— Привет, я Алиса, — смущенно улыбается девушка.

Я хмуро киваю. Алиса, Кларисса, Гульчехра… Сколько уже их было. Блондинки, брюнетки, рыженькие. Чернокожие. Всех видов и национальностей.

Что интересно, в памяти — ярко, основательно, как будто вчера произошло — осталась только самая первая.

Как сейчас помню: 99-й год, я — студент Педагогического института. Учусь на историка, но предпочитаю спорт, а именно, — бокс. История мне дается плохо, зато в спорте преуспеваю. Благодаря этому легко сдаю сессии. В институте хватает очкастых умников, а вот отстоять честь учебного заведения на межвузовских соревнованиях — некому. И я отдувался за всех, даже на универсиаде разок победил, отправил спать известного ныне боксера, экс-чемпиона мира по версии IBF в полутяжелом весе.

Ректор института с меня пылинки сдувал. Один раз препод по латыни на меня окрысился, не хотел принимать зачет. Игорь Иванович самолично пришел на пересдачу, вызвал Крыса (так мы препода прозвали), взял в коридоре за пуговицу, и пару минут ему что-то негромко втирал. Крыс тряс головой. Лицо его было красным, как после русской баньки.

Вернулся препод в кабинет, ни на кого не глядя — к столу. Черканул что-то в зачетке.

— Возьмите, Савин, и — вон отсюда.

Я взял протянутую зачетку, вышел за дверь. Открыл синюю книжечку успеваемости студента — что же там? Зачет, конечно. И подпись размашистая Крыса. Уломал, значит, ректор. Престиж вуза важнее какой-то там латыни.

А боксером я так и не стал, хотя и хотел. Причина простая — пробили-таки меня.

Дело было в Москве на Пресне на каких-то совершенно ничего не значащих районных соревнованиях. Чуть ли не выставочных. На улице — 2001 год, я на втором курсе института.

Помню, подошел ко мне наш физрук, ухватил за бицепс.

— Так и так, Серега, нужно на Пресне выступить, помашешь немного кулаками. Только не мордуй крепко тамошних «тайсонов».

Засмеявшись, он утопал в деканат, где подкатывал к грудастой секретарше Верочке.

А я отправился на метро на Пресню.

Противник мне достался смехотворный с виду. Вроде молодой парень, но лысоватый и с пузиком. Бледный как смерть, руки тонкие.

Я шепнул рефери: «Что за фигня? Я же его убью!».

Ага, убил. Как ударили в гонг, я сразу кинулся в атаку. Отгрузил несколько плюх по корпусу, тут же попал в челюсть справа. Думаю, уложу секунд за двадцать на потеху собравшимся в зале школярам. А тут пузатый как раз открылся — левая часть челюсти как на ладони. Хоть бы плечиком прикрыл что ли. Ну, не хотите как хотите. Желаете, значит, поспать. Сон — дело хорошее.

Я выстрелил с правой, вложив в удар всю мощь своего 93-килограммового молодого и сильного тела.

И тут же в глазах моих взорвалась бомба — ох не даром, не даром придумали люди эту расхожую фразу! Ослепительный свет — а потом темнота.

Очнувшись, я увидел рефери, уже закончившего счет и поднявшего вверх руку пузатого.

«Нокаутом победил Никита Колхозников!».

Через много лет я искал в гугле эту фамилию, но ничего не нашел. Народный талант Колхозников с Красной Пресни канул в Лету. Может, спился, может, стал примерным семьянином. Обычное дело для талантов.

Сроду не падал в обморок (тот злополучный нокаут считать не будем), а тут вот оно как. Хорошо, хоть быстро оклемался. Открываю глаза, снова вижу встревоженные лица ребят.

— Не надо его сейчас шельмовать, Владилен Львович, — говорит курносенькая. — Матвеев едва не утонул, его нужно отвести в медицинский кабинет.

Владилен Львович что-то отвечает, но я его не слушаю. «Денис», «Матвеев», подростки на берегу, мое худое мальчишеское тело в красных плавках… Постепенно картина начинает складываться в голове, но поверить в нее все еще не могу.

Неужели такое возможно? Неужели я… попаданец?

Что такое попаданец я прекрасно знаю, хоть и профессия, казалось бы, не располагает. В перерывах между съемками на студии Splashes of love, я любил почитывать книжки в ярких обложках, в которых главные герои отправлялись в прошлое. Кропотливо объясняли Сталину, как выиграть войну; в теле Столыпина предотвращали революцию в Российской империи; строили магическую империю в каком-нибудь фэнтезийном мире. Наивность, конечно, но мне нравилось. Легкое, непринужденное чтение, не грузящее мозг.

На студии меня прозвали «Книгочей», и я втайне этим прозвищем гордился. Когда широко распространился Интернет, бумажными книгами я пользоваться перестал, перешел на «электронку», затем стал читать на специальных сайтах, покупая свежие проды за небольшую плату. Одно время, как ни смешно звучит, подумывал сам сочинить что-нибудь эдакое, но так и не собрался.

А теперь вот и сам — попал. Но вот вопрос — куда именно?

Передо мной глубокая миска с борщом. Настоящий, густой борщ с куском мяса. Тут же замечаю у локтя полной девицы голубую сметанницу. Эх, Дениска, как жаль, что ты перестал делать мне подсказки!

— Девочка, подай, пожалуйста, сметану.

Толстуха удивленно смотрит на меня, пожимает плечами. Локтем подвигает ко мне сметанницу, ехидно цедя сквозь зубы:

— Держи, «мальчик».

Зоя Говорова! Точно, так ее зовут, толстуху эту. Молодец, Дениска!

— Спасибо, Зоя, — вежливо киваю я, накладывая в борщ сметану. Она, кажется, хочет мне еще что-то сказать, но я поворачиваюсь к борщу. Довольно светских бесед.

Я беру ложку (алюминиевую, прохладную), в другую руку — кусок серого хлеба, и пробую. Тут же, как в тех интернет-мемах, о которых сидящие за столом пионеры узнают лет через пятьдесят, если вообще узнают, в голове моей вспыхивает флэшбек.

Впрочем, не думаю, что видение это корректно назвать флэшбеком, с учетом обстоятельств. «Воспоминание о прошлом и будущем, которых никогда не случится» — так точнее.

Я вижу маленького Сережу Савина в деревне у бабушки, за столом перед тарелкой борща. «Кушай, внучок, я тебе еще подолью», — слышу ласковый голос.

Борщ горячий, но я ем жадно, почти не чувствуя жжения. Кажется, я никогда в жизни не был так голоден. Даже когда был, как сейчас, подростком.

— Матвеев, ты как будто в первый раз борщ ешь.

Поднимаю глаза на сидящую напротив меня девочку с двумя темными косичками и крупными озорными глазами на миловидном лице.

Катя Бакадзе. Та самая, что дала фонарик. «Зыко» девчонка.

— Просто… очень вкусно, — выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Надо быть осторожнее, не выделяться.

Катя что-то шепчет на ухо сидящей рядом с ней блондинке, немного похожей на актрису Скарлетт Йоханссон.

«Оля Синявина», — подсказывает Дениска. И тут же мой мозг обливается чем-то горячим, руки деревенеют, а на лице появляется дурацкая улыбка.

Я сразу понимаю, в чем дело. Эта Скарлетт Йоханссон, очевидно, была героиней ночных отроческих грез покойного мальца. В ее присутствии он, очевидно, густо краснел, начинал заикаться и «мыкать», как дурачок.

В свое время каждый проходил через подобное. И Серега Савин, то есть, я, не исключение.

Девчонку звали Оксаной Ивановской. Училась она в параллельном классе. Я влюбился по уши, но так до самого конца и не посмел признаться. Когда Оксана, по всей видимости, ждавшая от меня каких-то шагов, заговорила со мной в коридоре школы в стиле «у меня компьютер сломался, не мог бы ты прийти вечером починить», я покраснел как рак, забормотал какую-то чушь и убежал сломя голову. Потом до конца жизни жалел. И после жизни, получается, тоже.

Я до боли сжимаю зубы и подавляю в себе Дениску Матвеева. Включаю Серегу Савина. С легкой усмешкой смотрю на Олю Синявину. Та вдруг перестает смеяться, в ее глазах появляется удивление. Она гордо встряхивает головой и отворачивается от меня. А мне того и надо. Спокойно доедаю борщ и принимаюсь за второе.

Тушеная курица с гречкой и овощами — морковью, капустой, луком. Не шедевр кулинарного искусства, но приготовлено с душой и из качественных продуктов.

Доев последний кусочек курицы, беру в руки граненый стакан с темным до черноты компотом из сухофруктов. Отпиваю. Ого! Это прям не компот, а фруктовый концентрат какой-то! Думаю, если этот стакан компота развести тремя литрами воды, то получится сок, что продают в магазинах моего времени.

Беру кусок запеканки. Ем, запиваю компотом, поглядываю по сторонам. Вокруг — довольные, загорелые лица ребят.

Слышу обрывки разговоров о готовящемся походе, о подготовке к «Зарнице», о новых марках в чьей-то коллекции. Давно забытый, а, по сути дела, незнакомый подростковый мир, частью которого я внезапно и самым счастливым для себя образом, стал.

— Десятый отряд, все закончили с обедом?

К столу подходит вожатая Анна Андреевна, та самая курносая девушка. Она успела переодеться, сменила короткие голубые шортики на не менее короткую юбочку примерно такого же оттенка, а также на белую блузку. Невольно начинаю любоваться стройными загорелыми ножками Анны Андреевны.

С обедом закончили все, кроме Зои Говоровой, доедающей третью тарелку борща. Ребята поднимаются из-за столов, несут тарелки и стаканы к окошку, за которым виднеется широкое лицо поварихи.

— Жду вас всех в вестибюле, — говорит Анна Андреевна и направляется к выходу в компании нескольких девочек из нашего отряда.

Я отношу тарелку и догоняю Кольку Ларионова. Вместе мы входим в вестибюль, где уже собрался почти весь десятый отряд.

Вестибюль находится на первом этаже. Это просторное помещение, залитое солнечным светом из окон-витражей. Вдоль стен установлены мягкие диванчики, рядом с каждым — кадушка с фикусом.

Девчонки рассаживаются на диванчики, мальчишки, которым не хватило места садятся прямо на пол. Обстановка веселая, непринужденная.

Колька плюхается на пол рядом с фикусом, садится по-турецки. Я опускаюсь рядом.

Анна Андреевна стоит посреди вестибюля, сложив руки на груди. Кого-то ждет. А вот и он, Владилен Львович, второй вожатый десятого отряда. Пляжную одежду сменил на белую рубашку, синие брючки. Волосы тщательно причесаны мокрой расческой.

— Все собрались? — спрашивает Владилен.

— Все, — отзывается Катя Бакадзе.

— Прекрасно, — кивает вожатый. — Тогда начнем. Дорогие пионеры! Вы все приехали в «Орленок» из разных городов, но все вы сейчас объединены в наш славный десятый отряд.

— Ура десятому отряду! — весело орут ребята.

Владилен улыбается и продолжает:

— Вы все — юные корреспонденты, юнкоры районных и областных газет, а некоторые даже публиковались в «Пионерской правде»! — вожатый с гордостью смотрит на Скарлетт Йоханссон, то есть на Олю Синявину: та заливается краской, скромно опускает глаза. — И завтра у вас будет прекрасная возможность проявить себя, ведь к нам в «Орленок» приезжает…

Здесь Владилен Львович берет театральную паузу:

— Замечательный поэт и писатель Сергей Владимирович Михалков!

Конец фразы тонет в аплодисментах, но не сказал бы, что очень громких.

— Лучше бы Крапивин приехал, — шепчет мне на ухо Колька Ларионов. — Или Кир Булычев.

Я не слушаю Кольку, пытаюсь переварить полученную информацию. Выходит, мой десятый отряд — это не просто сборище школоло, отправленных в пионерлагерь у моря на деньги или за заслуги родителей. Все эти ребята, и я, получается, тоже, юные корреспонденты, юнкоры, талантливые детишки со способностями к журналистской, а некоторые, наверняка, и к писательской деятельности. Интересное кино!

— Пионеры, тише! — Владилен с трудом добивается тишины и продолжает. — Ваша задача, думаю, ясна: необходимо задавать товарищу Михалкову вопросы, лучший из которых будет отмечен призом и напечатан вместе с ответом Сергея Владимировича в нашей стенгазете «Птенцы 'Орлёнка».

Я краем глаза смотрю на Олю Синявину — судя по ее улыбке и горделивой осанке, уже подбирает мысленно полочку под приз и читает очередную публикацию в стенгазете. Какая амбициозная девочка.

В комнате 217 царит оживление. Парни чистят зубы над раковиной в углу, о чем-то болтают. Анастас Швабрин с длинным носатым парнишкой, похожим на армянина, затеяли помериться силами в борьбе на руках, называемой иностранным словом армрестлинг. Швабрин выигрывает раз за разом.

Через толпу мальчишек я проталкиваюсь к своей кровати, скидываю шорты и рубаху и забираюсь на второй ярус. Залезаю под одеяло, ощущая приятную прохладу простыни.

Мое тело, хоть и помолодевшее сразу почти на тридцать лет, притомилось за день и настоятельно требует отдыха: оно и неудивительно, столько новых впечатлений сразу. Я, по сути дела, стал другим человеком. Не каждый день переживаешь такой экзистенциальный опыт.

Я уже знаю: в комнате 217 живут всего двое ребят из десятого, «юнкоровского» отряда — я и Колька Ларионов. Остальные мои соседи — сборная солянка из разных отрядов лагеря «Звездный». Почему так сделало руководство лагеря — мне неведомо. Может, хотели, чтобы «книжные» мальчики повлияли на таких, как Швабрин. Кстати, Анастас попал в «Орленок» за отличные успехи в толкании ярда. Спортсмен, мать его за ногу. Длинный армянин по фамилии Погосян представляет 12-й отряд, в который входят только его земляки и землячки. Армянские пионеры прибыли отдохнуть на море за большие заслуги в изучении марксизма-ленинизма.

Другие ребята также в чем-то отличились — тут и юные спортсмены, и юные техники, и юные натуралисты, и участники творческой самодеятельности. Судя по всему, хорошие ребятки, только очень шумные.

Я прикрываю глаза, ожидая, когда же, наконец, мои соседи успокоятся.

К моему счастью, где-то на этаже раздается зычное: «Отбой!» и свет гаснет. Запоздавшие пионеры спешат забраться в свои постели, потому что в коридоре уже слышны тяжелые шаги.

Входит Владилен Львович. Осматривает помещение усталым взглядом.

— Все улеглись?

— Все! — нестройно отзываются ребята.

— Тогда спокойной ночи! И смотрите у меня!

Вожатый выходит и, судя по шагам в коридоре, продолжает свой обход.

Я лежу на спине, закинув руки за голову. Только сейчас, в относительной тишине и темноте до меня, наконец, в полной мере доходит что со мной случилось. Я УМЕР и ПЕРЕРОДИЛСЯ! Переродился в чужом теле, — теле пацана-пионера пятнадцати лет от роду. На дворе — 1974-й год, самый разгар так называемой эпохи застоя, начавшейся с момента прихода к власти Леонида Ильича Брежнева и завершившегося Перестройкой Михаила Сергеевича Горбачева по кличке «Меченый».

Радость на грани детского восторга, когда хочется скакать на одной ноге и кричать, как оглашенный, переполняет меня. Я не просто воскрес из мертвых, я получил второй шанс. Я здоров, молод, нахожусь в безопасном, сытом месте, в эпохе, которую многие в моем старом мире вспоминали с ностальгией.

С другой стороны, в душе моей есть место и для тревоги. В самом деле, здесь я всего лишь мальчик, пацан, хоть и с полным набором знаний и умений 42-летнего обитателя 20-х годов двадцать первого века. Как ни крути, но мне придется жить дальше, изображая мальчика Дениса Матвеева, о котором я, несмотря на некоторую помощь со стороны памяти утонувшего пионера, особо ничего не знаю.

Тревога перерастает в подобие паники — типично мальчишеской.

«Успокойся, — мысленно говорю я себе новому строгим голосом Сергея Савина. — Ты же не в какой-нибудь военной хронике очутился, не в блокадном Ленинграде. Ты в пионерлагере у моря, ты в знаменитом „Орленке“! Расслабься и получай удовольствие. Разберешься по ходу дела».

Это помогло. Я улыбаюсь, дышу ровно и глубоко. Сквозь открытое окно доносится шум прибоя и стрекот цикад. Пахнет морем, хвоей и… несвежими носками, но тут уж ничего не поделать — мальчишки.

Я жив, мое старое тело осталось в прошлом, скорее всего, его уже закопали на кладбище в дальнем Подмосковье. Теперь я — подросток, и меня ждет новая жизнь, которую я намерен прожить совсем иначе.

Закрываю глаза и почти проваливаюсь в сон.

«Дрыхнет дефективный? Тише, а то разбудишь!».

С усилием выныриваю из царства Морфея и вижу картину, которая мне совсем не нравится. Анастас Швабрин и его дружок армянин Погосян крадутся между рядами кроватей и одного за другим щедро намазывают спящих пионеров зубной пастой. Лица ребят в свете луны становятся похожи на маски Пьеро или же на лики мертвецов. Зрелище довольно жуткое, но Швабрин и Погосян, посмеиваясь, знать себе красят «дефективных».

Я смотрю, как эти двое покрывают зубной пастой физиономию Кольки Ларионова. Так и тянет вмешаться, но я сдерживаю этот благородный порыв: в конце концов, от пасты еще никто не умер.

Но вот когда глумливая рожа Анастаса Швабрина показывается над моей кроватью, я резко сажусь.

— Э, да юнкор-утопленник не спит, — разочаровано тянет Швабрин и исчезает со своей пастой.

Я выдыхаю, и отпускаю судорожно сжатую рукоятку фонарика у меня под подушкой. Клянусь, если бы этот малолетний ушлепок попытался бы меня покрасить, я бы врезал ему фонарем в нос, и наплевал бы на последствия.

Я дожидаюсь, пока эти двое закончат со своими идиотскими играми. Лишь после того, как Швабрин и Погосян улеглись в свои постели и засопели, я переворачиваюсь на бок и…

И тут внезапная мысль приходит мне в голову.

Снова сажусь на постели. Тихо. В открытое окно доносится ласковый шепот моря. Занавеска легонько покачивается. Пионеры спят, разметавшись в свете луны. Многие — покрашены зубной пастой, но далеко не все. Самых крепких и высоких парней Анастас и его армянский дружок благополучно обошли стороной. Оно и понятно.

То, что я затеял иначе чем глупостью не назвать. Но пересилить себя, вернее сказать, мальчишку в себе, я уже не в силах.

Тихо слезаю с кровати, иду к рукомойнику. Замираю, с изумлением глядя на себя в зеркало. Да ведь я настоящий красавец! Идеально симметричное лицо, глаза навыкате, красивый ровный нос, густая копна светлых, мягких волос. Ни дать ни взять — Брэд Питт в детстве.

Приятная волна разливается по моему телу — вот уж не думал, что симпатичная внешность будет играть для меня такую большую роль. Но, как говорится, лучше выглядеть как Брэд Питт, чем как Дэнни Де Вито.

Прекратив рассматривать себя, беру из стакана тюбик зубной пасты «Антошка». Ого, прохладный какой! Нет, так не пойдет. Кладу тюбик обратно в стакан и крадусь мимо рядов спящих ребят.

Вот Погосян. Судя по всему, дрыхнет без задних ног. Открываю тумбочку армянина. Ага, вот и то, что мне нужно — початый тюбик зубной пасты «Лесная». Недалеко спрятал, уверенный, что ничего ему за ночную вылазку не будет.

Паста Погосяна еще тепленькая — где же он ее грел, паразит? В трусах что ли?

Выдавливаю на ладонь зубную пасту и быстрыми и четкими движениями мажу физиономию парнишки, уделяя особое внимание его крупному крючковатому носу.

Погосян даже не шевелится, лишь шлепает губами во сне, вспоминая, должно быть, что-то приятное.

Закончив с первым хулиганом, на цыпочках двигаюсь к кровати Анастаса Швабрина. Здесь та же картина: спортсмен спит и видит сны.

Сердце мое готово выскочить из груди, когда я начинаю намазывать Швабрина. Легким движением руки делаю Анастасу клоунскую улыбку, нос, намазываю круги вокруг глаз. В какой-то момент моя жертва издает всхрап, и я застываю ни жив ни мертв: просыпается Швабрин!

Но мне лишь кажется: самый разгар ночи, молодые тела требуют отдыха. Этих ребят сейчас и из пушки не разбудишь.

Закончив свое дело, возвращаю истерзанный тюбик обратно в шкафчик Погосяна. Еще на пару раз почистить зубки армянину хватит.

На цыпочках иду к рукомойнику, мою и тщательно вытираю руки полотенцем.

Забравшись в свою постель, я понимаю: шалость удалась. Подумать только, Серега Савин, до чего ты дожил! Сорокадвухлетний мужик, а мажешь пастой пацанов в пионерлагере!

Мысленно упрекая себя, я улыбаюсь во все тридцать два молодых и крепких зуба. Моя голова касается подушки, и я тут же засыпаю крепким и здоровым сном заново обретенной юности.

В мой сладкий сон врывается некий громкий, но мелодичный звук. Просыпаюсь, хлопаю несколько секунд глазами, и, наконец, понимаю — это всего лишь сигнал пионерского горна.

— Подъем! — раздается за дверью голос Владилена Львовича. — Десять минут на умывание и заправку коек!

В комнате моментально вспыхивает движение. Кто-то стонет, зарываясь головой в подушку. Кто-то, напротив, спрыгивает с кровати, потирая глаза. Колька Ларионов, с белыми разводами засохшей пасты на щеке, сидит на своей кровати, тупо уставившись в стену.

И тут-то и начинается самое интересное.

Просыпается Погосян. Садится, зевает во весь рот. Со своим длинным носом, щедро покрытым «Лесной», он похож на позеленевшего сюрреалистического Буратино.

Погосян смотрит на просыпающихся пионеров и начинает ржать, скаля крупные белые зубы.

— Вы похожи на японских гейш! — дразнит он покрашенных бедолаг.

Но вот взгляд армянина падает на Анастаса Швабрина, и у Погосяна отпадает челюсть.

Я приподнимаюсь на локте, стараясь выглядеть как можно более сонным и невинным.

Анастас Швабрин, местный полубог и гроза «дефективных» слабаков, сидит на кровати, улыбаясь от уха до уха — нелепый клоун с улыбкой Глазго. Зеленоватые полосы пасты украшают его щеки, нос и даже брови. В лучах утреннего солнца, Анастас выглядит еще более жалким, чем его дружок Погосян. Хорошо, с душой, я над ним поработал! Леонардо, блин, да Винчи.

Ребята замечают боевую раскраску Швабрина. Все как один замолкают. В глазах большинства — страх.

Анастас осоловело вертит головой, замечает своего дружка-зеленого Буратино, и искра понимания тут же озаряет далеко не самую умную физиономию Швабрина. Он хватается за лицо. Сухие чешуйки зубной пасты сыплются на постель.

— Это… это кто? — шипит он, и его голос, обычно такой уверенный, срывается, Анастас дает петуха. — Кто это сделал?

В комнате — тишина. Даже те, кто еще минуту назад копошились у раковины, смывая пасту, замирают. Все смотрят на двух главных «клоунов».

Швабрин вскакивает с кровати. Высокий, крепкий, с размазанными полосами на лице, он напоминает разъяренного и при этом нелепого зверя. Тигр, нарисованный малышом в детсаду по заданию воспитательницы.

Отпихивая всех, Анастас прорывается к раковине и начинает яростно умываться — брызги холодной воды так и летят во все стороны. Смыв пасту и насухо вытерев лицо, Швабрин поворачивается к ребятам и грозно бросает:

— Так кто это сделал? Ларионов? Это ты, рыжий?

По голосу Анастаса понятно — он сам не верит, что его покрасил кто-то из дефективных. На здоровых же ребят Швабрину наезжать ох как не хочется.

— Нет, Анастас, ты что! Честное пионерское!

Колька бледен и дрожит от страха. Я понимаю, что, если сейчас Швабрин вздумает напасть на Ларионова, мне все-таки придется вмешаться.

— Да не дефективные это, — бурчит Погосян, умываясь.

Анастас злобно смотрит на Леню Рыльцова и Сергея Зябликова, — избежавших, как и я, окраски зубной пастой. Леня — высокий, мускулистый прыгун с шестом из Орла. Сергей — коренастый парнишка, эдакий мужичок из подмосковного колхоза «Путь Ленина». В «Орленок» Серега попал за действительно тяжелый и ценный труд — он намолотил за лето рекордное для своего возраста количество зерна.

Связываться с прыгуном и комбайнером Швабрин не желает, поэтому очевидно решает самоутвердиться на слабаке. И этим слабаком он намечает меня.

— Так это ты, Матвеев, — Анастас поворачивает свою гнусную рожу ко мне. — Это твоих рук дело, утопленник?

Я притворно зеваю, тру глаза.

— Да ты что, Анастас! Я спал как убитый.

Я нарочно делаю голос слабым как у смертельно больного. При этом, моя ладонь ныряет под подушку и смыкается на рукоятке фонарика.

Швабрин сверлит меня своими маленькими круглыми глазками. Он явно что-то подозревает, чувствует. Инстинкт гопника, учуявшего сопротивление там, где его раньше не было.

— Давно напрашиваешься, — злобно цедит Анастас и все-таки шагает к моей кровати. Что ж, значит, фонарик.

В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Владилен Львович. Он свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на покрашенных «дефективных».

— И что это у вас тут такое? — спрашивает он. — Новый вид пионерского грима? Смывайте поскорее и — на зарядку.

И на этом — вс ё. Я с разочарованием понимаю, что вожатый десятого отряда не особо-то хочет связываться со Швабриным и Погосяном из комнаты 217. Не его вотчина.

Владилен дожидается, пока пионеры смоют пасту с лиц. Анастас теряет ко мне всякий интерес и отходит от моей кровати к Погосяну.

Я спокойно спускаюсь со своего яруса, быстрыми движениями заправляю постель (армейские навыки никуда не делись. Беру полотенце, зубную щетку и становлюсь в очередь к раковине.

Добравшись до умывальника, я снова поражаюсь своему отражению в зеркале. Повезло тебе, Дениска Матвеев с мордахой! Вернее, мне повезло.

Быстро чищу зубы, умываюсь, слегка смачиваю мягкие светлые волосы.

— Матвеев, кончай возиться, — торопят меня.

Сдаю вахту у рукомойника Лене Рыльцову.

Зарядка на берегу моря под крики чаек — такой кайф! Сотни пионеров в белых футболках и синих шортах, выстроившихся в ровные ряды, повторяют упражнения за бодрым физруком с мегафоном.

— Руки в боки три-четыре! А теперь приседаем!

Воздух свеж, солнце уже пригревает, я приседаю, с удовольствием отмечая, что мое тело вовсе не такое слабое, как казалось. Дениска Матвеев, мир его душе, был жилистым парнишкой с хорошим каркасом, потенциально годным для любого вида спорта, включая бокс. Да, мышц пока нет, но мышцы — дело наживное. Уж я об этом позабочусь.

Приседаю, улыбаясь морю, солнцу и своему молодому телу. Краем глаза замечаю в строю Олю Синявину. Она в первом ряду, приседает, держа спину ровнехонько как балерина. Каждое движение отточенное. Приседает глубоко, старательно, по науке — сразу понятно, девочка привыкла быть лучшей во всем. Катя Бакадзе, напротив, хитрит, приседает не до конца и весело перемигивается с соседкой.

— Зарядка окончена! — кричит в мегафон физрук. — Всем салют!

После зарядки идем завтракать. Манная каша с вареньем. Бутерброд с маслом и сыром. Какао. Просто, сытно, вкусно. Я ем, поглядывая то на сидящую напротив Олю Синявину, то на Анну Андреевну, попивающую чай за вожатским столом. Анна сегодня в другой юбочке, но ее загорелые стройные ножки по—прежнему прекрасны. Владилен Львович что-то объясняет группе вожатых помладше, активно жестикулируя. Лучше бы рассказал, как он «нейтрализовал» хулиганов, покрасивших зубной пастой целую комнату мальчишек.

Я ем бутерброд, когда Анна Андреевна подходит к нашему столу.

— Десятый отряд, как настроение?

— Фофошее, — отзываются пионеры.

— Не забыли, какой важный у нас сегодня гость?

— На забыли, Анна Андреевна, — отзывается мелкий, нахального вида мальчишка. — Дядя Степа!

Все смеются. Анна Андреевна улыбается своей красивой, белозубой улыбкой.

— Тебе бы, Ивушкин, все шутить, посмотрим, какой вопрос Сергею Владимировичу ты приготовил. Хорошо, ребята, заканчивайте с завтраком и жду вас всех в холле. Собрание отряда.

Сверкая загорелыми ножками, Анна следует к выходу из столовой. Вскоре за ней направляюсь и я, предварительно оттащив посуду в окошко.

Десятый отряд собирается в холле. Ребята после зарядки и завтрака свежие, бодрые. Шутят, смеются. Лишь Колька Ларионов не весел — и я его понимаю. Плохая нам с ним досталась комната, хулиганская. Что еще придумают Швабрин и Погосян, кто знает. Хорошо, фонарик у меня наготове.

— Матвеев, мне сегодня нужен мой фонарик.

Здрасьте—пожалуйста! Катя Бакадзе подсаживается ко мне. Хмурится, теребит черную косичку.

— Ты уже месяц держишь его у себя. Дочитал Крапивина?

— Дочитал, — отзываюсь я, и, вздыхая, добавляю. — Сегодня отдам твой фонарь.

— Прелестно, — улыбается она. — А то я хочу Лидию Чарскую почитать. Не читал?

Я не успеваю ответить. Анна Андреевна, до этого мило общавшаяся с девчонками, встает и заявляет:

— Дорогие ребята, как вы помните, сегодня у нас большой гость — Сергей Владимирович Михалков. Встреча пройдет в летнем театре. Мы, как отряд юнкоров, не должны ударить в грязь лицом. Помните, ребята, ваши вопросы должны быть интересными, умными, показывать вашу эрудицию и знание творчества писателя. Лучший вопрос, как вы знаете, будет премирован.

Летний театр «Орленка» — это открытая эстрада под высоким деревянным навесом, с рядами скамеек, утопающих в зелени. К трем часам дня здесь уже не протолкнуться. Собрались пионеры не только из «Звездного», но и из «Стремительного», «Штормового» и «Комсомольского». Здесь же — вожатые, педагоги. Воздух гудит от возбужденных детских голосов.

На деревянном настиле эстрады — несколько стульев, стол. На стол стоит графин с водой, а рядом — небольшая трибуна с микрофоном. В импровизированном «президиуме» сидят самые авторитетные вожатые, наших Владилена и Анны там нет. Во главе этой пестрой компании — моложавый мужчина в строгом костюме и при галстуке. Но это не Михалков. Автора «Дяди Степы» пока не видно.

Наш, десятый, «журналистский» отряд удостоился чести сидеть в первом ряду. Я оказался на краю, рядом с Колькой. Оля Синявина устроилась в центре, положив на голые загорелые коленки красивый кожаный блокнот и новенькую автоматическую ручку. Эффектно выглядит наша Йоханссон, хоть сейчас на Первый канал.

Слово берет вожатая из президиума. Невысокая, толстая и не очень симпатичная девица лет двадцати пяти. С нашей Анечкой Андреевной эту «Новодворскую» не сравнить.

— Дорогие товарищи! — зычно начинает девица. — Позвольте пригласить к этой трибуне Юрия Васильевича Буракова, директора лагеря «Орленок»!

Раздаются бурные, продолжительные аплодисменты. Моложавый мужчина в костюме встает, поправляет галстук, и отдав рукой салют «Новодворской» шагает к трибуне.

— Спасибо, Оля, — улыбается он. Голос у Буракова мягкий, приятный. — Дорогие ребята! Очередная смена в нашем любимом всероссийском детском лагере «Орленок» приближается к завершению! Через несколько дней вы все отправитесь по домам, неся в сердцах тепло Черного моря, а главное, пламя ленинской дружбы и товарищества, которое передали вам наши замечательные вожатые! Уверен, это пламя никогда не погаснет в вас, а вы никогда не забудете эти прекрасные дни в «Орленке»!

Сколько было чудесных событий, сколько походов, сколько игр, сколько встреч! Сегодня — еще одна запоминающаяся встреча — с замечательным детским поэтом и писателем, соавтором Государственного гимна СССР, Сергеем Владимировичем Михалковым! Попросим!

Раздаются аплодисменты и радостные крики.

— Лучше бы Крапивин был, — шипит мне на ухо Колька.

Откуда-то сзади на эстраду неторопливо поднимается высокий — не ниже 188 сантиметров ростом — пожилой мужчина с усами и в очках. На мгновение мне кажется, что я вижу Никиту Сергеевича, режиссера «Утомленных солнцем-2» — тот же прищур, та же линия подбородка. Но нет, это отец Никиты. В настоящий момент Сергею Владимировичу шестьдесят один год, он живой классик детской литературы, он лауреат всевозможных премий, обласканный властью.

Для своего возраста Михалков выглядит превосходно. Не седовласый старец из моих прошлых воспоминаний, а мужчина в расцвете сил. Костюм сидит безупречно, осанка прямая, военная выправка (не зря он служил военным корреспондентом). Лицо умное, внимательное, с легкой, чуть усталой улыбкой.

Поэта сопровождает стройная красивая брюнетка, внешне напомнившая мне американскую актрису Энн Хэтэуэй. Надо полагать, секретарша.

— Добро пожаловать, дорогой Сергей Владимирович! — приветствует Бураков.

Поэт и директор лагеря пожимают друг другу руки. Михалков что-то шепчет на ухо своей спутнице и шагает к трибуне.

— Товарищи дети! — откашлявшись, начинает классик. Голос у него неприятный, в иные моменты срывающийся на фальцет: очень похож на голос Никиты Сергеевича. — Разрешите поблагодарить вас всех за возможность выступить в таком прекрасном месте, как «Орленок!». Вдохните воздух полной грудью! Чувствуете? Это запах моря! После Москвы, после рабочего кабинета, поверьте, нет ничего приятнее, чем оказаться здесь. Так что спасибо вам и лично директору лагеря Юрию Васильевичу Буракову за приглашение.

Поэт выступает долго, и, на мой взгляд, выступление его довольно скучное. Михалков уделяет слишком много внимания роли партии и лично Владимира Ильича Ленина в счастливом детстве каждого советского школьника. Лучше бы Сергей Владимирович прочел ребятам «Дядю Степу».

Вместо «Дяди Степы» Михалков завершает свою речь четверостишием:

Вот что мне ответить Михалкову? Что пишу с шести лет, начал со сказок, фантастических рассказов, стихов? В возрасте 10 лет отправлял свои «шедевры» в газету «Пионерская правда» (да, в 90-е она еще существовала, и даже неплохо себя чувствовала), в журналы «Юный техник», «Стригунок», «Клепа», «Миша»? Кое-что даже было напечатано в рубрике «Дети пробуют перо».

При этом, наша учительница литературы и русского языка Марья Валерьевна, к моему творчеству относилась скептически, и за сочинения выше «четверки» мне оценок не ставила. Зато за изложения хвалила и ставила только «пятерки». Пересказать своими словами чужое произведение, да так, чтобы оно и новыми красками заиграло, — скажу без ложной скромности, в этом я мастер. Вот только к чему этот талант можно было в мое время, время Сереги Савина, применить?

— Пишу около двух лет, Сергей Владимирович.

— А сейчас тебе сколько?

— Пятнадцать.

— Ааа! А я, ты знаешь, раньше начал этой ерундой страдать. Лет в девять написал несколько стихотворений, если можно их так называть, и отец мой отправил вирши эти поэту Александру Безыменскому. Тот похвалил. А с 27-го года, сколько, бишь, мне было… да, четырнадцать — я уже начал печататься. Ты не публиковался еще нигде?

— Нет, Сергей Владимирович.

Михалков искоса смотрит на меня и серьезным тоном говорит:

— А пора бы. Знаешь, басня твоя мне понравилась, я бы мог попробовать ее предложить редколлегии «Мурзилки». Глядишь, и тиснут. Рукопись у тебя при себе?

Я мысленно хвалю себя за предусмотрительность.

— Конечно, Сергей Владимирович.

Вынимаю из кармана и протягиваю Михалкову тетрадный листок, на котором аккуратным почерком записана басня «Дым без огня». Сверху выведено имя автора: «Денис Матвеев». Снизу — дата и место написания. 1974-й год, «Орленок».

Михалков берет листок. Мы медленно идем по аллее. Бураков и Зина уже скрылись за поворотом.

— «Дым без огня», — читает Сергей Владимирович. — Недурственное название. И насчет рифм я погорячился. Очень даже неплохие рифмы. А главное, мысль зрелая, недетская. О клевете, о том, как легко повесить ярлык и как трудно его снять.

Поэт вдруг останавливается, смотрит на меня и говорит внушительно так, по-учительски:

— Мне, Денис, нравятся талантливые дети. У меня сыновья Андрей и Никита тоже талантливыми были в твоем возрасте. Я чувствую талант и в тебе. Пусть сырой, но все же.

Он снова шагает вперед, и я спешу за ним. Говорите, говорите, Сергей Владимирович, лейте бальзам на авторскую душу!

Однако липовая аллея кончается и мы упираемся в корпус «Звездного». На ступенях с нетерпением ждут Бураков и красавица Зиночка.

— Сергей Владимирович, обед! — кричит директор.

Михалков вынимает из кармана позолоченную шариковую ручку, быстрым движением отрывает от листочка с басней небольшой чистый кусок и что-то на нем пишет.

— Держи.

Он протягивает мне бумажку.

— Позвонишь, как будешь в Москве. Сообщу, как обстоят дела с «Мурзилкой».

— Спасибо вам огромное, Сергей Владимирович! — искренне говорю я.

— Да пока не за что. До свидания, Денис.

Он уходит. Я смотрю на клочок бумаги. Там — номер телефона и размашистый автограф: СМихалков.

Сергей Владимирович с директором и секретаршей Зиночкой, заманчиво покачивающей бедрами, исчезают за стеклянными дверями «Звездного».

В ушах все еще звенит голос поэта: «Позвонишь, как будешь в Москве». Я бережно прячу бумажку в нагрудный карман, застегиваю пуговицу.

Анна Степановна подводит нас к белоснежному с красными лампасами, скафандру. Любопытные лица пионеров отражаются в черном забрале шлема.

— Обратите внимание, ребята, это — скафандр «Беркут», точно такой, как тот, в котором Алексей Леонов вышел в открытый космос 18 марта 1965 года с борта космического корабля «Восход-2» с использованием надувной шлюзовой камеры. Скафандр «Беркут» вентиляционного типа, расходовал около 30 литров кислорода в минуту при общем запасе в 1666 литров. Рассчитан он был на тридцать минут пребывания космонавта в открытом космосе. Общее время первого в мире выхода составило 23 минуты 41 секунду. Посмотрите внимательно, ребята, может быть, кому-то из вас в будущем захочется быть космонавтом!

О том, что скафандр «Беркут» из-за разности давлений раздулся, и Леонов с огромным трудом смог вернуться на корабль, едва не превратившись в ледышку в открытом космосе, экскурсовод предсказуемо не сказала. Нет, космонавтом я быть не хочу, уж извините, Анна Степановна.

Дальнейший рассказ экскурсовода я слушаю машинально, как в тумане. Космос — это прекрасно, но меня, прежде всего, волнуют мои земные дела. Пока я в «Орленке», но настанет момент возвращения в Москву, в Новые Черемушки. И меня тревожит, что память Дениски молчит насчет его, а теперь уже, получается, моих, родителей.

— Смотри, это же настоящая капсула, в которой космонавты возвращались на Землю! — пихает меня локтем в бок Колька. Ему, в отличие от меня, тема космоса очень зашла.

Мы возвращаемся с экскурсии под вечер. Ребят, похоже, переполняют впечатления.

— А представьте, какой станет жизнь в каком-нибудь… ну, 2026 году? — восторгается глазастый мальчишка с крупным родимым пятном на щеке. — Я думаю, у каждой семьи будет свой маленький космический корабль, на котором можно будет хоть каждый день летать в космос.

— Ты начитался Булычева, Сальников, — насмешливо говорит спортивного вида девочка.

— Марина, Булычев пишет не с бухты-барахты, а основываясь на последних научных данных, — обернувшись к нам, весомо заявляет Владилен Львович, идущий впереди рядом с Анной Андреевной. — Как и все прочие советские писатели-фантасты.

Спорить с вожатым желающих не находится.

— Матвеев, — раздается голосок Кати Бакадзе. — А ты как думаешь, как мы будем жить в будущем?

Интересный вопрос, Катя. Ну, скажем сразу, никаких космолетов у каждой семьи не будет и близко. Наш удел, людей будущего — автомобили на двигателях внутреннего сгорания, — да, гораздо круче ваших, но суть та же.

Появится немало техники на электричестве. Электромашины, самокаты, скутеры. Но все это как-то мелковато для будущего, о котором мечтают пионеры — читатели Булычева, Ефремова и Стругацких.

В космос, например, мы будем летать по старинке, и с помощью ракет, разработанных еще в 60-е. Россия долгое время будет «батутом» для американских астронавтов, утративших возможность самостоятельно летать в космос, но затем у них появится такой товарищ как Илон Маск. У нас своего Маска на момент моей смерти не появилось.

Главная примета будущего и главное его достижение — Интернет и смартфоны. Это сбывшееся предсказание фантастов, мечтавших о «видеофонах». В 2026 году поговорить по «видеофону» хоть с Америкой, хоть с Китаем, хоть с Австралией, может любой ребенок и в любое время.

Но советские фантасты даже в страшном сне не могли представить, что любой школьник в два клика сможет открыть видео, где дядя и тетя занимаются тем, чего в СССР нет и никогда не было. И не только дядя и тетя, но и дядя и дядя, тетя и тетя, тетя и десяток чернокожих дядь и даже тетя и самый настоящий конь. Есть и множество других вариантов. Ни один самый опытный ловелас СССР, да и всей планеты Земля 70-х годов, не видел столько голых женщин в самых разных позах, сколько видел простой школьник из 2026 года.

Да что там порно! А как рассказать этим ребятам из десятого отряда лагеря «Звездный» о таких явлениях, как эскорт, уколы красоты, тарелочницы, инфоцыгане, криптовалюта, нейросети, телефонные мошенники из украинских колл-центров? А ведь это тоже будущее.

— Я предпочитаю так далеко не заглядывать, — отвечаю я Кате. — Жить надо в сегодняшнем дне.

— Вот! Денис правильно сказал! — поддерживает меня Владилен. — Мы сами должны строить светлое будущее, и обязательно его построим.

«Эх, был бы у меня интернет, я бы посмотрел, кем ты стал в 90-е, — думаю я. — Может, чиновником-хапугой, как многие комсомольцы».

Физрук Анатолий Васильевич громко свистит в свисток:

— Пионеры, на сегодня заканчиваем!

Ватерполисты, отдуваясь, вылезают из бассейна. Команда Анастаса Швабрина, конечно, победила, но на его лице радости не видно. Чем-то огорчен парнишка, даже разозлен. Я, конечно, догадываюсь, чем.

— Я запишу тебе на листок свое лучшее стихотворение, — говорит Алиса. — Завтра вечером передам. Хорошо?

Я киваю, поглядывая на Швабрина.

— Моя комната 114, — бросает Алиса.

Девчонки из «лужи» одна за другой вылезают из бассейна. Алиса направляется к лесенке, я — за ней.

— Ну, тогда до завтра? — поворачивается ко мне Селезнева. Ее глаза вдруг устремляются вниз, на мои плавки, но она тут же отводит взгляд. Уши Алисы розовеют, девушка резко разворачивается и идет к женской раздевалке. Я направляюсь к мужской.

Кое-как протиснувшись мимо разгоряченных ватерполистов, нахожу корзинку со своими вещами. Насухо вытираю волосы, тело. Быстрым движением скидываю плавки, последовательно надеваю трусы, шорты и футболку.

— Как ты ему мячом вмазал, Анастас! — слышу голос Погосяна. — Я думал, он без зубов останется!

Швабрин выдавливает прыщ, стоя у зеркала, и восторги принимает вполуха. Когда я протискиваюсь мимо, Анастас даже не смотрит на меня, что заставляет забеспокоиться сильнее, чем если бы он обозвал, плюнул или сделал подножку.

Вожатые уже выстраивают ребят в шеренги на площадке перед бассейном. Я, как обычно, становлюсь рядом с Колькой Ларионовым.

— Ну ты даешь, Дениска! — тут же начинает рыжий. — Я обалдел, когда ты к Селезневой подкатывать стал. Анастас от злости убить тебя готов.

— Да я не подкатывал, — отвечаю я, ощущая неприятное шевеление в груди: как ни крути, а когда на тебя взъедается такой злобный здоровяк, как Швабрин, комфортно себя чувствовать не будешь. — Так, поговорили немного. Она первая ко мне подошла.

— Ну да, ну да, — усмехается Колька. — Так я тебе и поверил! Ты осмелел здорово с тех пор как утоп. — Рыжий понижает голос до шепота. — А вот я никак не отважусь к Кате подойти. Так хочу у нее адресок взять для переписки! Зыко же девчонка!

— Может, тебе тоже попробовать утонуть? — не сдерживаюсь я.

Колька смеется, но как-то не особо весело.

Стоим, дожидаемся, когда все пионеры выйдут из бассейна. Последними показываются Оля Синявина и Катя Бакадзе. Оля, проходя мимо, бросает на меня странный взгляд: не понятно, чего в нем больше — удивления, заинтересованности или осуждения.

— Все собрались? — кричит Владилен Львович. — Тогда вперед!

На вечернем «огоньке» обсуждаем экскурсию в Дом авиации и космонавтики. И ребята, и вожатые явно устали, поэтому дискуссии не получается. В конечном итоге все свелось к тому, что Оля Синявина подробно рассказала о своих впечатлениях. Для вожатых такие как Оля — палочки-выручалочки.

Но в конце «огонька» Анна Андреевна подбрасывает дровишек в костер.

— Дорогие пионеры! — говорит вожатая, загадочно улыбаясь. — Сегодня директор лагеря передал мне, что по итогам встречи с Сергеем Владимировичем Михалковым два человека из нашего отряда поедут, — она делает театральную паузу. — в Новороссийск!

Ребята оживляются, да еще как! Галдеж стоит такой, хоть святых выноси.

— Синявина и Бакадзе! — орет Ларионов. — А лучше бы меня взяли!

— Я хочу!

— Почему всегда Синявина?

— Тишина! — прикрикивает Владилен Львович.

Анна Андреевна, все также улыбаясь, продолжает:

— Коля, ты угадал, но лишь наполовину. Одно место предоставляется Оле Синявиной, как автору лучшего вопроса нашему дорогому гостю.

Лицо Оли начинает светиться от удовольствия, как Луна в погожую летнюю ночь.

— А кто второй? — кричат ребята. В голосе каждого — робкая надежда.

— Второго назвал лично Михалков, — сообщает Анна Андреевна. — И это — Денис Матвеев.

Десятый отряд отвечает недовольным гулом.

— Он же даже не вопрос сочинил, а басню! — орет Колька. Друг называется.

Но больше всего меня поражает реакция Оли Синявиной. Мгновение назад она светилась от счастья, но вдруг ее очаровательный лобик прорезали две задумчивые морщинки, а в глазах появилось недоумение — как, Дениска⁈ Этот вечный неудачник?

— Поздравляю! — завистливо шепчет сидящая рядом со мной Катя Бакадзе.

— Спасибо, — отзываюсь я.

— Таким образом, — продолжает Анна Андреевна. — Завтра Оля и Денис отправятся в город-герой…

— А мы чем займемся завтра? — недовольно перебивает Женька Войлоков. Женя — круглолицый, крепкий парнишка из какого-то села Тамбовской области. Войлоков писал заметки о хлеборобах, публиковал в районной газете. Одну заметку перепечатали в «Тамбовской правде», после чего администрация области решила наградить Женьку путевкой в «Орленок».

— Для остальных на завтра запланирована обширная программа, — сообщает Анна Андреевна. — Мы все отправимся на приусадебный участок, будем сажать морковку, капусту и свеклу.

— Так и придушила бы! — шипит Катя Бакадзе мне на ухо. Сидящий рядом Колька согласно кивает. Я не могу сдержать ехидную улыбку: «Прости, Катя. Надеюсь, завтра на огороде тебе достанется хорошая тяпка».

— Только вы раньше времени не радуйтесь, — Владилен Львович расхолаживает меня и Синявину. — В Новороссийск вы едете не просто так. Вы должны будете посетить встречу ветеранов-героев Малой земли и написать об этом статью для газеты «Орленка». Это работа, а не прогулка.

После этих слов уровень витающей в воздухе зависти резко снижается. «Огонек» заканчивается и пионеры начинают расходиться. За стеклянными окнами-витражами уже сгустились плотные сумерки. Выползшая из-за туч луна освещает неспокойное, тревожное море. Наверх по ступенькам я поднимаюсь в компании Кольки, Кати, Женьки Войлокова и Оли Синявиной. Ребята беспечно болтают, смеются, лишь мы с Олей встревоженно молчим. Что покажет Новороссийск?

Едва я захожу в комнату 217, как Анастас Швабрин устремляется ко мне.

— Матвеев! Пойдем выйдем!

Колька Ларионов тут же скучнеет и — по стеночке, по стеночке — к своей кровати. Ребята, в том числе Леня Рыльцов и Сергей Зябликов, делают вид, что ничего не происходит — не их война.

Я смотрю на Анастаса пару секунд, затем киваю:

— Ну, что ж. Пойдем, выйдем.

Выходим в темный коридор. Швабрин плотно закрывает дверь и тянет меня за локоть к окну, подальше от комнаты. Явно не хочет, чтобы ребята слышали о чем разговор. Драться он вроде как не собирается, что, должен признаться, меня несказанно радует.

Мы оказываемся у окна, и Анастас нависает надо мной, как скала. Его крысиные глазенки смотрят прямо на меня, не мигая.

— Слушай, Матвеев, — ему бы зубы хорошенько почистить, разит. А может, с желудком проблемы. — Ты меня крепко достал, и я давно бы надавал тебе по шее, если бы мы были в другом месте.

Надо же, а Швабрин, оказывается, тоже способен соблюдать правила, во всяком случае, бояться ответственности за их несоблюдение. Уже что-то.

— Но, поверь мне, говнюк ты сраный, может настать момент, когда мне станет плевать, где мы, — продолжает он, обдавая меня вонючей слюной. — Дома я и не таких как ты ломал, понял?

— Я понял, Анастас, — говорю я как можно миролюбивее. — Но что ты от меня-то хочешь?

Швабрин шмыгает носом, оглядывается на дверь комнаты 217, и понижает голос:

— Я видел, как ты с Селезневой в бассейне трещал. Если еще к ней подойдешь — убью, заруби на носу.

Я молча слушаю, но злость начинает постепенно подниматься во мне, как большая волна. Злость не Дениски Матвеева, а Сереги Савина. Это непорядок, это мне не нужно пока. Я — Дениска.

— И я знаю, что Алиса собирается тебе стихи дать почитать, — бубнит Швабрин.

Стоп! А откуда он это-то знает? Ах, да, та армянская девочка в бассейне.

— Когда она тебе даст свои стихи, ты ей скажешь, что это полное говно и ей лучше никогда не писать, не позориться, понял?

Вот оно что! А ведь Анастас-то наш не так прост, каким казался! Коварный и действенный план разработал по отваживанию Алисы от меня.

— Я понял, Анастас, — отвечаю я не моргнув и глазом.

Он кажется слегка удивленным моей сговорчивостью. Ухмыляется, скаля крупные зубы.

— Ну, тогда пшёл вон отсюда, дефективный. Сегодня, так и быть, спи спокойно.

Возвращаюсь в комнату. Колька смотрит удивленно: в мыслях рыжий уже, кажется, заказал мне катафалк и панихиду. Не обращая внимание на Ларионова, лезу к себе на второй ярус.

Анастас возвращается, насвистывая. Вскоре в коридоре раздается: «Отбой!». Выключается свет в комнате и постепенно ребята затихают.

Лежу в темноте, прислушиваясь к тишине, прерываемой лишь храпом ребят. Сегодня пионеры уснули быстро, без шума: устали за день.

В голове крутятся слова Швабрина, его приказ сказать Алисе, будто ее стихи — полное говно. Нельзя исключать, что именно так мне и следует поступить: отшить девчонку поскорее, чтобы она в меня ненароком не втрескалась. Мне скоро в Москву, в большой мир! Нужно будет выстраивать свою жизнь в соответствии с теми знаниями и умениями, что у меня, посланца из будущего, имеются.

Моя «орлятская» смена — это такой бонус от судьбы, маленькое санаторно-курортное чудо перед настоящей жизнью. Здесь классно, кормят вкусно, ребята замечательные, за исключением пары хулиганов, девчонки есть красивые, но… Настоящая попаданческая жизнь Сереги Савина начнется за пределами «Орленка».

Но все-таки в пионерлагере круто, или, как здесь говорят, зыко! Улыбаюсь в темноте тридцатью двумя крепкими белоснежными зубами, затем переворачиваюсь со спины на бок и быстро засыпаю.

Утренний горн врывается в мой сон. Открываю глаза, и пару секунд не могу сообразить, где нахожусь. Большая комната, распахнутое окно с шевелящейся от теплого ветерка дневной занавеской, двухэтажные кровати, спящие на них мальчишки. Да, я в «Орленке», и сегодня еду в Новороссийск.

В своей прошлой жизни я этот город никогда не посещал. Отдыхать с женой ездили в Сочи, а чаще — в Турцию и в Таиланд.

Знаю, что город немаленький, по населению немногим уступает областным центрам. Город-герой. Порт — большой и важный. Цемесская бухта. База Черноморского флота. Малая Земля. Брежнев. В общем, должно быть интересно.

Сажусь на постели, потягиваюсь, ощущая крепость и бодрость во всем теле. Нет, товарищи, как ни крутите, а хорошее это дело — быть молодым.

Ловко спускаюсь со своего яруса. Пока раковина свободная, умываюсь, чищу зубы. Закончив с водными процедурами, направляюсь к своей тумбочке. Чтобы мне надеть-то в дорогу? В футболке не поедешь, а больше у меня ничего и нет. Выходит, придется ехать в форме «Орленка».

Надеваю белоснежную рубашку, небесно-голубые штаны. Повязываю красный галстук — куда без него. Штаны по ощущениям сидят идеально. Засовываю руки в карманы. Ого! А что у нас здесь?

В моих руках — хрусткая бумажка бежево-зеленоватой расцветки с внушительными надписями: «Государственный казначейский билет СССР», «Один рубль». Знакомая денежка, в детстве не раз держал такую в руках. Но вот покупать на советские деньги ничего не довелось — развалил Меченый страну. Но, ничего, теперь купим. По всей видимости, мама с папой дали Дениске денежку на мороженое, спасибо им.

— Идешь, Дениска? — слышу за спиной голос Ларионова. Прячу купюру в карман, поворачиваюсь.

Колька, в отличие от меня, надел старую застиранную футболку и шорты ей под стать — ни дать ни взять, подмосковный дачник, только панамки не хватает.

За завтраком царит унылая атмосфера. Понятно, ребятам не хочется на жаре пахать на приусадебной участке. Все хотят в Новороссийск, но места только два.

Оля Синявина, сидящая напротив, демонстративно игнорирует меня. Она тоже надела парадную форму «Орленка» — белая блузка, голубая юбка, красный галстук. Выглядим мы, будто собрались не на встречу ветеранов в соседний город, а на съезд ЦК ВЛКСМ.

На коленках у Оли — блокнот: наверняка уже приготовила вопросы для интервью с ветеранами.

Синявина едва ковыряет вилкой творожную запеканку, я же, напротив, с огромным удовольствием отправляю в рот кусок за куском, запивая прохладным, поразительно вкусным, молоком. Дорога далекая, нужно как следует подзаправиться.

— Дениска!

Зоя Говорова пихает меня в бок полным, мягким локтем.

— А? — с удивлением смотрю на нее, пережевывая запеканку. Как-то с Говоровой с момента моего попадания в «Орленок» особо мы и не говорили.

— Тебя Алиса искала, — хлопая крупными глазами, сообщает Зоя. — Селезнева.

У Оли Синявиной от удивления вытягивается лицо, а сидящий справа от меня парнишка — забыл совсем его имя — от зависти начинает глухо икать.

— Спасибо что сказала, Зоя, — отвечаю я, и толстушка расплывается в улыбке.

Алиса застигает меня около окошка с поварихой, принимающей пустые тарелки.

— Денис, привет!

Отдаю тарелки поварихи, оборачиваюсь. Селезнева одета по простому, — старенькая блузка, короткие шортики. Но и в этом наряде выглядит на все сто — она явно из тех девушек, которые и в мешке из под картошки будут сексуальными.

— Привет, — вежливо улыбаюсь я, краем глаза пытаясь отыскать Анастаса. Ага, вон он. Увлеченно жрет запеканку со своим семнадцатым отрядом, на меня не глядит. Чтоб ты подавился.

Алиса протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги, вырванный из обычной школьной тетрадки.

— Вот, — она вдруг густо краснеет. — Мое стихотворение.

— А, спасибо, — говорю я, пряча листок в нагрудный карман.

— Ты в Новороссийск едешь?

— Ага, — отвечаю. — Как раз в дороге твои стихи и прочту.

Селезнева прикусывает полную нижнюю губу, кивает мне и, развернувшись, направляется к выходу из столовки. Да, шортики ей чертовски идут!

Только одна красотка исчезает из моего поля зрения, как тут же появляется другая. Анна Андреевна одета в новое цветастое платье — не облегающее, но очень выгодно подчеркивающее ее фигуру, и не скрывающее стройные, загорелые ножки. На плече вожатой — симпатичная кожаная сумочка. Она выглядит так, будто собралась в дорогу.

— Денис, давай скорее, автобус нас ждать не будет, — говорит Анна Андреевна, и я понимаю, что она поедет с нами в качестве сопровождающей.

Мы выходим из столовки в холл, где нас уже ждет Оля Синявина со своим вечным блокнотом в руках.

А вот и автобус! Новенький «Икарус—260», блестящий на солнце оранжевой краской, подъезжает к парадному входу «Звездного». Силуэт автобуса мне прекрасно знаком — такие машины выпускались в Венгрии вплоть до 2003 года.

В салоне немало пассажиров — это пионеры из других лагерей «Орленка». Все заслуженные и все едут в Новороссийск на экскурсию.

Анна Андреевна заходит первой, я следую за ней. Вожатая садится рядом с каким-то прыщавым дылдой — не поймешь, пионер это или вожатый. Я замечаю в конце салона два свободных места, расположенных рядом. Спешу туда и плюхаюсь у окна.

Всегда обожал этот момент в поездке — занять свое место и смотреть в окно. Истинное спокойствие, настоящий дзен.

Из стеклянных дверей лагеря выплывает толпа пионеров, одетых в «дачную» форму. В руках у ребят — лопаты. Замечаю в толпе Кольку, Катю Бакадзе, Леню. А вот и Анастас! Крутится рядом с Алисой Селезневой, но та на него даже не смотрит.

— Эй, огородники! — весело кричит в открытое окошко лупоглазый парнишка из другого лагеря. — Удачной охоты на капустниц!

«Огородники» отвечают, за окнами автобуса тоже раздается смех.

— Шелудяков! — шикает на лупоглазого незнакомая мне вожатая. — А-ну сядь! Что за наказание такое?

Я смотрю на ребят в окно: Колька и Леня затеяли шутливую драку на лопатах. Владилен Львович бросился их разнимать. На приусадебном участке наверняка тоже будет весело. Такой уж он, «Орленок», здесь скучно не бывает.

— Не занято?

Этот голос — отстраненный, холодный, — я уже легко узнаю. Отвечаю в том же тоне:

— Насколько мне известно, нет.

Оля Синявина садится рядом со мной и кладет блокнот себе на коленки.

Автобус оживает и медленно трогается с места. Из толпы «дачников» доносятся радостные крики: ребята желают нам доброго пути. Я смотрю в окно, пытаясь отыскать глазами Алису Селезневу. А, вот же она! Машет рукой, глядя прямо на меня. Что поделать, машу ей в ответ, хотя почти уверен, что где-то из толпы на меня злобно таращатся глаза Анастаса Швабрина.

Мы выруливаем от парадного входа «Звездного» к дороге, ведущей к выезду из «Орленка». Несколько минут едем вдоль постриженных кустов, клумб и белоснежных статуй пионеров с горнами. Попадаются навстречу и здания: многоэтажный Дом вожатых — там живут Анна Андреевна и Владилен Львович; стадион; лагерь «Стремительный» — брат-близнец «Звездного»; приемный корпус.

Но вот показывается Въездная площадь со стилизованным памятником «Костёр»: два языка пламени, переплетаясь, устремлены к небу. Я уже знаю, что этот монумент символизирует два братских лагеря — «Орленок» и «Артек». В 1984 году монумент дополнят третьим всполохом огня, символизирующим Владивостокский «Океан».

В 1984-ом произошло еще одно событие, не вошедшее в анналы отечественной истории. В роддоме №8 в столичном районе Выхино родился Сергей Савин. Меня сегодняшнего, то есть, Дениса Матвеева от появления на свет меня вчерашнего отделяет ровно десять лет — с ума можно сойти, если задуматься. А ведь есть еще моя мама, которой сейчас… 1974 минус 1966… восемь лет! Есть мой отец, есть дядя, бабушки, дедушки! Впрочем, стоп! Я — Денис Матвеев, и у меня есть новая жизнь. Человек не может прожить две жизни одновременно, так что Серегу Савина я должен оставить позади.

Усилием воли заставляю себя не думать о прошлом, и пейзаж за окном в этом мне помогает. Дорога в Новороссийск пролегает по живописному побережью. Слева — синее, спокойное море, справа — поросшие лесом склоны Кавказских гор.

Несколько километров мчимся по шоссе, пролегающему максимум в трехстах метрах от моря. В открытые форточки врывается морской бриз, обдающий лицо мириадами брызг.

Но вот автобус ныряет в лесную чащу и движется по серпантину, над которым нависают верхушки лиственниц.

Асфальт, кстати, идеальный — хоть яйцо по нему кати. А какая чистота! Специально смотрю на обочину, пытаясь разглядеть бутылку или бумажку — ничего. Рекламных щитов нет, встречные машины попадаются так редко, что их водителей и пассажиров хочется поприветствовать, и не одному мне. Пионеры весело машут руками.

Автобус поднимается все выше и выше. В какой-то момент дорога нависает над натуральной пропастью и даже мне, повидавшему в жизни немало всякого, становится жутко. Девчонки визжат, бледные мальчишки делают вид, что ничего страшного не происходит.

Загорелый водитель в рубашке-ковбойке правит умело и лишь усмехается, поглядывая в зеркало на перепуганных пионеров.

Наконец, опасный участок позади. Автобус неторопливо спускается по серпантину, и мы снова выскакиваем на приморское шоссе.

Созерцание красот за окном довольно быстро надоедает. Искоса смотрю на Синявину. Та сидит прямо, и, слегка прищурившись, строчит что-то в своем блокноте.

«Эх, жалко, книжки нет», — думаю я, и вспоминаю стихотворение Алисы Селезневой. Что ж, почитаем.

Вынимаю листочек из кармана. Оля бросает на меня быстрый взгляд, но тут же снова утыкается в свой блокнот.

Разворачиваю листок и начинаю читать:

— Это что? Твои стихи?

Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.

— Какое убожество! Волна — звезда — это рифма такая?

— Не твое дело, — грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли — Алиса написала слабые стихи.

— Как грубо! — Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.

— А ты что там пишешь? — спрашиваю я и наклоняюсь, будто собираюсь заглянуть в ее блокнот.

Синявина тут же захлопывает свой «молескин», улыбка исчезает с ее лица.

— Не наглей, Матвеев! — округлив глаза, говорит Оля. — Я за тебя работать не буду.

Надо же, как серьезно она относится к нашей деятельности! Будто мы не дети-юнкоры, а настоящие журналисты. Стоит признать, Синявина — профессионал в зародыше, и, если она продолжит в том же духе, то далеко пойдет.

Автобус проезжает дорожный указатель.

— Скоро Лермонтово, — сообщает мне Оля: после того, как она закрыла блокнот, слегка подобрела.

— А почему так названо? — спрашиваю я, хотя сам прекрасно знаю. Историк все-таки по образованию.

— Ну, в честь Лермонтова. «Скажи-ка, дядя, ведь не даром. Москва, спаленная пожаром».

— А почему в честь Лермонтова? — не унимаюсь я.

Оля пожимает плечами, и тогда я выкладываю все карты:

— Дело в том, что здесь в 19 веке находилось Тенгинское укрепление, один из опорных пунктов России во время Кавказской войны. А Лермонтов был поручиком Тенгинского пехотного полка. Вот и назвали село в его честь при основании в 1958 году. Что интересно, сам Лермонтов до этого места так и не добрался.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спрашивает Синявина.

— Да в книжке какой-то прочел, — уклончиво отвечаю я.

Оля на некоторое время замолкает. Сидит, глядя на рыжий затылок сидящего перед ней пионера, легонько барабанит пальцами по переплету блокнота.

— А знаешь, ты поначалу мне совсем другим показался, — вдруг говорит она, делая упор на слово «совсем».

— Помнится, ты уже упоминала об этом, — отзываюсь я, глядя на нее. — И каким же я был раньше?

— Ну, — она мнется. — Ты, конечно, извини меня, но я думала, ты совсем глупенький и оттого зажатый. Ходил, как неприкаянный. На вопросы отвечал невпопад и ерунду какую-то. А потом вдруг… После того, как ты утонул.

А Оля на опасную почву ступила, на чертовки опасную! Надо бы этот разговор поскорее сворачивать. Пока я думаю, как прекратить дедуктивный поток сознания пионерки Синявиной, мне на выручку приходит водитель.

— Лермонтово! — объявляет он. — Стоянка пятнадцать минут. Туалет — на автовокзале. В ларьке продают вкуснейшие пирожки, но попробуйте только мне испачкать кресла!

В Геленджике остановка не предусмотрена, о чем водитель заранее сообщает. Жаль! В этом курортном городке я однажды побывал. Вскоре после устройства на студию «Russian Hot Сhicks Movies» и получения первых денег, казавшихся мне настоящим капиталом, приехал отдохнуть в один из местных отелей. Море, солнце, черешня, рыбка-барабулька с пивом (кто ж ее не пробовал?). В общем, отдохнул неплохо, жаловаться понапрасну не буду. Город, правда, показался грязноватым, запущенным. Очень много «лиц кавказской национальности», которые порой вели себя вызывающе.

Не обошлось, конечно, и без курортного романа. Как сейчас помню ее загорелую до бронзы кожу, гриву черных волос, глаза острые как кинжалы. Звали девчонку Джамиля, во всяком случае, она так представилась. Кто по национальности — попробуй разбери. Может, армянка, может, азербайджанка, а может, и дагестанка.

Но девчонка была горяча! Весь вечер мы гуляли по городу, а ближе к ночи отправились на пляж, где под мерный шум волн и в свете полной луны Джамиля отдалась мне с такой страстью, что…

— О чем думаешь?

Смотрю на Синявину.

— Ни о чем.

Не рассказывать же ей, как после страстного секса на берегу я очнулся утром без смартфона и кошелька. Рядом валялась бутылочка из-под «Миринды», которой Джамиля меня угощала вечером. Вот так угостила, клофелинщица проклятая. Хорошо, хоть жив остался, и ключ-карту от номера Джамиля не нашла в маленьком кармашке джинсов.

В отеле у меня оставалось немного денег, и в тот же день я выехал на автобусе в Москву. Таким вот для меня оказался Геленджик. Скверный городишко, чего уж там. Примерно, как Тамань для лермонтовского Печорина.

Но Джамилю, ее гибкий стан, упругую плоть и горячие губы я потом не раз вспоминал.

Геленджик мы объезжаем по трассе, так что сам город я толком не вижу: справа от дороги — горы, слева — промзона, затем — частный сектор, вполне аккуратный и живописный.

Снова автобус мчит по шоссе. Море, которое нет-нет, да и мелькало где-то между горами, между деревьями, исчезает из вида. Местность становится похожей на дальнее Подмосковье. Деревеньки вдоль трассы, колхозы, совхозы. Вот только в моем времени деревеньки, колхозы и совхозы были в основном развалены, пугали своим запустением, нагоняли тоску домами, амбарами и коровниками с провалившимися крышами.

Здесь все иначе. Дома — новые, чистенькие, радующие глаз зеленью садов, огородов и даже виноградников. В колхозах и совхозах все постройки с иголочки, и, что меня особенно поражает, повсюду — стада коров. Сколько ни ездил по Подмосковью — а у бывшей жены Ангелины в Кашире жила мать — стадо видел раза три. А тут нашему водителю то и дело приходится сигналить, чтобы коровы убрались с трассы.

Давно подозревал, что советский продовольственный дефицит — вещь очень неоднозначная. Продукты-то были натуральные — и доказательство этому у меня сейчас прямо перед глазами. Вон идет откормленная рябая коровка, мычит.

Как выглядели бы полки в моем оставленном времени, если бы с них убрали все продукты с добавками, усилителями вкуса, ароматизаторами и заменителями всего и вся? Сколько видов сыра, масла и молока осталось бы на прилавках, если бы производители перестали добавлять в свой продукт пальму? Вопросы, как говорится, риторические.

«По касательной» мчимся мимо Кабардинки, с дальних подступов показавшейся мне живописным и аккуратным курортным поселком.

Автобус делает поворот — и в салоне раздаются восторженные крики. Пионеры вскакивают со своих мест, бросаются к окнам. Вожатые пытаются навести порядок.

Перед глазами открывается голубая морская гладь, окруженная высокими горами. Легендарная Цемесская бухта.

— Смотрите, корабли! — восторженно кричит какой-то пионер.

Действительно. Я вижу крейсер, вижу туристический теплоход, вижу множество сухогрузов на рейде или же пришвартовавшихся в порту. Бухта огромна, она живет своей напряженной, деловой жизнью, и от этого зрелища даже у меня, повидавшего в своей прошлой жизни много стран и континентов, перехватывает дыхание.

За портом, ощетинившимся подъемными кранами, как копьями защищающих город витязей, виднеются белоснежные дома.

— Новороссийск! — объявляет водитель. — Через десять минут будем на месте.

Я смотрю на бухту, на город, раскинувшийся вдоль нее, и меня охватывает волнение — это первый советский город, в котором я побываю. Сколько прочитано, сколько посмотрено фотографий, фильмов и роликов, сколько копий сломано в спорах в Интернете — и вот я в советском Новороссийске. Я все увижу своими глазами.

Автобус съезжает с шоссе, и мы оказываемся на улицах Новороссийска. Я жадно вглядываюсь в каждую деталь. Новые, сверкающие свежей краской троллейбусы скользят по ровному и чистому асфальту. Машин мало, встречаются гужевые повозки.

Дома — те самые, прекрасно мне знакомые пятиэтажные хрущевки — радуют глаз свежими, чистенькими стенами. Во дворах полно зелени, с детских площадок доносятся крики ребятни. Витрины магазинов оформлены скромно, но аккуратно. Люди одеты просто, без той кричащей пестроты, к которой я привык в своем времени, но при этом выглядят новороссийцы достойно и даже нарядно. Особенно девушки.

Советские модницы, как я уже успел заметить, в 1974 году носили юбки настолько короткие, что по этому «показателю» запросто могли бы поспорить со своими внучками.

Оля заглядывает мне через плечо, забыв про свой блокнот. Глаза у нее большие, серьезные.

— Красиво, — говорит она. — Я здесь ни разу не была.

— Я тоже, — отвечаю я.

Автобус тормозит у мемориального комплекса. Еще из окон мы видим устремленный в небо бетонный штык, вечный огонь, строгие линии гранита. Площадь Героев.

— Прибыли, товарищи пионеры! — сообщает водитель, открывая двери. — На разграбление города вам три часа, затем караван уходит. Кто не успеет — тот остается.

Ребята смеются, один за другим выскакивая из автобуса. Потягиваются, разминаются с дороги.

Мы с Олей одними из последних выходим из автобуса под яркое южное солнце. Воздух здесь пахнет морем и цветущими каштанами. Тут же к нам устремляется Анна Андреевна.

— Денис, Оля, держитесь ближе ко мне!

Вожатые ведут пионеров к возвышающейся впереди стеле. Там уже собрался народ — ветераны, жители города, новороссийские пионеры. Навстречу нам устремляется высокая моложавая женщина в темном костюме с пионерским значком на лацкане. Чем-то она напоминает мне лейтенанта Эллен Рипли из «Чужого».

— Добро пожаловать, «орлята»! — обращается «Рипли» ко всем новоприбывшим, затем переводит глаза на вожатых. — Программа следующая: сейчас будет митинг, затем ветераны Малой земли приглашают орлят на встречу в Дом офицеров. Юнкоры есть среди вас?

— Так точно! — подает голос Анна Андреевна. — Юнкоров двое: Синявина и Матвеев.

Мне от этого представления становится не по себе, и в глубине души возникает некоторая зависть к остальным членам нашей группы, бездельникам, просто участникам экскурсии.

— В Доме офицеров у вас будет возможность задать вопросы и взять интервью, — «Рипли» обращается непосредственно ко мне и Синявиной. — Не стесняйтесь, ребята, ветераны — люди простые, они для вас старались, жизни своей не жалели.

Я прямо кожей чувствую, как напрягается Оля. Наверное, прокручивает в голосе свои заранее заготовленные вопросы. Я же просто смотрю на гранитные плиты с фамилиями, на вечный огонь, который дрожит, отражаясь в мокром, как будто от слез, граните.

Вожатые ведут нас к стеле, украшенной цветами и красными флагами с портретами Владимира Ильича Ленина. «Орлята» выстраиваются рядом с местными пионерами.

Прямо под стелой — импровизированная сцена. На ней — ветераны. Моложавые с виду, улыбчивые. Я привык видеть участников Великой Отечественной войны старенькими и немощными, поэтому смотрю во все глаза. Наши деды! Люди, сломившие шею лютому зверю — фашизму. Замечаю: у одного ветерана нет руки, другой опирается на костыль, у третьего — одно из стеклышек очков завязано черной тряпицей. В носу против воли начинает щипать, а на глаза наворачиваются слезы. Наши деды, наши герои!

Начинается митинг. Выступления «официальных лиц» из горисполкома проникнуты пафосом, в них часто звучат имена Владимира Ильича Ленина и Леонида Ильича Брежнева. Мне становится скучновато, но я и в своем времени подобные мероприятия не любил. Тот же пафос, только имена другие.

— А теперь давайте дадим слово нашим героям! — выходит вперед «лейтенант Рипли». — Александр Борисович Емельянов, наш земляк, уроженец Новороссийска, участвовал в создании и обороне плацдарма «Малая Земля», позволившего освободить наш город!

Александру Борисовичу на вид лет шестьдесят. Высокий, бодрый мужчина — стариком его ну никак не назвать. Даже волосы еще черные.

— Дорогие земляки, новороссийцы! Дорогие ребята-пионеры! — хриплым голосом приветствует ветеран. — Как сейчас помню ту ночь на 4 февраля 1943 года. Холод лютый был, ветрище с ног сбивал. В час ночи нас подняли, стали грузить на десантные корабли. «Малая земля» — местность открытая, отлично простреливаемая, а противник владел всеми окружающими высотами. Так что высаживались под шквальным огнем. Но высадились, вгрызлись в землю. Под огнем фашистов стали огневые точки оборудовать.

Я слушаю и чувствую, как у меня сжимается горло. В моем времени «Малую землю» вспоминали редко, чаще с иронией — из-за брежневских мемуаров. Но здесь, стоя у братской могилы, слушая человека, который, скрипя зубами, рвя жилы, держал оборону на этом пятачке, ты понимаешь, через какой ад прошли ветераны. Какая уж там ирония!

Александр Борисович рассказывает долго. Рассказывает о высадке десанта, о 225 днях обороны, о том, как бойцы сражались буквально за каждый метр земли. Все слушают ветерана, затаив дыхание.

— Много, дорогие дети, тогда ребят погибло, много! Некоторые ненамного старше вас были, — Александр Борисович вздыхает: похоже, перед его глазами сейчас не мирный Новороссийск, митинг с участием школьников, а та суровая ночь 4 февраля. — Лешке Сидорову, дружку моему закадычному, всего девятнадцать было. Храбрый был боец, первым ворвался в блиндаж фашистов. Никогда не забуду, как упал Лешка, очередью автоматной сраженный. Фашиста того я саперной лопат…

Ветеран замолкает, словно выныривая из своих воспоминаний. Смотрит на пионеров, болезненно улыбается и заканчивает свою речь:

— Ну, да не буду вас пугать, дорогие дети! Время было военное, суровое, а сейчас у нас, к счастью, мир. Мира вам, земляки, мира вам, пионеры!

Раздаются аплодисменты. Местные пионеры вручают ветеранам цветы.

Я хлопаю изо всех сил, но внутри тяжело. Вспоминаются ветераны моего времени, как мало их осталось, а, главное, как неуважительно часть общества к ним относится. Что сказали бы Александр Борисович и другие бойцы «Малой земли», если бы я рассказал им о молодых и не очень ублюдках, рассказывающих на полном серьезе, как мы «пили бы баварское», если бы склонили голову перед Гитлером. И им ведь не объяснишь, что Гитлер «для русских и для прочих, для крестьян и для рабочих» нес вовсе не баварское. Нес лютую смерть.

— Торжественный митинг в честь ветеранов объявляется закрытым! — сообщает «лейтенант Рипли». — Ждем всех в Доме офицеров!

К площади подъезжает автобус, в котором я узнаю ПАЗ 672. Александр Борисович со своими товарищами садятся в «пазик», мы же под присмотром вожатых строимся в колонну — до Дома офицеров пойдем пешком.

Бросаю взгляд на Синявину и поражаюсь: девчонка явно близка к панике.

— Что случилось? — спрашиваю, хотя, конечно, это и не мое дело.

Она дергает плечом, прикусывает губу, словно собирается заплакать.

— Оля, Денис, — к нам подходит Анна Андреевна в компании «лейтенанта Рипли». — Готовы? Не подведете?

— Не подведем, Анна Андреевна, — едва слышно отвечает Синявина.

Вожатая отходит в сторонку. Тут же впереди раздается клич:

— «Орлята», шагом-марш!

Колонна пересекает площадь наискосок и начинает движение по улицам города. Я снова убеждаюсь, насколько красив Новороссийск: зелень, чистота, множество старинных зданий, радующих глаз изысканной дореволюционной архитектурой.

— Он все рассказал, — трагическим голосом шепчет Синявина, обратив ко мне свое красивое лицо.

На мгновение мне представляется, что меня разоблачили: Ольге известно, что я попаданец из будущего. Но кто мог ей это сказать⁈

— Кто рассказал, что рассказал? — хрипло откликаюсь я.

— Александр Борисович Емельянов! Он рассказал все, что я хотела у ветеранов спросить!

Синявина машет у меня перед глазами своим блокнотом. Ах, вот оно в чем дело! Наша великая журналистка придумала настолько банальные вопросы, что ветеран на все них скопом ответил в своей речи на митинге.

— Сочувствую, — отзываюсь я. — Придумай новые вопросы. Время еще есть. Минут десять, наверное.

Она замолкает, кусая губы. Мне становится ее жалко: девчонка старается, но пока явно переоценивает свой юнкорский профессионализм.

— Слушай, — слегка наклонившись к ней, говорю я. — А давай вместе задавать ветеранам вопросы, и вместе напишем репортаж?

Синявина вскидывает на меня удивленные глаза. Конечно, не ожидала такого предложения от «странного мальчика Матвеева».

— Ты серьезно?

— Да, почему нет? В конце концов, так мне будет в два раза меньше работы.

Оля смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивает:

— По рукам. Но учти: если ты будешь писать ерунду, я вычеркну твою фамилию из репортажа.

— Идет, — усмехаюсь я. — Может, в знак доверия покажешь мне свои записи?

Лицо Оли вытягивается, но, подумав, она протягивает мне блокнот. На ходу пробегаю глазами по ее каллиграфическим строчкам. «Какие были подвиги?», «Страшно ли было?», «Видели ли вы, как погибают ваши товарищи?». Ну, Синявина, ну, юнкорша!

— Так, — говорю я, чувствуя себя заправским газетчиком. — Это все слишком общо. Надо спрашивать о конкретике. О деталях, которые не войдут в учебники. О быте, о солдатской дружбе, о том, как удавалось сохранять человечность в нечеловеческих условиях. Ведь оборона «Малой земли» длилась 225 дней — это целая жизнь. Поняла?

Ответить Оля не успевает — мы прибываем к Дому офицеров. Это трехэтажный компактный особнячок с колоннами и симпатичными балкончиками. К большим дубовым дверям ведет широкая лестница.

У входа «орлят» встречают военные в парадной форме и пионеры с горнами. Внутри прохладно, пахнет полировкой и мастикой. Нас проводят в большой зал со сценой, скрытой красным занавесом с большим портретом Владимира Ильича Ленина. Ветераны сидят в зале, в первых двух рядах; остальные ряды практически заполнены публикой — это горожане, новороссийцы. Александр Борисович Емельянов сидит с краю, изучает программку. Рядом с ним — другие ветераны: пожилая женщина с седыми волосами и строгим лицом, сухонький старичок с медалями на пиджаке.

Остальные ряды практически заполнены публикой — это горожане, новороссийцы.

— А, вот вы где! — к нам с Олей, будто коршун, подлетает «лейтенант Рипли». — Занимайте свои места в зале, концерт скоро начнется. В антракте вы сможете подойти к ветеранам и задать им свои вопросы.

— Оля, Денис!

Я вижу в толпе Анну Андреевну. Она машет нам рукой.

— Идем.

Мы с Синявиной через ряды зрителей движемся к своим местам — «орлятам» выделен отдельный ряд в самой середине зала.

Как только мы садимся, причем, я оказываюсь зажат между Олей и Анной Андреевной, звучит музыка и занавес открывается.

На сцене — мальчики-подростки в военной форме 40-х годов. Ребята разыгрывают сценку высадки десанта на «Малую землю». Немцев на сцене нет — наверное, не нашлось ребят, согласных надеть фашистскую форму.

По десантникам стреляют откуда-то из-за сцены — «ту-ту-ту». Один из мальчишек падает, тут же появляется девчонка в гимнастерке, перевязывает ему голову. Звучит патриотическая песня, зал взрывается аплодисментами.

Концерт идет своим чередом. Танцы, песни, стихи. Пионеры читают про «Малую землю» с таким надрывом, будто сами там были. Ветераны в первых рядах утирают слезы. У женщины с седыми волосами плечи вздрагивают. Александр Борисович сидит неподвижно, только желваки играют на скулах.

Я исподтишка наблюдаю за Синявиной. Та сидит, вцепившись в свой блокнот, и беззвучно шевелит губами — явно репетирует вопросы. Забавная. И в то же время трогательная в своей серьезности.

Наконец объявляют антракт.

— Давайте, ребята! — Анна Андреевна подталкивает нас в спины.

Честно сказать, у меня внутри что-то екает. Не так, как екало мое прежнее сердце, остановившееся в самый неподходящий момент, но все-таки. Синявина бледнеет как полотно. Да, настоящая, «полевая» журналистика — это не то, что строчить статейки, обложившись книгами в библиотеке.

Мы пробираемся сквозь толпу зрителей. В фойе накрыты столы с пирожками и компотом, играет духовой оркестр. Ветераны окружены людьми, но «лейтенант Рипли» ловко расчищает нам путь.

— Товарищ Емельянов, к вам юные корреспонденты из «Орленка»! — представляет она нас.

Александр Борисович поворачивается. Вблизи он выглядит еще более внушительно: широкие плечи, крупные руки, глубокие морщины у глаз. И взгляд — цепкий, оценивающий. Таким взглядом, наверное, он высматривал врага на передовой.

Смотрят на нас и другие ветераны, и зрители — нарядные мужчины и женщины, жители Новороссийска. Взрослые по-доброму улыбаются: детишки, а вот посмотри-ка, юные журналисты! Мне становится очень неуютно.

— Здравия желаю, юнкоры, — голос Александра Борисовича низкий, чуть хриплый. — Спрашивайте, что хотели.

Синявина замирает. Я чувствую, как она буквально каменеет рядом. Беру инициативу в свои руки:

— Александр Борисович, вы упомянули, что оборона длилась 225 дней. А как с бытом было? Вода, еда?

Ветеран смотрит на меня с интересом. Брови поднимаются:

— А ты, я вижу, парень конкретный. Не про геройство спрашиваешь, а про дело.

— Геройство без дела не бывает, — отвечаю я. — А в учебниках про быт редко пишут.

— Верно говоришь, — он вздыхает. — С водой туго было. Цемесскую бухту фашисты простреливали насквозь. За водой по ночам ходили, под пулями. Кто с фляжкой, кто с котелком. А еда… Со снабжением проблемы были катастрофические, нужно прямо говорить. Продовольствие, боеприпасы — все в дефиците. Когда заканчивались сухари, сухпаек и консервы, собирали дикий чеснок, им только и питались. У немцев, конечно, с этим иначе было: награбили в окрестных деревнях и яйца, и мясо. Но мы и на диком чесноке с ними совладали. За счет русского характера.

Собравшиеся вокруг люди жадно слушают, кивают. У некоторых на глазах — слезы. Я смотрю на Синявину — записывает ли? Молодец — строчит в блокноте.

Лицо Александра Борисовича грустное и строгое, он как будто снова перенеся в те страшные дни, дни обороны «Малой земли».

— Александр Борисович, — аккуратно спрашиваю я. — А такой вопрос: как вы спали? Ведь без сна никак.

— Да, без сна никак, — вздыхает ветеран. Его товарищи согласно кивают. — Спали урывками, по два-три часа. Кто в окопе, кто в блиндаже. Вши замучили — это я вам как на духу говорю. Правда жизни.

— А письма? — подает голос Синявина. — Вы письма домой писали?

Емельянов светлеет лицом:

— Писал, дочка, писал. Матери писал, в Саратовскую область. Она у меня одна была, отец еще до войны умер. Писал, что жив, здоров, что бьем врага. О плохом — успешных атаках фашистов, гибели друзей, голоде, тех же вшах, — не сообщал. Зачем, ей и так, был уверен, трудно. От нее писем не было, но я все равно писал. Только после войны, вернувшись домой, узнал, что мамы моей нет больше на свете. Фашист бомбу сбросил прямо на наш дом. Как в стихотворении Исаковского у меня получилось:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Он замолкает. В фойе шум, играет музыка, а здесь, в этом маленьком кружке, образовалась звенящая тишина.

— Александр Борисович, — решаюсь я на вопрос, который крутится на языке. — А что помогало держаться? Когда силы кончались, когда казалось, что всё?

Ветеран смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит тихо, но твердо:

— Злость, сынок. Злость на фашистов помогала. И друзья. Друзья, которые рядом. Лешка Сидоров, про которого я на митинге говорил… Когда он погиб, я за двоих воевать стал. За себя и за него. Понимаешь?

— Понимаю, — киваю я.

— А еще — вера, — добавляет женщина-ветеран, что сидит рядом с Емельяновым. На груди у нее мерцает орден. — Вера в победу. Мы знали, что победим. Иначе нельзя было. Иначе — смерть.

— Марья Петровна у нас снайпер была, — представляет ее Емельянов. — Сто семнадцать фашистов на счету.

Оля ахает. Я смотрю на Марью Петровну, эту невысокую, сухонькую женщину и представляю длинную череду гитлеровцев, ликвидированных ею.

— А вам страшно было? — вырывается у Синявиной.

Марья Петровна сцепляет пальцы на животе:

— Страшно, дочка. Еще как страшно. Я же ненамного старше тебя была. Но страх страхом, а дело делать надо. Я когда в прицел смотрела, я о чем думала. О том, что этот гад, если я его не сниму, продолжит землю мою топтать, продолжит убивать и насил… продолжит свои гнусные дела.

Мы еще долго разговариваем. Я спрашиваю про детали, про мелочи — как грели воду, как чистили оружие, как хоронили погибших, когда нельзя было нос показать из окопа. Оля записывает, и я вижу, как изменилось выражение ее лица — страх на грани паники исчез, появилась сосредоточенность настоящего репортера.

Когда объявляют конец антракта, мы едва успеваем поблагодарить ветеранов. Емельянов жмет мне руку — крепко, по-мужски:

— Хорошие вопросы задавал, парень. Приятно, что у нас растет такая молодежь!

— Спасибо вам, Александр Борисович, — говорю я искренне. — За всё спасибо.

В зале гаснет свет, начинается второе отделение, но я почти не смотрю на сцену. Перед глазами — лица ветеранов, их глаза, их руки, сжимавшие оружие. И мысль: в них, в этих лицах, глазах и руках, и есть правда о войне. Фильмы, книги, разговоры в интернете — они зачастую были правильные, но какие-то… картонные. А здесь — живая боль, живая память.

Я замираю, смотря на «Промокашку». Синявина делает судорожный вдох и хватает меня за руку.

— Надо же какую чувиху себе пионер отхватил, — хулиган оставляет мопед в покое. Второй пацан тоже поднимается, но держится позади. — Долбишь ее, а? А сюда чего сунулись? Местечко для долбежки ищете? Костян, уступим им твой матрас в гараже, а?

«Промокашка» гадко ржет.

— Лех, может, не надо? — жалобно скулит Костян.

Но Леху так просто не унять. Он делает шаг к нам, порождая в моей голове дежавю. Все это уже было, в лихие 90-е, много лет тому вперед. Только девушку звали не Оля Синявина, а Аня Лаврова, а вместо парнишки в тельняшке в темном местечке на Войковской мы наткнулись на двух поддатых амбалов, сильных как черти, и злых, как тасманийские дьяволы.

Тогда я действовал четко. Оттолкнул Аню назад, а сам, не дожидаясь, пока противники приступят к развлечению, резко сократил дистанцию. Первый амбал не успел даже руки поднять — боковой удар в челюсть нажал кнопку «Выкл.» в его мозгу. Надеюсь, что временно. Со вторым пришлось малость повозиться — парень собрался и встретил меня хорошим прямым, к счастью, я успел блокировать удар левой рукой, а правой, еще зудящей от первого разящего удара, отправил его на асфальт. Не давая врагу вскочить, оседлал его и начал, как говорил мой тренер по боксу, «уродовать» — то есть, сильно бить по роже сверху вниз.

Скажу честно: бил долго и сильно. Когда я поднялся, парень едва шевелился.

— Идем! — бросил я Ане.

Мы убежали. Что случилось с теми двумя амбалами, живы ли они остались, — не знаю. Надеюсь, что да.

Несколько дней я ждал визита милиции, но единственным последствием для меня стало то, что Аня Лаврова прекратила со мной все отношения. И я ее понял: уж очень жестко я тогда «уродовал» поверженного противника. Со стороны это наверняка смотрелось страшно.

Но вот, похоже, мне придется выпустить на волю того «зверя», что уложил двух амбалов в 90-х. Вот только вместо крепкого и подкаченного тела юного боксера Сереги Савина, в данный момент у меня в наличии тощее и слабосильное тело юного корреспондента Дениски Матвеева. Впрочем, выбирать не приходится.

Что ж, будем действовать по той же схеме. Делаю шаг вперед, закрываю спиной Олю. Только я собираюсь броситься на «Промокашку», за спиной раздается шум двигателя, а затем — сигнал.

Оборачиваюсь. «Москвич-412» оранжевого цвета, в нем — мужик лет сорока. Смотрит на нас сердито: дескать, чего дорогу загораживаете.

Леха тут же отступает, возвращается к Колябе и как ни в чем ни бывало продолжает ковыряться в двигателе.

— Пошли, — говорю я Оле, и, обойдя «Москвич», мы устремляемся к выходу из гаражного кооператива.

В переулке я позволяю себе перевести дух: легко отделались, повезло. Эта ситуация — хороший звоночек мне. Нельзя забывать, что, помимо хорошего, в СССР, как и в любой другой стране, было немало и плохого. Например, такие вот малолетние гопники, как «Промокашка». Нужно быть начеку и оставить в прошлом идеалистические представления о Союзе.

Синявина до сих пор не пришла в себя, глаза — дикие, руки дрожат.

— Матвеев, — выдыхает она. — Ты видел? У него зуб золотой! Настоящий уголовник!

— Видел, — киваю я, оглядываясь. Погони нет.

Быстро шагаем по переулку в сторону улицы.

— А ты смелый, — говорит Оля. — Другой бы, мне кажется, наутек бы пустился. Ларионов, например.

— Угу, — отзываюсь. — Который час?

Она смотрит на часы и бледнеет как полотно.

— Дениска, бежим скорее!

Мы срываемся с места и несемся по тротуару мимо цветущих каштанов. Наш автобус уже пять минут как должен был уйти!

Пока я спал, мы добрались до Лермонтово. За окном — сумерки, ветви деревьев нависают над дорогой, как щупальца фантастических существ.

— Который час?

Оля смотрит на часы:

— Восемь ровно.

Автобус сбавляет скорость и подъезжает к автовокзалу, у которого мы останавливались утром. Сейчас здесь пустынно, лишь фонарь освещает скамейку, на которой сидела бабуля, угостившая меня яблоком.

Водитель тормозит и, оглянувшись, сообщает:

— Остановка — десять минут. Всё делаем по-быстрому.

Воздух на улице густой, насыщенный морской влагой.

— Бррр! — поеживается Синявина. — Как свежо!

На руках у нее явственно проступает гусиная кожа.

Пионеры под бдительным присмотром вожатых спешат в здание вокзала. Разговорчиков, пересмешек практически нет — все устали, все хотят поскорее домой. В «Орленок».

Дождавшись своей очереди в мужской туалет, делаю свои дела и спешу в автобус, не дожидаясь Ольги: уж очень прохладно на улице.

Сажусь у окна. Приходит Синявина, плюхается на место рядом.

— Как есть охота, — говорит по-простому.

Тут она права. Молодое тело требует еды, но не похоже, чтобы в автобусе был запланирован еще один перекус. Теперь уже до «Орленка», а там наверняка покормят — не оставлять же скитальцев без ужина.

Возвращаются вожатые. По головам пересчитывают «орлят» — все на месте.

Автобус выруливает от вокзала, выезжает на трассу. Водитель дает по газам, и Лермонтово быстро остается позади.

Уличная прохлада начисто отбила сон. Пионеры разговаривают, смеются.

— Ребята, запевай, веселей доедем! — подает голос костлявая вожатая из «Стремительного», и тут же начинает неожиданно приятным голосом:

Видно, нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перева—а—ал,

За которым — исполненье надежд.

Пионеры, и сидящая рядом со мной Синявина в том числе, с удовольствием подхватывают. Я певцом был никаким — голос слабый, медведь на ухе потоптался знатно, — поэтому в общий хор не включаюсь, хотя и песню прекрасно знаю — это Юрий Визбор, «Осенние дожди». Написана в 1970-ом, а значит, сейчас пользуется наивысшей популярностью.

— Ты чего, — шипит Оля, толкая меня в бок. — Пой!

Ну, ок. Потом только не жалуйтесь.

Доедаю омлет, допиваю какао. Kaкао имеет насыщенный шоколадный вкус и запах, не то что тот пальмовомасляной суррогат, который будут продавать в магазинах через полвека. Зоя Говорова сидит насупившись, демонстративно скрипит ложкой по тарелке — мстит, действует на нервы. Ну и пусть. Мне сейчас не до светских бесед с толстой рассерженной девочкой. Я понимаю Говорову — не часто удается поговорить с мальчиком, похожим на юного Брэда Питта. Более того, мне жалко ее, однако благотворительность не входит в мои планы.

Покончив с завтраком, выхожу из столовой. И тут же вижу Синявину. Она сидит на диванчике в холле. Успела приодеться после зарядки — белая блузка, синяя юбка, не скрывающая изумительно стройные ножки. В руках вездесущий блокнот.

Подхожу, она поднимается мне навстречу.

— А ты что же, завтракать не пойдешь? — спрашиваю с удивлением.

Она отрицательно качает головой:

— Не хочется.

Ясно. Наша будущая звезда журналистики переволновалась.

— Ну что ж, тогда пойдем, — говорю я.

Мы направляемся к лестнице. Синявина и здесь стремится быть впереди мальчишки, то есть меня — упруго шагает через две ступеньки. Глядя на ее спортивные бедра и обтянутую хлопковой тканью пятую точку, я думаю о том, как правильно пионерия воспитывала девочек — в духе здорового соперничества, желания быть первой и достигать тех же высот, что и сильный пол. Отсюда и Терешкова, и Фурцева, и Мухина.

Библиотека, похоже, только открылась. «Фрекен Бок» вытирает несуществующую пыль с глянцевых листьев фикуса, напевая что-то себе под нос.

— Здравствуйте, Лариса Викторовна, — громко здоровается Оля.

Библиотекарша смотрит на нас поверх очков.

— Доброе утро, Ольга. Чего так рано пришли?

Синявина объясняет Ларисе Викторовне ситуацию — двум юнкорам, побывавшим вчера в Новороссийске, нужно срочно по свежим впечатлениям написать статью для газеты «Салют, Орленок!».

— Вот там стол в углу, — кивает «Фрекен Бок». — Письменные принадлежности нужны?

— Ну, что, понеслась! — кричит Владилен Львович.

Подачу вожатые «милостиво» уступают пионерам.

— Ты первый, — бросает Синявина, проходя мимо меня к сетке.

Подумав немного, снимаю футболку и отбрасываю в сторону. Мое тощее, бледное тело явно не вызывает энтузиазма у зрителей: раздается даже пара-тройка девчоночьих смешков. Да, надо мне поскорее подкачаться, надо!

Подбрасываю мяч в воздух и сильно бью. Черт! Сетка.

— 1−0 в пользу вожатых, — объявляет Генка Целиков, принявший на себя роль судьи.

— Ничего, все получится, — одобрительно бросает Оля.

Подача переходит к вожатым. Анна Андреевна, в своем раздельном купальнике похожая на фотомодель, профессионально разгоняется, подпрыгивает и вколачивает мяч в нашу площадку в метре от меня. Я даже дернуться не успеваю.

— 2−0! — сообщает Целиков. — Счет идет до одиннадцати!

Анна подает повторно. На этот раз подача у нее получается не такая сильная, но вполне точная. Мяч летит к Синявиной, та, сверкнув в воздухе загорелым стройным телом, отправляет снаряд в воздух над сеткой.

— Вау! — выдыхает импровизированная «трибуна».

— Молодца, Дениска! — аплодирует Владилен Львович.

Получилось, и правда, красиво. Еще до того, как Оля запустила «свечу», я ринулся к сетке и, подпрыгнув, мягким кистевым движением отправил мяч прямо к проведенной чьей-то босой пяткой линии. Если бы пионеры знали, что в свое время Сергей Савин был лучшим волейболистом в своем дворе, они не так сильно удивлялись бы.

— 2−1! Переход подачи!

Синявина подает сильно и точно, но Анна и Владилен разыгрывают ту же карту, что и мы с партнершей минуту назад. Анна запускает «свечу», а Владилен, взвившись в воздух словно ракета, вколачивает мяч в песок. Я прыгаю, пытаясь достать снаряд, но какое там.

— 3−1!

Владилен оказывается настоящим мастером подач: дважды он так хитро отправляет мяч на нашу половину площадки, что ни я, ни Оля ничего с этим поделать не можем.

— 5−1! Меняемся площадками! — кричит Целиков.

Зрителей, между тем, становится все больше. Я замечаю в толпе Алису Селезневу и, чувствуя неприятный холодок под ложечкой, вижу рядом с ней Анастаса. Прыщавый постепенно подбирается к красотке.

Владилен разбегается и бьет так, что хлопок похож на выстрел, а мяч летит как пушечное ядро. На этот раз я успеваю сместиться и принимаю мяч на предплечье. Не очень ловко вышло, но отскок идет точно Оле. Она на секунду зависает, не поверив, что я достану подачу, однако успевает сделать неплохой навес под сетку. Я подскакиваю, делаю вид, что буду бить, но в последний момент мягко перекладываю мяч за спину Владилена.

— Есть! — орет Колька Ларионов. Другие пионеры тоже в восторге. Алиса Селезнева даже подпрыгивает на месте, подняв руки. Даже отсюда видно, как подскакивает ее обалденная грудь. Могу представить, как сейчас бесится изнывающий от спермотоксикоза Анастас…

Счет 5−2 в пользу вожатых. Я на подаче. Момент, в общем-то, решающий.

Подбрасываю мяч в воздух и, подскочив на месте, мощно посылаю его прямо во Владилена Львовича. Вожатый не успевает сгруппироваться, совершает смешное движение, напоминающее балетное па, и падает на песок. Пионеры смеются.

—5−3! — объявляет Целиков.

Я перехватываю взгляд Анны Андреевны: в нем явно читается нечто большее, чем просто поощрение вожатой. А вот Владилен Львович больше не смеется, не шутит и не балагурит. Он серьезен и сосредоточен как шахматист, наконец, встретивший достойного соперника.

— Подавай, Матвеев! — кричит Катя Бакадзе.

Подаю. Мяч по красивой параболе летит прямо в площадку соперника, но в последнее мгновение Анна Андреевна в красивейшем прыжке успевает поднять снаряд в воздух. Владилен возвращает мяч Анне, они быстро выравнивают ситуацию и выводят вожатого на ударную позицию. Владилен мощным ударом метит в Олю и не ошибается: Синявина принимает неудачно, мяч улетает в аут.

— Ничего, Оля! — кричу я ободряюще.

Владилен хмыкает:

— Кончаем нянчиться с ними, Анна!

— Ага, давай покажем им, где раки зимуют! — смеется Анна Андреевна, поправляя лифчик.

Мы входим в столовую. Столы уже накрыты — сегодня здесь дежурит третий отряд. Народу пока мало, но минут через двадцать пионеры подтянутся.

Колька замечает Катю Бакадзе, которая в одиночестве хлебает суп харчо. Ларионов направляется к своей зазнобе, я же следую на свое место в конце стола. Толстушки еще нет, и я надеюсь в тишине и покое отдать должное мастерству орлятских поваров. К тому же, после волейбола есть хочется зверски.

Первым делом — суп харчо. Наливаю половником тарелку до голубой каемки. Горячий! Беру кусок бородинского хлеба, ложку и начинаю есть.

Ммм! Кто-нибудь мне скажет, как так получилось, что в советском пионерлагере в 1974 году подают суп в сто раз вкуснее, чем в самом лучшем ресторане Москвы в 2026 году? Да что там Москвы! Я и в Париже не ел лучше, и в Бангкоке, и даже в столь любимых многими моими бывшими современниками США.

Да, в Америке довелось однажды побывать. Моей жене вручили так называемый Порнооскар за лучшую лесбийскую сцену, пришлось ее сопровождать. Побывали в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе, где как раз и состоялась церемония награждения.

В «Городе ангелов» по незнанию забрели с Ангелиной в черный район. Приземистые такие домики, больше похожие на вагоны или снятые с грузовиков будки. И вокруг трутся эти, ну, как их там называют, афроамериканцы. Жарища, пыль, как в Африке. И ребятки темнокожие сидят на покрышках или стоят, прислонившись к стенам «будок». Курят, жуют что-то, нюхают. Рядом с мазафакерами — их телки. Толстенные бабищи с выпученными глазами. Но одна была ничего так девка, довольно стройная в короткой юбчонке, мало что скрывающей. Пышная прическа, розовая футболка с надписью по-английски: «Нэнси».

Один из пацанов приметил мой взгляд на девицу и кричит:

— Yo, Snowball! Wanna trade chicks? («Йоу, снежок! Не хочешь махнуться телками?»). (англ.).

Геля, которая английский так и не выучила, шепчет мне на ухо:

— Что, что он сказал?

— Ничего, — отвечаю, сжимая в кармане выкидной нож. Хороший такое ножичек, авторская работа, у одного русского мастера заказал. На деревянной рукоятке попросил вырезать звездолеты.

Так вот, сжимаю я этот нож со звездолетами, а сам жену за руку тащу к выходу из тупичка. К счастью, мазафакеры только поржали, а темнокожая красотка «Нэнси» еще и крикнула вдогонку:

— Call me, handsome! I’ll blow you for 20 bucks! («Позвони мне, милый! Отсосу за двадцать баксов!»).

Я порадовался, что Геля оказалась настолько неспособной к изучению иностранных языков…

В общем, в штатах меня потрясло несоответствие ожиданий, почерпнутых из голливудских фильмов, и суровой реальности. Бомжи, наркоманы, запах мочи… Впрочем, не будем об этом думать за столом.

Алиса напряжена, ее лицо раскраснелось, но ни на йоту не утратило очарования. Впрочем, с зеленым «Колобком» за плечами мне недосуг любоваться красотками «Звездного», которых в нашем скромном походе собралось аж три — Селезнева, Оля Синявина и, конечно, Анна Андреевна.

Рюкзак с каждым шагом как будто становится тяжелее, тонкие струйки пота скользят по моему лицу. Ребятам тоже приходится несладко: пыхтят, охают, но идут и не жалуются. Даже Зоя Говорова.

Впереди раздается восторженный визг девчонок. Мы выходим на поляну, где вовсю цветет ясенец. Красивый, зараза: нежно-розовые соцветия, похожие на орхидеи, так и манят сорвать.

— Ой, какая прелесть! — Лида Молкина тянет руку к цветку.

Владилен Львович открывает было рот, но я его опережаю.

— Не трогай! — вырывается у меня громче, чем я планировал крикнуть.

Все оборачиваются. Молкина замирает с протянутой рукой, удивленно глядя на меня.

— Это ясенец, — шмыгнув носом и подкинув рюкзак выше на плечи, говорю я. — Или дикий бадьян. Красивый, но если прикоснуться во время цветения, а потом попасть на солнце, будут страшные ожоги. Пузыри, шрамы на всю жизнь.

— Молодец! — восклицает Владилен Львович. — Как раз это я и собирался сказать Лиде. — вожатый тут же прищуривается и, как мне кажется, подозрительно, спрашивает. — Откуда знаешь?

— Читал, — отвечаю я. — В журнале «Работница».

— Молодец, — еще раз хвалит Владилен и, обращаясь ко всему отряду, говорит:

— Запомните: красивое — не всегда безопасное.

Мой взгляд падает на Алису Селезневу. Как же он прав, этот Владилен!

Лида Молкина отступает от зарослей дикого бадьяна, смотрит на меня с благодарностью и каким-то новым интересом. Рыжая, конопатая, настоящая Пеппи Длинныйчулок, но, следует признать, девчонка довольно симпатичная.

Мы возвращаемся в палаточный лагерь с охапками дров. Владилен Львович и Рэм Иванович складывают в центре костровища большую пирамидку из толстых веток, внутрь пирамидки кладут тонкий сухой хворост.

На розжиг идет береста, принесенная мной и Леонидом. Владилен чиркает спичкой, пламя вспыхивает, жадно набрасывается на сухое топливо. Костер разгорается быстро. Пионеры, уже ощущающие вечернюю прохладу, жмутся к огню. Несколько мальчишек, и Колька Ларионов в том числе, садятся на бревна, уложенные вокруг костровища.

— Ну-ну! — обрушивается на ребят Владилен Львович. — Рано еще прохлаждаться! Идите помогите девчонкам!

Но девочки уже выходят из леса — у них в руках ведра, котелки, кастрюльки с водой. Борис и Леонид кидаются навстречу Алисе, но та с негодованием отмахивается и, пройдя несколько шагов, ставит ведерко у костра. Выпрямляется, поправляет волосы. Кофточка ее слегка задирается, открывая живот. Я смотрю на белую полоску кожи, аккуратный пупок, и почему-то думаю о презервативе в боковом кармашке «Колобка». Заметив мой взгляд, Селезнева едва заметно усмехается и одергивает кофту.

— Ох, есть-то как охота! — вздыхает оказавшийся рядом со мной Колька.

Здесь он прав: у меня уже давно сосет под ложечкой, а живот время от времени издает жалобные трели.

— А в лагере сейчас ужин, макароны, — мрачно шучу я.

Ларионов смеется:

— Ты тоже смотрел «Джентльменов удачи»? Ништяковый новый фильм!

Наш разговор не ускользнул от красивых ушек Анны Андреевны, вполголоса обсуждавшей с курносой Людмилой Егоровной предстоящую ночевку в лесу.

— Ах, наши фонбароны проголодались, — Анна оборачивается к нам с Колькой. — Ну, так идите и помогите Синявиной и Бакадзе. Вон там, под деревом.

Направляемся к девчонкам. Оля, Катя и вместе с ними две пионерки из четырнадцатого, постелив на траву брезентовый ковер, сидят на коленках и чистят овощи. В большом чугунном котле, который хранился в подземном тайнике в одной из палаток и был торжественно явлен на свет Божий Владиленом Львовичем, растет горка картошки, морковки и репчатого лука.

Оля и Катя подвигаются, давая мне и Кольке места на брезенте. Девочек из четырнадцатого я знаю только по именам — Клава и Валя. Они — сестры-близняшки. Худые, мосластые, с узкими некрасивыми лицами близняшки.

— Добыли дров? — спрашивает Оля, протягивая мне складной походный нож.

— Ага, — отвечаю, прекрасно понимая, что вопрос задан лишь для того, чтобы его задать.

Беру в руки большую картошку, начинаю чистить.

— Интересно, наша статья уже вышла, — говорит Синявина, сдувая с глаз прядку светлых волос.

— Возможно, — я пожимаю плечами. — Приедем, узнаем. Авторские номера нам обещали.

Колька рядом с Катей Бакадзе как-то присмирел, примолк. Да, подростковая любовь — она такая. Мучительная.

Катя сосредоточенно чистит морковку, вдруг нож в ее руке соскальзывает.

— Ай! — Бакадзе тут же сует пораненный палец в рот.

— Порезалась? — встревоженно вскидывается Колька — судя по его выпученным глазам, он, и правда, испугался. — Я принесу бинт!

— Да пустяки, забудь, — отвечает Катя.

— Нет, не пустяки.

Ларионов бросает нож и убегает к своей палатке.

Бакадзе пытается чистить морковку, но одна из близняшек прерывает ее:

— Ты сейчас все своей кровью зальешь! Никто не захочет есть с твоей кровью.

Катя пожимает плечами и откладывает нож в сторону. Прибегает Колька с бинтом и, отведя Бакадзе к стоящему неподалеку от нас большому дереву, начинает ее врачевать. Что ж, парнишка, кажется, повёл поезд своей любви в правильном направлении.

Оля молчит, чистит картофелину, я тоже не стремлюсь к задушевной беседе. А вот Клава и Валя, не обращая на нас особого внимания, продолжают чесать языками — их разговор, по всей видимости, был прерван после прихода меня и Кольки.

— Ты подумай, какая она распутная, — возмущенно говорит Клава, передавая сестре очищенную луковицу. — Перед одним хвостом крутила, а как появился кто-то поинтересней, — тут же к нему. А от этого уже к третьему. А у ребят чуть не до драки.

— Воображала она, — вторит Валентина. — И почему вообще она решила, что красавица? Видали мы таких! Вон, Галька Калач из нашего отряда намного красивее.

— Факт! — горячо поддерживает сестру Клава. — Галька и выше, и фигура у нее намного лучше.

Оля Синявина, слегка краснея, бросает на меня взгляд, в котором явно читается: «да, вот такие они, девчоночьи разговорчики». А близняшки продолжают костерить неназванную по имени красавицу, которую, впрочем, нетрудно узнать: конечно же, они говорят об Алисе Селезневой.

Нельзя сказать, что я удивлен такому отношению к юной поэтессе. Зависть женщины некрасивой, или же недостаточно красивой, или же считающей себя некрасивой по отношению к явной и очевидной всем красавице — дело известное и древнее, как само человечество. Но вот чтобы пионерки так себя вели — этого я не ожидал.

«Они похожи на тех теток, что травили Малену», — вспоминаю я известный фильм с Моникой Беллуччи.

Возвращаются Колька и Катя. У Бакадзе аккуратно перевязан палец — молодец, Ларионов!

— Да хорош вам, девочки, трепаться, — говорит Катя, опускаясь на брезент. — Не по-товарищески это.

— А тебя дела нашего отряда не касаются, — обрубает Валя. — И вообще, чего ты расселась, мы уже все закончили, пока ты свой пальчик лечила.

Бакадзе ничего не отвечает — не хочет связываться с языкастыми сестричками.

Мы с Колькой поднимаем котел и несем к костру. Анна Андреевна с той самой Галькой Калач из четырнадцатого отряда — высокой шатенкой с миловидным, но, пожалуй, слишком крупным лицом, — забирают у нас овощи и принимаются за готовку.

Гитару мой отец купил, когда я был в пятом классе. Играть папаша не умел, — так, побренчит бывало, немелодично споет «Чунгу-чангу» или «Я помню, друзья, караваны ракет», — не умел, но считал, что в доме гитара должна быть. И она была. Обыкновенно висела на стене рядом со шкафом, иногда пылилась на шкафу.

Я изредка брал инструмент в руки, теребил струны, кричал в резонатор — нравилось мне, какое в результате получалось эхо.

Когда отец уходил от нас с матерью, он зашел в мою комнату. Долго сидел на стуле, смотрел, как я делаю уроки — на самом деле никаких уроков я не делал, просто чертил в тетради закорючки. Потом отец встал, сказал тихо:

— Ну, тогда я пошел, Сережа?

— Угу, — отозвался я.

Он шагнул к двери, обернулся через плечо и сказал:

— А гитару я тебе оставляю. Может, научишься играть.

В седьмом классе я стал выходить с гитарой во двор. Сидел на лавке, бренчал, умиляя московских бабулек. Однажды ко мне подсел вихрастый пацан на пару лет меня старше.

— Хороший инструмент, — говорит. — Дашь сыграть?

На дворе стояли лихие 90-е, и я сразу понял, что к чему. Закричать «Грабят!»? Рвануться в подъезд, звонить во все двери?

— Да не боись, верну, — усмехнулся он.

Я протянул парню гитару и, к моему удивлению, он не рванул со всех ног в арку, а провел по струнам, встряхнул волосами, и бойко сыграл сразу же понравившуюся мне мелодию.

— Держи, — он протянул мне гитару. — Пару струн надо подтянуть, а так все ок.

— Супер, — сказал я. — А что это за музло?

— «КиШ», «Кукла колдуна».

— Классно! — еще раз восхитился я. — И играешь ты классно! Вот бы мне научиться!

И парень этот по имени Кирюха Соболев, который, как оказалось, жил в соседнем доме, за лето научил меня нескольким аккордам. Затем я купил в книжном магазине самоучитель игры на гитаре, и через пару лет считался во дворе неплохим гитаристом. Во всяком случае, чтобы поразить девчонок моих умений вполне хватало.

Поначалу Денис Матвеев не понравился Анне Андреевне. Парнишка, конечно, красивый — высокие скулы, пронзительные глаза, мягкие светлые волосы. Немного тощий, конечно, но жилистый и широкоплечий. И выше Анны Андреевны минимум на голову.

Строго говоря, по внешности ни один парень в лагере с Денисом не сравнится, но дело ведь не только в красивой картинке. Матвеев в первую половину смены был… никакой. Мягкий, рыхлый, инертный. Ходит вечно один, с ребятами не общается. Напряженный и закомплексованный подросток.

В пионерских викторинах Денис участвовал неохотно, точно из-под палки. На вопросы отвечал невпопад и, в целом, умом не блистал.

Анна Андреевна замечала интерес Матвеева к Оле Синявиной, но про себя посмеивалась: ну куда такому увальню главная красотка и умница отряда? Оля — девушка активная, настоящая журналистка, которая горы свернет, но своего добьется.

Да и в чем проявлялся интерес Дениски к Синявиной? Смотреть исподтишка, краснеть до корней волос, когда она рядом находится? Так девушку не завоюешь!

Анна Андреевна вспомнила, как однажды при ней Оля заговорила с Матвеевым о чем-то, и тот, заикаясь, понес такую несусветную чушь, что ребята засмеялись, а Синявиной стало неловко.

Короче говоря, Денис не производил впечатление человека, который вообще понимал, зачем приехал в «Орленок». Анна Андреевна, как вожатая, любила видеть в глазах своих подопечных либо искренний интерес, либо, на худой конец, желание выделиться. У Дениса не было ни того, ни другого. Просто — присутствие. Как у мебели.

Она уже списала парня со счетов, когда случилось то утро у моря. Тот самый день, когда Денис вдруг… преобразился.

Анна Андреевна до сих пор не могла понять, что именно тогда произошло. Помнила, как Матвеев без спросу залез в море, начал тонуть. Владилен и кто-то из пионеров бросились в воду, вытащили Дениса на берег.

Анна Андреевна вздрогнула в темноте палатки, вспоминая, как Матвеев, вытянувшись, лежал на песке. Труп трупом. Даже позеленел вроде бы.

К счастью, Денис вернулся с того света, и вернулся он совершенно другим человеком.

«Будто чакры открылись», — подумала Анна Андреевна, прислушиваясь к равномерному храпу Людмилы Егоровны.

Подростковая неуклюжесть Дениса исчезла как и не бывало, вместо нее появилась странная, не по годам взрослая уверенность. И глаза… У пятнадцатилетнего парня вдруг стали глаза взрослого мужчины, который многое видел, многое пережил и ничего уже не боится. Разве так вообще бывает?

А потом — басня, которой восхитился сам Сергей Михалков, поездка в Новороссийск, восхищение ветеранов, волейбол, драка со Швабриным… Да много чего было! И во все моменты Денис проявлял себя не как мальчишка, а как мужчина.

Преображение Матвеева заметили все и, прежде всего, девушки. Анна Андреевна с некоторой ревностью следила, как Оля Синявина, отбросив образ «снежной королевы», стала вовсю заигрывать с Денисом. А Алиса Селезнева! Едва ли в первую половину смены она удостоила Матвеева, при всей его несомненной красоте, хотя бы взглядом. Но вот уже и она, главная красавица «Орленка», вьется вокруг Дениса, подсовывает ему свои стихи. И та армянская девушка на него заглядывается, и Лида Молкина.

А потом — гитара у костра. Этот его «Плот». Песня, конечно, так себе, унылая какая-то, но исполнение… Денис пел так, будто знал, что такое настоящая боль. Будто действительно терял, ошибался, тонул. И этот его странный рассказ про Терминатора, про войну с машинами, про любовь сквозь время…

Анна Андреевна поймала себя на том, что слушала, раскрыв рот. Подумать только, какая у парня фантазия! А в тот момент, когда Денис посмотрел на вожатую через костер, в его глазах мелькнуло нечто, заставившее Анну Андреевну засомневаться: а фантазия ли это? Матвеев рассказывал так, будто все это видел своими глазами — и машину-Терминатора, и Сару Коннор, и Кайла Риза.

«Глупости!», — Анна Андреевна поспешила отогнать прочь странные мысли о переселении душ и перемещении во времени. Просто Денис — фантазер, и фантазер очень талантливый. Талантливый, красивый и… взрослый. Взрослый не по возрасту. Именно поэтому она, сама не понимая зачем, и позвала его этой ночью к дубу.

Правильно ли она делает?

Анна Андреевна отогнала этот вопрос, как надоедливого комара. Здесь, с заглядывающей в палатку луной, под шум леса, под шепот листвы, все казалось правильным. И даже неизбежным.

Вожатая посмотрела на наручные часики. Цифры и стрелки блеснули в лунном свете — одиннадцать ночи. Выходит, пора. Сердце заколотилось в груди, как пойманная в силки дикая птица. Дернул же черт ее назначить это свидание! Вот спала бы сейчас как Людмила Егоровна без задних ног.

Анна Андреевна тихонько встала, быстро сняла штаны и кофту, оставшись в одних трусиках. Лесная прохлада тут же объяла ее, кожа покрылась мурашками.

Поежившись, вожатая вытащила из рюкзака легкое ситцевое платье с коротким рукавом. Быстро оделась и, ступая босыми ногами по слегка влажной траве, вышла из палатки.

До палаточного лагеря мы доходим в молчании. Пару раз я оглядываюсь, услышав какой-то шум: не ветка ли хрустит под ногой соглядатая?

На поляне уже вовсю кипит работа. Девчонки расстелили брезент, раскладывают остатки еды. Анна Андреевна, заметив нас с Алисой, коротко кивает:

— Воду — к хозпалатке.

Мы относим полные ведра куда указано, ребята начинают умываться, чистить зубы. Алиса стоит рядом со мной, словно хочет что-то сказать. Вид у Селезневой слегка ошеломленный, и я понимаю, почему: такая красавица привыкла к совсем другому обращению. Если парню даруется уникальная возможность ее поцеловать, то он, уж конечно, ее поцелует. Да еще с какой радостью!

Рядом возникает Синявина. Свеженькая и бодрая, будто и не было тяжелой ночи в лесу:

— Ты чего так долго? — спрашивает у меня, косясь на Алису. — Водопровод строили?

Алиса хмыкает, пожимает плечами и отходит к девчонкам из своего отряда.

— Ручей вообще-то не близко, — отвечаю Оле миролюбиво. — Кольку не видела?

Про Ларионова спрашиваю просто так, чтобы перевести стрелки — общаться с рыжим вовсе и не тянет.

— А я что, пастушка твоему Кольке? — округлив симпатичные глазки, возмущается Синявина. Набрав миску воды, она уходит к костру.

А вон и Ларионов, легок на помине! Колька выходит из леса с Владиленом Львовичем, Генкой Целиковым и Женькой Войлоковым. Дров у них в руках нет — да и зачем дрова, если мы скоро уходим? Спрашивается, чего в лес таскались? Я вспоминаю треск веток за спиной, но тут же отгоняю появившуюся было в голове странную мысль: шпионить за мной и Алисой целой гурьбой никто не будет. Да и зачем Владилену и ребятам за нами шпионить?

До меня доносится радостный голос Кольки: он рассказывает, что Женька, когда ходил по-большому, увидел в лесу огромную черную сову. И вот они вместе с Владиленом Львовичем ходили ее искать — вдруг это новый вид, неизвестный науке. Вместо совы нашли черный пень необычной формы.

Ребята смеются, а Женька Войлоков, краснея и горячась, доказывает, что это все-таки была сова. Но она, видимо, улетела.

«Все понятно, это просто юные зоологи», — с облегчением думаю я, и тут же замечаю, как из леса со стороны большого дуба чуть ли не крадучись выходит Жорка Серебряник. Выходит, беспокойно оглядывается. Заметив меня, ныряет в палатку.

Теперь я почти уверен, что Серебряник — шпион Анастаса. Конечно, шпионит бедолага из страха перед Швабриным, но мне-то от этого не легче. Интересно, много ли видел Жорка этим утром и, самое главное, видел ли он хоть что-нибудь минувшей ночью?

— Ты чего здесь один стоишь?

Оборачиваюсь на хорошо знакомый голос. Анна Андреевна, подбоченившись, смотрит на меня. Смотрит, пожалуй, слишком строго: умному человеку сразу станет понятно, что за этой строгостью пытаются что-то скрыть. Например, то, как мои губы ласкали ее податливое, ослабевшее от долго сдерживаемого желания, тело.

На плече у Анны Андреевны висит полотенце, волосы влажные, — видимо, слегка обдала студеной водой. Вожатая уже переоделась в походные штаны, кофту с высоким воротником, плотно облегающую идеальной формы небольшую грудь с приветливо проглядывающими сквозь ткань сосками. Ночные воспоминания все еще так свежи, так волнующи, что мой мозг тут же выдает картинку: я ласкаю эти соски губами и языком, Анна изгибается в моих руках.

Так и не дождавшись ответа на свой вопрос, вожатая говорит все тем же напускным строгим голосом:

— Рюкзак собрал? Скоро в путь.

— Собрал, Анна Андреевна, — отвечаю я, отгоняя от себя призраков прошлой ночи.

— Иди помоги девчонкам хлеб резать, — приказывает Анна Андреевна, и, не сдержав улыбки, добавляет. — А то они себе все пальцы откромсают.

Она скрывается в хозпалатке, а я направляюсь к хлопочущим над завтраком девчонкам. Моя помощь им, оказывается, и не требуется: хлеб давно нарезан, консервы открыл ножом Владилен Львович.

Присаживаюсь на бревно, смотрю со стороны на скромную жизнь палаточного лагеря «Звездный». Оля Синявина со свойственной ей дотошностью помогает Зое Говоровой правильно свернуть и прикрепить к рюкзаку пенку-подстилку. Женька Войлоков и Юрка Кротов по поручению Владилена Львовича накрывают оставшиеся дрова брезентом — новой группе орлят пригодятся. Колька Ларионов под бдительным присмотром Лиды Молкиной перебинтовывает палец морщащейся и притворно канючащей Кате Бакадзе. Алиса Селезнева стоит у своей палатки, слушая распинающегося перед ней Бориса — заспанного, встрепанного, но счастливого самой возможностью находиться рядом с красавицей. Бедняга даже не замечает, насколько скучающей выглядит Алиса, как часто она бросает взгляды на меня, тихонько сидящего в сторонке.

Понятно, почему Анастас, накостыляв разок Борису и Леониду в первые дни смены, затем махнул на них рукой: даже такому дуболому, как Швабрин, стало ясно — у этих двух кавалеров нет ни малейших шансов завоевать сердце Селезневой. Алисе они нужны как лакеи — не более того. Собственно, Швабрин для Алисы тоже — лакей. Он это понимает, и оттого так бесится. И совсем иное дело — внезапно переродившийся после утопления Дениска Матвеев. Поэт, журналист, да к тому же, оказывается, еще и боксер, умеющий за себя постоять.

— Все проснулись? — разносится по поляне зычный голос Владилена Львовича. — А-ну, лежебоки, мы сейчас с ребятами будем вас из палаток за ноги вытаскивать!

Пара-тройка «лежебок» нехотя выползают из палаток. После построения и переклички, показавшей, что ребята из двух отрядов на месте, никто не потерялся, не заблудился, Владилен дает команду:

— Завтракаем — и в путь, ребята! «Орленок» ждет!

Когда выпускники наелись бутербродов, пирожных, напились разноцветной газировки и впервые (как казалось учителям и родителям), пригубили шампанское, в спортзале раздалась музыка. Это был вальс.

Парни тут же опустили носы, а девушки напряглись, щеки их порозовели.

— Кавалеры приглашают дам на школьный вальс, — веселым от выпитого алкоголя голоском выкрикнула в микрофон наша директриса. — Давайте, ребята, не стесняйтесь, это ваш день!

К директрисе тут же подскочил физрук, — удалой, веселый малый, бывший моряк. Как сейчас помню его смущенное лицо.

— Позвольте вас, — пригласил он притворно-развязно. Директриса милостиво подала «кавалеру» руку, и танцы в спортзале нашей школы начались.

— Пригласи меня! — прошипела вдруг Оксана Ивановская. — Немедля!

На мгновение мне показалось, что она обращалась ко мне, но — нет. Взгляд Оксаны был направлен на сидящего с нами за одним столом Толика Кошелева — в десятом классе Толик и Оксана считались парой, но к выпускному любовь главной красавицы школы к глуповатому и робкому Кошелеву испарилась, как будто ее и не было.

Толик покраснел как рак и даже не пошевелился, испуганно глядя на танцующих.

Ира, взяв пример с Оксаны, накинулась на другого парня за нашим столом — кажется, его звали Руслан. Руслан оказался смелее и, неуклюже взяв Ирину за талию, повел ее на паркет.

— Если не пригласишь, я тебе слова никогда не скажу! — со слезой в голосе пригрозила Оксана.

И тут-то и раздался мой голос. Даже сейчас, в воспоминаниях, я слышу его как бы со стороны.

— Ок-ксана, — заикаясь, проговорил я. — Я бы хотел… ну… пригласить тебя.

Помню ее взгляд: как, танцевать с Савиным⁈ Прилюдно, на выпускном⁈ Какой позор!

К счастью для Оксаны, позора она избежала: Толик все-таки пересилил себя и, встав, протянул ей руку. Они ушли танцевать, а я остался один — за столом, уставленным «икрой черной, икрой красной, икрой заморской баклажанной».

Я сидел один-одинешенек, проклиная тот миг, когда я все-таки решил пойти на этот проклятый выпускной. И вдруг услышал слева от себя шепот, похожий на шипение:

— Сережа!

Обернулся, увидел нашу классную руководительницу Марию Валерьевну.

— Сережа, иди и пригласи Скальникову!

Что⁈ Нет! Только не это! Неужели я недостаточно настрадался⁈

Скальникова — это присутствовавшая на выпускном глава районного отдела образования. Внешне чиновница была точь-в-точь Долорес Амбридж из «Гарри Поттера» и даже одета соответствующе — в розовую юбку и блузку, заставляющие думать о поросятах.

Скальникова сидела во главе стола, как статуя Будды, милостиво взирая на происходящее вокруг нее безобразие. Директриса, зауч, учителя, готовы были в лепешку расшибиться перед этим розовым божеством.

— Нет, Мария Валерьевна, — побледнев как полотно, запротестовал я.

— Живо! — приказала классная, округлив глаза.

Поднявшись, я поплелся к Скальниковой.

— Можно…

Она обернулась. И без того широкое лицо ее расплылось в улыбке.

— Можно вас пригласить?

Я протянул руку. Скальникова милостиво подала мне свою рыхлую ладонь, напоминающую большую котлету.

И мы с ней танцевали. Танцевали, кстати сказать, неплохо, во всяком случае, ноги ей я точно не оттоптал. Скальникова спросила, как меня зовут, куда я планирую поступать, не нужна ли мне в этом помощь. Вальсируя с главой РОНО, я замечал на себе пораженные взгляды директрисы, учителей, одноклассников и, конечно, Оксаны.

«Надо же, какой хитрец этот Савин! — читалось в глазах. — Знает, кого надо умаслить!».

Как я тогда не провалился сквозь землю от стыда — не знаю.

Кстати сказать, Скальникова после того танца недвусмысленно намекнула мне на продолжение — она явно была не против заполучить в свою постель выпускника.

— Подходи после банкета к моей машине, — сказала она шепотом. — Знаешь какая у меня машина?

Я знал. Серебристый Mercedes-Benz S600 был на школьной парковке один.

К «мерсу» чиновницы я в тот вечер так и не пришел. Тихонько отправился домой. И в институт поступал сам, своими силами.

А танцы с тех пор я не очень люблю.

Меня качают долго — даже голова начинает кружиться.

— Опускайте! — не выдерживаю я. — Опускайте, а то меня сейчас вырвет.

Пионеры тут же ставят меня на грешную землю.

— Молодец, Дениска! — в последний раз кто-то хлопает меня по плечу, и тут же Владилен Львович командует всем собираться в путь.

Анна Андреевна более-менее оклемалась и собирает свой рюкзак.

Я отыскиваю свои кеды, футболку, штаны. Одеваюсь, обуваюсь, набрасываю на плечи «Колобок». Все, готов в путь.

С пляжа, который вполне мог бы стать свидетелем ужасной трагедии, но благодаря Сереге Савину не стал, мы гуськом выруливаем на тропу, петляющую по полоске земли между морем, пляжем и автомобильной трассой.

Трасса в этот час практически пустая: изредка проползет в сторону Новороссийска молоковоз или легковушка. Мы идем в направлении Новомихайловского, в подбрюшье которого уютно укрылся «Орленок».

С моря дует прохладный ветер, и, несмотря на палящее солнце, идти легче, чем по лесу — под ногами нет ни торчащих корней, ни цепкого, злого кустарника.

Дикий пляж заканчивается, начинается прибрежный поселок. Тропинка ныряет ближе к трассе и, наконец, обрывается. Теперь мы идем по обочине вдоль симпатичных домиков с зелеными палисадниками. У одного дома бабка в цветастом платке вынесла стул, и, поставив рядом с собой три ведра с бурыми от спелости помидорами, занимается придорожной торговлей.

Из распахнутого окна другого дома доносится запах свежеиспеченного хлеба — мой рот тут же наполняется слюной, и я понимаю, насколько я устал и проголодался. Как ни крути, но для подросткового растущего организма пара испеченных в золе картофелин и плошка супа — это очень мало.

— Скоро «Орлёнок», — объявляет Анна Андреевна, и в её голосе я слышу облегчение. Поход заканчивается, все живы, все здоровы. Мы, пионеры, забываем, что для нас поход — это развлечение, а для вожатых — это еще и работа, это огромная ответственность и постоянная тревога.

Проходим мимо поселкового магазина, мимо остановки автобуса, и вот, наконец, знакомая стела «Костер» у въездных ворот «Орленка».

Входим в ворота. Дежурный из будки приветствует нас:

— Нагулялись, пионеры?

Ему никто не отвечает — и ребята, и вожатые чертовски устали. Следуем по мощеной набережной перед орлятским пляжем. На дорожках и в аллеях лагеря — ни души. День жаркий и после обеда орлята, надо полагать, отдыхают.

Вот и белоснежный корпус «Звездного». Из последних сил поднимаемся по ступенькам. Владилен Львович открывает массивную стеклянную дверь, и мы друг за другом вваливаемся в холл. Скидываем опротивевшие «Колобки». Девчонки и некоторые пацаны падают на стоящие в холле диванчики. Кому места на диванчиках не достается, просто садятся на пол. Я — среди вторых. Опускаюсь на прохладный кафель. Вроде бы и несложный поход, недалекий, но усталость такая, что хочется лечь прямо на пол и тут же уснуть.

Возможно, я и другие пионеры так бы и сделали, если бы не голод. Организм буквально молит о питании.

— Граждане пионеры, не расслабляемся! — усталым голосом призывает Владилен Львович. — Сложите рюкзаки в кучу, и все живо в душ! После спускаемся на ужин.

Пионеры, стеная как старики и старухи, поднимаются с диванчиков и с пола и тянутся к лестнице. Друг с другом никто особо не разговаривает — наговорились за время похода.

Я с некоторым трудом встаю с пола, кладу рюкзак в кучу и тоже направляюсь к лестнице. Правда, иду я не с таким удовольствием, как остальные ребята, ведь в комнате 217, в моем орлятском доме, меня ждет Анастас Швабрин.

Шаги приближаются к двери. В тишине я отчетливо слышу приглушенное перешептывание. Сердце колотится где-то в горле, но дыхание стараюсь держать ровным — боксерская привычка, оставшаяся с прошлой жизни.

Дверь медленно открывается. Я вижу несколько темных фигур, одна за другой проскальзывающих в комнату. Один, второй, третий… Четвертый. Армяне. Двух нет, видать, у парней включились совесть и пионерская честь, и они отказались толпой нападать на одного.

— Пришли, ребзя? — слышу шепот Швабрина.

— Как и обещали, Анастас, — тоже шепотом отвечает один из пришедших. По писклявому мерзкому голосу я сразу узнаю Никола-Колю.

— Тсс, не разбудите остальных, — шипит кто-то, кажется, Погосян.

Темные тени неторопливо окружают мою кровать. Я слышу дыхание подростков, чую запах их пота. Волнуются, паразиты. Один из армян, самый крупный, нависает надо мной, его рука тянется к моему лицу — видимо, собирается зажать мне рот, чтобы не кричал.

Но я не даю ему этого сделать. Включаю фонарик и направляю луч прямо в физиономию здоровяка. Парень слепнет, отшатывается и в ту же секунду я со всей силы бью его фонарем по темечку. Армянин оседает на пол, не издав ни звука.

Не дав остальным опомниться, спрыгиваю с кровати. Второй армянин — тоже крепкий парень — пытается схватить меня, но я резко ухожу вниз и, выбросив фонарик вперед, словно шпагу, бью его в пах. Он хрипит, складывается пополам, и тут же получает удар локтем по затылку.

Два противника вырублены, но силы еще далеко не равны.

Пионеры проснулись и в молчаливом ужасе наблюдают со своих кроватей за разворачивающимся перед их глазами побоищем. Вступиться за Дениску, впрочем, опять некому.

— Ах ты гнида, — рычит Анастас. — Я тебя на куски порву, и плевать на все!

Я отскакиваю к окну, прямо как во время первой битвы со Швабриным. Мои противники наступают на меня, но я замечаю, что армяне уже далеко не так боевито настроены. Шакал Никол, в глазах которого — смесь злобы и страха, и вовсе, старается держаться подальше к двери.

Но вот Анастас ослеплен ненавистью, кажется, он даже не замечает фонарик в моей руке.

— Анастас, — говорю я, стараясь придать своему голосу миролюбие. — Послушай, это же не наш метод. Ты же пионер!

На мгновение Швабрин замирает, затем издает гаденький смешок:

— Да пошел ты со своей пионерией! Еще скажи, что дедушка Ленин запретил набить тебе рыло!

Так вот оно что! Только теперь я понимаю истинную сущность Швабрина! Этот говнюк, получивший путевку от школы, от района за успехи в спорте, держит за пазухой фигу. Он — ненастоящий пионер, он — ренегат. Такие в годы войны становились полицаями, власовцами. И дружки его, похоже, такие же.

Злость — настоящая, холодная, лютая, — заполняет мою душу, все мое естество — сверху донизу.

Не дожидаясь, пока мои враги сомкнутся надо мной, я бросаюсь вперед и, размахнувшись, наношу удар. Фонарик врезается точно в челюсть Швабрину, но на этот раз Анастас успевает выбросить вперед свой здоровенный кулак. Сергей Савин, скорее всего, выдержал бы этот сильный, но непрофессиональный удар толкателя ядра, однако Дениска Матвеев — это не Сергей Савин.

До того, как свет в моих глазах померк, я слышу крик Кольки Ларионова:

— Владилен Львович, вы только посмотрите, что здесь творится!

Мама! Ма-а-ама! Вода рвется в нос, а мне нужна не вода, нет, не вода. Мне нужен воздух! Я хочу дышать. Мама, как же я хочу дышать! Дышать носом, дышать ртом! Я хочу дышать, хочу!

И я вдыхаю…

Я думал, если вдохнуть воды, то ты умрешь, но, оказывается, это не так. Я отрываю глаза… и с трудом верю, что я их открыл.

Передо мной лежит девушка, и эта девушка она… она голая. На ней нет никакой одежды! И она очень красивая, очень! Прямо как Оля Синявина. Хотя я никогда не видел Олю… Ну, без одежды.

Правда, лицо у этой девушки испуганное. Она как будто увидела привидение. Или там человека, восставшего из мертвых. При этом, она смотрит прямо на меня. Глаза расширенные, потрясенные.

— Сергей Станиславович! — кричит красавица, но не Оля Синявина. — Что с вами?

Но почему, почему она обращается ко мне как к какому-то Сергею Станиславовичу⁈ Я вовсе не Сергей Станиславович! Я Денис Матвеев, 15 лет! Москва, СССР! Я только что был в «Орленке»!

Я отвожу взгляд, мои глаза устремляются куда-то вниз. Я вижу голую мужскую грудь — она вроде как чужая, но при этом она почему-то… моя. А ниже мой… ну… писюн. Только он опять мой, но как будто не мой. Он большой, просто огромный, и он… стоит…

А еще…. Еще мой писюн торчит из ну… ну, как сказать… из письки этой девушки.

О! Что опять со мной? В глазах чернеет…

— Сергей Станиславович! — крик девушки доносится до меня как через толстую подушку.

Инстасамка подери! Что это? Мне приснилось, что настоящий Денис Матвеев, пионер из «Орленка», попал в мое тело, тело сорокадвухлетнего порноактера Сереги Савина? Попал в тот самый момент, как Серега принял «королевскую смерть», находясь в юной коллеге Алисе Зятько?

Так это был сон, или? Или Денис, и правда, попал в меня? Бедный малый, как я ему сочувствую! Но все же это лучше, чем просто смерть.

Я сажусь, ощущая боль во всем теле, осоловело оглядываюсь.

О, черт!

Прямо напротив меня стоит больничная койка, на которой, накрытый белой простыней, возлежит ни кто иной как Анастас Швабрин собственной персоной. Глаза Швабрина закрыты, челюсть закована в гипс, а к мощной руке толкателя ядра подведена капельница.

«Он жив вообще? — в изумлении думаю я. — И где мы? Это больница?».

Да, это больница. Больница пионерлагеря «Орленок», и я лежу в одной палате со своим непримиримым врагом. Враг повержен и как будто бы даже обездвижен, что, безусловно, хорошо.

Но что со мной?

В некотором испуге задираю простынку, которой я укрыт, осматриваю свое тело. Ноги-руки, кажется, целы, и на них даже нет синяков. Еще один приятный момент — на мне есть трусы. Если я решу бежать из этой палаты, по крайней мере, не придется светить голым задом и причиндалами.

Мало-помалу туман в моей голове проясняется, и я начинаю понимать, что же все-таки случилось. Похоже, я сломал Анастасу челюсть, поэтому он упакован в гипс. Швабрин в последний момент успел меня жестко вырубить — впрочем, чтобы жестко вырубить такое тщедушное тело, как у Дениски, ни Тайсоном ни Роем Джонсом быть не обязательно.

Нельзя исключать, что в соседней с нами палате лежат избитые мною армяне.

Но что теперь? Меня выгонят из «Орленка»? Исключат из пионеров? Или сразу — в колонию для несовершеннолетних?

Смотрю на лежащего в отрубе Швабрина — смотрю на удивление беззлобно, — и думаю:

«Вот что тебе стоило не лезть ко мне, олух ты прыщавый».

Но сделанного не воротишь — придется иметь дело с тем, что есть.

Дверь палаты открывается, входит женщина в белом халате. Медицинская сестра — полная, лет сорока, с усталыми добрыми глазами. У нее в руках поднос с какими-то склянками.

— Ну, как себя чувствуешь, герой? — говорит она не то с осуждением, не то с сочувствием.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Голова гудит, во рту — металлический привкус, но в целом, жить можно.

— Голова, — выдавливаю я сиплым голосом.

— Неудивительно. Тебя вчера сюда принесли без сознания, с подозрением на сотрясение. Врач посмотрит, скажет точно. — Сестра ставит поднос на тумбочку, возится со склянками. — А пока выпей вот это.

Она протягивает мне какую-то микстуру. Я послушно глотаю горькую жидкость, морщусь.

— А с ним что? — киваю на Швабрина.

Сестра бросает на Анастаса короткий взгляд.

— Челюсть сломана, сотрясение. Говорить не может, ходить пока — тоже. Но поправится. — Она осуждающе качает головой. — И из-за чего только вы, мальчишки, деретесь? Не могли по-хорошему разобраться? Из-за девчонки, небось?

Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.

При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.

— Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.

Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.

Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих — вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?

— Ага, уладишь тут! — бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.

Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов — легок на помине? Нет! Ничего себе!

Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь, закрывает защелку. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.

— Привет!

Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.

— Ну, как ты?

— Да вроде неплохо, — отвечаю я. — Голова вот только…

— Денис! — перебивает она. Глаза Алисы блистают загадочным огнем. Такой огонь я видел недавно, но он исходил из глаз другой женщины — Анны Андреевны. — Денис, послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался со Швабриным и его, — она замялась, подбирая слово. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!

Я смотрю на Алису не моргая, в очередной раз поражаясь ее самомнению. Ох уж мне эти девчонки! Если говорить точно, то дрался за нее как раз Швабрин, а вовсе не я. Я просто защищал себя, свою, как говорили в старину, жизнь и честь.

— Правда, что ты дрался за меня? — спрашивает она, накручивая на палец каштановую прядь.

На нашей орлятской «Сидни Суини» — короткая синяя юбочка, открывающая ее стройные, поцарапанные в походе, ножки. Сверху Алиса надела светлую блузку, выгодно подчеркивающую ее изумительную, большую и, — даже по внешнему виду понятно, — невероятно упругую, грудь.

— Ну, в общем, да… — мямля как подросток, отзываюсь я.

Эх, знал бы я, чего мне эта короткая фраза будет стоить! Если бы знал, то клянусь, я бы не стал ее произносить.

Алиса порывисто срывается с места и буквально наваливается на меня. Ее губы — мягкие, сочные, — врезаются в мои губы.

Все происходит настолько неожиданно, что я не успеваю включить защиту и отвечаю на ее поцелуй. Пальцы Селезневой проникают мне в волосы, затем спускаются к шее, проходятся по лопаткам. Меня словно бьет током, и я сжимаю Алису в своих объятиях.

Алиса Селезнева не могла и вспомнить, замечала ли она Дениса Матвеева до того, как тот прочитал басню собственного сочинения перед Сергеем Владимировичем Михалковым. Кажется, ее взгляд пробегал по нему, но надолго не задерживался. А смысл задерживаться на робком, неуверенном, закомплексованном существе, вечно как будто прячущемся и, словно таракан, ищущем возможность скрыться в какой-нибудь щели?

Алиса привыкла, что ее окружают уверенные в себе, сильные парни. Ну, или, если уж на то пошло, не сильные, но готовые стелиться перед ней, служить ей, как жрецы богини Афродиты. Матвеев был ни то, ни се — не рыцарь-защитник и не преданный раб. И поэтому для Алисы он был пустым местом.

Все изменилось в день визита в лагерь Сергея Михалкова. Алиса очень ждала этого события. Стихи она сочиняла с детства и втайне мечтала о славе Бэллы Ахмадуллиной. Иногда, когда ее никто не видел, читала у зеркала свои вирши, подражая своему кумиру. Выходило, она должна была признать, не очень.

Накануне приезда Михалкова Алиса всю ночь сочиняла стихотворение, и твердо решила прочесть его знаменитому поэту. Однако, когда дошло до дела, когда микрофон стал гулять по рядам пионеров, и самые смелые задавали Сергею Владимировичу заранее подготовленные вопросы, у Алисы душа ушла в пятки. Она сидела ни жива ни мертва, и со всей очевидностью понимала, что никогда в жизни она не осмелится сделать то, что задумала.

«Наверное, так себя чувствуют некрасивые парни, когда хотят заговорить со мной», — печально думала орлятская «Сидни Суини», с искренней завистью глядя на Олю Синявину, задающую Михалкову вопрос как заправская журналистка.

И вдруг поднялся Денис Матвеев.

«Ну, ты-то, рохля, куда», — с некоторой даже жалостью подумала Алиса.

Когда Денис заявил, что хочет прочесть Михалкову стихотворение собственного сочинения, — то есть, исполнить то, на что у Алисы не хватило духу, — Селезнева стала смотреть на Матвеева выпучив глаза.

Басня, прочитанная Денисом, потрясла пионерку. Алиса спрятала поглубже в карман листочек со стихотворением собственного сочинения: теперь ей было просто стыдно его кому-то показывать.

В тот же день во время ужина Селезнева попристальнее пригляделась к Матвееву — и обомлела. Да ведь он настоящий красавчик! Светлые волосы, высокие острые скулы, мужественно очерченный подбородок. И Денис стал вести себя не так, как раньше. Он вдруг перестал сутулиться, перестал постоянно отводить глаза, краснеть и бормотать что-то себе под нос.

Одно только бесило Алису в Матвееве: он упрямо не обращал на нее ни малейшего внимания! Как такое вообще возможно?

Селезнева прекрасно знала, что она — красавица. Причем, в отличие от других, Алисе было известно, что она красива от кончиков волос на голове и до ногтей на ногах. У бабушки на даче стояло старинное зеркало в пол, и иногда, когда никого дома не было, девушка сбрасывала с себя всю одежду и, словно гоголевская Оксана, смотрелась в зеркало. Больше всего Алису поражало, что ее грудь — такая большая, тяжелая, — была очень высокой, с торчащими вверх сосками.

Решиться на то, чтобы попросить Дениса прочесть ее стихотворение, оказалось проще, чем она ожидала. Матвеев сразу же согласился.

В ту ночь, после бассейна, Алиса спала плохо, ворочалась в постели. Лежащая на нижнем ярусе Надька Карпова — высокая, тощая как жердь и ужасно некрасивая — даже разозлилась, пригрозила сбросить Селезневу с кровати. Злая Надька вполне могла, поэтому Алисе пришлось тут же притихнуть.

Не спалось ей, конечно же, из-за Матвеева. В бассейне Селезнева обратила внимание, хотя всячески старалась этого не показать, на гармоничную, поджарую, пусть и не очень мускулистую фигуру Дениса. И теперь, в ночи, она не могла понять: как она раньше могла не заметить, что Матвеев настолько симпатичный парень.

В «Орленке» Селезневой сначала «вроде бы понравился» Боря Жабкин, но интерес этот быстро угас: парнишка оказался трусоватым и после того, как его немного припугнул Анастас Швабрин, перешел из разряда потенциальных кавалеров в разряд добровольных слуг.

«Нет, Анастас, ты что, она мне совсем не нравится!», — эта фраза Бори, произнесенная жалким, молящим тоном, долго звенела в ушах Алисы. Анастас специально устроил все таким образом, чтобы Жабкин превратился в «жабку» для Селезневой. Так оно и получилось. К дальнейшему раболепству Борьки перед орлятской «Сидни Суини» Швабрин относился совершенно равнодушно: он прекрасно понимал, кем для Алисы стал ее ухажер.

Внутри административного здания «Орленка» пахнет мастикой и казенными бумагами. В коридоре на окрашенных бежевой краской стенах — многочисленные фотографии. На них — пионеры, вожатые. Разные годы, разные смены. Но одно неизменно — веселье и радость на лицах ребят.

Анна Андреевна следует по коридору к лестнице. Мы поднимаемся на второй этаж. Кабинет Буракова расположен отдельно, в стороне, в небольшой нише. На двери — золотистая табличка: «Директор лагеря Ю. В. Бураков».

Анна Андреевна тихонько стучит в дверь.

— Войдите! — раздается уже довольно хорошо знакомый мне приятный, но строгий голос.

Мне сорок два года, я — попаданец, бывший порноактер, бывший боксер-любитель, прошедший огонь и воду… но сердце мое все-таки уходит в пятки. Хочется развернуться и драпануть по лестнице, а затем — прочь из «Орленка». Мне пора в большой мир, где с моими знаниями меня наверняка ждет удивительная, полная приключений, жизнь.

Думаю, если бы рядом со мной не было Анны Андреевны, наверное, я бы сбежал. Но — я не мог подвести свою вожатую, не мог подвести ту, что подарила мне «лесную луну».

Мы входим. Кабинет просторный, но не помпезный. Массивный письменный стол, на нем — советский флажок на подставке, телефон с круглым диском, стопка папок. Вдоль стен — стеллажи с книгами (сразу бросаются в глаза золотистые буквы «Ленин» на корешках), на окнах — кремовые тюлевые занавески.

У окна, словно бы спрятавшись за раскидистым фикусом, стоит Юрий Васильевич Бураков. Сегодня он не в костюме, а в простой светлой рубашке, рукава которой он подвернул. Выражение лица директора не обещает мне ничего хорошего: Бураков выглядит разозленным и усталым. Под глазами — синие круги, щеки небритые, волосы взлохмачены.

— Здравствуйте, Юрий Васильевич, — робко говорит Анна Андреевна. — Я привела…

— Да-да, Матвеев, — перебивает Бураков, пристально глядя на меня. — Присаживайтесь оба.

Мы садимся на стулья для посетителей — массивные, надежные, обитые красным войлоком. Директор не спеша обходит дубовый стол, тяжело опускается в кресло, некоторое время смотрит на нас усталыми глазами.

— Ну и заварил ты кашу, Матвеев, — наконец произносит он. — У самого-то как самочувствие? Жить будешь?

— Буду, Юрий Васильевич, — тихо отвечаю я.

— Бу-удешь, — протяжно говорит он. — А вот у Швабрина — перелом челюсти. Да и у Баграмяна и этого, как его…

— Змеяна, — подсказывает Анна Андреевна.

— Да, Змеяна. У них тоже дела обстоят плачевно. Как такое могло вообще произойти? Здесь, в «Орленке»⁈

На шее Буракова раздуваются вены — он явно очень, очень сердит.

— Вы же пионеры, вы — орлята! — директор в сердцах бьет по столу двумя кулаками. Впрочем, не очень сильно. — Где товарищество? Где плечо, подставленное другу? А если война? Если война, Денис?

Я молчу, повесив нос. Что тут скажешь? Разве что правду: негодяй Швабрин с первого дня прицепился к слабосильному Дениске, всячески его третировал. Когда Денис, ставший вдруг мужественнее и сильнее, дал агрессору отпор, Анастас привлек на свою сторону армянских подростков, которых хашем не корми, а дай кому-нибудь намылить шею.

Но я молчу. Ябедничать я не собираюсь. Тем более, при Анне Андреевне. Понимаю, что это — натуральное ребячество, глупость, но все же.

Директор делает паузу, вынимает из кармана носовой платок, вытирает вспотевшее лицо.

— А ведь я следил за твоими успехами, Матвеев, — признается Юрий Васильевич, вздыхая. — Михалков, статья о Новороссийске, а главное, — он бросает короткий взгляд на Анну Андреевну. — спасение нашей вожатой. Думали даже твое фото в коридоре административного корпуса повесить!

— Если бы не Денис, — начинает было Анна Андреевна, но Бураков прерывает ее властным жестом.

— Теперь это уже не важно, — качает он головой. — Я свое решение принял и его не изменю.

Юрий Васильевич садится за стол, открывает ящик, вынимает бумагу. Сверху виден герб «Орленка» — мальчишка в буденовке, ниже зловещая надпись, которую мне не составляет труда прочесть:

«Приказ об отчислении».

Директор кладет бумагу перед собой, смотрит на меня.

— Так вот, Денис. — говорит он усталым голосом. — Ты едешь домой!

Анна Андреевна издает слабый стон, как от зубной боли.

— Да, едешь прямо завтра. Швабрин, Баграмяна и Змеян за участие в драке также поедут восвояси, но после того, как восстановятся. Приказ, как видишь, уже готов.

Он потрясает в воздухе бумагой.

— Но, Юрий Васильевич!

— Никаких «но», Анна Андреевна, и скажите еще спасибо, что я не написал письмо в школу Матвеева, не предложил исключить его из пионеров!

Моя вожатая склоняет голову, но это вовсе не жест согласия, нет! Это — жест упрямства.

— Тогда, Юрий Васильевич, — твердым голосом заявляет Анна Андреевна. — прошу вас уволить меня.

Бураков изумленно смотрит на нее.

— Анна Андреевна! Выгораживать хулиганов — это совсем не по-комсомольски.

— Я не считаю Дениса хулиганом, — твердо говорит вожатая.

— Анна Андреевна, — шепчу я. — Не надо.

Она отмахивается, как от назойливой мухи, упрямо смотря на директора.

— Ну, что же, — беззлобно вздыхает Бураков, вынимая из стола лист бумаги. — Пишите рапорт.

Он протягивает листок Анне Андреевне, но та не успевает его взять. В дверь стучат. Сначала — тихо, затем — громче.

— Кто там еще? — удивленно пожимает плечами Юрий Васильевич. — Ну, войдите!

Вечером, после ужина, «вечерний огонёк» целиком посвящен предстоящему прощальному концерту. Владилену Львовичу, взявшему слово, не составляет труда донести до нас, насколько это большое и важное событие.

— Ребята, как вы знаете, прощальный концерт лагеря «Звездный» пройдет в Летнем амфитеатре. Зрителей и гостей будет много, уж поверьте! Нам нужно не ударить в грязь лицом. Чем больше интересных и ярких номеров мы приготовим, тем лучше. Ну, признавайтесь, кто и что уже придумал?

Оля Синявина тут же поднимает руку:

— Владилен Львович, мы с Денисом Матвеевым и Алисой Селезневой из четырнадцатого отряда собираемся сделать номер с песней и танцами.

Вожатый слегка хмурится, смотрит на Анну Андреевну. Та едва заметно кивает.

— Хорошо, — машет рукой Владилен. — Хоть и не приветствуется делать номера с орлятами из других отрядов, но закроем на это глаза. Валяйте! У кого еще есть идеи?

Колька Ларионов поднимает руку.

— Да, Николай?

— Владилен Львович, — лицо и шея Кольки заливает краска. — Мы с Катей Бакадзе… того… — он мнется, не знает, куда девать руки. Катя сидит позади, опустив голову, — тоже хотим показать танец.

— Еще один танец? — притворно возмущается Владилен. — Ну, хорошо, так и запишем: Ларионов и Бакадзе — балетные па, достойные Большого театра.

Пионеры задорно смеются, и я, несмотря на тяжелый день (и еще более тяжелую ночь), улыбаюсь. Колька садится, в его взгляде на Катю читается: «Ну, я все правильно сказал?». Судя по тому, что Катя не треснула его кулаком между лопаток — а она это умеет! — сказал правильно.

Сема Жигунов, как обычно, вызвался показывать фокусы (хотя кто в «Звездном» еще их не видел?); Майя Карпова и Лена Гурина собрались разыграть мини-сценку из «Гамлета»; Юрка Кротов, Женька Войлоков и Генка Целиков также выбрали театральную стезю и собрались показать сценку из «Трех мушкетеров». Лида Молкина и Зоя Говорова решили пойти по пути наименьшего сопротивления, и вызвались читать стихи.

— Молодцы, ребята! — заканчивает «вечерний огонек» Анна Андреевна. — Я всегда знала, что наш десятый отряд — самый творческий, но и не подозревала, насколько.

— А теперь — орлятский круг! — кричит Владилен Львович.

Мы становимся в круг, опускаем руки на плечи друзей. Левая моя рука ложится на плечо Кольки Ларионова, правая — на хрупкое плечико Оли Синявиной. Очень символично, ведь в десятом отряде именно эти двое стали мне самыми близкими друзьями.

Анна Андреевна начинает петь, мы дружно подхватываем, покачиваясь в такт песне.

«Алые паруса» — самая популярная в «Орленке» песня. Я подпеваю изо всех сил, и ловлю себя на том, что все время пытаюсь поймать взгляд Анны Андреевны — но она сегодня вечером на меня старается не смотреть:

То, что писателем мне, то есть, Сереге Савину, не стать, я понял быстро. Нет, я не считал свои рассказы совсем уж бездарными, просто я четко видел — у других они лучше. Мечта о литературе как-то сама собой сдулась, я осознал, что из порнобизнеса в мир публикаций в ведущих издательствах и литературных премий мне не сбежать. Права оказалась Марина Валерьевна, моя училка по литературе: сочинения давались мне гораздо хуже, чем изложения. Пересказать чужой рассказ, что-то дельное добавив от себя — в этом я был хорош. Вот только кому нужны изложения в нормальном мире без аномалии в виде перемещения разума в чужое тело? В мире, который я благополучным образом покинул?

Я чешу авторучкой за ухом, сидя над белым листом. В библиотеке — тишина, — читатели-пионеры на пляже, — лишь слышно, как шелестит страницами Татьяна Марковна.

Да, в своем теперь уже во всех смыслах далеком прошлом, прошлом Сереги Савина, я любил читать в Википедии статьи о писателях-фантастах, причем, не только о советских, но и о своих современниках. О Лукьяненко, например, там целый трактат. И это неудивительно — ведущий фантаст России, миллионные тиражи и гонорары, книги неоднократно экранизированы.

Биография Лукьяненко меня, помню, очень заинтересовала. Совсем молодой врач-психиатр из Казахстана начинает писать рассказы — и сразу успех! С первого же опубликованного в известном журнале рассказа. Это редкость в писательском мире — даже мне, порноактеру, это было понятно.

Помню, я тогда заинтересовался — что же за рассказ такой сделал Лукьяненко имя в тогда еще советской фантастике? И, конечно, легко все нашел в Вики — назывался рассказ «За лесом, где подлый враг». Первая публикация — в журнале «Уральский следопыт» в 1988 году. Именно эта публикация, по словам самого же Лукьяненко, «дала ему путевку в жизнь».

«Как раз то, что нужно мне, — думаю я, пристально смотря в чистый лист. — Путевка в жизнь. Звездный билет».

Рассказ, напечатанный в журнале с миллионным тиражом (тогда еще тиражи были советскими, то есть, огромными), принес Лукьяненко первую славу, приглашение на фестиваль фантастики «Аэлита» и рекомендацию в Дубулты. Ну, а дальше уже закрутилось.

Википедию о Лукьяненко я читал на экране смартфона в перерыве между съемками фильма в жанре групповуха «Нежданный визит старого мужа». К тому времени я уже потолстел, что называется, соскуфился, и снимался в классической серии олд энд янг. Сюжет фильма был простой: старый муж, то есть, я, возвращается домой и застает свою молоденькую жену с любовницей-милфой. Жену играла какая-то девчонка с Украины, а любовницу — Роксана Страсть, гораздо позднее и неожиданно для всех ставшая известной телеведущей. Съемки такого рода, когда приходится ублажать двух девушек, невероятно утомительны для мужчины, к тому же, я был вынужден перед началом работы принять две таблетки «виагры». Еще одним раздражающим моментом было то, что Роксана — грубая, злобная девка, которая явно ненавидит мужчин, — постоянно высказывала претензии в мой адрес — то слишком резко толкаю, то слишком сильно мну грудь.

Чтение в тот момент было для меня эдаким «бегством» от работы, а также отдыхом после нее. С трудом дождавшись завершения съемок «Нежданного визита», я прыгнул в свою машину (вернее сказать, «Порш Кайен» был записан на жену, и ей же отошел при разводе), отъехал подальше от приземистого здания студии, и, припарковавшись, на одном дыхании прочел «За лесом, где подлый враг».

Сюжет показался довольно предсказуемым: в некоем мире, похожем на земной, военные обстреливают противника из разных видов оружия. «Подлый враг» отвечает героям тем же, и бьет в то же самое место, откуда из него стреляли.

Один из героев по имени Стрелок три года участвует в перестрелке, но за все это время ни разу не видел врага.

Однажды из леса выходит некий Странник, у которого на руках его сын. Мальчик ранен в руку «подлым врагом».

Странник рассказывает героям разные истории до утра. Когда гость навострился уходить, Стрелок вспоминает: он собирался спросить у скитальцев, что за враг сидит за лесом. Странник отвечает, что за лесом находится река, на противоположном берегу которой — накрытые защитным полем старые склады. Мальчишка бросил в склады камень, тот отлетел и врезался ему прямо в руку…

От белизны листа, лежащего передо мной, начинают болеть глаза. Я шмыгаю носом и, наклонившись, пишу своим новым, по-мальчишески старательным, почерком:

'Денис Матвеев

ЗА ЛЕСОМ, ГДЕ ПОДЛЫЙ ВРАГ

Фантастический рассказ'.

Прикусываю колпачок от ручки. Внезапная мысль заставляет меня остановиться. Что будет с Лукьяненко, если я сейчас, в 1974 году, напишу его рассказ, а затем отправлю его в «Уральский следопыт»? Кем станет писатель? Не сопьется ли? Не пойдет ли по миру?

«Ну, уж нет! Чтобы Лукьяненко — да спился? — обрываю я себя. — Напишет что-то другое, и наверняка прославится. Возможно, станет еще лучшим писателем, чем был в моем времени. В конце концов, если он останется врачом-психиатром — это ведь тоже неплохо? Врачи стране нужны! В любом случае, моя ситуация значительно сложнее, чем у шестилетнего на данный момент Сергея Васильевича. Я — попаданец, у меня нет ничего, кроме моей памяти. И в моей памяти — его рассказ. Так уж получилось. Мне тоже нужно жить, нужно кем-то стать, нужно чего-то добиться. Простите, Сергей Васильевич».

Наклонившись к столу, я начинаю быстро строчить, точно жемчужинки из шкатулки, вынимая слово за слово из памяти свой первый фантастический рассказ. Точнее сказать, первый фантастический рассказ Дениски Матвеева.

Владилен Львович явно настроился на то, чтобы взять реванш у пионера. Первая подача досталась ему, и он тут же вколачивает мяч в песок на нашей стороне — мы с Анной Андреевной даже дернуться не успеваем. 1−0.

Вторую подачу вожатый исполняет столь же сильно, но Анне Андреевне удается подставить руки. Мяч взвивается вверх, я делаю шаг назад, готовясь к удару. Владилен Львович и Оля Синявина замирают в ожидании. Я бью — не в полную силу, но точно, в самый угол площадки. Оля совершает красивый бросок, сверкнув на солнце загорелым телом, но не достает. 1−1.

— Недурно, — цедит Владилен Львович, бросая на меня неприязненный взгляд.

Странно он себя ведет в последнее время, наш доблестный вожатый. Если раньше я ощущал с его стороны лишь легкое раздражение, то теперь — злость, пусть и неявную, тщательно скрываемую. Он же профессионал, Владилен Львович, и не должен злиться на пионера. Но вот почему-то злится. Интересно, почему? Я бросаю взгляд на Анну Андреевну, и тут наши взгляды с Владиленом пересекаются — прямо как шпаги мушкетеров. Да, семи пядей во лбу тут иметь не нужно: все дело в ревности. Вожатый, понятное дело, давно мечтает спустить с Анны Андреевны ее легкие трусики. И шестым чувством, чутьем влюбленного мужика, подозревает: «сопляк»-пионер Дениска Матвеев его опередил в этом благородном деле.

Анна Андреевна, оказавшаяся рядом со мной, шепчет с легкой улыбкой:

— Не злись на него. Он просто проигрывать не умеет.

Я едва заметно киваю. Нет, дорогая Анна Андреевна, вовсе не в проигрыше тут дело.

Следующие несколько розыгрышей превращаются в настоящую битву. Владилен Львович играет агрессивно, с каким-то даже злым азартом, словно на кону стоит его авторитет. Оля старается изо всех сил, но ей явно не хватает опыта — она не успевает за мыслью своего разыгравшегося ни на шутку партнера, суетится, часто оказывается не в той зоне, пытается взять мячи, улетающие в аут.

Владилена Львовича все это явно злит, но он сдерживается — вожатый все-таки.

К моему удивлению, Анна Андреевна также играет не так как в прошлый раз, а с какой-то внутренней злостью.

Я же, напротив, чувствую себя удивительно спокойно. Мое молодое тело идеально слушается, кроме того, за время, проведенное в «Орленке», Денис Матвеев серьезно окреп.

Публика, среди которой и Алиса Селезнева, кричит, аплодирует, но я не замечаю ничего вокруг. Меня сейчас интересует только мяч — округлая сфера, мечущаяся над сеткой.

К середине партии счет 10−7 в нашу с Анной Андреевной пользу. Владилен Львович раскраснелся, по загорелому лбу стекает пот. Пот льется и по обнаженному подкаченному торсу вожатого.

Владилен Львович подает, и не очень удачно. Мяч летит по высокой дуге, мне не составляет труда удобно скинуть его Анне Андреевне. Блестящее от пота стройное тело вожатой взлетает в воздух. Удар.

— Ну, чего ты стоишь? — раздается вопль Владилена. — Ты мяч не видишь?

Ого, у кого-то совсем сдали нервишки! Помнится, после такого же окрика Юрка Кротков был с позором изгнан с площадки. Но кто же изгонит Владилена? Оля Синявина шмыгает носом, пионеры застывают, как изваяния. От всегда собранного и рассудительного вожатого они такого поведения никак не ожидали.

Анна Андреевна делает несколько шагов вперед, подбирает с песка мяч.

— Игра окончена, — сообщает она. Ее голос спокоен и тверд, и я невольно начинаю ею любоваться.

— Ну, почему же, — начинает было спорить Владилен Львович, но взглянув в глаза коллеги, тут же идет на попятный. — Вы, правы, Анна Андреевна! Игра окончена, ребята. Извини, Оля.

Вожатый кладет руку на плечо Синявиной, и та через силу улыбается. Пионеры тихонько переговариваются.

— Ребята, живо в душ и в столовую! — командует Анна Андреевна. — Тебя, Денис, это тоже касается. Газеты не забудь прихватить.

Я набрасываю на разгоряченный торс футболку, подбираю газеты, и в компании Оли Синявиной и примкнувшей к нам Алисы Селезневой, покидаю пляж.

Мы отходим шагов на тридцать по кипарисовой аллее, и Алиса прыскает:

— Надо же, какой ваш Владилен психический. Наш Рэм — не такой.

— Просто перенервничал, бывает, — беззаботно говорю я, и, обратившись к Оле, добавляю. — Ты в порядке?

Она угукает, но прекрасно видно: окрик вожатого при всех был ей не очень приятен.

Мы уже почти дошли до бетонной лестницы. Я оборачиваюсь. Владилен и Анна Андреевна еще на пляже. Что-то горячо обсуждают. Не удивлюсь, если в их разговоре часто звучит фамилия «Матвеев».

Приняв душ, я спускаюсь на обед вместе с Женькой Войлоковым и Колькой Ларионовым. По пути нам попадается Жорка Серебряник. Смотрит затравленно, как пойманный сурок.

— Денис, — писклявый голос Жорки похож на дребезжание пилы, когда под полотно попадается сучок. — Можно с тобой поговорить… наедине.

Я без особого энтузиазма киваю.

Женька и Колька, обсуждая предстоящий прощальный концерт, проходят в столовую. Мы же с Серебряником сворачиваем влево, к импровизированной оранжереи из фикусов у окна. Здесь нас особо не видно и не слышно.

— Денис, — начинает Жорка взволнованно. Кашляет, чтобы прочистить горло. — Я… ну, хочу сказать, что ты, что ты мировой парень, и я, ну, как бы, хотел бы дружить с тобой.

Вот оно что! Шпион и соглядатай Анастаса Швабрина оказался еще и своего рода «карьеристом». Знавал я таких подростков в своем прошлом детстве. Всеми силами липли к самым популярным пацанам и девчонкам в школе. В рот им заглядывали, готовы были ржать от любой, даже самой глупой шутки, и поддерживали любую пакость, которую задумали их кумиры.

— Ты не думай, Денис, — продолжает Серебряник, подобострастно глядя на меня сверху вниз. Сейчас он чем-то напоминал знаменитый мем с котом-в-сапогах из мультфильма «Шрек». — Я Швабрину ничего не сказал, даже о том, как ты и Алиса Селезнева ночью ну… под деревом.

Если бы Серебряник достал нож из-за пазухи, и ударил меня в грудь, я был бы не так потрясен. Ах, ты ж гаденыш мелкий! Выходит, Жорка следил за мной и Анной Андреевной, но в темноте решил, что под дубом я был с Алисой Селезневой! То-то мне тогда показалось, что за спиной скрипнула ветка. Значит, то выглянул из кустов Серебряник и, испугавшись, тут же дал деру.

Жорка замечает, что я изменился в лице, и испуганно тарахтит:

— Ты не думай, это Швабрин меня заставил. Если, говорит, не буду за тобой шпионить, прибьет.

Отгоняю прочь жалость к хлюпающему носом Серебрянику, и, ухватив его за грудки, впечатываю в толстое витражное стекло. Хорошо, за фикусами нас не видно.

— Слушай ты, сопля, на кулак намотанная, — цежу сквозь зубы как можно внушительнее. — Я тебя отправлю к Швабрину в палату с тем же диагнозом. Он как раз очнулся сейчас.

У Жорки начинает трястись голова.

— Не надо, Дениска, — молит он. — Я — могила! Зуб даю!

Я понимаю, что парнишка достаточно испуган и отпускаю его. Как ни крути, но Серебряник не разболтал об увиденной «лесной луне» по всему лагерю сразу после возвращения из похода. Этот «подвиг» ему стоит зачесть.

— Смотри у меня, — бросаю напоследок и выхожу из-за фикуса.

Здесь меня ждет сюрприз. Оля Синявина, бледная как полотно, стоит совсем рядом к кадушке с растением и, открыв от изумления рот, смотрит на меня.

— О, ты здесь, — бормочу я. — Я как раз в столовку собира…

Она резко разворачивается и, взмахнув флагом светлых волос, бежит к лестнице. Подошвы ее сандалий стучат по ступенькам.

Н-да… Вот дела. Все-таки стоило разок врезать Серебрянику…

Понурив голову, как взаправдашний подросток, я бреду в столовую. Да, смена скоро заканчивается, я сделаю «Орленку» ручкой и навсегда распрощаюсь с этим местом. И с Олей распрощаюсь. Но все же — скребет что-то в молодом моем, юном и наивном сердце, скребет. Неужто, и, правда, превращаюсь в подростка?

«Возьми себя в руки, Серега, возьми, пока до беды не дошло, — убеждаю я себя. — Оля — девочка серьезная, она никому не расскажет то, что слышала».

Это немного успокаивает. Добравшись до своего места за столом, я принимаюсь за еду. Сегодня, как я уже давно знаю — суп с фрикадельками. Изумительный суп — наваристый, пахучий. А фрикадельки! В общем, то мясо, что я ел в своем покинутом времени, я мясом считать официально отказываюсь. Ни вкуса, ни запаха, ни сока.

Орлятская еда, а главное, осознание того, что очень скоро я отсюда уеду, и все мелкие пионерские проблемы отступят перед необходимостью найти свое место в «большом и яростном мире», позволяют мне добиться окончательного душевного равновесия.

Запив второе блюдо — а сегодня это каша «Дружба»: простое, сытное и, на мой взгляд, очень вкусное блюдо из пшена, риса, молока, сливочного масла и сахара, — компотом из сухофруктов, я несу посуду поварихе. Как обычно, благодарю эту добрую, полную и по-своему красивую женщину.

Обыкновенно мое общение с поварихой ограничивается словами «Спасибо» и «На здоровье», однако на этот раз наша уважаемая кухмистерша задерживает на мне взгляд.

— Ты Денис Матвеев? — негромко спрашивает она.

Я киваю.

— Держи, — она протягивает мне что-то желтенькое и, заговорщицки подмигнув глазом, добавляет. — Этот тебе. Чтобы были силы с хулиганами и дальше бороться.

Я беру в руки протянутый предмет и, еще раз поблагодарив, направляюсь к выходу из столовой. Приятно, что сотрудники лагеря на моей стороне.

Лишь в холле я смотрю, что же такое мне дала повариха. Ого! Это же знаменитый советский шоколад! Ярко-желтая обертка, на которой изображен юный буденовец с шашкой наголо в вытянутой правой руке. Над рисунком — красная округлая надпись «Орленок».

Обертку эту я видел в интернете, но вот шоколада такого в руках не держал. Рот мой сразу же наполняется слюной — в своей шкуре, шкуре Сергея Савина, я сладости не особо любил, но сейчас мне ужасно хочется поскорее распаковать эту красивую плитку. И распаковать так, чтобы не пришлось тут же разделить ее на нескольких жаждущих пионеров.

Это я к тому, что за спиной моей раздаются беспечные голоса Кольки Ларионова, Женьки Войлокова, Кати Бакадзе и других. Я прячу плитку за пазуху и, ускорив шаг, направляюсь к выходу из «Звездного». Прогуляюсь немного, подышу воздухом. Побуду наедине с собой… и с советским шоколадом.

Укол совести — жадина-говядина! — я заглушаю проверенным способом: мои орлятские друзья такой шоколад едят на протяжении многих лет, а я его пробую впервые.

Спускаюсь со ступеней в кипарисовую аллею. Неторопливо иду по направлению к пляжу, но, не доходя до него, сворачиваю вправо. Там, шагах в двухстах от пирса, есть небольшая площадка, на которой растут раскидистые лиственницы, а под ними — скамейки. Сидя на этих скамейках, можно смотреть прямо в море — во всю его величественную синюю ширь. Там-то я и отведаю советский шоколад.

Добираюсь до площадки и, к своему глубокому огорчению, замечаю — там кто-то сидит.

«Инстасамка побери! Невозможно уединиться с горячей шоколадкой!».

Подхожу и понимаю, что дела мои обстоят еще хуже, чем показалось вначале. Оля Синявина поднимает на меня взгляд. Хмурится, приподнимается было над лавочкой, собираясь уйти, но передумывает.

Я вздыхаю про себя и опускаюсь на лавку рядом с Синявиной. Сидим молча. Перед нами спокойно и баюкающее колышется море.

— Оля, — не выдерживаю неловкого молчания. Всегда ненавидел такие моменты.

Она не отвечает. Поднимает какую-то палку, начинает что-то чертить на песке.

— То, что ты слышала от Жорки, это вранье, — бормочу я. — Ты же знаешь Серебряника, он — трепло!

— А, по-моему, это ты — трепло, — Оля поворачивается ко мне. — Я же вижу, как Алиса на тебя смотрит!

— Правда? — притворно удивляюсь я. — А я и не заметил.

Морщинка между глаз орлятской «скарлетт йоханссон» разглаживается, а на губах появляется легкая улыбка. Кажется, она мне поверила. Впрочем, вполне может быть, лучше бы не верила и держалась от меня подальше.

— Что там у тебя? — спрашивает Синявина, кивая мне на грудь.

С некоторой досадой вынимаю из-за пазухи шоколадку.

— Ого! «Орленок»! — изумительно красивые глазки Оли хищно вспыхивают.

— Держи, — я протягиваю ей шоколадку. — Это тебе.

— Спасибо, Денис, ты такой милый! — восклицает юнкорка.

Синявина берет шоколадку и, безо всякого душевного трепета тут же разрывает обертку и фольгу. Ломает плитку на две части, половину протягивает мне. Ты ж моя умница!

Без лишних слов беру свою долю. Шоколад, несмотря на то, что я нес его под футболкой, лишь немного подтаял. Осторожно откусываю кусочек. Шоколад тает во рту медленно, вкус насыщенный, яркий, с настоящим послевкусием, а не с ощущением одной лишь приторной сладости. Но, должен сказать, в покинутой мною России был продукт, с которым я вполне мог бы сравнить «Орленок» — это шоколад «Бабаевский горький». Приятно, что хоть что-то в моем покинутом времени было неплохим…

Не спеша, наслаждаюсь каждым кусочком шоколадки. Прямо передо мной — чистый песчаный пляж, за которым колышется море. Рядом на лавочке сидит красивая юная девушка, забавно облизывающая сочные как вишни губы. Мягко светит солнце, дует легкий ветерок. Ну, это ли не счастье?

— Денис, — подает голос Оля. — А давай искупаемся?

Удивленно смотрю на нее.

— Ты серьезно? Сейчас же тихий час, если кто увидит, нам несдобровать!

— Давай! — настаивает она, уже загоревшаяся этой «прекрасной» идеей. — Я знаю у пирса отличное место, где нас никто не увидит.

Я смотрю на Олю и вижу в ее глазах тот самый огонь, который уже начинаю узнавать у девчонок, когда они задумывают что-то совершенно безумное, но невероятно заманчивое. Понимаю, что спорить с Синявиной сейчас бесполезно, все равно как-то уломает.

— А если Владилен Львович заметит? — делаю я последнюю попытку избежать купания у пирса.

— Ему сейчас не до нас: с Анной Андреевной поссорился, — отмахивается Оля, скидывая сандалии. — Ну, ты идешь? Давай скорее, а то заметят.

Пляж мы пересекаем бегом — из «Звездного» вполне могут увидеть. Синявина, надевшая голубое легкое платье, негромко смеется, поддевая теплый, почти горячий песок, узкими аккуратными ступнями.

Вот и пирс, за которым — небольшая бухточка, скрытая от глаз со стороны лагеря.

— Вот здесь, — заговорщицки шепчет Оля, поблескивая глазами. — Кажется, никто не заметил.

Вода в бухте спокойная, нежно-лазоревого цвета. Берег песчаный, чистый, а на входе в море — не единой водоросли.

— Только недолго, Оля, — прошу я свою спутницу.

Синявина кивает. Схватившись за край подола, она быстрым движением стягивает платье через голову. Моим глазам предстает ее загорелая фигурка в раздельном хлопчатобумажном купальнике белого цвета.

— Ну, чего копошишься? — спрашивает она не без легкого смущения. — Давай скорее!

Не дожидаясь ответа, Оля сбегает по песку и с разбегу ныряет в воду. Я торопливо стаскиваю с себя футболку и шорты, и, оставшись в одних плавках, следую за ней.

Вода теплая, как парное молоко. Оля уже отплыла метров на десять и теперь плавает, неторопливо и грациозно поднимая и опуская руки. Я догоняю ее несколькими мощными гребками — молодое тело слушается отлично, сил хоть отбавляй. К тому же, после спасения Анны Андреевны мне больше нет смысла скрывать, что я прекрасный пловец.

— Плаваешь как дельфин, — улыбается Оля. — Даже не верится, что тебя две недели назад вынимали из моря всего синего. Я так испугалась тогда, ты не представляешь.

— Ты тоже отлично плаваешь, — отзываюсь я.

— Правда? — она смеется и вдруг, неожиданно резко, подныривает, а выныривает уже с другой стороны от меня, почти вплотную.

* * *

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Дорогие читатели, пока я пишу второй том, приглашаю вас ознакомиться с другой моей книгой: https://author.today/reader/169408/1384474