Это мир, знакомый нам по циклу «КОМ: казачий особый механизированный». Мир, в котором уживаются магия и технология, и обе они настолько обыденны для обывателя, что домашняя варочная плита на греющем магическом контуре никого не смущает, примерно как телефон или паровоз. Мир магов – и при том же – дизеля и пара, револьверов и приключений, прогресса и живых ещё понятий о чести.
Прошло тринадцать лет. Сын Ильи Коршунова, Аркадий, заканчивает училище. Но его военная карьера под вопросом, и сам он думает, что стал самым сильным в жизни разочарованием для близких.
Вместе с тем в мире происходят странные изменения. Кажется, что сбываются предсказания учёных о грядущем периоде магического минимума. Начинается страшная война, в которой одна из сторон планирует захватить максимум жизненного пространства, пользуясь накопленным технологическим преимуществом.
И в центре этой войны окажется Аркадий Коршунов, загадку феномена которого (со знаком минус) не смог разгадать ни один профессор магии...
…
В ТРОЙКУ ВОШЁЛ!
— Аркашка! Мы в «Марсель»! — страшно довольный Тургэн, мой сосед по общежитию, от души хлопнул меня по плечу. — Пошли с нами, Коршун, хорош киснуть!
— Не… — я старался не показывать раздирающих меня эмоций, — я как-то… не в кондиции сегодня.
Не хватало мне ещё кафешантанов с такими-то результатами.
— Ну смотри! Передумаешь — подваливай.
— Ладно, — кривовато улыбнулся я и, дождавшись, пока одногруппники шумной толпой двинут к лестнице на выход, ближе подошёл к стенду с результатами итоговых экзаменов.
Основной обучающий курс был окончен полностью, осталась только большая итоговая практика, и все значащиеся здесь оценки будут красоваться в дипломе об окончании военного училища. Стыдоба. В голове отчётливо прозвучала фраза, услышанная случайно сквозь приоткрытую дверь преподавательской комнаты: «Да уж, не повезло Илье Алексеичу со старшеньким. Он-то сам пожизненно в первой пятёрке был, а Аркадий Ильич, к сожалению, тоже в пятёрке, только с конца…»
Как я тогда до класса дошёл — и не помню. Как примороженный.
Нет, я ведь знал, что результаты не ахти. Но не думал, что это вот так обсуждать будут. И в пятёрке-то я последней почему? Исключительно из-за среднего балла, который теоретические предметы тоже включает. А если бы рассчитывали только практические магические дисциплины, на которые в Специальном военном училище особый упор идёт, и которых в учебной сетке подавляющее большинство — так быть бы мне последнему из распоследних. Потому что…
Я почувствовал чужой взгляд и обернулся. Вот же дедуля Харитонов как неслышно ходит! Даром что за семьдесят уже старику. Даже Звериным ухом его не слыхать, хотя и Зверь я тоже…
Вадим Петрович подошёл ближе, со вниманием осмотрел сводную таблицу. Нашёл меня в третьей строке снизу — по взгляду вижу. Сурово поджал губы.
— А ведь вы могли бы лучше, сильно лучше, Аркадий Ильич.
Эх, знал бы он, что сейчас мне прямо ножом по сердцу режет, как сказал бы дядя Серго. А генерал-майор Харитонов, не принимая во внимание моего хмурого лица, продолжал:
— И я это говорю не ради пустого сотрясения воздуха, господин курсант. Верьте старику, я чувствую в вас значительный потенциал, а я на своём веку повидал не одну сотню учащихся. Соберитесь, мой вам совет. — Он покивал каким-то своим мыслям. — Я надеюсь, что за каникулы вы возьмёте себя в руки, настроитесь и на заключительной практике проявите большее усердие. Очень на это надеюсь. У вас будет целый месяц. Отрешитесь от суеты. Переосмыслите свои результаты. Отдохните, нацельтесь на результат, и с полной отдачей — в последний бой! — Харитонов кивнул и бодрым шагом удалился в сторону преподавательской.
Больно было, честное слово.
Они все думают, что я разгильдяй и лоботряс, на папашином имени рассчитывающий тёплое место получить…
Обидно.
Обидно быть разочарованием.
Я разве же не нацеливался? Эх…
Толку стоять и пялиться в итоговую таблицу не было. Ничего от этого не изменится. Я резко развернулся и почти бегом направился в жилое крыло. Если парни в «Марсель» нацелились, то никого в комнатах уже нет. Видеть чужие радостные лица не хотелось. Тем паче — разговоры разговаривать.
Магический замо́к моей комнатки общежитского этажа откликнулся, как всегда, с заеданием. Вот даже тут! Ну почему что у Тургэна, что у Кольки, «конурки» которых находились слева и справа от моей, система мгновенно срабатывает, и только у меня вечно как будто думает: впускать — не впускать? Каждое утро позорище. Как курс возвращается с пробежки — все уж по комнаткам заскочат переодеваться, и только я, как дурак, стою, жду, пока-а распознаватель раскачается и соизволит щёлкнуть. Натурально, словно каждый раз сомневается: достоин я быть курсантом военно-магического училища или нет? Тьфу! И ни один маготехник причины не нашёл. Индивидуальная реакция, говорят. Я так и не понял — я ли на приборы так реагирую, или они на меня. Да и разницы мне нет — что пнём об сову, что совой об пень…
Спасибо, хоть мой очередной позор со стоянием под дверью наблюдать было некому. Полтора последних года старшие курсанты проживают не в огромных дортуарах (по честности, больше похожих на казармы), а в отдельных клетушках, которых на этаже чуть не сотня. В дортуаре, по-любому, кто-нибудь бы задержался. Косились бы на меня, обмениваясь меж собой понимающими взглядами — глянь, дескать, не свезло папенькиному сынку, на практических экзаменах оценку не натянешь! Многие ведь были уверены, что отличные оценки по теории — это не я сам, это мне за-ради папаниной выслуги по дружбе ставят. Да и пошли они лесом! На каждый роток платок не накинешь!
Пока гонял эти невесёлые мысли, переоделся в «гражданку» — не положено, но страсть как хотелось вот прям щас чего-нибудь нарушить. Поймал себя на рваных нервных движениях, выдохнул сквозь зубы. Плавнее не получалось. Да и хрен с ним! Некогда мне сейчас медитации изображать! Накинул шинель, ботинки переобул на тёплые унты — хорошо хоть, обувь у курсантов, как у техников, которые иногда сутками на морозе. В офицерских сапогах по сегодняшнему морозу я б сразу околел. Прихватил из шкафа планшетку — ничего особенного там не было, курсантское удостоверение личности да денег рублей двадцать.
Оглянулся напоследок — ничего тут моего личного не осталось, всё казённое — что обмундирование, что книжки, что постель…
И бегом. Бегом отсюда. Как там Харитонов сказал — переосмыслить надо? Отрешиться? Целый месяц у меня на переосмысления. Даже думать об этом училище не хочу.
КУДА ДВИНУТЬ?
Сбежал по лестнице, выскочил на двор, переживая только о том, лишь бы никто из преподавателей больше навстречу не попался. На КПП предъявил увольнительную на месяц, а в голове всё разговор с Харитоновым. Эк он сказал — чувствует, дескать, потенциал! Это ж форменное издевательство! Какой потенциал может быть с такими результатами!
Тут я осознал, что ноги сами собой несут меня в воздушный порт. И куда ж я так разбежался? Я аж остановился посередь тротуара, с сомнением оглядываясь туда-сюда. Возвращаться к нашему особняку не хотелось категорически. Маман будет изо всех сил улыбаться, стараясь сделать вид, будто ничего не случилось. Ванька с Новосибирска ещё не приехал, гений наш юный. Марья… Марья сочувствовать будет, а сама всё про Тургэна спрашивать. Симпатия, вишь, у них, да пока всё издалека. Тур без дворянства даже, совсем из простых. Однако на первое место в курсе метит. Отец, похоже, делает вид, что ни о чём не подозревает — но я-то знаю, что для него все эти чины-звания — не главное, главное, чтоб Тургэшка Марью любил и себя человеком достойным показал. Но при всём сочувствии к сестре, слушать весь вечер восторги по Тургэну я был не готов.
Может, крюк по соседней улице дать до центра да такси поймать до Карлука? Бабушка, поди, с распростёртыми объятиями встретит. Деда Лёша, опять же, обрадуется — посидим, поговорим про старые годы… Но тут я вспомнил, что сегодня должны двоюродные да троюродные брательники-сеструхи на каникулы с Кайеркана* прилететь, и всё желание ехать в Карлук испарилось. Опять мне меж ними как недоростку толкаться. Это в человеческом виде (и на том спасибо) я в папаню пошёл — оглобля двухметровая, а в медвежьем…
Я снова с сомнением развернулся к воздушному порту. Может, пора послушать своё подсознание? Чего-то же меня туда понесло? Да и плечам в офицерской шинели зябковато уже. Она хоть и зимняя, и вроде как форсу в ней больше, чем в солдатской, которую на первых курсах носят, а куда холоднее. Можно было бы тепловым заклинанием согреться, только вот на ходу не получается у меня — тут или стой, как дурак, или иди и мёрзни. А медведем посреди города как-то не одобряется ходить. Да и медведь я…
Я инициировался рано, очень рано для оборотня. Пять лет — феномен! Сколько вокруг меня было восторгов, сколько докторов-профессоров крутилось — страсть! Все ожидали явления нового дивного Сибирского чуда. Даже голоса проскакивали, мол, не народился ли рядом с новым великим магом (это про Кирюху, сына великого князя Ивана Кирилловича, ясное дело) ещё один? Дескать, отцы-то постоянно рядом воевали, мало ли какие магические облучения на себя могли принять, да и матери — подруги. Но…
Я оказался всеобщим разочарованием.
Белый мишка из меня вышел так себе. Маленький. С бурого размером. Оно, конечно, для обычного человека — это ужасть как большой размерчик. Но не то что рядом с отцом, просто рядом с роднёй (даже с совсем небоевой тёть Лизой!) я казался карликом. Сперва всё думали — ну вот ещё немного, ещё год-другой — и дорасту. Но к четырнадцати годам стало ясно — нет. Человеческое тело вымахало, а Зверь — увы.
Первыми перестали интересоваться мной и тихо отвалились Московские магические исследователи. Потом Новосибирские. Дольше всех держался профессор Кнопелев*, самолично проводивший надо мной всякие эксперименты, даже в команде с бабушкой, которая старалась, составляла всякие травные сборы — и ничего. Фиг вам, называется. Маленький я.
И магии почти нет. Совсем слабосилок получаюсь.
И ещё, я — мёрзну!
Я с досадой поёжился. Белый медведь! Замерзаю! Батяня вон в снегу спит, ежели на зимние охоты выезжаем. Просто нагребёт гору снега побольше — и спит! Да ещё и довольно улыбается. А я? Кайерканские зимы для меня были лютым ужасом. Тамошние медвежата меня вечно обсмеивали за то, что мне приходилось с согревающим амулетом в Облике бегать. Учителя всё надеялись, что с возрастом пройдёт. Фигу с маслом! Только хуже стало. Я теперь Зверем даже по нашим карлукским зимам бегать не могу. Приходится в человеческом виде — в унтах, да в двойном волчьем полушубке, да шапку собачью на уши. Только так.
Говорю же — сплошное разочарование.
Только вы не думайте, что отец да мама меня не любят! Ещё как! Даже никаких сомнений в родительской любви и поддержке нет. Да и родня у нас вся дружная — переживают за меня. Жалеют… И от этого горше всего.
А батяня один раз мне сказал, когда поймал в минуты сомнений и тягостных раздумий:
— Ты, Аркашка, просто ещё не нашёл себя! Понял? Нужно докопаться, в чём ты особенный, и взрастить это. Не бывает бесполезных людей. Есть те, которые себя искать и учить бросили. Может, ты… ну я не знаю… поэтических талантов человек, а?
Я тогда насколько в кислом состоянии был, и то засмеялся:
— От ты сказанул, папа! Да над моими попытками вирши писать пол училища ржало!
— Ну и ничего! — не смутился он. — На меня посмотри! Мне ж тоже всё не сразу и за просто так досталось. Даже с тем медвежьим обликом… Поначалу там такое было, ого! — только тут его к телефону по важному звонку позвали, а после не до того стало, так и не сложилось рассказ послушать. А сейчас и настроения нет спрашивать. Мне бы забиться в какую-нибудь нору, где меня никто колупать не будет…
Эта мысль к моменту прихода в порт вызрела, а как только я увидел висящий у причальной мачты тяжёлый грузовой «Шмель», то и оформилась. «Шмель» возил из Железногорска руду высокого качества на императорский машиностроительный завод, что был отстроен неподалёку от Иркутска. Понятно, что дирижабль загоняли в доки на техобслуживание, и сейчас он снова отправится на север. И я с ним! В Железногорск поеду! Там наш дом пустой стоит, только во флигеле семейная пара, что наняты за хозяйством присматривать. Пару дней мне точно дадут отсидеться, с вопросами приставать не станут, а если повезёт — то и неделю, до самых праздников! Всё же родня у меня с пониманием.
По суете техников я понял, что дело идёт к завершению, и прибавил ходу.
«ШМЕЛЬ»
— Всё, запечатывай! Доложись Виктор Филимонычу, что лететь можно! — старший техник широко перекрестил закрывающуюся аппарель, обернулся, увидел бегущего меня, узнал и встревожился: — Аркадий Ильич⁈ Никак, случилось чё?
А я обрадовался, потому что тоже его узнал — он ещё на старом дядь Афонином «Бычке» техником начинал, я его сто лет, с малолетства помню!
— Здорово, дядь Пантелеич, в Железногорск? — спросил я, подбегая и выравнивая дыхалку.
— Дык! — он аж руками развёл. — Куда ж нам ещё? За рудой, штатный рейс. Напугали вы меня, ваше сиятельство, ажно нехорошо сделалось. Я ж думал… — Пантелеич натурально вытер вспотевший лоб.
Да уж, бегущий аристократ (пусть даже не сам герцог-хозяин, а только граф, хозяйский сын), должен вызывать примерно ту же реакцию, что в армии — бегущий генерал или хотя бы полковник. Вероятнее всего, панику. Не подумал я что-то.
— Извините, дядь Пантелеич. Я ж без предупреждения. Испугался, что улетите, а мне в Железногорск надо. Срочно.
— Ага… — Пантелеич явно начал волноваться по другому поводу: — А папенька ваш — того?.. В курсе?
Вот это была самая неприятная часть плана.
— А вот это обязательно — отцово разрешение? Я, вообще-то, тоже долю в предприятии имею, и восемнадцать уж стукнуло.
Как раз на днях, да.
— Ох ты ж, не знал! — просиял Пантелеич, слегка кланяясь. — С полным совершеннолетием вас, ваше сиятельство! Это ж совсем другое дело! Идёмте, устроим вас в лучшем виде! У нас пара кают для господ из инженерного состава свободна…
Я представил себе, что препроводят меня сейчас на верхнюю палубу, а там капитан, помощник и прочие господа из экипажа — непременно кто-нибудь навстречу попадётся. А если не попадётся, так лететь долго, шесть часов почти, к чаю позовут, как пить дать. И пойдут разговоры да расспросы про учёбу. Вот уж нет!
— Скажите-ка… — Я слегка запнулся, вдруг подумав, что заявив о своём совершеннолетии, как-то глупо называть техника дядей. Как его звать-то? Ещё мне в детстве странным казалось, что имя на предмет похоже… А! Сидор, точно! — Сидор Пантелеич, а нет ли на нижней палубе свободных коек? Я бы с техниками лучше доехал.
Пантелеич замер, словно решая для себя сложную дилемму. Никак, теперь уже он не хочет, чтобы я всю дорогу на них таращился! И тут глаза его просияли:
— А не подойдёт ли вам, ваше сиятельство, моя каптёрка? Мне она в этом рейсе без надобности, я туда и заходить не собирался.
И застыл настороженно. Врёт, как пить дать! Жертвует своим личным закутком. Но мне по моему настроению — самое то, да и ему так удобнее будет.
— Отлично подойдёт. Ведите, Сидор Пантелеич!
Я был препровождён через второй пассажирский вход на нижнюю палубу, а там — через длинный коридор со множеством открытых и закрытых дверей, ведущих во всякие помещения большие и маленькие, почти до самого конца в длинную и узкую… я бы сказал — подсобку, сплошь заставленную многоярусными полками. В самой глубине этих полок обнаружился узкий диван и крошечный столик, увенчанный гигантского размера кружкой, настолько коричневой изнутри, что пили из неё явно дёготь.
— Пардону просим! — Пантелеич жестом фокусника спрятал кружку за спину. — Сейчас я постель вам организую, располагайтесь, Аркадий Ильич!
Я хотел крикнуть — не надо, мол — да не успел, техник уже исчез. Появился он столь же мгновенно, я только и успел что шинель снять. Передо мной на стол плюхнулась стопка белого белья с небольшой подушкой сверху:
— Прикажете чаю? Или посущественней чего? А то мы на камбузе махом разживёмся.
— Ничего не надо, спасибо. Вы, Сидор Пантелеич, не беспокойтесь. Я есть не хочу. Просто спать буду.
— А как же, — сразу поднял ладони он, — мы со всем пониманием! Более не побеспокою!
— Вот ещё… — я полез в планшетку, нашарил рубль, — за услуги вам.
— Никак не можно! — спрятал руки за спину он. — Хозяина пристроил — и деньгу брать? Не положено.
Да ёрш твою клёш!
— А второе совершеннолетие моё отметить?
— Это можно. По прибытии в Железногорск восемь часов стоянка, в личное время допускается.
— Тогда вам на команду рубля мало, — прикинул я, — держите пятёрку.
Пантелеич кобениться не стал, принял, слегка поклонившись:
— Премного благодарны, ваше сиятельство! Иные распоряжения последуют?
Вот уже и «распоряжения»!
— Вы меня перед прибытием толкните, вот и ладно будет.
— Понял, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться, всё устроим в лучшем виде!
Он исчез, прикрыв за собой дверь. Я не сомневался, что он немедленно и капитану доложит, и в контору секретарю сообщит, что молодому графу в башку взбрендило срочным порядком в Железногорск лететь. Это пусть. Порядок есть порядок. Я был благодарен Пантелеичу уже за то, что он избавил меня от процедуры унизительных звонков домой с испрошением разрешения на поездку.
Корпус дирижабля дрогнул. Всё. Отправляемся.
Внимание! этот цикл является продолжением цикла «КОМ: казачий особый механизированный». Но при желании, его можно читать и независимо.
Цикл «КОМ» (11 томов предыстории) можно читать тут: https://author.today/work/series/36891
НА НОЧЬ ГЛЯДЯ
На самом деле я, конечно, описал свои намерения дипломатически (для простоты понимания — соврал). Не хотел я спать, да и не смог бы сейчас, когда болезненные переживания всё ещё всверливались в мозг. Лежал, в потолок каморки таращился. Мысли угрюмые гонял.
Вот, к примеру. Когда ты маленький, всё кажется естественным. Не возникает вопросов: почему дедушка с бабушкой — обычные казаки, пусть и с личным дворянством, а сын их, папаня твой — внезапно цельный герцог. И, вроде как, нормально, что друзья папанины — сплошь аристократы, и с удовольствием приезжают они в вашу деревенскую усадьбу, запросто попариться, на рыбалку сходить, шашлыков во дворе пожарить, и с дедушкой-казаком за столом не гнушаются посидеть, байки воинские травя.
А потом в какой-то момент до тебя доходит, что папаня твой — не просто ветеран, а самый что ни на есть герой нескольких войн, заслуживший — именно заслуживший! — свой герцогский титул. Да ещё при этом — высший белый медведь, без преувеличений, самый здоровенный в Российской империи.
А уж огромный земельный надел, лично государем дарованный, да железный рудник, да сталелитейный завод, да ювелирный цех, да целый ангар шагоходов, да до кучи ещё и треть солидной воздушно-транспортной компании… это всё рядом с твоей собственной никчёмностью — так,
…
И так я за восемь часов себя накрутил, что прямо из воздушного порта не в усадьбу железногорскую потащился, а мимо-мимо — за край посёлка, к высокой сопке, в которой три пещерки было. Детьми летом, бывало, частенько там играли. Пещерки были, словно выстроенные в ряд матрёшки — совсем маленькая, чуть побольше и самая большая, в которой при желании человек двадцать вокруг костра рассадить можно было. Мы и названия им придумали: Гимназия, Училище и Университет.
Зачем я сейчас упорно лез в гору по заснеженной тропе именно к этим пещерам — я и сам бы толком объяснить не мог. Когда-то мне было хорошо и беспечно там. Может быть, я надеялся, что старое место даст мне чувство утерянного покоя?.. Нет, не так. Чувство примирения с самим собой я хотел найти. А ещё точнее — вспомнить состояние, когда не надо было ни перед кем оправдываться. Ни перед кем, включая самого себя.
При этом я, конечно же, благополучно запамятовал о своей гадской мерзлявости. А мороз в Железногорске стоял куда крепче иркутского. Да дело в придачу шло к ночи. Солнце закатилось, исключив из уравнения скудный зимний подогрев. Термометра я с собой не имел, но с уверенностью мог утверждать, что он сейчас показывал бы минус сорок пять, а то и все минус пятьдесят.
К трети подъёма на сопку я замёрз совершенно как цуцик. Пришлось остановиться, запустить тепловое заклинание, иначе уж и пальцы гнуться не хотели.
Отогреться удалось не сразу. И каково же было искушение никуда уже не ходить, а сесть вот прям здесь да и просидеть до утра, магически подогреваясь. Однако в этот самый момент я почувствовал, что под ногами моими уже не снег, а чавкающая подталая кашица, которая, стоило хоть ненадолго приподнять ногу, мгновенно смерзалась в лёд. Решающим фактором стало, что сесть здесь было не на что — тропу обступала тайга: мощные сосны да лиственницы, плюс густой подлесок, плюс бурелом, да всё это завалено снегом по мои плечи. Спасибо, хоть саму тропу летом кто-то подчистил, не приходилось сейчас ноги ломать, оскальзываясь на невидимых под снегом стволах и ветках.
— Ладно уж, — проворчал я, подбадривая сам себя, — дойду до Училища, там костёр разведу.
Средняя пещерка была довольно низкой — я мог рукой потолок достать — и в меру глубокой. Задувать не так будет. Можно будет огню помочь, стену за спиной подогреть, станет совсем красота. Это я так себя настраивал на новый рывок.
И всё же первый шаг вперёд был — словно из натопленной бани в ледяную купель кинулся. Мороз бросился навёрстывать своё, забираясь в рукава, вгрызаясь со всех сторон в мою мрачную тушку.
— Врёшь… Не возьмё-ё-ёшь… — бормотал я, упорно карабкаясь по склону.
Но метров через пятьдесят снова остановился. Теперь я решил взять другую тактику — не вымораживать себя до онемения, но и сильно не распариваться. Чуть прошёл, остыл — чуть согрелся. Повторить подход! И так до конечной цели.
Худо-бедно дотащился я до пещерок, совсем уж темно стало. Зима долгими сумерками не балует. Зимний солнцеворот только прошёл, дни короткие.
У входа в среднее Училище высился приличный намёт, зато внутри до половины было почти чисто. Я перебрался внутрь, прикинул, что если попытаюсь расчищать всё это подручными средствами, то помру уставшим, и решил применить одно из успешно дающихся мне воздушных заклинаний. Ну — как успешно? Боевой воздушный кулак я сформировать бы не смог, а вот снег на пару метров в сторону сдвинуть — пожалуй.
Это и было исполнено. Теперь пещерка была чистой, а в нижней части её зева высился снежный вал почти мне по пояс, с небольшим проходом сбоку.
Усмехнулся, пробормотал невесело:
— А что, отлично выходит. Может, в дворники пойти?.. Ладно, не киснуть! Сейчас нодью* организую, нормально согреюсь, посижу, подумаю о жизни.
Направился в холодную черноту ночи искать сухостоину, попутно размышляя — а действительно, не сошёлся же свет клином на военно-магической службе, есть в жизни и другие способы себя приложить… мысль я додумать не успел. Рванувшийся из-под снега, у самых ног рябчик заставил меня шарахнуться в сторону. Да и сам далеко не улетел — обвис прямо в воздухе со свёрнутой и прокушенной шеей. На снег упали пурпурные в лунном свете капли крови. И хоть сам рябчик мгновенно был отброшен в сугроб, всё самое главное я распознать успел.
— Та-а-ак… Следим, значицца?
Пустота досадливо вздохнула и голосом Хотару* проворчала:
— Нет, ну надо так бездарно спалиться! Сволочь! Перед самым носом вылетел!
— А ну, покажись! — потребовал я, и насупившаяся лиса вышла из невидимости в своём обычном человеческом виде — белоснежное кимоно в нежно-голубых цветах, из-под подола которого виднелись кончики трёх белых хвостов. Висела она, понятное дело, чуть повыше тропинки, не задевая снега, чтоб следов не оставлять. А по части маскировки за́паха ли́сы всегда были мастерицы, каких поискать.
— Доброго вечера, Аригатаси! — Хотару мило улыбнулась. Это она меня, значицца, на свой японский манер прозвищем навеличивает, которое сама же и придумала. Вроде и похоже на «Аркаша», а вроде и ей душу греет, воспоминание о родных краях.
Хотару, правда, убеждала меня, что это прозвище не простое, со смыслом, что означает оно нечто редкое, то, что сложно встретить, милость высших сил к человеку… С другой стороны, ехидная Сэнго, услышав эти разговоры, сказала, что есть и более простой перевод — «трудность существования». Чуть не подрались они тогда. А, может, и подрались — поди в невидимости разбери. А я подумал, что «трудность существования» пока гораздо сильнее ощущается, чем редкая милость.
— Ну и что ты тут делаешь, скажи пожалуйста?
Лиса развела ладошки:
— Выполняю свои непосредственные обязанности.
— То есть меня караулишь, так? Надо полагать, моя достопочтенная матушка беспокоится об отсутствии великовозрастного детинушки. В кои-то веки Аркашенька решил в одиночестве посидеть, таращась на огонь и предаваясь меланхолии — так не дали же! Как же! Недотёпа, мажеской силы кот наплакал, да ещё и оборотень-недомерок! Считай, калека! А вдруг что случится, да? Да⁈ Аж саму Хотару в защиту отправили!
— Ну перестань, Аригатаси, — поморщилась она. — В тебе говорит гнев, не слушай его. Разве ты не догадывался до сих пор, что все лица, входящие в ближний круг семьи великого князя Ивана Кирилловича охраняются по особому протоколу? Моё присутствие вместо трёх штатных охранников — это огромная уступка, на которую Третье отделение пошло с таким скрипом, что, услышь ты его, у тебя сразу заломило бы все зубы. Я не шучу. В отношении большинства твоих сестёр и братьев предпринимаются гораздо более жёсткие меры безопасности, не говоря уже о твоём брате Иване, который в Новосибирском Университете часто находится рядом с молодым Кириллом Ивановичем*. Там действует максимально жёсткий протокол. Они даже шаг не могут сделать в одиночестве. То, что имеешь ты — почти свобода. Скидка была сделана в том числе благодаря общему охранно-защитному контуру, который стоит на Иркутском специальном военном училище.
— Погоди, я не понял. Это я сейчас училище закончу, что ли?..
— И будешь как все, — грустно согласилась Хотару. — Три штатных охранника, постоянная слежка.
Да ёрш твою клёш!
— Так что пользуйся случаем, Аригатаси. Смотри в звёздное небо. Отдыхай. Я исчезну.
— Нет уж! — возразил я. — Мне, знаешь ли, комфортнее знать, где ты находишься.
А то вдруг я отлить соберусь, в самом деле, а там — она. От этой мысли я слегка даже покраснел и тут сообразил, что стою, а не холодно мне — по-любому, Хотару же и тепловой контур держит. Нет уж, будем моего плана придерживаться!
— Вот что. Там в пещерке ветки старые. Выкинь да свежего лапника натаскай, а я леси́ну посмотрю.
Благо народу тут ходит мало, сухостоину найти — не особая проблема. Топора нет, да. Но заклинания есть. То, чем мои сокурсники-отличники могли надвое порвать броню среднего шагохода, мне сгодится, чтобы сухое дерево перерубить.
Кстати, вот тебе, Аркаша, ещё замечательная перспектива — в лесники пойти! Или в лесозаготовители. Мир полон открытых дорог, как говорицца! Сейчас посижу — глядишь, и ещё чего-нить эпическое выдумаю.
Сильно далеко ходить не пришлось. Нашёл подходящего размера сосну, засохшую на корню, как раз на три куска разделил, очистил от веток. Притащить, правда, пришлось по одной. Хотару сунулась помочь, велел:
— Сиди!
— Да испачкаешь же шинель, — привела последний, совсем уж бабушкинский довод она.
— Уж очищающее заклинание мне даётся! — фыркнул я сердито. А про себя ещё отметил: вот тебе, Аркашка, ещё чем на хлеб заработать можно: стирка, чистка, уборка — трудись не хочу!
— Но можно я хоть зажгу? — Хотару смотрела на меня круглыми обиженными глазками.
— Ну зажги.
Я плюхнулся на лежанку из свежего лапника, сетуя про себя, что зря в усадьбу не зашёл. Мог бы хотя бы сидор походный прихватить. Там котелок, кружка-ложка, соль, сухари да сало. Можно было бы и крупы какой прихватить да пару банок тушёнки…
ПОЗДНИЙ ПИКНИК
— Аригатаси, а почему ты походный вещмешок не взял? — словно уловив мои мысли, спросила Хотару.
— Забыл, — пожал я плечами.
— М-м! — глубокомысленно покивала она. — А хочешь мой?
— А у тебя есть? — удивился я.
Я знаю, что у лис есть бесконечное хранилище «по ту сторону превращений». Любой предмет они могут взять, обернуться лисой, а затем снова обернуться человеком, оставив взятое
— У меня там маленький котелок, чёрный чай в коробочке, вот столько солёного сала, — она показала рукой, — полбулки чёрного хлеба и несколько кусков сахара.
Что ж, не ахти какой набор, но лучше, чем ничего.
— Давай!
В аккуратном походном мешочке Хотару нашлась даже досочка для нарезки, которой я и воспользовался. И эти их смешные палочки, на которые лиса великодушно разрешила мне нанизывать хлеб и сало, чтоб потом жарить над огнём.
— Попортим же? — усомнился я.
— Так это же расходный материал! — махнула она ладошкой. — У меня полно таких!
Так что я изображал примитивного повара, а она сидела рядом. Я не смотрел на неё, но чувствовал её тёплое присутствие и внимание, размышляя, что волшебные лисы — наверное, это было самое необычное «приобретение» папани. Привёз с Японской войны (она же, если правильно называть, Дальневосточная кампания). И не одну, а сразу трёх волшебных лис, на сто лет принявших вассальную клятву. Говорят, домашние к тому времени даже уже удивляться перестали. Потому что у отца этих вассалов — просто завались!
Вот дядя Хаген — цельный барон дойчевский. Правда, по чести нужно сказать, что вначале-то тётя Марта появилась, после Третьей Польской, только она у папани под опекой была. А дядя Хаген уже потом. С Сирийской кампании батяня его привёз. Ага. Из Сирии — немца чистопородного, во все хохотали!
У него вообще с дойчами удивительная связь, потому что на Японском фронте довелось ему подобрать аж двух немцев сразу, причём дядя Фридрих оказался германским принцем — представляю, как бабушка с дедом обалдели! Японский фронт вообще самый урожайный вышел — принц с женой да три лисы! Бабушка когда рассказывает, всегда удивляется, что другие-то казаки самое большее — котёнка прибившегося домой привезут или щенка. Ну дядя Родя вон ещё обезьянку из Индии доставил. А отец, дескать, вечно что-нибудь да учудит.
Эти три лисы — тоже ведь не просто оборотни огромной магической силы. Я по детству, лет шесть было, помню: сидел, игрушечную железную дорогу собирал, де́дов подарок. Так дядя Петя у моего папки спрашивал, может ли тётя Айко с японским императором поговорить по дипломатической линии,
И вот сидит такая принцесса, на огонь поглядывает. И меня караулит. Калеку.
Мысли снова приняли угрюмое направление.
— И часто ты отчёты посылаешь? — спросить получилось чуть более хмуро, чем я хотел показать. — Ну… что у меня всё нормально?
— Дважды в сутки при наличии стабильной связи, — ровно ответила Хотару.
— А здесь?
— Здесь телефона нет, — сверкнула белыми зубками она. — А ситуация спокойная и стабильная — не вижу повода расходовать амулет экстренного вызова.
— Понятно.
Неприятно было чувствовать себя букашкой под вечным микроскопом, ёлки-моталки.
Я принялся нанизывать хлеб и сало на палочки:
— Будешь?
Она немного наклонила голову.
— Пожалуй, откажусь. Что-то не хочется сейчас. Огромное спасибо, правда.
— Ну извини, — хмуро хмыкнул я, — пирожных нема.
— Да не в пирожных дело! Просто… — она искоса глянула на меня. — А впрочем — давай!
Она изящно сидела на перине из лапника, чуть склоняясь к нодье и подставляя языкам огня палочку с нехитрым угощением. Такая вся тонкая и невесомая в своём белом кимоно. И плевать ей, что на дворе — декабрь, вокруг лес, и в этом лесу — минус пятьдесят! Она виртуозно управляла неслабыми энергетическими потоками, вьющимися вокруг неё.
Хочу! Как же я, хочу хоть на сотую часть быть таким же, как Хотару!
— А ты знаешь, как в посёлке эту сопку называют? — вдруг очень тихо спросила меня Хотару.
— И как? — удивился я. Всегда она безымянная была.
— «Сопка любви», — ответила она еле слышно.
— Серьёзно?
Я обернулся к ней и вдруг увидел её глаза, тёмно-вишнёвого цвета, с крошечными, отблёскивающими в глубине искорками. И потянулся к ней. Палочки с салом упали в огонь, а наши губы соприкоснулись…
И в этот миг удар чудовищной силы отбросил нас друг от друга.
Мир взорвался.
КАТАСТРОФА
Меня впечатало в стену. В глазах потемнело. Казалось, я болтаюсь в чудовищной камнедробилке, а тело разрывает на тысячу клочков.
Землетрясение⁈
Я потёр глаза, чувствуя на лице влажное…
Проморгался. Никакое не землетрясение! Нодья ровно горит, и даже котелочек с тающим на огне снегом не опрокинулся.
Потроха болели неимоверно. Каждая клетка тела кричала… вопила на грани ужаса! И внутри, в тонком плане, бурлила, буквально выворачивая манопроводящие каналы, какая-то новая, неизвестная мне энергия. Не природных стихий — это точно, ту бы я распознал. Та у меня уже… Я не успел додумать, что «была, хоть и мало» — снова рвануло, скрючило меня, сплющило, раскатало в блин и мехом внутрь вывернуло — так я, во всяком случае, ощущал. Тело выгнуло дугой так, что башкой я приложился о скальную стенку — снова до отчаянной темноты в глазах. Темноты, в которой вспыхивали и гасли тысячи фейерверков. Или галактик?
Поцеловал, сука, девушку!
Девушку???
Хотару!
Сквозь боль и застилающий глаза багровый свет я заставил себя увидеть её — у другой стены пещерки, распластанную о камень, неподвижную…
Зверь внутри меня отчаянно взревел. И я взревел с ним вместе, впервые с детских лет соглашаясь, чувствуя единый порыв внутри:
— Вста-а-а-ать! Встать, тварь дрожащая!!!
Этот рёв на удивление возымел эффект. Боль слегка отступила, тело начало слушаться. На четвереньках я дополз до Хотару. Она была бледная до голубизны, почти как цветы на её кимоно. Дыхание едва ощущалось, и пульс — слабый и редкий-редкий.
Она же говорила, что у неё есть амулет экстренной связи! Сломать снежинку, вызвать целителя! Быстро заглянул в рукава, ощупал пояс кимоно — все лисы складывали иногда туда какие-нибудь мелочи.
Ничего.
Нет, вряд ли она стала бы прятать такой важный амулет в рукав — можно ведь выронить. Значит, он остался где-то там, по ту сторону превращений. И пока Хотару в беспамятстве, он недоступен! Да ёрш твою клёш!
Я принялся растирать ей руки, пытаясь восстановить кровообращение и соображая — куда метнуться? В заводской медпункт бежать? Он круглосуточный. Или лучше в усадьбу великих князей Соколовых? Там линия правительственной связи есть!
И тут меня пронзило!
Кнопелев!!!
Профессор, специалист по оборотням! Спец-лаборатория и целый медицинский корпус у него прямо за домом! А находится всё это по ту сторону сопки Любви, будь она неладна. Тропы нет, но на обратной стороне — редколесье, медведем добегу!
Приняв решение, я уж не медлил. Перекинул Хотару через загривок, в то же время
Ну, дай Бог ноги!
Каждый шаг давался с трудом. Всё тело ныло, словно сплошной кровоподтёк. Я хрипел сквозь зубы, вопя себе внутри головы: Беги! Беги, сука! Умрёт ведь она!
Мы ломились сквозь лес.
На самом деле, тропа была, только выше пещерок — совсем малохожая. Но, спасибо, от бурелома вычищенная, а на снег белому медведю наплевать.
Вот уж верхушка сопки. Дальше проще будет!
Я проскочил круглую, обросшую молодым сосняком полянку и увидел внизу, у круглого вечно зеленеющего озера, накрытого защитным куполом, несколько огней, горящих в окнах спец-лаборатории. Есть люди!
Помчался вниз, почти сразу потеряв в снегу тропу, с треском проламываясь сквозь занесённые снегом кусты подлеска. Потом выскочил на чистый склон. Мелькнуло воспоминание — детьми сюда бегали дикую землянику собирать. И Хотару. Хотару за нами присматривала. Она тоже любила землянику.
И не любила, а любит! — вызверился вдруг внутренний голос. — И мы сюда ещё придём! Если не будем нюни распускать, а ноги быстрее переставлять начнём!
Вопреки моим опасениям, меня заметили. Завыла сирена. Периметр наполнился охраной.
Вылетев на выметенный участок перед въездными воротами, я перекинулся обратно в человека, подхватил Хотару на руки и побежал к калитке, выкрикивая своё имя, семейный код доступа и призывая профессора. Похоже, магическая система распознавания меня узнала сразу, потому что калитка распахнулась, хотя охранники ещё глядели настороженно.
— Профессора! Профессора и реанимационную бригаду, срочно! — вопил я. — Она умирает!
Навстречу мне с крыльца вылетела дежурная целительница в белом халате, сразу кинулась к Хотару:
— Что случилось?
— Я не знаю. Был какой-то удар, — не сбавляя скорости, ответил я.
Целительница побежала рядом, придерживая Хотару за запястье:
— Похоже на магический шок! — Брови её сошлись на переносице. — Соня! Проводите в реанимационную, срочно! И вызовите профессора Кнопелева!
— Хорошо! — пискнула молодая медсестричка и побежала передо мной: — Прошу! Сюда!
А потом Хотару в восемь рук приняли у меня и внесли в освещённый до ослепительности кабинет. А меня оставили в коридорчике-предбаннике. Спасибо, хоть лавки там были. На одну я и сел, привалившись затылком к тонкой стенке.
Вокруг мелькали люди, то и дело хлопали двери, широченными шагами влетел похожий на всклокоченный циркуль доктор Кнопелев и исчез в той же реанимационной, едва кивнув мне на ходу. Потом за стенкой мерно загудел какой-то прибор. В кабинет поспешно вбежали несколько медбратьев, в руках у которых стеклянно брякали тяжёлые ящики. Я прикрыл глаза, прислушиваясь, но слова сливались с гулом и каким-то скрежетом.
— Аркадий Ильич, по-моему, с вами тоже не всё в порядке, — раздался голос той докторицы, что встретила нас во дворе.
Я открыл глаза. Она стояла напротив, тревожно меня изучая.
— Я могу ждать, — с трудом ворочая языком, сказал я.
— И всё же, дайте-ка руку… — она взяла меня за запястье и ещё сильнее нахмурилась, бормоча: — Странно, очень странно… Не пойму… Но, допустим… — Несколько секунд длилась пауза. — Легче?
— Да, спасибо, — почти честно ответил я. — Но вы бы лучше туда, — я кивнул на реанимационную.
— Думаю, профессор и без меня… — начала докторица, и тут за стеной громко затрещало и хлопнуло.
— Отключайте, отключайте! — выкрикнул профессор. — Евгения Пална, сюда!
Докторша бросилась на помощь, захлопнув дверь перед моим носом со строгим:
— Нельзя-нельзя!
Мне осталось только сесть на старое место и продолжать прислушиваться. Похоже, кто-то раз за разом набирал телефонные номера. Кнопелев отдавал отрывистые команды, звучащие для меня полной тарабарщиной. Судя по интонациям, результаты выходили гораздо хуже, чем доктора рассчитывали.
Между тем друг за другом прибежали ещё трое целителей — слегка мятые и взлохмаченные, похоже, вырванные из постелей. Шум и суета в кабинете усилились. И вдруг, как это бывает — момент паузы и отчётливый голос Кнопелева:
— Нетипичное массированное поражение внутренней энергетической структуры. Природа неясна. Множественные разрывы манопроводящих каналов. Поразительно уже то, что девушка жива — предполагаю, исключительно из-за огромного жизненного запаса, свойственного кицунэ.
Тут я аж зубами заскрежетал.
У меня были все основания полагать, что все эти непонятные повреждения связаны с тем поцелуем. Вот вам и внутренний потенциал! Нахрен такое счастье надо!
И эта странная энергия, которая продолжала бурлить и ворочаться внутри меня, как плохо переваренный обед — не она ли виновата? Я вдруг испугался, что может последовать ещё один выплеск — и кому он в следующий раз повредит? А если целой толпе? Я что — буду как средневековая чума косить вокруг себя народ?
Ноги сами подхватились и понесли меня на выход. В лес надо. От людей подальше. По крайней мере, пока я с этой гадостью внутри не разберусь.
У самого выхода я остановился в просторном тамбуре. Привлекла меня качнувшаяся дверь в подсобку. Не заперто! Я заглянул внутрь, щёлкнул выключателем светляка. Мётлы, лопаты, тачка… Ага! За дверью в стену было вбито несколько гвоздей, и на них висели три казённых волчьих полушубка — средний, обшарпанный изрядно, маленький, тоже кем-то хорошо поношенный, и большой, по моему росту — почти новый! Похоже, слишком рослых парней в дворники тут не берут.
Я живо скинул свою шинель. Подумал, что если просто повешу её на гвоздь — слишком очевидно станет, в чём меня искать. Свернул валиком, оглянулся… О! Ящик пожарный, с песком! Явно для перестраховки тут стоит. Так-то на всех больничных корпусах противопожарные магосистемы, а это уж на самый крайний случай, его, поди, как поставили, так и не открывали.
Заглянул под крышку — как я и предполагал, заполнен ящик был примерно на три четверти, и моя шинель отлично в пустой объём вписалась. Накинул полушубок. Двойной! По плечам хорошо сел. И застегнулся вполне, даже чуток свободно. Перехватился поверх курсантским ремнём. Пойдёт! Куда теплее офицерской шинели!
Вышел в ночь и направился по дороге, слегка подсвеченной фонариками на магическом контуре. Направил стопы свои в сторону посёлка. Как минимум, все увидят, что ушёл я именно туда. Поглядывал на округлые пузатые «банки» фонарей под колпачками. Размышлял отвлечённо, что если правы представители всяких франкских и англских академий магических наук, и Земля входит в фазу «магической скудости», как они говорили, подкрепляя это историческими изысканиями и прикладывая цветные графики, то придётся ведь всю инфраструктуру под голые технологии переделывать. Англия, говорят, уже вся на электричество переключилась. В ожидании, так сказать. Глядя на них, и Западная Европа потянулась дублирующую безмагическую инфраструктуру выстраивать.
В России тоже процесс идёт, но далеко не так активно. А ну, внезапно шарахнет? Ладно, люди на свечи и дровяные печи переключатся, так все ж заводы встанут! А поблизости к Железногорску даже электростанции ни одной нет. Это откуда же линию вести придётся? Когда от Иркутска до Карлука электричество дотянули, и то казалось — а надо ли оно было, так упираться? А там ведь всего десяток километров. А до Железногорска? Полтыщи по прямой! А дороги начнут извиваться — это ж сколь получится? Уму непостижимо.
Хорошо им в ихних Европах, расстояния никакусенькие, все друг на дружке сидят, только что не на голове. А тут — Сибирь! Просторы такие, что месяц можно идти и никаких признаков человеческого присутствия не встретить. Если знать, куда идти, конечно.
Эта мысль вернула меня к первоначальной моей цели. Да и на нужный сворот я как раз вышел.
Ветер, пока я в больничке сидел, сменился. Небо всё активнее затягивалось тучами. Звериный нюх подсказывал, что скоро повалит снег. Отлично. Если он ещё и на сутки-двое затянется, хрен меня найдут. Я рассчитывал, что двое суток минимум родители паниковать не будут. А если повезёт — то и трое. Если только Кнопелев сам не начнёт отцу названивать, что при известной увлечённости профессора исключительно делом — очень вряд ли.
Но в любом случае уйти планировал подальше. И в новой энергии попробовать разобраться, и в свете этого будущее обдумать. Поэтому прямо сейчас я свернул с дороги и потопал по открытому пространству — его-то как раз отлично снегом занесёт. Идти пришлось недолго. Вскоре послышалось тихое журчание воды. Ручей — лучший способ спрятать следы. Особенно тёплый. Чуть ниже, в районе посёлка, этот ручей остынет достаточно, чтобы на нём появилась тонкая корочка льда, а пока можно было идти спокойно, и чем выше, тем теплее будет.
Я прыгнул, стараясь оставить нетронутым снег на краю и на лету оборачиваясь. Плюхнулся в воду, обдав берега фонтаном брызг. Сел. Мда, если кто прямо сейчас по моему следу побежит, то уж точно заподозрит, что здесь Аркаша отметился. Ну ничего, глядишь, тоже снежком присыпет.
Ручей был неширокий — метра полтора-два всего, но достаточно глубокий. Шёл я по нему, погрузившись почти по шею. Ночью, с учётом всё возрастающего удаления от человеческого жилья, вероятность того, что меня заметят, падала с каждой минутой.
Шёл я так с километр, а то с полтора. Вообще, в тёплой воде приятно было, как в турецком хамаме, я был как-то, батю в поездке сопровождал. Но пора вылезать. Тут и излучина, ручей разворачивается, и камни удобные, а над ними — местная низкорослая черёмуха растёт, как раз мне до нижних ветвей допрыгнуть. Не чета эта черёмуха своим западным родственницам — низкая да узловатая, зато крепкая. И в этом месте черёмушник разросся огромным пятном, с несколько стадионов. Деревья стояли плотно друг к другу, под ними — пустота, разреженная только стволами, сверху — на мелких веточках снег сплошным полем лежит. В детстве мы тут иной раз в индийского Царя обезьян играли. Ох и кипели страсти!
Я подобрался к валунам, слегка торчавшим из воды и время от времени омывавшимся тёплыми волнами. Влез, примерился. Ну-с, надеюсь, ветки меня выдержат. Нет, можно было и просто низом, по земле уйти, но хотелось бы поменьше запаха оставить.
Прыгнул вверх, целясь в выбранный сук и оборачиваясь на лету в человека. Хоба! Есть! Ну что, двигаем дальше? Я прыгал, перецепляясь с ветки на ветку, натурально как в бесшабашном детстве. А в голове крутилась дурацкая мысль: «Не соврал Харитонов! Пригодился рукоход!»
ТРЕВОГА, ЗАСЛУЖИВАЮЩАЯ ВНИМАНИЯ
Ванька сидел в кресле серьёзный и строгий — не сказать, что ему всего шестнадцать лет. Иногда мне казалось, что он старше Аркашки, настолько поведение второго сына было взрослым. Даже слишком взрослым, пожалуй. Издержки дара.
— И он решил, не заходя домой, направиться в Железногорск, верно? — спросил Ваня. Получил подтверждающий кивок, слегка поджал губу: — Реакция вполне естественная. Полагаю, я бы на его месте тоже хотел бы спрятаться. После всех громких пророчеств о себе, статей… Ты же помнишь, папа, маменька с бабушкой статейки газетные собирали? Вырезки в тетрадки клеили, гордились ими.
— Да они их давным-давно выкинули все! — махнул я рукой.
— В том то и дело. Они выкинули, а он — помнит. И как профессора́толпами пороги обивали, а потом все исчезли. Обидно быть несбывшимся прогнозом, как считаешь?
— Обидно, — нехотя согласился я. — А Виррих*? Он ведь до сих пор стоит на своём, что в Аркашке сила большая спит.
Ванька встал из кресла, прошёлся по кабинету туда-сюда, сцепив за спиной руки.
— А знаешь, папа, я смотрел статистику. Виррих ведь ни разу не ошибался. В карточке Третьего отделения у него стоит точность прогнозов — девяносто девять целых, девяносто восемь сотых процента…
— А те две сотых несбывшихся — это наш Аркашка? — догадался я.
— Именно! И в пользу того, что он прав, я тебе вот что сказать хочу… — Ванька остановился, нахмурился и покусал губу. — Это для меня очень странно. Иррационально даже. И я не нахожу своим чувствам логического объяснения. Но иногда… Иногда я смотрю на Аркашу, и мне становится жутко. Прям, знаешь, такое чувство…
— Как будто волосы на загривке дыбом встают?
— Да, — Ванька резковато кивнул. — В эти моменты я чувствую ужас от того, что он рядом. Они краткие и проходят очень быстро. Но они есть.
Я хотел сказать, что и сам, бывало, ловил себя на том же, но тут дверь открылась, и в кабинет заглянула Машенька:
— Я прошу прощения, но мне тревожно.
Это уже требовало внимания.
— За кого? — спросили мы хором.
— За Аркашу, но не очень сильно. Сильнее за Хотару.
— За Хотару? — не поверил Ваня.
— Да она одна против небольшой армии может выйти! — удивился я.
— Мне! Тревожно! — твёрдо и с нажимом сказала Маша. — И чем дальше, тем больше.
— Да что с ними может в посёлке случиться? — Я, тем не менее, подошёл к столу и снял с рычажков трубку телефона. — Ну давай Фридриху позвоним, успокоим тебя.
Наши железногорские усадьбы стояли бок о бок. Даже если Аркашка засел у нас, Фридрих всё равно заметил бы если не его, то хотя бы усилившуюся вокруг дома суету.
Трубка успела издать два гудка, и в ней раздался чёткий голос немецкого принца:
— Фридрих Августов* у аппарата!
— Фридрих Вильгельмович, здравствуй, дорогой! — от души приветствовал его я. — Не в службу, а в дружбу, подскажи — как там наш Аркадий?
— А почему вы спрашиваете об этом меня? — с удивлением переспросил Фридрих. — Разве Аркадий планировал посетить Железногорск?
ПО НЫЧКАМ
Два дня валил снег. А на третий меня хватились. Я это понял по множеству маленьких поисковых самолётиков, наводнивших небо. Они то и дело проскакивали туда-сюда, едва не цепляя своими брюшками деревья. С одной стороны, было даже приятно, что родня меня не бросила. С другой — досадно. Впрочем, я ожидал чего-то подобного, и как только представилась возможность, свернул в ельники, тянущиеся огромной полосой. Там и так меня видно плохо — в общем-то, белый медведь для того и сделан, чтоб на снегу маскироваться. А во время пролёта поисковых самолётов я ложился под нижние еловые лапы — сугроб сугробом. Даже если у них был маг, распознающий тепло — мало ли в тайге зверья, в том числе и довольно крупного. Да хотя бы тех же медведей по берлогам взять — всех не напроверяешься.
А потом, любой поиск — он вынужден раскручиваться от исходной точки по спирали. А я уходил по прямой. Так что хрен с маслом они получат, а не Аркадия, такое моё авторитетное заключение.
Волновала меня только Хотару. Но тут уж я ничего не смог бы поделать. А Кнопелев на много тысяч километров вокруг — лучший специалист по оборотням. Он уж должен был предпринять все средства, чтоб Хотару вытащить, вплоть до привлечения специалистов из Новосибирского магического университета, там целители сидят как бы не покруче, чем в столицах.
На пятый день самолётики над головой уже не пролетали — только чиркали где-то по краю горизонта. А на седьмой исчезли совсем. Вырвался я из ловчей сети.
За всю эту неделю у меня было достаточно времени, чтобы так и эдак обдумать произошедшее в пещере. Да и странная энергия снова начала неприятно ворочаться во мне и как будто бы на дыбы вставать. И чего ей было не так, я никак сообразить не мог. А сконцентрироваться, лёжа под ёлками, мало того что недосуг было — я ж ещё и боялся, что выплеск маны во что-то стихийно преобразуется. В тот же взрыв, скажем. А ну как сверху увидят и рассекретят меня?
И вот наконец я один.
Я вышел на берег заледенелой реки — судя по ширине, Илима. Эта часть была пологой и свободной от растительности. Подходяще! А то, честно говоря, боялся я случайным выплеском энергии лес поджечь. Лесной пожар — он что летом, что зимой — такое бедствие, что лучше бы не надо.
Я прикинул, в какую сторону рвану, если вдруг опять в небе появится что-нибудь подозрительное, и приступил к экспериментам. Признаться, меня немного мандраж пробирал. Не очень приятные остались воспоминания от проклюнувшейся в одиннадцать лет природной магии. После привычного уже оборотничества давалась она мне тяжело, хотя некоторые начальные упражнения я очень хорошо помнил — именно потому, что повторил их, наверное, мильён раз! Вот их я и собирался сейчас применить в отношении странного комка энергии, скопившегося, казалось, у самого солнечного сплетения.
Прикрыть глаза. Обратиться внутренним взором к энергопотокам. Постараться почувствовать их…
Ёрш твою клёш, чего там стараться, этот сгусток маны так ворочается, словно меня сейчас им рвать будет, прошу пардону за подробности!
Так. Ч-ш-ш-ш, спокойно… спокойно… Яростью эмоций мы ничего не достигнем… Тепло в ладонях…
И вроде как что-то начало получаться, осознанное движение потоков… потоков непонятно чего!
Тише-тище…
Почувствовать течение маны…
Но вместо этого я вдруг почувствовал взгляд. Недобрый, всверливающийся прямо в затылок взгляд.
Подкрался с подветренной стороны, да как тихо, сволочь!
Я понял, что сейчас он бросится — подпрыгнул и развернулся в прыжке, накидывая Шкуру. Он был уже совсем рядом — почти мне ровня, не совсем ещё отощавший, с горящими злобой глазами. Прыжок, рассчитанный на человека, сбился на половине пути. Белый медведь, хоть и мелкорослый, весьма здоров! Да стоящий на задних лапах.
Шатун заревел, поднимаясь тоже. И тут я со всей досады залепил ему оплеуху — полной мерой вложившись в удар той странной маной, которая только-только собралась у меня в ладони! Рявкнул:
— Да пошёл ты!
И, кажется, у меня получилось! Импульс сорвался с когтей мощным выбросом! Медведь отлетел метров на пять, словно чучелко соломенное!
Мелькнула мысль: неужели⁈ Неужели теперь-то я не пустышка⁈ Можно будет вернуться домой, покаяться, что по-дурному неделю по лесам носился, голову повинную меч не сечёт. Сказать: батя, так и так получилось, помоги разобраться? И, может быть, с Хотару, которая, я на сто процентов был уверен — жива…
Что с Хотару получится, я не успел додумать.
Потому что шатун, пару секунд полежав, поднялся и побрёл прочь. Просто развернулся и ушёл! И даже ухом не повёл на пятиэтажные загибы, которыми я орал на весь берег. Нет, не на уходящего медведя. На себя.
Ничего, ничего у меня не вышло! Я чувствовал себя опустошённым, как сито, сквозь которое прошла вода. Выплеск маны был. А эффекта — нет!!! Никакого толку от этой новой энергии! Всё — шелуха. И это пустышка тоже…
Потом я пластом лежал на берегу, глядя в небо, постепенно наливающееся тьмой. Если бы сейчас вернулся тот медведь и начал меня драть — не знаю, стал бы я возражать или нет, честное слово.
В душе царила звенящая пустота.
ЗВЁЗДНОЕ НЕБО НАДО МНОЙ
Я всё ждал, когда же я замёрзну. Это было малодушно, да. Самый простой и лёгкий выход, не обязывающий никого ни к чему. В чёрном ночном небе медленно кружились созвездия. Все эти ковшики и многоугольники, в которых затейники-древние греки углядели животных и фантастических тварей.
Но почему-то было довольно тепло. Я бы всего градусов десять дал, такое я переношу с относительным комфортом. Минус, понятное дело. Хотя при ясной погоде зимой такая теплынь — чистый феномен, обычно в звёздные ночи наоборот мороз падает.
Между тем философическое лежание постепенно проясняло мысли в моей голове. И чего это я такую дурь в ум взял — замёрзнуть? Я истерическая барышня, что ли? Родители меня растили, преподаватели сколько старались, воинскую науку вдалбливая — и всё коту под хвост? Ну уж нет уж!
Я с ворчанием уселся на задницу, таращась уже не в небо, а на присыпанный снегом белеющий лёд реки. Задумчиво зачерпнул лапой снег, пожевал. Эх, чайку́бы сейчас! И пожрать бы чего-нибудь горячего, раз уж помирать передумал. А то тот кабанчик, которого четыре дня назад удалось по чистой случайности с лёжки поднять и капитально им пообедать, кажется, давно и безвозвратно растворился в недрах меня. Нет, белые медведи, конечно, приспособлены к долгим голодовкам, но я ведь и человек тоже…
Что же касается моей судьбинушки, тут разговор короткий. Хватит выделываться. Раз уж я такое говно, семью не буду позорить. Надо контракт брать. Мало ли казаков, в магии слабо одарённых⁈ Да вот хоть бы деда Лёшу взять. Герой! Что мне мешает на вербовочный пункт заявиться? Пойду служить Отечеству. А вот когда хоть один наградной… ну ладно, хоть отличительный знак появится — вот тогда можно будет и весточку о себе дать. Жив-здоров, мол, не волнуйтесь за сына.
На этой бодрой ноте я вышел на лёд Илима и потрусил вверх по течению. Насколько я помнил карту, где-то не далее чем в сутках пути должно быть большое село. Среднеилимское, кажись. По-любому, там вербовщики есть. Или хоть сельская управа, подскажут, куда обращаться.
ВЗБОДРИТЬСЯ!
Я бежал, игнорируя урчание пустого желудка, и чем дальше, тем больше преисполнялся бодрости. Главное, я думаю, собственной фамилией не представляться. Тут же как? Как только слышат фамилию Коршунов, так изволь соответствовать! И сразу такие стандарты, это же караул просто. А если не Коршунов, а, скажем, обыкновенный какой-нибудь Иванов? Или Сидоров, а?
Я приценился к звучанию фамилий и понял, что как-то плохо они примеряются на меня. Не звучат не то что родными, а даже двоюродными. Да и не буду я на них с лёгкостью реагировать, вот в чём печаль! Привычки-то нет. А вот если что-то похожее на родное, чтоб на первые звуки подсознание сразу откликалось… Кор… Кор… Коровин? Как-то нет… Кориандров? Не, замудрёно что-то. Кораллов? Королёв? Ну-у, куда понесло, царь-царевич-король-королевич! Что-то попроще надо. Корнев? Кормильцев? Кормушкин? Коркин?.. О, Коркин! Аркашка Коркин, никто и не заподозрит даже, что герцогский сын.
Коркиным я под любой контракт подписаться могу. А чего? Я хоть и калечный медведь, но в лесу как дома. Казак карлукский я, или где? Так-то я могу выжить вообще где угодно. И в песках, и в лесу, и в горах. Да даже в джунглях! Папаня с дядь Иваном меня с собой и в Индию таскали, и к инкам, дипломатию устанавливать. Дипломатии было мало, а времени свободного — много. И ученик — я один. Вот они на мне оторвались! Как будто в спецназ готовили, даром, что мне тогда тринадцать да четырнадцать лет было. Зато теперь хучь где не пропаду. И по-простецки, без политесов, разговаривать могу. Даром ли у меня цельный паровоз деревенской родни!
Река местами бугрилась снежными наносами, словно волнами, привнося почему-то разнообразие в мои мысли.
Вот, к примеру. Оно конечно, по Коршуновским меркам я — некондиция. Да? А по другим всяким? Поди, мишек, даже таких небольших, на фронтах ценить должны? Опять же, чего уж себе-то врать — в технике я хорошо шарю, механиком вполне могу быть. Стрельба на твёрдую пятёрку, пусть и без плюса, но тем не менее. В рукопашке кое-что по сравнению с рядовым бойцом изобразить могу. Эвон сколь ценных способностей! Батяня-то в первый контракт, небось, вовсе не с таким багажом начинал, и то… Так, отставить! Если я постоянно буду сравнивать себя с героическим отцом, толку не будет. Нужно свою судьбу устраивать.
Так я себя подбадривал, пока, под утро уже, не увидел огоньки в окошках окраинных домов какого-то села. Ну, надеюсь, ноги куда надо принесли. Очень скоро я понял, что деревня действительно большая. И пристань у них была такая ничего себе для деревни — пароходик летом, поди, по Илиму бегал. И маслом машинным с угольной гарью и прочими техническими запахами потягивает — не иначе, или ремонтно-техническая станция тут есть, или какие-нибудь склады длительного хранения устаревшей техники — их по Сибири много раскидано, стоят живые, но невостребованные машины, чуть устаревшие — на всякий случай. И на таких курсантом бегать приходилось. Тоже на всякий случай.
ЖИВЁМ!
Несмотря на непосредственную близость реки, за силуэтами домов кое-где виднелись колодезные журавли. Интересно, зачем такое? А с другой стороны, ежли людям хочется, кто ж им запретит?
Деревня смотрелась нарядно. Дома большие, целыми рядами высоких окон на улицу — это, чтоб вы понимали, форс такой деревенский. Показать, что небедно живут, топить могут себе позволить и на тепле не экономят. Заборы сплошь высокие, ворота мощные — запросто не ткнёшься, дорогу не спросишь. Зато разукрашены весело — огромными цветами, а кое-где какими-то сюжетами, напоминающими сказки. Занятно.
Я укрылся за крайним забором и перекинулся в человека. Нечего медведём по деревне шастать, стрелять ещё начнут.
Увидев на небольшой площадке посреди главной улицы колодец, а рядом с ним — переговаривающихся женщин, я направился к ним:
— Здравствуйте, уважаемые!
На меня уставились встревоженные глаза. Странная реакция какая-то. Ответили вразнобой с общим смыслом «Ну здоров, коли не шутишь».
— А подскажите мне, я правильно дошёл? Мне село Среднеилимское надо.
— А! Среднеилимская — это паровозная станция, — махнула рукой одна из женщин. — А село-то наше — Шестаково. А ты, паря, поди тоже на вербовочный пункт торописся?
— Тороплюсь, ага, — удивился я её догадливости. Никак, пока я неделю по лесам шарашился, Россия в войну вступила?..
— Нешто и ночью шёл? — с подковыркой спросила ещё одна.
— Да я, тёть, считай, вторые сутки почти без передыху иду, — сходу начал сочинять я, — на Верхней Рассохе ключ тёплый со дна выбился, а я не знал. Свежим снежком по тонкому льду припорошило — я в полынью и ухнул. Сам откатиться успел, а сидор с ружьём упустил, махом под лёд утянуло. Только планшетка вон и осталась. Домой возвращаться — четверо суток, вперёд — двое. Я и решил лучше сюда бежать.
Понятное дело, что никакой Верхней Рассохи в помине не было. Точнее, была их целая куча по всей губернии, сто раз речки с таким названием на карте попадались.
Тётки зацокали, покачивая головами.
— И правильно, что возвертаться не стал, — сказала первая хмурая женщина. — Состав-то в обед уж уходит, никуда б ты иначе не успел. Голодный, поди?
— Вчера у меня из еды был только снег, — честно сказал я.
Бабы начали усмехаться, а эта хмурая качнула головой:
— Пошли к нам. Всё одно вербовщик раньше восьми свою лавочку не откроет, поешь с моими, да вместе и пойдёте. Тебя как звать?
— Аркадием.
— А меня тётя Нюра.
— Давайте с водой помогу вам.
— Да тут два шага.
— А и два шага помогу! — Я подхватил вёдра, оставив тёте Нюре коромысло. — Куда?
— Да вот калитка открыта! — моя неожиданная спутница заторопилась вперёд.
Ворота у них были нарядные — с огромными розами на створках. У крыльца, пристёгнутый к прокинутому через двор тросу мощной цепью, лежал огромный лохматый пёс, при виде меня начавший приподниматься, угрожающе ворча.
— Фу, Пират! Свои! — прикрикнула на него тётя Нюра.
Пёс, похоже, готов был подискутировать, кто здесь свои, и проводил меня с вёдрами недружелюбным взглядом. А в доме царила суета сборов. За распахнутой дверью в дальнюю комнату виднелось движение — кажись, парни мешки укладывают. Из одной двери в другую проскочила шустрая девица, стрельнув на меня синим взглядом, в руках у неё были какие-то стопки — то ли рубашки, то ли полотенца. Горницу наполнял детский гвалт.
— Здравствуйте! — поздоровался я сразу со всеми, поставив вёдра около печи.
— Ой, мама, это кто? — из-за печки выскочила девчонка лет восьми с торчащими в разные стороны косичками, а за ней — ещё трое ребятишек мал мала меньше, от которых у меня аж зарябило с глазах.
— Ану, цыть! — отмахнулась от них мать и пояснила больше мужу, поднявшемуся из-за стола: — Аркадий это, тоже на вербовочный идёт. С дороги, так поест с нами.
— Милости просим! Александр, — отец семейства протянул мне твёрдую, словно доска, ладонь.
— Аркадий.
Из-за плеча отца уже вырастали старшие сыновья, и тоже руки жать:
— Тимофей, — представился тот, в котором я угадал старшего — поширше в плечах, с такими же синими, как у пробегавшей девчонки глазами.
— Аркадий.
— Фёдор, — потянулся младший.
— Аркадий.
— Ну, давайте за стол, — пригласил отец и жестом фокусника достал откуда-то шкалик зелёного стекла: — По маленькой за отбытие.
— Куда ты им! — хлопнула его полотенцем супруга. — Завернёт их вербовщик за запах!
— Не завернёт, — уверенно возразил он, — срочность у их, а потому недобор. Да мы и не собираемся пьянствовать! Под хорошую закуску, по напёрсточку, даже и не запахнет. Тонька, неси мушек!
Синеглазая Тонька, старшая из сестёр, споро выставила на стол четыре крошечных рюмочки (натурально, с выгравированными мушками!).
— И матери уж, — велел отец.
Появилась пятая рюмочка.
— Садись с нами, Нюра. Когда уж сыновей увидим…
Нюра вдруг заплакала, порывисто отвернулась к печи, вздрагивая плечами. Отец встал, обнял её бережно, и тут только я заметил, что вместо одной ноги у него от колена деревяшка.
— Ну ладно, ладно, — сказал он тихо. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Такая судьба наша казачья.
Они сели за стол, но мать ничего не ела, а слёзы уж не переставая катились по её щекам. Отец разлил по рюмочкам жидкость, которая в бутылке казалась бурой, а в рюмки полилась густо-красной:
— Ну, парни, чтоб вражинам вашим ни дна ни покрышки, а вам — с победой домой вернуться!
Чокнулись. Настойка оказалась брусничная, деда Лёша такую тоже уважал.
На столе уж волшебным образом появились тарелки с пшённой кашей, густо сдобренной мясом, пироги, варёные вкрутую яйца, ломти хлеба, нарезанное пластиками розовеющее солёное сало. Тонька суетилась, подставляя ещё.
— Ну мам… — Тимофей смотрел на тихо плачущую мать, не в силах прикоснуться к еде. Мне, признаться, тоже кусок не лез в горло.
— Ничего, кушайте, — Нюра всплеснула руками, — кушайте без меня, я сейчас успокоюсь, — и вышла в соседнюю комнату.
Отец тем временем разлил по второй:
— Ничего, парни. Давайте ещё раз, за победу, — чокнулись.
Я взялся за ложку. Каша была вкусная, но лицо плачущей тёти Нюры не шло у меня из головы.
— Что-то вы плохо кушаете, Аркадий, — заметила вдруг Тонька. — Никак, не нравится?
— Нет-нет, очень вкусно, — заверил я, соображая, что бы ответить, чтоб не сильно соврать и хлебосольных хозяев не обидеть. — Я, знаете… Опасаюсь я. Слыхал от стариков, что с голоду много наедаться нельзя, помереть можно, а я ж двое суток не евши.
— Ах ты ж, батюшки! — озаботилась девчонка. — А я вам с собой соберу, ага? Когда вас на довольствие поставят, никто толком не знает. Так покушаете в дороге.
— Да что ж вы, неудобно как-то…
— И чего неудобного! Я мальчишкам собрала уже. А вы огурцы солёные любите? Я вот в туесочек, он плотный…
В общем, развила девчонка деятельность такую бурную, что насобирала мне целый узелок, в небольшую клетчатую скатёрку завязала — дня на три станет. Хотел я предложить им денег, в планшетке были — да понял: нет. Обидятся добрые люди. Они от сердца, а я со своими андрейками полезу. Но адрес запомнил и зарубочку в памяти поставил. Жив буду — отдарюсь.
— Ну что, ребяты, на посошок? — Александр разлил по третьей.
Выпили. Посидели ещё минуту, переобнимались у крыльца (причём, все от мала до велика — и со мной тоже) — да и двинули. Семейство Александра осталось стоять в воротах своей усадьбы, потому что, как их отец сказал: «долгие проводы — лишние слёзы». Тётка Нюра смотрела сыновьям вслед, и глаза у неё были сухие и горькие.
ВОТ ЭТО НОВОСТИ…
Идти втроём по улице оказалось гораздо веселее, чем одному. К тому же, у каждого из нас светлел в руках узелок с провизией. Сидора парни не брали — сказано было, что на братском вербовочном пункте всем казённые выдадут, вместе с формой. Это меня удивило немного — если вербовка на простой контракт, а не мобилизация, то почему форму будут выдавать? Всегда в своём на контракты ездили, насколько я из рассказов родни знаю. Я держал морду кирпичом, не выказывая, что не совсем понимаю происходящее — подозрительно будет, начнутся расспросы, ненужное внимание…
Так вот, узелки с провизией выступали своего рода униформой и до некоторой степени опознавательным знаком. Пусть они и разные немного были — у Тимохи белый в зелёную полоску, у Федьки — в крупную красную клетку, у меня рыжеватый — всё одно, похожесть видать. По этим узелкам я распознал, что ещё несколько парней направляются туда же, куда и мы — на вербовочный пункт. Знакомцы окликали друг друга, меня представляли, жали руки, хлопали по плечам. Честно говоря, я под конец начал путаться в именах и лицах.
Парни, как положено, сразу принялись зубоскалить, подначивать друг друга да фронтовыми страшилками пугать. Вот тут из обрывочных оговорок и понял я, что воевать придётся не где-нибудь, а в самой аж Германской империи. А от дальнейшего и вовсе обалдел. Потому что воду в Европах взбаламутили аж три страны сразу: англы, франки и голландцы (эти-то куда со своим государством-недоростком?). И внезапно ломанули с такой силой, что Вильгельм Десятый почти панически запросил помощи у русского царственного брата, в связи с чем и был объявлен срочный набор добровольцев на Западный фронт.
Что-то там на этом фронте происходило странное. Вроде как, пятнами начала магия выключаться. Шестаковские судачили о том, что угадали, дескать, англские учёные в кои-то веки — поставили на технику. А то ж раньше наилучшим их изобретением был прибор для прохождения через стену — назывался «дверь» (тут все, как полагается, ржали), а теперича, говорят, все машины боевые у них какого-то совершенно нового вида, на одном дизеле да на бензине.
Я от обрывков этой информации аж ошалевал и судорожно соображал — где бы мне почётче сведения раздобыть? А то с такими данными в руках чувствую я себя уж больно неуверенно.
ВЕРБОВКА
К ограде конторы мы подвалили большим гуртом. Во дворе на лавках вдоль стены и забора сидело с три десятка парней. Интересно, а медкомиссия тоже здесь будет? Сколько сидеть будем? Дверь длинного, но приземистого здания при нашем появлении как раз только-только отпер массивным ключом рослый и худой дядя. За ним на крыльцо поднялась женщина в шубе до пола, по самые брови закутанная в пуховый платок. Оба вошли внутрь и двери снова за собой прикрыли — чтоб тепло не выстужать, понимать надо. Но лампочка над входом зелёненьким загорелась — это, видимо, в знак того, что открыто.
Я приготовился к долгой очереди, но Федя, пристроив свой узел на лавку, кивнул мне:
— Ты, Аркаша, не рассиживайся, узел оставь да регистрируйся иди. Мы-то уж все давно переписаны, вербовка пятый день идёт.
— Ага! Понял. А вы чего внутрь не идёте?
— А чего там в духоте сидеть? — ответил за него Тимоха. — Поедем, насидимся ещё в клетушках. Сёдня потеплело, тридцатки даже нет.
— Ну да, — только и нашёлся что сказать я и направился на запись.
После минус пятидесяти минус тридцать — вполне себе тепло. Свежий воздух. Кхм.
Рядом со входом красовалась большая табличка, сплошь исписанная мелкими буквами, из которой следовало, что этот домик — не что иное, как «Сельский Шестаковский отдел уездного Братского по воинской повинности присутствия». Выходит, случись мобилизация — оно тоже всё тут происходить будет. Впрочем, неудивительно. Зачем в селе несколько зданий для близких по назначению контор?
Убедиться в этом мне пришлось немедленно, как только после довольно просторных, тускло подсвеченных сеней я шагнул в длинный (верно, на всё здание единственный) коридор. На ближайшей двери висела табличка «Сельской Шестаковской управы пункт тылового обеспечения». Ну вот, я же говорил! Далее шли «Призывной пункт», «Медицинский пункт» и наконец «Вербовочный пункт».
Всё же, я оказался не единственным желающим. Около нужной мне двери уже сидели трое суровых парней.
— На запись крайний кто? — уточнил я.
— За мной будешь, — сказал невысокий, но изрядно широкий в плечах парень, протягивая руку: — Меня Валерием зовут, а тебя?
— Аркадий.
За Валерием с деревенской солидностью представились и остальные. Поручкались.
Я последовал примеру остальных и отошёл чуть в сторону, чтоб повесить полушубок на вешалку, устроенную примитивно — из мощных гвоздей, вбитых в бревенчатый простенок между двумя дверями. И тут увидел ещё подальше информационный стенд!
Исполнен он был с максимальной простотой — поверх стены прибит большой прямоугольный щит из струганных досок, а к нему кнопками пришпилены всякие объявления, информационные бюллетени, а главное — газеты! Получалась целая этакая информационная галерейка.
Пропустив агитационные листки, я торопливо принялся за изучение передовой страницы «Имперских ведомостей» пятидневной давности. Что ж, ничего не переврали шестаковские парни. Новую войну, которую стали уже называть мировой, развязали сразу три страны, объявившие себя «Европейской коалицией новой цивилизации»: Британский островной союз (который все в разговорах просторечно называли Англией, а то и Наглией), Франкское королевство и упомянутый карлик Голландское королевство. Удары были одновременно нанесены по западным областям Великой Германской империи и Испанскому королевству.
Север Испании пал очень быстро. С юга на испанцев, пользуясь внезапной возможностью, ломанулись мавры. Удары были столь неожиданными и мощными и так удачно совпали со всё чаще поражающей Европу так называемой «безмагической бурей», что буквально в три дня Испания исчерпала все свои резервы и капитулировала. Сейчас идёт делёж испанской территории между Европейской коалицией и Мавританским княжеством. Точнее, пять дней-то прошло. Поделили, поди, уже.
— Аркадий! Идёшь? — окликнули меня парни. — А то Серёга подошёл ещё.
— Пусть вперёд идёт! — махнул рукой я. — Я дочитаю пока.
На той же первой странице, внизу, было полностью приведено обращение Вильгельма Десятого. Я пробежал его по диагонали, поразившись нехарактерным для немцев паническим ноткам и троекратному именованию русских «братским народом». Однако, сильно их прижало, по-настоящему.
И всё же странные были новости.
Мне лично не совсем понятно, почему во время безмагических бурь у шагоходов отключаются собственные накопители? Понятно, что внешнего притока нет, но маноаккумуляторы-то никуда не деваются. Ресурс в них заложен весьма приличный. И что? Почему они перестают работать-то? По всем косвенным признакам выходило так, но в мою картину теории манообмена встраивалось плохо. А уж в эту самую теорию я вгрызался так, как никто другой даже и в университетах не упирается. Всё надеялся в собственном малосильстве разобраться — это когда от меня все доктора-профессора уж отступились-то. Эх, ладно… Вернёмся к сводкам.
Чего-то здесь не договаривают. С другой стороны, кто же будет такие подробности в газетной статье писать? Вот если бы мне выкладки посмотреть, а лучше бы самому понаблюдать и замеры сделать…
Но если газетчики не ошиблись, дойчи разом утратили всё своё техническое преимущество. Их супер-шагоходы все на мощные магические контуры запитаны, без магии они враз встанут, превратятся в мини-крепости, опасные только до тех пор, пока у них боезапас не закончится… Косвенно эта моя версия подтверждалась тем, что Германия в первых три дня войны потеряла двенадцать процентов своей территории. Однако! Если их продолжает также безмагическими штормами нахлобучивать, то за последующие пять дней наглы с франками — новые цивилизаторы, будь они неладны! — до линии Мюнхен-Эрфурт могли дойти!
Вот теперь становилось ясно, почему на большом вербовочном плакате крупно было выведено:
'ЕСЛИ ТЫ — ОБОРОТЕНЬ, ВОЛХВ, ШАМАН
ИЛИ ПОДГОТОВЛЕН К УПРАВЛЕНИЮ
ШАГОХОДАМИ ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ —
ЗНАЙ, ТЫ ИМЕЕШЬ ПРЕИМУЩЕСТВО
ПРИ ПОДПИСАНИИ КОНТРАКТА!'
И для бо́льшей убедительности — сбоку некромант в их специальном облачении и с шевронами монастыря Марка Печерского нарисован.
Про некромантов в плакате ни слова не было, да и не могло быть, они поголовно в специальных заведениях пребывали, оттуда и разбирались по спецзаданиям. Но все и так знали, что наряду с остальными перечисленными врождёнными категориями способности печерских иноков в условиях дефицита маны (скажем, в особых аномальных мано-пустотных зонах, которых, к примеру, по Сибири было несколько) не отключаются, потому что они другого рода и характеризуются скорее как свойства.
Мне лично энтузиазм внушали сразу два пункта: я и оборотень, и на старой технике гонять натаскан. Авось, от ворот поворот не дадут.
— Так, и чего стоим? — спросил мелодичный голос.
Я аж вздрогнул. Из вербовочного кабинета выглядывала женщина (судя по белому халату — целительница). А остальные все уж оделись и ушли!
— Извините, зачитался. Мы ж на кордоне только по рацио общие сведения получили, хотелось подробности узнать.
— Ну, заходи, любознательный, — усмехнулась она, как-то разом переходя на более простую и в то же время более официальную форму обращения. Армейско-бытовую. Она, небось — капитан медслужбы, а я, по её понятию — рядовой. Да хоть бы и курсант был — недалеко ушёл. Какое уж тут выканье.
Кабинет внутри напомнил почему-то юнармейский летний лагерь. Наверное, потому что там тоже были весы и ростомер, и два максимально простых стола. И за первым тогда также сидел дядька-ветеран, директор лагеря, чем-то здорово похожий на этого вербовщика, а за другим, прямо как сейчас — докторша. Кстати, на спинке её стула висел китель с капитанскими погонами, угадал я.
— С Селезнёвки? — спросил вербовщик.
— С кордона он, — весело ответила докторша. — По рацио, говорит, сообщение приняли, он сразу лыжи и смазал. Надоело, видать, лосей гонять.
— Это с какого кордона? — нахмурился вербовщик.
— А с нового, — продолжал отчаянно сочинять я, — с дальнего Коршуновского. По осени поставили на север от восемнадцатого объекта.
Докторша непонимающе захлопала глазами, а вербовщик ощутимо напрягся:
— Про объект откуда знаешь?
— А чё такое? — закосил под дурака я, попутно переключаясь на речь сугубо простую; у меня благодаря обширной деревенской родне это запросто получается. — У нас в Железногорске все про ево знают. С тех пор как ледяные княгини с медведицами ихних беглых арестантов гоняли, так и всё. Батя рассказывал, что сам ихних вурдалаков в лёд замороженных видал.
Рот у докторицы совсем округлился, а вербовщик покачал головой:
— Ничё от вас не спрячешь… Общевойсковую подготовку имеешь? Сборы проходил?
— А как же ж! — взбодрился я. — Усиленную военную в Железногорске.
Вербовщик кивнул: знаю, мол, тамошние порядки, гоняют не для галочки, а как следует.
— А я после того, — продолжал заливать я, — ещё и от Иркутского паровозного депо по спецнабору курсы механиков закончил при Специальном военном училище. Брат меня заместо себя пристроил. Он у меня слесарем служит по ремонту паровозов. Старшим смены!
— И в старых шагоходах соображаешь? — цепко уточнил вербовщик.
— А то ж! Я и за водителя умею! Там у их правила такие, кто на отлично ремонт сдаёт, того ещё водить подучивают.
— Да ты прям самородок! — усмехнулся он. — Документы давай, оформлять тебя будем.
— А с документами беда, — расстроенно признался я и заново пересказал историю полыньи и затягивания под лёд ружья с вещмешком, напоследок разведя руками: — Всё там! И паспорт с отметками о магическом соответствии, и свидетельство об окончании курсов механиков! — как бы с досадой поморщился я. — Восстанавливать придётся, опять в Иркутск ехать, неделю угроблю. Да ещё и книжка оборотническая утопла!
— Ты ещё и оборотень? — удивилась докторша.
А вербовщик смотрел на меня со странной смесью чувств. Словно выловил пудового осетра, а отпустить должен.
— А ну, когти покажи, — попросила докторица. — Частичную трансформацию умеешь?
Я, ни слова не говоря, выпустил когти на правой руке. Магии от волнения добавил, получились с синей подсветкой.
— Ещё и высший! — она уставилась на вербовщика. — По моим инструкциям — полный приоритет!
Тот обхватил рукой подбородок:
— Что делать? Запрос на подтверждение личности отправлю, что ли, в Железногорск?
— Дело! — обрадовалась докторша.
— А парня-то куда? Ждать до следующего набора?
— Да пусть едет воюет! Там пока пятнами по фронту не везде магия просела, высшие оборотни особо нужны!
Вербовщик минуту боролся сам с собой, а потом хлопнул по столу:
— Ладно! Фамилия как?
— Коркин! Коркин Аркадий Ильич.
Вербовщик бодро принялся записывать имя, а затем и дату рождения (которую я автоматически назвал свою, дурень) в документы.
— Рубаху снимай, — велела докторша, — обмерять тебя будем. Бертильонаж — слыхал?
— Не очень, — соврал я.
— Ну сейчас увидишь. Ничего сложного.
Обмеры на самом деле делались по сокращённой схеме, только самые основные. Мелькнула неприятная мыслишка: надо полагать, чтобы тело можно было хотя бы относительно идентифицировать в случае чего. Я поморщился, стараясь думать о другом.
— Хороши у тебя штаны для кордона, — заметила докторша, и я с радостью переключился на эту тему, «гордо похваставшись»:
— Брат в городе купил! Хорошее жалованье у него. Рубашка вот ещё, на выход. Это он всё мне за отличное окончание механической школы. А мне в лесу и выходить некуда. Дай, думаю, хоть сейчас надену.
— Ты прям жених, — усмехнулась она. — Вставай на весы. Так… на унты и одежду откинем… Палыч, пиши: девяносто четыре… Одевайся!
— Держи, боец, — вербовщик Палыч вручил мне солдатскую книжку.
Что характерно, именно «боец», а не «казак». Значит, в составе регулярных частей воевать будем?
Книжечку раскрыл автоматически. Напротив фамилии-имени-отчества с датой рождения белел пустой прямоугольник.
— А фотография?
Странно как-то было документ в таком виде получать.
— В Братске на распределительном сделают. Шагай давай, через полчаса отправление.
— А куда шагать-то? — слегка растерялся я. — Я в этой деревне первый раз!
— Как из ворот выйдешь — направо, через три дома в переулок, там увидишь станцию, не промахнёшься.
Это заявление вселило в меня некоторую нервозность. Отстать от состава не хотелось бы.
Однако беспокоился я зря. У входя меня дожидались Федя с Тимохой.
— Хо́ду, ре́бя! — подбодрил нас старший, вручая мне узел с харчами. — Предупредительный на посадку уже был. — И мы порысили по улице в сторону названного мне проулка.
Едва завернув, я понял, что не заблудился бы. Впереди виднелась насыпь, тоже присыпанная снежком, но уже не такая белая, как укатанные улицы. Всё же на станциях паровозная гарь оседает, даже на таких небольших, всё равно от сажи серенько. На путях стоял небольшой состав (три вагона цвета пехотной походной формы со знаками Военного министерства), вдоль которого прохаживалось двое дежурных. У дальнего края шла посадка новобранцев прямо с бортов двух больших грузовиков, затянутых брезентом. Мы дёрнулись было туда, но ближний к нам дежурный махнул рукавицей:
— Стой! Предъявить документы!
Мы показали солдатские книжки, в которые дежурный даже и заглядывать не стал — фотокарточек-то всё одно нет! Мотнул головой:
— Давайте во второй, там ещё места остались. Спиртное не распивать, без команды вагон не покидать!
— Так точно! — ответили мы немного вразнобой и пошагали устраиваться.
ОСОБЫМ ТРЕТЬИМ КЛАССОМ
Вагон оказался забит под самую завязку — я оценил своеобразный юмор дежурного. Хотя, с армейской точки зрения, может быть, сюда ещё человек двадцать вместить можно было? А что, ехать недалеко, спальные места обеспечивать необязательно, а если на вторые полки сидя натолкать… Впрочем, столько новобранцев в Шестаковке не набралось бы. А первый вагон после паровоза вообще показался мне похож на смесь почтового и грузового. Так что, спасибо, хоть не в теплушке поедем.
Устройство внутри ничем не отличалось от самого обычного третьеклассного вагона дальнего следования: с одного краю — каморка проводника (в данном случае — ответственного за вагон дежурного), с другого — пара сортиров с умывальниками, а остальная (она же основная) часть вагона разбита по всей длине на некое подобие открытых кабинетиков, сквозь которые шёл коридор, разделяющий эти недокупе на несимметричные части. В узкой стороне вдоль стены размещались боковые полки, три штуки по вертикали, в широкой — сразу шесть, парно расположенных напротив друг друга. Тоже в три яруса, понятное дело. Полки были безо всяких подушек — самые простые, дощатые, довольно истёртые от множества лет использования. На нижних сплошняком сидели по двое-трое, на средних везде лежали рассчитывающие поспать до Братска (часов пять-шесть же ехать будем), и даже на самых верхних было во многих местах занято.
Понятное дело, вагон для новобранцев по определению далёк от комфорта вагона штабного. Помимо дикой скученности, тепло здесь было довольно умеренно — возможно, начальство посчитало нецелесообразным натапливать как следует ради короткого пути. Или рассчитывали, что такая толпа надышит?
Впрочем, после опыта путешествия по индийской железной дороге меня ничего напугать уже не может. Дело было три с половиной года назад…
…
Честно говоря, я полагаю, что дядя Иван с отцом потащили тогда нас (троих старших подростков из компании, допущенных в ближний круг дядь Ваниного сына, Кирюхи, самого Кирюху, да довеском двух его младших троюродных сестриц, дочек Белой Вьюги*) в эту странную и дикую поездку, чтобы наклёвывающуюся спесь сбить.
Ох, и хлебнули мы всякого… Особенно настрадались девчонки! Да прям с самого начала.
Вот чего точно не ожидали утончённые Горынинские барышни-ледышки — это того, что в одном вагоне с нами, прямо лавка к лавке, черноглазые, остро пахнущие пряностями и потом индийские крестьяне повезут двух натуральных свиней. И не в виде туш, пусть даже разделанных, нет! Свиньи оказались более чем живыми, очень мохнато-чёрными, с непривычно длинными подвижными рылами и невыразимым ароматом. Этот аромат с запасом перекрывал запах исходящих от индусов специй — это я вам как оборотень говорю.
От ажитации они (свиньи) писались и даже немножко какались. А ещё они оказались чрезвычайно нервными. Похоже, они боялись поезда, почти как наши девочки — этих свиней. А может, моего отца боялись (это свиньи, опять же), чувствуя в нём огромного Зверя. Да и мы с Георгием уже инициированные, медведь да волк — хоть и маленькие, а всё равно хищники!
По взглядам дяди Ивана я предположил, что для него поездка именно в таком вагоне тоже стала неожиданностью. Это ещё до посадки стало ясно. Но, похоже, он решил, что выкрикнуть посреди перрона «Отставить!» будет не комильфо. Отца моего постеснялся, наверное. Я-то видел, что батя про себя смеётся.
Хорошо ещё, мы с Ванькой, Гио Багратионом и Кирюхой догадались занять и отстоять от толпы желающих целую нижнюю полку и обе средних, иначе любоваться бы нам всю дорогу качающимися перед лицом индийскими смуглыми пятками. Самые верхние третьи полки в нашем закутке оторваны были — и мы решили, что так оно к лучшему. А на нижнюю напротив успел индус лечь — чтоб, значицца, тоже места на всю семью застолбить. Батя тогда и сказал, что сгонять человека неприлично. Я подозреваю, что он даже знал или догадывался, что семейство явится большое (хотя, по меркам индусов, может, оно было и вовсе маленькое?). А когда они в вагон протолкались — жена этого индуса с большим животом, его очень пожилые родители и две свиноты — у дяди Ивана язык не повернулся их с места выставить. Единственное, он к бате повернулся и тихо так сказал:
— Я надеюсь, она
— Вряд ли, — заверил его батя, — по запаху не похоже.
А нам к тому времени уже пересаживаться некуда было — по-моему, билетов в индийские поезда продают раза в полтора больше, чем мест предусмотрено, а то и в два.
Индусы оказались очень дружелюбными. Пытались угощать девчонок сладостями, хвалили на ломаном русском языке Бидарского губернатора и вообще пытались поддерживать приятную беседу. Ну, ту часть поездки, когда мы (вчетвером, опять же, мальчишки) не помогали сбежавших свиней загонять. Вот это был феерический крандец! Рёв в вагоне стоял почище, чем на спортивных соревнованиях на хорошем стадионе. Как этот железно-дровяной сарай не рассыпался от голосовых вибраций?
Не уверен, вообще, что такой вагон сочли бы достойным включить хоть в какой-нибудь поезд российского Императорского железнодорожного общества. Мало того, что грязен он был неимоверно, так ещё и гулял всеми своими запчастями так, словно вот-вот развалится, и мы полетим по окружённым джунглями путям на голой платформе…
…
В общем, после того раза никакой третий класс мне не страшен.
— Тимоха! Валите сюда! — крикнули из середины и замахали руками.
Кто-то уже пробовал меха гармошки растягивать. Однако, весело поедем.
Мы поспешили туда, уворачиваясь от высовывающихся с полок рук и ног (не все парни в длину стандартной полки вписываются, так-то вроде лёг, ноги поджал, а как придремлешь — вот тебе и пятки уже в проходе торчат). В нашем закутке уже было семеро — пятеро внизу, да двое на вторых полках, похоже, только нас троих там и не хватало! Но нас тоже благополучно усадили-втиснули.
— В тесноте, да не в обиде! — весело заявил веснушчатый парень, споро настругивающий хлеб, лук-репку и домашнюю кровяную колбасу. — Тимоха, глянь.
Тимофей, устроившийся ближе к проходу, осмотрел вагон в обе стороны:
— Никого.
— Ну, ребя, давайте чеплашки*.
— Поймают? — усомнились со второй полки.
— Да три раза́! — усмехнулся рыжий. — У меня чекушка только*. На всех — понюхать разве что. Луком заедим.
— По стременной надо, — густым голосом согласился парень с другой средней полки, — а то ить непорядок.
Все полезли по узлам и котомкам. Парни с боковых полок тоже подвалили.
— Аркаш, тебе Тонька там тоже положила, — сказал Федя
Я с сомнением принялся развязывать свой узел, однако ж действительно обнаружил там поллитровую эмалированную кружку с цветком на боку.
— Да не менжуйтесь! — понял сомнение некоторых Тимофей, у которого, я так понял, был уже не первый контракт. — Думаете, дежурный — не человек, что ли? Мы аккуратно, и он к нам с пониманием.
Разливали крышечкой, в кружке получилось едва на донышке. Заедали свежим чёрным хлебом с колбасой — вкусно было, как у бабы Дуси…
Чекушек, правда, оказалось две, так что, едва поезд тронулся, выпили ещё и отвальную, но всё равно по сорок грамм на нос, да на сытый желудок — ерунда.
— Ребя, мать мне цельный пирог с сёмгой сунула, а я на неё уж смотреть не могу, — прогудел парень с полки над нами. — Давайте съедим, а?
Съели и пирог. В соседней выгородке уже запели:
Басовитый парень, который с сёмгой, разом оживился, сел, едва не задевая макушкой третью полку, растянул гармошку и ловко подстроился, выводя гулко, не хуже архидьякона:
Поезд набирал ход вдоль заснеженной тайги. В глазах мелькали хороводами сосны да лиственницы, и я понял вдруг, что спать хочу просто смертельно — всю ночь же шёл! И пока не нашлось других желающих, забрался на верхнюю третью полку — тут хоть можно ноги вытянуть, всё одно никто не зацепится.
Теперь, если чуть свеситься вниз и заглянуть в окно, было видно лишь монотонное мелькание заснеженной насыпи, перемежаемое выскакивающими и тут же пропадающими пятками столбов. И даже переливы гармошки и рёв полсотни молодых весёлых голосов не мешал мне.
…
Веки сами собой закрылись, и я провалился в сон.
БРАТСК
Проснулся от того, что вагон, дёрнувшись, остановился. А потом по проходу прошёл давешний дежурный и зычно провозгласил:
— Выходи строиться!
Лёгкое амбре перегара он проигнорировал. Впрочем, может быть, это наверху духан сильнее ощущается, а внизу всё перебивает запахом волчьих полушубков и унтов.
Выскочили мы на снежок перрона. Смотрю, площадка перед вагонами огорожена, чтоб никто не разбредался куда ни попадя, а вдоль ограды стоят несколько унтеров, и около каждого — плакат на высокой палке, как штандарт. А на тех плакатах, значицца, надписи: «Стрелки», «Оборотни», «Шаманы, волхвы, предсказатели» и прочие варианты. Даже, гляжу, «Водителей тракторов» в отдельную группу занесли. Совсем без способностей, выходит, не набирали, только в чём-то да отличных. А к унтерам очереди уже, да приличные. Выходит, не первые мы.
— Вы куда? — спросил я Тимоху с Федей.
— В стрелки́, — ответили они хором.
— Ну тогда прощаться будем, что ли? Мне к зверям.
— Да ну⁈ — удивился Федя. — А ты кто?
— Медведь, — усмехнулся я. — Тока белый. Давайте, парни! — Я протянул руку: — Будьте!
— Давай! — пожал руку Федя. — Медведь, гляди ты!
Тимоха тоже руку пожал, но сказал:
— Да вы не торопитесь прощаться. Дирижбандель-то один. Глядишь, свидимся ещё. Твоя фамилия-то как?
— Кор…кин, — чуть не опростоволосился я, едва настоящую фамилию не сказав. — А по отчеству Ильич.
— Ну вот, а мы Быстровы!
Мимо прошёл толстый урядник, покрикивая деловито:
— Не стои́м, не стоим, разбираемся по разрядам! — и пришлось нам разойтись.
Подошёл я к Зверям, смотрю, что-то негусто нас. Человек пятнадцать всего. Это с двух-то партий? Маловато будет!
Звериный унтер достал планшетку и принялся сверяться со списками (это, надо полагать, шестаковский вербовщик предварительные дал, да другие тоже). Нас заново всех перепроверили, особливо уделяя внимание на то, кто какой зверь и что умеет. Из всей небольшой группы высшим я был один, и все сразу начали смотреть на меня чуть не с завистью. Признаваться, что толку от меня как от мага — фиг да ни фига, мне было стыдно до ужаса. Так и промолчал, как дурень. Ладно. На место прибудем, распределят по частям, непосредственному командиру скажу, чтоб больших надежд на меня не возлагал.
— Коркин! — вдруг повторно вызвал меня унтер, и я по курсантской привычке вытянулся смирно:
— Слушаю, господин вахмистр!
— Ты и в технике, тут сказано, разбираешься?
— Курсы техников при Иркутском специальном военном училище. С отличием! — держался легенды я. — На отлично знаю схему «Гвидона», «Тулы» и «Вулкана». Участвовал в процедурах снятия с хранения и обратной консервации. «Гвидон» могу водить. Стрелял из башенного пулемёта, зачёт на хорошо сдал. — Ну это я так, принизил немного, чтоб легенда слишком уж конфетной не казалась.
— М-хм… — вахмистр задумчиво подкрутил ус. — Ну посмотрим. Так-то оборотней сильный недобор. Доложу, но вряд ли тебя в механики переведут, — захлопнул планшетку и ушёл.
— Звезда, значит? — с усмешкой спросил стоящий напротив парень. Рысь, кажется.
— Не гони пургу, — поморщился я. — Ты вот стреляешь хорошо?
— И чё?
— И то! Тоже ведь сказал. А мог бы поскромничать. А я что — из-за твоего ложного чувства неполноценности молчать должен?
Неизвестно, чем бы закончилось наше препирательство, если бы на примыкающем к ограде двухэтажном здании, на котором висела табличка «Передислокационный пункт Уездного Братского по воинской повинности присутствия», вдруг не завёлся громкоговоритель и хрипато не объявил:
— «Оборотни» и «механики», проходим в вещевой отдел для получения формы! Оборотни и механики…
Понятное дело, что вещевой отдел находился где-то в недрах здания, и ручеёк новобранцев сразу устремился туда. Дальше было нудное. Оставить верхнюю одежду с шапкой в огромной раздевалке (запомнить точное место, а то полушубок-то непривычный, могу и забыть, который мой).
У кого волосы длиннее уставной — того сразу отправили на стрижку (это мимо меня, курсантская причёска всех устроила). Но морды брили всем. Чтоб на фотках, значицца, красивыми быть. Сбрили мою недельную почти что бороду, и даже усов не оставили.
Потом получить кусок солдатского мыла и сероватое застиранное полотенце. Следом душевые в темпе стремительном до неприличия.
Получить бельё, гимнастёрку и штаны. Потом фотографирование.
После фотографии всех погнали в столовую. Никаких тебе кафетериев-буфетов — длинные столы без скатертей, на которых уже выставлены были на равных промежутках друг от друга сиротливыми группками первое-второе-третье и посередине — хлеб в общих мисках.
Сам обед, признаться, был казённый до невозможности — пустоватый рассольник (одно достоинство, что горячий), тушёная капуста с мясом, которого почти и не было, да и капуста пахла так, что оборотни кривились, с трудом сдерживая отвращение, а на запивку — едва сладкий чай. Тут все поголовно начали развязывать свои узелки и разбавлять убогий обед домашней стряпнёй.
— О, Аркаша! А я тебя без бороды не узнал сперва, ты ж молодой совсем! — около стола остановился парень, в котором я не сразу признал Федю.
— А сам-то! Эк стрижка меняет человека! — засмеялся я. — Садись!
— Всем чубы пообкорнали, — вздохнул он, перешагивая через лавку. — Не полагается, говорят.
— Ничё! — Следом за Фёдором подошёл Тимоха, услышавший сетования младшего. — Волосы — не зубы, отрастут! На чистый казачий контракт пойдёшь — будешь кудрявый! –беззлобно засмеялся он. — Чё, Аркаш, про вылет не слыхать?
— Да пока не говорили.
Я развернул узелок и понял, что ножа-то у меня нет! Можно было бы сала кусок отпластать — но не когтями же? Ладно, пирогов вон сколько! С супом буду есть. Медвежий нюх подсказал мне, который пирог тут с мясом — с него я и начал, прихлёбывая горячим рассольником.
— Не, сёдня точно улетим, — рассуждая сам с собой, покачал головой Тимоха. — Казарм нет. Ужином не пахнет.
Тут я согласился с ним, что ужином действительно не пахнет, если уж в прямом смысле говорить. Солдатик в белом фартуке разливал из огромного бака на тележке остатки супа на последний стол. Второй следом раскладывал капусту. По дну уже шкрябают. Да и вообще, больше всего похоже было на то, что кухня моет посуду и сейчас разойдётся по домам или куда им тут положено.
В этот момент в двери ввалилась очередная партия стриженных бойцов и устремилась за наш стол.
— Ты глянь, Гриню как обкорнали! — заржал Федя, сразу забыв переживать о себе.
Гриня пристроил под лавку гармошку и плюхнулся рядом с Тимохой, торопливо, зубами аж, развязывая узел на котомке. Прогудел:
— Жрать охота, силов нет!.. Слыхали, ребя, ещё эшелон пришёл? Восемь аж вагонов. Да три грузовика с посёлков. Щас обработают их, и всё — грузиться будем.
Не успели мы это как следует обсудить, как в столовую заглянул очередной унтер и гаркнул:
— Оборотни и механики первой-второй очередей — на выдачу документов строиться!
Я запихал в рот последний кусок пирога, залпом выпил чай и подхватил свой узел:
— Ладно, братцы, я пошёл!
ВЕЩЕВОЕ ДОВОЛЬСТВИЕ
Выдача документов — это очень обобщённо было сказано. Оказалось, что здесь нам выдадут всё, кроме оружия, которое, как было сказано: «По месту прохождения службы полу́чите». А пока нам велели построиться в коридоре и ожидать вызова. В распахнутую дверь было видно седоусого унтера со стопками солдатских книжек и раскрытой амбарной книжищей. Почти сразу последовал его выкрик:
— Андреев Пётр!
— Живей, живей! — подбодрил наш сопровождающий, и названный Андреев почти рысью побежал к столу, получил книжку, расписался и скрылся вправо, а унтер выкрикнул следующего:
— Акинфиев Степан!
Ага. Если он по алфавиту будет вызывать, то я где-то в середине буду. Главное, клювом не прощёлкать и помнить, что я теперь Коркин, а не Коршунов.
— Алексеев Сергей!
Похоже, к выводу об алфавитной последовательности пришёл не я один, и эта относительная определённость, как это бывает, отодвинула царившее до того напряжение ожидания. Строй слегка расслабился и вместо нервного заглядывания в двери начал просто ждать.
Наконец дошла очередь и до меня.
В длинной комнате стояло несколько столов в ряд. За каждым сидел деловитый унтер с книжицей, а за его плечом — помощник-рядовой. Я получил книжку с фотографией, расписался и пошёл дальше вдоль столов, обрастая казённым имуществом и расписываясь в его получении.
Сидор, простое полотенце в мелкий квадратный рубчик, портянки запасные, обёрнутый в вощёную бумагу кусок серого солдатского мыла, простецкая зубная щётка, дешёвая складная бритва и солдатский ремень с плечевыми лямками.
Котелок солдатский (удобный, с крышкой, в которую второе можно класть, если оно у вас есть), фляжка (в брезентовом чехле) с винтовой пробкой на цепочке, зелёная эмалированная кружка (поменьше поллитровой, выделенной мне Тонькой — грамм, наверное, на четыреста), алюминиевая самая простецкая ложка.
К моему удивлению, выдали и сухой паёк: соль, сахар, чайную заварку и ржаные сухари — всё в белых тряпочных мешочках разного размера, затягивающихся по горловине верёвочками. Потом ещё по кольцу подкопчённой колбасы, четыре пачки сухих супов (гороховый, харчо и какие-то с макаронами) и четыре пачки каш-концентратов. Насколько я понимаю, супы и каши эти хоть немного, да варить надо? Ладно, после разберусь, поскидал всё в сидор.
Форму выдавали сразу на все времена года — солдатскую шинель, плащ-палатку, сапоги, пилотку и шапку-ушанку. Последняя оказалась меха столь тонкого, что это вызывало удивлённые взгляды новобранцев. Невдомёк многим, что европейская зима — она ж на манер сибирского октября, в нашем зимнем там сваришься.
Выходить указали в следующее помещение, где рядами стояли лавки.
— Двадцать минут на утряску и выход на посадку, — монотонным речитативом пробурчал дежурящий здесь унтер.
Прав был Тимоха! Сегодня полетим.
Я отошёл в свободный угол, вытряхнул всё из сидора, рассортировал. Если честно, меня зацепила замеченная мной надпись красным карандашом в графе «Особые отметки» против моей фамилии: «Запрос на подтверждение личности». Так я надеялся, что вербовщик забудет (ну или забьёт) — а он, вишь, не забыл. Однако это, выходит, он только отметил, что паспорта нет, а уточнение данных отсюда пойдёт?
Вряд ли ради новобранца-рядового кто-нибудь будет по телефону в Железногорск звонить. Да и для телеграммы слишком жирно. Скорее всего, отправят запрос обычным способом — вместе с остальными казёнными письмами. Пока через пересылку и сортировку дойдёт до Поселкового Железногорского отдела по воинской повинности, пока там будут выяснять, что за кордон, да есть ли такой Коркин… Надеюсь, мы к тому времени уже до места долетим. Не хотелось бы, чтобы меня с дирижбанделя под белы руки выводили.
Впрочем, я ж для удостоверения личности всегда могу настоящую курсантскую книжку предъявить. А глядишь, за всей вербовочной суетой запрос и потеряют! Или вовсе забудут отправить.
Утешив себя этой мыслью, я переключился на свои пожитки. Ремнём сразу подпоясался, как положено. Сухпай, ложки-котелки и мыльно-рыльное аккуратно в мешок уложил. Туда же ушанку — пока своя есть, неизвестно ещё, сколько на погрузке на морозе простоим. Из тех же соображений убрал в сидор и сапоги. Снизу приторочил плащ-палатку, а вокруг закрепил шинельную скатку. Узел с провизией в сидор уже не вошёл. Да и ладно, по дороге подъем — трое суток как минимум лететь будем, а если где с остановками, то и все четверо-пятеро.
— Кто готов — на выход! — возвысил голос унтер, и я в числе собравшихся пошагал в раздевалку.
РАЗГОВОР
Как я и предполагал, команда на выход и команда на погрузку — это две разные команды, и они вовсе не обязаны совпадать по времени. Во дворе, похожем на накопитель, собралось уже изрядно новобранцев, выглядящих покуда довольно эклектично — кто уже в шинелях, кто ещё в полушубках, большинство в лохматых таёжных шапках и унтах, с сидорами за плечами и пёстрыми узлами в руках. Никаких особых построений тут не наблюдалось, единственное — снова торчали таблички разрядов, около которых кучковались аморфные сборища.
Рядом с оборотнями стояли водители тракторов, которых было ещё меньше. Зато там я заметил коренастого парня, которого я видел в коридоре Шестаковского отдела по воинской повинности. И он заметил меня тоже, кивнул. Я подошёл ближе:
— Здоров! Ты как — осмотреться тут успел?
— А чего такое?
— Да не успел я своих предупредить, куда я, чего. Вот и смотрю, где бы тут письмо отправить, или позвонить? С Германии-то не разрешат, поди, телефоном пользоваться. А письмо сто лет идти будет, мать изведётся.
— А! Это вон там! — Валера кивнул на пристроенный сбоку к основному зданию бревенчатый флигель. — Фонарь видишь? Там вход сбоку. Парни с Хребтовой тоже бегали. И телефон, и ящик для писем, всё есть.
— Ого! Спасибо, я помчал!
— Ты не задерживайся долго, обещали погрузку через десять минут.
— Ой, вряд ли. Чего-то мне не верится.
Он пожал плечами, дескать, хозяин — барин:
— Всё-таки поторопись.
— Да ясно море, метнусь кабанчиком.
Я подхватился и лёгким бегом побежал в указанную сторону, благо всё было в одной ограде и никто меня не останавливал.
В узле связи меня встретила задёрганная девушка в синей форме связистов:
— Чего вам молодой человек?
— И вам здравствуйте, красавица. Что ж неласково-то так?
Она смутилась, поправила форменный беретик:
— Извините, просто с этой войной… Нервничаю я. Боюсь.
— Да оно понятно, все на нерве. Мне бы в Иркутск позвонить, а?
— Пожалуйста, — она показала на дверцы в боковой стене, — в первую кабинку заходите. Вам коммутатор вызвать, или номер на память помните?
— Спасибо, помню!
За небольшим стеклянным окошком первой дверцы зажёгся огонёк лампочки. Я кинул мешки-узлы на лавку и метнулся туда. Внутри было пусто, только на полочке стоял пузатый аппарат из чёрного карболитового пластика. Я таких и не видел ещё.
Покрутил легонько потрескивающий диск. Я так решил, что звонить буду сразу отцу. А то маман устроит плач и все эти женские штучки. Пусть уж он сам потом ей расскажет.
Повезло ещё, что он в училище был, а то поймай его, ага.
В трубке слегка шуршало. Голос у отца был ровный и официальный — на службе же!
— Коршунов у аппарата, слушаю вас.
— Папа! Это Аркадий. Скажу сразу — я на фронт еду.
Интонации отца сразу изменились, стали родными и тёплыми. Но вопрос задал исключительно по делу:
— Через Иркутск?
Вот сразу же удивил меня, а! Хоть бы изобразил, что не ожидал. Ну, батяня!
— Нет. Я уже на погрузке. С минуты на минуту дирижабль, и отправляемся. Все только меня и ждут, — немного на нерве пошутил я.
Отец тоже засмеялся, телефонная трубка хрипло захрюкала.
— Всё же, сбёг, значицца?
— Сбёг, батя, — покаялся я.
— Молодец! — неожиданно выдал он. — Давно пора! Но знай, что хошь ты не хошь, а я всё-таки буду посматривать, но!.. Но! Не вмешиваться! — сразу предупредил он мои возражения. — А ты не кочевряжься. Это даже не в моих хотелках. Ты думаешь, за мной или за матерью не следят? Так же как и за Ванькой, да за всеми, кто рядом с Кириллом Ивановичем. Сам-то мог сообразить, за-ради какого рожна вся эта свистопляска затеяна?
Блин горелый, об этом-то я не подумал. Все мы, окружение великого князя, можем быть использованы как элементы давления. А Кирюха, как приезжает из Новосибирска, так каждый раз и плачется, мол, жизни никакой нет. Словно не весёлые студенческие годы, а прям казарма строгого режима. Правда, мы с Гио ему сразу возражаем, что казарма — это у нас в Иркутском училище. А там, в Новосибе-то — цветочки!
— Алё? — спросила трубка. — Аркаш, ты тут?
Я встрепенулся:
— Здесь я, здесь! Пап, как у Хотару состояние?
Отец вздохнул:
— Понервничали мы, конечно, когда узнали. Кнопфель — он же удивительных свойств человек. В Новосибирск о проблеме сообщил, а нам забыл. Айко и Сэнго к ней летали, поделились своими лисьими энергиями. Она хоть пока ещё в беспамятстве, но дело уже на поправку пошло. Никто только в толк не возьмёт…
В окошечко вдруг затарабанила связистка, взволнованно зачастив:
— Сигнал на посадку! Рядовой, вы слышите?
— Иду! — откликнулся я. — Прости, пап, бежать надо! Посадка началась. Ты там маме полегче объясни, а?
— Не учи учёного. Всё — воюй! Отцовское моё тебе благословение.
И трубку положил. Железной силы воли казак.
Я выскочил из кабинки, крикнув девушке:
— Спасибо! — подхватил манатки и выскочил на улицу.
Впрочем, можно было и не бежать. Сигнал сигналом, а толпа только-только начала преобразовываться в некое подобие строя. Я занял место в ряду, размышляя: а хотел бы я служить под началом отца? Пожалуй — нет. Слишком много вокруг него происходит. Всякого. Оно, конечно, и наград можно огрести немало. И без башки остаться на раз-два. Мы уж сами, своими руками-ногами, я всё ж таки Коршунов. А потом хлопнул себя по лбу — я ж теперь Коркин!
Не забывать, ядрёна колупайка!
О! Поговорил с батей, и сразу его любимое присловье вылезло.
Но то, что он предупредил… Не стоит обольщаться, как говорится. Будут меня пасти. И что с этим делать? И вообще, надо ли что-то делать? Эх, хорошо бате было — три месяца себе накинул да не дожидаясь пятнадцати годков на первый контракт свинтил! А сейчас раньше восемнадцати — хрен проскочишь!
Надеюсь, хоть теперь воевать-то мне никто запретить не может. Или как?
Ладно, будем посмотреть.
ДИРИЖБАНДЕЛЬ
— Стрелковое отделение налево кру-у-угом! — рявкнули сбоку. — На посадку шаго-ом марш!
Стоящие справа и слева парни тоже подобрались. Да уж, ребята, общевойсковая служба — это не казачьи контракты, тут всё пожёстче будет. Впрочем, все привыкнут, никуда не денутся.
Выйдя на посадочное поле, я глазам своим не поверил. Нас ждал не абы какой военный транспортник, а сам «Император Константин»! Древний, но по-прежнему надёжный! Да на нём ещё батя мой со товарищи езживал! Мне непонятно было, с чего новобранцам такая честь — «Константин» огромен был, как мало кто — пока я не увидел из-за спин проходящих на погрузку, что аппарели всех грузовых трюмов опущены, и туда загружаются знакомые фигуры шагоходов первого поколения. Причём некоторые загружаются прямо как есть, законсервированные — похоже, сильный маг-телекинетик работает.
Впрочем, долго глазеть нам не дали — быстрая сверка по спискам, и вот мы уже шагаем по гулко отдающимся внутренностям дирижабля до временного расположения.
В КОМПЕТЕНЦИИ ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ
Я положил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Свербело сильнейшее искушение никому ничего не говорить, но… Но. Есть вещи, которые мы делать не имеем права. Особенно когда они касаются не только лично нас.
Набрал новый номер. Трубку подняли мгновенно.
— Приёмная генерал-лейтенанта Витгенштейна, — ответил строгий голос Петькиного адъютанта.
— Коршунов. По личному вопросу.
— Секунду, соединяю.
В трубке щёлкнуло, и слегка усталый голос старого друга сказал:
— Слушаю.
— Здорово, Петь.
— Илюха! — удивился он. — Нечасто ты меня внеурочными звонками жалуешь. Никак, есть повод?
— Е-есть. Не хотел тебе говорить, так ты ж мне потом голову открутишь.
— Так, — голос Петра стал строгим, — говори, раз уж начал.
— Аркашка на фронт сбежал.
— Да едрит твою мать! Когда?
— Откуда-то с дороги звонил только что.
— Поездом едет?
— Дирижаблем.
— Ди-ри-жа-а-аб-лем, так-так… Ну, скажу тебе, вариантов не так много. Сейчас просчитаем.
— Петь…
— Чего?
— Не дёргайте парня, пусть воюет.
Витгенштейн покряхтел в трубку.
— Но присмотр я обеспечить обязан.
— Обязан — так и обеспечь, но нервы ему не трепите.
— Как скажете, господин генерал-лейтенант!
— Вот ты балаболка.
— Стараемся соответствовать! — Витгенштейн коротко усмехнулся. — Ну, бывай. Будут новости, сообщу.
КАЗАРМА ВРЕМЕННОГО РАЗМЕЩЕНИЯ
Если жилое помещение команды называется «кубрик», то на нашей двери висела табличка, не допускающая двусмысленного толкования: «Казарма временного размещения». А внутри — натурально казарма. Объёмное помещение коек на пятьдесят, снабжённое помимо этого в основном тумбочками и табуретками. Дополнительно — Большой бак с питьевой водой, здоровенный кипятильник-титан (приспособа на манер огромного самовара), непривычного вида варочная плита на четыре конфорки на магическом контуре, длинный стол посредине, вешалки при входе и книжный шкаф с полезным чтивом. Ну и сортир-умывальник, понятное дело. Окон нет, только вентиляция. На каждом спальном месте — свёрнутый рулоном матрас, одеяло стопкой, подушка и пачка постельного белья с казёнными печатями.
— Разобраться по койкам, постели заправить! — гаркнул унтер. — Верхнюю одежду при входе оставить, барахло по тумбочкам! Срач не разводить, через пятнадцать минут проверю! — и ушёл.
Я кинул сидор и узел на ближайшую приглянувшуюся кровать и пошёл полушубок вешать. Возвращаюсь — манатки мои на полу валяются, а на кровати тот завистливый рысь сидит, зубы скалит:
— Ой, медведюшка, неужто вещички твои упали? Ай-яй-яй!..
Я пошёл к нему, не торопясь:
— Ты совсем дурак, что ли? Или на губе давно не сидел?
— Чё-ё-ё? — он подскочил навстречу скалясь.
— Или не знаешь, что за драку в армии бывает? — Очень мне не хотелось в первый же день на взыскание налететь. Это как первое впечатление, хрен отмоешься потом. Но и спускать хамство я не был намерен. — Вещи поднял, и я сделаю вид, что ничего не заметил.
— Да пош-ш-ш… — он резко выбросил руку, чтоб толкнуть меня в плечо, но…
Но дедуля Харитонов в нас свою науку не даром три года вбивал. Ноги сами отшагнули с линии атаки, корпус отклонился и довернулся, а летящую руку я поймал и вывернул на болевой. Рысёнок от неожиданности взвыл. Ломать ему руку я не собирался — наоборот, выпустил, добавив как следует толчком меж лопаток, да ещё подошвой сапога по заднице припечатал. Он пробежал несколько метров, согнувшись буквой «зю», гулко тюкнулся лбом о торец стола и осел на пол, мотая головой.
— Вот ты, Фимка, везде приключений на свою задницу найдёшь, — осуждающе сказал кто-то из рысиных знакомцев.
— Я так понимаю, инцидент исчерпан? — спросил я, оглядываясь. — Или массовую драку устроим?
— Да забей! — тот же парень, который ругал Фимку, забрал его вещички и кинул на свободную койку, от меня подальше. — Он в деревне всех достал своими выгибосами, уж и били его, и уговаривали — толку нет. Рыси — они такие, пока не перебесятся…
Я поднял с пола своё добро. Да уж…
— А чё… — замычал проморгавшийся Фимка, из положения сидя переворачиваясь на четвереньки и неуверенно поднимаясь.
— Иди к себе уж! — сердито проворчал его односельчанин, подталкивая его в нужную сторону. — Выступил на сегодня! Вот же досталось мне нянькой быть…
Однако явившийся, как обещал, через четверть часа унтер багровую полосу поперёк лба рысёнка заметил…
Дорогие товарищи! Помните, что лайки и добрые комменты мотивируют авторов))
ПОЛИТИНФОРМАЦИЯ
Унтер оглядел двойную шеренгу выстроившихся вдоль стола парней (выстроившихся, надо сказать, как попало, что составляло его отдельную досаду) и нахмурился:
— Кто что имеет пояснить за данный инцидент? — сурово спросил он нас, прищуриваясь из-под кустистых бровей.
Не успел я открыть рот, как тот сосед сказал:
— Разрешите, господин унтер-офицер?
— Слушаю, — по-прежнему насупившись, перевёл на него взгляд унтер.
— Запнулся он, господин унтер-офицер, — чётко пояснил парень, — и об стол, понимаете, ударился. Без злого умысла.
Унтер вернулся к созерцанию Фимки:
— Так?
— Так, — нехотя согласился тот.
— Не «так», а «так точно, господин унтер-офицер»! — выговорил унтер. — Всему вас учить надо, салабонов… — прошёлся вдоль строя, откашлялся. — Значицца, так. Распорядок дня во временном расположении висит на доске объявлений при входе, всем ознакомиться. Для поддержания порядка на текущие сутки назначаются дежурные… — тут он распахнул свою планшетку и зачитал первых шесть фамилий из списка. — Старший — Андреев. Обязанности дежурных также в памятке на доске. Уборочный инвентарь в умывальне. Далее. Через полчаса состоится информационное занятие. Принятие пищи в расположении, по графику, в прочее время столы харчами не занимать. Ужин и завтрак сухим пайком, обед кухня доставлять будет. Вольно, разойдись!
Естественно, как только унтер ушёл, вся казарма сразу столпилась у листка с распорядком дня. И ничего там этакого особенного не было — подъём, мыльно-рыльное, завтрак-обед-ужин, личное время и отбой. А в промежутках между едой — «занятия». Что за занятия такие, не конкретизировалось. Впрочем, скоро должно было состояться первое. Вот и посмотрим.
Офицер по политбезопасности показался мне чем-то похожим на дядю Хагена (он же замначальника нашего училища, Хаген фон Ярроу, или на русский манер Фон-Ярров, природный немец) — такой же высокий, подтянутый, с серыми очень серьёзными глазами. Только что Хаген — казачий полковник, а этот в чине майора. А ещё, в отличие от остальных унтеров и офицеров, он ко всем обращался подчёркнуто вежливо, как на светском рауте, даже и к новобранцам.
В училище-то по правилам сразу ко всем на «вы» обращение, даже не к курсантам, а только ещё к поступающим претендентам — планку задают, понимаете. А в армии к нижним чинам отношение простое до предела. Я за первые сутки как-то адаптировался уже, так что «господа рядовые» мне немного резануло по уху.
— Присаживайтесь к столу, — повёл рукой в белой лайковой перчатке безопасник, начнём наше занятие.
И тут же, не останавливаясь, прочитал нашему отделению (если собранных в этой казарме можно так называть) небольшую политинформацию о происходящем на фронте.
Если честно, происходила там какая-то невероятная лабуда. Во всяком случае, я слушал безопасника, сопоставлял его рассказ с прочитанным в газете, но понятнее общая картина никак не становилась.
Да, все мы знаем, что англы (зуб даю, именно они во всей этой каше зачинщики) давно вопили на весь свет об ожидающемся магическом минимуме, который, по их же утверждениям, должен был растянуться чуть не на полтысячелетия. Они провозгласили новую доктрину, подкрепив её целым рядом доказательств, и в соответствии с этой доктриной начали реформу всего военного комплекса. Они даже не стеснялись привозить на военно-промышленные выставки свои новые бронированные гусеничные машины, выглядевшие нелепо и убого рядом со смертоносной красотой боевых шагоходов последних поколений.
Но, во-первых, я читал эту доктрину. И даже не в переводе, а в оригинале. И с дядь Петей Витгенштейном на тему неё разговаривал, так что могу утверждать, половина приведённых в качестве доказательства источников — да что там половина, процентов восемьдесят семь! — полная туфта! Аккуратно сфабрикованная, с состряпанными «историческими находками» и «древними библиотеками» — качественная туфта. А остальные тринадцать процентов — смесь случайных совпадений, локальных природных аномалий и притянутых за уши фактов.
А во-вторых, согласно всем регулярно проводимым замерам, до самого последнего времени (вопреки настойчивым заявлениям англов) территория Центральной и Южной Европы не показывала никаких признаков магического оскудевания. Именно поэтому, пусть император Всероссийский ежегодно и посещал Тульскую оружейную выставку, щедро отсыпая средств на безмагические разработки, опорой трона продолжали оставаться военно-магические войска, а прочие — лишь резервом.
И не одни мы такие умные! Над англскими потугами откровенно смеялись все сколько-нибудь значимые мировые игроки. И хотя в свете
И вдруг — на тебе! Именно в тот момент, когда англы закончили переоснащение армии техникой, а их союзники тоже худо-бедно наладили хлипкое производство — тут-то всё и шарахнуло. Какое совпадение!
Безопасник рассказывал о первых днях фронта, демонстрируя в воздухе яркую и чёткую иллюзию карты, на которой изменения происходили с течением рассказа (сильный маг, кстати!), а у меня от полученных сведений вопросов только прибавлялось. Если откинуть Испанию, которую уже вовсю дербанили, и небольшие юго-восточные европейские княжества, единственным существенным противником коалиции оставалась Великая Германская империя. Да-да, Италия в зачёт не шла. Потому как итальянцы, посмотрев на молниеносный натиск западных держав, поспешили присоединиться к Коалиции новой цивилизации! Или как её там.
И теперь германцев давили не только с запада, но и с юга. Давили по всем фронтам. Такое впечатление, что альянс западных стран точно знал о порядке появления зон антимагии и усиленно готовился к этому. Я со своим прогнозом о линии Мюнхен-Эрфурт оказался ещё слишком оптимистичен. На юге продвижение шло куда быстрее. Соединённые части франков и итальянцев стояли уже на подступах к германской Моравии, а кое-где уже и на её территорию залезли, но отчего-то увязли пока, и их продвижение сделалось не таким победоносным.
Несмотря на последние ободряющие слова, по спине прошёлся неприятный мороз. Это значит, Линц уже под оккупацией. А там пожилые родители дяди Хагена, которые любят улетать погостить на родину зимой — в более мягкий, привычный им климат. Да и почти вся многочисленная родня их там. Надеюсь, старики не взяли с собой в этот раз Вильгельмину или кого-то из малышей? Тётя Марта с ума сойдёт…
Скандинавский Союз трёх королевств поспешно заявил о своём нейтралитете в этой войне и затаился. Да и толку с него…
Да уж, фактически германскому императору не осталось более никого, чтобы призвать на помощь, кроме русских. Не к туркам же ему обращаться, в самом деле. Да и не факт, что те турки согласятся помочь, а не радостно присоединятся к раздиранию падающей империи…
— Прошу, господа, ознакомиться с образцами вражеской техники, с которыми вы можете столкнуться непосредственно на поле боя, — безопасник раскрыл обычный планшет и выложил на стол несколько листов. — Здесь как старые модели шагающих машин, сходные по характеристикам с русскими шагоходами первого поколения, так и образцы машин нового типа. Прошу, рассматривайте и передавайте дальше. Это я оставлю в вашем подразделении, чтобы вы могли закрепить полученные знания.
Фотографии были разные. Некоторые — среди них были по большей части старые шагоходы разных стран — словно из каталога перефотографированные. Кажется, я такой даже в училище видел.
Другая часть — как будто с павильонов той самой военно-промышленной выставки. Англские.
Франкские и голландские производили впечатление отснятых случайно, чудом каким-то.
Распечатано всё на скорую руку — в срочном порядке, надо полагать, не до красивостей. Хотя кто-то озаботился наложением на снимки типовой ростовой фигурки солдата (для понимания пропорций) и подписями типа «МЛШ „Сервал“, производство: королевство Франкское». Вот ещё мне нравится: «Раупен-бокс „Королева Марго“, производство: Британский островной союз» — это, должно быть, от германских союзников информация. Никто кроме них не догадался бы назвать англский новодел гусеничной коробкой, хотя… а как его ещё называть, скажите пожалуйста?
Качество печати оставляло желать лучшего, но всё же можно было рассмотреть технику совершенно нового, непривычного вида — приземистую, поставленную на массивные колёса или гусеницы.
Я передал листы дальше по столу и задумался. Как бы ни хотелось посмеяться над этими неуклюжими ползающими коробками, сейчас они — короли на поле боя. А вот Российская империя, которая делала ставку на комбинированное применение магии и техники, оказалась к новым условиям не совсем готова. Спасибо, хоть старой техники на хранении полно.
Кто-то мог бы сказать — да зачем мы вообще сюда лезем? Не бросить ли нахрен этих немцев, пусть сами с англами мудохаются?.. Внутри у меня всё возмущалось такому предположению. Я, может, и молодой дурак, но когда тебя со слезами о помощи просят… Да и потом, оставь сейчас эту клятую Европейскую коалицию, она в четыре головы Германскую империю сожрёт и только сильнее станет. А когда они посмотрят дальше на восток — кто будет союзником России?
Думаю, не я один такого мнения. Вот и потянулись со всей страны поезда́да дирижабли с бойцами. Пока, только с добровольцами. Но слухи о скором призыве были. Так безопасник и сказал: ввиду непосредственной угрозы Российской империи намечается помимо вербовки добровольцев всеобщая мобилизация. Огромная империя, словно богатырь, вставала с печи и разминала плечи. И я не завидовал нашим супротивникам. Да!
В заключение мы прослушали краткую душеподъёмную речь, после чего майор коротко кивнул и ушёл — к следующим отделениям, наверное.
В ТЯЖЁЛОМ ТУМАНЕ
Она выплыла из тумана сна на голоса́.
— … я всё же не могу понять, что послужило причиной… — говорил молодой мужчина.
Второй голос, принадлежащий человеку гораздо более зрелому, но гораздо более энергичному, отвечал:
— У меня есть одна теория. Знаком ли вам, Сергей Фёдорович, концепт лейденской банки?
— Это, кажется, что-то связанное с электричеством? — с сомнение уточнил молодой.
— Именно! Именно, мой друг! Это простейший, старинный уже электрический конденсатор.
— То есть, накопитель?
— Да. Не вдаваясь в подробности, он может собирать в себя электричество, а потом… ну, скажем, вследствие неосторожного обращения… отдать его всё разом.
— И что же — получались сильные удары?
— Насколько мне приходилось читать, вплоть до параличей, — назидательно ответил пожилой.
Некоторое время висела тишина.
— Так вы полагаете…
— Я полагаю, наша пациентка каким-то образом столкнулась со статическим магическим зарядом.
— Не заклинанием?
— Нет. Иначе мы бы видели совершенно другую картину.
— Но удар…
— Если обратиться к той же аналогии из физики — не забывайте, мой друг, я прежде всего принадлежу к школе естественных наук — у меня складывается впечатление, что картина напоминает разряд вследствие сближения сильных запасов энергии с разными потенциалами.
— Вроде молнии?
— Вот видите, вы и сами можете составлять правильные аналогии.
— Но это ведь гипотеза?
— Я не вижу других вариантов.
— И что же могло повлиять на кицунэ таким образом?
Старший голос хмыкнул:
— Мне не терпится дождаться момента, когда эта милая барышня придёт в себя, и я смогу сам задать ей этот вопрос. Картина хоть и медленно, но стабильно улучшается, и я думаю, что дня через два-три, в худшем случае через неделю…
«Погодите! — хотела завопить Хотару. — Через какую неделю⁈» — но голоса снова отодвинулись, и сознание обволок молочно-белый туман.
ПРОНУМЕРОВАТЬ
Я уж решил, что у меня появилось свободное время и нацелился на шкаф с книжками, но тут снова явился наш унтер, который, похоже, в пути был нам вместо надсмотрщика и няньки в одном лице. Притащил он флакончик с густо разведённой хлоркой, несколько плошек на манер мыльниц и большой коробок спичек.
— Значицца так, бойцы! Кто умеет на барахлишко метки ставить — руки поднять!
Я сперва подумал, что умение моё может показаться подозрительным, но к моему удивлению, вверх взметнулся десяток рук, и я тоже присоединился к этому «голосованию».
— Как цифири почтовым манером выглядят — все знают?
Этот вопрос вызвал некоторое замешательство, и унтер, ворча, что с новобранцами вечно морока одна, выложил на стол пяток серых почтовых солдатских конвертов. На изнаночной стороне имелся ряд-образец вписанных в прямоугольники, словно выложенных из спичек циферок:
— Чтоб в полном соответствии! Сели вон туда на край стола и метки ставим. Вещмешок, шинель, гимнастёрку, штаны, пилотку и шапку изнутра — всё подписать согласно номеру солдатской книжки! Задача ясна?
— Так точно, господин унтер-офицер! — с разной степенью бодрости ответили мы и отправились выполнять.
Гимнастёрки нумеровались по изнанке клапана левого кармана, штаны — по внутренней стороне пояса, шинель — с левой стороны по изнанке, по пуговичной планке, а вот сидора — прямо по клапану широкого кармана, нашитого в нижней части. Хлорную гущу полагалось аккуратно и тоненько нанести спичкой, подождать (но не передержать!), тщательно стряхнуть подсохшую едкую кашицу в раковину, а желательно бы ещё и замыть, чтоб нитки дальше не разъедало.
Плащ-палатку и сапоги почему-то маркировать не полагалось. Я не стал по этому поводу задавать вопросов, памятуя армейское правило: не ищи лишней работы, она и так тебя найдёт; просто занялся художественным выведением циферок в полном соответствии с номером солдатской книжки: «4913390». В училище мне уже приходилось трижды выполнять подобную процедуру, так что управился я в числе первых, сразу в умывальне лишнюю хлорку замыл, там же на ходу простым малозатратным воздушно-тепловым заклинанием всё подсушил.
Некоторое время, пока унтер приглядывал за впервые нумерующимися, мы ещё были предоставлены сами себе, и я даже успел полистать сборничек юмористических рассказов сочинения господина Чехова, после чего даже самые распоследние разобрались с цифирями, и все начали прилаживаться ужинать.
В СПИСКАХ НЕ ЗНАЧИТСЯ
Не так много над Российской Империей покуда летело дирижаблей, собравших в своё нутро ручейки добровольцев, желающих проявить доблесть на Западном фронте. Поэтому генерал-лейтенант Витгенштейн со спокойным сердцем делегировал секретарю задание созвониться с соответствующими передислокационными пунктами и прошерстить все списки новобранцев в поисках решившего взбрыкнуть медвежонка. Проверяли все пункты без исключения, на которых использовался подвоз воздушным транспортом — мало ли? Где гарантия, что Аркашка, будучи в сердечном раздрае, не уехал сперва куда-нибудь на ту сторону Урала или на тот же Кавказ, к Багратионам, или наоборот — на Дальний Восток, и только потом не узнал о разразившейся войне.
Тем сильнее было удивление Петра Петровича, когда уже ближе к вечеру адъютант принёс доклад о том, что нигде в списках Аркадий Коршунов не значится.
— Ах ты, жук… — пробормотал Петя, тут же коротко глянув на адъютанта: — Это я не тебе, Юра. Под чужой фамилией записался! Повторить запросы на всех новобранцев, к которым возникли любые вопросы: документ утерян, ненадлежащего качества, да мало ли что, чего я тебя учу!
— Сделаю, Пётр Петрович. Боюсь только, Дальний Восток уже спит, да и в большинстве сибирских пунктов время работы канцелярий окончилось. Придётся до завтра обождать. Или прикажете поднять в связи с чрезвычайной срочностью?
Генерал потёр подбородок:
— Однако, перебор будет для такого случая. Давай уж завтра. Только не тяни. И общих результатов не жди, как только хоть какая-то зацепка — сразу ко мне с докладом.
ОСОБЕННОСТИ ПРИЁМА ПИЩИ В ОГРАНИЧЕННЫХ ПРОСТРАНСТВАХ
Ужин — мероприятие, заслуживающее особого описания. С одной стороны, единообразия от нас не требовали. Хочешь — домашнее подъедай, хочешь — колбасу или консерву, а хочешь — супца горохового свари, музыкального, на радость всему камбузу. Также никто не собирался контролировать, на четыре дня боец паёк распределит или сразу слопает, а потом только на товарищей коситься будет и слюни глотать. Впрочем, раз в сутки так или иначе был обещан обед…
В общем, я решил, что раз уж времени у меня навалом, делать особо нечего, а сухие каши и супы — наоборот, в наличии, и все условия для их приготовления имеются, так надо хоть попробовать, чем нашего брата кормят. Признаться, ни разу именно такое готовить не приходилось. Нормальную кашу на костре — да, а вот концентраты… Я внимательно прочитал инструкцию на бумажной упаковке. Так-то, вроде, ничего хитрого: кипятком залить да десять минут варить на небольшом огне, время от времени помешивая. Решил начать с супа, рассудив, что его в силу жидкой структуры сложнее сжечь.
Занял очередь у плитки, заодно посмотрев, как другие управляются. К слову, на одну конфорку вставало сразу два котелка, они ж узкие, да ещё и не все хотели сегодня сразу варить, так что ожидать почти и не пришлось. Для первой пробы выбрал суп макаронный вроде как с курицей. Залил в котелок указанное количество кипятка, вскрыл бумажную суповую упаковку. Внутреннее содержание более всего было похоже на высушенную овощную труху. Нюх медведя подсказал растёртую в порошок картошку, морковку, ещё как будто что-то вроде корня петрушки, но это неточно, сушёный лук и какую-то зелень, но всё перемолотое прям чуть не до состояния муки. Курица там тоже была, хоть и немного — запечённая и нарубленная в мельчайшие крупинки. А на дне пакета — крошечные макарончики, похожие на тонкие шестерёнки.
Действительно, чего менжеваться.
Я высыпал содержимое пакета в булькающий кипяток, помешал. Хватит? Или так и стоять мешать беспрерывно? Опыт подсказывал, что коварные макароны могут прилипнуть ко дну в самый непредсказуемый момент. Так что я помешал. И ещё помешал.
Да уж, полагать надо, не отравимся. Но по виду больше напоминает суп-пюре. Очень жидкий суп-пюре. Н-да, даже с казённым супом из училищной столовой не сравнить. Не говоря уж о тех шедевральных супах, которые варили баба Дуся, мама или любая из тётушек. Зато горячего похлебаю. И вообще, лучше, когда еда есть, чем когда её нет, чё уж кочевряжиться.
Сухари я решил оставить на будущее — в узелке у меня ещё полно было пирогов. Вот с капустой, к примеру, взять, да с картошкой к нему в добавок. Да яйцо отварное. Участливая Тонька даже соль в маленький кулёк из половинки тетрадной странички насыпала. Понятно, что теперь у меня есть мешочек соли казённой, но этот кулёк как будто сохранил тепло заботливых рук. Приятно.
Я заварил себе чаю полную кружку, подсластил ложкой сахара и подумал, что натюрморт неплох, но мяса всё-таки хочется, отломил четверть кольца колбасы, сразу продегустировал — нормально, живём!
СОГЛАСНО РАСПОРЯДКУ
Утром всё происходило в чётком соответствии с листком распорядка дня. Подъём, умывание, приведение временной казармы в порядок, построение, расчёт, завтрак. На этот раз я заварил «Кашу пшённую, концентрат» и почти её не присушил ко дну. Я кулинар, ядрёна колупайка! Про соль только позабыл начисто, пришлось уже варёную подсаливать.
Не успели позавтракать — снова явился унтер и объявил:
— Приказ по борту от начальника медсанчасти: жратву домашнюю доесть сегодня же и ничего на прочие дни не оставлять. Завтра утром дежурный бортовой медик проведёт досмотр оставшихся припасов, включая ревизию вещмешков и личных тумбочек, и если что признает возможным ещё оставить — даст разрешение. В противном случае все излишки будут изъяты и уничтожены! — Унтер сложил бумагу и обвёл отделение внушительным взглядом, присовокупив от себя: — Потому как прибыть на место вы должны боеспособными, а не обосравшимися!
После этой устрашающей ноты многие полезли заново развязывать узелки, чтобы уж лучше быстрее домашнее подъесть, чем выкидывать. Стол изобильно наполнился разносолами. Я, правда, подумал, что от чрезмерного обжорства может и не такое засранство случиться, но с комментариями выступать не стал. Обидятся парни. А если уж что и случится, на крайний случай на борту целители есть. Раз уж приказ от начальника медсанчасти, а придёт проверять просто медик — значит их как минимум двое. Справятся.
— Так! — Это, оказывается, были не все объявления. Унтер с привычной суровостью посмотрел на часы и предупредил: — До конца завтрака осталось полчаса. Не рассиживайтесь тут! Ровно в десять явится поручик Серёдкин, проведёт обзорное занятие по монотехническим видам личного вооружения. Лекция, опрос, сборка-разборка, чистка. Присутствие обязательно всем, включая дежурных!
Я едва не присвистнул. Это как раз всё время до обеда займёт! Это, надо полагать, придумано, чтоб новобранцы от безделья на стены не полезли.
Для меня в заявленных темах не было ничего нового, и я приготовился немного скучать, но всё вышло по-другому.
ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗАДАЧА
Без двух минут десять в казарму явился седоватый вахмистр в форме технического состава и гаркнул, перекрывая ровный шум разговоров:
— Коркин кто⁈
Я подорвался с койки:
— Я, господин вахмистр!
Техник смерил меня внимательным взглядом и ткнул узловатым пальцем в свою планшетку:
— Значицца так, Коркин. Ты указал, что в технике разбираешься, так?
— Так точно. Имею опыт починки средних и малых шагоходов!
— Первого поколения? — уточнил он.
— И первого также. «Гвидон», «Тула», «Вулкан».
— Ну-ну, то было бы неплохо, — кивнул он каким-то своим мыслям: — Посмотрим, проверим. За мной! — и развернулся. И с завидной стремительностью двинул на выход.
Я метнулся вслед. И на выходе из казармы чуть не впечатался в открывающего дверь обещанного поручика, явившегося проводить занятие по монотехническому оружию.
— Виноват!
— Это что ещё за забеги? — недовольно нахмурился поручик Серёдкин.
— Этого под технические нужды конфискую! — не особо выбирая выражения, крикнул вахмистр, успевший учесать уже до половины коридора.
— Под вашу ответственность, — недовольно проворчал поручик. — Шагай, рядовой.
— Слушаюсь.
Нет, всё-таки хорошо, что я три года отбыл курсантом. Давно приучен и к субординации, и к военной дисциплине. Был бы я таким герцогским сынком, как персонажи дамских романчиков, которые иногда сестрица Машенька почитывает, трудно бы мне пришлось отвыкать от привычек сынка Коршуновского. А так — просто чуть перестроиться. Непривычно, конечно, что все подряд тебе «тыкают», но… Назвался Коркиным — полезай в кузов.
Немолодой вахмистр летел впереди бодрым кабанчиком, мне аж поднажать пришлось. Уже в конце коридора! Хочу так же в его годы! Хотя, если посмотреть на деду Лёшу и генерала Харитонова, там тоже всё отлично. Да и папаня признаков закисания не подаёт. Имею все шансы столь же хорошо сохраниться.
Усмехнувшись этим мыслям, я ещё прибавил ходу. Коридоры тут извилистые. Запахи вокруг технически-резкие, сбивают. Отстанешь-потеряешься — глупо будет в двери стучаться и дорогу спрашивать. До идиотизма, мдэ.
Наконец мы пришли в один из грузовых трюмов. Я даже не ожидал от себя, что так обрадуюсь привычному духу металла, топлива и машинного масла. Закреплённые специальными растяжками, в обширном пространстве стояли замершие знакомые фигуры.
— Ну что, узнаёшь хоть один? — хитро спросил вахмистр.
Ну это смешной экзамен! Это я, конечно, не сказал, а подумал. Потому что возиться с шагоходами меня привлекает больше, чем слушать лекции про личное оружие. Да, блин, я такую лекцию и сам бы прочитать смог! Плюс, свободы здесь больше, чем в закрытой комнате-казарме. А решать, останусь я здесь или на койку вернусь, будет вот этот вахмистр, который в данном конкретном трюме — царь и бог. В том числе и для меня. По крайней мере, на ближайшие три дня.
— Конечно, — кивнул я. — Очевидно, здесь собраны исключительно машины первого поколения. Справа-слева установлены МЛШ «Стрельцы», по центру — средние «Вулканы». Полагать надо, чтоб центровку не нарушать.
— Правильно полагаешь, — одобрительно кивнул вахмистр.
— Рад стараться, господин вахмистр! — гаркнул я.
— Вот только орать не надо. Техника она вдумчивого отношения и спокойствия требует. Осознал? — усмехнулся он.
— Так точно! — уже гораздо тише ответил я.
— Ну давай, ещё наблюдения есть?
— Так точно. Наблюдаю вон там у парапета — кажись, тяжёлое что-то. Отсюда плоховато видно, но вряд ли вы «Тулы» везёте. «Гвидон», скорее всего.
— Молодца́! — похвалил меня вахмистр. — Видно, что хотя бы в книжке картинки видал.
Я дипломатически предположил:
— Но других помощников выбирать вам пока всё равно не из кого?
— Тут ты угадал, — вахмистр потёр затылок, — крупнее трактора наши мальчишки зверя не видали. Честно скажи, хотя бы отдельные узлы вблизи посмотреть давали? Хоть масло поменять смогёшь?
— Честно говорю: не только рассмотреть, но даже собственными руками довелось принимать снятую с хранения технику. Под присмотром мастера заполнял карты сохранности, проверял ремни, менял масла, прокладки и всё прочее по регламенту.
Вахмистр смотрел на меня, сдвинув кепку на затылок:
— А не врёшь?
Я развёл руками:
— Мне побожиться, что ли? «Гвидону» даже движок перебирали, «Вулкан» просто снимали с консервации. «Стрельцов» вот у нас не было, но схему их я знаю, не должен накосячить.
В глазах техника зажглась решимость:
— А ну, пошли! Со «Стрельца» и начнём.
У машин даже люки ещё опечатаны были! Мы взяли подходящий ящик ЗиП, сорвали пломбы с первого в ряду МЛШ и полезли внутрь.
— Ну, как думаешь, что в первую очередь? — коварно спросил вахмистр.
— В первую очередь необходимо позаботиться об обеспечении источника света. — Я щёлкнул штатным стрельцовским переключателем, который ожидаемо не сработал. — Можно воспользоваться светляками, — я зажёг надо лбом маленький огонёк подсветки (удобно так, по шахтёрскому принципу), — но думаю, что в ящике стандартный налобный фонарик есть.
— Ты маг, что ль? — удивился вахмистр.
— Слабый, — махнул рукой я. — Свет вот этот да ещё кой-какие мелочи — практически мой максимум.
— Так у тебя и дворянство есть?
Эту часть легенды я как-то забыл продумать, и судорожно соображал, что бы сказать поправдоподобнее.
— Личное. Но и то, его больше за оборотничество дали. Я ж медведь.
— Эвон! — вахмистр почесал затылок. — А я вам «тыкаю».
— Да это ничего! — поторопился сказать я, испугавшись вдруг, что он сейчас примется извиняться. Неловко будет и неприятно — и ему, и мне. — Я и не привык совсем к дворянскому обращению. Я ж совсем недавно. Мне на «ты» и удобнее.
Вахмистр с сомнением пожевал губами:
— Не положено…
Это привело меня в некоторый ступор. А действительно, обращение к дворянам на «ты» не полагается. Я про это и забыл совершенно. А ещё — дворянство же не сразу по выявлении дара или магических способностей присваивали, а только если на службу идёшь, хотя бы после первого контракта. Вот почему унтера всем и тыкают — у нас в отделении все первослужащие!
Мысли судорожно скакали и вдруг выстроились в один ряд:
— Я ж и не воевал ещё. Только курсы техников при военном училище прошёл, их и зачли, как первоначальную службу. Что ж теперь — ко всем на «ты» будут, а ко мне на «вы»? И буду я как белая ворона. Нет уж, пусть как прежде. Да и кто тут увидит-то? Мы ж не на публике.
— Ну ладно, — хмыкнул он, — как скажете.
Да ядрёна колупайка… Я, признаться, расстроился даже такому ответу. Но когда принялся за потроха «Стрельца» и первый узел с консервации снял, вахмистр про всякие вопросы политеса и думать забыл.
— Красавец! — от всей души хлопнул он меня по плечу. — Сработаемся! Ты давай, по этому ряду двигай, а я с той стороны пойду. Если какие вопросы — зови.
— Понял, господин вахмистр!
А дальше началась стандартная мутотень. Щуп вынь, проверь масло на цвет, если не проходит тест — слив, замена. Попутно все резинки проверь. Это по регламенту резинки. А на деле практически во всех МЛШ (кроме одного-единственного, где-то, видать, заблудившегося и позже других на консервацию вставшего) оказались не резинки, а кожаные — кожаные, мать его!!! — уплотнители!
Это же не машины, а настоящие реликты! Откуда, интересно, таких старичков откопали? Они ж во времена отцовой молодости уже должны были быть списаны. Ан нет. Запас-то прочности — о-го-го! Вот и стояли древние чудо-богатыри где-нибудь на складах длительного хранения, выкопанных в сопках. Стояли, спрятанные так, что большинство жителей тех мест даже и не подозревали о их существовании — под тем же Шелеховым, или под Вересовкой, ждали своего часа. Дождались!
Я прямо чувствовал, как под моими пальцами машины оживали, словно разминая застывшие сочленения. Поглядывали вокруг со значением.
«Что, потомки, думали — самые умные? Молодые-быстрые-сильные? А без дедушек не справились! Ну, сподмогнём!»
И ведь действительно. В условиях современной маломагической войны самые молодые, самые сильные и современные — не справились! Вот и тащила огромная сигара древнего дирижабля в своём нутре, даже не старые, а старинные шагоходы.
И я помогал им оживать.
КАЖЕТСЯ, ЕСТЬ!
Адъютант не подвёл, и Пётр Петрович, явившись на службу, уже нашёл на своём столе несколько выписок из рапортов и с жадностью принялся их просматривать.
— А ну-ка, что тут?..
Случаи описывались разные и в большинстве, пожалуй, анекдотичные.
Вот, пожалте, Чукотка рапортует. Доброволец-шаман по малограмотности перепутал документы, явился с паспортом брата, на которого к тому же и фотографически похож был чрезвычайно.
Амурский край. Паспорт порван в стычке с тигром. Хм.
Забайкальский округ. Сразу несколько человек, попали в шторм на Байкале, документы промочены до неузнаваемости.
— Позвольте, какой ещё шторм? — пробормотал Пётр Петрович, вспоминая картину зимнего заледенелого Байкала. Ах, вот, дальше есть приписка! Шторм случился летом, да всё недосуг было заменить документы, а тут услыхали, что оборотней собирают, и примчались. Однако, по виду вовсе неподходящие — кабаны да барсы.
А вот, кстати, медведь! Но бурый, ёшки-матрёшки. Паспорт пожёван лошадью. Паноптикум.
— Нда, всё не то…
Однако к обеду Юра принёс ещё один ответ:
— Посмотрите, ваше превосходительство, не его ли мы ищем?
Пётр Петрович живо взял листок.
— Так-так… Документы отсутствуют вообще? Якобы утопил?
— Так точно. В вербовочных ведомостях указано, что принят в состав новобранцев ввиду совпадений сразу по нескольким приоритетным пунктам. Опыт работы со старыми шагоходами, починка, управление. И высший медведь!
— Так, откуда он завербовался?
— Шестаковка.
— Эт где такое?
— Полтора десятка километров от Железногорска!
— Он! — прихлопнул по столу Пётр Петрович. — Как пить дать, он! И где он сейчас?
— Согласно расписанию полёта, дирижабль «Император Константин» находится на стоянке в военно-воздушном порту Новосибирска и готовится к отправке. Прикажете задержать?
— Не нужно. Конечная точка прибытия у них какая?
— Город Йиглава, на границе Моравии и Чехии.
— Вот туда группу наружного наблюдения и отправим. У Аркадия Ильича должна сохраниться полная иллюзия самостоятельности. Я Илье Алексеевичу обещал.
— Понял, ваше превосходительство. Я подготовлю приказ.
— Давай.
Адъютант ушёл, а Пётр Петрович снова взял в руки листок рапорта:
— «Император Константин», надо же…
ОБЕД ПО РАСПИСАНИЮ!
Через четыре часа за мной явился наш унтер. Этого я, конечно, не увидел, но когда он принялся на весь трюм вопить:
— Матвеич! Матвеич!!! — тут я его по голосу и узнал.
Понятно, что я в потрохах машины вожусь, но люк-то у меня нараспашку открыт, да в большом помещении трюма вопль как начал гулять — не захочешь, а услышишь.
— Ну чего орёшь дурниной⁈ — крикнул в ответ техник-вахмистр, который как раз и оказался Матвеичем.
— Коркин где⁈ Аль ты на время совсем не смотришь? Мне что, так и бегать до вас туда-сюда⁈
— А что, уже обед⁈ — громко удивился Матвеич. — Ну не ори, не ори, щас придём! — И мне: — Коркин! Заканчивай там, обедать пошли!
— Так точно, господин вахмистр! Заканчиваю! — крикнул я в ответ, вытирая руки тряпкой. Результат по очистке получился на троечку, но это ерунда.
Выскочил из «Стрельца» — вахмистр из-за «Вулкана» выворачивает:
— Пошли, у меня в каптёрке паста есть специальная, руки ототрём. — Он посмотрел на меня внимательнее, цыкнул с досадой: — И рукав-он в масле угваздал, будешь весь вечер отстирывать. Надо было тебе сразу старый комбез дать, у меня там валяется, да только драный он слегка.
— Да вы не переживайте, господин вахмистр, я и без того обойтись могу. Хотите, фокус покажу?
— Ну? — недоверчиво спросил он.
— Только не пугайтесь.
Я сделал три шага назад и перекинулся в медведя, а потом сразу обратно под ошарашенную ругань вахмистра.
— Обратите внимание, — я покрутил руками с растопыренными пальцами, — и гимнастёрка тоже чистая, как с иголочки.
Вахмистр тут же прекратил загибать трёхэтажным и с изумлением прошёлся вокруг меня:
— Эва! И что — все оборотни так могут?
— Которые со мной учились — все. Ток не спрашивайте, как это выходит, я и сам толком не понимаю.
Нет, примерно понимаю, на самом деле, но не лекцию же сейчас читать.
— Вот так фокус! — восхитился вахмистр. — Придётся тебе меня ждать. Или вот что! Дорогу к казарме помнишь?
— Найду, — кивнул я.
— Дуй к себе, сухпай свой прихвати, поужинаем тут, а то начнут опять мелькать с криками туда-сюда. А мы спокойненько…
— Слушаю, господин вахмистр! А оттуда?..
— А я как раз руки ототру да за тобой заскочу, в столовую двинем. И это… На людях по форме, а так зови меня Матвеичем, мне привычнее.
— Хорошо, — улыбнулся я и помчал в казарму.
Спасибо, там открыто было. Я выдернул из тумбочки свой узел, хотел было перебросать в него сухпай, котелок и прочее, да вдруг подумал: а не зря ли я планшетку свою с курсантским удостоверением без присмотра бросаю? Ну — мало ли? Опять же, рысь тот шибанутый мне не нравится. Возьмёт да напакостит ещё. Или того хуже, поломает мою инкогниту. В общем, прихватил и сидор целиком. Шапку я из него вчера уж вытащил, а сапоги сразу по прибытию на борт заместо унтов надел, иначе слишком жарко. В общем, только подхватился — а Матвеич тут как тут. Ну, скоростной дядька!
Снова помчались по коридорам. Столовая оказалась совсем рядом, он сразу ткнул мне пальцем:
— Вон ваши сидят! — и под суровым взглядом нашего унтера я поспешил занять крайнее свободное место.
Ну, что сказать. Обед тут был получше, чем на Братском накопительно-распределительном пункте. Щи наваристые с кусочками мяса и даже довольно густые, хлеб большими ломтями в общих мисках, каша гречневая, щедро сдобренная тушёнкой, компот из яблок и даже булка с изюмом в придачу. Жить можно!
Я бодро заработал ложкой. Мало ли, как скомандуют сейчас: «Приём пищи окончен!» — и привет. С голоду не помру, конечно, со своими запасами, но обидно будет.
Вопреки моим опасениям, унтер ещё раз (для порядку, верно) сурово нахмурился и пошёл к окну раздачи, получать свой унтер-офицерский обед и усаживаться за отдельный стол для младшего офицерского состава. Отделение немного расслабилось и уже спокойнее брякало по тарелкам ложками.
Я уже заканчивал расправляться с гречкой, когда сзади раздался знакомый голос:
— О, Аркашка, здоро́во!
И к моему немалому изумлению, сидящий рядом со мной парень обернулся и сказал:
— Здоро́во, Федька! Тоже на Западный фронт? Один?
— С Тимохой подписались, — радостно пояснил Федька, пожимая парню руку, и тут увидел меня: — Опа! И второй Аркадий тут! А ну, я меж вами сяду да желание загадаю!
Он втиснулся на лавку и на мгновение зажмурился, после чего снова весело зачастил:
— Ну теперь точняк сбыться должно! Мало того что тёзки, так ещё и два медведя, вдвойне пофартить должно!
Сосед с любопытством навалился на стол, заглядывая на меня:
— Что — вправду медведь?
— А ты? — усмехнулся я.
Он без разговоров слегка показал когти, я тоже.
— А чего я тебя на уездных сборах не видел? — спросил тёзка.
— Так я в Иркутске проходил. При военном училище.
— Ух ты! — сразу восхитился он. — И самого Коршунова видал⁈
Разговор приобретал нежелательный поворот. А что делать?
— Видал, — признался я.
— И как он?
— Здоро́в.
— Коркин! — у стола остановился Матвеич. Не остановился даже, а слегка притормозил в своём стремительном движении: — Хорош болтать, труба зовёт!
— Извините, парни, дело ждёт, — я стремительно выхлебал компот и сунул булку в узелок, потом съем.
— Ночевать-то в казарму придёшь? — крикнул вслед тёзка.
— А как же.
— Расскажешь!
Я махнул рукой, сильно рассчитывая, что к ночи он забудет обо мне и о своей просьбе, и помчался вслед за Матвеичем, почти скрывшимся в лабиринте коридоров. Меня ждали шагоходы.
УЖИН
Ужин по распорядку должен был начинаться в семь вечера. В начале восьмого я закончил расконсервацию очередного «Стрельца», выбрался наружу — в трюме тишина, только слышно, где-то тихонько металлически постукивает. Значит, возится ещё Матвеич.
— Война войной, а обед по расписанию! — пробормотал я старую армейскую присказку.
Собственно, чего ждать-то? Воды я с утра во фляжку набрал, можно её и применить, правильно? Она, конечно, холодная, но ежели бежать никуда не надо и отвлекаться не на что, я вполне могу термическим заклинанием её и вскипятить. Дело плёвое! В конце концов, я всё же маг, хоть и слабосильный.
Рассудив так, я устроился на чистом месте между опорами, достал из сидора котелок, набулькал воды. На удивление, разогревающее заклинание далось мне сегодня поразительно легко, и уже через минуту вода дошла до нужной кондиции. Приободрённый результатом, я ссыпал в котелок сухой суп (сегодня гороховый) и принялся, согласно инструкции, поддерживать медленное кипение.
За этим занятием меня и застал Матвеич, сразу возмутился:
— Аркадий! И чего ты придумал, вот так мучиться! Пошли!
Он довольно безапелляционно махнул рукой и устремился по проходу между машинами в угол трюма. Я (булькающий котелок в одной руке, узел с харчами и вещмешок в другой) — за ним. Там обнаружилась небольшая выгородка типа каптёрки, а в ней бачок с питьевой водой, отдельно — горячий титан, небольшая варочная плиточка, стол, пара табуреток. Над столом — узенькая полочка с жестянками, на боках которых были приклеены бумажки с подписями «соль», «заварка», «сахар» и отчего-то «смородина».
Заметив мой любопытный взгляд, вахмистр пояснил:
— Чай со смородиновым листом оченно уважаю. Располагайся, — он радушно махнул рукой на стол, на котором в некотором хаосе стояли три кружки, стопка разномастных (чистых) тарелок, банка из-под турецкого кофея с ложками-вилками-ножами, красивая жестяная коробка от мармелада со сдвинутой вбок крышкой, под которой просматривались мелкие румяные сушки, и бумажный кулёк с карамельками-подушечками, какие деда Лёша называл не иначе как «Дунькина радость», за пристрастие к ним нашей бабушки, Евдокии Максимовны.
Я выдвинул ногой из-под стола табуретку, водрузил на неё узел, сидор на чистое место на полу пристроил, котелок поставил на стол.
— Не стесняйся! — подбодрил меня Матвеич. — Ща мы с тобой супца нормально заварим.
— Да я почти уже, — я помешал суп ложкой, — есть можно. А как вы насчёт сала смотрите?
— Сала? Это мы завсегда одобряем. А что ж у тебя — лишнее?
— Так сегодня объявляли — медики велели домашнее всё в два счёта доесть, иначе изымут. А мне тут много насобирали, не осилю. — Я развернул не шибко похудевший узел. — И не только сало. У меня, смотрите, ещё пирогов вон сколько, яйца, огурцы солёные. Жалко выбрасывать-то.
— Ты глянь, какая красота! — оценил Матвеич. — Допустим, пироги мы с тобой сейчас употребим. И даже огурцы на добавку хорошо зайдут. А сало мы маленько подрежем, а остальное в холодильничек спрячем, у нас тут махонький есть. На три дня растянем, не пропадёт!
Поужинали мы плотно, да потом ещё засиделись за смородиновым чаем с сушками. Начал я Матвеича про старые шагоходы расспрашивать — а он и рад поделиться! И про технические особенности, и про мелочи всякие. Интересно! А потом и вовсе задушевные воспоминания пошли. Он, оказывается, шкетом зелёным служить пришёл как раз в расцвет первых шагающих машин.
— Пятнадцать мне было. Это сейчас меня бы заставили ещё три года ждать, а тогда — изъявил желание и способности — пожалуй в ученики. В тот год к нам только-только с тульского завода первые «Стрельцы» пришли. Ты что! Это такая была техника — фантастика! А девчонки нас, технарей, любили…
Тут явился наш кипящий гневом унтер:
— Матвеич! Ну что за манера у тебя злостная беспорядки нарушать!
— Ну что, ну что ты орёшь! — с досадой поморщился Матвеич. — Человек пахал весь день, как полковая лошадь, дай хоть чаю попить!
Унтер приподнял почти пустой чайник:
— Да мне-то хоть не ври! По четыре кружки выдули!
— Положим, по три, — возразил Матвеич, — но кто считает?
— Кончай демагогию! Коркин, марш в казарму!
— А ты в курсе, Пантелеич, что у парня дворянство личное? — с подковыркой спросил техник и, пока унтер выходил из ступора, кивнул мне: — Давай флягу свою, Аркаша, чаю тебе налью со смородиной.
В общем, возвращался я в казарму, затаренный смородиновым чаем — на случай, если попить захочется. А сидор и харчи у Матвеича в каптёрке оставил, чтоб не таскаться туда-сюда, поскольку до самого прилёта был приписан к технической части в помощники.
К моей досаде, тёзка Аркадий про рассказы об иркутском медведе Илье Коршунове не забыл. Ждал он меня. Причём не один, а сбаламутив целую толпу оборотней, которые жаждали рассказов (про героических оборотней, само собой). Ну что — пришлось рассказывать! Благо уж про папаню и его сотоварища князя Багратиона я много чего могу порассказать. Под конец всё отделение столпилось вокруг меня, обсев все ближние койки и развесив уши. Явившийся на вечернюю поверку унтер опять был недоволен — постели мятые. Ладно, спать пора ложиться, но чтоб более ни Боже мой!
Построиться в этот раз он нам велел по росту. Мы с Аркадием оказались рядом, он первый, я — второй. Фамилия у него была Дерунов, и на завтрашний день он попал в списки дежурных.
— А вы прям как будто братья, — с некоторой даже завистью сказал нам рысёнок Фимка после команды «вольно-разойдись». Сегодня, говорят, в обед он получил от кого-то зуботычину за заедливые подначки, но к вечеру уже одыбал, и ему снова стало скучно. — Ну, мож, не родные, а двоюродные. Или этак… сродные*.
— Слышь, балбес, ты говори да не заговаривайся! — осадил его вперёд нас сердитый уже донельзя Фимкин сосед. — Ты со своим языком поганым и до фронта не долетишь, тебя раньше пришибут.
Тёзка посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Однако, видать, запало ему эта едкость в душу, потому что назавтра он спросил меня в умывалке, пока никого рядом не было:
— Слышь, Аркадий, а у тебя отчество как?
— Ильич.
Ну чего мне — скрывать, что ли, в самом деле?
— Да ну? — не поверил он.
— А чё такое?
— И у меня Ильич.
Он смотрел на меня, явно складывая два и два: отчества одинаковые, оба рослые, кареглазые, волос тёмный, даже на лицо немного схожи, не то что общей конституцией.
— Не, — покачал я головой, отвечая на его невысказанные сомнения, — такого быть не может по одной простой причине. Я вытянул перед собой руку, позволив частичной трансформации превратить кисть в лапу.
— Так ты белый, что ли⁈ — воскликнул тёзка, завидев шерсть.
— Ага. Только, предвидя твой вопрос, не как Коршунов. Я из мелких. Мельче тебя, поди, буду.
— Эх, жаль! — он хлопнул меня по плечу, потёр затылок и покрутил головой. — А я уж думал, что брата нашёл.
— Ничё. Служить вместе будем, глядишь, и побратаемся. Ну ладно, помчал я, у меня ещё полный трюм шагоходов необработанных.
КАК В КОНСЕРВНОЙ БАНКЕ
Шагоходов было действительно до фига. Это ж только на словах всё быстро, а на деле — работать не переработать. Матвеич говорил, что в связи с новыми потребностями техников старой школы острейшая нехватка. Приглашают льготным порядком на контракты совсем немолодых уж дядек, давно пенсию выслуживших (вот как он), да по состоянию здоровья не все могут.
— А курсы навроде твоих недавно только открыли, да ещё закавыка — парни в основном там повыучились молодые, им до призыва год ещё, а то и два. Вот щас вопрос встал, чтоб в техники снова разрешили набирать хотя б с семнадцати, в бой-то им идти не придётся. Но пока суд да дело… Вот и тянут нашего брата в разные стороны, там надо, сям надо — хоть разорвись. Так что мне с тобой оченно повезло. Ни за что б я один эту прорву подготовить не успел.
Вот так и вышло, что никаких более занятий и политинформаций я не видел, а стоянки и в Новосибирске, и в Омске, и даже в Воронеже благополучно профукал. А была ведь мысль письмецо домой черкануть. Забегался, не успел, теперь что уж… надеясь, что, может быть, как-то смогу с места прибытия через полевую почту переслать, не афишируя место отправления, я написал-таки письмо, адресуясь в основном маме и бабушке. Отец и дед и так меня поймут, а вот женщины… В казарме оставлять не стал, мало ли кто в тумбочку заглянет, сложил в курсантское удостоверение, которое так и держал в планшетке, а планшетку в сидор запихал. Сидор я так и оставлял у Матвеича в каптёрке, опасаясь внезапных проверок личных вещей в моё отсутствие. Такое вот яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в хрустальном гробу на дереве…
Следующие три дня слились для меня в монотонную и довольно грязную работу. Отличалось только утро седьмого января — общей Рождественской литургией, которую провели прямо в столовой (надо полагать, потому что это было самое большое после грузовых трюмов помещение, и то туда весь состав пассажиров набился плотненько, пусть не совсем как селёдки в бочку, но близко).
Но и этот день не стал для нас с Матвеичем выходным — скоро уже прибытие, а у нас ещё тяж и три средних с консервы не сняты. Так что сразу после службы побежал я в трюм кабанчиком и с разбегу в потроха «Гвидона» бросился. А ну как не успеем?
Именно поэтому сигнал «Тревога!» и мигающие повсюду красные огни я вначале тупо проигнорировал. Какие тут тревоги, когда я ТБШ диагностику заканчиваю! Так и ковырялся бы, если бы Матвеич не долбанул по опоре ключом, вызвав гулкий металлический гул:
— Аркадий, тревога, аль не слышишь⁈
Я осознал происходящее, но не успел ответить, шаги Матвеича затопали, удаляясь.
В этот миг равномерный вой сменился резкими перемежающимися сигналами. Согласно сетке универсального звукового кода, значит, защитные щиты просели до нуля! Как так⁈
Не давая моим мыслям устаканиться, частота отрывистых звуков возросла втрое. Магические контуры отключились! Да мать твою за ногу, неужто по ошибке в безмагическую зону зашли⁈ Или прямо в эту минуту магия в нашем секторе пропала? Как специально!
— Внимание! — заорали под потолком трюма громкоговорители. — Воздушная тревога! Внимание! Воздушная тревога!
ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!
Слышал я звуки оповещения вполне отчётливо — моторы-то не работают, тишина! Сирена продолжала выть гораздо тише, словно приглушённая. Зато на её фоне вдруг раздался голос:
— Внимание! Говорит капитан дирижабля! Борт атакован. Магические контуры отключены, начинаем экстренное снижение. Всем пассажирам немедленно занять койко-места. Сохранять спокойствие!
Мысли у меня заметались. Команда, понятное дело, по боевому расписанию. Мне куда? Успею до казармы добежать?
В тот же миг корпус дирижабля дрогнул.
Попадание!
Палуба отчётливо накренилась, заставив машины повиснуть на напрягшихся страховочных ремнях.
Ещё удар! Гул его отдался во всех конструкциях мелкой вибрацией.
И звук! Звук снаружи, отчётливо слышный сквозь не особо толстую обшивку сдвоенной рампы грузового выхода. Моторы англских самолётов! Целое звено, не меньше!
Казалось, они летят прямо на таран, и сейчас влепятся в широкий бок «Императора Константина». Рёв сделался оглушающим.
Справа и слева — это ощущалось не только по звуку, но и по прошедшей по корпусу мелкой дрожи — ожили гнёзда крупнокалиберных пулемётов, залаяли, лязгая… В ответ мелко и часто застрекотало.
Пока где-то рядом со мной воздух рвали трескучие очереди зенитных пулемётов, я судорожно соображал: а мне-то чего делать?
Звуки вдруг надвинулись и сделались нестерпимо громкими.
Обшивку рампы, на которую прямо смотрели бронестёкла «Гвидона» длинной чертой пересёк ряд сияющих светом дня отверстий. По корпусу кабины черкануло, взвизгнув.
Я на чистых рефлексах прыгнул в кресло пилота. Всё. По ходу, никуда уже я не добегу. А тут хоть броня есть. И заряжен он был под завязку. Это если до боя на земле дойдёт. Опять же, этот шагоход, несмотря на то, что по всем документам он тяж, был единственной машиной, которую можно, хотя бы теоретически, пилотировать в одну каску, поскольку на месте пилота было дублированное управление оружием. К которому, правда, ещё нужно было дотянуться.
— Если мы успеем из брюха дирижбанделя вылезти, — пробормотал я сам себе. — Пока всё это похоже на лосося на нересте. Полного икры, ага. И я в роли икринки. Кто там нас ловит, хрен из брюха поймёшь. И удастся ли выскочить…
Хотя всё это такие мысли, суетные. Папаня рассказывал, что он вообще во время боя вслух всякую хрень говорил, и чего? Итог — герцог, мать его! Не важно, чего ты там в бою несёшь. Главное — что делаешь.
Это я сам себя утешал, когда в авральном режиме запустил двигатель шагохода и принялся связку страховочных ремней на себя натягивать. Они ж в «Гвидоне» сложные, как в паутину себя запаковываешь…
Я почти успел.
Удар, казалось, подкинул все стоящие рядами шагоходы, выгибая стальные плиты пола. Я, словно в замедленной съёмке, успел увидеть, как лопаются три страховочных троса «Гвидона» с левой стороны. Многотонная машина, частично удерживаемая оставшейся страховкой, развернулась на месте и начала, словно обморочная балерина, заваливаться на ряд «Стрельцов». Каким чудом я успел её поймать? Сам не помню, как за рычаги схватился. За реакцию спасибо дяде Хагену, сколько он со мной часов по полигону отгонял…
Выправился рывком. А хорошо аппарат руку чувствует, даром что древность!
Старый двигатель ревел не в пример современным машинкам. Теперь я почти не слышал происходящего снаружи. Но бой явно не собирался прекращаться — корпус дирижабля время от времени сотрясался так, что даже внутри шагохода это чувствовалось.
Рядом тяжело грохнуло. В борту буквально в пяти метрах от «Гвидона» образовалась рваная дыра. А за ней — поле! Чёрная грязь, едва присыпанная прозрачным снежком.
На земле лежим!
Ядрёна колупайка, наружу надо!
Я вцепился в рычаги и рванул правым манипулятором, выдираясь из крепежей. Это статичный шагоход они хорошо держат, а вот движущийся…
Дирижабль снова дрогнул и покачнулся. Етитская сила, сейчас он на бок завалится и перекроет выходы! Живее, рампу разблокировать надо!
Я оттолкнулся от «Стрельца», придавая «Гвидону» более вертикальное положение, и саданул манипулятором по огромной дублирующей кнопке экстренного открытия грузового выхода. Хорошо, есть она, кнопка эта — специально здоровая, именно для шагоходов приспособленная. Створки начали штатно раскрываться вверх и вниз, у нижней даже аппарель принялась выдвигаться, но на половине пути всё застопорилось.
— Так, это нам неподходяще… — легонько качнув рычаги, я заставил «Гвидона» шагнуть на зависшую в неустойчивом положении рампу.
Самолёты англов нарезали круги над упавшим дирижаблем. Кажется, их осталось всего три, но хотелось бы, чтобы и этих не было. Пулемёты и зенитки «Императора Константина» продолжали стрелять, но гораздо реже. Зато гулко ухало с земли, причём с разных сторон. Желательно поскорее бы разобраться, где свои.
Неподалёку что-то взорвалось, и поле мгновенно заволокло молочно-сизым дымом.
— Мяконько… — бормотал я себе под нос, — вы-хо-о-о… — нижняя часть рампы рывком опустилась, воткнувшись в землю. «Гвидон» съехал вниз, словно мальчишка с горки на ногах. Верхушкой о верхнюю недораскрытую створку проскрежетал. Плевать! Главное — из ловушки трюма вырвались! Живём!
Издалека снова гулко ухнуло, и словно в унисон с этим порыв ветра разорвал на лоскутья висящий вокруг меня дым.
Ядрёна колупайка!!! Поддерживающие нас пушки били откуда-то из-за холмов (которых, к слову, вокруг было в изобилии, словно волн в океане). А на наш несчастный смятый и изломанный дирижабль, помимо вертящихся и поливающих его из пулемётов самолётов, по полю наступали враги. Судя по флагам и меткам, франки поддерживали техникой итальянскую пехоту: два старых лёгких шагохода, один слегка отстающий столь же старый тяжёлый «Мюрат», несколько мелких гусеничных броне-коробок (если я правильно запомнил картинки безопасника, бронезавода «Рено»), и три цепи пехоты. Надо полагать, добить подранков?
И я один. Правда на тяже, но это такое, слабое утешение.
Эх, размахнись рука!
Я хлопнул по рычажку управления лицевыми бронепанелями, по максимуму прикрывая иллюминаторы. Мне счастья в виде раскуроченной кабины тоже не надо. Большие обзорные бронестёкла — они ж на личные боевые щиты управляющего мага-командира были рассчитаны. А теперь и командир так себе, да и обстановка не благоприятствует. Через перископический прицел буду наблюдать.
Гусеничные коробочки казались с высоты «Гвидона» маленькими и смешными. А вот если шагоходы толпой навалятся — мелкие закружат, как лайки медведя, а уж тяж в роли охотника выступит.
Но пока «Мюрат» далеко.
Ладно. Значит первоочередная цель — МЛШ. Это если удастся. Самонадеянность — дурное качество.
Я потянулся к дублирующей оружейной панели. Насколько я помню, у франкских шагоходов первого поколения в кабине сразу не бронестёкла, а узкие смотровые щели. Судя по сохраняющемуся направлению движения всей группы, они неподвижно стоящего «Гвидона» ещё не заметили.
— Вах, какие молодцы! — пробормотал я, наводясь.
Та-ак. Н-н-на-а!
Пушка правого манипулятора рявкнула, вражеский «Сервал» крутануло вокруг своей оси, и машина удачно грохнулась на свою же пехоту.
— Первый на ноль помножен! — отрапортовал сам себе я и судорожно закрутил ручки настроек, прицеливаясь по второму франкскому МЛШ.
Как и следовало ожидать, выстрел демаскировал меня мгновенно. В ответ по мне тоже влупили. Особенно старались маленькие «Рено». Но пока броня «Гвидона» держалась. Всё-таки тяж!
Ядрёна колупайка, «Мюрат» в мою сторону разворачивается! Отходить надо, а то я как в тире.
И «Сервал» заметно прибавил ходу в мою сторону — всё же у МЛШ даже старых скорость приличная. А я с этими крутилками завяз.
Силуэт «Сервала» запрыгал в окошке прицела.
— Да не дёргайся ты!
Ну!
Пушка рявкнула над ухом.
— Есть! — заорал я.
Этому оторвало опору, и франк рухнул мордой вниз на полном ходу, пробороздив кабиной пашню и собрав вокруг себя нехилый вал земли.
Я торопливо попятился назад, пытаясь отгородиться от «Мюрата» обломками дирижабля. Но тут моя воинская удача почти закончилась.
Франкский тяж счёл расстояние наконец-то приемлемым для выстрела и рявкнул так, что я непременно присел бы, если б уже не сидел. Дёрнуть машину в сторону успел, но недостаточно! «Гвидону» оторвало правый манипулятор. Подчистую!
— Да чтоб тебе ни дна ни покрышки!
Сколько он там перезаряжается? Семь секунд?
Я рывком рычагов чуть довернул корпус, пусть хоть броня под углом к этому снайперу хренову будет (всё больше шансов на непробитие) и начал пятиться со всей возможной скоростью.
— Назад-назад, шевелим лаптями…
Да ёрш твою клёш! Не успеваю одновременно рычаги тягать, наводиться и стрелять! Не успеваю! Ещё до дублирующего пульта тянуться надо!
Неожиданно незнакомая пушка огрызнулась откуда-то сбоку, рёв в небе над головами сменился надсадным воем, и англский самолёт с оторванным хвостом рухнул прямо между мной и надвигающимися противниками. Земля вздрогнула и рванулась вверх пыльной взвесью вперемешку с чёрным дымом.
Секунд десять форы есть!
НУ ЧТО ЗА ДРЯНЬ!
Отчаянно выла сирена, и мир со свистом летел в пропасть.
Хотару рывком села.
— Аригатаси!
Окружающее плыло и двоилось. Она с трудом сфокусировала взгляд на источнике звука. На стене рядом с койкой надрывалась какая-то коробочка, мигающая огоньками. От коробочки шли трубки и проводки, которыми Хотару сплошь (что???) была облеплена. Они тянулись к рукам, к шее и даже к голове! Множество маленьких металлических шариков были прижаты к коже липкими ленточками. На голове они держались подобием резиновой сетки с вязками под подбородком.
— Пф-ф-ф! — Хотару с возмущением сорвала пародию на шапку и принялась отдирать с рук и шеи досадные штуки. Ещё одна трубка (с иголкой, это вообще уж возмутительно!) была вколота в вену у сгиба локтя. Трубка шла к стеклянной колбе на подставке. Из колбы потихоньку капало что-то зеленоватое. — К-с-с-со!*
По коридору послышались торопливые шаги. В палату влетела девушка в белом халате, но увидела она только пустую койку с отброшенной в сторону простынёй и оборванные трубки приборов.
— А! — воскликнула женщина и бросилась в ординаторскую, звонить доктору Кнопфелю.
Хотару выскользнула из-под кровати маленькой белой лисой.
Из соседней комнаты целительница кричала в трубку, что лиса ушла в невидимость и скрылась. Ха! До невидимости ей сейчас, как до Пекина раком, как говаривал деда Лёша. Самочувствие отвратное — хуже некуда.
Мысли путались.
Один хвост был потерян, но эта беда не шла ни в какое сравнение с тем, что она провалила задание. Провалила с треском! Совершенно очевидно, что Аркадия здесь нет.
После того страшного удара!
Если он погиб, ей останется только совершить сэппуку…
А она пришла бы в себя раньше, если бы не успокаивающее чувство, что он находится где-то неподалёку. Откуда оно взялось, спрашивается?
Маленькая лиса выскользнула в коридор и прислушалась к собственным ощущениям.
Туда!
Спустя несколько секунд она стояла над ящиком с песком и держала в руках курсантскую шинель Аригатаси. Вот что её успокаивало все эти дни.
— Ну и дура! — в сердцах сказала Хотару. Она была зла на себя до невозможности.
Но злостью делу не поможешь. Хотару замерла, прикрыв глаза. Он стоял здесь. Живой! Ровно на этом самом месте, несколько дней назад. И если приложить все силы, в воздухе ещё можно было разглядеть его эфирный след. Слегка искажённый и почти совсем размытый. Но если поторопиться…
Грохнула входная дверь больницы, и по коридору затопали шаги профессора Кнопфеля:
— Анечка, как это могло случиться?
Хотару фыркнула. Как-как… Да вот так!
Она снова упала на пол и выскользнула в коридор лисой. Хотела бежать, но… из ординаторской так вкусно пахло! А все целители топчутся в реанимационной палате, молодцы какие!
Пушистая белая молния мелькнула в приоткрытую дверь и тут же — обратно, с бумажным пакетом в зубах. Целители добрые, они простят.
...
Охранная система периметра больницы конечно среагировала на двухвостую лису, выпрыгнувшую с будки пропускного пункта через забор. Её даже пытались догонять. Но тщетно.
ОДИН В ПОЛЕ
Я бросил рычаги наводки и заторопился вывести шагоход из-под обстрела. Господи, какие же машины без магических контуров медленные! Внутри росло отчаянное желание хоть руками эту дурищу толкать, лишь бы чуток побыстрее! Где-то внизу и сзади завывал дизель, опоры вырывали из дёрна куски…
— Ну давай, шагай, шагай, «Гвидонушка»!
Я втиснул машину за наполовину вырванное из корпуса «Императора Константина» молчащее гнездо зенитки. Так себе укрытие, но лучше всё равно нет.
В рассеивающемся дыму проступили силуэты маленьких «Рено» и бегущих к дирижаблю цепей итальянской пехоты, огибающих горящий самолёт. Торопитесь поживиться, стервятники? А вот такое как вам?
Я хлестанул по наступающим из мелкашки левого манипулятора. Пехота мгновенно залегла, а «Рено» на несколько секунд остановились, поводя длинными носами. Похоже, тяжа поджидают.
Это хорошо, ребятушки, что вы вот так стоите. Потому как у меня для вас не мелко, а крупнокалиберный пулемёт есть! Если безопасник со своими картинками ничего не напутал, ваши скорлупки он должен прошить, особенно вон тех, которые бортом развернулись, намереваясь обползти дирижабль с другой стороны.
Чанг-чанг-чанг! Пулемёт Владимирова заколотил, прошив трёх «Рено» подряд длинной красивой очередью.
Не знаю, что там у них внутри получилось, но встали все три, а два, ползущие позади, поспешили затаиться за их неподвижными корпусами. Одна из первых коробочек вроде бы дёрнулась, так я для пущей надёжности ещё раз со тщанием влупил по очереди во все три — благо стоят, как мишени.
— Кушайте, не обляпайтесь!
На самом деле я больше бодрился, понимая, что дело моё — швах. Вот сейчас доковыляет «Мюрат»…
Прервав мои размышления, итальянская пехота вскочила и бросилась под прикрытие ползунов. Резко развернул лёгкий пулемёт в их сторону, плюнул длинной очередью. Кажется, даже зацепил кого-то. Остальные упали в перепаханную грязь и замерли.
Так вот, сейчас притопает «Мюрат», и что я ему противопоставлю? В рукопашную кинусь?
Я уже всерьёз рассматривал этот вариант как единственно возможный, как вдруг проснулось рацио «Гвидона» и рявкнуло на дойче:
— Ахтунг!
— Яволь! — обрадовался я ему, как родному. Помощь прибыла! — «Гвидон» на связи! — это я, естественно, тоже по-немецки сказал. Он (немецкий-то) у нас в окружении в широком ходу — немцев в Карлуке уже чуть не улица живёт, да в Железногорске тоже. Кирюхин отец, дядь Ваня Соколов, опять же, оченно изучение языков поощрял, у нас в «детском кружке» все по-немецки шпрехают, так что отвечал я дойчам свободно: — Имею серьёзные повреждения. Правый манипулятор потерян. Экипаж в составе одного человека.
— Ваша квалификация?
— Помощник техника. — А что я мог ещё сказать?
— Шайзе! — в сердцах высказался немец. — Мы на подходе. Постарайтесь не умереть до нашего прибытия.
— Всенепременно постараюсь! — заверил немца я и увидел выступивший из гари силуэт «Мюрата». — Ёрш твою клёш! — я переключился на управление пулемётом Владимирова.
— Повторите! — потребовал дойч.
— Кажись, не успеете вы, ребятки.
Я прицелился максимально тщательно, надеясь не отстрелить, но хотя бы повредить «Мюрату» сустав манипулятора основного калибра.
— Райан, Шицке — ускориться! — рявкнуло рацио. Это явно не мне.
Франкский тяж медлительно и величаво разворачивался в мою сторону. А я лупил по нему, истово надеясь, что положение моего корпуса поможет отрикошетить бронёй удар его основного калибра. Глядишь, я за это время смогу зацепить его хоть сколько-нибудь уязвимую точку.
=*=*=*=*=
Дорогие читатели! Если вы вдруг ещё не поставили книге лайк, самое время это сделать))
В КОМПАНИИ-ТО ВСЯКО ВЕСЕЛЕЕ!
И тут мимо меня проскакал МЛШ «Визель»*. А чуть в стороне — ещё один!
Оба отстрелили в сторону «Мюрата» по несколько гранат и закружились вокруг него, словно балерины. Узнаю венскую шагоходную школу! Третьим в поле моего зрения выскочил древний немецкий СБШ* «Вольф**», но несколько изменённой конструкции.
На «загривке» его корпуса были установлены более современные, хоть и безмагические ракетные установки. Вольф на секунду замер и рявкнул парой выстрелов. В сторону франка рванулись дымные хвосты ракет, и пришёл ему северный пушной зверёк.
Радиоэфир наполнился лязгающим немецким обменом информацией. Скорые МЛШ разбирались с остатками итальянской пехоты. «Вольф» прижучил огрызающиеся «Рено».
Неужто всё?
Я заглушил двигатель и вытер вспотевший лоб. Жив, что ли?
А «Визели»-то — молодцы, даром что смешные и горбатые!
Вообще, зря мы над этой машинкой смеялись в училище. В условиях магического истощения её малая броня автоматически равнялась малому весу, и даже без рубиновых силовых контуров обычный двенадцатицилиндровый дизель разгонял шагоход до вполне приемлемых шестидесяти километров в час. Хотя, конечно, силуэт у него… Не умели в дизайн дойчи. Поначалу, во всяком случае.
Потом-то — опять же, на их «Пантеры» и «Тигры» посмотреть — хороши! Своеобразная угловатая красота, но всё же.
Мысли перескочили на папанину трофейную «Пантерку», которая уже лет восемь покидает ангар только для исторических парадов. Что поделать — даже самое совершенное оружие устаревает. Хотя дядя Хаген иногда ходит, гладит ладонью её опоры и если, как он думает, никто не слышит, шепчет на дойче — «Погоди, настанет ещё твоё время! Мы им всем нос утрём! Ты только подожди!»
И тут мои размышления совершенно беспардонным образом прервали, заколотив по опоре чем-то железным:
— Эй, на «Гвидоне»! — Что характерно, кричали по-русски. — Жив, что ли? Пусти в теремок!
Наши!
Я нажал кнопку разблокировки люка и опустил шагоход в походное положение. Иначе-то как? Башня десятиметровая стальная, хрен залезешь. В кабину бодро протиснулся незнакомый сотник.
— О! Молодца, казак! В одного управился? — кивнул он на дублирующую панель. — С другой стороны, жить захочешь — не так раскорячишься. Но всё равно — молодца! Бегаешь как?
— На отлично.
— Вот и ладно, я, значицца, за пулемётики сяду.
Ага. Похоже, задачи на сегодня ещё не закончены.
Я снова завёл двигатель, а сотник прыгнул на сиденье стрелка и принялся пристёгивать себя ремнями так споро, что я сразу одну поучительную историю вспомнил.
Рассказывал отец как-то, что его в бытность на Японском фронте чуть по бронестёклам не размазало, про ремни позабыл. Так он с тех пор даже на училищных «клопиках» пристёгивался. И на все подначки только добродушно ухмылялся: «Эх вы, молодёжь, ни разу не грамотная! Рисковать надо только там, где без риску никак. А тут — это просто предосторожность. Лучше перебдеть, чем потом перебздеть!»
Так и тут сотник затянул себя ремнями (кстати, сильно быстрее чем я с ними корячился), оглянулся на меня и спросил:
— Чего стоим, чего ждём?
Я тронул рычаги и начал выводить «Гвидона» из своего укрытия:
— Куда двигаем?
— С той стороны дирижбанделя эвакуация идёт. Франки прочухали, кинули от Славкова до батальона пехоты. И пяток машин с ними. Повезло, что они с этими итальяшками не скоординировались, иначе нахлобучили бы нас. Так что всё ещё не закончено. А немчуре всю боевую славу отдавать — это не по-нашему!
— Машины какие?
— Три «Сервала» да два средних каких-то, я не разобрал, больно древние. Давай за «Вольфом», не разбредаемся. У нас ещё пара бортовых зениток целы, поддержат нас.
Тут только я сообразил, что в небе над нами пусто. То ли самолёты боезапас истратили, то ли на дозаправку полетели.
Я подтянул к себе рацио и сказал по-немецки:
— Говорит «Гвидон»! Экипаж пополнился стрелком. Левый манипулятор исправен, работает тяжёлый и лёгкий пулемёт. «Вольф», следуем за вами.
— По-немецки соображаешь? — с уважением сказал сотник.
— Учился.
— Дело!
— Вас понял, принял! — ответил дойч.
Осталось только следовать его координирующим командам. Так-то командир в «Вольфе» сидел вообще чёткий.
Вывернули мы из-за развалин «Императора Константина» — а навстречу по полю натуральная волна пехоты катится, и пять силуэтов шагоходов по ней разбросано.
— Ахтунг! Мины! — гаркнуло рацио, и поле накрыли миномётные разрывы.
Грамотно так-то! Малокалиберные мины не то, что «Гвидону», они и «Визелю» вдоль брони. А вот пехоте — хана.
— Внимание всем! Райан, Шицке — блокировка движения «Даву». «Гвидон» — постарайтесь не допустить вмешательство «Сервалов».
— На нас «Сервалы», — перевёл сотнику я.
Наше преимущество сейчас было в том, что франки растянуты по фронту, а наши четыре машины собраны в кулак, и командир дойчей собирался этим воспользоваться.
Немцы двинули рысью по прогалинке меж холмами, чтоб раньше времени под выстрелы не подставляться. А я притормозил в сомнении и оглянулся.
— Чего? — спросил сотник.
— Опасаюсь я, что не угонимся мы за дойчами. Да и на открытое пространство в таком состоянии вылезать не резон.
— Сныкаться бы где, — он тоже начал оглядываться через свои приборы. — Да обеспечить тем «Сервалам» сюрпризик.
— Вот и я о чём.
Удобный холмик, поросший какими-то кустами вроде черёмухи, мы увидели одновременно. Правда, ввиду зимы заслон из деревьев — так себе, но лучше всё равно ничего нет. С другой стороны, над полем сплошь висела гарь и пылевая взвесь, играющая нам на руку. Так что я прокрался за тот бугорок на полусогнутых, и мы получили возможность наблюдать за разворачивающейся картиной, оставаясь пока незамеченными.
Вот немцы завершили свой манёвр, и «Визели» бросились вперёд.
СЛАЖЕННО!
— Дойчи-то, ты смотри, ловкачи! — заценил сотник. — Мелкие, глянь, отвлекают и боем связывают, а «Волк» сейчас подгадает момент да чего потяжелее ему впендюрит!
— Они «Мюрата» также закрутили, — поделился наблюдениями я, — забросали гранатами и добили ракетами. СБШ, конечно, легче и манёвреннее, чем тяжёлый «Мюрат», зато «Визели» его уже и сами пробивать могут.
— Сечёшь! — одобрил сотник. — А вон и наши рысаки летят.
Это он, понятное дело, не про подмогу, а про цели.
Действительно, из центра цепи, завидев, что пара «Визелей» закрутила «Даву», мчались друг за дружкой «Сервалы». Но тут уж мы были наготове. Так что первого франкского МЛШ, несущегося на подмогу своему середняку, «Гвидон» встретил прицельным огнём, качественно прошив ему кабину по борту. А второму врезал вдогон, удачно попав в боекомплект. Рвануло — будь здоров.
Я успел ещё заметить, что дойчи как раз разобрались с «Даву», потому как паре ракет он вовсе ничего противопоставить не мог, но тут нам самим стало невесело. Третий «Сервал», подлец, успел подскочить сзади и принялся настойчиво долбить очередями в затылок «Гвидона». Повернуться я никак не успевал, и раздражало это ужасно. Благо немецкая тройка быстро добила своего «Даву», и «Визели» пришли нам на помощь, зажав франка в клещи.
— Ахтунг! «Гвидон» — прикрытие дирижабля! Райан, Шицке — задержать «Мортье»!
Этот последний франк, тоже средний, видя невесёлый для себя расклад, попытался удрать. И ушкандыбал он уже довольно далеко! Но «Визели» и тут выполнили свою загонную функцию — перехватили, закрутили, закидали гранатами и задержали до подхода «Вольфа». Это я потом узна́ю, сейчас мне глазеть было некогда, потому что остатки франкской пехоты попытались напасть на санитарные подводы, эвакуирующие раненых с «Императора Константина», и явление пусть и покалеченного «Гвидона» здесь было весьма кстати.
Франки бросились бежать. Ну а мы по мере сил помогли им не добежать. А чего они?
С четверть часа я пас подступы к дирижаблю, и думал уже, что дойчи к себе как-нибудь в обход ушли, как вдруг рацио прошуршало:
— Возвращаемся на позиции!
Через некоторое время мимо «Императора Константина» прошагали три немецкие машины. Один из «Визелей» здорово прихрамывал, у «Вольфа», похоже, заклинило левый манипулятор, и все были изрядно закопчены. Рядом с «Гвидоном» «Вольф» притормозил, а за ним и оба МЛШ, обернувшись к нам и изобразив нечто вроде стойки смирно. Командир «Вольфа» торжественно сообщил по рацио:
— Благодарим за помощь. Для нас было честью сражаться рядом с вами!
— Рад стараться ради дружбы наших держав, господин офицер! — ответил я.
— Чего? — потихоньку спросил сотник.
— Благодарят за помощь в бою. Ну и я тоже.
— А. Ну то славно.
Мы отсалютовали друг другу манипуляторами. Немцы, словно солдаты в строю, развернулись налево и ушагали меж холмами, скрывшись в висящей над полем дымке.
Сейчас уже можно было поднять бронепластины на окнах кабины, и я наконец нормально разглядел поле боя. А то через перископический прицел угол обзора узковат, честно скажем. Да и с открытыми-то окнами сидя, только перед собой видишь, разве что пошире.
Я повернул вправо-влево корпус шагохода, оглядываясь. Мда. Мой первый реальный бой, и такое месиво… И странная сиреневая дымка поднимается над изрытым полем.
Я даже переспросил у сотника:
— А что это за дымок такой? Франки химией, что ли, балуются? Наши без противогазов не потравятся там?
— Да это ж просто гарь да пыль, — ответил также озирающийся сотник.
— А чего она такого странного цвета?
— Чёрная-то сильно? Так чернозём, поди.
Из дальнейших осторожных расспросов выяснилось, что странную сиреневую дымку видел я один. Нет, горящие дымные костры от вражеских шагоходов и бронемашин видели все. И, конечно, я. А вот дымка, лениво стелющаяся над полем — это лично моя персональная галлюцинация. Вот только различал я её совершенно отчётливо и, казалось, мог даже коснуться.
ПО ТАЙГЕ
Она бежала по тонкому эфирному следу, стараясь не думать о еде и о том, что путь идёт прямо вдоль наезженной дороги, а на дворе белый день. Впрочем, она сама тоже была белой, как и высокие намёты снега. В случае чего достаточно было прыгнуть с дороги в ближайший сугроб и ненадолго замереть. Благо народу здесь не так уж и много.
Задумавшись, она почти проскочила развилку, но заметила, что эфирного следа над дорогой уже не видно, вернулась к отвороту и внимательно осмотрела не подающую признаков нахоженности прогалину между деревьями. Летом тут, верно, есть тропа, а зимой никому не нужно. Но Аригатаси пошёл именно туда, сто процентов.
Хотару отступила подальше на дорогу, разбежалась и прыгнула, планируя в воздухе, словно белка-летяга. Выходило почти удовлетворительно. Главное — пакет с едой не уронить!
Добравшись до ручья, слегка подледеневшего по берегам по причине усилившихся морозов, она решила разобраться с чужим ужином. Пара бутербродов из тёмного хлеба с домашними котлетами и пластинками солёных огурцов и кусок пирога с капустой прибавили ей бодрости. Питья в пакете не было, но Хотару, не переживая о таких мелочах, попила из ручья. Тем более — тёплый.
Улыбнулась довольно: молодец Аригатаси! По воде пошёл. Наверняка преследователей со следа сбил. И её бы сбил, не будь она волшебной лисой. Никогда Хотару не слышала, чтобы кто-то из человеческих магов мог видеть старый астральный след. Были некоторые, которые видели сразу. Но спустя время…
А Хотару могла.
Единственное — как двигаться дальше?
В воду лезть не было особого желания ни в человеческом виде, ни в лисьем. По той же причине не хотелось пробираться по метровым сугробам вдоль ручья. Хотару прислушалась к себе. На невидимость сил не было. На полноценную левитацию тоже. А вот на прыжки с последующим планированием, подобно тому, которым она сюда добралась, особенно если в звериной форме…
Маленькая белая лиса присела, настраиваясь, покрутила задней частью тушки, примериваясь, как следует оттолкнулась и поплыла вдоль ручья, собирая крупицы астрального следа, словно ниточку на клубок наматывая…
УДРУЧАЮЩЕЕ ЗРЕЛИЩЕ
«Император Константин» вряд ли подлежал восстановлению. Теперь, когда можно было дух перевести и не впериваться постоянно в сторону возможного противника, меня ужас от разрушений брал.
— На пассажирскую часть основной удар пришёлся, — сказал сотник, подтверждая мои худшие опасения. — Казарменные отсеки вдребезги.
Вокруг завалов кипела суета, пугающая своей деловитостью. Множество людей, словно муравьи, прикладывали отчаянные усилия, чтобы спасти хоть кого-то. Мелькали медики в белом, серые немецкие мундиры и зелёные казачьи… Но даже отсюда я видел, что ряд тел с накрытыми лицами куда длиннее ряда раненых. Одна надежда — может, живых сразу на подводах увозят? Я видел несколько, поспешно отъезжавших куда-то в сторону ближнего лесного квадрата. Их место тут же занимали другие, мгновенно заполняющиеся ранеными.
Вижу.
Запах крови достигал даже в кабину сквозь закрытые люки. Ментальная шерсть на загривке вставала дыбом. Зверь глухо ворчал.
— Страшно.
— Что? — переспросил сотник, как и я, глядя на картину эвакуации.
— Страшно погибнуть вот так — глупо и бессмысленно. Даже в бой не вступивши, а просто упасть с неба в горящем грузовике — и всё.
Сотник скрипнул зубами:
— Капитану спасибо сказать надо, что почти до базы дотянул. И зенитчикам. Уронили бы вас там, где они изначально хотели, вообще бы ничего от «Императора Константина» не осталось.
Я молчал, переваривая.
— Ладно, хорош дурнями торчать, — с усилием отвернулся от вскрытого нутра дирижабля сотник. — Наша служба ещё не закончена. Давай обратно на ту сторону. К трюму шагай, нам ещё с тобой покалеченные шагоходы вытаскивать.
Перспектива меня ошарашила.
— Хоть бы в напарники кого… — вслух возмечтал я.
— Боюсь, сегодня некого, — мрачно ответил сотник. — Из механиков, сам видишь, хорошо если треть до госпиталя доедет. А сейчас — извини, ты да я, да мы с тобой.
— А на базе?
— На базе всего из техники — три дойчевских звена. Одно ты сегодня видел, ещё одно в ремонте, а у третьего экипажи после ночного выхода отсыпаются.
— Я не понял, а эта вся техника — кому? — спросил я, выводя «Гвидона» на сторону грузового трюма.
— Вчера должны были немецкие экипажи прибыть. Колонна попала под бомбёжку.
— Да едрит твою налево!
— Там большинство живы остались, — успокоил меня сотник, — но доберутся они до нас только к вечеру. А машинки вывести надо.
Надо, тут не поспоришь.
Чтобы обойти дирижабль с хвоста, пришлось обогнуть небольшой пятачок частично изломанных деревьев. Я осматривался — знать же надо, где воевать буду.
Без суеты и с открытыми бронещитками кабины общая картина окружающего пространства сделалась мне более понятной. Бесконечные холмистые поля, натурально похожие на застывшее волнующееся море, там и сям были разбиты на квадраты чем-то вроде лесопосадок. Иногда вдруг эти поросли из границ расползались в более широкие клинья, а то и в целые лесные прямоугольники. Или, вернее сказать, парковые? В общем, тот же квадрат, только разномастными деревьями засаженный. Мне, парню сибирскому, назвать этакое насаждение лесом язык не поворачивался.
В отдалении виднелся город — светлые стены, красные крыши.
— Это и есть тот Славков? — спросил я сотника.
— Ага. Славков-у-Брна*. Коалиция там засела, будь она неладна. Франки в основном, но и итальяшки подтягиваются. Англская база лётная. Отделения зачистки территорий, — у сотника сделалось такое лицо, словно он страшно хочет плюнуть, но из уважения к технике сдерживается, — тв-вари. О! — тревожно вскинулся он вдруг. — А это ещё кто?
ДОСТАТОЧНЫЕ ОСНОВАНИЯ
Больше всего капитана раздражали названия, некоторые из которых невозможно было произнести без специальной внутренней подготовки. Знаете, как у китайцев с их странными боевыми монастырями — сперва трое суток сидишь, как кочка, закатив глаза, а потом резким молниеносным ударом (непременно на правильном выдохе!) поражаешь всех вражин разом. Вот и тут. Сперва собираешься с духом, выравниваешь сердцебиение, настраиваешься, а потом на одном дыхании: Езержани-Маршовице. Или, к примеру, Пш… Прш… Да твою дивизию!!! Прштице! Чтоб вы все там были живы и здоровы…
Спасибо, пункт назначения звучал хотя бы не так чудовищно. Йиглава. Что-то, наверное, с иголками связанное. Или с ежами.
Капитан Тумбаков прошёлся по огороженной и затянутой маскировочной сетью площадке для встречающих. Он изображал курьера, для которого с «Императором Константином» должна была прибыть депеша из Воронежа. Остальные четверо членов группы под разным видом прохаживались, читали газеты или даже наблюдали со второго этажа зала ожидания за посадочным полем дирижаблей, на котором происходило что угодно, кроме того, что должно было случиться по плану. Капитан раздражённо посмотрел на часы. Никаких бурь, могущих критически замедлить продвижение дирижабля такого класса, как «Император Константин», в сводках не значилось. И тем не менее, борт опаздывал уже на полчаса и в обозримом воздушном пространстве его не наблюдалось.
Четверть часа назад он уже давал сигнал расторопному поручику Вишневецкому, и тот справлялся у дежурного диспетчера касательно прибытия русского транспортника, но, вернувшись, лишь едва заметно отрицательно покачал головой. Никакой информации.
Спустя ещё двадцать минут раздражение переросло в нешуточное волнение, и капитан отправился выяснять подробности сам.
— Не имею представления, господин капитан. Господа офицеры из русской части тоже ждут, — ткнул диспетчер за окно в угол внутреннего зала ожидания, где действительно нервически переминалась довольно большая группа военных.
— Знаете что, — капитан отвернулся от соотечественников и уставился на диспетчера, — быть может, у этих господ есть время и основания быть невозмутимыми, а у меня — нет. Я требую, чтобы вы связались с диспетчерскими пунктами по пути следования «Императора Константина» и выяснили, не произошла ли в пути какая-нибудь поломка.
Диспетчер нахохлился:
— Для запрашивания междугородной связи у меня нет полномочий.
— Тогда позовите того, у кого они есть.
Диспетчер, нахмурясь, снял трубку и очень быстро заговорил на совершенно зубодробительном местном наречии. Выслушал ответ и сердито спросил Тумбакова:
— Как мне вас представить?
— Специальный представитель Отдела имперской безопасности Российской империи, — ответил капитан, просовывая в маленькое окошечко небольшое раскрытое удостоверение. Откровенно говоря, он не надеялся, что этот документ будет иметь сколько-нибудь весомое значение за пределами отечества, но лицо диспетчера мгновенно изменилось. Он что-то отрывисто сказал в трубку и гораздо более вежливо предложил капитану:
— Вы можете пока присесть. Сейчас начальник смены выяснит подробности и сообщит. Это займёт некоторое время.
Это действительно заняло ещё около десяти минут. И когда из двери с надписью «Служебный вход» появился старший диспетчерской смены, по лицу этого обер-лейтенанта* Тумбаков понял, что хороших новостей ожидать не следует.
— Герр капитан! — обер-лейтенант кинул руку к козырьку. — Я вынужден сообщить, что борт «Император Константин» подвергся воздушному налёту и последующей атаке с земли под Славковом-у-Брна. Дирижабль восстановлению не подлежит. Сохранность документов под вопросом вследствие нескольких возникших на борту пожаров.
— А люди? Кто-то спасся?
— Боеспособность сохранили менее четверти экипажа и перевозимого контингента. Они направляются в ближайшую часть Русского экспедиционного корпуса
— Вы сможете уточнить по фамилии?
Обер-лейтенант развёл руками:
— В данный момент это не представляется возможным. Только что окончен бой. У разбитого борта ведутся спасательные работы.
Тумбаков скрежетнул зубами.
— Точное место падения вы мне можете указать?
— Конечно, господин капитан! Я ожидал что вы спросите. Вот, — обер-лейтенант протянул ему небольшой листок. — Это координаты. Наиболее близко к ним расположена русская военная часть номер пятнадцать. Это около ста километров отсюда. Если вы обратитесь в комендатуру, вам, несомненно, помогут найти попутный транспорт.
— Благодарю! — капитан Тумбаков развернулся, сделав своим людям жест следовать за собой, и пошёл на выход. А обер-лейтенант поспешил к ожидающим русским офицерам. Лучше сообщить дурные вести как можно скорее.
НЕМЦЫ
По полю в нашу сторону ехал грузовик с натянутым над кузовом брезентовым тентом. Совсем не с той стороны ехал, где была русско-германская база.
Сотник сразу схватился за пулемёт, а я, видя такое, щитки опустил. Но оказалось, зря.
Завидев «Гвидона», грузовик повернул в нашу сторону и в некотором отдалении затормозил. Из кабины выскочил человек в серой германской форме с пикехельмом* в руках, живо надел его и замахал нам, призывая остановиться.
Оказалось, это арьергард тех самых попавших под бомбёжку шагоходных пилотов. Самые непострадавшие. Когда они полезли из кузова, я подумал, что папаня непременно окрестил бы их «лучшими из худших» — не в плане пилотских качеств, конечно, а по состоянию здоровья. Ибо почти все они были кто со ссадинами, кто в повязках. Но легкораненые, точно. И ответственные донельзя.
— Спасать машины — спасать империю! Фатерлянд* важнее жизни! — с пламенем в глазах заявил дядька в пикехельме (при ближайшем рассмотрении оказавшийся полковником).
Достойно уважения.
А ещё я страшно рад, что всё-таки «Гвидон» будет упираться тут не один. Один бы я и за три дня это не растаскал. А так — четыре часа коллективных усилий. Ну или около того, я точно не засекал.
Первым делом я оторвал заклинившую верхнюю часть рампы. Дойчи смотрели и болезненно морщились, а потом дружно полезли в трюм, проверять машины на предмет целостности. И, к нашему общему восторгу, обнаружили несколько, даже не сорвавшихся с крепежа. В том числе и четыре «Вулкана».
«Вулканам» обрадовались уже мы с сотником — пусть и не тяжи, но помощнее «Стрельцов» будут. Таким составом мы и выгружали машины повреждённые. «Покалечились при падении? Ничего, починим, вмятины выправим, и будут как новые!» — объясняли друг другу дойчи. И я их вполне понимал. Шагоходы, которые могли вести бой в условиях современной странной безмагической войны были на вес золота.
Вот и корячились мы. Это ж пока подцепишь эти железяки, да со всем старанием и бережением наружу выволочешь. А когда они сами не идут, то такие, ядрёна колупайка, для перемещения неудобные!
Упарился я, словно своими руками их таскал.
Ближе к финалу этой расчистки подошло ещё два грузовика с пилотами. Я грустно думал, что по виду они вполне соответствуют своим машинам. Даже тот, который на «Гвидон» был предназначен — с рукой на перевязи. Как он в свою машинку забрался и бережно начал приборы осматривать — мне сразу дядька Хаген с «Пантерой» вспомнился.
Я стоял рядом и не знал, какими словами мне объяснить, как мне жаль, что у «Гвидона» манипулятор потерян. Так и стоял бы колом, если бы рацио не ожила:
— «Гвидон», ответьте! — на сей раз запрашивали по-русски.
— Слушаю! — сразу откликнулся сотник.
— Ермаков, ты? — сразу по-другому спросила рация.
— Я, конечно, кому быть!
— Передавай технику дойчам и сюда двигай.
— Понял! — он обернулся ко мне: — Рядовой, слыхал?
— Так точно, ваше благородие! Разрешите до каптёрки сбегать? Тут барахлишко моё оставалось.
— Дуй, только живо.
В РАЗДРАЕ
Я помчался в каптёрку Матвеича.
От прежнего порядка тут не осталось и следа. Во-первых, ударом раскидало всё, что не было закреплено — тарелки упали со стола и побились, сушки вылетели из коробки и раскатились по полу, с ними ложки, вилки… Во-вторых, воняло гарью. Больше из коридора, соединяющего трюм с жилыми палубами дирижабля.
Я на автомате поднял жестянку со смородиновым листом. А вон израсходованный конус огнетушителя брошен. Выходит, здесь кто-то уже был. Огонь затушил и всё наиболее ценное забрал. Уличный бушлат Матвеича и его ремонтный пояс под инструменты исчезли. Не было и моего сидора.
...
Ермаков, увидев меня с жестянкой смородины, стальной ложкой и кухонным ножом (я решил, что раз уж так всё валяется, то не грех и подобрать — если что, при случае Матвеичу верну) только бровью повёл.
— Нету сидора, — пояснил я.
— Надо полагать, хозяйственные бригады уж прошлись, — заметил он. — Заглянешь потом в хозчасть, если не успели распотрошить — вернут. А так новый получишь.
Мы пошагали в обход дирижабля. Бодро, потому как зима здесь хоть и была похожа на наш октябрь, а всё ж таки не лето.
— Тебя как звать-то? — спросил Ермаков.
— Аркадием, — не вдаваясь в подробности, ответил я.
— А меня Пётр Иванычем, — впервые за день улыбнулся сотник. — На отдыхе можно запросто, — он протянул ладонь.
— Очень приятно, ваше благородие, — ответил я на рукопожатие. — Давно здесь?
— Неделя. Мы на западных границах стояли. Как Вильгельм Десятый с воззванием выступил, так нас сразу сюда и двинули. Дойчи как раз с миру по нитке свои старые машинки насобирали. По музеям, говорят. Так-то они сразу устаревшие машины в переплавку отправляют. Рачительные!
Я хмыкнул:
— Вот и нарвались на свою рачительность.
— Не говори, — устало покивал Ермаков. — Но хоть какой-никакой заслон появился, а то ведь пёрла коалиция как по проспекту.
— Понятно теперь, почему немцы нашим старичкам так рады.
— Да ты что! — Ермаков обернулся ко мне, многозначительно вытаращивая глаза. — Там, знаешь, конкурс! Человек по двадцать на место. Эти-то битые, что приехали — считай, самая элита пилотов на всю Германию!
— Ничё се…
— Ага! Кайзерские орлы! — Он оглянулся на поле, на котором вовсю уже шла проверка двигательных качеств спасённой техники. — Ну ничего, наши соколы не хуже будут.
Тут мы обогнули покорёженный хвост дирижабля, и всякие расспросы вылетели у меня из головы. Спасение раненых из-под завалов ещё не завершилось, и вблизи эта картина выглядела ещё более удручающе. Я невольно замер, а после ускорил шаг:
— Пётр Иваныч, я своих попробую найти.
— Давай, — кивнул он. — Ежли отделение не отыщешь, то вон туда, — он показал в сторону лесочка, — любого спросишь, где командование сидит, тебе подскажут.
Сам он поспешным шагом направился к грузовичку с серо-коричневым тентом, рядом с которым на подводы грузили какие-то технические блоки. А я побежал в сторону смятого, обрушенного и частично разобранного брюха дирижабля. Однажды я видел подобное — выброшенного на берег кита, у которого касатки вырвали часть брюшины. Сравнение показалось страшным и неуместным, и я постарался его сморгнуть.
ЗАПАХ СМЕРТИ
Я подбежал к целительнице, руководящей выносом и погрузкой раненых. Погон под белым халатом не видно, но обычно полевые целители рангом не выше капитанов:
— Ваше благородие! Разрешите помочь?
Она глянула на меня сурово:
— Только явился? Столько времени где был?
— На выгрузке тяжёлой техники был занят как оператор «Гвидона»! — вытянулся я.
— М! — скорбная складка меж бровями слегка разгладилась. — Другое дело. Семенихин! Принимай помощника!
— Пошли! — вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. — Самая жопа осталась.
— Поставлю тут? — спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.
Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели — смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.
— Ты от вида ран в обморок не падаешь? — бесцветным голосом уточнил Семенихин.
— Не должен.
— Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…
Дурить не вздумай, — максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.
Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:
— Есть кто⁈
— Есть! — резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. — Лежачего давай!
Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.
— Принимаем, сперва на пол кладём! — чётко сказал Семенихин. — Мягко!
— Понял.
Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени — только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.
Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:
— Слышь, как тебя?
— Аркадий.
— Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.
Я поспешил выполнить указание.
— Всё. Теперича: я — первый, ты — второй. Мягко идём. Максимально! Берись.
Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.
— Взял.
— На раз-два поднимаем…
Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров — столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.
— Сюда — всё, больше не войдёт. Закрывать можно, — сказал один.
Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.
— Г-к… к-х-х… — на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть — не худшее, что с ним случилось.
Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку́. Глупый жест, наверное — смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.
— Гар… мошку… — вдруг довольно отчётливо сказал он, — мою… забери… — устало откинулся на доски и закрыл глаза, словно человек, выполнивший нечто очень важное.
— Заберу, — сказал я, только чтоб его успокоить, а про себя подумал: если найду.
Санитар посмотрел на меня хмуро и закрыл борт. Возница, наблюдающий за процессом, молча отвернулся и тронул вожжи:
— Пошла, родимая!
Мой напарник, всё это время придерживающийся за телегу, отпустил её, будто нехотя, развернулся к разлому и пошёл, переставляя ноги тяжело, как тумбы.
НА ОСТАТКАХ СИЛ
У медицинской палатки санитар был придержан целительницей…
— Семенихин! А ну, ко мне! — докторша суетилась со странным чувством виноватой деловитости: — Иди, маленько поддержу тебя.
Он остановился у откинутого полотнища входа:
— Не, Марь Степанна, лучше из парней кого… — он мотнул головой в сторону очередной подводы.
— Да не смогу я! — чуть не рыдая, сдавленным шёпотом прокричала она. — Нет маны! Так, рябью слегка прошло, я уцепить успела. Только и хватит, чтоб вы совсем падать перестали. Садись, не перечь! Упадёшь с раненым…
Дальше я не слушал, заметив у телеги знакомую фигуру, и пошёл к ней, себе не веря, не желая верить.
— Федя?
Федька Быстров, сплошь перетянутый по груди бинтами, цеплялся за край борта и кусал губы, пытаясь не реветь. Я подошёл ближе, боясь увидеть и уже не сомневаясь…
Тимоха лежал на спине, укрытый коричневой солдатской шинелью, но густой запах крови и
— Аркадий! — позвал меня Семенихин.
И я пошёл за ним. Потому что там, в смятом нутре погибшего дирижабля, оставались ещё парни, которых мы могли спасти.
Рано или поздно всё заканчивается.
Солнце уже изрядно перевалило за полдень, когда меня вместе с остальной санитарной командой отправили отдыхать.
— Говорят… Госпиталь с Орловиц смену на помощь прислал, — с трудом ворочая языком, сказал один из санитаров, так и оставшийся для меня безымянным.
Все молчали. У меня, честно говоря, даже отвечать сил не было. Мы все сидели в ряд на каком-то длинном обломке, хотя я с трудом преодолевал желание лечь. День получился какой-то бесконечный. И он ведь ещё не закончился!
Такого Рождества у меня ещё не было. И дай Бог, чтоб никогда более не бывать…
Я с огромным усилием заставил себя подняться:
— Ладно, парни. Бывайте.
— Ты куда? — Семенихин поднял на меня усталые глаза. — А то давай к нам, в сан-бригаду. Ты парень дельный, нам такие нужны.
— Сто процентов, не одобрят, — развёл руками я, — я ж медведь.
— Д-да-а-а… — с сожалением сказал ещё один санитар, — вашего брата сразу в разведку утягают. Ну бывай. Спасибо!
Я из последних сил пожал санитарам руки и велел ногам шагать. Забрал в углу мед-палатки жестянку со смородиновым листом — отчего-то страсть как жалко бросать было, о Матвеиче память. Хотелось верить, что жив он. Хороший дядька.
И потащился в ту сторону, где, согласно подсказке Ермакова, предположительно находилась штабная землянка. Шёл и оглядывался по сторонам — может, хоть лицо знакомое мелькнёт.
ВЕЩМЕШОК
По части хозяйственников и трофейщиков Ермаков оказался прав. Обойдя территорию медицинского эвакопункта, я своими глазами убедился — не только людей из завалов вытаскивали. Точнее, с людьми за это время как раз практически закончили. Те прибывшие медики — они, оказывается, с какими-то собаками были, которые натасканы людей из-под обвалов доставать. В основном приучены работать в горах, с лавинами, но и среди обломков могут незамеченных раненых отыскивать. Дойчи закончили технику выгружать. В остальном развалины «Императора Константина» шерстили наши же хозбригады. Снимали и вывозили всё, что могло пригодиться. Это в любой армии так — ничего лишнего не бывает. Бывает слишком крепко приколоченное. Или слишком хорошо охраняемое.
Полагаю, скоро от павшего гиганта останется только вовсе уж непригодное. Вот и кончилась легенда. Сколько «Император Константин» под небесами отходил? И такой вот бесславный конец. Отец услышит — расстроится. Быть ободранным собственными же трофейными командами! Мне это почему-то казалось крайне унизительным.
И тут, в ряду рассортированных, словно на блошином рынке, запчастей я увидел сваленные горкой вещмешки. И прямо поверх лежал мой!
Мой, обгорелый с правого бока мешок!
На клапане белели выведенные мной собственноручно раствором хлорки цифры! «491339» и на конце ещё загогулька — это последний нолик частично обгорел, но и его рассмотреть можно было.
— Нет, ты глянь! Я тут страдаю, а он лежит себе! — я с радостью цапнул сидор, но был остановлен возмущённым приказным, присматривающим за порядком:
— Ты чего творишь, болезный⁈ Мародёрить надумал? Это ж ранетых вещички! А которые убитых — те для отправки родне назначены!
— Никто ничего не творит! — со всей оскорблённой справедливостью ответно возмутился я. — Это моё! Из трюма шагоходного из каптёрки сидор забрали? Скажешь нет?
На мой возмущённый вопль подбежал ещё один хозяйственник.
— Пока мы там машины спасали, вы тут барахло моё прибрать успели! — рассердился на обоих сразу я. — И Матвеича бушлат! Опять скажете — нет?
Хозяйственники переглянулись.
— Бушлат был, точно, — кивнул второй, — в трюме забирали. Звиняй, сейчас не найдём.
— Да не надо мне бушлат, — слегка остыл я. — Матвеич мне едва по плечо, куда он мне. Сидор отдайте, да и ладно.
— А точно твой? — снова ревниво спросил первый.
— На, смотри! — я отстегнул клапан на левом кармане гимнастёрки и предъявил набитые хлоркой цифры. — Читай номер!
— Иди ты! Точно твой! У нолика, правда, уголок отгорел, да и хрен с ним, забирай! Я потом капитану доложусь.
— Спасибо, — сразу успокоился я. Да и не было у меня сил на особые возмущения. — Вот всем спасибам спасиба, братцы. А то, как на войне без личных вещичек-то? Ещё шинель бы мою отыскать.
— Шинели уж на склад отправили, — сказал второй. — Ты к каптенармусу зайди, он выдаст.
— Добро́! — я подхватил сидор и устало пошёл в сторону лесочка.
На самом деле, повезло мне, что солнце выползло и припекает. Хорош бы я был сейчас без шинели! Редкие остатки прозрачного снежка сразу начали дружно таять, в воздухе остро запахло сырой землёй и расщеплённым свежим деревом.
Шёл, смотрел на банку, подписанную квадратным почерком Матвеича. Думал одновременно и про старого техника, и про то, что чаю бы сейчас… И тут до меня дошло — чего я эту банку-то в руках тащу? У меня ж теперь сидор есть! Оглянулся — сейчас бы как в сказке, сесть на пенёк. От пирожка я бы тоже, между прочим, не отказался. Но вокруг, как назло — ни одного пенька!
— О! — взгляд мой упал на валяющееся чуть в отдалении дерево, похоже, вырванное взрывом.
Отошёл я с тропинки, устроился на импровизированной «лавочке», где расстояние меж ветвями посвободнее показалось, залез в мешок… и обомлел.
Не мой сидор-то!
У меня барахло было армейское стандартное, без излишеств, так сказать. Всё казённое. А тут тебе мешочек для чая вышитый, тёмное сало холодного копчения, завёрнутое в вощёную бумагу. Даже кружка в чехле вязаном, чтоб руки не обжигать.
А номер как же?..
Я торопливо рылся в чужих вещах, искал документы. И как назло нашёл их почти на самом дне, у прожжённого края. Синяя солдатская книжка тоже частично прогорела, от фотографии только низ уцелел. А вот имя… Аркадий Ильич Дерунов. Тёзка мой бурый!
Я тупо таращился в документ. Номера у нас, оказывается, почти совпадали. Только мой был «4913390», а у него «4913398».
И что делать? Бежать назад, говорить, что ошибся я? Это после того, как чуть не концерт хозяйственникам устроил?
Ядрёна колупайка…
Надо узнать хоть, где у них тут госпиталь. Вряд ли сильно далеко. Тут в европах вообще ничего «далеко» не бывает, всё рядом. Отвезу тёзке сидор лично, расскажу, как обознался, посмеёмся!
А на себя новое получу. У каптенармуса!
Приняв это волевое решение, я заставил натруженные ноги встать и тащить меня в сторону расположения части.
В ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ
Странная какая-то тишина царила вокруг. И безлюдье. Очень мне это сделалось подозрительно, пока я медвежьим слухом не разобрал знакомый мерный шорох цепочки. Никак, кадило?
И тут же, подтверждая мою догадку, послышался негромкий хорошо поставленный голос:
— Благословен Бог наш…
Отпевание началось!
Ноги сами понесли меня туда.
Если б не кусты, я бы издалека увидел эту толпу — простоволосую, понуро опустившую головы. Я подошёл и встал с края. И тут понял в чём ужас. Лежащих в рядах на земле было гораздо больше, чем стоящих. Сколько же наших гадские англы покрошили!
Батюшка размеренно читал молитву. Я стоял, смотрел на длинный ряд прикрытых шинелями тел и думал, что вот и я мог бы тут лежать, если бы не нужные механические навыки. Некоторые лица отдавались болезненным узнаванием. С этим в поезде рядом ехали. Этого помню, за вещевым довольствием вместе стояли. Этого в столовой видел. Тимоха Быстров… Против него в ряду живых, уже не стесняясь, плакал Федька.
Дальше лежали наши, оборотни. Вон рысёнок Фимка, который ни с кем уж не будет заедаться. И сосед его, имени не помню. И ещё, ещё лица, так жадно слушавшие истории про героического медведя Илюху Коршунова и друга его, волка Серго Багратиона. Как они мечтали, что совершат не менее славные подвиги! И… тут я понял, что не буду искать госпиталь. Потому что дальше, во втором ряду, лежал мой тёзка, Аркадий Дерунов. Бурый мишка. Как он понадеялся тогда, что родню нашёл! И как расстроился потом.
Не выйдет у нас, значицца, в бою побрататься.
Такая злость меня вдруг взяла. И решил я, что никуда я этот сидор не понесу. И книжку солдатскую не сдам. Ведь Коркин — кто такой? Его ведь и не было никогда. Всей жизни Аркашки Коркина — шесть неполных дней. Придёт запрос в Железногорск на подтверждение личности — там и отпишут, мол: нету такого и никогда не значился. Бросится служба безопасности подозрительного Коркина ловить — а его снова нету. Погиб при атаке. Вот и спроса нет.
Батюшка, нараспев произнося молитву и размеренно помахивая кадилом, пошёл сперва вдоль ряда мёртвых, потом обернулся к живым. Прозрачные клубы курящегося ладана поплыли вдоль строя. И мне, на удивление, как-то легче вдруг стало. Отступил надоевший уже за сегодня сиреневый туман. Бодрости маленько прибавилось.
Да. Помер Аркашка Коркин. Он и так нежизнеспособен был. Что́подложным именем назвался — руки за спину и разбирательства, что́герцогским сынком себя обнаружить, чтоб наоборот — принеслись телохранители из Третьего отделения и под локоточки везде водили, а начальство только ласково улыбалось бы… тьфу! Тут даже не знаешь, что хуже. Оба хуже, верно.
А Аркадий Дерунов пускай воюет. Я уж постараюсь, чтоб воевал он достойно. Чтоб родители им гордились. А если судьба погибнуть мне — старики хоть пенсию за сына побольше получать будут.
Батюшка затянул «вечную память», и все стоящие растянуто подхватили. После похоронная бригада принялась укладывать тела в могилу, а мы по очереди подходили и прощались. Сперва подпустили ходячих раненых, среди которых был и Федька. Я надеялся, что подойду к нему позже, но их всех тут же под сердитое покрикивание знакомой целительницы Марь Степанны загрузили в грузовичок и отправили в госпиталь. Может, и к лучшему. Что говорить в таких случаях, и как поддержать, когда брат погиб, я выдумать не мог.
Следом разрешили прощаться остальным. Мы подходили друг за другом хмурой цепочкой, кидали в могилу по три горсти земли. Гробов не было, и земля мягко стукалась о солдатские шинели, которыми были укрыты погибшие. И несмотря на яркое солнце, плечи пробирал озноб.
НАЙТИ НАЧАЛЬСТВО!
Я ещё постоял у братской могилы, уверил себя в правильности принятого решения и направился отыскивать штабную землянку.
На глаза начальству, согласно армейским заветам, конечно, лишний раз лучше не попадаться. Косяки за каждым всегда найдутся. Сидор прожёг? Прожёг. Шинель, опять же, пролюбил. Уже два косяка! Документ не сохранил! Три! И третий косяк, почитай, всех злее!
С другой стороны, «Гвидона» из трюма кто вывел? Я. Кто бой принял и, пока они тут муравьёв изображали, почти в одну каску сорвал наступление франков? Опять же я. Так что — кто молодец? Я молодец!
Я приободрился и зашагал живее. День к вечеру, а я болтаюсь тут, как известная субстанция в проруби.
Хотел уже спросить кого-нибудь из навстречу попадающихся, и вдруг, гляжу — проносится машина. Что характерно, открытая, поднята на колёсах довольно высоко. Модель я не узнал, но явно приспособлена по бездорожью гонять. Из машины выскочил офицер с запечатанным пакетом, у самого морда серьёзная — сразу видно, не по личному делу прилетел. И по ступенькам вниз — шасть. И землянка — не просто так себе, а укреплённая как следует, настоящий блиндаж.
А рядом, смотрю, и часовой стоит. Ну, точно, тут командиры сидеть должны.
Туда я и направился. И угадал! На табличке, подвешенной на гвоздик у входа аккуратно на немецком, а ниже на русском было выведено: «Русский экспедиционный корпус В/Ч №15». Вот дойчи! Хоть и временное укрытие, а без таблички обойтись не могут.
Только меня немчик-часовой так легко, как того офицера, пропускать не собирался:
— Стой! — он сурово преградил мне путь. — Куда вы есть следовать?
— Есть уже очень хочется, — внезапно вспомнил я папанины рассказы о том, как он в начале их знакомства над дядь Хагеном подшучивал, — поэтому я, понимаешь, и вынужден следовать.
— Я не есть понимайт, — нахмурился немчик. Судя по его взгляду, он перебирал в голове возможные варианты из солдатского разговорника: — По какому вопросу?
Я решил не мучить парня и переключился на немецкий:
— Видишь ли, братец, я с упавшего дирижабля иду.
Немец обрадовался, что со мной можно вести нормальный диалог, но снова нахмурился:
— Почему вы не проследовали в расположение своего отделения?
— Да потому что я не знаю, где оно, это, мать его, отделение! — воскликнул я. — Долетели мы вообще до нужного места или нет? Может, всех по месту службы увезли уже, пока я там воевал, подъёмный кран изображал да сан-бригаде помогал? Вещи еле нашёл, шинели нет! И чего? И куда? Жрать охота…
Часовой от моей эмоциональной тирады не растерялся:
— Я вызову дежурного офицера, он разберётся.
Но тут к блиндажу подлетел уже виденный мной днём грузовичок с пятнистым тентом, из кабины которого выскочил Ермаков:
— О! Аркадий!
— Так точно, ваше благородие! — подтвердил свою сущность я.
— Это ты только сейчас добрался?
— Да не добрался ещё. Рылом не вышел, не пускают.
— Это пустое! Сейчас всё устроим. И удачно ты, друг Аркадий, именно сейчас сюда пришёл. Я ведь уже собирался тебя искать. Наше с тобой выступление так здорово понравилось совместному начальству, что хотят нас в один экипаж на постоянной основе вписать. Через неделю следующая партия машин прибывает, там «Гвидонов» аж три штуки будет. Выбирай любой!
Я развёл руками.
— Вы только не обижайтесь, ваше благородие, но мне, наверное, лучше ногами по земле.
— Это почему же, Аркадий? Ты меня, право, удивляешь. Это же такой карьерный скачок! Подумай! — Видно было что сотник не обижен, а крепко озадачен.
— Так оборотень я. Медведь. На распределительном сразу сказали, чтоб в технари не целился, не отпустят. Мне бы в разведку или ещё куда. По лесам самое оно будет.
— А-а-а-а! — понимающе протянул Ермаков. — А я уж, ко греху, подумал, что обидел тебя чем. А оно вон чего. Но тут ты прав, вашего брата оборотней сильно в разведке ценят.
— Так что прошу извинить, придётся вам искать другого пилота.
— Да теперь-то понятно. Но смотри, наградное я на тебя всё равно подавать собираюсь. Ордена-медали — они лишними не бывают! — поднял вверх палец сотник.
— Вот с этим согласен! — рассмеялся я.
Вы не думайте, не для «спасиб высочайших» я воевать прилетел. Но когда они есть, это ж лучше?
КОМАНДНЫЙ БЛИНДАЖ
Мы спустились в блиндаж.
В углу за отдельным столиком строчил чего-то в бумагах, видимо, писарь. А за сколоченным из досок столом сидели два офицера. Наш, в нашивках казачьего войскового старшины*, и какой-то дойч, аж оберст-лейтенант**.
— Разрешите доложиться! — браво рявкнул сотник и тут же хлопнул меня плечу: — Вот! Парень, что в бой «Гвидона» вывел. Аркадий! — он вопросительно посмотрел на меня: — Ты извини, фамилиев я твоих не знаю.
— Дерунов! — я прищёлкнул каблуками и уставно вытянулся.
Решил же? Значит, решил! Будем Деруновы!
— Молодцом! Благодарность тебе!
— Служу Российской империи! — ещё сильнее вытянулся я.
— Ну что? Пойдёшь в пилоты на «Гвидона»? За тебя тут сильно просили, — войсковой старшина кивнул на сотника.
— Простите, вашвысокбродь, так вы ж меня сами в пилоты не назначите, — максимально вежливо возразил я.
— Эт почему? — удивился войсковой старшина.
— Так ить медведь я. Оборотень. На передислокационном предупреждали…
— О-о-о! — перебил меня войсковой старшина. — Нет, Ермаков, ты как хочешь, а медведя я тебе не отдам! Ты видел, у оборотней больше пол-отделения пополнения выкосило, а остальные в госпиталь отъехали, да тяжёлые в основном! Их и так-то было не больше полста, а теперь — когда они в строй вернутся⁈ Медведя в пилоты! Нет и нет!
— Да я уж понял, — вздохнул сотник. — Непруха, как она есть.
Оберст-лейтенант, прислушивавшийся к разговору, закивал сам себе:
— Braunbär — das ist gut!*
— Прошу прощения, герр оберст-лейтенант, — пояснил я для него по-немецки, — но я белый. Не очень крупный, примерно с бурого размерами.
— О! — обрадовался немец. — Вы говорите по-немецки! У вас отличное произношение.
— Благодарю.
— Вы уверены, что вы белый? Может, вы альбинос? Такие прецеденты бывают.
— Не могу знать, герр оберст-лейтенант. В документах указано просто: «медведь».
— Действительно, без особой разницы нам, — резюмировал немец, — главное, что вы обладаете рядом крайне важных характеристик!
— Что касается определения, — подхватил войсковой старшина, — в разведывательно-диверсионный взвод тебя припишем, самое место тебе там. Да если и по-иному распорядиться, пронюхают ведь и такой хай подымут! Так что быть тебе, Дерунов, разведчиком-диверсантом. Так… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Найдёшь старшего вахмистра Онуфриенко. В разведвзоде он за главного. Доложишься о прибытии. Вопросы есть?
— Есть, ваше высокоблагородие. — Я помялся под внимательными взглядами. — У меня документ пообгорел. Воинская книжка почти всё — наполовину сгорела. Ещё сидор, тоже, но это такое, а вот документ…
— По этому поводу вам следует обратиться в армейскую канцелярию, вам сделают дубликат по утере внешнего вида, — строго кивнул оберст-лейтенант. — Пребывать в части с повреждённым документом — это непорядок!
— Понял, Дерунов? — усмехнулся войсковой старшина. — Тут с этим строго. Всенепременно орднунг должон быть. И чтоб срочно. Это тебе не родные палестины.
— Так точно, понял, вашвысокбродь! Разрешите идти исполнять?
— Иди уж, герой. На довольствие встать не забудь.
— Слушаю, господин восковой старшина!
Я щёлкнул каблуками и вышел.
КАНЦЕЛЯРИЯ
Часовой немчик у входа одарил меня пристальным подозрительным взглядом. Но я решил его же помощью и воспользоваться. А чего он тут стоит, спрашивается — для красоты, что ли?
— Братец, мне сказали в канцелярию обратиться. Это где?
— Обойдите вокруг, с противоположной стороны будет вход.
— Вот спасибо! — обрадовался я. — Ну, будь здоров, не кашляй!
Зачем я прибавил это, я прям не знаю. Часовой озадачился, а я пошёл вокруг насыпанного поверх блиндажа холмика. С противоположной стороны и впрямь был второй вход, только уже без часового. Внутри обнаружился лысый как коленка гауптман в небольших круглых очках.
Я постучал в косяк:
— Разрешите войти?
— Я-я, прошу входить. Какой у вас вопрос?
Говорил по-русски он, вроде, вполне чисто, так что поначалу и я также стал объясняться, что авария, что пожар, книжка солдатская прогорела и велели исправить. Но услышав про порчу документа гауптман так разволновался, что стал путать падежи и окончания:
— Я вынужден поставить вам на вид о нарушений. Солдатский книжка есть постоянно находиться в левый карман гимнастёрка. Это ваш непреложный обязанность!
— Вы можете спокойно говорить по-немецки, герр гауптман, — сказал на дойче я, — я буду гораздо лучше вас понимать.
Он посмотрел на меня внимательно:
— Вы немец?
— Нет, но я вырос в окружении немцев. В нашей деревне есть целая немецкая улица.
— Очень хорошо, — он переложил несколько бумажек. — В какое подразделение вы определены?
— В разведроту, герр гауптман. Я оборотень.
— Ах, вот что! — он кивнул. — Как я уже говорил, каждый военнослужащий обязан постоянно носить в левом кармане гимнастёрки или кителя документ, удостоверяющий его личность. Однако военнослужащие из частей разведки освобождены от этого требования, а в момент выхода на задание даже напротив — обязаны оставлять документы в расположении роты дежурному или сдавать их в канцелярию. Поскольку все оборотни сразу приписываются к разведке, я не буду заносить в ваше личное дело запись о нарушении. Однако я должен произвести необходимые записи о причинах повреждений, а также замеры.
— Замеры? — не понял я, почему-то сразу вспомнив похороны и отсутствие гробов.
— Именно. Бертильонаж, разве вам не осуществляли?
— Ах, эти замеры! Конечно! Я просто не понял.
Тьфу, блин. Точно, устал сегодня. Кому, нахрен, гробовщики на фронте нужны с их замерами? Но бертильонаж, признаться, меня тоже слегка настораживал. С Деруновым мы так-то шибко похожи были. Но всё равно тревожно.
Гауптман достал из тумбочки портновскую ленту и тщательно сверил данные — рост стоя, рост сидя, обхват головы, размах рук и прочее, сообщив мне в итоге:
— Да, всё верно! Ещё попрошу вас совершить превращение. Вы сможете это сделать внутри землянки?
— Смогу, не такой уж я и большой.
Я перекинулся в медведя. Гауптман посмотрел на меня поверх очков.
—
— Так точно!
— Но здесь указано просто «медведь».
— Прапорщик сказал, строчка короткая.
— Действительно. Хм. Что ж, пусть так. Возвращайтесь в человеческий вид и… — он замешкался, с недовольством разглядывая мою физиономию.
— Что-то не так, герр гауптман?
— Я вижу, вы сегодня не брились?
— Да я уж четыре дня не брился! Как задание с расконсервацией целого трюма шагоходов навалилось, так мне и вздохнуть некогда было. Только встал — бегом к машинам, и до самого отбоя.
— Реалии войны, — скорбно покачал он головой. — Впрочем, насколько я знаю, в русской армии бороды не запрещены?
— Никак нет, не запрещены, герр гауптман.
— Значит, мы ничего не нарушим. В противном случае мне придётся отложить снимок на завтра, а это снова отсрочка постановки на довольствие. Вы желаете прежде пройти в расположение вашего взвода и побриться?
— Нет уж, давайте сразу.
— Хорошо. Это ваше право. Присаживайтесь вон туда, на стул. Во всём должен быть порядок. В моём подразделении вы не будете разгуливать с документом без фотографии.
На этой пафосной ноте гауптман лично меня сфотографировал, применив громоздкий ящик старинного полевого фотоаппарата, и велел прийти за документом попозже:
— Старые технологии, к сожалению, требуют больше времени, чем привычные нам. Но такова гримаса времени. Я должен предупредить вас, что пока вы не получите документ, удостоверенный полковой печатью, вас не поставят на довольствие. Поэтому не задерживайтесь. Полтора часа.
— Слушаю, герр гауптман! Есть прибыть через полтора часа!
Он кивнул довольный моей совершенно «немецкой» реакцией:
— Разведвзвод размещён на северо-запад отсюда, сразу за складами вещевого довольствия. Можете идти.
Я чётко развернулся и удалился почти строевым шагом.
На довольствие, значит, через два часа только встану. Мда. Да потом ещё поди поищи каптенармуса. Или у них тут всех полевая кухня кормит? А кушать-то уже хотелось основательно.
НАПРАВЛЕН КОМАНДОВАНИЕМ!
Разведку нашёл просто. Тут ржали. И не просто смеялись, а натуральным образом ржали. Восемь глоток обсуждали какого-то Степана, которого нежданно прослабило вот прям во время ускоренного рейда по тылам. Обозначенный Степан на ржач не обижался и сквозь слёзы смеха пытался пояснить:
— Я ж почему? Я ж прямо перед рейдом на кухне помогал…
— Ага! Исключительно из бескорыстных побуждений! — саркастически воскликнул кто-то, а второй голос добавил:
— Признайся, Стёпа, корень всей твоей дружеской помощи в том, что ты вечно хочешь жрать, сколь тя ни корми!
— Ну хочу! — сразу и признался Степан. — Хочу! Большой я потому что.
— Так ты и так двойную пайку получаешь!
— Да она маленькая какая-то, — обиженно сказал Степан, вызвав дружный грохот смеха.
— И что? — потребовал объяснений кто-то. — С кухней-то что?
— А-а… с кухней… Добрые они. Ешь, говорят, каши рисовой с тушняком, сколь влезет. Ну я и… усугубил.
— Ты про воду, про воду скажи!
— А чё вода? Ну запил холодной водичкой.
— Да почему холодной-то, дурень? — с досадой спросил кто-то.
— Люблю…
Тут все стали ржать ещё пуще, а я не удержался и полюбопытствовал:
— И чего, как справился-то?
— Черёмухой сушёной заел, всегда имею в заначке запасец, — ответил Стёпа, враз переставая ржать. — А ты, мил человек, чей будешь?
И на меня уставились восемь подозрительных взглядов. Нет, девять, включая Степана-то. И что характерно, совсем без веселия.
— Так получается — ваш я, — развёл я руками. — Рядовой Аркадий Дерунов, приписан к развед-диверсионному взводу. Командир, отец наш, предписание выдал поступить в распоряжение старшего вахмистра Онуфриенко. Документы будут через два часа по причине утери товарного состояния. Сгорели они.
— И зачем ты нам такой красивый нужен? — спросил меня седой вислоусый казак, как бы не тот самый Онуфриенко, поскольку знаков различия на нём не было. Хотя батя говаривал, что в разведке это часто так.
— А чё — не надо? — изобразил простодушие я. — Так я тогда к технарям пошёл, ихний сотник уж так меня в пилоты на «Гвидона» сватал. Не поздно, поди, ещё переиграть.
— Не, ты погоди-и-и! — остановил меня черноглазый парень горской наружности. — Тебя к нам чего прислали? Ты оборотень, что ли?
— Ну, допустим, мишка.
— Медведь! — радостно заорал чернявый. — Это ж какая силища!
— Силища умеренная, — сразу предупредил я. — У меня врождённая мелкость.
— Что — такой маленький медведь? — Степан сделал большие круглые глаза и показал рукой рост примерно на уровне табуретки. — С овчарку хоть будешь?
— Ну не с овчарку, — усмехнулся я. — С бурого буду.
— В смысле — с бурого? — не понял Онуфриенко.
— Так белый я. Белый мишка.
— Как Коршуновы⁈ — разом обрадовались все.
Вот тут мы выходим на охрененно тонкий лёд.
— Да не! Коршуновы — они ж высшие белые медведи, мне до них как до обеих Америк раком. Маленький я. Как обычный бурый примерно.
— Так! — Онуфриенко помотал головой и встал, упирая руки в боки: — А ну обернись!
Я поставил сидор на лавку и накинул шкуру.
— Ну вот!!! — радостно заорал чернявый. — А то «маленький, маленький»! А он вон какой здоровенный!
Забавно и непривычно было слышать такое в свой адрес, особенно по сравнению с папаней.
Так, отставить! — прикрикнул я сам на себя. — Я теперь свой собственный.
— Нормально! — одобрил Онуфриенко. — А то, понимаешь, понаберут волков, оленей и барсуков!
— Что, реально оленей? — удивился я.
— Самых натуральных. С рогами… такими, ветвистыми. Не всем, понимаешь, с жёнами повезло.
Разведчики вновь грянули хохотом, а Степан возмущённо заорал:
— Нет, ты гляди, и тут на оленей поклёп!
В общем, в разведвзвод я вписался нормально. Особенно помог кусок копчённого сала из сидора тёзки Дерунова. Ребята такому привету из России-матушки, конечно, обрадовались. Говорить, что это вообще-то не моё, я не стал. Моему тёзке это уже не поможет. А помянули мы погибших добровольцев по всем правилам. И вот не надо тут морали читать! По сто грамм всего, да под приличную закуску — для здоровых парней это вообще не доза. Да и Олег Петрович против не был. Это так Онуфриенко звали. Его единственного в разведвзводе звали по имени-отчеству. Знать — заслужил!
ГЕРМАНСКОГО ОБРАЗЦА
Вот как раз посидели мы, помянули, поговорили, расспросили меня парни про боевое крещение, а потом я пошёл получать «папирен». И трое новых товарищей из взвода тоже вместе со мной пошли. Я, признаться, такому коллективному выходу весьма удивился:
— Это зачем такое представительство? Тут, вроде, и теряться негде.
Тут мне хором бросились пояснять:
— Ты же после канцелярии обязан на довольствие стать, так?
— Так. И что, сам не справлюсь? — не понял я.
— Именно. Не справишься ты с этим важным делом, — хлопнул меня по плечу чернявый Артак, разбитной и шалопутный парень откуда-то из Джермука, городка в Армении.
К слову, и не скажешь, что этот черноусый широкоплечий красавец в зверином виде — камышовый кот (он же болотная рысь). Но не обыкновенный, навроде зоопаркового, а, как почти все оборотни России, прошедший клинику профессора Кнопелева. Как вам болотная рысь размером со среднеазиатскую овчарку? А? Страх и ужас ночной.
— Тут такие кладовщики, ёксель-моксель! — поддержал его Степан. — Куда там церберам! Так что, не обижайся, подмога тебе прям необходима. И желательно командная! Как минимум боевая тройка. Это я тебе говорю!
— Предпочтительно с командиром во главе, — припечатал Онуфриенко, солидно поправляя усы.
С такими доводами спорить как-то язык не поворачивался.
Но сперва мы направились в канцелярию, и лысый гауптман споро выдал мне официальный «папирен» немецкого образца, на первой странице которого значилось: «Выдано взамен повреждённого в бою». По этому доку́менту я именовался Аркадием Ильичом Деруновым, казачьего сословия, в графе общих дополнений значилось — оборотень, медведь. И больше никаких данных.
Морда на фотокарточке получилась отменная — глаза с усталости в тёмных кругах, небритый, от круглой курсантской физиономии следа не осталось — родня не узнает! Обрадовался я этому страшно.
— Поздравляю с получением документа! — торжественно сказал гауптман. — И помните: перед выходом на задание необходимо сдавать солдатскую книжку командиру или мне.
— Благодарю, герр гауптман. И буду помнить.
— Сейчас вам необходимо встать на довольствие. Разъяснить вам дорогу?
— Спасибо, не нужно. Командир взвода настоял на том, чтобы меня сопроводить. Он ожидает снаружи.
— Что ж, прекрасно. Можете идти.
Каптенармусы, на удивление, оказались не дойчами, а нашими, откуда-то из-под Полтавы. Два молодца, одинаковых с лица, заведующие приличным таким вещевым складом и учётом выдачи провианта. Ох и жуки прижимистые! Снега у таких зимой не выпросишь. Чуть сходу нас не выперли под предлогом того, что уже поздно.
— Слышь, родимые, вы не охренели в атаке? — ласково спросил их Онуфриенко. — По-вашему, разведчик должен на пустой желудок спать и без шинельки? В
В общем, куркули хоть и пытались что-то возражать, но быстро сдулись, и мы, довольные своей блестящей моральной победой и нагруженные разнообразными свёртками, последовали в расположение. Вот тут-то нам навстречу и выскочил вестовой, ещё издалека начавший размахивать планшеткой.
ВОПРОСЫ КАЗЁННОГО ДОВОЛЬСТВИЯ
— Онуфриенко! Быстро к командиру! Бегом!
— Ты не «быстрай» мне! — отбрил его Онуфриенко. — Щас вещи бросим, и уж тогда будем посмотреть, куды бечь…
— Наглый ты, вахмистр! Как бы боком тебе это не вышло! — попытался урезонить его вестовой. — Я ж не просто так.
— Так и мы не просто так. Тебе сказали вызвать нас? Зачем — соображаешь? Знать, в рейд пойдём. А в этом деле торопиться никак, — обстоятельно ответил ему Олег Петрович. — И вообще, неча супротив меня топтаться. У тебя, поди, ещё к кому поручения есть? Вот и беги себе…
Но, глядя вслед удаляющемуся бурчащему вестовому, с сомнением нахмурился:
— А знаете что, ребятки, схожу-ка я сразу. Вдруг что срочное? Заодно у Готлибовича ППШ Аркашин получу.
— Ух ты! — восхитился я. — Я и не знал, что их начали в армию поставлять! Думал, с винтарём придётся ползать или на крайний случай с Дегтярёвым.
— Поставля-я-яют, — Онуфриенко равномерно распределил по нам троим свою часть поклажи, — но не всем. Пехоте вот пока не полагается. А разведке — сам Бог велел. Потому что габариты и надёжность в деле ползанья по чигирям — они, брат Аркадий, имеют существенное значение.
— Не поспоришь, господин старший вахмистр.
Дальнобойность весьма приличная, кучность стрельбы хорошая, дальность одиночного прицельного выстрела — до полукилометра (если, конечно, бойцу удалось достаточное время уделить стрелковой подготовке — а я из ППШ пострелять успел как следует). Жаловались на него некоторые — мол, тяжеловат — но это уж точно не медведя проблема. Тяжёлый? Дайте три! Зато надёжность какая!
— Ну всё, — кивнул сразу всем Онуфриенко, — шагайте к нам. Аркадия определите пока.
— Есть определить, — ответил за всех Степан и деловито подтолкнул Артака в спину своей стопкой поклажи: — шагай, малохольный!
— Чего я…
— Это значит, что тебя мало холили. И лелеяли, — обстоятельно пояснил Стёпа, едва не наступая Артаку на пятки. — Поэтому ты и задохлик такой.
— Э-э! Это кто ещё задохлик!
В общем, чувствую, не скучно будет.
С ОКАЗИЕЙ
Комендатура отыскалась быстро. И даже отдел транспортировки, в котором сидело трое по-немецки деревянных и до тошноты ответственных, но слегка серых уже офицера.
Долгим взглядом посмотрев в предъявленную корочку документа, гауптман поднял на Тумбакова усталые глаза:
— Содействие какого рода вам требуется?
— Мне необходимо как можно быстрее попасть в военную часть номер пятнадцать Русского экспедиционного корпуса. К месту крушения дирижабля «Император Константин».
— Сожалею, но легковых машин в моём распоряжении сейчас нет…
— Легковая нас вряд ли выручит. Со мной четыре человека сопровождения.
Гауптман на секунду замер, прекратив перебирать бумаги.
— Пятеро?
— Так точно.
Обер-лейтенант за соседним столом что-то быстро сказал на местном наречии. Среди смутно угадываемых слов Тумбаков разобрал что-то похожее на «пошта».
— Капитан, как вы смотрите на то, чтобы добраться до места с почтовым грузовиком? — уточнил гауптман, слегка оживляясь. — Он сейчас загружается.
— До В/Ч номер пятнадцать?
— Это будет не первая остановка, но — да, она входит в маршрут. Единственное, в кузове не очень комфортно. Пожалуй даже, наоборот.
— Мы не привередливы. Как скоро мы будем на месте?
— С учётом нескольких задержек на разгрузку-погрузку, примерно через два с половиной часа.
— Отлично! Оформляйте сопроводительный документ.
Без соответствующей бумаги у немцев — никуда.
РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНО-ДИВЕРСИОННЫЙ ВЗВОД
Явился старший вахмистр через час, смурной. Первым делом вручил мне ППШ, осчастливив сверх того двумя подсумками со сменными барабанными магазинами к нему, сообщив коротко:
— Полные.
Потом подумал и уточнил:
— Обращаться умеешь? Общевойсковую с винтовкой, поди, проходил?
— Умею, господин старший вахмистр. Зачёт по стрельбе из данного вида оружия на отлично. Также винтовка Мосина, пистолет «Тульский Токарев», револьвер системы «Нагана».
— Молодца, — кивнул Онуфриенко. А Стёпа-олень присвистнул:
— Нормально в Сибири дело поставлено!
— Я на Коршуновском заводе в специальном военном кружке занимался, — практически не соврал я, — у них там даже заграничные всякие были. «Смит-Вессон», «Сильвия»* итальянская и другие ещё. И автоматы разные — дойчевские и даже аглицкие.
— Моща, — согласился Онуфриенко. — А я ещё сомневался, отдавать тебе ТТ или нет. Ну держи, не застрелишься. Получится трофеями разжиться — глядишь, чего-нибудь из арсенала коалиции тебе дополнительно подберём.
В добавок мне были вручены несколько подсумков с разными гранатами и чехол с казённым ножом для диверсионных подразделений, деда Лёша такие обычно свинорезами называл.
Закончив выдачу «подарков», командир объявил уже всем:
— Собираемся ребята. Выходим в ночь. Как бы не на неделю.
— Ого! — протянул кто-то.
— Вот и я говорю — ого! Один вопрос — Дерунов. Только из боя, да день на эвакуации занят был. — Онуфриенко посмотрел на меня: — Оставить тебя, что ли?
Я аж растерялся. А потом возмутился:
— А чего меня оставлять-то? Я в порядке!
И сам удивился собственному ощущению — действительно, я в порядке был, даром что два часа назад еле ноги волок. И куда вся усталость делась?
— Уверен? — требовательно спросил командир. — Соображай, таскать тебя на горбу не хотелось бы.
— Уверен, сто процентов.
— Ну, лады. Взвод, слушай вводную.
ЗАДАНИЕ
— Идём на ликвидацию! — Онуфриенко подошёл к столу и, смахнув ладонью крошки, расстелил на нём карту. — Смотрим сюда. Никаких пометок на наших картах не будет. Во избежание. Вот тут и вот тут были замечены команды «зачистки территорий».
Он нашёл взглядом меня.
— Это англы и их союзники так изящно, — он невесело покривился, — называют команды уничтожения местных жителей.
— Как это — местных жителей? Гражданских? — не понял я.
— Именно. Вам на политинформациях не доводили?
— Да я на одной только и был. Там про самое начало рассказывали.
— Тогда слушай сюда. На западе, ближе к франкской и голландской границе, частично смешанное население. Оно признано коалицией «серым». То есть, не совсем чистым, но годным для использования в качестве рабочей силы. Там тоже всё невесело. Население объявлено «социально зависимым». Рабочий паёк получают только способные трудиться. При этом все производства, что в городе, что в селе, переходят в собственность коалиции. Если отбросить красивые кружева, рабочие, фермеры, служащие — все объявлены собственностью ЕКНЦ.
— Это что ещё?
— Всё она, Европейская коалиция новой цивилизации. Такие вот правила. Рабский труд, фактически. Перемещения без дозволения запрещены. Беженцев расстреливают. Покинуть место работы без разрешения поставленных управляющих нельзя.
— Погоди, а… А те, кто не могут работать? Дети, старики?
— Дети, как «фактор воспроизводства» получают небольшой паёк. Старики — нет. Работающие могут выделять им что-то. Если управляющий разрешит вынести часть пайка с места работы, потому что в основном так устроено, что питание по месту работы. Пришёл — поел. Пока массовых смертей не зафиксировано. Всё же, времени мало прошло. У каждого дома какие-то хоть минимальные припасы есть. Однако есть данные, что на части территорий стариков собирают и вывозят. Куда — неизвестно.
— Хер-р-рас-се, воинские ндравы!
— Это, Аркаш, ещё не худшее. Моравия, к примеру, признана «грязной» зоной. Тут очень много славян. Все славяне подлежат зачистке. В новую цивилизацию мы не годимся.
Я смотрел на Онуфриенко, не веря своим ушам.
— И детей?
— Всех. Запирают по домам, жгут, стреляют, к деревьям колючей проволокой приматывают, собаками травят. Это я тебе говорю, чтоб ты понимал, на что мы можем натолкнуться. На этих чистильщиков мы и идём охотиться.
Осталось только выматериться про себя.
Собирались разведчики споро и видно, что привычно. Пока Онуфриенко не хлопнул себя по лбу:
— Твою же Машу! Снег-то стаял! А Дерунов? — и все, как по команде, уставились на меня. — Мысли какие есть? — старший вахмистр посмотрел на своих бойцов.
— Есть! Разрешите исполнять? — живо отозвался Артак.
— Это ты внезапно, но давай, продемонстрируй, — хмыкнул Олег Петрович.
Артак метнулся в землянку и после приглушённых матов и некоторого грохота выскочил с непонятного вида свёртком.
— Вот! Как знал, что нужное! А то всё — «Нахрена тебе надо?» да «Зачем тащишь?» А вот! Пригодилось! Не зря я у итальяшек её спёр!
— И чего это за народное итальянское творчество? — недоверчиво спросил вахмистр.
— Аркадий у нас белый мишка, так? — деловито приговаривал Артак, встряхивая и разворачивая свёрток. — Белое в лесу сильно видно будет. А с маскировкой…
При ближайшем рассмотрении предмет оказался здоровенной маскировочной сетью. Зелёно-буро-коричневые разводы размывали силуэт, да ещё и обильно специальные лохматушки понашиты. Такое на броневичок какой натяни — так метров со ста уже и не видать особо будет.
— Тут же со снегом швах просто, не смотри, что зима, — частил Артак, примеряя сеть ко мне. — Ты же просто пятном белым светиться будешь! А мы вот та-а-ак, сейчас-сейчас…
Бормоча это, он накинул на меня маскировочную сеть, прорезал в ней несколько дырок:
— Лапы сюда суй, голову сюда… Ага… Не жмёт? Нормально?
Я как цирковой мишка вертелся под его указивками. Но оно и правильно. Парням со стороны всяко виднее. Да и не мешала мне эта хламида вообще. Это ж как плащ-палатка, да и всё.
— Нормально, живу.
— Вот и славно! Теперь закрепить… — он непонятно откуда вытащенными ремнями увязал эту накидку на мне, отошёл в сторону и, ожидая оценки, посмотрел на командира: — Ну как?
— Опять же, внезапно, — выпятил губу Онуфриенко, — но что-то в этом есть. Ну-ка отойди вон туда, Аркадий, да приляг.
Я исполнил требуемое. А Олег Петрович как заорёт дурным голосом:
— Я-а-а-ан Готлибович! Яша, чёрт нерусский! Иди до меня!
— И незачем так было орать, господин старший вахмистр, — с неприметной тропинки на площадку перед землянкой вышел аккуратный такой немчик. Хотя, с другой стороны, на кого из них ни глянь — непременно подтянуты и словно вот только что выбриты. Но этот прям всем дойчам пример — даже сапоги сверкают. А в окопных условиях здешней зимы это, я вам скажу, совсем нетривиальное задание.
Что характерно, прошёл он при этом, чуть не наступив мне на лапу.
— А как тебя было ещё к нам зазвать, русское чудо-чудное лесное показать? У вас-то такого и не встретишь, пожалуй. — Онуфриенко ткнул в мою сторону пальцем: — Смотри!
— И на что, скажите на милость… — начал немец.
Я приподнялся над землёй.
— Ой, твою мать! — совсем не по-немецки выругался немчик, отскакивая и нервно шаря по груди руками. — Дур-р-рак ты, Онуфриевич! А если б я в него чем пальнул? Думкопф*! Пробы ставить негде!
— Ну не пальнул же? — Командир разведчиков с широкой улыбкой наблюдал за разглядывающим меня дойчем. — Я ж с пониманием, кого попало не позвал. Именно тебе показать. А? Как оно? Впечатляет?
— Феерически гут! Это же поляр-медведь? Да? Какой огромный, майне муттер!
Увидел бы он папаню или бабушку, вообще б его сразу кондратий обнял бы. Или карачун хватил. Карачун, почитай, вернее будет.
— И он теперь ваш? В смысле — наш? Правда же? — продолжил выспрашивать дойч.
— Он, конечно, свой собственный, — усмехнулся Онуфриенко. — Но ваш. Союзник, в смысле. А так — наш. Запутал ты меня, Готлибович! «Твой, мой»! Я ж тебя зачем позвал?
— Зачем? — тут же насторожился дойч.
— Ну-ну, давай, наморщи ум. Теперь, когда у нас с тобой есть настоящий, огромаднющий, как ты сам сказал, феерический медведь… — командир со значением положил руку немцу на плечо.
— И что? — с лица у того не сходила печать подозрительности. И чего-то меня тоже начинало «сомневать».
— А то, теперь-то мы в тылы наших общеевропейских друзей можем го-о-ораздо больше подарков утащить!
— О не-ет!
— О да-а-а! — потёр руки прежде мною незамеченный солдатик. — Я ж теперь на него
— Найн! Как говорит наш пылкий друг, — немец выразительно посмотрел на Артака, — вы меня собираетесь резать без ножа. Олег Петрович, ты представляешь, какой это перерасход?
— Да можно подумать, уж и перерасход! — хмыкнул тот среднестатистический.
— Думать вам иногда не мешало бы! — рассердился дойч (кто он вообще тут? ещё один каптенармус?). — Это же отчётность! Вы меня так трясёте, как будто я по ночам боеприпас из глины леплю! Где я разом возьму столько, а⁈ — Он вдруг ткнул в меня пальцем. — А ты молчи! Молчи вообще! Понавезут медведей! А я? Я что?..
Я только лапами в недоумении развёл.
— А ты соответствуй, Яша, — как-то непривычно ласково сказал Онуфриенко. — Мы, вообще-то, уходим сегодня.
И он ткнул пальцем куда-то вбок.
Лицо у немца сделалось такое… странное.
— А меня возьмёшь? — внезапно для меня спросил он. — Ты же знаешь, я могу! Могу!
— Ян, не начинай! — отрезал Олег Петрович. — У нас свой приказ, а у тебя — свой. Не имею права.
— Ты знаешь, — с напором начал немец, — у меня есть кровное право…
— Остаться там, сдохнуть геройски…
— Да! И оставить там лежать пару-тройку ублюдков! — заорал дойч.
Какой-то он нервический…
— Именно. Ты пойми, Яша. Я тебя очень ценю. И это я сейчас не чтоб сбрехать говорю! Я тебя ценю на вес золота, как настоящего специалиста, который помогает мне делать мою некрасивую, кровавую работу.
И по тому,
— Ладно, — как-то сразу сдулся дойч. — Сколько?
— Ты ж знаешь, нам всегда мало. Иногда совсем мало, а иногда тоже мало, но больше не унести. Давай, чтоб под завязку — сможешь? А мы уж персонально от твоего имени тоже пару слов там скажем.
Немец снова посмотрел на Онуфриенко так, словно сейчас или зарыдает, или убьёт кого-нибудь:
— Да!!! О, Я-Я-Я!!! — и столько в этом вопле было кровожадности и… боли?.. что меня передёрнуло. Что вообще происходит? — Ты! — Готлибович ткнул в меня пальцем. — И ты, и ты, и ты. И ты тоже! — по очереди указал он на парней разведвзвода. — За мной!
— Выполнять! — лязгнул голосом Олег Петрович.
И мы потрусили за стремительно скрывшимся в лесочке немцем.
Господи. Никогда я столько не таскал. Даже на самых напряжённых учениях у дедули Харитонова. Вот, вроде, сколько может упереть на загривке белый медведь? Охренительно много же по меркам обычного человека, да? Однако дойч всё скорбно морщился прилаживая мне на спину очередной ящик. Не влезает, ишь ему!
— Он чего такой озабоченный? — тихонько спросил я Степана, который помогал крепить на мне всю эту поклажу.
— Потом. Потом всё поясню, — коротко ответил он.
Что характерно, навьючили не только меня, а всех без исключения. Причём, ребята принимали свой груз в человеческом виде и дальше друг другу помогали снаряжаться, а меня дойч специально попросил побыть в шкуре медведя. Вроде как, он их характеристики уже давно знает, а я вот — чёрная лошадка, ага. Персональное внимание!
Ну ладно уж, поработаем тягловой скотиной. Тем более, Зверь пока что не возражал.
РЕЙД, НАЧАЛО
В итоге дойч остался удовлетворён. Ну — как удовлетворён? Вздохнул с сожалением:
— Больше уже не влезет. А жаль! — Он осмотрел нас, нагруженных, как те ослики, грустно улыбнулся. — С Богом!
И перекрестил нас. У меня аж челюсть отвисла. Посмотрел на того парня, что пояснить обещал, а он только поморщился и едва заметно головой помотал. Ничего не спрашивай, потом, мол.
Потом, так потом. Я чего, я не гордый, я и подождать могу. Да и не важно это, в общем-то. Так, червячок любопытства.
Дошагали до расположения, сверху на всё это счастье навьючились личным боеприпасом-оружием, кой-что ещё прихватили — и всё, на выход.
…
Несколько километров мы шли в направлении заданной цели. Сперва по холодному, чавкающему под ногами чернозёму (ну и зима здесь, слов нет!), по условно-открытой местности, петляя между пологими моравскими холмами. Окружающая картина настолько не походила на привычный мне зимний пейзаж, чётко разделённый на две контрастные половины (белую землю и чёрное небо), что Зверь начал недовольно ворчать. Здесь всё было чёрное, сырое и промозглое. И если бы не спёртая Артаком маскировочная сеть, я бы белел сейчас в ночи, словно фонариком подсвеченный.
Небо не радовало звёздами, наглухо обложившись тучами. Для большей скрытности нам, конечно, хорошо. Но без звериного зрения трудновато было бы.
Вообще, скажу, картина звериного взвода в ремённой упряжи выглядела довольно-таки сюрреалистически. Ну и нагружены мы были до предела. Кажется, до нас столько на себе таскали только боевые мулы Мария*. Но — неделя впереди, возвращаться раньше не предполагается. Так что, сколько унесёшь — всё твоё. Единственное, удивило меня, что все пошли в зверином виде, только Онуфриенко в человеческом.
— А командир — не оборотень, что-ли? — спросил я Артака, который трусил чуть впереди меня.
— Ты чё, как не оборотень? Кабан он, — шёпотом пояснил Артак. — Только сильно здоровый. Не влезет в окопы-то, посносит всё. И всех. Он, когда зверем становится, характер у него сильно портится. Секач же.
Ладно, примем за данность. Тут вообще нужно многое просто принять, размышлять и обдумывать потом буду. Ребята опытные, пока только смотреть и учиться. Это тебе не теория и даже не учебная практика, да.
Меж тем мы миновали вторую линию укреплений. Словоохотливый кот негромко рассказывал, что как таковой линии фронта тут не получилось. Слишком быстро коалиция наступает.
— Только устроимся нормально, землянку выкопаем, кухней нормальной обзаведёмся, хлобысь — или отступать, или передислоцироваться надо. «И такая дребедень целый день», — Артак явно кого-то процитировал, только непонятно кого.
Наконец добрались передовой, протопали мимо спящих блиндажей и довольно долго ещё шли извилистым окопом. Наконец все остановились — Онуфриенко, пятеро волков, имён которых я пока не запомнил, олень Степан, Артак, я и замыкающим — барсук Иванов, который, по-моему, больше всего переживал за навьюченный на меня груз и не хотел выпускать его из виду. Мне в силу роста хорошо было видно через головы товарищей, как старенький капитан в сильно поношенной шинели что-то объяснил Олегу Петровичу, потом ткнул в темнеющий вдалеке лес и обвёл рукой полянку.
— Ясно, — кивнул Онуфриенко. — Спасибо отец, с Богом! Живите, пехота.
— Живи разведка!
И звери друг за дружкой начали выскакивать из окопа. Охота на ликвидаторов началась.
ВОТ ТЕБЕ И ПОЧТА!
Поначалу всё шло очень даже неплохо. Грузовичок, бодро урча мотором, катился от части к части. В кузове на коробках и обвязанных шпагатом пакетах устроилась основная группа. Ему, как командиру, предложили свободное место в кабине. Дороги в германской империи были ухоженные, и даже там, где носили следы бомбёжек, все воронки были заботливо подсыпаны гравием.
Глядя на эти гравийные пятна, Тумбаков удивлялся про себя: «Или у вас прямо сейчас очень много народу лишнего, или вы просто ещё не осознали, сколь страшный враг на вас накатывает. Вам бы сейчас эвакуацию обеспечить гражданскому населению по этим дорогам, а не переживать о том хозяйстве, что через неделю-две может навсегда коалиции достаться, когда тех, кто тут ямки починял, будут в запертых сараях жечь…»
Впрочем, это были личные мысли капитана Тумбакова, и ни с кем он ими делиться не собирался (во всяком случае, пока), считая, что каждый умник на своём месте хорош. И вот ему конкретно кровь из носу надо найти молодого графа Коршунова, где его нелёгкая носит…
В этот момент фары выхватили на дороге тёмную шипастую ленту.
— Засада! — крикнул Тумбаков, на полном автомате выставляя личный щит.
Но водитель среагировать не успел.
Грузовик на полном ходу влетел на шипы. Хлопнула камера. Машина вильнула со всей дури и, теряя скорость, полетела в обочину. Заметались и под странным углом уставились в небо фары. А с двух сторон и чуть спереди из придорожных бурьянов выскочили серые фигуры, перечерчивая кабину автоматными очередями.
Что ожидали эти макаронники найти в кузове обычной почтовой машины — неизвестно. А вот чего точно не ожидали — что навстречу им выскочит пять экранированных бойцов и точечными выстрелами положит всю диверсионную группу.
— Командир! — окликнул поручик Левадин. — Водила жив. Голову стеклом рассекло и пулевое в живот.
«Твою мать!» — опять же про себя подумал Тумбаков.
— Вижу огни! — приглушённо сказал осматривающийся поручик Аверьянов. — Хутор или деревня.
«Без местных хрен проссышь, куда дальше…»
— Режьте тент. Кладём водилу, двигаем на хутор. Нам нужен транспорт и проводник.
МИМО СЕКРЕТОВ
…
Вообще, когда ты в зверином Облике, всё становится словно чётче, исчезают мелкие человеческие сомнения, терзания. Главное в этом состоянии — не утратить человеческое совсем. Помнится, подростками, когда в почти повзрослевшем теле начинают бушевать неистовые желания, а в голове появляются всякие идиотские мысли о собственной исключительности, нас — и будущего архимага великого князя Кирилла, и его ближнее окружение — возили в очень такое специальное место. В качестве элемента процесса обучения. В особенности, как было сказано, это было важно для нас с Георгием Багратионом, чтоб могли себе представлять, с чем иногда приходится сталкиваться.
Называлось учреждение «Объект» чего-то там, я номер не запомнил. Не до номеров стало, честное слово, стоило только понять, куда мы прибыли. Страшно там было… ужас просто кошмарный.
Объект режимный. Кого попало туда не пускают. Но для великого князя… К тому же у дяди Серго папа там служит. Поэтому нам организовали даже экскурсию. Дядя Серго тогда сказал, что если бы не Евдокия Максимовна, бабушка моя, он и сам мог в числе подопечных этого «Объекта» оказаться, и что молодым выдающимся оборотням особенно полезно посмотреть, чем их звериная мощь может обернуться. Ну да, тогда ещё думали, что мой мощный дар вот-вот проявится, и включали меня в число перспективных…
Да неважно!
Приехали мы. С виду — заброшенный карьер, а я так думаю, геомаг специально подобное сделал. Ограждения вокруг — моё почтение, не хуже, чем вокруг восемнадцатого объекта под Железногорском. А вот в самих стенах этого карьера, на горизонтах — сплошными рядами выбиты в камне норы-камеры. И решётки с прутьями в руку толщиной. Это для тех оборотней, в которых Зверь победил Человека.
Гия Багратион у нас — парень впечатлительный. Как увидел, в дедову руку вцепился, забормотал что-то по-своему.
А дед ответил по-русски, чтоб все поняли:
— Зачем, спрашиваешь? Затем, что в некоторых из этих существ ещё осталось хоть что-то человеческое. С ними работают. Пытаются вылечить. Это очень трудно, и хороших результатов очень мало — но они есть! Поэтому мы не опускаем рук. Остальные… они тоже приносят пользу. Их изучают. Способы борьбы, противодействия. Специальные команды поисковиков имеют возможность тренироваться тут же, на натурном материале, так сказать. Подопечные даже рады бывают возможности покинуть свои логова, — Иессе Ливанович тяжело вздохнул. — И мы считаем, что даже такая судьба — всё же лучше, чем быть растерзанным собственным кланом, что предписывали старинные законы.
Жуткое место. Я бы там служить не смог.
Зато мой Зверь очень даже впечатлился и с тех пор не пытался заявлять, что он главнее. И внутреннее взаимодействие по части ощущений у нас было налажено на отлично. Даже в те годы, когда он — моё второе, звериное Я — осознал, что никогда не сможет хвастливо повторить подобно папане-Коршунову:
…
Вот и сейчас я смотрел на жиденький моравский зимний лес и понимал, что уроды, мимо которых нужно проскользнуть, не где-то примерно впереди, а…
Я легонько толкнул Артака в плечо:
— Прямо по курсу и чуть правее вражеский секрет. Похоже на франков. Метров шестьсот, трое, вооружены стрелковым, взрывчатки не чую.
— Митэ⁈* — прошипел кошак. — Удобно мишкой быть! Я их пока не учуял. Командир! — тихонько позвал он, прыжками уносясь вперёд. — Новенький франков учуял!
Разведчики остановились.
— Где? — обратился ко мне Онуфриенко.
— На час вперёд, метров шестьсот. Видимо, окопались — пахнет землёй. Трое. Один спит, два бдят. Оружие только стрелковое, — отчитался я.
— Уверен? Ветер не благоприятствует.
— Уверен. У белых медведей, говорят, чутьё в семь раз лучше собачьего.
— Учту, — кивнул Олег Петрович. — И что, прям франки? Как узнал?
— Тонкий аромат лягушатины, — усмехнулся я. — Предполагаю, на самом деле. Но сухарями из багета пахнет, а макаронами — нет.
— Логично. В любом случае, наши клиенты. Обходим. А ты, мишка, иди вперёд. Будешь компасом. Нам в тыл надо незамеченными просочиться.
— Есть! — кивнул я. В облике-то честь не поотдаёшь!
Какие петли мы после этого в лесу нарезали, моё почтение! Зато ни одна гадина ни на одном попавшемся по дороге посту нас не учуяла.
Кстати, удивительно, что собакенов у них не было. Казалось бы, хоть шавку мелкую заведи, так она ж и услышит, и учует издали, и тревогу лаем поднять может. Или гуся. Заводили же римляне гусей? Но вот у этих не было никого. А с другой стороны, кто им доктор? Не я, так точно. Я, скорее, наоборот. Как и все мы тут.
Первые километры вдоль линии боевого соприкосновения были утыканы окопами и секретами по самое не хочу, и необходимость скрытного перемещения превращала тридцать километров, которые необходимо было пройти, во все семьдесят. Мы двигались так быстро, как только могли. И всё равно у меня зрело подспудное ощущение, что мы опаздываем.
НА РАССВЕТЕ
— Ходу! Ходу, братцы, не успеваем! — ревел командир, подгоняя нас. Хотя шли и так на пределе. Прикрываясь низкими холмами и перелесками, мы неслись на свет оранжевого марева, поднимающегося над холмами. Над деревней, в которую мы опоздали…
— Суки! В ночь приехали! Раньше графика! — хрипел Артак, силясь не отставать от пятёрки волков. Всё же бег — не самая сильная сторона кошаков.
В выданной нам вводной значилось указанное для расправы над деревней с трудно выговариваемым названием время: «5.00». Но ночь ещё была в своей силе, а в чёрное небо уже вкручивался огненный протуберанец, и странные сиреневые сполохи крутились вокруг пламени.
Снова! Снова это сиреневое!
— Мо-у-у-очим все-е-ех! — провыл волк справа, сбивая меня с ненужной мысли.
Вот уже домики. Аккуратная улочка, наполненная клубами жирного чёрного дыма.
Мы влетели на деревенскую площадь. Я сходу снёс трёх флегматично наблюдающих за горящим домом солдат в странной, в косую чёрно-белую широкую полоску, форме.
Огромный кабан Онуфриенко плечом вышиб подпёртую брусом дверь.
Только поздно. Поздно было!
С треском и скрежетом кровля рухнула внутрь, и командира выбросило из дома в облаке искр. Секач тут же вскочил, протестующее рявкнул и, мгновенно развернувшись, понёсся на окраину, на звуки криков.
А я в ступоре смотрел на обгорелые женские руки, точащие из-под упавшей двери. И Зверь во мне ревел от тошнотворно сладкого запаха горелой плоти. Человеческой плоти! И требовал крови. Убить.
Что было дальше, я особо не запомнил. Так. Отдельные картинки. Словно кто-то фотокарточки ужасные мне показывает…
Отряд разведки несётся по моравской деревушке.
Камышовый кот прыгает на спину полосатому солдату и ударом когтей сносит ему голову.
Кабан-секач просто проламывался сквозь отряд коалиции, оставляя за собой потоптанные и порванные тела.
Стёпа-олень выскакивает из очередного горящего двора, и рога его увешаны ещё корчащимися «зачистниками»… Я потом, ко время короткого сна на привале, осознаю, насколько это жутко. А пока… Мой Зверь убивал мерзавцев. Даже если они пытались спрятаться. Я чуял их, даже если эти твари забивались в глухие щели.
Финалом стал мой прыжок в открытый сверху кузов броневичка, в котором уцелевшие полосатые пытались спастись из деревни, ставшей для них кровавой ловушкой. Я частично порвал их, а частично расплющил о стенки. Все-таки эти ящики на спине не прибавляли грациозности. Броневик, после того как я снёс голову водителю и выпрыгнул из него, заскрипел подвеской и, свернув на обочину, заглох.
Всё?
Я побежал обратно. Перед догорающим огромным костром стоял разведвзвод. Хотелось сказать — погребальным костром, но тут же живых людей…
Зверь горестно взревел, и я был совершенно с ним единодушен.
Кабан встряхнулся:
— Так, бойцы! Скорбеть и поминать будем позже, когда вернёмся. Сейчас главная тризна по погибшим — успеть к следующей точке и не дать… Если нам подсунули заведомо ложные данные… — Он яростно дёрнул мордой. — Короче, бегом марш!
И мы побежали.
Волчьей рысью.
Папаня так подобный бег называл: три минуты бежишь, три идёшь пешком. Только вы учтите, что в зверином виде даже шаг — это быстро. А уж бег…
— Молодца, молодца, — покосился на меня на бегу Олег Петрович. — Нормально воюешь! Экономно, чётко, эффективно. Зато теперь ты понял,
То с каким невыразимым презрением командир произнёс «с кем», многое мне сказало. Я так понимаю, новая цивилизация на славянских землях так развернулась, что если всё по фронту собрать историй, как у батяни, на толстую книгу наберётся. Из тех, что детям на ночь не читают, а стараются самим бы позабыть.
— Понял, — кивнул я грязной от сажи головой. Ужасно хотелось перекинуться туда-сюда, почиститься. Но ящики эти, будь они неладны! Ладно, потерплю, не развалюсь.
Зато оформилась странная, засевшая с начала боя мысль:
— А не показалось вам странным, что поначалу в нас почти не стреляли?
— Даже больше скажу, — поддержал меня Артак, — такое было впечатление, что некоторые офицеры, казалось, были рады видеть нас!
— Словно нас они и ожидали, — согласился барсук Иванов, которого для быстроты хода Онуфриенко закинул себе на горбушку. — Правда, они своё мнение быстро поменяли, когда увидели последствия нашего прихода…
Онуфриенко озадаченно хрюкнул.
— Странно-странно… Прибудем в часть, непременно в доклад включу.
…
Через три часа, всё ещё в темноте, мы вышли на берег небольшого озерца или, может, запруды, поскольку чуть правее чернела здоровенными деревянными колёсами остановленная сейчас мельница.
— Отлично! — огляделся Олег Петрович. — Почти на месте. И, кажись, успели.
ГОРОДОК ЗА МЕЛЬНИЦЕЙ
В части того, что успели, я с командиром был совершенно согласен. Стояла предрассветная тишина, никаких выстрелов, зарева пожаров тоже не видать.
— Слушать сюда, — всхрапнул Онуфриенко. — За мельницей деревушка. Язык клялся и божился, что она — одна из сегодняшних целей. Судя по карте, дорога упирается в эту самую мельницу, дальше тупик. Значит, приедут оттуда, — показал он мордой, — и уходить будут обратно также. Иванов! Заминировать мне пути отступления. Чтоб ни одна гнида, даже случайно не улизнула. Все тут остаться должны!
— Задачу понял! — кивнул барсук. Ах, вот оно что, сапёр он, оказывается! — Новенького беру тогда?
— Бери. Минируете и подходите на точку высадки. Двинем в обход, по зарослям, какое-никакое, а прикрытие. Время ещё есть, не будем светиться. За мной…
Группа углубилась в недоразвитый моравский лесочек, а барсук кивнул мне:
— Пошли, мишка! Мы в хвосте. Наше с тобой дело скрытное. Ты у нас будешь самый главный — потаскун-носильник. Страшный зверь! — он хлопнул меня по шее. Ну — докуда достал. По-дружески, а я ж и не в обиде. Потрусил за ним тихонечко. Вот значит, какие-такие особенные ящики у меня на спине…
— Нам тоже по кустам, а потом немножко в другую сторону, — под нос приговаривал барсук, — но желательно бы сильно не отставать.
— По кустам — это полезно, конечно, — пробормотал я, следя, чтоб не трещать ветками, — но мне бы лучше ельничек.
— Ну звиняй, — хмыкнул он, — ельничков не завезли. Спасибо, хоть какая-то поросль есть. Здесь вообще леса местами такие, знаешь… прозрачные.
Мы обходили спящую деревню по угловатой дуге. Вообще, по нашим сибирским меркам эту деревню могли бы даже городком назвать. Дома хорошие, каменные, вытянувшиеся полосой в три длинных ряда вдоль той самой единственной дороги. А мне всё не давала покоя фраза Артака про прибытие не по графику:
— Слушай, а что, у этих «чистильщиков» реально какие-то графики есть?
— «Циркуляр о плановых операциях зачистки», а как же. Официальный документ коалиции. Предписанное рекомендуемое время начала
— Странно. В деревне в восемь все мало того что встали, так уже и по полям разъехаться успели. Хотя, зима…
— Мож, из-за зимы, — согласился барсук, — а мож, англы спать любят. Без ихнего слова ничего, считай, не решается. Однако ж, сам увидишь, приедут они точно ко времени, так всегда делают. Дальше охват поселения, сгоняют местных в центр, там — ликвидация. Ну и если кто сопротивляется и не идёт — тоже.
Я некоторое время размышлял над информацией, шагая по причёсанному, словно парк, лесу.
— Не пойму я. Если они для своих посёлки освобождают, зачем тогда дома жечь?
— Я, честно сказать, тоже удивляюсь. В предыдущие разы мы в основном с англами сталкивались. Да ещё раз с голландцами — у тех вообще всё чистенько, — он неразборчиво выругался под нос. — Так всё обставили, аж мороз по коже. Будто люди сами тихо-мирно ушли. Мы уж начали думать, что местные сбежали, пока овраг, землёй закиданный, не нашли.
Согласен. Без жалости. Или взорвать. Тоже подойдёт. Я пошевелил лопатками под привязанными ящиками. А не жирно их все-то будет использовать? Видимо, последнее я вслух подумал и Иванов, не оборачиваясь, ответил:
— Не-е-е, ты чего? Тут работы-то всего килограмм на пять. Просто не самому же мне их таскать, — он тихонько захихикал. — Я ж говорю, ты самый главный будешь!
Зубоскал! Да и ладно. Заодно посмотрим, поучимся. Взрывное дело нам, конечно, преподавали, но тут-то — сугубый практик.
НОВЕЙШЕЙ КОНСТРУКЦИИ!
Перед рассветом мы вышли к нужному участку дороги. Основная группа перетекла дорожное полотно и скрылась за кустами по ту сторону, а мы с барсуком отбежали метров на пятьсот от деревни, там как раз дорога меж холмиками зажата, никак не минуешь. По части практики оказалось, что всё было без особых изысков. Сапёр обернулся из барсука человеком (оказавшись давешним «просто Васей») и затейливой цепочкой расставил несколько десятков мин вдоль дороги.
— Я чёт не пойму, — спросил я, глядя на его художества. — Первая машина взорвётся, а остальных по полю ловить будем? А если развернутся да уедут?
— Э, брат! Это ж новые мины! Они без рацио-сигнала не сработают. Это как раз на случай, если что-то не заладится, и кто-то из наших цепких лап вырвется.
Видимо, на морде моей отразилось сомнение, потому что барсук пояснил:
— Циви́лы — ну эти, из Европейской коалиции новой цивилизации — без особых вариантов действуют. Англы вообще на кажный случай свой канцелярский документ имеют. Так же как и франки. Вот увидишь. Остановятся они во-он там, — Иванов ткнул нам за спины, на площадку у въезда в деревню, — поставят транспорт, потом двумя цепями на охват пойдут. Это если мы им это дадим сделать.
— Слушай, я всё спросить хотел, а чего дойч Готлибович так с нами рвался? Не навоевался? — вспомнил я про озадачивший меня вопрос.
— Так у него вся семья в такой вот зачистке, пока он в командировке был… Жена, трое детей. А он — кладовщик, понимаешь? Не дано человеку воевать, хоть тресни. Как чего достать — тут он просто царь и бог. Войсковой старшина категорически запретил ему на боевые выходить, мы ж без него — как без рук, вся часть. Вот он и бесится. Пьёт по ночам. Думает, никто не замечает. Да мы ж с понятием, прикрываем. Ты смотри, что он нам подогнал, а! — сапёр достал из длинного ящика у меня на спине и ласково погладил странную штуку, больше похожую на здоровенную дубину. Такую, как у богатырей былинных, ручка и с одного конца расширение. — Гля, какая ляля!
— И чего это? — удивился я.
— Эх ты, балда ни разу не грамотная! Это ж «Панцерфауст»! Последняя вундервафля дойчевская. Самая наиновейшая разработка, только в серию пошла.
Натурально, наиновейшая! Я таких даже ни в одном военном журнале пока не видел, а их училище выписывало предостаточно.
— И насколько мощна?
— По идее, с таким против шагоходов выходить можно.
— Ну, тут-то уж не заливай! Там брони!..
— Это в нормальной войне броня и щиты! А в наше безмагическое время? А? Вот и я о том же, — возразил Иванов.
— Тоже верно.
Была в этом своя логика. Пока бронетехника коалиции была представлена предельно лёгкими шагоходами да простейшими бронекоробками, что на колёсной, что на гусеничной тяге. Говорят, франки какие-то огромные броневики пытаются делать — «Эльзасы», но на фронте их пока не видели. И слава Богу.
Барсук спрятал свою вундервафлю на место:
— Так, тут мы закончили. Пошли на позицию.
ЧЕТЫРЕ ГРУЗОВИКА И ПОЛЗУН
Разведчики уже закончили обустраивать вереницу укрытий и перекинулись в людской вид. Меня определили рядом с Онуфриенко в вырытой яме.
— А ты чего ждёшь? Обращайся в человека — или так, когтями рвать будешь? — спросил меня Олег Петрович.
— А у меня разве выбор есть? Хотелось бы, конечно, не когтями, но тогда пусть мне кто поможет снять эту упряжь и ящики. А то обернусь я туда-сюда, и что с ними будет? Мож, они все под видом грязи просто исчезнут? Мы ж не проверяли.
— От ты молодца! — восхитился Олег Петрович. — Сразу видно деревенскую жилку — заботливый и по-хорошему скупой! Ладно, оставайся в шкуре. Рисковать не будем.
Говорить ему, что к деревенским-то я имею очень опосредованное отношение, я, естественно, не стал. Всё — теперь я надолго Дерунов. Сам, свой собственный. Повозился в вырытой для меня яме, устраиваясь поудобнее. Оно, когда ты белый медведь, пусть и не самый здоровый, то размер нужно учитывать.
…
Онуфриенко время от времени поглядывал на часы. А я прислушивался. Но кроме шумов просыпающегося и деловито суетящегося городка, ничего не слышал. На подъездной дороге было пусто километра на три точно.
Вот и восемь часов миновало.
Разведчики начали тревожно переглядываться.
— Командир, — спросил Артак (самый нетерпеливый, похоже), — а может, это всё ложная наводка? Может, они вовсе в другую деревню поехали?
— Тогда этот язык пожалеет, что на свет родился, — зло процедил Олег Петрович. — Вернусь — на ремни порву!
— А если…
— Слышу мотор, — сказал я, — сюда едет.
— Один мотор? — удивился Стёпа.
— Один, точно.
Через некоторое время звук урчащего двигателя разобрали и остальные.
— Ждём, — велел Онуфриенко, и весь десяток впился глазами в поворот, из-за которого должен был показаться транспорт.
— Тьфу-ты! — прошипел Артак, когда над холмиком показалась слегка перекошенная крыша задрипанного грузового фургончика.
— Н-да, не наш клиент, — отозвался один из волков.
— Ждём ещё час и сворачиваем удочки, — пробурчал Онуфриенко, и тут мой Зверь сказал:
— Командир!.. — я пересказал услышанное, и весь взвод насторожил уши в сторону поднимающейся меж холмами дороги. Вскоре рёв моторов услышали все.
— Точно, чистильщики! — обрадовался Онуфриенко. — Ползунов* гражданским не дают! Не зря сидели!
Мы затаились, вглядываясь в поворот дороги из-за пожухших трав, окаймляющих обочины. Вот они! Четыре открытых грузовика, битком набитых командами зачистки и броневик с пулемётом над кабиной. Уж как у него лязгали гусеницы, я ещё из-за поворота услышал. Машина показалась мне устроенной до невозможности глупо — медленная, хорошо защищённая с бортов, но совершенно открытая
Стоп. «Клопик» без рубинового магического контура превратится в малоподвижную корягу. Вот и думай. Хотя отсутствие крыши я бы к гениальным инженерным мыслям всё равно не отнёс.
Все четыре машины свернули именно на ту площадку, о которой говорил барсук Иванов. Раздались негромкие отрывистые команды. И тут до меня внезапно стал доходить ужас происходящего. То есть, у наших вообще недорогих противников уже была налажена
Здесь же всё рассчитано, вплоть до того, что расписаны инструкции.
Подобрана техника.
Пошита идиотская полосатая форма.
Набраны и обучены команды. Да ладно обучены! Это ж надо найти, воспитать
Теперь стала ясна свирепая радость уходящих за линию разведчиков. Охота на такую дичь это «Да-а-а»! Это ж нелюди в чистом виде.
— Огонь! — скомандовал командир, отсекая мои мысли, и в сторону выгружающихся чистильщиков ударил слитный залп и две огненные плети пулемётов. Красиво!
Две ближних к нам машины сразу украсились перфорацией в бортах и задымили моторами, третья проехала метра три и заглохла, но четвёртая, с визгом развернувшись, рванула в сторону.
Ползун тоже отчаянно взревел, крутанулся, задавив двоих своих же выскочивших чистильщиков, и на ускоренном ходу ломанулся прочь от деревни. И пули в борт его не брали! А я лежу тут, как грузовой мишка!
Уж не помню, как взлетел на лапах и с рыком прыгнул в сторону гадской коробки.
Остро запахло человеческим испугом в материальном выражении. Ползун дёрнулся и съехал на обочину по другую сторону от разведвзвода. Поле там было ниже полотна дороги, и выстрелы вовсе перестали его достигать.
Уйдёт?
Часть чистильщиков, побросав оружие, выскакивала за борта, часть попыталась стрелять в меня. Эту затею я пресёк мгновенно, прыгнув внутрь бронированного кузова. Тут теснота снова сыграла на моей стороне. Отличный приём, однако!
В этот момент чуть в отдалении гулко бухнуло. Не ушёл грузовик! Сработали «гостинцы» сапёра!
Стряхнув с лап кровавую кашу, я выскочил за борт и кинулся ловить разбегающихся по полю уродов. Некоторые, опять же, отстреливались. Но… вы пробовали стрелять в скачущего на вас Зверя? Я — пытался. Во время обучения и, естественно, тренировочными пулями. Попадал один раз из пяти. И это я ещё знал,
Я рванул на ту сторону дороги.
Разведчики методично выцеливали и добивали последних убегающих чистильщиков. Хотел подключиться, да всё уж.
— Обалдеть ты страшный! Это же ужас какой! — прыгал вокруг меня Артак. — Ребята, Аркашка ка-а-ак выскочит, как выпрыгнет, как пошли клочки по закоулочкам! Я ж его чуть гранатой не угостил…
Вот же кошак неугомонный!
— Доклад! — прервал его Онуфриеко.
— На километр в том направлении, — я показал в сторону прибытия цивилов, — ни одного живого человека. Три собаки, кролики и сова кажись или филин, я их всегда путаю.
— Без ошибок? На километр? Точно?
Вот же непонятно, как в Облике вытянуться?
— Абсолютно, господин старший вахмистр.
— Собираем трофеи и ноги! Ноги! В темпе!
— Есть!
И мы кинулись обирать трупы. Только вот не надо сейчас морщить аристократические лобики.
Мелькнула мысль, что дедуля непременно бы сказанул — «лобки», а бабуля бы ему полотенцем по загривку за такое. Я отмахнулся от неподходящих к месту мыслей.
— Ты чего головой машешь? — спросил меня барсук Иванов. — Ты это! Учти, ты ж страшно́й до дрожи в коленках. А тут ещё башкой качаешь, да рычишь. Своих-то не пугай!
— Да я про деда с бабулей вспомнил. Не бери в голову, — оправдался я.
— Тоже надо иногда, — кивнул он. — Дом вспомнить, родных… Чтоб знать, для чего мы тут. Ты же не думаешь, что эти чистильщики на моравах остановятся? По-любому, мы следующие!
Вот же кто поговорить ни разу не любит! А у самого руки в совершенно автоматическом режиме: труп перевернуть, подсумок снять, гранаты аккуратно в один ящик, патроны во второй, сидор вспороть по-простому — если консервы или какой сухпай — в третий ящик. И жетон с шеи сдёрнуть. Споро и выверенно, без сантиментов.
— Так, а теперь повернись. Будем на тебя навьючивать, уж извини. Изволь…
— … соответствовать! — подхватил я знакомую фразочку и улыбнулся.
— Твою мать! Надо всё-таки привыкать! Обосраться же можно!
— Ага! Он как выскочил, половина полосатых и… того, обосратушки, — вылез справа Степан-олень. — Ты-то, чистюля, сюда пошёл, а на нашем фланге просто ужас вонизма стоит!
И «гы-гы-гы!» оба. Юмористы.
Трофеев получилось нормально. По итогу на нас со Степаном навесили ещё по три ящика.
Лёха-волк бережно и как-то мечтательно гладил снятый с броневика пулемёт:
— Я теперь в три раза счастливее буду! Уходили — был один пулемёт, потом — бах! — стало два! А теперь вообще три! И патронов можно не жалеть! С такими-то вьючными лошадками… — он покосился на нас с Степаном и неловко закончил, — простите, братцы, не хотел обидеть. Просто это же счастье какое! А то боеприпаса или совсем не хватает, или не хватает, но больше не унести. А тут вы!
— Да ладно, волчок, мы же со всем понятием! — успокоил его Степан и подставил плечи: — Крепи свою бандуру.
Странно было слышать привычное домашнее прозвище дяди Серго здесь. Надо привыкать, а то спалюсь ненароком.
ПЕРЕКРЁСТОК
Вскоре мы вновь бежали.
На бегу я поделился с Артаком:
— Странно мне. Чего никто из домов-то не вылез? Где местные, мать их? Тут команда убивцев приехала… Ага, явились бы они так к нам в деревню! Там казачки́бы их и прикопали.
— Так порядок же! — откликнулся кот.
— Какой, нахрен, порядок, тебя ж убивать пришли? — не понял я.
— А вот такой. Привыкли они к абсолютному орднунгу. Военные, дескать, воюют, а гражданские ни при чём. Тут, вишь, ещё в придачу пропаганда коалиции работает. На всех оккупированных территориях объявляется, что жизнь будет прежняя. Мэр останется, магистратура. Обещают даже снижение налогов. А всякие страсти — это, дескать, ложь и провокации… угадай, чьи.
Я посмотрел на него, не желая даже предполагать:
— И чьи?
— Русских, конечно! Будь уверен, им ещё и фотографии сожжённых деревень показывают, уверяя что всё это мы натворили. Чтобы, дескать, захваченные территории пользу коалиции приносить не могли.
Я аж остановился:
— Но это же неправда!
Артак затормозил чуть дальше и вернулся ко мне, сердито топорща усы:
— Конечно, неправда! Но верят они тому, кому привыкли верить — администрации, а не пришлым непонятным парням из леса. Поэтому и не уходят. Поэтому и прячемся мы не только от цивилов, но и от гражданских, потому как от них как раз можно пулю в спину словить. И будут они свято верить в свою правоту и неприкосновенность, пока за ними вот такие чистильщики не придут, а тогда уж поздно! Побежали, наши вон уж где.
Мы дали ходу. Некоторое время я молчал, а потом спросил:
— Но не может же быть так, что всегда и везде чистки удались под ноль. Где-то кто-то сбежал, спрятался? Если они в другую деревню выйдут и расскажут…
— … то скорее всего будут повешены как провокаторы.
— Етитская сила…
— Именно поэтому мы тут.
Да чтоб вы были живы и здоровы, ядрёна колупайка!
— Да нельзя ж быть такими овцами!
— Нельзя, — согласился Артак. — Но они есть.
— Не болтать, ускоряемся! — негромко прикрикнул Онуфриенко.
— Гос-споди, куда быстрее-то? — выдохнул Артак.
— Раз-зговорчики! — уже громче рявкнул Олег Петрович.
И мы, что естественно, заткнулись. Оно и правильно. На такой скорости болтать — быстро дыхалка кончится. Хотелось бы ещё знать, куда мы несёмся, язык на плечо. Я, конечно, в карту смотрел, но от множества одновременно смутно понятных и при этом чужеродных названий типа «Дубняны», «Ратишковице», «Прушанкы» в голове висел равномерный белый шум.
Однако командир подобными проблемами не страдал совершенно, и неслись мы под его руководством так, что скаковые лошади б обзавидовались. Честно сказать, я даже жалел о изрешеченных грузовиках. Можно ж было и на нём… Но — нет. Бежали мы лесами-полями, то по рытвинам-буеракам, то хлюпая по стылым, но не замёрзшим моравским речкам. Никакой грузовик с такой полосой препятствий не справился бы.
Выбежали мы на перекрёсток совершенно в мыле. А командир свернул в лесополосу, эдак, знаете, барски прилёг за удобный холмик и рукой повёл:
— Располагайтесь. Ждать будем!
— Вот я щас не понял, Олег Петрович? — с максимальным изумленьем в голосе начал Степан. — Я, в обчем-то, прилечь не против, всё, чтоб вы улыбались, как говорится, но чего неслись-то?
— А вот смотри сюда, Стёпа. Во-он оттудова будет конвой важный. Часа через полтора. Отдохнуть надо? Подготовиться? Может, даже перекусить, — резонно изложил командир. — Соображаешь?
— Ага. Смекаю. Но сначала бы барсук…
— Вот именно! — поднял палец Онуфриенко. — Иванов!
— Есть, Иванов, — грустно сказал барсук.
И пошли мы с ним. Ну а что? Минёр — вот он. Мины, так сказать, в ассортименте, на мне. Так что вариантов не предвидится.
— Значицца, так, — барсук оглянулся, — сначала тудой заминируем, потом сюдой. Во избежание, так сказать.
— Снова с рацио-управлением? — спросил я его для поддержания разговора, пока он сдёргивал с меня всякие ему потребные ящики.
— Во! Уже соображаешь! — обрадовался теме барсук. — Растёшь, Аркадий! Щас мы взрыватели правильные установим, и будет бабахать только там и только тогда, когда нам надо. От, ты смотри, какую фразочку завернул, а!
— Твоими устами медку бы бахнуть, — улыбнулся я. — Дедуля мой так говорил. Правда, он и про нашего местного бегемота из зоопарка такое говаривал.
— Да-а, у бегемота чавка знатная, — согласился он.
За такими шутейными разговорами сапёр заминировал три направления на перекрёстке, и мы развернулись к нашему отряду.
— Нет, ты глянь, Аркадий! — патетически ткнул в лежащих разведчиков барсук. — Мы там пашем в поте лица, а они тут едят и всячески разлагаются!
К чести остальной группы сказать, они явно вообще не сидели без дела. И тебе нычки выкопаны, и брустверы замаскированы, и даже пару ёлочек срубили аккуратно, чтоб у пулемётов правильные сектора обстрела были.
— А ты вообще не болтай, а бери мишку своего, пулемёт, патроны у тебя есть — и на другую сторону дороги шуруй. Там вам уже всё приготовлено, — спокойно ответил ему Онуфриенко.
— Есть шуровать! — вытянулся сапёр.
Я прекрасно видел, что все эти обидки были ненастоящими, так, поржать для.
Мы быстренько перебежали дорогу. А там тебе уже и место для пулемёта подготовлено, и яма для меня вырыта. Надо узнать, кто из наших геомант. Ну не верю я, что можно в такие короткие сроки руками в мёрзлом грунте вырыть окоп, рассчитанный на белого медведя! А тут местами магией немного фонит. Хватило, поди.
Я спрыгнул в свой персональный окопчик и с удовольствием принюхался к сидору с едой, пристроенному на краю.
— Слышь, Аркадий, а тебя как кормить будем? С ложки, что ли? — озадачился сапёр.
— Ну и фантазии у вас, дорогой барсук, — фыркнул я. — Ты мне три банки открой, я уж сам поснедаю. Только аккуратнее, чтоб языком не порезаться. И на край поставь.
— И что, справишься?
— Конечно. Я так-то с пяти лет… — я осёкся.
Ядрёна колупайка! Палимся, палимся, Аркашка! Это ж у Коршуновского отпрыска случилась небывало ранняя инициация. А обычно-то лет в десять-двенадцать. Аккуратнее надо быть!
Правда, Иванов на мою оговорку внимание не обратил и ничего не ответил, а предельно аккуратно вскрыл три банки тушняка и выложил на сидор в придачу к ним полбуханки чёрного хлеба.
Всё-таки правы учителя-оборотни, что не советуют есть в зверином облике. По крайней мере, постоянно. В звере же всё острее и ярче. И вкуснее тож. А Иванов, змей-искуситель, ещё по срезу краюхи щедро посолил серой крупной солью. Всё прям как я люблю. Да даже и в человеческом виде нравится мне такая соль. Чтоб чуть на зубах похрустывала.
О ВКУСНОЙ И ЗДОРОВОЙ ПИЩЕ
Развалясь на дне окопчика я позволил себе предаться сибаритским воспоминаниям.
Бабуля как свежего хлеба испечёт, как нам краюх напластает, чесноком корочку натрёт, солью присыпет, да с молоком, что с ледника достанет. Ой, какая вкуснота. Маша, правда, молоко такое не очень любила — «Пенка — фу-у-у». Так мы с Ваней на перегонки спешили избавить её кружку от такой напасти. Вку-усно. Как по мне, так вот такая простая еда — она для медведей самая что ни на есть правильная.
И вот эти полбуханки пахли так завлекательно, что я, не обращая внимания на тушняк, первым делом слопал хлеб. Вку-усно!
А потом взял в лапы первую банку тушняка. Аккуратно отогнул когтями крышечку и языком достал мясо. Ой, хорошо пошло! Ну, как говорится, между первой и второй — промежуток небольшой. За второй и третья улетела в желудок. Чего белому медведю полбуханки хлеба и три банки тушёнки? Так, лёгенький перекус. Но и на том спасибо.
Так-то, между прочим, я могу в Облике до ста дней голодать! Это в любом учебнике для белых медведей написано. Говорят, что природные медведи и все двести могут, но, по-моему, это уж перебор и издевательство над организмом. Или всё время спать надо — для экономии энергии.
Ну, сто дней я голодать не пробовал, а месяц — было дело. Натурально вам говорю, не ел! По малолетству ещё пытался всем всё доказать, в тайгу ушёл, вроде как «выживал». Как батяня потом ржал на до мной! Выживание — это когда, говорит, ты ещё и от всяких злых зверей оборониться должен смочь уметь. А тут? Залез в пещеру, спал да у входа сидел, книжки читал. Ещё иногда к речке ходил — пил. Не выживание, говорит, а курорт.
Обидно, да? Я, может, и хотел бы обороняться, так кто в здравом уме на белого мишку в наших-то лесах полезет?
В общем, такое себе выживание получилось.
Зато я теперь точно знаю, что месяц без еды — легко. Главное, чтоб вода была. А её нам (видимо, в расчёте на меня), опять же, цельное ведро принесли. Иванов себе зачерпнул, остальное мне подвинул. Ну, как грицца, я не лошадь, мне ведра хватит!
А хитрая у него кружечка, я вам скажу. Такой металлический стакан вставляется в другой, вроде как подстаканник. Чего-то повернул, и через три минуты — кипяток!
— Магия? — спросил я. Интересно же!
— Не-е, химия. Вот смотри, сюда таблетку специальную кладёшь, водичкой на неё чуть капнул — и всё, нагреется стакан, аж до крутого кипятка можно. А нам как раз это и надо, — степенно рассуждал сапёр. — Мы сейчас чайку заварим, и будет всё вообще сахарно.
Ну, а пока он сибаритствовал, я выпил свою часть, почти полное ведро. Похлопал себя по пузу:
— Теперь неделю можно вообще ничего не потреблять. Экономить.
— Выгодный ты напарник, я смотрю, — усмехнулся барсук.
Только вот нормально поваляться нам не дали. Вдалеке загрохотали дизеля и Иванов, тихонько матерясь, судорожно выхлебал свой чай:
— Аркаш, пригнись, не достаю!
Я почти лёг на дно окопчика, и барсук залез в ящики, вытащив длинную ленту пулемётных патронов.
— Поддержать-то сможешь?
— Конечно, — заверил я.
ЗРЯ ОНИ ТАК
Мы перелезли поближе к пулемётному гнезду. Я присел около пулемёта и осторожно взял когтями ленту. Если что, когти у медведя по ловкости применения мало чем от человечьих пальцев отличаются. Только что длиннее и резануть ими можно.
— Готовьсь, — прошипел барсук.
Из-за холма показалась вражеская колонна. Три грузовика, легковушка и… всё? Чего-то они расслабленные. Ни тебе хоть бы маленького шагоходика сопровождения, ни даже захудалого ползающего броневика из числа смешных франкских коробочек. Просто военные грузовики в серо-коричневых пятнах камуфляжа. Зря вы так. За такое наказывать надо. Хотя, может, у Онуфриенко какие другие планы?
Напрасно я сомневался. Едва второй грузовик поравнялся с нашим окопом, в первый влетела реактивная граната. Машина взлетела вверх и упала на бок, нелепо крутя колёсами. Из кузова вываливались ошеломлённые бело-чёрно-полосатые солдаты. И тут же падали, перечёркнутые очередями.
— О! Хорошечно пошла! — и барсук перекрестил несколькими очередями брезентовый тент второго грузовика.
Оттуда заорали и даже принялись стрелять, прямо сквозь брезент. Ага, в белый свет как в копеечку. А Иванов ответил — короткими очередями, практически в упор, расстреливая цивилов. Несколько солдат противника бросились от кинжального огня в придорожную канаву с другой стоны, куда сразу же прилетела пара гранат от основной группы. Бухнули взрывы, вверх взлетели какие-то обрывки.
— Ой, хорошо-о! — барсук оскалился и долбил, долбил, долбил короткими очередями… Маньяк пулемётческий!
Едущий последним грузовик попытался развернуться, но столкнулся с легковушкой, которая начала сдавать задним ходом. А в них уже врезали с двух стволов пулемётчики с противоположной стороны.
— Кажись, не задалась у цивилизаторов поездочка, а мишка? — барсук жутковато ухмыльнулся. — Пригнись, мне ещё лента нужна!
Пока он перезаряжался, с противоположной стороны из кустов вышли разведчики. Редкие выстрелы. Добивают? И правильно! Я бы вообще патроны не тратил. Когти мне на что?
После той сгоревшей деревни я вообще всякими сантиментами не страдал. Порву всех, особенно полосатых уродов. Кстати, ещё пришла мысль. Странные они. У нас в полосатые одёжки заключенных и прочих кандальников наряжают. Правда, у этих «зачищателей» полоски наискось. Впрочем, наплевать. Пусть хоть кружками изрисуются, всех уконтрапупим!
— Ну что, присоединимся и мы? — улыбнулся во все зубы барсук.
— Позвольте сопроводить вас, — я за локоть приподнял его над окопом, так что сапёр заржал:
— Ух ты, как изячно выражовываетесь!
— Могём, соответствуем, — усмехнулся я. А сам дал себе мысленного леща. Аркашка, опять палимся! А барсук с удивлением обернулся ко мне:
— Ты прикинь, Аркаша, а я к твоей улыбке, кажись, привык. Даже в дрожь не бросат. А по первости-то…
— В легковушке двое живых! — перебил я его.
— Принял! — и тут же, чуть пригнувшись, стелющимся шагом скользнул в указанном направлении. Остановился. Вскинул руку вверх. Дождался когда Онуфриенко его увидит, и ткнул рукой в автомобиль. На вопросительный взгляд поднял два пальца.
Я мягко подошёл к машине и встал чуть сбоку. Принюхался.
— Один всё, кончился, а вот второй живёхонек, только сильно испуган.
— Что опять обделался? — усмехнулся барсук.
— Да нет, просто… трясётся, аж зубы клацают. Давай на счёт три? Раз. Два. Три!
Я воткнул когти в тоненькое железо двери и вырвал её к хренам. Медведь я или погулять вышел?
Из салона выстрелили три раза, кажись, из пистолета.
Кто там такой идиота кусок? Как оказалось — целый майор, судя по двум звёздам на наручной нашивке.
— Брось оружие или будете уничтожены! — рявкнул я, предусмотрительно не высовываясь в вырванный проём. На франкском, естественно. Его у нас тоже все дети учили, наряду с немецким. Только что немецкий я знал гораздо лучше. Ну, ещё английский, но это уже по остаточному принципу. И японский, конечно. Попробуй у тёти Айко не выучи японский, ага…
А Иванов тупо дал очередь по стёклам. Но тоже хитрец! Я ж заметил, что он стрелял под самой крышей — по-любому, чтобы никого не зацепить.
— Сдаюсь! Я сдаюсь! — визгливо крикнули из автомобиля.
Угадал я. Франк!
— Оружие кидай!
Из машины вылетел маленький пистолетик. М-да, навоевал бы он им. В наших условиях — токмо что застрелиться. Следом вылез помятый офицерик. Ага, точно — цельный майор! Увидел меня и с невнятным криком попытался забраться обратно. Но тут уж барсук треснул его по спине прикладом и повалил на гравий дороги. А водитель — всё, отмучился.
— На ихнем разумеешь? — Во же неслышный! Онуфриенко присел рядом с франкским майором.
— Немного. Так, с пятое на десятое, — скромно ответил я. — В пределах армейского разговорника хорошо знаю.
— Хорошо, переводчиком будешь. Пускай этот, — командир встал и брезгливо пнул франка, — докажет что его жизнь чего-то стоит. Собираемся, уходим!
Мы максимально быстро обшмонали трупы. Забирали только еду, гранаты и патроны. А Степан метался вокруг маленькой, лёгкой пушки, обнаруженной в одном из грузовиков. Я вполне понимал его чувства. Только эта пушка — она по меркам
— Ну, может, а? Ну, ребята! Пушка же! — Стёпа смотрел на меня с отчаянной надеждой. — И два ящика снарядов! Двадцать две штуки! Аркаша, мишка мой северный, давай к тебе прицепим? Это ж какая сила сразу, а?
— Отцепись от Аркашки! Он и так уж как броненосец обвешанный. Давай свою пушку! — и Онуфриенко принял Облик.
Второй раз смотрю, а впечатляет! Всё-таки дядя Кнопелев великое дело делает. Это ж слон маленький хрюкающий получается, а не кабан! И даже не сильно маленький. Жалко, на меня эти зелья не действуют.
Степан, не веря в свою удачу, с такой рекордной скоростью накинул на кабана постромки, что я даже решил, будто он магией все эти ремни на командира нацепил. Но нет. Ручками, ручками. Вот что счастье и куркулизм армейский с человеком делает.
— Ходу! — хрипло хрюкнул Олег Петрович.
И мы дали.
ПОЛЕВОЙ ДОПРОС
Как мы неслись! Сейчас ни о каком волчьем шаге дело не шло. Мы неслись. А этого пленного франка мне на спину привязали. Сверх ящиков! Он, по ходу, вообще решил, что я его в качестве пайка несу, поскольку периодически терял сознание, и так от него несло страхом, что я уже в серьёз опасался, что обгадит меня или обоссыт. Но обошлось.
Через полчаса в какой-то куцей рощице Онуфриенко сбросил свои постромки и позвал меня.
— Давай своего франка!
— И вовсе он не мой! — возмутился я.
— Хорошо, не твой, но ты далеко не отходи, помогать с переводом будешь, — распорядился кабан, превращаясь в привычного мне вислоусого казака.
— Так точно, господин старший вахмистр.
Олег Петрович чему-то хмыкнул, оглянулся — рядом никого не было — и положил мне руку на плечо:
— Аркадий. Только мне-то не ври. Ты знаешь и язык дойчей, и язык франков на уровне си-ильно превышающем возможные познания обычного деревенского казака. Даже если в училище понахватался… О том мы с тобой, как вернёмся, приватно поговорим. Если есть причины прятаться — спрячем. А пока пошли франка поспрошаем. Краткая вводная: ты его съесть хочешь, а я не даю. Понял?
— Понял! — улыбнулся я. — Хороший оборотень и плохой.
— Во-во! И именно так и улыбайся. Только не перестарайся, прихватит у него сердце… — Олег Петрович ещё раз глянул на меня внимательно и передёрнулся: — Страшен же ты, Аркадий! Но это нам как раз подходяще. Только мы будем не хороший и плохой, а плохой и ещё хуже.
— Ясно! Будем пугать!
— Именно!
Признаться, особо пугать не пришлось. Стоило мне только чуть надрезать кожу когтём на щеке франкского майора, попутно интересуясь у Олега Петровича о вкусности и полезности мяса франков, как пленный был практически готов.
— Не знаю, сам попробуешь, — ответил мне командир. — Ты ток голову-то не торопись откусывать. Сдохнет раньше времени, завоняется, сразу демаскирует нас.
— Жрать охота, — рыкнул я, выразительно принюхиваясь.
— Ну сожри ногу, что ли. Учить ещё тебя…
Самое забавное, что то, что мы говорили всё это на франкском, майора совершенно не насторожило. Целостность собственной шкуры застила ему странную логику происходящего. К тому ж, шкуру ему я её уже слегка попортил, щека у него активно кровоточила, и большего, как видимо, ему не хотелось.
Сведения из пленного полились буквально рекой. Он, брызгая слюной, перечислял все планы своего командования, о которых знал. А некоторые, подозреваю, вообще выдумал. Онуфриенко тоже это понял, махнул рукой и сказал мне вроде как устало:
— Байками сыт не будешь, с вранья толку нет. Ладно, мишка, он твой. Только громко не чавкай.
— Нон! Нон! — заорал франк отползая от меня.
— Чем жизнь купить можешь? Быстро! — зарычал я ему в лицо.
Да ядрёна колупайка! Таки обоссался.
— Завтра наступление и магия вам не поможет! — завизжал франк. — Её отключат!
— Что-о-о?
Но майор только сипел.
— Придушишь, Олег Петрович, — тихонько по-русски сказал я, и командир в сердцах бросил пленного, наподдав ему по филейной части сапогом:
— Говори живо!
— Во время наступления войск коалиции у Дойчланда и русских не будет работать магия, — испуганным зайцем заверещал франк, — нам так обещали!
Онуфриенко махнул мне рукой и быстро отошёл в сторону:
— Слушай, мишка, это уже не нашего ранга новости. Сейчас живо приматываем его к тебе на спину… Не морщись, Аркаша, я видел в каком он состоянии, но тут не до гигиены вообще. Тащим его за линию фронта к нашим. Шкурой мне за этого майора отвечаешь! Понял?
— Понял, как не понять-то? Головой. Про обоссанину — забыть!
— Молодец! — Олег Петрович ободряюще хлопнул меня по шее. Уж куда достал, туда и похлопал. Понятно ж.
Через пять минут франк был примотан у меня на спине меж ящиков, Онуфриенко в Облике снова влез в пушечную упряжь. И мы побежали.
Если до этого я думал, что мы бежали быстро, то я жестоко ошибался. Вот сейчас командир нашей ДРГ решил доставить пленного к нашим, даже если мы все сдохнем. К слову, половину ящиков с моей спины теперь пёрли волки. Прям как маленькие грузовые пони. Правда, когда я об этой аллюзии заикнулся, меня обложили и оборжали одновременно. Так что пришлось бежать молча.
ШЕСТАКОВКА
Пират яростно залаял. Это было так непривычно, что Нюра кинулась к окну. У распахнутой калитки стояла девушка, почти такая же бледная, как её белоснежное платье в голубых цветах. А Пират, вздыбив шерсть на загривке, рычал и скалился так страшно, что Нюра впервые его испугалась:
— Саша, там Пират рехнулся, на девчонку ки́дается! — и побежала на двор, только сейчас осознав, что на улице мороз за сорок, а странная гостья в шёлковом платьице. Выскочила из сеней и успела услышать тихий голос:
— Пусти, мне надо зайти. Я не враг вашему дому…
Тут вышел муж.
При виде хозяев Пират ещё пуще вызверился и не дал им сойти с крыльца.
Александр, слова не говоря, сразу вернулся в дом и вышел уже с двустволкой в руках. Если собака взбесилась…
— Не стреляйте! — вскрикнула странная гостья. — Он хороший защитник и в своём праве. Я не зайду, только спрошу. — Она отшагнула назад, и Пират немного успокоился, только глухо ворчал.
— Тебе нужна помощь? — спросил Александр.
— Мне нужно знать, — девушка пытливо смотрела в их лица, — Аркадий Ильич, он был здесь. Куда он пошёл?
— Аркадий Ильич? — супруги переглянулись.
— Молодой мужчина, восемнадцать лет, — терпеливо проговорила девушка. — Вот такого роста, — она показала рукой на голову выше себя, — чёрные волосы, карие глаза. У него была с собой планшетка.
— Аркаша! — поняла Нюра. — Был! Был такой парень… — муж остановил её, подняв руку:
— Ты ему кто?
Девушка одарила их долгим взглядом, словно раздумывая — говорить ли? Наконец ответила:
— Я служу его отцу. Я должна была обеспечивать его безопасность.
Эти слова звучали так странно и были произнесены с такими непривычными интонациями, что по спине у Нюры пробежал холодок.
— Какая уж на войне безопасность, — пробормотала она еле слышно, но девушка услышала. И глаза её распахнулись широко, словно она наконец догадалась о чём-то:
— Он взял контракт⁈ Что за война?
— С англами по большей части, — нехотя ответил Александр. — Наши на помощь Германии пошли.
— Вы очень помогли мне, спасибо, — девушка непривычным манером поклонилась и сделала шаг в сторону, скрываясь за столбиком ворот.
Пират наконец успокоился и улёгся, и Нюра смогла спуститься на двор, чтобы прикрыть распахнутую калитку. Она ещё хотела крикнуть вслед девушке — спросить, не нужно ли ей чего, и как её зовут? — но улица была совершенно пустынна.
«СЕЛЬСКИЙ ШЕСТАКОВСКИЙ ОТДЕЛ УЕЗДНОГО БРАТСКОГО ПО ВОИНСКОЙ ПОВИННОСТИ ПРИСУТСТВИЯ»
Хотару досадовала на себя. Не нужно было спрашивать. Стоило потратить полчаса, пройтись по улице туда-сюда и распутать эфирный след.
Но… было несколько «но».
Во-первых, она шла за Аригатаси уже двое суток — на пределе возможной скорости, без сна и практически без еды — и очень устала.
Во-вторых, её нервировали странные изменения, которые она видела в его эфирном следе. Такого не должно было быть. Если на то пошло, она никогда не слышала о том, что такое вообще возможно.
Ну и в-третьих, деревня была полна собак. Не городских напомаженных задрипышей, а очень серьёзных собак, которые почуяли её присутствие и разом настроились крайне враждебно. Это угнетало, ведь собаки обладают определённым природным иммунитетом против магии кицунэ, а она к тому же до сих пор досадно слаба.
Поэтому она пошла простейшим путём и направилась к тому дому, к которому вёл самый явственный след от колодца. Надо было пройти чуть дальше — и вот она, бледная размытая ниточка снова выныривает из клубка. Здесь Аригатаси шёл. И свернул в ещё один двор.
Увидев вывеску, Хотару поняла, что пришла на место, где ей могут дать более чёткие ответы. И что радовало — здесь не было собак!
Из длинного дома вышла невысокая женщина в толстой шубе и большом пуховом платке. Посмотрела на градусник, прикреплённый у окна, покачала головой. Двери, что примечательно, на ключ закрывать не стала — значит, внутри есть кто-то ещё.
Лёжа в сугробе у крыльца белой лисой, Хотару смотрела, как женщина выходит со двора. Нет. Вряд ли это вербовщица. Кажется, на такие должности вообще не принимают женщин? Может, она — жена вербовщика?
Хотару поморщилась, взбежала по крыльцу и перекинулась в девушку. Так гораздо удобнее справляться с дверными ручками, что ни говори.
Внутри дома было тихо. Хотя совсем недавно тут прошло довольно много народу, в основном молодых мужчин. Их запах был очень чётким — обычный запах. И все они подходили к одной единственной двери. Вот этой, с надписью «Вербовочный пункт».
Тут она подумала, что кимоно будет выглядеть странно. Нужно что-то… Что-то проще. Что-нибудь близкое к тому, как выглядела та женщина во дворе с собакой…
Хотару быстро окинула внутренним взором своё хранилище позади превращений и нашла подходящее платье. Тёмно-синее, в мелкий цветочек. Она его иногда зимой в Карлуке надевала, когда баба Дуся говорила, мол, смотреть на вас в шелках холодно.
И сапожки зимние.
Ну вот, теперь хорошо! А шубы, похоже, тут все в коридоре оставляют.
Она толкнула дверь вербовочного пункта, и сидящий за столом немолодой мужчина, не поднимая головы от бумаг, в которых он что-то заполнял, сказал:
Ага, значит, скоро придёт ещё кто-то, и лучше бы закончить с расспросами до того, как он явится.
Хотару неслышно прошла через кабинет, подвинула пустой стул к столу этого мужчины и села. Он с удивлением поднял на неё глаза:
— Добрый день. Чему обязан?
Ещё в больнице доктора Кнопфеля, держа в руках шинель Аригатаси, лиса поняла, что он хочет скрыться — а значит, отказаться от фамилии. Но те люди подтвердили, что называл он себя старым личным именем.
— Здравствуйте. Я ищу молодого мужчину, — тут она в точности повторила описания, данные не более четверти часа назад у крыльца того дома. — Его зовут Аркадий. И он подписал контракт около недели назад.
По глазам вербовщика она поняла, что этот дядька не очень-то ей поверил. Но спросил:
— Вы ему кто? Невеста? Родственница?
За прошедшие четверть часа Хотару обдумала разные варианты, и потому с достоинством ответила:
— Родственница. Моя мать — кровная сестра его отца. — Всё-таки то смешение энергий в отчаянной индийской кампании позволяло так говорить. — Предупреждая ваш следующий вопрос, семья подозревает, что Аркадий завербовался под вымышленной фамилией. Скорее всего, он не показал вам своих настоящих документов.
— М-хм, — кивнул вербовщик. — Хорошо. А ваша фамилия? И документы подтверждающие личность?
Вот досада! И ведь иллюзию не наведёшь, сил не хватит.
— У меня с собой нет паспорта.
— К сожалению, в таком случае я более ничего не могу вам сказать. Не имею права. Прошу простить, — он чуть подвинул к себе книгу записей, — меня ждут неотложные дела.
Хотару подавила искушение выдернуть у него эту книгу и как следует треснуть ею в лоб упёртого дядьку. Это можно и потом сделать. А пока ей пришла в голову другая мысль. Лиса услышала на крыльце новые шаги. Мужские!
— Я приду позже, — улыбнулась она, поднимаясь и выскользнула в коридор — скорее-скорее — к самой входной двери:
— Добрый день!
Молодой приказный, только что сбивавший при входе снег с казённых валенок, увидел милую молодую девушку и расплылся в улыбке:
— Здравия желаем!
— А вы за не за документами ли на новые контракты?
— Так точно, за ними!
— Он пишет ещё! — легко взмахнула рукой Хотару. — Сопровождать будете?
— Так точно, сопровождать новобранцев на западный фронт, в поддержку кайзера.
— Неужели до самой Германии? — она вполне натурально изумлённо захлопала ресницами.
Парню, похоже, сильно хотелось соврать, что непременно до Германии, но честность взяла своё:
— Что вы, барышня! Только до Братского передислокационного пункта. А там уж дирижаблями.
— Как интересно! — почти не соврала Хотару. — И часто ездите?
— Да пока только второй раз. Первый набор неделю назад отправили.
— Это… — она вдруг поняла, что понятия не имеет, какое сегодня число, — это после нового года уже?
— Ну конечно! Второго января.
Тут Хотару услышала, что вербовщик в своём кабинете встаёт из-за стола, и мило улыбнулась:
— Ну, хорошей вам службы!
С этим она выскользнула за дверь, перекинулась лисой и помчалась по улице. От приказного отчётливо пахло железной дорогой, а чтобы найти станцию, лисе даже расспрашивать никого не требовалось. Простой след работал лучше, чем сияющие указатели!
ПОД ДАВЛЕНИЕМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ
В глухой ночной час меж вторыми и третьими петухами* наш взвод выскочил на небольшое поле перед русскими укреплениями, пробив себе буквально клыками и когтями брешь в паре вражеских окопов. А эти ещё, гады, мне поучаствовать не дали — мол, охраняешь пленного! Как есть подлецы!
Цивилы пытались стрелять вслед, но группа удачно залегла в ложбинке. Олег Петрович скинул облик, достал из кобуры ракетницу и дважды выстелил в небо голубым сигналом.
— «Внимание, свои, прошу подержки»! — пояснил мне Артак. — Так в нас не должны стрелять. По идее. А так-то… всякое может случиться.
— Аркадий, идёшь в центре группы, понял? — не оглядываясь, рыкнул Онуфриенко.
— Так точно, понял! — отозвался я.
Со стороны наших позиций рявкнул короткой очередью пулемёт, заставив стрелков коалиции спрятаться и притихнуть, и мы немедленно воспользовались этой передышкой. Онуфриенко вскочил:
— Пошли! Живо! Живо!
Звериная разведка метнулась через поле.
В нас не стреляли. Но как только мы свалились в окоп, молодой солдатик, но уже с нашивками старшины, выставил в нашу сторону штык винтовки. Да и не он один. И даже, смотрю, гранаты приготовили. А чего? Ну как буйствовать зверьё начнёт? Уважаю!
— Кто такие?
— Экспедиционный корпус, В/Ч пятнадцать, разведка, — сбросив облик, отрапортовал Онуфриено. — Имею крайне важного пленника. Срочно необходима связь с вашим, и лучше с нашим начальством!
— Тормози, разведка. За мной следуй! — Старшина развернулся и побежал по окопу. Олег Петрович — за ним.
— Чего у вас тут, пехота? А? — а вот кому море по колено, эт Артаку. — Кофейку не найдётся? Может, трофейный есть? Если б чо, поменяемся! А то махнём не глядя, у нас много всего интересного.
Я присел в отнорке окопа и загородил своей тушей франка, подальше от праздных глаз. Ну его. Целее будет.
Пока разведка торговалась с пехотой, меняя трофейные консервы, гранаты и даже пикантные женские фотографии на жестянки с кофе, свежий хлеб и сало, прибыл командир.
— Собрались!
Мы отошли подальше от пехотинцев.
— Ребята. Дело такое. Тут, конкретно тут, просто жопа. Сразу скажу, эти вот солдаты — все поголовно добровольцы. Фактически на смерть остались.
Артак тихонько присвистнул.
— Дело дрянь, — продолжал Онуфриенко, не обращая на это внимания. — Там, — он махнул в сторону, — эвакуируют здоровенный госпиталь. А вот тут, — обвёл он рукой, — последний рубеж обороны. Полкан… наш полковник, не дойчевский, попросил меня спросить: может, кто из нас останется, всподмогнёт? Никого неволить не стану. Двое суток надо простоять, продержаться. Минимум. Я не могу. — Он яростно пнул в бок франка. — Эту тварь надо командованию доставить! С-сука! И если завтра магии действительно не будет, то я просто не знаю…
— Да ты не серчай, командир! — А вот сейчас Артак был непривычно спокоен. — Ты бери Аркадия или Степана, грузи на них урода этого и давай, донеси его к нашим. Так, братцы? А мы уж тут! Мы ж пушку приволокли и три пулемёта! Как чуяли! И патронов сколько! Да ещё барсук подходы заминирует… Заминируешь же? Вот! Упарятся цивилы тут пробиваться. Кровью умоются. Это я тебе говорю, а не собака гавкнула! Ещё и кофею вдоволь попьём, три банки наменяли! — он бесшабашно улыбнулся.
— Так что смертники не смертники, а нас хоронить не спеши! — а это уже Иванов прибавил. Веско.
— Я остаюсь, — само собой вырвалось у меня. — Извини Степан, но я всё же медведь, единица в бою более… — я помолчал, думая, подбирая слова, — более страшная. Ты уж не серчай. К тому ж, ты куда опытнее меня, ценнее как специалист в разведке.
— Да я… — взвился Степан-олень, — я…
— Аркадий прав, Стёп, — остановил его командир. — Давай без обидок. Мне самому-то тошно. Лёха, развьючивайте его, вам тут боеприпас нужнее, — закруглил он разговор, и мы начали спешно перекладываться.
По итогу они оставили нам все ящики, которые Стёпа пёр, привязали франка ему на спину, и мы обнялись на прощание. Онуфриенко в последний раз окинул взглядом наш небольшой строй:
— Командование взводом передаю ефрейтору Ещанову.
— Есть, принять командование! — вытянулся Артак.
— Держитесь, братцы. С Богом!
ПОЕЗД НА БРАТСК
На станции она сразу увидела нужный состав — небольшой, с пыхтящим паровозом и целой толпой молодых парней с узелками, которых распределяли по двум вагонам несколько человек в военной форме, пеняющих на суету и раннюю отправку.
А вот первый вагон, тот, что сразу после паровоза, стоял, как будто бы никому особо не интересный. Хотару скользнула за сугробами поближе к нему и принюхалась. Пахло почти так же, как на почтовом складе у дядюшки Аригатаси, Виталия. И ещё подготовленными меховыми шкурками. Хм.
Дверь вагона вдруг открылась, оттуда выскочил усатый вахмистр и пошёл в сторону посадки. Понятно, начальственную деятельность будет изображать! Хотару фыркнула. Впрочем, ей это было с руки — вход в тамбур остался приоткрыт! Она неслышной тенью пробежала от сугроба до подножки вагона, вскочила в узенький коридор тамбура и прислушалась. Никого внутри! На секунду стать девушкой, открыть дверь, войти, закрыть!
Ах, как внутри вкусно пахло! Не посылками, нет. На маленьком столике у окна вахмистр приготовил себе будущий обед — широкий термосок с супом, несколько ломтей хлеба, копчёное сало, четвертину зажаренной курицы, пяток варёных яиц и пироги в полотняном мешочке. В животе у Хотару заурчало. После стянутого целительского ужина ей больше ничем не удалось перекусить. Она была такая голодная, что слопала бы всё это за один присест, но тогда вахмистр неизбежно начнёт выяснять, кто тут шарился — а значит, доехать до Братска станет возможным разве что на крыше. И на невидимость всё ещё сил нет!
Хотару вздохнула, аккуратно открыла термос и отпила пару глотков. По животу разлилось приятное тепло. Ну ещё глоточек– и всё, а то будет сильно заметно. Теперь утянуть кусок хлеба, пару пластиков сала (тут же принявшись жевать, Хотару разложила остальное так, чтоб казалось, что всё по-прежнему, и твердя себе, что курицу трогать нельзя), пару пирожков… ну и одно яичко, сил нет на это изобилие смотреть! Будем надеяться, что вахмистр не высчитывал и не запоминал дотошно, чего и сколько ему положили. Прислушиваясь к наружным звукам и осматриваясь, Хотару съела хлеб с салом и пирожки, потом обернулась лисой и, зажав яйцо в зубах, запрыгнула на верхнюю полку одного из товарных отсеков — туда, где лежали увязанные пучками шкурки. Вытянулась вдоль стенки, сложив яичко между лапами. Это на потом.
Вскоре затопали шаги. Вернулся вахмистр! Хотару напряглась, ожидая возмущённых криков в духе: «Кто ел из моей миски?» Но вместо этого щёлкнула открывающаяся винтовая пробка, звякнуло стекло о стекло. Забулькало. Никак, вахмистр решил отметить новый набор добровольцев?
Она осторожно высунулась с полки в проход и увидела, как усатый вахмистр с удовольствием ставит опустевший махонький стаканчик на стол, поправляет усы и сооружает себе монументальный бутерброд с салом. Щёки у дядьки уже раскраснелись, и он с задумчивостью смотрел на наполовину опустевший мерзавчик*.
Нет, этот пирожки подсчитывать не станет! Можно не волноваться.
ПО УМУ
Когда Онуфриенко и Степан скрылись вдали, Артак, занявший место старшего, глянул на остатки взвода и выдал:
— Ну что, смертнички? Как умирать будем?
— Типун тебе на язык! Балабол! Иди лучше к командованию этих вот, — Иванов мотнул подбородком, обозначая русские окопы, — пусть нам место определят. Да и вообще, давай-ка рожай мне ещё сапёров. Я что — в одну каску тут минировать всё буду? Опять же, — он выглянул из окопа и оглядел будущее поле боя, — тут же не всё минировать-то надо. Да и нет у меня столько… Хотя-я…
Вот же маньяк взрывоопасный!
Я посмотрел вслед удаляющемуся кошаку и напомнил о себе:
— Так, братцы, ящики всё равно снимать придётся, а я уж задолбался, в кровище и в дерьмище. Развьючивайте меня уже, перекинуться туда-сюда хочу.
— Правильно! — одобрил Иванов. — Лучше это сделать, пока затишье. Господа волки, прошу поспособствовать!
Вот он молодец, всегда найдёт, кого припрячь. Впрочем, я был только рад. И тяжесть скинул, и сетку маскировочную. Почистился наконец. И трофейным ПП разжился. «Сильвией» как раз!
Вскоре вернулся Артак, привёл с собой трёх выделенных барсуку помощников, и… двух вспомогательных магов! Магия на этом участке фронта держалась нестабильно, как бы это сказать… рябью, что ли? Но пока была возможность — парни работали на износ. Один прикрывал группу минёров щитом, второй — маленький тунгусский шаман — изо всех сил старался навести на группу морок. Причём работал хитро: на настоящее место, где ползала группа, проецировал картинку пустой местности, а на разделяющее передние края поле — как раз образ минирующей группы. Цивилы изводились и пытались стрелять по «минёрам».
— Вот и славно, больше пуль потратят — меньше нам достанется, — сказал, глядя на это, волчок Лёха.
Пока минёры ползали по полю и болоту, к нашей группе подошёл лейтенант Снегирёв, командир заслона.
— Ну, разведка, чем порадуешь? — а голос-то уставший, прям до бесцветности.
— Имеем три пулемёта, — отрапортовал Артак, — один можем легко передать вашим, ещё боезапас к каждому, и патронами можем поделиться. Также гранат пару ящиков выделить… Вообще, гранат уже много раздали…
— Ого! — удивлённо крякнул капитан. — А вы точно разведка, а не снабженцы?
— Ещё имеем пушку, лёгкую пехотную, калибр пятьдесят миллиметров, и два ящика снарядов к ней, двадцать две штуки, — продолжил доклад кот.
— Шагохода или дирижабля боевого у вас собой нету? Так, чисто случайно? — с усмешкой поинтересовался лейтенант.
Но я-то видел, что он просто до крайности удивлён. Ещё бы, маленькая группа разведки, а вооружения — да не у каждой роты столько найдётся!
— Вот чего нету — того нету. Как-то не получилось встретить, — развёл руками Артак. — Только это, господин лейтенант, среди нас пушкарей-то нет. Степан ещё чего-то понимал, так ушёл с командиром.
— Артиллеристов найдём, а так жаль, что не наткнулись… — протянул лейтенант, вглядываясь в туманную дымку над полем, за которой тоже наверняка шла активная подготовка к наступлению. И непонятно было, шутит он сейчас или нет.
ПЕРЕД БОЕМ
— Разрешите просьбу, господин лейтенант, — отвлёк Снегирёва от размышлений Артак. — Вы б определили нам место. Хорошо б нам друг к дружке поближе как-нибудь, раз уж так сложилось.
Лейтенант на короткое время сильно зажмурился, слегка тряхнул головой:
— Добро. Решим этот вопрос.
— И ещё господин лейтенант, не знаю, успели ли до вас довести, но имею данные, что конкретно на данном участке фронта завтра не будет действовать магия.
— Так! С этого места подробнее! — лейтенант сразу стал предельно собран.
— Подробностей, к сожалению, нет. Информация от пленного, того, что командир наш в тыл уволок. Щас его там вдумчиво поспрошают, глядишь, больше узнаем. А пока только сведения с полевого допроса. По-хорошему, слоит это учесть в планировании обороны.
— Я-яс-с-сно! — прошипел лейтенант. — Про госпиталь вам уже сказали?
— Так точно, сказали, — подтвердил Артак, мы синхронно кивнули.
— Минимум два дня держаться надо.
— Дак мы с пониманием! Надо держаться — будем держаться.
— Добро. Караулов! — крикнул он куда-то нам за спины.
К нам подбежал давешний молодой старшина.
— Слушаю, господин лейтенант!
— Определишь разведку в отдельный окоп. Примешь у них пулемёт, патроны и гранаты. Они, правда, ещё пушку обещали, но тут я прям не знаю…
— Есть, есть пушка! — выпучивая глаза, подтвердил Караулов. — Вон там стоит. Как её теперь из окопа выволакивать, понятия не имею.
Я встал во весь рост. В Облике, конечно:
— Давай помогу.
— Ого! — он посмотрел на меня, запрокинув голову и придерживая каску. — Да-а, с такой тягловой силой мы быстро справимся!
Пока ворочали пушку, пока я помог парням перекинуть ящики патронные да гранатные, наши уже устроились на левом фланге. И даже окоп подновили.
Таки есть среди наших геомаг, к бабке не ходи! Стенки вон какие уплотнённые у окопов, словно камень. Хотя, может, и перестарались ребята, вот залетит сюда что взрывчатое, огребём осколков. Видя, как я задумчиво колупаю стенку окопа, Лёха-волк рассмеялся:
— Не ссы! Всё учтено могучим ураганом. Небось, подумал про каменные осколки? Так вот, это специальная обработка, она навроде каучука глину делает. Никаких осколков, и даже взрывную волну частично гасит. Я бы вообще по всем окопам прошёлся, да сдулся уже. Силов магических не хватает.
— А ты от других брать можешь?
— Это как? Не слыхал про такое, академиев не заканчивал.
— Так и я тож, но поделиться могу. Бабуля меня научила. Надо силой, как водой плеснуть. — То, что этот магический приём великокняжескому детскому кружку показала тётя Айко, я естественно, распространяться не стал. — Только немного сил у меня, но уж чем могу.
— А давай! — Лёха подошёл поближе. — Что от меня требуется?
— Да просто стой где стоишь, да и всё.
Я развёл руки собирая свои невеликие ресурсы и с удивлением обнаружил, что сил-то непривычно больше. Я бы даже сказал, весомее! И ещё странное наблюдение. Сила моя словно делилась по цвету. Зелёная и фиолетовая. Или сиреневая? Вроде того странного тумана, который кроме меня никто не видел. И почему-то Зверь категорически не хотел делиться этой сиреневой силой с Лёхой. У меня в голове аж диалог организовался:
Сильно ты меня удивил. Ты ж обычно в такие дела не лезешь?
Э-э-э, алё! Если знаешь что конкретное — так делись, так-то мы — одно!
Охренеть, ты заговорил!
Зато я не очень получился.
— Ты чего застыл? Не получается? — неуверенно спросил Лёха.
— Почему не получается? Щас. Сосредоточиться только надо.
Я прекратил внутренние беседы и выплеснул в волка-Лёху всю зелёную часть силы. На это действие Зверь не возражал.
— Ох, ты! Ох, ты ж! Работает! — обрадовался волчок. — Научишь потом, а? Да я!.. Я ж теперь метров двести укреплю! Ребята, я щас!
— Стоять! — затормозил его Артак. — Ты не везде подряд укрепляй! Сначала пулемётные гнёзда и окоп для пушки! Понял?
— Ну не дурней паровоза-то! Понятно ж. — И подпрыгивающий от переизбытка сил волк унёсся по окопам.
А я сел, прямо где стоял. Такая слабость во всём теле образовалась…
— Мне б теперь хоть часа два дремануть, — сказал я, с трудом ворочая языком.
— Спи! — то ли разрешил, то ли велел Артак. — Ты ток это, спать мишкой ложись, мы ж всё тёплое пораздали.
— Да уж, не дурнее некоторых! — Я обернулся и прикорнул в ячейке для стрелка, чтоб тушей своей не мешать остальным по окопу ходить. — Всё! Не будить, не кантовать, при пожаре выносить первым! — проворчал я с трудом устраиваясь в углублении. Не рассчитаны окопы на медведёв. Совсем.
Последнее, что слышал — как товарищи по взводу ржали:
— Тебя теперь проще закопать, чем разбудить…
ПРИБЫТИЕ В БРАТСК
Вахмистр храпел. Он храпел уже часа три, употребив свой мерзавчик и заев его жареной курицей. Хотару, не вытерпев, тогда же съела единственное стянутое яйцо и теперь изводилась, вдыхая одуряющий аромат курятины. Наконец она не выдержала и спустилась вниз, надеясь, что от шикарного обеда что-нибудь осталось. Поди, проснувшись, вахмистр не вспомнит, что он съел, а что нет?
Реальность оказалась приятнее всех ожиданий! Во-первых, от четвертины курицы была оторвана лишь ножка, а на промасленной бумаге лежало совсем целое бёдрышко, которое Хотару сразу ухватила и впилась в него зубками, с трудом удерживаясь, чтобы не урчать. Съев курицу, лиса успокоилась и уселась за стол уже обстоятельно. А ведь он даже не открывал тот чудный супчик! Она бесшумно отвинтила крышку и принялась прихлёбывать из термоска через широкий край, покачиваясь в такт движениям поезда. Потом в ход пошёл ещё бутерброд с салом, пара яиц, пирожок. Жаль, чаю не было.
Едва подумав о питье, Хотару нечаянно икнула. И поняла, что храп замолк. Обернулась к полке на которой спал… нет, уже сидел вахмистр с удивлённо выпученными глазами.
— Ты откуда взялась? — спросил он.
— Привет! — мило улыбнулась Хотару. — Ты разве не знаешь, что пить на службе вредно?
— Ч-чего? — растерянно переспросил вахмистр, зажмурился и помотал головой. А когда он через секунду открыл глаза, никакой девушки за столом, конечно же, не было. Хотару уже лежала на полке со шкурками и хихикала, уткнувшись в лапы.
На удивление, эта безобидная шалость здорово прибавила ей бодрости. Кроме того, теперь она была сыта и довольна, а это тоже нельзя сбрасывать со счетов.
Между тем, поезд начал заметно замедляться и вскоре подкатил к какому-то, кажется, городу… Да, определённо, это был город, хоть и больше похожий на сильно разросшуюся деревню с парой каменных домов посредине (для солидности).
Поезд пошёл совсем уж медленно, дёрнулся и остановился. Хотару перескочила на вторую полку и выглянула в окно. Большой огороженный двор, какие-то люди с плакатами на палочках и двухэтажный дом. Да что ж вы там столпились-то?
Она с досадой поморщилась, но тут парни в полушубках вошли в здание, и она смогла прочитать надпись: «Передислокационный пункт Уездного Братского по воинской повинности присутствия». То, что нужно!
Вахмистр, топая сапожищами, пошёл на выход, а Хотару…
Это было тонкое место её плана. Как попасть в здание через наполненный людьми двор, если невидимость не работает? Мелькнула следующая тревожная мысль: а если сейчас вахмистр закроет двери на замок? Окна-то тут тоже все запечатанные да в решётках!
Хотару пулей мелькнула на выход и выскользнула на платформу позади вахмистра, пока он грузно спускался по ступенькам. Бежать!
Она почти достигла входа, когда дорогу ей перегородил рослый офицер-оборотень, которого она даже в человеческом виде смогла определить как волкодава:
— Эй, лис! Ты куда? Ваши вон там записываются!
От неожиданности Хотару отпрянула и перекинулась в человеческий вид. Единственное, что успела сообразить — платье накинула то, синее. И сапожки зимние.
Офицер, однако, расплылся в улыбке:
— Прощенья просим! Женское отделение на втором этаже, двадцать первый кабинет, прошу! — он даже двери перед ней распахнул, вот это да!
— Спасибо, — скромно потупившись, Хотару прошла внутрь, уже не стесняясь своего вида. Внутри было полно мужчин. Собственно, тут практически одни мужчины и были. Старые, средних лет и совсем молодые. И все они глазели на неё, как на двухголовую. Видать, женщина на вербовочном пункте — совсем редкость.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж Хотару вдруг пришёл в голову совершенно новый план, показавшийся её лучше, чем найти начальника этой конторы, запугать его до колик и вытрясти всю информацию об Аригатаси. Она свернула в двадцать первый кабинет.
Внутри сидела женщина в форме, со скучающим видом перебирающая какие-то папки.
— Здравствуйте!
Женщина (ефрейтор, судя по погонам) страшно обрадовалась:
— Здравствуй, милая! Желаешь завербоваться? Какая специализация? Присаживайся!
— Я оборотень. Целительница, — Хотару села за стол, сложив перед собой руки. — Но есть проблема.
— Слушаю? — подалась вперёд женщина.
— Я хотела бы служить вместе с женихом.
— В одну часть? — понимающе покивала женщина. — Понимаю такое желание. Сейчас и приказ пришёл, родственников не рекомендуют разделять, а вы почти родственники, правильно? — Хотару кивнула. — Это можно устроить. Номер части знаешь?
— Нет. Он завербовался ровно неделю назад.
— Уже легче. Фамилия?
Хотару вздохнула:
— Да он без паспорта из дома сбежал. Наверное, под чужой записался.
— Хм. Ну хоть категория какая-то особая есть?
— Есть! Он белый медведь!
— Пошли! — решительно встала ефрейтор и пошагала из кабинета.
ПОМОЩЬ АРХИВА
Боясь спугнуть удачу, Хотару ничего не стала спрашивать у вербовщицы и заторопилась следом. Прошли они буквально две двери — до кабинета с табличкой «АРХИВ». Там за столом с высокой тумбой сидела тоже женщина, которая при виде их сказала:
— Привет, Люб. Чего тебе?
— Слушай, Свет, не в службу, а в дружбу, дай личные дела медведей от второго января. Дело срочное.
Светлана хмыкнула и пошла куда-то за многочисленные стеллажи. И спустя короткое время вернулась с пятью тоненькими папочками в руках:
— Ну, смотри.
— Смотри, — велела Люба Хотару.
Та быстро перебрала папки, вглядываясь в казённые фотографии, кажущиеся такими одинаковыми.
— Вот!
— Точно он? Вот этот, смотри, похож как.
— Нет, точно — этот. Аркадий Коркин. И день рождения его.
— Вот и славно! — обрадовалась Люба и раскрыла дело. — Куда он тут направлен? Военная часть номер двенадцать, город Йиглава. Вот туда мы тебя и направим…
— Ты что? — сказала вдруг Света. — Куда ты её направишь? Разбились ведь они!
— Как⁈ — Хотару вцепилась в тумбу так, что на лакированной поверхности остались царапины.
— Света! — с чувством сказала Люба. — Это ж жених её!
— Ой, извините, я не знала! — Архивистка сбегала куда-то в закуток и принесла воды в алюминиевой кружке. — На, на, попей… Там, говорят, не все разбились. Много раненых в госпиталь увезли…
— Где⁈ — Хотару воспряла духом. Аригатаси не мог, не должен был разбиться! — Где они находятся, эти раненые?
— Я не знаю… — растерянно сказала архивистка, но под укоризненным взглядом Любы согласилась: — Ладно, я узна́ю! Ждите тут.
— С начальником у неё шуры-муры, — доверительно сказала Люба, когда дверь за Светланой захлопнулась. — Ей что — пришла, полюбопытствовала, а мне пришлось бы запросы по форме писать.
Хотару слушала вполуха, мысли скакали, как кузнечики. Узнать место. Добраться — максимально быстро! Исцелить! И дальше прикрывать, как велит долг и честь…
Легонько стукнула дверь.
— Ой, девочки… Я вот записала, чтоб не забыть, — она протянула Любе бумажку.
— Славков-у-Брна, В/Ч №15 — прочитала та. — А точно узнать… — В воздухе повисло «жив ли?»
— Нету пока списков, грузовым транспортом почта идёт. Будет через дня два-три, и то только первые. Что там за это время… — она осеклась, махнула рукой и спряталась за тумбу.
— Пошли! — Люба потрепала Хотару по плечу. — Сейчас решим.
Они вернулись в двадцать первый кабинет. Ефрейтор Люба налила горячего чаю из термоса в две большие эмалированные кружки с ромашками по бокам.
— Пей. Сладкий, с брусникой. От избытка чувств полезно.
Хотару автоматически взяла кружку, сделала несколько глотков.
— Мне туда нужно. Может, он жив.
— Понимаю… — Люба побарабанила по столешнице. — Как баба — понимаю. Как сделать вот, не знаю. Даже если вольнонаёмной подпишешься, нет контракта меньше, чем на месяц.
— Когда можно будет улететь? — быстро спросила Хотару.
— Да через два часа курьер пойдёт на Западный фронт. С ним и можно. Целителей всех отправляют срочными рейсами.
— До этой… В/Ч пятнадцать?
— Это будет не первая остановка, но всё же быстрее, чем обычным транспортником.
— Давайте на месяц! — кивнула Хотару. В конце концов, если Аригатаси погиб, ей будет уже всё равно.
— Давай паспорт.
Хотару вздохнула:
— Нет у меня паспорта. Я же тоже из дома сбежала, никому не сказавшись.
Люба посмотрела на неё долгим взглядом:
— Вот что с вами, дураками, делать, а?
УТРО ТУМАННОЕ
Эти гады не будили меня до самого рассвета.
И ещё бы не разбудили, заботливые наши! Так бы и спал я, если б не услышал разговор.
Шаман-тунгус по имени Тыманча́разговаривал с барсуком Ивановым.
— Однако, не пойму я, что происходит. Магия включится — магия отключится. Почему вдруг? Природная причина где? Не видать, однако.
— Я вот тоже пытался закономерности найти. С бурями сравнивал, с грозами, — удивил меня барсук. — Не вижу совпадений.
— Нету бури! — возмущённо сказал Тыманча. — Неделя вперёд, неделя назад — стабильный погода, никакой изменений! Как прибитый стоит.
— Может, на солнце вспышка? — сонно предположил я.
— О! Большой медведь проснулся, однако! — усмехнулся шаман. — Умную мысль во сне увидел.
— Да какой там большой, — отмахнулся я. — А мысль — так, в порядке бреда.
Я от души потянулся, разминая суставы.
— Что у нас нового?
— Шибко землю минами утыкали, — похвалился Тыманча. — Мала-мала, как картошку. Правый бок, левый бок — всё засадили.
— Чтоб, значицца, не обошли нас, — важно подняв палец вверх, пояснял барсук. — Натурально, оба фланга густо заминировали. А то, до соседней части далековато, могут пехотой прорваться. За технику я не беспокоюсь, топко там, засядут, хоть шагоходами, хоть ползунами. А вот супротив пехоты мы нужные действия предприняли. Полезут — там и останутся. Теперь вот что, — он обернулся ко мне. — Лёха мне тут диво-дивное про тебя порассказал. Ценнейшее умение, всем полезно! После научишь. И на специальной бумажке напиши, чего ещё умеешь. А то ишь, какой ценный кадр образовался, а мы ни сном ни духом! Непорядок!
— Как скажешь.
Ох, палишься, Аркашка. А с другой стороны — как своим не помочь? Да и будь, что будет! Я решил не заморачиваться, найдут меня пастухи Третьего отделения — да и пусть. С фронта не попрут, поди?
Но то, что все были чем-то заняты, пока я так долго бессовестно дрых, было неловко.
— Чё ж меня пораньше не разбудили? — буркнул я волкам, на что Иванов резковато ответил:
— А ты в курсе, что под твоими силами Лёха за эти часы вообще все окопы, у всей роты укрепил? Не так, как наш, чутка послабже, но зато все! И что, будешь говорить, что ты за пять часов сна вот совсем восстановился? Мы тут вообще-то все кой-чем владеем. И понимание имеем. И если медведь наш сильнополезный посреди боя в обморок рухаться начнёт, кто виноват будет? Голову-то на плечах иметь надо? Благо она у тебя есть пока…
— Понял, принял, осознал! — усмехнулся я. — Проникся ценностью, больше не гундю.
— Ты не думай, мы тож прикорнули. По очереди, — заверил меня Артак.
— Один я спать последний устроился, всё подбрасывало! — усмехнулся Лёха. — И нахрена ты в меня столько вбухал, а? «Силы мои маленькие!» — Он порывисто покрутил головой. — Ты ври, да не завирайся.
— Ты пойми, Аркаша, у нас как устроено, — более спокойно и обстоятельно подхватил Иванов, — если можешь — хорошо, а если нет, так сразу и говори, мол не могу, не умею или не знаю. Без преувеличений и преуменьшений. Все тут взрослые, всё понимаем. Но — возможности твои должны знать. На что в крайнем случае рассчитывать можно, соображаешь? Разведка — оно дело такое.
Вот в дурацкой ситуации я оказался. Не разъяснять же им, что для меня самого такой объём резерва оказался неожиданным? Решил не мудрить и ответил просто:
— Понял.
— Ну и отлично.
И словно дождавшись этих последних слов, над полем взвилась красная ракета.
ПОД ПРИКРЫТИЕМ
— Началось, — уже совсем без улыбки произнёс Лёха.
Из глубины вражеских позиций раздался слаженный многократный грохот, словно мощная гроза прокатилась по фронту. Секунда — и небо наполнилось характерными приближающимся воем. Раньше мне эти звуки только с другого конца слушать приходилось, когда на учениях рядом с гаубицей стояли. Мелькнула мысль: похоже, недорогие противнички подтащили гаубичную батарею. А организм на чистых рефлексах поставил щиты.
На удивление, получились они сразу, и довольно приличные. Но разум удивляться щитам отказывался, сосредоточась на стремительно приближающемся, заполняющем небо шелестящем звуке. Вот он придвинулся совсем близко… с резким «щ-щ-ща-х-х-х!» пронёсся мимо — громыхнуло сильно позади позиций, ещё и ещё, так что земля отозвалась мелкой дрожью.
Гаубицы рявкнули снова — и снова этот приближающийся шелест. Почему-то, если закрыть глаза, настойчиво вспоминалось детство и безумные ледяные горы в Железногорске, когда на обледенелой шкуре-катушке разнёсся уже до предела, и слышен такой же шелест-свист.
Слаженно грохнули взрывы — снова далеко за второй линией окопов.
— Куда бьют-то? — с недоумением спросил я, перекрикивая грохот разрывов. — Там же, вроде, никого нет?
— Маскировка! — Дождавшись перерыва в грохоте почти нормально сказал Артак. Тут загрохотало и завыло снова, и он закричал: — Лейтенант Снегирёв — мастер маскировки, вообще многое в этом превзошёл! Его поэтому сюда и назначили! Ещё шаман у него в помощниках! Ну этот, который минёрам помогать ходил. Они все эти дни маскировку непрерывно по очереди держали. Так что лупят цивилы в белый свет как в копеечку! И прекрасно! Будет уродам сюрприз!
Ежели так, то, конечно, здорово.
Полтора часа гаубицы коалиции утюжили пустырь. Мы уж ждать устали. С другой стороны — нам меньше достанется, да и госпиталю дополнительное время. Так что я согласен был и сутки так просидеть, но внезапно после очередных разрывов наступила прямо-таки звенящая тишина. Я аж из ниши высунулся.
— Всё, что ль?
Тут же, натурально мне в ответ, с той стороны дружно захлопало, и поле перед нами покрылось миномётными разрывами. Что примечательно, гарь и взвесь не торопились оседать.
— Дымы́ставят! — авторитетно высказался барсук. — Ну давай-давай, сами же в мины забредёте!
Все приникли к брустверу.
Местность перед нами из монотонного серого-чёрного вида моравской зимы превращалась вообще в мутную хмарь. Будто в тяжком сне. Серая дымка висела кисеёй, сверху сыпал мелкий дождик, а в колеблющихся клубах словно ворочались какие-то огромные фигуры. Жутковато.
Я оскалился. Врёшь, вражина! Не напугать тебе нас. Пострашней штуки видали! Да хоть батяню в боевом облике — это ж обосратушки! Или тётю Айко. Там обосратушки вдвойне.
А сам сказал:
— Идут. — Нужно было что-то сказать. А ещё лучше бы — сделать, чтоб успокоить внутренний мандраж.
Из дымки проступили высокие, угловатые силуэты шагоходов. Франки! Снова средние шагоходы, разные, конкретно на нас пёр, если я не ошибаюсь, «Мортье». Уж больно обводы у него характерные.
— Раз, два, три, четыре… чёт дохрена их… — пробормотал кто-то из волков.
— А ты не считай, ты их на ноль помножь, да на землю положь! — ответил ему Артак. — Иль не знаешь? Волков бояться — в лес не ходить?
Волки захмыкали, а Артак спросил Иванова:
— Ну, что у тебя там?
— Нормально. Трубы дойчевские, «Панцерфаусты», пехоте раздал. Дождёмся и сможем цивилов оченно неприятно удивить.
— Значицца, братцы, без отмашки не стреляем! Сперва барсук выступит.
— А пушка? — снова спросили с дальнего волчьего края.
— А пушка теперь не в нашей компетенции. Там свои командиры есть. Раз молчит, значит, её время ещё не настало.
— Ты прям как гауптман из канцелярии! — фыркнул Лёха.
— Стараюсь соответствовать начальственной должности! — картинно надулся Артак.
— Барсук, так там же учить, как этой твоей трубой пользоваться надо. Справятся? — спросил я Иванова.
— Да там чего учить-то? Дойчи — они ж специально для самой тупой пехоты её изобрели. Снимаешь с предохранителя, на плечо положил, наводишь на цель — и стреляешь, — обстоятельно ответил Иванов. — Тупо и просто, как по мне. Совсем-то идиотов тут нету.
— Хорошо, ежели так, — с сомнением протянул Артак. — Штука новая…
— Да ты сам смотри, один-то в нашу сторону направился, щас я его угощу! — внимательно вглядываясь в шагающую на нас машину противника негромко проговорил сапёр.
— Никак, себе тоже закуркулил? — рассмеялся Лёха.
— Не закуркулил, а значительно усилил наш участок обороны, понимать надо! — коротко хохотнул барсук. — Ща-а-ас-щас, поближе подойдёт… Ну-ну, цып-цып, иди к папочке!
— Главное, чтоб те, кому ты остальные раздал, тоже дождались… — буркнул кто-то.
— Сплюнь давай! — сердито осадил его барсук. — Я всех предупреждал: моего первого выстрела дождаться, потом только…
А я краем морды, одним глазом выглядывал из окопа, ждал пехоту. Туман, гарь, дымы и дрожь земли сбивали с толку, двигатели шагоходов ревели, но медвежье ухо различало ещё моторы, другого типа.
— Там ещё машины. Кажется, ползуны, только тяжелее, чем тот, с которым я бодался.
Все принялись усердно прислушиваться.
— Хрен поймёшь в этой каше, — с досадой сказал Артак, и тут в дымке показались пока ещё плохо различимые, приземистые по сравнению с шагоходами бронекоробки. Тяжёлые, с бронированными башнями, они предназначались не просто для транспорта бойцов, а несли на себе встроенные пушки. И если от тяжёлых шагов приближающихся бронированных монстров ритмично подрагивала земля, то от этих — она буквально тряслась мелкой дрожью. А ещё я почувствовал, как истаивают мои щиты. Вот тебе и магия кончилась, как было обещано.
Но шагоходы пока не били по окопам, хотя уже могли. Вот уж метров пятьдесят до них, а всё шагают, пырясь куда-то далеко за нас. Неужто не видят пока? Снегирёв в условиях безмагичности сразу должен был бесполезен стать. Долго ли шаман Тыманча маскировку продержит? Да ещё четыре часа по буеракам пропо́лзавши?
— Чуете, братцы, магия пропала? — спросил я.
— Чу-уем, — невесело отозвался Лёха.
— Вы лучше скажите, пехота где? — сердито спросил Артак.
— Вестимо, за коробками идут, — ответил ему кто-то.
— Ага… Так-то резонно. У шагохода за ногами не спрячешься, а тут — милости просим.
И тут Иванов долбанул из своего дойчевского карамультука.
Ай, Готлибович, жив буду — проставлюсь! Или хоть свечку за здравие! «Наш» шагоход словно споткнулся и рухнул прямо вперёд, падая мордой в стылую грязь — чёрными кляксами изрядно во все стороны плеснуло! Лежал его туша метров в сорока от нас, надёжно прикрывая наш фланг от огня приближающихся ползунов и даже частично — шагоходов.
Второй ближний к нам шагоход развернулся в сторону выстрела и начал водить туда-сюда манипуляторами… Не видит нас! Сто процентов, работает шаман. Держит маскировку. Ай, красавец!
Пока франк выискивал источник опасности, в бочину ему прилетел панцерфауст из окопа прямо напротив! Кабина шагохода задымила и в две секунды окуталась пламенем!
— Ур-р-ра-а-а-а!!! — заорали в окопах.
Оставшиеся две машины поспешно начали разворачиваться и отходить.
Дальний получил выстрел в опору, захромал и был добит ещё одним панцерфаустом. А вот третий оказался везунчиком. Аж два выстрела срикошетили по нему, после чего он словно врубил форсаж и довольно быстро ушкандыбал на далековатое для выстрелов расстояние.
Остатки достались более медленным ползунам с пушками, не успевшим столь стремительно ретироваться — один также загорелся, второму сбили гусеницу и, крутанувшись на месте, он замер. Через короткое время с левого фланга заколотил пулемёт.
— Экипаж пытался выбраться, — сообщил нам волк, которому тот сектор был относительно хорошо виден. — Всё, хана им.
Завалившийся прямо против нас шагоход, конечно, радовал. Так-то он удачно нас корпусом заслоняет. Считай, почти совсем надёжно защищены от прямого огня любой бронетехники противника. И в лоб на нашу позицию не разбежишься. Хошь не хошь — а сначала обойди эту стальную дуру, тебе за это время столько гранат в бочину навтыкают!
Однако ж, тревожило меня, что какой бы ни была маскировка, а не такие уж цивилы дураки, чтобы не сложить два плюс два. Стреляли-то по ним откуда? Значит, по этим точкам хорошо бы артиллерией пройтись, правильно я полагаю?
И не я один был такой умный.
— Готовьтесь, братцы, скоро нас утюжить будут. — Молоденький солдатик, доставивший Артаку сложенный листок от Снегирёва, присел около меня в окопе, и пока наш командир быстро черкал ответ на том же листке, торопливо свинтил крышечку у фляги и сделал несколько глотков. — Позиции выстрелами демаскированы, да ещё камуфляж командирский слетел. Тыманча последний резерв израсходовал. Так что артиллерией ровнять будут.
В МОМЕНТ ЗАТИШЬЯ
Вестовой бросил на меня быстрый взгляд:
— А ты всегда медведь или как?
Отчего и не ответить, когда нормально спрашивают.
— Не всегда, просто так удобнее. Шкура толще, да ещё и ворс хрен пробьёшь. Если бы магия была, так вообще… — Остальные прислушивались к нашему разговору. — Братцы, тут шарящие в вопросе обещают артобстрел, — озвучил я для всех.
— Не тупее шарящих-то, — проворчал барсук. — Это ж прям напрашивается…
Лёха подошёл ближе и спросил меня:
— Аркадий, ты чувствуешь, магия как-то странно кончилась? Как обрезало.
— Ага. Таки не соврал майор. Как бы эти уроды не научились по своему желанию отключать естественный магический фон. — Я опять оглядел поле боя, но кроме чадивших остовов франкских шагоходов ничего видно не было.
— Складно выходит, — хмыкнул барсук. — Но для нас, братцы, крайне невыгодно…
Я посмотрел на возвышающуюся гору корпуса «Мортье», и в голову вдруг пришла мысль, как иронически любит говорить дядя Петя Витгенштейн, подкупающая своей новизной:
— Братцы! Идея есть. Если они щас долбить начнут, так, может, нам вон туда схорониться? — я ткнул когтем в неподвижный шагоход. — Там и броня есть. А то, вдруг повезёт, и какое оружие с него свинтим? Чем чёрт не шутит?
— Чем ты с него чего свинчивать будешь? — удивился Артак.
— Так а ремонтный набор на что? На каждом шагоходе должен быть. Хотя бы маленький, неполный, аварийный — но должен!
Артак отдал посыльному листок, и глаза его загорелись:
— А давай, пока не началось! Барсук, идёшь? — Иванов заинтересованно повернул к нам голову.
— Куда?
— А твой шагоход трофеить! Мы с мишкой жаждем до артобстрела успеть. А то давеча лейтенант жаловался, что у нас шагохода нет. Так вон же лежит! — усмехнулся Артак. — Всё, пошли, хорош сумлеваться. Леха, с нами! Остальные на позициях, Головин временно за старшего. — Перекинулся и, перепрыгнув бруствер, скачками понёсся к лежащей машине. За ним серой тенью мелькнул Лёха.
— Да погодите, скаженные! — барсук, смешно переваливаясь, побежал следом.
— Натурально скаженные. Одно слово — разведка! — буркнул солдатик, когда я полез из окопа.
«Мортье» лежал в буграх взрытой чёрной земли.
— Эх, жаль на правый манипулятор упал, — с досадой рыкнул я, — закопал изрядно. А там ракеты.
— Зато левый наружу! Крупнокалиберный! — обрадовался Артак. — Снимаем! Аркаш, подсади.
— Давай! — Я подставил сцепленные замком передние лапы.
— Да не меня, Иванова. Он у нас самый куркуль и мастер чё-нить затрофеить. А мы с Лёхой пока вокруг сгоняем, осмотримся, — и оба они в зверином облике выскользнули на вражескую сторону, припадая к земле.
— Хозяин — барин, — пробормотал я, подсадил барсука на плечо и выпрямился во весь рост, благо сейчас мы были прикрыты кабиной шагохода от вражеских позиций. — Слышь, Иванов, а имя у тебя есть?
— А то ж, — закряхтел он, откручивая винты, которыми был закреплён пулемёт. — Коля.
— Ты, Коля, не забудь, что у него там ещё два короба автоподачи патронов стоят.
— Да уж не дурней паровоза, — пропыхтел он. — Боюсь только, грохнется пулемёт с такой высоты, не погнулось бы чего.
— Поймаю! Ты только сам держись.
— Уверен?
— Сто пудов.
— Та-а-ак, тогда готовься…
ВЫНЕСЕННАЯ ОГНЕВАЯ ТОЧКА
Пулемёт у франков был серьёзный — килограмм, поди, семьдесят. Но для белого медведя это разве ж вес?
— Так, Коль, держись-ка, на землю его положу.
Я начал аккуратно приседать, барсук тем временем балансировал у меня на плечах, придерживаясь за уши.
Тут из-за шагохода вынырнул Артак и сходу фыркнул:
— Это что за цирковые акробаты? В бременские музыканты не возьмут вас, так и знайте.
— Ну… двоих не возьмут… — аккуратно положил пулемёт на землю я, — а с вами — запросто!
Лёха довольно заржал.
— Вот что, братцы, — Артак говорил, задрав голову и наблюдая за манипуляциями по снятию коробов с боезапасом, — мы прошлись, понюхали. В кабину не полезем.
— Там, по ходу, всё в фарше, — поддакнул Лёха, — ну его.
— А вот сам корпус до крайности удачно лёг. Ежли под него подкопаться, у нас отличная вынесенная вперёд огневая точка получится. Так что, заканчивайте тут с пулемётом, а мы копать начнём.
И они исчезли из моего поля зрения.
За коробами последовала ещё некая штука, всенепременно нужная Коле-барсуку, потом ещё какие-то деталюхи.
— Слышь, увлекающаяся личность, не хватит ли? — спросил я, аккуратно переминаясь с ноги на ногу. — Мож, того, хватит уже? В одну лапу всего не сгребёшь. Иль ты собрался весь манипулятор по запчастям разобрать?
— Погодь, ща вон ту хреновину ещё скрутим… — запыхтел барсук и заскрежетал инструментами ещё быстрее, — сами же потом спасибо скажете.
Наконец мы закончили с разламыванием «Мортье» и сунулись под брюхо, надеясь увидеть обустроенный окоп… А Лёха с Артаком там сапёрными лопатками окоп выбирают!
— Это чего такое? — изумился я.
— А всё, — пропыхтел Лёха, вытирая пот со лба, — отключилась геомантия, кранты. Вроде, рябью малехо мазнуло. Ухватил маны, можно сказать, на ползуба. Только и хватило на спуск. А дальше — извольте ручками.
— Так, а ну, поменяемся? — барсук уже доставал из чехла на ремне свою лопатку.
— Погодь! — остановил его я. — Лёха, давай я тебе маны маленько плесну? У меня есть.
— Ага! — возразил он. — А ты посреди боя ляжешь!
— Не лягу! Я тебе говорю, у меня запас нормальный остался. Да и не буду я так сильно, как в прошлый раз. Чуток, чтоб на маленький окопчик.
Лёха с Артаком переглянулись.
— Ладно, давай, — решился Артак. — А то не успеем окопаться, останемся под артобстрелом в чистом поле.
Они выбрались из ямки, и Артак забрал у Лёхи лопатку. Волчок вздохнул, сосредоточился… кивнул:
— Давай!
Я плеснул силой аккуратно, чтоб не переборщить.
— Отлично! — заорал Лёха.
Я приготовился смотреть на ловкую работу геоманта, и земля принялась вылезать из увеличивающегося окопа, но всё медленнее, медленнее… Начав за за здравие, окончил волчок натурально за упокой. И возмущённо заорал:
— Это чего такое было, я не понял??? Куда, э? Где мана⁈
И глаза у него были натурально квадратные.
— И чего? — спросил я. А барсук с кошаком только синхронно склонили набок головы.
— Нет, вы видели⁈ — Лёха был потрясён до глубины души. — Столько маны мне б хватило, чтобы вокруг всего этого шагохода окоп в полный профиль отрыть и блиндаж в придачу! А это что⁈ Я даже завершить не смог.
— Так, давай-ка без пены, — Артак прикусил губу и сморщился. — Выходит, висит ещё над этим местом какая-то ерунда. Природной маны нет, а полученная расходуется в разы быстрее. Так?
Мы покумекали и согласились, что так и есть.
— А ну, пробуем: Лёха, наготове будь, чтоб сразу работать начать, а ты, Аркаша, плесни в него, как в прошлый раз. И если не успеет доделать… ну… подливай как бы. Сможешь?
— Думаю, смогу.
По итогу второго эксперимента мы пришли к пониманию, что перерасход маны шёл раз в восемь, и то, что осталось от полученного, очень быстро истаивало, если ману не успевали сразу использовать — просто уходило, как вода в песок.
УТЮЖАТ НАС
— Однако! — Артак потёр подбородок. — Так, братцы, обживаем наш новый крытый окопчик, а я пока донесение напишу. Наблюдение ценное, хотелось бы, чтобы оно до командования дошло.
Надо сказать, из сочетания укреплённого окопа и тушки «Мортье» получился почти что ДОТ — с несколькими амбразурами на разные стороны, с удобной площадкой под пулемёт, просторный достаточно даже для того, чтобы мы могли находиться внутри в звериных обличьях. Артак устроился на самом светлом пятачке и быстро строчил в планшетке:
— Ща я быстро всё запишу, метнёшься, Аркадий, передашь докладную записку Снегирёву, пусть отправит вестового, чтоб непременно до начальства дошло. Информация особой важности!
Но не успел он договорить, как началась следующая волна артподготовки…
Вдалеке многократно раскатисто бахнуло, и небо наполнилось приближающимся, нарастающим многоголосым воем.
— По нишам!
Мы метнулись в подготовленные укрытия, и в тот же миг первые разрывы накрыли окопы. Ещё и ещё!
— Ядрёна колупайка!
В облике каждый удар воспринимался очень болезненно. По ушам било, словно кто-то хлестал меня по голове мокрым полотенцем. Не в силах терпеть, я скинул шкуру и вжался в нишу, закрыв уши руками.
И это мы ещё немного в стороне! А в окопах что творится? Спасут ли бойцов блиндажи и ниши? Понятно, что снаряды не ложатся идеально в нужную точку, существует такая штука как эллипс рассеивания, но при той плотности, которой нас обрабатывали…
Корпус «Мортье» время от времени вздрагивал. С визгом чиркали по нему долетавшие осколки.
В человечьем виде было проще. Спустя время я немного притерпелся к грохоту, но ностальгически вспоминал гарнитуру пилота шагохода. Эх, мне бы такую сейчас — поступление внешних звуков в ней можно регулировать. Я б их вовсе перекрыл. Лежал бы спокойненько, может даже, занять бы себя чем-нибудь смог — книжку почитал бы, к примеру. Ну, если бы она была.
Минут через двадцать интенсивность ударов снизилась чуть ли не вдвое. Сильно легче от этого не стало, но начали появляться паузы, в которые можно было даже успеть немного поговорить.
— Однако, сильно обозлились франки за свои шагоходы, — в очередной такой затишек высказался Лёха.
— Ну ещё бы! — сразу откликнулся Коля-барсук. — Шагоходов у них, наверное, всего-то четыре штуки было, а вы, нехорошие дети, сразу три из них ухайдакали.
Меня от его поучительного тона невольно аж смех разобрал.
— А ползуны? Ползунов ты не считаешь? — спросил Артак. — У этих они с пушками.
— Да хоть бы и с пушками, — брюзгливо возразил барсук. — Ползун по сравнению с шагоходом — всё равно что плотник супротив столяра!
Кажись, я такое где-то слышал…
— Да и тех уполови… — хотел продолжить барсук, но тут так грохнуло, что «Мортье» над нами как будто подпрыгнул — или мне показалось, что мелькнула по границе земли и металла тонкая полоска заполненного земляной взвесью неба? Я снова зажал уши и стиснул мучительно занывшие зубы.
Господи, когда ж это кончится?
Вроде, притихло…
— А вот снарядов у них предостаточно осталось, — ворчливо сказал барсук. — Судя по тому, как они их не жалеют, их просто дохренильён припасено.
— С-ка, невесело, — пробормотал Артак. — Ещё пара таких артподготовок, и зайдут остатки франков сюда, как по прошпекту, сопротивляться некому будет…
Полтора часа гремело и рвалось над нами, смешивая землю с небом. Наконец стихло.
Выждав десять минут тишины, Артак вручил мне сложенный вчетверо листок:
— Найди Снегирёва. Как хочет, пусть зашлёт вестового, по телефону, по рацио, голубем — как угодно, а чтобы командование Русского экспедиционного корпуса донесение получило.
— Так точно, передать донесение любым способом!
Я спрятал донесение в карман гимнастёрки и переполз к нашим, в основной окоп.
Осевшая пыль покрыла лица и фигуры серым, но разведчики все были живы. Один только веснушчатый волк, матерясь под нос, перематывал ногу.
— Ты как?
— Осколком зацепило. Нормально, жить буду!
— Лечить-то из наших может кто?
— Так-то все помаленьку. Да только силов, — он цыкнул зубом, — нету. Или ты опять «плеснуть» хочешь?
Чего-то он совсем незаметный, я его раньше даже и не замечал особо. Тоже, наверное, талант.
— Могу.
Он прищурился на меня, припоминая, верно, недавний разговор про пределы сил и обмороки.
— Да не упаду! — отмахнулся я. — Кто самый медик из наших? Давайте живее, у меня дело срочное!
— Да я и есть медик, — буркнул раненый.
— Тогда готовься принимать. Только имей в виду, использовать надо практически мгновенно, проверили уже — рассеивается в нынешних условиях переданная мана со страшной силой. И на потом не надейся отложить — утечёт.
— Понял. Промчусь пулей.
Я плеснул в него половиной запаса.
— О-о-о! Живём! — Волк мгновенно затянул себе рану и рванул по окопу с воплем: — Братцы, не терять!
Я бежал по извилистому окопу вслед за целителем и видел, что у остальных всё было не так радужно. По ходам сообщения в тыл бегом утаскивали носилки с ранеными. В сторонку укладывали погибших. В последнем случае — торопиться смысла не было.
И опять, похоже, кроме меня никто не видел сиреневую дымку, затянувшую линию укреплений. А ко мне она словно ластилась, просачивалась в манонакопитель сама собой, безо всяческих усилий с моей стороны. Я всё ждал, когда организм почувствует предел «насыщения» энергией, а он всё не приходил. Очень странно. Учитывая, что с недавнего времени мой, так сказать, личный «энергоприёмник» ещё и поделило пополам, и привычная мне (ранее «бесцветная») мана теперь отчётливо выделялась зелёным. И с сиреневой она категорически не смешивалась, даже если одной было больше, а другой — меньше.
Да я и не старался смешивать их. Я вообще ещё не разобрался с своими силами. Это ж надо посидеть, «очистить сознание», как говорила тётя Айко. Медитация, всё такое. Только долго это. А тут или бежишь, как лось во время гона, или копаешь, как суслик какой, или грохочет и трясёт со всех сторон так, что мысли в кучу собрать невозможно…
Переполненный сиреневый резерв так и подбивал меня попробовать применить эту энергию — ну хоть на чём-нибудь! Но я с искушением боролся. И даже превозмогал — с помощью одной-единственной, простой, в общем-то, мысли — а ну как рванёт? Только ведь начало что-то мало-мальски с магией выправляться. Тут, как в сапёрном деле, крайняя осторожность нужна. Остаться с разорванными в клочья манопроводящими каналами или со схлопнувшимся почти до нуля манонакопителем категорически не хотелось. И это я ещё не самые страшные примеры привожу из описанных в теории энергообмена.
До Снегирёва я добирался минут двадцать. Нашёл его на наблюдательном пункте, мрачно разглядывающего позиции противника в бинокль. Чего уж он там разглядел, я выспрашивать не счёл возможным, но обрадовался, что тут же сидит связист с телефоном.
— Здравия желаю, господин лейтенант. Примите донесение.
— Давай.
Он принял листок, прочитал, морщась, словно от зубной боли. И я его вполне понимаю — это ж и про его немочь тоже.
— Вестового послать не могу. Каждый человек на счету. Максимум, на что у нас сейчас есть выход — передать в пункт связи дивизии, выше связаться возможности нет. — Тут он нервно дёрнул подбородком.
— Что-то не так, господин лейтенант?
— Западнее, по линии «Славков-у-Брна — Йиглава» большой прорыв. Сообщения валом идут. И все важные и срочные.
Понял я, чего Снегирёв боится. Что потеряется наше донесение в море других, а до нужного человека так и не дойдёт. Лейтенант снова уставился на листок. — Если только размножить и с партиями госпиталя отправлять? У кого-то есть шанс прорваться… А ну, Петрыкин! — кликнул Снегирёв писаря. — Сделай-ка десяток копий.
Я вдруг живо представил себе Кирюху Соколова, который прибывает на Западный фронт в качестве ультимативного оружия — и вдруг в считанные минуты становится просто семнадцатилетним мальчишкой, мало чем отличающимся от обычных новобранцев. Или тётя Даша Багратион-Уральская, от которой с её боевым характером вполне можно чего-то подобного ожидать. Она ж всегда на артефакты-накопители опирается. Кстати, неизвестно ещё, как себя эти накопители поведут, у нас проверить было не на чем.
А если государь???
— А давайте так…
Снегирёв, который, задумавшись, словно забыл о моём присутствии, слегка вздрогнул.
— Что ещё, рядовой?
— Мне понадобится ваш телефон. Штаб дивизии нам ни к чему, достаточно будет штаба полка, у них непременно есть выход на стационарные линии.
С КРАСНОЙ ПОЛОСОЙ
Лейтенант, кажись, решил, что у солдатика ум за разум заходит, но тут я назвал код из трёх цифр.
— Это что ещё за номер? — сердито спросил Снегирёв.
— Это не номер, господин лейтенант. Это код. У вашего связиста он должен быть в его книжечке. На последних страницах, помеченных красной полосой.
Связист, услышав это, торопливо вытащил из планшетки армейский справочник и принялся листать его, после чего у него глаза полезли на лоб.
— Что там? — спросил Снегирёв, заглянул и недоверчиво нахмурился: — Ты откуда этот код знаешь, рядовой?
— Получен мной в рамках служебных обязанностей, — не моргнув глазом, отчеканил я. Не говорить же, что дядя Петя Витгенштейн ещё подростками нас заставил все нужные коды и номера задолбить (на случай если мы свои дурные головушки куда-нибудь снова сунем, да ещё и Кирюха с нами).
Снегирёв обменялся долгим взглядом со связистом и кивнул ему:
— Давай. Вызывай штаб полка.
Потом я с полминуты слушал:
— «Кукушка»! «Кукушка»! Вызывает «Дятел»! — пока в трубке не заорало в ответ:
— Да ты задолбал уже, «Дятел»! До ветру отойти нельзя! Что у вас?
— Срочная телефонограмма, — сказал я.
— Срочная телефонограмма! — крикнул в трубку связист.
— Да не ори, слышу нормально. Куда?
Я продиктовал длинный номер по отдельным цифрам, которые связист повторял за мной связисту полковому. На несколько секунд повисла тишина, так что наш связист аж испугался, что оборвало линию, и истошно заорал в трубку:
— «Кукушка»! «Кукушка»! Как слышишь⁈ Я «Дятел»!
— Вася, ты с ума сошёл? — тихо сказала трубка. — Это ж Главное управление Третьего отделения. Как я туда позвоню???
Я, стараясь не смотреть на Снегирёва, сказал:
— Назовите ему код доступа.
Связист повторил трёхзначный код.
— Это чего? — спросили на той стороне.
— Это код, двоечник! — рассердился наш связист. — Как тебя в полк только взяли⁈ В справочнике посмотри, на двадцатой странице!
В трубке зашуршало, а потом тихо выматерилось.
— Принимаю.
Я протянул руку, и связист безропотно вложил в неё трубку.
— Главное управление Третьего отделения, — начал я, — отдел магической безопасности. Дубль по номеру (тут последовало ещё одиннадцать цифр) в Главное управление Генерального Штаба с предписанием внутренней рассылки во все управления и комиссии Военного министерства, а также во все военные части Русского экспедиционного корпуса. Сверхсрочно. Приоритеты важности ноль-один, запятая, восемь-сто.
Да, иначе никак. Первый код — опасность для государя. Второй — угроза армии.
Если, не зная об опасности, пострадает император…
Я смахнул дурную мысль и продолжил наговаривать детали выясненных нами обстоятельств, присовокупив, что возможность подзарядки в критической зоне от артефактов установлена не была ввиду отсутствия таковых артефактов и требует срочной проверки.
— Кто передал информацию? — спросила трубка.
Я на секунду замешкался:
— Рядовой Дерунов. Конец сообщения, — отдал связисту трубку и повернулся к Снегирёву: — Но от дублирования донесения через бригады госпиталя я бы всё-таки не стал отказываться. Разрешите идти?
— Идите, — кивнул он, глядя на меня совершенно иным, нежели раньше, взглядом.
Всё. Рассекретят меня, как пить дать. Впрочем, переживать об этом я буду, если выживу.
НАЗАД К СВОИМ
Я побежал назад по притихшим, словно в ожидании грозы, окопам. Трое волков отсыпались в выделенном им блиндаже, четвёртый дежурил у пулемётного гнезда.
Оттуда — ползком и короткими перебежками — до нычки под шагоходом. Под её боком сидели три моих товарища, точнее, Коля с Лёхой мастерили какую-то приспособу (судя по всему, к пулемёту), а Артак по уши закопался в яму около ушедшего в землю манипулятора.
Я заглянул в непонятное мне земляное углубление и доложился:
— Донесение доставлено. У наших все в порядке, потерь нет.
— И это есть зер гут! — непонятно почему на дойче ответил мне Артак.
— А ты чего тут?..
— Наш драгоценный сапёр сказал, что ему оченно ракеты нужны. А самому ему некогда — вишь, инженерная мысля его накрыла. Лёха на подхвате, а я рылом не вышел, потому — копаю, — глубокомысленно завершил Артак. — Так что ты, ваще-то, очень вовремя. Щас будешь помогать мне ракеты изымать, я, считай, дорылся.
— А толку с них? — удивился я. — Стрелять ими всё равно не получится. Там же специальная пусковая, наведение, все дела…
— Ага? — озадаченно остановился Артак и тут же возвысил голос: — Так я что — зря рою⁈
— Но-но-но! — со знакомыми хозяйственными нотками отозвался барсук. — Прекратить нарушать трудовой энтузиазм! — Он даже подошёл и свесился в яму: — Во-первых, взрывчатку с них достанем, я ночью ещё сползаю, поставлю пару гостинцев. Во-вторых, сейчас посмотрим, какой у них двигатель…
— У «Мортье» жидкостный должен быть, — не подумав, что опять палюсь, брякнул я.
Барсук посмотрел на меня очень внимательно и протянул:
— От ты молоде-ец! Это ж ценнейшая вещь. Сольём. Живы будем, я ещё одну штукенцию соберу, обалдеете.
— Главное, чтоб не рванула у нас прям в руках, — с сомнением выглянул из-за его плеча подошедший Лёха.
— На то человеку Богом руки и разум дадены, чтоб не рвануло! Что мы — франков в инженерной науке не превзойдём? — патетически воскликнул барсук.
И мы принялись снимать эти ракеты вчетвером. Лёха по ходу дела гордо сообщил:
— Мы тут, пока тебя не было, станок к крупняку соорудили.
— Только стрелять тебе придётся, — сразу добавил барсук. И глазами этак сделалвыразительно.
— И почему именно мне?
Нет, я так-то не против…
— Отдача у него просто конская, — пыхтя, выдал барсук. — Я раза одиночным стрельнул — плечо до сих пор болит. А ты таки медведь. Здоровый!
— Ты сейчас несмешно пошутил? Или как? — фыркнул я. — Я в шкуре, что ль, стрелять должен? А человеком Артак как бы не крупнее меня.
— Ладно-ладно, пошутил! Извини… Да и не такая уж там отдача… Та-ак, теперь держи её! Осторожнее! — Коля-барсук передал мне длинный жёлтый цилиндр ракеты и кивнул на расстеленную плащ-палатку: — Вон туды её ложь!
Ракет оказалось шесть штук. Две этот гад итальяно-франкский где-то успел отстрелять. И сейчас около прикрывшего нас шагоходного корпуса Коля, аккуратно орудуя крохотной отвёрткой, развинчивал одну.
— Смотри-ка! Говорил я — ничего сложного! Смотри какая, а! На, лови! — барсук бросил в Артака сереньким цилиндриком.
— Ты больной! — что характерно, цилиндрик кот поймал, но посмотрел на сапёра с откровенным негодованием. — А если бы она…
— И ничего она без взрывателя не сделает, не глупей тебя люди-то! Щас ещё топливо сольём, вообще шоколадно будет, — мечтательно оглянулся барсук. — Аркаша, найди какую-нибудь канистру, а?
— Да топливо-то ракетное тебе зачем? — спросил Лёха. — Я не против, но понимания хотелось бы!
— Эх, нет в тебе исследовательской жилки, Алексей. Вот смотри, у нас есть маленький электромоторчик…
— Моторчик-то откуда? — удивился Артак.
— Не перебивайте, не́учи! С шагохода скрутил. Ему теперь без надобности! Так вот, есть моторчик, есть пара отличных медных трубочек, с него же снятая. Есть выхлопная система с ракеты, соплом именуемая. Соединяем всё правильно, что получим? А? — Он с такой надеждой глядел в наши лица, что чуть не обиделся, не услышав ответа. Точнее, услышав коллективное:
— Что?..
— Да ну вас! Огнемёт у нас будет. Говённый, по правде сказать, хорошо если метров на десять. Но — огнемёт! Это если Аркаша мне канистру организует, и часа два-три времени эти уроды дадут, — кивнул он в сторону противника.
— Канистру я тебе искать не буду, — категорично заявил я.
— Это почему же? — изумился Иванов.
Вот тут пришло мне время его слегка подколоть:
— Да потому что ты на ней сидишь! Вот этот металлический ящик от шагохода и есть запасная канистра.
— Д-а-а? — он живо подскочил. — А ты откуда знаешь?
Ну что ж, по-любому, прятаться поздно.
— Знаю. И кстати, тебе ж для твоей приспособы насос нужен?
— Конечно, — согласился барсук, — но я его собирался из подручных средств смострячить.
— А зачем? Вот тут, — я ткнул в полуразобранный манипулятор, — должен стоять подходящий.
— Точно?
— Точно. Давай крестовую побольше, вскроем.
— Вовремя мишка поменялся, а! — пробормотал Артак и толкнул Лёху в бок. — А то всё валенок-сибиряк из деревни. Ага. А знаний откуда столько?
То, что я его слышу, бесшабашного кота вообще не волновало.
— А по-моему и хорошечно! Ты удачу не спугни, мож, и выберемся отсюда.
— Это да.
А потом мы разбирали манипулятор и, естественно, нужный насосик нашёлся. Чего бы ему не найтись-то? Принцип управления ж один и тот же.
— О! Теперь час мне дайте, я такую лялю сооружу! — потёр руки барсук.
В ТЯЖКОМ ОЖИДАНИИ
Только часа нам не дали. Снова вдали гулко захлопало, засвистело, завыло, приближаясь. Тут уж все, не дожидаясь команды, нырнули в окоп. Барсук — вместе со своими горюче-взрывчатыми богатствами.
— Куда⁈ — в ужасе возопил Лёха.
— Утихни! — в ответ гаркнул сапёр. — Тут им сейчас самое безопасное место! Или хочешь, чтоб рядом с нами шарахнуло?
Чтоб шарахнуло никто не хотел.
Более того, улучив минуту затишья, барсук сгонял наружу, притащил свои детали и теперь возился с ними, что-то ворча под нос.
— И чего ты там впотьмах видишь? — всё ещё не смирившись с присутствием рядом с собой взрывчатки, пробурчал Лёха.
— Вижу всё, что нужно. Иди-ка лучше придержи.
И Лёха пошёл. И придерживал. И провозились они весь этот артобстрел, да ещё и следующий, и тихий промежуток между ними — до самой ночи.
Ухайдакались они с этим огнемётом по самое не могу. Ивановская хрень оказалась сложнее, чем он тут нам расписывал.
— Чуть не сгорели по твоей милости! — орал с улицы Лёха, пока мы с Артаком, пользуясь передышкой, устанавливали пулемёт.
— Так не сгорели же! — ворчливо оправдывался барсук. — И вообще, это всё Аркашка виноват!
— Да щас! — возмущённо завопил я из окопчика. — Я-то с чего?
— А кто мне насосик подогнал? А у того насосика, знаешь какая производительность? А? Ого-го! А я-то думал… Ну и вот!.. Зато теперь все двадцать метров выдаёт! Я ещё с дизелем реактивную смесь смешал, так что аж сто литров есть!
Потом снова грохотало, а Коля с Лёхой продолжали чего-то мастырить в своём углу. На ночь у них были наполеоновские планы: закопать канистру с горючкой и сверху песком хорошенько присыпать, чтоб содержимое от случайного осколка не воспламенилось. К самому агрегату должен был тянуться только шланг. Ну и индивидуальный окопчик для огнемётчика оборудовать. Тут планировалось привлечь всех, чтоб копать по очереди. Все надеялись, что ночью артобстрела не будет.
Артак переносил грохот разрывов почти также плохо как я, и пока работала артиллерия, мы были никому не помощники. Спасибо, хоть за два часа вечерней тишины мы с ним пулемёт успели нормально установить и более того — слегка пристрелять. Парни действительно соорудили отличную треногу для крупняка и даже специальную железку согнули, чтоб в плечо упирать, потому как без неё вообще стрелять не получалось. Мы ж люди, а не манипулятор шагохода.
— Зато снарядов аж два короба — почти тыща! — радовался Артак. — Живём!
— Вот бы нам ещё завтра пережить, — сказал Лёха, поглядывая в амбразуру на закат.
Небо пылало красным.
Ветер будет.
В/Ч №15
Курьерский дирижабль прибыл в нужную часть заполночь. Полуразобранный силуэт погибшего дирижабля выделялся на фоне звёздного, словно тронутого изморозью зимнего неба.
— Туяна Аюшеева, на выход!
Хотару встала, накинула на плечо казённый сидор. Под этим именем она представилась доверчивой вербовщице Любе. Фамилию где-то давно слышала. Имя среди бурят Иркутской губернии популярное, девочек часто так называют.
Больше здесь никто не выходил. У трапа её встретил человек в форме. Похоже, дежурный офицер. Подпоручик, кажется.
— Доброй ночи, барышня! — человек улыбался. — Пойдёмте, провожу вас до землянки, где наши девушки живут. На ночь приютят вас, а утром уж начальству представитесь — и по месту службы!
Хотару не отвечала, глядя, как закрывается люк курьерского дирижабля, и как плывёт вверх, сливаясь с темнотой неба, его вытянутый силуэт.
— Давайте вещмешок, помогу вам, — сделал вторую попытку установить дружеский контакт офицер.
Хотару наконец обернулась к нему:
— Мне нужен начальник этой части, войсковой старшина Перекопань Дмитрий Арсеньевич.
— Так я и говорю ж, утром…
— Нет. — Хотару перебила тихо, но решительно. — Мне нужно увидеть его немедленно, дело не терпит отлагательств.
Подпоручик перестал улыбаться и со странным выражением лица посмотрел вслед улетающему дирижаблю.
— Я могу найти его сама, — сказала Хотару. — Но мне понадобится время, а дело срочное.
Подпоручик вздохнул:
— Вы понимаете, что такое армия, девушка? Не полож… — На секунду ему показалось, что вместо миловидной медсестрички перед ним стоит лютое чудовище, обряженное в женскую полевую форму. Наваждение исчезло. Девушка продолжала требовательно на него смотреть.
— Хорошо, идёмте, — вздохнул он, предвидя головомойку от командира.
…
У двери в командирский блиндаж их остановил часовой. Пока подпоручик принялся объяснять, в чём дело, девушка мгновенно перекинулась (кажется, белой лисой или песцом?) и скользнула мимо ног часового в землянку. Часовой и подпоручик кинулись за ней. Загремела опрокинутая табуретка. Взревел в темноте разбуженным медведем войсковой старшина. Впрочем, командир части быстро взял себя в руки, зажёг пару свечей, выгнал из землянки часового, которого лиса успела тяпнуть за палец, и со всей суровостью заглянул под топчан, где в самом углу сидела, забившись, виновница переполоха:
— И что это за фокусы, милочка?
Та, однако ж, не смутилась, а требовательно спросила:
— Дмитрий Арсеньевич?
— Он самый!
Лиса неуловимой тенью выскользнула на середину комнаты и обернулась девушкой в белоснежном платье, расписанном нежно-голубыми цветами. Сложная причёска. Поблёскивающие украшения в волосах.
— На дирижабле «Император Константин» в числе новобранцев-добровольцев под чужим именем прибыл человек, которого я должна была охранять. Он назвался Аркадием Коркиным. Вот его портрет, — она выложила на стол маленькую фотокарточку. — Назовите мне госпиталь, в который он попал, и обеспечьте доставку. Я должна его исцелить.
— Секунду, барышня! — Дмитрий Арсеньевич накинул китель и сел к столу. — Вы говорите, под чужим именем? А на самом деле он — кто?
Хотару слегка нахмурилась:
— Граф Аркадий Ильич Коршунов. Сын герцога Коршунова.
— Того самого? — выпучил глаза войсковой старшина.
— Я не могу знать, кого вы имеете в виду, — чопорно поджала губы Хотару.
— Илья Алексеич! Легенда! Белый медведь. Батюшка мой, Арсений Парамонович, в Индии с ним служил.
— Да, это он. Прошу вас, дорога́каждая минута. Воспоминаниям можно будет предаться потом.
— Верно! — хлопнул ладонью по столу войсковой старшина. — Подпоручик! Писаря поднять — и в канцелярию, бегом! Идёмте, барышня, сейчас мы всё выясним. Надо ж ты… Коршунов! У меня! А вас как, простите, по имени-отчеству?
— Хотару, — ответила она. — Просто Хотару.
— Та маленькая лисичка? — с радостным восторгом уточнил Дмитрий Арсеньевич. — Самая весёлая?
— С тех пор я немного подросла, — ответила Хотару.
Не станешь же объяснять случайному встречному, что после того, как она потеряла Аригатаси, что-то словно застыло в ней. Потерялась радость. И вряд ли она сможет смеяться, пока не найдёт его.
…
К землянке канцелярии они подошли одновременно с лысым немецким гауптманом, державшимся так, словно просыпаться среди ночи — самое обычное дело.
— Битте, — проявил вежливость войсковой старшина, — дело Аркадия Коркина, максимально шнелль.
А Хотару снова предъявила для сличения фотографию — именно ту, что ей сделали с личного дела, оставшегося на передислокационном Братском пункте.
— Слушаю, герр войсковой старшина, — сверкнул очками гауптман, — айне минуте.
НУЖНО УБЕДИТЬСЯ
Он нашёл дело даже раньше. Рядом с фотографией Аригатаси стояли какие-то чёрные печати. Хотару сразу поняла, что происходит что-то не то — по изменившемуся настроению командира части. Она в тревоге смотрела мужчинам в лица.
Гауптман снял очки.
— Я очень сожалеть. Рядовой Аркадий Коркин погиб вследствие воздушного налёта при крушении дирижабля «Император Константин» седьмого января сего года.
— Нет, — помертвевшими губами сказала Хотару. — Не может быть.
Она была уверена: если Аригатаси погибнет, в её душе образуется холодная пустота, которую невозможно будет заполнить ничем. Но её не было!!!
— Где тело?
Мужчины переглянулись.
— Все погибшие в тот же день похоронены в братской могиле, — сказал войсковой старшина.
— Пятьдесят три человека, — зачем-то добавил гауптман.
— Проводите меня туда.
Дмитрий Арсеньевич скорбно кивнул:
— Прошу за мной.
Но у большого креста с вырезанными именами она не стала плакать или падать на могилу. Она сказала:
— Сейчас вы мне не нужны. Идите. Позже, возможно, я навещу вас.
…
Она должна была убедиться. Убедиться наверняка, прежде чем принять решение: жить или умереть.
Её нюх подсказывал ей даже сквозь землю, где лежат тела. Не прошло и трёх суток. В стылой зимней земле тлен не успел тронуть их как следует. На кресте было ровно пятьдесят три имени — как и сказал тот лысый немец. Но был ли среди них Аригатаси?
Нужно было убедиться.
И поэтому Хотару копала. Не лапами, нет. В курьерском дирижабле её три раза покормили, а всё остальное время она спала и неплохо восстановилась. Повинуясь движениям её рук, земля, покрывающая тела, выползла из могилы и улеглась по краю большим бугром. Хотару шла вдоль ряда погибших, вглядываясь в их лица. Пытаясь уловить остатки родного запаха. Прошла до конца. Также медленно вернулась.
Нет. Его тут нет!
Но как же недостойно… Пусть это совсем молодые воины — разве заслужили они такого обращения? Она покачала головой. Нет, так не полагается. Хотару выпустила острый коготок и чиркнула им по кимоно чуть выше колена. С треском оторвала большой лоскут шёлка.
Преимущество лисьей одежды в том, что даже если ты изорвёшь платье в лохмотья, перекинувшись в лису и обратно, ты снова получишь новое платье! Что с того, что это придётся сделать пятьдесят три раза, пф! Зато Аригатаси несомненно похвалит её за уважение к воинам. Только крестики. Крестики и вот эти их ладанки — их положено оставлять, Хотару точно помнила.
…
На завершение ритуала у неё ушло два часа, после чего она вновь явилась в командирский блиндаж, где смурной войсковой старшина пил чёрный как дёготь чай.
— Среди погибших нет тела Аркадия Коршунова, — сказала Хотару без дополнительных пояснений.
— Быть того не может! — не поверил Дмитрий Арсеньевич. — У немецкого писаря комар носа не подточит.
— Его там нет, — повторила Хотару. — Много было медведей в той партии?
— Пошли! — мотнул головой войсковой старшина.
…
Когда гауптмана-канцеляра разбудили второй раз за ночь и потребовали поднять дела всех оборотней-медведей, следовавших на разбившемся «Императоре Константине», он даже уже не очень удивился.
Папочек оказалось всего пять, не считая уже установленного Аркадия Коркина.
— Они живы? — требовательно спросила девушка. — Где они сейчас?
— Четверо в данный момент находятся на излечении в госпиталях, — проверив пометки, сказал гауптман, — а пятый, Аркадий Дерунов, на задании в составе развед-диверсионного взвода. С открытой датой выхода.
— Что это значит?
— Это значит, конкретного числа для их возвращения в часть не установлено, — терпеливо объяснил гауптман. — На усмотрение командира взвода.
Хотару внимательно перебрала папки. С каждой на неё смотрела совершенно чужая фотография, и только Дерунов — он был похож и одновременно не похож на Аригатаси. Мог ли он так похудеть за эти дни? Её сбивала борода и усы, совершенно меняющие лицо. И такой странный взгляд…
Она подняла глаза на командира части:
— Вы можете показать мне, где находился вот этот человек перед выходом на задание?
Дмитрий Арсеньевич подумал было, что зря девочка тешит себя напрасной надеждой, но сказал только:
— Идёмте.
— С вашего позволения, господин войсковой старшина, я подремлю здесь, на стуле, — сказал им вслед гауптман, — на случай, если вам ещё что-нибудь понадобится.
…
Хотару шла по тропинке за командиром части и прислушивалась к сплетению множества эфирных следов. Вот, кажется, мелькнуло похожее на след Аригатаси!
— Мы близко? — спросила она.
Войсковой старшина притормозил и обернулся, указывая рукой:
— Да, вон их жилой блиндаж. Там сейчас никого.
— Спасибо, меня больше не надо провожать. Возможно, я потом ещё приду к вам.
Дмитрий Арсеньевич подумал, что говорить в этой ситуации что-то вроде «всегда буду рад помочь» неуместно, и просто приложил руку к козырьку фуражки.
— Честь имею.
Она тоже просто кивнула и пошла по тропинке, лёгкая, словно растворяющаяся в утреннем тумане.
…
Хотару обошла всё расположение разведки. Они все здесь были звери. Но только один медведь. Он накидывал шкуру несколько раз. Ходил здесь, а здесь почему-то лежал под деревом… Он принёс сюда жестяную банку, остро пахнущую сухими листьями смородины. Хотару рассеянно сунула жестянку в хранилище позади превращений и ещё раз принюхалась.
Простой запах, вроде бы, был его. Странно, впервые в жизни она сомневалась так сильно. Его как будто перебивали запахи витающей вокруг смерти.
И эфирный след казался ей странным. Он вроде бы был похож, а вроде — совсем не похож на след Аригатаси.
— Я должна проверить, — твёрдо сказала она сама себе.
След менее чем трёхдневной давности — куда лучше, чем двухнедельный! Хотару обернулась лисой и пустилась бежать по нему, словно по дороге с указателями. Маленький белоснежный силуэт промчался вдоль линий укреплений и исчез в полях, сливаясь с наползающим утренним туманом.
Капитан был до крайности раздражён. Поездка с почтовым фургоном, которая должна была занять пару-тройку часов вылилась более чем в двое суток. За это время им пришлось вступить в бой с вражеской диверсионной группой, эвакуировать раненого, пробираться вражескими тылами, внезапно образовавшимися в результате стремительного наступления франко-итальянских войск коалиции…
Ранним утром десятого января грязная, голодная и небритая группа вышла к военной части номер пятнадцать Русского экспедиционного корпуса. Они были остановлены часовыми, предъявили документы, включая волшебное удостоверение, вдвое более эффективно действующее в русских частях, чем в немецких. Отказались от бани, сразу справившись о командире части.
— Командира вы сможете увидеть не ранее, чем после обеда. А вернее — к вечеру, — любезно пояснил подтянутый подпоручик, на фоне которого собственная зачуханность раздражала Тумбакова ещё больше. — Срочным звонком вызван в штаб полка. Немецкий заместитель, оберст-лейтенант Шаубе будет к восьми ноль-ноль. Может, всё-таки, отдохнёте?
Капитан поморщился:
— Кто может вместо него предоставить сведения о бойце?
— Пройдёмте в канцелярию. Писарь, я знаю, на месте.
Вид спящего на стуле гауптмана несколько отвлёк Тумбакова от собственных перипетий. Это ж надо так службу любить!
— Слушаю вас, господа! — гауптман проснулся и поспешно выпрямился, поправляя очки.
— Мне нужны полные сведения о местонахождении Коркина Аркадия Ильича, — отчеканил Тумбаков, предъявляя фотографию.
— Рядовой Коркин Аркадий Ильич, — без малейшей паузы ответил гауптман, — погиб седьмого января сего года при крушении дирижабля «Император Константин», по причине воздушного налёта сил коалиции, о чём в его личном деле есть соответствующая запись, — личное дело также немедленно было извлечено из небольшой стопки дел, лежащих на углу стола. — Я могу выписать вам соответствующую справку.
— Где его тело?
— Все погибшие, — гауптман отчего-то потёр висок, — были похоронены в тот же день.
— Я буду вынужден затребовать эксгумацию. Также мне понадобится помощь команды землекопов и фотографа.
— К сожалению, — вступил в диалог подпоручик, — распорядиться об этом сможет только герр оберст-лейтенант. Придётся подождать часок. Может, всё-таки чаю, господа?
— Найдите нам лучше лопаты, — на капитана Тумбакова накатила мрачная решимость, — мы начнём сами.
— А я подготовлю фотоаппарат, — кивнул гауптман и пояснил Тумбакову: — В нашей части нет другой фотограф. Герр подпоручик, прошу вас, сопроводите господ до места.
…
— Маловата могилка для пятидесяти человек, — сказал поручик Левадин, глядя на большой крест с именами. — Я бы сказал, что здесь лежат трое, не больше.
— Мне казалось, холмик был иным, — неуверенно ответил дежурный подпоручик, — длиннее как-то…
— Теперь неважно. Начнём, господа! — Тумбаков первым вонзил лопату в неожиданно рыхлую землю.
…
Подошедший спустя некоторое время писарь-гауптман (он же фотограф) с удивлением увидел ряд разложенных белых… как будто больших платков? В центре каждого из них лежали малые останки обугленных костей, а поверх — крестики, а иногда ещё какие-то крошечные кожаные или тряпичные… э-э-э… кошелёчки? сумочки? Не понимая, как их назвать, гауптман постеснялся спрашивать, впрочем как и интересоваться подробностями погребения, сочтя это бестактным. Он молча отснял все пятьдесят три конверта, обещал сделать снимки за полтора часа и удалился.
Группа Третьего отделения быстро привела могилу в первоначальный вид.
— Вот теперь я настаиваю — согласитесь посетить баньку, господа, — как-то совсем расстроенно предложил подпоручик. — Всё равно фото ждать более часа. У нас там вполне обустроено. Я сразу велел натопить, как вы пришли.
— Мне нужно осмотреть личные вещи Аркадия Коркина, — устало сказал Тумбаков.
— Я выясню о них для вас. Обещаю, господа!
— Хорошо, — Тумбаков сдался, — ведите группу. А мне сперва нужно совершить один звонок.
СКОРБНЫЕ НОВОСТИ
Звонки последовали один за другим, и некоторое время Пётр Петрович внутренне метался, но… сообщать старому другу такое по телефону… Надо успеть.
— Юра! — крикнул он, пренебрегая переговорным аппаратиком.
Дверь мгновенно распахнулась:
— Слушаю, Пётр Петрович.
— Машину, срочно. Времени крайне мало. Я жду у подъезда.
Ждать почти и не пришлось, чёрная лакированная «Победа» подкатила к парадному крыльцу управления практически одномоментно с тем, как стукнула закрывающаяся позади дверь.
— К Коршунову, домой, — велел Витгенштейн. — Пулей лети, каждая секунда дорога.
— Так точно! — гаркнул водитель, и авто с рёвом рвануло вперёд.
Петька вошёл с таким лицом, что сразу стало ясно — новости хуже некуда.
— Илюха, крепись. Аркадий погиб три дня назад. На подлёте к фронту воздушная атака.
Распахнулась вторая дверь, и в комнату вбежала Серафима:
— Петя! Мне сказали, что ты… — она осеклась, обернулась ко мне, подозревая и не желая верить: — Почему вы молчите⁈ С Аркашей что⁈
Губы отказывались выговорить это.
— Аркаша погиб, — повторил Петя. — Я не мог по телефону…
Сима смотрела на него молча, едва дыша, словно не слыша. Петя заторопился:
— Похоронка в пути. Личные вещи. Фото с захоронения. Всё придёт курьером в военный воздушный порт в два ночи. Меня три дня не будет, срочно вызвали…
В это время зазвонил телефон на столе. Я на полном автомате поднял трубку, механически проговорил:
— Коршунов у аппарата.
— Главное управление Третьего отделения. Генерал-лейтенант Витгенштейн у вас? — спросил строгий голос.
— Так точно.
— Открываем портал.
Звонок оборвался, а посреди кабинета засияло узкое окно индивидуального перехода, подёрнутое маскировочным маревом.
— Простите, ребята, — мрачно сказал Петя, — служба.
Он шагнул в окно, сразу же закрывшееся за его спиной. Сима смотрела на меня большими глазами:
— Илюша, но это же неправда?.. Это не может быть правда! — по её щекам неостановимо полились слёзы.
Я обнял жену, чувствуя, как вздрагивают её плечи, прижался щекой к макушке. Говорить сил не было.
РЕШАЮЩЕЕ УТРО
Проснулся я от тихого разговора:
— Повезло нам с первым днём, — говорил Артак. — Прямо вот слов нет — повезло.
— Не то слово, — соглашался барсук. — Малой кровью целые сутки выиграли.
— Это никто не ожидал, что панцерфаусты у нас будут, — поддержал Лёха. — Вы видели, как они нахально шли? В полной уверенности, что тут остатки пехоты сидят. Это нам ещё повезло, что бомбонесущих самолётов по нашу душу не заслали.
— Не хватает, небось, — предположил барсук. — Фронт сильно большой растянули. Да и потери тоже. Мечутся теперь.
Он помолчал.
— Ещё б хотя б до вечера простоять, — с тоскливой надеждой вздохнул Лёха. — Госпиталь большой. Говорят, всю ночь раненых вывозили, и ещё как минимум треть осталась.
— Я бы согласился, пусть бы нас хоть двое суток ещё утюжили, — хмуро усмехнулся Артак, — но почему-то подозреваю, что такой дармовщинки сегодня не будет.
— Ещё бы! — хмыкнул барсук. — Ждите. Сегодня будет атака. Вчера они просидели — помяните моё слово, усиление техники ждали.
— Сам же говорил, шагоходов первой линейки в Европе почти не осталось? — усомнился Артак.
— Значит, ползунов нагонят. За сутки они хоть из самой Франкии могли доползти.
— Да ну? — не поверил Лёха.
— Что «ну». Той Европы-то… По хорошим дорогам ползуны сорокет в час, поди, дают? Вот, с какого-нибудь Лиона…
— Ну уж не сорок! — возразил Артак. — Тридцать пять, разве что.
— Пусть тридцать пять, — неожиданно покладисто согласился барсук. — Да даже пусть тридцать! Они ж не обязательно из-под Лиона попрутся. Нагнали, небось, заранее на какую-нибудь стоянку под тем же Мюнхеном и смотрят — куда заслать?
— Да уж, оттуда до нас за сутки черепашьим шагом допилить можно, — вздохнул Лёха.
— Вот я и думаю, — что-то тихонько брякнуло, — очухаются сейчас цивилы, подождут, чтоб туман чуть развеялся, да и начнут свои чемоданы нам на головы сбрасывать. А под их прикрытием ползуны пойдут.
— Я не понял, — сказал Лёха, — а как они пойдут под свою же артиллерию?
— Голова! — усмехнулся барсук. — Рацио же есть. Наблюдатели. Координация. По мере того как техника к нам приближаться будет, артобстрел чуть продвигаться вперёд начнёт, чтоб своих не цеплять. А мы, значицца, чтоб головы поднять не могли.
— Оптимисти-ично, — совершенно противоположным тоном протянул Артак.
— Военная наука…
— Поспишь с вами под такие разговоры, — проворчал я.
— О! Мишку разбудили! — куда более весёлым голосом сказал Лёха. — Ну как у тебя нынче с резервом?
Я прислушался к себе.
— Жаль, но никак.
— А мы-то так надеялись, что ты у нас уникум. Как поспишь — так и пойдёшь всем подкидывать!
— Эх, я б и сам с радостью.
Но, к сожалению, зелёной энергии были совсем бледные крупицы, такое даже и не плеснёшь. А с сиреневой я покуда не разобрался. То ли не всем она идёт, то ли вообще вредная…
— Иди тогда поснидай хоть, — пригласил барсук. — Чай вон горячий. Пехота хлеба свежего подогнала вместо сухарей. Чтоб не голодным в бой. Скоро начать должны…
Действительно, особого смысла в голодании нет.
Я отпластал себе кусок душистого хлебца, отломил полколечка суховатой колбасы. Со сладким чаем на отлично зашло. Только долго рассиживаться мне не дали.
Кто-то похлопал по корпусу шагохода, и деловитый голос крикнул нам в окопчик:
— Разведка! Дерунов — есть такой⁈
— Я Дерунов! — отозвался я. Чего им опять? Только сядешь чаю попить…
— Давай на выход!
— Это куда? — ревниво осведомился Артак.
— На наблюдательный пункт.
Я вздохнул и поставил кружку.
— Да живее давай! — заторопил вестовой. — Со штаба дивизии звонили, через четверть часа уже на связь надо будет выйти, а ты тележишься!
Ну вот и приплыли. Сейчас толстые дяденьки в больших погонах начнут задавать мне неудобные вопросы.
— Ты когда чё натворить успел? — растерянно спросил барсук.
— Нормально всё, не ссы, — подмигнул ему я, подхватил трофейную «Сильвию» и побежал за вестовым.
Тот уже успел промчаться через отделяющее нас от окопов пустое пространство и нетерпеливо махал мне рукой, покрикивая:
— Давай-давай, Дерунов! Время! Время!
Я прибавил ходу и вдруг понял, что к топоту моих шагов примешивается нарастающий свист. Цивилы артподготовку начали!
Я наддал.
В небесах загудело. Свист многократно усилился, надвинулся. Не успеваю до окопа! Оглушительно рвануло!.. И я внезапно понял, что лечу. Вот «наш» шагоход, вот вестовой чего-то машет, вон там, на дальней кромке поля порыкивает не меньше двух десятков цивиловских ползунов, а вот небо, серое-серое…
Земля ударила неожиданно и очень больно. И наступила тьма.
…
Следующее, что помню — стебелёк травы. Жёлтый такой. Из подмороженной взрытой пашни мне в лицо колющийся. А потом земля в очередной раз лягнула меня…
ЖИВЫ ЛИ МЫ?
Я открыл глаза в окопе.
Или где?
Вроде бы в укреплениях, и какой-то солдатик тормошит меня, сильно разевая рот. И противный писк… Словно в детстве — утащил у родителей рацио, а волну поймать не можешь. Назойливый, несмолкаемый…
Ещё удар!..
…
Где эта, мать его, рацио? Голова лежала на остром, колючем камушке. Поднять. Почему такая скользкая-то? Оттолкнулся от земли, и меня тут же повело в бок. Етитская сила…
Поднялся на трясущихся ногах. Опёрся о край окопа.
По траншее тёк сиреневый дым. Я, шатаясь, стоял в нём по колено. И почему-то сейчас этот дым не вызывал у меня отторжения, как раньше.
Руки… Руки почему-то неуклюжие… Пальцы прошлись по груди. Ни «Сильвии», ни подсумков!
Оружие моё где⁈
Попытался оглянуться вокруг, и картинка снова поплыла, завертелась.
Я вцепился в бруствер, сжав веки.
Тихо. Тихо!
Мне нужно хоть какое-то оружие.
Не дёргаться. Это должно пройти.
Должно!
Я осторожно открыл глаза.
Винтовка. В двух шагах от меня. На дне окопа лежит винтовка!
Сделал шаг. Наклонился подобрать её и упал.
Не знаю, сколько лежал, ворочаясь, пытаясь подняться. Вокруг тёк сиреневый туман, обволакивая, заползая в уши, застилая глаза.
Мелко дрожала земля. Они идут. Ползуны. Скоро они будут здесь, и всё кончится.
Действительно, шансов выжить так мало — так отчего бы и не рискнуть?
О чём мы? Да об этой сиреневой дымке!
Голова кружилась. Неистово качались небо и земля, мешая думать. Я ещё раз попытался встать и вдруг увидел за поворотом траншеи присевшего солдатика с «Панцерфаустом» в руках. Он заметил меня и что-то закричал, махая рукой. Но я видел только, как открывается рот — и всё.
Дрожь земли кратно усилилась — и прямо возле меня, буквально в полуметре, вдавившись в бруствер, прокатились обутые в гусеницу стальные колёса броневика. Это было настолько неожиданно и страшно, что я просто упал на дно окопа. Сверху посыпалась обвалившаяся земляная кромка. Если бы не укреплённые Лёхой стенки, я б, наверное, тут и остался, земелькой присыпанный.
Мелькнула мысль: вот, вроде, шагоход — громадная штука, и понятно, что смертельно опасная, а для простой пехоты и такие стальные коробки — жуть.
И пока эти образы ворочались в моей гудящей голове, давешний солдатик подскочил и, разевая рот в крике, всадил выстрел из «Панцерфауста» прямо в корму вражеской машины. Меня толкнуло в грудь раскалённым воздухом и откинуло назад.
Неожиданно ясно подумалось: а когда читаешь учебник по военной медицине, контузия кажется не такой уж и страшной…
Бессердечная ты сука.
Контузия, мать её…
В голове теперь не просто жужжало. Казалось, там били колокола — огромные, как на главной Иркутской звоннице.
Нету сил терпеть.
Я зажмурился, чтобы лучше осознавать манопотоки, и сформировал простейшее целительное заклинание. На себя. Только вместо отсутствующей зелёной энергии прихватил неизвестную, сиреневую… Внутренне сжался, ожидая худшего.
Нет?
Кажется, гул меньше стал. Сильно меньше! Во всяком случае, я начал разбирать внешние звуки. Совсем рядом кто-то кричал: «Вставай!!! Вставай!!! А-а-а!!! Да вставай ты, тварь! Ещё ничего не кончилось!»
Это мне?
Я заставил себя подняться, цепляясь за стенку и опираясь на винтовку, словно на костыль. Легче! Натурально стало легче! Или…
Или я схожу с ума?
Эта новая мысль пришла ко мне, когда я увидел,
Полупрозрачный солдат тормошил лежащее тело, не обращая внимание на пятна крови, растекающиеся по его гимнастёрке. Как две капли воды похожее на него самого лежащее тело.
Я таращился на него в совершенном ступоре, и тут он, обернувшись ко мне, попросил: «Помоги!»
Был ещё вариант, что я тоже умер. Однако против этого свидетельствовало отсутствие валяющейся моей же тушки. Или не всем дано такое видеть?
«Да что ж ты колом встал⁈ — рассердился вдруг прозрачный солдатик. — Они идут!!!»
— В самом деле, — пробормотал я, зачерпнул полной горстью сиреневую дымку и щедро «плеснул» в погибшего.
Окровавленный боец неловко дёрнулся, а его полупрозрачный двойник радостно вскинул голову и с воплем: «Спасибо, разведка!!!» — втёк в поднимающееся тело. Не обращая внимания на череду дырок в развороченной груди, он передёрнул затвор винтовки и лёг в свою ячейку: «Ещё повоюем!»
Полностью согласен. Однако остаётся открытым вопрос: умерли мы или нет?
Тоже верно. А чё тогда тупим?
Я прислонил винтовку к стенке окопа, обеими горстями зачерпнул разлитой всюду странной энергии и плеснул себе в лицо. И даже, кажется, вдохнул…
— Могу стоять, — удивлённо сказал я вслух и пошёл дальше по окопу, не вполне понимая, реальный это мир — или уже потусторонний, в котором призрачными осколками отражаются последние воспоминания погибших?
«Бегом! Бегом, разведка! Ходит, понимаешь, как по бульвару!» — заорали из-за поворота окопа, так что я невольно перешёл с шага на бег. Выскочил к пулемётному гнезду и словно в стену влепился. Около перевёрнутого взрывом пулемёта стоял ещё один призрак (или душа?). А внизу, у его полупрозрачных ног, тоже лежало его тело. Вернее то, что от него осталось. Только верхняя половина. А остальное было раскидано вокруг кровавыми ошмётками.
«Дай ленту добить, — напористо потребовал призрак и ткнул полупрозрачным пальцем в пулемёт, — там же ещё больше половины!»
— Да как же, братец? — развёл я руками.
«Помоги, мишка! Я же вижу, ты можешь!»
— Да не про это. От тебя же почти…
«Я это лучше тебя знаю. Помоги! А я за тебя там, — он кивнул вверх, — словечко замолвлю».
«Там»! По позвоночнику аж морозом протянуло.
— Да не смогу ж я! Сам глянь, разметало — не сложишь!
«Да как угодно, не до красоты мне! Главное, чтоб стрелять мог! — рявкнул пулемётчик. — Живей, они идут!»
Второй раз это — «они идут!»
— Ну смотрите, — мне отчего-то вспомнилась присказка деда Лёши, — я академиев не заканчивал…
Я двумя горстями зачерпнул дымку. «Плесканул» в обрубок тела. Оно задёргалось…
«Ну-ну-ну! — заторопил пулемётчик. — Давай же!»
Да этой сирени тут, хоть жопой ешь! Жалко, что ли⁈ Да вот тебе ещё пригоршня! Две! Лишь бы что-то…
И тут к тушке подтянуло оторванную ногу и словно… срастило?
«Спасибо! — возликовал пулемётчик. — Могёшь, разведка!»
Похоже, его эта сумасшедшая конструкция совершенно не смутила. Он втёк в получившийся конструкт, и тело, подхватив пулемёт, подпрыгивающими, страшными колченогими движениями уместилось в воронке.
А я подхватил винтовку и побежал дальше по траншее. Почему-то мне казалось, что очень важно добраться до своих.
АРТИЛЛЕРИЯ
Да где я есть-то, ядрёна колупайка? На командный пункт меня, что ли, в беспамятстве тащили? Или в госпиталь пытались определить? Ничего уже не поймёшь в этой каше.
Впереди, пока ещё вдали, по полю к нашим укреплениям шли несколько цепей пехоты и восьмёрка тяжёлых ползунов. Ещё несколько чадило, разбросанных в разной удалённости от русских укреплений, кой-какие — совсем близко. И пехоты вражеской вокруг них лежало неслабо. А нормально мы их покрошили!
Это ж какая волна атаки? Вторая? Или третья уже?
Я бежал в совершенно сюрреалистичной тишине, и фигуры стреляющих по противникам солдат казались мне странными тенями. Я не слышал их криков. Не слышал лязга оружия, выстрелов — ничего. Может быть, я всё-таки умер?..
Но что-то настойчиво толкало меня вперёд.
…
Часть окопов впереди была разворочена взрывом и перегорожена вывернутыми из земли брёвнами. Я выскочил в обход — на поле. Пригибаясь, побежал короткими перебежками. Недалеко взметнулся огромный фонтан земли — рядом ещё один! — заставив меня броситься в воронку, прикрывая голову руками.
Вдруг — кто-то за плечо трясёт.
Приподнялся (это громко сказано! — голову от грязи оторвал). Снова сирени черпнул, по лбу размазал. Вроде, прояснело в глазах.
Оказывается, я недалеко от специального окопа, куда мы с парнями пушку нашу определили. Я её ещё вытаскивал. Теперь она лежала на боку, без колеса, и солдатики, которых лейтенант в артиллеристы определил, лежали рядом. Ни один не сбежал, все тут остались. И тряс меня один из них. Полупрозрачный.
«Давай, помогай, разведка! У меня ещё восемь снарядов!»
— А ты как знаешь что помочь могу? — с нездоровым любопытством спросил я у призрачного артиллериста.
«А хрен его знает, — пожал он плечами. — Знаю и всё. И глаза у тебя светятся».
— А ты как до меня дотронулся? Ты ж призрак?
«И чего теперь? Не должен что-ли?»
— Признаться, не в курсе.
«А коль не знаешь чего, молчи! Треплется сидит! Давай шевелись, разведка!»
— Вот ты наглый, а! — восхитился я, перебегая в сторону разгромленного капонира.
«Это ты меня живым не застал… — грустно похвастался он, — сейчас-то чего уж».
Хотел я ещё чего-то ему умное сказать, но вышло только:
— Гос-споди, да как же?..
Просто артиллеристов буквально на куски порвало. На фарш.
«А не знаем! Но надо! — от бруствера, щедро заляпанного красным, отделился ещё один призрак. — Как хочешь делай, но надо, чтоб мы могли стрелять!»
«А то что ж получается, зря всё?» — ещё один призрак.
Ядрёна колупайка, осознать бы ещё, как я это делаю.
Спасибо. Ты о-о-очень мне помог.
— Вы простите, братцы, если что не так получится, — заранее повинился я и принялся «лепить», вливая… нет — заливая всё вокруг сиренью. Подмечая, что сама собой она на окружающее никак не действовала, а вот из моих рук — ого!
Шевелящиеся и сползающиеся друг к другу останки заставили меня снова усомниться — не помер ли я? Впрочем, особо предаваться философии было некогда, артиллеристы торопили меня в три голоса, так что я только и успевал «плескать».
В итоге из огромной воронки поднялась страшная до одури штука. Даже не знаю, как ещё можно было это назвать. Словно из глины слепленная колченогая хреновина с тремя головами, двумя длиннющими руками и тремя ногами.
«Охренеть! — оценил монстра один из призраков, а потом втёк в эту страховидлу, и левая голова повернула ко мне своё лицо: — А работает! Робяты! Давай сюда все!»
Два других призрака один за другим влетели в… да как его называть-то? Голем? Создание? Рукотворный гекатонхейр спокойно и даже как-то буднично перевернул пушку, подтащил снарядный ящик и затолкнул в затвор снаряд.
«Ты б шёл отсюда, разведка. Они ж сейчас в нас лупить будут. Дал ты нам второй шанс, спасибо», — и корявая длинная рука отдала мне честь, прижавшись к виску одной из голов.
— Бывай, артиллерия! — я рванул до ближайшего окопа.
НАШИ
Я бежал.
А позади вздрагивала от выстрелов из пушки земля. Да, я по-прежнему не слышал «живых» звуков. Но мёртвые артиллеристы показали, что не зря я помог им. Одна из бронекоробок дёрнулась, и из неё показалась робкая струйка дыма. А потом вражеская машина так жахнула, что взлетевшая в небо башня, рухнув, прибила несколько своих же пехотинцев. А у второго ползуна раскатилась лента гусеницы, машину развернуло под углом. Всё — отъездился, по крайней мере на сегодня — точно.
Я бежал по виляющей траншее окопов. Мимо серых фигур солдатиков. Взглядывая на поле.
Вот ещё один ползун задымил.
Остальные были то ли ловчее, то ли лучше подготовлены. Они то разгонялись во всю свою мощь, то резко тормозили, выплёвывая снаряды в огненных вспышках. И в линии наших укреплений вспухали новые, неслышимые мной взрывы.
Я бежал, понимая, что окопы на нашем фланге практически пусты. Здесь не было серых стреляющих фигурок — только лежащие тела, чьи глаза видели уже совсем другое небо.
А вон наш «Мортье»!
Второй раз за этот день меня словно холодом окатило. Даже отсюда я видел, что огромный корпус лежал
— Волчок! Жив? — я перевернул тело и увидел, как страшно он обожжён.
На превратившемся в кровавую маску лице слабо шевелился провал рта. А я не слышал его. Не слышал!!! Значит, Лёха ещё жив!
— А-а-арх! Живи! Живи, с-ка! — я зачерпнул полные горсти сирени и слепил из него заклинание исцеления — настолько максимально сильное, насколько мог. — Живи! Живи! Живи!!!
— Аркашка? Ты⁈ — и ожоги его исчезли, словно их и не было!
И я услышал его! И услышал свист и грохот боя!!!
— Лёха, наши где?
Тут только я оглянулся и понял, что цивилов на подходе к «Мортье» положено — мама не горюй!
— Когда патроны кончились, они накинули шкуры и пошли в рукопашную.
— А «Мортье»? — я кивнул на ползунов, воткнувшихся в корпус шагохода.
— Это уж потом. Таранили и гранатами закидали. Не поверили, верно, что там всего двое было. Думали, что целый взвод.
Рядом рвануло, и нас щедро присыпало земляной крупкой.
— Мы померли или как? — спросил Лёха.
— Честно? Не знаю. Но живых… — я прислушивался к себе и к незнакомому, рождающемуся где-то в глубине ментального поля ощущению, — на нашем фланге… не осталось…
— А раз померли, скажи уж, как твоя настоящая фамилия?
— Коршунов, — отрешённо ответил я.
— Я так и знал. Герцог, выходит?
— Всего лишь граф. Отец мой — герцог.
— Ну что ж, — Лёха буднично поднялся, отряхивая руки, — вставайте, граф. Раз уж живых не осталось… придётся нам. Нельзя допустить, чтоб эти мрази, — он кивнул на приближающиеся ползуны, — на госпиталь вышли. Ты не видел, что они с ранеными творят.
Картинка сложилась воедино.
— Верно! Ты прав, Лёха! — Я не вполне понимал, что я делаю, но чувствовал, что делаю правильно! Голос мой зазвучал громко, словно на парадном плацу: — Если живых не осталось, значит, мёртвые — ВСТАТЬ!!!
Сиреневая дымка, подчиняясь моей воле, понеслась по окопам, над полем. Солдатики в серых шинельках начали подниматься, прилаживаться к брустверам, проверять боезапас. Спокойно и собранно, словно они всего лишь ложились отдохнуть.
Из мешанины тел деловито вылез барсук в звериной шкуре, на ходу приставляя себе оторванную лапу. Следом выскочил взъерошенный камышовый кот, на котором затягивались страшные рваные раны.
Из окопа выскочила и присоединилась к нам четвёрка волков.
— А я смогу волком? — спросил Лёха.
— Конечно!
— Здорово братцы! — кивнул барсук сразу всем. — Какие дела?
— Командование на себя принял граф Коршунов, — Лёха хлопнул меня по плечу и накинул шкуру.
— Я подозревал, — засмеялся Артак. — Так что, как оно после смерти?
— Наши дела ещё не закончены, пока вторые сутки не истекли, — сказал я, чувствуя себя не вполне собой. — Сегодня, пока я с вами — вы бессмертны!
— Правильно, — проворчал барсук, — дела надо доделывать. Пошли, оторвём этим ползунам что-нибудь.
— А эти? — спросил рыжеватый волк, в котором я угадал целителя, кивая на творящееся вокруг «Мортье».
За шагоходом и застывшими ползунами поднималась цивиловская пехота. Нестройные ряды смотрели на меня, ожидая команды.
— Ваш враг — там! — сказал я им по-франкски и указал на поле, по которому приближались густые цепи коалиции. — Убить всех!
Волки неожиданно завыли — слаженно и громко, и этот звук, поднимаясь с утробно-низких до самых высоких нот, словно прошил пространство, на мгновение заглушив всё.
— Убить их всех! — крикнул я по-русски, щедро накидывая на свою команду защиту из подручной сирени. И сам набросил шкуру и щиты.
Выживем — посмотрим.
А не похрену?
— Убить их всех! ДА-А-А!!! — подхватил разведвзвод, и этот слаженный вопль перекрыл даже гул выворачивающего из-за туши «Мортье» ползуна.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: