— Да чтоб Хель забрала этот день! — прорычал я, натягивая поводья так, что конь недовольно захрапел, мотая головой. Охота сегодня выдалась хуже некуда — ни следа приличной добычи, лишь белка-дура, удравшая в последний момент. Забыв о гордости конунга, я позволил себе немного расслабиться, любуясь мертвенно блестящей гладью озера, обрамленного заснеженными соснами. И тут, о Один, я увидел ЕЕ.

— Эй! Там полынья! — прорычал я во весь голос, надеясь, что мой грубый рев достигнет ее ушей, прежде чем эта идиотка повторит судьбу утопленника двухнедельной давности. Кто вообще ходит по льду в такое время? Мороз грызет кости, а этот лед обманчив, как взгляд женщины после пира. Она вздрогнула, услышав мой окрик, обернулась… и под ее ногами разверзлась ледяная пасть.

Один мне судья! Мое сердце словно окаменело в груди. Я, проклиная ее безрассудство и несчастную случайность, с бешеными ругательствами спрыгнул с коня.

— Да чтоб тебя кракен утащил! Чтоб тебя Нидхёгг заклевал! Мне еще только утопленников не хватало!

Но ноги уже несли меня к озеру с такой скоростью, словно за мной гнался сам Фенрир. В голове пульсировала лишь одна мысль: “Успеть, главное — успеть”.

— Да чтоб тебя ледяные великаны заморозили! За каким миром ты туда полезла?! — хрипел я, сдирая с себя тяжелую медвежью шкуру. Плевать на величие! Варежки и кожаный доспех полетели в сугроб, следом — сапоги, и вот я словно безумец уже бежал к краю полыньи, чувствуя, как ледяной ветер режет кожу, словно сталь. Ярость от тупости девчонки медленно отступала, уступая место ледяному ужасу.

Я замер у самой кромки, всматриваясь в черную бездну. Ничего. Она уже ушла под воду, словно камень, брошенный в колодец.

— Да чтоб тебя!..

Не дав себе времени на раздумья, с диким боевым кличем я нырнул. Ледяная вода вонзилась в тело тысячами игл, сковывая легкие, словно тисками. В голове лишь одно: “Найти!”

Открыв глаза, я попытался разглядеть хоть что-то в мутной глубине. Темнота, зловещая тишина… и вот внизу мелькнуло что-то светлое. Без раздумий я поплыл туда, чувствуя, как конечности немеют от холода.

Схватил ее за край одежды, изо всех сил потянул вверх. Ткань оказалась предательски скользкой, и я не могу ухватить ее, она проскальзывает сквозь пальцы. От бессильной ярости заскрипели зубы. Снова пытаюсь ухватить, на этот раз крепче, за волосы. Тянул, словно пытался вытащить из морских глубин самого Мирового Змея. Не собирался умирать из-за этой дуры! Наконец мои руки вынырнули из воды, схватились за край льда. С трудом волоча за собой ее бесчувственное тело, я карабкался из этой ледяной могилы. Она была без сознания, лицо посинело и заледенело. В голове была лишь одна мысль: "Только бы не окочурилась".

— О Один, чтоб тебя! Дыши! Дыши, кракен тебя раздери! — колотил по ее спине, перевернул на живот и, не церемонясь, начала давить на ребра. Ничего. Снова давил. Уже сильнее, так, что хрустели кости. И вдруг она зашлась в жутком кашле, из ее легких вырвалась струя воды, и она судорожно вздохнула, хватая ртом воздух.

— Жива! Слава богам!

Но это еще не было концом. Теперь главное — не дать ей окоченеть.

— Так, ребята, не отстаем! Прошу, не разбредаемся! Тут очень легко заблудиться! — бодро тараторила я, стараясь перекричать этот чертов, пронизывающий до костей ветер. И кто придумал водить экскурсии по Скандинавии зимой? Безумная красота, конечно, но, кажется, мои волосы сейчас превратятся в сосульки. Я, студентка, подрабатывающая экскурсоводом, пыталась хоть как-то расшевелить свою группу туристов, увлеченно рассказывая о легендах этих суровых земель: — Представьте себе, друзья мои, здесь когда-то высаживались драккары викингов! Отсюда начинались их завоевательные походы, здесь ковались их мечи, плелись интриги и…

Внезапно мой заученный текст прервал дикий, полный ужаса крик. Сердце подскочило к горлу, а вся группа туристов замерла. Я резко обернулась в сторону замерзшего озера и увидела… кошмар. Кто-то провалился под лед! "Черт! Неужели они не видели знаки? Неужели так сложно соблюдать правила безопасности?!" — пронеслось в голове, но это было уже неважно.

Паника накатила на меня ледяной волной, сковывая движения, парализуя волю. Что делать? Черт, что же делать?! Я ведь даже не знаю, как оказывать первую помощь при переохлаждении! Группа стояла словно завороженная, истуканами, бездумно глядя на полынью, не в силах пошевелиться. Нужно что-то предпринять и быстро! Секунды тянулись как часы, а в голове отчаянно пульсировала одна мысль: "Там же человек! Он умрет!"

Не знаю, что на меня нашло. Глупый героизм? Жажда приключений? Или простое, древнее, как мир, человеческое сострадание? Я сорвала с себя куртку, шарф полетел в снег, и, не раздумывая ни секунды, побежала к озеру как одержимая. Разум истерически кричал: "Стой! Это безумие! Ты утонешь!", но ноги несли меня вперед. О страхе я подумаю потом.

Подбежав к полынье, с ужасом разглядела барахтающуюся в ледяной воде фигуру. Это был ребенок! Мальчик, совсем маленький, лет десяти, отчаянно цеплялся за край льда своими тонкими ручонками, но силы его, как мне показалось, уже покидали.

— Держись! Дыши! — закричала я, стараясь придать голосу уверенность, хотя внутри меня все дрожало от страха.

Аккуратно, стараясь распределить вес и не провалиться самой, я подползла ближе. Господи, как же холодно! Сомнения терзали меня, но я старалась думать быстро. До ребенка оставалось всего несколько метров. Протянула руку.

— Хватайся за мою руку!

Мальчик, почти обессиленный, дрожащими пальцами вцепился в мою руку, словно в спасательный круг.

Я потянула изо всех сил, чувствуя, как мои мышцы напрягаются до предела. Лед под нами затрещал, зловеще предупреждая. Казалось, еще одно неловкое движение — и мы оба окажемся в смертельной ледяной ловушке. Сглотнув ком в горле и собрав всю свою волю в кулак, я рывком, с нечеловеческим усилием вытащила мальчика на твердую, но такую обманчивую поверхность льда.

— Ползи! Ползи до берега к остальным! Там тебя согреют! — прокричала я, отталкивая его в сторону берега. Мальчик сперва пополз, а потом, когда лед под ним перестал предательски хрустеть, встал на ноги и, шатаясь, словно пьяный, спотыкаясь на каждом шагу, побежал к группе туристов, бросая на меня испуганные взгляды.

Облегчение? Нет, его не было. Была лишь тупая ноющая боль в ноге. Судорога! Проклятая судорога! Она сковала мою ногу, словно ледяной панцирь, превратив ее в бесполезную колоду. Я попыталась встать, оттолкнуться ото льда, но мышцы отказывались подчиняться. И тут, словно насмехаясь надо мной, лед, на котором я находилась, подло затрещал и, будто откусив кусок, злорадно провалился.

Холод ворвался в меня мгновенно, словно ледяные иглы, пронзающие каждую клетку тела. Дыхание перехватило, в легких словно вспыхнуло пламя. Я попыталась выплыть, барахтаясь как безумная, но судорога держала меня мертвой хваткой, не давая пошевелиться. Тело налилось свинцом, тянуло ко дну, в кромешную тьму. Страх, животный, первобытный ужас охватил меня целиком, парализовав волю. Я видела, как над моей головой медленно темнеет круг света, но ничего не могла сделать. Воздух в легких закончился, словно его кто-то выкачал насосом. Последний судорожный вдох… и всепоглощающая бесконечная тьма. Я тонула, зная, что это конец. Кажется, сегодня я все-таки спасла этого мальчишку… Или мне просто почудилось, что я успела услышать чьи-то безумные и отчаянные крики в эту последнюю трагическую минуту моей жизни? Что ж, иронично, но я умираю в месте, о котором писала свой диплом.

Открыла глаза. Или мне казалось, что открыла?

Вокруг все расплывалось, словно сквозь толстое мутное стекло.

Свет был какой-то приглушенный, нереальный…

Я чувствовала покалывание в каждой клеточке тела, словно меня пропустили через электрический стул. Я умерла? Где я?

В тумане начали проступать очертания. Огромный стол из твердой древесины, настолько массивный, что его, наверное, и десять человек не сдвинули бы. А за столом…

Боги? Не могло быть! Но я их узнавала. Вот грозный Тор. Его огромная фигура возвышалась над остальными словно скала. Он был таким, каким его изображали в учебниках истории! Красная борода, кустистые брови, сведенные над переносицей в хмурой складке, и… Молот! Мьёльнир собственной персоной лежал прямо на столе, рядом с его рукой. Тор смотрел на всех исподлобья, и от этого взгляда по коже бежали мурашки.

А вот с противоположной стороны стола лукаво улыбался Локи. Тощий, жилистый, с острым как бритва взглядом и насмешливой ухмылкой, играющей на тонких губах. Типичный трикстер, воплощение хитрости и обмана. Неужели это все правда? Неужели я попала на божественный суд?

“Суд!” — именно это слово пронеслось в моей голове, словно удар грома. Меня судят? За что?

Неужели за то, что я попыталась спасти ребенка? Я начала различать обрывки фраз, доносящиеся сквозь пелену слабости.

— …не такая уж она и дура, эта смертная… спасла ребенка, рискуя своей жизнью…

— …да, смерть, безусловно, почетна, но недостаточно героична… не погибла с мечом в руках, отражая атаки врагов!

Меч? О чем они вообще говорили? Кто сейчас умирает с мечом в руках? Этот аргумент явно исходил от какого-то древнего старца, застрявшего во временах викингов.

— Простите, но кто сейчас носит мечи? Это же не модно! — вмешался в спор женский голос.

Я пыталась разглядеть богиню, которая это сказала, но видела лишь расплывчатый силуэт. Она казалась очень современной, даже слегка дерзкой.

Наконец заговорил председательствующий. Один. Его мудрый всевидящий взгляд пронизывал меня насквозь.

— Достаточно! Она проявила милосердие и храбрость. А этого вполне достаточно для перерождения. Тем более сейчас как раз подходящий момент. Одна девица, которой еще рано умирать, тонет в озере. Она связана с этим местом и еще не выполнила предначертанное, поэтому я повелеваю! Отправить ее в тело тонущей девицы! Ее спас сейчас славный конунг Харальд. Да будет так!

Сознание снова начало меркнуть, уплывая в темноту. Или я просто закрыла глаза, чтобы немного отдохнуть? Казалось, это именно то, что я и сделала…

Когда я снова открыла глаза, богов не было. Не было величественного стола, не было приглушенного света. Передо мной был лишь… мужчина.

Мокрый, замерзший до костей, с обнаженной мускулистой грудью, испуганно вглядывающийся в мое лицо.

— Жива! Слава богам! — крикнул он во все горло, и его голос казался невероятно громким после загробной тишины.

Жива? Но как? Где я? Что происходит? Я попыталась сесть, но тело не слушалось. Меня била дрожь от дикого холода. Казалось, я пролежала в ледяной воде целую вечность.

Я кашляла, задыхаясь, и из моих легких вырвалась струя ледяной воды.

Где я? Это не больница и не скорая. Вокруг заснеженный лес, тот самый берег озера. Почему я здесь?

Перевела взгляд на мужчину. Кто он? Конунг Харальд? Это ведь он меня спас? У него был такой взгляд, от которого бежали мурашки, и они были покрупнее вызванных холодом.

Меня переполнял дикий животный страх. Я не понимала, где я, что происходит и как я здесь оказалась. Страх сковывал движения, лишал дара речи. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. В голове проносились обрывки воспоминаний: боги, лед, мальчик, тьма, чьи-то крики… Это был сон? Бред умирающего?

Постепенно ко мне возвращалась способность мыслить, и на смену страху приходило огромное всепоглощающее удивление.

Я… я в другом теле! Это невозможно, но я это чувствовала. Кожа ощущала прикосновение ледяного ветра совершенно по-другому. Движения казались какими-то непривычными, чужими. Я посмотрела на свои руки.

Это не мои руки! Они тонкие, изящные, с длинными пальцами. Красные от холода, но такие красивые. Растерянность. Я хотела просто поработать экскурсоводом, а оказалась в прошлом, в теле другого человека. Вот это, конечно, был поворот!

В горле пересохло, язык прилип к нёбу, но я попыталась выдавить из себя хоть что-то.

— Где… где я? — прошептала я чуть слышно.

Мужчина нахмурил брови, и его лицо стало еще более суровым.

— Что, от холода память совсем отшибло? Да ты что, совсем плоха? — прорычал он, и от его голоса меня пробрала еще большая дрожь. Хотя куда уж больше?

Память? Отшибло память? Прекрасно! Я решила подыграть. Сейчас мне точно не до выяснения, кто я такая и как я здесь оказалась. Разберусь со всем этим безумием позже. Главное — выжить!

Я неуверенно кивнула, изображая растерянность и слабость. Хоть в чем-то я была уверена: с памятью у меня все хорошо, как минимум с прошлой жизнью.

— Гром и молния! Этого еще не хватало! Еще и память потеряла! Ну ничего, — пробормотал мужчина себе под нос, а затем резко повернулся ко мне: — Слушай, сейчас не время для глупостей! Раздеваться! Быстро!

Раздеваться? Господи, что ему нужно? Паника взорвалась в моей голове, словно фейерверк. Я испуганно отшатнулась от него, прижимая к себе мокрую ткань, как будто она могла меня защитить.

Мужчина заметил мой взгляд и побагровел от злости.

— Чтоб тебя Нидхёгг заклевал! Не строй из себя невинность! Думаешь, кто-то вообще интересуется твоей сомнительной красотой и честью? Валькирий на своем веку повидал уж точно более прекрасных. Сейчас главное — не превратиться в ледышку! Обмороженная девица мне тут точно не нужна!

Он выпалил это с таким раздражением, что я невольно вздрогнула. Нидхёгг? Вальхалла? Похоже, я действительно попала в прошлое. И здесь свои правила, свои представления о чести и приличиях. Что ж, придется подстраиваться.

— Нам нужно сохранить тепло. Мокрая одежда — верный путь к смерти. Так что раздевайся, женщина! — рявкнул он, и я молча кивнула, стараясь подавить дрожь в коленках.

Осторожно, с трудом разгибая окоченевшие пальцы, я начала распутывать узлы на платье. Ткань была ледяной и противной на ощупь. Пальцы не слушались, дрожали. Руки совсем перестали чувствовать. Холодно и безумно страшно.

Мужчина что-то рыкнул, явно торопя меня, а затем принялся шарить в каком-то мешке, лежащем неподалеку. Наконец он вытащил оттуда огромный плащ, сшитый из толстой шкуры какого-то зверя, и бросил его мне.

Я благодарно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Скинула с себя мокрое платье и, не раздумывая ни секунды, завернулась в теплую, пахнущую дымом и зверем шкуру. Она спасла. Сразу потеплело.

Мужчина тем временем схватил свою рубаху и начал яростно растирать ей свое тело, пока кожа не покраснела. Затем, не обращая на меня никакого внимания, он стянул с себя штаны.

Я невольно замерла, глядя на его подтянутый зад. Господи, что я творю?! Я мысленно отругала себя, но было поздно. К щекам прилила кровь, и я почувствовала, как вспыхиваю от стыда, как будто он меня поймал за чем-то постыдным. Кажется, он и не заметил моего смущения или не придал этому значения. Ох уж эти викинги! Привыкла я, понимаешь ли, жить среди воспитанных людей двадцать первого веке. Да что уж там, этот грубый мужчина спас меня. Он смотрит волком, конечно, но пока не обижает. Надо учиться выживать в новом для меня мире.

Мои чувства метались, словно лодка в шторм. Обескураженность, смешанная со страхом, смущением и некоторым любопытством. Я застряла в прошлом, в чужом теле, с голым викингом, который считает, что я потеряла память. И, кажется, это еще не полный перечень всех неприятностей, что на меня свалились.

Мужчина, накинув на плечи медвежью шкуру, нисколько не беспокоясь о своей почти полной наготе, начал деловито осматриваться вокруг. Я не могла отвести от него взгляд. Вот он, настоящий викинг! И он передо мной. Сильный, дикий, уверенный в себе. В его движениях чувствовалась первобытная сила, а во взгляде — ледяная сталь. Меня одновременно пугала и завораживала эта близость к настоящему, не прилизанному историей варвару.

Действительно, нужно было выбираться из этого леса как можно скорее, а для этого стоило согреться. Он быстро нашел валяющийся под ногами сухосто, хворост и ветки, и, ловко орудуя своим топором, принялся за дело. Я наблюдала за каждым его движением. Топор в его руках казался продолжением его собственной руки. Казалось, он родился с ним. Рубил умело, со знанием дела. Чувствовалось, что он вырос в лесу и привык полагаться на себя. Интересно, он всегда такой молчаливый?

Вскоре небольшой костер уже весело потрескивал, освещая окрестности слабыми отблесками. Оказывается, уже начало темнеть, пока я тут тонула. Тепло начало медленно расползаться по замерзшему телу. Я с благодарностью смотрела на огонь, словно на спасителя. Мужчина нашел две развилки, вбил их в землю, превратив в подобие рогатин, и положил на них длинную ветку. На эту импровизированную сушилку он аккуратно развесил наши мокрые тряпки, надеясь, что хотя бы что-то высохнет к утру.

Затем он принялся за еду. Из своего мешка, не раздумывая, достал флягу, кусок хлеба, кусок сыра и несколько полосок вяленого мяса. Не церемонясь, нарезал все своим огромным ножом на грубые куски и сунул мне в руки.

— Ешь! — буркнул он. — Тогда и силы появятся, и память вернется. А не вернется, так хоть не помрешь с голоду.

Я послушно взяла протянутую еду. Хлеб был грубым и жестким, словно камень, сыр — с резким, почти отталкивающим запахом, а мясо — сухим и соленым до боли в деснах. Но сейчас это казалось пищей богов. Даже страх перед неизвестностью немного притупился, а в желудке противно засосало. Интересно, а в этом времени вообще есть нормальная еда? Боюсь, долго я так не протяну. При одной только мысли о том, что придется есть эту сухую еду каждый день, меня бросает в дрожь.

Во рту пересохло, и я решила отхлебнуть из фляги. Осторожно пригубила и… чуть не выплюнула все обратно. Ярко выраженный вкус алкоголя обжег горло, заставив меня закашляться. Горячая волна прошла по всему телу. Крепкий напиток ударил мне в голову. Причем сразу. Я поморщилась, пытаясь унять жжение в горле.

— Что, не нравится? — усмехнулся викинг, наблюдая за моей реакцией. В его глазах мелькнула едва заметная искра веселья. — Это мед. Хорошо согревает и помогает уснуть крепким сном.

Мед? Ну конечно! Зато сразу понятно, почему он не стеснялся своей наготы. С таким-то согревающем напитком мороз не страшен. Интересно, какая у меня толерантность к алкоголю в этом новом теле и кто я такая? Боюсь, после этой живительной влаги я мигом усну и проснусь только завтра. Или не проснусь…

Вопросов в голове становилось всё больше. Самое время подумать о том, кто я сейчас и что меня ждет. Может, я какая-нибудь принцесса-воительница, которую с детства учили обращаться с мечом, а не держать в руках пульт от телевизора? Или вообще обычная крестьянка, которой не повезло оказаться не в том месте и не в то время? Последний вариант мне кажется наиболее логичным.

Задаю эти вопросы и понимаю, что пора бы уже думать о том, как выжить и адаптироваться в этом суровом мире. Может, если повезет, я найду способ вернуться обратно в свой двадцать первый век. Хотя, если честно, я слабо в это верю. Но надежда умирает последней, а значит, нужно цепляться за нее всеми силами. А пока придется играть роль потерявшей память девицы и постараться не навлечь на себя беду. Главное — сильно не выделяться, чтобы не прослыть какой-нибудь ведьмой.

Костер весело потрескивал, огонь согревал заледеневшие кости, и даже крепкий напиток начал приносить некоторое облегчение. Тревога, до сих пор сжимавшая мое сердце, немного отступила. Да, я в беде, но жива (пусть и не в своем теле). И пока есть шанс, я им буду пользоваться.

Мужчина с деловым видом что-то жевал и смотрел на меня, то ли оценивая мою жалкую персону, то ли просто размышляя о чем-то своем. Я чувствовала себя пойманной в ловушку внимания его серых пронзительных глаз. Он как будто видел меня насквозь. Надеюсь, он хотя бы немного мне поможет. Пора, наверное, узнать, как зовут этого викинга. "Ну и видок у меня, наверное, сейчас", — подумала я и невольно поежилась.

Я собрала остатки мужества, сглотнула ком в горле, прокашлялась и, насколько это было возможно, уверенно спросила:

— Как… как вас зовут?

Мужчина, этот суровый викинг, оторвался от созерцания пляшущих языков пламени и бросил на меня мимолетный взгляд. Оценивающий, словно зверь прикидывал, стоит ли тратить силы на добычу. Меня передёрнуло.

— Харальд, — коротко ответил он, как будто делал мне великое одолжение. Словно моё любопытство было досадной помехой его важным размышлениям.

Харальд. Просто Харальд. Ни тебе "конунг", ни "владелец земель". Просто Харальд, как будто он обычный сосед по лестничной клетке, а не грозный воин из далёкого прошлого. Что ж, лаконичность была ему к лицу. Грубая, суровая лаконичность.

Он резко поднялся, направляясь к сушилке. Словно пружина распрямилась. Видимо, решил проверить, как там продвигалась сушка наших мокрых одежд. Движения были резкими, какими-то угловатыми. В каждом шаге чувствовались мощь и уверенность. Я невольно залюбовалась тем, как на его мускулистом теле играли мышцы. Он был словно высечен из камня, этот Харальд.

Секундное замешательство, и вдруг… порыв ветра, будто злобный демон, откинул полу медвежьей шкуры, обнажив часть бедра и… ну да, часть его крутого викинговского зада.

О боже! Кровь мгновенно прилила к щекам, словно кто-то плеснул кипятком в лицо. От неожиданности, от смущения я аж подскочила на месте и тут же отвернулась, стараясь не смотреть в его сторону. Сердце бешено колотилось.

Нет, ну, согласитесь, это тебе не рассматривать античные статуи в музее! Это реальный, живой полуголый викинг, и я тут с ним наедине, посреди заснеженного, богом забытого (и мной тоже) леса. Воздуха не хватало!

— Что, мужика голого никогда не видела? — раздался над моей головой насмешливый, пропитанный снисходительностью голос Харальда.

Я вздрогнула. Его слова задели меня, ранили. Вовсе не потому, что я смущалась его… ну, в общем, его обнажённости (хотя и это тоже, чего уж скрывать). А потому, что в его тоне сквозило явное пренебрежение. Снисходительность, как к глупой наивной девчонке. Меня это взбесило до глубины души. До чего же он был высокомерен!

— Может, и не видела, — огрызнулась я сквозь зубы, стараясь скрыть раздражение, которое поднималось во мне, словно цунами.

Харальд расхохотался, запрокинув голову. Его смех был громким, раскатистым, как гром. Холодный и пугающий смех. Он словно глумился надо мной.

— Ого! А ты уже начинаешь что-то вспоминать! — воскликнул он, все еще посмеиваясь. — Ну, раз уж заговорила, скажи-ка мне, как тебя зовут?

Я окончательно растерялась. Мои мысли метались, словно испуганные мыши в лабиринте. Что ему сказать? Замолчать? Но тогда он точно что-то заподозрит. Да, стоило продолжать притворяться потеряшкой и валить всё на амнезию. Главное — не показывать свой страх.

— Не помню, — тихо ответила я, опуская глаза. Мне безумно хотелось спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Чувствовала себя мышью, попавшей в лапы кота. Харальд нахмурился. Его взгляд стал тяжелым, пронизывающим. Словно он пытался заглянуть мне в душу, вытащить наружу все мои секреты.

— Может, ты рабыня и сбежала от хозяина? А, девица? Испугалась наказания?

От этих слов меня будто окатили ледяной водой. Рабыня? Неужели это было возможно? Неужели я попала в мир, где жизнь человека ничего не стоит? Где люди — всего лишь товар, вещь, которую можно купить и продать?

Воображение тут же живо нарисовало страшные картины: клеймо на коже, кандалы, тяжелая работа, унижения и побои. Ужас сковал меня словно цепями, лишив дара речи. Я испуганно, с мольбой в глазах посмотрела на Харальда. В его глазах читалось какое-то странное торжество. Будто он выиграл какой-то важный спор. Он, казалось, был уверен, что раскусил меня. И чего теперь ждать от этого варвара?

— Не стоит притворяться! — рявкнул он, делая шаг ко мне. Его голос заставил меня вздрогнуть. — Я вижу, что ты врешь!

Сердце бешено колотилось в груди. Оно словно пыталось вырваться из моей груди и убежать прочь. Что делать? Признаться, что я из другого времени? Да он просто не поверит, решит, что я сумасшедшая, и, чего доброго, свяжет и бросит в ближайшую яму. Нужно было продолжать играть свою роль. Ради собственного спасения.

— Я… я не вру! — пролепетала я, чувствуя, как к глазам подступают предательские слёзы. — Я правда не помню! Ничего не помню!

Слова вырвались из меня, как крик отчаяния. Я не хотела плакать, но слезы сами собой покатились по щекам, обжигая морозом. Мне было страшно, до одури страшно, одиноко и безумно жалко себя. В отчаянии я закрыла лицо руками и разрыдалась. Как же я хотела домой!

Харальд, увидев мои слезы, поморщился. Его лицо выражало явное недовольство и даже брезгливость. Кажется, он понятия не имел, что делать с женскими истериками.

— Ладно, ладно, хватит, — проворчал он, теряя интерес ко мне. — Не собираюсь я тебя пытать. Сиди тихо, пока не вспомнила, кто ты такая.

Он отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес, и молча сел на свое место у костра. Воцарилась тишина. Давящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров и моими жалкими всхлипываниями. Я чувствовала себя опустошенной и разбитой. Словно после жестокого допроса. Кажется, моя попытка выдать себя за потерявшую память закончилась полным провалом. Как же мне теперь было выбраться из этой передряги?

Харальд то и дело косился на меня, словно все еще размышлял, что со мной делать. Пару раз проверил, насколько просохла одежда на сушилке, затем вернулся к костру и долго смотрел на огонь. Потом, словно передумав, снова подошел к сушилке, забрал что-то и, наконец, надел штаны. "Все же не такой уж он и суровый, этот викинг, — подумала я с облегчением. — Холод пробрал и его". Я покосилась на свою одежду, надеясь, что она тоже высохла, но, увы, она была еще сырой.

Внезапно Харальд поднялся и, не сказав ни слова, пошел к лесу. "Куда это он?" — промелькнуло в голове. Он направился вдоль берега озера, громко выкрикивая что-то похожее на кличку. Через какое-то время я услышала ржание, и Харальд вернулся, ведя под уздцы большую лохматую лошадь. В руках у него была сумка.

Он бросил эту сумку к моим ногам, сказав отрывисто:

— Это, скорее всего, твои вещи.

С радостным возбуждением я залезла в сумку и обнаружила там сложенную стопку сухого белья из грубой ткани. Не раздумывая, я принялась переодеваться, стараясь побыстрее надеть на себя одежду и не сидеть голышом в одном плаще. Он хоть и закрывал меня до пят, но, несмотря на это, я все равно ощущала себя очень беззащитной. С каждым сухим предметом одежды, надетым на тело, ко мне возвращалось немного уверенности. "А что, если я просто переоденусь и убегу? — внезапно мелькнула безумная мысль. — Куда подальше от этого Харальда? "

— И в самом деле память девке отшибло, раз позабыла про то, что сумку на берегу бросила, — пробурчал Харальд, наблюдая за мной.

Наконец я переоделась во всё сухое и кое-как собрала свои недосушенные вещи в сумку. В этот момент Харальд вскочил в седло, протянул руку и одним движением подхватил меня, усадив перед собой на лошади.

— Пора домой ехать, а то скоро ночь, — отрывисто сказал он, словно давал приказ.

Несмотря на сухую одежду, я все равно продолжала мерзнуть. Ветер пронизывал меня насквозь, и даже близость Харальда не спасала от холода. Мои мокрые сапоги были приторочены к седлу, а на ногах красовались лишь теплые шерстяные носки, найденные в сумке. "Лучше хоть что-то, чем ничего", — подумала я.

Пока Харальд правил лошадью, я украдкой изучала содержимое своей сумки, надеясь найти хоть какую-то зацепку, которая помогла бы мне понять, кто я такая. Кроме нескольких грубых рубах, пары штанов и шерстяных носков там ничего не было. Никаких украшений, никаких личных вещей, которые могли бы пролить свет на мое прошлое. Память услужливо подкинула мне информацию о том, что паспортов в то время не было. Во всяком случае, в том мире, куда я непонятным образом угодила. Так что, пока я не встречу кого-то, кто знает меня в лицо, я вряд ли смогу узнать, кем являюсь на самом деле.

Все эти мысли крутились в моей голове, пока мы ехали по заснеженному лесу. Я старалась держаться прямо, чтобы случайно не прислониться к Харальду спиной, но холод брал свое. В конце концов я не выдержала и, дрожа, все же прислонилась к его груди. Мужчина рассмеялся, и его смех отдался вибрацией в моей спине. — Долго же ты терпела, — проговорил он с усмешкой.

Я огрызнулась в ответ:

— Да, не очень-то приятно ехать, когда зуб на зуб не попадает.

Харальд усмехнулся:

— Не скалься, а прижмись посильнее, если холодно. Иначе замерзнешь и заболеешь, а там недалеко и на тот свет отправишься.

Я подумала о том, что на том свете уже побывала, и мне там совсем не понравилось. Поэтому, проглотив обиду и подавив возмущение, молча прижалась к Харальду. Его тело было теплым и крепким, и постепенно ко мне начало возвращаться подобие комфорта. Холод отступал, уступая место тихой усталости. Кажется, я начинала засыпать, прислонившись спиной к этому суровому, но такому необходимому сейчас викингу.

Чувствуете как приближается к вам новый литмоб? Он уже на пороге. Встречайте!

Северная жена

https:// /shrt/lfDb

Меня разбудил шум. Шум, совершенно непохожий на тишину леса, которую я помнила последней. Вокруг меня царила суета крупного города викингов. Вечер уже вступил в свои права, и улицы были освещены факелами и жаровнями, установленными на перекрестках.

Мы ехали по узкой мощеной дороге, вдоль которой теснились деревянные дома с островерхими крышами. Двух- и трехэтажные, но все равно приземистые. Лавки торговцев были еще открыты, и оттуда доносились гортанные крики зазывал, предлагавших свой товар. Здесь были и меха, и ткани, и оружие, и еда. Люди сновали туда-сюда, толкаясь и переговариваясь. Мужчины, широкоплечие и большие, словно медведи, одетые в грубые куртки и рубахи, женщины в длинных шерстяных платьях, дети, бегающие между ног у взрослых. Все это бурлило вокруг нас, словно в огромном котле.

Пока спала, я как-то умудрилась повернуться боком, но, скорее всего, это Харальд меня пересадил. Мои ноги были аккуратно спрятаны под его плащом и перекинуты через его бедро, чтобы не замерзнуть окончательно. Я попыталась сесть нормально, но Харальд тут же осадил меня:

— Не ерзай, сиди смирно.

Я не посмела перечить. В его голосе звучала такая непреклонность, что спорить не хотелось. Я снова осмотрелась вокруг. Этот город был шумным, полным странных запахов и незнакомых лиц. Но в то же время он был живым и каким-то по-своему привлекательным.

Пока мы проезжали по улицам, я заметила, что многие люди узнают Харальда. Они приветствовали его поклонами головы или взмахом руки. Некоторые кричали слова приветствия, в их голосах чувствовалось уважение.

— Конунг!

Несмотря на то что я сидела впереди Харальда, прикрытая его широкой спиной и укутанная плащом, который покрывал нас обоих, я все равно ловила на себе любопытные взгляды. Люди разглядывали меня с неприкрытым интересом, перешептывались и тыкали пальцем. Я чувствовала себя каким-то диковинным зверем, выставленным на всеобщее обозрение.

Я опустила голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Сейчас мне больше всего хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом шумном городе. Но, к сожалению, это было невозможно. Я была здесь, в плену обстоятельств, и хорошо, если только обстоятельств, а не этого грозного конунга. И мне нужно было как-то выжить.

В голове промелькнула любопытная мысль. "А как так вышло, что я знаю их язык? Откуда у меня эти знания?" Значит, я не помнила ничего из жизни хозяйки этого тела, а язык знала. Это, конечно, упрощает мне жизнь, так как в противном случае мне вообще пришлось бы несладко.

Наконец мы подъехали к большому дому, который возвышался над остальными постройками. Это был не просто дом, а настоящий дворец, сложенный из огромных темных бревен. Резные украшения на фасаде изображали сцены из мифов и сражений, а над входом красовался огромный герб с изображением ворона.

Харальд спрыгнул с коня, и к нему тут же подбежал мальчишка, которому он отдал уздцы. Затем он легко снял меня с лошади. Я удивленно ахнула, когда почувствовала, что он держит меня на руках и не собирается опускать на землю.

— Ты без обуви, — объяснил он коротко, словно не заметил моего смущения.

И действительно, мои шерстяные носки были совсем неподходящей обувью для прогулки по улице. Харальд нес меня на руках словно пушинку, и я чувствовала себя безумно неловко, но не решалась что-либо сказать.

Когда мы вошли в дом, нам навстречу вышла женщина лет пятидесяти. Ее лицо было испещрено морщинами, но глаза светились умом и добротой. Она окинула меня внимательным взглядом, а затем обратилась к Харальду полушутя-полуязвительно:

— Отправился за дичью, а привез девицу, — то ли спрашивала, то ли констатировала она.

— Я спас ее, матушка, — ответил мужчина и опустил меня на пол. Я тут же непроизвольно хотела сжаться в комок, но сдержала порыв. Тогда точно решат, что рабыня, а я так надеялась, что это не так. — Тонула на озере, а от холода память отшибло.

— Совсем? — удивилась женщина.

— Совсем, — ответил мужчина. — Даже имени не помнит, — и отошел в сторону, чтобы не мешать матери рассмотреть меня внимательным, цепким женским взглядом.

Я попыталась выпрямиться, втянула живот, расправила плечи, чтобы не выглядеть жалкой и никчемной в глазах этой женщины. Пусть я и находилась в чужом теле, в чужом мире без малейшего представления о том, что происходит, я не позволю себя сломать. Я буду держаться с достоинством, насколько это возможно.

Женщина внимательно, изучающе оглядела меня с головы до ног, обошла вокруг, словно оценивая товар на рынке. Ее взгляд был острым и проницательным, казалось, она видела меня насквозь. Наконец она подошла ко мне и попросила дать руки. Я протянула ей ладони, чувствуя, как начинает нарастать напряжение.

Женщина взяла мои руки в свои, кажется, даже погладила слегка, осмотрела ногти. На ее губах появилась едва заметная усмешка. Она повернулась к сыну и спросила у него:

— А ты, наверное, подумал, что она рабыня, сбежавшая от хозяина?

Харальд нахмурился и признался:

— Это первое, что пришло мне в голову.

Женщина рассмеялась:

— Глупый ты, сын. У девушки нежные и совершенно не натруженные руки. А что это за рабыня, которая не знает труда?

Харальд растерянно спросил:

— Кто же она тогда такая?

Его мать пожала плечами и ответила:

— Может, девушка успокоится и вспомнит. Не стоит торопить события.

Она снова повернулась ко мне и улыбнулась.

— Меня зовут Хельга, и я мать Харальда, — представилась она. — А как тебя зовут?

Я покачала головой:

— Я не помню. Совсем ничего.

— Ничего страшного, — успокоила меня Хельга. — Всему свое время. А сейчас пройдем за мной. Я покажу тебе, где ты можешь отдохнуть и привести себя в порядок.

Она развернулась и направилась вглубь дома, и я, не раздумывая, последовала за ней. Было в этой женщине что-то такое, что внушало доверие.

Я шла следом за Хельгой, стараясь не упустить ни одной детали. Дом конунга был настоящим лабиринтом коридоров и комнат. Стены: грубые темные бревна, кое-где покрытые гобеленами с изображением мифических существ и батальных сцен. В коридорах вдоль стен кое-где стояли статуи богов, вырезанные из дерева и камня, их лица казались суровыми и величественными. Воздух был наполнен ароматом трав, специй и дыма от очага, создавая ощущение тепла и уюта.

Я крутила головой, рассматривая все с любопытством. В одной из комнат увидела длинный стол, уставленный посудой, очевидно, эта была пиршественная зала. Богатство и власть чувствовались здесь в каждой детали.

Наконец Хельга остановилась у двери и открыла ее, приглашая меня войти.

— Здесь ты сможешь пока расположиться, — сказала она, пропуская меня вперед.

Я вошла в комнату и огляделась. Она была небольшой, но уютной. В центре стояла широкая кровать, застеленная мягкими шкурами. У окна небольшой столик и стул. В углу сундук, украшенный резьбой. Стены были увешаны гобеленами, изображающими лесных животных. На полу лежал пушистый ковер.

В комнате царила атмосфера спокойствия и умиротворения. Сквозь небольшое оконце проникал свет луны, освещая помещение мягким приглушенным светом. Здесь было тепло и уютно.

— Ну, как тебе здесь? Нравится? — спросила она мягко.

— Да, нравится, — ответила я искренне. — Здесь очень уютно. Большое спасибо.

Хельга улыбнулась, и мне показалось, что ее лицо стало еще добрее.

— Сейчас я велю принести лохань и горячую воду, чтобы ты смогла помыться, — сказала она. — А еще я велю, чтобы тебе принесли одежду. Думаю, тебе будет удобно в чем-то более подходящем, чем то, что на тебе сейчас.

Я почувствовала, как тепло разливается по всему телу. Я была бесконечно благодарна этой женщине за ее доброту и заботу.

— Спасибо вам большое, Хельга, — прошептала я. — Я даже не знаю, как вас отблагодарить.

— Не стоит благодарностей, — ответила Хельга. — Просто отдохни и восстанови силы. А остальное приложится.

С этими словами она вышла из комнаты, оставив меня наедине со своими мыслями. Я подошла к окну и посмотрела на ночное небо. Звезды сияли ярко и отчетливо, словно желая осветить мой путь в этом незнакомом мире.

Я стояла у окна, вглядываясь в звездное небо, и внезапно меня словно пронзило разрядом. До этого момента все происходящее казалось дурным сном, нелепой фантазией, но сейчас реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Озеро, спасение, этот дом, Харальд, Хельга…

Я не в своем мире. Я не в своем времени.

Я не была специалистом по северным народам, но даже моих скромных познаний хватило, чтобы понять, что архитектура, уклад жизни — все это указывало на одно: я оказалась в глубоком прошлом, в эпоху викингов. В животе похолодело от ужаса. Возврата нет. Моя жизнь, моя семья, мой дом — все осталось там, за непроницаемой стеной времени.

От осознания безысходности по щекам покатились слезы. Тихие, сначала робкие, а потом все более безудержные, они ручьями текли по лицу. Я рыдала, как ребенок, потерявшийся в огромном незнакомом городе.

В институте у меня была другая специализация. Экскурсоводом я пошла потому, что хотела выбраться хоть куда-нибудь на отдых, а денег, как всегда, катастрофически не хватало. Вот и согласилась. Выучить три страницы текста не составило труда. Я и повторяла изо дня в день одно и то же на экскурсиях до обеда, а после обеда отдыхала. Ходила в баню, которую очень полюбила. Общалась с людьми и действительно отдыхала. До момента гибели.

Что я умерла в своем мире, для меня уже не тайна и не новость. Девушка, в тело которой я попала, видимо, тоже. Но кто она? Хельга сделала вывод, что не рабыня. Я посмотрела на свои руки. Они тонкие, изящные и явно не знали тяжелого рабского труда. Даже моих знаний хватает, чтобы это понять. Но, несмотря на это, я все равно не знала, кто я такая. Я была потеряна в эпохе, не зная ни правил, ни своего места.

Пока я захлебывалась слезами, раздался тихий стук в дверь. Я не услышала его из-за рыданий. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась незнакомая девушка. Она была невероятно красива: смуглая кожа, густые иссиня-черные волосы, спадающие волнами на плечи, и огромные темные глаза, в которых читалась какая-то тревога.

— Что здесь происходит? — резко спросила девушка, оглядывая меня с тревогой. — Харальд опять кого-то обидел?! Я ему покажу, как девиц до слез доводить!

Она говорила быстро и эмоционально, сжимая кулаки. Я попыталась остановить рыдания, но получилось плохо. Слова девушки только добавили масла в огонь.

— Подожди, — всхлипнула я, с трудом выговаривая слова, — он… он ничего не сделал…

— Да конечно! — воскликнула она с сарказмом. — Все они так говорят! Стоит могучему конунгу взглянуть не так, и девица начинает плакать без причины!

— Я… я просто… — я замолчала, не зная, как объяснить.

Девушка вошла в комнату и закрыла дверь.

— Я Герда, сестра Харальда. Объясни мне, пожалуйста, что произошло? — девушка с тревогой смотрела на меня, в глазах стояли грусть и сочувствие.

Услышав ее имя, я невольно отметила про себя, какое оно красивое и звучное. Я с трудом вытерла слезы и попыталась успокоиться.

— Меня… меня вытащили из озера, — начала я запинаясь. — Я… я не помню, кто я, откуда родом. Совсем ничего не помню.

Герда нахмурилась, придвинувшись ближе.

— Ничего не помнишь? Даже своего имени? — спросила она сочувственно.

Я отрицательно покачала головой.

— Мне… мне очень страшно, — прошептала я, снова начиная всхлипывать. — Я не знаю, что мне делать, где я и кто я…

Герда взяла меня за руку, ее прикосновение было теплым и ободряющим.

— Не бойся, — сказала она мягко. — Я тебе помогу. Ты сейчас в доме моего брата. Мы позаботимся о тебе. Это все, что сейчас важно. Ты в безопасности. Расскажи мне все, что помнишь. Даже если тебе кажется, что это неважно.

— В том-то и дело, что ничего, — я очень хотела бы рассказать девушке правду, но понимала, что ничем хорошим это не закончится. Даже в моем времени, где все кичатся продвинутостью и совремнностью взглядов, сказать, что ты из другого мира — это прослыть сумасшедшим, а уж здесь, в далеком прошлом, такие признания могут закончиться плачевно.

Отчаяние медленно отступало под натиском теплого взгляда Герды. Она, казалось, искренне хотела помочь.

— Не расстраивайся так, — проговорила Герда, слегка тряхнув мою руку. — Не плачь больше, а то лицо распухнет, и ты станешь некрасивой. А сегодня к моему брату приезжает ярл Эйрик со своими воинами. Надо выглядеть хорошо!

В ее голосе промелькнули кокетливые нотки. Я невольно улыбнулась уголками губ. Даже в этом суровом мире девочки оставались девочками, думая о нарядах и впечатлении, которое производят на мужчин. Местная модница, не иначе.

— Я слышала, Эйрик очень хорош собой, — продолжала Герда, слегка порозовев. — Высокий, статный, с волосами цвета воронова крыла. А как танцует…

Я молча кивнула, стараясь не думать о том, как мне вписаться в этот новый мир, где политические союзы скрепляются браками, а судьбы решаются на пирах.

— Служанки уже греют воду, — вдруг сменила тему Герда. — Сейчас принесут лохань. Сегодня у мужчин банный день, так что тебе повезло. А пока ты будешь мыться, я выберу тебе красивое платье. Не думаю, что тебе будет комфортно на пиру в этой одежде.

В словах Герды сквозила забота. Ее оптимизм и жизнерадостность передались и мне. В голове промелькнула мысль: "А может, не все так плохо?"

— Спасибо тебе, Герда, — искренне произнесла я. — Я очень благодарна.

— Глупости, — отмахнулась она. — Не за что благодарить. Просто постарайся отдохнуть и прийти в себя.

Улыбка Герды была такой теплой и искренней, что я невольно почувствовала, как внутри меня отпускают напряжение и панический страх, что нахлынули совсем недавно. Может быть, в этом чужом мире, в этом чужом теле у меня все-таки получится найти свое место.

Когда Герда вышла из комнаты, я посмотрелась в небольшое зеркало, висевшее на стене. Из зеркала на меня смотрела незнакомая девушка с заплаканными глазами и растрепанными волосами.

Когда Герда уже собиралась выйти, в дверь протиснулись две служанки, с трудом волокущие огромную деревянную лохань. Они поставили ее в центре комнаты, тяжело дыша, и тут же принялись таскать ведра с горячей водой.

Пар поднимался от воды, наполняя комнату приятным запахом свежего дерева. Спустя какое-то время, когда лохань была наполнена до краев, служанка протянула мне кусок грубой, но чистой ткани — местный аналог полотенца. В небольшом кувшинчике плескалось какое-то средство для мытья волос, пахнущее травами и цветами.

После того как служанки и Герда вышли, я осталась одна. Осторожно опустилась в горячую воду, блаженно зажмурившись. Тело словно оживало, чувствуя приятное тепло. Я позволила себе расслабиться, стараясь смыть не только грязь с кожи, но и страх, скопившийся внутри.

Затем я начала мыться, не спеша и тщательно, заодно разглядывания свое новое тело. Кожа гладкая и упругая, бледноватая, но я блондинка, так что это и неудивительно. К слову, всегда мечтала быть блондинкой, но мне светлый цвет волос не шел, и я бросила эту затею. А сейчас, считай, такой бонус ухватила. Фигура более стройная и подтянутая, чем была у меня в моем мире, видимо, девушка на пирожные не налегала, как я. Талия тонкая, грудь высокая, ноги длинные.

Я придирчиво изучала каждую деталь, выискивая все новые и новые плюсы в этой новой реальности. В конце концов, если мне суждено здесь жить, нужно постараться принять себя такой, какая я есть. Пусть это тело и не мое, но теперь оно — мой дом, как бы смешно это ни звучало.

Волосы… Они были длинные, шелковистые, цвета спелой пшеницы. Я бережно промыла их травяным отваром, чувствуя, как они становятся мягкими и послушными.

Искать позитив в сложившейся ситуации было нелегко, но необходимо. Убеждать себя, что все не так уж и плохо, что можно найти хорошее даже в такой непростой ситуации.

Когда я, наконец, вышла из лохани, вытершись льняным полотенцем и немного придя в себя, то почувствовала себя значительно лучше. Горячая вода, чистота и осознание того, что я не одна в этом мире, немного приободрили меня. Теперь предстояло еще одно испытание — пир с ярлом Эйриком. И я должна выглядеть достойно.

Когда я, укутавшись в простыню, что мне дали в качестве полотенца, закончила вытираться, в дверь тихо постучали. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Герда. В руках она держала сложенное платье. При виде меня на лице ее расцвела мягкая ободряющая улыбка.

— Держи, — проговорила она, протягивая мне одежду. — Это должно тебе подойти.

Платье оказалось простым, но изящным. Длинное, из плотной шерстяной ткани приглушенного синего цвета, словно ночное небо, и расшитое серебряными нитями по подолу и рукавам. Под моими пальцами грубоватый материал казался неожиданно приятным. Я была благодарна этому скромному наряду.

Пока я переодевалась, Герда делала вид, что занята разглядыванием своих рук. Правда, она все же бросила в мою сторону пару раз взгляд. В этих взглядах читалось любопытство. И почему-то мне показалось, даже легкая зависть. Я старалась не обращать внимания и как можно быстрее справиться с завязками и шнуровками.

— Давай я заплету тебе косы, — предложила она, когда я, наконец, надела платье. Оно сидело неплохо, чуть широковато в плечах, но в целом вполне прилично. — У тебя такие красивые волосы, их нужно как-то прибрать, а то будут мешать.

— Да, конечно, — с благодарностью согласилась я. Одной мне было бы сложно справиться с моими густыми волосами, которые, несмотря на все старания, все равно путались.

Герда ловкими, проворными пальцами принялась за дело. Она аккуратно разделяла пряди, плела небольшие косички на висках и скрепляла их на затылке сложным плетением, создавая красивый и замысловатый узор. В ее руках мои волосы будто оживали, превращаясь в произведение искусства.

— Всегда мечтала, чтобы у меня были такие красивые светлые волосы, — вздохнула она мечтательно, колдуя над моими локонами. — У Харольда тоже светлые волосы, и, когда я была маленькая, он разрешал мне заплетать ему косички, а сейчас не любит это дело. Вот зачем мужчине такие красивые волосы? Женщины должны обладать такой красотой, а не воины.

Я усмехнулась и от удивления подняла брови.

— Вы совсем не похожи с братом, — заметила я. — Если бы ты не сказала, что его сестра, я бы никогда не догадалась.

Лицо Герды слегка омрачилось, в нем промелькнула тень грусти.

— Я… я не совсем его сестра, — тихо произнесла она, чуть запнувшись. — Я дочь рабыни. Мать умерла при родах, так и не увидев меня. Старый конунг Ингвар, пусть Вальхалла примет его душу с почетом, был добрым человеком. Он принес меня в дом, пожалел, а Хельга приняла как родную дочь. Я ее даже мамой называю и люблю больше всех на свете. Она, как медведица, встанет на защиту, если кто обидеть посмеет, от всех сплетен и пересудов оградит, никому в обиду не даст.

Я почувствовала укол вины. Не стоило так бестактно задевать эту тему. Какая же храбрость нужна, чтобы радоваться жизни, когда знаешь, что не совсем ровня окружающим.

— И всем, кто пытается сказать мне, что я дочь рабыни, — ее голос окреп, в нем зазвучали гордые нотки, — быстро рты закрывает и напоминает, что в первую очередь я дочь великого конунга — воина Ингвара. Мама Хельга у меня очень гордая. Когда отец погиб, никого к себе не подпускала, а охотников занять место конунга было много. Именно благодаря ей Харальд стал конунгом. Она у меня настоящая валькирия, — в ее глазах вспыхнул озорной огонек, и тень грусти бесследно исчезла. Она говорила с такой уверенностью и достоинством, что я невольно прониклась к ней уважением. Настоящая дочь своего отца, сильная и независимая.

— Ингвар поступил мудро и справедливо, что принял тебя в семью, — сказала я искренне, глядя ей прямо в глаза. — Ты достойна уважения и любви, как и любой другой член этой семьи.

Герда зарделась и застенчиво улыбнулась, и ее лицо снова просветлело.

— Спасибо, — прошептала она, опуская глаза. — Мне очень приятно это слышать. Ну вот, готово! Можешь взглянуть.

Она протянула мне небольшое зеркало из полированной бронзы. С замиранием сердца я взглянула на свое отражение. В зеркале я увидела незнакомую девушку в синем платье, с красивыми светлыми волосами, заплетенными в сложные косы. Волосы сияли и переливались в свете свечей, обрамляя мое лицо мягким ореолом. Девушка выглядела достойно, элегантно и даже… красиво. "Ну, здравствуй, новая я", — подумала я и улыбнулась своему отражению.

— Спасибо, Герда, — поблагодарила я от всей души, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Ты сотворила настоящее чудо. Честно говоря, я не ожидала, что смогу так преобразиться.

— Ты преувеличиваешь, — отмахнулась она, смущенно покраснев. — Просто, наверное, попала в умелые руки. Да и вообще, из таких красивых и послушных волос одно удовольствие заплетать косы.

Она легонько взяла меня за руку, и ее прикосновение придало мне уверенности.

— Ну всё, хватит любоваться собой, — поддразнила она меня. — Пойдем, а то мы все пропустим. Нам пора. Ярл Эйрик уже наверняка прибыл и заждался нас.

Я глубоко вздохнула, стараясь унять волнение. Пир. Ярл Эйрик. Все это казалось каким-то нереальным сном. Но делать нечего, нужно идти.

— Идем, — произнесла я, стараясь придать своему голосу уверенность. — Я готова.

Сердце стучало, как молот в кузне, когда мы с Гердой двинулись по дому в направлении главного зала. Дом Харальда, надо признать, был устроен довольно-таки интересно. Коридоры, лестницы, множество комнат — не в пример тем жилищам, которые я представляла себе, думая о викингах.

До нас доносились звуки, нараставшие с каждым шагом: громкие голоса, смех, бряцание кубков и даже отдаленные звуки музыки. Атмосфера праздника ощущалась вполне отчетливо.

— Харальд у нас очень умный, — проговорила Герда, заметив мой взгляд, которым я изучала убранство дома. — Такой дом только у него во всем городе.

— Умный? — переспросила я, не совсем понимая, что она имеет в виду.

— Ну да. Смотри, у нас принято, что все в одном доме живут, а у него отдельные комнаты для каждого, и даже второй этаж есть! — пояснила Герда, чуть повысив голос, чтобы перекричать усиливающийся шум. — Это не принято у нас, диковинкой считается. Ни у кого такого нет, только у Харальда.

Во мне проснулось любопытство. Откуда он узнал о таком способе постройки домов? Это явно не традиционная архитектура викингов. Мне захотелось узнать больше, расспросить Герду, но в этот момент мы уже подошли к огромным дверям, ведущим в главный зал. Дальше расспрашивать было неуместно.

Герда слегка задержала меня, окинув критическим взглядом, словно проверяя, все ли в порядке. Кивнув самой себе, она распахнула двери.

Передо мной предстала картина пира во всем своем размахе: длинные столы ломились от еды и питья, воины громко разговаривали, смеялись и пели, воздух был пропитан запахом жареного мяса и меда. В центре зала горел огромный очаг, а в крыше было квадратное отверстие, через которое выходил дым. Огонь освещал все вокруг.

Во главе стола на высоком кресле, очень похожем на трон, сидел Харальд. Мое сердце екнуло, а дыхание перехватило. Он был великолепен. Высокий, широкоплечий, с суровым, но притягательным лицом. Его светлые волосы подчеркивали мужественные черты лица и пронзительный взгляд серых глаз. Мне показалось, что он на мгновение задержал на мне взгляд и словно что-то прочитал в моих глазах. Румянец залил мои щеки, и я поспешно отвела взгляд, боясь выдать себя с головой.

Рядом с Харальдом по правую руку сидела Хельга. В ее строгом лице чувствовались сила и властность. Она пристально наблюдала за происходящим, словно оценивая каждого присутствующего. В ее взгляде читались железная воля и острый ум.

По другую руку от Харальда сидел мужчина. От одного его взгляда по моей коже пробежал холодок. Он буквально впился в меня взглядом, изучающим, тяжелым и каким-то… опасным. Внутри все похолодело, и я невольно вздрогнула.

— Это и есть ярл Эйрик, — прошептала Герда мне на ухо, заметив мое замешательство.

Ну, теперь понятно, почему от него веет холодом. Ярл Эйрик… Его имя внушало такой же ужас, как и его взгляд. А еще мне показалось, что я должна его знать. Вернее, хозяйка этого тела. Может, они были знакомы?

Герда потянула меня за собой, направляясь к Хельге. Она, приветливо улыбнувшись матери, села рядом с ней и жестом пригласила меня занять место возле себя.

— Садись, здесь тебе будет спокойно, — прошептала Герда.

Я с облегчением села рядом с Гердой, чувствуя себя немного защищенной в ее присутствии. Но даже сидя здесь, я чувствовала на себе прожигающий взгляд Эйрика.

За столом шел оживленный разговор. Я старалась вникнуть в суть, но мое внимание постоянно отвлекал Эйрик.

— Харальд, кто эта прекрасная дева? — услышала я его голос, мягкий, но от этого еще более зловещий. — Что-то я не припомню ее среди твоих домочадцев.

— Это гостья, ярл Эйрик, — ответил Харальд, не сводя с меня глаз. — Сегодня я спас ее из озера, она провалилась под лед. Она не помнит, кто она и откуда родом.

— Не помнит? — переспросил Эйрик с легкой усмешкой. — Интересно… Очень интересно… Значит, прошлое для всех нас загадка. Но это не помешает ей стать частью нашего настоящего.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Эти слова прозвучали как угроза. Что он задумал?

Я сидела как на иголках, нервно теребя край своего нового синего платья. Каждый звук казался мне подозрительным, каждый взгляд — оценивающим. Я изо всех сил старалась не выдать своего волнения, но, кажется, это было бесполезно.

Герда, чуткая и внимательная, заметила мою скованность. Она пыталась разрядить обстановку, рассказывая какие-то забавные истории, шутила, пытаясь вызвать у меня улыбку. Я старалась отвечать, поддерживать беседу, но мысли мои были далеко. Они метались между непонятным прошлым, которое я не могла вспомнить, и тревожным будущим, которое маячило впереди. Я думала о том, что будет, если я не вспомню, кто эта девушка, в тело которой я угодила. Жить вечно в доме конунга бесполезной нахлебницей мне никто не позволит, а делать я ничего не умела. Уроки домоводства в школе были мною самыми нелюбимыми, так что ни шить, ни вышивать я не умела. Немного вязала крючком, но отчего-то мне кажется, этот талант здесь не пригодится. Хотя…

Герда пыталась меня отвлечь от тяжелых мыслей, ее слова, хоть и были полны веселья и житейской мудрости, казались мне отголосками чужой жизни, чужих радостей и забот. Я чувствовала себя здесь чужой, пришелец из другого мира, заброшенный в эту суровую реальность. Герда, похоже, не замечала всей глубины моего внутреннего смятения или же искусно делала вид, что не замечает.

Время от времени она бросала взгляды в сторону ярла Эйрика, пытаясь привлечь его внимание. Она кокетливо улыбалась, что-то тихо ему говорила, но он, казалось, был полностью погружен в свои мысли или же просто игнорировал ее попытки флирта. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, то и дело возвращался ко мне, и я чувствовала, как по коже пробегает неприятный холодок. В его глазах читалось что-то такое, что заставляло меня инстинктивно сжиматься.

В какой-то момент, заметив мою полную отрешенность и явную усталость, Герда повернулась к матери, сидевшей рядом с Харальдом.

— Матушка, — обратилась она к Хельге, ее голос стал мягче, — не могли бы мы с гостьей пройти в свои покои? Устали мы, кажется. День выдался очень долгий.

Хельга, окинув меня быстрым оценивающим взглядом, словно проникая в самую душу, кивнула:

— Идите. Тебе, девица, и правда нужен отдых.

Я почувствовала огромное облегчение. Наконец-то я смогу уединиться, собрать свои мысли в кучу, осмыслить все, что произошло. Герда, улыбнувшись мне, предложила проводить меня. Мы встали и направились к выходу из зала, но не успели сделать и нескольких шагов, как в коридоре, ведущем в жилые покои, раздались крики.

Недалеко от нас, в полумраке другого прохода, освещенного лишь тусклым светом факела, что-то происходило. Я увидела, как один из воинов, судя по всему, один из людей ярла Эйрика, грубо схватил за руку какую-то служанку. Та пыталась вырваться, ее лицо исказилось от страха, но безуспешно.

— Эй! — раздался звонкий возмущенный голос Герды. — Что здесь происходит?

Она, не мешкая, решительно направилась в их сторону, я последовала за ней.

— Пусти ее! — потребовала Герда, подходя ближе, ее голос звучал твердо, в нем слышались нотки гнева. — Не стыдно тебе, воин, обижать служанок? Или ты забыл, где находишься?

— Это не твоё дело, — огрызнулся воин, но, увидев, кто перед ним, поспешил добавить, пытаясь скрыть свою дерзость: — Я воин ярла Эйрика и подчиняюсь ему.

— Ярл Эйрик — гость в этом доме, — повторила Герда, ее губы скривились в презрительной усмешке. — А ты, пока он не здесь, будешь слушать меня. Я здесь, и я за своих служанок в ответе. Можешь считать меня младшей хозяйкой этого дома, пока мать и брат заняты. И ты, — обратилась она к девушке, которая тихонько всхлипывала, — что ты здесь забыла? Почему стоишь здесь вместо того, чтобы выполнять свои обязанности?

Служанка, перепуганная, запинаясь, начала что-то объяснять. Ее слова были неразборчивы из-за слез и страха. Но Герда, похоже, не собиралась слушать оправданий. Она отчитала и воина, и служанку, не стесняясь в выражениях, явно пользуясь своим положением. Я наблюдала за этой сценой, чувствуя себя совершенно потерянной в этом чужом для меня мире, где даже служанки живут по каким-то своим, непонятным мне правилам.

Когда Герда, наконец, разобралась с конфликтом, сурово пригрозив обоим, она обернулась ко мне.

— Ты прости, — сказала она немного смущенно, — такие вот у нас нравы. Здесь все проще. Ты как, найдешь свою комнату? Или желаешь, чтобы я тебя довела?

— Нет, спасибо, найду, — ответила, чувствуя, как напряжение, сковывающее меня, начинает спадать. — Я запомнила дорогу. Спасибо, Герда, за помощь.

Она кивнула, бросив на меня прощальный взгляд, и мы разошлись. Я пошла по коридору, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня, наполненного событиями, которые я едва могла осмыслить, медленно отступает. Но я не успела дойти до своей комнаты, меня перехватили и зажали в темном углу коридора.

Сон был глубоким и бездонным, как то самое озеро, из которого меня вытащили. В нем не было ни образов, ни звуков, лишь тяжелая уютная темнота, в которую я погрузилась с головой, пытаясь сбежать от реальности. Поэтому первый стук в дверь прозвучал как далекий гром, будто из какого-то другого, параллельного мира. Я не шевельнулась.

Второй стук был уже ближе, настойчивее отрывая меня ото дна сна и вытаскивая к поверхности сознания. Я открыла глаза, дезориентированная. Где я? Высокий потолок с темными балками, шкура на стене, тусклый серый свет, пробивающийся сквозь затянутое бычьим пузырем окно. Память нахлынула разом: лед, Харальд, пир, темный коридор, Эйрик… Его губы, его запах. По телу пробежала холодная дрожь, и я инстинктивно потянула одеяло выше, к подбородку, словно оно могло стать щитом.

— Дева! Ты спишь? — донесся из-за двери голос. Негромкий, но четкий, без тени той слащавой заботливости, с которой Герда обращалась ко мне при всех. Это был голос, полный практичности и легкого раздражения. Хельга.

Сердце ёкнуло. Конунгиня-мать. Та самая, чей оценивающий взгляд на пиру казался мне проницательнее любого вопроса. Что ей нужно? Почему не служанка? Мысли метались, пытаясь найти безопасный ответ, оправдание, причину. Может, она узнала о вчерашнем? Нет, не могла. Эйрик вряд ли стал бы хвастаться.

Третий стук, уже нетерпеливый, заставил меня подскочить на кровати.

— Сейчас! — выдохнула я, и голос мой прозвучал сипло от сна и страха.

Я сползла с высокой кровати, босые ноги коснулись холодных досок пола. Ночная сорочка, грубая и просторная, болталась на мне. Я потянулась к двери, к тяжелому деревянному засову. Рука дрогнула. Вчера этот засов спас меня. А теперь я сама собираюсь его открыть. Глупо. Но что делать? Не открыть — значит вызвать еще больше подозрений.

Я отодвинула засов. Дверь со скрипом подалась внутрь.

На пороге стояла Хельга. Не в пышных одеждах для пира, а в простом темном платье, поверх которого была накинута теплая накидка из плотной шерсти. Волосы цвета спелой пшеницы с проседью были туго заплетены в одну тяжелую косу, лежавшую на плече. В руках она держала деревянный поднос. От него пахло дымом, травами и чем-то простым, съедобным — похлебкой или кашей.

Ее глаза, светло-серые, как зимнее небо, мгновенно окинули меня с головы до ног: взлохмаченные волосы, бледное лицо, испуганный взгляд, дрожащие от холода и волнения руки. В ее взгляде не было ни нежности, как у Герды, ни откровенного любопытства, как у Харальда, ни скрытой угрозы, как у Эйрика. Был холодный, чистый расчет.

— Выспалась? — спросила она и, не дожидаясь приглашения, шагнула в комнату. Ее движения были уверенными, хозяйскими. — Принесла тебе еды. Думала, сама не выйдешь, стыдиться будешь или спать до полудня будешь.

Она поставила поднос на грубый столик у стены и обернулась ко мне, скрестив руки на груди.

— Ну? Вспомнила что-нибудь?

Я замерла у двери, все еще держась за косяк, как за якорь. Ее прямой вопрос обрушился на меня, не оставляя времени на подготовку.

— Н-нет, — прошептала я, опуская глаза. — Ничего. Только сон… но он растаял, стоило мне открыть глаза, — мне казалось, что я и в самом деле видела что-то во сне, а может, мне это только показалось.

Хельга медленно кивнула, словно это был именно тот ответ, который она ожидала.

— Сны — это тени прошлого или страхи будущего. Ни то, ни другое сейчас не важно. Важно настоящее. Ты в доме конунга. Ты ешь наш хлеб и спишь под нашей крышей. Бесплатно здесь ничего не дается.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Герда видит в тебе несчастную птичку со сломанным крылом. Харальд — загадку, которую любопытно разгадывать. А я, — ее голос стал еще тверже, — я вижу лишний рот, который нужно кормить, и тело, которое может либо приносить пользу, либо проблемы. После вчерашнего… — она чуть заметно сузила глаза, и мне показалось, что она знает, о чем я думаю, — я склоняюсь ко второму. Эйрик смотрит на тебя, как волк на ягненка.

Меня бросило в жар от ее слов. Она все видела. Понимала. А может, она поняла это по тому, как он смотрел на меня на пиру? В любом случае мне стало не по себе. Еще вчера Хельга была заботливой, а сегодня намекала, что я здесь лишняя. Хотя почему намекала? Говорила прямо. Что же случилось такого за эту ночь? — Я… я не хочу проблем, — вырвалось у меня, и голос, наконец, обрел твердость отчаяния. — Я не знаю, кто я. Но я могу… я хочу быть полезной. Только научите. Скажите, что делать.

Хельга изучала меня еще несколько долгих секунд. Потом ее взгляд смягчился на полградуса. Не настолько, чтобы стать теплым, но достаточно, чтобы перестать быть ледяным.

— Умение просить и желание учиться — уже начало, — произнесла она. — Поешь сначала. Потом найдешь меня в кладовой у пекарни. Мы начнем с того, что не требует памяти — с рук. Узнаем, прядут ли твои пальцы ровную нить и умеют ли держать иглу. А там видно будет.

Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась, не оборачиваясь.

— И запомни. Двери в этом доме запираются не только на засов. Умение говорить «нет» и умение быть нужной — вот самые надежные замки. Освой хотя бы одно.

И она вышла, оставив дверь открытой. Из коридора потянуло сквозняком, запахом дыма и жизнью большого чужого дома. Я стояла посреди комнаты, дрожа уже не от страха, а от странного нового чувства. Это не была надежда. Слишком зыбкой была почва под ногами. Это было скорее… определение. Четкая, пусть и суровая граница. У меня не было прошлого. Будущее было туманно и полно угроз. Но сейчас, в это утро, у меня появилась задача. Поесть. Найти кладовую. Доказать, что мои руки чего-то стоят.

Я подошла к подносу. Деревянная миска с дымящейся ячменной кашей, сдобренной кусочком сала и луком. Просто, грубо, сытно. Я взяла ложку — тяжелую, деревянную. Первый кусок обжег губы, но был таким вкусным, таким настоящим после вчерашнего пиршества, которого я едва касалась.

За окном сквозь мутный пузырь пробивался слабый солнечный луч. День начался.

Я доела завтрак до последней крошки, чувствуя, как тепло и сытость медленно разливаются по телу, придавая сил. Поднос поставила на столик и огляделась. Мои вчерашние одежды, те самые, в которых меня вчера вытащили из ледяного озера, были не совсем пригодны для ношения, так как требовали как минимум стирки. Я нашла в своей сумке сменную одежду и надела рубашку, поверх которой натянула теплое платье с не менее теплой накидкой. Видимо, хозяйка тела практично подошла к одежде, что брала с собой в путешествие. В сумке были еще одни штаны и рубашка, кроме той, что были на мне в момент спасения, и вот это платье. И как бы и все. С одной стороны, когда тащишь на себе свой багаж, то путешествовать налегке — это вполне разумное и правильное решение. Но из-за скудности багажа я даже не могла определить, к какой прослойке местного общества относилась хозяйка доставшегося мне в пользование тела.

Я взглянула на синее платье, что одолжила мне на вчерашний вечер Герда, и вздохнула. Оно было мягкое и красивое, но надеть его сейчас казалось неправильным, почти предательством. Оно было символом чужой временной милости. А мне предстояло идти доказывать свою нужность. Лучше сделать это в своей собственной, пусть и грубой, одежде. Я быстро заплела волосы в простую косу, чтобы они не мешали, и, подхватив поднос, вышла в коридор.

Дом оживал. Где-то вдали слышались голоса, звон посуды, шаги. Я пошла туда, откуда, как мне казалось, исходил запах хлеба и печного жара. Лабиринт коридоров и переходов сбивал с толку, но через несколько неверных поворотов я, наконец, вышла в более оживленную часть дома. Широкая дверь в полуоткрытую пекарню пропускала волну теплого дрожжевого воздуха. Рядом с ней в нише находилась та самая кладовая — небольшое помещение, заставленное бочками, мешками и плетеными корзинами.

Дверь в кладовую была приоткрыта, и из нее доносились приглушенные голоса. Я уже собралась постучать, но замерла. Мне показалось, что разговор был обо мне.

— …Зачем ты ее сразу за работу? Она же гостья, матушка. Не работница какая-нибудь, — это был голос Герды, наполненный искренним недоумением и легким упреком.

Я застыла за дверным косяком, не в силах сделать шаг. Сердце забилось чаще.

Ответила Хельга, и ее голос звучал ровно, без колебаний, но с той самой стальной ноткой, которую я уже слышала утром.

— Гостья, чьего имени мы не знаем. Чьего рода не ведаем. Да, по рукам видно — не рабыня. Грубая работа их не испортила. Но быть уверенной, что она нам ровня, что она дочь какого-нибудь ярла или бонда, я тоже не могу. Одежда простая, без украшений. Руки хоть и нежные, но не знают иглы. Кто она? Беглянка? Проклятая своей семьей? Или… подосланная?

— Матушка! — в голосе Герды прозвучал настоящий шок. — Ты не можешь быть серьезной. Она же едва жива была! Какая уж тут хитрость!

— Внешность, дочь моя, вещь обманчивая, — холодно отрезала Хельга. — Ласковое лицо может скрывать расчетливый ум, а слезы — быть оружием. Я не говорю, что она враг. Я говорю, что мы не знаем, кто она. А с незнакомыми людьми, особенно в доме конунга, всегда стоит держать ухо востро. Пусть поработает. В труде человек раскрывается. Или лень свою покажет, или гордыню, или, может, честное старание. Это лучше, чем сидеть без дела и нашептывать неизвестно что такой юной девушке, как ты.

— Я не ожидала от тебя такого, — тихо, почти с болью сказала Герда. — Вчера ты была к ней добра.

— Вчера она была умирающей, и любая добрая женщина подала бы ей руку, — последовал ответ. — Сегодня она жива, здорова и ест наш хлеб. Доброта добротой, а дом — крепостью. Его нужно охранять.

Внутри у меня все сжалось. Ее слова были как удар обухом по голове. «Подосланная». «Расчетливый ум». Я чувствовала, как краска стыда и обиды заливает щеки. Я хотела развернуться и убежать, спрятаться обратно в свою комнату. Но куда я денусь? И что докажу этим бегством? Только ее правоту.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и, прежде чем страх и обида парализовали меня окончательно, постучала костяшками пальцев в деревянную дверь. Разговор внутри мгновенно оборвался.

— Войди, — раздался ровный голос Хельги.

Я отворила дверь. В маленькой, заставленной припасами кладовой стояли обе женщины. Герда выглядела смущенной и немного растерянной. Ее взгляд скользнул по мне и тут же опустился на плетеную корзину в ее руках. Хельга же смотрела на меня прямо, ее светло-серые глаза были чисты и непроницаемы, как озерный лед. Видела ли она, что я подслушала? По ее лицу нельзя было ничего понять.

— Я… я поела. Спасибо. И пришла, как вы сказали, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Хельга кивнула, будто ничего и не произошло.

— Хорошо. Герда, иди, тебя ждут у ткацкого станка. А ты, — она повернулась ко мне, — начнешь с шерсти. Увидим, послушны ли твои пальцы, — она указала на груду немытой свалявшейся овечьей шерсти в углу и на простую деревянную гребенку. — Разбери, расчеши. Ровная нить начинается с чистого волокна.

Это была не просьба. Это было приказание. Испытание.

Я посмотрела на грубую жирную шерсть, потом на свои еще не привыкшие к труду руки. А затем перевела взгляд на Хельгу. В ее глазах я не увидела ни злобы, ни подозрения. Я увидела ожидание. Ожидание того, кем я окажусь: проблемой или полезной вещью.

— Хорошо, — просто сказала я, подходя к груде шерсти. Я отдала Хельге поднос и опустилась на низкую табуретку, взяла в руки первый клок колючей, пахнущей овчиной и лесом шерсти и принялась за работу.

Я опустила голову над колючей шерстью и принялась за работу. Пальцы, непривычные к такому труду, сначала путались, цеплялись за грубые волокна, оставляя на коже красные полосы. Шерсть пахла жиром, землей и чем-то животным, стойким. Этот запах въедался в кожу, в одежду, становился частью окружающего мира. Я не жаловалась. Не позволяла себе даже вздохнуть громче. Каждое движение — вытянуть клок, разобрать его пальцами, провести гребнем, вытащить сор и колючки — было сосредоточенным и медленным. Я не пыталась делать быстро. Я пыталась делать правильно.

Время потеряло четкие границы, измеряясь лишь растущей горсткой чистого пушистого волокна у меня на коленях и ноющей болью в спине и запястьях. Солнечный луч, пробивавшийся в кладовую, сместился по полу, что говорило о том, что день неумолимо приблизился к обеду.

Меня не позвали, ведь я все еще была без имени. Ко мне просто подошла одна из кухонных служанок, девочка лет четырнадцати, и кивнула в сторону главного зала:

— Иди. Есть дают, — ее взгляд был быстрым и любопытным, но без злобы. Просто еще один предмет обсуждения в доме.

Обед проходил не в главном зале, где пировали вчера, а в большой дымной кухне. Длинный грубый стол был уставлен мисками с похлебкой, хлебом, рыбой. Здесь сидели работницы, ремесленники, несколько воинов попроще. Разговор был громким, полным шуток и пересудов. Когда я вошла, на мгновение воцарилась тишина. Десяток глаз уставились на меня: на мое простое платье, на волосы, в которые уже вцепились первые белые пушинки шерсти, на мои руки.

Я молча села на свободное место в конце стола, подальше от всех. Разговоры возобновились, но теперь они велись чуть тише, с частыми взглядами в мою сторону. Я слышала обрывки.

«…Хельга ее сразу за работу. Небось, проверить…» «…а кто она такая? С виду не работница…» «…Герда-то за нее горой, слышала, спорила с матерью…» «…Хельга никому просто так не доверяет. И правильно. Кто его знает, что у нее на уме…»

Я опустила глаза в свою миску с густой похлебкой, где плавали куски рыбы и коренья. Ела медленно, стараясь не привлекать внимания, чувствуя, как каждый кусок дает телу силы, которых так не хватало. Сытость боролась с усталостью, но последняя была сильнее. Казалось, каждая мышца ныла тихим ровным гулом.

Вдруг разговоры стихли. В кухню вошла Хельга. Она не смотрела ни на кого, ее шаги были быстрыми и деловитыми. Но все, включая меня, замерли. Она прошла прямо к моему концу стола, остановилась и посмотрела на мои руки, все еще сжимавшие ложку, а затем перевела взгляд на мою пустую тарелку.

— Поела? — спросила она просто.

— Да, — кивнула я, голос звучал приглушенно от усталости.

— Иди покажи, что наработала.

Я встала и пошла за ней в кладовую, чувствуя на спине жгучие взгляды. В кладовой пахло так же, как и утром, но теперь этот запах казался знакомым, почти своим. Хельга подошла к табуретке, где лежала аккуратная невысокая стопка расчесанной шерсти. Она взяла в руки верхний слой, растянула волокна между пальцами, внимательно разглядывая.

Я стояла, затаив дыхание. Похвалы я не ждала. Но боялась увидеть разочарование, осуждение — подтверждение того, что я бесполезна.

Хельга молчала. Потом положила шерсть обратно. Повернулась ко мне и снова кивнула. Один короткий четкий кивок. Ни слова. Но в этом кивке не было неодобрения. Было констатирование факта: работа сделана. И сделана приемлемо.

— Продолжай, — сказала она и вышла, оставив меня одну.

Это было все. Но этого было достаточно. В груди что-то дрогнуло. Не радость, а облегчение. Первый рубеж взят. Я не подвела. Не сломалась. Я села на табуретку, взяла в руки следующий колючий клок и снова погрузилась в монотонный ритм. Боль в спине стала острее, пальцы заныли, но теперь это была «правильная» боль. Боль от труда, а не от беспомощности.

Я работала, уже почти не думая, движения стали чуть увереннее. За стеной слышались голоса возвращавшихся с обеда. И вот совсем близко, прямо за тонкой деревянной перегородкой кладовой зазвучали два женских голоса. Они думали, что одни, что их никто не слышит.

— Видела, как Хельга к ней подходила? — сказал первый голос, молодой и насмешливый.

— А как же. Проверила работу. И ничего не сказала, — ответил второй, более зрелый.

— Вот именно. Ничего не сказала. Это о многом говорит. Если бы работа была плоха, получила бы нагоняй на весь дом. А молчание Хельги… это как похвала от другого.

— Ты думаешь, она ее одобряет?

— Одобряет? Нет. Хельга никого не одобряет. Она оценивает. И сейчас она оценила, что эта чужачка не ленива, не горделива и умеет слушаться. Для начала достаточно.

— Но зачем тогда так строго? Сразу на черную работу…

— А чтобы сбить спесь, если она есть. Чтобы показать место. Хельга дом охраняет. Она не враждебна к ней. Слышала я, она с Гердой говорила… Она осторожна. Как волчица, что чует чужого на своей территории. Не бросается сразу, но и близко не подпускает, пока не поймет, что от него ждать. Она ее не гонит. Она ее… присматривает.

— Странная она все равно. Без памяти…

— Без памяти — значит без прошлого, которое может быть опасным. Для Хельги это и хорошо, и плохо. Но раз девка работает молча и не ноет, значит, плохого становится меньше.

Голоса затихли, удаляясь. Я сидела, не двигаясь, в руках застыл клок шерсти. Стыд и обида, которые клокотали во мне утром, вдруг ушли, сменившись холодным, почти ясным пониманием.

Хельга не была моей врагом. Она была стражем. Ее холодность — это не ненависть, а бдительность. Ее испытание — это не издевательство, а единственный доступный ей способ измерить мою ценность и мою угрозу. И мое молчаливое упорство, моя готовность взяться за самую грубую работу без жалоб… это был мой ответ. Ответ, который она, судя по разговору, приняла к сведению.

Я глубоко вздохнула и снова принялась за работу. Теперь движения были осознанными. Каждое движение гребня, каждый вытащенный сорок — это был не просто труд. Это был тихий упрямый разговор. Разговор на языке этого дома, где ценятся дела, а не слова. Я не знала, кто я. Но здесь и сейчас я могла быть тем, кто не ленив, не горделив и умеет слушаться. Для начала этого было достаточно.

Солнечный луч в кладовой погас, сменившись ровным серым сумраком. В доме зажгли первые факелы и масляные лампы, их свет колыхался на стенах коридоров, удлиняя и сжимая тени. Мои руки двигались уже автоматически, но боль в спине стала такой острой, что каждый наклон отзывался тихим стоном в мышцах. Я почти дочистила до конца заданную кучу. Оставалось совсем немного.

Внезапно дверь в кладовую открылась без стука. На пороге стояла Хельга. В свете факела, горевшего в коридоре за ее спиной, ее лицо казалось вырезанным из темного дерева, строгим и нечитаемым.

— Достаточно на сегодня, — сказала она. — Иди умойся. Потом на кухню. Ужинать будем вместе.

Она не ждала ответа, развернулась и пошла прочь, оставив дверь открытой. Ее слова не звучали как приглашение. Это был новый приказ. Но в нем было что-то иное. «Вместе». Не «с работницами», а именно «вместе».

Я медленно поднялась, разминая онемевшие пальцы и выпрямляя скованную спину. В углу кладовой стоял кувшин с водой и лежала грубая тряпица. Я умыла лицо, смахнула с платья самые заметные пушинки шерсти и попыталась привести в порядок волосы. В отражении воды в кувшине мелькнуло бледное усталое лицо с темными кругами под глазами. Но глаза смотрели уже не потерянно, а сосредоточенно.

На кухне царила оживленная, но уже уставшая атмосфера конца дня. Дым от очага стелился под потолком, пахло тушеной капустой, грибами и свежим хлебом. За столом сидели те же женщины, что и в обед, но теперь среди них была и Хельга. Она сидела во главе стола, неторопливо ела из своей миски и что-то тихо говорила пожилой пряхе, сидевшей рядом.

Когда я появилась в дверях, разговоры на секунду смолкли, но не так, как днем, — с откровенным любопытством и оценкой. Теперь это было мимолетное затишье, после которого беседа плавно потекла дальше. Хельга лишь кивнула мне в сторону свободного места. Не в конце стола, а ближе к середине, рядом с той самой девочкой-служанкой, что звала меня на обед.

Я села. Мне подали миску с той же сытной похлебкой и ломоть темного хлеба. Никто не пялился. Никто не шептался за моей спиной. Я была просто еще одной усталой женщиной в конце долгого рабочего дня. И в этой обыденности была странная, почти необъяснимая победа. Я ела, слушая обрывки разговоров о завтрашней стирке, о капризной козе, о том, что ткач обещал к ярмарке новый станок. Это была простая земная жизнь этого дома. И меня в нее допустили. Пока что на самый краешек.

Хельга закончила есть, отпила из своей кружки и встала. Ее взгляд нашел меня.

— Пойдем, — сказала она просто и вышла из кухни, не оглядываясь.

Я, доев последнюю ложку, последовала за ней. Мы шли не в сторону моей комнаты и не в кладовую. Хельга повела меня по более широкому чистому коридору, миновала большую общую залу, где уже начинали собираться воины и домочадцы, и остановилась у резной дубовой двери. Это были ее покои.

Она отворила дверь и впустила меня внутрь. Комната была невелика, но удивительно уютна и обжита после спартанской простоты остального дома. Здесь пахло сушеными травами, воском и кожей. Горела не факельная головня, а несколько масляных ламп, дававших мягкий теплый свет. В углу стояла широкая кровать, застеленная добротными шкурами. У стены большой сундук с коваными уголками и прялка более тонкой работы, чем те, что я видела в общих помещениях.

И посреди этой комнаты, сидя на низкой табуретке у очага, была Герда. Увидев меня, она буквально вспыхнула от радости. Ее лицо, такое хмурое и смущенное утром в кладовой, теперь сияло облегчением и теплотой.

— Вот и ты! — воскликнула она, вскакивая. — Я так волновалась! Матушка сказала, что ты справилась, но… все равно. Садись же, отдохни. Ты, наверное, еле ноги волочишь.

Ее искренность была такой яркой и неожиданной после долгого дня молчаливого напряжения, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я неуверенно опустилась на табуретку напротив, подставленную Гердой.

Хельга закрыла дверь, прошла к столу и налила из глиняного кувшина в три деревянные чашки что-то темное. Пахло медом и травами.

— Пей, — сказала она, подавая одну чашку мне. — Согреешься и кости разомнешь.

Я взяла чашку, почувствовав исходящий от нее приятный жар. Сделала маленький глоток. Напиток был сладким, пряным и обжигающе теплым. Он словно растекался по уставшему телу, смягчая боль в мышцах.

Хельга села в свое кресло у очага, взяла свою чашку и внимательно посмотрела на меня. Теперь ее взгляд был иным. Не ледяным, как утром, и не нейтрально-оценивающим, как днем. Он был… внимательным. Пристальным, но без прежней подозрительности.

— Ты работала молча, — начала она не как вопрос, а как констатацию. — Руки болят, спина ноет, а ты не проронила ни звука. Почему?

Я замерла, обнимая чашку ладонями. Потом медленно подняла на нее глаза.

— Потому что жалобы ничего не изменят, — сказала я тихо, но четко. — Они не сделают шерсть мягче, а спину сильнее. Они только… покажут слабость. А слабости здесь, кажется, не место.

Хельга медленно кивнула. В уголках ее губ дрогнуло что-то, что могло бы стать тенью улыбки на другом лице.

— Разумно, — произнесла она. — Герда говорила, что в тебе есть ум. Я видела сегодня только руки. Теперь вижу и голову. Это хорошо.

Герда сияла, словно похвалили ее саму.

— Я же говорила, матушка! Она не какая-нибудь…

— Тише, дочь, — мягко, но твердо остановила ее Хельга.

Потом снова повернулась ко мне.

— Завтра ты пойдешь не в кладовую. Герда покажет тебе прялку. Научит тянуть нить из той шерсти, что ты сегодня расчесала. Это работа тоньше. Требует терпения и чуткости пальцев. Справишься?

В ее голосе не было вызова. Был вопрос. Практичный вопрос к потенциальной работнице. Я почувствовала, как в груди что-то замирает от нового непривычного чувства. Не страха, а азарта. Новое испытание. Новый шанс доказать свою полезность.

— Постараюсь, — ответила я. — Научусь.

— На этом и стоит дом, — сказала Хельга, отпивая из своей чашки. — На умении учиться и делать то, что нужно. Прошлого у тебя нет. Будущее неясно. Но сегодня ты заработала свой ужин и место у этого очага. Покажи завтра, на что способна. Понятно?

— Понятно, — прошептала я, и в этом слове была целая клятва.

Она кивнула, и в ее светлых глазах, наконец, промелькнуло что-то похожее на одобрение. Не теплое, не материнское, как если бы она смотрела на Герду, а твердое.

В тот вечер в тихих теплых покоях Хельги за чашкой медового напитка я просидела еще некоторое время, слушая веселый щебет Герды, которая рассказывала, как прошел ее день. Усталость стала брать свое, и я встала, поблагодарила и Герду, и Хельгу и сказала, что пойду.

— Я провожу, чтобы ты не заблудилась, — тут же вскочила Герда.

— Она сама найдет дорогу, — вдруг категорично заявила Хельга, хотя почти весь вечер молчала. — А ты мне лучше принеси горячей воды, что-то ноги сильно разболелись.

Я сразу поняла, что горячая вода и больные ноги — это был лишь предлог. Но почему? Почему Хельга так упорно противится нашему общению с Гердой? Неужели все же подозревает меня в чем-то? Что я окажу какое-то дурное влияние на девушку? Ладно, жизнь покажет.

Без приключений я добралась до своей комнаты. Я вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, впервые за день оказавшись в полной, почти гнетущей тишине.

Усталость валила с ног, но сон не шел. Тело ныло приятной тяжелой болью, но ум лихорадочно работал, прокручивая события дня, как кадры на пленке. Руки, разбирающие шерсть. Голоса работниц за стеной. Кивок Хельги. Ее чашка с медовым напитком. И последний резкий, почти отрезающий жест: «Она сама найдет дорогу».

Почему? Зачем она так явно, почти грубо разделила нас с Гердой? Ведь всего час назад она сидела со мной у своего очага и говорила о доверии и завтрашнем дне. Было ли это продолжением испытания? Проверкой на самостоятельность? Или в ее словах прозвучала та самая старая глубокая тревога, страх за дочь? «Ласковое лицо может скрывать расчетливый ум», — сказала она утром. Может, она до сих пор видела во мне это «ласковое лицо», которое может сбить с пути доверчивую Герду?

Я разделась, нащупала в темноте грубую, но чистую ночную рубаху, оставленную на сундуке, и забралась под овчину. Холодное постельное белье постепенно согревалось теплом моего тела. Я лежала, уставившись в темноту под потолком, где чуть виднелся квадрат окна, затянутого бычьим пузырем. Мысли кружились, возвращаясь к одному: я была здесь чужой. И это «чужое» было не просто отсутствием памяти. Это было качество, которое нужно было ежедневно, ежечасно искупать трудом и правильным поведением. Хельга дала мне шанс. Но она не давала мне права на близость. Особенно с самым уязвимым, что у нее было. С Гердой.

Постепенно усталость начала брать верх над тревожными мыслями. Глаза слипались, дыхание становилось ровнее. Я уже почти проваливалась в сон, как вдруг сквозь дремоту до меня донеслись звуки.

Сначала это был просто далекий гул — приглушенные голоса, лязг оружия, топот многих ног по утрамбованной земле где-то снаружи, со стороны двора. Потом звуки стали ближе, отчетливее. Я услышала тяжелые, уверенные шаги по коридору — не женские, а мужские, в грубых сапогах. Их было несколько. Голоса, низкие, хриплые от дорожной пыли и ночного холода, перебрасывались короткими отрывистыми фразами. Я не могла разобрать слов, но тон был деловой, усталый, без тени веселья или пиршественного настроения.

«Вернулись», — мелькнула мысль. Те, кого не было за ужином. Воины. Может, сам конунг и его дружина? Или просто очередной дозор?

Шаги замерли недалеко от моей двери. Послышался стук. Не в мою, а в соседнюю дверь, более массивную. Через мгновение я услышала знакомый голос. Хельги. Но не тот, ровный и властный, который звучал днем. Этот был тише, быстрее, в нем слышалась какая-то иная интонация. Нежность? Нет, не совсем. Скорее глубокое, привычное облегчение, смешанное с тем особым вниманием, какое бывает только у матери, чей ребенок вернулся из дальнего пути.

— Все благополучно? — спросила она, и ее слова были ясно слышны сквозь тонкую перегородку.

— Все, матушка. Устал только, — ответил мужской голос. Молодой, но уже с привычной к командам твердостью и теперь с легкой усталой мягкостью. — Дороги плохие. Пришлось коней беречь.

— Главное — цел. А твои люди?

— Все. Потерь нет. Стражу у загонов удвоил, волки близко шныряли.

— Умно. Молодец, — сказала Хельга. И в этом «молодец» прозвучала такая гордость, такое сдержанное ликование, что я на миг затаила дыхание. Потом ее тон сменился на практичный, но в нем уже не было прежней сухости: — Есть хочешь? В кухне все держат.

— Позже, матушка. Отдохну немного, потом приду есть.

— Иди, согрейся у очага, — отозвался голос Хельги, и в нем не было ни тени упрека за отсрочку, только знакомая забота. — Вижу, дрогнешь весь. Дорога вымотала.

Послышался звук легкого движения, шелест ткани. Должно быть, она помогла скинуть плащ и кожаную защиту.

— Ничего, — отозвался он, но в голосе послышалась улыбка, смиренная и благодарная. — Сейчас отойду, и все как рукой снимет. — То-то же. Иди. Я велю тебе и твоим людям горячего принести, как будешь готов.

— Спасибо.

Шаги удалились — тяжелые, устало волочащиеся, но все еще упругие шаги конунга в сторону покоев. И легкие, стремительные шаги Хельги — в другую, на кухню, чтобы ее сына и его людей ждал ужин, горячий и готовый к нужному часу.

Я лежала, не двигаясь. Этот короткий обрывок разговора расставил все по местам. Хельга была матерью конунга, давно и прочно стоящей у кормила дома, пока сын правил за его стенами. Ее холодность, ее бдительность, ее железная воля — это был не панцирь злости и высокомерия, а просто характер, отточенный годами единоличного правления. Она была стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь крепости. И ее страх за Герду, ее нежелание пускать меня, безродную чужачку, к дочери без присмотра, обретали теперь иную глубину. Она оберегала не просто дочь. Она оберегала тихую, хрупкую часть этого мира, которую создала и которую однажды, когда сын приведет в дом жену, ей, возможно, придется уступить. Но не сейчас.

Это понимание не испугало меня. Напротив. Оно придавало ее строгости почти монументальную ясность. Ее испытание шерстью, ее сдержанное одобрение — это был не каприз и не ритуал для чужаков. Это был ее закон. Закон дома, который она хранила в одиночку долгие годы.

Снаружи снова зашумели, зазвенели посудой, загудели довольные, усталые голоса — воины конунга получили свой ужин. Эти звуки теперь были не просто шумом. Они были доказательством исправной работы механизма, который Хельга заводила каждое утро. Музыкой дома, где правили порядок, долг и тихая, несгибаемая воля одной женщины.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную овчину. Усталость накрыла меня с головой, на этот раз смешавшись с каплей странного уважения. Последней мыслью перед сном было то, что завтра меня ждет прялка. Тонкая работа. Терпение и чуткость пальцев. Я постараюсь. Я научусь. Не для того, чтобы понравиться. А для того, чтобы не нарушить безупречный ритм, заданный ее рукой. Чтобы вплести свою нить в узор, который она годами ткала для этого дома.

Маленькими четкими шагами. Как все здесь. Как и сказала Хельга.

Сон был тяжелым и бездонным, как патока, и я проваливалась в него все глубже, когда что-то легкое, почти воздушное коснулось моего плеча.

Сначала я подумала, что это приснилось. Призрачное касание в темноте. Но оно повторилось уже ощутимее, и кто-то тихо позвал.

Я вскочила на кровати, сердце бешено заколотилось в груди, сжимая горло ледяным комом паники. Темнота была густой, непроглядной, и в ней кто-то был. В моей комнате.

— Тс-с-с, успокойся, это я! Голос был знакомым, сонным и встревоженным одновременно.

— Герда? — выдохнула я, все еще не в силах ослабить сжатые кулаки. — Что… что случилось?

— Ничего не случилось, — она шагнула ближе, и в слабом свете, пробивавшемся из коридора, я разглядела ее распущенные волосы и округлившиеся от удивления глаза. — Я просто хотела разбудить тебя потише. Дверь твоя была открыта настежь. Ты что, забыла закрыться?

Открыта. Вот же дурья голова! Я провела взглядом к входу и почувствовала, как по спине пробежали холодные мурашки стыда и страха. Вчера, поддавшись усталости и странному ощущению, что стены этой комнаты сами по себе защита, я просто ввалилась внутрь и рухнула на постель. Хотя нет. Я помню, что закрывала дверь. Правда, не на засов, но точно закрывала. Значит, кто-то открыл? От этой мысли стало страшно. Но лучше ничего не говорить Герде. Я и так вызываю к своей персоне слишком много вопросов, а тут еще такие моменты, что могут подумать, что я банально пытаюсь привлечь к себе излишнее внимание.

— Так устала, что забыла, — пробормотала я, откидывая одеяло. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено.

Герда кивнула, но ее взгляд был серьезным, довольно озабоченным.

— На будущее закрывай на засов. Всегда, — она помолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше: — Не то чтобы кто-то намеренно… но вчера вернулся Харальд. И с ним ярл Эйрик.

Имя ударило по воздуху, как пощечина. Мое тело напряглось само по себе, хотя я и не сдвинулась с места. В горле пересохло. Я вспомнила тяжелую руку на своей талии в темном углу коридора, запах перегара и пота, смешанный с дымом, наглый смех и шепот, от которого кровь стыла в жилах.

— Я… я видела, что кто-то вернулся, — с трудом выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. О ярле Эйрике я не сказала ни слова. Признаться в этом значило обнажить перед Гердой свою уязвимость. А может, и навлечь на нее саму ненужные вопросы. — Слышала шаги и голоса.

Герда, казалось, не заметила моего напряжения или приписала его испугу от неожиданного пробуждения.

— Ну вот, — сказала она, как бы подводя итог. — Воины они воины. Могут и ночью по дому шастать, если что нужно. Лучше закрываться. Матушка всегда говорит: «Своя дверь — первый щит».

Она произнесла это с такой серьезной важностью, словно повторяла священную истину, и мне вдруг стало неловко за свою забывчивость. В этом доме даже сон требовал бдительности.

— Спасибо, что предупредила, Герда, — сказала я искренне. — Больше не забуду.

— Ладно. Я пошла, а то матушка услышит, что я шатаюсь по дому. Скоро зайду за тобой на завтрак, а потом к прялке! — она уже повернулась к выходу, но на пороге обернулась. — И закрой сейчас дверь на засов.

Я кивнула, и она скользнула в коридор, тихо прикрыв за собой полотно. Я встала и, задвинув засов, так и осталась стоять посреди комнаты, слушая, как ее легкие шаги затихают вдалеке. Тревога, поднятая ее неожиданным визитом и упоминанием об Эйрике, медленно отступала, сменяясь холодным ясным осознанием. Правила здесь были не для галочки. «Своя дверь — первый щит». Для таких, как я, без роду, без памяти, без защиты, этот щит, возможно, был единственным.

Я подошла к двери, еще раз проверила тяжелый деревянный засов — он сидел плотно, надежно. Потом вернулась и села на край, обхватив колени, и прислушалась к звукам дома. Где-то далеко поскрипывали половицы. Из-за стены доносился ровный тяжелый храп — должно быть, один из воинов. И за всем этим тишина. Не мирная, а бдительная. Такая же, как и взгляд Хельги.

Утро, прялка, новое испытание. И где-то в этом же доме, за одной из таких же крепких дверей, теперь спал ярл Эйрик.

Я снова легла, укрылась овчиной и уставилась в темноту. На этот раз я заставила себя дышать ровно и глубоко. Страх был роскошью, которую я не могла себе позволить. Как и небрежность. Забыть закрыть дверь — проявить слабость. Проявить слабость — потерять шаткое право на место у очага.

«Покажи завтра, на что способна», — сказала Хельга.

Я зажмурилась. Завтра. Оно так быстро наступило. Оно уже сегодня и потому надо собираться, чтобы не ударить в грязь лицом.

Уважаемые читатели приглашаю вас в еще одну книгу нашего литмоба "Северная жена"

"Проклятие адмирала Севера"

авторов Марина Индиви, Ксения Лита

https:// /shrt/N2Wd

— Постой тут, я быстро! — Герда, сбросив с себя передник, юркнула обратно в сени. — Я для тебя тоже чистую сорочку возьму.

Я растерянно моргнула. Вещи? Я и забыла, что они у меня вообще есть. Стоя посреди предбанника, я внимательно осматривалась. Глиняные миски, ушаты, все было просто, но функционально. На полке у самой стены стоял ряд пучков сушеных трав.

— А вот и я, — Герда вернулась, ловко перекидывая через плечо гладкую чистую сорочку и небольшой узелок. — Ну, давай же. Не бойся.

Я протянула руку за сорочкой, но тут мой взгляд упал на травы. Запах, уже знакомый, вдруг стал ярче, отчетливее. Без всякой мысли, словно под гипнозом, я взяла глиняную миску и направилась к полке. Мои пальцы сами потянулись к пучкам ромашки, крапивы и каких-то еще едва знакомых мне трав. Я отмерила нужное количество, не задумываясь, просто чувствуя, сколько нужно.

— Ты куда? — удивилась Герда, когда я уже начала заливать травы горячей водой из большого чугунка.

— Для волос, — просто ответила я, сосредоточенно помешивая отвар деревянной ложкой. — Вот так. Сначала ромашка для блеска. Крапива, чтобы укрепить. А это… — я кивнула на третий пучок, — чтобы мягче были.

Герда смотрела на меня с открытым ртом. Ее глаза, обычно лучистые, теперь были полны неподдельного изумления.

— Ты… травница? — прошептала она, подходя ближе. — Откуда ты это знаешь?

Я почувствовала, как в голове снова проносится знакомый туман. Травница? Возможно. Но я ничего не могла вспомнить. Только запах трав, этот аромат, который, казалось, пропитал меня насквозь, будил какие-то затаенные в глубине памяти образы. Не мои образы, а этого тела, в которое я угодила.

— Не знаю, — призналась я, пожимая плечами. — Просто… знаю.

Герда покачала головой, все еще недоверчиво оглядывая меня, потом отвар, потом снова меня.

— Ну и ну! Удивительная ты! У меня вот только веники да вода, — она рассмеялась, но в ее смехе чувствовалась какая-то новая, осторожная нотка. — Ладно, давай, моя очередь.

Мы разделись, аккуратно сложив одежду, и вошли в парилку. Жар обрушился на меня, словно ласковая волна, смывая дневную усталость, но не усталость души. Пар обволакивал, дышалось легко, и я, прикрыв глаза, вдруг почувствовала, как тело начинает расслабляться. Этот жар, этот запах, этот ритм — все казалось таким родным, таким правильным.

Герда, пыхтя, принесла мочалку и начала натирать мне спину. Ее прикосновения были быстрыми и деловитыми, без тени той робости, что ощущалась раньше.

Вода, пар, тихий говор Герды, которая что-то неслышно приговаривала, — все это создавало ощущение покоя, которого я так давно не испытывала.

— А знаешь, что мне матушка говорила? — вдруг спросила Герда, опуская мочалку. — Говорила, что женщина, которая умеет ткать и знает травы, — ценна. Ее всегда накормят, ее всегда приютят.

Я открыла глаза, внимательно глядя на нее. Значит, Хельга тоже так думает? Это примиряло меня с ее холодностью. Если я могу быть чем-то полезна, значит, у меня есть шанс.

— А ты… не вспомнила, как на озере оказалась? Куда шла? — тихо спросила она, наклонившись ко мне.

Я покачала головой. Пустота. Только озеро, холод…

— Ладно, — вздохнула Герда. — Может, со временем вспомнишь. А пока… ты моя подруга.

Ее слова, произнесенные в этом густом, пропитанном паром пространстве, прозвучали искренне.

Когда мы вышли из бани, прохладный вечерний воздух показался почти диким после жаркой парной. Герда, уже одетая, потянула меня к себе.

— Пошли, а то еще ужин пропустим.

Мы вошли в главный дом, неся с собой запах березового веника, пара и трав. После бани мир казался четче, краски ярче, а усталость в теле сменилась приятной расслабленностью. В большой горнице уже собирались на ужин. Воздух был густ от аромата тушеной баранины с кореньями и темного ржаного хлеба.

Хельга сидела во главе стола, прямая и невозмутимая, как всегда. Рядом с ней пустое место Харальда. Он, видимо, еще не вернулся. Герда, не теряя времени, усадила меня на скамью рядом с собой и тут же, не дожидаясь, пока все рассядутся, обратилась к матери:

— Матушка, а ты только посмотри на мои волосы. Она в бане… — глаза Герды блестели, как у ребенка, который нашел диковинный камушек. — Взяла травы, сама смешала, отвар для волос приготовила. Говорит, для блеска и мягкости.

Несколько женщин, сидевших напротив, с любопытством подняли взгляды. Хельга медленно отложила ложку.

— И что же? — спросила она, и ее взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на меня.

— Да вот, потрогай, — Герда, не смущаясь, схватила прядь своих волос и протянула матери. — Гладкие ведь, да? И пахнут… лугом.

Хельга, к моему удивлению, не отстранилась, не сделала замечание, не одернула дочь. Она протянула руку, взял прядь между пальцев, потерла, оценивая текстуру, потом поднесла к лицу, вдыхая запах. Ее жест был не материнским, а скорее… ремесленным. Как оценивают качество пряжи или выделанной кожи.

— Гм, — произнесла она, наконец, отпуская волосы. Ее проницательный взгляд впился в меня. — Значит, ты и в травах разбираешься.

В ее тоне не было вопроса. Было утверждение. И оно заставило меня внутренне съежиться.

— Я… не разбираюсь, — поспешно выпалила я, чувствуя, как жар бани сменяется внутренним холодком. Последнее, чего мне хотелось, — это новых ожиданий, новой ответственности. — Просто… наверное, раньше делала. Вот и вспомнилось. Как с ткацким станком. Руки сами.

Хельга медленно кивнула, ее взгляд не отпускал меня. В ее глазах мелькнула та же мысль, что и утром у станка: расчет, оценка потенциальной полезности.

— Руки помнят больше, чем голова, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — Это верно. И если руки помнят травы… значит, они могут и сейчас тебе пригодиться.

Она отломила кусок хлеба, обмакнула его в общую миску с мясом, и разговор, казалось, был исчерпан. Но смысл ее слов повис в воздухе, тяжелый и недвусмысленный. «Пригодится». Не для себя. Для усадьбы. Для ее дома.

— Ешь, — сказала женщина, глядя на мою заминку. — У меня к тебе будет дело. Потом.

После ужина, когда миски были собраны и женщины начали расходиться по своим делам, Хельга кивнула мне. Ее взгляд был красноречивее любых слов. Я встала, чувствуя, как в животе холодно сжимается. «Дело». То самое, о котором она сказала.

— Я с вами, — тут же вскочила Герда, почти прилипнув ко мне. Ее лицо было серьезным, без обычной лучезарной улыбки. Она, видимо, знала, куда мы идем.

Хельга не стала возражать, лишь коротко мотнула головой и двинулась вглубь дома, прочь от шумной горницы и тепла очага. Мы шли по узкому, слабо освещенному коридору, мимо запертых дверей и кладовых. Воздух становился прохладнее, пахло старой древесиной, пылью и… чем-то еще. Слабым, но отчетливым запахом пота, боли и сушеных трав.

Хельга остановилась у низкой массивной двери в самом конце коридора. Она обернулась, и ее взгляд скользнул сначала по Герде, потом задержался на мне.

— Не пугайся, он живой, — сказала она, и мне уже стало страшно именно от этого предупреждения.

Она толкнула дверь. Комната была маленькой, с одним узким окном, затянутым промасленной кожей. Воздух здесь был густым и спертым. В углу тлели угли в небольшой жаровне, давая скудное тепло и слабый свет. И на низкой широкой постели из шкур и грубого полотна лежал мужчина.

Он был без сознания. Его лицо, осунувшееся и покрытое испариной, казалось восковым в полумраке. Его волосы слиплись на лбу. Он дышал неровно, прерывисто, и время от времени его тело вздрагивало, словно его колотило от холода. Под тонкой шерстяной простыней угадывались очертания крупного, но сейчас очень ослабленного тела.

Я замерла на пороге.

— Он ранен? — тихо спросила я, не отрывая взгляда от его лица.

— Нет, — ответила Хельга, подходя к ложу. Ее движения были резкими, но в них читалась странная сдержанная нежность. Она поправила простыню на его плече. — Харальд привез его. Подобрал на берегу, когда с обходом земель ездил. Он не просыпается. Только вот так… горит и бормочет.

Она повернулась ко мне. В свете углей ее лицо казалось вырезанным из темного камня.

— Вот ты мне и скажи, — произнесла она медленно, вкладывая в каждое слово весь груз своей тревоги и ожидания. — Болен ли он? И выживет ли?

Ее вопрос повис в тишине комнаты, нарушаемой только хриплым дыханием незнакомца. Герда притихла за моей спиной, ее рука невольно сжала край моего платья.

Я подошла ближе. Запах стал отчетливее: жар, сухая кожа, сладковатый, неприятный запах лихорадки. И еще что-то… горьковатое, травяное. На тумбе у ложа стояла глиняная кружка с остатками какого-то отвара и влажная тряпица.

Мои ноги сами понесли меня к постели. Я не знала, что делать. Не знала, как лечить. Но я опустилась на колени рядом с ложем, как будто так и должно было быть.

Осторожно, почти не дыша, я прикоснулась к его лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Пульс на шее, когда я нащупала его пальцами, бился часто и неровно, как у загнанной птицы.

— Воды, — тихо сказала я, и Герда тут же метнулась к кувшину в углу.

Я взяла влажную тряпицу, начала осторожно протирать его виски, шею. Движения были плавными, уверенными. Не моя уверенность. Уверенность этих рук, этой мышечной памяти, которая сейчас говорила громче любого голоса разума.

Потом я потянулась к кружке, поднесла ее к носу, втянула запах. Полынь, тысячелистник… что-то еще, горькое, знакомое. Стандартный отвар от жара. Но он явно не помогал.

Я отставила кружку и снова приложила ладонь к его лбу, а затем к щекам. Жар был сухим, без испарины, что казалось мне странным. В моем мире, в моей прошлой жизни я не раз болела с высокой температурой. Помнила, как тело обливалось потом, как знобило. Здесь же было иначе: он горел изнутри, словно раскаленный камень, завернутый в сухую кожу.

«Простуда? Грипп?» — лихорадочно перебирала я скудные познания. Но при простуде обычно был кашель, насморк. Он же просто лежал, погруженный в глухой безмолвный бой. Я осторожно откинула простыню ниже, осматривая его руки, плечи. На коже не было сыпи, лишь бледность и та сухость. Мне пришлось напрячь все силы, чтобы перевернуть его на бок с помощью Герды, поддержавшей его неподвижное тело. На спине тоже не было видимых ран, только напряженные мышцы.

— Дышал ли он ртом? Хрипел? — спросила я у Хельги, уже по привычке проверяя признаки пневмонии, которые я когда-то вычитала в интернете, ухаживая за собой во время очередного сезонного вируса.

Хельга покачала головой.

— Нет. Дышит тихо, но… тяжело. Как будто ему не хватает воздуха, даже когда он не двигается.

Это не сходилось. Я снова наклонилась, прислушалась к его дыханию, положив ухо к груди. Хрипов не было, но ритм был сбитым. И снова этот горьковатый, не травяной, а скорее… металлический привкус в воздухе рядом с ним.

— Его имя? — спросила я, отрываясь. Мне нужно было как-то обозначить его в голове, перестать видеть просто больного. Это помогало думать.

Хельга молчала секунду, ее взгляд скользнул по лицу мужчины.

— Торвальд. Названый сын нашего ярла Хроальда.

Названый сын. Значит, не родной, но близкий, почти как свой. Этим объяснялась ее скрытая тревога и то, что его укрыли здесь, в глубине дома, а не в общем зале.

— Как он оказался на берегу? Что делал? — тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.

— Никто не знает, — жестко сказала Хельга. — Харальд нашел его одного. Лежал у кромки воды, как выброшенный штормом. Почему он был там один, что делал… это нужно узнать. Поэтому ему нужно прийти в себя. И рассказать.

Ее слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец. Это была не просто просьба вылечить человека. Это был приказ добыть информацию, жизненно важную для безопасности усадьбы и, возможно, для самого Харальда. На меня снова смотрели не как на странную гостью, а как на инструмент. Единственный, что был под рукой.

Хельга шагнула ближе, ее тень накрыла и меня, и лежащего Торвальда.

— Ты можешь ему помочь? — спросила она. Вопрос звучал не как просьба о милосердии, а как требование отчета о возможностях ресурса.

Я посмотрела на свои руки, лежавшие на груди Торвальда. Они чувствовали его жар, неровный стук сердца под ребрами. Я не была врачом. Я была оболочкой с обрывками чужой памяти и своими доморощенными познаниями из эпохи антибиотиков и парацетамола. Здесь, в этом мире, все это было бесполезно.

Но я смотрела на его лицо, искаженное внутренней болью, на сжатые кулаки, на тихий непрекращающийся бой. Я чувствовала на себе взгляд Хельги — жесткий, ожидающий. И взгляд Герды, полный надежды и страха.

Отказаться — значило признать свою бесполезность. А бесполезных здесь, похоже, не держали.

Я глубоко вдохнула, запах болезни заполнил легкие.

— Не знаю, — сказала я честно, поднимая на Хельгу взгляд. В ее глазах мелькнуло разочарование, готовое смениться холодным презрением. — Но… я могу попытаться. Мне нужны травы. Не те, что дают от жара. Другие. Те, что… очищают. И комната должна проветриваться, этот спертый воздух ему только вредит. И… чистая вода. Много воды.

Я говорила, опираясь на смутные ощущения, на крохи знаний из глубины этой чуждой мне памяти и на простейшую логику: снижать температуру, выводить токсины, поддерживать силы. Это был прыжок в неизвестность. Но это было действие.

Хельга изучала меня несколько долгих секунд. Потом резко кивнула.

— Скажешь, что нужно. Герда поможет. Я пришлю Ингрид, она у меня с травами управляется. Попробуй.

Я кивнула, и в этот момент что-то внутри переключилось. Страх, неуверенность, осознание собственной беспомощности — все это отступило, уступив место ясной холодной решимости. Пока я могла что-то делать, я была не просто обузой. Я была нужна.

— Герда, — повернулась я к девушке, — нужно открыть окно. Хоть на щель. И принести свежей воды, не из этого кувшина. Из колодца. И много чистых тряпиц.

Герда, не задавая лишних вопросов, тут же бросилась исполнять. Она рванула к окну, с силой отодвинула деревянную задвижку и приоткрыла промасленную кожу. В комнату ворвалась струя холодного ночного воздуха, смешавшись с тяжелым духотным жаром. Торвальд на ложе вздрогнул, его дыхание на секунду сорвалось, но он не проснулся.

Пока Герда выбегала за водой, я осталась наедине с больным. Я села на краешек ложа, положила руку ему на лоб, уже машинально отслеживая пульсацию в его висках. Мои пальцы сами потянулись к его запястьям, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Сердце работало на износ.

«Очистить. Охладить. Напоить», — твердила я себе как мантру. Я откинула простыню до пояса, обнажив мощную, но сейчас болезненно впалую грудную клетку. В свете углей я разглядела то, чего раньше не заметила: едва заметную сеточку темных прожилок под кожей в районе ключиц. Не синяки, а скорее… тени. Как будто что-то темное пыталось просочиться наружу.

Мои руки снова зашевелились сами. Я взяла почти остывшую тряпицу, смочила ее в остатках воды из кувшина и начала обтирать его грудь, шею, руки. Не просто протирая, а совершая медленные, уверенные движения от сердца к периферии, как будто пытаясь согнать жар к конечностям. Я не знала, откуда во мне этот навык, но он был здесь, глубоко в мышечной памяти.

Вернулась Герда, запыхавшаяся, с полным ведром колодезной воды и охапкой чистого грубого полотна.

— Ингрид идет, — выдохнула она.

Через мгновение в дверь вошла пожилая женщина, которую я мельком видела за ткацким станком. Ингрид. У нее было суровое, изрезанное морщинами лицо. И пронзительные светлые глаза, которые мгновенно все оценили. Она несла в руках плетеную корзину, откуда доносился сильный, сложный запах сухих растений.

— Хельга сказала, нужны травы для очищения, — без предисловий произнесла она, ставя корзину рядом со мной. — Что именно?

Я заглянула внутрь. Мой взгляд скользил по знакомым и незнакомым пучкам, и снова это странное знание поднялось из глубин. Пальцы сами потянулись к нескольким из них.

— Корень лопуха, — сказала я почти беззвучно, поднимая толстый темный корешок. — Он вытягивает дурное. И… лист березы, свежий, для отвара. И ягоды можжевельника. Немного. Для очищения крови.

Ингрид пристально смотрела на меня, ее взгляд был тяжелым, изучающим.

— Мудро, — наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучало что-то вроде уважения. — Но корень нужно долго томить. У нас есть готовый отвар зверобоя и золототысячника. Сильный. Выгонит любую хворь, если она от земли или воды.

Я колебалась. Зверобой я знала — противовоспалительное, антисептик. В моем мире его использовали. Но «выгонит любую хворь» звучало слишком по-шамански.

— Давайте оба, — решила я. — Сначала легкий отвар из березы и можжевельника, чтобы напоить. Потом, когда жар немного спадет… более сильный.

Ингрид кивнула, и между нами будто щелкнуло понимание. Мы стали соратницами в одной битве. Она принялась быстро и ловко отмерять нужное количество трав в отдельный горшок, который Герда уже поставила на тлеющие угли, раздувая их мехами.

Я же вернулась к Торвальду. Я смочила свежую тряпицу в ледяной колодезной воде, отжала и положила ему на лоб. Другой, также смоченной, продолжала обтирать руки, обращая особое внимание на ладони и запястья, где пульс был особенно явственным. Каждое движение было сосредоточенным, почти ритуальным. Я не думала о том, кто он. Я думала о том, чтобы сбить этот адский жар, который пожирал его изнутри.

— Торвальд, — прошептала я, наклоняясь так близко, что чувствовала его горячее прерывистое дыхание на своем лице. — Слышишь? Тебе нужно пить. Нужно бороться.

В ответ он лишь глухо застонал, и его веки задрожали, но не открылись. Он что-то забормотал невнятное, бессвязное, но мне стало страшно, что это его последние слова перед кончиной. Я обернулась к Ингрид.

— Отвар. Быстрее.

Пока отвар томился, наполняя комнату горьковатым, но чистым запахом, я с помощью Герды попыталась приподнять Торвальда и дать ему несколько глотков простой воды. Это было мучительно трудно. Он был тяжелым, безвольным, вода просто вытекала из уголков рта. Но нам удалось влить немного. Казалось, он даже часть проглотил.

Наконец отвар из березы и можжевельника был готов. Ингрид процедила его в глиняную чашку. Жидкость была светло-янтарной, почти прозрачной, с терпким хвойно-древесным ароматом.

— Давай, — сказала старуха, подавая мне чашку. — По капле. Чтобы не захлебнулся.

Я снова устроилась у изголовья, приподняла его голову, которая безжизненно откинулась мне на руку. Герда держала чашку. Я осторожно разжала его челюсти и начала вливать по несколько капель за раз, массируя ему горло, чтобы спровоцировать глотательный рефлекс. Прошла вечность. Чашка опустела наполовину.

Мы ждали. Минута. Две. Сначала ничего. Потом его дыхание, казалось, стало чуть глубже. Не таким поверхностным. И — о боги! — на его лбу, под прохладной тряпицей, выступили первые крошечные капельки пота. Не испарина от жара, а настоящая влага.

— Смотри, — ахнула Герда, указывая на его лицо.

Я смахнула тряпицу. Да, пот. Жар не спал, но его однородная, сухая, адская пелена была нарушена. Тело начало отвечать. Начинало бороться.

Ингрид молча наблюдала, и на ее суровом лице появилось что-то вроде удовлетворения.

— Руки помнят, — тихо сказала она, и это эхом отозвалось словам Хельги.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожь, которую я до этого сдерживала, подкатывает к коленям. Это был лишь первый крошечный шаг. До выздоровления еще далеко. До ответов еще дальше.

Это была долгая, лишенная счета ночь и еще два дня, похожих на один сплошной туманный бой.

Я почти не покидала маленькой комнаты. Мир сузился до тлеющих углей, запаха трав и хриплого дыхания Торвальда. Ингрид стала моей правой рукой, молчаливой и безотказной. Она научила меня готовить более сложные отвары, показала, как правильно делать припарки из разваренных корней лопуха, чтобы «вытянуть жар и хворобу к коже». Мы сменяли компрессы на его лбу и груди каждые несколько часов, чередуя прохладные обтирания колодезной водой с более теплыми, пропитанными отваром ромашки и шалфея для расслабления мышц.

Основной задачей стало поить его. Сначала это были лишь крохи: отвар тысячелистника для снижения жара, легкий настой шиповника для сил. Потом, когда он начал сглатывать чуть увереннее, я ввела крепкий бульон, который Герда приносила из кухни. Наваристый, жирный, сваренный на костях. Я вливала его по чайной ложке, терпеливо, иногда по полчаса сидя у его изголовья, пока не убеждалась, что хоть немного питательного попало внутрь.

Физически я делала всё, что могла: массировала его онемевшие конечности, чтобы не застаивалась кровь, переворачивала с боку на бок, чтобы не образовались пролежни. Я почти не спала, дремала урывками, сидя на жесткой табуретке, прислушиваясь к каждому изменению в его дыхании. Усталость была ватной и всепоглощающей, но она перекрывалась странной, почти животной сосредоточенностью. Он стал моей миссией, моим доказательством себе и другим, что я здесь не просто так.

На исходе второго дня произошло важное: жар наконец дрогнул. Он не спал резко, а словно отступил, оставив после себя изможденную, но уже не пылающую оболочку. Торвальд начал потеть по-настоящему — проливным прочищающим потом. Мы с Ингрид меняли на нем промокшие рубахи и простыни, и под ними открывалась бледная, но уже без той зловещей синевы под кожей плоть. Темные «тени» у ключиц побледнели, почти исчезли.

И вот утром третьего дня в комнате, кроме меня, Герды и Ингрид, была Хельга. Она стояла у окна, молчаливая и недвижимая, как каменный идол, наблюдая, как я заканчиваю очередное обтирание. Воздух был чистым, горьким от трав, но уже без смертельной тяжести. Торвальд лежал спокойнее, его грудь равномерно поднималась и опускалась.

И вдруг его веки дрогнули. Не так, как прежде, в бреду. Сознательно. Медленно, с трудом, но они приподнялись.

Я замерла с мокрой тряпицей в руке. Герда ахнула. Ингрид перестала перебирать травы. Хельга медленно повернулась от окна.

Его глаза были мутными, невидящими, затянутыми пеленой слабости и недоумения. Они блуждали по низкому потолку, по стенам и, наконец, нашли Хельгу. Взгляд зацепился, сфокусировался. Губы, потрескавшиеся и сухие, шевельнулись. Голос был тихим, хриплым, доносящимся, казалось, из самого горла.

— Где… я?

Хельга сделала шаг вперед, ее тень упала на него.

— В доме конунга Харальда. В безопасности.

Он медленно моргнул, словно осмысливая. Потом его взгляд, все еще туманный, соскользнул с нее и упал на меня. На мою руку, все еще замершую у его плеча. На мое лицо, вероятно, осунувшееся от бессонных ночей.

И в его глазах промелькнуло нечто большее, чем просто непонимание. Там было узнавание. Ошеломленное, невозможное, но узнавание. Он уставился на меня, и его брови медленно поползли вверх. Вся слабость на мгновение отступила перед силой чистого изумления.

— Ты?.. — прошептал он, и в этом одном слове был целый мир вопросов, ужаса и неверия. — Что… что ты здесь делаешь?

Ледяная игла пронзила меня от макушки до пят. Он знал. Он знал это лицо, этот облик. Он знал ту, чье тело я теперь занимала.

Я открыла рот, но слов не было. Только паника, дикая и всепоглощающая. Возможность узнать, наконец, кто я, откуда, что здесь случилось, — она была тут, в нескольких шагах, глядя на меня полными недоумения глазами.

Но Хельга была быстрее. Ее голос, холодный и не допускающий возражений, разрезал воздух, как сталь.

— Ты. Иди в свою комнату. И жди меня там.

Это был приказ. Четкий, ясный. Я обернулась к ней, и во взгляде, который я встретила, не было места для просьб.

— Но… — начало было вырываться у меня, отчаянное, глупое. Я хотела закричать: «Он меня знает! Дайте мне спросить!».

— Герда, — перебила меня Хельга, не удостоив мои попытки даже прямым взглядом, — останешься с Торвальдом. Поможешь Ингрид.

Герда, бледная и испуганная, кивнула, ее взгляд метнулся от матери ко мне, полный сочувствия и растерянности.

Я поняла. Спорить было бесполезно. Более того — опасно. Каждая секунда моего присутствия, моего любопытства теперь была на счету. Хельга видела его реакцию. Она слышала вопрос. И она поняла, что он меня узнал, и теперь она первая хочет узнать, кто же я. И не исключено, что как-то воспользоваться этими знаниями.

Сжав челюсти так, что заныли виски, я опустила глаза. Мои руки, только что такие уверенные и ловкие, беспомощно повисли вдоль тела. Я сделала шаг назад, потом еще один, не в силах оторвать взгляд от Торвальда. Он смотрел на меня все тем же потрясенным, вопрошающим взглядом, но уже сквозь начинающую накатывать новую волну слабости.

Не сказав больше ни слова, я вышла. Дверь закрылась за моей спиной с глухим окончательным стуком.

Тихий коридор, пахнущий пылью и старой древесиной, показался вдруг бесконечно длинным и враждебным. Я шла к своей комнате, и каждый шаг отдавался в висках одним и тем же вопросом, на который у меня теперь не было и не могло быть ответа.

Кто ты, в чьем теле я теперь живу? Почему мужчина был так удивлен? И почему Хельга отправила меня в свою комнату?

Я не успела дойти до комнаты, как кто-то схватил меня, зажав рот, чтобы я не смогла закричать.

Грубые мозолистые руки, пахнущие дымом, сдавили меня сзади, почти отрывая от пола. Ладонь, шершавая, как наждак, прижалась ко рту, заглушая начавшийся вырываться крик. Ужас, холодный и мгновенный, вонзился в грудь, прежде чем я успела что-либо понять.

— Молчи, — прошипел над ухом хриплый незнакомый голос.

Меня резко поволокли прочь от света факелов в коридоре. Я забилась, пытаясь вцепиться в косяк двери, но пальцы соскользнули по грубой древесине. Нога, ища опоры, ударилась о каменную стену. В следующее мгновение дневной свет сменился густой спертой тьмой. Запах сменился, теперь это была смесь затхлости, старой пыли и прогорклого жира.

Чулан. Очень маленький. Я почувствовала на спине касание грубых плетеных корзин и деревянных ящиков.

Ладонь убрали с моего рта. Воздух с облегчением ворвался в легкие, и я тут же вскрикнула — коротко, отчаянно и надеясь, что звук прорвется сквозь толстую дверь.

Ответом был не крик, а резкий удар, выбивающий воздух из легких. Затем что-то твердое и тяжелое со всей силой ударило меня по лицу.

Боль не была мгновенной. Сначала были лишь оглушительный хлопок и ослепительная вспышка в глазах. Потом мир накренился, поплыл. Я отлетела назад, ударившись плечом о стену, и скользнула на земляной пол. Во рту тут же появился теплый солоноватый привкус крови. Звон в ушах заглушил все остальные звуки.

Сквозь мутную пелену боли я едва различала темный силуэт в дверном проеме. Он был широким, коренастым.

— Заткни пасть, — прорычал тот же голос, низкий и лишенный всякой жалости. — Еще раз пикнешь — выбью все зубы. Мне сказали тебя притащить живой. Про то, чтоб целой, речи не было.

Дверь захлопнулась с глухим окончательным стуком. Щель под ней была тонкой. Полная, давящая темнота обрушилась на меня, тяжелая как саван. Лицо горело огнем, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Я прижалась спиной к холодной стене, пытаясь дышать мелко и тихо, хотя в груди все рвалось на крик. И кто этот человек? Что ему нужно от меня? Я не видела его лица, но понимала, что он стоит перед дверью, загораживая мне путь к спасению.

Его слова медленно просачивались в сознание сквозь звон в ушах. Значит, это приказ. Но чей? Хотя неважно. Важно то, что я в ловушке. И «целой» меня, похоже, оставлять никто не собирался.

Паника, холодная и липкая, сжимала горло. Но под ней глубже клокотала ярость. Я медленно, превозмогая головокружение, попыталась встать. Ноги подкосились, и я снова осела, хватаясь за скользкую от сырости стену. Мир взорвался фейерверком из белой боли и мгновенно погас.

— Что… — мой голос был хриплым, чужим, с трудом вырывался из пересохшего горла. — Что ты собираешься со мной сделать?

В темноте раздался короткий грубый смешок.

— Сделать? — он флегматично, почти скучающе переспросил. — Девчонка, я б тебя тут и прикончил, чтоб не пищала. Проще, да и тише.

От его слов по спине пробежал ледяной пот. Но он продолжал, и в его голосе сквозило скорее досадливое раздражение, чем злоба.

— Но нет. Мне велели тебя привести живой, — он придвинулся ближе, и я почувствовала запах его потного тела, перебивающий запах затхлости. — Чтоб ты и твой папаша пожалели обо всем.

— Что? — я рванула к человеку. Он точно знал, кто я, точнее, в чье тело угодила.

Мои пальцы лишь скользнули по грубой ткани его рубахи. Послышался раздраженный выдох. Он подумал, что я пытаюсь на него напасть.

— Ах, вот как… Я так и знал, что ты прикидываешься беспамятной.

Он схватил меня за волосы у виска, коротко и резко дернул на себя, а затем со всего размаху ударил моей же головой о деревянную стену чулана.

Треск. Не в черепе, к счастью. В мире. Мир треснул пополам, рассыпался на осколки света и звука, которые тут же потонули в густой непроглядной черноте. Боль была такой яркой, такой всеобъемлющей, что на миг превратилась в белый свет, а потом погасла.

Я не потеряла сознание полностью. Оно плыло где-то на дне, утяжеленное свинцовой болью. Я чувствовала, как грубые веревки впиваются в кожу запястий, когда он связывал мне руки за спиной. Ощущала, как те же веревки туго обматывают лодыжки. Движения были уверенными, быстрыми. Он делал это не впервые.

Потом его руки коснулись моего лица. Большой палец грубо надавил на челюсть, заставляя разжать зубы. В следующий миг в рот впихнули что-то жесткое, горькое и невероятно противное на вкус — свернутую в тугой комок грубую холстину. Я попыталась выплюнуть, закашляться, но он туго затянул узел другого лоскута ткани у меня за головой, намертво фиксируя кляп. Я могла только издавать хриплые, булькающие звуки, задыхаясь от собственной слюны и этого ужасного вкуса.

— Вот и славно, — его голос прозвучал где-то над ухом уже отдаленно. — Теперь полежи, красавица. Пока не приду.

Он что-то проверил, дернул за узлы, и пронзительная боль вспыхнула в запястьях. Затем тяжелые шаги удалились. Дверь скрипнула и захлопнулась. Щелкнула задвижка.

Я осталась одна. Связанная, с кляпом во рту, в абсолютной темноте. Боль в голове пульсировала, сливаясь с паникой, которая душила сильнее любого кляпа. Сознание, не в силах больше бороться с болью, страхом и беспомощностью, дрогнуло и, наконец, провалилось в бездну небытия. Последнее, что я ощутила, прежде чем тьма поглотила меня целиком, — это соленый вкус слез, смешивающийся со вкусом крови и пыли на кляпе.

Конунг Харальд

Воин, которого я нашёл на берегу, наконец, пришёл в себя. Я явился тотчас, как только за мной прислала матушка, хотя и пришлось прервать беседу с ярлом Эйриком. Разговор тот тоже обещал быть немаловажным.

— Конунг, что же ты скажешь? — мужчина явно был недоволен помехой. Черты его лица выражали крайнее раздражение.

— Не могу я отдать тебе эту девушку, — ответил я твёрдо. Просьба ярла была по меньшей мере странной, а то и подозрительной. И явился он ко мне без предупреждения, без договорённости, что само по себе настораживало. — Она не помнит ни имени, ни рода. Как я могу ею распоряжаться?

— Да беглая рабыня как есть, — пренебрежительно бросил мужчина, махнув рукой, будто смахивая пыль.

— Матушка говорит, что в ней нет духа рабыни. Скорее дочь зажиточного бонда или воина, — покачал я головой. — Да будь она даже рабыней, что я скажу её хозяину, коли тот объявится и спросит, по какому праву я распорядился его собственностью?

— Если таковой найдётся, пошли его ко мне. Я заплачу выкуп, — предложил Эйрик, и в его глазах мелькнула скупая алчность. — Или, может, ты сам глаз на неё положил?

— Забываешься, ярл, — холодно отрезал я, и слова его задели меня глубже, чем следовало. Мы с матушкой говорили о спасённой, и она предполагала, что девушка могла быть не простой работницей, а той, кого зовут ночью согреть ложе. Но зачем бежать от сытой жизни? А ещё она могла быть шпионкой, подосланной конунгом враждебного клана. Или же просто взбалмошной дочерью знатного мужа, возомнившей себя валькирией. Догадок было много, но ни одна не находила подтверждения. Память к девушке не возвращалась, а время шло. Но отдать её Эйрику я не мог. И, чего уж греха таить, не хотел.

— А что, коль полюбил я её? — крикнул ярл мне вслед, когда я уже повернулся к выходу.

— А она тебя? — внутри всё сжалось, а затем разлилось едкой горечью по жилам. Чувство странное и неприятное. Можно было бы счесть его ревностью, но с чего бы? — Вернусь — обсудим. Позовём девушку. Если пойдёт с тобой добровольно, не стану удерживать.

Эти слова дались мне нелегко, но я прежде всего конунг и должен думать о благе своих людей. В голове же назойливой мухой крутилась мысль, что не мешало бы подумать и о себе, но я отогнал её прочь.

Именно эти думы блуждали у меня в голове, когда я вошёл в покой, где лежал раненый.

— Торвальд, — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. Воин вздрогнул и медленно перевёл на меня взгляд, в котором ещё плескались остатки болезни. — Говори. Как оказался на берегу реки? Где твой ярл Хроальд?

Торвальд сглотнул, и лицо его исказила гримаса слабости и боли. Заговорил он тихо, с хрипотцой, выцеживая слова, словно через силу.

— Мы… отправились в последний набег перед зимовьем. Всё шло как обычно, но не прошли мы и половины пути, как нагнал нас гонец из селения. Весть принёс дурную: на деревню готовится набег.

— Откуда гонец узнал? — весь подобравшись, спросил я. Мирный договор с конунгом соседних земель был скреплён не так давно, и я рассчитывал на его нерушимость.

— Моя… одна… девушка из деревни пошла в лес по коренья да травы, — еле слышно прохрипел мужчина. — Подслушала разговор воинов, что обсуждали нападение.

— Не могла ли она ошибиться? — я мысленно представлял расположение селения ярла Хроальда. — Чтоб добраться до ваших земель, нужно пройти вглубь моих владений. Сделать это незамеченным людям Хронка было бы нелегко.

— А с чего ты взял, что это были люди Хронка? — усмехнулся Торвальд с горечью.

— Чьи же? — я навис над ложем. — Говори!

— Не ведаю… — голос воина стал совсем слабым. Он побледнел ещё больше, и было видно: держится из последних сил.

— Харальд, — голос матушки заставил меня отступить на шаг. — Он слишком слаб. Силы на исходе.

— Понимаю, матушка, но весть эта — как острый нож у горла, — повернулся я к ней. — Если конунг Хронк нарушил клятву и точит зуб на мои земли, я должен быть готов в любой миг встать в круг щитов.

— Умрёт он сейчас — ничего ты не узнаешь, — холодно напомнила она, кивнув на бледное лицо Торвальда.

— Ладно. Вернусь завтра и продолжим беседу, — направился я к выходу. — Кто его выхаживал? Ингрид?

— Нет, — матушка прищурилась, и её взгляд стал пристальным, изучающим. Я знал этот взгляд, он редко сулил что-то доброе. — Та безымянная, что тобой спасена. Она тут была.

— Что? — резко обернулся я. — Где она теперь?

— Отослала я её в её покои, чтобы ушей лишних не было, — ответила родительница.

— Девушка… что здесь была… — вдруг прошептал Торвальд, и мы оба обернулись к нему. — Я… знаю её.

— Что? — я в два шага очутился у постели. — Откуда? Назови имя!

Воин судорожно сглотнул, губы его задрожали.

— Зовут ее… Зовут её… Гертруда.

И, выдохнув это, он откинулся на подушки, сознание покинуло его.

Я вырвался из покоев, как из западни, и тяжелая дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной. Прохлада длинных коридоров не умерила жар, пульсирующий в висках. Гертруда. Имя жгло сознание, как клеймо.

— Харальд! — голос матери догнал меня прежде, чем я успел сделать и десяток шагов. Оглянувшись, я увидел, как она, не снижая хода, бросила через плечо стоявшей у дверей лекарке: — Ингрид! К нему! Он вновь отключился. Не дай ему уйти к предкам.

Женщина метнулась обратно в покой, а Хельга, подобрав складки платья, нагнала меня. Лицо её было серьёзно, глаза, как два острых шипа, впились в меня.

— Куда так стремительно, сын мой? — спросила она, ровно дыша, будто и не шла быстрым шагом. — На совет? К страже?

— Нет, — выдохнул я, не сбавляя ходу. Она шла рядом, и я чувствовал её взгляд на своем профиле. — Я иду к ней. К девушке. К Гертруде.

— И что же ты скажешь ей? — вопрос был прямым, как удар копья. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Скажу её имя, — прозвучало почти как вызов. — Гертруда. Тот воин… Торвальд, он узнал её.

Хельга схватила меня за рукав, заставив замедлить шаг. Её пальцы были цепки, как когти хищной птицы.

— И ты полагаешь, одно лишь имя, брошенное как кость псу, вернёт ей память? Что изменится, Харальд?

— Не знаю, — честно ответил я, пытаясь вырвать рукав, но она не отпускала. — Но если я не брошу эту кость, то никогда не узнаю, принесёт ли она плоды. Она должна узнать. Это её право.

— Право? — мать усмехнулась, но в усмешке не было насмешки, лишь глубокая, прожитая годами усталость. — Ты говоришь о правах той, чей статус не ясен. Рабыня? Заговорщица? Дочь врага? Имя может открыть ящик, из которого вырвутся духи, коих не заткнёшь обратно.

— И тем не менее я должен это сделать.

Я остановился и, наконец, встретился с ней взглядом. В её глазах я читал тревогу, но и твёрдое понимание: отговорить меня она не сможет.

Хельга тяжело вздохнула, разжала пальцы и поправила складки на моём плече, жест неожиданно мягкий.

— Тогда я иду с тобой.

— Матушка, это не…

— Тише, — она перебила меня, и в голосе вновь зазвучала сталь. — Если память к ней вернётся — и только боги знают, что она принесёт с собой: слёзы, ярость или холодный расчёт, — тебе понадобится не только меч у бедра, но и мудрый совет подле. К тому же, — она тронула амулет Фрейи у своей груди, — женщине порой легче говорить с женщиной. Идём.

Она не спрашивала больше, просто двинулась вперёд, указывая путь к покоям, где жила наша таинственная гостья. Я последовал за ней, и тяжесть в груди смешалась с лихорадочным ожиданием. Сейчас мы сорвём покров тайны. И что бы ни открылось нам за ним, пути назад уже не будет.

Мы шли по длинному, слабо освещенному коридору. Стук наших шагов по полу отдавался гулким эхом, будто за нами шел кто-то невидимый. Тяжесть разговора с матерью висела в воздухе плотнее дыма от очага.

— Матушка, — начал я, нарушая тишину, которая стала слишком громкой. — Ярл Эйрик. Он просил… нет, требовал отдать ему эту девушку.

Хельга не повернула головы, лишь слегка склонила ее, слушая. Ее профиль в полумраке казался вырезанным из старого мудрого дерева.

— И что же ты ответил, сын мой?

— Я отказал.

— Почему?

В её голосе не было осуждения, лишь спокойный испытующий интерес. Как жрица, задающая вопрос духу.

— Не знаю, — признался я, и это была чистая правда. — Что-то внутри сжалось в камень при одной мысли. Это… неверно. Как будто отдать дикого ястреба в руки того, кто захочет лишь сломать ему крылья. И потом, она не скот, чтобы ею торговать. Она человек, пусть и без памяти. Как бы ты поступила, матушка?

Хельга остановилась, и я вынужден был сделать то же самое. Она повернулась ко мне, и в её глазах, обычно таких ясных и твердых, я увидел тень, редкую для неё, тень глубокой инстинктивной тревоги.

— Я бы отдала её, Харальд, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово врезалось в сознание. — Не колеблясь.

Я замер, не веря своим ушам. Моя мать, чья мудрость и справедливость были легендой, советовала уступить наглому требованию?

— Почему? — вырвалось у меня, и голос прозвучал глуше, чем я хотел.

Она посмотрела на меня долгим пронзительным взглядом, будто взвешивая что-то на невидимых весах.

— Потому что моё материнское сердце чует угрозу. Эта девушка, эта Гертруда … Она в состоянии отнять у меня самое дорогое, что у меня есть.

В её словах была такая нехарактерная уязвимость, что холодок пробежал у меня по спине.

— Что… что это самое дорогое? — спросил я, уже догадываясь, но не веря.

Хельга положила ладонь мне на щеку. Рука её была прохладной и шершавой от прожитых лет и трудов, но прикосновение — бесконечно нежным.

— Ты, сын мой. Моя кровь. Мой конунг. Моя гордость и моя главная слабость. В её глазах, даже пустых от памяти, я вижу искру, которая может разжечь пламя. Пламя, способное либо осветить твой путь, либо спалить дотла всё, что ты строишь, и тебя вместе с ним. Отдав её Эйрику, я бы устранила эту искру. Погасила бы угрозу. Увы, — она вздохнула и опустила руку, — ты не таков. Ты пойдешь навстречу огню, чтобы разглядеть его цвет. Как твой отец. Да хранят тебя боги.

Она снова двинулась вперед, оставив меня стоять среди холодных камней с новым, еще более тяжким грузом на душе. Её слова были не предостережением, они были пророчеством. И теперь, подходя к двери, за которой ждала разгадка, я понимал, что иду не просто вернуть девушке имя. Я шел навстречу той самой искре.

Моя рука сама сжала железное кольцо на двери в её покои. Рывок, скрип петель и я шагнул внутрь, сердце стучало где-то в горле.

Пустота.

Она ударила меня тишиной. Комната была убрана, ложе заправлено. На табурете у очага не лежало то простое платье, что дала ей моя сестра Герда, которое ей невероятно шло. В воздухе не пахло травами, которыми она, по словам той же самой Герды, промывала волосы. Не было здесь ни малейшего признака жизни, будто никто и не жил вовсе.

— Нет её, — пробормотал я, и слова повисли в холодном воздухе.

— Вещей тоже нет, — спокойно констатировала Хельга, обведя комнату взглядом. Её наблюдения были безжалостно точны. — Ни сумы, ни плаща. Всё, что ей принадлежало, исчезло.

Я выскочил обратно в коридор, гнев и что-то другое, острое и колючее, как ледяной осколок, подступали к горлу. У дальней арки мелькнула тень служанки.

— Ты! — мой голос прозвучал как удар бича. Девушка вздрогнула и замерла, широко раскрыв глаза. — Немедленно найди Гертруду! Обойди все дворы, спроси у стражей!

— Г-Гертруду, конунг? — переспросила она, растерянно моргая. — Прости, я не знаю…

— Деву, которую я спас! Ту, что без памяти! — крикнул я, и эхо понесло мои слова по каменным сводам. — Ищи!

Служанка, не мешкая, бросилась выполнять приказ. Я вернулся в опочивальню, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Она сбежала, — сказала Хельга, и в её голосе не было удивления, лишь тяжелая уверенность. — Возможно, память вернулась сама. И, вспомнив, кто она, решила не задерживаться в доме незнакомого конунга.

— Неблагодарная, — вырвалось у меня сквозь зубы. Горечь заполнила рот. — Мы дали ей кров, хлеб. А она… ушла, не попрощавшись, не сказав спасибо. Разве так поступают?

Мать покачала головой, её взгляд был отстраненным, анализирующим.

— Не знаю, как поступает та Гертруда, о которой говорил Торвальд. Её я не знаю. Но ту девушку, что была здесь, с пустыми глазами и умелыми сноровистыми руками я знала. И та девушка на такое не способна. В ней не было ни лукавства, ни спеси. Была… потерянность. И благодарность, которую она не умела выразить словами. Но были стержень духа и сила воли.

— Тогда почему? — в голосе моем прозвучало отчаяние, которого я сам от себя не ожидал.

Хельга пристально посмотрела на меня.

— Ты сам сказал, что Эйрик просил отдать ему девушку. А что, если не просто просил? Что, если нашёл способ поговорить с ней? Или она, услышав об этом, предпочла бежать с ним, чем ждать, пока конунг решит её судьбу? Не исключено, Харальд, что она сбежала с ним.

Мысль ударила с такой силой, что я отступил на шаг. Картина сама собой сложилась в голове: настойчивый взгляд ярла, его странная алчная просьба. И девушка, испуганная, лишенная прошлого, готовая ухватиться за любую соломинку, лишь бы избежать неведомой участи.

Гнев вспыхнул во мне ровным холодным пламенем, выжигая растерянность и горечь.

— Тогда нужно найти Эйрика, — проговорил я, и голос мой стал низким и опасным. — И я займусь этим лично. Сейчас же. Если он посмел вывести её из моего дома без моего слова… — я не стал договаривать, схватился за рукоять меча и резко развернулся к выходу. На этот раз никакие пророчества матери не остановили бы меня. Искра, о которой она говорила, грозила разгореться в пожар, и первым в его пламени должен был ответить ярл Эйрик.

Я не пошел, а понесся. Пол под ногами сливался в серую полосу, гнев был топливом, а в ушах стоял гул. Меня не остановили ни стражи у дверей зала, ни два его личных берсерка, заслонившие было проход в покои, отведенные ярлу. Взгляд, полный дикой ярости, заставил их расступиться — они узнали в моих глазах конунга, готового на всё.

Я ворвался без стука. Эйрик сидел у стола, медленно доедая кусок оленины. Он поднял глаза, и на его лице не промелькнуло ни удивления, ни тревоги. Лишь привычная, чуть надменная усмешка тронула губы.

— Конунг Харальд, — протянул он, откладывая нож. — Не ожидал столь стремительного визита. Что случилось? Неужто вы передумали и решили отдать мне девку и так спешите сообщить об этом?

— Где она? Где Гертруда? — я перебил его, и слова вырвались хрипло. Я встал напротив, упираясь ладонями в край стола, нависая над ним.

— Кто? — брови Эйрика поползли вверх с наигранным недоумением.

— Девушка. Та, которую я спас. Она исчезла из своих покоев. Твоих рук дело, Эйрик? Ты просил её у меня. Где ты её прячешь?

Ярл медленно откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. Его спокойствие било по нервам сильнее любой брани.

— Прячу? — он рассмеялся коротко и сухо. — Конунг, ты ошибаешься. Сегодня я попросил — да, просил, не требуя, — отдать мне эту… диковинку. Ты отказал. Я принял твоё решение, как подобает гостю и союзнику. Я не видел ее со дня пира. Более того, — он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, — я даже имени её не знал. Гертруда, говоришь? Интересно.

Он говорил так убедительно, с такой спокойной уверенностью, что мой гнев начал буксовать, натыкаясь на стену его невозмутимости. Улик не было. Никто не видел, чтобы он подходил к её покоям. Да и как он мог вывести её, если все ворота на замке, а стража бдит?

— Ты клянешься? — выдохнул я, чувствуя, как почва под аргументами уходит.

— Клянусь своей честью и мечом, — Эйрик положил руку на эфес своего клинка. Жест был торжественным и, черт возьми, искренним. — Я не причастен к её исчезновению, Харальд. Более того, мне обидно, что конунг, чей хлеб я ем, заподозрил меня в таком низком деле, как похищение женщины из-под его крыши.

Он встал, выпрямился во весь свой немалый рост. Его лицо стало холодным и официальным.

— Я думаю, мне не стоит более задерживаться в твоём доме, где гостя встречают подобными обвинениями. С рассветом я покидаю твои земли. Мои люди уже готовятся.

Это был удар ниже пояса. Он превращался из подозреваемого в оскорбленную сторону. Удерживать его силой я не мог. Это грозило бы войной.

Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Воздух между нами наэлектризовался ненавистью и недоверием.

— Я не могу тебя задерживать, Эйрик, — сквозь зубы проговорил я. — Дороги свободны. Но если я узнаю, что ты лгал… ни одно ущелье в горах не укроет тебя от моего гнева.

— Я не лгу, — парировал он, не моргнув глазом. — А теперь, если позволишь, мне нужно отдать распоряжения.

Это было откровенное указание на дверь в моем же собственном доме. Я развернулся и вышел, чувствуя на спине его тяжелый колющий взгляд. Я проиграл этот раунд.

Я не пошел в свои покои. Я пошел к матери. Её мудрость сейчас была нужна мне как воздух. Я застал её перед очагом. Она пряла, смотря на огонь. Шерсть в её руках была белой и мягкой, резко контрастируя с мраком в моей душе.

— Матушка, — начал я, скинув плащ на лавку, — я говорил с Эйриком.

Она не оторвалась от веретена, лишь кивнула, давая мне продолжать. И я выложил всё: свой гнев, свои обвинения, его ледяное отрицание и заявленное решение уехать.

Хельга выслушала, не перебивая. Ритмичное жужжание веретена было единственным звуком, пока я говорил. Когда я умолк, она отложила работу в сторону и подняла на меня глаза.

— Он клялся? — спросила она тихо.

— Клялся честью и мечом.

— И ты поверил?

— Нет, — признался я. — Но я не могу не поверить. Нет ни одной зацепки. Ни одной. Она растворилась, как дым. А он… он уезжает, прикрывшись оскорбленной честью.

Хельга задумалась, её взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены светлицы.

— Значит, он либо гениальный лжец, либо говорит правду, — наконец произнесла она. — И то и другое плохо. Если лжет — он опасный и умный враг, который уже сделал свой ход. Если говорит правду… то девушка исчезла сама. И причина этому не Эйрик.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то же самое тягостное предчувствие, что сковало и моё сердце.

— Так куда же она делась, матушка? — спросил я, и в голосе моем снова прозвучала беспомощность, которую я ненавидел.

— Не знаю, сын мой, — ответила Хельга, и её голос был печален. — Но теперь я боюсь не искры, о которой говорила. Я боюсь того, что эта искра уже превратилась в пламя… и это пламя поглотит тебя, сын мой.

— О чем ты говоришь, матушка? — я нахмурился.

— Я говорю о том, что ты чувствуешь к этой девушке. О том, по какой причине ты сейчас не провожаешь обиженного ярла, а думаешь о девушке, о которой ты знаешь только лишь имя.

— Но, матушка…

— Ответь, ты любишь ее? — вопрос родительницы застал меня врасплох. Я не знал, что сказать, но она, кажется, и не ждала ответа, зная его и без моих слов.

Мир вернулся не целиком, а обрывками, как возвращаются к берегу после того, как тебя протащили по дну. Сначала тело ощутило качку, тряску, ритмичную и проникающую в кости. Казалось, будто я лежу в люльке, которую кто-то неистово раскачивает на бушующих волнах. Потом запахи прорвались сквозь пелену беспамятства — едкий терпкий дух конского пота, немытого тела и… овса. Горьковатая овсяная пыль щекотала ноздри, смешиваясь со сладковатой затхлостью заплесневелой ткани. Сквозь толстый слой ваты, в которую было завернуто моё сознание, просачивались голоса.

— …посреди мешков. Никто не полезет досматривать телегу ярла с фуражом для коней… Будет спать до самой границы…

— А коли проснётся?

— Не проснётся. Зелье крепкое. А коли замычит… знаешь, что делать.

Голоса были мужские, низкие, бесцветные — привыкшие к повиновению и грязным делам. Я попыталась пошевелить тяжёлым ватным языком, издать хоть звук — стон, предупреждение, мольбу. Из горла вырвалось лишь хриплое бессмысленное бульканье, которое тут же раздавила в затылке острая ослепляющая боль. Не удар, а скорее короткое жестокое погружение в бездну. Тьма сомкнулась без снов и мыслей, оставив лишь пугающее небытие.

Я приходила в себя медленно, как будто всплывая со дна тёмного колодца. Тряска исчезла. Тело лежало неподвижно, но каждая мышца горела странной ломотой, будто после долгой болезни. Запахи сменились — теперь в воздухе висели густые, почти осязаемые ароматы: дым от смолистых сосновых поленьев, прелая земля под ногами и наваристая жирная похлёбка с диким луком и дичью. Этот запах был настолько сильным и реальным, что заставил меня открыть глаза.

Я лежала не на мешках. Подо мной был твёрдый, утрамбованный земляной пол, покрытый грубым потёртым тюфяком, набитым соломой. Она хрустела при малейшем движении и кололась через тонкую ткань рубахи. Над головой нависал низкий потолок из тёмных неотёсанных бревен. Сруб. Стены, сложенные из толстых плах, были тёмными от копоти и времени. Щели между бревнами были законопачены мхом. В маленькое и узкое окошко пробивался холодный серый свет — не солнечный, а рассеянный, будто сквозь тучи. В углу, сложенный из грубых камней, дымил очаг, над которым на железном крюке висел чугунок. Пламя лизало его почерневшее дно, и оттуда, из-под тяжёлой крышки, шёл тот тошнотворный запах.

Внутри всё гудело слабостью, как после долгого голода. Голова была тяжёлой и раскалывающейся, мысли вязли, как в болотной тине. В затылке пульсировала тупая боль — оттуда, где меня «успокоили». Горло пересохло и болело.

— О, жива, — прозвучал голос. Не тот, что слышала сквозь сон. Другой. Грубый, с хрипотцой, словно горло протёрто песком. В поле моего мутного зрения возникла фигура в грязной, засаленной рубахе, с лицом, изрытым старыми оспинами. Он держал в руках грубо выструганную деревянную миску, от которой валил пар. — Хочешь жрать? Ярл велел кормить. Чтобы живой его дождалась.

Он протянул миску прямо перед моим лицом. Вид жирного мутного бульона, в котором плавали куски жилистого тёмного мяса и луковицы, вызвал в моём желудке резкий неконтролируемый спазм. Меня просто вывернуло. Я едва успела отвернуться от тюфяка, как горло сжалось и меня вырвало прямо на земляной пол. Вырвало пусто, одной жгучей желчью и леденящим ужасом.

Рябой рассмеялся. Злой, короткий, лающий смех, в котором не было ни капли человеческого тепла.

— Ого! — фыркнул он, отставив миску, и брызги похлёбки попали мне на руку. — Да ты и правда больная. Или… — его взгляд, масляный и пронзительный, медленно скользнул по моей фигуре, задержавшись на животе с неприкрытым гадливым любопытством. — Может, конунг-то наш шустрый оказался? Уже воротит? Обрюхатил тебя, что ли, пока ты у него в хоромах привечалась? Ха! Ярлу Эйрику такой подарок не понравится. Брезгует он чужим добром. Не любят у нас чужих щенков в стае.

Второй воин, сидевший на чурбаке у самого огня и точивший длинный нож о точильный брусок, резко поднял голову. Его лицо было моложе, заострённым, с жёсткой складкой у рта и холодными, как речной лёд, глазами. Звук стали о камень прекратился.

— Бьёрн, заткнись, — бросил он коротко, но так, что в тихом голосе прозвучала прямая неоспоримая угроза. — Лучше помалкивай о том, чего не знаешь. И о том, что знать не положено. Ярл не за слова платит, а за молчание.

Бьёрн усмехнулся уже беззвучно, лишь криво дёрнул плечом, плюнул в сторону очага, и слюна зашипела на раскалённом камне. Он отошёл, шаркая ногами по земляному полу, но его слова повисли в душном, пропитанном дымом и страхом воздухе избы, отравляя его сильнее, чем кислый запах рвоты у меня под боком.

Я закрыла глаза, притворяясь, что снова отключилась, но под веками всё плясали багровые пятна от огня. Внутри всё застыло и сжалось в комок леденящего ужаса. Конунг… Щенки… Ярл Эйрик… Эти слова, эти обрывки смыслов не складывались в ясную картину моего прошлого, зато с мерзкой точностью складывались в картину моего настоящего. В ловушку. В клетку из тёмных бревен, охраняемую грубыми руками и злыми языками. Я была здесь. У него. Значит, Эйрик — тот самый, который смотрел на меня как на кусок свежего и аппетитного мяса… он всё-таки оказался причастен. Я была у него. Не гость, не человек. Вещь. Добыча.

От этой мысли, холодной и окончательной, спазм скрутил желудок снова. Уже сухой, мучительной судорогой, от которой потемнело в глазах. Я сжалась на тюфяке, стараясь дышать тише, стать меньше, незаметнее, пока моё тело и разум пытались хоть как-то собраться воедино перед лицом новой неведомой беды.

Время в избушке текло странно: то растягиваясь в бесконечную муку тишины, сломанной лишь потрескиванием огня да звенящим свистом точильного камня о сталь, то сжимаясь в короткие вспышки страха, когда Бьёрн вставал и начинал похаживать по тесному пространству. Я сжималась вся от его взгляда, скользящего по мне, как по вещи на полке. Я лежала, притворялась спящей, и постепенно, сквозь густой туман слабости и боли, ко мне возвращалось ощущение тела. Руки, ноги, которые слушались, хоть и были ватными. Язык, прилипший к нёбу. Но главное — возвращалась тень воли. Та самая, о которой говорила Хельга. Не память, нет. А упрямое, глухое чувство, что так нельзя. Что я не вещь.

Я медленно открыла глаза, уже не притворяясь. Молодой воин у огня первым заметил движение. Он перестал точить нож, просто держа его в руке и наблюдая.

— Воды, — выдавила я скрипучим чужим голосом. Горло горело.

Бьёрн фыркнул, но молодой, не говоря ни слова, поднялся, зачерпнул ковшом воды из деревянного ушата в углу и протянул мне. Я с трудом приподнялась на локте, взяла ковш дрожащими руками и сделала несколько мелких жадных глотков. Холодная влага была лучше любой похлебки.

— Спасибо, — прошептала я, возвращая ковш. Он молча принял его и вернулся на свое место.

— О, заговорила наша пташка, — усмехнулся Бьёрн. — Что, вспомнила, наконец, как тебя зовут? Иль конунг так и звал: «Эй ты»?

Я проигнорировала его. Взгляд мой перешел на более молчаливого воина. Он казался… не жестоким. Профи. Исполнителем.

— Что вы от меня хотите? — спросила я прямо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зачем вы меня похитили? Что происходит?

Молодой воин обменялся коротким взглядом с Бьёрном. Тот пожал плечами, как бы говоря «чего уж там».

— Тебя не похищали, — на удивление спокойно ответил молчаливый. Его звали, кажется, Рагнар, я уловила имя, когда Бьёрн к нему обращался. — Ярл Эйрик проявляет заботу. Видит, что конунг не способен обеспечить безопасность своей… гостье. Решил взять опеку на себя.

Ложь была настолько наглая и гадкая, что от нее снова захотелось стошнить. «Забота». С ударом по голове и перевозкой среди мешков с овсом.

— А что он от меня… в этой «опеке» ждет? — выдавила я.

Бьёрн захихикал, но Рагнар снова бросил на него успокаивающий взгляд.

— Это уже вопросы к самому ярлу. Он приедет и сам все объяснит. Тебе осталось только ждать и вести себя смирно.

— Когда он приедет? — в голосе моем прозвучала нота отчаяния, которую я не смогла сдержать.

— Неизвестно, — покачал головой Рагнар, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — Конунг Харальд оказался излишне подозрительным. Устроил шум, обыски. Задержал ярла для разбирательств. Говорят, чуть не до кровопролития дело дошло. Ярлу пришлось оправдываться и доказывать свою непричастность. Теперь он вынужден задержаться, чтобы не выглядеть бегущим. Жди.

«Излишне подозрительным…» Эти слова отозвались во мне странным, теплым и острым одновременно чувством. Харальд… искал. Не просто заметил пропажу, а поднял тревогу. Допросил ярла. Грозился. Значит, для него я не была просто одной из девушек, что проживали в большом доме конунга. Значит, его гнев в коридоре, его требовательные глаза… в них была не только обида хозяина. Было что-то еще. И это «что-то» заставило его бросить вызов ярлу.

А Эйрик… Эйрик вынужден был отступить, притвориться чистым. И теперь ждал, когда страсти улягутся. И я была здесь, в этой прокопченной лесной ловушке, проблемой, которую нужно было или забрать тихо, позже, или… ликвидировать, если что-то пойдет не так.

Страх внутри сжался, превратившись из панического ужаса в холодную тяжелую глыбу под ложечкой. Но вместе с ним окрепла и та самая воля. Значит, время у меня еще было. Я не была обречена в эту же секунду. А пока я жива и в сознании, есть шанс. Пусть крошечный, призрачный. Нужно было думать. Наблюдать. Искать слабое место.

Я кивнула, делая вид, что смирилась с этим объяснением, и снова откинулась на тюфяк, закрыв глаза. Но теперь я не просто терпела. Я ждала. И готовилась.

Сон, еда и вода делали свое дело. Постепенно, день за днем, а судя по смене серого света в окошке на густую ночную тьму, их прошло несколько, слабость отступала. Голова прояснялась, хотя тупая боль в затылке напоминала о себе при каждом резком движении. Я уже могла сидеть, опираясь на стену, и даже сделала несколько неуверенных шагов по избе, когда Рагнар ненадолго выходил наружу, а Бьёрн дремал, растянувшись у двери. Мое тело возвращалось ко мне, но вместе с ним, в тишине вынужденного бездействия, ко мне стали приходить и тени прошлого. Не память — сны. Яркие, обрывистые, как вспышки молнии в ночном небе.

Сначала я увидела девушку. Я знала, что ее зовут Алана. Не моим нынешним, смутным знанием-ощущением, а ясно и отчетливо, как знала, что огонь горяч, а вода мокра. Алана. Она была чуть младше меня, с длинными, заплетенными в толстую косу волосами цвета огня и веснушками на вздернутом носу. Она смеялась, помогая мне развешивать на солнце выстиранные рубахи во дворе большого крепкого дома. Дома с резными наличниками и дымом, идущим из трубы ровной струйкой. Я чувствовала к ней теплую сестринскую привязанность. Она была то ли женой, то ли возлюбленной того самого Торвальда. Я видела его часто: серьезного крепкого мужчину с умными добрыми глазами, который приносил то глиняный кувшин с медом, то связку свежей рыбы. Он разговаривал с моими… родителями? Да. С высокой строгой женщиной с волосами, убранными в тугой узел, — матерью. И с мужчиной, чье лицо было скрыто тенью от копоти очага, но в осанке которого читалась непререкаемая власть. Отец. Ярл. Я была дочерью ярла. Уважаемой. Любимой.

А потом приснился иной сон. Не мирный, а напряженный, натянутый, как тетива лука перед выстрелом.

Пиршественный зал. Не такой огромный и мрачный, как у Харальда, но просторный, уютный от тепла человеческих тел и горящих факелов. Дым от очага стелился под потолком из темных балок. На резном высоком сиденье восседал отец. Рядом с ним мать, прямая и невозмутимая. А напротив, на почетном месте для гостей, сидел он. Эйрик.

Он был моложе, чем сейчас, но в его холодных светлых глазах уже читалась та же самая хищная расчетливость. Он не пил безудержно, как другие, а лишь пригубливал мед из массивной роговой чаши, его взгляд скользил по залу, оценивая, взвешивая. И время от времени этот взгляд останавливался на мне. Я сидела чуть поодаль среди женщин и чувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками — не то от страха, не то от брезгливости.

Пир подходил к концу. Гости, разгоряченные медом, начали расходиться. И тогда отец кивнул Эйрику, приглашая его пройти в небольшую, отгороженную резной ширмой комнату — место для приватных переговоров. Я замерла, сердце забилось чаще. Мать тихо положила свою прохладную сухую руку мне на запястье, как бы говоря «стой, жди».

Из-за ширмы доносились голоса. Сначала низкий, размеренный голос отца. Потом более молодой, уверенный голос Эйрика. Они говорили о землях, о границах, о союзах. И тогда среди перечисления выгод и перспектив прозвучало главное:

— И, чтобы скрепить наш союз навеки, я прошу руки твоей дочери, — произнес Эйрик, и в его голосе не было ни капли трепета или любви. Только холодная деловитость. — Мой выкуп за нее будет достоин ее: три корабля, двадцать голов отборного скота, серебро весом с нее саму и право на ловлю в моих водах для твоих людей на три поколения.

Отец долго молчал. Я слышала, как потрескивают поленья в очаге. Это был щедрый, более чем щедрый выкуп. Он говорил не только о богатстве Эйрика, но и о его серьезных намерениях, о его желании заполучить этот союз.

— Она — свет очей моих и матери ее, — наконец сказал отец, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. — Ее воля для нас важна. Я не отдам ее, как мешок с зерном, даже за все твои сокровища, Эйрик. Я должен спросить ее.

Меня позвали. Я вошла, чувствуя, как ноги подкашиваются. Отец смотрел на меня с бесконечной нежностью и грустью. Эйрик с холодным изучающим интересом, будто рассматривал особенно ценный трофей.

— Дитя мое, — сказал отец мягко, — ярл Эйрик сватается к тебе. Он предлагает богатый выкуп и прочный союз между нашими домами. Что скажешь ты?

Я посмотрела на Эйрика. На его тонкие, плотно сжатые губы. На глаза, в которых не было тепла, только расчет. Я вспомнила его слуг, жестоких и грубых. Вспомнила слухи о его нраве, которые дошли и до меня. Я представила жизнь с ним. Жизнь в его холодных каменных палатах, под его властным, не терпящим возражений взглядом.

И тогда из моей груди вырвалось слово. Тихое, но твердое как кремень:

— Нет.

В воздухе повисла тишина. Эйрик даже не изменился в лице, лишь брови чуть приподнялись, будто он столкнулся с неинтересной, но досадной помехой. Отец закрыл глаза на мгновение, и мне показалось, я увидела в них облегчение, смешанное с тревогой.

— Ты слышал, ярл Эйрик, — произнес отец, и его голос снова стал жестким, властным. — Отказ моей дочери — мой воля. Союз наш, если он будет, должен строиться на иной основе.

Эйрик медленно кивнул, поднялся. Его лицо было каменной маской.

— Я услышал, — сказал он без эмоций. — Воля твоей дочери… почитаема. Желаю тебе мудрости в выборе союзников, ярл. И ей счастья в ее выборе.

Он поклонился слишком формально и вышел. А я стояла, дрожа от напряжения, и понимала, что только что нажила себе могущественного и жестокого врага. Врага, который не прощает отказа. Врага, для которого честь и воля женщины ничто перед его амбициями.

Я проснулась на жестком тюфяке в душной лесной избушке, с криком, застрявшим в горле. И поняла. Поняла все. Это была месть. Холодная, отложенная, но неотвратимая. Он не заполучил меня тогда как жену. Он заполучил меня теперь как добычу. Как трофей, который все равно будет его, но уже без всяких выкупов, прав и почестей. Просто вещь.

Конунг Харальд

Третий день после исчезновения.

Я сидел в пустом зале на своем резном, застеленном мехами и шкурами троне. Там, где обычно бушевал огонь очага, горел лишь одинокий факел, отбрасывая длинные неровные тени на стены. Гул пиров, запах жареного мяса и меда казались теперь чем-то из другого времени, из другого мира. Этот мир был холодным, тихим и полным яда. Ярость, которая в первый день рвала меня изнутри, требуя немедленно схватить Эйрика и переломать ему все кости, остыла. Она превратилась в ледяную глыбу в груди, тяжелую и твердую. Расчетливую.

Я знал, что это он. Знал с той же уверенностью, с которой знал, что солнце встает на востоке. Звериный холод в его глазах во время допроса, слишком гладкие, слишком приготовленные ответы. Его люди, похожие на стаю молчаливых дисциплинированных волков. Но знание без доказательства — пустой звук. Слово конунга против слова ярла. Без тела, без крика, зафиксированного кем-то, кроме меня и Хельги, это всего лишь подозрение. Оскорбление, которое он может обратить против меня и настроить других ярлов на конфликт со мной.

Я закрыл глаза, и передо мной возникло ее лицо. Не то бледное, измученное, которое я увидел на берегу, а более живое, с тем самым упрямым огнем в глазах, когда она потребовала говорить с ней напрямую. «Просто девушка». Нет. Никогда. Она была цепью, брошенной в темную воду моей жизни, за которой я потянул и обнаружил под собой бездну. Она была вопросом без ответа, вызовом моей власти и моему пониманию мира. И теперь кто-то посмел взять этот вопрос, этот вызов и спрятать его в темный ящик, будто это вещь, трофей. Посягнуть на то, что было под моей защитой. Под моим кровом.

Эта мысль жгла меня сильнее всего. Кров. Охрана. Мои люди. Ульф стоял у дверей, его лицо было каменным от чувства собственного унижения. Он и его воины прочесали все леса и берега вокруг. Ничего. Ни клочка ткани, ни следов борьбы, ни пятен крови. Как будто ее подхватила и унесла сама ночь. Это говорило о профессионализме. О холодной, чистой злости. О предварительном планировании. Все это указывало на Эйрика.

Я открыл глаза.

— Ульф, — сказал я, не меняя положения, — пригласи ярла Эйрика. Скажи, что я желаю с ним побеседовать перед его отъездом. О… укреплении наших отношений после этой неприятной неясности. И о его пути домой.

Ульф молча кивнул и исчез в темноте коридора. Его молчание было красноречивее любых слов. Он жаждал действия. Я тоже. Но сейчас требовалось действие другого рода — тонкое, как движение иглы в темноте.

Эйрик появился не сразу. Он дал себе время, показывая, что не спешит на зов, что он занят своими делами. Когда он вошел, первое что мне бросилось в глаза, это его выражение лица: маска спокойной, почти усталой вежливости. В его глазах я увидел тот же холодный расчет, что и три дня назад. Он не чувствовал вины. Он чувствовал лишь досаду от помехи.

— Харальд, — сказал он, слегка склоня голову, — я готов к отъезду. Мои люди уже погрузили вещи. Благодарю за гостеприимство, несмотря на… тени, которые легли на наш последний вечер.

— Тени, — согласился я, не вставая. — Именно поэтому я хотел поговорить. Отпускать гостя в таком неопределенном состоянии не в моих правилах. Это может породить недоразумения в будущем.

Я позволил ему сесть. Он занял место напротив, удобно расположившись, будто пришел на дружеский совет.

— Недоразумения уже порождены, — заметил Эйрик, его тон был ровным, но в нем звенела сталь. — Обыск моих покоев, допрос моих людей… Это не те знаки доверия, которые укрепляют союз между ярлом и конунгом.

— Союз крепок на правде и чести, — ответил я, смотря прямо на него. — Если правда неясна, приходится искать ее во всех углах. Как охотник, который, не найдя следов на открытом месте, начинает проверять каждую расщелину, каждую нору, — я сделал паузу, давая словам отягчить воздух, осесть в нем. — Я забочусь о безопасности всех в моем доме. И об их безопасности… после того, как они покинут мой дом.

Эйрик чуть скривил губы, что могло быть принято за полуулыбку.

— Твоя забота трогательна, Харальд. Но мои люди опытные воины. Дорога нам известна. Мы не нуждаемся в дополнительной охране.

— В известную дорогу иногда врываются неожиданные тени, — продолжил я. — Особенно когда одна тень уже проскользнула через мои ворота. Я думал отправить с вами несколько своих людей. Для сопровождения. Чтобы убедиться, что никакие другие… неприятности не встретятся вам на пути.

Это был прямой вызов. Сопровождение было равноценно аресту. Он бы оказался в окружении моих воинов, лишенным возможности отправить гонца или свернуть в сторону. Эйрик понял это мгновенно. Его глаза чуть сузились.

— Это будет выглядеть странно, — сказал он мягко, но уже без тени улыбки. — Как будто ты не доверяешь моей способности защитить себя. Или как будто опасаешься, что мы сами станем источником неприятностей. Это может посеять нехорошие слухи.

— Слухи уже посеяны, Эйрик, — я позволил своему голосу стать чуть жестче. — И посеяны они самим событием. Девушка исчезает в ночь перед отъездом такого… опытного, внимательного человека, как ты. Это совпадение, которое будоражит ум. Будто кто-то специально хотел, чтобы подозрение пало именно на тебя, — я наклонился вперед, опираясь на локти. — Может быть, у тебя есть враги здесь, на моих землях? Враги, которые хотели очернить тебя перед отъездом, создать мне проблему? Если так, я хотел бы знать их. Чтобы защитить не только тебя, но и порядок в своих владениях.

Игра была тонкой. Я перекладывал вину на предполагаемых врагов, предлагая ему роль жертвы интриг. Это давало ему возможность согласиться на охрану под этим предлогом или же отказаться, но тогда его отказ выглядел бы как нежелание помочь мне найти «реальных виновников». Эйрик молчал несколько секунд, его пальцы слегка постукивали по ручке кубка, из которого он не пил.

— Я ценю твою проницательность, Харальд, — сказал он наконец. — Но, думаю, это не враги. Это просто трагическая случайность. Возможно, девушка, оправившись от потрясения, сама решила уйти. Воля у нее, как я заметил, была сильная. Возможно, она встретила какого-то лесного духа или просто… заблудилась. Леса здесь густые, — он посмотрел на меня, и в его глазах появился искушающий огонек. — Ты обыскал мои вещи. У тебя есть хоть один свидетель, который видел ее с моими людьми? Или хоть одна вещь, которая связывает ее со мной?

Это был удар в самое слабое место. Я не имел ничего. Ничего, кроме своего убеждения и той ледяной глыбы в груди.

— Нет, — признал я. — Но отсутствие следов часто говорит о мастерстве охотника больше, чем их наличие.

Эйрик встал. Его движения были спокойными, уверенными.

— Я понимаю твою тревогу, Харальд. Но мне пора. Дела в моих землях не терпят отлагательств. Позволь мне отбыть с моими людьми. Если ты найдешь… что-то, что связывает эту печальную историю со мной, ты знаешь, где меня найти. Я всегда открыт для разговора. На основании фактов.

Он кланялся формально, без тепла. Он уходил. Он побеждал в этой игре в кошки-мышки, потому что у него было то, чего у меня не было: доказательство его вины было спрятано где-то в лесах в виде девушки, которую я не мог найти. И он знал это.

— Эйрик, — сказал я, и голос мой звучал почти как просьба, что было опасно, — северные ветры говорят, что к ночи начнется буря. Путь через горные перевалы будет опасен. Почему не остаться еще на день? Мы могли бы… обсудить границы ловли в западных реках. Мне нужен совет опытного человека.

Он остановился у двери и повернулся. В его взгляде я увидел не просто холод, а легкую, почти насмешливую усталость.

— Я благодарен за предложение, Харальд. Но мои корабли ждут на севере. Они менее подвержены влиянию горных ветров. А совет… я думаю, ты найдешь более свежий и беспристрастный совет среди своих собственных людей. Мне пора.

И он вышел. Ульф, стоявший рядом, смотрел на меня. В его глазах были ярость и вопрос. Я сидел в темноте зала, и ледяная глыба в груди начала раскалываться. Не от тепла. От новой, более черной и решительной ярости. Он уезжал. Он уезжал с ней. Я был уверен в этом. И я ничего не мог сделать, чтобы остановить его прямо сейчас.

Тишина после ухода Эйрика была звенящей. Ледяная глыба в моей груди все-таки раскололась, и сквозь трещины хлестал поток огненного ядовитого металла. Я не двигался, лишь пальцы медленно сжимали резных волков на подлокотниках, пока суставы не побелели.

— Ульф, — произнес я, и мой голос, низкий и натянутый как тетива, разорвал это молчание.

Воин шагнул вперед, его лицо было застывшей маской ожидания приказа. Ожидания искупления.

— Он уезжает с рассветом. Я не могу задержать его здесь без причины, которую можно обернуть против нас. Но я не могу позволить ему уйти.

— Прикажешь задержать силой? — в голосе Ульфа не было сомнений, лишь готовность. Готовность к войне.

— Нет. Пока нет. Есть другой путь. Они будут двигаться на север, к фьорду, где стоят их корабли. Но Эйрик хитер. Он может изменить маршрут. Я хочу, чтобы ты и десять наших лучших следопытов последовали за ними. Не вступая в бой. Вы — тени. Вы должны узнать, везут ли они с собой пленницу. И если да, где ее прячут. Начните поиск здесь, до их отъезда. Опросите всех: конюхов, девушек из кухни, пастухов на дальних пастбищах. Кто что видел в той ночи. Лишний конь, чужая телега, свежий след колеса на лесной тропе. Любую мелочь.

Ульф кивнул, глаза загорелись мрачным огнем. Действие. Наконец.

— И, Ульф… если они обнаружат вас… — я поднял на него взгляд, — не дайте себя взять живыми. Но если увидят, что их выслеживают, это может заставить их проявить поспешность. А поспешность рождает ошибки. Иди.

Ульф молча склонил голову и исчез, растворившись в предрассветных сумерках коридора. Он передал приказ, и десять невидимых теней выскользнули из усадьбы раньше, чем трубы возвестили об отъезде Эйрика.

А сама усадьба уже раскалилась, как меч в горне. Новость о задержании ярла Эйрика и исчезновении безымянной девы-гостьи разносилась, как пожар в сухом лесу. Обычный порядок рухнул, замененный тревожным гулом и перешептываниями в темных углах.

Я вышел в главный двор, и на меня обрушилась эта расколотая реальность.

У колодца собралась кучка моих дружинников. Их лица были хмуры, позы напряжены. Они чувствовали себя опозоренными. Позор не найти врага под собственным носом горше любого поражения в честном бою. Они жаждали крови либо Эйрика, либо своей собственной в бою за искупление. При виде меня они выпрямились, но в их глазах читался немой вопрос: “Когда?”.

У столовой палаты, курируя упаковку даров, я увидел ярла Борна из Западных Долин — старого, опытного и осторожного. Он поймал мой взгляд и медленно, почти незаметно покачал головой. Предостережение. Слишком опасно. Без доказательств это кинжал в спину закона. Рядом с ним молодой и горячий ярл Хакон, сын моего старого союзника, говорил что-то своим людям, яростно жестикулируя. Его голос долетал обрывками: «…вызов всем нам! Если гость не защищен под кровом, то какой смысл в клятвах и круге?». Он видел в этом шанс проявить себя, бросить вызов старшему, встать на мою сторону, если я выступлю в бой первым.

Слуги шныряли, стараясь не встречаться со мной взглядом. Их мир был миром стен и слухов. Я слышал обрывки шепота, проскальзывающие сквозь скрип телег и ржание коней:

«…сама виновата, ходила где не надо…» «…Харальд не то что его отец, раз такое допустил…» «…Эйрик всегда был как та ядовитая змея под камнем…» «…теперь война будет….» «…почуяв слабину…»

И среди этого хаоса, словно ледяная неподвижная скала, стояла Хельга. Она не суетилась, не говорила ни с кем. Она стояла у дверей женской половины, завернутая в темный платок, и ее взгляд, неумолимый и тяжелый как свинец, был прикован к воротам, через которые должны уйти люди Эйрика. Когда я приблизился, она повернула к мне свое бледное, заострившееся за эти дни лицо.

— Они или увезли ее уже из усадьбы в ночь исчезновения, или сейчас увезут с собой, — сказала она тихо, но так, что слова звучали четко сквозь весь шум. — Живой или мертвой — другое дело. Но она с ними. Я чувствую это.

— Чувств мало, матушка, — ответил я, и голос сорвался на хрип. — Нужны глаза. Руки. Доказательства.

— Есть старые пути, — шепнула она, и в ее глазах мелькнул отсвет того самого древнего знания, которое всегда пугало и притягивало меня. — Можно предложить ему Ордалию. Пусть возьмет в руку раскаленный металл или пройдет между огней. Пусть боги рассудят. Если он откажется… это тоже будет знаком.

Я сжал зубы.

— Он не откажется. Он воспримет это как оскорбление, как признание моей слабости. И будет прав. Я не могу судиться с ним, как две старухи у колодца. Я конунг.

И тут же думал: «А что, собственно, я могу? Что я должен?»

Я вернулся в свои покои, но не для отдыха. Стоял у узкого окна, смотрел, как первые лучи солнца окрашивали восток в кроваво-красный цвет. Внутренний шторм бушевал сильнее внешнего.

Закон. Обычай. Мир. Без тела, без кричащего свидетеля моё обвинение было пустым звуком. Если бы я задержал Эйрика силой, я развязывал бы междоусобицу. Десятки, сотни жизней своих людей положил бы на чашу весов. Ради чего? Ради безымянной девушки? Хорошо, она была не безымянной уже, с помощью Торвальда я знаю, что она дочь ярла и зовут ее Гертруда. Но мир со змеей Эйриком был хрупким и отравленным, но он существовал. Он сохранял жизнь, торговлю, силу.

Но стоило мне закрыть глаза, и я снова видел её. Не как символ, не как вызов моей власти. А как человека. Упрямый взгляд, встретивший меня впервые. Сломанное, но не сдавшееся тело на берегу. Тихий голос, задающий неудобные вопросы. «Вы называете это справедливостью?» Она успела перестать быть просто «девушкой». Она стала занозой в сердце. И мысль о том, что Эйрик может увезти её, сломать, уничтожить где-то в своих каменных мешках на севере, вызывала во мне такую яростную, животную тоску, что я чуть не рычал от бессилия.

Что было важнее? Мир с этим змеем или её жизнь?

И ответ приходил не из разума, а из той самой ледяной ярости, что сменила первый пыл. Ответ был прост и ужасен: «Мира с таким человеком не бывает. Он либо отравлял тебя медленно, либо перегрызал горло, когда отвернешься». А она… она была настоящей. Единственной настоящей женщиной за последние годы.

За дверью послышались шаги. Быстрые, тяжелые. Не слуга.

Вошел Ульф. На его обычно невозмутимом лице было взволнованное выражение. Он был весь в снегу и инее.

— Конунг. Конюх. Старый Эйнар. Он не спал той ночью — болели старые раны. Сидел у своей лачуги на краю выгона. Видел, как перед самым рассветом от леса отделилась телега. Не наша. Запряжена парой крепких чубарых коней. Он подумал, что это поздние торговцы. Но телега была пустой. А на облучке сидели двое в плащах с северным орнаментом по краю. Он узнал узор.

Я замер, сердце колотилось как набат.

— Куда?

— Не к воротам. Они свернули на старую тропу. Ту, что ведет к Черному ручью и дальше в глухие леса, к скалистому берегу. Не к основному фьорду. К бухте Молчания.

Бухта Молчания. Крошечная, скрытая скалами бухта по пути к северу. Идеальное место, чтобы тайно погрузить… груз… на корабль, не замеченный основными стражниками у большого порта.

Доказательства? Все ещё нет. Но теперь была нить. И уверенность, вспыхнувшая в моей груди ярче утренней зари, сильнее любого свидетельства.

Я посмотрел на Ульфа, потом на окно, где уже вовсю светало. Внизу во дворе начиналось движение — люди Эйрика выводили коней, грузили последние вьюки. Сам Эйрик в дорожном плаще уже садился в седло своего рослого вороного жеребца.

Холодная ярость кристаллизовалась в решении. Четком, как удар клинка.

Я повернулся к Ульфу.

— Собери отряд. Не десять. Тридцать лучших. Тихо. В полном вооружении. Через восточные ворота по оврагу. Вы знаете тропу к Черному ручью. Обгоняйте их. Я задержу его здесь ещё на полдня. А ты найди эту телегу. Или место, куда он её увез. Найди её. Если она там… сигнал дымом. Я приду.

Ульф кивнул, и на его лице впервые за три дня появилось что-то похожее на оскал. Он уже разворачивался, но я схватил его за плечо.

— Живой, Ульф. Мне нужна она живой. Остальное… как получится.

Затем я надел свой темный плащ с серебряной застежкой в виде волка, взял рог и вышел на высокое крыльцо, выходящее во двор. Все замерли, глядя на меня. Эйрик, уже в седле, обернулся. На его лице было вежливое, но уставшее ожидание прощальных формальностей.

Я поднял рог, но не трубил в него. Вместо этого мой голос, низкий и властный, разносился по двору, заглушая утренний гомон.

— Ярл Эйрик! Перед твоим отъездом я вспомнил об одном деле. Старый спор о границе лугов у Ревущего камня. Твои люди косили там в прошлое лето. Я считал вопрос улаженным, но только что мне принесли карту с печатью твоего отца. Давай разрешим это сейчас, пока память свежа и свидетели здесь. Чтобы между нами не осталось и тени недопонимания.

Воцарилось потрясенное молчание. Спор о каких-то лугах? Сейчас? Эйрик замер, и на его безупречном лице впервые появилась трещина — быстрое ядовитое раздражение. Он не мог отказаться открыто. Отказ от обсуждения границы перед другими ярлами был грубейшим нарушением протокола и признанием собственной спешки, которая теперь выглядела более чем подозрительно.

Он медленно, очень медленно слез с коня. Его глаза встретились с моими глазами через весь двор.

— Конечно, Харальд, — сказал он, и в его голосе звенела тонкая, как лезвие бритвы, сталь. — Давай разрешим все… недопонимания.

Я кивнул, сохраняя лицо непроницаемой скалы. В моей голове отсчитывались часы. Полдня. Ульфу нужно полдня.

Гертруда

Сон был таким ярким, что даже после пробуждения я все ещё ощущала во рту горьковатый привкус меда с того пира и ледяной укол взгляда Эйрика. Знание, тяжёлое и ясное, как булыжник, лежало у меня внутри. Это была месть. Не импульсивная злоба, а спланированная акция, холодное уравнивание счетов. Он не простил унижения. И теперь я была здесь, чтобы это унижение с лихвой компенсировать.

Это осознание придавало странную силу. Теперь я знала, с кем имела дело. И знала, что время, которое он вынужденно дал мне, пока отводил подозрения Харальда, — мой единственный шанс. Он не должен был приехать за невестой. Он должен был приехать за трофеем, который можно сломать. Или за проблемой, которую можно устранить. Мне нельзя было просто ждать.

Я прислушалась к звукам в избе. Рагнар снова вышел то ли за дровами, то ли на обход окрестностей. Бьёрн сидел на лавке у стола, медленно и смачно доедал кусок вяленой оленины, запивая её пивом из небольшого бочонка. Его взгляд время от времени скользил по мне оценивающе, как у мясника.

— Чего уставилась? — проворчал он, заметив мой взгляд.

— Жду ярла, — сказала я ровно, заставляя голос звучать покорно. — Как и велено.

— Вот и жди, — он фыркнул. — Ярл приедет, разберётся с тобой. Определит, куда тебя — на кухню или в постель. А может, и туда, и туда сразу.

Он хохотнул, довольный своей шуткой. Я отвернулась, стиснув зубы, и закрыла глаза, делая вид, что снова пытаюсь уснуть. Мысленно я продумывала план, рождённый во сне. Рагнар был слабым звеном. Он был профессионалом, а не садистом. Он не наслаждался ситуацией. Может быть, если… если создать кризис, если показать, что Эйрик их подставил, что они сами в смертельной опасности из-за этой «опеки»… может, он пойдёт на риск.

Но для этого нужен был сам кризис. Или его иллюзия.

Шум за дверью прервал мои размышления. Быстрые тревожные шаги. Не размеренная поступь Рагнара. Дверь резко распахнулась. В проёме стоял он, но его обычная каменная невозмутимость была сломана. Лицо было бледным, глаза бегали. Он дышал тяжело, будто бежал.

— Бьёрн! — его голос был резким, сдавленным.

Бьёрн оторвался от еды, нахмурился.

— Чего ты разнюнился? Волки унюхали?

— Люди, — выдохнул Рагнар, шагнув внутрь и прикрыв за собой дверь. Он не запер её на засов, что было первым тревожным звоночком. — В лесу. Много. Идут цепью. Прочёсывают.

В избе воцарилась натянутая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в очаге. Я приоткрыла один глаз, наблюдая.

— Ярл? — спросил Бьёрн, но в его голосе уже не было уверенности.

— Нет, — отрезал Рагнар. Он подошёл к узкому окошку, затянутому пузырём, и попытался вглядеться в лесную чащу. — Я видел кольчуги. Шлемы с наносниками. Стиль… стиль конунга Харальда.

Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как дым. Бьёрн вскочил, опрокинув лавку.

— Конунг? Здесь? Но как? Эйрик сказал…

— Эйрик сказал, что отвел подозрения! — прошипел Рагнар, обернувшись к нему. В его глазах горели гнев и страх. — Значит, не отвел. Или конунг оказался упрямее. Он не поверил. И выследил. Выследил нас, Бьёрн!

Паника, холодная и липкая, заполнила избу. Она исходила от них обоих, и я чувствовала её кожей.

— Что делать? — прошептал Бьёрн, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а животный страх. — Бежать к лодкам?

— Бежать? Через лес, который уже прочёсывают? — Рагнар провёл рукой по лицу. — Они найдут лодки первым делом. Нас перехватят на воде.

Его взгляд, острый и отчаянный, упал на меня. Я замерла, притворяясь всё ещё полуспящей, но сердце колотилось так, что казалось, они услышат его стук.

— А её? — спросил Бьёрн, следуя за взглядом напарника. В его глазах мелькнуло дикое, простое решение. — Если нет её, нет и проблемы. Скажем, сбежала в лес, заблудилась, волки… Он потянулся за ножом у пояса.

— Идиот! — Рагнар схватил его за запястье. — Убьёшь её, и что? Конунг найдёт тело. И поймёт всё. Тогда нам не просто головы отрубят за похищение. Нас четвертуют за убийство его женщины. И Эйрик нам не поможет. Он первый отречётся. Скажет, что мы самовольничали.

Они стояли, сцепившись в немом противоборстве, два напуганных зверя в западне. И именно в этот момент снаружи, из глубины леса, донёсся резкий, не птичий свист. Ответный свист прозвучал гораздо ближе, может, в сотне шагов. Цепь сжималась.

Паника в их глазах сменилась решимостью обречённых. Рагнар вдруг рванулся к двери, распахнул её.

— Быстро! На улицу! Все! — закричал он. Мы высыпали на поляну перед избушкой. Бьёрн грубо толкнул меня вперёд, и я едва удержалась на ногах. Они поставили меня между собой, словно живой щит. Рагнар поднял топор, Бьёрн выхватил нож. Их спины были прижаты к стене избы. Они ждали.

И дождались. Из-за деревьев в тридцати шагах от нас появились первые воины. Их было человек пять. В добротных кольчугах, с щитами и длинными копьями наизготовку. Они шли осторожно, цепью и при виде нас замерли.

— К оружию! Не трогать женщину! — прозвучал громкий голос воина. И он выступил вперед, обогнав остальных. Это был не Харальд. Это был Ульф — его доверенный воин, человек, чье лицо я часто видела рядом с конунгом. Он был в походном доспехе, без плаща, лицо исцарапано ветками, но глаза горели холодным яростным огнем. Его взгляд скользил по мне, оценивая целостность, а затем жестко, без колебаний вернулся к Рагнару и Бьёрну.

— Брось оружие, — сказал Ульф тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Или вас порешат здесь, как собак.

Рагнар медленно, очень медленно опустил топор на землю и отступил от меня, подняв руки. Бьёрн, дрожа, швырнул свой нож в сторону. Двое воинов мгновенно набросились на них, скрутили руки за спину.

Ульф шагнул вперед. Он прошёл мимо сдавшихся наемников, даже не удостоив их взглядом. Остановился передо мной. Его глаза, такие грозные минуту назад, теперь смотрели с сосредоточенной оценкой, с проверкой.

— Гертруда, — произнес он моё имя четко, без лишних эмоций, — конунг послал меня за тобой. С тобой все нормально?

Я смогла только кивнуть. Слова застряли в горле. Потому что, глядя на него и на окружающих его воинов Харальда, я понимала одно: я спасена. По-настоящему. Они пришли. Они меня нашли. Ульф что-то коротко бросил своим людям, и те принялись оцеплять поляну и готовить пленников к отправке. А затем он обернулся к одному из своих воинов, старшему по виду.

— Сигнал, — отрывисто сказал он. — Пусть знают, что мы ее нашли. Жива.

Воин кивнул и отдал приказ другим. Несколько человек мигом принялись сгребать в кучу сухой валежник, хворост, принесённый из избы, старую листву с крыши. Они работали быстро и слаженно, не так, как в панике это делали Бьёрн с Рагнаром. Через несколько мгновений на поляне выросла аккуратная пирамида из горючего. Один из воинов высек огонь. Сухой мох вспыхнул, затем затрещали ветки. И вскоре в небо, разрывая серый полог низких облаков, потянулся ровный густой столб дыма. Чёрный и жирный. Сигнал. Сигнал для своих: задача выполнена, своя найдена.

Я стояла и смотрела на этот дым, а потом на Ульфа, который уже отдавал новые приказания. Этот дым был погребальным костром для планов Эйрика.

Дорога домой тянется весь долгий световой день. Солнце медленно катится по небу, лучи пробиваются сквозь ветви сосен, и время теперь течет по-другому: не вязкой, пугающей медлительностью плена, а мерным, усталым ритмом возвращения.

Ульф не отходит от меня. Его забота молчалива и не обременительна. Он помогает мне сесть на крепкого спокойного коня, поправляет стремя, проверяя, удобно ли мне. Когда мы трогаемся, он едет рядом, словно закрывая меня от вида связанных пленников на телеге. Его присутствие меня успокаивает. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Он ничего не спрашивает, не говорит, и это тоже меня устраивает.

Он предлагает воду из своей металлической фляги, делится вяленым мясом и лепешкой. Делает это просто, без суеты. Такая манера и забота создают приятное ощущение спокойствия и защиты. И мне это… нравилось. Не так, как бывает приятно от ухаживания. Это скорее тихая, глубокая благодарность за эту молчаливую опеку.

Перед тем как двинуться, Ульф ненадолго удаляется. Я вижу, как он отводит Рагнара и Бьёрна в сторону, за плотное кольцо своих воинов. До меня доносятся лишь обрывистые жесткие фразы его низкого голоса, потом приглушенный стон, звук удара. Я отворачиваюсь, глядя на сосны. Я знаю, что происходит. Это допрос, получение информации, которую он потом доложит Харальду. Я понимаю, что это необходимость, но все равно руки немного дрожат — то ли от страха, то ли от адреналина.

Пленников, бледных, со следами «беседы», крепко связывают и грузят на телегу. Бьёрн лежит, уткнувшись лицом в доски, Рагнар сидит сгорбившись, его взгляд пуст.

В полдень мы останавливаемся у ручья. Воины разводят почти бездымный костер, кипятят воду. Ульф приносит мне чашку горячего травяного настоя.

— Пей. Согреешься изнутри, — говорит он, и в его глазах мелькает тень чего-то похожего на сочувствие. Я беру чашку дрожащими руками, благодарю кивком. Тепло напитка разливается по телу, ослабляя последние оковы напряжения. Я наблюдаю, как воины действуют слаженно, как ставят дозорных, как за всем наблюдает Ульф — спокойный, уверенный.

Дальнейший путь сливается в однообразную утомительность. Я начинаю клевать носом в седле, покачиваясь в такт шагам коня. И каждый раз, когда я начинаю съезжать набок, рядом раздается его твердый спокойный голос: «Держись. Еще немного». Или его рука в кожаной перчатке аккуратно поправляет повод, помогая удержаться.

Дорога тянется, и солнце давно скрылось за лесом. Мы въезжаем в ворота поместья уже в глубоких сумерках, при свете факелов, которые мечут на частокол и стены домов тревожные прыгающие тени. Стража, узнав Ульфа, молча распахивает тяжелые створки. Во дворе оживление, но не праздничное, а деловое, сдержанное. Харальда не видно.

Едва Ульф помогает мне, почти падающей от усталости, спешиться, из главного дома появляется невысокая прямая фигура. Хельга. Она подходит быстро, её лицо в мерцающем свете факелов не выражает ни жалости, ни любопытства, лишь суровую практическую решимость. Она не смотрит на Ульфа. Её взгляд на мне — быстрый, оценивающий сверху вниз.

— Идём, девочка, — говорит она просто, и её рука, твёрдая и сухая, берёт меня под локоть, почти сменяя руку Ульфа. Он отступает на шаг, молча кивая в знак передачи.

Хельга ведёт меня через двор в дом, вверх по знакомым ступеням. Она не задаёт вопросов. Не говорит ни слова. Её молчание не холодное, а плотное, как стена, ограждающая от всего лишнего сейчас. От расспросов, от взглядов, от необходимости что-либо объяснять.

В моей комнате уже горит огонь в очаге. Воздух пахнет дымом и воском. Хельга одним жестом указывает мне на стоящую в углу широкую деревянную лохань. Следом за нами двое слуг молча вносят вёдра с парящей водой, выливают их в лохань и снова уходят. Вода плещется, и этот звук кажется невероятно мирным.

— Мойся, — говорит Хельга, и это звучит не как предложение, а как единственно правильный приказ. Она поворачивается и выходит, плотно закрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна. Дрожащими руками скидываю грязную, пропахшую лесом и страхом одежду, погружаюсь в горячую воду. Тепло обжигает кожу, смывая не только грязь. Я закрываю глаза, и кажется, что смываются и последние следы той избы, леса, их рук. Я не думаю. Просто чувствую, как усталость растворяется в этой воде, превращаясь в почти невесомую пустоту.

Когда вода начинает остывать, я выхожу, обёртываюсь большим, грубым, но чистым полотнищем. В этот момент без стука снова открывается дверь. Хельга. В её руках аккуратная стопка одежды. Она молча кладёт её на лавку.

— Одевайся. Согреешься, — произносит она.

Я машинально разглядываю вещи. Мягкая льняная туника тонкой выделки, не грубая. Тёплое шерстяное платье тёмно-синего цвета с тонкой красной вышивкой по подолу и манжетам. Пара плотных шерстяных носков. И поверх всего — добротный шерстяной плащ, подбитый мехом. Не стриженым овечьим руном, как раньше, а чем-то более мягким.

Я одеваюсь. Ткань, нежная и тёплая, обнимает тело. И я вдруг отмечаю про себя: эти вещи… Они богаче. Качественнее тех простых, хоть и добротных одежд, что мне давали здесь раньше. Словно бы незаметная грань сместилась. Словно мой статус в этом доме и в глазах этой суровой женщины изменился. Из безымянной гостьи, почти служанки в… Кого? Пока не знаю.

Хельга смотрит, как я застёгиваю пряжку плаща. Кивает одобрительно, сухо.

— Конунг ждет тебя, — она подходит, поправляет складку плаща у моего плеча. Её движение неожиданно заботливое.

Мы выходим из комнаты, и Хельга ведет меня не по моей прежней привычной тропе к кухне или женской половине, а по широкому темному коридору, ведущему к сердцу дома, к большому залу.

Дверь в зал приоткрыта. Оттуда льется неяркий, но горячий свет множества светильников и факелов, укрепленных вдоль стен. Слышен не разговор, а низкий сдержанный гул. Когда мы переступаем порог, атмосфера меняется. Здесь пахнет дымом, воском, деревом, просмоленным за долгие годы.

Большой зал, где я прежде видела лишь шумные пиршества, полные смеха, песен и стука рогов, неузнаваем. Столы отодвинуты к стенам. Посередине на почетном месте стоит высокое кресло конунга. Оно пока пусто. Перед ним, в центре зала, на голых половицах стоит Ульф, докладывающий что-то полушепотом другому воину. По обеим сторонам зала в тени стоят воины Харальда. Не много, человек двадцать, но их достаточно, чтобы заполнить пространство молчаливой грозной силой. Они не смотрят на меня. Их взгляды устремлены вперед, лица непроницаемы. Это не гости. Это стражники на суде.

И в самом углу, у дальней стены, под присмотром двух стражников с обнаженными секирами, стоят они. Рагнар и Бьёрн. Их руки связаны за спиной. Они выглядят еще более жалко и потерянно, чем в лесу. Бьёрн весь сгорбился, будто стараясь стать меньше, а Рагнар смотрит прямо перед собой, но взгляд его стеклянный, устремленный в никуда. При виде них у меня в животе все сжимается, но страха уже нет. Есть лишь ледяное отстраненное наблюдение.

Хельга не ведет меня к центру. Она мягко, но неуклонно направляет меня к краю зала, к одной из деревянных скамей, придвинутых к стене.

— Садись здесь, — говорит она тихо, почти беззвучно. — Смотри и молчи. Пока не спросят.

Её рука на мгновение ложится мне на плечо. Твердое быстрое прикосновение — жест поддержки. Затем она отступает и занимает место у колонны неподалеку, сливаясь с тенями, но её присутствие ощущается, оно бдительное, неумолимое.

Я сажусь, пальцы машинально сжимают теплую ткань нового плаща. Я чувствую, как на мне останавливаются десятки взглядов — мимолетных, оценивающих, быстро отводящихся. Я часть этой картины, свидетель, а может, и нечто большее. И эти богатые одежды вдруг кажутся не просто тканью, а своего рода доспехами, знаком отличия, отделяющим меня от тех двух связанных фигур у стены.

В воздухе повисает ожидание. Оно густое, как смола. Треск огня в очаге кажется оглушительно громким. Я смотрю на пустой трон конунга и понимаю, что всё: и эта тишина, и эти воины, и даже моё место на этой скамье, — лишь прелюдия. Настоящее действие начнется, когда он войдет в эту дверь.

Тяжелая дверь в дальнем конце зала распахнулась, и ожидание, висевшее в воздухе смолой, лопнуло. Не с грохотом, а с мерным властным звуком шагов.

Первым вошел Харальд.

Он не просто вошел, он заполнил собой пространство. Без доспехов, в простой темной рубахе и штанах, но в его осанке, в жесткой линии челюсти, в холодном взгляде, скользнувшем по залу, была та же неоспоримая власть, что и в день нашей первой встречи. За ним, чуть поодаль, следовали несколько ярлов — его приближенные, лица которых я отчасти помнила с пиров. Седовласый хитрый Ивар, могучий Кетиль с медвежьей гривой волос, молодой и горячий Хакон. Их взгляды были сосредоточены, позы настороженные.

Тишина стала абсолютной. Даже треск поленьев в центральном очаге будто притих. Харальд прошел к своему креслу, но не сел. Он облокотился о его высокую спинку, положив руку на резное изображение волка, и окинул взглядом всех присутствующих. Его глаза на мгновение задержались на мне, сидящей у стены. В них не было ни вопроса, ни беспокойства, лишь быстрая жесткая проверка: на месте, жива, в сознании. Затем его взгляд, холодный как сталь, переместился на Рагнара и Бьёрна в углу, и на их лицах проступил животный ужас.

— Ульф, — голос Харальда, низкий и ровный, разрезал тишину, как топор. — Доложи всем, что нашел.

Ульф, стоявший до этого неподвижно как изваяние, сделал шаг вперед. Его доклад был краток, лишен всяких украшений, как удар ножом.

— Мы нашли следы на северной границе урочища. Две лошади, привязанные в полумиле от старой лесной избушки. В самой избушке — она, — он кивком головы указал в мою сторону не глядя. — Связана. Рядом эти двое, — теперь его палец, прямой и обвиняющий, был направлен на пленников. — При попытке задержания оказали сопротивление. Обезоружены и доставлены.

В зале пронесся сдержанный ропот. Взгляды ярлов и воинов, колючие и любопытные, снова впились в меня. Я сидела прямо, чувствуя, как плащ, теплый и уютный секунду назад, стал вдруг невыносимо тяжелым.

— И кто они? — спросил ярл Кетиль, скрестив массивные руки на груди. — Разбойники с большой дороги? Или чьи-то заблудшие псы?

— Это вопрос и есть суть всего, — произнес Харальд, и в его голосе впервые прозвучала опасная, сдерживаемая ярость. Он оттолкнулся от кресла и сделал несколько шагов к центру зала, чтобы его видели все. — Из моего дома, из-под защиты моего дома и моего слова была похищена девушка. Та самая, что сидит там.

Он снова указал на меня. Теперь в его жесте была не просто констатация, а публичное предъявление. Обвинения.

— Многие из вас видели ее. Она потеряла память. Не помнила ни имени, ни рода. Я дал ей кров, ибо спас из ледяной воды. Я оставил ее под своей защитой, — он сделал паузу, давая словам осесть, стать весомее. — Но память — штука коварная. Ее опознал Торвальд, воин ярла Хроальда, пришедший с Севера. Он знал ее по своим землям. Ее имя Гертруда.

Имя прозвучало в тишине непозволительно громко. Оно было чужим мне и не несло никакого воспоминания, кроме тех тяжелых снов. Оно не отозвалось во мне ничем, кроме странной пустоты.

— Дочь ярла Хроальда, — продолжал Харальд, и его взгляд скользнул по всем присутствующим. — И вот, едва ее лик был узнан, как она была выкрадена из-под самого моего носа. Для чего? Чтобы замести следы? Чтобы скрыть то, отчего она бежала, или то, что с ней стало здесь?

Ропот в зале нарастал, превращаясь в гул. Взгляды стали перебегать от меня к связанным пленникам, от пленников — к ярлам.

— И в чьих интересах действовали эти твари? — Харальд повернулся к Рагнару и Бьёрну. Его голос гремел теперь, заполняя каждый угол зала. — Кто послал вас? Чей хлеб вы ели, выполняя этот приказ? Говорите! Или ваши языки вырвут живьем.

Но ответили не пленники. Все уже поняли, о чем говорит конунг. Большинство узнали пленников, а те, кто не узнал, спросил у тех, кто был в курсе. И теперь по залу пробежала волна шепотков. С места резко поднялся один из ярлов помоложе, Ингвар, с лицом, покрасневшим от негодования.

— Конунг! Ты говоришь о похищении, о тайном сговоре! Но к чему такие сложности? Если бы ярлу Эйрику приглянулась какая-то девка, будь она хоть дочь ярла, он бы пришел и попросил! Или взял бы силой, открыто, как воин! Он мужчина дела, а не ночной паук, плетущий сети! Зачем ему это?

Его слова попали в толпу, как искра в сухой торф. Сразу несколько голосов подхватили, заглушая друг друга:

— Ингвар прав! Эйрик — волк, а не шакал!

— Он добывает всё в честном бою! Его слава чиста!

— А может, это все вранье? Где воин, который опознал девку?

Но и другие вскакивали со своих мест, их лица искажала ярость:

— Чиста?! Да он способен на что угодно ради власти!

— Он давно смотрит на твои земли, Харальд! Это первый камень!

— Только трус и подонок бьет из-за угла, крадет беззащитных! Это его почерк!

Зал раскалывался на два лагеря прямо на моих глазах. Одни — те, кто верил в грубую, но честную силу Эйрика. Другие — те, кто видел в нем хитрого и беспринципного соперника. Обвинения и контраргументы летали по воздуху, смешиваясь с гневом и личными обидами. Это уже не было собранием — это был котел, готовый вот-вот взорваться.

И тогда Харальд двинулся.

Он не закричал. Он просто выпрямился во весь свой исполинский рост, и его тень, брошенная огнем очага, накрыла ползала. Он не сводил ледяного взгляда с тех, кто кричал громче всех. И тишина упала мгновенно, тяжелая и давящая, будто он вобрал в себя весь шум.

— Довольно! — его слово рухнуло, как камень. — Вы ломаете копья о щиты призраков. Эйрика здесь нет. Он в своих покоях, под охраной моих людей, чтобы мы сперва разобрались с ними.

Он медленно, с убийственной грацией повернулся к Рагнару и Бьёрну. Все взгляды как по команде последовали за ним.

— Вы спрашиваете — зачем? Что он получит? — Харальд говорил теперь тихо, но эта тишина была страшнее крика. — Ответ вот он. Перед вами. Два языка, которые могут рассказать, чей приказ они выполняли. И мы сейчас это выясним. Здесь. При всех, — он кивнул стражникам у стены. — Приготовьте железо. Разожгите очаг поярче.

Холодный ужас, уже не отстраненный, а живой и липкий, поднялся у меня в горле. Я инстинктивно вцепилась в край скамьи. Хельга, стоявшая в тени у колонны, не пошевелилась, но ее взгляд, пойманный мной краем глаза, был тверд, как гранит. Это был закон. Правда, выжженная болью.

Харальд сделал шаг к дрожащим как осиновые листья пленникам. Его голос стал звенящим и четким, обращенным теперь только к ним:

— Вы слышали шум Совета. Одни готовы рвать за вашего господина глотки, другие — растерзать его. Но ни те, ни другие не протянут вам руку сейчас. Ваша судьба в ваших ртах. Говорите. Кто послал вас за девушкой? Кому вы должны были ее доставить?

Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от бледного, залитого потом лица Рагнара.

— Или, — прошептал Харальд так, что слышно было даже мне на скамье, — вы предпочитаете, чтобы ваша правда вышла из вас вместе с кишками под дружные крики этого зала? Выбор за вами. Говорите. Сейчас.

Слово «железо» повисло в воздухе не звуком, а запахом. Острым металлическим запахом паники, который ударил в ноздри. Мой желудок сжался в холодный болезненный комок. Все эти дни я наблюдала за их миром со стороны, как ученый за муравейником: жестоким, но подчиняющимся своим диким законам. Теперь эти законы оборачивались ко мне лезвием, раскаленным докрасна.

Я не хотела этого видеть. Я не могла этого допустить. Мысль о том, что чью-то плоть будут жечь и рвать из-за меня, из-за этого тела, в которое я попала по космической ошибке, вызывала физическую тошноту. Я вцепилась в грубое дерево скамьи так, что под ногтями заныла боль. Не смотри. Закрой глаза. Заткни уши. Но я не могла. Я была частью этого спектакля, его главной причиной и жертвой одновременно.

И вот Харальд наклонился к Рагнару. Не кричал. Не бил. Просто прошептал что-то. И этого оказалось достаточно.

Влажный сдавленный всхлип вырвался из груди Бьёрна. Он рухнул на колени, цепляясь взглядом за сапоги конунга.

— Пощади! Ради всех богов, пощади! Мы скажем! Мы всё скажем!

Рагнар, серый от ужаса, кивнул, зажмурившись, словно пытаясь стереть происходящее.

И они заговорили. Сбивчиво, перебивая друг друга, роняя слова, мокрые от страха.

Бьёрн, уже полностью раздавленный, рухнул на колени, его голос превратился в слезливый визг:

— Он приказал! Эйрик! Он подозвал нас после пира… после того пира, где он так сверлил её взглядом!

Рагнар, пытаясь сохранить хоть тень мужества, но, дрожа как в лихорадке, грубо добавил:

— Сказал… сказал запомнить её. Приказал: когда даст сигнал, нужно взять. Спрятать сначала здесь, а потом… потом вывезти из дома конунга. Тихо. Как тень.

Бьёрн, захлебываясь, продолжил:

— Он говорил… говорил, что уже просил у конунга! По-хорошему просил отдать девку! А конунг отказал! «Второй раз мне отказали» — кричал он тогда. «Раз так, значит, я возьму силой то, что считаю своим!» Вот что он сказал!

В зале пронесся гневный ропот. Харальд стоял неподвижно, но его глаза стали холодными, как лед в глубине озера. Рагнар, видя, что их история вызывает отклик, продолжил быстрее, пытаясь выговорить всё:

— Мы подстерегли её в коридоре у кладовых… Она выходила от Торвальда. Её отправили в свою комнату на женской половине… Мы схватили…

Бьёрн перебил, заглядывая в глаза Харальду, ища в них пощады:

— Схватили, ударили, чтобы меньше сопротивлялась… Связали, заткнули рот…

— Вынесли из дома ночью, — продолжил Рагнар, его слова уже сливались в одно отчаянное повествование.

— Погрузили в телегу под сеном и увезли. А он… Эйрик… остался. Специально остался! Чтобы все видели его здесь! Чтобы никто… никто не мог заподозрить!

Они замолчали, выдохлись, их признание повисло в воздухе — тяжелое, гнусное и теперь принадлежащее всем.

— Какие указания у вас были на деву? — отрывисто спросил конунг, видя, что пленники замолчали и шарили испуганными взглядами по залу в попытке найти кого-то, кто заступился бы за них.

— Мы ждали, что Эйрик придет, а если не сможет сам, если не получится, то должны были дождаться сигнала и отправиться к кораблям, — затараторил Рагнар.

— Да, да…. Сигнал. Красный дым, — объяснил Бьёрн, какого именно сигнала они ждали.

— Но пришел Ульф, и мы испугались. Но девку не тронули, не навредили. Цела она. Целехонькая, — добавил Рагнар, словно бы это меняло всю картину.

Они умолкли, исчерпав запас слов и мужества. Их исповедь повисла в тягостной тишине. И тогда эту тишину разорвали.

— Вранье! — крикнул кто-то из сторонников Эйрика.

— Мало ли что болтают псы, которых взяли на месте преступления! Сделают что угодно, чтобы спасти шкуру!

— Да! Пусть Эйрик сам скажет! Выведите его!

— А может, это они сами что задумали?

Шум нарастал, снова грозя перерасти в хаос. И тогда поверх этого гама прозвучал новый голос, резкий и полный праведного гнева. Я не разглядела, кто кричал, но слова врезались в память:

— Хватит слушать этих тварей! Пусть сама скажет! Пусть Гертруда, дочь Хроальда, взглянет им и нам в глаза и скажет: правду они глаголят или нет!

В зале на секунду притихли, обдумывая это. И десятки глаз повернулись ко мне. Давление этих взглядов было почти физическим. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце начинает колотиться где-то в горле.

И тогда на меня посмотрел Харальд. Не оглянулся. Не скользнул взглядом. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, синие и бездонные, как небо перед бурей, нашли меня в полутьме у стены. В них не было вопроса. Не было просьбы. Был приказ. Тяжелый, неоспоримый, выкованный из стали и ожидания всего этого зала.

Мои ноги подкосились, когда я попыталась встать. Я оперлась о стену, чувствуя, как дрожь проходит от коленей к кончикам пальцев. Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым. Я сделала шаг вперед, отрываясь от спасительной опоры стены, и вышла в круг света от центрального очага.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание затаили. Я стояла перед ними всеми. Перед Харальдом, чей взгляд жёг мне кожу. Перед связанными наемниками, которые смотрели на меня с немой мольбой. Перед морем незнакомых суровых лиц, ждущих моих слов.

Я открыла рот. Воздух был сухим и колючим.

— Я… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я сглотнула. Все, что у меня было, — это память. Смутная, отрывочная, но ясная в одном. Я посмотрела на их лица — на Рагнара, на Бьёрна. На страх в их глазах, который я видела тогда, в полутьме хижины, когда пришла в себя. — Я видела их. Я помню их лица. Их слова… о том, как все было… они правдивы. Я подтверждаю это.

В зале пронесся сдавленный вздох. Я сказала это. Всего несколько слов, но они изменили всё. Я поставила свою печать под их признанием. Я связала свою судьбу с их приговором.

Я подняла глаза на Харальда. Его лицо оставалось каменным, но я не поймала в его взгляде ничего, он был словно глыба льда. Приговор был вынесен. Я замолчала. Мои силы иссякли. Я стояла, чувствуя, как дрожь сковывает все тело, и ждала.

Харальд, не отрывая от меня взгляда, медленно кивнул. Всего один раз. Затем он обернулся к залу, и его голос, холодный и режущий, как ветер с фьорда, произнес:

— Свидетельство есть. Признание есть, — он повернулся к дверям, где стояла его стража. Вся его поза излучала неумолимую силу. — А теперь… приведите ярла Эйрика. Пусть он сам взглянет в глаза ярлам, которые ему доверяли.

При этих словах что-то во мне оборвалось. Не страх, не ужас. Просто конец. Струна напряжения, державшая меня все это время, лопнула. Гул зала накрыл меня волной, слившись с нарастающим гулом в собственных ушах. Я почувствовала, как свет от очага плывет, а пол уходит из-под ног. Я попыталась сделать шаг назад, но мир накренился.

Я не упала на пол. Чьи-то сильные, уверенные руки резко и крепко подхватили меня. В глазах помутнело, и сквозь эту пелену я увидела Ульфа, что был ближе всего ко мне, когда мне стало плохо.

Сквозь нарастающую пелену и шум в висках я едва уловила голос Харальда, звучавший четко и властно, словно из-под толстого льда:

— Отнеси ее в комнату. Как придет в себя, пришли служанку, у меня остались к ней вопросы.

Больше я ничего не слышала и не видела. Тяжелая мягкая тьма накрыла меня с головой, унося в небытие, где не было ни суда, ни взглядов, ни Эйрика. Мое последнее смутное ощущение — это крепкие руки, поднимающие меня, и шаги, уносящие прочь из зала, полного чужих глаз и грядущей новой бури.

Очнулась я в тишине. Не в той звенящей, напряжённой тишине судилища, а в мягкой, домашней, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в очаге. Сознание возвращалось медленно, как вода в иссохшее русло. Сперва я узнала потолок с тёмными балками — тот самый, что видела каждое утро до похищения. Комната. Моя комната. Вернее, та, что мне отвели.

Затем пришло осознание тела: тяжёлая ватная слабость в конечностях, сухость во рту, тупая, разлитая по всем мышцам усталость, будто я не спала, а таскала камни. Я попыталась пошевелиться, и тихий стон сорвался с моих губ сам собою.

— Ты пришла в себя.

Голос был спокойным, знакомым. Я повернула голову на подушке и увидела Герду. Она сидела на табурете у кровати, её руки были заняты шитьём, но взгляд, тёмный и внимательный, был прикован ко мне. В её позе не было суеты, лишь привычная сдержанная готовность.

— Герда… — прошептала я, и мои губы с трудом сложились в это слово. — Что… что случилось?

Она отложила шитьё на колени и, не меняя выражения лица, взвесила каждое слово, прежде чем сказать.

— Ты упала в обморок. В зале Совета. После того как дала свидетельство, — она слегка наклонилась вперёд. — И пробыла в беспамятстве три дня. Все за тебя очень испугались.

Три дня. Целые три дня вычеркнуты из жизни. От этой мысли внутри всё похолодело. Последнее, что я помнила, — это гул зала, руки Ульфа и приказ Харальда отнести меня в комнату.

— Три дня? — повторила я тупо, не в силах осмыслить. — Но… почему? Я просто… закружилась голова.

— Это был не простой обморок от страха или усталости, — ответила Герда, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать: то ли тревога, то ли догадка. — Ты горела, бредила. Тело твоё боролось с чем-то. Знахарка Фрида говорила о потрясении, о том, что душа пытается сбежать от того, что ей пришлось увидеть и пережить, — она помолчала, давая мне впитать информацию. — Харальд приказал дежурить у твоей двери. Ульф… — тут её голос смягчился на полтона, — Ульф приходил несколько раз. Спрашивал, очнулась ли ты. Видно было, что он… озабочен.

Мысль о суровом воине, навещавшем мою дверь, показалась странной и неловкой. Но у меня не было сил это обдумывать. В памяти всплывали обрывки: ледяные глаза Харальда, признание пленников, мои собственные слова, повисшие в воздухе.

— А что… что было потом? На суде? С Эйриком? — спросила я, чувствуя, как тревога снова сжимает мне горло.

Герда встала, подошла к столу, где стоял кувшин, и налила в деревянную чашку воды.

— Об этом пусть тебе расскажет мой брат. Он ждёт, когда ты сможешь говорить, — сказала она, возвращаясь и протягивая мне чашку. Её движения были точными, лишёнными лишних жестов. — Кстати, нужно отправить к нему служанку, сказать, что ты пришла в себя, — и девушка вышла в коридор отдать приказание и вернулась в комнату.

Я сделала несколько жадных глотков. Прохладная вода обожгла сухое горло, но принесла облегчение. Осознание того, что Харальд ждёт меня, наполняло сознание какой-то тяжестью. Моё падение лишь отложило развязку.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как слабость борется с просыпающимся беспокойством. Комната, которая за эти дни стала символом хоть какой-то безопасности, внезапно снова ощущалась клеткой. За её стенами решалась моя судьба, судьба Эйрика, а я лежала здесь разбитая и беспомощная.

Герда, словно угадав мои мысли, снова села на табурет и взяла шитьё. Но теперь она не смотрела на него. Она смотрела на меня.

— Тебе нужно силы беречь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Какими бы ни были вопросы конунга, тебе понадобятся и ясная голова, и твёрдый дух. Ты сделала то, что нужно было сделать. Теперь необходимо это донести до конца.

Её слова были инструкцией. Эта еще юная дева была не по возрасту рассудительна. И странным образом в этой прямой, лишённой сантиментов манере были своя правда и своя опора. Я кивнула, закрывая глаза, пытаясь собрать воедино рассыпающиеся мысли и приготовиться к новой встрече с холодными бездонными глазами конунга.

Дверь открылась прежде, чем я успела хоть как-то собраться с духом. В проёме показалась не высокая прямая фигура Хельги, матери Харальда. Её седые волосы, убранные в тугой узел, и пронзительный взгляд, как всегда, внушали молчаливое почтение. За ней, заполняя собой пространство, вошёл Харальд.

Тишина в комнате мгновенно стала другой — не мягкой, а тяжёлой и насыщенной ожиданием. Герда тут же отложила шитьё и встала, склонив голову.

— Дочь моя, пойдём, — сказала Хельга повелительно. Её взгляд скользнул по моему лицу оценивающе и быстро. — Конунгу нужно поговорить с гостьей наедине.

Герда бросила на меня короткий ободряющий взгляд — или мне так только показалось — и молча последовала за матерью. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна с Харальдом.

Он не спешил занять место у кровати. Он стоял в нескольких шагах, изучая меня. Его лицо было непроницаемым, но я чувствовала давление этого внимания на физическом уровне, будто он взвешивал не только мои слова, но и саму тень сомнения.

— Ты пришла в себя, — произнёс он, наконец. Его голос был низким, ровным, без намёка на ту ледяную остроту, что звучала в зале суда. Это было даже страшнее. — Герда сказала, ты в сознании и можешь говорить.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мои пальцы вцепились в грубую шерсть одеяла.

— Хорошо, — он сделал шаг ближе, но не присаживался. — Тогда начнём с начала. Ты сказала, что ничего не помнишь о себе, когда я вытащил тебя из озера. С тех пор прошло время. Ты что-нибудь… вспомнила? Хоть что-то до того момента, как оказалась в воде?

Вопрос повис в воздухе. В голове пронеслись обрывки бреда: лица, голоса, ощущение усталости от долгой дороги, осознание, что от меня многое зависит. Были ли это воспоминания или просто игра воспалённого сознания? Я не была уверена. Но врать ему сейчас было смерти подобно.

— Смутные… образы, — прошептала я, заставляя себя встретиться с ним взглядом. — Когда бредила. Я не знаю, память ли это.

— Расскажи, — приказал он просто.

Я закрыла глаза, пытаясь выловить из хаоса самый ясный фрагмент.

— Я стою… с сумкой. У края деревни. И говорю кому-то… что найду конунга. Расскажу ему всё. А женщина, что провожает меня… мне кажется, это моя мать.

Я открыла глаза, боясь увидеть в его лице насмешку или недоверие. Но его выражение не изменилось. Только глаза сузились чуть заметно.

— Найдешь конунга. Расскажешь ему всё, — повторил он. — Зачем ты меня искала, Гертруда? Что ты должна была сообщить?

Теперь картинки складывались сами, подталкиваемые его вопросом. Я вдруг ощутила во рту вкус страха — не своего, а того коллективного, что витал над всей деревней.

— На нашу деревню… готовилось нападение, — выдохнула я. Слова шли с трудом, будто пробиваясь через толщу забытья. — По приказу ярла Эйрика. Они хотели… вырезать всех. Чтобы не осталось свидетелей, это была месть моему отцу.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как трещит головня в очаге.

— Вырезать всех, — голос Харальда оставался спокойным, но в нём появилась новая опасная гравировка. — И как же вам удалось спастись?

— Наша травница… Алана. Она ходила в лес за травами и… подслушала разговор. О готовящемся нападении. Предупредила всех. Только благодаря этому мы успели подготовиться, отбиться и… захватить в плен нескольких нападавших.

Харальд медленно перевёл взгляд на пламя в очаге. Его профиль в этот момент казался высеченным из камня.

— Почему было решено отправить к конунгу тебя? Девушку. А не кого-то из мужчин — воинов, кто мог бы и дорогу лучше знать, и постоять за себя?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я напряглась, копаясь в смутных ощущениях, но ответа не было. Только пустота и чувство, что я должна была идти. Что это было важно.

— Я… не помню, — призналась я, и в голосе моём прозвучала беспомощность, которую я так ненавидела. — Не помню, почему именно я.

Он кивнул, как будто этого и ожидал.

— Тогда отдыхай. И постарайся вспомнить. Это важно, — он повернулся ко мне, и его взгляд снова стал пронизывающим: — Если то, что ты говоришь, правда, то это меняет всё.

Сердце ёкнуло. Я собрала всё своё мужество.

— А что… что стало с ярлом Эйриком?

— Он в темнице под стражей моих личных хускарлов, — ответил Харальд без колебаний. — Его суд ещё не закончен. И пока он не закончен, к тебе будет приставлена охрана. Ульф будет отвечать за твою безопасность.

— Охрана? — я невольно приподнялась на локте. — Мне… мне угрожает опасность?

Харальд посмотрел на меня так, словно я спросила: идёт ли за окном снег.

— Если твои слова правдивы, то преступление, в котором Эйрик теперь обвиняется: организация резни целого поселения, — его голос стал тише, но оттого лишь весомее: — Это куда тяжелее похищения девушки. У него есть сторонники. Люди, чьи интересы или жизни теперь под угрозой из-за твоего свидетельства. Им будет проще избавиться от тебя, чем пытаться оспорить обвинения. Ты живое доказательство. Единственная, кто может прямо связать его с тем нападением.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я думала, что самое страшное осталось позади: суд, обморок. Оказалось, я лишь вышла на открытое поле, где стала мишенью.

— Ульф будет рядом, — повторил Харальд, и в его тоне прозвучала окончательность. — Он не подведёт. А ты… вспоминай. Чем больше мы узнаем, тем сильнее будет наша позиция.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня наедине с потрескиванием огня, тяжестью новых знаний и щемящим холодным страхом.

Дверь закрылась с тихим, но гулким щелчком, и я осталась одна. Слова Харальда, холодные и неумолимые, все еще звенели в ушах. «Ты живое доказательство… Им будет проще избавиться от тебя». Я сжала одеяло, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, из самой глубины, где жила когда-то чужая душа, чью судьбу я теперь несла.

Усталость, тяжелая и влажная, снова накатила на меня, смешиваясь со страхом. Глаза сами собой закрылись. Я не боролась. Темнота за веками была не страшной, а желанной — убежищем от реальности, где я была мишенью. И в эту темноту медленно поплыли образы, уже не обрывками, как ранее, когда я была в бреду, а целой, пугающе ясной сценой.

Я стою в большой прохладной зале дома своего отца. Лучи солнца падают через высокое окно на полированные деревянные стены, играют на серебряных украшениях на столах и на богатой ткани моей одежды. Запах древесины, воска и тонкого аромата сушеных яблок из корзины в углу. Сердце бьется часто-часто, комом стоит в горле. Передо мной две женщины.

Одна — моя матушка, Гуннхильд. Она была поразительно красивой, с лицом, сохранившим ясность и мягкость, словно время лишь слегка коснулось её светлой кожи. Глаза её, большие и синие, как летнее небо, сейчас были полны тревоги и той особой, безмерной любви, что делает лицо матери молодым независимо от возраста. Она была в тонком льняном платье и украшениях — жена ярла, достойная своего положения. Её руки, нежные и умелые, сжимали мои, а в глазах плескался страх. Только что эта отважная валькирия сражалась наравне с мужчинами и не боялась, а сейчас ей было страшно. Страшно отпускать свое единственное дитя одну в неизвестность.

Другая — Алана. Молодая девушка, почти моя подруга, чье лицо с румяными от волнения щеками было мне так знакомо. В ее глазах, живых и умных, читались не только тревога и решимость, но и личная боль. Она переживала за Торвальда. Ее одежда была простой, но отчего-то этот образ очень четко врезался в мою память.

— Гертруда, свет моих глаз, — голос матери дрожал, — это слишком опасно. Пусть пойдет кто-то из воинов. Они мужчины, они смогут постоять за себя в дороге.

— Гуннхильд права, — поддержала ее Алана. Голос ее был тихим, но твердым, и в нем я чувствовала не просто преданность, а личную заботу. — Дорога к конунгу дальняя, через леса и чужие земли. Ты одна, девушка из знатного дома…

Я качаю головой. Внутри не моя, а её уверенность, твердая и горькая, как полынь. Голос, который звучит из моих уст, звенит чужим, но знакомым тембром, полным вины и решимости.

— Нет. Это должна быть я. Потому что вся эта ненависть… вся эта беда началась из-за меня. Из-за моего отказа.

В глазах матери боль и понимание. Она знает. Все в доме знают.

— Я отказала ему, — слова вырываются, обжигая губы. — Я отказала ярлу Эйрику. Отец поддержал меня. Он сказал, что не отдаст свою единственную дочь против ее воли, а она отказала ему в лицо. Мы оскорбили его гордость. Его честь, как он это понимает. И теперь… теперь он хочет стереть с лица земли не только наш дом, но и все подвластные отцу земли, всех наших людей, чтобы не осталось и воспоминания об этом унижении. Чтобы все знали: никто не смеет отказывать ярлу Эйрику.

Я чувствую, как по её щекам катятся горячие слезы. Это смесь страха, ярости и непомерной тяжести ответственности.

— Я понесу эту весть конунгу, — говорю я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я расскажу ему всё. Не только про готовящееся нападение, но и про причину. Про нашу с отцом “вину” этим человеком. Я должна. Это мой долг. Мой грех.

— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает меня мать. Она обнимает меня, прижимая к груди, пахнущей нежным ароматом лаванды и чистого льна. Её плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Алана понимающе кивает. В ее глазах я видела не только благословение и печаль, но и отражение собственного беспокойства.

— Иди, дитя, — шепчет матушка, и в ее голосе дрожит сдерживаемое волнение. — Неси свою правду. Да хранят тебя боги на пути. И помни дорогу…

Я вздрогнула и открыла глаза. По моему лицу текли слезы — настоящие, соленые, жгучие. В груди стоял комок, душивший рыдания. Я не просто узнала, я прочувствовала. Весь ужас, всю отчаянную храбрость той девушки. Это было её воспоминание, но теперь оно жило во мне раной, которая вдруг раскрылась и закровоточила.

Дверь приоткрылась бесшумно. В проеме, озаренная светом из коридора, стояла Хельга. Она вошла, закрыла дверь и подошла к кровати. Её пронзительные глаза изучали мое заплаканное лицо, опухшие от слез глаза.

— Ты что-то вспомнила, — констатировала она, не спрашивая. В её голосе не было ни удивления, ни давления. Была лишь тихая готовность слушать.

Я не смогла ответить. Вместо слов из меня вырвалось сдавленное беззвучное рыдание, а потом еще одно. Я сжалась в комок, трясясь от непривычных, чужих, но таких сильных эмоций. Плакала та девушка, чье тело я занимала. Плакала о своем большом светлом доме, о страхе за родных, о друзьях, таких как Алана и ее названный брат Торвальд, о слугах, о невыносимой тяжести, которую она добровольно взвалила на свои хрупкие плечи.

Хельга не сказала ни слова. Она села на край кровати, её твердая теплая рука легла на мое вздрагивающее плечо. Она не обнимала, не причитала. Она просто была рядом, молчаливая скала в моем море отчаяния.

И постепенно, между рыданиями, слова стали находить дорогу наружу. Сначала сбивчиво, путано, потом все яснее. Я рассказала ей всё. Не как пересказ сна, а как исповедь. Про гордого отца ярла Хроальда, не пожелавшего отдать дочь против ее воли. Про свой — её — отказ. Про смертельную обиду Эйрика. Про подслушанный Аланой, молодой травницей и моей подругой, приказ о тотальной резне, о мести, которая должна была смести с лица земли целое поселение, чтобы стереть память об оскорблении. Про решение идти к конунгу одной, потому что это была её вина, её обязанность.

Я говорила и плакала, проживая заново тот разговор в большом зале отцовского дома, тот страх, ту решимость. Хельга слушала не перебивая. Лишь иногда её пальцы слегка сжимали мое плечо, а в темных мудрых глазах мелькало понимание глубже любого слова.

Когда я замолчала, окончательно выдохшись, в комнате снова воцарилась тишина.

— Тяжелую ношу ты несла, дитя, — тихо произнесла Хельга. Её голос звучал мягче, чем я когда-либо слышала. — И не по годам, и не по силам. Но ты была права. Это была твоя дорога. Твоя честь.

Она вытерла мои щеки краем своего простого платья, жест неожиданно материнский.

— Теперь отдыхай. Ты сделала важное дело. Для себя и для нас всех, — сказала она, вставая. Её лицо снова стало собранным, решительным. — Я позову сына. Ему нужно это услышать. Из твоих уст.

Она вышла, и вскоре я услышала её тихий, но властный голос в коридоре, обращенный, судя по всему, к Ульфу, дежурившему у двери: — Ступай, позови конунга. Скажи, что девушка кое-что еще вспомнила. И что ему нужно это знать.

Конунг Харальд

Я сидел в своих покоях, обхватив голову руками. Пальцы впились в густые волосы, но боли не чувствовал — лишь глухое, оглушающее давление мыслей.

Гертруда здесь. Спасена. Под одной крышей со мной.

А я… я словно холодный истукан. Вместо теплых слов — жесткие приказы. Вместо облегчения после её пробуждения — ледяное предостережение об опасности.

Ты живое доказательство. Им будет проще избавиться от тебя.

Говорил правду, но эта правда сейчас казалась мне коварным шипом, брошенным в самое сердце. Как воин я знал: трезвый расчет — лучшая защита. Но как мужчина, видящий перед собой хрупкую, отважную девушку с глазами, полными боли, чувствовал лишь стыд. Стыд за свою холодность.

— Харальд, — тихо назвал я себя, глядя на отражение в полированной поверхности бронзового кубка. — Сын Ингвара и Хельги, конунг Хеймдалля. И бесчувственный камень.

Встал, решительно откинув мысли. Нужно было заниматься делами: укреплять стены, расставлять охрану, думать о том, как защитить её и себя от людей Эйрика, которые хотят вызволить его из заточения любым способом. Но в груди, под слоями ответственности и привычной твердости, что-то колыхалось — незнакомое, тревожное. Пытался загнать это чувство в глубину, но оно сопротивлялось, как дикий зверь в клетке.

Именно в этот момент в дверь постучали.

— Конунг, — сказал Ульф, войдя и склонив голову. — Ваша матушка послала за вами. Девушка вспомнила что-то ещё. Говорит, вам нужно это знать.

Почувствовал, как сердце сделало резкий тяжелый толчок. Не страх, нет. Что-то похожее на предчувствие, на сдвиг земли под ногами.

— Что именно? — спросил я, уже поднимаясь.

— Не сказала. Но госпожа Хельга была… серьёзной.

Отчего-то эти слова заставили того внутреннего зверя вздрогнуть. Сжал кулаки, ощутив вдруг собственную грубую силу, так не подходящую для комнаты, где рыдала хрупкая девушка.

— Иду.

Вышел, широко шагая по коридорам крепости. Деревянные стены, лампы в железных держателях, знакомые запахи дыма — всё это было моим миром, миром силы и власти. Но сейчас я шагал к чему-то другому. К чужой боли, которую не мог позволить себе ощущать слишком глубоко, но которую обязан был понять.

«Успокойся, — говорил я себе, регулируя дыхание. — Держи лицо. Она не должна видеть, не должна знать.»

Ульф остановился перед знакомой дверью. Я, не дав себе времени на раздумья, толкнул её и вошёл.

Первое, что я увидел, — её лицо. Бледное, но уже не искажённое всхлипами. Слезы высохли, оставив лишь лёгкую влажность на щеках и странное, почти пустое выражение в глазах — выражение человека, который выложил всё, что у него было внутри, и теперь просто существует. Она сидела на кровати, опираясь на подушки, и её взгляд встретился с моим. В этом взгляде не было ни страха, ни просьбы. Была лишь усталая правда.

Хельга стояла рядом, её тёмные глаза изучали меня. В них читалось: «Это важно. Слушай».

— Матушка сказала, ты вспомнила что-то, — начал я, стараясь сделать свой голос нейтральным, деловым. Не приближался, оставаясь на расстоянии, словно её печаль была огнём, который мог меня опалить.

Гертруда медленно кивнула.

— Да. Всё… я вспомнила всё. Почему оказалась на том озере одна. Почему Эйрик хочет уничтожить дом моего отца.

— Расскажи, — сказал я.

И она начала. Сначала голос был тихим, почти беззвучным, но постепенно набрал силу. Она рассказывала о ярле Хроальде, её отце, о его гордости и чести. О своей матери, валькирии, которая тогда была просто матерью, страшащейся отпустить единственную дочь. Об Алане, молодой травнице и подруге. О ярле Эйрике и его сватовстве. О своём отказе. О смертельной обиде, превратившейся в планы полного уничтожения. О подслушанном приказе. О своей решимости идти к конунгу одной, потому что это была её вина. Её обязанность.

Я слушал. Не двигаясь, не прерывая. Лицо оставалось каменным, но внутри всё переворачивалось. Видел не просто историю. Видел её. Девушку, которая не пряталась в безопасности дома, не отдала свою судьбу в руки других, а взяла на себя крест, который мог её сломать. Отвагу, смешную почти, если учитывать её возраст и положение, но такую чистую и жёсткую, что в моём мире, полном расчётов и силы, она казалась редким, почти чудесным металлом.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Я почувствовал, как напряжение, которое так старательно держал в себе, начало рассыпаться.

— Ульф, — сказал я, и голос был чуть грубее обычного, — ступай. Отдохни.

Мужчина поклонился и вышел.

Хельга взглянула на меня, затем на Гертруду. В её глазах было удовлетворение, но также и проницательность. Она видела что-то в моей застывшей позе, в слишком тщательном контроле над дыханием.

— Я оставлю вас, — сказала она мягко. — Ты нужен ей сейчас больше, чем я.

Я почти не услышал этих слов. Моё внимание было полностью приковано к девушке на кровати. Когда матушка закрыла дверь, я медленно, словно каждое движение требовало невероятного усилия, приблизился.

— Я… сам подежурю у твоей постели, — сказал я, и эти слова звучали странно в моих собственных ушах. Конунг, дежурящий у постели девушки? Но это было не дежурство. Это было что-то другое.

Я не сел. Стоял рядом, моя огромная фигура казалась неуместной в этой комнате с женскими запахами и следом печали. Но я стоял.

— Ты сделала правильно, — сказал я наконец, и это была первая искренняя, не связанная со стратегией вещь, которую я сказал ей. — Даже если путь был опасен. Даже если… ты почти погибла.

Остановился, боясь продолжить, боясь, что голос выдаст что-то большее.

Гертруда взглянула на меня. В её уставших глазах появился крошечный проблеск понимания.

— Я знала, что это моя обязанность, — тихо ответила она.

Я смотрел на её руки, тонкие и белые на тёмном одеяле. Вспомнил, как они дрожали, когда я вытащил её из воды. Как она цеплялась за жизнь даже в беспамятстве. И сейчас эти руки были спокойны, но в них была та же сила — сила принятия своей судьбы.

— Я не позволю Эйрику добраться до тебя, — сказал я, и это было обещание, вырвавшееся наружу против всех моих правил о холодном уме. — Я позабочусь о тебе. Это теперь моя обязанность.

В комнате стало ещё тише. За окном выл ветер, но здесь, рядом с её кроватью, стоял конунг Хеймдалля, Харальд, сын Хельги, и внутри меня кипела буря, которую я решительно, но уже не полностью, держал под контролем. Буря из стыда, восхищения и той незнакомой силы, что толкала сказать больше, сделать больше, стать кем-то другим рядом с этой девушкой, которая взвалила на себя бремя целого народа и несла его так гордо, так тихо, так разрушительно для себя.

И я стоял. Дежурил. Не как конунг над подданным, а как человек над человеком, который вдруг понял, что некоторые кресты слишком тяжелы для одного. Как человек, который хочет помочь нести этот крест — не из долга, а из чего-то ещё, чего я пока назвать не мог.

Гертруда

Сон навалился на меня мягким, непрошенным гостем. Мои глаза, измученные слезами, слипались сами собой, но в последний момент, перед тем как сознание погрузилось в темноту, я увидела его.

Харальда.

Он стоял рядом, огромный и неподвижный, словно скала, которую я впервые видела без налета грозного величия, а просто… как человека. Как стража.

Я уснула с этой картиной в сердце: не с пустым страхом, а со странным чувством тяжелой, но надежной безопасности.

Когда открыла глаза, в комнате было почти темно. Огонь в очаге догорал, оставляя лишь багровое пятно горящих углей и длинные тени на стенах. Я лежала неподвижно, слушая тихий треск пламени и тяжелое размеренное дыхание.

Харальд сидел у очага.

Не стоял, как прежде. Сидел на деревянной скамье, подставив к огню ноги. Его профиль был обращен к теплу, а взгляд, казалось, ушел глубоко внутрь себя, в невидимые для меня земли мыслей и сомнений. Свет от углей лежал на его лице грубыми меняющимися штрихами, делая его еще более задумчивым и отстраненным.

Я наблюдала за ним несколько мгновений, не решаясь нарушить эту тишину. Но вопрос уже прорезал мое спокойствие.

— Конунг? — мой голос был тихим, хриплым от сна. Он вздрогнул, словно очнулся от глубокого погружения, и медленно повернул голову к кровати. Его глаза встретились с моими, и в них я увидела не привычную мгновенную сосредоточенность, а остатки той задумчивости, словно он возвращался из долгого пути.

— Я задумался, — сказал он просто, голос его был низким и немного грубым от долгого молчания или от тех мыслей, что его занимали.

— Почему вы здесь? Сидите с… с… со мной, — я не смогла подобрать слово. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он не просто видел меня, а видел тот путь, который привел меня к его крепости, к этой комнате, к этой кровати.

— Я сижу с тобой, — он произнес это медленно, подбирая слова, будто каждое было тяжелым камнем, который нужно было проверить перед тем, как положить, — потому что виноват.

Это было так неожиданно, так далеко от всего, что я могла предположить, что я просто лежала, не двигаясь, пытаясь понять.

— Виноват? — выдохнула я. — Вы спасли меня. Вытащили из воды, дали убежище, защиту…

Он покачал головой, не резко, но с той непреклонностью, которая была в его природе.

— Не в том дело. Я виноват в том, что… позволил этому произойти. В том, что ярл Эйрик достиг такого могущества и такой безнаказанности, что решил уничтожить целое поселение из-за оскорбленной гордости. Что его люди могли так близко подойти к моим землям, к вашим землям… Я конунг. Моя обязанность — следить за балансом, предотвращать такие войны. Я… не справился.

Он словно бы обращался не ко мне, а к самому себе. В этих словах было не самоуничижение, а тяжелое, взрослое признание ответственности. Ответственности за меня.

— Вы не могли знать, — сказала я тихо, чувствуя, как нужно защитить его от этого самоосуждения, даже если оно казалось мне странным. — Они действовали тайно. Алана подслушала случайно…

— Знание или незнание не меняет ответственност, — он прервал меня, но не резко. Его голос был скорее уставшим. — Конунг должен знать. Или должен создать порядок, где такие тайные планы невозможны. Я… не сделал этого.

Он пересел в кресло и откинулся назад. Он смотрел на огонь, а не на меня.

— И когда я вытащил тебя из озера, — продолжал он, — я видел лишь проблему. Я и подумать не мог, что девушка будет настолько отважна, что отправится спасать свою деревню, да еще в канун зимы. А сейчас я не могу даже поехать в твои земли, чтобы все разузнать более подробно, допросить пленников, расспросить твоего отца.

В его голосе прозвучала та самая буря, которую он описывал внутри себя — стыд. Стыд за свою холодность.

— Вы дали мне безопасность, — сказала я, и слова казались слишком маленькими для того, что я чувствовала. — Вы дали мне время вспомнить. Вы сейчас… здесь.

— Это ничего не искупает, — он ответил просто, и в его прямолинейности была сила, которая могла ранить, но сейчас ранила лишь его самого. — Я здесь, потому что должен быть. Не только как конунг, а как… человек, который понимает теперь, какую цену ты заплатили за мою недальновидность.

Тишина снова заполнила комнату. Мы сидели в ней, два человека, сдерживая эмоции, которые были слишком большими, слишком сложными для слов.

— Вы не должны винить себя, — сказала я наконец. — Вы делаете, что можете сейчас.

Он взглянул на меня, и в его глаза вернулась часть той пронзительной внимательности, но она была смешана с грустью.

— «Что могу» — это слишком мало. Для тебя. Для твоих людей. Для той девушки, которая стояла в зале своего отца и решила идти на смерть, потому что считала это своим долгом. Потому что отправиться сюда одной — это верная смерть.

Он встал, не резко, как будто вес его мыслей был тяжелее веса его тела.

— Я буду делать больше, — сказал он, и это было уже не признание вины, а обещание. Обещание конунга, принявшего на себя новый долг. — Но сейчас… тебе нужно спать. Выплакать все, что осталось. И восстановиться. Потому что, когда начнется суд над Эйриком… тебе нужно быть сильной.

Я не ответила. Просто смотрела на него, на этого человека, который был одновременно конунгом, стражем и теперь странным образом моим союзником.

— Я буду сильной, — сказала я тихо.

Харальд стоял еще мгновение, неотрывно глядя на меня.

— Тогда спи. Я буду здесь, — затем он медленно, почти незаметно кивнул.

И он вернулся к скамье у очага. Я закрыла глаза. Тень от его фигуры, сидящей у огня, была последним, что я видела перед тем, как сон снова забрал меня в свои объятия.

Я проснулась до рассвета, когда серый свет только начал пробиваться сквозь щели в ставнях. В комнате было холодно, догоревший очаг уже не давал тепла, лишь запах пепла и древесного угля висел в воздухе.

Мое тело ныло от неподвижности, но разум был странно ясен. Я повернула голову на подушке.

Харальд все еще был здесь. Он сидел на той же скамье, но его поза изменилась. Голова склонилась на грудь, могучие плечи слегка опустились. Он дремал. Даже во сне его лицо не было полностью расслабленным. В уголках глаз залегли глубокие морщины усталости, а пальцы одной руки слегка шевельнулись, будто продолжая держать невидимый меч. Казалось невероятным, что этот человек, в чьих руках была судьба огромных земель, провел ночь на скамье у остывающего очага, сторожа мой сон.

Я смотрела на него, не осознавая, как долго, пока он внезапно не вздрогнул и не открыл глаза. Не так, как просыпаются ото сна — медленно, смущенно. Он проснулся мгновенно, всем своим существом, и его взгляд, острый и настороженный, сразу же нашел меня в полумраке и уставился в упор. В его глазах не было сонливости, лишь привычная мгновенная сосредоточенность.

— Ты не спишь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его голос был хриплым от ночной тишины.

— Я… только что проснулась, — ответила я, чувствуя неловкость от того, что рассматривала его, пусть даже и во сне. — Конунг… почему вы все еще здесь? Почему не поручите охрану кому-то другому? Хотя бы тому воину… Ульфу, что спас меня от людей ярла Эйрика. Вы же должны отдыхать.

Он смотрел на меня, не отводя глаз. Казалось, он взвешивал мой вопрос, измеряя его глубину.

— Тебе было бы спокойнее, если бы у дверей стоял Ульф? — спросил он наконец, и в его тоне была не грубость, а попытка понять.

Я запнулась. Не ожидала такого поворота.

— Нет… я не об этом. Я просто не хочу доставлять вам лишних хлопот. Вы конунг. Вам не подобает сидеть стражем у постели… у моей постели.

Он медленно выпрямился в кресле, и кости его хрустнули тихим сухим звуком.

— Ты ценный свидетель, Гертруда. И дочь ярла Хроальда. Это достаточная причина для личной охраны конунга, — произнес он формально, но в его словах прозвучала какая-то нота, заставившая меня копнуть глубже.

— А если бы я не была дочерью ярла? — спросила я, поддавшись внезапному порыву. — И не была бы свидетелем? Тогда вы поручили бы меня своим людям? Отослали бы в общую комнату для женщин?

В комнате повисла тишина. Свет за окном медленно набирал силу, окрашивая его лицо в холодные пепельные тона.

— Нет, — ответил он тихо, но очень четко. — Не поручил бы.

Мое сердце сделало странный, непонятный толчок.

— Почему? — выдохнула я. — Ведь я вам… не нравлюсь. Вы всегда были так холодны со мной.

Он замер. Казалось, он даже перестал дышать на мгновение. Потом он медленно, будто с огромным усилием, оторвал взгляд от моего лица и уставился в потухший очаг.

— С чего ты взяла, что ты мне не нравишься? — его голос был низким, натянутым, как тетива лука.

Это был вопрос. Вопрос, который обнажил что-то между нами.

— Вы почти не смотрели на меня, когда я пришла в себя, — сказала я, и голос мой дрогнул, несмотря на все старания. — Говорили только об опасности, о долге, о стратегии. Вы называли меня «доказательством». Как вещь. Ваше лицо было… каменным. Таким же, как сейчас. Да и до всех этих событий мы с вами едва парой слов обменялись. Мне казалось, что вы меня сторонитесь и я вам неприятна.

Он резко поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло что-то живое, почти болезненное.

— Каменным, — повторил он, и это слово прозвучало как обвинение, брошенное самому себе. — Да. Потому что иначе я бы не смог говорить с тобой вообще. Потому что, если бы я позволил себе увидеть не «доказательство», а девушку, которая чудом выжила, которая была готова умереть ради своих… если бы я увидел страх в твоих глазах и усталость на твоих плечах… я бы не смог быть тем, кто должен тебя защитить. Мне пришлось бы быть… кем-то другим. А я не могу себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас.

Он замолчал, словно сказал слишком много. Воздух в комнате стал густым и звонким от невысказанного.

— Так, значит… это не неприязнь? — спросила я почти шепотом.

— Это щит, Гертруда, — ответил он с той же усталой прямотой. — Грубый, неудобный, может быть, даже обидный щит. Но пока в этих стенах есть хоть одна тень, угрожающая тебе, я буду держать его поднятым. Даже если за ним… — он оборвал себя на полуслове и снова отвернулся к очагу, закончив мысль лишь сжатием кулаков на коленях.

Я лежала, пытаясь переварить его слова. Холодность как щит. Каменное лицо как защита. Не от меня, а для меня. Это было так непохоже на все, что я знала. Так сложно и… так одиноко. Для нас обоих.

За окном прокричал первый петух, разрывая предрассветную тишину. Харальд поднялся со скамьи, его движения снова стали плавными и полными власти, будто этот разговор стер с него верхний слой усталости.

— Отдыхай еще, — сказал он. Уже конунг, а не тот человек, что только что говорил о щитах. — Позже Хельга придет с едой. А я… у меня есть долг, который не терпит отлагательств.

Он направился к двери, но на пороге задержался, не оборачиваясь. — И нет, — сказал он так тихо, что я едва расслышала, — ты мне не не нравишься. Совсем наоборот.

И, прежде чем я успела что-либо ответить, понять, осмыслить эти слова, дверь за ним мягко закрылась, оставив меня одну в комнате, где пепел в очаге был еще теплым, а в воздухе висело необъяснимое, тревожное и живое «совсем наоборот».

Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь заставить себя снова уснуть. Но слова «совсем наоборот» жужжали в ушах, как пойманная в банку оса, не давая покоя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке, уставшее, строгое, а в глазах тот самый болезненный живой огонь, который он так старательно прятал за «каменной» маской. Щит. Он назвал это щитом. Отчего же тогда у меня внутри все сжималось и трепетало, будто от прикосновения к чему-то запретному и опасному?

Сон не шел. Я ворочалась, пока, наконец, за дверью не послышались мягкие шаги и приглушенный женский смех. Дверь открылась, и в комнату вошли Хельга, а с ней Герда.

Удивительно, но Герда была совсем не похожа на брата, не только внешностью, что объяснимо, но и нравом. Где у него была суровая сдержанность, у нее светилась живая, любопытная доброта. Ее темные волосы были заплетены в сложную, но не вычурную косу, а глаза, темные и пронзительные, смотрели тепло и открыто.

— Ой, проснулась уже! — воскликнула Герда, неся в руках аккуратный сверток ткани и деревянный поднос с едой. Хельга, молчаливая и степенная, последовала за ней, держа кувшин с водой и полотенце.

— Конунг велел тебя подкрепить и одеть, — улыбнулась Герда, ставя поднос на низкий столик у кровати. На нем дымилась каша с медом, лежал ломоть темного хлеба и кусок сыра. Простая, но сытная еда, от запаха которой у меня неожиданно заурчало в животе.

Пока я съедала завтрак, заставляя себя не торопиться, Герда развернула сверток. Там было платье из мягкой шерсти темно-зеленого цвета, более простое, чем мое праздничное, но добротное и теплое.

— Давай помогу, — предложила Герда, когда я закончила есть. Ее движения были уверенными и бережными. Она помогла мне снять измятую сорочку и надеть новое платье. Пальцы ее, застегивая завязки на спине, вдруг остановились.

— Гертруда, да ты как тростинка стала, — прошептала она с неподдельной тревогой. — Ребра прощупываются. За несколько-то дней… — Она не договорила, но в ее голосе я услышала то же сочувствие, что и в поступках брата, только выраженное иначе.

Когда дело дошло до волос, Герда усадила меня на табурет и принялась расчесывать мои спутанные косы деревянным гребнем. Это было простое, почти интимное действие, и под его успокаивающий ритм напряжение начало понемногу отступать.

— Хельга, — обратилась я к женщине, которая молча сидела на скамье. — Как… как обстановка в доме конунга? Все спокойно?

Хельга взглянула на меня, и в ее мудрых, чуть прищуренных глазах мелькнуло понимание. Она знала, о чем я спрашиваю на самом деле.

— Спокойно? — Она фыркнула, но беззлобно. — Да гостей наших, ярлов, отсюда палкой не выгонишь. Пора бы им давно по своим домам разъехаться, сроки все вышли. А они сидят, как птицы на жердочке, носы во все щели суют и ждут. Ждут, чем кончится дело с Эйриком.

— Больше свидетельств поступает? — спросила Герда, не останавливая расческу.

— Каждый день, — кивнула Хельга. — Приезжают гонцы, приходят селяне с окраин. Всякое говорят: и о неправедных поборах, и о землях, что он силой отбирал, и о людях, которые бесследно пропадали, посмев перечить. Гора растет. Тяжелая гора.

Я слушала, и сердце замирало то от надежды, то от нового страха. Каждая новая улика приближала расплату, но и делала месть сторонников Эйрика более вероятной.

— А что… что будет с его землями? — выдохнула я. — Если его признают виновным?

Хельга обменялась быстрым взглядом с Гердой.

— Конунг об этом думает, — сказала она осторожно. — Непростое это дело. Оставить земли без хозяина — значит поселить там новую смуту. Назначить кого-то из его родичей — рисковать, что яд его семьи прорастет снова. Говорят, конунг ищет человека верного, с железной рукой и чистой совестью, кто сможет навести там порядок и заслужить уважение людей. Пока что кандидатов не видно. Все либо слишком жадны до чужого, либо слишком слабы, чтобы удержать.

Герда закончила заплетать мои волосы в одну плотную и аккуратную косу и положила ее мне на плечо.

— Готово. Теперь ты хоть немного похожа на дочь ярла, а не на затравленного лисенка, — улыбнулась она, но в ее глазах оставалась тревога. — Не выходи пока из покоев без сопровождения, Гертруда. В большом зале сейчас… нездоровая атмосфера. Все смотрят друг на друга с подозрением, гадая, кто друг, а кто скрытый сторонник Эйрика.

Они собрали посуду и вышли, оставив меня одну, но уже не в тягостном одиночестве отчаяния, а в тревожном ожидании. Я была одета, накормлена, защищена. Но главная буря была еще впереди.

Прошел день. Тягучий, бесконечный. После ухода Хельги и Герды я не знала, чем себя занять. Пыталась вышивать — нитка путалась, а игла колола пальцы. Я ходила по комнате от стены к стене, как зверь в клетке. Ожидание и безделье разъедали душу хуже любой усталости.

Каждый шорох за дверью заставлял сердце биться чаще — то ли в страхе, то ли в напрасной надежде. Но это были лишь служанки с дровами для очага или с кувшинами воды.

Ближе к вечеру, когда длинные тени уже начали ползти по полу, дверь, наконец, открыл он.

Харальд вошел без стука. Тихо, но с той естественной властностью, которая, казалось, заполняла собой любое пространство. На нем был простая темная рубаха без украшений. Позади него я смутно увидела фигуру Ульфа, замершего в коридоре. Охрана. Всегда охрана.

— Гертруда, — кивнул он, его взгляд быстро скользнул по мне, оценивая. — Ты выглядишь… лучше.

«Лучше, чем затравленный лисенок», — промелькнуло у меня в голове. Я встала, чувствуя, как подступает давно копившееся раздражение от этой вынужденной праздности.

— Конунг, благодарю вас за заботу, но я не могу больше сидеть здесь в четырех стенах. Я сойду с ума. Дайте мне какое-нибудь дело. Пусть маленькое.

Он смотрел на меня, не меняя выражения. Его лицо снова было тем самым «каменным» щитом.

— Нет, — сказал он коротко и безапелляционно.

— Почему? — вырвалось у меня, и в голосе зазвучали нотки того самого отчаяния, которого я так боялась. — Я не хрупкий сосуд, который разобьется от дуновения ветра. Я способна на большее, чем просто быть «ценным свидетелем» в заточении.

— Именно потому, что ты ценный свидетель, — его голос оставался ровным, но в нем появилась стальная твердость. — Каждое твое появление на людях — это риск. Каждое твое слово, брошенное не в ту сторону, может быть истолковано превратно. Ты — живое доказательство против одного из самых могущественных ярлов. Пока суд не завершен, твое место здесь, в безопасности.

— А после суда? — горячо возразила я. — Вы отправите меня обратно к отцу, как испуганного ребенка, которого нужно спрятать? Я не ребенок, Харальд!

Имя вырвалось само собой, без титула. Он слегка вздрогнул, как от легкого удара, но не поправил меня.

— После суда, — медленно проговорил он, — будет видно. Но сейчас… сейчас ты останешься здесь.

Отчаяние сменилось холодной, ясной обидой. Я отвернулась, глядя в потухший очаг, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

В комнате повисло тяжелое молчание. Его нарушил только треск поленьев, которые я сама же бессмысленно подбросила в огонь час назад.

Потом он произнес, и в его голосе появилась странная уступчивая нота, словно он пытался найти хоть какой-то компромисс:

— Если уж тебе так невтерпеж… Торвальд. Его состояние стабилизировалось, но он еще слаб. Ты могли бы… проведать его. Проверить, как он себя чувствует. Уверен, твое присутствие придаст ему сил. Его очень взволновали новости, что ярл Эйрик хотел уничтожить селение, у него там осталась его женщина, как я понял.

Я резко обернулась. В его предложении была логика. Но больше того — в нем была надежда. Торвальд. Может быть, разговор с ним… он поможет вытащить из памяти еще что-то. Какой-нибудь важный обрывок.

— Да, — быстро согласилась я, ухватившись за эту соломинку. — Да, я сделаю это. Сейчас. Я успокою его, что с его Аланой все в порядке, — затараторила я обрадованно, но тут же осеклась: — Было все хорошо, когда я уходила сюда, к вам.

Я сделала шаг к двери, но он преградил мне путь. Не физически, но своим следующим спокойным заявлением:

— Я пойду с тобой. Мне тоже нужно проведать его. И… — он встретил мой взгляд, — твой путь туда и обратно будет под моей охраной.

В этом не было предложения. Это был приказ. Но на этот раз приказ, за которым я услышала не желание контролировать, а ту же самую, ставшую уже почти привычной, заботу. Щит. Все тот же щит.

Я лишь кивнула, не доверяя своему голосу.

Мы вышли в коридор, где Ульф, увидев конунга, молча влился в нашу маленькую процессию, держась на почтительном, но близком расстоянии. Харальд шел чуть впереди, его шаги были бесшумными, но уверенными. Я следовала за ним, чувствуя на себе взгляды редких слуг, которые почтительно сторонились, и слыша доносящийся из большого зала гул встревоженных голосов. Тот самый «нездоровый гул», о котором говорила Герда.

Покои, где лежал Торвальд, находились в дальнем крыле дома, ближе к кузнице и казармам. Воздух здесь пах дымом, кожей и лекарственными травами.

Конунг приоткрыл дверь и жестом пропустил меня вперед.

В небольшой простой комнате на узкой кровати лежал Торвальд. Его лицо было бледным и осунувшимся, грудь заметно приподнималась с каждым вздохом. Но глаза, когда он увидел нас, вспыхнули осознанным светом. Он попытался привстать.

— Конунг… Гертруда… — его голос был хриплым и слабым.

— Лежи, Торвальд, — твердо сказал Харальд, подходя к изголовью. — Я привел Гертруду проведать тебя и сам решил составить ей компанию.

Я подошла ближе, а в голове начали мелькать образы из памяти настоящей Гертруды. Они не были близки, по крайней мере я так могла судить из тех обрывков воспоминаний что были у меня от хозяйки этого тела, хотя ярл Хроальд считал его чуть ли не сыном и хотел сделать приемником. Этот могучий воин, что сражался как берсерк, теперь казался таким уязвимым.

— Торвальд, — тихо сказала я, — как ты себя чувствуешь?

Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от того самого непоколебимого духа.

— Лучше. С каждым днем. Спасибо, что спасла. Местная травница рассказала, кому я обязан своим спасением. Без твоих знаний я бы отправился к праотцам.

Я села на табурет у его кровати, чувствуя, как конунг отходит к окну, давая нам возможность поговорить, но оставаясь в поле зрения — и его, и моего. Страж. Всегда страж.

— Это не мои знания, а знания твоей Аланы, — мягко улыбнулась я в ответ.

Дни потянулись в размеренном ритме ухода. Утренний визит к Торвальду стал для меня якорем в этом море вынужденного бездействия. Я приходила, чтобы сменить ему повязки, пропитанные пахучими целебными мазями, кормить его простой, но питательной похлебкой и поить отварами, которые готовила старая Фрида.

Это было простое, почти механическое дело, но оно давало ощущение нужности. И что важнее — Торвальд начал оживать. Цвет постепенно возвращался к его щекам, голос крепчал, а в глазах загоралась жажда жизни, которая в какой-то момент, как мне показалось, начала угасать. Вместо этого он расспрашивал меня об Алане, о мельчайших деталях жизни в селении, которые я, к счастью, помнила из воспоминаний настоящей Гертруды. Я рассказывала о новом приплоде у овец, о том, как старый Эйнар починил мельничное колесо, о детях, что бегали по улицам. Это успокаивало его, как успокаивало и меня. Я благодарила всех богов в обоих мирах, что они вернули воспоминания в это тело, и теперь я могла отвечать на вопросы о своем прошлом.

Как-то раз, ближе к полудню, я, как обычно, сидела у его кровати, поддерживая его голову, пока он медленно пил из деревянной чашки теплый горьковатый отвар из коры ивы и тысячелистника. Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое окно, золотил пылинки в воздухе и его крупную исхудавшую руку, лежавшую поверх одеяла.

В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату вошел Харальд. Он не стучал, это вошло у него в привычку. Он просто появлялся, тихо, но заполняя собой пространство.

Я замерла, не отрывая чашки от губ Торвальда, чувствуя, как по спине пробежала знакомая смесь напряжения и чего-то еще, чему я не могла дать имени.

— Не прерывайся, — тихо сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. Его взгляд скользнул по моим рукам, держащим чашку, по сосредоточенному лицу Торвальда, и в его глазах, казалось, мелькнуло что-то…. Я не успела разобрать и понять, что это было, настолько мимолетным было это выражение.

Я дождалась, пока Торвальд допьет, аккуратно вытерла ему уголки губ чистым лоскутом и только тогда встала, чтобы отнести пустую чашку на стол.

— Конунг, — кивнул Торвальд, его голос уже звучал значительно тверже, чем неделю назад, — я уже почти готов встать. Эти женские хлопоты, — он кивнул в мою сторону, но в его тоне не было пренебрежения, а лишь суховатая благодарность, — делают свое дело.

Харальд подошел ближе, его взгляд стал пристальным, оценивающим, как у военачальника, инспектирующего бойца после ранения.

— Силы возвращаются?

— Возвращаются, — уверенно ответил Торвальд. — Рука слушается, ноги держат. Еще день-другой — и я смогу держать меч. Не для битвы пока что, — он хрипло рассмеялся, — но чтобы не опозориться перед твоими берсерками.

— Торвальд, — голос Харальда был ровным, но в нем звучал не приказ, а совет, — не торопи события. Рана была тяжелой. Твоя сила нам еще понадобится целиком, а не наполовину.

Потом он повернул ко мне, мне достался тот же пронзительный аналитический взгляд.

— Он ест?

— Да, — кивнула я, смущенно опуская глаза к пустой чашке в руках. — Похлебку, хлеб. Старается.

— Спокойно ли спит?

— Все реже стонет по ночам, — вдруг я смутилась, сама не ожидая от себя этого. — Мне Фрида сказала, — уточнила я и вдруг осознала, как пристально я за ним наблюдала. Эти подробности отложились сами собой, без усилий.

Харальд лишь кивнул, принимая эту информацию к сведению.

Решив, что их разговор переходит к делам, которые меня не касаются, я тихо сказала:

— Я пойду.

Я сделала шаг к двери, ожидая, что Харальд останется. Но, к моему удивлению, он развернулся и двинулся следом за мной.

— Я провожу тебя, — произнес он просто, как нечто само собой разумеющееся.

— Но… вам же нужно поговорить с Торвальдом, — возразила я, задерживаясь в дверном проеме.

— Мы поговорили, — ответил Харальд, и в его тоне не было места для возражения. — Остальное подождет. Ульф!

Из полумрака коридора, как тень, материализовался верный воин. Он молча встал у дверей в покои Торвальда, приняв пост. Охрана на месте. Все учтено.

И снова мы пошли по коридорам — он чуть впереди, я следом. Молчание между нами на этот раз не было тягостным. Оно было… привычным.

Уже подходя к моим покоям, он неожиданно сказал, глядя прямо перед собой:

— Ты хорошо справилась. С уходом. Не ожидал такого от дочери ярла.

Первое, что я почувствовала, — это тепло в груди от похвалы, но затем я осознала все, что он сказал, и это тепло развеялось, оставив лишь холод. Он считает меня избалованной дочерью ярла, которая отказала другому ярлу, из-за чего на ее селение обрушились беды.

— Это несложно, — пробормотала я. — Просто делать то, что нужно, — я поджала губы и постаралась ничем не выдать себя и своей обиды.

— Именно в этом и есть сложность, Гертруда, — он бросил на меня короткий тяжелый взгляд. — Видеть, что нужно, и делать это. Не все на это способны. Многие видят лишь то, что хотят видеть.

Мой взгляд, должно быть, говорил больше, чем слова, потому что Харальд, уже собравшийся развернуться, внезапно замер. Его брови чуть приподнялись.

— Ты чем-то недовольна, Гертруда? — Вопрос был прямой, как удар меча. Он не спрашивал «что случилось», он констатировал факт моего «недовольства». Я потупилась, сжимая в руках складки своего простого платья.

— Ничего. Просто… твое «не ожидал такого от дочери ярла». Оно звучит как упрек.

Он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд стал еще тяжелее, изучающим.

— Это не упрек. Это факт, — сказал он наконец, и в его голосе впервые зазвучала легкая, почти неуловимая затрудненность. — Я знаю твоего отца. Гордого, сурового человека. Он растил тебя в злате и достатке, берег как самый ценный свой талисман для будущего союза. Я… не ожидал увидеть тебя у постели раненого с чашкой отвара и лечебными мазями в руках. Для этого есть служанки.

В его словах не было зла. Была та же самая, слегка отстраненная логика воина и правителя. И от этого стало еще больнее.

— Значит, ты думал, что я просто избалованная безделушка? Которая из-за своего каприза навлекла беду на целое селение? — вырвалось у меня, и голос задрожал, выдав всю горечь, что копилась все эти дни.

— Гертруда…

— Нет! — я резко подняла на него глаза, и в них, наверное, горели слезы обиды и ярости. — Я отказала ярлу Эйрику не из каприза! Я отказала, потому что видела, как он смотрит на людей. Как на скот! Потому что слышала, как он говорит о женщинах. Я могла бы молчать, покориться, обеспечить отцу союз… но тогда бы я предала саму себя. А потом… потом я пыталась спасти тех, кого могла. И теперь я здесь, а ты говоришь, что не ожидал…

Я замолчала, перехваченная собственными эмоциями. Отвернулась, чтобы он не видел предательской влаги на ресницах. Тишина затянулась.

— Я не хотел тебя обидеть, — прозвучал, наконец, его голос. Он был тише, глубже. В нем не было привычной стали. — И я… прошу прощения. Ты права. Я судил по тому, что узнал о тебе, совсем позабыв, что до этих уже успел познакомиться с тобой и увидеть тебя настоящую.

Это «прошу прощения», сказанное конунгом, прозвучало настолько неожиданно, что я обернулась, забыв про слезы. Он стоял, глядя на меня прямо, и в его серых глазах не было ни снисхождения, ни игры. Была простая суровая честность.

В этот самый момент из-за поворота донесся четкий, властный голос Хельги. Она о чем-то выговаривала служанке, и звуки их шагов и ее речи становились все ближе. Паника, острая и иррациональная, ударила мне в виски. Мне вдруг ужасно не захотелось, чтобы его мать застала нас здесь, стоящих так близко, в этом напряженном молчании после только что произнесенных тяжелых слов. Я инстинктивно метнулась к двери своей комнаты.

Я услышала, как он шагнул за мной. Не в сторону, чтобы расчистить путь, а ко мне. Его движение было быстрым и беззвучным. Он практически внес меня в комнату и прикрыл бесшумно дверь, оказавшись прямо передо мной, его спина почти касалась двери, а его тело на мгновение стало живым щитом между мной и приближающимися звуками. Мы замерли. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дыма, кожи и холодного металла. У меня перехватило дыхание.

Я могла разглядеть мельчайшие детали: жесткую линию его скулы, тень от ресниц, лежащую на щеке, легкое движение, когда он прислушался. Пространство между нами сжалось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Это была не просто близость, это была тишина, натянутая как тетива, в которой каждый мускул в его теле и каждый мой вздох казались громогласными. Сердце колотилось где-то в горле, и я не знала, от паники ли, что вот-вот войдет Хельга, или из-за чего-то другого, более опасного и завораживающего, что исходило от этого человека, практически отсекающего меня от всего остального мира своими широкими плечами.

Голос Хельги, отчитывающий служанку за недолитое масло в светильники, прозвучал буквально в паре шагов от нас и стал удаляться. Мы оба не дышали, слушая, как ее шаги затихают в другом конце коридора.

И когда наступила полная тишина, напряжение лопнуло. Сначала он тихо фыркнул, а я, не сдержавшись, выдавила из себя сдавленный смешок. Потом еще один. И вот мы уже оба стояли, беззвучно трясясь от смеха, — я и конунг, прятавшиеся в полумраке от гнева хозяйки дома. Абсурдность ситуации была невероятной.

— Зачем ты спрятался? — прошептала я, наконец, вытирая глаза.

— Потому что ты испугалась, — ответил он так же тихо, и в его голосе все еще звучала усмешка. — А паника заразительна. И неразумна. Моя мать не монстр.

— Она… властная, — осторожно сказала я.

— Это мягко сказано, — согласился он, и его взгляд снова стал серьезным, хотя в уголках глаз еще таилась искорка. Он отступил на шаг, возвращая мне личное пространство, и напряжение между нами сменилось странной легкой уязвимостью. — Она пережила многое, чтобы поставить меня здесь, где я стою. Так что я могу простить ей некоторую… настойчивость.

Я кивнула, не зная, что ответить. Прощание висело в воздухе.

— Гертруда, — сказал он неожиданно, глядя куда-то мимо моего плеча, — завтра, если дела позволят… ты не хотела бы выйти из усадьбы? Пройтись по городу? Недалеко.

— С охраной? — осторожно поинтересовалась я.

— Со мной, — ответил конунг вкрадчиво.

Мое сердце по какой-то непонятной причине сделало кульбит и забилось где-то в районе горла.

— Да, — ответила я слишком быстро и снова почувствовала, как по щекам разливается тепло. — Я… буду очень рада.

Он кивнул, коротко и деловито.

— После полудня. Я зайду за тобой.

И, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты.

Сон был тревожным и прерывистым. Я просыпалась несколько раз, и каждый раз, прежде чем сознание полностью возвращалось, меня охватывала странная тревога. Что-то должно случиться. Что-то важное. Потом я вспоминала: завтра. После полудня. Прогулка. И сердце начинало биться чаще, а тревога окрашивалась в оттенки лихорадочного ожидания.

Утро пришло. Бледное и туманное. Я проснулась раньше солнца, когда за окном еще царил сизый полумрак. Обычная утренняя апатия, которая стала моим спутником в этих стенах, куда-то испарилась. Вместо нее было странное, почти физическое нетерпение. Оно сидело под ребрами, как птица, бьющаяся о прутья.

Я встала с кровати еще до того, как в коридоре послышались шаги служанок с утренней водой. Впервые за долгое время я не чувствовала себя пленницей, запертой в этой комнате. Комната была той же: деревянные стены, грубый ковер, потухший очаг. Но сегодня она казалась не тюрьмой, а… передней. Местом ожидания перед выходом куда-то.

Я подошла к сундуку, где лежали мои вещи — те немногие, что у меня появились, пока я живу в доме конунга. Там было простое шерстяное платье темно-синего цвета, которое я носила последние дни, и еще одно — серое, поношенное на вид. И пара туник. Все простое, утилитарное, ничего от «дочери ярла в злате и достатке». На дне сундука, завернутый в мягкую ткань, лежал единственный намек на прошлое: тонкий серебряный обруч для волос — подарок матери. Я взяла его в руки. Металл был холодным. Я на мгновение задумалась, стоит ли его надевать, но потом положила обратно. Не сегодня. Сегодня нужно что-то… нейтральное. Незаметное.

В конце концов я остановилась на синем платье. Оно было теплым и не слишком марким. Я надела его с какой-то тщательностью, которой раньше не придавала значения: расправила складки, завязала пояс покрепче, убедилась, что рукава не сползают. Потом долго и старательно заплетала волосы в одну толстую косу. Так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Это занятие, обычно нудное, сегодня успокаивало дрожь в пальцах.

Пока я возилась, в дверь постучали. Вместо служанки пришла Герда с кувшином теплой воды и чистым полотенцем. Увидев меня уже одетой и причесанной, она широко улыбнулась, и в ее добрых глазах мелькнуло понимание.

— Смотри-ка, ранняя пташка, — сказала она, ставя кувшин на стол. — И уже в полной боевой готовности. Ждешь чего-то?

Я покраснела, но кивнула.

— Конунг… твой брат, он предложил прогуляться. По городу. После полудня, — призналась, а сама смотрю, как девушка отреагирует на мои слова.

— О-о, — протянула Герда, и ее улыбка стала еще шире, почти лукавой. — Ну, это дело. На свежий воздух тебе точно пора. Щеки-то какие бледные. А платье хорошее. Синий цвет тебе к лицу.

Она помолчала, выливая воду в таз, а потом добавила уже более серьезно:

— Только ты смотри, держись поближе к нему. Город сейчас… нервный. Слухи ходят, народ волнуется из-за суда над Эйриком. Не всякому можно доверять.

Ее слова слегка остудили мой пыл. Я вспомнила тот «нездоровый гул» из зала, взгляды слуг. Да, город, наверное, кипит, как растревоженный улей.

— Я буду осторожна, — пообещала я. Герда кивнула, удовлетворившись, и вышла, оставив меня наедине с нарастающим ожиданием.

После ее ухода время замедлилось до ползучей скорости. Я попыталась занять себя: поправила уже идеально заправленную постель, переставила кувшин на столе, подошла к узкому окну. Туман за его стеклами постепенно рассеивался, открывая крыши дальних построек усадьбы и клочок серого неба. Где-то там, за этими стенами, был город. Настоящий, живой. С улицами, запахами, людьми. Я не видела его с того самого дня, когда меня привезли сюда. Тогда я ничего не замечала.

Около полудня я навестила Торвальда. Он сидел на краю кровати без посторонней помощи и натягивал сапог. Увидев меня, он широко ухмыльнулся.

— Ну что, нянька, сегодня меня покидаешь? Слухи-то доходят даже до больных. Весь дом только и говорит, что конунг собирается показать своей важной гостье город.

Я села на привычный табурет, стараясь скрыть смущение.

— Это не показ, Торвальд. Просто… прогулка, — я пожала плечами в попытке сделать вид, что это не такое уж и знаменательное событие и окружающие преувеличивают.

— Да хоть за руку води, — фыркнул он, завязывая ремешок. — Главное — на воздух. Тебе это нужнее, чем мне сейчас эти отвары, — он посмотрел на меня внимательно, и его взгляд стал серьезнее. — Только держись рядом с ним. Не отходи. Город — не дружелюбное селение твоего отца. Здесь каждый второй — шпион, а каждый первый думает, как бы урвать свой кусок, пока власть колеблется.

Его слова совпали с предупреждением Герды. Похоже, все вокруг считали меня наивной дурочкой, которую нужно оберегать. Отчасти они были правы. Я ничего не знала об этой столице, о ее нравах и опасностях. Но это знание лишь зажгло во мне еще большее любопытство и решимость увидеть все своими глазами.

Я помогла ему встать, поддержав под локоть. Он был уже значительно крепче, его шаг стал уверенным.

— Спасибо, Гертруда. За все, — сказал он неожиданно тихо. — И… удачи сегодня.

В его словах была не просто благодарность. Было что-то вроде… напутствия.

Вернувшись в свою комнату, я больше не могла сидеть на месте. Я ходила от окна к двери, прислушивалась к каждому шороху в коридоре. Солнце уже давно перевалило за зенит, отбрасывая длинные косые тени. «После полудня» — растяжимое понятие. Каждая минута тянулась как смола.

Наконец, когда тень за окном уже начала удлиняться, я услышала твердые, узнаваемые шаги за дверью. Быстрый, но негромкий стук. Сердце снова рванулось в горло. Я резко выдохнула, поправила платье в последний раз и подошла к двери. Ладонь на мгновение легла на холодное дерево. Затем я повернула ручку и открыла ее.

На пороге стоял Харальд. Не в простой рубахе, как обычно, а в добротном, но не вычурном кафтане темно-зеленого цвета, под которым виднелась кольчужная рубаха. На поясе длинный нож в простых ножнах. На плечах плащ. Второй, видимо для меня, он держал в руках. Он выглядел как зажиточный серьезный хозяин или опытный воин, но никак не конунг, выходящий к подданным. Его взгляд быстро окинул меня с головы до ног, и в углу его рта дрогнуло что-то почти неуловимое.

— Готова? — спросил он просто. Я кивнула, не доверяя голосу.

— Тогда пойдем, — он сделал шаг назад, давая мне выйти, и жестом указал направление. — Сегодня мы пойдем через задний двор. Меньше глаз, — и он накинул мне на плечи теплый плащ с капюшоном.

Мы двинулись по знакомым, а потом и по незнакомым коридорам, спустились по узкой лестнице и вышли не на главный двор, а на небольшой хозяйственный двор. Здесь пахло дымом, навозом и свежеспиленным деревом. Несколько слуг, грузивших бочку на телегу, замерли, увидев нас, и почтительно склонили головы. Харальд прошел мимо, не обращая на них внимания.

Затем он открыл небольшую неприметную калитку в задней стене усадьбы. Перед нами открылась узкая кривая улочка, мощеная крупным булыжником. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая ноздри, и я невольно глубже запахнула плащ. Воздух изменился — в него ворвался густой, сложный коктейль запахов: дым сотен очагов, смешанный с терпким духом еловой коры и сосновых дров, кисловатый запах замерзшей грязи под ногами, сладковатый дух солода из пивоварни, доносившийся откуда-то справа, и подстилающая все это стойкая живая вонь большого скопления людей и животных, приглушенная морозом, но оттого не менее ощутимая. Дыхание вырывалось облачками пара, иней серебрил края булыжников, а над головой между крышами домов висело бледное зимнее солнце, почти не греющее, но заливающее улицу холодным золотистым светом.

Я остановилась на пороге, сделав первый глубокий вдох настоящего городского воздуха. Он был колючим и свежим, и от холода защипало в горле. Это был не воздух комнаты, не воздух усадебного двора. Это был запах свободы. Пусть и условной, под охраной. Но все же.

Харальд обернулся, увидев мое выражение. Его собственное дыхание клубилось паром, и на темном вороте кафтана уже осела тонкая изморозь.

— Первый раз? — спросил он. В его голосе не было насмешки, лишь легкое понимание.

— По-настоящему — да, — призналась я, чувствуя, как щеки начинают гореть на морозе. — В последний раз я тут ничего не видела и не чувствовала.

— Тогда смотри, — сказал он тихо и, повернувшись, пошел вперед, не спеша, давая мне осмотреться. — И старайся идти рядом. Скользко.

Я шагнула за ним из-под сени стены на брусчатку, и огромный, шумный, дышащий мир впустил меня в себя.

Мы двинулись по улочке, которая вилась между высокими деревянными домами, их остроконечные крыши были покрыты шапками снега. Кое-где с карнизов свисали длинные сосульки, сверкающие на солнце, как обнаженные мечи. Под ногами хрустел наст — смесь утоптанного снега и соломы, которую жители щедро разбрасывали, чтобы не скользить.

Я смотрела по сторонам, жадно впитывая каждую деталь. Вот женщина в тяжелом шерстяном платке выплескивает мутную воду из ведра прямо на улицу — вода мгновенно застывает коркой льда. Вот мальчишка лет десяти, несмотря на холод, бежит в одной рубахе, прижимая к груди краюху хлеба. Вот двое мужчин в овчинных тулупах грузят на сани бочку. Их дыхания смешиваются в облаке пара, а брань, которой они обмениваются, кажется почти ласковой на фоне этого морозного утра.

Харальд шел впереди, чуть сбавив шаг, чтобы я поспевала. Он не оглядывался, но я чувствовала, что он внимателен к каждому моему движению, к каждому вздоху. Иногда он бросал короткие замечания:

— Слева кузница Айрана. Лучшие подковы во всей округе. Справа — дом ткачихи, вдовы Рагнхильд. Ее ковры стелют в палатах ярлов.

Я кивала, запоминая, хотя названия и лица тут же сливались в пеструю вереницу. Главным было само ощущение: я здесь, я иду по городу, я не заперта в четырех стенах.

Улочка стала шире, дома расступились, и мы вышли на торговую площадь.

Я ахнула, остановившись на мгновение.

Площадь была огромной, вымощенной тем же булыжником, но здесь он был утрамбован лучше, и снег лежал лишь по краям, собранный в сугробы. По периметру тянулись торговые ряды — крытые деревянные прилавки, под навесами которых громоздились товары. Шум здесь стоял оглушительный: перекличка торговцев, ржание лошадей, мычание скота в загоне, лай собак, звон монет и гул голосов.

Передо мной распахнулся целый мир.

Вот мясник в кожаном фартуке, забрызганном кровью, рубит топором тушу, на морозе от разрубов поднимается легкий пар. Рядом торговка рыбой раскладывает на прилавке серебристых селедок и огромного лосося, застывшего на холоде так, что чешуя блестит, как лед. Дальше — горы горшков и мисок, кованые ножи и вилы, связки сушеных трав, мешки с мукой и зерном. Воздух здесь был гуще, пропитанный запахами крови, рыбы, кожи, пряностей и человеческого пота, приправленного морозной свежестью.

Харальд остановился рядом, наблюдая за мной.

— Ну как? — спросил он, и в его голосе мне послышалась легкая улыбка.

— Я… — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Я никогда не видела столько людей в одном месте. И столько всего сразу. Это похоже на… муравейник. Но красивый.

— Красивый муравейник, — повторил он, и теперь я точно услышала усмешку. — Забавное сравнение. Обычно говорят «кипящий котел». Или «золотая жила».

— Я не торговец, — ответила я, наконец, отрывая взгляд от площади и поворачиваясь к нему. — Я смотрю на это иначе.

— И как же? — он чуть склонил голову, рассматривая меня в ответ. Солнце освещало его лицо, и я вдруг заметила, что в его серых глазах есть теплые искорки, почти золотистые.

— Как на живой организм, — сказала я медленно, подбирая слова. — Вот эти люди — они дышат. Торгуют, ссорятся, смеются, обманывают друг друга, влюбляются, умирают. Все это происходит прямо сейчас, в эту минуту. А я была там, в усадьбе, и ничего этого не видела. Мир существовал без меня.

— Он и сейчас существует без тебя, — заметил он, но в его словах не было жестокости. Только факт. — Вопрос в том, хочешь ли ты быть его частью.

Я посмотрела на него. Он стоял рядом, широкоплечий, спокойный среди этого шума и гама, и выглядел так, будто весь этот муравейник был лишь частью его владений, его мира.

— Хочу, — ответила я тихо, но твердо. — Очень хочу.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа, и жестом указал в сторону длинного ряда прилавков, над которыми вились ароматные струйки дыма.

— Тогда пойдем. Я должен тебя кое-чем угостить. Ты ведь еще не пробовала настоящих мясных пирогов с площади?

Я улыбнулась, чувствуя, как мороз румянит щеки, и сделала шаг вперед, в самую гущу этой кипящей, шумной, живой жизни.

Мы двинулись вдоль торговых рядов, и пряный дух горячих пирогов тянул за собой, обещая тепло и сытость. Я уже предвкушала, как откушу кусок хрустящей корочки, как пар ударит в лицо, как сок обожжет губы… Но судьба распорядилась иначе.

Еще издали я заметила, что в дальнем конце площади собралась особенно плотная толпа. Обычное торговое оживление там сгущалось во что-то иное — в настороженное, жадное внимание. Люди стояли плечом к плечу, вытягивали шеи, приподнимались на цыпочки. Я замедлила шаг, вглядываясь поверх голов.

— Что там? — спросила я у Харальда почти шепотом, хотя непонятно было, зачем шептать среди этого гама.

Он проследил за моим взглядом, и на его лице мелькнуло что-то — тень, быстро схлопнувшаяся в нейтральное выражение.

— Торг живым товаром, — ответил он коротко. — Рабы. Из последнего похода ярла Олава.

Я остановилась. Ноги сами отказались идти дальше. Рабы. Я слышала это слово, конечно. Знала, что так заведено, что это часть этого мира так же естественная, как смена времен года или законы ярлов. Но слышать и видеть — разные вещи.

— Я хочу посмотреть, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Харальд посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Я выдержала его.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но держись рядом. И ничего не говори. Просто смотри.

Мы протиснулись ближе. Люди расступались перед Харальдом не потому, что узнавали конунга в простом плаще, а потому, что он двигался так, как двигаются те, кому всегда уступают дорогу. Чуть шире плечи, чуть увереннее шаг. Толпа подчинялась ему, даже не зная, кто он.

Когда мы оказались у самого помоста, я наконец увидела их.

Деревянный настил, грубо сколоченный, еще хранил темные пятна — не то грязь, не то кровь. На нем стояли люди. Их было человек десять — двенадцать, не считая двух надсмотрщиков с тяжелыми палками в руках и толстого мужчины в меховом плаще, который, судя по всему, был хозяином товара.

Но я смотрела не на них. Я смотрела на рабов.

Они были разными. Мужчины и женщины, молодые и старые. На некоторых еще висели остатки одежды — богатой когда-то, судя по вышивке, но сейчас превратившейся в лохмотья. Другие стояли почти нагими, прикрываясь лишь собственными руками от колючего мороза, и их кожа посинела от холода. Лица были опущены, взгляды потуплены. Покорность. Страх. Пустота.

У меня перехватило горло.

— Они захвачены в набеге? — спросила я, не глядя на Харальда.

— Да, — ответил он тихо. — Земли к востоку. Селение одного из тамошних князьков. Олав вернулся с добычей месяц назад.

— И теперь их продают как скот.

— Как пленных, — поправил он. — Так заведено исстари. Так заведено предками.

Я резко повернулась к нему. В моей груди закипала злость — горькая, горячая, неуместная.

— Предки могли ошибаться.

Харальд не моргнул. Он смотрел на меня спокойно, и в его серых глазах не было ни раздражения, ни желания спорить. Только усталая правда.

— Могли, — согласился он неожиданно. — Но это не отменяет того, что так есть. Скажи мне, Гертруда: если бы твой отец захватил в набеге врагов, разве он отпустил бы их с миром? Разве он вернул бы им оружие и землю, чтобы они снова собрали войско и пришли убивать его людей?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Нет. Отец Гертруды, в теле которой я была сейчас, не отпустил бы. Я знала это так же точно, как знала свое имя.

— Это не делает рабство правильным, — сказала я тихо, но упрямо.

— Не делает, — кивнул Харальд. — Но это делает его неизбежным в этом мире. Пока есть война, будут пленные. А пока есть пленные, будет выбор: убить, отпустить или обратить в рабов. Наши предки выбрали третье. И я не скажу, что это был благородный выбор. Но он был прагматичным.

— И что, никто из них никогда не получает свободу? — спросила я, глядя, как надсмотрщик грубо дергает за веревку пожилую женщину, заставляя ее поднять голову, чтобы покупатели могли рассмотреть лицо.

— Получают, — ответил Харальд. — За выкуп. За верную службу. Иногда за храбрость, — он помолчал. — Здесь, в Стормарке, рабов не пытают и не морят голодом. По крайней мере, если хозяин дорожит своей репутацией. Жестокость к рабам — дурной тон. Считается признаком слабости.

— Слабости?

— Только слабый человек срывает злость на том, кто не может дать сдачи, — сказал Харальд. — Сильный не нуждается в унижении других, чтобы чувствовать свою силу.

Я задержала дыхание. В этих словах было что-то… неожиданное. Что-то, что заставило меня взглянуть на него иначе.

Но прежде чем я успела ответить, мой взгляд упал на девушку, стоявшую с краю помоста.

Она отличалась от остальных. Не одеждой — одежда на ней была такая же рваная, как и на других: тонкая рубаха, не спасающая от холода. Не возрастом — ей было, может быть, лет семнадцать, не больше. И не красотой, хотя она была по-своему красива: темные растрепанные волосы, высокие скулы, тонкие, плотно сжатые губы.

Нет. Ее выдавал взгляд.

Остальные рабы смотрели в землю. В пустоту. В никуда. Они уже сдались, уже приняли свою участь, уже погасили последние искры внутри себя, чтобы не сгореть от боли и унижения.

Она — нет.

Она стояла прямо. Нет, ее плечи были опущены, голова склонена, но в этом склонении было нечто другое. Не покорность. Расчет. Как у зверя, который притворяется спящим, но следит сквозь прищуренные веки за каждым движением охотника.

Я не могла объяснить, что именно меня зацепило. Может быть, то, как ее пальцы чуть заметно сжимались в кулаки — не от страха, а от ярости, глубоко запрятанной. Может быть, то, как она чуть поворачивала голову, отслеживая перемещения надсмотрщиков. Может быть, что-то еще, что я чувствовала нутром, но не могла назвать словами.

— Кто она? — спросила я, кивнув в сторону девушки.

Харальд посмотрел туда, куда я указывала.

— Не знаю, — ответил он. — Из этого похода. Говорят, дочь какого-то вождя с восточных земель. Упрямая, как говорят. Никто не хочет ее покупать — боятся, что сбежит или зарежет хозяина ночью.

— Мудрый страх, — сказала я тихо, не отрывая взгляда от девушки.

И в этот момент мужчина в меховом плаще, хозяин товара, поднялся на помост и взмахнул рукой, призывая к тишине.

Люди затихли. Шум площади схлынул волной, оставляя только звенящее любопытство.

— Добрые люди Стормарка! — заорал он. Его голос, простуженный и громкий, разнесся над площадью. — Вы видите перед собой товар, захваченный в честном бою воинами ярла Олава! Но сегодня я хочу предложить вам кое-что особенное! Зрелище!

Толпа загудела. Кто-то засмеялся, кто-то закричал: «Что за зрелище? Говори!»

Хозяин ухмыльнулся щербатым ртом.

— По древнему закону любой раб, выставленный на продажу, имеет право на последний шанс! Если кто-то из них выйдет против свободного человека и победит в честном бою, он получит свободу! Я, Хальвар Толстый, даю слово! Пусть боги рассудят, кто достоин жить свободным, а кто умрет на этом помосте!

Толпа взорвалась одобрительными криками. Кто-то уже начал выкрикивать имена, предлагать ставки. Мужчины рядом со мной оживились, заулыбались, предвкушая кровавое развлечение.

А я смотрела на девушку.

Она подняла голову.

Впервые за все время она подняла голову, и я увидела ее глаза — темные, глубокие, горящие. В них не было страха. В них был холодный, спокойный расчет.

И она шагнула вперед.

Из общего строя рабов под удивленные и возмущенные крики надсмотрщиков она вышла на центр помоста. Встала прямо напротив хозяина. И сказала негромко, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине:

— Я буду биться.

Толпа замерла. А потом взорвалась новым грохотом: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то в восторге хлопал себя по ляжкам.

Девушка стояла на помосте — босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Вокруг нее хохотали мужчины, готовые поставить серебро на то, сколько она продержится.

А я смотрела в ее глаза.

И мне казалось, что я вижу в них лед.

Не северный лед, холодный и безжизненный. А другой — тот, что скрывается глубоко под землей, сковывает подземные реки и не тает даже в самое жаркое лето.

Она не собиралась умирать.

Она собиралась побеждать.

Я перевела взгляд на Харальда. Он смотрел на помост, и на его лице читалось то же самое, что я чувствовала внутри себя, — смесь недоверия, любопытства и странного, почти суеверного уважения.

— Она действительно будет драться? — спросила я шепотом.

— Похоже на то, — ответил он. — Или она безумна, или…

— Или что?

— Или ей есть что терять, кроме жизни, — закончил он, не отрывая взгляда от помоста.

Мы замерли в ожидании.

Я смотрела, как надсмотрщики засуетились. Один из них — здоровенный детина с бычьей шеей и руками, похожими на коряги, — спрыгнул с помоста, куда-то сбегал и вернулся, держа в руке короткий меч в потертых ножнах. Он встал напротив хозяина, ожидая приказа.

Хальвар Толстый оглядел толпу, явно наслаждаясь моментом. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на ком-то в первом ряду, потом переметнулся дальше… и вдруг остановился.

Я проследила за его взглядом и поняла: он смотрит на Харальда.

Конунг стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Лицо его было спокойным, почти равнодушным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что у меня мурашки побежали по спине. Он ничего не говорил. Он просто смотрел.

Хальвар побледнел. Его щербатый рот приоткрылся, потом захлопнулся. Он сделал шаг к краю помоста, словно хотел поклониться, но Харальд едва заметно качнул головой — нет.

Торговец понял. Он резко выдохнул, повернулся к своему охраннику и рявкнул:

— Убери меч.

Детина опешил.

— Чего? Хозяин, да я её одной левой…

— Убери меч, я сказал! — голос Хальвара сорвался на визг. — Ты что, оглох?! Бой будет честным! Без оружия! Пусть боги рассудят!

Охранник скривился, но подчинился. Он отстегнул ножны, швырнул их в сторону. Меч со звоном ударился о доски помоста. Затем повернулся к девушке, поиграл плечами, хрустнул шеей.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звучала ленивая уверенность, — без меча даже веселее. Я тебя голыми руками задушу, девка. Будет дольше. И больнее.

Девушка ничего не ответила. Она только чуть сместила центр тяжести, перенеся вес на левую ногу. Руки ее, все еще сжатые в кулаки, поднялись на уровень груди. Странная стойка. Я такой никогда не видела, но однозначно она знала, что делала.

Охранник двинулся на нее.

Он был тяжел, грузен, но двигался с опытом человека, привыкшего бить и ломать. Он не старался, шел напролом, уверенный, что один удар решит все.

Первый замах — широкий, размашистый, целящийся в голову.

Девушка ушла вниз. Просто присела, пропуская кулак над головой, и в ту же секунду ударила сама — резко, коротко, куда-то в открытый бок.

Охранник охнул, но устоял. Он развернулся, злость уже мелькнула в его глазах. Теперь он двигался быстрее, осмотрительнее. Серия ударов — прямые, тяжелые, как молоты.

Она уклонялась.

Она не принимала бой в лоб — она танцевала вокруг него, уходя, ныряя, скользя. Ее босые ноги бесшумно ступали по холодным доскам. Каждое движение было точным, выверенным, словно она делала это всю жизнь.

Но силы были неравны. Один раз она замешкалась, и тяжелый кулак пришелся ей в плечо, сбивая с ног. Она покатилась по помосту, вскочила, но охранник уже нависал над ней, и второй удар — в живот — сложил ее пополам.

Толпа взревела. Кто-то смеялся, кто-то кричал, подбадривая воина.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Вставай, — шепнула я одними губами. — Вставай.

Она встала.

Медленно, с трудом разгибаясь, прижимая руку к животу, она поднялась. Глаза ее были мутными от боли, но в них все еще горел тот лед — подземный, вечный, нетающий.

Охранник ухмыльнулся.

— Сдавайся, девка. Я тебя пожалею. Убью быстро.

Она ничего не ответила. Она сплюнула кровь на доски и снова подняла руки в своей странной стойке.

Он бросился на нее.

И тут она сделала то, чего он явно не ожидал. Вместо того чтобы уклоняться или отступать, она шагнула вперед. Прямо ему навстречу. В самый последний момент, когда его руки уже смыкались, чтобы схватить ее, она упала на колени, пропуская его инерцию над собой, и вцепилась зубами в его предплечье.

Он заорал. Не столько от боли, сколько от неожиданности и унижения. Он попытался стряхнуть ее, ударить другой рукой, но она уже отпустила руку, перекатилась вбок, вскочила и, пока он зажимал окровавленное предплечье, нанесла удар ногой прямо ему в колено сбоку.

Хруст был слышен даже в толпе.

Охранник взвыл, рухнул на одно колено, и в этот момент она прыгнула на него сверху, обхватила его голову руками, рванула, используя вес собственного тела, и он с глухим стуком рухнул лицом вниз на доски.

Тишина.

Она стояла над ним, тяжело дыша, босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Из разбитой губы текла кровь. Плечо, в которое пришелся удар, было вывернуто под неестественным углом. Скорее всего, вывихнуто. Но она стояла.

И смотрела на поверженного врага.

Толпа молчала. А потом кто-то один хлопнул в ладоши. Потом другой. Потом третий, четвертый. И через мгновение площадь взорвалась одобрительным ревом.

Люди кричали, свистели, топали ногами. Мужчины, которые минуту назад смеялись над ней, теперь бросали шапки в воздух. Женщины вытирали слезы. Я стояла, и у меня дрожали руки.

Хальвар Толстый стоял, открыв рот. Его лицо — багровое, потное — выражало такое недоумение, смешанное с ужасом, что я едва не рассмеялась, несмотря на всю серьезность момента.

Охранник зашевелился на помосте, попытался встать. И не смог. Колено было сломано. Он остался лежать, уткнувшись лицом в доски, позорно поверженный девчонкой.

Хальвар наконец пришел в себя. Он кашлянул, поправил меховой плащ, стер пот со лба и подошел к девушке.

— Ну что ж… — голос его дрожал, но он старался держать лицо. — Боги рассудили. Ты победила. По закону ты свободна.

Он взмахнул рукой, и один из надсмотрщиков принес кусок пергамента и угольный карандаш.

— Как твое имя, девушка? Чтобы я мог написать вольную, — спросил Хальвар, уже выводя первые буквы.

Девушка подняла голову. На ее глазах, впервые за все время, мелькнуло что-то похожее на улыбку. Тонкую, горькую, но настоящую.

— Виктория, — ответила она. Голос ее звучал хрипло, но твердо.

Хальвар кивнул и уже собрался писать дальше, но она остановила его, положив ладонь на пергамент.

— Но вольную я прошу не для себя.

Толпа снова загудела. Хальвар замер.

— Что? — переспросил он. — Не для себя? Ты с ума сошла, девка? Ты только что дралась за свою свободу!

— Я знаю, — ответила Виктория спокойно. — И теперь я отдаю ее тому, кто нуждается в ней больше, чем я.

Она повернулась, прихрамывая, прошла к краю помоста, туда, где стояла группа рабов, и указала пальцем на одного из них.

На старика.

Он был седой, сгорбленный, с морщинистым лицом и мутными глазами. Его руки, покрытые въевшейся грязью и мозолями, дрожали. Он смотрел на Викторию с таким изумлением, будто увидел призрака.

— Ты… — прошептал он. — Девочка моя…

— Как его зовут? — спросил Хальвар.

Тот открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил:

— Свен… Меня зовут Свен…

Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.

Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.

Хальвар Толстый, казалось, пытался вникнуть в эти слова. Потом закинул голову и захохотал коротким, сухим, почти безумным смехом.

— Ты отказываешься от свободы? Добровольно? Ты понимаешь, что этот шанс предоставляется один раз в жизни? Только сегодня, только здесь, на этом помосте!

— Я понимаю, — голос Виктории звучал ровно. — Но я молодая. Я сильная. Я смогу пережить еще одну зиму в цепях, если понадобится. А он — нет.

Она кивнула в сторону старика. Свен стоял сгорбившись, и его мутные глаза наполнились слезами, которые он из последних сил пытался сдержать.

— Кто он тебе? — спросил Хальвар. В его голосе уже не было ни ужаса, ни удивления, только холодное, прагматичное любопытство. — Отец? Дед? Кто?

— Он спас мне жизнь, — ответила Виктория просто. — Он не дал мне сломаться. А теперь пришло время отдать долг.

Работорговец покачал головой, и на его лице появилось выражение не то сожаления, не то презрения.

— Ты глупа, девка. Сентиментальна и глупа. Ты отдаешь свою свободу за призрак. Посмотри на него! — Хальвар широким жестом указал на Свена. — Он и свободным не переживет эту зиму. Такой старый и немощный. Кому он нужен? Работник из него не выйдет. Никто не даст ему кров и еду просто так. Его свобода — это смертный приговор, подписанный тобой. Он умрет под забором от голода и холода еще до сильных морозов. И все, за что ты сражалась, окажется бессмысленным.

Его слова, циничные и жестокие, повисли в воздухе. В толпе стало тише. Люди перестали кричать и перешептывались, ловя каждое слово. И я поняла, что он, возможно, прав. По-своему, к моему ужасу, прав.

Я не могла сдержаться. Я повернулась к Харальду, который все также стоял рядом, молчаливый и наблюдательный.

— Это правда? — спросила я шепотом. — Он говорит правду? Старых… таких как он… никто не берет?

Харальд медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было осуждения, только холодная, тяжелая правда.

— Да, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отдавалось в моем сердце ледяным ударом. — На тяжелую работу берут сильных и молодых. Старые и немощные… они обуза. Они никому не нужны. Его судьба, если он выйдет отсюда один, будет еще горше, чем в цепях. По крайней мере, в цепях его будут кормить, пусть и скудно, чтобы он мог работать.

Меня охватило жгучее чувство несправедливости, смешанное с отчаянием. Я снова посмотрела на Викторию. Она слушала слова Хальвара, и на ее лице не было ни сомнения, ни страха. Только твердая, непоколебимая решимость.

— Тогда… тогда она все равно останется рабыней? — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается. — После всего этого? После этой победы?

Харальд не успел ответить. Его спокойствие, наконец, лопнуло.

Он шагнул вперед, и толпа перед ним расступилась, как вода перед носом корабля. Его движение было настолько властным и неоспоримым, что даже шум окончательно стих. Все взгляды устремились на него.

Он подошел к самому краю помоста и посмотрел на Хальвара. Не на Викторию. На торговца.

— Хальвар Толстый, — голос Харальда прозвучал негромко, но с такой металлической твердостью, что торговец вздрогнул и выпрямился, как по струнке. — Твоя арифметика верна. Но ты забываешь одну переменную.

Конунг снял с пояса тяжелый кожаный кошель, туго набитый, и бросил его к ногам торговца. Кошель с глухим, но сочным звоном ударился о доски.

— Я выкупаю их обоих. Девушку и старика. По твоей же цене. Или у тебя есть возражения?

Хальвар Толстый смотрел то на кошель, то на бесстрастное лицо конунга, то на Викторию. Его собственная логика, только что казавшаяся такой железной, рассыпалась в прах перед простой силой и волей. Он открыл рот, закрыл, покраснел, побледнел и, наконец, быстро наклонился, подхватил кошель.

— Нет, мой конунг, — пробормотал он, почти кланяясь. — Никаких возражений. Они… они твои.

Он сделал резкий жест надсмотрщикам. Те поспешно отцепили Свена от общей цепи и подвели его, дрожащего и неверящего, к Виктории.

— Выпиши Свену вольную, — приказал конунг, и работорговец еще сильнее выпучил глаза от удивления.

Виктория стояла на помосте с вывихнутым плечом и окровавленной губой и смотрела не на Хальвара, не на кошель, а прямо на Харальда. В ее темных глазах на миг вспыхнула искра.

— Не такой подарок я хотел тебе сделать, Гертруда, — произнес мужчина, вернувшись ко мне. — Но, видимо, так тому и быть.

— Что ты хочешь этим сказать? — я удивленно уставилась на мужчину.

— Девушка идет к тебе в услужение, а старика определим в усадьбу работником, — произнес Харальд суховато. — Идем, — приказал он, и мы все трое послушались его и пошли с рыночной площади.

Мы шли через рыночную площадь. Люди шептались, указывали пальцами, но никто не осмеливался подойти ближе. Харальд шагал впереди, широко и уверенно, и его спина казалась мне нерушимой стеной.

Виктория шла следом, прихрамывая, прижимая вывихнутую руку к груди. Свен плелся за ней, все еще не веря до конца, что его действительно отцепили от общей цепи. Я замыкала шествие.

Холодный ветер продувал насквозь. Я поежилась и посмотрела на Викторию в рваной рубахе, босую, с посиневшими от холода губами. Она дрожала, но не жаловалась, не просила. Только сжимала зубы и шла.

Я не раздумывала. Просто стянула с себя плащ, тот самый, что дал мне Харальд, и накинула ей на плечи.

— Что вы?.. — Виктория дернулась, попыталась остановиться, сбросить ткань. — Не надо, госпожа, вы простудитесь. Я не могу…

— Можешь, — оборвала я ее тверже, чем собиралась. — И не спорь. Ты вышла на бой, ты победила.

Она замерла, глядя на меня с чем-то средним между удивлением и благодарностью во взгляде. Ее пальцы, дрожащие и грязные, сжали края плаща.

— Спасибо, — выдохнула она едва слышно.

Я кивнула и пошла дальше, стараясь не показывать, как самой мне стало зябко без теплой ткани.

Но Харальд заметил.

Он шел впереди, не оборачиваясь, а потом вдруг резко остановился и повернулся. Его глаза прошлись по мне с ног до головы, затем скользнули по Виктории.

Он не сказал ни слова. Просто одним быстрым и плавным движением снял с себя тяжелый, темно-синий, отороченный мехом плащ и накинул мне на плечи.

— Не смей больше так делать, — сказал он тихо, с легкой хрипотцой. — Ты замерзнешь.

— Но она…

— Я сказал, не смей.

Ткань плаща была тяжелой, теплой, пропитанной запахом дыма, кожи и… им. Я утонула в этом аромате на мгновение, и когда он поправлял складки на мне, его пальцы на миг сжали мое плечо. Тепло его ладони проникло сквозь ткань, обожгло кожу, и я почувствовала, как по спине пробежала горячая волна. Мое сердце пропустило удар и потом забилось быстрее. Так гулко, что мне показалось, его слышно всей площади.

Он стоял слишком близко. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Я видела золотые крапинки в его серых глазах, легкую небритость. И в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри меня все перевернулось. Жар заполнил грудь, поднялся к щекам.

Я почувствовала, как запылали мои уши.

— Пойдем, — сказал он коротко, отпуская мое плечо, и отвернулся, снова становясь тем самым властным, несгибаемым конунгом.

Но я успела заметить легкую тень, скользнувшую по его губам. Кажется, он улыбнулся.

Я шла следом, укутанная в его плащ, и чувствовала себя так, будто меня обняли. Хотя он уже отошел, его тепло все еще жило на моих плечах.

В усадьбу мы вошли через задний двор, где располагались хозяйственные постройки. Внутри пахло травами, луком, печным жаром и дрожжами. Пахло домом.

Хельга стояла у длинного стола, разминая тесто. Увидев нас: конунга, меня в его плаще, окровавленную девушку и дрожащего старика, — она приподняла одну бровь. Выразительно, с немым вопросом.

Харальд перехватил ее взгляд и коротко ответил на незаданный вопрос:

— Это Виктория. Она теперь служит Гертруде. А это Свен — он будет работником в усадьбе.

Хельга ничего не сказала. Она медленно вытерла руки о фартук, оглядела обоих, и в ее взгляде мелькнуло одобрение.

— Костоправа приведите, — приказал Харальд одному из служек, который тут же сорвался с места. — И материи чистой для перевязки принеси.

Он указал Виктории и Свену на небольшой стол в углу, грубо сколоченный, но крепкий. Они неуверенно сели, словно боясь, что их сейчас прогонят.

Хельга повернулась к кухонным девушкам:

— Живо! Несите еду. Похлебку горячую, хлеб свежий и медовухи промочить горло и согреть кости. И побыстрее!

Она глянула на меня, и я заметила, как в уголках ее губ дрогнула тень теплоты. Но вслух она не сказала ни слова. Только покачала головой и вернулась к тесту. Будто каждый день у нее на кухне происходило нечто подобное.

Я стояла и смотрела, как Виктория подносит к губам дымящуюся кружку медовухи. Как Свен дрожащими руками берет ломоть хлеба. Как одна из работниц подкладывает им еще, приговаривая что-то себе под нос.

Я стояла и смотрела, как девушка жадно прихлебывает медовуху, и мне стало не по себе. Она дрожала всем телом, хотя в доме было тепло. Кровь запеклась на её запястьях, на щеке темнел синяк, а костяшки пальцев были разбиты в мясо. Она даже ложку держала неуклюже, левой рукой, которую не вывихнула.

Я шагнула к ней.

— Виктория, — позвала я тихо.

Она подняла голову. В её глазах цвета летнего неба мелькнула настороженность, но тут же сменилась чем-то вроде преданности. Так, наверное, смотрят на того, кто вытащил тебя из петли.

— Да, госпожа?

Я обернулась к Хельге, которая месила тесто так, будто от этого зависела судьба всех земель конунга.

— Госпожа Хельга, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — ей нужна баня. Ей нужна чистая одежда. Я… я прошу позволения отвести её в мыльню.

Хельга оторвалась от теста и посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом. Она видела меня насквозь, я знала это ещё с первой нашей встречи. И сейчас я чувствовала, как она взвешивает каждое моё слово.

Но она лишь усмехнулась, будто я сказала что-то забавное, и кивнула одной из служанок:

— Эльза, протопи баню для девки. И из моих запасов принеси чистое льняное платье, то, что со шнуровкой на груди, и полотенце.

— И согрей воду, — добавила я тихо, но Хельга меня услышала.

Она фыркнула, но в её взгляде мелькнуло одобрение.

Внезапно за спиной раздался голос — низкий, властный, от которого мурашки побежали по позвоночнику. Харальд шагнул к столу, за которым сидели Виктория и Свен.

— Виктория, — сказал он.

Она мгновенно поднялась, выпрямилась, как струна, хотя боль в руке, должно быть, пронзила её до самого плеча. Но она не поморщилась. Только сжала челюсть и встретила его взгляд.

Конунг стоял перед ней — высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из камня и обожжённым северными ветрами. В его серых глазах мелькала сталь.

— С этой минуты ты будешь служить Гертруде, — произнёс он, не повышая голоса. — Но я хочу услышать это из твоих уст. Встань на колено.

Виктория не колебалась ни секунды. Она опустилась на одно колено, опустив голову, и сжала здоровую руку в кулак, прижав его к груди.

— Клянусь тебе, конунг, — её голос был хриплым, но твёрдым, — клянусь Одином и Тором, клянусь светом и тьмой, что буду охранять госпожу Гертруду ценой своей жизни. Пока бьётся моё сердце, её не коснётся зло. Я буду ей верна до самой смерти.

— Встань, — сказал он.

Она поднялась.

Харальд оценивающе посмотрел на неё сверху вниз, как воин смотрит на воина.

— Отныне ты телохранитель Гертруды. Ты будешь спать у её дверей, есть с ней за одним столом и, если понадобится, умрёшь за неё. Я назначаю тебе наставника, воина Ульфа. Он будет обучать тебя владению оружием и тактике. Ты станешь её тенью.

Виктория резко, по-военному кивнула:

— Я не подведу, конунг.

Харальд перевёл взгляд на меня, и на миг мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Но он тут же отвернулся и бросил служанке:

— Отведи её в баню. И проследи, чтобы руку ей вправили.

Эльза поклонилась и взяла Викторию за локоть — осторожно, почти бережно. Виктория на мгновение обернулась на меня, и я поймала её взгляд — благодарный, полный немого обещания.

— Иди, — сказала я ей мягко. — Всё хорошо.

Она ушла. Свен остался сидеть за столом, всё ещё сжимая в руках ломоть хлеба, будто боялся, что его отнимут. Хельга вздохнула и пододвинула ему ещё одну кружку с медовухой.

— Пей, старик. А то ты у меня тут, не ровен час, умрёшь с голоду.

Я улыбнулась про себя. Хельга могла казаться суровой, но я уже знала: за этой суровостью прячется сердце, способное вместить целый мир.

Харальд бесшумно подошёл ко мне, хотя на ногах его были тяжёлые кожаные сапоги. Я почувствовала его присутствие за спиной, прежде чем он заговорил.

— Идём, — сказал он тихо. — Нам надо поговорить.

Его голос прозвучал так, что у меня внутри всё сжалось. Я медленно повернулась к нему, заглянула в глаза и увидела в них что-то, от чего сердце забилось быстрее.

— Хорошо, — ответила я.

Он повернулся и пошёл к выходу из кухни. Я последовала за ним, чувствуя на себе взгляд Хельги. Тот самый, в котором смешались любопытство, одобрение и предостережение.

Мы вышли в тёмный коридор. Масляные лампы горели тускло, отбрасывая пляшущие тени. Харальд шёл впереди, широко шагая, и я почти бежала за ним, чтобы не отстать.

Он привёл меня к моей комнате. Толкнул дверь, пропуская меня вперёд.

Я вошла, и он за мной. Дверь закрылась с тяжёлым стуком.

В комнате было сумрачно. Только очаг в углу ровно горел, потрескивая сухими дровами. Моя постель была застелена свежим бельём, на столике стояла миска с яблоками. Но я не смотрела на это. Я смотрела на него.

Харальд стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто решал что-то важное. В его глазах была борьба.

— Харальд? — спросила я, когда тишина стала слишком тяжёлой. — О чём ты хочешь поговорить?

Он шагнул ко мне. Раз, другой. Остановился в двух шагах. И я увидела, как на его скулах заходили желваки.

— Я хочу знать правду, — сказал он.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Какую правду? О том, кто я на самом деле? О том, что моя душа пришла из другого мира, из другого времени? О том, что я не та Гертруда?

Но он заговорил раньше, чем я успела придумать ответ.

— Я говорю о тебе, — сказал он, и его голос вдруг стал хриплым, почти надломленным. — О том, что ты не думаешь о себе.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь унять что-то внутри себя. Я никогда не видела его таким. Харальд всегда был спокоен, как скала, непоколебим, как стена его крепости. Но сейчас передо мной стоял человек, который с трудом сдерживал бурю.

— Ты отдала свой плащ другой, — продолжал он, и в его голосе прорезалась горечь. — Ты простудишься, заболеешь, а мне смотреть на это? Ты думаешь, я смогу смотреть, как ты угасаешь?

— Харальд, я просто…

— Нет, — оборвал он меня резко. — Ты не понимаешь. Я прошу тебя, умоляю тебя, не пренебрегай своей безопасностью. Из Виктории выйдет хороший телохранитель, я знаю. Я видел её бой. Она будет верна тебе до конца. Но я хочу, чтобы и ты сама берегла себя. Думала о своей жизни. Не только о других.

Я опустила глаза. Его слова жгли, но я не могла понять, почему он так взволнован? Почему его голос дрожит?

— Я понимаю, — сказала я тихо. — Я ценный свидетель в деле ярла Эйрика. Если со мной что-то случится, его не осудят по закону. Ты не хочешь потерять доказательства его вины.

Я подняла взгляд, ожидая увидеть его согласие. Но вместо этого увидела, как его лицо исказилось.

— Ты думаешь, меня волнует этот ярл? — выдохнул он, и в его голосе звенела сталь. — Ты думаешь, я боюсь потерять свидетеля?

Он шагнул ко мне так резко, что я инстинктивно отступила на шаг и упёрлась спиной в стену.

— Нет, — сказал он, и вдруг его руки схватили меня за плечи, сжали так сильно, что я почувствовала дрожь в его пальцах. — Нет, Гертруда. Я боюсь потерять тебя.

Он грубо, порывисто, не давая опомниться, притянул меня к себе. Я оказалась в его объятиях, прижатая к его груди так тесно, что слышала, как бешено колотится его сердце. Его руки обхватили меня, прижимая к себе, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе.

— Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, — прошептал он мне в волосы, и его голос треснул. — Если ты погибнешь, я отправлюсь следом за тобой. Потому что мне не будет нужна жизни без тебя.

Я замерла. Его слова проникли под кожу, обожгли сердце. Я подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и увидела в них такое отчаяние, такую боль, что у меня перехватило дыхание.

— Харальд… — выдохнула я. — Почему ты так говоришь? Почему… почему я?

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его серых глазах бушевала буря. Его пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы на затылке. Он притянул моё лицо к себе, я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Потому что я… — начал он, и голос его сорвался.

Он не закончил. Он просто наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй был не нежным. Он был жадным, отчаянным, голодным. Будто он ждал этого мгновения всю свою жизнь. Его горячие, требовательные губы впились в мои, и я почувствовала, как мои колени подкашиваются. Я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и так же жадно, так же отчаянно ответила.

Вокруг нас не было ничего. Ни комнаты, ни очага, ни мира за стенами. Для меня существовали только его губы, его руки, его сердце, бившееся в унисон с моим.

Когда он, тяжело дыша, с помутневшим взглядом оторвался от меня, я всё ещё чувствовала его вкус на своих губах.

— Вот почему, — сказал он хрипло, касаясь лбом моего лба. — Теперь ты понимаешь?

Я проснулась оттого, что солнечный свет пробивался сквозь щели ставней, рисуя золотые полосы на грубом деревянном полу. В комнате пахло сухими травами и воском — запах, к которому я всё ещё не привыкла, но который уже начинал казаться родным.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри меня всё ещё дрожит эхо вчерашнего вечера. Его губы. Его руки. Его слова.

«Если ты погибнешь, я отправлюсь следом за тобой».

Я прикусила губу и перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Сердце забилось быстрее, стоило мне только вспомнить его взгляд — тот самый, в котором бушевала буря. Харальд. Конунг. Суровый воин, которого боялись враги и уважали свои. И он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его мире.

Но почему? Почему я? Я ведь даже не Гертруда, дочь ярла. Я чужая душа, запертая в чужом теле, закинутая сюда какой-то неведомой силой. Если бы он знал правду, отвернулся бы? Или ему было бы всё равно?

Я сжала пальцами край одеяла. Вчера я не ответила ему. Я просто стояла, прижатая к его груди, и не могла вымолвить ни слова. А потом он быстрым шагом ушёл, будто боялся, что не сможет остановиться, если останется ещё на минуту.

— Дура, — прошептала я себе под нос. — Какая же ты дура.

Стук в дверь вырвал меня из мыслей. Я села на постели, поправила волосы, одёрнула рубаху.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Виктория. Она держала в одной руке поднос. На нём стояла миска с кашей, лежал ломоть хлеба и кружка с молоком. Вторая рука была прибинтована тугой повязкой к телу, перевязь из грубой ткани удерживала её неподвижно.

Я вскочила с постели и подбежала к ней, прежде чем она успела сделать шаг.

— Ты что творишь? — выдохнула я, перехватывая поднос из её здоровой руки. — Тебе нельзя таскать тяжести! У тебя рука сломана!

Виктория виновато улыбнулась, но с какой-то тёплой искоркой в глазах.

— Я теперь ваш телохранитель, госпожа, — сказала она, и в её голосе послышались нотки мягкого упрямства. — Я должна вам служить. Носить еду, подавать воду, охранять ваш сон. Это моя работа.

Я поставила поднос на стол и развернулась к ней, уперев руки в бока.

— Вот что, — сказала я, и в моём голосе зазвенела та самая интонация, которую я переняла у своей бабки, когда та отчитывала меня за разбитую вазу. — Я кому сказала сидеть и беречь руку! А ну, шагом марш в кресло, чтобы я тебя больше с подносами не видела!

И тут лицо Виктории изменилось.

Сначала она замерла вся, от макушки до пят. Потом её глаза расширились, и она уставилась на меня так, будто увидела привидение.

— Что ты сказала? — спросила она тихо.

— Я сказала… — начала я и осеклась.

Я посмотрела на неё. На её испуганное лицо. На то, как её здоровая рука дрогнула и потянулась к горлу, будто ей не хватало воздуха.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты… ты тоже?

Я почувствовала, как у меня внутри всё оборвалось.

— Тоже что? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— «Шагом марш», — процитировала она, и в её голосе прорезались слёзы. — Это выражение. Моя бабушка так говорила. Она из-под Рязани. Я думала, я одна. Думала, что сошла с ума.

Я шагнула к ней и взяла её за здоровую руку.

— Ты не сошла с ума, — сказала я тихо. — Я тоже оттуда. Из двадцать первого века.

Виктория всхлипнула и вдруг рассмеялась, и в этом смехе звучало облегчение, смешанное с болью.

— Я так и знала, — прошептала она, качая головой. — Так и знала. Ты говорила не так, как местные. И смотрела по-другому.

Я усадила её в кресло у очага, села напротив на скамью и взяла её здоровую руку в свои.

— Расскажи мне, — сказала я, — как ты здесь оказалась?

Виктория глубоко вздохнула и закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями.

— У меня должна была быть фотосессия, — начала она. — Я работала моделью. Не очень известной, так, на подхвате. Но в тот день мне предложили съёмку в историческом образе. Валькирия, представляешь? Костюм, грим, всё как положено. Я переоделась, загримировалась, приехала на холм за городом. Там был красивый вид, оператор хотел снять закат.

Она сглотнула и продолжила:

— Я стояла на вершине, ветер дул в лицо. Я чувствовала себя такой… сильной. А потом небо потемнело. Ударила молния. Прямо в меня. Или что-то похожее на молнию. Я ничего не поняла. Просто потеряла сознание.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— А очнулась я на поле. Кругом кровь, трупы, крики. Я была в том же самом костюме, в котором приехала на съёмку. И я ничего не понимала. Меня растолкал старик с добрыми глазами, который спас меня и вытащил из этой мясорубки.

— Свен, — сказала я.

Виктория кивнула, и по её щеке покатилась слеза.

— Свен. Он спас мне жизнь. Он ничего не спрашивал, сказал: “потом расскажешь”, а сам увёл с поля боя. Я была в таком шоке, что первые три дня почти не разговаривала. А он просто сидел рядом и поил меня тёплой водой.

Я сжала её руку.

— Теперь я понимаю, почему ты так благодарна ему.

— Он мой спаситель, — сказала Виктория твёрдо. — Я обязана ему жизнью. И если понадобится, я отдам за него свою.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Какая-то глубокая, невысказанная связь.

— А ты? — спросила она. — Как ты здесь оказалась?

Я вздохнула и посмотрела на огонь, пляшущий в очаге.

— Это долгая история, — сказала я. — Но если коротко… меня толкнули в озеро, и я очнулась в теле Гертруды.

Я встретила её взгляд.

— Настоящая Гертруда утонула. А я заняла её место. И теперь я пытаюсь выжить в мире, где мужчины решают всё силой.

Виктория молчала долгую минуту. А потом она улыбнулась той самой улыбкой, которая сказала больше, чем любые слова.

— Значит, нас теперь двое, — сказала она. — Две попаданки в мире викингов. Ну что ж… будем держаться вместе.

Я сидела напротив Вики, всё ещё сжимая её здоровую руку в своей, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Странное, почти забытое чувство родства. Впервые за всё время здесь, в этом суровом мире, я встретила кого-то, кто понимал меня без слов. Кто знал, каково это — проснуться в чужом времени, среди чужих обычаев.

— Держаться вместе, — повторила я, и на моих губах появилась улыбка. — Мне нравится этот план.

Мы проговорили почти до полудня. Я рассказала ей о своей первой встрече с Хельгой, о том, как меня похитил Эйрик, о суде и о том, как Харальд вступился за меня. Виктория слушала внимательно, иногда кивала, иногда усмехалась, а в глазах её плясали те самые искорки, которые выдавали в ней человека с чувством юмора.

— Валькирия, значит, — хмыкнула я, когда она закончила рассказ о своей фотосессии. — А грим был хороший? А то ты так кулаками машешь, что я бы никогда не подумала что ты моделью была когда-то.

Виктория фыркнула и закатила глаза.

— Ох, не напоминай. Меня красили два часа. Два часа, Гертруда! А потом я очнулась в луже крови и поняла, что вся эта косметика — фигня, потому что настоящие викинги пахнут потом и медовухой, а не французскими духами.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время искренне, громко, так, что в груди зазвенело. Виктория улыбнулась в ответ, и я поняла: мы справимся. Вдвоём.

Но потом разговор свернул в другое русло. Виктория, прихлёбывая тёплое молоко из кружки, вдруг посмотрела на меня с хитрым прищуром.

— Слушай, — начала она небрежно, но я уже почувствовала подвох, — а когда конунг планирует объявить о вашей свадьбе?

Я поперхнулась воздухом.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Какая свадьба? Вика, ты что! Между мной и Харальдом… ничего такого нет!

Виктория уставилась на меня так, будто я сказала, что снег зелёный, а медведи летают.

— Ничего такого? — переспросила она, и в её голосе зазвенело неподдельное изумление. — Гертруда, ты серьёзно?

— Да! — воскликнула я, но почему-то голос предательски дрогнул. — Мы просто… он конунг, я свидетельница по делу… мы…

Виктория поставила кружку на стол и подалась вперёд, глядя на меня с выражением крайней озабоченности.

— Дорогая моя, — сказала она тоном, каким говорят с человеком, который отрицает очевидно, — ты вообще видишь, что происходит вокруг тебя?

— В каком смысле? — насторожилась я.

Виктория загнула пальцы здоровой руки.

— Во-первых, он приставил к тебе двух охранников. Двух! Мало того, что я теперь твой личный телохранитель, так ещё и Ульф. Этот здоровенный детина, который по утрам проверяет, заперты ли двери в твою комнату. Я с ним разговаривала. Он сказал, что конунг лично приказал ему охранять тебя днём и ночью. Если ты выйдешь во двор, Ульф должен быть уже там. Если ты пойдёшь в кухню, Ульф должен стоять у входа. Если ты решишь прогуляться до реки, Ульф будет плестись следом, делая вид, что он просто проверяет забор.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Вика продолжала, не давая мне вставить ни слова:

— Во-вторых, он всегда знает, где ты и что делаешь. Я сама видела, как к нему приходят служанки и докладывают: «Госпожа Гертруда позавтракала», «Госпожа Гертруда пошла в кузницу», «Госпожа Гертруда разговаривает с Хельгой». Он требует отчёта о каждом твоём шаге!

— Это потому что я свидетель! — попыталась возразить я, но она лишь отмахнулась.

— Свидетель? Он что, боится, что ты сбежишь? Или что тебя украдут? Ах да, именно этого он и боится. И не потому, что ты ценный свидетель. А потому, что ты ценная для него.

Я прикусила губу. Сердце колотилось где-то в горле.

— В-третьих, — Виктория понизила голос, став серьёзной, — он из-за тебя чуть ли не с половиной клана переругался. Ты знаешь, что он до сих пор держит Эйрика под стражей? Все ярлы требуют суда, требуют выпустить его, требуют, чтобы дело закрыли. А Харальд стоит на своём. Он говорит: «Пока я не буду уверен, что Гертруде ничего не угрожает, Эйрик будет сидеть в клетке». Ты понимаешь, что это значит?

Я молчала.

— Это значит, что он ставит твою безопасность выше доброй воли половины своего клана, — сказала Виктория твёрдо. — Это значит, что он каждый день рискует своим положением, своим авторитетом, своей властью только ради того, чтобы ты была в безопасности. А ты говоришь, что между вами ничего такого нет.

Я опустила глаза и уставилась на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я просто… я не знаю, что мне думать.

Виктория вздохнула и подалась ко мне ближе, коснувшись моего плеча.

— Гертруда, — сказала она мягко, — ты не слепая. Ты просто боишься поверить. Я понимаю. Это страшно — признать, что кто-то может относиться к тебе так серьёзно. Особенно здесь, где женщин часто не воспринимают всерьез. Но Харальд не такой. Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрит так, будто ты единственное сокровище во всех его землях.

Я подняла на неё глаза.

— А вдруг он просто защищает меня из необходимости? — спросила я, и в моём голосе звучала жалкая надежда.

Виктория усмехнулась и покачала головой.

— Милая моя. Я после попаданства вращалась в кругу мужчин. Я знаю, как выглядит обязанность и как выглядит влюблённый мужчина. То, что делает Харальд, — это не обязанность сохранения жизни свидетеля. Это любовь.

Она помолчала, а потом добавила тихо:

— Ты просто боишься себе в этом признаться. Но поверь мне, если ты сделаешь шаг навстречу, то не пожалеешь

Я закрыла глаза, чувствуя, как где-то глубоко внутри ломается последняя стена, которую я так старательно возводила вокруг своего сердца.

Некоторое время спустя

Харальд.

Я стою у окна в своем доме, опершись ладонями о подоконник, и смотрю во двор. Утро выдается ясным, холодным — таким, какое бывает только вначале весны на севере, когда воздух еще хранит дыхание зимы, а солнце уже пытается согреть землю. Я должен быть в зале для совета, ярлы ждут меня, чтобы обсудить подати и подготовку к летнему походу, но я не могу оторвать взгляда от того, что происходит внизу.

Гертруда стоит у колодца. На ней тот самый синий плащ, который я когда-то дал ей — теплый, с меховой оторочкой. Она говорит с Ульфом.

Это длится всего несколько мгновений. Ульф, мой лучший охранник, рослый, молчаливый, с лицом, которое редко выражает хоть какие-то эмоции, стоит напротив нее и слушает. Она улыбается, искренней, теплой улыбкой. И потом она касается его плеча.

Короткое движение. Жест благодарности.

Ульф, кажется, принес ей плащ — она вышла без него, а ветер усиливается. Она поднимает на него глаза, что-то говорит, улыбается и легко касается его предплечья своей ладонью.

Я стискиваю челюсть так, что зубы скрипят.

В груди вспыхивает что-то горячее. Я узнаю это чувство. Ревность. Она приходит нежданно, грубо, как удар в солнечное сплетение. Я не имею на нее права. Я не имею права ревновать эту женщину. Она не моя жена, не моя невеста, она не давала мне обещаний. Она свидетельница, которую я обязан защищать. И ничего больше.

Но это «ничего больше» жжет меня изнутри уже который день. Который месяц.

— Конунг? — раздается голос из-за спины. — Ярлы ждут.

Я оборачиваюсь. На пороге стоит Эрик Рыжий, мой старый друг и советник. Эрик смотрит на меня с легким недоумением, я никогда не опаздываю на совет.

— Я иду, — отвечаю я, но голос звучит глухо, и я сам это чувствую.

Я снова поворачиваюсь к окну. Гертруда уже ушла. Ульф стоит еще мгновение, глядя ей вслед, а потом направляется к воротам проверять караулы. Обычная работа. Ничего особенного.

Кроме того, что я вдруг понимаю: Ульфу двадцать пять. Он молодой, сильный, красивый той суровой, сдержанной красотой, которую ценят северные женщины. У него нет шрамов на теле, как у меня. Он не обременен властью, которая давит на плечи так, что иногда хочется сбросить ее, как тяжелый плащ.

Я провожу ладонью по лицу, чувствуя под пальцами грубую кожу, шрам от меча, который я получил в битве при Фьерхеле пять лет назад. Тогда я был глуп. Теперь я мудр, но мудрость не спасает от глупого, липкого чувства в груди.

«Она заслуживает молодого мужа, — думаю я. — Такого, кто проживет с ней долгую жизнь. Кто подарит ей детей и не умрет через десять лет от старости или от меча. А я… что я могу ей дать? Власть? Уважение? Но захочет ли она этого?»

Я вспоминаю, как она смотрела на меня во время ужина — большими ясными глазами, в которых плескалась тревога. Она боится. Она боится моего мира, моих людей, моих законов. И если она решит довериться Ульфу, который молод, прост и не внушает страха, я не имею права ее осуждать. Если она так сделает, я отдам ему земли Эйрика. Судьба этого ярла решена. Доказательств его вины за это время собрано немало.

Но от этой мысли в груди разливается такая боль, что я едва не задыхаюсь.

— Конунг? — снова зовет Эрик. Теперь в его голосе слышится обеспокоенность. — Ты болен?

— Нет, — отрезаю я и резко разворачиваюсь. — Я иду. Нечего заставлять ярлов ждать.

Я прохожу мимо Эрика, не глядя на него, и направляюсь в зал. Но мысли мои остаются там, во дворе, где Гертруда улыбалась другому мужчине и ее рука касалась чужого плеча.

Совет тянется бесконечно. Ярлы спорят о поставках зерна, о строительстве нового драккара, о том, стоит ли начинать поход в этом году или отложить до следующего. Я сижу в своем кресле, киваю в нужных местах, отвечаю односложно, но мысли мои далеко.

Я смотрю на Ульфа, который стоит у дверей зала, прислонившись к стене. Охранник невозмутим, как скала. Ни один мускул на его лице не дрогнул за все время совета. Он выполняет свою работу — охраняет конунга. И делает это хорошо.

Слишком хорошо.

Я ловлю себя на том, что ищу в Ульфе недостатки. Шрам на левой брови. Незначительный. Легкая хромота, но он скрывает ее так искусно, что заметить можно, только если специально приглядываться. Грубый говор, простые манеры.

«Но она же дочь ярла, — напоминаю я себе. — Однако ценит искренность. А Ульф искренен, как пес. И так же предан. Почему бы ей не выбрать его?»

К вечеру я принимаю решение.

Я не буду мешать. Если Гертруда решит быть с Ульфом, я отпущу ее. С болью, с кровью в сердце, но отпущу. Я не стану тем, кто запирает женщину в клетке из золота и долга. Я дам ей свободу выбирать.

Даже если этот выбор разорвет меня на части.

— Ты сегодня сам не свой, — говорит Эрик, когда совет заканчивается и ярлы расходятся. Он подходит ко мне и встает рядом. — Что случилось?

Я долго молчу. Потом тихо произношу:

— Я отстраняю Ульфа от охраны Гертруды.

Эрик удивленно поднимает бровь.

— Почему? Он прекрасно справляется.

— Я знаю, — я сжимаю кулаки. — Потому что он слишком хорошо справляется. Я не хочу… я не хочу, чтобы она думала, будто я ставлю ее в неловкое положение. Если она хочет быть с ним — пусть. Я не буду стоять у нее на пути.

Эрик изумленно смотрит на меня, а потом тихо смеется.

— Харальд, ты величайший воин, которого я знаю. Ты выиграл десятки битв. Ты привел наш клан к процветанию. Но когда дело касается женщин… ты глупее самого зеленого юнца.

— Что ты хочешь этим сказать? — хмурюсь я.

— То, что она смотрит не на Ульфа. Она смотрит на тебя. И если ты сейчас отстранишь его, она подумает, что ты ее отвергаешь. Ты же собираешься отступить, да? Дать ей «свободу»? Она подумает, что она тебе не нужна.

Я замираю.

— Я не хочу ее неволить, — говорю я глухо.

— Неволить и любить — не одно и то же, — тихо отвечает Эрик. — Не путай одно с другим, друг мой.

Гертруда

День начался обычно. Я проснулась от крика петухов. Этих проклятых птиц я ненавидела всей душой, потому что они будили меня каждый рассвет. В комнате было холодно, и я долго лежала, укутавшись в одеяло, глядя в потолок и думая о том, что три месяца назад сказала Виктория.

«Он ждёт только одного: что ты сделаешь шаг навстречу».

Сделать шаг. Звучит легко, но на деле это требовало такой смелости, которую я не чувствовала в себе. Я всё ещё боялась. Боялась, что это ошибка. Боялась, что я неправильно истолковала его знаки. Боялась, что он просто исполняет долг, а любовь — это лишь моя фантазия, рождённая отчаянным желанием быть кому-то нужной.

Всю зиму я пыталась понять, любит ли меня Харальд, и самое главное — что чувствую к нему я. Почему-то именно сегодня я поняла, что люблю его до дрожи. Что это не благодарность за спасение и заботу, это именно всепоглощающая любовь, когда без него ты не мыслишь своей жизни. Может, именно для этого мне был дан второй шанс? Чтобы я испытала это чувство.

Я оделась, вышла во двор. Утро было ясным, но ветреным. Я поёжилась, плащ остался в комнате. И тут же, будто по волшебству, рядом оказался Ульф.

— Госпожа, — прогудел он своим низким голосом и протянул мне плащ. Тот самый, синий, с мехом. — Холодно сегодня.

— Спасибо, Ульф, — я улыбнулась ему. Он был таким большим и неуклюжим, но в его заботе чувствовалась искренность. — Ты очень внимателен.

Он пожал плечами.

— Конунг приказал беречь вас, госпожа. Я берегу.

— Ты всегда выполняешь приказы конунга? — спросила я, накидывая плащ.

— Всегда, — ответил он без тени улыбки. — Я его человек.

Я подумала, что в этом мире быть «человеком» конунга — это не рабство. Это честь. И Ульф носил её с гордостью.

— Ты не устал всё время ходить за мной? — спросила я.

Он чуть заметно усмехнулся, я уже научилась улавливать мимику на его каменном лице.

— Лучше, чем сидеть в дозоре у северных ворот, — сказал он. — Там ветер с фьорда пробирает до костей.

Я рассмеялась и на мгновение почувствовала себя почти свободной. Почти счастливой. Ульф был простым и понятным. Я знала, чего от него ждать. Он будет стоять рядом, молчаливый и надёжный, и не потребует ничего взамен.

— Ты хороший человек, Ульф, — сказала я и легко коснулась его плеча в знак благодарности.

Он кивнул и отошёл к стене, оставляя меня наедине с мыслями.

Но в тот же день что-то изменилось.

Я заметила это не сразу. Сначала я думала, что мне просто чудится. Но к обеду стало ясно: что-то не так. Ульф по-прежнему следовал за мной, но теперь он держался на расстоянии, и на его молчаливом лице появилось то, чего я раньше не видела. Неловкость. Он избегал моего взгляда.

А Харальд… он исчез.

Он не пришёл к обеду. Не пришёл к ужину. Служанка, подававшая мне еду, сказала, что конунг заперся в зале для совета с ярлами и велел не беспокоить. Я спросила, когда он освободится, она пожала плечами: «Не знаю, госпожа. Он сказал, что поздно».

Я сидела одна у очага, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри поднимается глухая злоба.

«Что происходит? — думала я. — Ещё вчера он смотрел на меня так, будто я центр его мира. А сегодня? Сегодня меня не существует».

К вечеру я нашла Викторию. Она сидела в кузнице, глядя, как выковывают ей меч. Я рассказала ей всё: про то, как улыбнулась Ульфу, как Харальд исчез, как я чувствую себя брошенной.

Виктория выслушала меня, а потом вздохнула и посмотрела на меня с выражением крайней усталости.

— Гертруда, — сказала она медленно, — ты когда-нибудь слышала о таком понятии, как «мужская гордость»?

— Я слышала о мужской глупости, — огрызнулась я.

— Это одно и то же, — усмехнулась Виктория. — Послушай меня. Харальд — конунг. Он привык всё контролировать. Но он не может контролировать своё сердце, и это его бесит. Он увидел, как ты улыбалась Ульфу, и решил, что ты выбрала его.

— Что за бред?! — воскликнула я. — Я просто поблагодарила его за плащ!

— Для него это не просто, — твёрдо сказала Виктория. — Он старше тебя. Он считает себя недостойным. И он боится, что если будет навязываться, то станет таким же, как те мужчины, которые смотрят на женщин как на добычу. Он хочет, чтобы ты выбрала его сама. Но он слишком гордый, чтобы признаться в этом.

Я сжала кулаки.

— И что мне делать? Ждать, пока он перестанет дуться?

Виктория покачала головой.

— Нет. Ты должна пойти к нему сама.

— Сейчас? Ночью? — ужаснулась я.

— Сейчас, — подтвердила она. — Пока он не наделал глупостей. Пока он не отстранил Ульфа, не ушёл в поход и не решил, что ты его не любишь. Иди, Гертруда. Иди и скажи ему то, что боишься сказать самой себе.

Я молчала, глядя на огонь.

— А если он меня прогонит? — спросила я тихо.

— Не прогонит, — уверенно сказала Виктория. — Но даже если прогонит, ты хотя бы будешь знать, что попыталась. Хуже не будет.

Я глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты права, — сказала я наконец. — Я пойду.

Я вышла из кузницы, когда звёзды уже начали зажигаться на тёмном небе. Воздух стал холодным и колючим. Я шла по двору, сжимая края плаща, и чувствовала, как решимость наполняет каждую клеточку моего тела.

Я дошла до его покоев. Охранники у дверей переглянулись, когда я приблизилась.

— Я к конунгу, — сказала я твёрдо. — По личному делу. Не смейте докладывать.

Они замешкались, но я прошла мимо, толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь.

В покоях было темно. Горел только очаг, отбрасывая пляшущие тени на стены. Харальд сидел у огня в одной льняной рубахе, с кружкой в руках. Он поднял голову, и я увидела его глаза. Уставшие, тёмные, полные боли.

— Гертруда? — Его голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь? Поздно уже.

Я закрыла за собой дверь и шагнула вперёд.

— Я пришла поговорить, — сказала я. — И не уйду, пока ты не выслушаешь меня.

Он смотрит на меня долгим изучающим взглядом, и в глубине его серых, как зимнее море, глаз мелькает что-то похожее на удивление. Словно он впервые видит меня по-настоящему. Словно все эти дни, недели, месяцы он смотрел на меня сквозь туман собственных страхов, а сейчас туман рассеялся, и я предстаю перед ним — настоящая, живая, тёплая.

— Ты не боишься меня, — говорит он не то вопросительно, не то утвердительно.

— Нет, — отвечаю я просто.

— Меня боятся все. Даже мои ярлы. Даже Эрик, хоть он и друг. Меня боятся, потому что я — власть. Потому что я могу решить судьбу человека одним словом. Потому что я убивал. Много. И не всегда ради справедливости.

Я слушаю его молча, не отводя взгляда. Потом медленно поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по его щеке, от виска до самой челюсти, едва касаясь, почти невесомо. Он вздрагивает, но не отстраняется.

— Ты убивал, чтобы защитить свой народ, — говорю я. — Ты носишь власть как бремя, а не как игрушку. Я видела тиранов, Харальд. Я знаю, как пахнет настоящая жестокость, — я замолкаю на мгновение, и голос мой становится тише. — От тебя пахнет дымом и потом, и старой кожей. И ещё одиночеством. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего и отвернусь.

Он смотрит на меня, и в глазах его застывает такая боль, что у меня сжимается сердце. Я не ошиблась.

— Я вижу тебя, — говорю я твёрдо. — И я здесь.

Харальд закрывает глаза. На мгновение он кажется мне старше своих лет. Не телом, но душой, уставшей от войны, от потерь, от бесконечной необходимости быть сильным. А потом он открывает глаза, и в них блестит влага.

— Я не заслуживаю тебя, — шепчет он.

— Это мне решать.

Я тянусь и целую его сама — мягко, почти целомудренно, как целуют раненого, чтобы показать: «Я здесь, я не уйду, я с тобой». Он замирает на мгновение, а потом отвечает так же нежно, словно боится спугнуть.

Где-то в коридоре слышатся шаги. Охрана сменяется. Я замираю, прислушиваясь, но шаги стихают. Никто не осмеливается войти без стука, тем более ночью, тем более когда знают, что конунг не один.

Харальд берёт мою ладонь, подносит к своим губам и целует кончики пальцев. Сначала один, потом другой, медленно, словно читает молитву.

— Ты замёрзла, — говорит он. — Иди сюда.

Он поднимается, подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу, и переносит на широкую кровать, застеленную медвежьей шкурой. Сам ложится рядом, накрывает нас обоих тяжёлым одеялом из овчины. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань рубахи, согревает, успокаивает.

— Твои ноги — лёд, — ворчит он, но в голосе его звучит нежность.

— Потому что я шла босиком, чтобы никто не услышал.

— Глупая.

— Твоя глупая.

Он улыбается в темноте. Я чувствую это по тому, как дрожат его губы у моего виска.

— Моя, — говорит он, и в этом слове столько силы, что мне кажется, весь дом содрогается.

Мы лежим молча, слушая, как потрескивает очаг. Угли догорают, комната постепенно погружается во тьму, но нам обоим всё равно. Свет внутри.

— Харальд, — зову я тихо.

— М?

— Завтра утром ты снова станешь конунгом. Ты будешь отдавать приказы, собирать войско, говорить с ярлами. Но запомни: когда ты вернёшься, я буду ждать. Всегда.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Даже в темноте я вижу блеск его глаз.

— Я запомню.

Я закрываю глаза. Его рука лежит на моей талии — тяжёлая, надёжная, как якорь. И я засыпаю без страха, согретая теплом его тела.

Я просыпаюсь от тонкого, почти неосязаемого ощущения: на меня смотрят. Словно тепло солнечного луча на закрытых веках, даже если за окном лишь предрассветная серость. Я медленно открываю тяжёлые от сна глаза и встречаю его взгляд.

Харальд лежит рядом на боку, не касаясь меня, только наблюдая. В его серых, обычно столь ясных и острых глазах сейчас тишина. Тишина глубокого утреннего моря, ещё не потревоженного ветром. И в этой тишине плавает что-то неуловимое: благодарность, изумление, почти детская растерянность перед простым фактом: я здесь. Я лежу рядом. Я принадлежу ему.

— Ты смотришь, — шепчу я, голос ещё сонный, приглушённый шерстью одеяла.

— Я не могу не смотреть, — отвечает он, и слова звучат грубо, но на самом деле они мягкие, как дым от нашего очага. — Я думал… я думал, это сон. Или колдовство. Или я просто, наконец, сошёл с ума от желания.

Я протягиваю руку, не целясь, и она сама находит его щеку. Кожа под моими пальцами шершавая от ветра и недавней щетины, но сейчас теплая и живая.

— Это не сон.

— Это хуже, — говорит он, и в его голосе внезапно прорывается трещина настоящего, неподдельного страха. — Сны заканчиваются. Колдовство рассыпается. А это… это останется. И я должен его беречь. А я… я не знаю, как беречь такие вещи. Я знаю, как беречь крепости. Как беречь границы. Как беречь жизни своих людей. Но это… — его рука находит мою под одеялом, пальцы вцепляются в мои нежно, но с отчаянной силой. — Это как держать в руках птицу. Такую маленькую, тёплую. И знать, что, если сжать слишком сильно, она умрёт. Если отпустить — она улетит. И я… я дурак. Я думал, что ты лишь выполняешь долг. Что ты лишь терпишь меня из необходимости или страха.

В его словах столько боли, столько лет невысказанного одиночества, что у меня в груди сжимается что-то маленькое и горячее. Я поднимаюсь немного на локте, чтобы быть ближе к его глазам.

— Ты дурак, да, — говорю я и впервые позволяю себе мягкую улыбку, предназначенную только ему. — Большой, могучий, глупый дурак. Потому что ты смотрел на меня и видел только дочь ярла. Ты не видел женщину, которая каждую ночь лежала в соседней комнате и слушала, как ты ходишь по коридорам, потому что не можешь спать. Ты не видел, как я вставала каждое утро и первое, что делала, — смотрела в окно, проверяя, не вернулся ли ты с ночного обхода.

Каждое слово я говорю медленно, вкладывая в него вес прожитых дней. Его глаза расширяются. Он слушает, как человек, которому внезапно открывают сокровище, которое лежало под его ногами всё это время.

— Гертруда… — его голос — просто хриплый шепот.

— Я не терплю тебя, — продолжаю я. — Я выбираю тебя. Каждый день. Сейчас. Вот так, — и я наклоняюсь и целую его.

Это не поцелуй прошлой ночи — тот был об обещании, об утешении. Этот — об утверждении. Он медленный, исследовательский. Мои губы касаются его, сначала просто, потом с небольшим давлением. Я чувствую, как он замирает, как его дыхание перестаёт быть равномерным. Затем он отвечает — сначала неуверенно, как будто всё ещё боясь, что это мираж, который исчезнет от одного неверного движения. Но потом что-то в нем щёлкнуло. Его рука выходит из-под одеяла и касается моей шеи, пальцы вплетаются в волосы на затылке. Поцелуй становится глубже, более уверенным, но всё ещё неспешным, почти созерцательным. Мы не торопимся. У нас есть это время. Этот крошечный островок мира перед тем, как день начнёт требовать от нас быть конунгом и его невестой.

Когда мы, наконец, разрываем контакт, между нами остаётся лишь несколько сантиметров теплого воздуха. Он смотрит на меня, его глаза теперь полны чего-то нового — не страха, а сосредоточенного, почти болезненного внимания.

— Ты… ты реальная, — говорит он, как будто делает окончательное заключение.

— Да, — шепчу я, касаясь его нижней губы кончиком пальца. — И я холодная. Одеяло сползло.

Он фыркает, короткий, почти неслышный звук, который больше похож на сдавленный смех. Затем его руки начинают двигаться — не со страстью, а с практичной, почти методичной нежностью. Он подтягивает тяжелое одеяло из овчины обратно вокруг моих плеч, заботливо укутывая меня. Его пальцы скользят по краю моей тонкой ночной рубашки, касаясь кожи на моём плече, проверяя температуру.

— Твоя рубаха тонкая, — говорит он, его голос теперь низкий и задумчивый. — Льняная. Она не для зимы.

— Она у меня единственная, — отвечаю я, хотя и знаю, что это не совсем правда. У меня были другие, более плотные. Но эта… эта была самой простой, самой близкой к тому, что я носил когда-то дома. Она напоминала мне о себе.

Его пальцы касаются ткани на моём плече, затем медленно, почти невесомо скользят по моему боковому шву. Это не попытка раздеть, это изучение. Исследование границ этой новой реальности, меня.

— Я дам тебе другую. Из мягкой шерсти. Она будет тёплой. И… и она будет твоей.

Под его прикосновением и его словами моя собственная храбрость, которая привела меня сюда, трансформируется в что-то более мягкое, более открытое. Мои руки, которые лежали скрещёнными на груди, разжимаются. Я позволяю им лечь поверх его, на его грудь, чувствуя твердую широкую плоскость его тела под простой льняной рубахой.

— А эта… она тоже моя, — говорю я. — Но ты можешь ее снять.

Это предложение, сказанное тихо. Он понимает. Его глаза встречаются с моими, и в них я вижу момент принятия. Принятия не только меня, но и этой новой интимной формы доверия.

Он не торопится. Каждое движение продумано, как стратегический маневр, но цель совершенно другая. Его пальцы находят пояс моей рубашки — простой льняной шнур. Он не разрывает его, он медленно развязывает его, петля за петлей, пока ткань не расслабляется вокруг меня. Затем, все ещё прижимая одеяло к моим плечам для тепла, он начинает отводить ткань. Это медленное скольжение, которое позволяет воздуху комнаты, ещё холодному, коснуться моей кожи на животе, на ребрах. Я вздыхаю. Не от холода, а от открытия.

Он смотрит на моё тело не с жадностью, а с… изучением. Его глаза следят за линиями моих плеч, за изгибом моей шеи, как будто он читает карту новой драгоценной земли.

— Ты красивая, — говорит он, и это не комплимент, это просто факт, произнесенный с тихой уверенностью солдата, который, наконец, достиг долгожданной цели.

Мои руки находят пояс его рубахи. Я не развязываю его так искусно. Мои пальцы дрожат немного от волнения, от новой близости. Но я упорствую, и ткань тоже поддается. Когда я отодвигаю её, открывая его грудь, я вижу не просто тело воина, я вижу историю. Старые шрамы, бледные на его загорелой коже, безмолвно рассказывают истории о боях. Твердые мышцы говорят о годах тренировок, о напряжении власти. Но под этим всем… тепло. Жизнь.

Мы не полностью раздеваемся. Одеяло из овчины всё ещё согревает нас, создавая этакий кокон тепла вокруг. Но в этом частичном открытии есть что-то более уязвимое, более честное, чем в полной наготе. Мы позволяем другому видеть не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы знать.

Он протягивает руку и кладет её на моё бедро под одеялом, его большая теплая ладонь лежит на моей коже просто так, без требования, просто как точка контакта, якорь. Я делаю то же самое, моя рука лежит на его животе, чувствуя ритм его дыхания.

Мы лежим так некоторое время, просто существуя в этом новом пространстве, словно привыкая друг к другу.

— Я страшусь, — говорит он внезапно, его голос грубый от признания. — Не смерти. Не поражения. Я страшусь, что я вернусь из похода… и этого не будет. Что это останется лишь сном, который я буду вспоминать в холодные ночи.

Моя рука движется от его живота к его щеке.

— Это не будет сном, — обещаю я. — Это будет воспоминанием. И я буду здесь, чтобы сделать его реальным снова. Каждый раз, когда ты вернешься.

Он закрывает глаза, принимая это обещание как благословение. Затем открывает их и смотрит на меня с новой решимостью. — Тогда… я вернусь, — говорит он. Это не высокомерная уверенность конунга. Это простое твердое обещание человека человеку.

Снаружи первые звуки дня начинаются: далекий крик петуха, скрип открывающейся тяжелой деревянной двери, шаги охраны на стене. Мир напоминает нам о его присутствии.

Мы не говорим больше. Мы просто лежим, прижавшись друг к другу в теплом коконе одеяла, пока серый свет утра медленно заполняет комнату. И в этом коротком драгоценном моменте все чувствуется далекими, как сон. Единственное, что реально, — это тепло между нами и тихое непоколебимое обещание, которое мы только что посеяли в этом тепле.

Я стояла перед грубо отполированным зеркалом в деревянной раме в покоях Харальда и поправляла платье. Не то чтобы я волновалась, я была в ужасе. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, а пальцы никак не могли справиться с пряжкой пояса, которая упрямо соскальзывала.

— Дай помогу.

Харальд подошёл сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем его руки легли на мои. Он перехватил пряжку, застегнул её одним уверенным движением и задержал ладони на моей талии, притягивая меня спиной к своей груди.

— Ты дрожишь, — сказал он, уткнувшись носом в мои волосы. — Я слышу, как стучит твоё сердце.

— Хорошо, что оно вообще стучит, — выдохнула я, пытаясь шутить, но голос предательски дрогнул. — Я думала, оно остановится, когда ты сказал, что мы выйдем вместе и ты объявишь всем.

— Не объявлю, если ты не хочешь, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только готовность принять любой мой выбор. — Мы можем подождать. Можем выйти порознь. Можем сделать это завтра, через неделю, через месяц. Я подожду столько, сколько нужно.

Я развернулась в его руках, чтобы видеть его лицо. Серые глаза смотрели на меня с той спокойной уверенностью, которая заставила меня влюбиться в него. Когда именно, я уже не могла сказать. Может быть, в первый же день. Может быть, тогда, когда он впервые посмотрел на меня не как на гостью, а как на женщину.

— Нет, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Я хочу, чтобы они знали. Я хочу, чтобы все знали. Я просто… боюсь, что они не примут меня.

Харальд наклонился, коснулся моего лба своим, и я закрыла глаза, вдыхая его запах — дым, кожа, металл и тот неуловимый тёплый аромат, который принадлежал только ему.

— Они примут, — сказал он шёпотом. — Потому что я принимаю. А я конунг. Им придётся смириться.

Я невольно улыбнулась, открывая глаза.

— Ты невозможен.

— Знаю, — он улыбнулся в ответ, и эта улыбка сделала его лицо почти мальчишеским, несмотря на шрамы и суровые черты. — Но ты уже выбрала меня. Так что теперь это твоя проблема.

Я толкнула его в грудь, легонько, без злости, и он рассмеялся, перехватив мою руку и поцеловав костяшки пальцев.

— Идём, — сказал он, переплетая наши руки. — Чем дольше мы тянем, тем страшнее становится. Я знаю это по битвам.

— Сравниваешь объявление о предстоящей свадьбе с битвой? — приподняла я бровь.

— Самая страшная битва в моей жизни, — ответил он совершенно серьёзно. — Потому что здесь я рискую не землями и войском, а тобой.

Я сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как от этих слов теплеет внутри, разгоняя остатки страха.

— Постой, — я долго думала. И если я не скажу сейчас, то не скажу уже никогда, — мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что? — Харальд спокойно посмотрел на меня, и в его серых глазах не было ни тревоги, ни нетерпения, только внимание, целиком обращённое на меня. — Ты можешь сказать мне всё, ты знаешь.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце, только начавшее успокаиваться, снова забилось где-то в горле. Слова застревали, и я боялась, что, если начну говорить, они выйдут не теми. Будут нелепыми, неправильными, и он не поверит мне.

— Это не шутка, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло, почти чужим. — И не бредни обезумевшей от счастья девушки. Я должна была сказать тебе раньше. Должна была сказать ещё тогда, когда ты спас меня из ледяной воды.

Харальд нахмурился, но не от гнева, а от замешательства. Он взял мои руки в свои, согревая их.

— Говори, — сказал он тихо. — Я слушаю.

Я подняла на него глаза и решилась.

— В тот день у озера… когда ты вытащил меня из воды, — начала я, и слова полились сами собой, будто прорвало плотину, которую я строила всю эту долгую зиму и весну. — В тот день в озере утонула другая девушка. Настоящая Гертруда, дочь ярла Хроальда. Я не знаю, кто она была, я не знаю, какой она была, но я оказалась в её теле. В тот момент, когда ты вытащил меня на берег, я открыла глаза. И я была… не она.

Харальд смотрел на меня неотрывно, и лицо его оставалось непроницаемым. Я не могла прочитать его мысли, и это пугало сильнее, чем если бы он рассердился.

— Я не из этого мира, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я попала сюда неизвестно как, неизвестно зачем. Я не знаю, как вернуться. И я не знаю, останусь ли я здесь навсегда или однажды исчезну так же внезапно, как появилась.

Слёзы обожгли глаза, но я сдержала их, заставляя себя говорить дальше.

— Я боялась сказать тебе, — выдохнула я. — Каждый день, каждую ночь, каждую минуту я боялась, что если ты узнаешь, то переменишь свое отношение ко мне. Я боялась, что ты полюбил ту, кого вытащил из воды, а та девушка умерла. И той, кем я стала здесь, с тобой, — её больше не существует. Я самозванка в чужом теле.

Тишина повисла в покоях. Я слышала, как потрескивает догорающий очаг, как за окном капает вода с сосулек и как бешено колотится моё сердце, готовое разорваться от напряжения.

Харальд молчал. Его пальцы замерли не двигаясь, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Вот, — сказала я почти шёпотом, опуская голову, чтобы не видеть его лица. — Теперь ты знаешь. Ты можешь отпустить меня. Я пойму. Я не буду…

Он не дал мне договорить.

Его руки крепко, почти до боли сжали мои ладони, и он рванул меня к себе, прижимая так сильно, что я ударилась о его грудь. Я подняла голову, собираясь сказать что-то ещё, но его губы нашли мои — жёстко, властно, не давая мне говорить, не давая сомневаться.

Он целовал меня так, будто хотел стереть все мои страхи, вдавить их в мои губы и заставить замолчать навсегда.

Когда он резко, тяжело дыша, отстранился, его лицо было в миллиметре от моего, и я видела в его глазах не гнев, не отвращение, а что-то совершенно иное. Смесь ярости и нежности.

— Послушай меня, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с рычащими нотами. — Я не знаю, откуда ты пришла. Я не знаю, чьё тело ты занимаешь. Но я знаю одно: ту девушку, которую я вытащил из ледяной воды, я вытащил для себя. И не важно, какой мир был у неё до этого. Ты та, кого я люблю. Ты та, кто смеётся над моими шутками. Ты та, кто заставляет меня дышать каждую ночь, когда спит рядом со мной.

Он прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала, как дрожит его голос. Первый раз с того самого утра.

— Если ты была послана мне богами или пришла из самого Хельхейма, мне всё равно. Ты здесь. Ты со мной. И я никому тебя не отдам. Ни твоему миру, ни этому, ни богам, ни демонам. Ты поняла меня?

Я всхлипнула, не в силах сдержать слёзы, и они потекли по щекам, горячие и солёные.

— Но я даже не знаю, останусь ли я здесь навсегда, — прошептала я. — Что, если однажды я исчезну так же внезапно, как появилась? Что, если ты проснёшься, а меня нет?

Харальд взял моё лицо в ладони, вытирая слёзы большими пальцами.

— Тогда я буду искать тебя, — сказал он. — Во всех мирах. Я переверну каждый камень в Хеймдалле, я спущусь в Хель и поднимусь в Асгард, но я найду тебя. И если мне придётся драться с самим Одином за тебя — я буду драться. Ты слышишь меня?

Я кивнула, не в силах говорить.

— А теперь, — он взял мою руку и снова переплёл наши пальцы, — ты сказала мне всё, что хотела сказать?

— Всё, — ответила я, всё ещё всхлипывая, но уже чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Тогда идём, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня замирало сердце. — Люди ждут. И я хочу, чтобы они увидели тебя такой, какой вижу тебя я. Моей невестой, моей будущей женой, моей женщиной. Из любого мира.

Я сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как страх отпускает меня, уступая место чему-то гораздо более сильному — вере.

— Идём, — сказала я. — Вместе.

Он кивнул и шагнул к двери, но перед тем как открыть её, остановился на мгновение, глядя на меня.

— Если на полпути захочешь сбежать, я прикрою, — пообещал он.

— Если на полпути ты передумаешь, я тебя убью, — ответила я, и мы оба рассмеялись, выходя в коридор.

Когда мы вышли из покоев в главный коридор, свет ударил в глаза — неожиданно яркий, слепящий. Весна ворвалась в крепость за одну ночь. Сосульки на карнизах дружно плакали, роняя капли, которые звонко разбивались о каменные плиты. Ветер пах талым снегом и влажной землёй. Тем особенным запахом, который бывает только в первые дни весны, когда природа делает свой первый глубокий вдох после зимней спячки.

Харальд остановился на верхней ступени лестницы, ведущей в главный зал. Внизу уже собрались люди: домочадцы, стража, несколько ярлов, пришедших с утренними докладами. Все замерли, увидев нас вместе, не как конунга и его гостью, а иначе.

Я почувствовала, как его пальцы сжали мою ладонь, и ответила тем же. Ладонь была тёплой и сухой, в отличие от моей, которая, кажется, стала влажной от волнения.

Он шагнул вперёд, увлекая меня за собой, и поднял наши соединённые руки так, чтобы это увидели все. Я подняла подбородок, расправила плечи. Он сказал, что я должна выглядеть так, будто я здесь хозяйка, а не просительница.

— Я, Харальд, сын Ингвара, конунг этих земель, — его голос разнёсся под сводами зала, глубокий и чистый, без тени сомнения, — объявляю перед богами и перед вами: эта женщина, Гертруда, дочь ярла Хроальда, отныне моя невеста.

По залу пролетел вздох: удивлённый, радостный, потрясённый. Кто-то ахнул, кто-то заулыбался, кто-то переглянулся с соседом. А я смотрела на Харальда и чувствовала, как его слова оседают в груди теплом, от которого невозможно было оторваться.

И он поцеловал меня прямо перед всеми, не стесняясь, не прячась, и это было лучшим объявлением, которое я могла себе представить.

Я стояла, всё ещё чувствуя на губах вкус его поцелуя, а в ушах звенел одобрительный гул голосов. Кто-то из дружинников уже дружески хлопал конунга по плечу, кто-то из женщин утирал слёзы умиления. Харальд не отпускал мою руку, и я была благодарна ему за это. Потому что ноги всё ещё подкашивались от пережитого волнения.

И тут я увидела, как толпа расступается, пропуская невысокую статную женщину в тёмно-синем платье, расшитом серебряной нитью. Это была Хельга.

Мать Харальда подошла ко мне и, не сказав ни слова, обняла меня. Крепко, по-матерински, так, что я на мгновение забыла, как дышать.

— Девочка моя, — прошептала она мне в волосы, и голос её дрогнул. — Я уже думала, что этот упрямый пень никогда не решится.

Я рассмеялась сквозь слёзы, чувствуя, как её ладонь гладит меня по спине — утешающе, успокаивающе.

— Я так рада, — сказала она, отстраняясь и глядя мне в глаза. Её пальцы легли на мои щёки, вытирая непрошеные слёзы. — Ты сделала его живым. Я не видела сына таким счастливым с тех пор, как он был мальчишкой. Спасибо тебе.

— Это он сделал меня счастливой, — ответила я, и голос мой звучал хрипло, но твёрдо.

Хельга улыбнулась той особенной улыбкой, которой матери улыбаются, когда видят, что их дети нашли своё счастье, и легонько сжала мои плечи перед тем, как отступить.

— Теперь ты моя дочь, — сказала она просто. — И я буду беречь тебя, как берегла бы свою кровную.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле, и вместо них я просто кивнула, сжимая её руку в знак благодарности.

И тут раздался звонкий девичий голос:

— А меня вы тоже обнимите, или я так и буду стоять тут как чужая?

Я обернулась и увидела Герду. Она стояла, уперев руки в бока, с деланно обиженным выражением лица, но в глазах у неё плясали озорные искорки. Русые косы, перекинутые через плечо, чуть растрёпались. Видно, она бежала через весь зал, чтобы успеть.

— Иди сюда, — я раскрыла объятия, и Герда тут же нырнула в них, обхватив меня за талию так крепко, что я охнула.

— Я так рада! — выпалила она мне в плечо, и голос её звенел неподдельным восторгом. — Ты не представляешь! Я всё время боялась, что брат так и останется старым ворчуном, и никто не сможет его вынести, кроме меня! А теперь ты здесь, и ты будешь моей сестрой!

Она отстранилась и посмотрела на меня сияющими глазами.

— Настоящей сестрой, — повторила она с нажимом. — Не какой-нибудь там родственницей по браку, а сестрой. Понимаешь?

Я кивнула, чувствуя, как снова подступают слёзы, на этот раз счастливые.

— Понимаю, — сказала я. — И я очень этого хочу.

Герда взвизгнула и снова стиснула меня в объятиях, а затем повернулась к брату, который стоял рядом, наблюдая за нами с улыбкой, какую я редко видела на его лице — мягкой, почти уязвимой.

— А ты, — она ткнула его пальцем в грудь, — молодец. Наконец-то сделал правильный выбор. Я уже начала думать, что ты женишься на своём мече.

Харальд фыркнул, но в глазах его плясали смешинки.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних минут отпускает меня окончательно. Рядом стояли женщина, которая назвала меня дочерью, и девушка, которая назвала меня сестрой. А позади — мужчина, обещавший искать меня во всех мирах.

И я поняла: что бы ни случилось дальше, куда бы ни забросила меня судьба — сейчас, в этот миг, я была дома.

Ветер трепал полы моего плаща, когда я стояла на причале, вглядываясь в линию драккаров, покачивающихся на тёмной воде фьорда. Небо было серым, низким, тяжёлым, будто даже оно знало, что сегодня мужчины уходят в набег, и не хотело радовать их солнцем на прощание.

Рядом со мной молча стояла Виктория. Её темные волосы были заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо, и она, как и я, не отрывала взгляда от кораблей. Но, в отличие от меня, в её глазах горел тот самый огонь, который я так хорошо помнила в себе когда-то, в другой жизни, в другом мире.

Я погладила свой округлившийся живот, чувствуя, как внутри шевельнулась новая жизнь. Сын. Харальд был уверен, что это будет сын. Я не знала, откуда в нём эта уверенность, но спорить не стала. Пусть будет сын. Или дочь. Главное, чтобы здоровый.

— Ты точно уверена, что не будешь во мне нуждаться? — голос Виктории прозвучал тихо, но в нём слышалось напряжение, которое она пыталась скрыть за внешним спокойствием.

Я улыбнулась, не отрывая взгляда от драккаров. На одном из них — самом большом, с резной головой дракона на носу — я различала фигуру Харальда. Он стоял на корме, отдавая последние распоряжения, и даже отсюда, с берега, я чувствовала его взгляд, то и дело находивший меня в толпе провожающих.

— Ко мне приплывет Алана, — ответила я, и моя ладонь легла на живот, словно защищая. — Она обещала побыть со мной, пока мужчины не вернутся. После того как Эйрик сбежал из-под стражи, Харальд попросил, чтобы я не оставалась одна.

— Надо было его казнить, а не ездить в ваше селение и не опрашивать твою мать и остальных, — проворчала Виктория. — Петлю на шею или голову с плеч, и все дела. А так теперь этот ублюдок где-то затаился и вынашивает свою месть.

— Давай не будем об этом, — попросила я не напоминать, что в этом мире есть один непримиримый враг у меня и Харальда.

Виктория повернулась ко мне, и в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Она знала, что я не простая женщина. Знала, что я не из этого мира. И после того дня, когда мы признались друг другу в этом, больше никогда не поднимали эту тему. И, возможно, никогда не поднимем. Некоторые тайны лучше оставить там, где они лежат.

— Я не о тебе беспокоюсь, — сказала Виктория с лёгкой усмешкой, но в глазах её не было веселья. — Я о нём. Он идёт в бой, а мысли его будут здесь с тобой и ребёнком. Это опасно.

Я кивнула. Она была права. Я знала это так же хорошо, как знала, что не могу запереть Харальда в крепости только потому, что боюсь за него. Он был конунгом. Он был воином. И он уходил в набег не ради славы или золота, а ради того, чтобы обеспечить будущее нашему ребёнку. Я понимала это. Но понимание не делало прощание легче.

— Позаботься о нём, — сказала я, поворачиваясь к Виктории и глядя ей прямо в глаза. — Я знаю, что ты одна из лучших его воинов. Я видела, как ты держишь меч. Я видела, как ты смотришь на опасность. Ты не дрогнешь там, где другие побегут. Так позаботься, чтобы он вернулся живым.

Виктория смотрела на меня долгую минуту. Ветер играл с её косой, бросал пряди на лицо, но она не моргала. А потом медленно, торжественно она опустилась на одно колено прямо передо мной, на мокрые доски причала.

— Клянусь Одином, — произнесла она, и её низкий и твёрдый голос перекрыл шум ветра и плеск волн, — клянусь всем, что мне дорого, клянусь своей честью, что Харальд, сын Ингвара, вернётся живым. К тебе. К вашему ребёнку.

Она подняла голову, и я увидела в её глазах отсвет той древней силы, что жила в женщинах нашего мира — попаданках. Силы, которую я никогда до конца не понимала, но которой научилась восхищаться.

— Если ему суждено пасть, — продолжила она, — он падёт только через мой труп. Я приведу его домой. Или не вернусь сама.

Тишина повисла между нами. Я слышала, как где-то кричат чайки, как ветер гудит в снастях драккаров, как стучат сапоги дружинников по деревянным мосткам. Но всё это было где-то далеко, на заднем плане, а здесь сейчас были только мы вдвоем — женщина просящая и женщина клянущаяся.

Я протянула руку и коснулась её плеча.

— Я принимаю твою клятву, Виктория, — сказала я. — И я верю тебе. Встань.

Она поднялась, и я заметила, как дрогнула её рука, когда она поправляла перевязь с мечом. Нервное напряжение, которое она так тщательно скрывала, выдало себя всего на мгновение, но я успела это увидеть.

Виктория снова повернулась к драккарам, и я проследила за её взглядом. Он был устремлён не на Харальда, а на один из меньших кораблей, где у рулевого весла стоял высокий воин. Ульф.

Я ничего не сказала. Это была не моя тайна. И не моя история.

Где-то на драккаре протрубил рог. Протяжный низкий звук разнёсся над водой, и я почувствовала, как сердце пропустило удар. Корабли начали отчаливать, вёсла опустились в воду, и весенний ветер наполнил паруса.

Харальд стоял на корме, и я видела, как он поднял руку, прощаясь, обещая вернуться. Я подняла свою в ответ, прижав другую ладонь к животу, где наш сын толкнулся, будто тоже чувствуя, что отец уходит.

— Он вернётся, — сказала Виктория, и в голосе её прозвучала сталь.

Я кивнула, не отрывая взгляда от удаляющегося драккара.

— Я знаю.

Но внутри меня, где-то глубоко под тёплым чувством уверенности, зародилась новая мысль. Она была чужой. Не моей.

“ Эта история не заканчивается со мной, — подумала я, глядя на профиль Виктории, на её стиснутую челюсть и сжатые кулаки. — Она только начинается. Для неё.”

И я поняла, что моя роль в этом повествовании подходит к концу. Я сделала выбор, я нашла свой дом, я носила под сердцем новую жизнь. А впереди ждала другая история — история женщины, которая только что принесла клятву и теперь должна была её исполнить.

Ветер стих на мгновение, и в этой тишине я услышала, как Виктория прошептала что-то. Так тихо, что я едва разобрала.

— Я верну его тебе. И сама вернусь. Потому что мне есть ради кого возвращаться.

Я сделала вид, что не услышала. Но улыбнулась про себя.

Да. Это была уже не моя история.

Я проводила взглядом Викторию, которая поспешила на корабль, где маячил силуэт Ульфа, а ко мне подошли Хельга и Герда. Женщины ободряюще обняли меня, и я почувствовала, что не одна и никогда уже не буду одна. Надеюсь, и Виктория найдет свое счастье.

— Идем, а то простудишься, — прошептала Хельга, и я, бросив последний взгляд на удаляющиеся драккары, покинула причал.