Первое, что я увидела, когда открыла глаза, было огромное мужское лицо. Я моргнула, потом ещё раз — ничего не изменилось. Я обвела взглядом комнату: деревянные стены, грубоватая стилизованная под старину мебель, моя сумка на стуле, он у противоположной стены.

Огромный, неподвижный, с раскинутыми в стороны руками и блаженной улыбкой, цветастые шорты, майка с нарисованными кубиками пресса. К ней скотчем прилеплена записка.

Я несколько секунд смотрела на неё, потом встала, прошлёпала по холодному полу и взяла бумажку двумя пальцами.

«С первым апреля, толстушка! Теперь у тебя есть пара под стать! Нормальные мужики тебе все равно не светят».

Я несколько раз прочитала распечатанную на принтере записку, а пока читала, щёки пекло, как от пощёчины. Потом я перевела взгляд на резиновое безобразие. Он смотрел в ответ своей нарисованной улыбкой, совершенно ни о чем не переживая.

Я опустилась на край кровати и несколько секунд просто сидела, слушая, как тяжело и невпопад бьётся сердце. Меня накрыло горячим стыдом, а потом откуда-то с самого дна души поднялась темная злость.

Где-то в глубине большого дома уже слышались голоса, хлопнула дверь, кто-то засмеялся. База отдыха просыпалась.

Наша компания сняла её целиком, все двадцать с чем-то номеров, общую гостиную, баню, беседки у пруда. Громов, наш босс, расщедрился: сдали крупный жилой комплекс, получили хорошую прибыль, и он решил устроить всему офису три дня нормального отдыха. Вчера был первый, и он прошёл вполне мирно: шашлыки, настолки в общей гостиной, посиделки у камина.

Среди общего шума Громов умудрялся оставаться центром внимания. Высокий, собранный, он ни с кем не заигрывал, не красовался, но все сотрудницы всё равно украдкой смотрели на него. И я тоже смотрела. Совсем чуть-чуть.

А теперь, пока все там зевают, смеются и наливают себе кофе, я сижу перед резиновым мужиком.

У меня неприятно скрутило живот. Больше всего пугала даже не записка, а то, с каким удовольствием её, наверное, лепили. Я посмотрела на дверь. Может, я ее не закрыла на замок вечером? Но даже если так, кому пришло в голову ко мне войти?

Серёга из проектного отдела всплыл в памяти первым. Месяц назад он пригласил меня на ужин, а я вежливо отказала. С тех пор он смотрел на меня с видом человека, которого предали самым подлым образом.

А может, это Лариса из бухгалтерии? После того как я нашла ошибку в её расчётах и озвучила это на совещании, она даже не здоровается со мной.

Я снова посмотрела на записку: «Нормальные мужики тебе все равно не светят». Что ж, спасибо за напоминание. Будто я и без вас этого не знаю.

Я скомкала записку и швырнула её в мусорное ведро у стола, потом встала, одёрнула пижаму и глубоко вдохнула. Хватит сидеть. Надо убрать из комнаты это резиновое доказательство чужого «остроумия».

Надувной казанова по-прежнему стоял, раскинув руки, будто ждал, когда я брошусь к нему в объятия.

— Ну нет, красавец, — пробормотала я. — Ночевать со мной ты точно не будешь.

Мысль пришла сразу, простая и, на мой взгляд, гениальная.

Если я просто выкачу его в коридор и уйду, никто не узнает, что он провёл ночь в моём номере. Мало ли, чья-то первоапрельская шутка, подложили куда попало. Вряд ли те, кто устроил это представление, станут бегать по этажу и с гордостью объявлять: да-да, это мы ночью подбросили его в номер Екатерины, чтобы ткнуть её носом в одиночество и лишний вес.

А я посмотрю потом по лицам коллег, по их смешкам, по тому, кто удивится слишком громко, а кто, наоборот, удивится недостаточно, и выясню, чьих это рук дело.

От этой мысли мне стало немного легче. Не хорошо, но хотя бы не так плохо, будто меня размазали по матрасу.

Я ухватила за резиновую руку и потянула к двери.

Сначала надувной мужик не возражал, послушно скользил по полу, покачивая своими нарисованными плечами. Я уже почти поверила, что всё пройдёт гладко, когда он упёрся в дверной проём и застрял в нем с тихим возмущённым скрипом.

Я толкнула его сильнее: он пружинисто подался вперёд и так же пружинисто вернулся обратно, едва не сбив меня с ног.

— Ты серьёзно?! — прошипела я сквозь зубы.

Уперлась ногой в косяк, ухватила его двумя руками, закусила губу и со всей злостью, которая успела накопиться у меня за это утро, дёрнула. Резиновый мужик вылетел в коридор с победным скрипом. Я шагнула следом, чтобы направить его подальше от своей двери, и в этот момент услышала уверенные шаги, приближающиеся из-за угла.

И всё, что я успела подумать: «только не он».

Из-за угла появился Максим Андреевич Громов, владелец строительной компании «Вертикаль», метр девяносто живого веса, в спортивном костюме и с термокружкой в руке. Он шёл по коридору, уткнувшись в телефон и ничего не замечая. Даже утром, без пиджака и кабинета, он выглядел не расслабленным, а собранным, уверенным и до неприличия притягательным. И у меня, как назло, на долю секунды ёкнуло где-то под рёбрами.

Я не успела даже рот открыть, как надувной мужик, влекомый собственной инерцией, радостно поплыл прямо на Громова, а тот поднял глаза от телефона ровно в тот момент, когда резиновые руки обхватили его за плечи.

Термокружка описала короткую дугу и глухо ударилась о пол. Громов сделал шаг назад, потом ещё один, пытаясь сохранить равновесие, но искусственный казанова был неумолим — он навалился всем своим розовым телом и с протяжным скрипом толкал директора к стене.

Они упали вместе: Громов на пол, а мужик сверху — с видом победителя. Пауза длилась ровно одну секунду, а затем из-за моей спины грянул хохот, и только тут я осознала, что в коридоре за мной, оказывается, стоит еще человек шесть. Коллеги, которых я не заметила в панике, наблюдали за всем этим с нескрываемым восторгом. Кто-то уже держался за стену. Кто-то, я заметила краем глаза, уже снимал на телефон.

— О господи, — задыхался Дмитрий Федорович Костров, лучший друг Громова и один из учредителей фирмы. — Макс, ты живой?

Я стояла в дверях своего номера в мятой пижаме и мечтала провалиться под землю.

Громов тем временем снял с себя надувного мужика, отложил его в сторону, встал и посмотрел так внимательно, что у меня возникло чувство, что он видит не только мою дурацкую пижаму и растрёпанные волосы, но и то, как я едва держусь.

— Екатерина Викторовна, — произнёс он ровно.

— Максим Андреевич, — выдавила я, — Это…

— С первым апреля, я понял. — Он посмотрел на меня, потом на надувного мужика у своих ног и неожиданно добавил: — Но если вы и дальше собираетесь знакомить меня со своими поклонниками таким способом, то предупреждайте хотя бы.

За моей спиной кто-то всхлипнул от смеха. И вот тут я не выдержала.

— Да не мой он! — выпалила я громче, чем собиралась. — Я проснулась, а он уже был у меня в комнате!

На секунду в коридоре стало тихо.

— Его мне ночью кто-то подкинул, — зачем-то добавила я. — Я проснулась, а он стоит, руки раскинул, улыбается…

Тишину тут же разорвало — Дмитрий Федорович от смеха согнулся пополам, кто-то захлопал в ладоши, уже даже не пытаясь сдерживаться. Телефоны, которые уже было убрали, снова появились на свет. Серёга из проектного отдела тоже стоял здесь и смеялся вместе со всеми, даже не пытаясь сделать вид, что ему неловко. Лариса фыркнула так громко, что я услышала это даже сквозь шум в ушах. У меня вспыхнули щёки.

Я перевела взгляд на Громова и в ту же секунду пожалела об этом, потому что он тоже всё-таки не выдержал — уголок его рта дрогнул, и он заулыбался, явно представив себе эту картину. Потом опомнился, прикрыл рот рукой, словно пытался сохранить остатки приличия, но я всё равно это увидела.

У меня внутри всё скрутилось в тугой горячий узел. Я резко развернулась, влетела обратно в номер и с такой силой захлопнула дверь, что стены, кажется, дрогнули. Только через пару секунд я поняла, что все равно слышу за дверью приглушённый смех.

А потом поверх него раздался голос Громова:

— А теперь мне очень интересно узнать, кто именно решил, что это смешно, и кто думает, что все останется без последствий.

И в коридоре сразу стало тихо.

Я стояла, прижавшись спиной к двери. Доски холодили лопатки даже сквозь тонкую ткань пижамы.

— Значит так, — продолжил Громов, — телефоны убрали. Всё, что успели снять — удаляйте.

Снаружи кто-то невнятно пробормотал что-то оправдательное, другой голос нервно хмыкнул, и сразу после этого раздался сухой тон Дмитрия Фёдоровича:

— Ой, Макс, да ладно. Первое апреля, кто-то просто пошутил. Ну подложили девчонке мужика надувного, ну смешно же, ты сам видел.

— Дима.

— Ну что «Дима», никто же не хотел обидеть.

— Я сказал, удалили всё. И из галереи тоже. — Он говорил негромко, но так властно, что невольно хотелось вытянуться по струнке.

Телефон в кармане пижамы завибрировал, я машинально достала его и увидела, что рабочий чат за последние три минуты взорвался на сто с лишним сообщений, открыла.

Первое, что я увидела, была растрёпанная я: как в мятой пижаме руками тащу огромного надувного мужика в коридор. Угол съёмки был такой, что человек на полу в кадр почти не попал, были видны только чьи-то ноги в кроссовках у края фотографии. Зато я была видна отлично, а со мной надувной казанова, и мы выглядели так, будто я сама его и повалила.

Ниже уже летела лента комментариев.

«Катя, это что вообще такое?!»

«Она реально вышла с мужиком из номера?»

«Я не могу, у меня истерика».

«Жертва нападения хотя бы жива?»

«Девочки, это лучшее первое апреля за все корпоративы».

«Это где? Я хочу посмотреть! Куда идти?»

У меня запылали щёки. Значит, кто-то уже успел не просто снять всё это, а слить в чат, чтобы увидели все! Сделали из моего унижения развлечение. И, судя по тому, как бодро сыпались сообщения, развлечение удалось.

Я смотрела на экран, и внутри меня медленно поднималась ослепляющая ярость. Я листнула чат вниз и наткнулась на еще одно фото. На этот раз было снято так, что раскинувший руки надувной мужик казался зависшим прямо у моих дверей, будто я только что выпроводила его после ночи любви.

Под фото кто-то написал: «Катя, конечно, скрывалась как могла, но корпоратив всё раскрыл».

Это стало последней каплей. У меня потемнело в глазах. За дверью что-то жестко выговаривал Громов. Дмитрий Фёдорович больше не подшучивал, другие тоже молчали.

Я резко втянула воздух и поняла, что если ещё хоть секунду простою здесь, то либо разревусь, как последняя дура, либо разобью телефон о стену. Горло жгло, в носу предательски щипало, и от одной только мысли, что я сейчас заплачу, мне стало ещё хуже. Но то, что я в итоге сделала, было еще более сумасшедшим. Я толкнула дверь и снова вышла в коридор. Шагнула вперёд, схватила надувного казанову за ногу и резко дёрнула вверх.

— Екатерина Викторовна, — начал кто-то растерянно.

— Нет, — отрезала я, и собственный голос показался мне чужим. — Раз уж вам всем так весело, давайте веселиться вместе.

Первым под руку попался Серёга. Я размахнулась, почти не думая, и на короткую секунду мне стало легче уже от одного этого движения. Он отшатнулся, прикрывая голову руками, и вытаращился на меня так, будто не мог поверить в происходящее.

— Ты совсем с ума сошла?! — взвизгнул он.

— А ты совсем охренел, если решил, что это смешно! — Слова вылетали раньше, чем я успела их удерживать, и я тут же развернулась к следующему.

Лариса взвизгнула ещё раньше, чем я до неё дошла, и шарахнулась к стене, прижимая к груди телефон.

— Даже не подходи ко мне! — выпалила она.

— А в чат кто слил, не ты ли? — сорвалось у меня. — Или тебе просто нравится смотреть, как травят других, пока самой не прилетело?

Я не дала ей ответить, размахнулась снова, и надувной мужик врезался в ее бедро, потом в локоть.

Тут бы остановиться, но меня уже несло. Стыд и злость наконец-то нашли выход, резиновый мужик в моих руках нелепо развернулся и едва не обнял одного из менеджеров по закупкам — он вообще, кажется, не понимал, за что попал под раздачу, — ударил кого-то по плечам, по бокам. Я уже почти не различала лиц. Перед глазами всё плыло от злости и унижения, а в ушах шумело.

— Екатерина Викторовна, прекратите сейчас же! — рявкнул Дмитрий Фёдорович, но в его голосе впервые за утро прозвучал не смех, а настоящее беспокойство.

— Вам же смешно было! — огрызнулась я, слыша, как дрожит у меня голос.

Краем глаза я заметила, что кто-то из девочек попятился к лестнице, кто-то за моей спиной тихо выругался, кто-то нервно попросил убрать меня, в коридоре стало тесно, душно и жарко. Воздуха будто не хватало, он застревал в груди короткими рваными вдохами.

Громов всё это время был рядом.

— Екатерина, — произнёс он негромко. — Хватит.

— Не подходите, — запыхавшаяся я резко повернулась к нему. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы слушаться.

— Это я уже понял, — сказал он всё так же спокойно и шагнул ко мне ещё ближе.

Его спокойствие почему-то взбесило даже сильнее чужого ржания. Все вокруг кроме него суетились, дёргались, уворачивались.

Я дёрнула надувного мужика в сторону, намереваясь обойти Громова и добраться до кого-нибудь менее невозмутимого, но проклятая резиновая тварь неожиданно распласталась в ширину и зацепилась рукой за деревянные перила лестницы. Пришлось с силой дернуть его.

— Екатерина, стойте! — Громов кинулся ко мне, в его голосе впервые за всё утро прорезалась резкость, и именно в этот момент одна из моих босых ног скользнула по краю ступеньки.

Всё произошло мгновенно. Сначала я почувствовала, как уходит из-под ног опора, в животе тут же обожгло ледяным ужасом, потом меня дёрнуло назад, а надувной мужик, застрявший в перилах, напротив, потащил вперёд, и это дурацкое сопротивление развернуло меня боком. Я взмахнула рукой, пытаясь удержаться хоть за что-нибудь, сердце ухнуло вниз вместе со мной, и в ту же секунду сильные руки Громова сомкнулись у меня на талии. Он успел меня поймать, но удержать нас обоих — уже нет.

Это было короткое падение, но мне показалось, что оно длилось бесконечно. Его рука крепко держала меня за спину, второй он, кажется, попытался закрыть мне голову, а потом мы всё-таки остановились внизу лестницы.

Несколько секунд я вообще не понимала, где нахожусь, только глотала воздух, будто вынырнула из-под воды. Потом до меня дошло, что я лежу на Громове.

Моя ладонь была у него на груди, так что я чувствовала биение его сердца. Моё колено упиралось в его бедро, а глаза были прямо напротив его губ. Несколько секунд мы смотрели друг на друга молча.

Я увидела тёмную щетину у него на подбородке, напряжение в скулах и то, каким тяжёлым и опасным стал его взгляд.

— Вы целы? — Голос у него сел, стал ниже, и от этого простой вопрос прозвучал пугающе интимно.

— Да, — выдохнула я.

— Хорошо. Тогда не двигайтесь.

Он не отвёл взгляд, а наверху уже кричали:

— Макс!

— Господи, вы живы?!

— Да уберите уже эту дуру с него!

Последняя фраза будто ударила меня по затылку. Лицо Громова мгновенно изменилось.

— Закройте рот. — Он даже не повысил голос, но в следующую секунду наверху все сразу заткнулись. — И ещё раз кто-нибудь скажет еще что-то о Екатерине Викторовне в таком тоне, объясняться будет уже со мной.

Потом он снова посмотрел на меня, и этот переход от ледяной жёсткости к сосредоточенному вниманию ко мне почему-то выбил из меня последние силы.

— Точно нигде не больно? — спросил он уже совсем иначе, будто мы были только вдвоем.

Ответить я не успела. К нам начали спускаться коллеги, и я поспешно поднялась на ноги и тут же, не удержавшись, поморщилась — левое колено прострелило тупой болью.

— Я в порядке, — быстро сказала. — То есть не совсем, но ходить могу. А вы?

Громов опёрся ладонью на ступеньку, медленно сел и только после этого попытался встать. На долю секунды его лицо исказилось жёсткой гримасой. Костров уже был рядом. Веселье с него слетела окончательно.

— Макс, не дури. Сиди. Дай посмотреть.

— Не надо на меня смотреть, я не картина, — отозвался Громов сухо, но за плечо друга всё-таки взялся и поднялся. — Похоже, подвернул. Или потянул связки. Скорее всего.

Внутри меня росло и ширилось чувство вины. Ещё пять минут назад мне хотелось кого-нибудь убить, а теперь из-за моей дурости владелец компании едва стоял на ногах.

— Нужен травмпункт, — сказал кто-то сверху.

— Не травмпункт, а сразу нормальная клиника, — раздражённо бросил Костров. — Тут неподалёку есть частный центр — помнишь, куда мы Кузнецова после квадроцикла возили? Там и рентген есть и хирург всегда на месте. Я вызову машину, — сказал Костров, доставая телефон.

— Водитель в городе, — коротко ответил Громов. — Я отправил его утром.

— Тогда я сам повезу.

— После вчерашнего тебе за руль пока рановато, — сказал Громов ровно, но так, что спор сразу стал бессмысленным.

— Я вчера не пила, — неожиданно для меня самой вызвалась я.

Все разом повернулись в мою сторону.

— Вы умеете водить? — спросил Громов.

— Умею.

Костров посмотрел на меня так, будто я только что предложила доставить раненого шефа в клинику на садовой тачке.

— Нет, — отрезал он сразу. — Даже не обсуждается.

— Почему это? — вскинула я голову.

— Потому что, Екатерина Викторовна, из-за вас Максим и пострадал. Простите за прямоту, но вы не выглядите человеком, которому стоит доверять автомобиль стоимостью как хорошая квартира. И уж тем более моего друга в придачу.

Щёки у меня мгновенно вспыхнули.

— Дима, — негромко произнёс Громов.

— Что Дима? — ощетинился тот. — Макс, ты на ноге еле стоишь, а она с утра уже устроила тут локальный апокалипсис. Ты серьёзно хочешь сесть с ней в машину?

Я стиснула зубы так, что заболела челюсть. Очень хотелось огрызнуться, что «локальный апокалипсис» вообще-то начался не с меня, но я понимала, что сейчас это только подольёт масла в огонь.

— Я довезу аккуратно, — сказала вместо этого, глядя уже только на Громова. — Но если вы против, то я не настаиваю.

— Я согласен, — тут же отозвался Максим Андреевич.

— Макс, ты серьёзно? — вскинулся Костров.

— Более чем, — спокойно ответил Громов. Потом перевёл на друга взгляд и добавил уже холоднее: — И хватит разговаривать о Екатерине Викторовне так, будто её здесь нет.

На сборы у меня ушло десять минут. Громов ждал внизу у выхода с чуть побледневшим от боли лицом, но при этом всё равно выглядел так, будто контролирует все вокруг. Я подошла, и он молча протянул мне ключи.

— Я немного не на такой езжу, — сказала я осторожно.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Ничего. У этой тоже есть руль, педали и тормоз. Разберётесь.

Он сказал это сухо, почти невозмутимо, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, и от этого у меня опять предательски сбилось дыхание. Я смутилась и взяла ключи.

Машина стояла у входа. Чёрная, блестящая и очень дорогая. Я обошла её, села за руль и на секунду замерла, глядя на панель. Нет, в целом всё было понятно. Просто в моей машине таких экранов и кнопок нет.

Громов опустился на пассажирское сиденье рядом, и по тому, как он сжал челюсть, было ясно: нога болит сильнее, чем он показывал.

После всего, что уже случилось, его спокойствие не успокаивало, а сбивало с толку. Любой другой на его месте либо сорвался бы, начал читать мне нотации, ну хотя бы смотрел с явным раздражением. Но не Громов.

— Ладно, — пробормотала я, отворачиваясь к панели. — Поехали.

Нажала кнопку запуска, и двигатель отозвался почти неслышно. Я потянулась к рычагу, но вместо него случайно ткнула что-то на центральной консоли. На экране вспыхнула круговая камера, и машина услужливо показала мне собственный блестящий бок.

— Так, — пробормотала я. — Очень полезно, но не вовремя…

Я уже поняла, что перепутала, но Громов накрыла мою ладонь своей и чуть сдвинул в сторону.

— Это не здесь выключается, — тихо сказал он.

От этого короткого прикосновения у меня сбилось дыхание, будто в салоне вдруг стало меньше воздуха. Я повернула голову слишком резко и столкнулась с ним взглядом.

Он был совсем близко. Как всегда спокойный, собранный, с привычно сдержанным выражением лица. И именно от этой сдержанности в нём чувствовалось ещё больше силы.

— Спасибо, — сказала я почему-то шёпотом.

— Не за что, Екатерина Викторовна, — так же тихо ответил он и только после этого убрал руку.

Кажется, только сейчас я по-настоящему его рассмотрела. Он не был красивым в слащавом смысле. В нём было другое: внутренняя сила, жёсткая линия челюсти, спокойный тяжёлый взгляд, взрослая мужская привлекательность. Он из тех мужчин, на которых издалека смотрят с интересом, а вблизи почему-то начинают смущаться и теряться. Я поймала себя на том, что хочу рассмотреть его лицо как следует, и чем дольше смотрела, тем сильнее он мне нравился.

От этой мысли стало стыдно. Я торопливо отвернулась, крепче вцепилась в руль и осторожно тронула машину с места.

Первые минуты я ехала так, будто сдаю экзамен: слишком прямо, слишком аккуратно, почти не дыша.

— Расслабьтесь, — сказал вдруг Громов.

— Я расслаблена. — Посмотрела на свои пальцы — они были белыми. — Просто сосредоточена, — добавила и чуть ослабила хватку. — Машина ведь дорогая. Если я поцарапаю ее, мне придётся работать на вас бесплатно до пенсии.

— Насчёт бесплатно не думаю. Машина ведь застрахована, — невозмутимо ответил Громов. — А вот насчёт второго… Я не против, чтобы вы остались рядом надолго.

Сказано было спокойно, так что всё можно было списать на шутку, но от двусмысленности слов у меня по позвоночнику прошёл ток, и машина едва заметно вильнула.

Так, стоп. О чём я вообще думаю? Он мой начальник. Наверняка просто имел в виду, что я хороший специалист.

Дальше мы ехали молча, и, к счастью, вскоре показался город. Клиника оказалась недалеко от въезда. Навигатор провёл нас по нескольким улицам и через десять минут вывел к невысокому современному зданию со стеклянным фасадом.

Девушка с безупречной улыбкой поднялась навстречу, как только мы вошли, быстрым взглядом оценила Громова, и всё закрутилось так стремительно, будто его здесь уже ждали. Впрочем, может, и ждали.

У него почти сразу забрали документы, пригласили врача и куда-то увели. Я осталась в холле одна. Только теперь, когда суета вокруг улеглась, я почувствовала, как сильно устала и что у меня болит колено.

Я осторожно опустилась на диван у стены и вытянула ногу. Колено ныло, но терпимо. Обычный ушиб, ничего страшного. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Но надолго меня в покое не оставили. Минут через пять ко мне подошла медсестра с деловитым выражением лица.

— Вы тоже упали?

— Да. Я была причиной падения, — пробормотала я.

Медсестра даже бровью не повела:

— Пройдёмте. Вас тоже нужно осмотреть.

Меня отвели в смотровую, ощупали колено, заставили пару раз согнуть ногу, уточнили, не кружится ли голова, не тошнит ли, не ударялась ли я.

— На снимок лучше сходить, — сказала строгая врач. — Скорее всего, просто ушиб, но после лестницы лучше перестраховаться.

Спорить я не стала.

Снимок сделали быстро. Заключение оказалось ровно таким, как я и надеялась: ничего серьёзного, только ушиб мягких тканей. Я вернулась в холл. Громова всё ещё не было. И тут меня настигла новая мелкая катастрофа.

Я достала телефон — хотела посмотреть время. Но экран не загорелся. Я нажала кнопку ещё раз. Потом ещё. Телефон разрядился в ноль.

— Прекрасно, — пробормотала я и убрала его обратно в карман.

Прошёл почти час. Потом ещё минут двадцать. Я успела накрутить себя до состояния, когда уже всерьёз начала бояться, что у Громова может быть что-то серьёзнее растяжения.

Наконец ко мне подошла администратор и положила передо мной документы.

— Екатерина Викторовна, осмотр и снимок можно уже оплатить.

Я машинально кивнула и полезла в сумку, потом во внутренний карман куртки. Потом снова в сумку, уже быстрее — кошелька не было. Я, видимо, так перенервничала, когда собиралась, что схватила телефон, ключи, сумку, а карточку и наличные просто забыла. Мне стало жарко.

— Что-то не так? — всё тем же вежливым голосом спросила администратор.

— Да, — призналась я, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Я дождусь мужчину, который был со мной, и мы вместе оплатим. Кстати, он давно там, я немного беспокоюсь. С ним всё в порядке?

Администратор посмотрела в монитор, что-то быстро прочитала и кивнула.

— На данный момент его перевели в палату, ждут результаты обследования.

— В палату? — переспросила я. Слово прозвучало тревожнее, чем мне хотелось. — То есть его могут оставить надолго?

Вот это уже было совсем плохо. Я не могла ни уехать, ни заказать такси, ни даже кому-то позвонить. Денег не было, телефон мёртв, а Громов, возможно, вообще останется здесь до вечера.

— Это решит врач. — Девушка чуть развела руками. — Иногда оставляют на несколько часов, иногда до утра. Зависит от результатов и состояния пациента.

У меня в груди неприятно ёкнуло. Нет, я не собиралась ночевать у дверей его палаты, как героиня мелодрамы, но хотя бы сказать, что ухожу, если мне придётся уйти, было необходимо. Да и попросить денег в долг на оплату счета…

— Я могу к нему пройти? — спросила я.

— К сожалению, нет.

— Почему?

— Он в палате наблюдения. Туда пускают только близких родственников.

Я отступила на шаг, но остановилась. Нет, если я сейчас просто развернусь и сяду обратно на диван, то буду выглядеть ещё хуже, чем уже выгляжу. Поэтому я перевела взгляд снова на стойку администратора и вдруг поняла, что выбора у меня нет.

— Я его невеста, — сказала я.

Я стояла у стойки, стараясь держать лицо, хотя внутри всё медленно умирало от стыда. Администратор что-то негромко сказала в трубку, выслушала ответ, потом подняла на меня взгляд уже без прежнего ледяного скепсиса.

— Вас проводят.

— Спасибо.

Через минуту из коридора появилась медсестра.

— Екатерина Викторовна? Пройдёмте.

Я пошла за ней по светлому тихому коридору, и с каждым шагом сердце билось всё сильнее. Будто я шла не в палату к начальнику, а туда, где мне сейчас вынесут приговор.

— Он в порядке? — не выдержала я на полпути.

Медсестра обернулась через плечо.

— Перелома нет. Но растяжение связок голеностопа довольно сильное. Ему наложили гипсовую лонгету, чтобы зафиксировать ногу. Пару часов понаблюдают, потом отпустят.

У меня из груди сам собой вышел воздух. Хотя бы не перелом.

— Спасибо.

— Не за что, — спокойно отозвалась она и вдруг добавила с едва заметной улыбкой: — Он вас ждёт.

От этих слов у меня снова сбилось дыхание.

Медсестра остановилась у одной из дверей, постучала один раз и, заглянув внутрь, сказала:

— Максим Андреевич, к вам невеста. — И, не моргнув, отступила в сторону.

— Спасибо, Вера, — донёсся из палаты знакомый спокойный голос.

Я мысленно застонала и вошла. Ох уж эта Вера!

Палата была одноместная, просторная, больше похожая на номер хорошего отеля, чем на больничную комнату. Громов полулежал на кровати в футболке и спортивных штанах, одна штанина была задрана выше колена, а на ноге красовалась аккуратная белая лонгета. Даже в таком виде он умудрялся не выглядеть беспомощно.

Он поднял на меня взгляд.

— Максим… — хотела добавить отчество, но споткнулась. Вдруг медсестра еще не отошла, а называть жениха на «вы» немного странно.

— Екатерина… — в тон мне ответил Громов.

Он скользнул взглядом по моему лицу, потом по колену с полоской пластыря.

— Прости… те, — тихо выдохнула я, подходя ближе. — Мне сказали, что сюда можно только близким родственникам. У меня сел телефон, денег с собой нет, вы пропали на полтора часа, меня не пускали, и я… сказала первое, что пришло в голову.

— И первым, что пришло вам в голову, оказалось, что вы моя невеста?

— Первым, что пришло в голову, было слово «жена», — призналась я. — Но я вовремя остановилась — могли попросить показать паспорт.

Уголок его рта дрогнул.

— Предусмотрительно, — сказал он.

Похоже, он не станет меня сегодня добивать. Или делать вид, что я его опозорила. Громов просто понял и принял ситуацию.

— Присядь, — сказал он наконец, кивнув на стул у кровати. — И да, думаю, теперь можно на «ты». Раз уж ты… невеста.

Последнее слово он произнёс без иронии, и я почувствовала, как начинают гореть уши. Директор, владелец компании, человек, чью подпись я видела на каждом приказе последние три года — и вдруг я с ним на «ты». Наверное, он сам просто переживает, что если моя ложь всплывет, то это поставит его в неловкое положение.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Давай на «ты». Пока мы здесь, — уточнила я на всякий случай.

— Как скажешь, — ответил он. Мне показалось, или в его голосе мелькнуло разочарование? — Кстати, ты ела сегодня? — спросил он вдруг.

Это «ты» прозвучало так легко, как будто он говорил так всегда.

— Нет, — сказала я.

— Я тоже. В холле есть кофемашина и автомат с закусками. Принесёшь нам что-нибудь?

Я уже собралась встать, но он вдруг протянул руку к тумбочке, открыл верхний ящик, достал бумажник и вынул из него карту.

— Возьми, — сказал он, протягивая мне. — Ты же сказала, у тебя нет денег.

Я взяла кусочек пластика, мысленно пообещав себе, что как только доберусь обратно на базу отдыха, то сразу верну деньги, которые сегодня возьму в долг. Но тут же, не дав мне окончательно сбежать из этой странной близости, Максим вдруг взял телефон.

— Подожди, Катя. — Он набрал номер, — Это Громов, палата шесть. Организуйте, пожалуйста, обед на двоих. — Короткая пауза. — Да. Спасибо.

Он убрал телефон.

— Час ждать, — сказал он. — Так что кофе всё-таки нужен.

— А какой кофе ты пьёшь? — спросила я уже с порога.

— Американо без сахара. И что-нибудь пожевать.

В холле я остановилась у автомата и задумалась. Себе я выбрала почти мгновенно: большой капучино, шоколадный круассан и маленькую упаковку орехов в карамели, просто потому что после такого утра мне хотелось что-то сладкое и вредное. Но вот что взять Громову?

Он подтянутый, спортивный, явно следит за собой. Такие люди едят что-нибудь правильное, с клетчаткой и без сахара. Злаковые батончики, протеиновые… что-нибудь такое… с «умным» составом на этикетке. Он даже кофе попросил соответствующее.

Так что после раздумий я выбрала злаковый батончик с надписью «без глютена», потом добавила второй, на всякий случай, и пачку каких-то фитнес-хлебцев, на упаковке которых нарисована счастливая женщина в лосинах.

Максим поднял глаза, когда я вошла.

— Справилась? — спросил он.

— Да. — Я поставила стаканы на тумбочку, потом выложила покупки. — Вот твой американо. И… еда.

Он посмотрел сначала на кофе, потом на злаковый батончик, потом на фитнес-хлебцы.

— А себе?

— Себе капучино и круасан. — Я уже разворачивала хрустящую упаковку.

Некоторое время мы ели молча. Точнее, я ела, а он сначала пил кофе, потом развернул батончик.

Я же, кажется, слишком увлеклась своим круассаном. После всего, что случилось утром, он был почти неприлично вкусным. Шоколад ощущался на языке как сладкий шелк, а капучино обжигал губы, а в голове впервые за день стало чуть тише.

Именно поэтому я не сразу заметила, что Громов уже какое-то время просто смотрит на меня.

— Что-то не так? — Я вытерла губы. — Испачкалась?

— Нет, — сказал он. И после короткой паузы добавил: — Просто ты очень аппетитно выглядишь.

Я едва не поперхнулась кофе.

— Спасибо, — пробормотала, совершенно не понимая, куда деть глаза.

Он, кажется, и сам понял, как это прозвучало, потому что тут же перевёл взгляд на мой круассан и добавил уже суше:

— В смысле, круассан выглядит аппетитно.

— А-а.

Слишком поздно. Его первая фраза уже успела осесть у меня где-то под рёбрами.

И тут до меня с опозданием дошло то, о чём нормальный человек, наверное, подумал бы сразу. Я, дура, притащила ему два батончика и фитнес-хлебцы, а он хотел совсем другого! Это же все на его деньги куплено, надо было ему самому выбрать предложить. Я даже привстала со стула и, не успев толком подумать, протянула ему круассан:

— Может быть… хочешь попробовать?

Слова вылетели раньше, чем я сообразила, как это звучит.

Господи! Как же стыдно! Он взрослый богатый мужчина, а не студент, который доедает чужую булку в буфете. Он, если захочет, может купить себе не один круассан, а целую пекарню. Я вспыхнула и тут же дёрнула руку назад.

— Извини, — пробормотала, но убрать круассан не успела.

Максим вдруг перехватил меня за запястье, и от этого прикосновения по коже словно прошла горячая волна. Я замерла, не дыша, а он, не отпуская моей руки, чуть подался вперёд, наклонился к круассану и откусил.

— Действительно, очень вкусно.

Там, где он держал меня, горело так, будто это было не прикосновение, а метка.

Я медленно опустилась обратно на стул, всё ещё сжимая несчастный круассан и совершенно не понимая, что теперь с ним делать. Отдать ему? Доесть? Выбросить?

— На будущее, — добавил он, глядя уже на батончики у себя в руке, — бери мне то же, что и себе.

Я нервно фыркнула.

— На будущее? — повторила я, стараясь, чтобы это прозвучало легко. — Значит, всё-таки не уволишь меня после сегодняшнего?

Хотела сказать это как шутку, но получилось не слишком весело. Я уставилась в свой стакан и мысленно попросила землю всё-таки разверзнуться под стулом.

— Нет конечно. И вообще, я еще не осмотрел машину, возможно, на ней найдется пара царапин. Тогда придется взять тебя в рабство на всю оставшуюся жизнь. Ты сама предложила.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Я не великодушен, — спокойно сказал он. — Я просто не люблю терять то, что мне нравится.

У меня внутри всё резко замерло. Пальцы сжались на стакане так сильно, что крышка жалобно хрустнула. Я открыла рот, собираясь ответить хоть что-нибудь, желательно умное и взрослое, но в этот момент у Громова вдруг зазвонил телефон.

Он бросил быстрый взгляд на экран.

— Да, мама. Нет, всё в порядке, — спокойно сказал. Потом после короткой паузы добавил: — Ногу подвернул. Нет, не на работе. Мама, пожалуйста, не начинай. — Он чуть откинулся на спинку, слушая. — Нет, я не умираю. Да, скоро отпустят. Нет, не один.

После этих слов в трубке явно что-то оживилось. Максим прикрыл глаза на секунду, потом посмотрел на меня. И в его взгляде мелькнуло опасное веселье.

— Она просит включить громкую связь, — пояснил он.

— Нет, — вырвалось у меня слишком быстро.

Уголок его рта дрогнул.

— Уже да, — сказал он и нажал кнопку.

Из динамика тут же донёсся живой энергичный женский голос:

— Максим? Ты включил? Катя рядом?

Я застыла так, будто меня окатили ледяной водой. Откуда мать Громова знает мое имя? Максим же спокойно перевёл взгляд на меня.

— Рядом.

— Прекрасно. Катя, здравствуй дорогая.

Я чуть не подавилась воздухом.

— Здраст… здравствуйте.

— Ты не пугайся, — бодро продолжил голос в телефоне. — Лида мне уже позвонила. Сказала, что мой сын заявился в её центр не один, а с очень милой девушкой, которая представилась его невестой. Так что, Максим, можешь даже не пытаться выкрутиться.

Я медленно повернула голову к Громову. Он встретил мой взгляд совершенно спокойно. Не сдал меня, не спешил всё опровергнуть.

— Мама, ты сейчас немного забегаешь вперёд.

— Ничего я не забегаю, — деловито продолжила она. — Раз уж знакомство состоялось при таких экзотических обстоятельствах, я жду вас обоих сегодня на обед. Как только тебя выпишут.

— Мам…

— Нет, — отрезала она так легко, будто заранее знала все его возражения. — Я уже сказала повару. И отцу сказала.

Я закрыла глаза на секунду. Господи. Просто — господи.

— Простите, но тут небольшое недоразумение…

— Катя, — перебила она неожиданно мягко, — это не обсуждается. Всё, дети мои. Жду вас к семи, либо я сейчас сама приеду в клинику знакомиться. Максим, даже не пытайся отмазаться!

Связь отключилась. в палате повисла тишина. Я медленно открыла глаза и посмотрела на Громова.

— Что ж, Екатерина, — произнёс он негромко, — похоже, тебе всё-таки придётся нести ответственность за обман.

Я несколько секунд смотрела на погасший экран телефона в руке Максима.

— Нет, — сказала я наконец. — Нет-нет-нет. Я не поеду.

Он чуть приподнял бровь, будто ожидал именно этого.

— Почему?

— Потому что это безумие. Потому что я уже и так наговорила лишнего. Потому что твоя мать теперь уверена, что мы помолвлены. А если я приеду к вам домой, это уже будет не просто неловкая ложь, а выездное представление с моим участием.

— Вообще-то, — заметил он спокойно, — ты сама представилась моей невестой.

Я была готова рвать на себе волосы.

— Может, всё-таки лучше всё объяснить твоей матери? Сказать, что это недоразумение, глупая ситуация… Откуда она вообще могла это узнать?!

— Владелица этого медцентра — очень близкая подруга моей матери.

Я закрыла глаза.

— Прекрасно. И ты правда хочешь, чтобы я поехала?

— Хочу, чтобы мы закрыли вопрос быстро и без лишней драмы, — ответил он. — Мама всё равно не отстанет. А так мы покажемся им один раз, она убедится, что я жив, успокоится и хотя бы на какое-то время перестанет пытаться свести меня с дочками своих подруг.

— Что? — моргнула я.

— Ты думаешь, почему она так оживилась? Для неё это почти праздник. Сын, который много работает, мало спит, не женат и упорно игнорирует все попытки устроить ему личную жизнь, внезапно обзавелся не просто девушкой, а целой невестой.

— То есть ты предлагаешь мне поработать пугалом от дочерей подруг матери?

— Временным, — уточнил Громов.

Я смотрела на него, не веря собственным ушам.

— Ты сейчас это так спокойно говоришь, будто уже раньше с кем-то заключал подобные сделки.

— Нет, — сказал он. — Но ты удачно появилась.

От этой фразы по коже почему-то пробежало тепло, совсем неуместное и оттого ещё более раздражающее. Я шумно выдохнула и провела ладонью по лицу.

— Это плохая идея.

— Возможно. Но ты всё равно едешь со мной, — ответил он. — Потому что если ты сейчас сбежишь, то мама сочтёт, что я тебя обидел. Или что мы поссорились. Или, что ещё хуже, решит лично приехать к тебе домой с пирогом и попытается выяснить наши с тобой отношения.

Судя по разговору, эта женщина действительно способна устроить оперативно-розыскные мероприятия ради знакомства с «невестой». Я поняла, что Громов, к сожалению, прав.

— Ладно, — мрачно согласилась я.

Врачи отпустили Максима только минут через сорок. За это время ему ещё раз подробно объяснили, как обращаться с ногой, выдали рекомендации, снимки и целую папку бумаг. Обед, который он заказал, мы попросили упаковать в контейнеры и взяли с собой. Через несколько минут, оплатив счета, мы уже вышли из медцентра и вскоре ехали по городу.

День стоял яркий, весенний, слишком обычный для всего того безумия, в которое успела превратиться моя жизнь всего за несколько часов. Некоторое время я смотрела только на дорогу, а потом вдруг кое-что вспомнила.

— Подожди!

— Что?

— Мы не можем ехать с пустыми руками.

— Это мои родители, а не приём у губернатора.

— Нет, я серьёзно. Нельзя вот так приезжать в гости. Они и так, судя по всему, думают обо мне чёрт знает что, а я ещё заявлюсь с пустыми руками? Нет. Так не делается.

— И что ты предлагаешь? — улыбнулся Максим.

Я быстро огляделась по сторонам, будто подарок мог материализоваться прямо на дороге.

— Что-нибудь купить: торт, пирожные, хорошие конфеты, что-нибудь приличное.

— После твоего выбора еды для меня я бы не спешил доверять тебе такую миссию.

Я мгновенно залилась краской и бросила на него короткий возмущённый взгляд. Надо же, какой памятливый. Можно подумать, я отравить его пыталась, а не просто выбрала еду, которая, по моему мнению, могла бы ему понравиться.

— Справа кондитерская, — подсказал Максим, кивнув вперёд. — Остановись у следующего дома.

Я припарковалась у небольшой витрины с золотистой вывеской и уже потянулась к ремню, как заметила, что Максим тоже собирается выйти.

— Я одна схожу, у тебя ведь гипс…

— Хорошо, — усмехнулся он — Но учти: никаких фитнес-хлебцев.

В кондитерской пахло ванилью, кофе и свежей выпечкой. Я быстро скользнула взглядом по витрине и выбрала большую коробку хороших пирожных: не вычурно, не дёшево, и то, что сама бы с удовольствием съела. Уже у кассы поймала себя на том, что почему-то ужасно волнуюсь, будто от этой коробки зависит, примут ли меня родители Максима или сразу почувствуют во мне самозванку.

— С вас… — приветливо начала девушка за кассой, называя сумму.

Я машинально хлопнула себя по карману куртки, потом по-другому и в ту же секунду вспомнила, что снова не взяла у Максима карту.

— Одну минуту, пожалуйста, — пробормотала я, — карту в машине случайно…

Но договорить не успела. Рядом со мной кто-то протянул руку, и терминал тихо пискнул, принимая оплату.

— Моя невеста бывает на редкость рассеянной, — произнёс знакомый низкий голос.

Я резко повернула голову. Максим стоял совсем близко, чуть опираясь на здоровую ногу и костыль, который ему выдали в больнице.

Я почувствовала одновременно желание отругать Максима и острый укол вины — из-за моей рассеянности он с больной ногой и костылём тащился через весь холл, чтобы оплатить десерт. Это трогательно и совершенно безрассудно.

— Ты что здесь делаешь? — прошипела я, когда кассир отвернулась за коробкой.

— Забочусь о тебе, — невозмутимо ответил он.

Я возмущённо уставилась на него, но он только чуть приподнял бровь. Кассир тем временем поставила передо мной коробку, перевязанную лентой.

— Спасибо, — пробормотала я, беря её обеими руками. Когда мы вышли на улицу, я всё-таки не выдержала: — Между прочим, ты не должен был идти. У тебя нога болит.

— Болит, — спокойно согласился он.

— Тогда зачем пошёл? Только не говори, что это пекарня тоже какой-нибудь из подруг твоей матери?

— Ты переживаешь за меня? — спросил он с затаенной улыбкой.

— Что? Нет…

— Переживаешь, — повторил он и щелкнул меня по носу.

Я не нашла что ответить, а Максим уже шёл, опираясь на костыль, к машине и не оглядывался.

Дальше ехали недолго. Когда навигатор велел свернуть к одному из жилых комплексов, я сбросила скорость — на въезде стоял шлагбаум. Охрана, едва увидев машину Максима, пропустила нас без единого вопроса.

За шлагбаумом открылся закрытый двор: аккуратные дорожки, скамейки, низкие кусты, идеально ровный газон, несколько невысоких домов, утопающих в аккуратной зелени, детская площадка, на которой даже качели выглядели слишком дорогими для того, чтобы на них просто качались.

— У вас тут не двор, а обложка журнала «Дом мечты».

— Это всего лишь многоквартирный жилой комплекс, — невозмутимо ответил Максим.

— Конечно. А я тогда всего лишь твоя невеста.

Максим усмехнулся.

Я припарковалась, заглушила двигатель, и мы вышли из машины. Я взяла коробку с пирожными в левую руку и уже собиралась идти, когда он негромко сказал:

— Подожди, — и протянул мне руку. — Для достоверности.

Не найдя причины отказаться, я вложила пальцы в его ладонь. Она была тёплой и крепкой. Максим чуть сжал мои пальцы.

— Готова? — спросил.

— Нет, но пошли.

Со стороны мы, наверное, и правда выглядели как пара. Мы медленно пошли к подъезду.

— Кстати, а ты сам живёшь с родителями? — спросила я больше просто чтобы не молчать.

— Нет, у меня своя квартира в другом районе, ближе к офису. Но родителей навещаю.

— Сегодня, видимо, особенно неудачно.

— Для кого как.

Я покосилась на него, но он смотрел вперёд с таким спокойствием, будто не вёл меня сейчас в логово собственной семьи под видом невесты.

В лифте мне стало совсем не по себе. Я смотрела на цифры этажей и никак не могла расслабиться.

— Слушай, — сказала я наконец. — А если твоя мать начнёт задавать вопросы?

— Не переживай, — ответил он. — Главное, не противоречь мне слишком явно.

— Максим.

— Что?

— Это худший план из всех возможных.

— Нет, — спокойно сказал он. — Худший был бы, если бы мама сама приехала в клинику.

Тут и не поспоришь.

Лифт остановился, двери разъехались, и мы вышли на просторную площадку, где было всего две двери. Стоило позвонить в одну, как уже через несколько секунд она открылась. На пороге стояли трое: полная румяная женщина лет шестидесяти, высокий худощавый мужчина с седыми висками и маленькая сморщенная старушка.

Женщина охнула, увидев костыль, и немедленно схватила Максима за руку.

— Господи, Максим, что с ногой?! Я так и знала, я чувствовала!

— Мама, всё в порядке.

— В порядке?! Он стоит на костыле и говорит «в порядке»!

Она развернулась ко мне, и я приготовилась к чему угодно, но не к тому, что она немедленно и крепко меня обнимет.

Отец Максима стоял чуть позади.

— Андрей Николаевич, — представился он, пожимая мне руку. — Рад познакомиться. — И негромко добавил, покосившись на жену: — Не обращайте внимания, она так со всеми.

— Я слышу тебя, Андрюша! — немедленно отозвалась Елена Павловна, не оборачиваясь.

Маленькая старушка всё это время молча и очень внимательно меня разглядывала. Потом подошла вплотную, взяла мою руку в свои сухие тёплые ладони и сказала коротко:

— Хорошая.

И ушла куда-то вглубь квартиры. Я не знала, смеяться мне или плакать.

Коробку с пирожными у меня забрали, Елена Павловна всплеснула руками, объявила, что как раз поставила чайник, и вела нас обоих в гостиную, ни на секунду не переставая говорить:

— Катечка! Какая ты хорошенькая! Теперь понятно, почему Максим нам про тебя не рассказывал — боялся сглазить! Ты такая красавица!

Я бросила на Максима панический взгляд. Он почти незаметно покачал головой — мол, не переживай, всё по плану.

— Елена Павловна, — промямлила я, — мне очень приятно…

— Какая Елена Павловна! Зови меня мамой!

Я чуть не подавилась воздухом. Вот этого я точно не планировала. Я вообще много чего не планировала: ни надувного мужика, ни лестницы, ни больницы, ни этой квартиры. Но слово «мама» из уст совершенно незнакомой женщины накрыло меня с такой неожиданной силой, что я на секунду просто перестала дышать.

Эта женщина уже обнимала меня как родную, потому что она не знала, как все обстоит на самом деле. И когда узнает — а она узнает, рано или поздно, — эта радость в её голосе сменится неловкостью. Или хуже — обидой.

— Катечка, ты чай будешь или кофе? — донеслось с кухни.

— Чай, спасибо, — отозвалась я автоматически.

Через несколько минут меня уже усадили за большой круглый стол в светлой кухне. Передо мной мгновенно появились чашки, вазочка с лимоном, варенье, мёд, печенье, нарезанный кекс и купленные мной пирожные, которые Елена Павловна тут же торжественно распаковала.

Максима усадили рядом со мной.

Елена Павловна налила мне чай, села напротив и сложила руки так, что я сразу почувствовала себя как на допросе. Очень вежливом, очень теплом, но всё-таки допросе.

— Ну всё, — объявила она. — Рассказывайте, как вы познакомились!

Я осторожно поставила чашку обратно на блюдце.

— Мы познакомились на работе, — начала я максимально нейтрально.

— Это мы уже поняли! — махнула рукой Елена Павловна. — Тётя Лида сказала, что в анкете в её медцентре ты, Катечка, то же место работы назвала. А подробности? Кто первый подошёл? Где? Когда? Куда ходили на первое свидание?

Я метнула взгляд на Максима. Он делал вид, будто ничего особенного не происходило, но плечи у него были напряжены.

— Это было летом, — сказала я осторожно. — На корпоративном мероприятии.

— В июне, — тут же подхватил Максим. — После сдачи объекта. Мы тогда тоже выезжали за город.

— И ты влюбился? — Елена Павловна посмотрела на сына с нежностью. — Мой Максимушка влюбился!

— Мама…

— Что «мама»? Я же вижу, как ты на неё смотришь.

Я покосилась на Громова. Он действительно смотрел на меня, но я бы не назвала этот взгляд влюблённым. Скорее предупреждающим: «Не облажайся».

— Он сначала был очень… сдержанным, — сказала я, решив, что правдоподобие сейчас важнее достоинства. — Мы долго присматривались друг к другу.

— Ещё бы, — фыркнула бабушка, которая всё это время молча пила чай. — Максим всегда был как этот… как его… ну, зверёк такой! Столбиком встанет и глазами туда-сюда.

— Суслик? — невольно подсказала я.

— Точно! — обрадовалась бабушка. — Суслик! Вылезет, осмотрится, принюхается… Другой бы уже давно побежал, а этот всё стоит и думает.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Ба-буш-ка-а… — процедил Максим.

— А что бабушка? Правду говорю. В детстве такой же был. Пока конфету со всех сторон не осмотрит — не откусит. Ещё и спрашивал: «А с чем она?»

— Это называется осторожность, — сухо заметил Максим.

— Это называется занудство, — отрезала бабушка. — Но ты, внучок, правильно сделал, что Катю выбрал. Живая она. Не как твои бывшие.

Я подавилась чаем и закашлялась.

Максим молча протянул мне салфетку и бросил на бабушку такой взгляд, который в офисе, наверное, останавливал проекты на стадии мысли.

— Бабуля, — сказал он сквозь зубы, — может, не будем обсуждать моих бывших?

— А что такого? Я правду говорю, — невозмутимо отозвалась она. — Те все были как эти… манекены из магазина. А эта видно, что с характером.

— Мама права, — тут же подхватила Елена Павловна, энергично кивая. — Катя очень хорошая девушка. Это сразу чувствуется.

На лице Максима читалось нечто похожее на смущение. Ну или мне уже просто мерещилось на нервной почве.

— А кто первый признался? — не унималась Елена Павловна. — Только честно.

— Мама… — устало произнёс Максим.

— Что «мама»? Я не спрашиваю ничего такого. Это обычный семейный интерес.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь уклончивое: что мы оба как-то пришли к этому постепенно, что сложно сказать, кто был первый, что это было взаимно… Но Максим меня опередил.

— Я, — сказал он спокойно.

Елена Павловна немедленно прижала руки к сердцу. Я уставилась на него.

— Я давно обращал на неё внимание, — продолжил он, как будто речь шла о рабочем отчёте. — Она всегда делала свою работу хорошо, без лишнего шума. Никогда не жаловалась. Когда что-то шло не так — разбиралась сама, не делала из этого проблемы, не бегала с жалобами. — Он чуть помолчал. — И улыбалась. Катя очень… — он сделал короткую паузу, и у меня почему-то вспыхнули уши уже на этом месте, — светлая. С ней рядом как-то проще дышать даже.

Елена Павловна тихо ахнула, бабушка довольно прищурилась. Максим, не сводя глаз с чашки, добавил:

— Рядом с ней всё становится не таким формальным. Она умеет выбивать из привычного ритма.

У меня перед глазами немедленно встало сегодняшнее утро: коридор базы отдыха, надувной казанова в моих руках, Серёга, прикрывающий голову, Лариса у стены, и Максим, которого я в итоге всё равно уронила с лестницы. Выбила из привычного ритма.

— Да, это про меня, — пробормотала я раньше, чем успела подумать.

— Катечка, — умилённо произнесла Елена Павловна. — Да у вас же всё серьёзно.

Я нервно улыбнулась и поспешно уткнулась в чай. К счастью, Максим решил вернуть разговор в менее опасное русло.

— Нам вообще-то скоро ехать, — сказал он ровно. — На базу отдыха. Там остались наши вещи.

— Какие вещи? — спросила Елена Павловна таким тоном, будто вещи были чем-то несущественным, выдуманным специально для того, чтобы уйти от семейного чаепития. — Максим, у тебя гипс.

— Я в курсе.

— Ездить на машине с гипсом — это не лечение, а издевательство над собственным здоровьем!

— Мама…

— Не мамакай. — Елена Павловна уже поднималась из-за стола с видом человека, принявшего окончательное решение. — Никуда вы не едете. Гостевая комната свободна. Вещи завтра заберёте.

— Там корпоратив, нас ждут.

— Корпоратив без вас проживёт, — отрезала она. — А вот я не переживу, если узнаю, что ты сломал что-нибудь ещё в дороге.

Максим посмотрел на отца, молчавшего до этого, и тот чуть развёл руками. Жест был красноречивым: я бы помог, но ты же знаешь.

— Катечка, ну ты-то хоть скажи. — Елена Павловна и снова повернулась ко мне. — Разве можно с больной ногой тащиться обратно за какими-то рубашками?

— Ну… — осторожно начала я. — Вообще-то, наверное, лучше бы ногу сегодня не нагружать.

— Спасибо, — с искренним удовольствием сказала Елена Павловна.

Максим медленно повернул ко мне голову.

— Даже ты? — спросил он негромко.

— Я за медицину, — так же тихо ответила я.

Но если честно, я была за медицину не только из принципа. Возвращаться на базу отдыха мне не хотелось совершенно. Там был рабочий чат, в который я с утра так и не решилась заглянуть. Там были коллеги, видевшие весь мой позор от начала до конца. И, если уж на то пошло, там всё ещё мог валяться этот проклятый надувной казанова.

Апрельские сумерки наступали быстро, скоро начнет темнеть, дорога была незнакомая, и перспектива ехать два часа по темноте на чужой дорогой машине, которую я даже днём боялась поцарапать, не вызывала энтузиазма.

Так что лучше переночую в гостевой комнате, а завтра вернёмся на базу.

— Елена Павловна, — сказала я, — если это не очень неудобно, то мы бы правда остались до утра.

— Вот и умница! — Она уже поворачивалась к сыну с торжествующим видом. — Слышишь? Катя умная девушка. Цени ее!

— Уже, — невозмутимо ответил Максим.

Елена Павловна, как и следовало ожидать, на одном чае останавливаться не собиралась. Через десять минут на столе уже стояли супница, тарелка с котлетами, миска с пюре, салат и компот в графине.

— Катечка, ты совсем ничего не ешь, — всплеснула руками Елена Павловна. — Так нельзя. И ты, Максим, не делай вид, что из-за больной ноги можно от еды отказаться.

— Я даже не пытался, — спокойно ответил он.

— Потому что бесполезно, — негромко сказал Андрей Николаевич, и я невольно улыбнулась.

За обедом разговор тёк спокойнее. Елена Павловна то подкладывала мне салат, то вспоминала какие-то смешные истории из детства Максима, Андрей Николаевич время от времени вставлял короткие суховатые замечания, от которых почему-то становилось ещё уютнее.

За окном медленно густел вечерний свет, в кухне звякали ложки, пахло горячей едой и свежим чаем, и вся эта обычная домашняя суета действовала почти убаюкивающе. Даже Максим перестал казаться опасно невозмутимым.

Когда тарелки опустели, а чай в чашках почти закончился, Елена Павловна окинула нас довольным взглядом.

— Так, — хлопнула она ладонями по столу и встала с энергией человека, у которого наконец-то всё пошло по плану. — Я пойду вам ко сну заранее все подготовлю.

Елена Павловна решительно отправила сына в гостиную, велев держать ногу выше, а мне всучила в руки плед и маленькую диванную подушку.

— Катя, помоги ему устроиться, а то он сейчас опять начнёт изображать из себя бессмертного.

— Мама… — предупреждающе произнёс Максим.

— Что «мама»? Я тебя знаю, мне виднее!

В гостиной было тихо, светло и очень уютно: большой диван у окна, книжный шкаф, старые семейные фотографии на полках. Я машинально огляделась по сторонам, потом перевела взгляд на Максима.

— А где твоя комната?

— У меня её здесь нет, — спокойно сказал Максим. — Я здесь не живу, ты же помнишь.

Я крепче сжала в руках подушку.

— Тогда где именно твоя мама собирается нас устраивать?

— Что? — Максим поднял взгляд.

— Она сказала «постелю». Нам? — повторила я.

Максим помолчал ровно секунду. Этой секунды мне хватило, чтобы внутри всё нехорошо сжалось. В его глазах мелькнуло что-то очень и очень довольное.

— Ну… — потянул он с ленивым спокойствием. — Ты же моя невеста.

— Даже не думай, — прошипела я.

— О чём именно? — почти вежливо уточнил он.

— Вот об этом!

— Катя, — уголок его рта едва заметно дрогнул, — ты только что сама организовала нам ночёвку. Мне остаётся лишь смириться.

И вот это его «смириться» прозвучало так, будто ни с чем в своей жизни он ещё не смирялся с таким удовольствием.

Он сидел передо мной: высокий, спокойный, с тёмными глазами, по которым никогда не поймёшь, что у него на уме. «Ничего страшного, — подумала я. — Подумаешь, одна ночь под одной крышей с собственным начальником». В самом деле, что тут может пойти не так?

В этот момент из коридора донёсся бодрый голос Елены Павловны:

— Катя, как вы там? Полотенца в ванной, халат в шкафу, бери любой!

Я молча подошла к Максиму и торопливо подсунула подушку ему под ногу. Наверное, чуть резче, чем следовало.

Вот только мои волосы скользнули ему по плечу, и я слишком поздно поняла, насколько мы сейчас близко.

Максим тоже это понял. Или, может быть, понял ещё раньше меня, потому что в следующую секунду его взгляд скользнул вниз:

— Подожди. Волосы…

— Что? — не сразу поняла я.

— Зацепились. — Я только теперь почувствовала лёгкое натяжение у затылка. Несколько прядей и правда попали под край бинта, которым была закреплена лонгета.

— Не дёргайся, — сказал Максим уже совсем тихо. — Больно будет.

Он чуть наклонился вперёд, осторожно подцепил пальцами прядь, пытаясь высвободить волосы. Я тоже машинально потянулась помочь, но от этого мы только сильнее запутались. Моя ладонь скользнула по его колену, я тут же попыталась отдёрнуть ее, потеряла равновесие и, ахнув, качнулась прямо на него.

Максим успел перехватить меня за талию. Мир на секунду очень странно сместился. Я почти сидела на краю дивана между его коленями, близко, неловко… Но отпускать меня Максим почему-то не спешил. Я видела тень от его ресниц, напряжённую линию губ. И этот его взгляд… внимательный, тёплый. У меня пересохло дыхание.

— Максим… — начала я и сама не знала, что именно хотела сказать.

Он медленно перевёл взгляд на мои губы. Потом снова посмотрел в глаза. Я не знаю, кто из нас двинулся первым. Может, никто, просто воздух между нами вдруг стал тесным, а у меня сердце так ударило в груди, что, кажется, это можно было услышать в коридоре.

И именно в этот момент дверь в гостиную распахнулась.

— Так, дети, я тут подумала, что к ужину… — Елена Павловна осеклась.

Я дёрнулась назад так резко, что, кажется, окончательно лишилась последних остатков достоинства и волос. Максим, не успев отпустить меня, только крепче сжал талию, и со стороны всё, вероятно, выглядело ещё хуже, чем было на самом деле.

— Я ничего не вижу, — заявила Елена Павловна и демонстративно отвернулась. — Вообще!

— Мам, — сдавленно произнёс Максим.

— Нет-нет, молчу! — Елена Павловна замахала руками, по-прежнему глядя куда-то в стену. — Так… кажется, у нас сметана закончилась. Да, точно. А к ужину нужна сметана. И хлеб. И, может быть, зелень. Андрюша!

В коридоре тут же появился Андрей Николаевич.

— Что случилось?

— Ничего! — быстро ответила Елена Павловна. — Совершенно. Мы с тобой и бабушкой срочно идём в магазин.

— Сейчас? — удивился он. — Зачем?

— За сметаной, Андрюша. Я же сказала! Это вопрос жизни семьи.

Бабушка, не моргнув, кивнула:

— И огурцы ещё!

— Вот, и огурцы, — подхватила Елена Павловна. Потом всё-таки не выдержала, коротко покосилась в нашу сторону и снова резко отвернулась. — А вы тут… отдыхайте. Максиму ногу не тревожьте. Ну, то есть… тревожьте, но аккуратно. Ой, всё. Мы ушли!

— Ма-ма… — уже почти сквозь зубы сказал Максим.

— Молчу-молчу! — пропела она и, подхватив под локоть мужа, зашептала уже в коридоре, но достаточно громко, чтобы мы всё слышали: — Быстрее, не мешай детям. Бабушка, пойдёмте.

— Лена, — устало одёрнул её Андрей Николаевич.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь. В гостиной стало тихо.

Максим не двигался. Его рука всё ещё лежала у меня на талии, а второй он держал прядь моих волос.

— Они ушли, — произнесла я зачем-то вслух, как будто это было не очевидно.

— Ушли, — согласился Максим.

— Максим Андреевич, — я попыталась вложить в его имя-отчество как можно больше строгости, но голос предательски сел, — вы не могли бы…

— Не мог бы, — мягко перебил он. — Я правда не могу тебя отпустить, Катя. У тебя полголовы примотано к моей ноге.

Я осторожно повернула голову и тут же убедилась, что он не шутит. Кажется, пока мы тут крутились, я зацепилась еще сильнее, и теперь каждое моё движение отдавалось болью у затылка. Я уткнулась взглядом Максиму куда-то ему в ключицу. От него пахло чистой рубашкой, едва уловимо одеколоном и немного больничным антисептиком…

— Сиди тихо, — сказал Максим над самой моей макушкой. — Я сейчас.

Он начал сосредоточенно распутывать прядь за прядью, а я сидела, почти не дыша, потому что каждый раз, когда он касался моего затылка, чтобы не дергать кожу головы, по спине пробегало что-то такое, о чём я ни за что в жизни не стала бы думать в присутствии собственного начальника.

— Ты слишком напряжена, — заметил он тихо.

— Просто… — я сглотнула, — мне неудобно.

Он освободил ещё одну прядь, но вместо того, чтобы убрать руку, скользнул пальцами по шее. Слишком чувственно, чтобы это можно было принять за случайность.

— Катя, — сказал он так, что во мне всё сжалось в горячий узел., — ты даже не представляешь, как тяжело сейчас вести себя правильно.

— Максим, — выдавила я, — мы же договаривались…

— Мы ни о чём не договаривались, Катя.

— Я говорила, что это всё понарошку. Невеста, знакомство с родителями…

— Ты говорила, — согласился он. И медленно, не сводя с меня взгляда, наконец высвободил последнюю прядь. Но руку с моего затылка так и не убрал. — А я, кажется, нет.

Меня будто качнуло изнутри, и от этого стало почти страшно.

— Это нечестно, — прошептала я.

— Что именно?

— Вы… ты пользуешься ситуацией.

— Пользуюсь, — неожиданно согласился он. — С того самого момента, как ты влетела в меня с надувным мужиком наперевес, я только и делаю, что пользуюсь ситуацией. Катя, посмотри на меня.

Я посмотрела, и он наклонился вперёд так, что я почувствовала его дыхание у самых губ. Его ладонь на моей талии осторожно сжалась, будто спрашивая разрешения. Я не сказала «нет». У меня вообще сейчас не получилось бы сказать ни одного разумного слова.

Он сам преодолел эти последние сантиметры и поцеловал меня. Уверенно, так, как, наверное, делал всё в своей жизни. Его губы были тёплыми и твёрдыми, рука на моём затылке сжалась, притягивая мою голову еще ближе.

Я только-только начала понимать, что происходит, только-только почувствовала, как мои собственные пальцы несмело сжали его рубашку, а он уже углублял поцелуй с тем же спокойным хозяйским терпением, с каким распутывал мои волосы минуту назад.

И именно в этот момент на столике оглушительно, нагло, без всякого уважения к происходящему завибрировал его телефон.

Максим замер, но отстраняться и не подумал. Наоборот, его рука у меня на затылке переместилась ниже, к шее, удерживая меня на месте, а губы медленно скользнули от моих губ к щеке, к скуле, к чувствительному месту под ухом, и у меня мгновенно поплыло всё перед глазами.

Другой рукой он нащупал на столике телефон.

— Алло, — произнёс абсолютно спокойным голосом куда-то мне в шею.

Как он вообще мог говорить так буднично, как будто сидел в своём кабинете за отчётами, когда его губы в этот самый момент делали со мной вещи, от которых у меня подгибались колени даже в сидячем положении?

— Макс! Макс, наконец-то! — в трубке знакомо зарокотал голос Дмитрия Фёдоровича, и я мгновенно узнала его даже без громкой связи — настолько громко он орал. — Ты живой вообще?! Я тебе третий раз звоню!

— Живой, — невозмутимо ответил Максим и в подтверждение этого факта чуть сильнее прижался губами к той самой точке у меня под ухом, от которой я едва не прикусила собственный язык, чтобы не издать ни звука.

Я отчаянно попыталась отстраниться, но рука на моей шее стала твёрже, и я замерла.

— Ты где? Я Лёхе из страховой звонил, он говорит, никаких заявок нет! Я думал, вы в кювете валяетесь!

— Мы не в кювете, Дима.

— А почему ты так странно дышишь?

Я зажмурилась и беззвучно выдохнула Максиму в ключицу что-то очень неприличное в адрес Дмитрия Фёдоровича лично и всего отдела продаж в целом. Максим, кажется, беззвучно усмехнулся — я почувствовала это кожей.

— Я лежу с поднятой загипсованной ногой, Дима. Врач велел. Дышу — как дышится.

— А-а-а, — с облегчением протянул Дмитрий Фёдорович. — Ну слава богу. А Екатерина Викторовна? Она там? Машину не разбила?

Максим на секунду оторвался от моей шеи, и я увидела в его взгляде такой откровенный хулиганский смех, что мне захотелось одновременно его ударить и поцеловать.

— Екатерина Викторовна, — произнёс он с абсолютно серьёзным лицом, — ведёт себя безупречно.

И, не дожидаясь реакции Димы, снова наклонился к моей шее.

— Макс…

— М-м?

— У тебя точно всё в порядке?

— У меня всё, — Максим сделал едва заметную паузу, за время которой его губы успели совершить ещё одно крайне несвоевременное путешествие по моей шее, — в полном порядке, Дима. Слушай, Дим, — Максим вдруг заговорил совсем другим тоном, — ты же на базе ещё?

— Да.

— Хорошо. У меня к тебе дело. — Максим помолчал секунду, и я кожей почувствовала, как он подбирает слова. — Выясни, кто вчера ночью заходил в номер Екатерины Викторовны.

Я вскинула голову, и по его лицу я впервые за весь день увидела, что никакого «спокойного и невозмутимого Громова» сейчас рядом со мной нет. Есть очень злой мужчина, который пытается это скрыть.

— Макс… — растерялся Дима, — ну это ж первоапрельская шутка была, чего ты…

— Мне плевать, шутка это или что. Кто-то ночью вошёл в комнату к женщине, пока она спала. Я хочу знать кто.

— Понял, — уже совсем по-другому ответил Дима.

— Опроси администратора, посмотри камеры на въезде и в холле, выясни, кто во сколько возвращался к себе.

— Макс, слушай… а ты уверен, что стоит? Ну, то есть… если начать копать, это ж скандал будет на весь офис.

— Будет, — согласился Максим.

— И тебе…

— И мне плевать, Дима.

Потом Максим коротко бросил «держи меня в курсе» и, не дожидаясь ответа, сбросил вызов. Телефон глухо шлёпнулся на диван рядом с нами.

— Максим, — торопливо начала я, пока он снова не наклонился ко мне, — не надо. Пожалуйста. Не копай это.

— Почему? — строго спросил он.

— Потому что… — я запнулась. — Потому что там была еще записка, Максим. И если её найдут, то её прочитают, будут пересказывать друг другу, смотреть на меня, смеяться и вспоминать, что там было написано.

— Что там было написано, Катя?

Я замотала головой, и несколько только что распутанных прядей снова упали мне на лицо.

— Не важно.

— Важно.

— Максим, — почти взмолилась я, — это глупая обидная чушь про… про меня. Про то, как я выгляжу. Про то, что мне никто… — Я осеклась и уставилась ему куда-то в воротник. — В общем, ничего интересного. Просто мерзко.

Несколько секунд он молчал. А потом его пальцы медленно скользнули мне под подбородок и подняли моё лицо так, что я больше не могла спрятать глаза.

— Я хочу, чтобы ты очень хорошо поняла одну вещь. Мне плевать, что там написано. Мне не плевать только на одно: что какой-то человек, — он чуть сильнее сжал пальцами мой подбородок, будто боялся, что я сейчас отвернусь, — какой-то человек вчера ночью открыл дверь в твою комнату, пока ты спала, и что-то там делал, стоял над тобой, смотрел на тебя. Ты понимаешь, о чём я сейчас говорю?

У меня пересохло во рту. Я чуть шевельнула подбородком в его ладони, но этого хватило.

— И ты думаешь, я смогу просто забыть? — продолжил он тем же ровным негромким голосом, от которого мне делалось одновременно страшно и почему-то очень-очень тепло. — На следующей неделе я приду в офис, буду подписывать бумаги, здороваться со всеми по очереди. Как мне не думать, что один из этих людей — тот самый? Катя. Я с утра думаю только об этом. С той самой минуты, как ты сказала, что его тебе подкинули ночью, и я понял, что кто-то был у тебя в комнате, пока ты спала!

Я попыталась что-то сказать — и не смогла. Максим наклонился, и лбом почти коснулся моего.

— Так что нет. Я не оставлю это. И не потому, что я твой начальник. А потому, что если я сейчас это оставлю, то завтра, послезавтра и через неделю я всё равно буду смотреть на каждого мужика в офисе и думать: это ты? это ты к ней заходил? И рано или поздно я кого-нибудь просто ударю, Катя. Наугад. Ты этого хочешь?

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Громов, к которому я привыкла в офисе. Тот Максим Андреевич всегда сдержан, говорит правильные слова и имеет холодную голову. А передо мной сейчас совсем другой мужчина.

— Нет, — прошептала я.

— Катя, я смотрю на тебя уже почти год. — Я замерла. Он несколько секунд молчал, не сводя с меня глаз. — Ещё с того совещания, помнишь, осенью, когда ты разнесла в пух и прах смету по Заречному и Дима потом полчаса не мог поверить, что это ты говорила, а не кто-то из аудиторов. Я тогда пришёл домой и понял, что весь вечер думаю не о смете. И весь этот год я вёл себя очень разумно. Я твой начальник, ты мой сотрудник, у нас субординация, корпоративная этика и еще сто причин. Я смотрел издалека и говорил себе, что этого вполне достаточно. Что у меня есть время. Что я никуда не тороплюсь. — Большим пальцем Максим снова очень медленно провёл по моей скуле. — Я слишком долго держал дистанцию, Катя, — сказал он тихо и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — А сегодня понял, какой я был идиот.

— Почему?

— Потому что пока я стоял в стороне и изображал из себя взрослого разумного человека, кто-то другой решил, что имеет право зайти к тебе ночью в комнату. Кто-то другой уже полез в твоё пространство, в твою жизнь, и меня от одной мысли об этом трясёт. Я не могу больше делать вид, что мне всё равно, — продолжил он. — Не могу смотреть на тебя издалека и убеждать себя, что так правильно. Уже не могу.

— И что теперь? — спросила я едва слышно.

— Теперь я хотя бы честен с тобой, — сказал он. — Ты мне давно нравишься, Катя. Чертовски давно. Чертовски нравишься. А сегодня я окончательно понял, что больше молчать и ничего не предпринимать.

— Это всё очень неправильно, — прошептала я.

— Возможно, — так же тихо ответил он. — Но то, что я сейчас чувствую к тебе, слишком настоящее, чтобы и дальше притворяться, будто этого нет.

Я открыла глаза. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Скажи, чтобы я остановился, — произнёс он.

— Не скажу, — выдохнула я.

Он будто только этого и ждал. Максим поцеловал меня снова, уже не осторожничая, не давая ни мне, ни себе пространства для отступления. В этом поцелуе не осталось прежней сдержанности — только горячая, давно сдерживаемая жадность, от которой у меня закружилась голова. Я ответила ему почти сразу, сама не поняв, в какой именно момент перестала бояться и начала просто тонуть в этом.

Вцепилась пальцами в его рубашку просто потому, что больше держаться было не за что — мир нехорошо накренился, Максим обхватил меня крепче, утягивая к себе на колени, — и только в последний момент мы оба одновременно вспомнили про его ногу. Он коротко, сквозь зубы, выдохнул.

— Максим! — Я испуганно отпрянула. — Твоя нога! Прости! Я…

— Тише, — он перехватил меня за запястье, не давая отодвинуться далеко. — Всё в порядке. Просто иди сюда аккуратнее.

— Куда аккуратнее?

— Вот сюда. — Он потянул меня к себе, но в сторону от злополучной лонгеты, пока я не оказалась сидеть боком у него на коленях, прижатая к его груди так, что слышала, как быстро и неровно бьётся его сердце. — Вот так. Теперь хорошо. Катя… — тихо сказал Максим, его голос стал ниже, и от этого у меня внутри снова всё перевернулось. Я с трудом открыла глаза. — Я сейчас остановлюсь, потому что иначе в следующий раз, когда сюда войдёт моя мама, мне будет очень трудно смотреть ей в глаза. А тебе — ещё труднее.

Я молча кивнула, не доверяя собственному голосу.

— Но это только на сегодня. Договорились?

— Договорились, — еле слышно выдохнула я.

Он меня так и не отпустил и лоб от моего лба не оторвал. Мы сидели так ещё долго, но сколько именно, я не знаю — у меня совершенно сбилось ощущение времени. В гостиной было тихо, за окном уже по-настоящему стемнело, а я впервые за очень много лет вдруг перестала думать о том, как я выгляжу, сколько вешу и что про меня думают люди вокруг.

Я просто сидела, прижавшись лбом ко лбу мужчины, который целый год смотрел на меня с другого конца переговорной и молчал. И молчание это, оказывается, было совсем не про равнодушие.

Родители Максима вернулись через сорок минут.

Сначала под окнами хлопнула дверца машины, потом в подъезде загудел лифт, потом я услышала знакомый голос Елены Павловны на лестничной площадке.

— Андрюша, не топчись, я сама открою! Бабушка, дай я пакет возьму!

Максим за секунду до того, как в замке провернулся ключ, успел снять меня с колен и аккуратно усадить на диван с собой рядом. Я торопливо поправила волосы. Получилось, наверное, плохо. Щёки у меня горели так, что, кажется, можно было греть о них руки.

— Дети, мы вернулись! — объявила Елена Павловна так, будто мы могли этого не заметить. — Бабушка в магазине разошлась, столько всего накупила!

— Ничего я не разошлась, — спокойно отозвалась бабушка. — Это ты хватала всё, что под руку попало, лишь бы подольше не возвращаться.

Андрей Николаевич коротко кашлянул в кулак.

— Как нога, Максимушка? Не тревожили?

— Не тревожили, мама, — ровно ответил Максим.

У меня при слове «тревожили» предательски дёрнулся уголок рта — пришлось срочно закусить губу.

— Ну и зря, — невозмутимо отозвалась Елена Павловна. — Мы вас на час одних оставили, между прочим.

Я едва не подавилась, а Максим рядом со мной издал короткий кашель.

— Лена… — негромко вздохнул Андрей Николаевич.

— Молчу-молчу. Иду готовить ужин.

Когда она ушла, я подошла к книжному шкафу. На средней полке стояли в простых деревянных рамках фотографии. С одной на меня серьёзно смотрел мальчик лет шести в полосатой футболке и с большой каской в руках.

— А это где вы?

— Первый объект отца. Меня туда брали по выходным. Я считал, что это моя работа, но на самом деле просто мешал.

— Тебе сколько здесь?

— Семь.

— А я в семь лет хотела быть кассиром в супермаркете. Из-за сканера. Мне казалось, это лучшая работа на свете: водишь по штрих-коду, и оно пикает.

— Серьёзная мотивация.

— Зато если ты меня всё-таки уволишь после сегодняшнего, у меня есть план Б.

— Не уволю, — спокойно сказал Максим. — Так что план Б подождёт.

— Жаль. Я уже представляла себя в форменной жилетке.

В этот момент в гостиную, шаркая тапочками, вплыла бабушка.

— Сидите? — констатировала она. — Катечка, а ты на свадьбу платье уже выбрала?

— Какое платье? — не сразу поняла я.

— Свадебное.

У меня на секунду даже дыхание сбилось.

— Бабушка… — предостерегающе произнёс Максим.

— А что бабушка? — посмотрела она на него с искренним удивлением. — Я, между прочим, по делу. Пока одно, пока другое, уже и загс пора бронировать.

Меня снова обожгло смущением.

— Я вообще-то об этом не думала, — пробормотала я.

— Поэтому я и говорю! — кивнула бабушка. — Пышное не бери. В пышном все невесты на торты похожи. А ты девочка ладная, тебе надо что-нибудь по фигуре.

— Бабушка! — воскликнул Максим.

— Что бабушка? И фату длинную не надо. Мужики в этих фатах путаются, потом стоят, моргают, как перед шлагбаумом. — Она чуть подалась вперёд и добавила тем же деловым тоном: — А ещё у меня сорочка есть. Я её давно купила, да так ни разу и не надела. А теперь смотрю, она будто на тебя.

— Не нужно нам никаких сорочек, — уже жёстче произнёс Максим.

— Почему это? Она же новая, — пожала плечами бабушка. — Не в пижаме же девочке ходить.

Я развернулась так резко, что чуть не задела фотографии на полке.

— Я пойду посмотрю, не нужна ли Елене Павловне помощь.

В кухне мне тут же выдали тарелки, полотенце и пару поручений, так что сбежать от неловкости получилось очень кстати.

Дальше всё закрутилось само собой: ужин, шумные разговоры, бабушкины замечания, пытавшаяся накормить меня в запас до следующей весны Елена Павловна. И Максим, который время от времени ловил мой взгляд и пытался взять меня за руку под столом.

После ужина я помогла всё убрать в посудомойку, протереть столешницу и расставить по местам оставшиеся чашки. Мне казалось, что чем дольше я буду занята чем-нибудь полезным, тем меньше у меня будет шансов думать о бабушкиной сорочке.

И именно в тот момент, когда я поставила на сушилку последнюю разделочную доску и решила, что теперь-то вечер наконец можно считать пережитым, Елена Павловна объявила:

— Всё. Я вам постель постелила.

Через полчаса в квартире стало тихо: Андрей Николаевич ушёл в спальню, бабушка, шаркая тапочками, скрылась у себя, Елена Павловна ещё немного погремела чем-то в ванной и тоже наконец пожелала нам спокойной ночи. Мы с Максимом остались вдвоём, и у меня снова пересохло во рту.

На кровати поверх аккуратно откинутого одеяла лежала оставленная бабушкой светлая тонкая сорочка.

Вообще-то бабушка бла права — я ведь ничего не взяла с собой. Утром я собиралась всего лишь поехать в клинику, потом вернуться на базу отдыха и пережить остаток этого безумного дня. О том, что ночевать придётся в квартире родителей начальника, да ещё и с ним в одной комнате, я не думала.

— У меня, между прочим, правда нет ничего, в чём можно спать, — тихо сказала я Максиму.

— Тогда, — подмигнул он, — похоже, выбор небольшой.

В ванной я довольно долго стояла перед зеркалом и пыталась убедить себя, что ничего страшного не происходит. Сорочка выглядела вполне невинно, но на мне совершенно иначе. Ткань легла по фигуре, обозначив всё то, что я старательно скрывала под свитерами оверсайз и просторными рубашками.

Я накинула сверху одолженный у Елены Павловны махровый халат, затянула пояс на два узла и только после этого решилась выйти. На тумбочке мягким жёлтым светом горела лампа.

Максим уже лежал на кровати с обнажённым торсом, прикрытый простыней до пояса. Зря я, конечно, на него посмотрела. Как теперь ложиться спать, когда у меня перед глазами стоят его широкие плечи и тёмная дорожка волос на животе, уходящая вниз?

Я тут же ещё крепче запахнула халат.

— Я в халате лягу.

— Хорошо, — просто отозвался Максим.

Я нырнула к стене так быстро, как будто за мной гнались, и натянула одеяло до самого подбородка. Махровый халат немедленно превратился в маленький душный кошмар, но снимать его я не собиралась ни при каких обстоятельствах.

Щёлкнул выключатель, и комната провалилась в синеватый полумрак. Какое-то время я лежала на спине, плотно прижав руки к бокам, вытянувшись по струнке, как солдат на смотре, и смотрела в потолок, еще и дышать старалась тихо и ровно.

Максим рядом не шевелился, но его дыхания я не слышала — значит, он еще не спал.

— Катя… — позвал вдруг он.

— Что? — Я чуть не подпрыгнула.

— Ты сваришься в этом халате.

— Не сварюсь.

— Сваришься. У мамы в этой квартире батареи жарят, как печь как в бане.

Я долго не двигалась, потом всё-таки осторожно, на пару сантиметров опустила одеяло.

— Видишь, — сказал он мне куда-то в макушку. — Уже лучше.

— Угу, — призналась я.

Несколько секунд мы молчали. Но мне действительно становилось всё жарче. Спина вспотела, под коленями тоже стало неприятно душно, а пояс, который я так героически затянула, впивался в живот.

— Я могу отвернуться, если тебе станет легче. — Голос Максима был без тени насмешки. — Ты снимешь халат под одеялом, я не буду смотреть.

— Очень… деловое предложение.

Я ещё немного полежала, делая вид, что обдумываю. Но на самом деле уже прекрасно понимала: либо халат, либо тепловой удар. Я шумно выдохнула:

— Хорошо, отвернись.

Он действительно без комментариев отвернулся. Я выждала ещё секунды, потом развязала пояс, выпуталась из рукавов и кое-как стянула халат под одеялом. Вытянуть его наружу оказалось отдельным приключением, и каждое моё движение отдавалось внутри коротким испуганным «О чём подумают родители, когда услышат, что мы тут возимся?»

В конце концов я с облегчением сбросила скомканный халат на пол рядом с кроватью и снова легла ровно, натянув одеяло обратно до подбородка.

— Всё, — пробормотала я.

Максим повернулся обратно, ничего не сказал, но по тому, как у него поменялось дыхание, я поняла: он сразу осознал, что между нами теперь не три слоя махровой брони, а одна тонкая бабушкина сорочка.

— Только не смотри так, — прошептала я.

— Как?

— Будто ты сейчас о чём-то очень нехорошем думаешь.

В полумраке я скорее почувствовала, чем увидела его усмешку.

— Катя, я взрослый мужчина. Конечно, я думаю о чём-то «нехорошем». Вопрос только в том, делаю ли я что-то нехорошее.

У меня снова пересохло во рту.

— И?

— И нет, — тихо сказал он. — Я же обещал.

От этого почему-то стало ещё волнительнее. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в полутьме.

— Катя, — произнёс он низко. — Если я тебя обниму, ты опять сбежишь в ванную?

Я сглотнула:

— Нет.

Сначала он просто положил ладонь мне на талию поверх одеяла. Потом, когда я не дёрнулась, притянул к себе чуть ближе.

Я сама не поняла, как подняла голову. Как оказалась слишком близко. Как его ладонь с талии медленно поднялась к лопаткам, удерживая меня так бережно, будто я могла в любую секунду передумать.

Он не поцеловал меня сразу, только целомудренно коснулся губами моего виска. Но от этого короткого тёплого касания по спине побежали мурашки, а внутри всё сладко сжалось. Я тихо втянула воздух, и он замер у самого моего лица, но я не отстранилась.

И тогда он поцеловал меня по-настоящему. Так, что у меня пальцы сами сжались у него на плече, а по телу прокатилась горячая волна. Поцелуй был глубоким и сдержанным ровно настолько, чтобы я поняла: он всё ещё держит себя в руках. Это почему-то оказалось самым возбуждающим.

Когда он остановился, я не сразу смогла открыть глаза.

— Вот теперь, — пробормотал он мне в губы, — спать будет ещё труднее.

— Ты сам виноват, — прошептала я.

— Знаю.

Он снова коснулся моих губ, на этот раз коротко и ласково, а потом просто прижал к себе. Я устроилась у него под боком, слушая, как бьётся его сердце, чувствуя на талии тяжёлую тёплую руку и пытаясь не думать о том, как быстро привыкла к этому месту.

Проснулась я от тонкой тёплой полоски света, которая прокралась через щель в шторах и легла мне поперёк лица.

Несколько секунд я не могла понять, где нахожусь. Потолок был незнакомый. Подушка пахла другим стиральным порошком. За окном кто-то заводил машину. А ещё, и это я осознала с большим запозданием, я лежала на боку, плотно прижавшись щекой и ладонью к широкой мужской груди. Рука Максима тяжело и тепло лежала у меня на талии. Моя нога, о ужас, была закинута поверх его ноги.

Я очень медленно открыла глаза. Максим уже не спал.

— Доброе утро, — сказал он негромко.

— Доброе… — Я попробовала отодвинуться, больше для приличия, чем всерьёз, но получилось плохо. То есть никак. — Максим.

— М-м?

— Мне надо встать.

— Зачем?

— Затем, что у твоей мамы уже наверняка кипит чайник.

— Дверь закрыта на щеколду, — невозмутимо сообщил он. — Я ночью встал и проверил.

Я уткнулась лицом ему в плечо, чтобы он не увидел, как я улыбаюсь. Несколько секунд он молча гладил меня по спине через тонкую сорочку.

— Катя.

— М-м? — я не подняла головы.

— Ты ведь понимаешь, что я тебя теперь точно от себя не отпущу?

Я замерла. Он сказал это так буднично, как будто это уже решено.

— В смысле?

— Мне безумно нравится, что тебя можно обнимать вот так. Всю. Тёплую, мягкую, настоящую.

У меня внутри что-то дрогнуло так сильно, что на секунду стало трудно дышать.

— Максим…

— Что? — так же тихо отозвался он. — Ты правда думаешь, что я не заметил, какая ты красивая?

Вот это уже было совсем нечестно.

— Не говори так, — пробормотала я, снова вспоминая про свои комплексы.

— Почему? Когда ты снова окажешься в моей постели, я не позволю выключить свет.

Я молча покачала головой, и он отстранился, но ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Потому что я безумно хочу видеть тебя всю, Катя. Каждый изгиб. Всё, что ты так старательно прячешь от меня сейчас под одеялом.

После таких слов мысль о том, что через пять минут мне надо будет умыться и выйти к его родителям, казалась почти издевательством.

— Максим… — выдохнула я почти беззвучно.

Он только коснулся губами моего виска, будто ставил точку.

В этот момент за дверью в коридоре послышались осторожные и преувеличенно тихие шаги Елены Павловны. Где-то в кухне действительно закипал чайник. Бабушка о чём-то негромко выговаривала Андрею Николаевичу.

Обычное утро в квартире Громовых наступало с поразительной беспощадностью.

На базу мы вернулись ближе к полудню. Елена Павловна до последнего пыталась задержать нас хоть чем-нибудь: то поправляла на Максиме куртку, то напоминала мне, чтобы я следила, как он наступает на больную ногу, будто мы оба слегка бестолковые подростки. Бабушка сунула мне в карман пакетик с печеньем «в дорогу», а Андрей Николаевич молча пожал Максиму руку и негромко сказал ему что-то — я не расслышала. Максим только коротко кивнул в ответ.

За руль снова села я, а Максим устроился на пассажирском сиденье и почти сразу прикрыл глаза.

Первые километры мы ехали тихо. За окном тянулись мокрые обочины, серое апрельское небо и редкие машины. Ещё вчера, после утреннего «сюрприза», база отдыха казалась мне просто местом неудачного корпоратива. Теперь же я ехала туда так, будто возвращалась на место преступления.

— Дима написал, — вдруг сказал Максим, взглянув в телефон.

У меня тут же неприятно ёкнуло.

— И?

— Камеры вокруг базы отдыха ничего не дали. Зато администратор хорошо запомнила человека, который попросил у неё запасной ключ от твоего номера. Якобы ты сама попросила принести что-то из чемодана.

Я так резко повернула голову, что машина едва заметно вильнула.

— Кто?

— Смотри на дорогу, Катя.

— Кто это был?

— Сергей Федоров из проектного отдела.

Я снова уставилась на трассу. В груди неприятно застыло. Я ведь с самого начала подумала на него, ещё как только увидела записку. Но одно дело — подозревать, и совсем другое — получит подтверждение.

Вспомнился ужин, на который Сергей меня приглашал меня месяц назад — я тогда вежливо отказала. Он посмотрел в ответ так, будто я не просто сказала «нет», а прилюдно его унизила. Словно его внимание само по себе подарок, который я посмела не оценить.

— Значит, всё-таки он… — пробормотала я.

Максим медленно повернул голову ко мне.

— Ты не удивилась.

— Я вчера сразу на него подумала, — пожала я плечами.

— Почему?

От тона голоса Макса у меня по спине прошёл холодок.

— Где-то месяц назад он позвал меня на ужин. Я отказала.

Несколько секунд в машине было так тихо, что я слышала только шорох шин по мокрому асфальту.

— Он к тебе приставал? — спросил Максим.

— Нет.

— Лапал? Подходил слишком близко? Писал тебе?

Я бросила быстрый взгляд на Максима. Чего это он?

— Нет. Ничего такого не было. Просто… его, похоже, слишком сильно задел мой отказ.

Максим зло усмехнулся.

— Задел, мать его, — выругался сквозь зубы. — Видимо, решил, что если ты не растаяла от его приглашения, то тебя можно наказать. Еще неизвестно, что он рядом с тобой делал, пока ты спала.

— Да что он мне мог сделать? Не преувеличивай. Я не какая-нибудь роковая красотка, от которой мужчины голову теряют.

Несколько секунд Максим молчал. Потом сказал уже совсем другим голосом, ниже, жёстче:

— Катя, ты, кажется, вообще не понимаешь, как выглядишь.

— Скажешь тоже. — Я нервно усмехнулась. — Будто я какая-то женщина-вамп…

— Ты и без того действуешь на мужчин так, что у них мозги плывут, — перебил он. — С твоей грудью, с этими бёдрами, ртом, на который вообще нельзя смотреть спокойно, ты правда думаешь, что мужчина рядом с тобой способен рассуждать разумно?

У меня перехватило дыхание.

— Ты сейчас специально…

— Я сейчас слишком честный, — отрезал он. — И меня бесит, что ты сама этого не видишь. Или делаешь вид, что не видишь.

— То есть ты хочешь сказать, что он…

— Я хочу сказать, — перебил Максим, и голос его стал ещё тише, ещё опаснее, — что если я рядом с тобой с трудом держу себя в руках, то почему ты так уверена, что Фёдоров, когда ты спала, ограничился одной запиской?

У меня похолодели пальцы на руле.

— Не говори так.

— Почему? Потому что тебе страшно это представить? — тихо спросил он. — Мне тоже.

Я судорожно выдохнула:

— Максим… Только не надо, пожалуйста, устраивать там публичную казнь.

— Тебе проступок Федорова кажется недостаточно серьёзным?

— Я не про это. Я просто не хочу, чтобы из-за меня на базе опять был цирк.

— Цирк был не из-за тебя, — сказал Максим. — И я не дам сделать вид, будто ничего не произошло.

Когда за деревьями показались знакомые корпуса базы, у меня вспотели ладони.

В общей гостиной было полно народу. Человек двадцать, не меньше. Почти весь офис. Кто-то сидел в креслах, кто-то подпирал стену, кто-то нервно листал телефон. При нашем появлении разговоры оборвались мгновенно. Взгляды метнулись сначала к гипсу Максима, потом ко мне, и от этого знакомого липкого любопытства у меня снова неприятно свело живот.

Я машинально остановилась у самой стены: хотелось стать как можно менее заметной. После вчерашнего утра от такого количества знакомых лиц снова стало душно. Казалось, ещё секунда, и кто-нибудь хмыкнет, переглянется, вспомнит чат.

Но Максим, прихрамывая и опираясь на костыль, прошёл вперёд и остановился посреди комнаты. Обвёл всех тяжёлым взглядом и сказал:

— Я отниму у вас немного времени. Но это касается каждого, поэтому я попросил всех собраться.

Сергей Федоров, который стоял у окна с чашкой, чуть напрягся, но все равно продолжал делать вид, будто его это ровным счётом не касается.

— Вчера утром, — продолжил Максим тем же ровным тоном, — Екатерина Викторовна обнаружила в своём номере постороннего. Точнее, постороннее. К нему была приклеена записка оскорбительного содержания.

В гостиной кто-то нервно хмыкнул, но смешок тут же оборвался. Максим даже не повернул головы в сторону того, кто это сделал.

— Я понимаю, что вчера многим это показалось смешным, — продолжил он. — Я и сам, к своему стыду, на секунду улыбнулся. Поэтому начну, пожалуй, с себя. Екатерина Викторовна, простите меня. Я повёл себя не как должен был ваш начальник, не как мужчина, человек..

На меня сразу посмотрели все, и я поспешно кивнула, не доверяя голосу.

— Теперь к остальным, — продолжил он, и голос у него заметно похолодел. — Я хочу, чтобы каждый из вас, кто вчера снимал, пересылал, комментировал, ставил смайлики и обсуждал это по углам, очень внимательно посмотрел на себя в зеркало. Это была не шутка. Это была травля. Травля сотрудницы, которая приехала сюда отдыхать, а не становиться содержимым ваших чатов.

В гостиной стояла тяжёлая тишина.

— Все фото, видео и переписки, связанные с этим, должны быть удалены сегодня до вечера, — произнёс Максим. — Дмитрий Фёдорович проверит каждый телефон, чтобы к концу дня не осталось ни копий, ни пересылок, ни внезапно «забытых» скриншотов. Если позже всплывёт хоть что-то, разговор будет уже не общий и не такой, а в правоохранительных органах.

Несколько человек тут же полезли за телефонами. Лариса смотрела в пол, стиснув губы.

— А теперь, — Максим перевёл взгляд, — Сергей.

Федоров чуть приподнял подбородок.

— Да, Максим Андреевич?

— Подойдите, пожалуйста.

Фёдоров подошёл с ленивой развязностью.

— Вчера вечером, — произнёс Максим, — вы взяли у администратора запасной ключ от номера Екатерины Викторовны. Вы сказали, что она сама вас об этом попросила. Это правда?

В гостиной стало так тихо, что я услышала собственный пульс, тяжело стучащий где-то в висках.

Федоров же на долю секунды дрогнул, но тут же справился с лицом.

— Максим Андреевич, это какое-то недоразумение…

— Сергей. — Голос Максима стал ещё тише. — Я ещё раз спрашиваю: это правда?

Тот молчал.

— Хорошо. Тогда я сам отвечу за вас, — продолжил Максим. — Екатерина Викторовна ни о чём вас не просила. Вы солгали администратору, ночью вошли в комнату спящей женщины, поставили туда то, что сочли остроумным, и пробыли рядом с ней неизвестно сколько времени. Я правильно излагаю?

— Это была шутка, — наконец выдавил Федоров. — Первое апреля. Все же…

— Шутка — это когда смешно обоим, — Максим чуть подался вперёд. — А когда мужчина ночью тайком входит в комнату женщины без её согласия, это уже не шутка. Это статья. Я сейчас очень тщательно подбираю слова только потому, что в этой комнате сидит человек, которому неприятен сам этот разговор. Иначе я говорил бы с вами совсем по-другому.

Сергей открыл рот, потом закрыл.

— С завтрашнего дня вы в компании не работаете, — спокойно продолжил Максим. — Заявление по собственному напишете немедленно. Рекомендации я вам дам ровно такие, какие вы заслуживаете. Если кто-то из коллег по рынку позвонит мне и спросит о вас, я отвечу честно. Это первое. — Он сделал паузу. — Второе. Если я когда-нибудь узнаю, что вы хотя бы в комментарии под чужой фотографией написали что-то про Екатерину Викторовну, мы с вами встретимся уже не в гостиной базы отдыха. Это понятно?

Фёдоров побледнел, но всё же вскинулся:

— Вы сейчас серьёзно? Из-за одной дурацкой шутки?

Максим даже не моргнул.

— Нет, не из-за шутки. Из-за того, что вы ночью вошли в номер без ведома Екатерины Викторовны и ее разрешения, солгали администратору и устроили публичное унижение. Разницу, надеюсь, вы понимаете.

Фёдоров дёрнул щекой, будто хотел ещё что-то сказать, но Максим уже перевёл взгляд на Кострова.

— Дмитрий Фёдорович, после этого собрания вы продолжите разговор с Федоровым. — И снова посмотрел на Фёдорова. — А сейчас я хочу услышать только одно: вам ясно, что с этой минуты вы к Екатерине Викторовне не приближаетесь, не обращаетесь и даже не произносите её имя?

У Сергея на скулах заходили желваки.

— Да, понятно.

— Прекрасно. Тогда ждите дальнейшего разговора.

Фёдоров дёрнул щекой, но всё же молча отошёл к окну.

В гостиной повисла тяжёлая тишина. Никто больше не переглядывался, не прятал усмешки в кружку, не делал вид, будто всё это пустяк. Коллеги опускали глаза, убирали телефоны, неловко переминались с ноги на ногу.

Максим медленно обвёл взглядом комнату.

— Надеюсь, больше ни у кого не осталось иллюзий насчёт того, что именно здесь произошло, — сказал он ровно. — И насчёт того, как я отношусь к подобным вещам. На этом всё. Можете расходиться.

Все словно только этого и ждали. Кто-то сразу шагнул к двери, кто-то пробормотал что-то невнятное соседу. Гостиная опустела быстро. Люди уходили, не глядя ни на меня, ни на Серёгу у окна.

Через минуту в комнате остались только мы с Максимом, Костров и Фёдоров. Максим повернулся ко мне.

— Катя, пойдём. Заберём твои вещи.

Я молча кивнула. Голос всё ещё меня не слушался. Только когда мы вышли в коридор, я поняла, что всё это время почти не дышала.

В номер я заходила уже совсем другой.

Комната была той же самой: кровать, стул, сумка, шторы, кружка на тумбочке. Но то липкое унизительное чувство, с которым я находилась здесь утром, будто выветрилось. Остался только осадок. Неприятный, тяжёлый, но уже не всепоглощающий.

Максим ждал в дверях. Я быстро собрала вещи, застегнула сумку, и он молча перехватил ее за ручки.

— Максим, я сама могу — у тебя гипс, костыль.

— Я знаю, — спокойно ответил он. — Но всё равно понесу я. Лучше скажи, как ты?

Я не ответила сразу, сначала к себе прислушалась.

— Я думала, мне будет приятнее, — призналась наконец.

— А что ты чувствуешь?

Я пожала плечами, не поднимая головы.

— Не знаю. Стыдно почему-то. Дура я, наверное.

Максим поставил сумку на стул, подошёл ко мне осторожно коснулся моих волос.

— Не дура, — сказал он тихо. — Ты просто нормальный человек, который не любит, когда при нём кого-то ломают. Даже тех, кто это заслужил.

Я судорожно выдохнула. От спокойного низкого голоса, от самой близости Максима во мне стало совсем тихо.

— Катя, — произнёс он спустя секунду.

— Что?

— Когда я сниму гипс и когда у тебя хоть немного уляжется весь этот кошмар… я хочу пригласить тебя на свидание. Ты согласишься?

— На свидание… — повторила я, будто проверяя слово на вкус.

— На свидание, — серьёзно подтвердил он. — Без надувных мужиков, без лестниц, без моей мамы и тёти Лиды. Только ты, я и ресторан, который я уже выбрал.

— Максим Андреевич, — фыркнула я, — а вы быстрый.

— Я год был медленным. Норму выполнил, — в тон мне ответил Максим. Стало смешно и легко. И от этой лёгкости защипало в носу. — Это «да»? — уточнил он, чуть наклонив голову.

— Это «да», — подтвердила я.

— Хорошо, — сказал он так, будто не на свидание меня пригласил, а подписал какой-то очень серьёзный контракт, который давно собирался заключить.

Я не удержалась и снова фыркнула.

— И всё?

— А что ещё? — уточнил он.

— Не знаю. Может, цветы? Оркестр? Речь ведь про судьбу и роковое влечение.

— Цветы будут на свидании, — невозмутимо ответил он. — Оркестр, пожалуй, не обещаю. А насчёт рокового влечения… — Он сделал короткую паузу. — Я, кажется, и так слишком многое сказал.

Щёки у меня тут же потеплели. Да уж. Сказал он действительно более чем достаточно.

Он поднял мою сумку, перекинул ремень через плечо и кивнул на дверь. Я тихо закрыла ее за нами. Но в коридоре Максим вдруг остановился, развернул меня к себе свободной рукой и поцеловал. Так целуют, когда никуда не торопятся. Когда впереди много времени. Потом отстранился, провёл большим пальцем по моей скуле:

— Пошли отсюда.

Впервые с начала этого сумасшедшего апреля мне не хотелось ни спрятаться, ни исчезнуть, ни стать меньше. Наоборот, рядом с ним мне вдруг захотелось занять в жизни чуть больше места.

И, кажется, это было самым правильным концом для этой истории.