мимо машбюро, откуда через приоткрытую в коридор дверь уже стрекотали машинки. И вошёл в кабинет Колычева.

Кроме него там находился и Игумнов. Антон сидел за соседним столом. Он перебирал бумаги с тем усердием, с коим молодые сотрудники правоохранения обычно стараются показать, что уже выросли для серьёзной работы. На столе перед ним отдельными кучками лежали какие-то бумажки. В том числе и, как мне показалось, ответы на наши запросы. Наши, это в том смысле, что старшего следователя данного богоугодного заведения.

Колычев поднял голову, мельком оглядел меня и кивнул на стул.

– Садись! Что-то вид у тебя такой, будто ты с утра уже успел понять что-то очень неприятное в этой непростой жизни.

– Не без того… – не стал я оспаривать произведённого впечатления.

– Ну, может, оно и хорошо. Значит, время зря не теряешь и с кем-то уже пообщался! Надеюсь, по делу?

Я сел. Игумнов ничего изображать не стал, только подобрал поближе свои бумаги, чтобы не мешались моим локтям и замер. Тоже правильно. В таких разговорах лишние движения младших по разуму товарищей раздражают не хуже дурацких вопросов.

Колычев подвинул на край своего стола два листа.

– ИЦ по нашим старым местным случаям дал официальное подтверждение. Весенний – за общественным туалетом у автовокзала. Августовский – Лазарев. Роща у больницы. Даты, возраст, фабула – всё сошлось! И группа «А» из областного УУР тоже отписалась! – найдя на столе нужный документ, добавил он его к прежним двум.

Поднявшись со стула и подойдя ближе, я взял бумажки и одну за другой быстро пробежал по ним глазами.

– Значит, теперь это уже абсолютно точно, не догадка и, тем более, не самооговор! – удовлетворённо произнёс я.

– Теперь это официальный документ! – хмуро поправил Колычев. – Официальная бумага в нашем деле вещь не всегда удобная. Потому что работы добавляет…

Он снял очки, потёр переносицу и снова надел.

– И ещё. С утра мне было два неофициальных звонка. Один – из соседней прокуратуры. И как они только телефон так быстро нашли! Второй звонок – через область, по линии вашего ИЦ. В семьдесят шестом у соседей – мальчик где-то возле районной автостанции. В семьдесят пятом – ещё один, но на окраине. Пока это только звонки и справки. Чувствую, что главное веселье нам с вами чуть позже предстоит!

Игумнов перестал шелестеть бумагами совсем.

– То есть, местная арифметика закончилась и у нас заинтересованные соседи появляются? – уставился я на всерьёз озаботившегося советника юстиции.

– Пока еще такой уверенности у меня нет… – с сомнением в голосе возразил Колычев. – Она, эта, как ты говоришь, арифметика, только начинает дорожать. Вместе с твоим Шабашовым.

Он подвинул ко мне ещё один лист.

– Я подготовил первую волну запросов. Без шума. Без слов «серия», «маньяк» и прочей ереси. От которой у высокого начальства начинается нехорошее сердцебиение. Формулировка простая: «сходные по обстоятельствам преступления в отношении несовершеннолетних лиц. Вблизи объектов междугороднего и общественного транспорта, лесополос, лечебных учреждений и так далее». По годам, по территориям, по примерным срокам. Начиная с момента освобождения Шабашова из мест лишения свободы. Ты погляди и, если сочтёшь нужным, добавь от себя что-то. Может, твоё автобусно-стратегичемкое мышление что-нибудь сыграет.

Я взял лист и пробежал глазами текст.

– Нормально. Только вот здесь «ориентировочно соответствующие» лучше убрать. Слишком уж похоже на оправдание ещё до того, как нас успели упрекнуть. А оправдываться нам пока рано, да и не в чем!

Колычев забрал лист обратно, вычеркнул два слова и вернул мне. Потом положил ручку на стол и посмотрел на меня уже внимательнее.

– Теперь ответь мне на один вопрос, Корнеев! Как ты думаешь, если по соседям вылезут ещё два-три похожих эпизода или, не дай бог, более того, что тогда будет?

Я помолчал. Не потому, что не знал ответа на поставленный вопрос. Он у меня у самого уже уже давно стоял в голове. Стоял и смердел, как грязная посуда после пьянки на кухне морально разложившегося холостяка.

– Ничего хорошего не будет. Для нас. Сначала будет скандал. Или скандалы. В зависимости от того, в скольких субъектах неправосудные приговоры вылезут. Ну, а потом уже будет драка! – не мигая глядя в глаза старшего следователя, ответил я.

– Скандалы, это само собой, это понятно! А драка-то за что?

– За дело. И за священное право считать, что это именно они первые всё поняли. Соседи не захотят отдавать ничего. Инстинкт самосохранения сработает. Это раз! Область наша обязательно захочет прибрать дело к себе. А если запах дойдёт до Ну и Москва, само собой! Там быстро найдутся желающие прибрать к рукам практически уже раскрытое дело. За которое потом и ваш Руденко, и наш Щелоков на награды, и должности не поскупятся!

Колычев кивнул. Не то, чтобы одобрительно. Просто кивнул.

– И что предлагаешь? С учетом тобой перечисленного?

– Простую вещь предлагаю. Если соседние эпизоды подтверждаются, дело это от себя нельзя отпускать! Все вновь открывшиеся обстоятельства и трупы следует подтягивать, и присоединять к нашему делу! Это у нас в руках живой фигурант, уверенно дающий признательные показания, значит, и банковать должны мы! До самой передачи дела в суд!

За всё время, пока я с комсомольской пылкостью выдавал на гора свой монолог, Колычев ни разу меня не перебил. Только хмурился. Не шибко довольно.

– Продолжай.

– Если клювом прощелкаем, каждый начнёт варить свою кашу. Где-то среди нераскрытых мёртвым грузом лежит глухарь и это еще полбеды! А где-то, я совсем того не исключаю, уже кого-то виноватым назначили и осудили. И тогда вместо единой нашей линии появятся сразу несколько интересов. В каждом УВД и прокуратуре любой из областей сидит свой начальник и защищает свою прежнюю отчетность, и свою собственную задницу! И как только всё это дерьмо вылезет наружу, наш Шабашов превратится из найденного нами зверя в предмет неравного торга!

Я поочерёдно обвёл угрюмым взором обоих слушателей. Даже, если товарищ Колычев, более взрослый и более опытный по сравнению с Антоном, догадывался, что я имею в виду, то и он всю ситуацию в полной мере не просекал. Это было хорошо видно даже невооруженным глазом старого и прожженного полкана. Познавшего все тонкости межведомственных эмвэдэшно-прокурорских игрищ. Неизбежных в подобных ситуациях.

– Владимир Васильевич, вы как думаете, если за грехи нашего Шабашова кто-то в соседних областях уже осужден, тамошние товарищи сильно нашему успеху обрадуются? А, если их бедолага к высшей мере был осужден? И они уже успели приговор в исполнение привести? Вы бы на их месте после получения наших запросов чем занялись?

Ответом мне было мертвенно- тугое молчание и напряженный взгляд товарища Колычева. Стало быть, не проклюнулось… Что ж, значит, всё хуже, чем я полагал. Страна непуганных идиотов. Голодное и до крайности наивное Поволжье! Ладно, придётся продолжить сеанс ликбеза в отдельно взятой сельской местности.

– Не знаю, как вы, а я бы на месте тех достойных номенклатурных руководителей, не медля ни секунды, метнулся бы к своим покровителям в Москву. И предложил бы своим столичным кураторам в Генпрокуратуре и МВД Союза смешать нас с дерьмом! Говоря «нас», Владимир Васильевич, это я имею в виду себя, вас и вот этого молодого человека! – наплевав на элементарные нормы приличия, ткнул я указательным пальцем в растерянно хлопающего ресницами Антона.

Игумнов коротко кашлянул, будто бы поперхнулся холодным пивом. Колычев неодобрительно покосился на него. Хотя я видел, что и сам он за моими мыслями тоже не поспевает.

– Что, Антон, страшно стало? – ободряюще, но невесело подмигнул я напарнику.

– Немного, – честно признался тот. – Но только я пока не понимаю, зачем кому-то в Москве нас с говном перемешивать? Мы-то в чем виноваты? Мы же особо-тяжкое преступление раскрыли!

– Раскрыли, Антон, конечно, раскрыли! – непроизвольно вздохнул я. – И ты правильно делаешь, что не понимаешь! – отступив от холодной логики циничного бюрократа МВД РФ двадцать первого века, успокоил я наивного историка КПСС. – Ты не потому этого не понимаешь, что дурак, нет, просто ты ещё не совсем испорчен служением советской Родине! Мать её, суку, за ногу…

Произнося последнюю фразу, я мысленно чертыхнулся и оборвал себя на полуслове. Потому что до разума наконец-то дошло, что сейчас не то время и совсем не то место для таких крамольных речей.

Пропустив мимо ушей мою возмутительную антисоветчину, младший советник юстиции всем телом подался вперёд.

– Ты думаешь?!! – неверящим взглядом впился он в моё лицо. – Нет, Корнеев, не может такого быть! – всё же догоняя ход моих мыслей, замотал головой прокурорский.

– Еще как может! – безжалостно пресёк я его попытку спрятать голову в песок. – И вы, Владимир Васильевич, должны данную реальность понимать лучше меня! Намного лучше! Потому что систему и её порядки вы знаете изнутри, и гораздо лучше моего! Хотя бы в силу того, что вы работаете дольше!

Я умолк. Потому что хотел, чтобы дальнейший разговор на поднятую тему продолжил сам товарищ Колычев. Но тот проявил непростительное для майорского звания малодушие. И рта своего не открыл. Дабы вслух обрисовать двум неопытным молодым операм из райоргана внутренних дел ближайшие их перспективы. И для себя, кстати, тоже. Вместо этого он продолжил вопросительно созерцать мою переносицу.

В который уже раз тяжко и шумно выдохнув из себя недоиспользованную азотно-кислородную смесь, я продолжил своё нерадостное повествование. Но обращаясь не к старшему следователю городской прокуратуры, а к своему малоопытному напарнику. – Видишь ли, друг мой Антон, слишком много особо-тяжких деяний грузанул на себя наш Витя! Помимо наших малолетних покойников, он еще и в трёх соседних областях отметился. Разумеется, если не наврал по запальчивости. Но я почему-то думаю, что он не наврал. Во-первых, потому что сам его колол и сам его эмоции наблюдал! Воочию, так сказать! Скажу тебе больше, Антон, я вполне допускаю, что он мне еще не всё рассказал. Далеко не всё! Не первый это маньяк в моей практике и даже не второй! Никогда не было, чтобы эти упыри кололись сразу и до самой жопы! Никогда!

– Погоди, Корнеев! – резко встрепенулся оживший вдруг советник юстиции. – Это когда ты успел с маньяками поработать? Да еще не с одним?! Где это ты таких специфических знаний о их психологии набраться успел? Я девятый год следователем в прокуратуре работаю и ничего подобного мне на память не приходит!

Обматерив себя в очередной раз за невовремя утраченную бдительность, я убавил пыл и повернулся к товарищу Колычеву.

– Извините, Владимир Васильевич, но время раскрывать все подробности моих знаний еще не пришло! – добавил я многозначительной печали в свою прежнюю грусть. – Но обещаю, как только сроки секретности выйдут, я вам первому обо всём расскажу! Сразу же! Вам и Игумнову! – заранее предвосхитил я возможные поползновения напарника на мою откровенность.

– А я всё равно не понимаю, нам-то чем может грозить вся эта история? – задумчиво помолчав пару секунд, не пожелал уняться бывший историк и по совместительству маммолог-общественник. – Ведь это же не мы с вами тех детей убивали и насиловали!

Старший инспектор Игумнов с искренним недоумением переводил свой взгляд с меня на товарища Колычева, а потом обратно.

– Не мы, тут ты абсолютно прав, коллега! – вынужден был я согласиться с Игумновым. – Но ты поверь, нам с тобой от этого легче не будет! Нам и вот ему! – без особого почтения кивнул я на младшего советника юстиции. – Орехов нам всем троим отсыпят! По самое первое число!

Бросив взгляд на хозяина кабинета, я с удовлетворением отметил, что распинался я не зря. Старший следователь прокуратуры уже вкурил, куда я клоню и лицо его по этой причине радостным не выглядело. Но и нужных мне кондиций оно пока еще не выражало. Ни взглядом тоскливым, ни мимикой горестной. Значит, следует продолжать сеять панику.

– Всё дело в специфике, Антон! В обширной географии и долго длящейся преступной деятельности Шабашова! Я уверен, что при таком количестве эпизодов, не может такого быть, чтобы наши коллеги не успели накосячить! Наши с тобой и Владимира Васильевича! – дёрнул я подбородком в сторону Колычева.

– Полагаешь, что где-то кто-то уже «раскрыл» шабашовское дерьмо? – хмуро поинтересовался прокурорский.

– Полагаю! – уверенно кивнул я. – Рад был бы ошибиться, но думаю, что не только раскрыли, но и приговор уже «виновному» вынесли! Я сейчас на одно только уповаю, лишь бы этого бедолагу исполнить не успели!

– А мы-то здесь причем?! – уже не считая нужным скрывать нервного раздражения, почти истерично вскричал мой неопытный напарник.

Общее нервное настроение, плюс отсутствие какого-либо понимания происходящего, сделали своё черное дело. В чем кроется главный подвох, Антон так и не докумекал, но то, что пушистый северный зверёк уже жарко дышит ему в задницу, до него дошло.

– При том, мой друг, что ответственным товарищам из областных прокуратур и УВД соседних областей будет проще смешать с говном нас с тобой! Сделать это гораздо проще, чем оправдаться за беззакония, сотворённые ими самими! И не только им, но и их официальным зональным кураторам из Генеральной прокуратуры и МВД СССР! Которые все сплошь в генеральских погонах! И через которых уже давно прошли все согласования и отчетности! И которыми уже не только переварены, но и давно уже высраны нехилые поощрения! За липовые раскрытия и за неправосудные приговоры! Приговоры, друг мой Антон, в отношении абсолютно невиновных советских граждан! Поверь, системе гораздо проще организовать выездную проверку на место, передопросить нашего Шабашова и объявить нас садистами! И, как следствие, фальсификаторами. Которые используя жестокие пытки, выбили из несчастного Виктора Фёдоровича Шабашова признательные показания и самооговор! Трёх местных жмуров ему великодушно оставят, а вот от остальных ему настоятельно посоветуют отказаться. И что-то мне подсказывает, что упираться Витя не будет, что предложение такое от московских товарищей он примет! С чувством глубочайшей благодарности…

По мере того, как проговаривал свои дикие, но от того не перестающие быть реальными измышления, лицо серело не только у Игумнова. Не менее тяжелой печатью грусть-печаль легла и на чело прокурорского советника Колычева. Одно дело, когда ты подспудно мыслишь внутри себя о возможных неприятностях и совсем другое, когда тебе их вслух живописуют со стороны. И делают это не сгущая красок, и ни в малой степени не передёргивая фактов. То есть, рисуют тебе твоё ближайшее будущее в рамках очень суровой, но более чем, объективной реальности.

– Но так же нельзя! – еще раз поочерёдно оглядев нас с товарищем Колычевым, не очень уверенно, но очень тихо произнёс побледневший экс-историк Игумнов. – Мы же с вами не в какой-то там дикой Америке, мы же в советском государстве живём!

– Заткнись, придурок! – раздраженно, злым шипением оборвал стенания партийного историка прокурорский Колычев. – Всё правильно он говорит! Нашему Руденко, как и вашему Щелокову такой скандал на хрен не сдался! Не захотят они перед ЦК партии дураками и очковтирателями предстать! Нипочем не захотят! Такой скандал, если он вдруг вылезет, его потом уже никак не скроешь! Тут его только в самом зародыше затоптать можно. Вместе с нами троими, сука, затоптать…

Впервые за всю нашу совместную работу старший следователь Колычев оборвал Игумнова так бесцеремонно и я бы даже сказал, по-хамски. Сделав это настолько грубо, что тот даже глазами моргнул не сразу. Сидел, хлопая ими, как жирный карась на сухом и пыльном песке. Видимо, на кафедре «Истории КПСС» в рафинированно-интеллигентной преподавательской среде было принято разговаривать по-другому. Ну да ничего, со временем историк обомнётся и постепенно привыкнет к высокому штилю. Ибо отнюдь не воспитание, а токмо бытие определяет сознание советского гражданина…

Я же в тот момент лишний раз убедился, что при всей своей кажущейся сухости и внешней безэмоциональности, Колычев, как оказалось, человек вовсе не деревянный. Просто мыслит он по-прокурорски. Трезво и практично. Не «Ах, как это ужасно!», а «Кто, когда и каким образом нас за нашу жопу, то бишь, за праведную инициативу сначала укусит, а потом и сожрёт?». А это уже не панически-бабская эмоция, а зрелый государственный подход к вопросу. И к социалистическому реализму, в самую первую очередь…

Советник юстиции несколько секунд посидел, угрюмо глядя в стол, потом поднял на меня глаза.

– Всё сказал? – спросил он глухо. – Или ты сейчас ещё что-нибудь добавишь? Хоть что-то хорошее не хочешь нам поведать?

– Не то, чтобы сильно хочу, но добавить могу. Если вы так просите… Впрочем, Владимир Васильевич, разве и того, что я уже сказал, вам недостаточно?

– Вон, оно как! Ты понял, Игумнов, он, оказывается, не только остроум, он еще и острослов! – совсем неискусно имитируя унылый восторг, поделился советник своей эмоцией с Антоном.

– А я и не острю ни разу! – решив, что все необходимые реверансы уже исполнены, позволил я себе огрызнуться. – Нет у меня такой сомнительной цели, товарищ старший следователь, чтобы настроение вам портить! Просто я, как умею, вам заранее объясняю, в каком именно говне мы с вами уже стоим. По колено стоим, это, как минимум! Хотя, уверен, всё это вы и без меня прекрасно понимаете.

Колычев откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе. И, задумчиво покрутив большими перстами вокруг друг дружки, несколько секунд помолчал. Потом спросил уже совсем иначе, без прежней идиосинкразии по отношению ко мне.

– Хорошо, Корнеев! Допустим, что в чем-то ты прав. Пусть и не во всём. Но тогда, что нам по-твоему следует делать? Или ты только по распространению панических настроений специалист?

Вот это уже был правильный вопрос не мальчика Антона, а взрослого прокурорского мужа. Не «Как такое может быть?», не «Кто виноват?», не «Почему советская действительность опять не совпала с газетой „Правда“?». А именно – что делать? Конкретно нам и конкретно в сложившейся ситуации. На такой вопрос отвечать мне было гораздо легче. И намного проще. Потому что на него у меня ответ как раз имелся.

– Нет, не только по распространению! И не только паники… – решительно помотал я головой. Чтобы советник юстиции окончательно не расстроился и не зашелся в припадке неконтролируемого гнева. – Я, Владимир Васильевич, широкого профиля специалист! А что касаемо «что делать?», то делать надо очень быстро! – не совсем согласуясь логикой ответа с вопросом, отбоярился я. И со значением посмотрел на руководителя нашей следственной группы. – Надо непременно опередить все недружественные поползновения в отношение нас! Мы их всех обманем! Поступим не по-прокурорски, а чисто по-ленински! То есть, пойдём другим путём. В обход и втихаря! Мы сами пойдём и сами сдадимся! Со всеми нашими партийно-комсомольскими потрохами! В том смысле, что сдадимся мы не своему начальству, а сразу москвичам. Вы ведь, товарищ Колычев, коммунист, я надеюсь? Мы-то с геноссе Игумновым, уж точно, самые, что ни на есть правоверные комсомольцы!

Во взгляде, которым в меня упёрся младший советник юстиции Колычев, понимания я рассмотрел немного. А, если быть совсем объективным, то в прокурорских глазах его, этого самого понимания, не было вообще.

– Я смотрю, весело тебе. Корнеев?! Ты сейчас что мне предлагаешь? – проговорил он наконец. – Самим выйти на московских и сказать: Здравствуйте, дорогие товарищи, у нас тут, возможно, межобластной серийный детоубийца нарисовался! Так, что ли? Ты серьёзно предлагаешь мне это сделать?

– Настолько серьёзно, что даже сам себе не нравлюсь, – вздохнул я, досадуя на медленное понимание прокурорским моей идеи. – Только не «Здравствуйте, товарищи, спасайте нас!» сказать, а несколько иначе. Пока проверяющие москвичи ещё здесь, им надо вовремя слить одну простую вещь: у нас уже есть живой фигурант по резонансному делу союзной значимости! А еще есть его признание по трём местным эпизодам. И самое главное, есть принципиальный следователь, который всё это держит в своих чистых руках. Пока еще держит и пока еще в чистых…

– Погоди! – нетерпеливо перебил меня Колычев. – Ты же сам говорил, что Москве эта маньячная серия поперёк горла будет! Что москвичи нас же и раздавят за наши же подвиги!

– Да, говорил! – не стал отпираться я от слов, самим же ранее произнесённых. – И еще раз повторю, если кто-то этого не понял! Вот только одно вам неведомо, уважаемый Владимир Васильевич, то, что Москва Москве рознь! Те, которые здесь, они для того к нам и понаехали, чтобы говна на местное руководство накопать! И на самый верх ЦК это говно предоставить! Как свидетельство своей неподкупности и партийной принципиальности! – опасливо покосившись на развесившего уши Антона, без какого-либо стеснения объявил я ключевую мысль своих затейливых измышлений. – Только на этой клавиши из всего этого пианинА у нас с вами и получится сыграть!

Проследив за моим беспокойным взглядом, следак тоже поморщился. Видать и он тоже не был в восторге от того, что ничего не понимающий юноша сидит и впитывает в свой мозг концентрированную антисоветскую ересь. В его служебном кабинете и в его личном, колычевском, присутствии.

Меж тем, Игумнов снова взялся поочерёдно зыркать то на меня, то на Колычева. На лице у него было написано, что на истфаке пединститута их таким сюжетам не учили. Там ему, видимо, рассказывали, что советская власть всё видит и всё знает. Что даже ошибок каких-то, подобных мной только что озвученный, она, вероятнее всего, не совершает. А, стало быть, то что в режиме реального времени из себя сейчас извергает старлей Корнеев, это есть ни что иное, как полный абсурд и антисоветский бред. И, кроме того, это самый настоящий правый уклонизм. Цинично помноженный на оголтелый троцкизм, и гнусную зиновьевщину. Потому как все ошибки родной партии давным-давно уже остались в далёком прошлом, то есть, еще до НЭПа и принятия ГОЭЛРО. А сейчас на дворе, слава богу, уже давно благоухает Советский Союз своим развитым социализмом. И вообще, как когда-то выразился великий Ленин, «Учение старика Маркса по-любасу всесильно, потому что оно в натуре единственно верно!»…

– Ты, Игумнов, сходил бы в буфет! – встрепенулся мудрый товарищ Колычев и полез в карман своего прокурорского кителя. – Заварки пачку возьми. Маленькую. Ну и конфет еще каких-нибудь! – доставая из бумажника зелёную трёшницу, полупопросил-полуприказал он. – А то у меня тут всё закончилось, а нам до обеда мозги хоть чем-то, а питать надо! Давай, давай, шевелись, Игумнов, шевелись!

Судя по скривившейся физиономии молодого, но раннего историка, он отлично понял, что его таким вульгарным образом просто-напросто исторгают из этого помещения. Равноудаляют, так сказать, от скользких и совсем не фиалками пахнущих секретов. Секретов, безусловно, идеологически не выверенных и потому вступающих в откровенное противоречие с линией партии.

Антон даже не попытался скрывать морально-нравственных терзаний, которые он не поленился нацепить на свою недовольную физиономию. Сохраняя на лице кисляк, старший опер Игумнов обиженно выдернул из прокурорских пальцев засаленную трёшку. Однако, демонстративно хлопнуть дверью, когда выходил из кабинета, он всё же не решился.

– Ну?! – поиграв желваками, сузил на меня глаза младший советник юстиции. – Рассказывай, умник, чего еще ты там надумал? Я же вижу, что сказал ты не всё!

И снова я не смог удержаться от тяжкого вздоха. Вздоха, полного разочарования. По отношению к IQ старшего коллеги из надзирающего за мной органа. Интересно, это он так тонко придуривается? Или же действительно, не понимает того, что я пытаюсь донести до его сознания? Нет, всё же маловероятно, что он сейчас дуркует. Скорее всего, на самом деле тупит и не догоняет. Хотя бы по той простой причине, что не довелось ему несколько пар обуви стоптать на паркетах и красных ковровых дорожках министерских кабинетов. Да, Владимир Васильевич Колычев далеко не дурак и не пешка. И да, он старший следователь городской прокуратуры в областном центре. А еще он очень квалифицированный и грамотный следак. Но и только! В причинно-следственных связях столичных интриг он не искушен. Особенно, в интригах межведомственных и вдобавок союзного уровня. И вообще, времена нынче иные, нежели те, в которых опыта такого рода набирался я сам.

– Ничего особенного я не надумал, Владимир Васильевич! – не стал я тыкать носом прокурорского майора в его местечковую несмышлённость. – Я предлагаю воспользоваться моим личным знакомством с одним из московских товарищей! – залив глаза подростковой наивностью, встретил я ими взгляд своего временного, но строгого руководителя. – И по-товарищески, но со всей нашей пролетарской принципиальностью слить ему наших недругов. Всех недовольных ходоков и просителей из соседних областей! Тем более, что по именам и фамилиям своим нам они пока не известны! А это, я считаю, для нас с вами, едва ли не самое страшное!

Изъяснившись более или менее ясно и нимало не убавляя в собственных зрачках комсомольской искренности, продолжал я рассматривать брови товарища Колычева. Приём старый и верный. Иногда во время непростого разговора совсем необязательно сверлить пристальным взглядом глаза собеседника. Порой немигающий взор на брови визави работает гораздо эффективнее, нежели обычная борьба взглядами. Когда смотришь на брови оппонента, взгляд сам собой получается неопределённо-равнодушным. Ровно таким, чтобы партнёр по игре в гляделки сам себе придумал тревогу. Потому что ему всё равно кажется, что смотришь ты ему в глаза. Но зерцалами холодного мертвяка с не опущенными санитаром морга веками.

– Ну, что, Владимир Васильевич, как вы на такое разумное предложение смотрите? И каким будет ваш положительный ответ на это разумное предложение?

Однако, ответить мне Колычев не успел. Дверь в кабинет распахнулась и на пороге появился толстый мужик. С блистательной прической Григория Ивановича Котовского поверх крупной головы. И красным от возбуждения лицом под этой прической. Общую картину дополнял идентичный колычевскому прокурорский мундир. Но уже с тремя большими звёздами в каждой петлице. Это был не прокурор города, не Красавин. Того я в лицо уже знаю. И не из области этот мужик, потому что без головного убора. Впрочем, прокурорские, они к ношению форменного обмундирования относятся вольно и фуражки надевают далеко не каждый раз, когда это следует делать. Но всё равно, вряд ли этот блистательноголовый мужик заявился сюда из области. Те к своим подчинённым не бегают, те их к себе вызывают. Этот местный, скорее всего. Но не ниже зама в этом заведении. Три звезды, это, если не сам прокурор, то один из его замов. В любом случае, со своего стула при появлении незнакомца младший советник юстиции Колычев подпрыгнул, как подорванный.

– Это кто у тебя? – даже не удостаивая меня поворотом своей альтернативно-кудлатой головы, рявкнул прокурорский полкан. – Свидетель? Задержанный? – торопливо спросил он у вскочившего следака.

– Это опер! Корнеев. Из Октябрьского. Осуществляет оперативное сопровождение по убийству малолетнего Баунова на их земле! – выплёвывая слова, словно речные голыши, представил меня хозяин кабинета. – Вы сами приказ о его включении в группу подписали!

Только после этих слов шароголовый соизволил повернуться ко мне. Взгляд его добрым не был. Но и долгим я его не назвал бы. Тратить своё драгоценное время на меня старший советник юстиции не был намерен. От меня он отвернулся уже через секунду.

– Надо же, какое совпадение! Дело Баунова мне сюда! Быстро! – властно распорядился пришлый. – И место мне освободи, я сяду! А ты пока выйди! – рявкнул он в мою сторону.

Бросив быстрый взгляд на выскочившего из-за своего стола Колычева, я пожал плечами и в пять шагов исполнил требование его сурового начальника. Утро перестало быть томным и актуальность встречи с Григорием Трофимовичем Севостьяновым выросла до критической отметки.

Поскольку альтернативных троп от кабинета товарища Колычева к буфету городской прокуратуры не было, я без опасений разминуться с Антоном, направился ему навстречу. И не прогадал, поскольку Игумнов мне попался между этажами. В руках он держал кулёк из шуршащей, как фольга, серой бумаги.

– Вот что, коллега, наше межведомственное чаепитие временно отменяется! – объявил я ему новую вводную. – Старший следователь Колычев сейчас занят конструктивным общением со своим руководством. Так что мы с тобой пока свободны, пошли отсюда! – взяв напарника под локоть, я увлёк его вниз по лестничному маршу.

– Но из этого здания ты никуда не уходишь! – распорядился я. – Сядешь где-нибудь в буфете или в коридоре напротив его двери и будешь ждать. Если Колычев освободится раньше, чем я вернусь, скажешь, что я отбыл по срочному делу. По какому именно – ты не знаешь. И даже не догадываешься. И лик у тебя при этом должен быть как у святого Антония на католической иконе. Понял?

– А ты куда? – нахмурился Игумнов, пропустив мимо ушей мою антикомсомольскую шутку.

– Туда, где нас с тобой, быть может, ещё не успели списать в безвозвратные потери! – неопределенно ответил я.

– Интересно, это куда же? – не захотел скрывать своего интереса напарник.

– Это пока не твоё дело, Антон. Ты просто сиди и жди! Если что, я тебя потом сам найду, но в райотдел ты пока не суйся!

Он ещё секунду колебался, пытаясь одновременно соблюсти дисциплину и утолить природное любопытство дипломированного историка. Потом, видно, понял, что первый пункт у него пока в приоритете, согласно кивнул.

– Ладно. Только если Колычев спросит…

– Скажешь, что Корнеев уехал работать. И будь спокоен, ты ничуть при этом не соврёшь!

С этим я и оставил его на лестнице, а сам, перескакивая через ступеньку, рванул вниз. Пока наверху прокурорский полкан трясёт Колычева за душу и за фабулу бауновского дела, у меня образовалось окно возможностей. Причём не то окно, которое расположено на парадном фасаде здания, а то, которое присоседилось к нему с тыла. И потому, в некоторых случаях, оно гораздо предпочтительнее. Если им вовремя и, самое главное, правильно воспользоваться…

Машина стояла там, где я её и оставил. Я открыл ключом дверцу, нырнул за руль, завёл мотор и, не теряя времени на лишние размышления, рванул к ближайшему автомату. Слава партии и ГТС, телефонных автоматов в центре города было понатыкано изрядно и потому долго колесить мне не пришлось. Заметив стеклянную будку, я прижался к бордюру. Заскочив в неё и бросив в щель «двушку», набрал диспетчерскую «Алтая». Откликнувшейся после второго гудка тётке продиктовал номер аппарата, установленного в «Волге», обслуживающей Севостьянова. Трубку, само собой, поднял не Сам. Его, скорее всего, в машине и не было. Вслушиваться и напрягаться с узнаванием, кто это, помощник или водитель, я не счел нужным. Просто представился и затребовал срочной встречи с генерал-полковником. В ответ мне порекомендовали перезвонить по этому же номеру, но через две минуты. После чего из мембраны трубки по уху начали долбить короткие гудки. Человек я привычный. К порядку, как, собственно, и к лотку, давно уже приучен. Поэтому вышел из будки и, глянув на часы, прислонился к ней плечом снаружи.

Зная, с кем имею дело, судьбу дразнить не стал и со звонком подгадал так, чтобы в севостьяновской колеснице звонок раздался через означенный мне отрезок времени.

– Вас будут ждать через тридцать минут по известному вам адресу! – донёсся до меня внятный мужской голос. – Не опаздывайте!

Из трубки снова понеслись громкие гудки, но я уже вешал её на аппарат. Главное, мне не ответили, что столичный цековец не сможет меня принять. Или, что в данный момент он не в городе. А всё остальное, это есть тлен и суета, которыми в моей ситуации легко можно пренебречь!

Времени у меня было с избытком, но поборов желание испить газировки из стоявших неподалёку питейных автоматов, я поехал прямиком туда, где в нашем городе размещался ничем не примечательный особняк. С крепким кованым забором, с крашеной под чугун стальной дверью и молчаливыми обитателями. Здравый смысл подсказывал, что по времени я успеваю не только попить трёхкопеечной газировки, но и съесть что-нибудь купленное в ближайшей «Кулинарии». Но к здравомыслию в узком бытовом смысле я давно уже не имел никакого отношения. В моей первой жизни, когда на погонах еще были мелкие звёздочки, мне за отсутствие оного и платили. Правда, чаще всего не деньгами или иными преференциями, а преимущественно геморроем головного мозга. Зато регулярно и весьма щедро.

До явочного особняка, где принято спрашивать про славянский шкаф, я долетел минут за десять. Как и в прошлый раз, остановился метров за пятьдесят до секретного объекта.

Пятнадцать минут, которые я истуканом просидел в машине, к моему удивлению, тянулись недолго. Быть может, потому, что голова была занята моделированием предстоящего разговора.

Полномочный представитель Центрального Комитета Севостьянов, как всегда, в помещении был один. Сидел за столом в той же самой комнате, куда меня приводили прежде. И с Копыловым, и еще раньше, когда без Копылова. Кабинет ничем особенным не поражал, кроме полного отсутствия в нём провинциальных потуг изобразить столичную роскошь. Стол, на нём пара телефонов, один из которых с гербом, а второй и вовсе без диска. И какие-то бумаги. Ну и пепельница на столе, разумеется, отсутствовала. Полный аскетизм. Вот за это настоящее московское начальство высшего уровня этих времён еще как-то можно уважать. Если человек государственный и действительно большой, он не нуждается в мелких кружевах, и рюшках.

Увидев меня, дед Севостьянов не обрадовался и, понятное дело, ничуть не удивился. Только барственно откинулся на спинку стула.

– Ну? Что ещё? – спросил он сразу же после рукопожатия. – Знаешь, Сергей, вид у тебя такой, будто ты жениться собрался. Или «Историю государства и права» сегодня еще раз сдавать будешь. Судя по времени суток, скорее, второе.

– Второе, – покладисто кивнул я. – Но не «Историю права», а недобросовестных советских руководителей. Областного масштаба. В общем, всё, как обычно, Григорий Трофимович!

– Второе, – покладисто кивнул я. – Но не «Историю права», а недобросовестных советских руководителей. Преимущественно областного масштаба. В общем, всё, как обычно, Григорий Трофимович!

Севостьянов посмотрел на меня тем своим тяжёлым, почти ленивым взглядом, в котором я никогда не замечал ни удивления, ни какой-то доброты или лишней траты чувств на живых людей. Очень полезное качество для большого начальника. И очень неприятное для тех, кто к нему приходит не за похвалой, а с новой проблемой.

– Остроумие своё ты оставь на потом! – глядя на меня глазами рептилии, неторопливо произнёс дед. – А сейчас давай коротко и исключительно по делу! Говори, что у тебя случилось?

На предложенный стул я сел не сразу. Секунду постоял, собирая в голове не фактуру даже, а правильный порядок её изложения. Потому что с людьми такого склада и уровня, главный вопрос не в том, чтобы сообщить важную новость. Новость им донесут и без тебя. Если сочтут её достойной внимания высокого начальника. Тут важно сразу уложить её в такую «ёлочку», чтобы большой человек понял не только суть и смысл проблемы. Но и свою, точнее сказать, государственную выгоду от этой чьей-то беды. А в моём случае, коли по совести, его выгода вырисовывалась большой и жирной.

– Если совсем коротко, то ситуация такова, – начал я излагать. – По обвинению в изнасиловании и последующем убийстве малолетнего Баунова у нас задержан некто Шабашов. Ранее судимый. Первая судимость у него за грабёж, но в местах лишения свободы он еще раскрутился на сто восьмую. Срок свой он отбыл по звонку и восьмой год уже, как на свободе. Короче говоря, по ходу работы с ним он дал признание не только по преступлению в отношении Баунова, но и ещё по двум аналогичным эпизодам. Которые по учетам числились у нас нераскрытыми. Оба этих случая, они трёхлетней давности. После ареста этого Шабашова мы настойчивее поработали с ним и он признался в совершении ещё нескольких убийств. Но там земля уже не наша. Те убийства он совершил в трёх соседних областях. Он шофером автобуса работает на межгороде, потому и география такая. И самое главное, Григорий Трофимович, что этот самый Шабашов, похоже, не врёт! Слишком уж он уверенно и детально указывает места и слишком подробно описывает свои деяния. И приметы жертв! А, если и проявляет какую-то неуверенность, то только в датах совершения!

Севостьянов не меняя выражения лица, слегка прищурился.

– Так. Дальше рассказывай!

– Дальше хуже. Я уверен, что это не выдумка. Шабашов не мог так нафантазировать. Не тот склад ума у него. И характер не тот! Такие, как он, за славой подобного рода не гонятся! Да и слава эта, как бы помягче сказать, слишком уж сомнительная! Опять же, будь он фантазёром, то в деталях путался бы. Или в указании мест и в способах совершения! А я его несколько раз проверял. Вразнобой спрашивал. И каждый раз он всё в цвет повторяет! Для выдуманных фантазий слишком уж крепко у него в голове сидят его подвиги!

Севостьянов поощрительно шевельнул бровями, давая понять, что меня он слушает и умолкать мне пока не следует.

– Теперь главное. Я вот, что думаю, товарищ генерал-полковник, если бы по соседям эти преступления просто висели нераскрытыми, то реакция их была бы спокойной. Ну, рабочей, то есть. Люди бы обязательно заинтересовались задержанным жуликом. Но в повторяю, заинтересовались бы они в рабочем порядке! Попросили бы подробностей и на следующий же день опера по линии «А» из тех УВД были бы уже в кабинете нашего следака! Взяли бы у советника юстиции Колычева разрешение и ринулись бы в СИЗО! И начали бы официально примерять к нашему Шабашову свои эпизоды. Уверяю вас, соседи-коллеги обрадовались бы безмерно тому, что по их резонансным «висякам» наконец-то нашёлся виноватый! Однако, всё пошло неестесственным путём и, извините, через жопу! Как только наши запросы ушли к соседям, они да, они засуетились. Но почему-то не официально и не по-деловому. А через непонятные звонки и через личные связи. Теперь еще через местное начальство. И, как я подозреваю, Григорий Трофимович, соседские товарищи начинают уже шевелить своих московских кураторов!

Севостьянов чуть подался вперёд.

– С чего ты это взял? Это просто домыслы твои воспалённые или есть какие-то подлинные факты?

– Нет, товарищ генерал, не домыслы. Только факты! Хоть пока и косвенные, – честно ответил я. – Час назад, когда я сидел у нашего старшака из следственного отдела горпрокуратуры, к нему в кабинет прибежал прокурорский полковник. И сходу затребовал дело Баунова на срочное ознакомление. Прямо в кабинете следака сел и изучать его начал! Когда это такое было?! Не к себе вызвал с материалами, а еще раз повторяю, он сам прибежал. Целый старший советник юстиции! Здесь, Григорий Трофимович, ни разу не Москва, где генералы в метро ездят, здесь прокурорских полковников по пальцам двух рук пересчитать можно! Они здесь, как павлины важные и потому самолично по кабинетам своих подчинённых не мычутся! Они их к себе на ковёр вызывают! Да и то, только через своих секретарей. Для меня это есть еще один ясный признак того, что соседи что-то почуяли и уже начинают беспокоить наше начальство. И заметьте, это ещё до того, как мы начали с ними взаимодействовать!

– Этот ваш Колычев в курсе твоей мрачной арифметики?

– Да. Как раз на эту тему с ним говорили, когда их полкан к нему в кабинет ворвался.

– И что он по этому поводу думает? – не нарушая протокола, спокойно спросил дед.

– Говорит, что всё надо удержать в нашей следственной группе. – начал я излагать то, чего никогда не было. – В рамках уже возбужденного дела, которое сейчас находится в его производстве. И все похожие преступления по соседним областям за последние восемь лет необходимо отработать! Независимо от того, в каком процессуальном статусе они пребывают на данный момент. Включая даже те, по которым, возможно, уже вынесены приговоры! Иначе, если это не сделать, нас с ним сделают крайними.

– Почему именно вас? – непринуждённо притворился идиотом гэбэшный генерал-полковник.

– Да потому что суета уже началась! Если бы у соседей всё было чисто, никто бы не звонил и не бегал к нашему следователю с круглыми глазами. Значит, на соседних землях могут быть не просто старые глухари. Там, скорее всего, уже торжественно отчитались об успешных раскрытиях! И выдали в отчетность соответствующие показатели, по которым, возможно, уже вынесены приговоры. А, если это так, то нас с Колычевым будут давить не за допущенные ошибки. Нас будут уничтожать за фальсификации по уголовному делу и за нарушение социалистической законности в отношение гражданина Шабашова!

Севостьянов выслушал мою тираду, не перебивая. Немного помолчал и потом спросил:

– Хорошо. От меня-то ты чего хочешь? – уставился он на меня простодушными глазами, вынуждая к совсем уже полной откровенности и нижайшей просьбе о спасении.

Вот теперь уже можно начинать говорить открыто и по пунктам. Не с интонацией докладчика на партийном пленуме. И не тоном жалобщика на несправедливое начальство. А лить керосин нормально и по-человечески. Ровно так, как и должен разговаривать понявший жизнь юноша со своим идейным покровителем. Который знает, что его патрон по-настоящему силён, но в то же самое время, без ясного понимания ситуации и пальцем не пошевелит.

– Хочу я вот чего, – скромно начал я перечислять свои насущные желания. – Первое. Это прежде всего, уберечься самим. Мне и старшему следаку Колычеву. И еще моему напарнику Игумнову. Очень не хотелось бы дать себя сожрать. Второе. С вашей помощью объеденить все похожие эпизоды по трём соседним областям в одно дело и это дело удержать в своём производстве! В производстве старшего следователя горпрокуратуры Колычева, я имею в виду! – быстро поправился я. И, чтобы расследование обязательно попало, как понял, что всё, что хотел, я уже сказал.

Если до того старик сидел, задумчиво уставившись на телефонный аппарат с бронзовым гербом, то теперь он смотрел на меня. И очень внимательно.

Севостьянов слушал молча. Упорно не задавая никаких конкретизирующих вопросов. Помолчав для приличия несколько секунд, я продолжил:

– Для этого нам с Колычевым нужен не поверхностный московский интерес и не расплывчатая поддержка с последующей косметической поркой виновных. Нужен конкретный и сильный ход. Личный приказ Генпрокурора, которым младший советник юстиции Колычев будет назначен руководителем следственно-оперативной группы. Со всеми вытекающими из этого полномочиями. Чтобы без каких-либо помех можно было не только затребовать, но и получить все необходимые материалы. И, чтобы объединить все выявленные эпизоды по этим трём областям в одно производство. Тогда нас с Колычевым труднее будет выставить зарвавшимися мерзавцами, идущими напролом по головам советских граждан. И как котят удавить…

Генерал молчал и с лицом, ничего, кроме ленивого скепсиса, не выражавшим, смотрел на меня. Но недовольства своего он пока никак не выказывал и прочь от себя не гнал. Не шибко много от такой его реакции радости, но на безрыбьи и это хлеб!

– Почему именно этот ваш городской следователь? – спросил он, прервав затянувшуюся паузу. – Почему не из Генеральной?

– Потому что всё, что удалось по этому делу нарыть, я сделал вместе с ним! – привёл я один из немногих имеющихся у меня аргументов. – Потому что он с самого начала ведёт это дело. И самое главное, потому что он вроде бы не сука и еще потому, что я ему верю! А, кроме того, мой процессуальный статус сейчас невелик, я всего лишь опер! Григорий Трофимович, вы же не можете не понимать, если сейчас дело не закрепить за Колычевым, нас с ним очень скоро уничтожат!

Как бы соглашаясь, Севостьянов всё же не совсем определённо качнул головой.

– А мне всё это зачем? Ты же понимаешь, чего мне будет стоить эта попытка нарушить общепринятый порядок? В какие кабинеты мне придётся идти и кому придётся доказывать целесообразность такого решения? Ты же, Сергей, меня сейчас толкаешь на то, чтобы я вылез из окопа и попёр против всей системы! А, может, ты забыл, что лет мне без малого в три раза больше, чем тебе? Где я, а где твой комсомольский задор и желание победить государственную мельницу? Которая человеческие кости десятилетиями перемалывает в труху?

Мысленно я поперхнулся. Знал бы этот мухомор, что не так уж и сильно он меня превосходит годами! Поперхнулся, но, разумеется, промолчал.

– Вам это очень даже затем! Всё это как раз ваше, товарищ генерал! Решение такого вопроса как раз совпадает с масштабом вашей личности и, не постесняюсь этого слова, вашей порядочности! – вместо правдивой, но неуместной откровенности, ответил я неприкрытой лестью. – Вы же сюда приехали не мелкую уголовщину пресекать. Вы же к нам командированы из ЦК, чтобы навести порядок по линии советско-партийных и правоохранительных органов! Или я ошибаюсь? – состроил я на лице туповатую наивность. И в следующую же секунду понял, насколько переоценил свои лицедейские способности.

Ленивый лев пенсионного возраста в один миг перестал казаться таковым. Глаза его вспыхнули, а сам он резко, совсем не по-стариковски, подался вперёд.

– Мальчик, а ты случаем, не заблудился? Во времени и в пространстве? Ты, кем себя возомнил, Серёжа, а? – ласково и почти шепотом, но с совершенно злобно-ледяным выражением лица поинтересовался дед Севостьянов. – Ты кем тут пытаешься манипулировать, юноша?! Заигрался, щенок?

Я в один миг протрезвел своим, и в самом деле, немного обнаглевшим и заплутавшим разумом. К счастью, рефлекс самосохранения сработал и потому в оправдания я, слава богу, не пустился. А уж, тем более, не стал доказывать этому рептилоиду с мозгами компьютера, что он де неправильно меня понял и, что я не такой.

– Бес попутал, товарищ генерал! – склонив голову, покаянно приложил я руку к груди. – Видит бог, по молодости лет и по природной глупости так получилось! Ну и от страха еще! Эти твари, они ведь на самом деле, ради того, чтобы жопы и должности свои уберечь, нас с прокурорским следаком, ей-ей, под нож пустят! Им же ничего другого не остаётся, товарищ генерал! Потому как теперь так получается, что либо они сволочи, подставившие своих министров, либо мы с Колычевым сами и есть преступники! И самые наиподлейшие карьеристы! Ради внеочередных должностей и званий выбившие из милейшего Вити Шабашова самооговор. И признание в массовом детоубийстве на обширной территории советского Поволжья!

К чести старика Севостьянова надо сказать, что гнев его, если только это не была имитация, угас столь же быстро, как и вспыхнул. Сейчас на меня снова взирал лениво-равнодушный дедушка, уже ничем не напоминавший дикого зверя.

– Какие еще министры? – в искреннем удивлении шевельнул он бровями. – Ваш Щелоков, это понятно, а второй-то кто?

– Это я Руденко имел в виду, Григорий Трофимович! – поправился я, непроизвольно вытирая ладонью со лба испарину от недавней робости. – Генерального прокурора. Они же в одном статусе с нашим министром, если я не ошибаюсь?

– Ну-ну… – не повёлся на мою игру в поддавки столичный инквизитор. – Что боишься, это ты правильно делаешь! Бояться надо! Хотя бы по причине того, что в эти игрушки тебе еще играть рано! Здесь тебе враз башку отшибут! И так быстро отшибут, что ты, Серёжа, не то, что пикнуть, ты даже испугаться не успеешь! Ты опомниться не успеешь, как в Нижнем Тагиле окажешься! Сказать по совести, я даже удивлён, что ты эту ситуацию так своевременно просчитал и бедовой судьбой своей озаботился! Или тебе подсказал кто? – добрый дедушка из Москвы по-ленински прищурившись, пытливо заглянул мне в лицо.

Надо полагать, очень небезынтересно ему, в чьей команде и на чьей стороне я играю. Если таковая команда существует и, если я в ней состою.

Вот и хорошо, вот оно и слава богу! Теперь мне нет нужды рисковать по-новой и снова подводить свой лейтенантский писюлёк к носу старого гэбэшно-партийного генерал-полковника. Второй раз может не простить. А тут он сам спросил. И теперь я ему сам и с такой же прямотой отвечу! И никаких обидных для старика манипуляций с моей стороны…

– Точно так, товарищ генерал-полковник! Это меня мой будущий тесть надоумил! О судьбе своей непростой задуматься и к вам за помощью обратиться! Он! Копылов Сергей Степанович. – как на духу сознаваясь, истово дёрнул я вниз подбородком. – Он-то и объяснил мне, как оно всё дальше плохо будет! Сам бы я точно, так быстро не сообразил бы…

Печеное яблоко задумчивости на лице Севостьянова разгладилось еще немного. Видимо, теперь уже в его голове всё окончательно сложилось и повод, чтобы раздражаться от непонимания ситуации, у него пропал. Оно и правильно, не стоит лишний раз подозревать меня в хитрости…

– Вон оно как… Ну, что ж, Сергей, должен сказать, что с тестем тебе определённо повезло! Не дурак он, этот твой Копылов! – не без одобрения скривил губы в благосклонной ухмылке цековец. – Значит, не ошибся я в нём! Ну да бог с ним, теперь давай, рассказывай, как и на что он тебе глаза открывал и чего он тебе после того насоветовал! И подробно рассказывай!

Надо же! Вот она, старая школа работников культуры! Не ленится дед Севостьянов и добросовестно, как молодой опер отрабатывает полученную информацию до микроскопических мелочей. На все сто процентов желает быть уверенным, что никто из местных не пытается играть его ресурсами, используя меня втёмную. Как тупой и примитивный инструмент. Пожалуй, это качество деда не грех и перенять! Впрочем, и я бы сам тоже пощупал такого вундеркинда на предмет ангажированности кем-то со стороны. Слишком уж немалые ставки! Скандал, судя по всему, будет громкий…

Пришлось изворачиваться и препарироваться. По возможности стараясь избегать подробностей и однозначностей в формулировках, я как мог, скомпилировал фактуру. Уже состоявшийся наш разговор с наташкиным отцом и свои собственные мысли. Беспокоившие меня еще задолго до копыловских откровений.

Помня о том, что краткость сестра таланта, растекаться по древу я не стал. И как мне показалось, уложился минуты в три. Севостьянов по своему обыкновению, слушал не перебивая. До того момента, пока не понял, что всё, что хотел, я уже сказал.

– А как ты сам думаешь, кем он, это я про твоего тестя, кем он сам себя во всей истории видит? – не скрывая своего живого любопытства, задал вопрос московский чекист. – Его интерес в чем?

– Известно, в чем! – цинично хмыкнул я. – В Москву он хочет! А для этого ему лично вам понравиться надо. Я полагаю, что в команду к вам он попасть мечтает, товарищ генерал!

– А губа не дура у твоего тестя! – без улыбки кивнул мне Севостьянов. – Понятно, что он в Москву хочет, они все в неё хотят! А он, кроме всего прочего, еще и для своего будущего зятя старается. Так? – подмигнул он мне.

– И это тоже, наверное… – не стал спорить я с очевидным.

Григорий Трофимович помолчал. Потом по привычке откинулся на спинку кресла и заговорил как человек, который уже просчитал варианты.

– Ладно. Если в течение двух суток вы с твоим следователем добудете документально подтверждённый эпизод хотя бы по одной соседней области, начинаем игру. Так и быть, я начну шевелить Москву именно под то решение, о котором ты просишь. Генпрокурор, единая следственная бригада и даже постараюсь протащить приказ о назначении её руководителем этого твоего подельника. Как ты говоришь, его фамилия, Колычев?

Записав в ежедневнике подтверждённую мной фамилию, он назидательно поднял палец.

– А до того момента, чтобы никакой самодеятельности! Ни твоей, ни этого твоего прокурорского следака! Вы уже и так ткнули ржавым гвоздём в чужой гнойник. Теперь каждый лишний и необдуманный шаг вам может стоить очень дорого. И заодно мне вместе с вами…

– Понял вас, товарищ генерал-полковник! – я встал и почтительно склонил голову, давая понять, как дорого ценю я его решение.

– Ну всё, Сергей, иди, у меня и без тебя есть, чем заняться!

С благодарностью пожав протянутую дедом руку, я вышел в коридор. И только закрыв за собой дверь, с облегчением выдохнул.

Игумнов торчал в коридоре, как и было ему велено чуть больше часа назад. Изрядно помятый кулёк он так и держал в руках. С таким видом, будто это был не бакалейный харч из прокурорского буфета, а важный вещдок бессмысленно загубленного времени. За час с лишним Антон успел не только остыть, но и основательно прокиснуть. Вид у него был такой, словно будучи посланным в буфет за конфетами и пониманием о субординации, вернулся он без того и без другого.

Увидев меня, он оживился и, отлипнув от стены, шагнул навстречу.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, видимо изнывая от вынужденного безделья и желания заглянуть в грядущее.

– Не нукай, не запряг! – весело окоротил я его, при этом ободряюще подмигнув. – Межведомственное чаепитие пока отменяется. Чайная церемония МВД и прокуратуры состоится позже. Ты лучше скажи, наш временный прокурорский начальник у себя?

– У себя. Тот лысый минут десять назад, как вышел. Я заглянул, но Колычев велел ждать в коридоре. Только спросил, где ты есть.

– И что ты ему ответил?

– Что тебя пока нет. Как ты и велел! Сказал, что ты уехал по делу и скоро будешь.

– Молодец! – похвалил я своего старшего инспектора. – По себе знаю, когда говоришь правду без лишних подробностей, совести спать гораздо комфортнее! И на будущее ты тоже запомни, врать прокурорским нехорошо! Лучше уж не договаривать…

Игумнов моего игривого тона не принял и недовольно поморщился.

– Слушай, Корнеев, если ты думаешь, что я совсем ничего не понимаю…

– Я, Антон, и впрямь очень надеюсь, что ты не всё понимаешь! – торопливо согласился я с напарником. – И больше того скажу, это очень хорошо, что ты не всё пока понимаешь! Это для твоего же душевного здоровья легче! Не так обременительно, как, если бы ты всё понимал. Короче так, сиди здесь и жди! Минут через десять я тебя сам позову.

– А я тебе не мальчик на побегушках! – неожиданно перейдя на фальцет, вдруг оскорбился Игумнов, приняв мои слова за пренебрежение суверенностью его личности. – В отличие от тебя, я, между прочим, старший инспектор! – мой напарник обиженно и вместе с тем гордо вздёрнул подбородок.

По всей вероятности, за прошедший час вынужденного и унизительного простоя в коридоре, да еще и с учетом ранее услышанного в колычевском кабинете, Антон слишком уж перенервничал. Оно и немудрено так расстроиться недавнему преподавателю из научно-академической среды. Когда тебя за твои самоотверженные старания, твоим же салом, да по твоим же мусалам! А еще, того и гляди, ни за что, ни про что ошельмуют, как последнюю сволочь и в чулан посадят!

Мне стало жалко этого не самого плохого парня. Хоть и историка КПСС. Я шагнул к нему ближе и положил ему руку на плечо.

– Нет, дружище. Ты на самом деле старший опер Октябрьского РОВД! Просто временно приставленный к продовольственному снабжению прокуратуры СССР! – примирительно кивнул я на кулёк с конфетами. – Это, между прочим, тоже важная и ответственная работа!

Бывший историк вспыхнул, но, проявив мудрость, спорить не стал. Уже хорошо. Значит, учится не только слушать, но уже и понимает, что иногда не стоит лезть туда, где ему пока делать нечего. Для нескольких дней службы это совсем неплохо. Впрочем, советская ментовская действительность, она вообще учитель сверхэффективный. Хоть и суровый.

Отвернувшись от насупившегося напарника, я постучал в дверь. И вошел, не дожидаясь разрешающего приглашения.

Младший советник юстиции сидел за столом в той позе, в которой, похоже, и застыл после ухода своего начальника. Перед ним лежало раскрытое дело, рядом стоял стакан с до черноты заваренным чаем. Лицо у следака было таким, будто за этот прошедший час он успел мысленно примерить на себя все возможные варианты собственной служебной смерти. И, судя по его, далёкому от оптимизма виду, ни один не показался ему достойным.

Увидев меня, Колычев не стал пузыриться и спрашивать, где я пропадал всё это время и какого чёрта без его разрешения убыл в самовольную отлучку. Мне это понравилось. Люди, способные в плохую минуту не цепляться к мелочам, обычно лучше и умнее суетливых педантов. Тех, кто в критической ситуации вдруг начинает особенно трепетно следить за дисциплиной подчинённых.

Колычев только глянул на меня исподлобья и сухо бросил:

– Садись, чего столбом встал?

Я воспользовался его приглашением и устроился на ближайшем стуле.

Он молчал секунд десять. Глядел не на меня, а куда-то поверх моей головы, словно там на стене были развешаны ответы на все вопросы, его тревожившие. Потом, будто нехотя, заговорил:

– Ну что, Корнеев… Поздравляю! Кажется, мы с тобой допрыгались.

Я ничего не ответил. Не сказать, что из осторожности. Просто в такие минуты неклинического душевного расстройства человеку полезнее сначала выговориться. Особенно такому добросовестному служаке, как Колычев. По моим наблюдениям, он отнюдь не вздорная баба в дни её лунного затмения и не нервный артист из пережившего пожар театра. Если уж этот старшак из горпрокуратуры начал жаловаться райотдельскому оперу, значит, его действительно прижало. Точнее сказать, прижали.

Советник перевёл взгляд с меня на лежащее перед ним дело и постучал по бумажной подшивке кулаком.

– Ты понимаешь, что сегодня здесь произошло? – спросил он глухо. – Видел, как Гущин сюда прибежал? Ты думаешь, он сам так этим делом озаботился? – Колычев похлопал по бумажной пачке теперь уже ладонью. – Нет, Корнеев, его сюда сверху пнули! Мне и из области уже звонили. Интересовались. Но не в рамках обычного контроля. Поначалу да, задавали вопросы про то, как продвигается дело Баунова. Но в основном про то, почему это у нас всплывает то, что нас никоим образом не касается! И на каком основании по делу, возбужденному по местному преступлению, уходят странные запросы в соседние области! А еще мне задавали вопросы по поводу того, кто санкционировал расползание расследование по соседним регионам… И всё это, заметь, происходит ещё до того, как мы туда напрямую залезть попытались! Для странного беспкойства им наших запросов вполне хватило!

Он взял стакан с явно уже остывшим чаем, подержал в руке, но пить не стал. Поставил обратно. А я подумал, что будь сейчас здесь Антон, он бы снова расстроился. Окончательно уверившись, что запасы чая у старшего следака ни фига не закончились. А, стало быть, его, старшего опера Антона Игумнова, просто зазря, как какого-то дешёвого шныря, сгоняли в буфет…

– Знаешь, что это значит? – спросил вернувший меня в суровую действительность Колычев. – Ты понимаешь, что это означает, когда заместитель прокурора города, как ошпаренный, лично прибегает в кабинет простого следователя? Он, чтоб ты знал, не то, что к следователям, он даже к начальникам отделов никогда не заходит! Ты это понимаешь?!

– Примерно… – пожал я плечами, давая младшему советнику юстиции возможность выпустить излишки нервического пара.

– А я уже не примерно это понимаю! Я уже вполне конкретно понимаю, Корнеев, что это значит. Это значит, что кто-то высоко и сбоку очень сильно задёргался! Кто-то очень важный! И что вся эта суета не на пустом месте образовалось, это я тоже понимаю!

Выкрикивая утверждения о своей необычайной понятливости, старший следак Колычев отчаянно искрил в мою сторону глазами. Так, будто бы это вовсе не я совсем недавно и в этом же самом кабинете предрекал ему теперь уже состоявшуюся реальность. Юноша, чьё сознание временами вспыхивало в моей голове, давно уже бил копытом и рвался в бой. Но старый и мудрый мент пока ещё держал его и вместе с ним себя, в узде. Чтобы двумя-тремя не совсем цензурными фразами не привести в чувство хозяина кабинета.

– Чего ты молчишь? – вроде бы даже обиделся изрядно выдохшийся через минуту следак. – Тебя, между прочим, Корнеев, это в первую очередь касается! Это же не я, это ты из Шабашова все его признания вытянул! По всем иногородним эпизодам, которыми он загрузился!

– Видит бог, я до последнего надеялся, что твои чертовы предсказания не сбудутся! Но не сбылись мои надежды… Потому что если бы у них по этим делам были просто старые «висяки», они бы не звонили сюда с таким интересом. Они бы вцепились в нашего Шабашова руками, зубами и чем угодно ещё. А раз пошла такая нервная пляска, значит, мы с тобой влезли не просто в чьё-то дерьмо, а в очень большое чьё-то дерьмо!

Вот тут прокурорский впервые за всё время посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни прежней его деловой сухости, ни извечного служебного «я старше, а значит прав». Там была только усталая отрешенность. И, что для него было совсем нехарактерно, почти открытая тоска.

– Я тебе честно скажу, Корнеев, – произнёс он тихо. – Если бы речь шла только обо мне, я бы, может, так не переживал. В одиночку я бы с трудом, но еще как-то отбился! Но ты же совсем молодой пацан. Игумнов тоже молодой и, кроме того, совсем еще дурак. Это значит, что сначала сломают вас, а потом уже и меня с вашей помощью! Так что готовьтесь, под пресс вы пойдёте первыми! Один – как наглый опер-карьерист, второй – как его недоумок-соучастник! Ну, а я – как прокурорский идиот, который польстился на лавры от громкого дела. Очень удобная компания, должен тебе сказать! Просто образцовая.

После этих слов он замолчал. Не театрально и даже не выжидательно. Просто потому, что всё главное им уже было сказано. И вот тут уже настала моя очередь лечить его прокурорскую хандру. Осторожно и почти гомеопатическими дозами. Без бодрого идиотизма про то, что «ничего, прорвёмся». Прорываются в таких пиковых случаях только трубы. Люди обычно или успевают, или не успевают. Отскочить от кипятка, говна или пара.

– Владимир Васильевич, – сказал я спокойно, – Всё не так плохо…

В ответ Колычев даже не усмехнулся. Только чуть приподнял бровь.

– Да? И в чём же ты видишь светлую сторону этой кромешной тьмы?

– В первую очередь в том, что вы профессионал и сложившуюся ситуацию поняли правильно. И поняли её раньше, чем нас начали по-настоящему плющить. Поверьте, это уже немало! Потому что самое опасное сейчас, это даже не сам факт того, что мы наступили в говно краснокнижного мамонта. Хуже всего было бы, если бы мы продолжали думать, что это просто всплеск начальственной дури. Но вы, к счастью, уже поняли, что это не она.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз внимательнее.

– И что? Мне от этого должно полегчать? Будь добр, Корнеев, изъясняйся конкретней!

– Хорошо! – не стал я перечить и умничать. – Не полегчать должно. Но стать яснее и от того немного позитивнее. Когда опасность ясна и понятна, с ней уже можно продуктивно работать! Гораздо хуже, когда тебя душат, а ты ещё сам себя убеждаешь, что это просто воротник жмёт.

Колычев криво дёрнул ртом. То ли хотел усмехнуться, то ли послать меня по неприличному адресу. Но сдержался и не сделал ни того, ни другого.

– Допустим, – глухо произнёс он. – Дальше-то что?

Вот с этого места уже можно было не бодрить его словесами.

– Дальше вот что, Владимир Васильевич, – сказал я спокойно. – Пока нас ещё не начали всерьёз ломать, у нас есть какое-то время. Не так чтобы его много, но оно есть. И, если не тратить его на уныние, а употребить по назначению, можно успеть. Не победить, это было бы уже слишком жирно, но хотя бы не дать сожрать себя с весёлым хрустом. Во имя спокойствия чьих-то жоп!

Он смотрел на меня исподлобья и без ярко-выраженного дружелюбия. Но по крайней мере, не перебивал. Уже хорошо. Значит, слушает не из прокурорской вежливости, а потому, что надеется услышать что-нибудь дельное.

– Вам сейчас главное не раскисать и не дёргаться. И мне тоже. И уж тем более не надо раньше времени пугать наших руководящих товарищей размахом открывшейся перед ними пропасти. Как только они поймут, что пахнет не обычным, а таки скандалом, не побоюсь этого слова, вселенского масштаба, всё изменится. Настолько, что нас с вами начнут спасать. Со всей присущей нашим ведомствам заботой и неизменным стремлением ничего лишнего не выпускать наружу.

– А конкретнее? – поднял бровь Колычев. – Чего ты, всё время словоблудничаешь, а, Корнеев? Говори яснее, ты сейчас не на комсомольском собрании!

– Хорошо, Владимир Васильевич, если конкретнее, тогда так! Нам нужна хотя бы одна крепкая бумага с чужой земли. С той, где наш Витя наследил. Не его каракули, не мои слова и не ваши подозрения, а нормальное документальное подтверждение. Как только такая бумага у нас появляется, всё, можете не сомневаться, московская заграница нам поможет! Я только что вернулся от знакомого москвича.

Колычев не шевельнулся. Только кончиками пальцев медленно постучал по лежащему перед ним делу.

И посмотрел на меня уже совсем по-другому. Без прежней тоски и даже без раздражения.

– Это кто такой? – недоверчиво изогнул он бровь. – Москвичей к нам об эту пору понаехало много! И далеко не у каждого из них есть такие полномочия, чтобы давать обещания подобного порядка! Тем более, какому-то оперу из района!

– Об этом пока не спрашивайте, Владимир Васильевич. – глядя напрямую в глаза советника, покачал я головой. – Имена сейчас вам только мешать будут. Чтобы как следует, на работе сосредоточиться…

– У тебя, Корнеев, есть очень скверная манера, – устало проговорил он. – Ты сначала человеку в голову такую мысль подбрасываешь, от которой уже не отмахнуться, а потом делаешь вид, будто о сущем пустяке обмолвился!

– Это не манера, Владимир Васильевич. Это мой крест. Вы не поверите, но я от этого и сам иногда мучаюсь! – словно ища сочувствия, тяжело вздохнул я.

– А я сейчас, между прочим, не шучу! – в очередной раз глаза следователя сердито сверкнули.

– А я разве улыбаюсь? – примирительно поднял я перед собой ладони. – Владимир Васильевич, я вам добрую весть принёс, а вы на меня ругаетесь! Не по-товарищески это! Ну неужели вы думаете, что, если бы мне разрешили, я бы вам фамилию и должность не назвал?

Колычев ещё несколько секунд продолжал сверлить меня пристальным прокурорским взглядом, потом понял, что это бесполезно и нехотя кивнул.

– Ладно. Считай, что на этот раз я тебя понял так, как тебе это надо. И в значительной части с тобою сказанным я согласен.

– Вот теперь вы мне уже гораздо больше нравитесь! – расслабившись, искренне похвалил я прокурорского бригадира за проявленный им конструктивизм в нашем общении. – А то сидели тут, как вдовец на сороковинах. Там в коридоре, между прочим, Игумнов с конфетами изнывает! Может, всё-таки чайку попьём?

– Ты, Корнеев, всё же не зарывайся! – советник юстиции сухо, но не зло осадил мой бестактный порыв. – Я и в дурном настроении, но всё ещё старший следователь! А ты пока что еще молодой и не по годам наглый опер! временно прикомандированный ко мне приказом!

Не вставая из-за стола, он сунул куда-то вбок руку и чем-то щелкнул. – Хрен с тобой, Корнеев, кипятка мне для тебя не жалко! Зови своего Игумнова!

Копычевв не обманул, кипятка он для нас с Игумновым, действительно, не пожалел. От пачки грузинского чая, протянутого ему Антоном вместе с конфетами, советник юстиции брезгливо отмахнулся. И без какого-либо стеснения достал откуда-то снизу из-под столешницы початую коробку со слоном. Эвон, как, индийский! Значит, неплохо у него с продснабжением поставлено… А с другой стороны, на то она и прокуратура! Да к тому же еще и городская! Нешто им по чину сушеный силос придорожного чапыжника, вовнутрь себя потреблять?! Мой глазастый и всё замечающий напарник, даром, что он институтский препод, а ни разу не дебил из штукатурного ПТУ. Увидев колычевские запасы элитной по советским меркам заварки, всё сразу понял. И обиженно поморщился. Но своей уязвлённости товарищу Колычеву выказывать не стал.

Пока пили чай, сколь-нибудь значимых тем мы не поднимали. Всё, что нужно для дела, уже было проговорено. Доверительно и обстоятельно. Досёрбав свою дозу крепкого «купца» и поблагодарив советника за хлеб-соль, я поднялся со стула. Антон, с сожалением посмотрев на пузатый керамический чайник с настоящей индийской заваркой, изведённой нами лишь наполовину, последовал моему примеру. В том смысле, что тоже встал и от себя исторического «спасиба» так же не пожалел. На моё вежливое предложение сходить и помыть чашки, Колычев отмахнулся. А Игумнов с облегчением выдохнул. Поняв, видимо, кому по сроку службы будет поручено мыть эти чертовы чашки.

До Октябрьского РОВД мы добрались как раз к тому часу, когда личный состав посматривал уже на часы и готовился переместиться в столовую. Тем более, что служили в этом богоугодном заведении сплошь реалисты. Отлично понимающие, что регулярный и своевременный обед, как и коммунизм, им гарантирован в лишь в теории. Что в любой момент начальство может вместо приёма пищи, обеспечить выездом на какое-нибудь происшествие в отдалённой точке района. Или еще каким-нибудь изощрённым способом лишить харчевания.

Игумнова я сразу же, как только вошли в здание, отправил в наш кабинет. Под присмотр Гриненко. Антон хотел было возразить, но вовремя вспомнил, что в прокуратуре сегодня уже постоял коридорным украшением более часа. А вспомнив, испытывать судьбу вторично не стал. Избавившись от напарника, сам я пошёл к Тютюннику.

Мне повезло и начальник уголовного розыска оказался в своём кабинете. Постучав для порядка в дверь и услышав разрешающее «Да!», я вошел. На столе у майора лежала портянка графика дежурств оперов на следующий месяц, А в руках он держал листок ШТ. И стопка литерных дел, которые он, как мне думается собрал у себя для проверки, тоже лежала на его столе.

Тютюнник поднял на меня глаза.

– Здравствуй, Корнеев! Проходи, чего ты, как неродной? Присаживайся! – указал он мне рукой на ближайший к себе стул.

Голос у него был ровный и не шибко строгий. Это у Тютюнника почти всегда означало, что ругаться он начнёт не сразу.

Я сел.

Тютюнник несколько секунд рассматривал меня тяжёлым начальственным взглядом. Потом постучал пальцем по бумажке, на которой я разглядел какие-то незнакомые мне фамилии.

– Ты мне скажи, молодой гений розыска, это у нас теперь такая новая форма работы? Сначала районный опер с прокурорским следаком ставят на уши две соседние области, потом меня из городского «угла» начинают спрашивать, кто у нас тут такой самый умный и чрезмерно прыткий! Ты поясни мне, Корнеев, сделай такую милость, почему я узнаю о твоих подвигах последним? Или я уже в этом райотделе не розыском руковожу, а паспортным столом?

– Не последним узнаёте, товарищ майор. Просто не самым первым… – как смог, постарался я разбавить претензию начальства. И да, тут следует признать, что претензию начальник «угла» вывалил мне вполне обоснованную.

– Ты мне тут свою хитрожопую арифметику давай, не разведи! – поморщился оскорблённый неведением начальник. – Или ты на самом деле думаешь, что вот так запросто можешь майору Тютюннику мозги засрать?! Особенно когда мне то из города, то из самой области начинают задавать вопросы? И заметь, не по существу дела, а по поводу дела! Чувствуешь разницу?

Он откинулся на спинку стула.

Я не стал суетиться, юлить и строить из себя недоумка. Когда начальник подразделения разговаривает с тобой вот так, без топота и без привычного начальственного рыка, это почти всегда означает, что он по-настоящему недоволен. И сейчас хочет только одного – услышать, насколько глубоко ты успел влезть в задницу непроглистогоненного афроамериканца.

– Разницу чувствую, товарищ майор, – ответил я спокойно. – И именно потому к вам сейчас и зашёл. Пока пустые разговоры не превратились в тенденцию! В необратимые последствия, то есть…

– А не поздновато ли ты, Корнеев, спохватился? – не переставая разглядывать меня, Тютюнник взял со стола сигаретную пачку. – Мне сегодня с десяти утра из города начали звонить и очень вежливо спрашивать, что это у меня за ударник социалистического сыска такой завёлся. Который чужие области палкой в израненные бока тычет!

Он произнёс это ровно, почти лениво, но чувствовалось, что от этой нарочитой ленцы зреющая неприятность только прибавляет в весе. От своих доверенных корешей из отделения розыска я знал, что орать Геннадий Дмитриевич Тютюнник всегда умел и поныне умеет знатно. С душой и обильным использованием витиеватых, хоть, и непечатных оборотов. И еще мне было известно, что когда он начинал разговаривать тихо, и соблюдая приличия, это уже само по себе означает, что недоволен он самым серьёзным образом.

– Не тыкал я никого, товарищ майор! Наговаривают на меня! – обиженно возразил я. – Ни палкой, ни чем-то иным! Это Колычев после моей доверительной беседы с Шабашовым три самых обыкновенных запроса по соседним областям отправил и всё! По аналогичным преступлениям, совершенным в отношении несовершеннолетних. Чтобы проверить, соврал он мне или нет.

– А он, значит, тебе много чего наплёл? – слегка склонил набок голову Тютюнник. – Ты, оказывается, у нас великий мастер по ломке упырей?

– По нашим ничего он не наплёл! Всё, что он рассказал, всё в цвет попало! По убийству Баунова и по двум старым, которые еще с семьдесят пятого нераскрытыми «кренделями» зависли! Всё сошлось, товарищ майор! Со всеми частностями и мелкими деталями! По времени, по местам и по личностям потерпевших. Потому и сочли, что, и по соседним землям наш злодей также не врёт. Соответственно и запросы туда отправили! Колычев, то есть, отправил… – быстро поправился я.

– И?

Неприязненная угрюмость постепенно начала сходить с недовольного лица майора. Но её место тут же заняла нешуточная озабоченность.

– А вот дальше уже началось нехорошее. Вместо того чтобы спасибо сказать и за уже отловленного фигуранта обеими руками ухватиться, соседские товарищи вдруг занервничали. Слишком уж болезненно и, я бы даже сказал, как-то неестественно занервничали!

Тютюнник молча вытянул из пачки сигарету, но передумал и прикуривать её не стал. Повертел в пальцах и положил поверх пачки. То ли здоровьем своим внезапно озаботился, то ли мысли его перескочили в другую колею.

– Давай, короче! – буркнул он. – Не растекайся. Чего у вас из реального на руках?

– На руках у нас три местных трупа. Баунов и, как я уже сказал, два убийства трёхлетней давности. Ну и признание Шабашова по нескольким иногородним эпизодам. Но это уже не нашего региона земля. Три соседние области. И по времени сильно размазано, лет семь он по ним куролесил. Но, опять же, это с его слов! Редко куролесил, но метко. Но еще раз повторяю, пока это только его голословное признание. Документальных подтверждений у нас пока нет. Поэтому я и не хотел раньше времени перед вами хвалиться.

– Кому ты баки забиваешь, Корнеев?! Хвалиться он, видите ли, не хотел раньше времени! – передразнил меня Тютюнник. – Вы меня, начальника районного розыска, в этом раскладе за мебель придержать решили? – он усмехнулся не спуская с моего лица тяжелого взгляда. – Что ж, удобно устроились! А я потом объясняю старшим начальникам, почему это у меня в отделении опера начинают играть в самостоятельных сыщиков!

И тут был прав Тютюнник. И спорить с ним по этому поводу было бы не только глупо, но и вредно. Потому что начальство больше всего раздражает не проступок подчиненного, а его стремление отбрехаться и выкрутиться там, где вина его уже доказана. В этом случае начальство такое поведение расценивает как личное оскорбление. Справедливо полагая, что подчинённые его держат за недоумка.

– Виноват, товарищ майор! – сказал я. – Признаю свою ошибку! Надо было к вам прийти раньше. Но по сути мы тоже не гуляли впустую! Мы как раз пытались сделать так, чтобы потом вам не пришлось отбиваться от всех сразу и с пустыми руками. Ну и, чтобы свои холки от намыливания хлоркой уберечь.

– И как, получилось? Я сейчас не про ваши холки, я про фактуру? Как вы с вашим Колычевым собираетесь с соседями разруливать?

– Пока ещё полной ясности нет. Но шанс оставить дело в прежних мозолистых руках у нас есть!

Майор недоверчиво прищурился.

– Это какой же такой шанс?

– Если хотя бы по одному из иногородних эпизодов мы добудем хоть одну крепкую бумагу, подтверждающую признания Шабашова, дело оставят у Колычева! Это мне твёрдо и со всей ответственностью пообещали! – не отводя глаз, медленно и очень серьёзно произнёс я. – Сами же понимаете, пока жулик у нас и пока он даёт признательные показания, отдавать его никому нельзя!

Я отметил, что при этих словах Тютюнник уже не просто внимательно слушал. По его глазам я увидел, что он начал думать в нужном мне направлении. Как нормальный, то есть, готовый ввязаться в драку начальник розыска. А не как начальник, обиженный на самостийное поведение своего обнаглевшего подчинённого. Я это заметил сразу. У него даже лицо чуть изменилось. Оно не смягчилось, нет, оно стало собраннее и решительнее.

– То есть, ты хочешь сказать… – проговорил он медленно, – Что, если коллеги из числа соседей так рано задницами заёрзали, то там у них по шабашовским похождениям может оказаться нехорошее? Что-то похуже обычных висяков?

– Именно, товарищ майор! – кивнул я. – Намного хуже! Висяки, да, висяки штука неприятная, но не смертельная! Из-за них никто бы свой анус рвать не стал!

– Чего?! – недоумённо и, как я понял, ничуть не притворяясь, сдвинул брови майор. – Чего не стал бы рвать?

– Жопу! – коротко перевёл я начальству благородную латынь на сермяжный русский. – Анус, это обыкновенная жопа, товарищ майор! Только по-нашему, по-мордовски! – раздражать и без того уже уязвлённое сознание шефа своей просвещенностью я счел неуместным. При данных обстоятельствах.

– И ты полагаешь, что они теперь будут интенсивно спасать свои жопы? – поинтересовался милостиво удовлетворившийся моим объяснением Тютюнник.

– А чего им ещё спасать?! – пожал я плечами. – Не процент же раскрываемости за давно уже прошедший отчетный период?! Если бы там обычные «баранки» висели в их архивах, то они бы уже на всех парах сюда летели! С наручниками и с надеждой на халяву поднять раскрытие. И не по краже или «бакланке» какой-то, а по особо тяжкому преступлению! Уж точно, не устраивали бы шаманские танцы с бубнами и не пытались бы факультативно давить на бедолагу Колычева. И сидящий в нашем СИЗО и даже уже разговорённый нами Шабашов был бы им нужен до зарезу! Как горячая вода вшивому зеку в бане! А раз они пошли к нам окольными ходами, значит, не всё там у них чисто! Я, товарищ майор, полагаю, что кто-то из тамошних товарищей уже успел за шабашовские трупы красиво отчитаться!

В ответ мне Тютюнник ничего не сказал. Только постучал согнутым пальцем по плексигласовому стеклу, покрывающему столешницу. Дробью жесткой и только с ему понятными паузами.

– А Колычев это понимает? – подняв на меня глаза, спросил он наконец.

– Конечно, понимает! И потому он как раз не хочет шуметь. Он сейчас больше всего боится, что дело выдернут у него из рук раньше, чем оно успеет обрасти мясом. Без которого любой заинтересованный умник объявит его, Колычева, фармазоном и фальсификатором! Да и меня вместе с ним…

– И правильно боится! – мрачно и с медленной задумчивостью проговорил Тютюнник. – И ты тоже бойся!

Он помолчал и снова посмотрел на меня. Уже без прежнего начальственно-служебного раздражения. Скорее как человек, которому не особо понравилось услышанное, но который всё же оценил, что подчинённый пришел к нему не с пустой головой. А с предложением игры. Игры серьёзной. Достойной его величайшей компетенции и высочайшей квалификации.

– Ладно, Корнеев, теперь слушай сюда! Пусть оно и поздно уже, но этого места ни одного лишнего слова по этой теме! Ни с Гусаровым, ни с Гриненко, с которыми ты доверительно корешишься. И ты рожу-то не криви, я понимаю, что они нормальные опера, но, если ты профессионал, то ты меня поймёшь!

Майор пытливым взглядом впился мне в зрачки. Видимо, пытаясь в них разглядеть, насколько верно я оценил его слова.

– Про местные, про бауновское и про старые убийства – это да, скрывать тут нечего. А про остальное молчок и рот на пуговицу! По возможности, даже Игумнову лишнего не рассказывай! Он парень вроде бы неглупый, но молодой и потому будь с ним пока осторожней! Понял меня? – теперь Тютюнник смотрел в моё лицо с неприкрытым сомнением. По всей видимости, не веря в здравомыслие своего недавно приобретённого и слишком молодого опера.

– Понял! – постарался я, чтобы ответ прозвучал, как можно твёрже и достовернее.

– Теперь дальше! Всё, что будет у тебя нового по этому делу, сначала несёшь мне! И только потом уже своему Колычеву. И то, что от него тебе станет известно, я тоже должен знать. Обязательно и немедленно! Чтобы я не выглядел болваном в польском преферансе! Особенно, когда меня опять начнут дёргать сверху.

– Ясно, товарищ майор! – я снова ответил майору, энергично боднув подбородком воздух.

– И ещё! Скажи-ка мне, друг любезный, а кто это тебе такой важный пообещал, что при определённом раскладе дело Колычеву оставят? И не просто пообещал, а еще и твёрдо?

На этот раз взгляд, которым ковырялся в моих глазах начальник районного сыска был особенно изучающе-пронзительным. Надо полагать, именно этот вопрос и был для Тютюнника самым главным во всём нашем разговоре. После того, как я вскользь обмолвился об упомянутом посуле. К нему меня майор и подводил все последние минуты нашей беседы. Как жирного сазана к уже опущенному в воду подсаку.

– Права такого не имею, товарищ майор! – голосом, который с небольшой натяжкой можно было бы обозначить стальным, ответил я. – Это не тупое упрямство, Геннадий Дмитриевич, я на самом деле не могу вам этого сказать! – теперь уже я кольнул его глаза холодным взглядом. Исключительно для того, чтобы амбициозный и обидчивый Тютюнник не вздумал расстроиться и ущемиться непокорностью своего молодого опера.

Тютюнник не ущемился. По всей видимости, что-то в моих глазах он разглядел и понял правильно.

– Да ну и хрен с тобой! – майор отвёл взгляд, сделав вид, что не так уж ему и интересно, кто тот ясновельможный пан, обладающий столь чрезвычайными полномочиями. – Вы, главное, пока ту броню не добыли, никакой удали не проявляйте! Ни оперской, ни прокурорской. Шабашов у вас в руках. Значит, торопиться надо теперь не столько ногами, как мозгами. Пускай ваш городской советник пока намертво цементирует злодея к трупу Баунова и к тем жмурам, что из семьдесят пятого! А ты, Корнеев, ухо держи востро! И если почуешь, что кто-то полез к вам с непонятным интересом или, не дай бог, с наездом, сразу ко мне! Будем вместе думать, как уберечься.

– Сделаю, товарищ майор, как вы сказали! – преданным взглядом уткнулся я в лицо шефа.

Тютюнник снова придвинул к себе бумажку с графиком дежурств, но видно было, что смотрит он не в неё, а мимо.

– И передай своему Колычеву, – сказал он, не поднимая глаз, – Что он не один в этой яме с говном стоит. Если ему там, в его прокурорской голове, вдруг чудится, будто это только его беда, то пусть задумается. И поймёт, что беда эта теперь наша общая. В конце-концов, это мы Шабашова задержали! А ты и вовсе злодея на все его «мокрухи» расколол! А до того еще и просчитал! Так что, если начнут давить, то давить будут не выборочно, а всех, кто в этом деле хоть как-то замазался!

– Обязательно передам, Геннадий Дмитриевич! – пообещал я, подумав, что не такая уж и сволочь этот Тютюнник. Хотяб потому, что не дистанцируется он от только что упомянутой им ямы с альпийскими фиалками.

Майор наконец посмотрел мне в лицо и впервые за весь разговор уголок его рта дёрнулся не сердито или озабоченно. А живо и почти весело.

– Но в одном ты, похоже, всё же не совсем дурак, Корнеев! По всему выходит, что ты неприятность раньше многих чуешь. Так что, прими мои поздравления! Хотя и странно это, потому как такое бывает только при большом опыте оперативной работы…

С этими словами начальник УР Октябрьского РОВД задержал на мне долгий и задумчивый взгляд.

– Вот только не вздумай этим своим даром упиваться, старлей! По всем прочим статьям нашего ремесла ты всё-равно еще сопливый щенок! Обязательно помни об этом! Для пользы службы и для сохранения собственного здоровья…

– Постараюсь не упиваться, товарищ майор! – в очередной раз покорно согласился я с установкой командира.

– Уж ты сделай милость, постарайся! Ладно, иди, работай! И пришли ко мне через полчаса Гриненко.

Я поднялся.

Уже когда я был у двери, Тютюнник окликнул меня ещё раз:

– Корнеев!

– Да, товарищ майор?

– Если этот ваш Шабашов и впрямь не врёт, то дальше у всех нас начнётся не работа, а сплошное веселье. И потому запомни одну простую вещь, в такое время умные опера много не говорят. Они смотрят по сторонам, внимательно слушают и быстро бегают. Понял меня?

– Понял.

– Ну ступай тогда! Пока я добрый…

Я вышел в коридор и только там, прикрыв за собой дверь, перевёл дух. Не потому, что Тютюнник меня довёл до нервического расстройства. Это дело как раз для меня привычное. Удовлетворение я испытал от того, что он всё понял правильно. И это было одновременно хорошо и хреново. Хорошо потому, что теперь в Октябрьском РОВД я был не один со своей тревогой. А хреново потому, что тревога, которую понял и оценил начальник районного угрозыска, почти никогда не оказывается пустяковой. И без болезненных последствий она тоже никогда не рассасывается. Н-да…

От Тютюнника я вышел с тем самым послевкусием, которое остаётся после разговора с умным, злым и по-своему правым начальством. Вроде бы и не покусало оно тебя, а всё равно чувствуешь себя лесной дичью. Пусть пока еще не освежеванной и чудом избежавшей котла с кипятком, и специями. В коридоре я постоял секунду-другую, прикидывая, куда пойти и куда податься со своими непростыми чаяниями. И никакой иной мысли, кроме как о единственной родственной душе, способной понять, простить и помочь, в голову мне не пришло. О душе с прокурорским стратегическим разумом, со столичными связями и с большим животом.

День был в самом разгаре, а потому на улице было светло и в окне у Эльвиры свет ещё не горел. Открыла она почти сразу, как я только нажал на кнопку звонка. Будто точно знала, что это я.

– Здравствуй, любимая, это я! – широко и со всей присущей мне дружелюбностью улыбнулся я Эльвире. – Ты ведь, надеюсь, тоже по мне скучала?

Клюйко стояла в дверном проёме, обряженная в домашний халат и розовые тапки с абсолютно непрокурорскими помпонами в виде кошачьих яиц. С распущенными волосами и неуместно суровым выражением лица. С таким лицом прокурорские женщины обычно смотрят не на долгожданного мужчину, которого они искали всю свою жизнь, а на проворовавшееся должностное лицо небольшого масштаба. Явившееся в прокуратуру по повестке, но с непростительно большим опозданием. И потому уже априори виновным во всех инкриминируемых ему грехах.

Живот у Эльвиры выдавался вперёд так сильно, будто бы она перед моим приходом измудрилась втиснуть себе под халат школьный глобус. Но странное дело, от этого вся её, хоть и домашняя, но всё равно прокурорская строгость выглядела еще более убедительной и суровой. Как будто передо мной стояла не женщина на последнем месяце нашей совместной беременности, а олицетворение всей Генеральной прокуратуры СССР. Начиная с времён троцкистко-зиновьевских процессов и Ягоды-Вышинского. Только с огромным пузом и в легкомысленных тапках.

– Здравствуй, – не поддавшись на моё жизнерадостное приветствие, она внимательно оглядела меня с головы до ног. – Чего пришел? Или у тебя опять что-то случилось?

– Почему сразу «опять» и «случилось»?! – с неподдельной чистосердечностью возмутился я. – Может, я прилетел на крыльях любви к женщине, без которой не мыслю своей дальнейшей жизни?! Явился, так сказать, к ней с цветами, нежностью и чистыми намерением провести с ней тихий семейный вечер!

Эльвира молча и с демонстративным пессимизмом посмотрела на мои пустые руки.

– И где же цветы?

– И снова ты права, душа моя! – с готовностью кивнул я, признавая, что немного увлёкся и сболтнул лишнего. – Как ты верно заметила, цветов при мне нет! – не вступая в бесполезные пререкания, вынужден был я согласиться с прокуроршей. – Просто по дороге к тебе я вдруг неожиданно для самого себя осознал, что цветы, это всего лишь бессмысленный пучок травы и пошлейший буржуазный пережиток! Который может подорвать твоё ко мне уважение! Которым я очень дорожу!

Продолжая улыбаться, я неотрывно смотрел в глаза своей беременной и очень критично настроенной подруги. Изо всех сил лучась безмерной и искренней любовью. С интенсивностью чернобыльского реактора в момент его будущей разгерметизации. Через ближайшие восемь лет…

– А нежность? – недовольно хмыкнула, вроде бы приняв моё объяснение насчет флоры Клюйко. – Нежность, это по-твоему тоже пошлость и пережиток прошлого?

– Никак нет, любимая! Нежность к тебе, это святое! Это даже больше, чем любовь к нашей советской Родине! И она завсегда вся при мне! Даже, когда я сплю или, когда ем! – горячо заверил я недовольно нахмурившуюся Клюйко. – Уж чего-чего, а этого-то добра у меня много! И заметь, Эля, вся эта нескончаемая нежность, она твоя и только твоя!

Грубая до казарменной примитивности лесть, как это обычно бывает, сработала. Лицо Эльвиры разгладилось, ожило и порозовело. Какое-то время она меня задумчиво разглядывала. По всей видимости, решая, как воспринять моё подкатывание к ней милицейских тестикул. Секунде на пятой её молчания мне показалось, что решение в её голове сложилось. И более того, что сложилось оно по отношению ко мне вполне благосклонным образом.

– И, что, тихий семейный вечер у нас тоже состоится? – как опытный рыбак, не ослабляя натяга лески, продолжала вытягивать меня из тины на открытый песок незаконно беременная прокурорша. – Тогда, может быть, ты и ночевать здесь останешься? До самого утра?

– А разве может быть как-то по-другому, Эля?! – в секунду изменив все свои планы на сегодняшний вечер, притворился я до глубины души оскорблённым её вопросами. Полными обоснованных сомнений. – Я же уже сказал тебе, что до невозможности соскучился по тебе! Уж ты извини, но довольно-таки обидны твои интонации, любимая! Особенно, если учесть мои трепетные чувства, которые я к тебе испытываю! С того самого дня, как впервые явился в твой кабинет по повестке…

– Значит, всё же что-то серьёзное случилось… – удовлетворённо кивнув своей профессиональной прозорливости, подытожила Эльвира наш короткий разговор. И отступила назад, вглубь коридора. – Ладно, заходи, краснобай, раз припёрся! Только прошу тебя, давай дальше без этого твоего словесного цирка! Я сегодня плохо спала и поэтому без понимания отношусь к загадочным мужчинам. Особенно к тем, которые так обильно словоблудствуют, начиная от самого порога.

Не имея ничего против сказанного любимой женщиной, я согласно кивнул и шагнул вперёд. Сначала ткнулся губами в щеку Клюйко, потом разулся. И, оставив хозяйку дома у себя за спиной, привычно направился в ванную. Этот неизменный ритуал стал одной из главных моих привычек ещё в прежнем милицейском лейтенантстве. Вернувшись со службы домой или в любое другое место, которое на данный момент я определял, как своё лежбище, следовало неукоснительно соблюсти основную заповедь. В том смысле, что ни в коем случае нельзя хвататься за близких тебе людей, хлеб или посуду. Или за прочие предметы мирной жизни. Пока не вымыл руки. Тщательно и обязательно с мылом. Потому что ИВС, СИЗО, а также чужие квартиры и особенно притоны, это всегда зло! Равно, как и вся остальная ментовская история с её прикладной географией злачных мест. Они, эти специфичные особенности, неизбежно и неотвратимо налагают на милицейского человека дополнительные обременения. Прежде всего, по части его личной гигиены.

Да, отрадно, что в эти славные времена вроде бы ещё нет никакого ВИЧа-СПИДа. Вернее, может, они и есть, но советская медицина о них пока еще не подозревает. И в бодрых сводках Минздрава СССР о них покамест никак не упоминается. Зато чесотка, туберкулёз, а так же сифилис, передающийся бытовым путём, равно, как все прочие люмпен-пролетарские радости этой эпохи, существуют вполне себе уверенно. Без каких-либо скидок на самую прогрессивную идеологию победившего социализма. На одной шестой, богом забытой части планеты.

Зайдя в ванную, я добросовестно намылил и смыл руки дважды, потом сполоснул лицо и вытершись, повесил полотенце на трубу сушилки. И только после этого прошёл на кухню.

На столе стояла чашка с недопитым чаем и лежала какая-то раскрытая книжка, надкусанное яблоко и блюдце с сухарями. И никаких кружевных салфеток или иных признаков буржуазно-мещанской идиллии. Обычная обстановка, предназначенная для обороны от беременного быта и беспокойно-проблемных мужиков. Которые иногда приходят не вовремя, но зато с самыми настоящими неприятностями.

Я сел за стол.

Эльвира медленно опустилась рядом на табурет, придерживая правой ладонью живот, и сразу заглянула мне в лицо.

– Ну? На этот раз что? Только, пожалуйста, давай без романтических увертюр! Просто рассказывай, Серёжа, куда ты опять вляпался?

– Без романтизма, душа моя, никак не получится, – вздохнул я и накрыл её пальцы своей ладонью. – При моих возвышенных чувствах к тебе, Эля, это никак невозможно! Ты не поверишь, любимая, но я в последнее время весь состою из нежности, тревоги и непроходящего восхищения тобой! Поэтому терпи и слушай мои слова, любимая!

– Ну да, последнее особенно заметно… – сухо заметила она. – Восхититься тут есть, чем! – с этими словами она задумчиво огладила свой живот.

Воспользовавшись вышеупомянутой задумчивостью, второй рукой я осторожно коснулся её колена, оголившегося из-под халата.

– А ещё я очень сильно по тебе соскучился! – с этими словами убрал я ладонь с её руки и пристроил ей на левую грудь.

– Серёжа…

– Что?

– Не дуркуй, пожалуйста! У тебя сейчас такая физиономия, что, если бы я не знала тебя достаточно давно и хорошо, то решила бы, что ты пришёл просить денег или засвидетельствовать тебе фальшивое алиби! Или того хуже, помочь тебе спрятать чей-то труп.

– Ты в который уже раз меня переоцениваешь, Эля! Не надо мне ничего тобой перечисленного! Деньги у меня пока есть. Пусть и не так много, как хотелось бы… – на всякий случай прикинулся я нищим госслужащим, живущим на денежное довольствие опера. – Алиби мне тоже от тебя не нужно, поскольку обычно я в нём не нуждаюсь. И трупы я предпочитаю сдавать государству официальным порядком. Ну, может быть, за редким исключением…

– Значит, всё обстоит того хуже, – снова кивнув головой своим печальным мыслям, вслух решила Клюйко. – Выходит, тебе нужна более серьёзная помощь. Что ж, колись, Сергей, что ты еще натворил?

Я невольно убрал руку с её колена. Не по причине того, что отринул мысли о последующем прелюбодействе, а потому, что разговор и впрямь выходил нешуточным. Эльвира этот мой жест заметила. И правильно поняв его, сразу же стала другой. Домашний её халат остался тем же, живот тоже никуда не делся, но во взгляде появилась та холодная, собранная внимательность, которую я в ней уважал особенно. Мужики, работающие в прокуратуре, как, собственно, и в МВД, часто любят изображать тяжесть государственной власти своим лицом. Прокурорские же женщины, если они попадаются очень умные, зачастую обходятся без этого сомнительного антуража. И потому я всегда считал их гораздо опаснее мужиков. Разумеется, в том случае, когда находился от них по другую сторону процессуальной баррикады. Вместо мужественной игры бровями, прокурорские самки просто-напросто начинают тебя внимательно слушать. Незамысловато и порой с бабьей тупостью на лице, но зато очень по-женски. И тут, если не следить за собственной метлой и не упиваться бабьей неполноценностью, иногда можно наговорить много лишнего. Порой на многие годы строгого режима.

– Да, душа моя, мне действительно, помощь от тебя нужна! – честно признался я. – И не только как от своей любимой и очень красивой женщины. Но еще и, как от высококлассного специалиста с твоими столичными прокурорскими связями!

– Вот теперь я узнаю брата Колю! – усмехнулась Клюйко. – Стоило тебе помыть руки и потискать бабские коленки, и сразу же из тебя полезли настоящие первопричины визита!

– Руки, между прочим, у меня и в самом деле чистые! – продемонстрировал я Эльвире стерильные ладони. – И сердце горячее! По отношению к тебе… – на всякий случай уточнил я.

– А совесть?

– Совесть пока в работе. И как всегда, задействована она с некоторой перегрузкой. Но ты не беспокойся, в любом случае, я с ней всегда смогу договориться! – самонадеянно пообещал я своей любимой женщине.

Любимая женщина, недоверчиво хмыкнув, чуть откинулась к стене, устроилась удобнее и снова положила ладонь себе на живот.

– Тогда начинай! С самого начала и по порядку.

Я пересказал ей главное. Коротко, без несущественных и второстепенных деталей, и без лишней драматургии. Про то, что задержанный злодей дал признания не только по нашим местным трём эпизодам. Что в процессе оперативно-следственных действий из него полезли убийства, совершенные им в соседних областях. Не просто в виде общих слов, а с примерными датами, местами и такими подробностями, которые трудно сочинить постороннему человеку. Если только он сам там не был и сам не участвовал в тех событиях. По нашему делу он уже лёг и после трёх признанных трупов ему мудрить смысла нет уже никакого. А вот реакция с чужой, с сопредельной стороны, пошла странная. Это, если мягко говоря… Реакция не рабочая, не спокойная и не заинтересованная в правильном смысле этого слова. Не та, какая бывает, когда у служивых людей, когда на их шеях висят старые нераскрытые убийства и вдруг появляется живой гад, которым можно те «мокрые» «висяки» закрыть. Напротив, со стороны соседей началось нездоровое шевеление и странные вопросы. Не по существу вопросы. А еще неуклюжие и даже граничащие с хамством попытки прощупать ситуацию. На предмет того, кто от нас копает по их «мокрухам» и зачем.

– А это значит, как я полагаю, – продолжил я рассуждать вслух, – Это значит, что там у них может быть не просто пыльная папка со старыми тяжкими «баранками». Там может быть раскрытое дело. Или дела. И, соответственно, неправосудный приговор или приговоры. Ну и, само собой, кто-то там у них наверняка уже осужден. Потому что времени с тех убийств прошло много. Боюсь, что какой-то непричастный бедолага там уже этапом к «хозяину» ушел. А, может, и того хуже…

Эльвира слушала молча. Не перебивала, не морщилась, только коротко остриженными ногтями медленно постукивала по боку чашки. На моих словах о возможном неправосудном приговоре её пальцы остановились и замерли.

– По каким территориям он еще сознался? – спросила она. – Сколько областных субъектов, где он наследил?

– Я тебе напишу! Справку тебе составлю! – пообещал я, радуясь конкретно высказанному рабочему вопросу. – Места, даты и всё остальное! Всё, что у нас есть!

– Конечно, напишешь! Куда ты денешься! – кивнула Эльвира. – Но напишешь ты потом, а сейчас просто скажи.

Я назвал три области. Дальше вкратце по памяти выдал еще кой-какие детали. Любимая женщина слушала меня с непроницаемым лицом, и только по тому, как едва заметно сжалась линия рта, я понял, что разговор удался.

– Даты? Есть?

Я назвал примерные, потом уточнил, что точные по нашим двум старым эпизодам уже подтвердились через ИЦ нашего УВД. А по иногородним мне как раз и нужна первичная сверка. Не для уголовного дела, по которому я в данный момент осуществляю оперативное сопровождение. И не запрос от имени старшего следователя Колычева. От которого сразу же пойдут круги по воде. Мне требовалась ранняя и предельно тихая, по возможности негласная проверка. На предмет того, были ли зафиксированы такие убийства? Если были, то какова судьба уголовных дел, которые были возбуждены? А, если вдруг уже прошли суды, то кто числится среди осужденных?

– И какую роль во всём этом ты решил отвести мне? – склонив голову набок, словно прислушиваясь к каким-то своим внутренним ощущениям, поинтересовалась Эльвира, когда я умолк.

– Хочу попросить тебя, чтобы ты через своих московских знакомых по Центральному аппарату Генеральной осторожно прощупала областные прокуратуры. По тем территориям, где этот гад отметился. Неофициально. Без фамилии Корнеева, без фамилии Колычева и без упоминания Вити Шабашова. Мне сейчас нужны не копии постановлений. Мне нужно достоверно знать, что упомянутые нашим злодеем убийства действительно имели место. В названных им местах и временных отрезках.

Она покачала головой.

– Ты хоть понимаешь, о чём просишь?

– Понимаю.

– Нет, мне кажется, что не до конца понимаешь. Это не позвонить близкой знакомой и спросить её, где сейчас в Москве можно достать финские сапоги. Это означает влезть на чужой земле в чужую кухню! А там, если ты прав и, если на самом деле всё обстоит именно так, что есть неправедно осужденный, добром никто не встретит!

– Так я потому и приехал к тебе! – плечи мои невольно передёрнулись, а в груди внезапно похолодело. От того, что в это мгновение в голове вспыхнуло воспоминание о похожей ситуации. Окончившейся очень плохо. Смертью половины меня.

– Стоп! – отчетливо ощутив, как лоб покрывается холодной испариной, вскрикнул я гораздо громче, чем следовало. – Извини, душа моя, что-то меня занесло в порыве трудового энтузиазма! Ты абсолютно права, надо действовать по-другому!

Эльвира вздрогнула от моего дикого возгласа и уставилась на меня удивлённо.

– Отставить интересоваться по соседям! Я передумал и тебе не надо ничего узнавать через твою головную контору! – торопливо добавил я и попытался как можно непринуждённее улыбнуться. – Короче говоря, мы пойдём другим путём!

– Это каким еще другим путём ты можешь пойти, Серёжа? – скептически поморщилась Эльвира. – И куда, позволь тебя спросить, ты пойдёшь с твоими вопросами?

– К Севостьянову пойду! К Григорию Трофимовичу! – выпалил я первое, что пришло в голову. – Ему никакого труда не составит всё разузнать!