Наступает долгожданный вечер. Я жду Матвея дома, порхаю по квартире, словно бабочка, предвкушая его возвращение. У меня есть такая потрясающая новость для него, что мне самой до сих пор не верится.

Мы скоро станем родителями!

Семь долгих лет попыток, надежд, разочарований и вот, наконец… Свершилось чудо. Держу в руке маленькую пластиковую полоску, и две жирные, яркие линии на ней кажутся мне не просто результатом теста. Это символ нашей победы, счастья и сбывшейся мечты. На скоро станет трое…

Вот и машина Матвея подъезжает к дому. Снова задержался, мой трудяга. Наверное, как и всегда, причиной была срочная операция.

Бросаюсь к двери, сердце бьется в предвкушении. Распахиваю её, с улыбкой встречая мужа. Буквально порхаю.

— Привет, милый. Снова пробки? Или пациенты? — я целую его в щеку, пытаясь поделиться своим ликующим настроением. Но… Муж не отвечает. Точнее, отвечает, но как-то странно.

На его лице висит лишь тень, какая-то тяжесть. Матвей хмурый, дерганый. Что-то не так. Наверное, был тяжелый день. Тревога, словно противный паук, начинает плести свою паутину где-то в глубине души. — Эль… Надо поговорить, — голос Матвея звучит обреченно, словно он предчувствует что-то нехорошее. Муж вздыхает, и этот

вздох наполнен такой тоской, что мое сердце тут же сжимается.

— Матвей, что-то случилось? — пытаюсь говорить спокойно, но мой голос дрожит. Тревога нарастает.

— Галя беременна.

Галя. Моя сестра-близняшка… Беременна? Надо же, какое совпадение. Правда от кого? Она, в отличие от меня, никак не может устроить свою личную жизнь. Но все равно это прекрасная новость, и я чувствую, как на губах вот-вот появится улыбка.

«Я тоже…» — эта мысль так и норовит вырваться наружу, но я удерживаю её. Не время. Подожду. Сначала пусть Матвей выговорится.

Делаю глубокий вдох. Сначала ощущаю облегчение. Конец света не наступил. Все живы и здоровы. И ещё, оказывается, моя сестра тоже беременна. Странно, что Матвей уже в курсе, а я ещё нет. Хотя это неудивительно, ведь мы с Галей в последнее время сильно отдалились. Почти перестали общаться. У сестры вредный, заносчивый характер и мне стало все сложнее находиться с ней рядом.

И тут… Я почему-то замираю.

Смотрю в глаза Матвею, и в этом мучительном взгляде я считываю то, о чем он пытается мне сказать.

Словно… Он имеет к этому отношение.

В голове сразу же вспыхивают воспоминания, как на протяжении прошлого месяца Матвей постоянно ездил к сестре на съемную квартиру, чтобы помочь обустроиться… То диван надо было перевезти, то кран починить, то лампочку поменять. Тогда мне не казалось это странным. А сейчас…

— Нет, — качаю головой, но мой голос звучит слабо и неуверенно. — Нет, Матвей, только не говори, что…

Но его слова звучат довольно резко: — Прости, Эль. Это мой ребенок.

«Я тоже! Тоже ношу под сердцем твоего ребенка!» — кричит моё подсознание, мой внутренний голос, но сил нет, чтобы произнести эти слова вслух. Они комком отчаяния застревают где-то в горле.

Да и есть ли теперь смысл? Зачем это говорить? Зачем разрушать себя ещё больше? Я с силой сжимаю тест-полоску в кулаке. Пластик трещит, деформируется, превращаясь в жалкий кусок. Я отворачиваюсь от него, не в силах видеть предательское лицо мужа, не хочу видеть его жалость. Незаметно, чтобы он не увидел, выбрасываю скомканный тест в ближайшую урну. Это уже ничего не значит. Для него.

— Как так вышло?! — мой голос дрожит. Я не могу поверить. Не могу принять.

— Это произошло случайно. Но время не повернуть вспять, поэтому… Эль, прости. Я должен быть с ней. Я ей сейчас нужнее.

Эти слова больно режут по сознанию, словно кто-то вонзил в него раскалённый нож.

«Я должен быть с ней… Я ей сейчас нужнее». Не мне? Не своему ребенку? Нашему ребенку, который тоже скоро родится?

— Ты же знаешь, как сильно я мечтал о наследнике… Ты не смогла мне его подарить, и раз уж так получилось, что вместо тебя забеременела Галя, то… — Матвей говорит это так просто, так буднично, словно речь идет о каком-то незначительном деле. Наследник… Да, мы оба мечтали. Мы оба ждали. И я так старалась. Так надеялась. А теперь…

— Мне придется уйти, — горько усмехаюсь я, продолжая вместо него и глотая скупую слезу, все еще стоя спиной к мужу. Сил нет посмотреть ему в глаза. Сил нет больше бороться.

— Не переживай, Эль. Я виноват, поэтому дам тебе компенсацию. Куплю квартиру, чтобы тебе было где жить, и дам денег на первое время, пока ты не найдешь постоянную работу…

Работу… Матвей всегда был против, чтобы я работала. Считал, что задача женщины — хранить семейный очаг и растить детей. Правда, с последним я никак не смогла справиться. По крайней мере, так он думал и думает до сих пор. Теперь, когда Галя забеременела, он, видимо, решил, что две сестры отлично могут заменить друг друга. Одна не смогла подарить наследника, ничего страшного, ведь есть другая…

Другая смогла. И Матвей выбрал её. Выбрал её ребенка.

Ведь мы с Галей идентичны по внешности. Почти одинаковые снаружи.

Как легко и просто.

А меня… Меня Матвей готов просто «компенсировать». Выбросить, как сломанную вещь. В этот момент я чувствую, как что-то внутри меня окончательно умирает. И я понимаю — это конец.

Слова Матвея о компенсации, отдельной квартире, деньгах… Они режут меня, как острые осколки.

Режут душу, оставляя кровоточащие раны. Он, кажется, совершенно не понимает. Не понимает, что все это время мне нужен был он. Только он. Его любовь, его поддержка, его присутствие. Материальные блага — это всё пыль, прах, когда нет главного. Когда нет того, кто был центром моего мира.

— Когда это случилось? — мой голос звучит хрипло, едва слышно. Зачем я спрашиваю? Что это изменит? Узнать, сколько времени из меня делали дуру? Сколько предатель лгал, сколько играл свою роль?

— Не так давно, — отвечает Матвей, и его голос полон такой усталости, такой обреченности, что мне становится еще хуже. — Чуть больше месяца назад. Прости, Эль, я не думал, что все так обернется. Будь моя воля, ты бы никогда об этом не узнала. Но я хочу этого ребёнка.

«Хочу этого ребёнка…»

Но это ещё не всё. Следующие слова Матвея добивают меня ещё сильнее, хотя я думала, что хуже уже быть не может. Контрольный выстрел.

— Даже если он будет не от тебя.

Стою спиной к мужу, глотая слезы и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Я тоже беременна. Наш ребенок. Его ребенок. О котором мы мечтали столько лет. О котором я так хотела рассказать ему сегодня. Увидеть его радость, его счастье. А теперь… Теперь я не хочу ничего. Кроме одного, чтобы эта боль прекратилась.

Матвей выбрал её. Галю. Мою сестру-близняшку. Просто потому, что та забеременела раньше. Просто потому, что она успела сказать раньше, опередила меня. Галя всегда была во всем первой. Быстрее, смелее, напористее. А я… Я всегда была той, кто ждет. Ждет своего счастья, ждет своего часа. Вот мой час настал. И тут же уплыл.

Теперь мне не остается ничего, кроме как уйти. Молча. Без скандала, без претензий. Просто уйти.

— Эля, прости… — бросает предатель мне вслед. Голос звучит искренне, но мне плевать. Его «прости» — пустой звук. Матвей уже сделал свой выбор. Он уже выбрал другую.

Я ухожу. Даже не оборачиваюсь. Не хочу видеть в его глазах жалость. Не хочу видеть отражение своего разбитого сердца.

Боль сжимает грудь, не давая дышать. Это физическая боль, невыносимая, давящая. Я умираю от этой боли, но заставляю себя держаться.

Ради малыша. Он — мое единственное утешение. Моя единственная надежда. Мое будущее. Он — единственная причина, по которой я должна жить. Должна бороться.

Решаю вернуться в свой родной город. Туда, где прошли мои детство и юность. Туда, где остались воспоминания о родителях. И сама квартира от родителей…

Галя не захотела там жить, мотивируя наш маленький уютный городок дырой. Ну что ж, она забрала моего мужа. Я заберу её квартиру. Хотя бы на время. Это будет мой новый старт, ведь нам с малышом нужно где-то жить.

Покупаю билет на автобус. Смотрю на удаляющиеся огни города, который был моей мечтой, а теперь стал местом моей боли. Никогда больше сюда не вернусь. И никакие подачки от Матвея мне не нужны. Я справлюсь сама. Мы справимся сами.

Автобус трогается, а я призываю себя не плакать. Сдерживаю слезы, смотрю в окно на проплывающие мимо улицы. Каждый километр — это шаг прочь от прошлой жизни. Шаг навстречу новой.

Все будет хорошо. Я справлюсь. Мы справимся…

Спустя несколько часов автобус тормозит на заправке. Решаю воспользоваться случаем и зайти в уборную. Кабинка оказывается тесной, а замок, как назло, наглухо заедает.

Я дергаю ручку, пытаюсь открыть, но все тщетно. Паника начинает охватывать меня. Боже, только этого не хватало…

Вдруг автобус уедет без меня?! Там чемодан, сумка с документами, деньги, в конце концов…

Я стучу, зову на помощь. Да где же все?! Слезы снова стекают по щекам. За что мне это всё?!

Спустя несколько мучительных минут меня все же вызволяет недовольная уборщица.

— Аккуратнее надо было, — бурчит она с явным раздражением. — Замки не для того, чтобы их ломать.

Нахожу в себе силы поблагодарить женщину и бегу обратно к автобусу, боясь, что он мог уехать без меня. Сердце колотится от страха. Благо, успеваю. Вот же он. Большой, белый. Заскакиваю внутрь. Перевожу дыхание. Автобус тут же трогается с места, и я едва не теряю равновесие.

Но… Проходя все дальше по салону, я понимаю, что что-то не так.

Мое место занято… А сумки и чемодана нет. Что происходит? Секунда… Две… И до меня доходит ужасающая правда. Я все-таки перепутала автобус.

Горькие слезы начинают катиться по щекам. Я влипла. По самые помидоры. Потеряла все. И теперь я совершенно одна. Боже, ну почему я такая неудачница? Какой злой рок меня настиг, что неприятность сыпется на меня одна за другой?!

Плачу навзрыд, наплевав на окружающих. Но…

Вдруг меня отвлекают ужасающие возгласы пассажиров. Оборачиваюсь. И вижу…

Пламя. Яркое, яростное пламя, полыхающее в небо. Осколки металла, изуродованные машины, разбросанные по всей дороге. Похоже, перевернулся бензовоз, из-за чего случился такой крупный пожар. Зрелище заставляет прийти в ужас. А затем, посреди всего этого хаоса, я также замечаю…

Горящий автобус. Тот самый, который уехал без меня…

Стою на привокзальной площади и не узнаю свой родной город. Всё вроде на месте: справа круглосуточный супермаркет, несколько бистро с фаст-фудом, облупленный фасад вокзала, горьковатый запах кофе… Но почему-то чувствуется, будто всё чужое. Или это я теперь стала здесь чужой…

Пальцы дрожат, когда понимаю, что у меня ничего не осталось. Ничего. Ни паспорта, ни денег, ни даже телефона.

Только я сама. Целая. Живая.

Вот последнее и кажется главным чудом.

Я чудом осталась жива, и это самое важное. Я должна ценить этот дар, набраться сил и идти дальше. Тем более, теперь я не одна.

От остановки до паспортного стола идти минут двадцать. С каждым шагом в голове крутится один и тот же вопрос: что дальше? Для начала нужно восстановить документы.

Захожу в здание. Очередь тянется вдоль стены, стульев не хватает, кто-то стоит, кто-то сидит прямо на подоконнике. Воздух горячий, плотный. В углу спит какой-то мужчина, в руках зажат потрёпанный пакет документов.

Да уж. Прошли годы, но ничего не изменилось. Сажусь на свободный стул и… Жду.

— …ты про ту аварию слышала? Ужас какой… Люди заживо сгорели.

Я поднимаю голову. Говорят две женщины, им примерно лет по сорок, ярко накрашенные, с папками и конвертами.

— Ужас какой, — шепчет одна из них, явно смакуя подробности. — Никто не выжил…

Чувствую, как всё в груди обрывается. Мир будто сдвигается на полоборота.

Автобус. Сгорел. Тот самый.

А я тут. Живая. В голове не укладывается. Будто это не со мной происходит. Ещё вчера я ждала мужа с работы, окрыленная и вдохновленная новостью о беременности… А теперь я здесь. Машинально прижимаю ладонь к губам. В груди что-то с хрустом сжимается.

Сижу, будто в вакууме, а разговор женщин долетает приглушённо, как через стекло.

— Интересно, а людей смогут опознать? Все же обгорело… Ничего не осталось.

Не осталось. Меня — тоже. Но я здесь…

Я покупала билет на свое имя, а значит, среди пассажиров я тоже значусь как погибшая. Матвей все узнает…

И решит, что я умерла. Меня нет.

Странно — мысль об этом колет и греет одновременно. Часть меня, наверное, рада. Пусть думает. Пусть мучается. Пусть знает, что судьба иногда умеет мстить.

Другая часть тихо спрашивает:

«А почувствует ли он вообще хоть что-то?»

Скорее всего, нет. Может, даже выдохнет с облегчением. Ведь теперь никто не напомнит ему, как он обменял меня на мою собственную сестру.

Отдаленно слышу басистый голос: — Следующий.

И я поднимаюсь с места. Ноги ватные. Сердце всё ещё бьёт в грудь с глухим звоном.

Вхожу в кабинет начальника паспортного стола. И на секунду немею.

За столом сидит мужчина. Высокий, светловолосый, с доброй улыбкой, которую я сразу узнаю.

Слава. Мой давний друг, с которым я тесно общалась, пока около восьми лет назад не вышла замуж за Матвея и не переехала.

— Эля? — он вскидывает голову и тут же встаёт, будто не верит. — Да ладно? Какими судьбами?

Я машинально улыбаюсь, хотя внутри всё дрожит. — Привет, Слав. Не ожидала тебя здесь увидеть…

Он выглядит почти так же, как раньше, разве что чуть старше, серьёзнее. Но в глазах всё то же доброе, привычное тепло.

— Да как видишь, — он усмехается, разводит руками. — Остался тут. Живу, работаю… Недавно повысили, вот теперь сижу в начальниках. А ты чего пришла? Что-то случилось, Эль?

Он говорит будничным тоном, но я сразу ловлю тревогу в интонации. Слава всегда хорошо чувствовал чужое настроение.

И тут во мне что-то щёлкает. Шанс.

Если автобус сгорел, если я официально «мертва»… Если моё чудесное спасение привело меня к Славе — значит, всё не просто так.

Я горько смеюсь, опускаюсь в кресло напротив.

— Долгая история. Документы вот… Потеряла. Все.

— Утеря? — мужчина тянется к клавиатуре, но останавливается, когда видит, что я не просто нервничаю, я вся будто сжимаюсь. — Эль, ты как? Случилось что-то серьёзное?

Я уже не контролирую дыхание. Слова срываются шёпотом: — Слав… Мне безумно нужна твоя помощь…

Он смотрит прямо, и я чувствую, как накатывает то самое доверие, которое было когда-то давно, ещё в школе.

— Конечно, что нужно?

Слава всегда был добряком. Наивным, но надёжным другом. Я замечаю, что кольца на безымянном пальце нет. Почему-то это сразу бросается в глаза и рождает укол жалости. Такой мужчина заслуживает лучшего, чем однообразные бумаги и пыльные шкафы. И хорошей женщины рядом.

Тянусь чуть ближе и произношу тихо:

— Мне нужны документы на другое имя. Слава моргает, хмурится, откидывается на спинку кресла.

— Эль… Ты чего? Ты куда-то влипла, что ли?

— Нет! — торопливо выдаю. — Нет, Слав. Никаких преступлений, никакого криминала, просто… Я не могу больше оставаться собой.

Он некоторое время молчит, глядя куда-то мимо. Потом тихо спрашивает:

— Тогда скажи честно, что с тобой случилось? Не могу помочь, не зная.

И я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом всё чётче. Про предательство Матвея. Про сестру…

Про то, как они оба меня предали, как я впопыхах уехала, как потом случилась авария. Про автобус, который сгорел… Про чудо, что оказалась не в нём.

Слова летят сами. Слава слушает, не перебивает. Только лицо всё мрачнее. Когда я заканчиваю, в кабинете звенит тишина.

— Слав, — шепчу почти умоляюще. — Проси что угодно. Хоть всю жизнь буду должна. Только помоги. Я хочу стать другим человеком. Не Элей. Её больше нет.

Полгода спустя

С самого утра всё идёт не так.

Просыпаюсь раньше будильника. Сердце стучит не то от страха, не то от предчувствия. Воздух в спальне кажется густым, липким. Секунд двадцать просто лежу, глядя в потолок, и не могу заставить себя подняться.

Сегодня день, который, возможно, изменит мою жизнь.

Приём у кардиолога — обычная формальность для здорового человека. Но я ведь прекрасно знаю, что для меня это вовсе не формальность. От сегодняшнего разговора может зависеть моё будущее. Моя жизнь. И потому внутри всё жжёт тревогой.

На кухне привычно пахнет кофе. Слава уже встал. Его шаги по коридору звучат привычно тяжело и уверенно. Он появляется в проёме, с чашкой в руке, прищуривается.

— Эль, ты так рано сегодня встала. Всё в порядке? — замечает друг, ведь обычно я люблю до последнего понежиться в постели.

Торопливо улыбаюсь, не желая, чтобы он заметил моё состояние. — Всё нормально, просто плохо спала.

— Бессонница?

— Что-то типа того, — отмахиваюсь, пытаясь сделать голос бодрым.

— Ты куда? Снова к врачу?

— Нет. Просто хочу прогуляться. Доктор рекомендовал чаще гулять и больше двигаться, — снова вру, пытаясь придать голосу беззаботности. Не хочу заставлять друга беспокоиться.

Во взгляде Славы горит забота и что-то вроде настороженности. Затем он морщится, но кивает.

— Хорошо. Только будь аккуратна.

Допив кофе, Слава уходит на работу, я слышу, как хлопает входная дверь.

На несколько секунд остаётся тишина, и я наконец выдыхаю. Подхожу к зеркалу. Вижу своё отражение. Вроде бы обычное лицо, но под глазами тени. Сердце отзывается ноющей тяжестью.

— Всё будет хорошо, — шепчу сама себе. — Просто приём. Просто врач.

Пальцы дрожат, когда застёгиваю пуговицы на пальто.

Может, я и правда себя накрутила? Может, врач скажет, что всё в норме, и отпустит домой с лёгкой рекомендацией «меньше нервничать»?

Но тревога не уходит. Я вызываю такси.

Дорога до загородной клиники занимает почти сорок минут. За окном мелькают поля, снежные сосны, куски неба. Я пытаюсь отвлечься, читаю вывески, считаю повороты, но мысли возвращаются кругом: диагноз, анализы, сердце…

Больница встречает меня тишиной и стеклянно-холодным блеском. Современное здание, большое, с зеркальными окнами, вылизанное до идеала.

Молодая девушка с дежурной улыбкой, словно из рекламы медицинских центров, принимает мой паспорт, проверяет фамилию.

— Кабинет двадцать третий, на втором этаже. Вас пригласят, как только доктор освободится.

Я киваю и отхожу, усаживаюсь в мягкое кресло у стены. Нервно тереблю в руках папку со всеми моими выписками и анализами.

Нервозность нарастает. Сердце предательски стучит. Так коротко, резко, будто хочет выпасть наружу.

Кажется, я не доживу до вызова. Станет темно, и я просто сползу на пол.

«Спокойно, Эля. Дыши».

Но дышать всё равно трудно.

Дверь кабинета открывается, выходит пациент, и медсестра произносит мою фамилию.

— Чернова Эльвира Викторовна, проходите. Я поднимаюсь.

Ноги не слушаются, в них будто влита свинцовая тяжесть. Каждый шаг даётся с усилием.

Открываю дверь.

Поначалу вижу только письменный стол, стопки документов, ноутбук. За столом кто-то пишет что-то в карте.

— Добрый день, — выдаю я из себя тихо.

— Присаживайтесь, — звучит знакомый голос, низкий, уверенный.

Губы непроизвольно приоткрываются.

Я будто слышу эхо, память поднимает из глубины каждое слово, когда-то произнесённое этим голосом.

Сердце делает стремительный скачок, и меня прошивает холодом. Нет… Нет, этого не может быть.

Я знаю этот тембр.

Знаю эти интонации, паузы, дыхание между словами. Знаю наизусть.

Всё внутри обрывается. Пространство расплывается, теряет форму.

Мир трескается и рассыпается на крошечные, жалкие осколки, которые больно впиваются в сознание.

Я делаю ещё один неуверенный шаг. Ощущение, словно земля качается под ногами. Воздух заполняет лёгкие с трудом.

Сердце не просто болит, оно останавливается и, кажется, падает куда-то вниз, в пустоту. А потом бьётся снова. В сумасшедшем ритме.

Передо мной он. Матвей. Мой муж. Точнее, уже бывший муж.

Опускаю взгляд вниз. На свое направление. Все верно, там указан доктор Панкратов С.А.

Тогда почему на его месте Матвей?!

— Но… — слова застревают, горло мгновенно пересыхает. — Меня ведь должен был принять другой доктор…

Он не поднимает головы, делает вид, что занят бумагами.

— Сергея Александровича сегодня нет, — отвечает довольно холодно. — Я его замещаю. Или вас это смущает?

Голос ледяной, почти профессиональный, я даже слышу в нем нотки раздражения.

С трудом дышу.

Мир вокруг никуда не делся, всё осталось на месте. Но я словно стою в другом измерении, где время остановилось.

Матвей кладёт ручку на стол с приглушённым щелчком, хлёстким, как пощёчина.

Его рука немного дрожит. Он наконец поднимает взгляд.

Телефон надрывается с самого утра. Короткие, резкие звонки сыпятся один за другим, будто кто-то хочет силой вытянуть меня из прострации, в которой я нахожусь последнее время.

Сижу за столом, бесцельно утыкаюсь в окно, на куда-то спешащих снизу людей, грею остывший кофе ладонями и не желаю брать трубку. Но телефон звонит снова и снова.

— Матвей Иванович, почему не берете трубку? — голос главврача резкий, сухой.

— Прошу прощения, не слышал, — вру. — Что-то случилось?

— Срочно нужна ваша помощь. Доктор Панкратов свалился с гриппом, температура сорок, госпитализация. А у него сегодня запись. Сложный случай, беременная пациентка с дилатационной кардиопатией. Клиника частная, в соседнем городе. Мы договорились, что вы временно его подмените. Потому что лучше, чем Сергей Александрович, справиться с задачей можете только вы.

Молчу секунду, перевариваю услышанное. Сложный случай.

— Через сколько нужно быть на месте?

— Как можно скорее. Машина за вами уже выехала. Смотрю на чашку. Кофе остыл окончательно, как и я сам.

Работа. Только она ещё держит меня на плаву. Один день без пациентов, и я снова проваливаюсь туда, где Эля зовёт меня по ночам в своём сне.

Быстро собираю необходимые вещи, и уже спустя двадцать минут стою у двери.

— И куда ты собрался?! — Галя встречает меня в коридоре почти с криком. Её глаза блестят, губы сжаты. — Опять?!

— На работу, — отвечаю спокойно, надевая куртку. — Меня направляют в другую клинику. Срочный вызов. Какое-то время меня не будет в городе.

— Ты всё время на работе! — визг повышается, режет слух. — Мне скоро рожать, а ты опять свалишь!

Я считаю про себя до трёх.

О боже, как же она умеет довести.

Если бы не ребёнок… Если бы не эта маленькая жизнь, о которой я так мечтал и за которую я теперь отвечаю, давно уже не был с ней.

Хотя чего уж там, я сам во всем виноват. Отразил своё горе в чужой женщине, увидев в ней фантом Эли.

Да, Галя похожа на неё: та же фигура, те же глаза, губы… Только внутри — огонь, взрыв, постоянные сцены. Эля была мягче. Тише. Настоящая. А Галя — громкая, бесконечно требовательная тень на месте света.

— Я вернусь через пару дней, — мне не хватает сил спорить. — Не устраивай скандал.

Галя фыркает, но молчит. Она знает, что я скорее её презираю, нежели испытываю хоть что-то светлое.

Полгода без Эли.

Полгода как с того дня, когда телефонный звонок оборвал всё. Авария. Сгоревший автобус.

Ноль шансов.

Всё остальное — лишь жалкое подобие жизни. Я ухожу, не оборачиваясь.

Клинику видно издалека. Современное здание из стекла и металла. На парковке блестят машины, все вокруг чисто и ухоженно. Обстановка располагает. Да и сам факт, что я побуду какое-то время в тишине и спокойствии, без постоянных скандалов, претензий и самой Гали, определенно радует.

Прохожу регистрацию, получаю список пациентов. Мозг переключается в рабочий режим, и всё ненужное отступает.

Сперва документы, потом пару звонков, подписи, согласования с ассистентами.

Я не думаю ни о чём. Я будто винтик в цепи. Рабочая единица. Когда сидишь с больным, одиночество забывается. Пока пишешь историю болезни, пока слушаешь сердце, дышишь в такт другому человеку, будто бы и сам живёшь. Хоть немного.

Проходит час.

Успеваю принять несколько пациентов. Потом слышу голос медсестры.

— Следующая пациентка — та самая. Беременная, — говорит она. — Срочный случай.

Я киваю.

Про себя уже готовлюсь к стандартной процедуре, просматриваю направление, не вчитываясь в фамилию.

Какая разница. Дверь открывается.

— Но меня должен был принять доктор Панкратов… — чуть дрожащий женский голос раздаётся у порога.

И моё сердце делает один лишний удар. Настолько громкий, что я слышу его сам. Голос знаком. До дрожи. До боли. Неправдоподобно знаком.

Сердце сползает в пятки, а разум протестует: «чушь, тебе кажется, отголоски памяти…»

Я слышу её везде. В толпе, на телефоне, в телевизоре, даже Галя иногда произносит некоторые фразы таким тоном, что я замираю.

Привидения не говорят. Эля мертва.

— Да, — выдаю ровно, стараясь не выдать сбившегося дыхания. — Но сегодня приём веду я. Вас это сильно смущает?

В голосе появляется раздражение, чисто профессиональное: обычно пациенты начинают сомневаться в компетентности, стоит им увидеть, что врач моложе ожидаемого.

Я заставляю руку работать. Дописываю последнюю строчку, ставлю подпись, закрываю карту. Кладу ручку на стол.

Потом поднимаю голову. И всё.

Мир исчезает.

Передо мной стоит женщина.

Хрупкая фигура, небольшой живот под свободным свитером, руки чуть дрожат. Волосы насыщенного рыжего оттенка, собраны в хвост. Глаза живые, но испуганные.

Наверное, впервые за полгода я не способен вдохнуть. Эля.

Нет. Не может быть.

Мозг орёт, что это невозможно. Что передо мной другая. Что я схожу с ума. Но тело не слушает разум. В груди всё сжимается от боли, в горле камень.

Я быстро опускаю взгляд в карту пациента. Чернова Элина Викторовна.

Имя будто удар.

Но я читаю снова. Элина.

Даже имя схоже. Даже проклятое имя…

«— Это совпадение, — говорю я сам себе. — Случайность…»

Но разум не вызывает чувств. А сердце — да. Оно уже всё решило.

Я смотрю на неё снова.

Девушка опускает глаза, видно, как губы дрожат, будто хочет что-то сказать, но не может.

И я понимаю: не я один в шоке. Она тоже.

На секунду кажется, что сейчас стены обрушатся. В комнате густеет воздух.

Я ищу взглядом что угодно, чтобы отвлечься. Папка, клавиатура, планшет…

И вдруг взгляд натыкается на дату. Дата последних месячных.

Срок беременности. Я замираю.

Считаю в уме. Полгода. Ещё до аварии.

Тогда мы были вместе. Ещё вместе. Нет. Нет, нет и нет.

Я просто неправильно прочитал. Или медсестра ошиблась. Или это действительно другая женщина, просто до боли похожая.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Холодный пот проступает на лбу.

Это уже не совпадение, это издевательство.

Кажется, мне действительно пора к психиатру. Мания, галлюцинации, всё что угодно.

Я заставляю себя вдохнуть. Коротко, резко. Нужно взять себя в руки.

Я — врач. Передо мной пациентка с тяжёлым диагнозом, а не фантом из прошлого.

Меня позвали сюда не для того, чтобы видеть призраков, а чтобы спасти жизнь. Её и ребёнка.

Собираю остатки самообладания, прочищаю горло.

Голос выходит чужим, сухим, профессиональным, как я умею:

— Проходите. Присаживайтесь.

Девушка колеблется секунду, потом подходит.

Замечаю, как бережно она держит ладонь на животе, словно защищая малыша.

И где-то в глубине гулко откликается забытая боль, нестерпимая, как нож. Эля или не Эля — неважно. Сейчас я должен быть врачом.

Матвей.

Все тот же Матвей… Но уже не мой.

Только морщин стало больше, в уголках глаз царит усталость, и чуть-чуть седины на висках прибавилось. Те же движения, тот же прищур, та же слишком ровная осанка.

И профессиональное спокойствие, как у человека, который каждый день сталкивается со страхом других и научился не показывать своих эмоций.

Только вот… Будто и правда не узнал.

Он смотрит на меня без тени смятения, аккуратно протягивает руку, делая нейтральный кивок:

— Присаживайтесь.

Словно я обыкновенная пациентка. Сотни, тысячи таких.

Сердце у меня грохочет так, будто его вот-вот услышит весь кабинет.

Выхода нет. Я в клетке. Именно так сейчас ощущается пространство вокруг меня. Медленно подхожу, сажусь на стул.

Пытаюсь дышать ровно, глубоко. Не получается. Матвей листает мою карту.

Его пальцы длинные, уверенные.

Зачем-то украдкой рассматриваю его лицо.

Вот она, та же линия челюсти, те же губы с упрямой складкой. Всё тот же человек. И совсем другой одновременно. Чужой. Взгляд стал тяжелее, мрачнее, так смотрят люди, которым

пришлось пережить что-то страшное. Так ли это? Или это я хочу так думать, чтобы объяснить, почему в глазах Матвея теперь столько серости?

Но…

Взгляд вдруг цепляется за блеск на его руке. Обручальное кольцо.

Всё. Время рушится, воздух становится густым, как патока. Словно клинок вошёл прямо под рёбра.

Больно. Физически. Хотя казалось, уже всё должно было отболеть.

Он снова женился. Конечно, женился на Гале. Всё логично.

Порядочный мужчина, семья, ребёнок — он ведь всегда мечтал об этом.

А я — та, кто исчезла. Умерла. Какой смысл держаться за призрак?

Сердце провернулось, будто кто-то выжал его рукой. Заставляю себя сидеть ровно, не подавать виду.

Но внутри меня ледяной ком.

Матвей сосредоточен. Читает диагноз, делает пометки.

— Дилатационная кардиомиопатия, — произносит вполголоса. — Срок тридцать недель…

Он делает короткую паузу, будто обдумывает что-то, потом поднимает взгляд.

— У вас наблюдается одышка, слабость, отёки? Я киваю.

— Да. Особенно к вечеру. Матвей уточняет:

— Боли в груди, перебои ритма?

— Ин-ногда, — отвечаю сбивчиво, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Его голос остаётся предельно спокойным. Только мне одной кажется, что за этим спокойствием будто прячется вибрация, как будто в это спокойствие встроен ток высокого напряжения.

— Впредь вам необходимо находиться под моим пристальным контролем, — говорит он, откашлявшись. — Ваш случай сложный. Беременность и кардиомиопатия требуют слаженного подхода. С сердцем шутки плохи.

Я киваю, пытаясь не смотреть прямо. Плевать, что Матвей — мой бывший муж. Сейчас он врач. И он должен меня спасти. Свою бывшую жену. И мать своего будущего ребёнка…

— Ч-что мне делать?

Матвей берёт стетоскоп, поднимается.

— Для начала осмотр. Я послушаю сердце. И тут воздух будто исчезает.

— Да, конечно, — шепчу так, словно голоса лишили. Я поднимаю свитер наверх. Матвей подходит ближе.

Выражение лица сосредоточенное, почти холодное, словно он не чувствует ничего. Совсем ничего. В то время как я сейчас проживаю целую гамму эмоций.

Но затем я чувствую, как его пальцы дрожат, когда он касается моей кожи, устанавливая стетоскоп к груди.

Мурашки бегут по спине.

Сердце не слушается, бьётся неровно, будто прыгает в отчаянной попытке вырваться.

Ну все, сейчас оно точно остановится. Ведь так дальше невозможно…

Матвей передвигает руку чуть ниже, ловит пульс у основания рёбер…

И замирает.

На секунду тишина становится почти ощутимой.

Я вижу, как его взгляд цепляется за мой правый бок, где находится родимое пятно — тёмное, замысловатой формы, то самое, о котором он единственный знал.

Мир будто останавливается. Матвей резко выпрямляется.

Я не знаю, что делать. Смотрю на него, не дышу. Он будто бы пытается заговорить, но слова не идут.

Лицо в одну секунду бледнеет, потом темнеет от прилива крови. — Всё… Не так уж и плохо, — наконец произносит он хрипло,

будто сам себе.

И отходит к столу.

Пишет что-то в карте, избегая смотреть мне в глаза. А я всё это время ощущаю свой пульс в висках, в пальцах, в горле. Такое чувство, что сердце не помещается в груди.

Матвей будто собирает волю в кулак.

Голос становится прежним, сухим, чуть механическим:

— Вам нужно максимально беречь себя. Больше отдыхайте. Физические нагрузки только минимальные. Диета без соли, больше калия и магния. Я назначу препараты, но мягкие, разрешённые при беременности. Они помогут снизить нагрузку на сердце. В таком

Сижу напротив нее, и воздух будто гуще становится. Стены кабинета сужаются. Слишком тесно. Слишком тихо. Я слышу собственное дыхание, как через вату, и почти не различаю звуки за стеной. Только тиканье часов. И пульс где-то в висках.

Стараюсь говорить ровно, привычно, как всегда: спрашиваю, когда начались боли, какие симптомы. Ничего необычного — рутинный прием. Только вот сердце почему-то все время сбивается, словно у меня, а не у пациентки проблемы с ним.

Тянусь за стетоскопом.

— Мне нужно вас послушать, — голос срывается. Приходится кашлянуть, чтобы восстановить привычный тембр. — Глубоко вдохните.

Эля… Пациентка послушно поднимает край свитера. Взгляд падает на кожу. И я чувствую, как изнутри что-то разрывается. Мягкая, теплая кожа, слишком знакомая. Такое не забывается. Я прижимаю стетоскоп к груди, слушаю. Слышу только биение. Сбивчивый ритм, как отголосок чего-то, чего я больше не должен был слышать.

Пациентка тихо дышит, и я вижу, как грудная клетка судорожно поднимается и опускается. Руки дрожат, я не могу их удержать. Стетоскоп почти соскальзывает. Приходится сделать вид, что просто двигаю его, чтобы лучше поймать звук. Пальцы касаются кожи, и внутри происходит вспышка: Эля, её улыбка, её смех.

Нет. Нет, чёрт. Это не она. Не может быть. Эля умерла.… А что если нет?!

Машинально опускаю взгляд ниже, к правому боку, и время будто разрывается пополам. Там, где ребра переходят в мягкую линию живота, проступает знакомое пятно. Маленькое, неправильное, смазанное. Пятно, так сильно напоминающее облако. Потому что я сам придумал такую ассоциацию..

Мгновение назад я ещё был врачом. Теперь — никто. Просто человек, потерявший опору. У меня звенит в ушах, дыхание сбивается. Чувствую, как холодный пот проступает на затылке. Воспоминания врываются, как шквал. Наш утренний смех. То, как Эля смущённо прикрывала пятно рукой, когда я шутил, что небо пометило её своим знаком.

Тошно. Хочется зажмуриться.

Она поднимает глаза, и в этом взгляде ловлю что-то неуловимо знакомое. Та же мягкая осторожность, сдержанность, будто она знает больше, чем говорит.

Собираю остатки самообладания. Профессионально заканчиваю осмотр, не показывая слабину. Делаю записи в карте. Объясняю, что нужно лечение, что ситуация может быть опасной — не только для пациентки, но и для ребенка. Произнесённое слово «ребенок» будто ударяет током. Я вижу, как она вздрагивает.

Стараюсь говорить уверенно, но голос звучит глухо, будто из глубины тоннеля. Она благодарит, тихо, почти беззвучно. Встает, собирает вещи.

Когда тянется к двери, я чувствую, как во мне что-то срывается. Всё. Хватит. Если сейчас я ее отпущу, не спрошу, я потом не смогу жить.

— Эля, — выдыхаю я, даже не осознавая, что её имя само по себе вырывается наружу. — Я тебя узнал…

Мир будто на доли секунды замирает.

Она останавливается, словно нить натянулась между нами. Стоит, не двигаясь. Потом поворачивается чуть в сторону. Губы дрожат, но глаза нарочно спокойные.

— Извините, вам показалось. Вы, наверное, с кем-то меня путаете, — произносит она. И улыбается. Не той улыбкой, что я помню, а чужой, сухой. Кривой. Словно натянутой.

И уходит. Просто уходит… Оставив меня наедине с собой. Несколько секунд не могу вдохнуть. Потом рука сама срывается,

ударяет по столу. Бумаги разлетаются.

— Твою мать, — вырывается сквозь зубы.

Я хватаюсь за голову, тру виски. Мозг гудит. Когда делаю вдох, чувствую металлический вкус крови во рту. Я прикусил губу. Сердце бьется, будто пытается вырваться наружу.

Нет, нет, это не могло быть иллюзией. Я не мог всё это выдумать. Родимое пятно… Глаза… Голос…

Но ведь она умерла. В автокатастрофе, в которой никто не выжил. Тогда кто только что сидел передо мной?!

Отталкиваюсь от стола и вылетаю в коридор. Люди в очереди оборачиваются, кто-то о чем-то судачит, но я не слышу. Лишь кричу медсестре, сидящей за стойкой регистратуры:

— Где пациентка, которая только что выходила? Она разводит руками.

— Шла к выходу…

Бросаюсь дальше, в сторону дверей. Коридор длинный, словно стал бесконечным. На секунду кажется, что вот-вот увижу знакомую фигуру у конца, но когда выбегаю наружу, то обнаруживаю лишь пустоту. Холодный зимний ветер, серое небо, белый снег. Машины проносятся мимо. Люди торопятся, не оборачиваясь. Её нигде нет.

Ушла.

Или исчезла… Словно призрак. А может, она и была призраком? Точно дурка по мне плачет.

Стою, пытаюсь отдышаться. Голова гудит, пальцы немеют. Может, я действительно схожу с ума. Смена выдалась тяжелой, я не спал несколько ночей подряд, усталость способна творить странные вещи. Галлюцинации, последствия перенапряжения.

Но ведь пятно было. Была Эля…

Зажмуриваюсь. Перед глазами снова появляется то самое родимое пятно, расплывшееся облако.

Тело помнит. Даже если разум не хочет признать.

И вдруг я понимаю кое-что: если есть хотя бы один шанс, что моя бывшая жена жива, я не смогу остановиться.

Может, сейчас я действительно схожу с ума. Но хуже всего то, что мне это уже не важно.

Я почти лечу по коридору.

Воздух обжигает лёгкие, сердце бьётся где-то в горле, пальцы дрожат, и всё внутри гудит от одной мысли: только бы уйти отсюда.

Из кабинета до выхода из клиники всего ничего, но это расстояние дается с трудом.

Кажется, будто ноги запутались в невидимых путах, будто стены специально сузились, чтобы я не успела сбежать.

Я не оглядываюсь. Не могу.

Если увижу его взгляд, всё пропало. Он узнал. Узнал.

Чёрт возьми. Я вижу это перед собой, будто кадр застывший на экране:

побелевшее лицо Матвея, испуганные глаза, дрожащие руки. Он стоял, будто его ударили.

Родимое пятно. Проклятое пятно на теле, которое я когда-то считала милым, его любимым.

Он всегда целовал в него перед сном. А теперь по нему он узнал меня.

Я почти спотыкаюсь у двери, хватаюсь за стену. Челюсть сводит, дыхание сбивается.

Боль в груди откликается пульсом.

В голове гулом несётся одно и то же: что же теперь будет? Что будет дальше?

Его лицо было удивлённым, растерянным. Даже напуганным. Да, Матвей испугался.

Интересно, что он чувствует сейчас?

Испуг? Шок? Радость? Желание спросить, куда я делась, почему исчезла?

Или просто… Ничего. Зачем я об этом думаю? Глупость. Полная глупость.

Но мысли не уходят. Они липнут, точно мухи к стеклу. Жужжат, мешают, кружат по кругу, не дают вырваться. Резко распахиваю стеклянную дверь больницы и выбегаю наружу. Свежий воздух ударяет в лицо, зимнее солнце бьёт в глаза. Я прыгаю в первое же такси, почти падаю на заднее сиденье, бормочу адрес. Будто бы Матвей может меня преследовать…

Кажется, сердце вот-вот разорвёт грудь. Нужно собраться. Дыши, Эля. Просто дыши. Матвей не побежит за тобой.

Не бросит пациентов, не оставит свою огромную белую клинику ради тебя.

Он давно живёт другой жизнью. У него дом, работа… Галя. Какое ему теперь дело до меня? Никакого.

Машина плавно сворачивает к моему дому, я плотно зажимаю губы, стараюсь не смотреть в окно, чтобы не видеть отражение в стекле. Потому что в отражении — я сама, та, которую он узнал.

Когда подъезжаем, я плачу и выскальзываю из машины и едва ли не бегу к подъезду.

Ключ с трудом попадает в замочную скважину. Домой. Просто добраться домой…

В квартире тихо.

Я облокачиваюсь о дверь и закрываю глаза. Сердце колотится, как раненая птица.

Ему бы успокоиться, а оно всё ускоряется. Не хочет возвращаться к нормальному ритму. Проходит час, потом два.

Я пью воду, сажусь за ноутбук, пытаюсь работать, но мысли разбегаются, а к горлу подступает неприятное напряжение. Мне нехорошо.

Живот скручивает, дыхание становится поверхностным, и вдруг я пугаюсь уже не воспоминаний, а саму себя.

Что со мной не так?

Черт, кажется, я знатно перенервничала. Достаю из сумки визитку, почти неосознанно.

Белая карточка с лаконичной надписью: «Врач-кардиолог Моисеев Матвей Вадимович.»

До боли знакомое имя и фамилия. Сердце снова начинает ныть. Я вспоминаю, как он сказал, протягивая карточку:

«Если вам станет хуже или появятся вопросы, можете позвонить мне в любое время…»

Любое время. Никогда.

Нет. Ни за что.

Я переворачиваю визитку и бросаю на тумбочку. Нужно просто отвлечься.

Я ведь могу попросить назначить другого врача? Имею ведь на это право?

Панкратов. Да.

Он и должен был меня лечить.

Просто произошла нелепая путаница. Или просто глупое совпадение.

Хотя что-то подсказывает, что у судьбы чувство юмора весьма специфическое.

Не иначе, как издёвка.

Встретить бывшего мужа в роли человека, который буквально держит в руках твоё сердце — и в прямом, и в переносном смысле.

Я усмехаюсь, но смех выходит нервным, прерывистым. Всё это какой-то кошмар наяву.

К вечеру приходит Слава.

Стоит на пороге, с пакетом еды и улыбается, но едва бросает взгляд на меня, как тень проносится по лицу.

— Эль, ты бледная. Что случилось?

— Нехорошо себя чувствую, — отвечаю быстро, опуская взгляд. — Не успела приготовить ужин, извини.

Он ставит пакет на стол, подходит ко мне.

— Устала? Ты дрожишь вся. У тебя температура? Черт. Снова врать? Но если скажу, Слава сойдет с ума. Но друг не отступает.

Начинает суетиться. Приносит воды, щупает лоб, предлагает вызвать врача.

Я машу рукой, уверяю, что через пару часов всё пройдёт.

— Может, давление? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза. Сердце будто пружина. Сжимается, реагирует.

Я сажусь на диван, прислоняюсь к спинке, пытаясь сделать глубокий вдох.

Получается плохо. Воздуха не хватает.

— Эля, хватит упрямиться, — выдает Слава решительно. — Завтра же идёшь к врачу.

И тут взгляд друге падает на тумбу. Туда, где лежит визитка… Он хмурится, подходит ближе, берет её в руки.

— Эля… У тебя что-то с сердцем?!

Слава что-то ещё говорит, а я уже не слышу.

Сердце снова идёт вразнос, удары сбивчивые, рваные, тревожные. Я хватаюсь за грудь, пытаясь поймать дыхание.

Слава встревоженно наклоняется: — Эля, тебе плохо?

— Слав, наверное ты прав. Мне нужен врач, — шепчу, но голос едва слышен.

И сама смотрю на стол, где лежит визитка.

Белая карточка, на которой чётко выведен номер. Она будто издевается надо мной.

Стоит протянуть руку, и всё решится. Я не хочу.

Не могу.

Но сердце пропускает удар, меня охватывает паника. Страх сильнее гордости.

Черт возьми, я должна забыть о своей гордости и прошлых обидах ради малыша! Я о нём должна сейчас должна думать в первую очередь! Я беру карточку, вглядываюсь в цифры. Пальцы дрожат.

Слава выхватывает её у меня и сам набирает номер. Какая же жестокая ирония судьбы в чистом виде: чтобы спасти жизнь, я должна снова обратиться к человеку, которого пыталась вычеркнуть из неё навсегда.

И как бы я этого не хотела, но, кажется, без его помощи не обойтись…

Смена тянется бесконечно.

Смотрю на часы, а стрелки ползут так медленно, будто нарочно издеваются. До конца рабочего дня остаётся пятнадцать минут. Ещё немного, и можно уходить. Казалось бы, вот она — свобода. Долгожданный отдых после тяжелого рабочего дня.

Но я не хочу.

Не хочу возвращаться домой.

Туда, где незнакомо, тихо и пусто. Ведь знаю, что рано или поздно скачусь в пропасть, туда, где мне больнее всего.

В мысли о ней. Эля…

Сколько бы времени ни прошло, я всё равно думаю о ней. Думал, когда считал её погибшей. Считал, что я виноват в ее смерти, потому что попросил ее уйти. Если бы она не села в тот автобус, то ничего бы этого не случилось…

Но теперь я знаю, что она жива. Как так получилось, я не знаю. Чудо? Или бывшая нарочно инсценировала свою смерть, чтобы свести меня с ума? Что ж, если все же второе, то у неё получилось. Я места себе не нахожу. Мысли о бывшей жене не покидают мою голову.

Особенно теперь, когда знаю, что она беременна. И каждая клетка кричит один вопрос: чей малыш? Чей ребёнок живет под её сердцем?

Мой? Или… нет.

От одной только этой неопределённости я схожу с ума весь день. И, кажется, продолжаю сходить.

Массирую переносицу, пытаюсь выдохнуть. Надо просто дождаться конца смены. Потом дойти до парковки, доехать в гостиницу, поесть что-нибудь простое и забыться сном. Или хотя бы попытаться.

Телефон вздрагивает на столе. Звонит незнакомый номер.

Я вздыхаю, склоняюсь, поднимаю трубку.

Мир возвращается ко мне медленно, будто кто-то стирает темноту по кусочкам. Гулкий стук аппаратов, слабое мигание лампы за спиной. Открываю глаза и чувствую, как свет обжигает. Всё расплывается. Белые стены, капельница, датчики, какие-то шнуры, тянущиеся от меня в никуда.

Сердце бьётся неровно: то глухо, то ударяет так резко и болезненно.

Тело будто не моё. Поднимаю руку, но она еле слушается. Пытаюсь понять, где я и что со мной. Веки тяжёлые, дыхание

прерывистое.

И вдруг голос:

— Как самочувствие? Знакомый до боли.

Я моргаю, заставляя зрение сфокусироваться. Передо мной… Матвей.

Он в медицинской форме. Голубая рубашка и белый халат поверх неё. В руке находится планшет, лицо усталое, слегка небритое, под глазами тени.

Он выглядит так, будто не спал всю ночь.

Взгляд мечется к окну. А ведь во дворе и в самом деле ночь.

— Что… Со мной? — хриплю, едва вытягивая слова. В горле пересохло.

Матвей кладёт планшет на тумбочку и чуть наклоняется. Его взгляд такой внимательный и сосредоточенный, но под этой профессиональной маской я вижу знакомое волнение.

— Было обострение, — говорит ровно. — Вы потеряли сознание. Секундная пауза. Он вздыхает, будто решает, как сказать дальше так, чтобы не напугать.

Страх за моего малыша накатывает одной огромной волной. Кажется, меня будто парализовало, не могу пошевелиться. Тело сковано тревогой.

— У вас дилатационная кардиомиопатия, Сердце работает не в полную силу, из-за беременности нагрузка увеличилась. На сроке тридцать недель это редкость, но, к сожалению, бывает.

Делает небольшую паузу, затем мягче:

— Ваш… Молодой человек сработал оперативно. Хорошо, что успели вовремя.

«Молодой человек» — произносит он так, будто специально подчеркивает каждое слово.

Внутри у меня что-то падает.

Слава… Значит, он представился как мой парень? Серьёзно?

Но зачем ему это? Чтобы его пустили к палате без лишних вопросов?

Точно, наверное так и есть.

Бросаю взгляд на Матвея, и сразу понимаю, что его задело. Легкое напряжение в плечах, сжатая челюсть.

Эта новость для него словно удар. Он делает вид, что ему всё равно, но я вижу, как пальцы нервно играют ручкой.

Странное чувство. С одной стороны… Пусть. Пусть думает, что у меня другой мужчина. Пусть ему больно. Пусть хотя бы на миг почувствует то, через что я проходила, когда он сообщил, что моя сестра беременна от него.

Может, так будет легче. Может, наконец станет проще жить, не ожидая, что он когда-нибудь вернётся.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает тихо, возвращаясь к делу.

Вдыхаю поглубже, пробую улыбнуться. — Нормально. Я почти в порядке.

Голос всё ещё сиплый, но я стараюсь говорить уверенно.

Бывший молчит, смотрит внимательно, будто проверяет по глазам, не вру ли я.

В его взгляде смешаны тревога и… Облегчение. Настоящее, не фальшивое.

И я понимаю, что именно он помог мне прийти в себя. Благодаря Матвею удалось снять приступ.

Бывший выпрямляется, снова берет планшет, что-то записывает.

Слава сидит рядом, сжимает мои ладони в своих. Так нежно и бережно, будто я из стекла. Его пальцы тёплые, крепкие и надёжные, и все равно такие чужие.

Свет приглушён, ночь за окном тянется бесконечно.

— Почему ты мне сразу не сказала про диагноз? — шепчет он. Голос хриплый, будто сдерживает укор и страх одновременно. Смотрит прямо в глаза, в самую глубину, куда я стараюсь не пускать никого.

Виновато отвожу взгляд в сторону.

— Прости. Не хотела тебя тревожить.

Он сжимает пальцы чуть сильнее, будто хочет, чтобы я в полной мере ощутила, что он здесь, рядом. Что можно не держать всё в себе.

— Эля, впредь не скрывай от меня ничего, ладно? Я же не чужой тебе человек…

Улыбаюсь бледно, но не отвечаю. — Ты назвал себя моим сожителем. Слава кивает.

— Да, чтобы персонал не задавал вопросов, — говорит он, натужно улыбаясь, и я вижу, как сильно пытается не показать лишнее. Но я понимаю, что за его словами скрывается горькая надежда. Где-то внутри Слава действительно верит, что это только вопрос времени. Что однажды всё станет по-настоящему.

А я… нет. Не могу. Не хочу врать, но и сказать правду — нельзя. Он думает, что я просто устала, что не хочу говорить вслух о

болезни. Но правда гораздо сложнее. Боль сидит глубже. Она о другом. О том, что мой лечащий врач — мой бывший муж. Тот, от кого я ушла шесть месяцев назад, обещав себе больше никогда не пересекаться. И вот, пожалуйста, подлая ирония судьбы: ушла, чтобы встретить его снова. Только теперь я для него не женщина, не бывшая жена, просто пациентка, которую он обязан спасти. И Слава об этом даже не догадывается, убеждая себя и меня, что всё под контролем.

— Эль, ты только не волнуйся, ладно? — его голос чуть дрожит. — Мы справимся с этим вместе. Всё будет хорошо. Надо будет — найду лучшую клинику, лучших врачей. У меня есть связи, договорюсь, только скажи.

Я осторожно качаю головой.

— Нет, Слав, не надо. Я останусь здесь. Он хмурится.

— Да, но… — запинается, потом морщится. — Почему-то этот мужик мне доверия не внушает.

От этих слов у меня всё внутри будто останавливается. Сердце бьётся тише, чем должно.

Он будто чувствует… Интуитивно.

— П-почему? — выдыхаю, стараясь говорить ровно. — Он лучший специалист.

Слава фыркает.

— Мутный тип. Знаешь, смотрит на тебя так… Наверное, ловелас. Воспринимает своих пациенток как объект для своих похотливых фантазий.

Я прикусываю губу. Глупо, но хочется защитить Матвея.

— Слав, ну ты зря. Не преувеличивай. Матвей Вадимович отличный доктор. У него десятки положительных отзывов.

— А ты откуда знаешь? — в голосе Славы звучит явное подозрение.

Пауза.

Я не хочу, чтобы он знал правду.

— Ну… Я изучала, прежде чем к нему обратиться. И снова лгу. Эта ложь режет меня изнутри.

Друг смотрит ещё пару секунд, потом выдыхает.

— Ладно. Не будем об этом. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Тебе что-нибудь нужно? Я могу отгул взять, побыть с тобой здесь.

— Нет, Слав, правда. Не нужно. Я ведь всё время под присмотром. Он тяжело вздыхает, протирает ладонью лицо, будто стирает

усталость.

— Ладно. Побуду с тобой до утра, потом на работу поеду. Я качаю головой. И снова ощущаю горькое чувство вины. — Ты не спал всю ночь.

Он усмехается, но глаза не улыбаются.

— Ничего. Какой тут сон. Я лучше рядом с тобой побуду.

Он снова берёт мою ладонь, пальцами гладит запястье. Его прикосновения аккуратные, почти нежные. Я должна чувствовать благодарность, тепло. А чувствую только пустоту. И стыд. За то, что вовсе не хочу, чтобы он был рядом. Что внутри — только пустота, и где-то на самом дне спрятано другое имя.

Матвей.

Я стараюсь не думать о нём. Но в памяти всплывает его взгляд. Такой спокойный, внимательный, когда он объявлял диагноз, чуть нахмурив брови. Как не давал себе сорваться, как говорил «мы справимся», но смотрел при этом так, будто за каждым словом ещё тысяча несказанных чувств.

Сейчас он, наверное, дома, с Галей, с моей сестрой-близняшкой, точной копией меня. Может, рассказывает ей, каким трудным был день. А я лежу здесь, под капельницей, и чувствую, как жизнь проходит мимо. И рядом Слава. Хороший, добрый, преданный. Который заслуживает честности, а получает ложь.

— Спасибо, — шепчу я, погружаясь в сон. Все, что я могу сейчас сказать Славе — лишь тихие искренние слова благодарности.

Слава улыбается, наклоняется чуть ближе.

Я чувствую запах его парфюма, кофе, лёгкий табак. Хороший запах. Тёплый. Домашний.

Но не мой. Не родной.

В какой-то момент веки становятся тяжёлыми. Капельница спокойно капает, ритм ровный, сердце бьётся тихо, убаюкивающе.

Я проваливаюсь между реальностью и сном.

В этом полусне вдруг вижу другую картину: палата становится ярче, солнце скользит по шторам, и рядом сидит не Слава, а Матвей. Его рука на моей ладони: чуть прохладная, но до боли родная. Он молчит, просто держит. И я знаю: с ним ничего не страшно. Мир рушится, а он держит мою руку, и почему-то верю, что всё будет хорошо.

Имя вырывается само, едва слышно, между вдохом и выдохом: — Матвей…

Вторые сутки я в этих стенах.

Запах хлорки плотно въелся в нос. Даже кофе, который я вливаю в себя литрами, больше не помогает. Горчит во рту, но глаза всё ещё не хотят закрываться.

Дежурная медсестра уже третий раз за утро бросает на меня тревожный взгляд, и я чувствую на себе её беспокойство ещё до того, как она открывает рот.

— Матвей Вадимович, вы бы пошли домой, отдохнули, — наконец не выдерживает она, ставя чашку на стойку. — Вторые сутки уже без сна. Всю ночь с пациенткой провозились, а теперь вот снова. Отдыхать тоже надо, милый человек.

Я устало провожу рукой по лицу и выдавливаю улыбку сердобольной женщине.

— Да, Ирина Сергеевна. Спасибо за заботу. Доделаю кое-какие дела и уйду.

Она вздыхает, качает головой, но больше не спорит: догадывается, что я всё равно не послушаюсь.

Делаю вид, что проверяю бумаги, хотя на буквы уже не могу смотреть, потому что они расплываются в тумане перед глазами. На деле же просто тяну время. Потому что хочу убедиться, что она в порядке. Хочу увидеть Элю. Хотя бы на минуту.

Да, рациональный ум говорит, что мне стоит уйти, лечь отдохнуть и просто отключиться. Но сердце знает другое — оно всё ещё тянется туда, в палату, где она лежит.

Как бы я ни пытался притушить это чувство, оно не гаснет. Проклятая ирония.

Виноват во всём я сам.

Но это ведь не отменяет того, что я всё ещё к ней что-то чувствую. Спустя полчаса обнаруживаю наконец, что тот тип, который всю оставшуюся ночь торчал рядом с ней, наконец-то ушёл.

Сердце делает лёгкий, полный странного облегчения скачок. Мол, теперь можно.

Подхожу к двери. Тихо, стараясь не издавать ни звука, приоткрываю и заглядываю внутрь.

Эля спит. Спокойно, ровно… Безмятежно.

На подушке рыжие волосы, рассыпанные волной. Лицо чуть бледное, но более живое, чем вчера. Слава богу.

Прикрываю за собой дверь и делаю несколько шагов к кровати. Проверяю показатели: всё в норме. Поправляю трубку капельницы, фиксирую зажим. Даже открываю планшет, чтобы сделать вид, будто записываю что-то важное. Всё, лишь бы оправдать своё присутствие здесь.

На самом деле просто стою и смотрю.

Смотрю, будто хочу запомнить каждый изгиб её лица, ритм дыхания, как поднимается грудь под простыней.

И вот тогда взгляд невольно соскальзывает вниз, на её живот. Аккуратный, округлый, совсем не большой — но вполне заметный.

Чувствую, как к горлу вновь подступает ком. Чей же ты, малыш?

Если это мой ребёнок…

Я не знаю, радоваться мне или бояться. Потому что с одной стороны — это будто бы шанс всё исправить, вернуть хоть частичку того, что потерял. А с другой… Это делает всё ещё болезненнее.

Ведь она никогда не простит меня за то, что я сделал.

Вспоминаю, как мы когда-то мечтали детей, но все никак не получалось.

Представлял, как Эля будет выглядеть с животом, какая будет с ребёнком на руках — нежная, тёплая, лучшая из всех мам на свете.

А потом вместо этого… Галя. Её беременность, глупое, роковое недоразумение, которое перевернуло всё вверх дном. Я даже не успел понять, кого предал сильнее — Элю или себя.

Если бы можно было вернуть хотя бы один день, ту секунду, где всё пошло не так…

Но нет. Теперь я вот здесь, в этой безликой палате, с капельницей и запахом хлорки, с женщиной, которую всё ещё люблю, но к которой не имею права даже приблизиться.

Опускаюсь на стул у её кровати. На то место, где ещё недавно сидел он. Её новый мужчина.

От мысли о нём внутри всё сжимается. Сразу мне не понравился. Смотрит, как будто весь мир у него под ногами. Самодовольный, наглый тип. И главное, самое болезненное — он рядом с ней.

Мне хочется рычать от бессилия, от ревности. Но я делаю то, что могу — сижу тихо, просто рядом. Как вор в собственном доме. Как гребаный шпион, который проник на чужую, запретную территорию.

Осторожно касаюсь кончиками пальцев её щеки. Кожа тёплая, мягкая, почти бархатная.

На секунду вижу ту Элю, какой она была когда-то — смеющуюся, свободную, в белом сарафане, босиком по траве.

Мне хочется закрыть глаза и остаться в этом воспоминании.

Да, воспоминания о ней, о нашем беззаботном счастливом времени — это теперь все, что у меня осталось.

— Я так виноват перед тобой… — шепчу почти беззвучно, чувствуя, как больше не пытаюсь сдерживать в себе всё, что копилось столько месяцев. — Но я обещаю, что сделаю всё, чтобы твой ребёнок родился здоровым. Независимо от того, чей он. Слышишь, Эль?

Она морщится, будто ей снится что-то тревожное. Её пальцы слабо шевелятся, и я мгновенно отдёргиваю руку, будто обжёгся. Сердце колотится в груди, как у подростка, пойманного на месте преступления. Черт.

Она шевелится, ворочается немного, потом вдруг тихо улыбается во сне.

И сквозь лёгкий вздох, почти на выдохе, произносит: — Матвей…

Замираю. Почти не дышу.

Слышу только, как что-то хрупкое рушится внутри — что-то вроде стенки, которая была между нами.

Она зовёт меня. Даже во сне. И в этот момент всё остальное исчезает: усталость, отчаяние, боль, вся логика. Есть только она и звук моего имени на её губах. Сердце делает оборот, словно проваливается вниз, а потом подпрыгивает обратно. Хочется смеяться и плакать одновременно.

Несмотря на всё происходящее — Эля всё ещё где-то там, рядом со мной.

И, возможно, не всё потеряно. Прикрываю глаза и просто стою.

Такая странная тишина, мягкая, невесомая. Я бы вечно так стоял здесь.

Знаю, что должен уйти, но не могу.

Смотрю на её лицо и чувствую, как усталость отступает, давая мне мощный заряд энергии.

Поправляю одеяло, тихо выпрямляюсь, гляжу напоследок на неё и выхожу в коридор.

Почему-то внутри зарождается глупая надежда. Бред, знаю. Но я никак не могу её отпустить.

Надежду, что, может быть, однажды Эля позовёт меня не во сне. А вживую.

Матвей снился мне всю ночь. А на утро просыпаюсь от странного ощущения. В воздухе будто все еще витает его присутствие. Рука инстинктивно тянется к противоположному краю кровати, но находит лишь холодную больничную простыню. Пустота. Такая же глубокая и бездонная, как в тот день, когда я ушла от него.

Глаза еще закрыты, а я уже чувствую эту знакомую тяжесть в груди. Как будто кто-то снова вынул из меня все внутренности, оставив лишь ноющую пустоту. Открываю глаза: белый потолок, капельница, тикающий монитор…

Все стандартно.

Теперь это моя новая реальность.

Кладу ладонь на живот. Держись, малыш. Мы справимся. Но все же…

Почему? Этот вопрос преследует меня с того самого дня, когда Матвей заявил мне, что Галя беременна от него. Почему мое сердце такое глупое, почему оно продолжает биться чаще при одном воспоминании о бывшем муже? Почему оно не хочет забыть человека, который так легко променял нашу семью на одну ночь с моей же сестрой?

В палату заходят медсестра и незнакомый врач. Их приход прерывает мои мысли. Они приветливо улыбаются, спрашивают о самочувствии, проверяют показатели. А я чувствую себя так, будто меня бросили в океан посреди пустыни. Чувствую себя ужасно одинокой, несмотря на присутствие людей.

— Скажите, а когда придет мой доктор? Матвей Вадимович? — слышу свой собственный голос, и он кажется мне таким жалким.

Боже, зачем я это спрашиваю? Будто бы с нетерпением жду его прихода. Это не так. Но вопрос сам по себе срывается с языка.

Медсестра смотрит на меня с легкой жалостью.

— Доктор отдыхает, милочка. Он итак с вами всю ночь провозился, не робот ведь.

Киваю, делая вид, что приняла ответ женщины.

Да, конечно. Всю ночь провозился. Исполнял свой долг. Просто так вышло, совпало, не более. Я запрещаю себе думать, что в его прикосновениях и манипуляциях была хоть капля чего-то большего. Не хочу снова становиться той наивной дурочкой, которая верит в сказки.

Вечером приходит Слава. С пакетом фруктов и букетом роз. Его забота должна согревать, а я чувствую лишь душащую неловкость.

— Как ты? Пораньше с работы ушел, чтобы в пробку не попасть и скорее к тебе, — выдает он, тяжело дыша, словно не на машине ко мне приехал, а бежал через весь город.

Смотрю на его добрые глаза и ненавижу себя. Почему? Почему я ничего не чувствую к человеку, который готов на все ради меня? Он делает для меня все, а я… Такая пустая.

— Спасибо, Слав. Все хорошо. Мне уже лучше, — придаю голосу легкость, чтобы Слава меньше за меня переживал.

— Я рад. Скорее бы всё это закончилось. А вообще что врачи говорят? Есть новости? — Слава садится рядом.

— Пока ничего. Наблюдают, — тяжело вздыхаю, понимая странную вещь: я как будто бы не слишком спешу домой. Хотя какой это дом, так, всего лишь временное убежище. Больничные стены тоже не радуют, но здесь мне почему-то комфортнее. И тут же ловлю себя на подлой, предательской мысли, от которой становится стыдно — потому что здесь Матвей. Потому что здесь я могу его видеть, слышать его голос, дышать одним воздухом. Так глупо и наивно, но я не могу с этим ничего поделать.

— Эль, я переночую здесь с тобой, — огорошивает меня Слава, и я первые несколько секунд пытаюсь вникнуть в его слова.

И почему-то начинаю злиться. Не просто раздражаться, а по-настоящему злиться.

— Нет, Слав, не надо, прошу. Здесь неудобно. А тебе завтра на работу, — стараюсь говорить спокойно, чтобы не позволить эмоциям вырваться наружу.

— Ничего, я здесь нужнее, — друг упорно стоит на своем. Смесь раздражения и досады пытается вырваться наружу.

— Слав, — говорю уже натужно, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Пожалуйста, не надо. Ты итак сделал для меня слишком много.

Злость нарастает, горячая волна подступает к горлу. Ну почему все мужчины такие упертые?! Один переспал с моей сестрой, другой давит на меня своей заботой, не желая слушать, что мне на самом деле нужно.

— Эля… — Слава берет меня за руку. Смотрит так, будто бы в любви хочет признаться. Боже, нет, нет, только не это. Не сейчас. Не здесь.

— Ты ещё не поняла, да?

— Слава пожалуйста, не надо. Умоляю. Не говори ничего, — голос дрожит, и я очень надеюсь, что Слава не произнесет вслух то, что задумал. Потому что… Иначе это изменит все. И явно не в лучшую сторону.

Слава, кажется, понимает. Опускает взгляд, отпускает мою ладонь. Его глаза еще секунду назад сияли надеждой, а теперь резко потухли. И мне становится больно. Черт, я не хотела его обидеть. Я просто… Не могу принять то, чего не чувствую. Как он не понимает?

— Прости, не буду, — тихо говорит друг и меняет тему.

Мы говорим о работе, о погоде, о каких-то бытовых мелочах, но напряжение между нами висит тяжелым одеялом. Совесть начинает грызть меня: может, я была слишком груба? Он ведь хотел как лучше.

Когда Слава наконец уходит, я не выдерживаю и вздыхаю с облегчением. И сразу же ненавижу себя за этот вздох. Лежу в тишине, слушаю, как за окном проезжают машины и думаю о том, как все сложно.

А на следующее утро меня будит резкий стук двери. Открываю глаза и меня словно током ударяет. Передо мной стоит Матвей. Не выспавшийся, с темными кругами под глазами, но такой настоящий, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Надо поговорить.

Воздух в палате стоит тяжёлый, будто до потолка наполнился электричеством. Пальцы автоматически гладят живот, как будто этим движением я могу успокоить не только малыша, но и себя. Сердце стучит рвано, то ускоряется, то замирает, и от этих пауз внутри всё холодеет. Я считаю удары в голове, будто это поможет удержаться, не сорваться, не сказать лишнего.

Всё, чего хочу, чтобы этот разговор закончился, прежде чем начнётся. Чтобы Матвей просто развернулся и ушёл. Но нет, его шаги всё ближе.

Он проходит вперёд, чуть замедляется, словно опасается приблизиться слишком близко. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. Взгляд у него внимательный, слишком прямой, в нём усталость и что-то похожее на сожаление. От этого становится только труднее дышать. Кажется, он всё понимает без слов: по моим сжатым плечам, по тому, как я не могу поднять глаза.

— Не бойся, — произносит он тихо, как будто эти слова способны развеять напряжение. — Я не собираюсь на тебя давить или в чём-то упрекать. Просто признайся, что ребёнок мой.

Где-то глубоко внутри что-то обрывается. «Признайся…» — слово отзывается холодом.

Будто я совершила преступление и должна написать чистосердечное признание под протокол. Слова растягиваются, воздух становится ещё гуще, почти невозможно вдохнуть.

— Нет, — вылетает у меня прежде, чем успеваю подумать.

Это короткое слово, но оно звенит в тишине, как упавшее стекло. Матвей вздыхает, опускает плечи. Подходит к стулу, издающему

тихий скрип, садится рядом. Рука поднимается к лицу, он трет переносицу, будто усталость давит на глаза изнутри. Несколько секунд просто молчит, потом заговорит ровно, но голос дрожит, не от злости, скорее от обречённости.

— Эль, давай не будем, — медленно произносит он. — Я посчитал сроки. Всё сходится. Разве что только… Если ты была не верна мне в браке.

Последние слова звучат почти шёпотом, но бьют сильнее крика.

Я сжимаю руки покрепче, ногти впиваются в ладони, инстинктивно кладу их на живот. Хочется защитить малыша, спрятать от этих слов, от надвигающейся бури.

От него. От себя.

Воздух в палате будто рушится, тянет вниз, и я хватаюсь за этот единственный якорь — ладони на животе. Пусть думает что угодно, но я не позволю ему снова причинить боль, теперь не только мне.

— Не верен был только ты! Вот кто! — рявкаю резче, чем планировала.

Голос звучит громко, резко, и в тот же момент отдаётся болью где-то в груди, как удар. Словно вместе со словами наружу вырывается всё накопленное за долгие месяцы.

Бывший молчит. Смотрит на меня почти виновато, будто только сейчас по-настоящему понял, что разрушил. В этот миг мне кажется, что усталость, морщины, осунувшееся лицо — всё это расплата. Но даже если он жалеет, что из этого толку? Возвращать обломки смысла нет.

А я просто сижу напротив и слушаю, как в груди звенит пустота. На мгновение во взгляде появляется тот самый Матвей — мой.

Настоящий. Который мог улыбнуться, протянуть ладонь, снять с плеч всё тяжёлое. Но всё это прошлое.

— Эль, — начинает тихо. — Я ведь не отказываюсь от ребёнка. Тебе не обязательно было скрываться от меня и менять имя. Я готов взять на себя полную ответственность. Буду помогать…

— Спасибо, — перебиваю его резко. — Не надо. Тебе итак есть, кому помогать.

Он поднимает глаза, словно не понимает, о чем я говорю.

— А у меня, между прочим, тоже есть помощник.

Слова звучат колко, почти ядовито.

Я знаю, что это удар под дых, и всё равно не могу остановиться. Потому что внутри больно так, что если хочется со всей силы укусить палец.

Матвей вздрагивает, будто мои слова действительно его ударили. Глаза опускаются.

Молчание длится долго.

Я слышу, как тикают старые часы на стене, каждый щелчок бьет по нервам.

Как бы я его сейчас ни ненавидела, как бы ни злилась — люблю. До сих пор. И это самое страшное. Любовь и ненависть переплелись в одно.

Матвей поднимает взгляд, прищуривается, хмурит брови, словно насквозь меня видит:

— Ты же не любишь его? Сердце проваливается вниз.

— Это тебя не касается, — срываюсь. Голос хриплый, не слушается.

Не могу сейчас говорить про Славу. Не хочу. Хотя где-то глубоко гложет вина: он сделал для меня столько, а я не могу ответить тем же.

Дурацкое сердце. Оно выбрало не того, не вовремя и не так.

— Эль, — спокойно, почти мягко. — В любом случае, подумай над моими словами. Я тебе не враг. — Матвей, не надо… — вырывается.

Он смотрит так, что у меня грудь сжимает. Стараюсь держаться, хотя монитор показывает, что мой пульс ускорился.

— Если бы я мог исправить прошлое… Если бы это было в моих силах, всё было бы иначе, — в голосе Матвея слышится горечь и отчаяние. Сердце переворачивается в груди.

Меня прошибает током. Сердце колотится, будто хочет выскочить наружу. Слёзы сами выступают на глазах, я моргаю снова и снова, но они всё равно скатываются по щеке.

Он замечает. Тянется рукой, но я отстраняюсь.

— Ничего нельзя исправить, Матвей! Ты сделал свой выбор, — тело вибрирует, но я стараюсь держаться. — Ты женился на ней!

Он коротко морщится, будто мои слова его ослепляют.

Смотрит вниз, потом медленно поворачивает руку. На пальце блестит кольцо, знакомое до боли.

Я указываю на него подбородком: — Вот. Твоя печать. Твоя клятва.

Матвей качает головой и говорит спокойно, почти шепотом: — Я не женат, Эль. Я вдовец. Это кольцо я ношу в память о тебе.

Девять месяцев назад

Девять месяцев назад

Матвей говорит тихо, будто каждое слово выдавливает из себя сквозь боль.

А мне кажется, что этот голос уже не проникает в сердце, будто между нами стекло. Толстое, мутное, непреодолимое.

И мне тоже очень больно. Невыносимо больно слушать его откровения.

Мы сидим друг напротив друга. Я зажимаю пальцы в замок, он опустил взгляд куда-то в пол.

— Мне жаль, — выдыхает Матвей после долгой паузы.

И эти два слова ломают что-то внутри. Мне не легче. Ни на грамм. Если бы можно было взять и вычеркнуть из памяти всё, что я услышала, наверное, я бы сделала это, не раздумывая. Наверное, не зная всей правды, мне было бы проще.

Жаль.

Пустое слово. Оно ничего не меняет. Ничего не лечит.

Я смотрю на бывшего мужа и пытаюсь удержать лицо ровным, но слёзы жгут глаза, словно кислота.

Вот, значит, как так получилось. Но что эта новая правда меняет?

Это была глупая случайность. Что Галя… Моя Галя, моя вторая половина, родная сестра просто воспользовалась моментом.

Что всё случилось после ссоры с Матвеем, когда я, как назло, уехала к тёте, потому что Галя сама попросила.

Теперь это кажется таким очевидным. Она всё подстроила.

Боже, а я ведь ещё тогда подумала, как странно, что она вдруг стала такой заботливой. Просила меня съездить, звонила, суетилась. Я вернулась на следующий день и будто всё стало другим. Матвей стал холодным, замкнутым, отрешённым. Я чувствовала, что он отдаляется, но не понимала причину. Думала, что все наладится, что это всего лишь временный кризис. А он… Сходил с ума от вины.

Смешно. Мы оба жили в иллюзии. Я — в счастливом браке, он — в аду.

Теперь он всё рассказывает. Без пафоса, без попытки оправдаться, просто честно, как есть.

А мне больно. Физически больно слушать.

— Эль… — Матвей тянет моё имя, как будто боится, что я исчезну. — Когда я думал, что ты умерла… Места себе не находил. Чтобы не сойти с ума от этого кошмара, я пытался убедить себя, что всё хорошо, что жизнь продолжается. Представлял, что Галя — это ты. Терпел её дрянной характер, абстрагировался от всего, думал о будущем ребенке, чтобы хоть как-то держаться на плаву. Но Галя никогда бы не смогла заменить мне тебя. Это я знал. Знал, но жил иллюзией.

Матвей поднимает глаза, и там сияет тупая, какая-то выжженная боль.

— Мы с ней не живём как семья. По факту мы просто соседи, — продолжает. — Я сразу сказал ей, что буду рядом только ради ребёнка. Не из любви. Ни разу.

Слова падают одно за другим, как камни. Я глотаю воздух, стараюсь не заплакать.

Хочу верить. Верю. Но от этого все равно никак не легче!

Между нами всё равно пропасть. Не потому, что он лжёт, а потому, что правда не всегда способна исцелить. Иногда она делает лишь хуже.

Галя всё рассчитала. Она знала про наши неудачные попытки, про мои бесконечные анализы, про врачей. Знала, как мы с Матвеем мечтали о ребёнке. И всё равно сделала это, воспользовавшись ситуацией.

Меня выворачивает изнутри от одной мысли, что в её утробе сейчас растёт плод этих махинаций.

В один момент в голове мелькает сумасшедшая мысль: а вдруг малыш не от Матвея? Можно будет сделать ДНК-тест… Потом. Когда ребенок родится… Но и эта надежда не помогает успокоиться, я ведь знаю: у Гали не было никого в тот период.

— Я не оправдываюсь, — Матвей продолжает. — Мне было очень непросто. Но я рад, что ты не осталась одна.

Матвей явно намекает на Славу, и я вскидываю взгляд.

— Наверное, мне стоит сказать ему спасибо, — произносит он, и на секунду в палате становится так тесно, как будто воздуха не хватает.

Я опускаю глаза. Руки сводит от напряжения.

— Мне тоже было непросто, Матвей, — выдавливаю я, чувствуя, как где-то внутри что-то туго сжимается.

— Я знаю. Тебе было хуже всех, — повторяет он почти шёпотом. Мы сидим в тишине, и только часы на стене отмеряют секунды: безжалостно и ровно.

Он смотрит на мой живот. Его взгляд мягкий, осторожный, будто боится дотронуться.

— В любом случае, — говорит наконец. — Я буду рядом с тобой. И с малышом. Каким бы ни был между нами разрыв. Я не смог стать хорошим мужем, но, может быть… — он запинается. — Позволь мне быть хорошим отцом.

У меня внутри всё ломается.

Хочу сказать «да», и в то же время хочу сказать «нет». Ни на что не осталось сил.

Может, он прав.

Я не имею права лишать ребёнка отца, что бы между нами ни происходило, ребенок не виноват.

Да, наших отношений уже не вернуть. Они умерли в ту ночь, когда я, ничего не подозревая, ехала к больной тетушке. Но мы ведь… Можем держать нейтралитет?

Почему нет?

Ради сына. Ради нового человека, который не виноват в том, что его мама и папа не вместе.

Матвей поднимается, чуть колеблется, будто ожидает, что я что-то скажу. Но мне нечего ответить ему. Внутри пусто.

Пусто так, что аж звенит.

Он делает шаг к двери, но вдруг я останавливаю его голосом. Даже не думала, что скажу это вслух:

— Почему?

Он медленно оборачивается.

— Почему, Матвей? Почему ты выбрал её? Из-за ребёнка, да? Слёзы жгут глаза, но я не отвожу взгляда.

Он качает головой.

— Я не выбирал. Я просто знал, что ты меня не простишь. Что после того, что случилось, всё кончено. Я чувствовал, что однажды ты придёшь к этой точке, когда узнаешь, и тогда это будет конец всего. Поэтому… Когда Галя заявила о беременности, у меня не оставалось выхода.

Он говорит спокойно, устало. Но я чувствую, что каждое слово даётся ему с болью.

Да, он прав. Не простила бы. И всё-таки…

Мне горько, досадно, обидно до слёз. Наш брак разрушился не потому, что кто-то разлюбил. Из-за нелепой случайности, подлости, злой судьбы.

Я пытаюсь поверить, что можно начать всё заново: только уже ради ребёнка, не ради нас с ним.

Но сердце знает: прежней Эли больше нет. И прежнего Матвея… Тоже. Умерла не только я. С нашим расставанием мы умерли оба.

После разговора с Элей никак не становится легче.

Я говорил честно, спокойно, без попыток вернуть прошлое, без сцены, без давления. Просто наконец сказал то, что копилось во мне слишком долго. И всё же ощущение пустоты не отпускает.

Да, прежнего уже не будет. Мы прошли ту точку, где можно было свернуть, и теперь между нами… Только память. Но я всё ещё хочу быть рядом. Не как муж, не как опора, а… Хотя бы как отец. Хочу держать ребёнка на руках, видеть, как он растет, слышать его смех. Пусть даже со стороны. Пусть это будет больно. Пусть рядом с ней будет другой, тот самый, который постоянно крутится около Эли, который отчаянно хочет быть с ней рядом.

Если она позволит, то я не стану вмешиваться, просто буду рядом. Этого мне достаточно.

Черт, кому я вру. Конечно же недостаточно, но в любом случае я не могу давить на Элю и заставлять её насильно принимать решения.

Рабочий день идёт своим чередом. Пациенты, осмотры, консультации. Диагнозы, кровь, артериальные показатели, назначения. Всё размеренно. Всё идет по отлаженной схеме, где не остаётся места чувствам.

Я так привык спасать чужие жизни, что научился отключаться. Но сегодня нет. Сегодня всё внутри дрожит тонко, как струна. После Эли я не могу поймать концентрацию. В одном сеансе вместо десяти минут задерживаюсь на двадцать, в другом задаю лишний вопрос, только чтобы отвлечь себя.

Когда часы на стене показывают половину шестого, я собираюсь сделать глоток холодного кофе. Не успеваю.

Дверь резко распахивается.

В кабинет влетает он. Его я узнал бы сразу, даже если бы не видел раньше, то можно было просто почувствовать. Слава. Новый мужчина Эли.

Волосы растрёпаны, глаза панически расширены, губы посинели то ли от холода, то ли страха.

— Эле… — выдыхает он, едва не спотыкаясь. — Ей снова стало плохо! Скорее помогите!

Слова произносятся так, будто в них зашито обвинение.

Я поднимаюсь мгновенно, стул с грохотом отъезжает назад. Срываюсь на бег. Пульс бьётся слишком громко, сердце

отзывается тупой болью под рёбрами. Коридор кажется длиннее обычного. На середине пути я понимаю, что за мной несётся Слава, и от этого внутри сжимается что-то злое, горькое.

Не ты должен быть рядом с ней, слышишь? Не ты! Я! Только я! Но сейчас не время для выяснений отношений.

Я влетаю в палату, и на секунду всё вокруг будто перестаёт существовать.

Эля лежит, такая бледная, губы посинели, глаза закрыты. Воздух будто сжимается вокруг неё.

Проверяю пульс, давление, дыхание. Аппарат пищит тревожно, цифры бегут вниз. Я слышу, как Слава что-то кричит сзади.

— Эля! — я шепчу, наклоняюсь ближе. — Слышишь? Это я. Всё хорошо, только дыши…

Пульс еле прощупывается. Давление катастрофически низкое.

Я подключаю кардиомонитор, приказываю медсёстрам принести кислород, адреналин, физраствор.

На мониторе видны признаки сердечной декомпенсации. Дилатационная кардиомиопатия. Тридцатая неделя беременности. Холодок пробегает по спине.

— Зовите реаниматолога и акушера! Быстро! — мой голос становится сталью.

Я мгновенно беру себя в руки и провожу оценку состояния, включаю всё, что можно: оксигенацию, капельницу, кислород. Эля дышит хрипло, грудная клетка поднимается рывками.

Слава хватает меня за плечо:

— Что ты с ней сделал?! Ты же врач, ты обязан был… — Отойди! — отвечаю резко, почти рычу.

Он замолкает, отступает к стене.

— Я делаю всё возможное, чтобы спасти её! — глухо прорывается из меня, и эти слова звучат как приговор самому себе.

В палату влетает реаниматолог и акушер-гинеколог. Я коротко докладываю:

— Беременность 30 недель, дилатационная кардиомиопатия, декомпенсация, давление падает, сознание спутано.

Реаниматолог кивает и бросает медсёстрам:

— Подготовить операционную! Экстренное кесарево, иначе не доживёт.

Всё происходит стремительно. Славу прогоняют из палаты и просят ожидать в коридоре, он сопротивлялся конечно, кричал на меня, обвинял во всех грехах, но едва ему пригрозили охраной, тут же угомонил свой пыл.

Я остаюсь рядом, пока Элю катят к двери. Сжимаю её холодную руку.

— Я с тобой, слышишь? Держись, — почти шепчу. Умоляю. Эля открывает глаза едва заметно, губы дрожат.

— Ребёнок… Спаси его…

— Мы его спасём. Обещаю, — отвечаю, хотя горло сжимается так, что не могу дышать.

Влетаем в операционную. Свет режет глаза, от звука металла по коже бегут мурашки, хотя этот звук для меня вполне привычен. А сейчас режет по нервам.

Я помогаю подключить аппараты, держу руку на пульсе, обмениваюсь короткими взглядами с хирургами.

Марина Сергеевна, опытный врач-гинеколог, с серьезным видом всматривается в монитор.

— Давление нестабильно. Сердце на грани. Если не прервём беременность… Потеряем её.

— Делайте всё, что нужно, — заключаю я, подавляя дрожь. Женщина кивает, делает знак операционной медсестре.

Я отхожу чуть назад, но контролирую монитор, каждый скачок линии.

Команды сливаются в единый поток: — Адреналин!

— Пульс упал!

— Готовим инкубатор! Минуты тянутся как часы.

И вдруг… Короткий крик. Слабый, но живой. Младенец. Ребёнок. Мой сын…

Младенца уносят в соседнюю комнату, чтобы его приняли неонатологи.

Я возвращаю взгляд к Эле, её сердце словно идёт по лезвию бритвы.

Держусь за край стола, едва не теряя самообладание: — Давай, Эля… Держись…

Если бы это был другой пациент, я был бы спокоен, как скала. Но сейчас спокойствие дается мне непосильным трудом.

Я уже однажды потерял её и едва не сошел с ума от горя и не хочу пройти через это снова.

Писк аппарата выравнивается: один, два удара. Пульс восстанавливается.

Весь медперсонал выдыхает почти одновременно.

Я провожу ладонью по лицу, цепляя влажные волосы Эли.

— Ты справилась… Моя умница. Я в тебя верил, — шепчу одними губами.

Хирурги заканчивают, в операционной становится чуть тише. Едва выхожу в коридор, передо мной появляется Слава, бледный и растерянный.

— Она… Жива? — спрашивает.

— Да, — отвечаю, опираясь о стену. — Пока да. И ребёнок тоже. Он прикрывает лицо ладонью и что-то шепчет, кажется, молитву. Я поворачиваюсь обратно, смотрю на Элю сквозь стекло. Она под наркозом, дышит ровно, сердце бьётся стабильно. Облегчение смешивается с болью.

Я не имею права на чувства здесь. Но всё равно чувствую. Я потерял её… И всё же спас.

Только теперь до меня начинает доходить.

До этого момента я словно находился внутри купола. Знаете, такого прозрачного, плотного, где нет ни звуков, ни запахов, ничего. Там, внутри, я просто действовал.

Делал всё, чему учили, всё, что когда-либо доводилось делать. Руки сами находили движения, губы сами отдавали команды. В голове было пусто. И никакого «я» как будто не существовало.

И вот теперь этот купол рушится.

Мир возвращает звуки, в нос ударяет знакомый больничный запах, во рту привкус металла, кажется, я искусал весь рот до крови.

Стою у стены и впервые за всё время позволяю себе почувствовать.

Меня начинает трясти. Легко, но так, что пальцы заметно дрожат. Холод проступает под кожу, хотя в коридоре жарко.

Чувствую, как сердце колотится, будто тормозило всё это время, а теперь вдруг неожиданно решило наверстать ритм. Только сейчас до меня доходит осознание: то, что случилось, могло закончиться иначе.

Если бы я промедлил хотя бы пару минут…

Если бы не среагировал, не созвал медперсонал, если бы было чуть хуже — я мог потерять их. Обоих. Эля. Моя Эля…

Повторяю мысленно это имя и будто снова вижу её бледное лицо, застывшие ресницы, губы, едва шевелящиеся под маской.

Моя Эля, которой я не имею права больше называть своей, но всё равно не могу иначе.

Она часть меня, которую я до сих пор не сумел отпустить. И не отпущу, наверное, никогда.

Прохожу коридор до конца и облокачиваюсь на подоконник. Сквозь стекло виден вечерний больничный двор: мелкий снег, серые тени.

Казалось бы, обычный день в больнице. Обычная операция. Но внутри всё другое.

Эта паника, эта тягучая боль где-то под рёбрами не из-за профессионального страха, не из-за ответственности.

Из-за неё. Из-за того, что сегодня моя любовь могла исчезнуть навсегда.

Закрываю глаза, провожу ладонью по лицу. Проваливаюсь в усталость.

Только бы всё обошлось, только бы они с малышом были живы и здоровы… Мне больше ничего не нужно, правда. Что угодно отдал бы, если бы кто-то смог гарантировать мне это, да хоть собственную жизнь.

Любая жертва была бы легче, чем это ожидание и неизвестность будущего.

Через какое-то время решаю пойти туда, где лежит новорождённый, мой маленький малыш.

Пока иду по неонатальному коридору, ловлю себя на мысли: шаги как будто чужие, ноги ватные. Я не чувствую ни пола под ногами, ни времени. Только сердцем тянет туда. Туда, где мой сын.

Инкубаторы стоят в ряд, свет мягкий, голубоватый. Здесь тихо, слышно только мягкое шипение воздуха.

Подхожу ближе, малыш лежит внутри прозрачной капсулы, крошечный, весь окутанный проводками. Маленькие пальчики едва заметно шевелятся.

Кожа розовая, нежная, на виске едва заметный пушок. Дышит ровно, животик поднимается.

Мне кажется, я сейчас расплачусь, сердце разрывается от нежности.

Стою, не моргаю, а в голове только одно: живой. Он живой, и это главное. Протягиваю руку, не дотрагиваюсь, просто кладу ладонь на стекло.

— Держись, малыш, — шепчу. — Всё будет хорошо… Голос срывается.

Чувствую, как по щеке катится тёплая капля: глупая и неуместная, но не могу её остановить.

Слеза падает, стекает вниз по стеклу. И в этот момент во мне что-то переворачивается.

Это чувство не похоже на радость, это смесь благодарности, облегчения и боли, что пронзает до дна.

Медсестра тихо подходит сзади, замечая моё состояние, но делая вид, что ничего не поняла.

— Состояние стабильное, — заключает она. — Дыхание в пределах нормы, пульс ровный. Пока малыш слаб, но идёт на поправку. Главное — набрать вес и укрепиться.

— Он справится? — спрашиваю я, боясь услышать хоть тень сомнения в её голосе.

— Конечно, — улыбается она. — Он крепкий мальчик. «Весь в мать» — проносится в мыслях.

Я невольно улыбаюсь.

Да, Эля сильная, и малыш будет таким же.

Стою рядом ещё долго. Возможно, час, а может, больше. Смотрю, как он спит, как дышит. Каждое дыхание подобно чуду, всё остальное исчезает.

Потом выхожу обратно в опустевший коридор, людей практически нет, но один сидит на лавке у стены, опустив голову.

Слава.

Он неподвижно ждёт, потому что к Эле посещения пока ограничены. Ему нельзя, а мне можно. Да, это моё большое преимущество, однако я понимаю, что ненадолго. Пока Эля не придет в себя.

Инстинктивно замедляю шаг, и он поднимает глаза. Встаёт. Может, впервые я вижу в его лице не раздражение и не ревность, а усталость.

Простую, человеческую усталость.

— Спасибо, — говорит он тихо, почти шёпотом. Слово короткое, но в нём вес.

Я коротко киваю, без надменности, без холодка, как раньше. Просто понимаю его чисто по-мужски.

Он пришёл не ссориться, не спорить, ведь тоже только что пережил ужас.

И вдруг я понимаю, что больше не воспринимаю его как соперника.

После всего, что случилось, это просто другой мужчина, которому тоже не всё равно, а дальше уже решать не мне. Как бы ни сложилось, Эля сама выберет.

Поворачиваюсь, собираясь пройти дальше, когда телефон в кармане вибрирует.

Достаю его, на экране висит короткое сообщение от Гали. «Я рожаю.»

Воздух какой-то густой и вязкий, будто им нельзя дышать. Медленно выныриваю из темноты, словно из холодной воды. Сначала звуки, затем шорохи и негромкие шаги, гул аппаратов где-то рядом. Следом едкий больничный запах, перемешанный с чем-то металлическим. И только потом приходит осознание.

Что-то произошло…

Пытаюсь пошевелиться, щупаю пальцами простыню. Рука двигается, но как будто не моя. Медленно, почти машинально тянусь к животу. Пальцы касаются кожи, и холодная волна прокатывается по телу. Он… Плоский. Непривычно пустой, без тяжести, безжизненный… Сердце сжимается в тугой комок.

Страх такой плотный, как будто кто-то обвивает плечи ледяной лентой. Я не сразу понимаю, что уже часто и судорожно дышу. Горло перехватывает, будто слова не могут из меня выйти.

— Эль, — раздается голос рядом. Тихий, но нервный. Я поворачиваю голову. Слава.

На вид измученный, даже слегка небритый, в глазах блестит тревога.

— Эль, с малышом всё в порядке, слышишь? Всё в порядке. Он в инкубаторе. Тебя прооперировали, состояние было критическим… Другого выхода не было.

Слава говорит быстро, сбивчиво, нарочно торопится, будто боится, что я не успею услышать. Слова падают, как камни, и я хватаю воздух ртом, но уже не от страха, а просто пытаюсь хоть как-то удержаться в реальности.

Мне все это говорит Слава… Не Матвей.

Это первое, что приходит в голову, и от этой мысли внезапно становится горько. Стыдно за себя, как будто я неблагодарная дрянь, ведь Слава рядом, беспокоится, заботится. А я ищу глазами не его.

Вспоминаю, как сильная рука Матвея, сжимала мою ладонь в операционной. Его шепот, что все будет хорошо. Я цепляюсь за это воспоминание так, словно оно удерживает меня на поверхности. Где же он? Почему не здесь?

— Спасибо, Слав, — произношу хрипло. Голос звучит чужим и даже каким-то грубым.

Он качает головой:

— Это не мне спасибо. Твоему врачу. Он настоял на операции. Хорошо, что все обошлось.

Я молчу, где-то в глубине души осознаю, что хотела бы сама сказать эти слова Матвею лично, глядя в глаза.

— А где он? Мой врач? — спрашиваю, чувствуя, как горло царапает сухость.

Слава пожимает плечами, будто не придаёт этому значения:

— Понятия не имею. Может, отдыхает. Он ведь сутки не отходил. Я киваю, хотя внутри будто кто-то стянул грудь тугой повязкой.

— Всё будет хорошо, Эль, — говорит Слава чуть мягче, стараясь улыбнуться. — Малыш окрепнет, поправится, ты тоже. И скоро мы поедем домой.

Домой…

Это слово режет слух. Я киваю, но сама понимаю, что не знаю, где теперь мой дом. Кажется, всё распалось. Я заблудилась и не знаю, как найти выход.

— Я так переживаю за него… — выдыхаю тревожно.

— Понимаю, но надо держаться, — отвечает Слава, чтобы хоть как-то меня поддержать.

Я сжимаю губы, веки становятся тяжёлыми. Хочется чтобы кто-нибудь сказал, что всё действительно будет хорошо. А лучше, чтобы я сама могла в это поверить.

Слёзы подступают, но я глотаю их, ощущаю привкус соли и лекарств. Главное, чтобы мой малыш выжил. Остальное потом.

Мир постепенно снова стирается. Сознание путается в полутонах, снова погружаюсь в сон, а потом вдруг чувствую чьё-то прикосновение: теплую ладонь, скользящую по щеке.

Когда мои глаза резко распахиваются, не знаю, сколько времени проходит: час, два или целые сутки. Свет уже другой, чуть мягче.

А рядом со мной сидит Матвей.

Матвей подаёт мне руку.

— Осторожно, Эль, — тихо произносит он, и его медовый голос проникает в сознание. Кладу свою ладонь в его, и будто ток пробегает по телу. Обжигает, заставляя дышать неровно.

Кожа к коже, и этот контакт возвращает воспоминания, такие яркие и нежные, что внутри всё сжимается.

Матвей помогает подняться, аккуратно придерживает за локоть, словно я хрустальный цветок.

Я же едва стою на ногах, они будто ватные, но рядом с ним получается. Голова слегка кружится, но Матвей будто знает, где подстраховать, где подхватить. Молчит, но в этой тишине чувствуется больше заботы, чем в самых правильных словах. Мы медленно движемся по коридору вдоль белых стен. Каждый шаг отдаётся болью внизу живота, тело будто вспоминает всё, что пережило.

Но рядом Матвей, и мне почти не страшно. Его рука тёплая и уверенная, дает мне опору, как будто он перенимает часть моего веса на себя.

Слышу, как он ровно дышит, чувствую каждое движение и мне становится спокойнее.

С ним не страшно, с ним всегда было не страшно…

Перед глазами всплывает всё, что между нами было. Наше счастливое прошлое. Летний вечер, пруд за городом, он смеётся, брызгает водой, я визжу, а потом он прижимает меня к себе и говорит: «Я так тебя люблю… Клянусь, мы будем счастливы до конца наших дней…»

Тогда я верила, а теперь не знаю, во что вообще можно верить. Сердце больно сжимается, будто кто-то ввинчивает железо прямо под рёбра.

Потому что эта иллюзия: его ладонь, уверенность, опора… Скоро закончится.

Я понимаю: сейчас Матвей здесь, рядом, но потом… Потом меня выпишут, и он поедет домой. К Гале.

А я останусь останусь здесь, одна. Точнее, не одна, а со Славой, но я не хочу больше тешить его пустыми иллюзиями.

Наконец мы сворачиваем к отделению неонатологии.

Матвей чуть сильнее сжимает мою руку, будто чувствует, как внутри меня всё рушится, но ничего не говорит. Я вижу стеклянную дверь, а за ней крошечные кроватки с инкубаторами, лампы, шланги, врачи в масках.

Всё стерильно и так страшно. Теперь каждый шаг даётся с трудом, словно по гвоздям иду. Матвей придерживает дверь, я вхожу, и в ту же секунду к горлу подступает ком.

Маленький, такой крошечный человечек в прозрачной капсуле. Наш ребёнок. Наш сын… Я даже не успела придумать ему имя. А

теперь понимаю, что хочу назвать его Виктором. Потому что он здесь, живой, борется за жизнь и я хочу, чтобы он бы победителем. Нет, я точно знаю, что он победит. Других вариантов не дано.

У меня будто перехватывает дыхание, соленые слёзы сами катятся вниз, это выходит бесконтрольно.

Сынок такой беззащитный, розовый, тонкий, как хрусталь. Господи, такой крошечный…

Я даже боюсь смотреть долго, вдруг взглядом могу ему навредить. — Матвей… — выдыхаю. — Он же… Поправится?

Он подходит ближе, кладёт ладонь мне на плечо.

Его пальцы дрожат едва заметно, только я все равно это улавливаю.

— Да, — глухо отвечает. — Обязательно, Эль. Он сильный. Врачи сказали, динамика хорошая.

— А если…

— Эля, — Матвей поворачивает меня к себе, смотрит прямо в глаза, гладит большими пальцами скулы. — У меня не было другого выхода. Понимаешь? Твоей жизни угрожала опасность. Любое промедление, и…

Я киваю. Понимаю. Правда. Но от этого не легче. Медсестра проходит мимо, бросает в нашу сторону быстрый сочувственный взгляд.

Матвей остаётся рядом, держит меня под локоть, контролирует каждый шаг, будто я снова могу рухнуть. И, может, действительно могу. Но пока он рядом — держусь.

Слежу глазами за нашим малышом, за каждым крохотным движением, за тем, как шевелятся его пальцы.

На его груди клейкие полоски, монитор мерцает зелёным. Он дышит, живет и это всё, что сейчас имеет значение.

Я понимаю, что могла ведь и не увидеть его никогда и где-то внутри появляется благодарность. И к врачам, и к судьбе, и даже к Матвею.

Особенно к нему, потому что если бы не он…

Но тут же накатывает другая мысль, больнее любой раны. Он ведь все равно уйдёт, рано или поздно уедет обратно. Матвей вдруг тихо произносит:

— Эль… Я должен тебе кое-что сказать. Поднимаю взгляд вверх.

Он дышит неровно, будто готовится к удару. И я сама невольно напрягаюсь.

— Сегодня Галя родила дочь.

Я замираю, слова падают как лёд в горячую воду, мгновенно растворяясь в ушах.

Галя родила сегодня…

Всего день между нами. Один день, надо же как.

Она забеременела раньше, а получилось так, что мы с ней родили практически одновременно.

Две жизни, две истории, одно имя в графе «отец ребёнка»…

— Ты теперь поедешь к ней? — задаю вопрос и сама чувствую, как голос предательски дрожит.

Хоть и пытаюсь звучать спокойно, но горло сжимается, почти не могу дышать.

Не хочу отдавать его. Не хочу!

Матвей молчит секунду, потом говорит уверенно: — Нет. Сейчас я вам нужнее.

Простая фраза, но я слышу в ней настоящую заботу и только поэтому становится ещё больнее.

Потому что понимаю: «сейчас» не значит «всегда».

— Да и… — он заминается, опускает взгляд. — Я хочу наконец сделать ДНК-тест. Теперь, когда ребенок появился на свет — это возможно, противопоказаний больше нет.

Я смотрю на малыша за стеклом.

Он шевелится, дыхание прерывистое, но живое и моё сердце вновь сжимается до боли.

Одно знаю точно: если окажется, что ребёнок от него — я не смогу жить спокойно.

Это будет клеймо на всю жизнь. На меня. На него. На нас всех.

Я прижимаю ладонь к стеклу, как будто могу передать через неё свое тепло малышу.

Витюша такой крошечный, прозрачный, но такой настоящий, мой, наш.

Матвей стоит рядом. Тихо. Не трогает меня, ничего не говорит. Пусть это будет не его ребёнок. Пожалуйста, пусть… Тогда хоть что-то можно будет ещё исправить.

Стою у входа в роддом, поправляю капюшон от куртки. Снег мягко тает на плечах, но я почти не чувствую холода. Не чувствую вообще ничего, будто бы это все не со мной происходит, а с другим человеком. Странно. Казалось бы, день должен быть важным: сегодня Галю с дочкой выписывают из роддома, а у меня внутри — пустота. Мысли только об Эле и Вите.

Из дверей выходит медсестра, потом Галя, вечно недовольная и уставшая. В руках у неё конверт с ребёнком, аккуратно укутанным в розовый плед. Рядом кто-то хлопает, улыбается, поздравляет. И только я стою столбом, будто этот праздник вообще ко мне не относится.

— Возьми, — фыркает Галя и протягивает мне малышку. Автоматически поднимаю руки, принимаю этот крошечный свёрток. Смотрю вниз, вижу крошечное сморщенное личико, крохотный нос, крошечные губы — абсолютно беззащитное существо. Но… Ничего не происходит.

Ни дрожи в груди, ни того ощущения, как с Витей. Когда мы с Элей стояли вместе у инкубатора, я помню, как у меня сердце вывернуло. Хотелось защитить, обнять, быть рядом.

А сейчас — будто кто-то вытряхнул из меня все чувства. Пусто. Мне даже немного стыдно. Стыдно перед этой девочкой, такой беззащитной и ни в чём не виноватой. Стыдно, что, возможно, я никогда не смогу её полюбить так же, как сына.

— Ты хоть сделай вид, что рад, — шипит Галя тихо, но я слышу раздражение в каждом слове. — Все как всегда. Работа, дела, вечно тебе не до меня. Даже на выписку собственной дочери опоздал!

Я поднимаю на неё взгляд и голос сам становится жестким, как натянутая струна:

— Я буду считать её своей только тогда, когда мы сделаем ДНК-тест.

Галя замирает, потом лицо у неё меняется. Переходит из удивления в злость, затем из злости в истерику.

— Чего?! Ты с ума сошёл?! Ей всего три дня! Она ещё маленькая и беззащитная! С чего я должна таскать её по больницам, чтобы Мия подцепила заразу?! Да и вообще, ты взгляни! Она на тебя похожа! Тот же нос, что у тебя! И губы!

Я смотрю, куда она показывает, но не вижу сходства. Может, потому что не хочу видеть или потому что не понимаю, где его искать.

Мне кажется, этот ребёнок — всё, что угодно, только не часть меня. Я бы очень этого хотел.

— Я сказал, — спокойно, но жёстко. — Тест сделаем завтра. Найду клинику, которая приедет на дом. Не переживай, договорюсь.

Галя отводит взгляд в сторону, поджимает губы. Вижу в них злость, страх, растерянность, всё вперемешку.

Этой реакции я и ожидал.

Всю беременность она отнекивалась, когда я предлагал пренатальный тест, ссылалась на противопоказания. Мол, низкое прикрепление плаценты, повышенный тонус — вмешиваться слишком рискованно. Я тогда поверил. Глупо, да.

Теперь же понимаю, что возможно, Галя нарочно искала причины, потому что боялась правды.

Дорога домой проходит в тишине. Снег за окном растворяется, дворники лениво машут по стеклу. Галя сидит на заднем сиденье, поправляет одеяло на Мие, шипит на меня вполголоса:

— Осторожнее едь. Ты вообще к нам хоть немного внимания проявить можешь?

Я не отвечаю, просто смотрю на дорогу и молюсь про себя, чтобы это все скорее кончилось.

Когда наконец приезжаем, сам заношу автолюльку в дом. Но при этом в душе нет отклика, я будто живу на автомате. Галя тут же начинает суетиться — раскладывает пелёнки, спорит со мной, указывает, где что должно лежать.

— Не туда, Матвей, — раздражённо бросает. — Неужели самому сложно догадаться?!

Я молча ставлю переноску и ухожу на кухню, хочу просто минуту тишины. Но все равно слышу, как она говорит мне вслед:

— Эгоист! Тебе вообще кто-нибудь нужен кроме себя и твоей гребаной работы?!

Я не оборачиваюсь, пусть думает что хочет.

В этот момент я понимаю, что нам действительно лучше жить отдельно. Пусть Галя побудет с ребёнком сама, пусть докажет, что всё это настоящее, а не театральная постановка. Мне нужно пространство, чтобы разобраться, где в этой истории правда, а где ложь.

Сажусь за стол, наливаю себе воды. И тут взгляд случайно цепляется за стопку бумаг на полке — роддомовские документы, которые Галя, как обычно, бросила, куда попало.

Автоматически беру их в руки, смотрю бегло глазами по строкам: фамилия, дата, время рождения, рост, вес. Всё стандартно.

А потом взгляд падает на графу… «Группа крови матери».

0(I)Rh—.

На секунду я будто бы не понимаю, зачем глаз зацепился именно за это. Но ведь в глубине души все становится ясно.

Потом смотрю чуть ниже, там, где написано: «Группа крови ребёнка: А (II)Rh+».

И в груди что-то щёлкает.

Замираю, ощущая, как мысль медленно, как лёд, ползёт по сознанию.

И я, как врач, начинаю вспоминать простую истину наизусть. Итак, у матери — первая отрицательная группа крови, у девочки

— вторая, резус положительный.

Моя же… Третья положительная.

И теперь я все это складываю в уме, как будто решаю простое уравнение.

Если у меня B(III), у матери 0(I) — ребёнок не может иметь группу А(II). Это… Генетически невозможно.

В голове все становится на свои места. Не нужен больше никакой тест, не нужны слова.

Ответ лежит прямо передо мной, написанный синей ручкой в графе меддокумента.

Стою у двери несколько секунд, прежде чем решаюсь войти. Пальцы сжимают бумаги с такой силой, что костяшки белеют. Дыхание ровное, но внутри всё горит холодным огнём. Глубоко вдыхаю, пытаясь обуздать злость, чтобы не вспыхнуть раньше времени.

В комнате тихо, Галя сидит на кровати, обнимая малышку, как будто весь мир теперь сосредоточен только на ней.

Я делаю шаг вперёд. Половицы скрипят. Галя поднимает голову, хмурится.

— Потише можно?! — шикает она.

Я молча кидаю на кровать несколько смятых листков.

— Это что? — не понимает она. Или делает вид, не знаю. Смотрю на неё прямо, без тени эмоций:

— Это выписка из роддома. — Ну и?..

Делаю шаг ближе и произношу отчуждённым голосом: — Это не мой ребёнок.

Галя судорожно моргает, будто пытается осознать услышанное.

— Чего? Матвей, ты заболел? — повышает голос, уже не боясь потревожить Мию.

Бросаю взгляд на неё. Девочка мирно сопит, крошечный носик чуть вздрагивает во сне. И тут во вспыхивает странное чувство. Это не ярость и даже не ненависть. Жалость, холодная и беспомощная. Ребёнок ведь ни в чём не виноват, но правда не оставляет места иллюзиям.

— Нет, я абсолютно здоров, — выдаю ровно. — Прочитал твою выписку и увидел, что группа крови ребёнка не совпадает с моей. Наше родство генетически невозможно.

Её губы дрожат. Ехидная улыбка превращается в кривую гримасу. — И что? Вот так взял и понял? Что за бред, Матвей?!

Похоже, Галя даже понятия не имеет, что так бывает. Её удивление выглядит вполне искренним.

— Загугли, если интересно, — резко отрезаю и подхожу к шкафу. Начинаю вынимать оттуда её вещи: аккуратно, без крика, без сцены. Каждое движение отточено, будто заранее продумано.

— Ты… Ты что творишь?!

— Помогаю тебе собрать вещи.

— Да ты с ума сошёл?! — голос Гали срывается. — В роддоме могли ошибиться! Матвей, это какая-то ошибка, ты всё не так понял!

Останавливаюсь и смотрю на неё усталыми, почти стеклянными глазами.

— Галя, ты всё время меня обманывала. Нарочно легла в нашу с Элей постель, чтобы повесить на меня чужого ребёнка. Так ведь?

И тут она начинает плакать. Слёзы текут быстро, мгновенно, как будто были готовы заранее.

— Нет! У нас была близость, правда! Это твоя дочка! Вот, посмотри! — она поворачивает малышку, хватаясь за эту мнимую возможность, как утопающий за соломинку.

— Галь, хватит. Просто уходи, — вздыхаю, не желая спорить с ней.

— И ты вот так выкинешь меня с малышкой на улицу?! Тебе не стыдно?!

— Галь, тебе есть где жить. В квартире, которая досталась тебе от родителей.

Лицо Гали резко меняется, словно я ударил её.

— Чего?! Нет, ни за что! Я не вернусь в эту дыру! — выкрикивает она, и голос вдруг становится хриплым.

— Ты пыталась обманом затащить меня в свои сети. Но правда всегда рано или поздно вскрывается. Всегда, Галя. Запомни это.

Она прижимает дочку, будто ищет в ней спасение. Говорит дрожащим голосом:

— Матвей, ну пожалей малышку. Эта девочка ведь ни в чём не виновата… Какая разница, чья она? Посмотри, это же просто чудо. Матвей, ты всё равно вдовец. Эля умерла. А я — ее копия! Просто представь, что я — это она!

Закрываю глаза, Галя несет какой-то бред. С каждым словом она будто всё дальше от реальности.

— Пытался, Галь, — произношу устало. — Но не вышло. Потому что ты… Даже в подметки ей не годишься.

— Да чем она лучше меня?! Чем?! — в голосе Гали отчаяние. — Полгода прошло, Матвей! Пора уже оклематься и идти дальше! Смирись с тем, что Эли больше нет! Зато есть я!

Медленно поднимаю взгляд и решаю сказать правду: — Эля жива.

Тишина.

Галя застывает, будто превратилась в камень. Потом хрипло переспрашивает, смотря на меня так, словно я тут единственный сумасшедший:

— Что?

— Эля жива. Она не погибла в той аварии.

— Ты врёшь! Это невозможно! — протестует, ни испытывая ни капли радости от того, что ее родная сестра жива.

— Возможно, — стою на своем. — Так что ты проиграла, Галь. Просто признай поражение и уйди достойно. Не закапывай себя ещё глубже — тебе самой же будет тяжелее выбраться.

Она начинает качать головой, почти кричать: — Нет… Нет, нет, нет!

Малышка просыпается и начинает плакать: громко и испуганно. Галя обнимает её сильнее, шепчет что-то бессвязное, будто пытается утешить и одновременно удержать.

— Подумай о дочери, — тихо говорю я, пытаясь вразумить девушку.

Галя всхлипывает.

— Ты не можешь так со мной поступить… — она плачет навзрыд, захлёбываясь словами.

Молчу, просто хочу, чтобы это все закончилось. Чтобы она просто ушла.

— Кто отец ребёнка? — спрашиваю хрипло. — Ты сама хоть знаешь?

Она вскидывает голову. Несколько секунд молчит, а потом, будто сдаваясь, произносит безжизненно:

— Я до последнего надеялась, что отцом будешь ты… За несколько дней до того, как мы… — Галя замолкает, переводит дыхание. — У меня был парень. Сначала думала, что это так, интрижка. Потом поняла, что влюбилась по уши. А он… Бросил меня сразу же после того, как мы переспали! Просто воспользовался и выбросил, как мусор! — её голос срывается на хрип. — Мне было так больно, что я не могла жить. Хотелось, чтобы было плохо всем вокруг! Чтобы я не одна страдала!

Опускаю голову, ощущая только горькое, какое-то странное сочувствие.

— И ты выдумала отправить Элю к тётке, а сама легла в мою постель… Оригинально, — мой голос пустой. Сердце пронзает болью от того, что из-за этого подлого человека наши с Элей жизни пошли наперекосяк.

Галя продолжает, будто не слыша меня.

— Когда я узнала, что беременна, сразу пошла к нему. Если честно, я надеялась, что все ещё можно было вернуть. А он… Сказал, что меня не знает. Представляешь? — она горько усмехается, утирает слёзы. — Тогда я решила, что папой будешь ты, — качает малышку, глядя куда-то мимо и как-то одержимо улыбаясь.

Но я не собираюсь её жалеть, поэтому кивком указываю на дверь. — Не получилось, Галь. Ты ведь даже не любишь меня. Просто решила хорошо устроиться… Но не успеваю договорить, Галя взрывается.

— Я хотела, чтобы у моей дочери был отец! — кричит она, прижимая малышку к груди. Голос звенит, срывается на визг, а глаза горят отчаянием. Мия снова начинает плакать, и Галя вместе с ней.

Я смотрю на неё, и не нахожу внутри себя ничего, кроме горечи.

— Ты подставила свою сестру, — говорю тихо, но каждое слово как удар.

Она резко поднимает голову.

— Весь мир подставил меня, оставив одну с ребёнком! — плачет она. — Разве это справедливо?!

Хочу что-то ответить, затем понимаю, что не могу. Все эти жалобы, оправдания звучат одинаково. И я больше не хочу участвовать в этом театре одного актера.

— Галь… — выдыхаю устало. — У тебя есть ровно день, чтобы съехать. Всё. Концерт окончен.

Она смотрит, не веря. Потом криво усмехается, будто хочет уколоть.

— Потому что Элечка хочет вернуться, да?! — морщится, выказывая свое истинное отношение к сестре.

Новый день встречает меня серостью. Лежу, смотрю в потолок и думаю о нём.

Матвей не приходил ко мне со вчерашнего дня. Сначала я искала ему оправдания, много работы, дела, операции. Он ведь весь в пациентах, все-таки не маленькая ответственность. Но сегодня пересилила себя и всё-таки спросила у медсестры, не дежурит ли он.

Она пожала плечами и ответила будничным тоном, что Матвей Вадимович взял отгул.

Вот тогда-то сердце и ёкнуло болезненно.

Ответ всплыл сам, как заноза, которую невозможно вытянуть. К Гале.

Конечно, к ней, к кому же ещё. Наверное, захотел навестить их с малышкой.

Смешно, но у меня получилось улыбнуться. Правда, горько. Потому что даже после всех этих унижений, предательств, после того, как он выбрал Галю — я всё равно люблю его. Не могу не любить.

Между нами теперь сын, наш Витюша. Я живу и дышу ради него, молюсь, чтобы он скорее окреп. И ради малыша учусь принимать всё таким, какое оно есть, даже если слишком больно.

Сыночку стало немного лучше. Сегодня врач сказал, что вес потихоньку растёт, дыхание выравнивается. И когда-нибудь нас выпишут домой, когда нам с сыном точно ничего не будет угрожать.

Домой… Хотя где теперь для меня дом?

Закрываю глаза, пытаясь удержать спокойствие, но внутри всё дрожит.

Дверь тихо приоткрывается, в палату заходит Слава, со своей привычно доброй улыбкой. В руках пакет у него пакет с фруктами.

— Привет. Как ты?

Пытаюсь улыбнуться в ответ.

— Нормально, — выдыхаю, хотя сама слышу, как в голосе звучит усталость.

Он ставит пакет на тумбу.

— Врач сказал, что у Вити показатели хорошие. Так что вы с ним большие молодцы.

Киваю и понимаю, что пора. Пора сказать то, что давно вертится на языке и не даёт покоя.

— Слав, — голос слабеет. — Надо поговорить.

Друг сразу напрягается, будто улавливает между строк. Отодвигает стул, садится рядом, опускает взгляд.

— Что-то случилось?

Я сжимаю пальцы крепче, чтобы они перестали дрожать.

— Случилось давно, просто я всё никак не могла решиться сказать.

Пауза.

— Спасибо тебе за всё, правда. Слав, ты… Очень добрый. Я не представляю, как бы справилась без твоей помощи, без твоей поддержки. Ты всегда был рядом, не требовал ничего взамен.

Он слегка улыбается, а у меня вдруг щиплет в горле.

— Я не знаю, как тебя отблагодарить, Слав. Но я хочу быть с тобой честной.

Делаю вдох.

— У нас ничего не получится.

Он даже не возмущается и не спрашивает почему, просто закрывает глаза на секунду и отвечает тихо:

— Я знаю, Эль.

Сердце будто спотыкается. — Правда?

— Да, — кивает, улыбаясь грустно. — Я не ждал от тебя большего. Всё, что делал, делал не ради чего-то. Просто хотел, чтобы тебе стало легче. Моя помощь была бескорыстной.

И я так благодарна ему, что хочется плакать.

— Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, — шепчу. — Но я не смогу сделать тебя счастливым и не хочу больше мучить.

— Всё нормально, — тихо перебивает он. — Не думай об этом.

Я вижу, что он старается казаться спокойным. Но за этой улыбкой, скорее всего, прячется боль: настоящая, тихая, мужская. Он не подает вида, но я чувствую.

— Как только нас с Витей выпишут, — говорю решительно. — Я перееду.

Слава молча кивает.

— Хорошо, как скажешь.

— Прости меня, — прошу искренне.

— Тебе не за что извиняться, — продолжает улыбаться. — Я же говорил: всё от сердца.

— Правда не злишься?

— Нет. Лучше думай о малыше. Он сейчас — главное. Только… Куда ты пойдёшь?

Хороший вопрос. Пожимаю плечами.

— Пока сниму квартиру, а дальше будет видно. Слава хмурится, рассматривает меня внимательно.

— Ты всё ещё не можешь забыть своего бывшего мужа, да? Попал в точку, и я даже не отвожу взгляд.

— Нет, не могу.

Слава усмехается, но без злобы. — Он хоть знает о ребёнке?

Прикусываю губу, решаюсь сказать правду. — Да. Знает.

— Серьёзно? Ты сама ему сказала? И как он отреагировал? — Потому что… Мой врач и есть мой бывший муж.

— Что? — Слава выпрямляется. — Этот Матвей, как его там по отчеству… Ты не шутишь?

Киваю.

Слава хмыкает, явно ошарашен моим признанием.

— Ничего себе. Я, знаешь, сразу почувствовал, будто между вами искрит.

— Так уж очевидно было?

— Ну да. Твои глаза блестели, когда он был рядом. Я невольно улыбаюсь, а в груди ноет.

Он продолжает:

— Только ведь он по-прежнему с твоей сестрой?

— Всё оказалось сложнее. Галя… Она подстроила всё. Я до сих пор не понимаю, какие цели она преследовала, но в результате всё вот так.

Слава вздыхает, чешет затылок.

— Дааа… Санта-Барбара.

Я впервые за долгое время смеюсь, коротко и устало.

— Не иначе.

Славе удаётся рассмешить меня даже в этот момент, а внутри становится немного светлее. Как будто выговорилась, отпустила тяжесть.

Смотрю на друга и думаю, как бы хотелось, чтобы он нашёл кого-то, кто оценит его по-настоящему. Кто полюбит его так, как я не смогла.

Дверь в палату снова открывается, я поворачиваю голову на звук и замираю. Входит Матвей.

В его руках яркий букет, одет он не как врач, а просто: джинсы, свитер, куртка. Выглядит усталым, но взгляд твёрдый и решительный.

Сердце тут же делает сальто.

Слава тоже видит его, кивает коротко, без лишних слов. — Ладно, — спокойно говорит. — Не буду мешать. Подходит ко мне, касается плеча.

— Береги себя.

Я киваю, произношу так, чтобы слышал только он: — Спасибо за всё.

Он улыбается напоследок и выходит, а мы с Матвеем остаёмся одни.

Он стоит у двери, смотрит на меня. Я не выдерживаю первая: — Почему ты здесь? Медсестра сказала, ты взял отгул.

Он подходит ближе и отвечает просто:

— Потому что я там, где должен быть. Рядом со своей женой и сыном.

Зажимаю губы, пытаясь скрыть дрожь.

— Матвей… Определись, кто твоя жена и кто твой сын. Точнее, дочь.

Он не спорит. Просто садится на край кровати, кладёт цветы на тумбу. Смотрю на его руки, такие знакомые и родные, до мельчайших линий.

— Эль, — произносит наконец. — Моя жена — ты. Была и осталась.

Стараюсь унять дрожь и успокоить сердцебиение, но ничего не могу поделать. Слова Матвея вызывают слишком бурную реакцию в моем организме.

Он продолжает:

— Я только что узнал, что ребёнок Гали — не мой.

Эти слова звучат, как освобождение. Как глоток воздуха после долгого погружения в холодную воду. В груди разливается странное ощущение… Это лёгкость, тихое, почти неуловимое тепло. Мешок, полный камней, который я таскала столько времени, наконец-то падает с плеч.

— Как ты это понял? — спрашиваю я, едва дыша, будто боюсь спугнуть эту хрупкую ясность.

Взгляд у Матвея серьёзный, но спокойный. Словно он так же, как и я, сбросил свою ношу:

— Я увидел выписку из роддома. Там стояла группа крови и Гали, и ребёнка. Совсем не совпадает с моей. При таких показателях родство невозможно генетически.

Я моргаю, пытаюсь осознать.

— То есть… Тест ДНК теперь не понадобится? Он кивает.

— Нет. Не понадобится. Выходит, Галя…

Я сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как где-то между рёбрами поднимается тошнота.

— Она сделала это нарочно, — заключаю я наконец, глядя в пол и голос вибрирует от смешанных чувств внутри.

Сердце глухо стучит, в груди будто застряло стекло. Сестра. Моя родная сестра…

Боль подступает медленно, как ледяная вода, заполняющая сосуд изнутри.

— Ради чего? — шепчу я. — Чтобы забрать тебя? Чтобы доказать, что сильнее меня? Лучше? Или просто… Чтобы разрушить всё, что было у нас, потому что у неё самой ничего не было?

Матвей тяжело вздыхает, смотрит куда-то в сторону.

— У неё своя история, Эль… Она призналась мне, когда я ее раскусил. Ещё до всей этой истории Галя встречалась с парнем. Он ушёл, а как только узнал, что она беременна, сделал вид, что не знает её вообще. Тогда… Её как будто переклинило. И все началось.

Далее Матвей делится подробностями, и у меня кровь стынет в жилах. Я никак не ожидала от Гали такой жестокой подставы.

— Она решила, что, если сама несчастна, то пусть и другие будут, да? — произношу с горечью.

Матвей кивает.

— Да. Её злость искривила всё. Она хотела сделать больно тебе, и мне, всем, кто был рядом.

Я замираю. Каждая фраза бешено отзывается в голове. Теперь понятно всё — холодные взгляды Гали, её вечные намёки, странное отношение. Тогда я не понимала, а теперь понимаю до конца.

Боль отступает, уступая место какой-то тихой грусти. Смотрю на Матвея, в его усталые глаза.

— Эль, — его голос меняется, становится тише. — Я знаю, что у меня нет оправдания. Что бы я ни сказал, ты всё равно имеешь право злиться. И я виноват. Даже если всё вышло поневоле, даже если меня просто втянули в это, я всё равно не защитил нас. Не выбрал тебя… Это было моей большой ошибкой.

Я молчу, слова бывшего мужа режут по живому, но уже без той острой боли.

— Я пытался обмануть себя, — продолжает он. — Думал, что смогу забыть, но не смог. Когда думал, что тебя нет после той аварии, я сам умер вместе с тобой. Я не жил, просто существовал. Всё это время я ходил как тень.

Он сглатывает и тихо добавляет:

— Только ты можешь вернуть меня к жизни, Эль. Только ты. Я всё ещё тебя люблю. И если после выписки ты и Витюша вернётесь домой, я… Я обещаю, всё будет по-другому.

Я отвожу взгляд. Мысли сталкиваются друг с другом, как бушующие волны и сердце бьётся неровно.

Тишина между нами натянута, как струна. Только слышно, как где-то за окном дежурная уборщица скребёт пол шваброй.

Я перевожу дыхание и вдруг сама удивляюсь своим словам: — Матвей… Знаешь, я бы хотела попробовать.

Он поднимает взгляд и впервые за долгое время в нём вспыхивает свет. Вот такого Матвея я и помнила ранее, с этим живым блеском в глазах.

— Но, — добавляю я быстро, чувствуя, как голос дрожит. — Пока мне всё ещё сложно принять всё это, и я не хочу спешить. Мне нужно время. Для себя, для нас.

Он понимающе кивает, и я продолжаю, уже чуть тише:

— Ради сына я… Перееду к тебе. Чтобы у Витюши был отец. Пока только так. Я делаю это только ради сына.

Матвей закрывает глаза на секунду, будто впитывает смысл сказанного. А потом тепло, почти с благодарностью, улыбается. В этой улыбке нет торжества, только сдержанная радость и бледная грусть.

— Спасибо, — шепчет он. — Я не подведу.

Сама же опускаю взгляд на его руки. Они шершавые, сильные: те самые, что когда-то держали меня, когда мы были самыми счастливыми на свете. Эти руки я помню лучше, чем собственное лицо в зеркале.

Я знаю: будет нелегко. Мы словно стоим на пепелище того, что когда-то называлось семьёй, и теперь пытаемся залить новый фундамент. Это долго, тяжело, больно. Но ведь именно на этом новом, прочном основании, потом держится и всё остальное: дом, доверие, любовь.

Матвей осторожно тянется ко мне, не торопит, даже не дышит громко. Просто кладёт голову мне на грудь, словно боится, что я сейчас передумаю.

В груди теплеет, где-то под рёбрами боль уступает место тихому покою.

Он коротко усмехается, почти горьковато, и всё же на лице блуждает счастливая улыбка.

— Обещаю, теперь всё будет хорошо, — говорит он и чуть сильнее прижимается ко мне.

Пальцы сами собой скользят ему в волосы, и я вдруг понимаю, что верю. Не потому что глупая, просто потому что чувствую, что он говорит искренне.

Я знаю, что впереди будет сложно. Придётся бороться с обидами, страхами, остатками прошлого. Но сейчас, впервые за долгое время, я хочу верить, что это возможно.

Может быть, именно сегодня всё только начинается.

Может быть, Матвей сдержит свое обещание и теперь действительно всё будет хорошо.

Матвей

Спустя три недели