— Нам нужно развестись, Мадина, — говорит мне муж однажды за обедом. — Нет смысла тянуть этот брак.

Я прекращаю бессмысленно черпать ложкой бульон, поднимаю на него взгляд.

Смысл? А в нашем браке был смысл? Да один был, — себе отвечаю. Наш сын, самый прекрасный и важный смысл моей жизни.

Сама бы я ни за что не решилась требовать развод, а он… Мужчинам позволено больше.

Время пришло, да?

Тихо, молча переваривю его заявление. Я привыкла быть незаметной и послушной женой в его доме.

Беспокойство режет сердце, рождая тревогу за будущее. В горле встает ком, отбивая аппетит. Я срослась с нынешней своей реальностью, мне даже в какой то мере комфортно в ней. Хочу трусливо остаться “за мужем”, за надежной крепкой спиной. Но он прав, нам нужно развестись. Уже несколько лет мы в давящем нас браке, ненужном ни ему ни мне. Вот только сын, его из жизни не выкинуть.

— А как же Ясин?

— А что с ним? — будто не понимая переспрашивает, продолжая есть как ни в чем не бывало.

— Как же он? С кем он будет жить?

— Сын останется со мной. Здесь нечего обсуждать. — коротко режет Алан, всегда сдержан и скуп на выражение эмоций. Совсем как мой отец.

Он совсем не умеет их проявлять. Это я в нашей семье источник постоянных ”проблем” и истерик. Первый год совместной жизни провела постоянно на нервах, это все влияние гормонов. Что-то такое муж мне однажды объяснял, после очередного моего срыва со швырянием вещей в стену и битьем посуды. Он же будущий врач и разбирается в теме больше. Все в прошлом, давно уже. Я научилась принимать такую свою реальность, сроднилась с этим домом, приняла. А теперь, вновь привыкать к другой? Мне бы выдохнуть с облегчением, но не выдыхается, грудь стягивает в болезненном спазме. Я люблю сына и расстаться с ним все равно что вскрыть и вывернуть наружу грудную клетку. Больно, убийственно, нереально. Но и эти переживания прячу в себе за семью печатями. Я так давно привыкла прятать свои эмоции глубоко внутри, став похожей на пустую тень своего мужа и сохраняя “мир” в опостылевшей семье.

Да, по негласной традиции дети всегда остаются с отцом, если жена вдруг решится уйти. А если муж выгоняет фактически, хочет развод? Разве я виновата? Я была хорошей женой и матерью. Делала все как положено. Почему я не имею выбора в этом вопросе?

— Он маленький совсем, нельзя его отлучать от матери, — сдержанно шепчу в одном шаге до истерики, глаза увлажняются. Я это совсем не контролирую, в груди ноет и выводит всю боль в слезные железы.

Алан поворачивается ко мне, видит неконтролируемую мою реакцию, залпом выбрасывающую наружу все, что у меня внутри.

— Не нужно плакать, Мадина! — голос Алана повышается.

— Никто у тебя сына не отбирает!

Глаза сверкают на меня, он злится. Мне все же удается выбить его из себя, увидеть эмоции. Закрываю лицо руками, мне слишком много их, справится бы со своими. Мы чужие друг другу, не прикасаемся даже, и он успокаивает меня только словами, терпеливо объясняя, что сын, пока нуждается, будет со мной. Мало меня утешает, потому что знаю, мальчик рано или поздно оторвется от моей юбки и скорее это будет раньше, а я не могу, не могу жить без него! Материнское сердце изнывает. Муж может в любой момент забрать его и никто слова против не скажет. Нет ни у кого такого права. Дети должны оставаться с отцом. Потому что мой сын тоже Вахабов.

Уходит, бросив полную тарелку, не в состоянии выдержать мои слезы, опять. Всегда так делает. Остаюсь одна на один со своими переживаниями. В волю рыдаю, спрятав в ладони лицо. Сколько проходит времени не знаю. Опустошение накрывает своей безмятежностью. Тихо встаю и умываюсь холодной водой.

Хочу побыть с сыном. Погреться в счастливых эмоциях маленького человечка. Поймать его улыбку и порадоваться вместе с ним.

Тихо прокрадываюсь в его комнату. Из кроватки не слышно ни звука. Безмятежно спит моя звезда, раскинув ручки в стороны и сверкая ямочками на щечках. Красивый мой мальчик. Зависаю у кроватки, впитывая спокойствие момента.

Я всегда думала, что выйду за любимого человека, нарожаю ему детишек, но судьба распорядилась иначе. Мой отец жесткий и непримиримый человек, даже страдания дочери не способны смягчить его сердце. Он не дал мне отказаться от этого брака, не дал права на счастье.

Мое заполошное сердце, трепетной ланью в груди колотится, желая пробить, сдерживающую его клетку. Надо же было Медни сказать, что Вахабов вернулся, сбросить на меня эту “бомбу” и выжидающе ловить мою реакцию. Сестра мужа всегда с каким то садистским удовольствием наблюдает за моими страданиями, словно дементор, поглощает всю радость. Не “кормлю” ее своей реакцией, проходя мимо. Она имеет в виду не того Вахабова, что мужем мне еще является, а другого, что к сердцу привязан тяжелым камнем, ни нести его нет сил, ни оставить невозможно. Руслан вернулся.

Мужа я не люблю, и никогда не смогу. Мое сердце навсегда приковано к другому, тому, кто даже не посмотрит на меня теперь. В его глазах я запретная женщина.

А после развода в глазах общества я буду падшей женщиной — разведенкой. Мало кто позарится взять замуж. Молодых девчонок красивых и незамужних предостаточно. Такие как я никому не нужны. И даже Руслану — моей первой любви.

Нужно идти готовить ужин. Вечером праздник, в честь его возвращения. Гости приедут и я снова увижу Руслана. Сердце стучит, разгоняясь. Конец моему спокойствию.

Мадина

— Руслан вернулся, слышала? — толкает в локоть Милана, — Вахабов, говорю, вернулся.

— Знаю, — отвечаю спокойно, но в груди поднимается вьюга.

Ну и что? Я тоже Вахабова, уже несколько лет как, но скоро снова менять паспорт на девичью фамилию, муж решил со мной развестись, а я не сопротивляюсь. Буду разведенкой с ребенком на руках, никому не нужная. Но так намного легче, чем в ненавистном браке с нелюбимым.

Я знаю про кого она говорит, со вчерашнего дня все только о нем и говорят. Миланка единственная меня поддерживает постоянно, в курсе всего нашего “остроугольника”. Да и трудно быть не в курсе, когда живешь в одном селе и происходит событие о котором только ленивый не обмусолил. Руслан брат моего мужа, которому я любовь свою обещала, а вышла не за того Вахабова. Не из мести или вредности, по глупой, нелепой случайности. Это тоже предмет общих сплетен, спустя несколько лет никак не утихающих.

— Он наверняка тоже придет, — подзуживает громким шепотом.

Конечно Рус будет — он виновник торжества и часть семьи, к которой я сейчас принадлежу. Почти сестренка. Почти любимая.

Сглатываю горький комок в горле. Все ждут моей реакции, а я не видела его четыре года. Он как подписал контракт, так и не появлялся дома.

Бросаю овощечистку в воду. Все устала! Мы картошку чистим с ней будто на целую роту. Но это для гостей, к вечеру созванных.

Свекровь недовольно на меня посматривает, да и Медни оглядывается.

Все в дом свекра приедут, как к главе семейства и отчий дом, это выбивает меня из колеи. Не могу ровно дышать, спокойно ходить, мне кажется в окружающем пространстве кислорода не хватает.

Выскакиваю из летней кухни под навес, вдыхаю теплый, апрельский воздух. Снова весна, в жизни природы все оживает, растет и расцветает, а в моей душе бесконечная стужа, я морожу ее, мне так проще.

Я два очень важных человека потеряла в своей жизни: сестру и любимого, по своей дурной глупости, из-за неправильного ответа сватам. Сколько лет во мне живет эта вина и съедает заживо. Много лет я не видела ее, все связи потеряла, когда она из села нашего уехала в столицу учится.

На несколько шагов отхожу, желая спрятаться в тени плюща от всех глаз разом и натыкаюсь на мужской взгляд. Родной и до боли узнаваемый. Жадно впитываю образ, ищу изменения, как на картинке, где надо найти десять отличий.

Все изменилось, все! Черты лица стали жестче и будто обтесаны временем, испытаниями. И взгляд очень резкий. Он меня отрезвляет.

Ой, не красиво как залипать на мужчине, поспешно глаза опускаю, он в руках что-то вертит блестящее.

Все холодеет внутри, когда понимаю что это.

Мое зеркальце на кнопочке, с бликующей на солнце крышечкой.

Руслан

Фирменный взгляд Руслана

Рузанка ко мне подбегает.

Дочка сестры, красивая, мелкая шкода, вместе с Ясином они гроза местных кур и гусей. Палками их гоняют по всем улицам, только гоготание возмущенных гусаков слышно, да детский задорный смех. Из окна пару дней успел засечь эту двоицу “разбойников”.

Я только на ступеньку перед домом присел, а тут она вырастает с хитрым лисьим взглядом.

— Дядя Вуслан, а ты гавзеток мне не привнез? — смешно выговаривает, заставляя улыбаться.

Видит меня в первый раз, а уже как к своему самому близкому. Наверно, это сверхспособность такая детская — находить друзей везде в окружении. Я только в армию ушел, когда она родилась.

— Рузанка, ничего не принес, — на пустые карманы показываю.

Подбегает ко мне и лезет в карманы, разрешения ей не требуется, сама проверит и обыщет. Всю “запрещенку” вынесет.

— Рузанна! Ты что делаешь?! — сестра подбегает дочку оттягивая.

— Рус, зачем ей разрешаешь? Привыкнет ведь, потом по карманам будет шарится!

— Не будет, подрастет и все поймет, правда ведь, Рузана? — подмигиваю ей.

— Пвавда, пвавда! — вырывается. — Я пойду у деда поищу! — выскальзывает как рыбка из рук.

— Вот видишь! Ну что ты будешь с ней делать? Ну кем она у меня вырастет? — причитает сестра. — Я уже боюсь ее наедине с кем то оставлять.

— Нормальной девочкой вырастет, как и все, зря переживаешь.

Вздыхает шумно.

— Насколько ты к нам, смотрит с печалью и грустью.

— На недельку другую, пока ранение затянется.

Задело по касательной, а все равно списали на больничку, даже домой съездить позволили.

Цокает языком.

— Женится тебе надо, Рус, зачем тебе эта служба?

Гравий под ногами пинаю. Всем есть дело до моего статуса холостяка.

А на ком женится? Душа не лежит ни к одной девушке. Есть одна, с юности любимая, но она занята и для меня под запретом.

А служба эта от меня теперь никуда не денется, она моя жена и любовь, а казарма — мой дом родной. Я — контрактник пожизненный, сколько отмерено, все в горячих точках и по приказу проведу.

Прищуриваюсь на солнце, мелькающее в кроне абрикоса, задумчиво разглядывая эту размеренную, мирную жизнь.

— Дочку хочу, как у тебя, красавицу и умницу.

Отфыркивается скептически.

— А сына не хочешь, как Ясин?

Будто прицельно бьет, спецом по разведанным, самым уязвимым точкам противника, понимает все и провокацию устраивает. Родственнички, блин!

Моргаю, что за согласие принять можно. Да ответа ей не требуется, может тарахтеть без умолку, говорливая, сколько себя знаю, всегда.

— Ну для этого ты знаешь что делать — женись. Если определиться не можешь, так могу подсобить. У меня подружки есть незамужние, авось приглянется кто?

— Не приглянется.

— Ну зачем ты сразу в отказ, может раз пообщаетесь, понравитесь.

— Нет, — обрубаю, — хватит об этом, сам разберусь.

— Ну как знаешь, — отворачивается недовольно. — А подруги у меня красивые все, зря отказываешься.

— Все, ушел! — подскакиваю на ноги, удаляясь, стало с меня еще подруг сестры обсуждать и оценивать, знаю же всех, в одном селе выросли,

в одну школу ходили.

Не любо мне, не любо.

Куда пойти? Все такое знакомое, но изменившееся.

Весна, тепло, солнце ярко светит, приятно пригревая, хочется вдыхать полной грудью, заполнять легкие чистейшим родным воздухом.

Воля, никакого режима и распорядка. Жизнь без устава расхолаживает. Чувствую это, мышцы тянет, тело требует привычной нагрузки. Но врачи говорят, пока рана нормально не затянется никаких нагрузок на больной бок.

Бреду по улице неспешно, рассматривая дома и заборы. Здесь соседи в другой цвет ворота покрасили, непривычно. А здесь окна поменяли на пластиковые, раньше красивые резные ставни были. Нда, все течет все меняется.

Ноги приводят к дому дядьки. Папин старший брат. Ясин из ворот выскакивает, не увидев меня врезается.

— Эй, чего один бегаешь?

Хватаю за шкиряк.

Разворачиваю мордахой к себе. Глазища большие на меня вытаращены, на материнские похожи, с такими же пушистыми черными ресничками.

— Ясин, с тобой разговариваю.

— Рузанне показать, — невнятно булькает.

Здесь недалеко конечно, до соратницы его сестренки троюродной, но мелкий еще шастать.

Как сопля на шкирке болтается.

— Где мамка твоя?

— Ммм, — мычит невнятно на меня смотря, задрав голову.

Глазами лупает.

Какая то у него задержка в развитии речи. Брат мне рассказывал. Односложными предложениями говорит до сих пор. Иногда молчит рыбой. Вздыхаю. Партизан мелкий.

В кулаке зажато что-то, мне не показывает. Ла-адно, не настаиваю. Может у них свои “конфетные” секреты с Рузанной, почему то в этом не сомневаюсь. Осматриваю его, к уголку рта кусочек глазури прилип, а из кулака “хвостик” блестящей обертки.

— Ясно, толкового из тебя ничего не выжмешь, — опускаю на дорогу, за шиворот придерживая, чтобы не улетел как ветер, едва его отпущу.

— Па! — настолько четко произносит, что сердце в груди екает.

Рукой вытянутой мне за спину показывает.

Алан у ворот стоит, за нами втихомолку наблюдая.

Отпускаю пацана, несется к братишке, в ноги влетая.

— Мир тебе, брат.

— И тебе мир, брат.

Руку мне протягивает, пожимаю крепко, реакцию проверяя. Не морщится. Сноровку не растерял, сжимает крепко в ответ.

— Наконец к нам дорогу нашел, — подстебывает незлобно.

— Да, есть такое, — усмехаюсь. — Ты зачем его одного отпускаешь? — киваю на мелкого пацана.

— Вот шмыг, опять молча убежал, как дарогу выучил начал в одиночку рассекать.

— Классный пацан у тебя получился.

Странно так на меня смотрит, с недоверием, будто умом тронулся.

— Не, ну правда же, что бегает это нормально. Помнишь же какими сами были. Сколько ему сейчас?

— На днях четыре исполнилось.

— Четыре?

Смотрю на мелкого не веря. Что и вправду уже четыре?

— Я думал меньше, — задумчиво говорю, пацана рассматривая.

Он зыркает волчонком в ответ.

На автомате в уме считаю, время с их свадьбы прошедшее.

Ровно четыре года и девять месяцев.

— Иди, ба найди, — отправляет его братишка.

Взглядом провожаю убегающую спину. Какая то неясная мысль в голове зудит, не желая сформироваться в четкую фразу.

— Что как неродной топчешься на пороге? Проходи, — отвлекает от раздумий брат и пройти во двор приглашая.

Пропускает вперед, входя следом.

— Не частишь ты в увольнения, дом повидать, родных уважить.

— Некогда там. Каждая жизнь на кону, — обтекаемо мажу.

Там время течет иначе, то ускоряется на мгновения спецопераций, то замедляется, когда очередного приказа ждешь.

— Только в ранение тебя и увидишь.

— Сам как, дети… — … жена? Язык не поворачивается сказать продолжение.

— Все в порядке, живы, здоровы.

Нервный вздох из груди вырывается, хапая воздух полной грудью и дыхание задерживая, чтобы угомонилось, не болело так. Все в порядке должны быть и живы.

— Все за тебя переживаем.

— За меня не нужно переживать. Сколько мне отмерено, столько и проживу. Ангел смерти придет в назначенный час.

— Это верно говоришь.

В дом проходим.

Дядька на стуле сидит, четки в правой руке перебирает, губы едва шевелятся, взгляд ясных глаз в окно устремлен, но едва ли что-либо там замечает, мыслями внутрь себя устремлен.

Присаживаемся на диван в сторонке, молча ждем, когда дочитает.

Он заканчивает, неспешно четки убирает, поднимается держась за спинку стула. Резко поседел дядя, возраст сильно на лице отражается. Но подходит к нам бодрячком.

Мы подскакиваем с дивана.

— Мир тебе, Руслан.

— И вашему дому мир, дядя, — под руку протянутую подныриваю, хоть и сам выше ростом, но нельзя неуважить старшего, поверх плеча его спину похлопать. В ответ несколько раз по спине моей хлопает.

— Садись, садись, — на диван с ним присаживаемся.

Расспрашивает у меня о службе, всем ли доволен, как служится? Головой кивает на каждый мой ответ. Вроде как доволен, что стезю себе выбрал военную. Спустя полчаса расспросов отпускает, наказывая вечером быть, все родственники приедут повидаться. Не всех из них хочу я видеть. На старших до сих пор сердце камнем лежит за их решение не по моей справедливости.

Но обещать дядьке приходится, что прийду.

Курить хочу. Приобщился к этой пагубной привычке в армии, а нельзя дома в открытую покурить. Старшие не поймут. Окна дома во двор выходят, я как на ладони. Приходится терпеть и как пацану шкерится по углам.

Забредаю под раскидистую тень плюща. Осматриваюсь. Почки набухли, но еще не распускаются. Пустые лозы не скрывают почти. А вот в детстве летом мы любили в этом углу тусить, здесь такой хороший штаб образовывался под многочисленными листьями, скрывающими наши игры.

Здесь и нычки у нас были. В одну так и зудит посмотреть. Пальцем поддеваю кусок цемента, что отдельным куском плотно между двух кирпичей подогнан. Цемент между ними полностью вычищен, образуя нишу, мы с Аланом не один день провели за ковырянием этой дыры, сделав такой надежный тайник.

Вытаскиваю оставленный там предмет, надежно сохраненный.

Зеркальце маленькое, двойное, закрывающееся как ракушка, припорошенное временем. Рассматриваю, пальцем полосу по крышке провожу, пыль убирая, блестеть начинает. Вытираю полностью до зеркального блеска.

Не хотелось мне на войну его брать, боялся потерять, сломать, да и дома не решился оставить. Там женщины пока уборку свою делают все нычки раскрывают. А здесь надежно, об этой кладке только я и Алан знаем.

Вспоминаю при каких обстоятельствах его получил, от девушки любимой

Черты нежные, настороженно смотрит

Машинально крышечкой играю, отжимая кнопку замка. Солнце на розовый глянец попадает, зайчики рассыпая вокруг, ослепляя.

Ее прекрасные глаза расширяются, подарок свой узнавая. Рот открывается в немом возмущении а щеки надуваются, как у рыбки набравшей воды.

Взгляд меняется. Бровки аккуратные хмурятся.

— Ты зачем его сюда принес? — шипит гюрзой.

А щечки розовым, красивым румянцем наливаются.

Я слишком долго смотрю на Руслана, неприлично становится, но взгляд трудно отвести. Мы так давно не виделись, ни фоточки, ни селфика, скупые весточки от мужа и его сестры, которая, кажется, всем сердцем меня ненавидит.

Блики распадаются на мириады солнечных зайчиков, слепят глаза, зажмуриваюсь на мгновение, а глаза открываю — они исчезают. Он в кулаке зеркальце зажимает. Спрятать от меня хочет, но поздно, я уже узнала свою вещь. И сейчас во что бы то ни было заберу.

Дурочка, зачем ему дарила? Вспоминаю как это происходило и щеки обжигает огнем стыда. Какой же глупой и наивной я была, верила в счастливое будущее, и сказочку для принцессы. За четыре года я больно ударилась, слетев с тех розовых облаков, в которых витала. Жизнь она намного сложнее, чем мне казалось.

Он настойчиво колечко мое выпрашивал, а я назло ему зеркальце сунула. Разозлилась очень, что до этого он колечко моей сестры выпрашивал. Мама помню тогда мне все уши прожужжала, что пока школу не закончу не смела замуж выскакивать. Все это таким давним и нереальным ощущается. Зачем он принес его в дом дяди, да еще в руках держит? Опорочить меня хочет, так сильнее уже некуда. Я вся как грязный секрет семьи, что хотят спрятать.

Дышу возмущенно. Злость позабытая на него возрождается. Да что он себе возомнил?

— Ты зачем его сюда принес? — шипение изо рта выскальзывает сама не ожидаю. — А ну верни быстро зеркальце!

Его разлитые брови вместе срастаются. Рука с зеркальцем в карман прячется. Я слежу за этим движением возмущенно.

Это что за выкрутасы?!!

— Верни немедленно! — повышаю шепот. Кричать нельзя иначе сейчас свекровь с золовкой мигом примчатся и мне не удастся забрать зеркало.

— Тише, тише, — ладони вперед выставляет, жест успокаивающий, будто ребенка маленького, нашкодившего поймать хочет.

— Отдай немедленно! — рычу в полголоса, и ногой топаю от злости.

В шоке на его каман смотрю, куда вещь мою захапал. Вот наглости то! И еще успокаивает меня.

— Тихо! — палец к губам подносит. — Иначе придется “обезвредить”.

Это меня “обезвредить”? Угрожает мне?! Да как он смеет вообще!

— Отдай, тогда обезвреживать не нужно будет! — в его сторону поддаюсь, настаивая и пытаясь свои слова весомее сделать.

— Если не замолчишь, рот тебе закрою. Домочадцы на твой крик сейчас сбегутся, — он кивком на вход в летнюю кухню указывает.

Да он разговаривает громче меня! Его басовитый голос даже шепотом на округу разносится!

— Если кто и сдаст нас так это ты!

На всякий случай притихаю, оглядываясь. Сдвигаясь в сторону стены плюща, чтобы меня при выходе из кухни не видно было.

— В смысле сдам?

— Я про твой голос говорю! — пеняю ему шепотом.

— Что с ним? — он тоже начинает говорить тише.

— Вот, — обвиняюще тычу, указывая на него, — ты очень громкий!

Смотрим друг на друга. Божечки, как же он хорош, в своем камуфляже, словно забыл переодеться в гражданское как приехал, так и ходит в форме. Плечи стали еще шире, а сам он массивнее. За его широкой спиной, наверно, ничего не страшно. Молчание затягивается, негласно сохраняем тишину. А я забылась, снова рассматривая его.

— Что здесь происходит? — тихий, но настойчивый голос за моей спиной.

Все внутри холодеет. А сердце сжимается. Округлившимися глазами смотрю на Руслана. Нас все же застукали!

А ему хоть бы хны, ни единый мускул на лице не дрогнул!

На мгновенье зажмурившись, спешно оборачиваюсь на голос, встречаясь с незаметно подкравшимся со спины мужчиной.

— Алан, сделай что-нибудь! — выдаю задыхаясь от облегчения, настороженно глядя. Как объяснить, что мне нужно зеркальце забрать? А если он не поймет и решит, что я недавно его подарила, например сегодня! От ужаса сердце совсем забывает биться. Стыда не оберешься.

Муж выгибает бровь в удивлении, переводит вопросительный взгляд на брата:

— Ты ее обидел? — грозно поднимается его тембр.

— Шутишь что ли? — слегка насмешливо, но наткнувшись на ничуть не веселый взгляд, замечает серьезнее. — Нет конечно.

Меряются взглядами, неотрывно давя каждый своим. Мысли читают друг друга? Сколько раз я замечала безмолвную перепалку братьев, выраженную только мимикой и тяжелыми взорами.

— Мадин, зайди на кухню, — Алан придерживает за предплечья со спины, отодвигая в сторону и подталкивая.

— У него…! — осекаюсь, признаться нельзя, что вещи Руслану свои собственные дарила. Стыдно же. Тогда это наше с ним дело было, а сейчас уже права не имею так Алана подставлять. Хотя больше чем уверена, это между нами троими останется. Но чувство стыда никуда не девается.

— Что? — Алан ждет ответа, меня прямым взглядом прижигая.

— Ничего, — не могу сказать это вслух, язвк не поворачивается на признание. А Руслан тем более молчит.

— Тогда иди, — настоятельно требует.

Нехотя делаю пару шагов, оглядываясь.

Под молчание мужчин залетаю на кухню. Каждый своим делом занят. Асият с Медни у стола стоят, мясо крутят, гул стоит от мясорубки, не обращают на меня внимание. Ясин на диване сидит кубики лего собирает. Милана картошку резать заканчивает, одним взглядом спрашивает, что случилось?

Судя по всему никто ничего не замечает. Прохожу к столу, за нож берусь, помогаю ей клубни делить на четыре части, да из окна выглядываю, пытаясь угол тот рассмотреть, в котором плющ растет, только он отсюда не просматривается.

И что мне делать? Как зеркальце обратно забрать? Ухожу в свои мысли ничего не замечая вокруг. Не бегать же по пятам за Русланом, как собачонка, выпрашивая.

Не могу успокоится, руки подрагивают, неровные куски картошки получаются. Он отдать мне должен был!

— Мадин, может тебе отдохнуть? — останавливает мои метания Милана, придерживая мои дрожащие руки. — Иди с сыном лучше посиди. — нож из моих рук забирает, но не расспрашивает больше.

Фото виновницы спора

Наедине остаемся. Тонкая фигурка девушки за дверью скрывается.

— Что случилось? — спрашивает Алан.

— Сам не знаю, — ухожу в отказ, встречаю прямой взгляд.

Брат подозрительно на меня смотрит. С детства с ним вместе и сейчас неудобно перед ним, умалчивать. Но этой тайной не хочу делиться. Судя по состоянию зеркальца, в тайник очень давно никто не заглядывал.

— Что ты сделал, что она взъелась на тебя? — не отстает он, слышу его недоверие моим словам.

— Да ничего… — особенного.

Не отдал зеркало, ну и чего? Не хочу его отпускать, мне подарено и у меня останется. Руки на груди складываю, ноги на ширину плеч, взгляд прямой не отвожу.

Я в своей камуфляжке. Остальная одежда, что дома осталась не подходит, только та, что на мне. Малась подрос за годы службы, моя прежняя одежда стремно обтягивает и жмет в плечах. Зеркальце карман куртки оттягивает, на замке надежно закрыто, не выпадет.

— Темнишь ты, — качает головой. — Рассказать не хочешь?

— Нечего, — повторяю, коротко мотнув головой.

— Не откипело еще?

Губы сжимаю плотнее, ор внутри сдерживая. Хочу рычать зверем. Ему не признаюсь теперь, никому не признаюсь. То, что было — в прошлом. Нечего об этом в пустую базарить.

— Говорил тебе еще тогда, забирай ее и живите с миром где-нибудь в городе.

— Поссоримся, если продолжишь, — предупреждаю.

Но он вздохнув, продолжает:

— Немного терпения, брат. Скоро она свободна станет. Выждешь положенный срок и….

Ах ты ж, дедкин старый скрипучий драндулет! Нафига он мне это сказал?

Меня накрывает, в легкие воздух вбираю, не хватает мне терпения, не хватает!

— Просил же, — сквозь зубы рычу.

— Ты должен знать, — спокойно как удав продолжает.

Аааа! С-сабака бешеная! Что мне с этим знанием делать? Руки с груди не расцепляю, вот чувствую, что втащить захочется, если расслаблюсь. Поэтому стою наткнувшись, как струна.

— Ты все таки сделал это, или она?

Выгибает бровь удивленно:

— Что?

— Развод… твоя инициатива или ее? — сглатываю ком, вставший поперек горла.

— Моя инициатива, она вряд ли решится.

Ччч, и что мне делать с этой информацией, м? Как диверсант подкинул мне надежду и живи с ней как хочешь.

Сколько у меня еще времени в увольнении? На мне ж раны затягиваются как на волке — неделя, две от силы?

В груди клокочет. Выдыхаю несколько раз, стараясь успокоиться.

— Фуфло, нахрен ты это сделал? — цежу ему.

— Это давно нужно было сделать, Ясин уже достаточно взрослый.

На мое обидное ругательство не реагирует. Удав блин!

Хочет хлопнуть по плечу примирительно. дергаюсь в сторону.

— З-зараза, не трогай лучше, током шарахну.

— Я же предупреждал тебя, говорил, чтобы этого не делал!

— Да ты пойми, не может так дальше тянуться. Я не могу больше держать ее и мучить.

Мучать ее? С-сабака он.

— Не смог осчастливить, слабак?

Резкий взгляд исподлобья на меня кидает.

— Тебе ли не знать, не любит она меня и не полюбит. Не в силах я это исправить. — словно читая мои мысли объясняет как пацану. — Стерпится-слюбится — так говорят? Не стерпелось у нас и любовь ниоткуда не взялась. Сердца заняты, некуда там впихнуть еще одну.

Я молчу, блин! Слушаю. Больше ни на что меня не хватает. Просил же, просил его не позорить ее разводом!

Говнюк малохольный!

— Сейчас оставлю тебя, остынешь на ясную голову все обдумаешь. Стоит ли свои слова, много лет назад сказанные, в жизнь претворять? Стоят ли они твоего и ее счастья?

Метнув на него яростных взгляд:

— Как хочется руки твои выломать сейчас, если бы ты знал, — сквозь зубы ему говорю.

— Да все, отошел.

Руки перед собой выставляет, очень заманчиво вызывая желание на рефлексах, сделать захват и перекинуть через спину в сторону плюща.

— Учти, мне руки ломать нельзя, у меня профессия будущая от них зависит.

— Да пошел ты!

— Иду уже. — беззлобно.

Руки больше мне не показывает, не дразнит волка мясом.

— Когда ты успел таким смирным стать? — в спину его цежу.

— Это рассудительность, брат. Помню времена, когда из нас ты самый продуманный был. И сейчас в тебе есть эта черта, я верю. Просто нужно остыть и вспомнить ее.

Да, легко базарить, когда дело не твоих чувств касается. Посмотрел бы я, если ему довелось пережить то же самое. Как он бесит сейчас своим спокойствием и удавьей этой сдержанностью.

На диван садится под навесом, совсем не уходит.

Ждет, пока остыну и вся баламуть моих желаний на дно осядет. Я пытаюсь трезво мыслить.

Гравий под ногами пинаю, воздухом легкие охлаждая. Мелкие острые камушки горной породы, и крепкие скалы сыпятся под напором и невзгодами стихии. А человек — тварь живучая, сколько не бей, все равно на ноги поднимается. Крепость духа — залог ясных мыслей. Отойдя от эмоций начинаешь это понимать. Что нас не убивает, делает сильнее — верно говорят.

Сажусь на другой край дивана. В даль смотрим. Вид открывается отсюда классный. Всегда любил смотреть на горы, озаренные высоким полуденным солнцем. Красиво. Умиротворяюще.

— У меня контракт еще на девять месяцев. Смысл мне сейчас к ней лезть, душу тревожить?

— Будет знать, что ты приедешь к ней.

— Тем более три месяца еще нужно выждать после развода.

— Это формальность, нечего там ждать.

Поворачиваю голову в его сторону. Это что блин, значит еще?

— Какая еще формальность?

— Не трогал я ее. Нет смысла тебе ждать.

А! Это канеш должно порадовать. Но на душе только тяжелее становится.

— Как и договаривались.

Зараз-за, бьет наотмашь словами.

— Когда, вашу ж неродную тетушку, договаривались?

Нифига этого не помню.

*Четыре года и девять месяцев назад*

— Сегодня у тебя свадьба — живи пока, но если обидишь ее, морду твою разобью.

Придурок, еще развестись хочет сразу после свадьбы. Кривотолков по селу итак достаточно.

— Забери ее Рус, не будет она счастлива со мной, я уже ее обидел, тем что замуж взял, ты же знаешь

— Не хочу я так, как позорную невесту забирать, она достойна законной женой быть.

— Дурак ты.

Вспениваюсь мгновенно, он, блин, нарывается, настаивая и разговор этот продолжая. Кулаки чешутся морду ему начистить, да только нельзя смазливую мордашку жениха портить, опять разговоров и слухов расползется. Как же бесит все! Нет в этой жизни справедливости, все через пень-колоду переворачивается. Девчонка любимая за брата вышла, как такое получилось? От бессилия шею сводит, не могу расслабится, спать не могу, мысли в голове крутятся как бы ситуацию эту разрулить, но все варианты мои пустышкой оказались, бестолку выпрашивал у старших, по уму все решить хотел. Но выкрасть невесту не вариант, у собственного брата отнять, это мразью последней нужно быть, хоть и нет любви между ними, я уверен, то нисколько не оправдывает мои гнусные мысли.

— Ну же, ударь меня, выпусти свою злобу.

— Иди ты, спецом меня провоцируешь! Идиот долбанный. Одного твоего слова решительного хватило бы, чтобы свадьбы этой не было!

Как меня бесит вся эта ситуация. Но блин, брат мой, кровь родная! Максимум, что смогу ему сделать это ребра пересчитать, после, когда эти несчастные три дня свадьбы пройдут!

На ноги подскакиваю, по небольшому островку перед скатым склоном мечусь.

Он словно провоцирует тоже на ноги подлетает.

За затылок хватаю, пальцами словно иглами впиваясь, хоть как то боль свою передавая, что в сердце пульсирует. Замираем, сдерживая свои порывы. Стоит, не шевелится.

Ко лбу его прислоняю, трясет от напряжения, ноздри вздрагивают, мышцы как канаты туго скручивает.

— Ну же, я же заслужил, — дергает меня.

— Сам дурак бестолковый! Ты ремня смачного заслужил, как ребенок маленький, а не как взрослый мужчина — кулака в челюсть!

— Ты кровь мне родная, брат! Не проси у меня ни о чем запретном!

— Ну и что ты предлагаешь, жить с ней, детей растить?

С-сабака, про детей было лишнее, меня корежит, нутро выворачивает стоит лишь подумать об этом. И я трусливо не представляю себе. Малохольно и как размазня последняя. Эта слабость моя, меня бесит!!

— Силен не тот, кто побеждает многих, а тот, кто ярость свою может обуздать, помни это, брат, — сам кулаки сжимаю, разминая. Как сегодня сдержаться и никому не врезать, не знаю. Умом все понимаю, но ярость эта мутит разум. Так тяжело.

Свой пыл этими словами остужаю.

Их каждый мальчишка знает, кто на борьбу ходит. Они на растяжке в зале висят, крупными буквами. Не пройти мимо этих слов не выбросить. Тренер постоянно о них напоминает, вдалбливая нормы кодекса чести бойца. Уважение проявлять к сказавшему эти слова и к сопернику.

— Я помню, брат.

— Тогда не провоцируй.

Отпускаю этого идиота, с силой отталкивая. Глупость морозит, не от большого ума. Не перестала еще в нем юношеская глупость кипеть. Я сегодня за нас обоих голосом разума выступаю.

Не позволяю нам на новый виток конфликта выйти, гашу его громкие слова и предложение жизнь его забрать. Совсем свихнулся, дурачелло! Не мною дана она и не мною будет отобрана.

Стоим, взирая на закат, окрашивающий макушки гор словно шапки.

— Я решил уже. В спецотряд уйду, не возьмут, просто служить пойду.

Мешать не буду новой семье и своими бесплодными попытками добиться справедливости. Иногда мне кажется, что нет ее или она не для меня рассчитана.

— Значит так ты решил завершить свою дорожку, — вздыхает он.

— Завершится или дальше будет петлять одному Всевышнему ведомо.

— Выждать месяц, полгода, год. Потом развестись, Касаться ее я все равно не намерен.

— Она хорошая девочка, ну за что ты хочешь ее опозорить?

— Не родит, с нас спроса будет меньше!

— Аррр! Выгнать как опороченную, никчемную женщину?

— Брат, я как со стеной разговариваю! Как до тебя достучаться?

Сдуваюсь мгновенно, как придавленный многотонной глыбой.

— Я не смог достучаться до справедливости. У старших она своя, и с моею не равняется.

Я словно тот орел, что бился о скалы, пытаясь выцарапать свое счастье, и лишь разбился сам.

Возвращаемся, оба придавленные. Алан в воротах встает как вкопанный. На толпу танцующих глаза поднимаю, обвожу всех скопившихся.

Красиво танцует Лена, как лебедушка. Знаю Мадина тоже умеет не хуже. Такая тоска за душу тянет, танцевать и веселиться на этой свадьбе не хочется.

Тормозим братишку в воротах, Хамзат за Леной хотел увязаться. С Аланом взглядами понимающими встречаемся. Больно это, видеть как твое сердце вместе с девушкой улетает.

Много позже, бесцельно бреду за домом, хочется отдохнуть от шума, суеты. В закутке у виноградной стены брат Хамзат ныкается. Ясно-понятно почему. Успеваю заметить оранжевый огонек, поспешно спрятанный за спину.

Увидев меня расслабляется, лыбится, как придурок, только замечаю, глаза его блестят и сеткой красных капилляров “светят”. Красноглазый вампир из саги.

— Расслабиться хочешь?

Коротко мотнув головой разворачиваюсь, собравшись уйти, не хочу с ним иметь ничего общего. Но колкая фраза брата останавливает.

— Вы с братишкой сегодня как заведенные торпеды летаете. Жених вон за соседкой таскается.

Ехидные замечания выбешивают моментально.

— Нос длинный стал, укоротить? Никто ни за кем не таскается!

— Ну-ну, — скептически хмыкает, с придурковатой усмешкой.

— Эту ересь из башки своей выкинь, иначе я выбью! И не смей язык свой распускать, за сплетни такого плана без языка останешься, понял меня?! — шаг в его сторону делаю, кулак сжатый показывая.

— Тебе расслабиться надо, — ржет придурковато, как последняя сволочь.

Руками машет, идиот, пытается от меня отмахнуться.

— Да ну тебя, иди с миром! — сматывается быстро, на турбо скорости.

Догнать? Отмочалить?

Брат же, нужно немного снисхождения, родственников не выбирают.

Останавливается на углу дома.

— Каково это свою зазнобу в дом брата вести? — раздражающий смешок. От своей же тупости пополам складывается.

Ну всеее!

— Придурок болтливый! Сам напросился! — рыча ловлю его за шкирку.

Но помять же немножко можно для профилактики вменяемости? Так сказать, в воспитательных целях. Этот переросток другого языка не понимает, кроме языка помятых боков.

Успеваем друг друга отметелить. Мне вскользь по челюсти попадает.

Я стараюсь все больше по торсу, завтра лежать ему будет мучительно и надеюсь совесть проснется.

В пылу борьбы локтем заезжает мне по затылку, звезду из глаз сыпятся, дезориентирует в пространстве.

Дальше помню лишь следующее утро, как проснулся в развороченной кровати, будто всю ночь кошмары видел, взмокший и с полным отсутствием воспоминаний вчерашнего вечера.

* Четыре года и девять месяцев назад*

* Сейчас *

Дверь с шумом распахивается и Мадину сдувает как ветром, в спину ее смотрю, хрупкие плечики.

— Бра-атец, как давно не видели тебя, — голос Медни отрывает от созерцания убегающей девушки. — Какой большой стал, возмужал.

— Да и ты уже давно не девчонка, Медни. — оборачиваюсь к ней.

— Ой, разве красиво женщине такое говорить, — цокает укоризненно. — Ты голодный наверно, пойдем накормлю.

— Нет, не хочу пока, просто свежим воздухом дышу, — демонстративно поглубже вдыхаю. — Воздух у вас здесь хороший.

— Все надышаться не можешь? Эх, если бы не твоя служба, видели бы тебя чаще. — качает головой.

Если бы не моя служба, давно бы уехал подальше. И новости о разводе брата не скоро до меня дошли.

— Служба не самое страшное, поверь.

Покоя не дает взгляд Мадины. Такой надрыв в нем чувствовался последние секунды, перед тем как нас прервали, что сомневаться начинаю, а действительно ли хочет она развод? Может ее все устраивает. И про ребенка, когда сказал она сразу притихла. Знаю много случаев, когда женщины мужей своих бросали, уходя к родителям и детей оставив бывшему мужу.

Не верю я, что Мадина сможет ребенка своего оставить. Может в этом причина ее переживаний?

— Может все таки зайдешь? Пообедаешь, хоть чаю попей, давно же тебя не видели.

— Нет, Медни, не голоден я.

Как привязанный на буксире иду в дом, хочу еще раз посмотреть на нее. Получится ли разговорить ее, откроется мне? Все равно не спокойно на душе, хочу просто посмотреть на Мадину еще раз, даже если не получится поговорить.

Заглядываю в каждую комнату, пока не дохожу до самой большой. Детский голосок слышу на фоне саунда из телевизора, заглядываю внутрь.

Она стоит на коленях перед сыном. На ковре рядом листы разбросаны и фломастеры.

— Мама, смотри, — подносит к ней листочек с каракулями.

— Какая красивая у тебя машинка получилась, — хвалит его добродушно, голос словно весенний щебет соловушки, мягкий и нежный.

— Много мафшинок тебе подарю, будем к папе кататься! Врум-врум!

Как он с мамкой своей хорошо разговаривает. Значит со мной только такой партизан молчаливый.

Она улыбается ему так открыто и добро, по голове гладит, непослушные вихры приглаживая.

— Я еще нарисую! — садится на ковер и старательно выводит новые кружочки на чистом листе.

Я застыв в проходе не могу двинуться внутрь. Сердце в тугой ком скручивает и воздуха как будто резко не хватает, вдыхаю полной грудью, задерживая дыхание. Настолько картина передо мной

Мадина замечает фигуру в проеме двери, оборачивается. Вздрагивает, увидев меня.

Вроде не настолько я пострашнел, чтобы пугаться.

— Такой страшный стал, что пугаю тебя?

Вон, даже пацан рисует, ничего не замечая и не обращая на меня внимание.

— Ничего мне не страшно. Тихо зашел, не заметила тебя.

Усмехаюсь, теперь я “незаметный”. Очень похоже на то, Мадина перестает на меня внимание обращать.

Наблюдаю как мальчик рисует, рядом с ним женщина любимая. Да чтоб меня, совсем не в ту сторону мысли мои текут!

Запрещаю себе представлять, что у меня такое может быть в ближайшее будущее. Увал скоро закончится, нельзя давать зыбкой надежде прорасти — гиблое это дело. Никто не знает, что нас в будущем ждет. А мне со своей службой подавно. И мне желания свои “захватить сейчас же и присвоить* нужно на дальнюю полочку положить.

Медни рядом со мной образовывается словно из неоткуда. Сестренка, всегда словно тень летает.

Мадина отворачивается, пряча взгляд.

— Правда ведь на Вахида похож мальчик? — искоса смотрит на меня, глазами играя.

Мадина выпрямляется, ее стан словно тетива натягивается и застывает в таком положении. Красивый такой, по девичьи тонкий, хрупкий. Рука, замерев на бумаге, перестает чертить линии. С трудом глаза отвожу от нее.

Присматриваюсь к пацану.

Медни с ним сюсюкает, чтобы внимание обратить на нас.

Ясин отрывает лицо от рисунков, смотрит на сестрицу равнодушно. Потом на меня переводит, рассматривает заинтересованно и тут же чертить что-то на бумаге начинает.

Пытаюсь сравнить.

Да сходство есть, похож, как и я на отца. Но трудно сказать точно, он мелкий еще совсем. Да и родство наше очень близкое. Наши отцы с Аланом родные братья.

— Это удивительно, что на твоего отца похож.

— Дед один у нас, ничего удивительного. Гены.

Внезапно раздражать меня начинает своей настырностью и жужжанием на ухо. Отвлекает от созерцания прекрасным.

— Медни, а как муж твой поживает? Почему своего пацана не привозишь, — знаю сын у нее.

— Муж хорошо себя чувствует, в командировке сейчас. А мальчика с бабушкой оставила.

— Не дело это сына бросать, ты же мать. Привезла бы лучше, Ясину была бы компания в играх, подружились бы. Не чужие же.

— Он в садик ходит, не желательно пропускать, — губы поджимает недовольно.

— Да ладно, часто ты дома бываешь? Можно уж на недельку в садик не пустить. Матери своей внука показать. Не одна же у него бабушка.

— Ой, там дела у меня, — вдруг суетится, убегает на выход из дома.

Давай, давай, лети, “хвостиком” своим рыжим, едва следы не заметая, лиса. Всегда приставучей была и не в свое дело нос любила засовывать.

Наконец мы остаемся одни. Подхожу ближе и на корточки сажусь перед художниками.

Рассматриваю, в груди мини фейерверки взрываются от теплого чувства причастности и нахождения рядом.

— Папа! — в груди снова екает от этого слова. Ясин поднимает рисунок, показывая мне.

На листе человечек схематически изображен. Палка, палка и кругляш вместо головы. В области торса как на шарнир коричневые, зеленые пятна нанизаны.

— Ммм, красиво, — так вроде нужно отвечать на “шедевры” детского творчества?

Встречаемся взглядами с Мадиной. Ее глаза насторожены, брови будто в муке приподняты домиком. Неужели все подвоха от меня ждет?

* Пять лет назад *

* Сейчас *

Шиплю от жжения в запястье, но даже оно не такое сильное по сравнению с душевной тянущей болью.

Меня саму трясет так, что стоять трудно, кажется вот-вот сердце выпрыгнет из груди.

— Ты дурак! Или с ума сошел ты!

На мгновение и меня накрывает страхом, кажется, это моя память подводит, и я напридумывала того, чего не было. Волосы на голове начинают шевелиться, неужели правда?

Начинаю сопоставлять. Нет не могла я тогда ошибиться. Я Руслана ни с кем не спутаю, а уж с Аланом тем более. Хотя и темно было хоть глаз выколи, но он такой же был, как сейчас, сумбурный и порывистый, за собой увлекающий без спроса.

Я отлично все помню и спутать не могла.

— Думаешь я тебя от брата не отличу? — в голосе обида прорывается.

Стискивает к себе бесстыже близко, слышу его дыхание надсадное, будто стометровку бежал на запредельной скорости.

Глаза его блестят в сумерках.

— Пусти, больно делаешь, — шиплю на него.

*Рус*

Ночь не спал, переваривал все услышанное и увиденное накануне, мысли темные не давали глаз сомкнуть, так и промаялся до утра. Едва дождался часов семи, когда прилично будет в гости заявляться. По проторенной дороге иду к дому брата. Скоро тут приличная будет колея от моих кроссов.

Мартовские коты на крышах бесятся, хотя какие они мартовские, апрельские давно, орут как резанные, а потом слышно их дикое шипение, вот и мне хочется по улице идти и рычать, рычать, рычать!

Я, блин, идиот! Как я мог такое в своей жизни “пропустить”?!

Брательник на летней кухне чай пьет, исходящий паром. Спокойный, с-сабака. Столько дней прошло в моем увале, а он молчал!

За шкиряк хочется выволочь на улицу и припечатать куда нибудь в стенку и предъявить его партизанское молчание. Языка из него сделаю. Потому что девочек прессовать нельзя, они нежные создания, даже если сами уже мамы давно.

Тетя Ася приветствует, удивления не выказывает, молча чай мне наливает, ставит рядом с кружкой брата.

Сажусь напротив, в его морду заспанную смотрю. Дрых всю ночь, с-сволоч, а я вот не спал!

Припечатываю ладонью по плечу в знак приветствия, но силу случайно не рассчитываю, несколько ощутимее получается.

— Утро! — приветствую приглушенным рычанием.

Поднимает на меня удивленный взгляд.

— И тебе доброе, брат, — растирает плечо, — не с той ноги что ли встал? Сила как у медведя шатуна.

Примерно так себя и чувствую.

— Не спал.

Глаза его внимательнее становятся, но все такой же расслабленный. Как его в тонус привести я знаю, только чай допью ароматный с чабрецом, больно вкусный.

Молча сидим, чай потягиваем. Оглядываюсь на тетку, она все на кухне крутится, шуршит. Ставит перед нами яишенку, скворчащую еще. Жрать хочется, да. Нападаю первым, мокая свежий хлеб в вязкие желтки. На душе становится немного благостнее.

— А ты чего так рано подорвался?

— В город надо по делам. Поехали со мной, — как чувствует мое настроение, внимательно смотрит.

Киваю. А чо ж не поехать, поеду, заодно все выясним в спокойной обстановке и без посторонних глаз.

Выезжаем из села в тачке брата, своей я так не обзавелся. На лобовом бесячая “елочка” вертится, в руках на нервяке пачка крутится, хочется закурить. Выезжаем на трассу, с обеих сторон поля и жидкие ряды деревьев, все утопает в густой зелени травы.

— Ты знал, что Ясин мой? — выкидываю свой вопрос.

Он молчит. Чертыхается. Блин, я тоже материться начну трехэтажным, если он не заговорит, удав, млин.

— Погоди, у обочины остановлюсь, поговорим спокойно, отвечает наконец, ищет место, скатывается с дороги на проселочную.

Ага, очень спокойно. Предвкушаю, аж кулаки чешутся. По панели тарабаню незамысловатый ритм в нетерпении. Всю ночь терпел, еще пару минут перетерплю.

Останавливаемся, вылетаю из тачки. Брат капот огибает.

— Ну наконец то! С возвращением брат! — с налету тянется ко мне.

— Да погоди ты, возвращения еще не случилось. — поднимаю руки останавливая его, — Мне Мадина рассказала.

— Хреново, — сжимает губы, отворачивается, осматривая местность, затем меня.

— Не помню нифига, — признаюсь честно. — Именно этого я не помню.

Зат

— Н-да-а. Как так случилось, что ты не помнишь?

— Сам не пойму, копаюсь в воспоминаниях, пока только один вариант в разработке.

— Значит ты не в курсе откуда? В условиях отключки твоей памяти у нас есть только слова Мадины. Ты уверен в ней, лично я начинаю сомневаться и мерещится мне...

— Не, брат, даже не начинай эту тему, не поливай ее грязью, не поможет.

— Да не собирался даже, — поднимает руки. — Ее слова это все, что у нас есть.

— Этого достаточно! Я уверен она не… такая. И бегать на сторону не стала бы.

— К тебе то сбежала, — морщит лоб.

Черт, как то умудрилась, да. И вернулась, значит, потом к Алану. Почему? Чтоб меня!

— Я рассчитывал пожить в “браке” пару месяцев да и слиться на учебу, а там развестись по тихому. — делится брат, присев на капот. — А тут она мне заявляет: я беременна. Сказать, что я в неадеквате был — значит ничего не сказать. Как и почему, если я ее пальцем не тронул? Честно говоря в тот момент в первый раз в жизни хотелось тронуть, вытрясти из нее кто отец, она ж молчала как партизан. Один раз только обмолвилась, что твой. Я и отстал.

Мл… писец! Подлетаю к брату хватаю за плечи.

— Ты ее тронул? Бил? — самого трясет всего, как представлю, как он ее беременную прессовал! Кровь в венах вскипает и в висках начинает стучать.

— Да сбрендил что ли? Отцепись и остынь! — сбрасывает мои руки.

Не то у меня состояние остывать. В груди ядерные реакции происходят с высвобождением килотонн опасной энергии.

— У меня сын растет без меня! Немыслимо! — припечатываю по крыше машины.

Мимо проезжает заезженная копейка, пацаны останавливаются, интересуются не нужна ли помощь.

Алан уверяет их, что все в порядке. Уезжают, поднимая пыль с грунтовки.

— Он — Вахабов.

— Аланович!

— Что есть, то есть, — разводит руки. — Нужно было на кого то ребенка записывать, сам понимаешь.

— Как такое случится могло? Я свадьбу пересказать посекундно могу, что и когда произошло, а здесь выпад.

— Вспоминай, брат, ну или у нее спроси, мне она не расскажет, сам понимаешь. Не в тех мы отношениях.

— А мне значит расскажет? Боюсь и мы не в тех отношениях.

— Садись, я опаздываю. — смотрит на часы.

Целый день катаемся по городу. Грозный тоже очень сильно изменился. Много домов новых построено, развлекательных центров…

В конце дня рану начинает тянуть сильнее обычного. Блин, забыл совсем, что она вчера кровит начала. Не сильно, но возможно отсрочку дадут еще на недельку, на заживление. В больничку прошу завезти меня, отметиться, пока рядом. Через пару дней нужно было приехать, но я решил время не тянуть. Днем раньше днем позже — какая разница. Заодно может больничный получится выбить на подольше.

Сумерки быстро спустились, по городу едем, брат словно намеренно все светофоры ловит и мы подолгу стоим на каждом, ждем когда секунды отсчитает таймер на черном табло пешехода.

На очередном застреваем. Я по панели выстукиваю пальцами дробь.

— Слушай, ты почти за пять лет только в первый раз дома появился. Ранения были у тебя? — интересуется братишка.

— Да… так. Не особо тяжелые. Пару раз в руку цепляло, один раз по касательной плечо задело, Шварц сказал бы это просто царапина, — ухмыляюсь нашешутке. В детстве только так отвечать матери принято было на все наши шишки и ссадины. — Я не особо то в тылу отсиживался, всегда на передовой, но высшие силы все отдаляют мой последний час.

Брат скептически хмыкает.

— Берегут. Рано тебе. Ты еще дом не построил, сына не вырастил…

Настает мой черед скептически хмыкать.

— Дерево не посадил.

Переглядываемся, он кивает.

— Во-от, много профессий разных, а ты выбрал самую… сложную.

И опасную, между строк застревает упрек.

— Не-е-е, не для меня это. Я свою дорогу выбрал. Поздно соскакивать, до конца я со своей службой останусь.

— Сына растить мне доверишь?

Черт, по живому умеет он резать.

— Ты пойми, никого не отпускают на гражданку просто так, в увал два пути, по состоянию здоровья, либо в саване.

Молча едем, задумавшись каждый о своем.

Алан сворачивает с трассы, заворачивает в маленький дворик среди пятиэтажек.

— Куда ты меня привез? Домой же собирались.

— Привез к себе, здесь квартиру снимаю. Переночуем в городе, не хочу в горы по сумеркам ехать.

Не нравится мне настроение брательника, темнит он опять что то. И отмазка его за уши притянута, но делаю вид, что верю. Когда еще его самого так долго увижу?

Тут же в пятиэтажке маленький ларечек, закупаемся на ужин варениками и сметаной, чаем и конфетами “коровка”.

Смотрю как к покупкам прибавляется лоток яиц, молоко и каша геркулесовая, еще какая то пачка похожая на сахар, правда надпись на ней гласит “манная крупа”.

Еще подозрительнее на братишку кошусь. Куда это все? Не на один вечер же нам. Я манку с детства ненавижу. Не помню, чтобы брат ее любил.

— Это на следующую неделю мне. Нужно в универе показаться. — оправдывается он.

Ну, ладно. Верю. Не трогаю больше и не смотрю, отворачиваюсь рассматривая другие полки.

Однушка на первом этаже, встречает спертым воздухом, Алан в первую очередь идет открывать окна на проветривание, затем забурившись на кухню, готовим скромный ужин из вареников.

На первый взгляд однушка, оказывается перепланированной двушкой. Крохотная спальня, где помещается лишь раскладной диван и шкаф.

— Что? — снова дергается Алан. Я в зале лягу, там диван тоже раскладывается,

— Да норм все.

Отвык я от маленьких габаритов городских квартир. Дома все же просторнее.

Лежа ночью на том самом диване не могу уснуть, ворочаюсь до утра, тело отказывается выполнять приказ “спать”. Звуки посторонние за окном мешают: шум газующих машин и разговоры прохожих.

Просыпаюсь от звука щелчка, как от толчка. Вываливаюсь из темной комнатки со шторами блэкаут, натягивая штаны. В зале солнечный свет, льющийся из окон, глаза режет. Нахожу часы на комоде, одиннадцать доходит.

Вот же жук, не разбудил меня, а сам судя по всему успел куда то метнуться.

И только увидев на пороге Мадину, заводящую в квартиру Ясина, понимаю куда именно.

— Мы с Ясином пойдем прогуляемся. Да? Хочешь на качели во дворе?

Выныриваю из гневных очей Мадины, не понимая, что бормочет брат.

— Что?

— Ты это, рубашку накинь, — подсказывает брательник, обращая внимание на мой свободный от одежды торс.

Блин, разрываюсь между желанием метнуться за рубашкой и удержать Мадину. По глазам вижу, она сейчас вместе с ними вылетет за порог и больше не вернется, а я категорически против такого расклада.

Подстава! Алан, чтоб тебя!

Из всей обнаженки ее интересует только часть прикрытая повязкой. Ее взгляд прикипает к этому месту за ночь снова пропитавшемуся и выступившим бордовым пятном.

Стыдливо хочется прикрыть его рукой, как слабость, которую не хочется показывать.

Ясин протягивает руку Алану, а Мадина зависнув, не отпускает вторую его ладошку.

— Ма-а, — хнычет он, обращая на себя внимание.

Мадина отворачивается запоздало. Я уже видел промелькнувшее беспокойство в ее глазах.

За секунду пока она успокаивает сына успеваю метнуться и накинуть рубашку, в надежде, что брат задержит ее. Не для того же привел, чтобы забрать немедленно.

— Останься, — неожиданно жестко произносит брат, глядя Мадине в глаза, когда я выскакиваю из комнаты на ходу застегивая пуговицы, — вам нужно поговорить.

Он не знает, что мы говорили несколько дней назад, слишком эмоционально и несдержанно, чтобы прийти к общему знаменателю.

— А мы мороженку с Ясем поедим.

Она беззвучно глотает воздух, намереваясь возразить, но звук так и не срывается с ее губ, растерянно оглядывается и бессильно сжимает руки. Перечить Алану не берется.

Дверь за парнями закрывается, на лице Мадины появляется решительное выражение, которое можно расценить как протест. Сложив руки на груди проходит на кухню, не обращая на меня внимания, будто нет здесь никого стоящего.

Гордая и решительная — всегда мне нравилась этими чертами.

Иду за ней. Бессмысленно отмалчиваться. Не так много времени мне осталось на гражданке. А ее игнор и пренебрежение за пределы выходят.

Вопрос времени — мы вместе окажемся, или никогда не увидимся больше.

Она стоит у окна, ее спина как тетива натянута.

— Ну перестань отворачиваться. Можем мы нормально поговорить? — подхожу ближе, руки тянутся к ней, но опускаются бессильно не дотронувшись. Она как еж, колючая и нелюдимая, спряталась за своими колючками и не желает раскрываться. Понять ее могу, но оставить уже нет!

— О чем тут говорить? — ее голос срывается, а в глазах сверкают слезы. — Ты ни на что не имеешь права. Ты нас бросил. Предал!

— Я знаю, я знаю… — произношу, усмиряя тон, но голос гудит. Слезы на ее глазах выбивают напрочь. — Это было не по моей воле. У меня другого выбора не оставалось.

— Не по твоей воле? — ее натянутая улыбка наполнена горечью, а слова сочатся желчью. — Это удобное оправдание, Руслан. Все только о тебе и твоих решениях! А я, ты подумал обо мне, каково мне было? Ты просто представить себе не можешь, что я пережила, когда ты ушел! Ты просто уехал!

Слова ее задевают все мои натянутые нервы и сердце заставляют сжиматься болезненно. Взрывает изнутри старыми чувствами. Тогда я действительно сделал все, что было в моих силах.

— Я думал, если оставлю вас, то все со временем наладится, вы с Аланом…

Черт, даже сейчас произнести это невыносимо. — Я ошибался, признаю это.

Она сгибается, зажимая рот ладонью, беззвучно трясется.

Черт, не выдерживаю, порывисто притягиваю к себе. Она сопротивляется, но боль внутри нее сильнее и она всхлипывает надрывно.

— Тише, тише! Все, не нужно слез, — черт! Обхватываю ее плечи и немного замешкавшись прижимаю к себе, она всхлипывает и шмыгает носом, а мое сердце обливается такой же соленой, жгучей влагой, сжимается в камень не способное произвести толчок, замирает.

Мне так же больно как и ей сейчас.

Как хочу заглушить ее боль объятиями, погасить своими руками, исцелить, вывести из ее тела. Возможно это наивный порыв.

За спиной стою, из окна наблюдаем, как Ясин на качелях раскачивается с мороженным в руках., а я укачиваю ее в своих руках.

Млею, упиваясь ее покорностью, ненадолго. Она затихает и дергается.

— Пусти!

Так быстро проходит это мгновение. С сожалением отпускаю ее тепло. Не скоро она даст мне снова почувствовать его.

— Позволь быть рядом, Хочу быть частью вашей жизни, — твердо чеканю, отчаянно ловя ускользающий ее взгляд. — Пожалуйста, дай мне шанс исправить все. Я люблю вас, и мне без вас очень тяжело.

— Любишь? — Мадина вскидывает брови, ее глаза наполняются презрением. — Как ты можешь говорить о любви, после всего, что произошло? Ты оставил меня в самый трудный момент, когда больше всего был нужен! — она отталкивает меня, увеличивая расстояние, словно пропасть создавая.

— Я поступил единственно верным образом, не мог иначе, — говорю я, пытаясь удержать ее внимание. — Не было у меня другого варианта мирно разрулить эту ситуацию.

Ну что, что ты хотела? Чтобы я поубивал всех несогласных и твоих и своих? Увез тебя силой? Ты смогла бы жить со мной после этого?

Глаза, наполненные слезами, поднимаются настороженно, губку прикусывает.

— Правильно, милая, не было у нас других шансов кроме кровь пролить за наше счастье. Но ты же этого не хотела и не смогла бы принять. А я бы мог, порубить всех за наше счастье и оставить Ясина без родственников.

Сглатывает хватаясь за горло.

— Прости, нажестил, — пытаюсь обнять ее снова, но она не дается, отстраняется резко.

Первое впечатление шока и ужаса стираются с ее лица, остается бледная маска.

— Я не хотел потерять тебя навсегда, не узнать, что у меня растет сын, не узнав Ясина...

— Ты все равно нас потерял. — сипит ее голос. — Даже сейчас ты не признаешь, что поступил неправильно. — бросает взгляд в окно на Ясина. — Ты должен был бороться за нас! А вместо этого сбежал, как трус.

Замерев, я чувствую, как тяжесть прошлого опять расползается внутри.

— Я не хотел, чтобы ты думала так, Мадина-а-а. Ты хочешь чтобы я признал ошибку? Я признаю ее!

— Если бы ты действительно хотел, ты бы нашел способ остаться, — отвечает она, голос становится все холоднее, а взгляд стекленеет. — Ты просто ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что натворил, — замечаю, приближаясь к ней, удерживаю за плечи, встряхиваю. Ну, посмотри же на меня! Наконец она оживает и глаза наполняются осмысленностью. — Прости меня. Дай мне возможность объясниться перед сыном. Я постараюсь все исправить, если ты только позволишь.

Недоверие сквозит в ее взгляде.

— Ты говоришь много, но разве можешь ты вернуть нам утраченные дни? Как мне убедиться, что ты снова не уйдешь?

Черт, вот мы и приблизились к той части, где я не смогу все бросить и остаться с ними.

— Я разрулю все, обещаю! В самое ближайшее время. — почти умоляюще произношу. — Знаю, знаю, что трудно верить мне сейчас, но обещаю, что не подведу. Позволь мне начать с нуля, ради Ясина, ради нас.

Мадина долго молчит, ее чувства как будто переполняют. Я вижу, как она борется между желанием открыться и страхом снова быть преданной.

— Просто доверься мне, я знаю, это сложно, но иначе не получится.

— Я не обещаю тебе ничего, — наконец, произносит она. — Но если ты хочешь говорить с Ясином как отец, тебе придется доказать, что ты достоин этого разговора.

Алан смотался, оставив Ясина на поруки Мадине. Диван в зале расстелен, но мне не спится.

Она спит в той же постели, в которой вчера ворочался я. Этот факт выбивает из колеи и кажется интимнее, чем прикосновение, словно она легла в мою постель и дороги назад больше нет. Но и доступа в эту постель у меня тоже нет.

Маята бестолковая забивает голову.

Я не могу без ее согласия, она ясно дала понять, что место мое “с краю” — в другой комнате.

Но тянет к ней с невыразимой силой.

На кухне не включаю свет, открываю окно, ловлю прохладу разгоряченным телом, оно просит нагрузки и разрядки, мышцы скручивает словно стальные канаты и нет сил расслабиться. Голова забита мыслями, а тело кортизолом.

Она спит наверно уже давно, и дела нет до моих метаний. А я даже в душ не лезу, потому что могу разбудить их чуткий сон. Слышимость в этих квартирках аховая, в смысле, что слышен каждый чих за тонкими стенами. Прогуляться бы, но не хочу оставлять любимую женщину и нашего сына, кажется я уйду и все исчезнет как дымка. Тупо остываю у раскрытого окна на кухне, цедя прохладную воду из холодильника, как цербер охраняю сон двух дорогих мне человечка.

Распахнув рубашку, вбираю морозную прохладцу весенней ночи. Надо остыть. Просто остыть. И не лезть к ней сейчас со своим желанием крепко обнять, поцеловать, обласкать губами, руками…

Арр! В груди все вибрирует, не туда сворачивают мои мысли, но неизменно в этом направлении. Потому что ни о чем другом под покровом ночи не думается. Моя фантазия летит вперед моих мыслей.

— Ой, — слышу сдавленный писк, поднимающий все волоски на моей коже.

Дверца холодильника захлопывается, отсекая внезапно возникнувшую вспышку света.

Подкралась неслышно, словно котенок на пушистых лапках.

Застываю ледяной скульптурой, одно движение и рассыплюсь на осколки.

Сама на кухню пришла. И сердце гулко подскакивает, бьет набатом в грудину.

Мозг отчаянно пульсирует мыслью: ко мне пришла!

Но разум на краю сознания шепчет обратное. Отмахиваюсь от всех мыслей, реагирую на инстинктах, когда она качнувшись ко мне, разворачивается, ловлю за плечи и чисто на рефлексах прижимаю к себе!

Откуда у меня, блин, такие рефлексы?! Но ощущаю я себя правильно. Так и должно быть. Мое в руках.

Втягиваю воздух, насыщенный ароматом ее волос. Голову кружит как на высоте.

Чувствую ее напряжение, лопатки сведены, а сама — изваяние, будто кто в камень превратил одним касанием.

От меня морозится.

Господи, дай сил соображать адекватно!

— Рус… — шепчет она, — отпусти.

— Ммм, — ласкаюсь о шелк ее распущенных волос. Роскошь такая невыразимая.

— Шшш, не шуми, просто постой вот так со мной, — укачиваю ее в своих объятиях, напряженная до предела, мурлычу ей колыбельную на ушко, через минуту расслабляется, плечи опускаются.

— Пусти.

— Угу, — выдыхаю в ее волосы. Как же сладко пахнут.

Но я не выпущу. Да, не могу физически разжать руки, как будто где-то в моей нервной системе перегорел контакт, отвечающий за это. Напрямую связывающий желание с действием, а может просто желания у нас расходятся. Она хочет, чтобы отпустил. Я не хочу отпускать никогда.

— Ну разве нет у нас ничего общего, ради которого нам стоит забыть о разногласиях? Объединить усилия.

— Нет.

Терпеливо вздыхаю.

— У нас сын растет, я хочу, чтобы он знал отца, настоящего отца.

— Ясин растет благополучно и без блудного отца, — намеренно режет словом, до спазма в груди. Приходится воздух набрать в легкие, чтобы не загнуться от болезненных ощущений.

— Ты же не думаешь, что будет все так просто? Извинился и все в прошлом? Нет, ничто не в пошлом и извинения твои мне не нужны они ничего не исправят.

— Прости, прости, — хриплю в ее волосы. — Как мне исправить все? Подскажи.

Физически ощутимо нуждаюсь в этом прощении, эта необходимость пульсацией бьется во мне потребностью вымолить и получить прощение, любыми способами.

— Ты разводишься. Ты же хочешь этого? — разворачиваю к себе, света уличных фонарей хватает разглядеть ее мимику.

— Зачем ты со мной так? шепчет она, сглатывая слезы.

– “Так” — это не отпускать?

— Да, — шепот тонет в тишине.

— Потому что… — тоже сглатываю. — Жизнь без любви легче, но без нее не имеет значения.

Она рвано всхлипывает, разрывая мне душу, разворачиваю к себе лицом, пусть в меня плачет, хочу впитать всю ее боль и переживания.

Осторожно провожу по гладким локонам.

— Мы всю жизнь только и делаем, что оттягиванием неизбежное. Бежим куда-то, что то делаем. Но в момент, когда ангел смерти зависнет над тобой забирая единственное, что держит тебя в этом мире — твою душу, оставив пустую оболочку твоего тела, ты уже ничего не сможешь изменить. Ты уйдешь с тем багажом, что накопил в своей душе, все материальное останется тленом. Я хочу жить в этой жизни, сейчас. С тобой. С нашим сыном. Столько лет прожито зря.

Она дергается в попытке сбежать, удерживаю.

— Нет, убежать не получится. — качаю головой. — Решать надо здесь и сейчас. Просто честно ответь: ты хочешь жить без меня? Всю оставшуюся жизнь?

Она стоит так тихо, опустив голову, не смея шелохнуться, что кажется уснула. Я жду, не торопя, хочу ее обдуманного ответа.

Молчание затягивается и на мгновение я колеблюсь. Очень опасно давать женщине волю в принятии столь важных жизненных вопросов.

Мне малодушно кажется, что она примет неверное решение.

— Нет, — едва слышно выдыхает.

Воздух покидает мои легкие вместе с напряжением.

Порывисто вжимаю в себя, утопая в желании защитить ее.

— Я все решу. Тебе больше не надо ни о чем беспокоится.

Беззвучные слезы стекают на мою рубашку. Тепло любимой женщины проникает в меня сквозь тонкую ткань домашнего платья.

Я все решу, пока не знаю как, но точно решу.

Я обязан невозможное сделать, наизнанку вывернутся, если понадобится ради любимой женщины.

Принял? Как я мог принять то, чему все во мне противится? Скорее смирился.

Шатаюсь по улицам, чтобы не видеть гулянки, все кончено, мне нужно ее забыть отдать, отпустить. Физически уже да, отпустил, собственноручно завел в дом брата! Кто бы знал чего мне стоило тогда держать невозмутимость. Но не душой, внутри я горел, не мог принять, болезненно жгет каждая мысль об этом.

Он брат мне, как смогу я отдать его смерти?

Не вариант.

Раньше думал, это так просто, забрать чужую жизнь, забрать свое, женщину свою — хозяйку моего сердца. На деле встревает множество обстоятельств и ты тормозишь, тормозишь и не делаешь что должен — обещанное клятвенно. Потому что брат, родной по крови и смысла в кровной мести нет. Все равно что ампутировать свою руку, ногу, жизненно важный орган. Прожить какое то время можно, дергаясь в конвульсиях, истекая кровью.

Но зачем?

Прижечь раны, попробовать существовать с “новым” телом, но со старыми воспоминаниями. Биться в агонии, бесконечно, мучительно. Все это бессмысленно. Но заставляет чувствовать себя живым, а хочется сдохнуть и не чувствовать больше.

Существует один выход: нужно забыть.

Наивно.

Можно заставить забыть себя и жить с ампутированной памятью. Но ее память я не могу забрать, она также живет и чувствует все то же самое и решения по ампутации она не принимает, жила переваривала, сварилась.

Ааа!

Это мучительно!

Вернулся домой под утро, когда с минарета по всей округе раздался призыв на молитву, стыдно стало показываться перед людьми, тянущимся по улочкам на молитву, в таком состоянии.

Вырубился едва раздевшись. Вымотало за день и душевно и физически, что забылся сном моментально.

Словно дымку почувствовал ее. Нереальную, невесомую, обтекаемую, подумал нечисть играет с моим разумом, подкидывая нереальные картинки, все словно сон, я и подумал — это сон, игры разума. Ну не может быть реальностью все, что я уже отпустил, не может она быть в моих объятиях, когда должна быть в другом доме. Не может прилететь мне такой щедрости от Всевышнего, я не чувствую ее заслуженной.

Отпустил и свою женщину и руки, ситуацию. Все отпустил, разве могу я поверить, что оно само мне в руки приплывет?

Нет. все как в тумане в полудреме проплыло, не до конца проснувшийся нежил ее в своих объятиях, зацеловывал, бредил.

Тем утром я просыпаюсь пустой, в непонятной, мутной прострации.

Что после разговора с Хамзатом было из памяти испарилось словно не было ничего, вот разговариваю там и хоп, уже дома в разворошенной постели, пропитанной нежным цветочным запахом и непонятными разводами на простынях, хоть убей не помню откуда и кому морду разбил. Никто так и не пришел с претензией за начищенный фэйс или помятое тело и я не стал заморачиваться.

А вот сейчас, в темноте чужой квартиры, вспышкой проносится воспоминание: брат Хамзат, стоит склонившись надо мной, не сразу соображаю, что он от меня хочет.

Я всего то немножко бока помял ему, а как сам на лопатках оказался не понял.

Хамзат на коленях перед моим распластанным телом, земля не холодит, я ее вообще не ощущаю.

Всматривается в лицо.

В чувства приводил?

— Фух, болван! Чего разлегся?

— Тебя спросить забыл, — отмахнулся хрипло.

Что со мной?

Смутные проблески сквозь пелену, как ушел от братца отмахнувшись от его помощи, как мотало меня по улицам, я в полном сознании все понимаю и фиксирую, но в глазах иногда троит. Сотряс? В первый раз так ощутимо. Встряхнуть головой — все равно, что остаться в прострации на несколько минут.

Вот дурак, не рассчитав силу, саданул со всей дури?

Так задело Хамзата, что мы с Аланом тормознули его? Он и сам должен был понимать — увязаться за Леной равно иметь дело с нами. К Аленке всегда только братские чувства испытывал, знал это брата девушка. Все не братское у меня лишь к Мадине вспыхивало.

Эти крупицы воспоминаний все что у меня есть.

Именно в этот момент, держа ее хрупкие плечи, обнимая ее гибкий стан, ощущаю всепоглощающее счастье.

— Надо освежить память.

Заглядываю в ее глаза, в сумрачном свете уличного фонаря они мерцают, провожу пальцами по бархатным щекам любимой.

— Что? — ее зрачки начинают метаться, не знаю, что она видит на моем лице.

Должен же я знать, какого это сына делать. Как последний лох забыл самое важное в своей жизни. Непорядок это.

Мадина в моих руках возмущенно пыхтит, вертится ужиком. Перехватываю, не оставляя места для маневров.

Целую ее уворачивающиеся губы. Ловлю на рефлексах, держу нежное хрупкое личико, насколько красивой стала, глаз не оторвать, хочу смотреть в эти глаза, в момент поцелуя, Ресницы падают, веки смыкаются от смущения, отрываюсь, любуюсь смущенным взглядом и снова целую.

Все, попалась ты моя птичка.

— Отправимся завтра к моим родителям.

— Зачем? — испуганно замирает.

— Представлю тебя, как невесту.

— Ты с ума сошел?! — острым кулачком в плечо.

— Снова ты дерешься?

— А ты! Ты…! — задыхается не в силах продолжить фразу.

Да, наверно сошел. Думать рационально не получается, в руках моих такая заманчивая нежность, сладкая, податливая и слегка своенравная, бьется маленькими кулачками, воинственно настроена.

— С этого дня ты моя.

— Я не разведена… Еще.

Челюсти сводит горькой судорогой. Мое самообладание трещит по швам.

— Считай, что нет. Сказал же, все решу, — цежу сжимая челюсти, бесконтрольно стискивая ее в своих объятиях.

Бессильно выдыхает, расслабляясь в моей крепкой хватке.

— Не задуши только прежде.

Смягчает ее покорность, а острые слова заводят.

— У нас сын. Ты уже моя, даже если этого не признаешь!

Целую непокорные губы со всей страстью, выжигающей меня, пока они не выдали больше ничего бесячего.

Как сладко говорит он и сердечку моему хочется верить, что правда все, что говорит искренне, но обжегшись раньше, я боюсь верить словам людским, кто бы это ни был, хоть родной человек хоть родственник, я стараюсь сначала умом понять. Выгоду человеческую взвесить и выявить. Не бывает бескорыстных людей, всем важна лишь своя выгода.

Только сын мой, чист и невинен аки ягненок, все его помыслы как на ладони, он мне рассказывает даже самые мелочи, как он хочет стать врачом как папа, как вырастет и будет защищать меня и я никогда больше не буду плакать, все это рассказывает сидя у меня на коленях и вытирая своими маленькими пальчиками соленые дорожки с моих щек. Как же чист душой еще мой мальчик. Не может понять, что взрослые плачут не только из-за физической боли. Куда больше страданий причиняет боль душевная, предательства, несправедливые обвинения, равнодушие близких.

Я научилась жить с этой болью, прятать ее и в какой то момент просто перестала ее чувствовать. Сжилась с ней или просто она стала моей частью, с тех пор я переживаю лишь за своего сына, мой маленький ангел. За него болит моя душа, за каждую разбитую его коленку, за слезы и несчастье маленькой души, его хочу я делать счастливым.

Нужно же было вернуться Руслану и разбередить все мои старые болячки!

Лишь однажды я совершила ошибку, решив доверится своему сердцу, надеясь исправить все своей глупостью. Как я жалею о своей беспечности, что была настолько наивна и бесхарактерна, верила окружающим.

Тем труднее поверить словам Руса, он так сладко поет, обещает рай на земле, но я не наивная девочка больше. Делом пусть докажет, воплотит все обещания в жизнь и тогда я смогу доверить ему сердце моего милого сына. За свое разбитое я давно не переживаю, оно покрыто настолько тяжелой коростой, что живая вода не поможет ему, оно ноет иногда и всего то.

Его объятья обжигают. Ни один мужчина не касался меня так собственнически, откровенно. Не его я, а он нагло так держит, не отпуская, будто решив уже все для себя.

Он сминает напором. Руслану невозможно сопротивляться. Сын спит в соседней комнате и мне неимоверно стыдно, сдерживаю как могу настойчивые руки, но они не знают покоя, вновь и вновь прижимая к себе, обжигая и обескураживая, заставляя сердце мое биться заполошным кроликом.

До этого дня я верила, что никогда не испытаю такой страсти от мужчины, мне это не нужно. Моим равнодушием можно морозить ледники в самый жаркий полдень. Что смогу отстоять себя, свою честь, никогда не поддамся и не дам к себе прикоснуться.

Господи, разве я думала, что вновь попаду в руки Руслана?

Попаду под влияние ненасытных губ, что плавят мою волю, добравшихся до моей оголенной шеи, ласкающих ушко хриплыми нежностями, ищущих и образующих вожделенные губы. Разве могла я представить, что поцелуи могут быть настолько приятны?

Старый росток чувств зацветает буйным цветом, всколыхнув новыми побегами и бутонами, я снова ощущаю себя той наивной девочкой, желающей любить безгранично и доверять бесконечно.

— Помоги мне, я хочу вспомнить как это было, — хрипло шепчет мне в губы, на миг оторвавшись.

Я устала страдать, устала болеть этой любовью, как же хочу, чтобы все это прошло, хочу все забыть и не помнить! Закрываю лицо руками. Щеки мокрые, соль даже приятная на вкус. Слезы облегчения и страха смешались в один горько-сладкий коктейль. Он говорит — все решит. А я так хочу верить. Но как поверить, когда за спиной годы пустоты и осуждающих взглядов?

С кухни доносится приглушенный гул голосов. Они сидят, обсуждают все тихо, доносится только невнятный бубнеж. Ясину включили мультики и доверили пульт, не отнять теперь у него эту игрушку, намеренно или нет он то и дело прибавляет звук, задорные “колобки” все время рассуждают о жизни, в детском ее варианте, понятной для маленьких зрителей. А я хочу послушать, о чем разговаривают взрослые, нутром чувствую — обо мне речь и о сынишке. Сердце замирает, потом начинает частить, предчувствуя приговор или спасение.

Не выдерживаю, поднимаюсь с места, сын в безопасности и поглощен живыми картинками на экране.

Я на минуточку отойду, загляну на кухню невзначай. За водичкой, например.

Ох, как мандражно. Ноги ватные, в животе предательски холодеет. Каждый шаг по скрипучему ламинату отдается гулким эхом в висках.

Слышу последнюю фразу, низкий, спокойный голос Алана, решающий нашу судьбу с врачебной бесстрастностью:

— Давайте переезжайте в город, здесь вам легче будет…

Под ногами скрипит старый ламинат, Алан замолкает, оборачивается, смотрит на меня привычным холодным взглядом, такой можно назвать безразличным, он всегда так на меня смотрел, равнодушно. Но сейчас в этой холодности — странная надежда. Он не враг. Он никогда им и не был. Он — стена, которую мы с Русланом не смогли обойти, и которая теперь, рушась, предлагает нам выход.

— Так легче будет, вдали от всей этой катавасии в селе. Я вам квартиру снял парой этажей выше, если что, поддержу, чем смогу, на первых парах. Работу найдешь, малого в садик устроим… ему уже привыкать нужно, со сверстниками общаться, в школе трудно будет одинокому волчонку.

Он говорит это так просто, будто предлагает сходить в магазин. А не перевернуть всю жизнь. Переезд. Город. Чужие стены вместо родных, хоть и опостылевших, близких. Его предложение — это спасательный круг, брошенный тонущему. Но почему-то от него мурашки бегут по коже. Страшно. Страшно менять одну клетку на другую, даже более просторную.

Я стою в дверном проеме, чувствуя на себе тяжелые взгляды обоих. Один — мое прошлое, которое меня отпускает. Другой — мое будущее, которое еще нужно заслужить. И я не знаю, за что ухватиться.

В городе, вдали от сплетен, от осуждающих взглядов свекрови и золовки. В квартире, где все будет моим, где не будет призраков несчастливого замужества. Для Ясина. Для его будущего.

На Руслана поднять взгляд и вовсе страшно. После ночи этой, мне кажется, ничего нельзя скрыть. Не скрывает она своим темным пологом постыдную правду, как сдалась я на милость завоевателю.

Сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди и прильнуть к тому, кто заставляет его биться так бешено.

Алан мужем моим никогда не был, а должна ли я испытывать стыд, что стою рядом с таким чужим, но таким родным в моей груди, что сердце стонет?

Стыд жжет щеки, но не может пересилить жгучую нежность, что разливалась по жилам от каждого его прикосновения. Словно ночь эта стерла не память, а какую-то невидимую преграду между нами, и теперь его руки на моей коже — это единственное место, где мне не больно и чувствовать.

Он притягивает к себе по свойски, одеревеневшие ноги не слушаются. Припадаю к его горячей груди, он высокий, даже сидя его макушка доходит мне до подбородка, пряди цвета смолы, блестят на свету, хочется прикоснуться, провести пальцами по короткому ежику. Но руки не слушаются, словно отнявшись от страха и неловкости ситуации. На глазах у моего мужа, его брата, обнимает меня, не стесняясь. Жгучий стыд затопляет невыносимостью.

Его руки крепкие и шершавые, держат меня так уверенно, словно больше никуда не отпустят. А я… я устала страдать, устала болеть этой любовью, как же хочу, чтобы все плохое прошло, хочу все забыть и не помнить!

Не помнить плохое и стать счастливой.

Его объятия такие крепкие, такие непререкаемые. Я тону в них, как в теплой воде, и мне хочется никогда не выныривать. Но надо возвращаться в реальность, где есть сын, который может войти в любую секунду, и муж, который перестал быть мужем и стал просто Аланом, странным и молчаливым союзником.

Я мягко упираюсь ладонями в грудь Руслана. Он не сразу понимает, держит еще мгновение, не желая отпускать. Только после моего тихого вздоха его руки ослабевают, и я делаю шаг назад, на холодный кафель кухни, в суровый свет нового дня. Воздух снова разделяет нас, и я чувствую себя обнаженной и беззащитной.

— Садись, Мадина, — говорит Алан своим ровным, бесстрастным голосом, указывая на свободный стул. — Обсудим детали.

Я послушно опускаюсь на стул, руки сложены на коленях, чтобы не видно было, как они дрожат. Руслан откидывается на спинку своего, его взгляд пылает на мне, жаркий и собственнический. Он уже все решил. Для него вопросов нет.

— Квартира съемная, но хорошая, — продолжает Алан, будто составляет план операции. — Район тихий, садик в двух шагах. В понедельник могу отвезти, показать. Документы на развод я подал, через месяц все будет официально.

Каждое его слово — это кирпичик в стене, которая должна оградить нас от старой жизни. Но мне от этой стены тесно и страшно. Город… Чужие люди, узкие улицы вместо горных просторов. Я никогда не жила одна. Сначала в доме отца, потом в доме мужа. А теперь? С Русланом? Он — ураган, а я — хрупкое деревце, которое он может с корнем вырвать и унести с собой, а может и сломать.

— А… работа? — с трудом выдавливаю я, глядя на стол. — Что я могу делать? Я только школу закончила…

— Зачем тебе работа? Занимайся сыном, домом. Зарабатывать буду я, — отрезает Рус.

Так значит. Вздыхаю с облегчением, не представляю где найти место для безрукой меня, я только домашнюю работу знаю, как чистоту поддержать, и что вкусненького на обед приготовить.

Он говорит так, будто это просто. А мне кажется, что это пропасть. Но я молчу. Протестовать бесполезно. Эти двое, такие разные — один холодный и расчетливый, другой горячий и стремительный — сейчас говорят в унисон. Они вынесли приговор.

Слушаю их и не верю. Не верю, что вот оно — счастье, которым грезила так долго украдкой, может быть таким стремительным и неотвратимым. Оно наступает на меня, как лавина, не спрашивая, готова ли я. А вдруг это снова мираж? Вдруг свекровь узнает, примчится, заберет Ясина? Вдруг Руслан, остыв, поймет, что я — обуза, разведенка с ребенком? В моей жизни всегда идет что то не так. Всегда.

— Ясин… как он? — спрашиваю я, чтобы перевести дух. — Он такой домашний, к новому месту привыкать будет тяжело.

— Привыкнет, — снова парирует Руслан. — Пацан. Ему общение со сверстниками важнее стен. А в детском саду ребятня, площадка.

Он говорит с такой гордостью, с таким безусловным отцовским чувством, что у меня сжимается сердце. Да, ради сына. Все это ради него. Чтобы он не рос в атмосфере лжи и притворства. Чтобы у него был отец, который смотрит на него с обожанием, а не с холодной вежливостью.

Алан встает, чтобы налить чаю. Его движения точные, экономные. Он дает нам шанс. Последний, странный подарок от человека, который был моей тюрьмой и стал моим освободителем.

— Хорошо, — тихо говорю я, сама не веря своему голосу. — Поедем.

Руслан тут же протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Его пальцы шершавые, сильные. Они не спрашивают разрешения. Они просто заявляют право.

И я сижу между двумя братьями, один из которых отдает мне жизнь, а другой — забирает ее себе. А сердце ноет от страха и от дикой, запретной надежды. Кажется, я сейчас расплачусь, но слез нет. Только тихая, леденящая дрожь где-то глубоко внутри. Будто ждешь удара, который вот-вот обрушится на голову, уничтожая это хрупкое, едва родившееся завтра.

Алан выходит, прикрывая за собой дверь кухни, и сразу воцаряется другая атмосфера. Минуту назад Мадина была натянута как струна, полная невысказанного протеста.

Теперь она стоит передо мной, сладкая и манящая, принадлежит только мне.

Я не отпускаю ее талию, сидя на стуле, а только притягиваю ближе, утыкаюсь лицом в мягкость ее живота. Сквозь тонкую ткань платья исходит ее тепло, а запах… Запах ее кожи, смешанный с цветочной отдушкой шампуня, сводит с ума. Это сугубо женский, пьянящий аромат, и он настолько сладок, что руки сводит в порыве затянуть ее на колени, теперь она моя. Только моя, этой ночью я убедился в этом.

Она не та девочка с косичками, что бегала от меня по улицам после школы. Она стала женщиной. В изгибе талии, в мягкости, в которую я утопаю, в тихой силе, с которой она вынесла все эти годы. И я хочу ее именно такую — всю, без остатка. Не как воспоминание о прошлом, а как женщину, чье тело и душу мне предстоит заново открыть.

— Я виноват, — вырывается из меня хрип приглушенный ее платьем.

Виноват перед ней, перед годами, что забрали у нас. Виноват, что не забрал ее тогда, чего бы мне это ни стоило.

Она нервно вздыхает поверх моей головы, ее пальцы медленно зарываются в волосы, осторожно ведут по короткому ежику. Тихо кайфую от столь интимной ласки, хочется мурчать, как сытому, довольному жизнью коту. И кажется из меня вырывается парочка тии стонов, заглушенных ее телом.

— Да, ты виноват, — соглашается она, в голосе не слышно упрека, только усталая правда.

На душе становится теплее от того тихого признания моей старой вины. Я поднимаю голову, смотрю на нее снизу вверх. Губы сами расходятся в улыбке.

— Я рад.

— Чему?

Хмурит черные бровки на красивом лице.

— Ты согласна со мной. — крепче обнимаю ее, чувствуя, как под ладонями прогибается стан. — Давай начнем с согласия в нашей семье. С самого простого. Да, ты виноват. Да, я виновата. И мы оба это признали. А все остальное… все остальное мы вместе разрулим.

Она качает головой, но в уголках губ затаивается ответная улыбка. Смущенная, нерешительная, но самая прекрасная на свете. Я снова притягиваю ее к себе, закрываю глаза и просто дышу ею. В этом запахе, в этом тепле — мой новый дом. И я его ни на что не променяю.

Сижу, не в силах разжать тиски своих рук, чувство покоя, разливается по жилам вместо адреналина. Лежу головой на ее животе, а сам представляю, как под щекой тихо шевелится маленькая новая жизнь.

Закрываю глаза, и картина сама встает перед глазами, яркая, как явь.

Не эта чужая квартира с пахнущими чужими жизнями стенами. А свой дом. Не знаю еще где, но свой. С большими окнами, чтобы солнце било прямо в гостиную, как она любит. И с верандой, где мы будем вечерами пить чай и смотреть, как она возится в саду. Ее руки в земле, а на губах — вот эта краткая, только что пойманная мной улыбка.

И двое-трое детей. Не только Ясин, наш первенец, наш воин, уже бегающий по участку с самодельным луком, и куча этих карапузов. Девочка с ее глазами, гроза моя, на руках требующая “папа, кинь выше!”. Еще один пацан, упрямый, как я, цепляющийся за мою ногу, пока я пытаюсь дрова колоть. Шум, гам, топот маленьких ног по деревянному полу.

— Представляю, — говорю я, и голос мой звучит приглушенно, прямо в ее живот, — как ты меня будишь по утрам. Не утренний подъем в казарме, а ты.

Она перестает перебирать мои волосы, пытается оттолкнуть.

Не понимаю, откуда столь разительные перемены?

Прокручиваю в голове последние слова.

И тут только до меня доходит, что сморозил. Надо же было ляпнуть.

— И как же? — холодеет ее тон, руки повисают вдоль тела и я уже скучаю по их ласке.

— Подойдешь сзади, обнимешь, шепнешь что-то ласковое на ухо. А я притворюсь, что сплю, чтобы подольше продлить это мгновение.

Она тихо сдувается, чувствую, как отдается внутри нее вибрацией такая горечь. И я пытаюсь загладить этот момент, говорю все что намечтал, хочу разделить с ней это придуманное счастье.

— А потом, — продолжаю я, утопая в этой грезе, — будет запах кофе и твоих блинчиков. А на кухне уже будет орда голодных детишек, как птенчики ждать нового блинчика, чтобы тут же сцапать, и Ясин, важный, как старший, будет пытаться их усадить. А я буду смотреть на тебя, твой милый румянец и вспоминать нашу ночь, понимая, что и ты вспоминаешь, взглянув на меня.

Я знаю, это звучит как сладкая сказка. После окопов и казармы — непозволительная роскошь. Но черт возьми, я заслужил эту сказку. Мы заслужили.

— Я построю для тебя дом, — говорю я уже серьезно, поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза. Вкладываю в свой взгляд всю свою решимость. Все обещания. — Наш дом. С тобой. С нашими детьми. Не сразу, но построю.

Она смотрит на меня без сомнений. В глазах светится та же самая вера, что горит во мне. Она просто наклоняется и целует меня в лоб. Легко, как перышко. А по мне будто ток протекает по всем конечностям.

Этого достаточно. С этого всего и начнется наш дом. С ее согласия. С ее поцелуя. А остальное… остальное мы сделаем вместе.

То чувство парящего счастья, острое и пьянящее, которое словил после этих выходных, пульсирует где-то под ребрами, заставляя кровь разгоняться быстрее. Несу его в себе, как заряженный гранатомет, — и рвануть оно может в любой миг. Рука сама тянется к телефону, чтобы услышать ее голос, убедиться, что это не сон.

Отец останавливает в дверях, еще до порога. Взгляд тяжелый, испытующий. Несколько дней я не появлялся дома и не предупреждал, где пропадаю. Он, как старый волк, все понимает, чует неладное, беззаботным видом его не обманешь. Улыбка слетает при одном взгляде на него.

— Посиди со стариком.

Иду за ним склонив голову, нутром чую головомойку. Вот вырос уже, но чувствую себя мальчишкой, до ночи шатающегося на улице.

Он садится на диван, сцепляя ладони в замок, я напротив в узкое кресло.

— Сын, я уже старый… — начинает он, и голос его, всегда такой твердый, сейчас с непривычной усталостью.

— Да что ты говоришь, отец? — отмахиваюсь, пытаясь сохранить легкий тон, но внутри все сжимается. Знаю, что будет дальше.

— Помолчи, когда старшие говорят! — отрезает он, и я автоматически вытягиваюсь в струнку, как в детстве. — Так вот, стар я уже. Пожалей мою седую бороду, не позорь меня, не смеши людей своим… — поджимает губы, — не дожидайся моей смерти. Приведи мне свою избранницу. Ты уже взрослый, младшие братья и сестры подрастают, ты должен примером служить, — и смотрит так многозначительно, хочешь — не хочешь, проникнешься.

Он смотрит куда-то поверх моего плеча, на улицу, где суетятся воробьи.

— Видишь, как ласточки по весне трудятся, гнезда свои вьют, чтобы птенцов вывести… Семья, дети — это труд. Труд, который каждый разумный человек должен пройти в своей жизни. Вырастить достойное потомство, чтобы стыдно за своих детей не было.

Время пришло. Чувствую это всем нутром — ровной, уверенной тяжестью, будто перед штурмом. Промедление равно поражению. Сейчас или никогда.

Внутри все сжимается в тугую пружину. Момент истины настал, отступать больше некуда.

— Отец, совсем скоро я приведу домой невесту. — трудно произнести перед отцом продолжение фразы. Всю жизнь я преклонялся перед его возрастом, авторитетом, мудростью, и здесь пасую. — Прошу, прими ее, как мою жену. Как самую дорогую невестку.

Отец медленно переводит на меня взгляд, так похожие на мои глаза сужаются.

— Кто она? Сватов к кому отправлять?

— Я сам все сделаю.

— Сам? — его густые брови сходятся в одну сплошную седую полосу. — Не девица?

Тишина повисает тяжелым свинцом. Он все видит насквозь. Все понимает. В его глазах — не гнев, а тяжелое предчувствие.

В тишине гулко тикают настенные часы. Вот оно. Пропасть. Шагнуть — и вынырнуть, все изменится навсегда после моего признания.

— Не девица? — повторяет он, и в этом вопросе — вся горечь возможного ответа.

— Нет, — выдыхаю я, не отводя взгляда. Пусть видит, что я не шучу и не отступаю. — У нее есть сын.

Лицо отца каменеет. Вижу, как заостряются черты его лица.

— И этот ребенок… — его голос тих и опасен. — Он твой?

Вопрос, который бередит больше всего, натягивая нервы, единственный, на который могу ответить с чистой совестью.

— Мой, отец. Мой сын. Твой внук.

Он опускает голову, словно придавлен тяжестью. Я знаю, о чем он думает и это неприятной тяжестью ложиться на душу.

— Как… Почему я ничего не знал? Почему молчал? Где ты все это время его прятал. Почему твой сын рос без отца и деда?!

— Я сам узнал недавно. Это долгая история, отец. И вина в ней только моя. Но я намерен все исправить. Я заберу их. Она будет моей женой. А Ясин — моим законным сыном.

— Ясин? — ошарашенно переспрашивает. — Правильно ли я понимаю?

Согласно киваю, смысла не вижу скрывать, будет лучше подготовить заранее, рассказать всю правду.

— Ты понимаешь, что говоришь?! — голос его впервые за много лет срывается на крик. — Что люди скажут? Что скажет ее семья? Ты думал о своем брате?!

— Я все обдумал, — отвечаю я, и голос мой, наконец, обретает сталь. Ту самую, что закалялась в боях. — И я не спрашиваю твоего разрешения, отец. Я прошу твоего благословения. Прошу принять мою жену и моего сына. Ради твоих же будущих внуков. Ради нашей семьи.

Мы сидим друг напротив друга.

Стена между нами почти осязаема. Но я не опущу глаз. Слишком многое поставлено на кон. Слишком долго я шел к этому.

В его взгляде бушует буря из чувств — гнев, неверие, и где-то глубоко, на самом дне, я надеюсь искра раскаяния.

Он качает головой, молча, почти физически ощущаю его осуждение.

— Я не знаю, как это произошло и знать не хочу, но этот позор не должен выплыть.

Возвращаюсь в дом Алана с ощущением, что я украла что-то огромное и прекрасное, и теперь прячу это сокровище в самом потайном кармашке души. Воздух здесь, в этих стенах, кажется густым и спертым после той городской квартиры, где пахло свободой и Русланом.

Прошло несколько дней и все вернулась на круги своя. Я в доме у мужа, а Руслан у себя. Как не хотелось остаться с ним, но сначала нужно утрясти формальности. Чертовы бумажки, которые значат в этой жизни больше истинной любви.

Я только-только пришла из магазина, еще даже сумку не успела поставить, как из гостиной слышу взволнованный голос Алана. Редкость, чтобы он повысил голос, тем более на мать.

Подхожу к проему, замираю, как вор, наблюдаю картину. Свекровь сидит, растерянно почесывая руку, а Алан стоит над ней, весь из себя собранный и резкий, будто на дежурстве.

— Мама, что с тобой? Что с рукой? — спрашивает он, а в голосе — сталь.

— Да не знаю, сынок… Чешется, — бормочет она, избегая его взгляда. — Да, клеща с себя сняла, постоянно чешется.

— Когда это случилось? — он сводит брови.

— Вчера. Кажется…

— Вчера? Мама! Ты как маленькая! — его голос действительно взвинчен, и это заставляет меня округлить глаза. Никогда не видела, чтобы он так с ней разговаривал. Обычно холодные глаза сейчас горят настоящей тревогой.

Он резко берет ее руку, осматривает место укуса. Я не знаю что он там видит, но лицо становится каменным.

— Быстро собирайся, поедем в больницу.

— Сынок, зачем в больницу? Не хочу я, — свекровь съеживается, словно пытаясь стать меньше.

— Клещи — это опасно, мама! Ехать нужно было еще вчера! — он не кричит, но каждое слово отчеканено, как приказ.

— Да не говори ерунды, всю жизнь их с себя снимала, ни разу ничего не было.

— Мама! — он хлопает ладонью по столику, и я вздрагиваю. — Я сказал, соберись. Или я тебя так отвезу, в халате.

Она что-то бормочет, но покорно одергивает свой домашний халат, поправляет платок на голове. В ее глазах читается не столько страх перед больницей, сколько раздражение под сыновьим нажимом.

Алан замечает меня в дверях. Его взгляд на мгновение задерживается на мне, не вижу упрека в его взгляде, только усталую решимость.

— Мадина, ты как раз вовремя. Едем в больницу. Помоги ей собраться. Пожалуйста, — добавляет просительно.

Я киваю, словно на автомате. Не могу отказать в столь малой просьбе. Внутри все обрывается. Только что я летала на крыльях, строила планы, как мы с Ясином начнем новую жизнь. А теперь эта реальность словно стена. Случившееся в городе кажется далеким и несбыточным сном.

Ясин в гостях до вечера у двоюродной сестрички, за него не беспокоюсь. Лиана родная сестра Руслана, очень добрая женщина и мама Рузанны, присмотрит за детьми. В том доме сын в безопасности, уж сколько раз он сбегал туда на своих двоих, как дорогу запомнил, так не зарастает тропа.

Но уровень тревожности повышается, Алан не стал бы поднимать панику зря.

Поездка в больницу растягивается, свекровь ворчит всю дорогу. Часы ожидания в приемной тянутся мучительно. Алан ходит по коридору, сжав кулаки. Поздний вечер, дежурный врач пропадает где-то. Свекровь ноет и ворчит, в основном только мне на уши. А я сижу, сжимая в руках телефон, так и не посмев написать Руслану. Чувствую, как почва уходит из-под ног.

И теперь я тоже нервничаю. Прошу сестру оставить Ясина у себя, коротко поясняя, что мы застряли в больнице.

Врач отвечает, что вакцин нет, отправляет в город.

Алан не спорит. Его лицо все больше меня пугает своей непроницаемостью. Он молча разворачивается, и мы снова в машине. Свекровь уже не ворчит, она напугана этой ночной поездкой, молчанием сына и моей неестественной отстраненностью. А я ничего не могу с собой сделать, меня словно пыльным мешком прибили, я лишь отстраненно отмечаю новый пункт прибытия.

Мы мотаемся в областную больницу, и каждый километр кажется вечностью. Я вижу, как белеют костяшки пальцев нашего водителя на руле.

В городе, наконец, в центральной городской находится вакцина. На дворе глубокая ночь. Врач, пожилой уставший мужчина, разводит руками на вопрос Алана об анализах:

— Самого клеща нет? Значит, будем наблюдать. Время, покажет, молодой человек. Теперь только надеяться. Можем в стационар положить.

От стационара мама категорически отказывается.

Возвращаемся домой под утро, село спит. Я помогаю уложить свекровь, она быстро засыпает. Алан стоит посреди гостиной, не включая свет, смотря на рассветное небо. Мне немного страшно видеть его в таком состоянии. Он не двигается, спина прямая, как напряженный столб.

Чем я могу его утешить? Ничем. Только действием. Приготовить чай, поставить перед ним на стол.

— Все будет хорошо, Алан. Всевышний поможет.

Он кивает, не глядя. Его молчаливая агония режет меня по живому. В этой тишине так громко звучат мои собственные мысли о Руслане, о нашем украденном времени, и мне до боли стыдно за них.

— Иди спать, Мадина, — хрипло звучит его голос как пощечина.

Утро приносит не облегчение, а новый виток хаоса. Не успеваю как следует прийти в себя после бессонной ночи, как на пороге возникает Медни с своим маленьким сыном на бедре. Лицо ее вытянуто от любопытства и непритворной тревоги.

— Мама звонила, сказала, вы в больницу ночью ездили! Что случилось? — ее глаза быстрыми, жадными взглядами сканируют двор, будто пытаясь найти следы катастрофы.

Прежде чем я успеваю ответить, начинают стекаться родственники. Тетушки, дяди… Переполох, словно на похоронах. Все интересуются здоровьем Асият. Имя свекрови всплывает в разговорах, и я автоматически повторяю его, отвечая на расспросы, сама не своя. Голова гудит, веки налиты свинцом.

И вот, в самый разгар этого общего смятения, сквозь толпу родственников я вижу его. Руслан держит за руку Ясина.

Ноги невольно подкашиваются. Я искренне думала, сын у его сестры Лианы! Но за руку его ведет Руслан! Сердце заходится в груди — от тревожного предчувствия, что все все поймут, и хочется спрятаться и спрятать сына.

Ясин, ничего не подозревая, тут же устремляется к сыну Медни, и они начинают возиться с машинками на полу. А я застываю на месте, не в силах оторвать взгляд от Руслана. Он стоит в дверном проеме, его взгляд — раскаленный добела — пригвождает к месту. В его глазах вопрос, упрек, требование. Наверняка хочет поговорить. Но до чего же неудобно сейчас и не вовремя.

Чувствую, как кровь приливает к щекам. Мне кажется, что каждый, кто посмотрит на меня, все поймет по моему растерянно у лицу. Все увидят, как я провела эти выходные, что его руки помнят каждую клеточку моего тела. Стыд и желание бьются во мне, как две птицы в одной клетке.

Он делает едва заметное движение головой в сторону выхода.

“Иди за мной”, — говорит его взгляд. Я чуть заметно качаю головой. Нет. Не здесь. Не сейчас, смотрю умоляюще:

“Руслан, не сейчас, пожалуйста!”

Отворачиваюсь, делаю вид, что меня зовут на кухню, и позорно бегу, чувствуя его горящий взгляд между лопатками. Наливаю воду в чайник, руки трясутся. Краем глаза вижу, как он неспешно движется вдоль стены, словно волк, выслеживающий добычу.

Не смогу в этот момент говорить. Я не готова. Одно неверное движение, один шепот — и все рухнет. Стыд обрушится на нас, а “болезнь” Асият станет лишь первым актом трагедии.

Когда он оказывается слишком близко, я ловко разворачиваюсь с полным подносом пустых чашек и иду в сторону кухни. Когда он пытается перехватить меня у выхода во двор, я делаю вид, что не замечаю его, и обращаюсь к тетушке с вопросом о здоровье ее внучки.

Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, в воздухе будто проскакивает искра.

Он злится, я вижу это по напряженной позе. Челюсть на красивом лице играет желваками, стоит как командир на плацу, скрестив руки на груди и расставив ноги по ширине плеч. Ну до чего же невыносимо красив. Военная выправка делает его еще притягательнее, словно крепость, которую невозможно разрушить, но от вида которой захватывает дух и перехватывает дыхание.

Он как будто не понимает моей осторожности, для него все просто — он хочет меня, значит, должен быть со мной сейчас.

Но для меня ничего не просто. Я зажата между его страстью и страхом публичного разоблачения, между жалостью к Алану и безумной тоской по Руслану.

В очередной раз он подлавливает меня у входа под навес, и за локоть утаскивает в сад, припирает к стене. Вглядывается в мои глаза несколько секунд, я даже слова вымолвить не успеваю, как он впивается в мои губы жадным поцелуем, а я стою оглушенная, руки повисают безвольно, в растерянности уплываю в свои ощущения. Меня словно всю обварили кипятком и нет возможности избавиться от оглушающего оцепенения и обжигающих, невыносимых ощущений.

— Это, чтобы ты больше не смела бегать от меня, — шепчет в мои губы улыбаясь.

— Наглец, — только и могу выдавить ошарашенно, а немного придя в себя отталкиваю.

Но разве эту гору мышц можно сдвинуть с места?

Рус сам отступает.

Я озираюсь по сторонам опасливо. Никого нет поблизости.

— Нам нужно поговорить.

— Нужно поговорить, — произносим одновременно.

Наконец-то. После этой дурацкой погони по всему дому, я ее все-таки прижал здесь, в тени за домом. Припер к стене чувствуя, как она вся дрожит, пойманная птичка. Глаза испуганные, большие. Не надо бояться меня, птаха. Я же не съем.

Пытается что-то сказать, но я не даю. Губы ее такие мягкие, залипательные. Впиваюсь в них поцелуем, жадным и ненасытным. Чтобы помнила, знала, чья она.

Она замирает, руки повисают плетьми, потом ощущаю, как все ее тело медленно тает, начинает отвечать мне. Это длится всего секунду, словно вечность. Разрываю поцелуй, чтобы не улететь окончательно, смотрю в растерянные глаза.

— Это, чтобы ты больше не смела бегать от меня, — говорю я, и сам не могу сдержать улыбку. Вид у Мадины такой ошарашенный, милый.

— Наглец, — выдыхает она и слабо пытается оттолкнуть меня. Смешно. Она думает, это что-то изменит? Но я сам отступаю на шаг, даю ей пространство.

Перед глазами плывет, хватаюсь за стол мертвой хваткой, зрение пропало, перед глазами белая пелена и в голове звенит. Божечки, что это со мной? Что-то с грохотом падает на пол, разбивается. А я стою, боясь разжать руки, тогда точно упаду.

В последние дни такие приступы все чаще.

Зрение постепенно возвращается, приступ отпускает.

Могу осмотреться. Что я снова разбила?

Взгляд натыкается на разбитую тарелку, печенье с нее рассыпано веером по полу.

— Упало как-то само, — удивляется свекровь, — руки в последние дни плохо слушаются.

Господи, вирус мы какой то подхватили что ли? Пару недель прошло с отъезда Руслана.

С того дня ее состояние начало только ухудшаться.

Алан повез мать на обследование.

Укус клеща оставил свои последствия.

Ничего утешительного врачи сказать не смогли, отделываясь общими фразами.

Руслан писал поначалу, а потом резко пропал. Алан говорит, он на задании, чтобы я не переживала, но я не могу. Все чувства рвутся к нему.

А сейчас смотрю на Асият, и леденящий ужас стынет в жилах. Она сидит в кресле, и правая сторона ее лица будто обвисла, уголок губ опущен. Она пытается что-то сказать, но получается только невнятное мычание. Правая рука безвольно лежит на коленях.

— Мама? — окликаю я, подходя ближе.

Она смотрит на меня мутным, непонимающим взглядом. И тогда приходит понимание — это не просто слабость, а что-то более страшное.

“Клещевой энцефалит”, — сухо, как приговор, произносит врач скорой, которую вызвал Алан. Осложнение на центральную нервную систему. Паралич. В ее возрасте и с такими поражениями… Будем бороться, но готовьтесь к долгому уходу.

Мир сужается до размеров больничной палаты, а потом — до комнаты в нашем доме, куда мы перевезли Асият. Она лежит, беспомощная, как ребенок. Единственное, что осталось от прежней властной женщины — это ее глаза, в которых плещется иногда раздражение.

Алан ночей не спит, сидя с ней. Он очень корит себя за случившееся, что недосмотрел, не смог сделать ничего, чтобы предотвратить это. Он похудел, осунулся. Сестра Руслана, Лиана, приходит помочь нам. Медни появляется набегами на пару дней. Моя мама начала приходить, присмотреть за Ясином, после моей свадьбы это первый раз, когда она пошла мне навстречу. Все хозяйство с двором и домом легло на мои плечи. Я молча принимаю любую помощь, не до гордости становится, когда устаешь до изнеможения и засыпаешь сразу же как голова коснется подушки. Отец Алана после несчастья с женой, тоже как-то резко осунулся, поседел на всю голову и стал молчаливым больше прежнего.

Однажды вечером, когда я принесла Алану чай, он поднял на меня усталые глаза.

— Мадина, я знаю, что не имею права просить. Но… — он сглотнул, глядя куда-то мимо меня. — Подожди с разводом чуть-чуть. Пока я не найду хорошую сиделку, не приведу в порядок документы… Один я не справлюсь. — сипнет его голос. — Она же моя мать. Я не могу ее бросить.

И я вижу в нем не бывшего мужа, а изможденного сына, который несет на своих плечах неподъемный груз. Как я могу сказать ему “нет”? Как могу бросить в эту минуту, когда он, всегда такой несгибаемый, сломлен? Даже если бы между нами не было ничего, кроме неприязни, и тогда это было бы бесчеловечно.

— Хорошо, Алан, — тихо говорю я. — Подожду.

Торопиться мне теперь некуда.

Он кивает, во взгляде проскальзывает что-то, похожее на благодарность. А у меня внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Я снова в ловушке. Ловушке долга и сострадания.

Где ты, Рус? Почему молчишь?

Я ловлю себя на том, что постоянно проверяю телефон. Ни нового сообщения, ни пропущенного звонка. Тишина. Глухая, оглушающая тишина, которая звенит в ушах громче любого взрыва. От этой неизвестности снова начинает кружиться голова. Каждое утро теперь начинается с этого. С тошноты, которая подкатывает к горлу, и легкого головокружения, когда встаю с кровати.

Сначала списывала на стресс, на усталость, на бессонные ночи. Но сегодня утром, когда запах жареного масла с кухни заставил меня броситься в ванную, в голове щелкнуло. Так уже было. Точь-в-точь. Четыре года назад.

Нет. Не может быть. Мы были так осторожны… Всего одна ночь. Одна-единственная ночь за все эти годы, когда я позволила себе забыть обо всем.

Страх сковал меня ледяными пальцами. Я смотрю на свое отражение в зеркале, будто пытаясь разглядеть в нем ответ. Бледное лицо, испуганные глаза.

— Нет, — шепчу я сама себе. — Это просто нервы.

Но семя сомнения уже проросло, и его ростки ползут изнутри, вытесняя все остальные мысли.

Сегодня, отправив Ясина в сад и убедившись, что Асият спит, я, как воровка, крадусь в аптеку на другом конце села. Покупаю тест, даже не глядя на название, сунула в карман первый, что предложила аптекарь, лишь бы поскорее уйти оттуда.

И вот я сижу на краешке ванной, сжимая в дрожащих пальцах маленькую пластиковую полоску. Сердце колотится где-то в горле. Я боюсь посмотреть. Боюсь увидеть одну черточку — предательскую надежду, что все это лишь плод моего воображения и нервов. Но еще больше я боюсь увидеть две полоски. Потому что это будет означать, что нас с Русланом снова разлучила судьба, но на этот раз навсегда привязала друг к другу. И что я снова останусь одна на целых девять месяцев с тайной, растущей под сердцем.

Я закрываю глаза и медленно, медленно переворачиваю тест.

Воздух в городе влажный и холодный, он пробирается под одежду, заставляет ежиться. За окном южная зима-обманщица: днем солнце еще по-осеннему греет асфальт, но к вечеру наступает промозглая, морозная темень. Снега все нет, и в этой серой тоске мне еще тяжелее. В горах, наверное, уже лежат белые, пушистые шапки, а здесь только грязь под ногами и низкое небо.

Я сижу на кухне в съемной квартире, обе руки лежат на маленьком круглом животике. Внутри шевелится новая жизнь, напоминая о весне, о том счастье, что пришло и так внезапно испарилось. О Руслане.

Алан не может сидеть на месте, он мечется по комнате, его лицо напряжено. Я до сих пор боюсь взглянуть в его глаза, мне стыдно за нечаянную радость у меня под сердцем.

— Решение нужно принимать сейчас, Мадина. Местные центры это просто выкачивание денег. Без результата. Я все проверил. В Воронеже есть клиника, которая реально занимается последствиями энцефалита. Везу маму туда. Сразу после сессии, в конце января.

Он говорит о своей матери, Асият, которая все еще лежит в городской больнице, прикованная к кровати. Паралич — это приговор, но Алан, как истинный врач и сын, не сдается. Он ищет любой шанс.

— Нужно попробовать все возможности, — тихо соглашаюсь я, и мои слова повисают тяжестью. Я сама едва справляюсь. Этот последний месяц давит на меня всей своей тяжестью, даже с профессиональной сиделкой в доме. Мысль о переезде, о новом городе, о сборе вещей и уходе за лежачей больной вызывает у меня тихую панику. Но я не могу сказать «нет». Как можно сказать «нет» человеку, который не сказал его мне, когда узнал о моей беременности?

Мы до сих пор муж и жена. Только на бумаге. Когда тест показал две полоски, а Руслан растворился в тишине, Алан просто молча сжег заявление о разводе.

— Никто не поймет, — сухо констатировал он тогда. — Ни меня, бросившего семью и беременную жену, ни тебя. Сочтут тебя падшей, а меня — последним человеком на планете. Останься.

И я остаюсь в этой клетке из чувства вины. Мои весенние надежды, те несколько дней ослепительного счастья с Русланом, кажутся сейчас далеким, почти придуманным сном. А на дворе — декабрь. Прошло больше полугода. Полгода оглушительной тишины.

— Алан… — начинаю я, сглатывая противный ком в горле. — Ты так ничего и не узнал? Твои запросы? В военкомат? В его часть?

Он останавливается у окна, глядя на серый городской пейзаж.

— Официальный ответ: “Выбыл по состоянию здоровья. Местонахождение не указано”. И все. Точка. Мои запросы уходят, как в черную дыру.

В груди что-то обрывается и падает в пустоту. “Выбыл”. Это слово может означать что угодно. Уволили. Комиссовали. Или… Нет, я не позволяю себе додумывать. Мое сердце ноет по нему так остро, что это похоже на физическую боль. Где ты, Рус? Жив ли? Вспоминаешь ли о нас? Ведь тебя очень ждет еще один маленький сюрприз.

— Мама, хочу на качели! — дергает меня за подол Ясин, обрывая тягостный ход мыслей. Его большие, точь-в-точь руслановы, глаза смотрят на меня с мольбой. Ему четыре, и весь этот взрослый трагизм ему непонятен. Ему нужны качели и мама рядом.

— Хорошо, сердце мое, идем, — с трудом поднимаюсь с табурета, опираясь на стол.

Алан молча кивает, его мысли уже там, в лекционных аудиториях, больничных палатах и схемах будущей реабилитации. Когда он начинает мне рассказывать об этом я теряюсь, не понимая половины терминов, и он будто опомнившись повторяет то же самое

Выходим с сыном на улицу. Воздух приятно холодит щеки. Перевожу Ясина через дорогу, на детскую площадку с качелями и горкой. Он бежит вперед, а я не торопясь следую за ним, сжимая в руке его маленький синий рюкзачок с водой и яблоком.

Я совсем задумалась, раскачивая старые качели, не замечая ничего вокруг.

Даже не обращая внимания на высокая, чуть нерешительную фигуру у нашего подъезда. Но что-то в этой позе, в наклоне головы… Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп, отдаваясь гулом в висках. Я не могу поверить, это не сон, не видение?

Может мне просто чудится самое желанное в жизни и мозг подкидывает картинки?

Но нет, я уже чувствую сердцем — глаза не могут обмануть, а моя память сыграть такую злую шутку.

Он оборачивается. И наши взгляды сталкиваются.

Я забываю качать Ясина, не могу пошевелиться.

Мне хочется вновь и вновь смотреть на его до боли знакомые и милые черты.

Мир сужается до одной точки. До его лица. Похудевшего, осунувшегося, с тенями под глазами, но живого. Настоящего.

Из моих внезапно ослабевших пальцев выскальзывает синий рюкзачок. Он с глухим стуком падает на мерзлую землю, но я уже не слышу этого.

Все, что сейчас существует — это он. Руслан. Стоящий в двадцати шагах от меня. Смотрящий на меня взглядом, в котором читается тот же шок, то же неверие, та же дикая надежда, что пылает во мне.

Он наконец здесь.

Город встречает серой, промозглой слякотью. Декабрь, а снег, едва коснувшись земли, превращался в грязную воду. После гор, где снег лежал чистым, нетронутым саваном, это казалось дурным предзнаменованием. Нога горела огнем, даже сквозь мороз, даже сквозь обезболивающее. Пуля, пробившая икру, унесла с собой кусок мышцы, но не унесла жизнь. Теперь я здесь. Дома. Насовсем.

Село встретило меня пустотой двора, дом Алана заперт, соседи только разводили руками.

“В городе они, Русланчик, в городе”.

В груди защемило — не от боли в ноге, а от чего-то похуже. От страха, что опоздал. Что снова потерял их, все сводило внутри.

Связи не было все эти месяцы. Телефон разнесло в щепки во время первого же обстрела. Восстанавливать было нечего, да и не до того — сразу после медкомиссии, признавшей меня условно “годным”, нас погрузили в вертушки и отправили в ад.

В том первом же обстреле, который искалечил мою ногу, меня, без сознания, вывозили с позиций. Телефон остался в разгромленном на щепки временном штабе пока я был в отключке.

Долгая дорога по госпиталям, реанимации, операции. Когда я очнулся и более-менее пришел в себя, от прежней жизни у меня не осталось ничего, кроме жетона с группой крови. Восстанавливать было нечего — все контакты, все фото Мадины и Ясина остались в том телефоне. Я был вырезан из их жизни, как осколком из мяса.

А потом — госпиталь, долгие месяцы, когда единственной мыслью было выжить, чтобы вернуться к ним.

В честь моего возвращения родня в селе затеяла праздник. Столы ломились, все смеялись, обнимали меня. А мне было не до того. Каждый смех, каждое поздравление — все это было белым шумом. Я выцарапал у тетки телефон Алана, ушел в другую комнату и набрал номер.

— Алло? — его голос был спокоен, как всегда.

— Брат. Это я.

Короткая пауза.

— Жив. Где ты?

— В селе. Где Мадина? Где Ясин?

— В городе. У меня. Приезжай.

Он не стал ничего объяснять по телефону. Не стал упрекать. Просто “приезжай”. Я сорвался с места, не оглядываясь на праздник, оставив всех за столом.

Машина остановилась у серой пятиэтажки. Алан ждал меня у подъезда, засунув руки в карманы пальто.

— Где она? Дома? — нетерпение подгоняло, едва поприветствовав, уже было рванул к двери, но он остановил меня жестом.

— Они на площадке, через дорогу. На качелях.

Сердце екнуло.

Небольшая детская площадка, утопающий в декабрьской мгле. И вот я увидел их. Сначала Ясина — он качался на качелях, смеясь, и его смех пронзил меня острее любого снаряда. Потом я увидел ее.

Мадина стояла рядом, прислонившись к опоре качелей. В просторной куртке, под которой угадывались плавные, мягкие линии ее фигуры. Лицо… Боже, какое у нее было лицо. Умиротворенное, светлое, с неуловимой грустинкой в уголках губ, которая сводила меня с ума всегда. Она смотрела на Ясина, и все ее существо дышало такой тихой, материнской силой, что у меня перехватило дыхание. Я не мог насмотреться.

Поворот головы, она услышала мои неуверенные шаги по грязному асфальту. Увидела мое приближение.

Время остановилось.

Ее глаза округлились, губы приоткрылись. Она побледнела так, что стала похожа на призрак, и инстинктивно вцепилась в холодный металл качелей, будя ища опору. А мой взгляд, скользнув по ее лицу, упал вниз и… уперся.

В аккуратный, высокий холмик ее живота, ясно проступающий даже под объемной курткой.

Мир рухнул, разбиваясь на осколки.

Я стоял, парализованный, переваривая этот шок. Боль в ноге, холод, шум города — все исчезло. Осталась только она, эта оглушающая новость, и рой вопросов в моей голове:

Мля, как так то? Я опоздал? Какого ядреного корня!

Рядом возник Алан. Он молча подошел и припечатал меня по плечу, выдернув из ступора.

— Ну что, брат, — сказал он беззлобно, но с укором. — Накосячил ты знатно. Я, можно сказать, заколебался разгребать все, что ты после себя оставил.

Я медленно повернул к нему голову.

— Этот… — я кашлянул, с трудом выталкивая слова. — Этот тоже не твой?

Алан фыркнул.

— Нет, ты что. Этот точно твой. С головы до пят, с твоим упрямством и твоими глазами. Я, слава богу, здесь ни при чем.

Я пропер ладонями лицо, пытаясь стереть оцепенение, физически ощущая, как попускает, сковавшее напряжение.

Мир собрался заново за одно мгновение.

Это… мой? Неужели та единственная ночь весной, украденная у судьбы, дала свои плоды?

Потом развернулся и, не сдерживая силы, припечатал этого поганца в ответ по плечу, вкладывая в этот жест всю свою, звериную благодарность.

— Спасибо тебе за это, — прохрипел я. — Но, предупреждать надо!

Алан отшатнулся, кряхтя.

— Полегче, герой! Мы вообще не могли тебя найти, что я должен был делать?

— Да ты совсем одряхлел на своей непыльной работе! — рассмеялся я, облегченно посмеиваясь, затапливаясь счастьем освобождения. — Мирная жизнь тебя испортила!

— Посмотрю на тебя через пару лет, — буркнул он, — надеюсь ты к нам надолго?

— На этот раз да, — поморщившись, перевалился на здоровую ногу. — По состоянию здоровья.

Он покосился на мою ногу и затем на Мадину.

— Иди уже к ней, дурак. Потом расскажешь.

В груди взорвалось, жаркое и всепоглощающее. Я забыл про боль, про хромоту, забыл все на свете. Я пошел к ней. Шаг. Второй. Она не шевелилась, смотря на меня широко раскрытыми глазами, по безупречной щеке коротко скатилась одна-единственная, прозрачная слеза.

Я не смог произнести ни слова, просто подошел и сгреб ее в объятия, как мечтал все эти месяцы в аду. Обнял, чувствуя под ладонью твердый, живой изгиб её живота, укрывая ее своим телом от всего мира.

Она всхлипнула, коротко и бессмысленно, и прижалась ко мне, маленькое хрупкое тело сотрясали беззвучные рыдания.

— Тише, тише, моя девочка, — прошептал я в ее макушку, пахнущую домом. — Все. Все позади. Я вернулся. Как обещал.

Я опустил голову и поцеловал ее лоб, потом — ту самую слезу на щеке.

Было плевать на взгляды прохожих. Мое счастье в мои руках, в моем сердце, навсегда.

— Вы… — мой голос сорвался, и я начал снова, глядя ей прямо в глаза. — Вы двое… нет, трое… — я положил руку ей на живот, и он ответил мне сильным, уверенным пинком. Я рассмеялся сквозь навернувшиеся слезы. — Вы самый лучший подарок, какой только могла преподнести мне жизнь.

— Я думала… — ее голос сорвался и больше она не смогла произнести ни слова, уткнувшись в мое плечо.

Ясин, забыв про качели, подбежал и вцепился в мою ногу, обнимая нас обоих. Я прижал его к себе, завершив круг. Моя семья. Вся. Здесь.

Алан не подходил, давая нам эту минуту наедине.

Мы направились к дому. Алан следовал рядом.

— Так, слушайте сюда, молодые родители, — сказал он, выпуская струйку пара на морозный воздух. — Меня зовут в интернатуру в Воронеж. Ехать этой весной, после сессии. Так что вы уж тут как-нибудь сами без меня разбирайтесь, папаша, — он снова хлопнул меня по плечу, уже осторожнее.

— Мы в Москву поедем, — сказал я твердо, глядя на Мадину. Она смотрела на меня с безграничным доверием. — У меня там одна тема намечается. Работа. Потом глядишь, своя квартира. Все будет. Все.

В подъезде пока Мадина поднималась с Ясином, я остановил Алана внизу.

— Спасибо, брат, — сказал я снова, потому что других слов не было. — За все.

— Да ладно, — он отмахнулся. — Главное, что живой. И… — он кивнул наверх, — вспомнил наконец?

Да. Я вспомнил. Лежа в госпитале, под капельницами, в полудреме, меня накрыло волной того самого воспоминания, которое показалось сном поутру. Только это был не сон.

Темный двор после ее свадьбы. Она, в слезах, убегающая ото всех. Я, поймавший ее за руку. Запах цветущих деревьев и ее дрожь.

“ Ты наваждение, — бормотал я тогда, пьяный от горя и вины. — Сон. Уйди по-хорошему ”.

Но она не ушла. Она осталась и смотрела на меня, ее прекрасный взгляд убивал всю волю во мне. Волю уйти и оставить.

И я подумал: раз уж это сон, раз уж это не по-настоящему… то можно отпустить себя. Насладиться запретным. Хотя бы в этой нереальности.

Но это была реальность. Единственная и неповторимая. Которая подарила мне сына тогда. И которая дарит мне дочь сейчас.

Поднялся по лестнице, превозмогая боль. Открыл дверь. Мадина стояла посреди комнаты, сняв куртку, и теперь ее беременность была видна во всей своей прекрасной, неоспоримой очевидности. Она улыбалась мне, в ее глазах светилась любовь, ни упрека, ни боли. Только любовь.

Я подошел, сгребая ее снова в охапку, хотелось стоять так бесконечно, взял ее милое лицо в свои шершавые ладони.

— Все плохое позади, — сказал я, стараясь вложить всю силу клятвы. — С этого дня и навсегда. Мы дом друг для друга.

— Я так люблю тебя, Руслан, так сильно. Я каждый день молилась за твою жизнь.

Ее слова падают мне в душу, как горячие угли, прожигая насквозь всю накопленную за эти месяцы боль и одиночество. Я смотрю в ее глаза, полные слез, и вижу в них отражение всего, что чувствую сам, эту безумную, всепоглощающую потребность быть частью друг друга. Ее любовь обволакивает меня, как целебный бальзам, смывая пыль чужих дорог и запах пороха. И я понимаю, что молился небесам, за нее не зря. Все это время я искал дорогу не домой, а к ней. И теперь, наконец, я дома.

Прижав к себе любимую, я наконец почувствовал, как невыносимая тяжесть разлук и тайн слетела с моих плеч. Мы вместе и снова свободны.

И это самое офигенное начало новой жизни.

* Руслан *

Выжженное пространство, не спрятаться. Бег по пересеченной местности, пригнувшись, каждый мускул напряжен до предела. И вдруг резкая, жгучая боль пронзает бок, будто проткнули раскаленным штырем. Вторая боль впивается в ногу, и я падаю как подкошенный. Накрываю голову руками, дожидаясь окончания свиста. Ногу разрывает от боли, будто режут по живому.

Пытаюсь ползти, но знаю — это конец, наши слишком далеко, а крови чересчур много. До своих не доползти. Я больше не увижу Мадину… Ясина… Это отчаяние, леденящее душу убивает всякую надежду…

Кричу, что есть мочи выпуская это отчаяние.

— Руслан, это сон, Руслан!

Нежное прикосновение к щеке вырывает меня из кошмара. Инстинкт срабатывает быстрее мысли — я резко переворачиваю хрупкое тело под собой, нависаю, сердце колотится где-то в горле. И только сейчас, в полумраке нашей московской однушки, до меня доходит: тишина. Не пахнет порохом, пахнет молоком и детским кремом.

— Мадина, — выдыхаю я, прислоняясь лбом к ее лицу, и одно лишь ее имя возвращает меня с того света.

Впиваюсь взглядом в ее глаза — в них нет страха, только бесконечное понимание.

— Прости… — Падаю обратно на подушку, смахиваю ладонью влагу с лица, стирая остатки кошмара. — Испугал?

— Нет, Рус, — ее тихий голос внушает спокойствие, мягкая ладонь ложится на мое плечо, и это простое прикосновение лечит лучше любых лекарств. — Просто сон приснился, — оправдываюсь снова.

Он снится мне почти каждую ночь. Одно и то же. Свист, кровь, ледяное чувство потери. Мысль, что я навсегда промахнулся мимо своего единственного счастья.

Все позади — убеждаю себя. Я больше не вернусь в тот кошмар.

Мы в Москве. Мой старый сослуживец, Леха, без лишних слов всучил ключи от этой однушки на отшибе.

— Плати за коммуналку, и ладно, — сказал он тогда.

Пока я мучаюсь на реабилитации, заново учусь владеть своей ногой, которой больше всего досталось, Леха пристроил меня в службу безопасности одного банка. Не геройская работа — сидеть в душной каморке перед мониторами, но она дает мне ощущение, что я хоть что-то стою. Что могу обеспечить и защитить свою семью.

В кроватке рядом завозилась дочурка, начала кряхтеть и мяукать, как слепой котенок.

Мадина, не дожидаясь плача, ловко подхватывает малышку и садится на край кровати ко мне спиной, заслоняя ее от меня. Она всегда прячет это таинство, смущается. А я так люблю смотреть на нее в эти минуты. Эту ее девчачью стыдливость, за которой скрывается крепкая выдержка.

Она укачивает ее расхаживая по комнате туда сюда, свет ночника освещает проход между кроватью и диваном.

— Дай мне Ясминку, — прошу я, и сердце по-дурацки замирает от следующего слова. — Жена.

Оно все еще кажется мне нереальным. Моя жена. Она оборачивается, и в ее глазах танцуют смешинки. Осторожно передает мне маленький, теплый комочек.

Ясминке уже три месяца, а она все еще такая крошечная, что кажется, ее можно нечаянно сломать. Вспоминаю, как впервые увидел ее через стекло палаты маленький спящий кулечек. Вспоминаю эти адские часы в роддоме, когда решалась их жизнь. Я метался по коридору, сжимая ладошку перепуганного Ясина.

Эти часы подарили первые седые волосы на моих висках. С той ночи, когда я понял, что могу потерять их снова. Только Алан, примчавшийся по первому зову, и Ясин, вцепившийся в мою руку, не дали мне свалиться в пропасть. Переезжали в столицу многим позже, когда все устаканилось и Мадину выписали с дочкой.

— Ложись, поспи, любимая, — говорю я, и слова слетают с губ сами собой, наполняя меня теплом и странной, мальчишеской гордостью. Она — моя. Навсегда. — Я укачаю.

Укладываю дочку себе на грудь. Она возится, кряхтит, смотрит на меня своими бездонными черными глазками. Замирает, хмурится. Я нежно глажу ее крошечную спинку, и вот она, выдохнув, устало укладывает головку мне на грудь. Ее ровное дыхание скоро становится размеренным. Она засыпает.

Ясин сопит напротив, на диванчике, свернувшись калачиком. Тесно нам тут, — думаю я, глядя на сына. Надо искать другую квартиру. С детской. Обязательно с детской. Сейчас как раз идут последние формальности. После цивильного развода Алана и Мадины я оформляю детей на себя. Скоро мои Ясин и Ясминка станут носить мое отчество, как им и положено. Не просто Вахабовы, а мои кровные, законные наследники.

— Знаешь, Аленка тоже в Москве, — тихо говорит Мадина, уже почти во сне. — Давно. Я так хочу ее найти.

Упоминание сестренки Ахметовой вскрывает старую боль. Алан так и не признался ей. Пронес свою любовь через все годы, как ношу. Что ж, видно, это наша фамильная черта, Вахабовы такие — однолюбы.

— Найду, — тихо, чтобы не разбудить детей, говорю я в потолок. — Обещаю. Я сделаю все, чтобы их отыскать. Не переживай, любимая.

Под моей ладонью ровно дышит моя дочурка. Рядом спит моя жена. В двух шагах — сын безмятежно смотрит сны. Впереди — целая жизнь. И я сделаю ее счастливой. Для всех них.

ღ ღ ღ КОНЕЦ ღ ღ ღ

_______________

Другие истории цикла

“Так любит Кавказ”

История второго брата Вахабова Алана и светловолосой красавицы Аленки

“Я не выйду за тебя, Вахабов!”

— Я не выйду за тебя, Вахабов! — сказала она, когда в последний раз видел ее. Теперь она гуляет на моей свадьбе и я стараюсь не смотреть в ее сторону. Глаза — слабость моя, они ищут ее везде, где бы она ни оказалась.

Свадьба любимой сестрички, а я не могу порадоваться за нее, постаралась бы вовсе не приезжать, если бы знала, кто жених. Вахабов — моя первая и теперь уже навсегда неразделенная любовь.

Я уеду из родного села и сделаю все, чтобы никогда больше не возвращаться, и не мешать их семейному счастью.

Спустя десять лет нам предстоит работать вместе, и предательские чувства, давно похороненные и канувшие в забытие, восстают как феникс из пепла. Как убить их вновь, не представляю, рядом с ним годами спящие чувства оживают.

И еще одна история о Кавказе, где любовь и месть тесно переплетены

“Заклятая официантка”

Он думал, она — простая официантка. Она не знала, что он — сын врага. Их запретное свидание разожжет войну, которая держалась на грани десятилетиями.

Третья история «Чужая невеста. Сделаю своей»

— Вы не можете меня здесь удерживать, не имеете права! Я замуж выхожу! Сегодня!

— Да, — спокойно произносит мужчина, будто в насмешку подтверждая мои слова.

Смуглое лицо едва вздрагивает в непонятной мне эмоции и тут же расслабляется.

— Ты выходишь замуж. За меня. — оглушительно звучит его утверждение.

— Нет! Ни за что я не выйду за вас! Вы… старый!

Самый счастливый день в моей жизни обернулся кошмаром. Мне предстоит выйти замуж за нелюбимого.