Историю делали мужчины, писали ее тоже они; потому ничтожно мало женских имен мы находим в исторических источниках. Но они есть, они пришли к нам сквозь толщу тысячелетий и, значит, достойны, чтобы мы их знали.

В истории Рима времен республики женщины почти не упоминаются в источниках; исключение составляют разве что весталки — жрицы одного из самых почитаемых культов.

Это вполне объяснимо. Во все времена человечеству требовались сенсации; поэтому на страницы произведений античных авторов куда чаще попадали не хорошие матери или жены, а весталки, нарушившие обет целомудрия и похороненные за свой грех заживо. Что можно было написать интересного о почтенной матроне, посвятившей свою жизнь домашнему очагу? Иных забот во времена республики на слабый пол и не возлагалось.

Римские писатели также проповедовали традиционные женские добродетели: покорность, благочестие, целомудренность, любовь к мужу, заботу о детях. Однако женщинам постепенно становилось тесно в придуманных мужчинами рамках, их все меньше удовлетворяла роль, отведенная общественным мнением. Если Ливия, жена Августа, и его дочь Юлия, согласно старинному римскому обычаю, прядут шерсть вместе с рабами, то это их не единственное и не главное занятие. Жены, ближайшие родственницы императоров желают пользоваться частью огромной власти мужей, отцов, братьев и, в силу своих качеств и положения, наравне с мужчинами вершить судьбами мира.

В императорском Риме умные, образованные, энергичные представительницы слабого пола не только добиваются права на часть власти мужчин, но и ломают стереотипы о месте женщины в обществе. Многие из них пользуются огромным влиянием среди населения империи, они становятся настоящими помощницами мужьям в деле управления государством. Эта несвойственная женщинам роль, как ни странно, воспевается античными авторами: наиболее яркий пример — жена императора Траяна — Плотина.

Их звезды вспыхивали ярким светом над миром, которым правили мужчины. Они пробирались сквозь законы и предрассудки, расталкивали локтями представителей противоположного пола, проникали на их сокровенную территорию.

Не все женщины, оказавшись у власти, использовали свое положение на благо общества. Одержимые безумными мечтами, они несли на алтарь власти все, что было у них святого, и собственные жизни. Часто они восходили к вершине, по дороге запятнав себя кровью родни, чтобы спустя недолгое время пасть жертвами других своих родственников.

Туллия была дочерью римского царя Сервия Туллия (правил в 578–534 годах до н. э.). Он не принадлежал к царскому роду и, очевидно, пришел к власти случайно; античные авторы не обошлись без фантастических подробностей в его биографии.

Мать будущего римского царя, Окрисия, жила в Корникуле и приходилась женой первому в городе человеку. Она была беременна, когда римляне захватили город и убили мужа, но далее судьба оказалась благосклонной к пленнице. «Она была опознана среди прочих пленниц, за исключительную знатность свою избавлена римской царицей от рабства и родила ребенка в доме Тарквиния Древнего» (Ливий).

Овидий предлагает более необычную версию рождения Сервия Туллия:

О необычном свечении упоминает и Флор: «...ореол вокруг головы предвещал ему славу».

Как ни трудно поверить всему этому, но мальчике детства отличался небывалыми способностями и талантами. «Юноша вырос с истинно царскими задатками, и, когда пришла пора Тарквинию подумать о зяте, никто из римских юношей ни в чем не сумел сравниться с Сервием Туллием; царь просватал за него свою дочь. Эта честь, чего бы ради ни была она оказана, не позволяет поверить, будто он родился от рабыни и в детстве сам был рабом» (Ливий).

Далее произошло то, что весьма часто происходило в царственных домах: непутевые сыновья Тарквиния посчитали, что отец правит слишком долго и пора бы освободить для них трон. На тридцать восьмом году правления Тарквиний пал от рук наемных убийц. Но все старания молодых Тарквиниев оказались напрасными: царица Танаквиль сделала все, чтобы римским царем стал Сервий Туллий. Он к этому времени «был в величайшей чести не у одного царя, но и у отцов, и простого народа» (Ливий).

Правил Туллий весьма разумно, он ввел для римлян много полезных законов, укрепивших могущество государства. «Он также покорил сабинов, присоединил к Риму три холма— Квиринал, Виминал и Эсквилин, укрепил рвами городские стены» (Евтропий). И римляне любили царя, нисколько не беспокоясь его темным происхождением. Но видимо, Сервий Туллий чувствовал вину перед родом Тарквиниев за то, что невольно забрал у него власть, и пытался примириться с прежней династией. «Чтобы у Тарквиниевых сыновей не зародилась такая же ненависть к нему, как у сыновей Анка к Тарквинию, Сервий сочетает браком двух своих дочерей с царскими сыновьями Луцием и Аррунтом Тарквиниями. Но человеческими ухищрениями не переломил он судьбы: даже в собственном его доме завистливая жажда власти все пропитала неверностью и враждой» (Ливий).

Дочерей женил Туллий с большим умыслом, учитывая их характер. «У Сервия Туллия одна дочь была жестокого, а другая кроткого нрава; когда он увидел, что сыновья Тарквиния по своему нраву такие же, он для смягчения суровости одних противоположными характерами других выдал жестокую свою дочь за кроткого, а кроткую — за жестокого сына Тарквиния» (Аврелий Виктор). Но старания Сервия Туллия, наоборот, привели к самым страшным последствиям.

«Туллия-свирепая тяготилась тем, что не было в ее муже никакой страсти, никакой дерзости. Вся устремившись к другому Тарквинию, им восхищается она, называет настоящим мужчиной и порождением царской крови, презирает сестру за то, что та, получив настоящего мужа, не равна ему женской отвагой. Сродство душ способствует быстрому сближению — как водится, зло злу под стать, но зачинщицею всеобщей смуты становится женщина. Привыкнув к уединенным беседам с чужим мужем, она самою последнею бранью поносит своего супруга перед его братом, свою сестру перед ее супругом. Да лучше бы, твердит она, и ей быть вдовой, и ему безбрачным, чем связываться с неровней, чтобы увядать от чужого малодушия, — скоро, скоро у себя в доме увидела бы она ту царскую власть, что видит она сейчас у отца. Быстро заражает она юношу своим безрассудством. Освободив двумя кряду похоронами дома свои для нового супружества, Луций Тарквиний и Туллия-младшая сочетаются браком, скорее без запрещения, чем с одобрения Сервия» (Ливий).

Первый успех придал сил Туллии Младшей и вместе с тем лишил ее обычных человеческих чувств и даже животных инстинктов — слишком близка была заветная мечта. Волчица испытала вкус крови, и он ей понравился. «С каждым днем теперь сильнее опасность, нависшая над старостью Сервия, над его царской властью, потому, что от преступления к новому преступлению устремляется взор женщины и ни ночью, ни днем не дает мужу покоя, чтобы не оказались напрасными прежние кощунственные убийства» (Ливий).

Что может сделать слабая женщина, чтобы добиться желанной цели? Естественно, соблазнить мужчину на новое преступление. Овидий так описывает происходящее:

Тарквиний, вдохновленный Туллией Младшей, вербует себе сторонников среди сенаторов. Подарки и щедрые обещания делают свое дело. Всегда и везде существует оппозиция власти, а если ее щедро подкормить — она становится необычайно сильна. «Убедившись, наконец, что пора действовать, он с отрядом вооруженных ворвался на форум. Всех объял ужас, а он, усевшись в царское кресло перед курией, велел через глашатая созвать отцов в курию, к царю Тарквинию. И они тотчас сошлись, одни уже заранее к тому подготовленные, другие — не смея ослушаться, потрясенные чудовищной новостью и решив вдобавок, что с Сервием уже покончено» (Ливий).

Сервий Туллий был еще жив и здрав, и Тарквиний неутомимо принялся порочить его перед толпой запуганного народа: он говорил, что Римом правит царь, рожденный рабыней, что получил он царство после ужасной смерти Тарквиния в дар от женщины...

«Во время этой речи явился Сервий, вызванный тревожной вестью, и еще из преддверия курии громко воскликнул: «Что это значит, Тарквиний? Ты до того обнаглел, что смеешь при моей жизни созывать отцов и сидеть в моем кресле?» Тарквиний грубо ответил, что занял кресло своего отца, что царский сын, а не раб — прямой наследник царю, что раб и так уж достаточно долго глумился над собственными господами» (Ливий).

Туллия морально подготовила мужа к убийству собственного отца, а физически расправиться с древним стариком не стоило большого труда. Тарквиний схватил тестя в охапку и сбросил с лестницы. «Царские прислужники и провожатые обращаются в бегство, а сам Сервий, потеряв много крови, едва живой, без провожатых пытается добраться домой, но по пути гибнет под ударами преследователей, которых Тарквиний послал вдогонку за беглецом. Считают, памятуя о прочих злодеяниях Туллии, что и это было совершено по ее наущению. Во всяком случае, достоверно известно, что она въехала на колеснице на форум и, не оробев среди толпы мужчин, вызвала мужа из курии и первая назвала его царем.

Тарквиний отослал ее прочь из беспокойного скопища; добираясь домой, она достигла самого верха Киприйской улицы, где еще недавно стоял храм Дианы, и колесница уже поворачивала вправо к Урбиеву взвозу, чтобы подняться на Эсквилинский холм, как возница в ужасе осадил, натянув поводья, и указал госпоже на лежащее тело зарезанного Сервия. Тут, по преданию, и совершилось гнусное и бесчеловечное преступление, памятником которого остается то место: его называют «Проклятой улицей». Туллия, обезумевшая, гонимая фуриями-отомстительницами сестры и мужа, как рассказывают, погнала колесницу прямо по отцовскому телу и на окровавленной повозке, сама запятнанная и обрызганная, привезла пролитой отцовской крови к пенатам своим и мужниным. Разгневались домашние боги, и дурное начало царствования привело за собою в недалеком будущем дурной конец» (Ливий).

Тарквиний даже не позволил похоронить отца своей жены, оправдывая это решение тем, что Ромул (первый римский царь) тоже исчез без погребенья. Далее он перебил всех сенаторов — сторонников Сервия Туллия. Но власть, добытая столь отвратительным способом, не была прочной.

Закончилось время чудовищ-супругов после того, как сын Тарквиния — Секст, влюбившись в замужнюю женщину Лукрецию, угрозами овладел ею. Лукреция не смогла перенести позора и вонзила кинжал себе в сердце. Смерть невинной женщины оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения римлян. Они вспомнили грехи царского семейства, коих было немало. «Упомянуто было и гнусное убийство царя Сервия Туллия, и дочь, переехавшая отцовское тело нечестивой своей колесницей; боги предков призваны были в мстители. Вспомнив обо всем этом, как, без сомненья, и о еще более страшных вещах, которые подсказал ему живой порыв негодованья, но которые трудно восстановить историку, Брут воспламенил народ и побудил его отобрать власть у царя и вынести постановленье об изгнании Луция Тарквиния с супругою и детьми... Среди этих волнений Туллия бежала из дома, и, где бы ни появлялась она, мужчины и женщины проклинали ее, призывая отцовских богинь-отомстительниц» (Ливий).

Секст Тарквиний, совершивший насилие над Лукрецией, «был убит из мести старыми недругами, которых нажил в свое время казнями и грабежом» (Ливий).

Полученная неправедным путем власть была с позором потеряна навсегда. Причем в 509 году до н. э. римляне отказались не только от династии Тарквиниев, но от царской власти вообще. «С тех пор стали избирать вместо одного царя двух консулов по той причине, что, если бы один из них захотел причинить зло, другой, обладая такой же властью, мог бы ему воспрепятствовать. И было определено, чтобы не имели они власти больше года, дабы чрезмерно не возгордились от постоянного правления и всегда чувствовали себя гражданами, памятуя, что через год будут они вновь частными лицами» (Евтропий).

Луций Тарквиний, впрочем, еще надеялся вернуть трон с помощью чужеземного войска. «На следующий год все тот же Тарквиний, стремясь получить обратно свое царство, пошел на римлян войной, имея союзником Порсену, царя этрусков, и едва не захватил Рим, но все же вновь был побежден. На третий год после изгнания царей Тарквиний так и не сумел овладеть престолом, и Порсена, заключив с римлянами мир, перестал оказывать ему помощь. Тогда Тарквиний перебрался в Тускул, город, находящийся недалеко от Рима, и там, проведя 14 лет на положении частного лица, состарился вместе со своей женой» (Евтропий).

В душе римляне всегда оставались сухопутным народом и с предубеждением относились к соленой воде. Однако после Первой Пунической войны (264–241 годы до н. э.) у Рима появились островные провинции и волей-неволей приходилось осваивать мореходство, строить торговый флот. Тирренское море, омывающее западную сторону Италии, Сицилию, Корсику и Сардинию, было освоено в кратчайшие сроки.

Аппетит приходит во время еды. О восточные берега Италийского полуострова плескались волны Адриатического моря. По нему можно добираться до Греции, а дальше сказочный Восток. Глаза италийских купцов горели алчным огнем, когда они планировали освоение Адриатики.

Имелся и чрезвычайно удобный порт на берегу Адриатического моря — Брундизий. Этот древний город перешел под власть римлян в 266 году до н. э. Римляне скоро оценили его преимущества и в конце Первой Пунической войны прочно в нем обосновались.

Казалось, чего проще: есть великолепные гавани, море — осталось нагрузить корабли и плыть в далекие края, чтобы торговать и получать удовольствие от созерцания заморских чудес. Не тут-то было: на Адриатическом море римляне столкнулись с такой проблемой, что разом отпала охота плавать на торговых кораблях. А виной тому стала женщина...

Отец Софонибы — «Гасдрубал, сын Гисгона, был первым человеком в государстве по родовитости, по своей славе, по богатству...» (Ливий). Он много лет сражался вместе с братьями Ганнибала в Испании. Когда Иберия оказалась потерянной для карфагенян, Гасдрубал перебрался в Африку. На его плечи легла защита Карфагена.

Самой боеспособной частью пунийского войска была нумидийская конница — это благодаря ей карфагеняне одержали множество побед, в том числе в знаменитой битве при Каннах. Недаром Карфаген любой ценой стремился заполучить воинственных всадников, гордая пунийская знать не гнушалась даже родством с вождями полудиких племен. Так, Гамилькар Барка, отец Ганнибала, выдал дочь за нумидийца, чтобы иметь в распоряжении отряд его воинов.

Гасдрубал обладал именно тем, чего так жаждали нумидийские вожди. Красавица Софониба, еще не достигшая брачного возраста, без долгих раздумий была обещана Масиниссе — сыну царя из племени массилиев. Юноша, привязанный прелестными цепями к Карфагену, долгое время сражался под началом будущего тестя в Испании.

Но вот беда... У нумидийцев «в Ливии было множество царей, каждый над своей частью, выше же всех был Сифакс, имевший и у других племен исключительный почет» (Аппиан). И этот Сифакс воспылал страстью к дочери Гасдрубала. И коль скоро ему, самому сильному из нумидийских царей, не спешили доставить очаровательную Софонибу, то Сифакс принялся грабить владения Карфагена. Более того, он заключил союз с Публием Сципионом и готовился нанести сокрушительный удар в спину пунийцам.

Пришлось карфагенянам прибегнуть к самому грозному оружию: Софонибу представили взору Сифакса. И страшный враг в мгновенье ока превратился в преданного друга. Помолвку с Масиниссой немедленно расторгли, а дочь Гасдрубала выдали замуж за Сифакса. Причем все это свершилось, как утверждают источники, без ведома ее отца.

По свидетельству Аппиана, «узнав об этом, Гасдрубал был глубоко оскорблен за юношу и за дочь, которые оба подверглись оскорблению, но хотел вместе с тем помочь отечеству». Отца красавицы настолько волновало несдержанное слово по отношению к Масиниссе, что Гасдрубал (чтобы избавиться от чувства вины) решил его... убить. Для этой цели он подослал к Масиниссе убийц.

Но Гасдрубал явно недооценил бывшего кандидата в зятья. Тот благополучно избежал смерти и покинул Испанию. Впрочем, в Африке он тоже не почувствовал себя в безопасности. С потерей невесты беды Масиниссы только начались: для него наступили годы жестокой борьбы — с блестящими победами, сокрушительными поражениями, годы походной жизни, полной лишений и опасностей. В общем, он доставил немало хлопот и бывшему тестю, и нынешнему мужу Софонибы, и всей Северной Африке.

В это время дела Ганнибала, который еще находился в Италии, были не очень хороши. Он блестяще разбил римлян в первых сражениях войны, он уничтожал их десятками тысяч, но лишить мужества не смог. Тем временем понемногу многолетняя война обескровила его войско.

А римляне настолько осмелели, что решили перенести войну в Африку, в самое сердце карфагенских владений. Главой заморской экспедиции назначили Публия Корнелия Сципиона, до этого времени успешно сражавшегося в Испании. Именно там Сципион заключил союз с Сифаксом, которого с помощью Софонибы переманили на свою сторону карфагеняне.

Военные приготовления Сципиона, конечно же, стали известны пунийцам. Гасдрубал тревожился — он помнил, что его зять связан договором с Публием Сципионом и этот союз формально существует до сих пор. Поэтому Гасдрубал, зная, «насколько лживы и неверны варвары; боясь, что женитьба не удержит Сифакса, если Сципион появится в Африке, заставил нумидийца, еще пылавшего любовью (тут пошли в ход и ласковые уговоры молодой), отправить послов в Сицилию к Сципиону: пусть тот не полагается на его прежние обещания и не переправляется в Африку. Он, Сифакс, связан брачными узами с карфагенянкой, дочерью Гасдрубала, связан союзом с карфагенским народом. Вот чего он желает: пусть римляне воюют с карфагенянами вдали от Африки, как воевали прежде; Сифакс не хочет быть втянут в их спор, не хочет, присоединившись к одной из сторон, нарушить договор с другой. Если Сципион будет упорствовать и подступит с войском к Карфагену, Сифакс будет вынужден сражаться за Африку, за землю, где он родился, за отчизну своей жены, за ее отца и ее дом» (Ливий).

Потеря союзника была весьма чувствительна для Сципиона, но, конечно, не могла заставить его отказаться от планов вторжения в Африку.

Спорный вопрос: хорошим или плохим полководцем был Сципион, но дипломатом он был великолепным. Еще в Испании он понял, что «нумидийцы Масиниссы — главная сила всей вражеской конницы» (Ливий), и вступил с ним в переговоры. Тогда Масиниссе не было никакого смысла менять красавицу невесту на Сципиона. Но времена изменились: козни самих карфагенян доставили Сципиону превосходного нумидийского воина-царя, хотя и лишили мощного союзника в Африке — Сифакса. Насколько полезна была подобная рокировка карфагенянам, проведенная с помощью Софонибы, — покажут последующие события. Ныне же Масинисса жаждал мести и готов был служить любому, кто поможет рассчитаться за все его беды.

Весной 204 года до н. э. флот Сципиона из сорока военных и четырехсот грузовых судов благополучно пересек Средиземное море и высадился недалеко от Утики. В начале кампании к Сципиону присоединился Масинисса. Воинов он привел немного: по оценкам разных источников, от двухсот до двух тысяч — то были не лучшие времена нового союзника Сципиона. Однако Масинисса был великолепным стратегом и прекрасно освоил тактику военных действий карфагенян и римлян. Он превосходно знал местность, на которой римлянам предстояло вести войну. Масиниссе неизменно сопутствовала удача в бесконечных авантюрах (самая большая удача его состояла в том, что он до сих пор оставался жив) — и это было немаловажно. Человек, которому покровительствуют боги, внушал римлянам уважение.

Счастье сопутствовало Сципиону: с помощью хитрости он нанес Гасдрубалу и его зятю Сифаксу жесточайшее поражение. Руки у Сифакса опустились, он хотел бы выйти из игры, но вмешалась жена — «обливаясь горькими слезами, она умоляла Сифакса не бросать ее отца и отечество, не допустить Карфагену погибнуть» (Ливий).

И сложилось так, что в одной из битв Сифакс и Масинисса сошлись друг против друга в качестве полководцев. Сифаксу не повезло, под ним была тяжело ранена лошадь, он упал, а подняли его уже воины Масиниссы.

Потеряв вождя, его войско помышляло не о борьбе, а лишь о спасении. Большая часть беглецов укрылась в Цирте — столице Нумидии. Впрочем, главный город Сифакса сдался без борьбы, едва его защитники увидели у стен своего царя, закованного в цепи.

Лишь один человек продолжил борьбу с римлянами — то была жена Сифакса, дочь Гасдрубала и бывшая невеста Ма-синиссы. Сражалась Сафониба единственно доступным ей способом. Она упала на колени перед отверженным когда-то женихом и покорно просила: ««Смилуйся над умоляющей: реши сам судьбу твоей пленницы, но не допусти ей оказаться во власти надменного и жестокого римлянина. Будь я только женою Сифакса, я и то предпочла бы положиться на честность нумидийца, своего земляка, а не чужака-иностранца. Чем страшны римляне карфагенянке, дочери Гасдрубала, ты знаешь. Если иначе нельзя, молю и заклинаю тебя, освободи меня смертью от власти римлян».

Она была в расцвете юности, на редкость красива; в ее просьбах, когда она, то обнимая колени Масиниссы, то беря за руку, молила не выдавать ее римлянину, звучало столько ласки, что душу победителя переполнило не только сострадание... — пленница пленила победителя. Подав ей правую руку, Масинисса пообещал исполнить все ее просьбы и ушел во дворец» (Ливий).

Уединившись в покоях Сифакса, Масинисса начал думать о том, как сдержать данные обещания. Впрочем, решение приняло сердце: победитель Сифакса в тот же день при-. казал готовиться к свадьбе. Несчастный надеялся, что ни Гай Лелий (римский полководец, который разделил с Масиниссой победу над Сифаксом), ни Сципион не посмеют распоряжаться судьбой Сафонибы, превратившейся из пленницы в его супругу.

Но надежды Масиниссы не оправдались. «Когда свадьбу справили, явился Лелий; он был так раздосадован, что собирался отправить Софонибу прямо с брачного ложа к Сципиону вместе с Сифаксом и прочими пленными» (Ливий). Как утопающий хватается за соломинку, так Масинисса слезно упрашивал Лелия ничего не предпринимать в отношении карфагенянки до встречи со Сципионом. Пусть, мол, тот решит, «с кем из двух царей должна разделить судьбу Сафониба».

Недолго наслаждался Масинисса семейным счастьем.

Сципион, узнав о выборе Масиниссы, пришел в великий ужас. Накануне он допрашивал Сифакса. Диалог римского военачальника и поверженного врага передает Аппиан Александрийский: «Сципион же спрашивал Сифакса: «Какой демон заставил тебя, бывшего мне другом и побуждавшего меня прийти в Ливию, обмануть богов, которыми ты клялся, обмануть вместе с богами римлян и предпочесть воевать в союзе с карфагенянами вместо союза с римлянами, которые недавно помогли тебе против карфагенян?» Тот же сказал: «Софониба, дочь Гасдрубала, которую я полюбил себе на гибель. Она сильно любит свое отечество и способна всякого склонить к тому, чего она хочет. Она меня из вашего друга сделала другом своего отечества и из такого счастья ввергла в это бедствие. Тебя же я предупреждаю, ибо нужно, чтобы, став вашим другом и избавившись от влияния Софонибы, я хранил бы теперь вам твердую верность: берегись Софонибы, чтобы она не увлекла Масиниссу к тому, чего она хочет. Нечего надеяться, что эта женщина перейдет когда-либо на сторону римлян: так сильно она любит свой город».

Сифакс хотел только одного: не допустить, чтобы более удачливый соперник держал в объятьях Софонибу!

Если бы Сифакс повел речь в другом направлении, возможно, и Сципион не был бы так негативно настроен против женитьбы своего союзника. Но к несчастью для Софонибы, Публий Сципион был знатоком человеческих душ. Он понял, что союзника необходимо срочно спасать.

Сципион одинаково приветливо встретил возвратившихся с победой Лелия и Масиниссу, обоих удостоил похвал перед военным советом. «А потом он отвел Масиниссу в сторону и сказал: «Я думаю, Масинисса, что еще в Испании, при первой встрече, ты увидел во мне что-то доброе и потому вошел со мною в дружбу; в Африке все свои надежды связал со мной; но среди всех моих хороших свойств, которые побудили тебя искать моего расположения, ни одним я так не горжусь, как умением владеть собой и не поддаваться страсти. Я бы хотел, Масинисса, чтобы ты к своим превосходным качествам добавил и это. В нашем возрасте, поверь мне, страсть к наслаждениям опаснее вооруженного врага. Тот, кто ее укротил, одержал большую победу и заслуживает большего уважения, чем мы, победившие Сифакса. Ты действовал в мое отсутствие энергично и мужественно — я с удовольствием об этом вспоминаю и хорошо помню. Об остальном ты подумай сам: я не хочу, чтобы ты краснел от моих слов. По милости богов, покровителей Рима, Сифакс побежден и взят в плен. Значит, он сам, его жена, его царство, земля, города, население его страны, все, что принадлежало Сифаксу, — добыча римского народа. И царя, и его жену, если бы даже не была она карфагенянкой, если бы даже не знали мы, что отец ее вражеский военачальник, следует отправить в Рим: пусть сенат и народ римский решат, как будет угодно, судьбу той, о которой говорят, что она отвратила от нас царя-союзника и заставила его безрассудно взяться за оружие. Победи себя: смотри, сделав много хорошего, не погуби все одной оплошностью; не лиши себя заслуженной благодарности, провинившись по легкомыслию» (Ливий).

Бедняга Масинисса разрывался на части: сердце его принадлежало Софонибе, но разум подчинялся Сципиону. Нумидиец понимал, что, связав судьбу с Софонибой, он потеряет все; и это тогда, когда его соперник находится в оковах, карфагеняне разбиты и путь к власти над Нумидией свободен.

Долго Масинисса оставался в своей палатке, проходившие мимо слышали его стоны и рыдания. Наконец он вызвал верного раба и велел отнести Софонибе отравленный кубок. Он так и не смог попрощаться с ней, посмотреть ей в глаза. Велик был страх, что карфагенянка одним взглядом изменит его решение, заставит воевать со всем миром. Масинисса боялся увидеть ее — беззащитную, преданную и обреченную им на смерть, но такую желанную...

Рабу-палачу он велел «сказать: «Масинисса рад бы исполнить первое обещание, которое дал ей как муж жене, но те, кто властен над ним, этого не позволят, и он исполняет второе свое обещание: она не попадет живой в руки римлян. Пусть сама примет решение, помня, что она дочь карфагенского вождя и была женой двух царей». Слуга передал эти слова и яд Софонибе. «Я с благодарностью, — сказала она, — приму этот свадебный подарок, если муж не смог дать жене ничего лучшего; но все же скажи ему, что легче было бы мне умирать, не выйди я замуж на краю гибели». Твердо произнесла она эти слова, взяла кубок и, не дрогнув, выпила» (Ливий).

Сципион опасался, как бы Масинисса с горя не последовал за женой. Он нс отпускал нумидийца от себя ни на шаг, а на следующий день нашел способ уменьшить его скорбь.

«Сципион, взойдя на трибунал... впервые назвал Масиниссу царем, превознес его похвалами и даровал ему золотой венок, золотую чашу, курульное кресло, жезл из слоновой кости, расшитую тогу и тунику с узором из пальмовых ветвей[6]. Сципион почтил юношу и речью: нет в Риме отличия выше триумфа, ни один римский триумфатор не был облачен так роскошно, и римский народ из всех чужестранцев одного Масиниссу считает достойным такого убора» (Ливий).

Карфаген должен быть разрушен!» — кто не знает фразу, ставшую крылатой. Неустанно ее произносивший Марк Порций Катон, которого, чтобы отличать от столь же знаменитого правнука, называют Старшим, обрел не меньшую известность, чем разрушитель ненавистного города — Публий Корнелий Сципион, которого, кстати, тоже следует отличать от полного тезки, его деда, одного из героев предыдущей главки.

Карфаген пал — а значит, и исполнилась мечта Катона Старшего — весной 146 года до н. э.

А за три года до этого, летом 149 года до н. э., восемьдесят тысяч легионеров и четыре тысячи всадников высадились на африканском побережье — началась Третья Пуническая война. Война позорная и недостойная Рима. Карфагеняне совершенно не имели сил, средств и желания противостоять Риму и не давали ему достаточно весомых поводов к уничтожению города. Едва римляне замаячили на горизонте, они направили к консулам послов, заранее готовые согласиться на любые условия победителей.

Карфагенянам было предложено выдать все имеющееся в городе оружие. Требование незамедлительно исполнили: «Римлянам карфагеняне выдали больше двухсот тысяч комплектов вооружения и две тысячи катапульт» (Полибий). Перед этим 300 карфагенских юношей отправились заложниками на Сицилию.

Затем римляне выдвинули новое условие: карфагеняне должны покинуть город и переселиться в глубь Африки. Оно было заведомо невыполнимо — лишить потомков финикийцев моря и торговли было хуже, чем лишить их жизни. Когда послы передали согражданам слова римлян, «все они разом вскрикнули и как бы оцепенели. Но когда сообщение послов разошлось в народе, оцепенение кончилось: одни кидались на послов, как бы на виновников постигшего их несчастья, другие на оставшихся в городе италийцев, чтобы на них излить свою ярость, третьи бежали к городским воротам» (Полибий).

«Эта жестокость вызвала такой гнев, что карфагеняне предпочли самое худшее. Раздался всенародный клич:

«К оружию!» Они приняли решение сопротивляться, и не потому, что уже не оставалось никакой надежды, но потому, что предпочли, чтобы родина была низвергнута руками врагов, а не их собственными» (Флор).

Оружия в городе не было — его, как и флот, накануне передали римлянам. «Каково было воодушевление сопротивляющихся, можно представить по тому, что для нужд нового флота они разрушили кровли домов. В оружейных мастерских вместо меди и железа расплавлялось золото и серебро, для тетив метательных машин знатные женщины собрали свои волосы» (Флор).

Римляне окружили Карфаген со всех сторон, но пунийский военачальник Гасдрубал Боэтарх не терял надежды на мирный исход. Через нумидийского царя Голоссу он просил Сципиона пощадить город. «Публий внял этой речи и поручил Голоссе передать Гасдрубалу, что дарует жизнь ему самому, жене, детям, десяти родственным с ним или дружественным семействам, кроме того, дозволяет ему взять с собой десять талантов из своих денег или всех слуг, каких пожелает» (Полибий).

Сципион желал оставить непокорный город и без военачальников, но у Гасдрубала в тот раз хватило мужества отказаться от позорного способа спасения жизни. «Гасдрубал подошел к царю и, выслушав предложения римского военачальника, несколько раз ударил себя по бедру, потом, призвав богов и судьбу в свидетели, объявил, что никогда не наступит тот день, когда бы Гасдрубал глядел на солнечный свет и вместе на пламя, пожирающее родной город, что для людей благомыслящих родной город в пламени — почетная могила» (Полибий).

Отец Порции приходился правнуком тому самому Катону, который настоял на разрушении Карфагена. Впрочем, Марк Порций Катон Младший (96–46 годы до н. э.) известен не менее своего предка — но не как завоеватель, а как ярый республиканец.

Считается, что Катона решительно ничего не интересовало в жизни, кроме общественной пользы. Ради нее, как и вообще ради старой доброй римской республики, он был готов пожертвовать всем, в том числе своей семьей и собственной жизнью. Поэтому к нему вполне могли обратиться со столь странной просьбой, о которой рассказывает Плутарх:

«Среди многих почитателей Катона были такие, что явственнее прочих выказывали свое восхищение и любовь, и к их числу принадлежал Квинт Гортензий, человек с громким именем и благородного нрава. Желая быть не просто приятелем и другом Катона, но связать себя самыми тесными узами со всем его домом и родом, он попытался уговорить Катона, чтобы тот передал ему свою дочь Порцию, которая жила в супружестве с Бибулом и уже родила двоих детей: пусть, словно благодатная почва, она произведет потомство и от него, Гортензия. По избитым человеческим понятиям, правда, нелепо, продолжал он, но зато согласно с природою и полезно для государства, чтобы женщина в расцвете лет и сил и не пустовала, подавив в себе способность к деторождению, и не рождала больше, чем нужно, непосильно обременяя и разоряя супруга, но чтобы право на потомство принадлежало всем достойным людям сообща, — нравственные качества тогда щедро умножаются и разольются в изобилии по всем родам и семьям, а государство благодаря этим связям надежно сплотится изнутри. Впрочем, если Бибул привязан к жене, он, Гортензий, вернет ее сразу после родов, когда через общих детей сделается еще ближе и самому Бибулу и Катону».

Катон это предложение отверг, ответив «что, любя Гортензия и отнюдь не возражая против родственной связи с ним, находит, однако, странным вести речь о замужестве дочери, уже выданной за другого». Но на этом дело не кончилось. Послушаем Плутарха дальше:

«...Тут Гортензий заговорил по-иному и, без всяких околичностей раскрыв свой замысел, попросил жену самого Катона: она еще достаточно молода, чтобы рожать, а у Катона уже и так много детей. И нельзя сказать, что он отважился на такой шаг, подозревая равнодушие Катона к жене, — напротив, говорят, что как раз в ту пору она была беременна. Видя, что Гортензий не шутит, но полон настойчивости, Катон ему не отказал и заметил только, что надо еще узнать, согласен ли на это и Филипп, отец Марции».

Тесть Катона не возражал против приобретения нового зятя и лишь поставил условие, «чтобы Катон присутствовал при помолвке и удостоверил ее». Так Марция была сдана напрокат другу, как оказалось позже, из этого Катон, сам к тому не стремясь, извлек неплохую выгоду. Гортензий умер, оставив огромнейшее состояние Марции, которую Катон принял опять.

Впоследствии Цезарь обвинял своего политического противника в не совсем, мягко говоря, красивом доходном промысле: «Зачем, спрашивается, надо было уступать жену другому, если она нужна тебе самому, а если не нужна — зачем было брать ее назад? Ясное дело, что он с самого начала хотел поймать Гортензия на эту приманку и ссудил ему Марцию молодой, чтобы получить назад богатой!» Но Плутарх не разделяет подобных сплетен, ибо «корить Катона низкой алчностью — все равно что Геракла называть трусом».

Чистоту помыслов Катона наиболее ярко подтверждает его смерть. Ведя борьбу с Цезарем, Катон перебрался в Африку; когда и там республиканцы были разгромлены, он поступил, как поступает гордый римлянин — потерпевший поражение, но не желающий признавать власть победителя. «Он обнажил меч и вонзил себе в живот пониже груди; больная рука не смогла нанести достаточно сильного удара, и он скончался не сразу, но в предсмертных муках упал с кровати, опрокинув стоявший рядом столик со счетною доской, так что рабы услышали грохот, закричали, и тут же в спальню ворвались сын и друзья. Увидев его, плавающего в крови, с вывалившимися внутренностями, но еще живого — взор его еще не потускнел, — они оцепенели от ужаса, и только лекарь, приблизившись, попытался вложить на место нетронутую мечом часть кишок и зашить рану. Но тут Катон очнулся, оттолкнул врача и, собственными руками снова разодрав рану, испустил дух».

Цезарь, узнав о кончине одного из главных своих врагов, печально воскликнул: «Ох, Катон, ненавистна мне твоя смерть, потому что и тебе ненавистно было принять от меня спасение!» (Плутарх).

Сервилия происходила из древнего знаменитого патрицианского рода; она была сестрой Марка Порция Катона Младшего — самого последовательного защитника республики и непримиримого врага Гая Юлия Цезаря.

Сервилия и Катон рано лишились родителей и воспитывались в доме Ливия Друза — дяди по материнской линии. Дядя, как характеризует его Плутарх, «руководил в ту пору государственными делами; ибо он отличался замечательным красноречием и величайшей воздержанностью, да и умом никому из римлян не уступал».

Хотя у знатных сирот было одно воспитание, причем весьма неплохое, выросли они совершенно разными. Все помыслы Катона, все его дела были направлены на благо отечества. Его желание сделать римлян лучше и честнее вошло в поговорки. У того же Плутарха мы читаем, что, когда один сенатор, человек порочный и расточительный, держал речь о бережливости и воздержанности, его товарищ воскликнул: «Послушай, это, право же, непереносимо! Ты обедаешь, как Лукулл, строишь дворцы, как Красс, а поучаешь нас, как Катон!» (Лукулл прославился любовью к изысканной роскоши, а богачу Крассу принадлежала едва ли не половина домов в Риме.)

Сестры Катона больше заботились о собственном удовольствии, жертвуя даже узкосемейными интересами. «По-видимому, — предполагает Плутарх, — вообще женская половина семьи доставляла Катону одни неприятности». Сервилия «пользовалась дурной славой из-за Цезаря», а ее младшая сестра была выгнана из дома за распутство собственным мужем — знаменитым военачальником Луцием Лукуллом.

Дядя, отличавшийся «величайшей воздержанностью», не смог передать своих положительных качеств Сервилии. Впрочем, она не сразу стала вызывать своим поведением краску на лицах родственников.

Первый муж Сервилии, Марк Юний Брут, происходил из старинной фамилии, весьма знаменитой республиканскими традициями. Он подарил ей сына (тоже Марка) и сложил голову в междоусобной войне в 77 году до н. э.

Второй муж, Децим Юний Силан, — также был не последним человеком в Риме; в 70 году до н. э. он избирался эдилом, а в 62 году до н. э. занимал самую высокую должность в государстве — был консулом. Сервилия родила ему трех дочерей, названных одинаково — Юниями, что, а общем, не было большой редкостью (к одинаковым именам дочерей римляне прибавляли числительные — Первая, Вторая, Третья).

Но самой большой любовью Сервилии был не тот или другой муж, а Гай Юлий Цезарь. Плутарх рассказывает случай, произошедший во время заседания сената: «Когда между Цезарем и Катоном шла напряженная борьба и жаркий спор и внимание всего сената было приковано к ним двоим, Цезарю откуда-то подали маленькую табличку. Катон заподозрил неладное и, желая бросить на Цезаря тень, стал обвинять его в тайных связях с заговорщиками и потребовал прочесть записку вслух. Тогда Цезарь передал табличку прямо в руки Катону, и тот прочитал бесстыдное письмецо своей сестры Сервилии к Цезарю, который ее соблазнил и которого она горячо любила. «Держи, пропойца», — промолвил Катон, снова бросая табличку Цезарю, и вернулся к начатой речи».

Воспитание Сервилии было действительно разносторонним, ибо если соблазнить Цезаря было делом не сложным, то удерживать его долгие годы — это уже высокое искусство. «На любовные утехи он, по общему мнению, был падок и расточителен, — рассказывает Светоний. — Он был любовником многих знатных женщин — в том числе Постумии, жены Сервия Сульпиция, Лоллии, жены Авла Габиния, Тертуллы, жены Марка Красса, и даже Муции, жены Гнея Помпея». Среди знаменитых любовных побед Цезаря числятся также две царицы: египетская и мавретанская.

После смерти второго мужа — Децима Силана в 61 году до н. э. Сервилия больше не выходит замуж и всецело посвящает себя обожаемому Цезарю. Кажется, перед этой великой любовью отступало время: когда умер Силан, Сервилии было около сорока лет, а во время гражданской войны ей было за пятьдесят. Правда, коварная сестра Катона нашла хорошую приманку, чтобы удержать Цезаря подле себя и пользоваться не только его любовью.

Вот что говорит по поводу их взаимоотношений Светоний: «Но больше всех остальных он любил мать Брута, Сервилию: еще в свое первое консульство он купил для нее жемчужину, стоившую шесть миллионов, а в гражданскую войну, не считая других подарков, он продал ей с аукциона богатейшие поместья за бесценок. Когда многие дивились этой дешевизне, Цицерон остроумно заметил: «Чем плоха сделка, коли третья часть остается за продавцом?» Дело в том, что Сервилия, как подозревали, свела с Цезарем и свою дочь Юнию Третью».

Римские женщины не имели никакого доступа к общественной жизни; им не дозволялось избирать и быть избранным в органы власти и не полагалось присутствовать на собраниях народа — комициях. Жена даже знатного, прославленного военачальника или государственного деятеля была госпожой только для домашних рабов. Как заметил автор «Римских древностей» Дионисий Геликарнасский, идеал жены римляне выражали словами: «набожная и нежно любящая, стыдливая, скромная, рукодельная и домоседка».

При заключении брака чувства в расчет не принимались; складывается впечатление, что римляне в республиканские времена не знали, что такое любовь. Девочек в возрасте шести-семи лет ожидала помолвка, а в двенадцать-тринадцать их уже выдавали замуж.

Разводы были крайне редким явлением; они получили распространение лишь с упадком нравственности во времена поздней республики и в период империи. Впрочем, общественная мораль всегда была на стороне мужчины

Лишь к середине I века до н. э. с окончательным превращением Рима из города в мировую державу положение стало меняться; римлян стали тяготить древние суровые законы. Новшества появлялись во всех областях жизни, прежние традиции рушились на глазах. В конце республики женщина стала постепенно обретать новую роль, превращаться в объект поклонения; поэты посвящали ей стихи, а о воспетых поэтами женщинах мечтали военачальники и сенаторы. В такой атмосфере и возникло новое для Рима сочетание: женщины и политика.

Фульвия происходила из старинного плебейского рода, среди ее предков имелось немало известных в римской истории личностей. Вот некоторые из них.

Квинт Фульвий Флакк Старший — военачальник времен Второй Пунической войны, консул 237, 224, 211,209 годов до н. э., цензор 231 года до н. э.

Квинт Фульвий Флакк — сын Квинта Фульвия Флакка Старшего, консул 179 года до н. э., цензор 174 года до н. э. Он прославился ревностным исполнением своих обязанностей — лишил сенаторского звания девять человек, в том числе собственного брата.

Марк Фульвий Флакк — внучатый племянник Квинта Фульвия Флакка Старшего, консул 125 года до н. э., народный трибун 122 года до н. э..

Первого мужа Фульвия — а она была одной из самых состоятельных невест Рима — выбрала по собственному вкусу; в римском обществе ее избранник считался не самым подходящим вариантом для замужества. Публий Клодий Пульхр, по словам Веллея Патеркула, был «человек знатный, красноречивый, дерзкий, ни в делах, ни в речах не знавший меры, той, какую он сам себе определил, энергичный исполнитель дурных замыслов, обесчещенный развратом с сестрой, обвиненный в прелюбодеянии среди вызывающих благоговение святынь римского народа...»

Клодий не боялся ни людей, ни богов; даже всемогущий Гай Юлий Цезарь пострадал от него при самых фантастических обстоятельствах. Клодий влюбился в жену Цезаря — Помпею, но удивительно не это — римлян привел в ужас день, выбранный Клодием для свидания с Помпеей. Он проник в дом Гая Юлия, когда отправлялись таинства Доброй богине и ни одному мужчине не дозволялось не то что присутствовать на торжестве, а даже находиться в доме.

Отчаянный любитель приключений переоделся в наряд арфистки и проник

В доме, однако, удача изменила Клодию; одна из служанок по голосу определила, что арфистка — явно не женщина, а совсем наоборот... Неосторожного любовника общими усилиями выставили прочь, но было бы слишком просто, если б дело на этом и закончилось.

Случай получил широкую огласку; Клодия привлекли к суду за оскорбление дома Цезаря, города и богов. В качестве свидетеля вызвали Гая Юлия Цезаря, который неожиданно заявил, «что ему ничего не известно относительно того, в чем обвиняют Клодия. Это заявление показалось очень странным, и обвинитель спросил его: «Но почему же тогда ты развелся со своей женой?» — «Потому, — ответил Цезарь, — что на мою жену не должна падать даже тень подозрения» (Плутарх).

Настолько был дорог этот любитель скандалов для Цезаря, что он предпочел расстаться с женой, но продолжать пользоваться услугами Клодия. Фульвия столь же исправно прощала мужу подобные выходки и закрывала глаза на множество его недостатков.

Непредсказуемый, циничный Клодий был необходим и Цезарю, и Фульвии как человек, который реально правил деклассированным сбродом, составлявшим большинство населения Вечного города. Бездельники-плебеи тысячами и тысячами стекались в столицу в поисках хлеба и зрелищ и за бесплатные подачки готовы были выполнить любое желание своего вождя.

В 58 году до н. э. Клодий при содействии Цезаря получил должность народного трибуна. Он широким жестом отменил плату за хлеб, раздаваемый бедноте, и провел ряд законов в интересах плебса. В результате соперник Цезаря — Помпей Великий из хозяина Рима превратился в заложника Клодия. В угоду Цезарю народный трибун изгнал даже друга Помпея, награжденного титулом «Отец отечества», — Марка Туллия Цицерона.

Добропорядочные граждане надеялись, что после окончания трибуната у Клодия останется меньше возможностей для бесчинств, но жестоко просчитались. В следующем году Клодий организовал вооруженные отряды гладиаторов и рабов, которые контролировали весь Рим, а Помпея держали в осаде в собственном саду.

Помпею и сенату пришлось создавать точно такие же отряды — ими командовал Милон. Улицы Рима превратились в поля сражений.

18 января 52 года до н. э. два самых влиятельных римских гражданина случайно встретились на Аппиевой дороге. Гладиаторы Милона затеяли ссору с рабами Клодия, а когда Клодий приблизился к месту потасовки, то получил удар копьем в плечо. Раненного, его отнесли в ближайшую харчевню.

«Узнав, что Клодий ранен, Милон, понимая, что он будет еще в более опасном положении, если Клодий останется жив, и рассчитывая получить удовлетворение от убийства, даже если ему самому придется подвергнуться наказанию, велел вытащить Клодия из харчевни... Скрывавшегося Клодия выволокли и добили, нанеся ему множество ран. Тело его оставили на дороге...» (Педиан).

Если бы Милон знал, что погребальный костер Клодия станет самым дорогим в истории Рима, то непременно здесь же, на Аппиевой дороге, позаботился бы о погребении соперника.

«Тело Клодия было доставлено в Рим до наступления первого часа ночи; подонки из плебса и рабы огромной толпой обступили с громким плачем тело, выставленное в атрии дома. Возмущение всем случившимся усиливала Фульвия, жена Клодия, которая с нескончаемыми воплями, указывала на его раны». Затем «...неискушенная чернь отнесла на форум и положила на ростры обнаженное и испачканное грязью тело — в таком виде, в каком оно лежало на ложе — чтобы можно было видеть раны». Далее останки Клодия проследовали в курию (здание, где заседал сенат и совершалось правосудие), где их и сожгли, «использовав для этого скамьи, подмостки для суда, столы и книги письмоводителей; от этого огня сгорела курия и пострадала примыкающая к ней Пор-циева базилика» (Педиан).

Погребальный костер, уничтоживший здание римских органов власти, показался родственникам Клодия недостаточной местью за его смерть: на Милона подали в суд. Высокие покровители Милона предусмотрели все: здание суда окружили легионеры Помпея; обвиняемого защищали самые талантливые ораторы того времени: Марк Туллий Цицерон и Квинт Гортензий, но... Плебеи, потерявшие своего атамана, готовы были взорваться, а ораторскому искусству Фульвия противопоставила свое исправно действующее оружие.

«В последнюю очередь дали свидетельские показания Семпрония, дочь Тудитана, теща Клодия, и его жена Фульвия и плачем своим потрясли людей, стоявших вокруг» (Педиан).

Где слезы Фульвии, там успех. Сенаторы и всадники, несказанно обрадовавшиеся, что избавились от ненавистного возмутителя общественного спокойствия Клодия, тем не менее вынесли Милону обвинительный приговор. Он немедленно отправился в изгнание, а его имущество конфисковали и продали на торгах.

Горе Фульвии было вполне искренним, несмотря на все недостатки блудливого мужа. Она потеряла единственное звено, связывавшее с самой большой ее любовью — властью, ибо первая в Риме женщина-политик могла реализовать себя только через мужчину.

Сведений мало, как Фульвия пользовалась властью Клодия, но Цицерон замечает, что «раньше Клодий всегда ездил с женой», и только по случайности ее не оказалось на Аппиевой дороге в тот роковой день. Кстати, Цицерон, осмелившийся защищать Милона, с тех пор стал заклятым врагом Фульвии.

Самая загадочная и последняя царица Египта происходила из рода Птолемеев.

Основатель династии Птолемей Лаг — военачальник и телохранитель Александра Македонского получил Египет в 323 году до н. э. после распада империи великого завоевателя. В 322 году до н. э он, чтобы окончательно развязать себе руки, убил своего предшественника Клеомена из Навкратиса — наместника Египта при Александре Македонском.

Дабы в дальнейшем избежать неприятностей в виде дворцовых переворотов, Птолемеи ввели у себя необычную практику: брать в жены самых близких родственниц. И уже сын основателя династии — Птолемей II Филадельф — положил начало кровосмесительной связи, женившись на собственной старшей сестре Арсиное. Но ничего хорошего из таких браков не вышло. Они нисколько не уберегли правящую династию от внутренних распрей и добавили к ее грехам еще один — брато- и отцеубийства. Одна из цариц сумела побывать замужем за всеми своими братьями по очереди, пока не погибла от руки собственной дочери — последней очень нравился муж матери (он же дядя) и, конечно, египетский трон. Таким образом, во времена, когда Клеопатра готовилась вступить во взрослую жизнь, сама принадлежность к царскому дому таила смертельную опасность.

По словам Страбона, «все цари после третьего Птолемея, испорченные жизнью в роскоши, управляли делами хуже своих предшественников, но хуже всех четвертый, седьмой и последний — Авлет». Он то и был отцом Клеопатры. Птолемей Авлет, «помимо беспутного образа жизни, играл на флейте, аккомпанируя хорам, и настолько гордился этим, что не стеснялся устраивать состязания в царском дворце». Собственно, прозвание его — Авлет — в переводе в древнегреческого и означает «Флейтист».

В конце концов незадачливый Флейтист египтянам надоел, и его свергли. Царицей провозгласили старшую дочь Птолемея Авлета — Беренику. Поскольку два ее брата ввиду очень юного возраста были не готовы к супружескому ложу, пришлось искать вторую половинку на стороне. «В мужья царице пригласили некоего Кибиосакта из Сирии, который претендовал на происхождение от сирийских царей». Беренике муж не понравился, и она «через немного дней велела задушить этого человека, не будучи в состоянии переносить грубость и низость его характера» (Страбон).

Второй муж понравился царице больше — он был сыном Архелая — полководца понтийского царя Митридата. Впрочем, жили они в браке (и вообще) недолго. Отец Береники прибыл в Рим и пожаловался на своих подданных. И римский полководец Гней Помпей распорядился вернуть трон прежнему царю. Птолемей Авлет, опираясь на римские мечи, вновь обосновался в Александрийском дворце, а собственную дочь и зятя приказал убить.

После его кончины египетский трон перешел к девятнадцатилетней Клеопатре и ее брату, двенадцатилетнему Птолемею. Естественно, они должны были пожениться. Никого не смутило, что супруг слишком молод, — подобные браки в Египте были в порядке вещей.

Умная, деятельная Клеопатра не желала довольствоваться ролью венценосной супруги — она хотела править Египтом. Однако точно такое желание было у опекунов юного царя — евнуха Потина, грека-воспитателя Теодота и начальника дворцовой стражи Ахиллы. Соперники оказались сильнее, и царице пришлось спасаться бегством в Сирию.

Она была современницей властолюбивой Фульвии, жены Марка Антония, и коварной Ливии, жены Августа; но кажется, будто Октавия появилась рядом с ними из другого времени.

Ее привычки, характер больше подходили для эпохи ранней республики с се почти не ограниченной властью мужчины над женщиной. Во времена, отличавшиеся строгостью нравов, отец семейства обладал в отношении своих детей правом «жизни и смерти». Если сын после кончины отца получал в наследство его права и собственность, то женщины получали только нового хозяина. Отец выдавал дочерей по собственному усмотрению, заключая соглашение с отцом будущего зятя; при этом учитывались не чувства, а семейные интересы делового или политического характера.

Выйдя замуж, девушка попадала под власть нового главы семейства. Она не имела права владеть недвижимостью, семейным имуществом и даже личными вещами, своим приданым римлянка распоряжалась через опекуна. Выходить из дома приличная римская матрона была обязана в чьем-либо сопровождении.

Ливия Друзилла происходила из знатного рода, который придерживался старинных республиканских традиций. И потому родственники будущей жены Октавиана Августа (которая станет матерью императора Тиберия, бабкой, прабабкой, прапрабабкой всех императоров династии Юлиев — Клавдиев) находились во враждебных отношениях с Гаем Юлием Цезарем и его наследником.

Отец и первый муж Ливии приняли сторону убийц Цезаря — Брута и Кассия и участвовали в судьбоносной битве при Филиппах, в которой цезарианцы одолели республиканцев. Когда республиканская идея была похоронена, отец Ливии, Марк Ливий Друз Клавдиан, покончил с собой.

Ее муж, Тиберий Клавдий Нерон, участвовал в Перузийской войне на стороне Луция Антония и Фульвии. После поражения и в этой войне Ливия вынуждена была бежать вместе с мужем.

«Кого может удивить переменчивость судьбы и превратность дел человеческих? — рассказывает об этом эпизоде жизни Ливии Веллей Патеркул. — Кто может надеяться на обладание противоположным тому, что он имеет? Кто не боится обратного тому, что он ожидает? Ливия, дочь знатного и мужественного человека Друза Клавдиана, по происхождению, честности и красоте первая из римлянок (ее мы впоследствии увидели супругою Августа, а после причисления Августа к богам — его жрицей и дочерью), бежала тогда от оружия Цезаря, своего будущего супруга, с будущим сыном Цезаря Тиберием Цезарем на руках, двух лет от роду, будущей опорой империи, и, спасаясь от солдатских мечей, с единственным спутником, чтобы надежнее скрыть бегство, по бездорожью достигла моря и была переправлена в Сицилию».

На острове, который находился под властью Секста Помпея, Ливия долго не задержалась. Ее гордый муж, «оскорбленный тем, что здесь его не сразу допустили к Сексту Помпею и не признали за ним права на фаски (ликторское сопровождение, полагавшееся должностным особам. — Г. Л.)... перебрался к Марку Антонию в Ахайю» (Светоний).

В Греции семью Тиберия Клавдия по-прежнему преследовали разного рода злоключения. Однажды, покинув Спарту, они подверглись «смертельной опасности, когда лес со всех сторон вдруг вспыхнул пожаром и пламя подобралось к путникам так близко, что опалило Ливии волосы и край одежды» (Светоний).

После заключения в 40 году до н. э. Брундизийского мира между Октавианом и Антонием политические беглецы получили амнистию. Вернулась в Рим и Ливия с мужем, и это был конец ее первого брака.

Октавиан с первого взгляда влюбился в бесподобно красивую и обладавшую редкостным умом Ливию. Он немедленно развелся с прежней женой Скрибонией, якобы «устав от ее дурного нрава» (Светоний), и тут же предложил руку и сердце очаровательной Ливии. Октавиана не смутило то обстоятельство, что невеста находилась на шестом месяце беременности, имела мужа и маленького сына.

Впрочем, приличия ради он справился у понтификов о возможности заключения брака во время беременности. Те услужливо ответили, «что если бы имелось сомнение, то брак пришлось бы отложить, но если беременность была точно установлена, то для заключения брака нет никаких препятствий. Возможно, они действительно нашли это среди постановлений предков, но, конечно, они сказали бы то же самое, даже если бы ничего не нашли. Ее муж сам выдавал жену замуж, как это делает отец; и на свадебном пиру произошел следующий случай. Один из мальчиков-шутов, которых женщины держат рядом с собой для развлечения, как правило, обнаженными, видя Ливию, возлежащую на одном ложе рядом с Цезарем, и Нерона на другом с мужчиной, подошел к ней и сказал, показывая на Нерона: «Что ты здесь делаешь, госпожа? Твой супруг возлежит вон там» (Дион).

Вскоре после свадьбы Ливия родила сына. «В народе много сплетничали об этом и среди прочего говорили: «У счастливчиков дети рождаются через три месяца»; и это высказывание стало пословицей» (Дион). Народная молва утверждала, что к рождению второго ребенка Ливии причастен Октавиан, но принцепс знал, что это не так. Ему нужна была только Ливия, но не ее дети: малолетнего Тиберия и только что родившегося Друза он отослал в дом прежнего мужа возлюбленной и предпочел о них забыть. Однако у Ливии были иные планы относительно своих детей от первого брака...

Агриппина Старшая родилась в плебейской семье Марка Випсания Агриппы. Будущий отец Агриппины в гражданскую войну сражался на стороне Октавиана Августа и одержал ряд значительных побед (в том числе в морском сражении при Акции над Антонием и Клеопатрой в 31 году до н. э.). Марк Агриппа считался лучшим военачальником императора, был его личным другом и, наконец, удостоился руки единственной дочери принцепса — Юлии. Таким образом, по материнской линии Агриппина приходилась внучкой императору Августу.

Детство Агриппины прошло под строгим надзором Августа. «Дочь и внучек он воспитывал так, что они умели даже прясть шерсть; он запрещал им все, чего нельзя было сказать или сделать открыто, записав в домашний дневник; и он так оберегал их от встреч с посторонними, что Луция Виниция, юношу знатного и достойного, он письменно упрекнул в нескромности за то, что в Байях он подошел приветствовать его дочь» (Светоний).

В 5 году сам император Август выдал девятнадцатилетнюю Агриппину замуж за Германика. Ее избранник также приходился внуком Августу — его отцом был приемный сын императора Друз Нерон Клавдий.

По всему видно, император готовил Германика в свои преемники, и временным препятствием служила лишь молодость любимого внука. За год до его свадьбы с Агриппиной Август приказал старшему приемному сыну Тиберию усыновить Германика, хотя у Тиберия имелся и родной сын. С этого момента карьера Германика быстро продвигается: в 7 году он становится квестором, а в 12-м Август дает способному внуку консульство.

Август до последних своих дней покровительствовал Германику и столь же заботливо относился к его жене. «В письме к своей внучке, Агриппине, — читаем у Светония, — он хвалит ее хорошие задатки, но добавляет: «Однако старайся избегать деланности, когда говоришь и пишешь».

Тиберий, по понятным причинам, не разделял ни чувств, ни планов Августа. «К обоим сыновьям — и к родному, Друзу, и к приемному, Германику, — он никогда не испытывал отеческой любви. Друз был противен ему своими пороками, так как жил легкомысленно и распущенно. Даже смерть его не вызвала в отце должной скорби: чуть ли не сразу после похорон вернулся он к обычным делам, запретив продолжительный траур» (Светоний).

Германика Тиберий не только не любил, но и опасался как соперника в борьбе за кресло принцепса. В 13 году, еще при жизни Октавиана Августа, он отправляет приемного сына в Галлию, где было очень неспокойно: кроме постоянных войн с германцами, бунтовали легионеры, частью недовольные многочисленными работами и обязанностями, частью отслужившие положенный срок и не получившие увольнения. Но Тиберий просчитался, посылая Германика навстречу множеству опасностей.

Смерть Августа в 14 году вызвала серьезные волнения легионов, стоявших на Рейне: они требовали, чтобы Германии: принял верховную власть. «Но чем доступнее была для Германика возможность захвата верховной власти, тем ревностнее он действовал в пользу Тиберия» (Тацит).

Изучая историю императорского дома Юлиев — Клавдиев, не перестаешь удивляться, с какой жестокостью его представители боролись за императорский трон, безжалостно убивая самых близких родственников. На этом фоне большего удивления достойно другое: Германик едва не погиб из-за того, что настойчиво отказывался от власти принцепса. Во время бунта рейнских легионов Германик «стремительно соскочил с трибунала», как только солдаты предложили поддержать его в достижении верховной власти.

«Ему не дали уйти, преградили дорогу, угрожая оружием, если он не вернется на прежнее место, но он, воскликнув, что скорее умрет, чем нарушит долг верности, обнажил меч, висевший у него на бедре, и, занеся его над своей грудью, готов был поразить ее, если бы находившиеся рядом не удержали силой его руку. Однако кучка участников сборища, толпившаяся в отдалении, а также некоторые подошедшие ближе принялись — трудно поверить! — всячески побуждать его все же пронзить себя, а воин по имени Калузидий протянул ему свой обнаженный меч, говоря, что он острее» (Тацит).

1 августа 10 года до н. э. родился Тиберий Клавдий Друз. Хотя семья, в которой он появился на свет, состояла в родстве с императорским домом, даже самые близкие люди вряд ли могли помыслить, что когда-нибудь он станет императором.

О его ранних годах рассказывает Светоний в биографии «Божественный Клавдий». В детстве и юности Клавдий «страдал долгими и затяжными болезнями, от которых так ослабел умом и телом, что в совершенных летах считался неспособным ни к каким общественным или частным делам».

Мать Клавдия, Антония, «говорила, что он урод среди людей, что природа начала его и не кончила и, желая укорить кого-нибудь в тупоумии, говорила: «Глупей моего Клавдия». Бабка, Ливия, и вовсе не желала знать внука, и «даже замечания ему делала или в записках, коротких и резких, или через рабов».

Сестра, Ливилла, узнав, что брату «суждено стать императором, громко и при всех проклинала эту несчастную и недостойную участь римского народа».

Но как бы то ни было, судьба распорядилась так, что человек, которого презирали самые близкие родственники, получил трон мировой державы.

Произошло это совершенно случайно. Во время переворота и убийства Калигулы (который приходился Клавдию племянником) он в ужасе спрятался за занавесью. Если бы не торчавшие из-под ткани ноги, мировой истории Клавдий так и остался бы не известен. Именно их заметил проходивший мимо легионер и решил полюбопытствовать: чьи они? Дрожащий от страха Клавдий упал к ногам воина, думая, что пришел его смертный час.

Легионер признал в распростертом на полу человеке дядю императора и с помощью товарищей отнес его на носилках в лагерь преторианцев. Пока в сенате спорили, кому из двух вождей заговорщиков отдать власть, преторианцы провозгласили Клавдия императором и принесли ему присягу. За эту услугу новый император пообещал выплатить легионерам по пятнадцать тысяч сестерциев. Таким образом, замечает Светоний, он стал «первый среди цезарей, купивший за деньги преданность войска».

Сенат не посмел возразить преторианцам, а народу надоел жестокий сумасбродный Калигула, назначивший сенатором даже собственного коня. Недалекий безвольный Клавдий подходил всем.

«Многие дела его говорили об умеренности и скромности, некоторые о жестокости и грубости», — оценивает Евтропий правление Клавдия. Поведение весьма характерное для неуравновешенного человека. Бедняга пытался делать добрые дела, но безнаказанность, защищенная высокой властью, постоянно склоняла его ко злу. Опять же издевательства, которым Клавдий подвергался в детстве, глубоко ранили его душу, и теперь он волею судьбы получил возможность рассчитаться с родом человеческим за все унижения.

Истреблять людей ради развлечения — вошло в привычку императоров до него, и кроткий Клавдий не стал менять традицию. От природы трусливый, он убивал поначалу несмело, выбирая жертвами людей ничтожных. Император увлекся судопроизводством и любил выносить приговоры. Светоний пишет, что в качестве судьи Клавдий, «превышая законную кару, приказывал бросать диким зверям» преступников. Однажды в суде разбиралось дело о фальсификации завещания. Кто-то крикнул, что за такое нужно отрубать руки. Идея Клавдию понравилась, и он тотчас «велел позвать палача с ножом и плахой». «Пытки при допросах и казни отцеубийц заставлял он производить немедленно и у себя на глазах». Однажды в Тибуре император пожелал видеть казнь по древнему обычаю, когда человека засекали до смерти розгами. Преступников уже привязали к столбам, но не нашлось палача. Тогда Клавдий послал за палачом в Рим и терпеливо ждал его до самого вечера.

Если собственных граждан Клавдий убивал, стесняясь, то существовало одно мероприятие, любимое римлянами, где император мог, совершенно не боясь осуждения со стороны кого бы то ни было, наслаждаться видом крови. На гладиаторских играх «он всякий раз приказывал добивать даже тех, кто упал случайно, особенно же ретиариев[20]: ему хотелось посмотреть в лицо умирающим. Звериными травлями и полуденными побоищами увлекался он до того, что являлся на зрелища ранним утром и оставался сидеть, даже когда все расходились завтракать. Кроме заранее назначенных бойцов он посылал на арену людей по пустяковым и случайным причинам — например, рабочих, служителей и тому подобных, если вдруг плохо работала машина, подъемник или еще что-нибудь» (Светоний).

Едва ли другое дело удостаивалось большей заботы и внимания императора, чем гладиаторские бои. При Клавдии, например, главной обязанностью коллегии квесторов, которая раньше занималась мощением дорог, стало устройство гладиаторских игр. При нем же состоялись самые грандиозные игры в истории.

Клавдий решил осушить Фуцинское озеро. «Местами перекопав, местами просверлив гору, он соорудил водосток в три мили длиной за одиннадцать лет, хотя тридцать тысяч работников трудились над ним без перерыва» (Светоний). Накануне спуска воды из озера в 52 году Клавдий устроил навмахию (морскую битву), в которой участвовало 19 тысяч гладиаторов на 100 кораблях, разделенные на два враждебных флота: «сицилийский» и «родосский».

Перед началом битвы Клавдий очень неудачно пошутил — так, что в воздухе запахло гладиаторским восстанием. Гладиаторы, отправляясь на корабли, прокричали ему традиционное: «Здравствуй, император, идущие на смерть приветствуют тебя!» На что Клавдий ответил: «А может, и нет». Гладиаторы расценили слова императора, как помилование. И 19 тысяч человек отказались сражаться. «Клавдий долго колебался, не расправиться ли с ними огнем и мечом, но потом вскочил и, противно ковыляя, припустился вдоль берега с угрозами и уговорами, пока не заставил их выйти на бой» (Светоний).

После гибели Мессалины Клавдий совершенно разочаровался в женщинах. Император даже поклялся на сходке преторианцев, «что так как все его супружества были несчастливы, то отныне он пребудет безбрачным, а если не устоит, то пусть они заколют его своими руками» (Светоний).

Но страшная клятва была забыта раньше, чем закончился траур по развратной, но любимой жене. На рынке невест Рима разгорелось нешуточное соперничество: «...каждая выставляла на вид свою знатность, красоту и богатство как достойное основание для такого замужества» (Тацит). И хотя Клавдий вроде бы сознавал, что все его несчастья идут от свадеб, привычка жениться оказалась сильнее страхов за свою драгоценную жизнь.

Император заметался между женщинами; соответственно засуетились и властолюбивые вольноотпущенники, правившие Римом за Клавдия. Они взяли на себя заботу о том, чтобы остывшее после смерти Мессалины брачное ложе долго не пустовало и чтобы его заняла именно та, которая будет споспешествовать их интересам.

Была и вторая причина — более важная, — заставившая вольноотпущенников включиться в свадебную гонку. Клавдий, по словам Тацита, не выносивший безбрачного существования, попадал под власть каждой своей супруги. Исходя из этого обстоятельства, между вольноотпущенниками разгорелся серьезный спор, и каждый продвигал свою протеже: Каллист желал видеть женой Клавдия Лоллию Паулину — дочь консуляра, Нарцисс покровительствовал Элии Петине — уже бывшей однажды женой Клавдия, Палант поддерживал дочь Германика — Агриппину.

«Нарцисс говорил о том, что Петина уже была женой принцепса, что у них общая дочь (ибо Антония родилась от нее) и что с возвращением прежней супруги в дом не будет внесено ничего нового, ибо она не станет питать обычной для мачехи неприязни к Британику и Октавии, столь близким по крови ее собственным детям. Каллист возражал, что униженная длительным разводом Петина, будучи снова взята принцепсом в жены, неизбежно возгордится; гораздо разумнее поэтому ввести в семью Лоллию, которая никогда не имела детей и, свободная по этой причине от ревности и пристрастности, заменит пасынку и падчерице родную мать. А Паллант превозносил в Агриппине более всего то, что она приведет с собой внука Германика; вполне достойно императорского семейства присоединить этого отпрыска знатного рода к потомкам Юлиев и Клавдиев и тем самым не допустить, чтобы женщина испытанной плодовитости и еще молодая унесла в другой дом славу и величие цезарей» (Тацит).

Меньше всего шансов было у Агриппины, ибо она приходилась родной племянницей Клавдию. Подобного рода брачный союз считался кровосмесительным и запрещался римскими законами. Но умная и беспринципная Агриппина обратила в свою пользу даже препятствие на пути к цели. Клавдий, по словам Светония, «обольщенный лукавствами Агриппины, которая была дочерью его брата Германика и пользовалась своим правом на поцелуи и родственные ласки... нашел людей, которые на ближайшем заседании предложили сенату обязать Клавдия жениться на Агриппине, якобы для высшего блага государства, и дозволить подобные браки для всех, хотя до той поры они считались кровосмесительными».

Брачный сговор торопила и подкрепляла молва о том, что близость Клавдия и Агриппины вышла за пределы дозволенного. 1 января 49 года состоялась свадьба; жениху было 59 лет, невесте — 34 года.

Так римляне, всегда отличавшиеся строгостью нравов, завели у себя обычай египетских царей из династии Птолемеев. «Впрочем, не нашлось никого, кто бы пожелал вступить в такое супружество, кроме единственного римского всадника Алледия Севера, о котором многие говорили, что его толкнуло на это желание угодить Агриппине» (Тацит). Римляне не торопились опускаться до морального уровня своих императоров и императриц.

Британия всегда доставляла римлянам немало хлопот.

Этот остров служил пристанищем беглых материковых кельтов и всячески поддерживал их в борьбе против Рима.

Покорить Британию дважды пытался Гай Юлий Цезарь (55 и 54 годы до н. э.). В Риме бытовало мнение, что гигантский остров полон золота, серебра и жемчуга. Цезарь не нашел там ни первого, ни второго, ни третьего, но встретил ожесточенный отпор многочисленного и воинственного народа и впервые должен был уйти ни с чем. На следующий год, однако, он вернулся — к британскому берегу отплыло восемьсот кораблей. На борту их находилось пять легионов пехоты и две тысячи всадников.

Против римлян выступил храбрый князь Кассивелаун. Он понял, что в открытом сражении бриттам не победить, и применил свой способ противодействия завоевателям.

Римляне продвигались по незнакомой стране и везде заставали покинутые селения, в которых даже при огромном желании нельзя было найти что-то ценное. Цезарю, правда, удалось принудить к покорности племя тринобантов и захватить в лесу их скот, но это были его единственные успехи в Британии. Наконец он понял, что предприятие становится крайне опасным, и приказал возвращаться к кораблям. Чтобы хоть как-то сохранить лицо, Цезарь вступил в переговоры с Кассивелауном и даже добился у него обещания платить дань Риму. Впрочем, об этом обещании бритты забыли, как только легионеры Цезаря погрузились на корабли и покинули остров.

Только через столетие римляне отправились снова покорять непокорный остров. Любителю грандиозных мероприятий императору Клавдию понадобился повод для собственного триумфа, и ничего лучшего он не придумал, как попытаться завоевать Британию. Императору несказанно повезло: «он за несколько дней подчинил себе часть острова без единого боя или кровопролитья, через несколько месяцев после отъезда возвратился в Рим и с великой пышностью отпраздновал триумф» (Светоний). В 44 году оккупированная часть острова была объявлена римской провинцией.

Но вскоре римлянам на острове пришлось несладко. Посланный Клавдием будущий император Веспасиан, как сообщает Светоний, «участвовал в тридцати боях с неприятелем и покорил два сильных племени, более двадцати городов и смежный с Британией остров Вектис». И все равно в руках римлян оказались только юго-восток и часть центральной области острова.

Во времена правления Нерона в 59 году в Британии высадился новый наместник — Гай Светоний Паулин. Это был опытный, весьма способный и столь же честолюбивый военачальник. В 41–42 годах он подавил восстание в Мавретании, а теперь решил снискать славу на новой должности. Благо простора для деятельности хватало — большая часть острова оставалась неподвластной римлянам, а зависть к другому римскому военачальнику — Корбулону, покорившему накануне Армению, толкала Светония на отчаянные поступки.

«Итак, он решает напасть на густонаселенный и служивший пристанищем для перебежчиков остров Мону и с этой целью строит плоскодонные корабли, не боящиеся мелководья и подводных камней. На них он и перевез пехотинцев; всадники же переправились следуя по отмелям, а в более глубоких местах — плывя рядом с конями.

На берегу стояло в полном вооружении вражеское войско, среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия» (Тацит).

Вот уж поистине: если искать где-то древних амазонок, то лучше всего в Британии. Скоро Светоний Паулин столкнется с их предводительницей, а пока ему понадобилось приложить немало усилий, чтобы вывести своих легионеров из состояния оцепенения. «Новизна этого зрелища потрясла наших воинов, и они, словно окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары. Наконец, вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов. После этого у побежденных размещают гарнизон и вырубают их священные рощи, предназначенные для отправления свирепых суеверных обрядов: ведь у них считалось благочестивым орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям» (Тацит).

Казалось бы, самое время праздновать успех. Но не успел Светоний навести порядок на захваченном острове, как пришли вести, что во вверенной ему провинции творится что-то невообразимое.

Среди женщин, отчаянно боровшихся за власть, развращенных властью и ею же погубленных, встречаются и такие, что смогли устоять перед великими искушениями и даже использовать свое высокое положение на пользу государства и народа. Одной из таких женщин была супруга императора Трояна — Помпея Плотина.

Образ Плотины — добродетельной и благочестивой римлянки — изображен Плинием Младшим в «Панегирике Трояну». Мнение Плиния разделяется и нынешними историками, поэтому последуем вслед за ним:

«Твоя же, Цезарь, жена хорошо подходит к твоей славе и служит тебе украшением. Можно ли быть чище и целомудреннее ее? Или более достойной вечности? Если бы великий понтифик должен был выбрать себе супругу, разве не на ней остановился бы его взор или на какой-нибудь другой, но во всем ей подобной, если бы только можно было найти такую? Ведь твоя жена из всей твоей судьбы и славы берет на свою долю только личное счастье! Она с удивительным постоянством любит и уважает тебя самого и твое могущество! Ваши взаимные отношения все те же, как и раньше, вы в равной степени заслуживаете уважения, и ваша счастливая судьба прибавила только то новое, что вы стали понимать, с каким достоинством вы оба умеете переносить свое счастье. Как бережлива твоя жена в частной жизни, как скромна в окружении свиты, как проста в своем обращении! И это тоже заслуга мужа! Ведь это он так наставил, так направил ее, а ведь для супруги достаточная заслуга и повиновение. Разве она сама придерживается скромности и молчания не потому, что видит, что вокруг тебя нет никакого страха, ни честолюбия, и разве не старается подражать ходящему пешком мужу, насколько ей позволяют делать это ее женские силы».

В доме правившей Римом четы находилась еще одна женщина императорской фамилии — сестра Траяна — Ульпия Марциана. Плиний восторгается тем, как две женщины уживаются друг с другом: «Соперничество возникает чаще всего на почве близких отношений, поддерживается сходностью положения, разгорается от зависти, которая обычно приводит к ненависти. Тем более приходится считать удивительным, что между двумя женщинами, живущими в одном доме и на равном положении, не происходит никаких столкновений, никаких ссор. Они взаимно уважают друг друга, взаимно во всем уступают одна другой, и в то же время как обе тебя горячо любят и уважают, не задаются вопросом, какую из них ты больше любишь».

Впрочем, не будем забывать: на то и панегирик, чтобы хвалить. Еще одна существенная деталь: Плиний Младший был современником Траяна и даже считался его другом — ругать же императоров принято после их смерти. В общем, нет ничего удивительного в том, что лучшие качества Плотины античный историк объясняет благотворным влиянием Траяна: «Велика твоя заслуга, что ты сам себя удерживаешь от соприкосновения со всем порочным; но еще больше значения имеет то, что ты так же оберегаешь своих домашних. Насколько труднее отстаивать других, нежели самого себя, настолько больше заслуги в том, что ты, сам безупречный, заставил и всех окружающих тебя приблизиться в этом отношении к тебе. Многим славным людям служило к позору то, что они или слишком опрометчиво выбрали себе супругу, или слишком снисходительно терпели ее в своем доме».

Насколько же образ Плотины, изображенный Плинием Младшим, соответствует реальному? Что пишут о жене Траяна другие античные авторы?

Оказывается, скромная, привыкшая повиноваться мужу Плотина (какой мы ее видим в панегирике Плиния) активно вмешивалась в государственные дела. Аврелий Виктор пишет: «Когда его прокураторы стали допускать притеснения в провинциях и клевету... имея дело с зажиточными людьми... она упрекала за это своего мужа, выговаривая ему, что он не заботится о своем добром имени, и так на него воздействовала, что он впоследствии не допускал незаконных изъятий и стал называть фиск лианой, от процветания которой хиреют остальные растения». Впрочем, подобным вмешательством в дела государства Плотина лишь содействовала славе Траяна.

Дальше — больше. Вопрос о престолонаследнике — один из самых значимых для императора — решила именно Плотина, причем Траян этим был недоволен, но ничего поделать не мог. Выбор жены пал на Элия Адриана...

Ступеньку за ступенькой Плотина упорно мостила перед Адрианом дорогу к императорскому трону. Только благодаря расположению Плотины Адриан получил в жены внучатую племянницу Траяна, хотя сам Траян, как утверждает Спар-тиан, «не очень желал этого брака». Затем «стараниями Плотины» Адриан во время парфянского похода был назначен легатом. Вторым своим консульством он также был обязан Плотине.

История с усыновлением Адриана весьма темна; Траян, несмотря на давление жены, не желал видеть своим преемником Адриана. «Было распространено мнение, — сообщает Спартиан, — что Траян имел намерение оставить своим преемником Нератия Приска, а не Адриана, причем многие друзья императора соглашались на это, так что он как-то сказал Приску: «Если со мной случится что-либо предопределенное судьбой, я поручаю тебе провинции». Многие даже говорят, что у Траяна было намерение, по примеру Александра Македонского, умереть, не назначая себе преемника; многие сообщают, что он хотел послать обращение в сенат с просьбой — в случае, если с ним самим что-либо случится, — дать государя Римскому государству, добавив только ряд имен, чтобы сенат выбрал из них лучшего. Имеется и сообщение о том, что Адриан был признан усыновленным уже после смерти Траяна интригами Плотины, причем вместо Траяна слабым голосом говорило подставное лицо».

Примерно то же самое утверждает Евтропий: «Со смертью Траяна правителем стал Элий Адриан, без всякой на то воли Траяна, но стараниями Плотины, жены Траяна. Ибо Траян при жизни своей усыновлять Адриана не хотел, хотя тот и был сыном его двоюродной сестры».

Аврелий Виктор обвиняет Плотину в подлоге завещания: «...Адриан достиг власти при содействии Плотины, жены Траяна, которая распространяла ложный слух, что муж ее передал власть Адриану по завещанию».

В чем причина расположения Плотины к Адриану? Историки об этом умалчивают, и мы можем лишь догадываться. Впрочем, Адриан оказался неплохим императором — особенно если сравнивать его с Калигулой, Нероном или Коммодом; так что выбор Плотины был не самым худшим. И кстати, он всегда помнил: кому был обязан императорским троном.

В отношении же Плотины можно сделать вывод, что она не чуждалась преимуществ, которые давало звание императрицы, и, разумеется, пользовалась властью, но вместе с тем жена Траяна была достаточно умной женщиной и рабыней власти не стала.

Вибия Сабина была супругой Элия Адриана, ставшего впоследствии римским императором (117–138 годы). Как мы уже знаем, этот брак был заключен в 100 году при деятельном участии императрицы Плотины.

О Сабине чрезвычайно мало сведений в исторических источниках — похоже, муж не оставлял ей ни малейшего пространства для самовыражения. Однако понять ее судьбу можно: надо лишь ближе познакомиться с тем, кого дала ей в спутники жизни Плотина.

Адриан был всесторонне развитой личностью. Он не только прекрасно владел греческим языком, но «воспринял от афинян их наклонности и нравы... и приобщился к их излюбленным занятиям: пению, танцам, медицине, и был музыкантом, геометром, художником, ваятелем из меди и мрамора наравне с Поликлетом и Евфранором. К тому же он был и остроумен... Он обладал невероятной памятью, запоминал места, дела и мог по имени называть своих солдат, даже отсутствовавших» (Аврелий Виктор).

Сколь обширны были увлечения и необъятны таланты Адриана, столь же часто менялось его настроение. «Он бывал строгим и веселым, приветливым и грозным, необузданным и осмотрительным, скупым и щедрым, простодушным и притворщиком, жестоким и милостивым; всегда во всех проявлениях он был переменчив» (Спартиан).

Весьма похожую характеристику мужу Сабины дает и Аврелий Виктор: «Он был переменчив, многообразен, обладал сложным характером, был как бы рожден властелином пороков и добродетелей, умел искусно направлять движения ума, удачно скрывая в своем характере то завистливость, то мрачность, то резвость, то неумение быть искренним; он притворно показывал сдержанность, доступность, милосердие, наоборот, скрывал свою жажду славы, которой постоянно пылал».

С таким мужем действительно жить непросто. Тем более что Адриан любил кого угодно — только не жену. Спартиан утверждает, что Адриан испытывал «любовь к взрослым юношам» и был склонен вступать в связи с замужними женщинами. Оставаясь совершенно равнодушным к жене, Адриан оказывал исключительный почет теще, «устраивая в ее честь гладиаторские игры и другими способами выказывая свое уважение... В Риме после многих превосходящих всякие границы развлечений для народа он роздал в честь своей тещи в подарок народу благовония» (Спартиан). Античные историки рассказывают также о большой его страсти к Антиною. Когда тот погиб в Египте, император приказал грекам обожествить возлюбленного.

В то же время жена Адриану была в тягость: «...со своей женой, как он говорил, он развелся бы из-за ее угрюмости и сварливости, если бы был частным человеком» (Спартиан). Но хотя она совершенно не интересовала Адриана как женщина, тем не менее он строго следил за ее моральным обликом. Он уволил даже личного секретаря — Гая Светония Транквилла, автора «Жизнеописания двенадцати цезарей», «а также многих других за то, что они держали себя на половине его жены Сабины более свободно, чем это было совместимо с уважением к императорскому двору».

Адриан вообще был весьма внимателен к тому, что происходило вокруг его жены, причем «внимательно следил не только за своим домом, но и за домами своих друзей». Спартиан передает забавный рассказ по этому поводу: «Когда одному из них жена написала, что он, увлеченный удовольствиями и купаниями, не хочет к ней вернуться, — об этом через тайных агентов узнал Адриан. В ответ на его просьбу дать ему отпуск император упрекнул его за купания и удовольствия. ^uНеужели, — воскликнул тот, — и тебе моя жена написала то же, что и мне?»

Вибия Сабина платила мужу той же монетой. «Она открыто заявляла, что, узнав его чудовищный характер, приложила все усилия, чтобы не забеременеть от него на погибель рода человеческого», — узнаем мы от Аврелия Виктора. Старания Сабины увенчались успехом: их долгий, продлившийся 37 лет брак остался бездетным.

Властная и честолюбивая, Вибия Сабина желала пользоваться властью императрицы, но Адриан старался как можно дальше отод в и нут ь ее от власти. Он явно не нуждался в жене-советчице и тем более соправительнице. Он первым из римских императоров обзавелся помощниками по делопроизводству: секретарем и докладчиком по прошениям римских всадников.

Лишь спустя одиннадцать лет после вступления на трон Сабина получила титул Августы, и после этого ее профиль с тонкими властными губами и истинно римским гордым орлиным носом появился на монетах.

Домиция Лонгина была женой Тита Флавия Домициана, бывшего императором в 81–96 годах. Поведением и привычками супруги не сильно отличались друг от друга. Даже их портреты схожи.

Домициан был мужчиною любвеобильным. «Не вдаваясь в подробности, достаточно сказать, что у многих он отбивал жен, а на Домиции Лепиде даже женился, хотя она и была уже замужем за Элием Ламией...» (Светоний).

Чужими женами Домициан не ограничивался. «Сладострастием он отличался безмерным. Свои ежедневные соития называл он «постельной борьбой», словно это было упражнение; говорили, будто он сам выщипывает волосы у своих наложниц и возится с самыми непотребными проститутками. Когда Тит предлагал ему в жены свою дочь, еще девушкою, он упорно отказывался, ссылаясь на свой брак с Домицией, но когда вскоре ее выдали за другого, он первый обольстил ее, еще при жизни Тита; а потом, после кончины ее отца и мужа, он любил ее пылко и не таясь, и даже стал виновником ее смерти, заставив вытравить плод, который она от него понесла» (Светоний).

Домиция нисколько не отставала от мужа. Есть подозрения, что она состояла в любовной связи с братом Домициана. Однако она всячески открещивалась от этого обвинения и даже «клялась торжественной клятвой, что этого не было, а она бы не стала отрицать, если бы что-нибудь было: она хвалилась бы этим, как готова была хвастаться любым своим распутством» (Светоний).

О характере Домициана можно сделать вывод из истории, рассказанной Светонием: «В первое время своего правления он каждый день запирался один на несколько часов и занимался тем, что ловил мух и протыкал их острым грифелем. Поэтому, когда кто-то спросил, нет ли кого с Цезарем, Ви-бий Крисп метко ответил: «Нет даже и мухи».

Домициан дал жене титул Августы; вскоре она родила ему сына, который умер в 82 году. После этого Домиция пустилась во все тяжкие, и даже равнодушный муж не стерпел ее очередной громкой связи. Низкопробного любовника Домиции — актера Париса — император приказал казнить, а любвеобильной жене дал развод. Позже раздраженный Домициан казнил «Гельвидия Младшего[22], заподозрив, что в исходе одной трагедии он в лицах Париса и Эноны изобразил развод его с женою» (Светоний). Что же до жены, то — видимо, Домициан все же был к ней привязан — «разлуки с нею он не вытерпел и, спустя недолгое время, якобы по требованию народа, взял себе» (Светоний).

Лучше бы этого император не делал; впрочем, он сам виноват в том, что произошло дальше. «Его управление государством некоторое время было неровным: достоинства и пороки смешивались в нем поровну, пока, наконец, сами достоинства не превратились в пороки — можно думать, что вопреки его природе жадным его сделала бедность, а жестоким — страх... Снискав... всеобщую ненависть и ужас, он погиб, наконец, от заговора ближайших друзей и вольноотпущенников, о котором знала и его жена» (Светоний).

Будто бы халдеи еще в ранней молодости предсказали Домициану год, день и даже час и род его смерти. Император, страшась, ждал этого дня, затем ждал с замиранием сердца часа... В какой-то момент «он спросил, который час; был пятый, которого он боялся, но ему нарочно сказали, что шестой. Обрадовавшись, что опасность миновала, он поспешил было в баню, но спальник Парфений остановил его, сообщив, что какой-то человек хочет спешно сказать ему что-то важное. Тогда, отпустивши всех, он вошел в спальню и там был убит» (Светоний).

Версию о причастности Домиции к убийству собственного мужа отстаивает Аврелий Виктор: «Итак, боясь его жестокости, а также и своей ответственности, многие составили заговор по побуждению постельничего Парфения и Стефана, а также боявшегося тогда наказания за утаенные деньги Клодиана; привлечена была к этому замыслу и жена тирана, Домиция... Домициана сразили, нанеся ему множество ран, на сорок пятом году его жизни. А сенат постановил похоронить его как гладиатора и всюду вытравить с памятников его имя».

Аннии Галерии Фаустине несказанно повезло с мужем. Антонин Пий, ставший императором в 138 году, был замечательным человеком и, что совсем редкость, образцовым правителем.

«Он выделялся своей наружностью, славился своими добрыми нравами, отличался благородным милосердием, имел спокойное выражение лица, обладал необыкновенными дарованиями, блестящим красноречием, превосходно знал литературу, был трезв, прилежно занимался возделыванием полей, был мягким, щедрым, не посягал на чужое, — при всем этом у него было большое чувство меры и отсутствие всякого тщеславия», — дает Антонину во всех отношениях положительную характеристику Юлий Капитолин. Что кажется совсем необычным после целой череды монстров на императорском троне.

Высокая власть нисколько не испортила Антонина, чего не скажешь о Фаустине, которой очень хотелось совершать поступки, достойные императрицы. «Первым его высказыванием в новом положении, говорят, было следующее: когда жена стала упрекать его в том, что он по какому-то поводу проявил мало щедрости по отношению к своим, он сказал ей: «Глупая, после того как нас призвали к управлению империей, мы потеряли и то, что мы имели раньше» (Капитолин). Титул императора Антонин воспринял как тяжелый труд и упорно не желал пользоваться преимуществами своего положения. «Перед началом своего правления был он очень богат, но потом раздал имущество свое на жалованье воинам и помощь друзьям, однако оставил после себя богатую государственную казну», — подтверждает историю об императоре-бессребренике Евтропий.

Аврелий Виктор говорит, что «ко всему этому он был красив лицом, высок ростом и умеренно плотен». Однако императрице Фаустине чего-то в нем не хватало... «О его жене было много разговоров из-за ее слишком свободного и легкомысленного образа жизни, — пишет Юлий Капитолин, — но он положил им конец, хотя и страдал в глубине души».

Впрочем, это единственное свидетельство о нехорошем поведении Фаустины; императрицей она была недолго и отличиться так, чтобы попасть на страницы книг, не успела.

Антонин очень любил свою жену. Он был равнодушен к лести и упорно отклонял назначаемые ему почести, но позволил сенату назвать Фаустину Августой. Знал, что жене это доставит огромное удовольствие.

Бедняжка Фаустина так и не успела насладиться этим титулом. Она умерла на третьем году правления Антонина. «Сенат обожествил ее, назначив в ее честь цирковые игры, храм и фламинок, золотые и серебряные статуи, причем он (Антонин. — Г. Л.) даже сам разрешил выставлять ее изображение во время всех цирковых представлений... Он учредил в честь Фаустины «фаустинских девочек», получавших содержание от государства[23]» (Капитолин).

В год смерти Фаустины было выпущено огромное количество монет с ее изображением. На серебряном денарии мы видим очень красивое чувственное лицо.

Свою любовь к жене Антонин перенес на дочь — тоже Фаустину. «Свадьбу своей дочери Фаустины, когда он выдавал ее за Марка Антонина, он справил с особым блеском, — даже выдал денежный подарок воинам», — рассказывает Капитолин.

Перед смертью Антонин «препоручил государство и свою дочь Марку Антонину... Свое собственное имущество он оставил своей дочери, но всем своим близким назначил по завещанию порядочное наследство» (Капитолин).

«Умер он в Лории, на своей вилле, в 12 милях от Города, на 73-м году жизни, на 23-м правления, и был причислен к богам, что заслужил по справедливости» (Евтропий).

С мужем Фаустине Младшей повезло так же, как и ее матери с Антонином Пием. Марк Аврелий всю жизнь стремился к моральному самосовершенствованию, за что и получил уважительное добавление к своему имени — Философ. Волею судьбы став императором, он старался сделать жизнь римлян лучше и благороднее.

Древние авторы единодушны в оценке императора и его деяний.

«Марк Аврелий Антонин правил восемнадцать лет. Он обладал всеми добродетелями и божественным умом и являлся как бы защитником людей от всех общественных бедствий. Если бы он не родился в то время, то весь римский мир развалился бы в едином падении», — таково мнение Аврелия Виктора.

«К народу он обращался так, как это было принято в свободном государстве. Он проявлял исключительный такт во всех случаях, когда нужно было либо удержать людей от зла, либо побудить к добру, богато наградить одних, оправдать — выказав снисходительность — других. Он делал дурных людей хорошими. А хороших — превосходными, спокойно перенося даже насмешки некоторых», — отмечает необыкновенную мудрость императора Юлий Капитолин.

Но Фаустина Младшая не была столь добродетельна, как ее муж. Точно так же, как античные историки единодушны в похвале Марку Аврелию, они одинаково дружно порицают его жену.

«Все его деяния и намерения, как в мирное время, так и в военное, были божественны; однако они были омрачены недостойным поведением его супруги, нуждавшейся в сдерживании; она опустилась до такого недостойного поведения, что, проживая в Кампании, садилась на живописном берегу, чтобы выбирать для себя из числа моряков, которые обычно бывают голые, наиболее подходящих для разврата» (Аврелий Виктор).

Марк Аврелий, блестяще управлявшийся с мировым государством, был бессилен перед поведением собственной жены.

«Некоторые говорят — и это кажется правдоподобным, — что Коммод Антонин, его преемник и сын, родился не от него, а был плодом прелюбодеяния, и добавляют к этому такую, живущую в народной молве сказочку, — рассказывает Юлий Капитолин. — Как-то раз Фаустина, дочь Пия и жена Марка, при виде проходивших мимо гладиаторов воспылала любовью к одному из них — и после долгих страданий, причиненных любовным недугом, призналась в своей любви мужу. Когда Марк обратился к халдеям, они дали совет убить этого гладиатора с тем, чтобы Фаустина омылась его кровью и потом возлегла с мужем. Когда это было сделано, Фаустина, правда, освободилась от любви, но на свет появился Коммод — скорее гладиатор, чем император: будучи императором, он выступал публично перед народом почти тысячу раз в гладиаторских боях... Этот рассказ считается правдоподобным на том основании, что сын столь безупречного государя отличался такими нравами, какие чужды даже любому учителю гладиаторов, любому актеру, любому из тех, кто выступает на арене, наконец, любому человеку, в котором, как в помойной яме, соединены всякая грязь и преступление. Многие говорят и так, что Коммод — вообще плод преступной любви: ведь хорошо известно, что в Кайоте Фаустина выбирала себе любовников из матросов и гладиаторов».

Моряками и гладиаторами интересы Фаустины не ограничивались — Капитолин упоминает о ее любовных связях с актерами (пантомимами).

«Когда Марку Антонину говорили о ее поведении, предлагая развестись с ней, если он не хочет казнить ее, он... сказал:

«Если я разведусь с женой, то нужно возвратить ей и приданое». А что другое могло считаться приданым, как не императорская власть, которую он получил от тестя, будучи им усыновлен по воле Адриана?» (Капитолин).

Гораздо худшими были последствия (впрочем, не для Фаустины), когда она начала выбирать любовников из высших слоев римского общества.

Упоминается ее связь с соправителем Марка Аврелия — императором Луцием Вером, который был женат на дочери Фаустины. «Были толки о том, будто он вступил когда-то в преступную связь со своей тещей Фаустиной и будто он погиб оттого, что его теща Фаустина коварно подсыпала ему в устрицы яд за то, что он выдал ее дочери тайну своей связи с матерью» (Капитолин).

В 175 году в Сирии восстал наместник Авидий Кассий, который провозгласил себя императором. По слухам, он действовал «по желанию Фаустины, считавшей мужа безнадежно больным». Что касается здоровья Марка Аврелия, то он им не отличался: Капитолин пишет, что «его здоровье по-шатнулось» еще в отроческом возрасте оттого, что будущий император тратил слишком много сил на различные науки. Вулкаций Галликан, впрочем, считает, что Фаустина не причастна к сирийским событиям; он не согласен с историком Марием Максимом, который, «желая очернить ее, утверждает, что Кассий присвоил себе императорскую власть при ее содействии».

В подтверждение своей версии Вулкаций приводит письма Фаустины к мужу, в которых она требует предать смерти Авидия Кассия. Первое письмо: «Завтра я сама спешно выеду в альбанскую усадьбу, согласно твоему приказу. Но я убеди-тельно прошу тебя, если ты любишь своих детей, самым суровым образом расправиться с этими повстанцами. И полководцы, и воины привыкли действовать преступно, если их не подавить, то они сами будут подавлять».

И во втором письме Фаустина умоляет уничтожить Кассия именем своих детей: «Моя мать Фаустина убеждала твоего отца Пия... проявить любовь, прежде всего, по отношению к своим, а затем уже к чужим. Ведь нельзя назвать любящим того императора, который не думает о своей жене и детях. Ты видишь сам, в каком возрасте наш Коммод. Зять же наш Помпеян стар и не уроженец Рима. Подумай, как поступить с Кассием и его сообщниками. Не давай пощады людям, которые не пощадили тебя и не пощадили бы меня и наших детей, если бы победили...»

«Из этих писем можно понять, что Фаустина не была сообщницей Кассия, — делает вывод Вулкаций Галликан, — что она даже побуждала мирно расположенного и помышлявшего о милосердии Антонина применить суровое наказание и настаивала на необходимости такой кары».

И все же настойчивость Фаустины больше похожа на желание избавиться от сообщника, который может заговорить и сказать лишнего. Кассия в конце концов убили и принесли его голову Марку Аврелию. «Однако Марк не обрадовался убийству Кассия...» — сообщает Юлий Капитолин. Похоже, такой конец мятежника не входил в планы императора, но очень устраивал императрицу.

Это не единственный случай, когда Фаустина активно участвовала в государственных делах. Марку Аврелию «ставили в вину то, что он выдвигал на разные высокие места любовников своей жены — Тертулла, Тутилия, Орфита и Модерата, хотя Тертулла он однажды застал завтракающим вместе с ней» (Капитолин).

Фаустина была весьма воинственна. По примеру Агриппины Старшей императрица участвовала во всех летних военных походах мужа, за что он ее называл «матерью лагерей». Во время одной из таких кампаний Фаустина «умерла от внезапно постигшей ее болезни в поселке Галале у подошвы Таврских гор».

По уверению Капитолина, Марк Аврелий сильно переживал смерть жены и сделал все, чтобы увековечить ее память. «Он просил сенат назначить Фаустине почести и храм и произнес похвальную речь, хотя молва упорно обвиняла ее в безнравственности. Антонин либо ничего не знал об этом, либо делал вид, что не знает. Он учредил в честь своей умершей жены «фаустинских девочек». Он принес благодарность сенату за объявление Фаустины божественной... Поселок, в котором умерла Фаустина, он сделал колонией ее имени и выстроил ей храм, но впоследствии этот храм посвятили Гелиогабалу».

Марк Аврелий умер спустя четыре года после смерти обожаемой им Фаустины. «После кончины Марка, когда молва о ней распространилась, все бывшее там войско, а равно и масса простого народа были охвачены скорбью, и не было никого из подвластных Риму людей, кто бы без слез услышал такую весть; все как бы в один голос громко называли его: одни — превосходным отцом, другие — добрым государем, третьи — замечательным полководцем, иные — воздержанным и скромным властителем, и никто не ошибался» (Геродиан).

А Коммоду — сыну Марка и Фаустины — была уготована совсем иная судьба. Ему суждено было стать для Рима новым Нероном и погубить своим распутством и жестокостью династию Антонинов.

Муж Луциллы, Луций Вер, был римским императором в 161–169 годах — вместе с Марком Аврелием. Он «не выделялся особыми пороками, не отличался и достоинствами... Но распущенность нравов и чрезмерная склонность к разгульной жизни противоречили учению, которому следовал Марк. Ведь он был простодушен и ничего не мог скрывать» (Капитолин).

Дурные наклонности стали проявляться в Луции Вере особенно сильно к концу правления — власть развращала и не таких людей. «Когда он отправился в Сирию, то там опозорил себя не только невоздержанным образом жизни, но и распутством и юношескими любовными похождениями. Говорят также, что... по возвращении из Сирии он дошел до такой распущенности, что устроил у себя дома настоящий кабак, куда ходил даже после пира у Марка, причем его обслуживали там всякого рода мерзкие люди. Рассказывают также, что он ночи напролет играл в кости, усвоив себе этот порок в Сирии, и дошел в своих пороках до того, что мог соперничать с Гаем, Нероном и Витсллием; шатался ночью по кабакам и лупанарам, закрыв голову обыкновенным капюшоном, какой носят в дороге, и пировал с разными проходимцами; затевал драки, скрывая от людей, кто он такой, и часто возвращался домой избитый, с синяками на лице и узнанный в кабаках, несмотря на свои старания остаться неизвестным» (Капитолин).

В общем, Луций Вер своим поведением у многих вызывал недовольство, и, когда он, не жаловавшийся ранее на здоровье, в возрасте тридцати восьми лет внезапно скончался, подозрение пало на самых влиятельных людей империи. Ходила молва о причастности к его смерти даже Марка Аврелия, так как последний имел неосторожность заметить, что «удалился тот, кто обнаружил свою нерадивость».

Более вероятно, что о болтливом зяте позаботилась Фаустина, жена Марка Аврелия, — со слухами, которые передает Капитолин, мы уже познакомились в предыдущей главке.

Еще одна подозреваемая в его смерти — Луцилла. «Многие приписывают отравление Вера его жене по той причине, что Вер слишком благоволил к Фабии, могущество которой его жена Луцилла не могла выносить. Между Луцием и сестрой его Фабией была действительно столь большая дружба, что шел слух, будто они сговорились лишить жизни Марка», — читаем у Юлия Капитолина.

Пожалуй, последняя версия самая правдоподобная. Фабия была необычайно властолюбивой женщиной, после смерти Фаустины Старшей она «всеми способами» пыталась выйти замуж за Антонина Пия. Луцилла также страстно желала властвовать и ради этого была способна устранить самого близкого родственника. Скорее всего, Луцилла вместе с матерью Фаустиной Младшей и свели в могилу простоватого, но ставшего неуправляемым Луция Вера.

В пользу этой версии свидетельствует то, как обошелся с дочерью философ Марк Аврелий после смерти соправителя. «Отправляясь на Германскую войну, он, не выждав срока траура, выдал замуж свою дочь за престарелого Клавдия Помпеяна, сына римского всадника, родом из Антиоха, человека не очень знатного... тогда как дочь Марка была Августой и дочерью Августы. Но этот брак был не по душе и Фаустине, и самой выдаваемой замуж» (Капитолин).

Еще бы! Вдову императора выдать замуж за старого провинциального незнатного всадника — разве может быть хуже наказание для собственной дочери? Правда, отец оставил Луцилле знаки императорского достоинства, но без власти они значили немного.

История Марции — яркий пример того, чего может добиться женщина, по выражению Аврелия Виктора, «обладавшая выдающейся красотой и искусством продажной женщины».

Карьеру Марция Аврелия Цейония Деметриада начала в качестве рабыни одной из дочерей Марка Аврелия — Аннии Корнифиции. Затем в виде наследства она досталась знатному римлянину Кодрату, который, очаровавшись рабыней, не только сделал ее любовницей, но и дал вольную. И тут Кодрату случилось в 182 году быть втянутым в заговор Луциллы против императора Коммода. Как мы помним, заговорщиков постигла неудача: в числе прочих слетела с плеч и голова Кодрата. Имущество его конфисковали в пользу императора, а вместе с ним во дворец Коммода попала и Марция.

Она недолго тосковала по прежнему хозяину и любовнику; ей пришлось заботиться о том, чтобы устроиться как можно лучше на новом месте. И это блестяще удалось бывшей рабыне — ведь новый хозяин также был мужчиной, хотя и не без многочисленных вредных привычек.

Марция оставалась подле жестокого непредсказуемого Коммода целых десять лет. Она не просто сохранила жизнь, когда на протяжении этого периода времени был уничтожен почти весь сенат, несколько раз сменилось само окружение императора, к смертной казни были приговорены его жена и сестра, — вольноотпущенница частенько управляла императором, которого боялся весь Рим. Марцией «он больше всего дорожил из своих наложниц (ее положение ничем не уступало положению законной жены, у нее было все, что и у Августы, за исключением преднесения факела)» (Геродиан).

Коммод любил награждать себя разными титулами и наименованиями. «Амазонским он был назван по причине своей любви к наложнице Марции, портретом которой в виде амазонки он любовался; ради нее он сам пожелал выйти на римскую арену в виде амазонки» (Лампридий).

Марция во всем потакала могущественному любовнику: когда он решил переименовать Рим в «Коммодову колонию», вольноотпущенница сказала, что это будет великолепно. Однако с каждым годом Марции было все труднее и труднее управляться с императором, выходки которого были все экстравагантнее и непозволительнее для носимого им звания.

«Префекта претория Юлиана, одетого в тогу, Коммод в присутствии всех его подчиненных столкнул в пруд. Ему он приказал и плясать голым, с измазанным лицом перед своими наложницами и бить в кимвалы... В храмы богов он входил, запятнанный развратом и человеческой кровью. Он изображал из себя врача, чтобы смертоносными ланцетами выпускать кровь у людей» (Лампридий).

Еще одно увлечение Коммода стало причиной последней его ссоры с Марцией. Император возомнил себя величайшим гладиатором и «дошел... до такого безумия, что не хотел больше жить в императорском жилище, но пожелал переселиться в казарму гладиаторов. Себя он повелел называть уже не Гераклом, но именем одного знаменитого, незадолго до этого скончавшегося гладиатора. Отрубив голову величайшей колоссальной статуи, почитаемой римлянами, представляющей собой изображение Солнца, он поместил там свою голову, подписав... «победивший тысячу гладиаторов» (Геродиан).

Тем временем приближался очень значимый общеиталийский праздник. Вся страна к нему тщательно готовилась. Во время него «Коммод пожелал выйти не из императорского дворца, как это принято, а из казармы гладиаторов, и предстать перед римлянами не в красиво окаймленной императорской порфире, а неся сам оружие в сопровождении остальных гладиаторов» (Геродиан). Марция была в ужасе от намерения любовника: она «сначала упрашивала и, припав к его ногам, умоляла со слезами не оскорблять Римскую державу и не подвергать себя опасности, отдавшись гладиаторам и пропащим людям». Коммод был непреклонен. Далее его безуспешно пытались отговорить от опрометчивого поступка префект претория Лет и главный спальник Эклект.

Результат дружных уговоров был более чем неожиданным. Раздосадованный Коммод прогнал советчиков, не понявших великого гладиатора, и удалился в спальню (обычно в полдень он спал). Перед сном император, не надеясь на свою память, записал, кого следует казнить в ближайшее время. «Из них первой была Марция, за ней следовали Лет и Эклект, а за ними большое количество первых людей в сенате. Старших и еще остававшихся отцовских друзей он хотел всех устранить, стыдясь иметь почтенных свидетелей своих безобразных дел, а имуществом богатых он желал облагодетельствовать воинов и гладиаторов и разделить его между ними, чтобы одни охраняли его, а другие развлекали» (Геродиан).

История женитьбы императора Септимия Севера (правил в 193–211 годах) на Юлии Домне окутана мистикой.

Элий Спартиан дает такое объяснение, каким образом сирийская девушка стала римской императрицей: «Потеряв свою первую жену и пожелав взять вторую, он внимательно исследовал гороскоп невест, будучи сам очень опытным в астрологии. Узнав о том, что в Сирии есть некая девушка, в гороскопе которой значится, что она соединится с царем, он посватался к ней, то есть к Юлии, и благодаря содействию друзей получил ее; в скором времени он стал от нее отцом».

Север постоянно обращался к помощи предсказателей и халдеев; часто выход из сложнейших жизненных ситуаций ему подсказывали пророческие сны либо какие-то знамения. Общение с потусторонними силами однажды даже чуть его не сгубило. Будучи проконсулом Сицилии, Север был обвинен в том, что спрашивал халдеев, будет ли он императором. «Однако префекты претория, которым было поручено слушать это дело, оправдали его, так как Коммод уже начал вызывать к себе ненависть; клеветник был распят на кресте» (Спартиан).

Выходец из Африки, незнатного рода, Септимий Север всегда мечтал об императорском титуле и был достоин его если не происхождением, то умом и талантами. Опираясь на предсказания астрологов и в еще большей степени на иллирийские легионы, он повел жестокую борьбу за Рим.

То были смутные времена. Септимий Север стал четвертым претендентом на императорство: в Риме сидел Дидий Юлиан, на Востоке легионеры провозгласили императором Песценния Нигера, в Галлии правил Клодий Альбин. Север блестяще справился со всеми тремя конкурентами, использовав для победы знаменитое римское правило: «Разделяй и властвуй». «Все в нем вызывало удивление, больше всего — присутствие ума, стойкость в трудах, смелость в дерзновениях», — восхищается победителем трех императоров Геродиан.

О семейной жизни Септимия Севера и Юлии Домны известно немного — большая часть жизни императора прошла в войнах. «Однако у себя дома он был менее осмотрительным и удержал при себе свою жену Юлию, прославившуюся своими любовными похождениями и виновную в участии в заговоре», — сообщает Спартиан.

Сведения Спартиана весьма сомнительны. Во-первых, не приводится конкретных случаев измен Юлии, тогда как описания разврата других императриц изобилуют подробностями. Во-вторых, подобное не могло ускользнуть от всевидящего ока императора, а Север никогда никому ничего не прощал. Он не терпел ни малейшего неповиновения, жестоко и беспощадно подавлял всякое недовольство и даже намеки на него. «Он убил многих по действительным или мнимым винам. Многие были осуждены за то, что подшучивали, другие за то, что молчали, иные за то, что не раз выражались иносказательно...» (Спартиан).

Особенно жестоким Север был с теми, кто участвовал в заговорах либо сражался на стороне мятежных императоров. Во время одной из битв с войском Нигера «столько было убитых, что волны текущих по равнине рек несли в море больше крови, чем воды» (Геродиан). Не менее сурово Септимий разобрался и с галльским императором Альбином, с которым был заключен союз, пока длилась схватка с Нигером. «Он приказал разрезать и разбросать трупы сенаторов, павших на войне. Затем, когда было принесено тело Альбина, он велел отрубить у полумертвого голову и отправить ее в Рим вместе с письмом... Оставшуюся часть его трупа Север велел положить перед его собственным домом, чтобы она долго там лежала. Кроме того, сидя верхом на коне, он направил его на труп Альбина, и, когда конь испугался, он его так подстегнул, что тот, хотя был без узды, стал смело топтать труп» (Спартиан). Уничтожались не только политические противники, но их жены, дети, друзья и просто знакомые.

После убийства Каракаллы и смерти Юлии Домны императором стал Опилий Макрин.

Уроженец далекой Кесарии Мавретанской, он получил трон только потому, что Рим устал от безумств Каракаллы. Сенаторы в один голос говорили: «Кого угодно, только не кровосмесителя. Кого угодно, только не грязного человека. Кого угодно, только не убийцу сената и народа», — отражает общественное мнение Юлий Капитолин.

Макрин был вынужден действовать крайне осторожно. Именно поэтому он весьма мягко обошелся с сестрой Юлии Домны — Юлией Месой, которая долгие годы жила вместе с императорской семьей. Ей было предложено покинуть дворец и отправиться на родину — в Сирию. Юлии Месе даже оставили огромное состояние, которое было накоплено при царственных родственниках.

Если б только Макрин мог представить, что главная его опасность таится не в гордых римских сенаторах, презрительно относившихся к нему — незнатному выходцу из провинции; не в войсках, привыкших в последнее время поднимать бунты и за деньги выдвигать собственных императоров; не в наемных убийцах, которых он сам использовал, чтобы убрать предыдущего властителя, а в этой невзрачной старушке! Именно от нее будет зависеть дальнейший ход римской истории, и следующими императорами станут те, которых назовет эта женщина.

У Юлии Месы было две дочери: Соэмия и Мамея; у каждой из них имелось по сыну, которых звали Бассиан и Алексиан. «Они воспитывались при матерях и при бабушке; Бассиан достиг приблизительно четырнадцати лет, а Алексиану пошел десятый год. Они были посвящены богу Солнца; ведь местные жители поклоняются ему, на финикийском языке называя его Элеагабалом. Воздвигнут ему громадный храм, украшенный большим количеством золота, серебра и роскошными драгоценными камнями. Он почитается не только местными жителями, но и все соседние варварские сатрапы и цари каждый год щедро посылают богу роскошные посвящения» (Геродиан). Таким образом, в руках Бассиана и его бабки, Юлии Месы, находились огромные денежные средства.

«Бассиан, являвшийся жрецом этого бога (ему, как старшему, был вверен культ), выступал, одетый по-варварски, препоясав златотканые хитоны, пурпурные, с рукавами и спускающиеся до пят, покрыв обе ноги от ногтей до бедер одеждами, также разукрашенными золотом и пурпуром; голову украшал венок, расцвеченный блеском роскошных драгоценных камней. Был он в цветущем возрасте и красивейшим из всех юношей своего времени. Вследствие того, что в нем соединялись телесная красота, цветущий возраст, пышные одежды, можно было сравнить юношу с прекрасными изображениями Диониса» (Геродиан).

Вторая дочь «делательницы» римских императоров Юлии

Месы оставалась в тени, пока в Риме безумствовали Антонин Гелиогабал и Юлия Соэмия. Но даже в самые страшные времена она готовила сына к великому будущему.

Когда двенадцатилетний сын Юлии Мамеи был объявлен стараниями всемогущей бабки Цезарем и консулом, Гелиогабал пожелал обучить юношу своим обычным занятиям — плясать, водить хороводы и творить разные мерзости. «Но мать Мамея отвращала его от занятий, постыдных и неприличных государям, она тайно приглашала учителей всяких наук, занимала его изучением разумных предметов, приучала к палестрам и мужским телесным упражнениям и давала ему эллинское и римское воспитание» (Геродиан).

Как оказалось, все это были чрезвычайно опасные вещи, ибо Гелиогабал не терпел подле себя людей, лишенных пороков. Он страшно гневался на Александра и жалел, что сделал его своим сыном и участником правления. По свидетельству Геродиана, «всех его учителей он прогнал из императорского дворца, а некоторых из них, самых знаменитых, казнил или осудил на изгнание, предъявляя самые смехотворные обвинения».

Для самого Александра наступило ужасное время. «Мать Мамея не позволяла мальчику принимать какое-нибудь питье или пищу из того, что посылал Антонин; мальчик пользовался услугами поваров и виночерпиев не императорских и находившихся на общей службе, а выбранных его матерью и считавшихся наиболее надежными. Она незаметно давала деньги для тайной раздачи воинам, чтобы привлечь к Александру расположение и при помощи денег, к которым они более всего привязаны» (Геродиан).

Несомненно, образованного юношу и его заботливую мать ждала гибель, если бы самого Гелиогабала преторианцы не утопили в Тибре. Но, как бы то ни было, в тринадцать лет сын Юлии Мамеи занял римский трон.

Древние авторы отзываются об Александре Севере (он взял это имя) как о хорошем императоре; мать даже упрекала его в излишней мягкости по отношению к подданным. Но когда Юлия Мамея говорила сыну: ««Ты сделал свое правление слишком мягким и не внушающим уважение к власти», он отвечал: «Зато — более спокойным и более продолжительным». В сущности, не проходило ни одного дня, чтобы он не совершил какого-нибудь поступка, в котором ни проявились бы кротость, любезность, благочестие, и при этом он не разорял государственного казначейства» (Лампридий).

По причине юного возраста императора управление государством взяла на себя Мамея; не забудем также о его бабке Юлии Месе. Геродиан так характеризует начало правления сирийского юноши: «Александр получил императорскую власть только по виду и названию, в действительности же ведение всех дел и государственное управление было всецело в руках женщин. Они пытались придать всему благоразумный и достойный вид».

Картину дополняет Лампридий: «Так как он достиг власти почти что мальчиком, то все дела он вел вместе с матерью, так что казалось, что и она — наравне с ним — пользуется императорской властью. Это была женщина праведная, но скупая, страстно любившая золото и серебро».

До некоторого времени заботы о сыне и государстве со стороны Юлии Мамеи были необходимы и полезны. «Видя, что сын ее в цветущем возрасте, и опасаясь, как бы его цветущая юность, опирающаяся к тому же на безнаказанность и могущество власти, не ввергла его в пучину наследственных пороков, она со всех сторон оберегала императорский двор, не позволяла приближаться к юноше никому из людей, известных дурным образом жизни, дабы как-нибудь не развратить его нрав, когда льстецы будут направлять его достигшие полного расцвета желания к страстям постыдным. Поэтому она убеждала его непрерывно в течение большей части дня разбирать судебные дела для того, чтобы, занимаясь делами важнейшими и необходимыми для императорской власти, он не имел времени предаваться какому-нибудь пороку. Александр и по своей природе обладал нравом кротким и мягким и был весьма расположен к человеколюбию, что он показал и в более зрелом возрасте» (Геродиан).

Александр великодушно позволял матери хозяйничать в императорском дворце, его лишь огорчало сребролюбие матери. Безмерная жадность Мамеи заставляла ее совершать преступления, о чем свидетельствует Геродиан: «...делая вид, что она накапливает богатства для того, чтобы Александр щедро и без труда мог делать приятное воинам, она умножала собственное состояние; иногда она навлекала нарекания на власть Александра тем, что против его воли и к его негодованию отнимала состояния и наследства некоторых людей на основании наветов».

По словам Аврелия Виктора, Мамея «принуждала сына к тому, чтобы он даже на пиршественный стол ставил те объедки, которые оставались от завтрака и обеда».

Галла Плацидия была дочерью римского императора Феодосия I и сестрой императоров Аркадия и Гонория. Ей довелось жить в труднейшее для Рима время, когда рушилось все, что ранее казалось вечным и незыблемым.

Галле было всего семь лет, когда умер ее отец, окончательно разделив империю на Западную и Восточную. Западная часть досталась одиннадцатилетнему Гонорию. Не унаследовавший от отца ни смелости, ни способностей, Гонорий оставил Рим в страхе перед варварскими вторжениями и обосновался в более спокойной Равенне. Защищать Рим и всю империю было поручено талантливому военачальнику, вандалу по происхождению, Стилихону.

В доме Стилихона и его жены Серены и жила Галла Плацидия.

Стилихон весьма успешно отражал натиск на ослабевший Рим слетавшихся со всего мира варваров. Дважды ему удалось нанести поражение вождю вестготов Алариху, надолго отбив у того желание нападать на Италию. Однако в среде знатных римлян росло недовольство тем, что неримлянин занимает высокий пост в государстве. В результате интриг Гонорий в 408 году приказал казнить Стилихона и тем лишил Рим военачальника, который мог его реально защитить.

После смерти своего главного врага Аларих трижды осаждает Рим (в 408, 409 и 410 годах). Последний его поход оказался удачен — 24 августа 410 года Вечный город пал и был безжалостно разграблен готами.

Любопытную историю рассказывает византийский писатель Прокопий Кесарийский.

После того как Аларих овладел Вечным городом и известие об этом дошло до Равенны, один из евнухов сообщил императору Гонорию, что Рим погиб. «Да ведь я только что кормил его из своих рук!» — воскликнул изумленный император. Дело в том, что у него был огромный петух по кличке Рим, и евнуху пришлось объяснять, что погиб город Рим от руки Алариха. Император успокоился и сказал: «А я-то, дружище, подумал, что погиб мой петух Рим».

«Столь велико, говорят, было безрассудство этого василевса», — заключает Прокопий.

Юста Грата Гонория была не менее амбициозна, решительна и властолюбива, чем ее мать — Галла Плацидия.

Однако ее брат, император Валентиниан, не позволил ей распорядиться своей судьбой. Как сообщает Иордан, дочь Плацидии «по воле брата содержалась в состоянии девственности ради чести дворца».

Монашеская жизнь была в тягость Гонории. Она несколько раз пыталась нарушить вырванный силой обет, но евнухи строго берегли целомудрие принцессы. Шли годы, в тоске и одиночестве проходила молодость. Гонории было уже за тридцать лет, когда она решилась на отчаянный поступок.

Галла Плацидия, как мы знаем, была женой короля вестготов Атаульфа, и ее дочь тоже решила связать судьбу с варваром. Но если брак Плацидии принес мир Риму, то брачную авантюру Гонории Иордан называет «вовсе недостойным деянием». Коварная затворница вознамерилась «купить себе свободу сладострастия ценою зла для всего государства». Дочь Плацидии унаследовала от матери любовь к власти, но не любовь к родине.

Гонории удалось тайком послать евнуха к Аттиле — свирепому вождю гуннов. Она передала с гонцом кольцо и письмо, в котором предлагала себя ему в жены; Аттиле оставалось только приехать в Рим и забрать ее.

Жениться Аттила любил, он часто совершал бракосочетания как бы между делом. Об одной такой свадьбе рассказывает Приск Панийский — участник посольства к вождю гуннов в 448 году: «Проехав некоторое пространство вместе с варваром, мы свернули на другую дорогу по приказанию наших проводников — скифов, объяснивших, что Аттила должен заехать в одну деревню, в которой он хотел жениться на дочери Эскама, хотя он уже имел множество жен, но хотел еще взять и эту по скифскому обычаю».

В недобрый час Гонория обратилась к Аттиле. Ее избранник только что потерпел страшное поражение в знаменитой битве на Каталаунских полях (территория современной Франции) от объединенного войска римлян, вестготов, бур-гундов и прочих народов (451 год); с обеих сторон здесь пало 165 тысяч человек. Казалось бы, вождю гуннов должно быть не до женитьбы. Но Аттила встретил предложение сестры императора с юношеским задором — он надеялся, кроме руки немолодой Гонории, получить в приданое половину Западной Римской империи, а заодно посчитаться с римлянами за недавнее поражение.

Римский император, однако, не спешил доставить в руки Аттилы счастливую невесту. Это вывело Аттилу из себя. Первой его ярость ощутила Аквилея, расположенная на северном берегу Адриатического моря. С помощью осадных и всякого рода метательных машин гунны «врываются в город, грабят, делят добычу, разоряют все с такой жестокостью, что, как кажется, не оставляют от города никаких следов. Еще более дерзкие после этого и все еще не пресыщенные кровью римлян, гунны вакхически неистовствуют по остальным венетским городам. Опустошают они также Медиолан, главный город Лигурии, некогда столицу; равным образом разметывают Тицин, истребляя с яростью и близлежащие окрестности, наконец, разрушают чуть ли не всю Италию» (Иордан).

Аттила «объявил перед всеми... что нанесет Италии еще более тяжкие бедствия, если ему не пришлют Гонорию, сестру Валентиниана, дочь Плацидии Августы, с причитающейся ей частью царских сокровищ».

Римляне, возможно, были бы и рады сделать это, чтобы прекратить уничтожение городов варварскими ордами, но Гонории уже не было в Риме. Накануне приближения жениха сестру императора спешно отправили в Константинополь и выдали замуж за первого попавшегося мужчину.

Рим дрожал от страха; чтобы предотвратить очередное нападение варваров на Вечный город, навстречу Аттиле отправилось именитое посольство. Его возглавил сам Папа Римский Лев!.Неизвестно, о чем беседовали глава христиан и вождь варваров, но Рим был спасен. «Аттила прекратил тогда буйство своего войска и, повернув туда, откуда пришел, пустился в путь за Данубий, обещая соблюдать мир» (Иордан).

Гунны покинули Италию; обиженный жених принялся громить остальную Европу. Его гнев обратился и на Константинополь, который недальновидно приютил невесту. Аттила, по словам Иордана, «послал послов к Маркиану, императору Восточной империи, заявляя о намерении ограбить провинции, потому что ему вовсе не платят дани, обещанной покойным Феодосием, и ведут себя с ним обычно менее обходительно, чем с его врагами. Поступая таким образом, он, лукавый и хитрый, в одну сторону грозил, в другую — направлял оружие, а излишек своего негодования [излил], обратив свое лицо против вестготов».

В 453 году пришла желанная для жителей Европы весть о смерти Аттилы, «которая оказалась настолько же ничтожна, насколько жизнь его была удивительна. Ко времени своей кончины он, как передает историк Приск, взял себе в супруги — после бесчисленных жен... — девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его. Так опьянение принесло постыдный конец прославленному в войнах королю» (Иордан).

Что же до Юсты Граты Гонории, то она, за исключением неудачной попытки выйти замуж, более ничем в истории не отметилась.

В 476 году римский император Ромул Августул был свергнут Одоакром — вождем союза многих племен. Это событие можно считать концом Римской империи на Западе. Италия превратилась в арену борьбы различных варварских группировок, и римлянам уже не было места в этих разборках.

Затем в Италию ворвался новый хищник — вождь остготов Теодорих. Готы вошли в Равенну по мирному договору, согласно которому Теодорих и Одоакр должны вместе жить в Равенне и пользоваться одинаковыми правами. Но в марте 493 года Теодорих пригласил Одоакра на пир и самолично убил его. Воины Одоакра признали власть сильнейшего, и таким образом Теодорих стал править единолично. Как пишет Прокопий Кесарийский, «он не пожелал принять ни знаков достоинства, ни имени римского императора, но продолжал скромно называться и в дальнейшем «тех».

В 495 году Теодорих отправил посольство к Хлодвигу, «франкскому королю, испрашивая себе в супружество дочь его Аудефледу, на что тот благосклонно и милостиво согласился» (Иордан). От этого брака и родилась Амаласвинта (Амаласунта).

Теодорих был хорошим правителем. «Он в высшей степени заботился о правосудии и справедливости и непреклонно наблюдал за выполнением законов; он охранял неприкосновенной свою страну от соседних варваров и тем заслужил высшую славу мудрости и доблести» (Прокопий).

Лишь одна печаль была у Теодориха — та самая, что угнетала большинство римских императоров: у него не было наследников мужского пола. И тогда, как человек, привыкший находить выход из любой ситуации, Теодорих закрыл вопрос с помощью Амаласвинты. Он узнал, что в Испании живет Евтарих, «который и в юношеском возрасте выделялся благоразумием, доблестью и совершенством телосложения» (Иордан). Но разумеется, не только хорошие качества вызвали интерес короля к этому юноше. Евтарих был прямым потомком древнего и почитаемого у готов рода Амалов, и таким образом его сыновья были бы прямыми потомками Германариха, заставившего весь мир узнать могущество готов. В 515 году Теодорих выдал за Евтариха дочь и благополучно дождался рождения внука — Аталариха.

Когда Теодориху пришло время умирать, он созвал представителей дружин варварских вождей, а также представителей знатных варварских родов «и поставил королем Аталариха, сына дочери своей Амаласвинты, мальчика, едва достигшего десяти лет, но уже потерявшего отца своего, Евтариха» (Иордан).

Ввиду малолетства Аталариха королевством остготов с 526 года стала править Амаласвинта. И она довольно неплохо справлялась со своими обязанностями. «Будучи опекуншей своего сына, Амаласвинта держала власть в своих руках, выделяясь среди всех своим разумом и справедливостью и являя по своей природе вполне мужской склад ума. Пока она стояла во главе правления, ни один римлянин не был подвергнут ни телесному наказанию, ни конфискации имущества; равным образом и готам, которые под влиянием своей вспыльчивости и невоздержанности хотели проявить против них несправедливость, она этого не разрешала...» (Прокопий).

Амаласвинта не только хотела примирить пришельцев готов с коренным населением, но и сына воспитывала так, чтобы он «по своему образу жизни был совершенно похож на первых лиц у римлян». Маленького короля она заставила посещать школу, где с ним занимались умудренные опытом римские учителя. Также она выбрала из числа готских старейшин трех наиболее умных и уважаемых и велела им постоянно находиться при Аталарихе.

Все это не понравилось готским вождям: на римлян они предпочитали смотреть как на покоренный народ и желали пользоваться правом завоевателей. Естественно, они полагали, что при таком воспитании их король позабудет милые готскому сердцу варварские обычаи. Поэтому первый конфликт с регентшей у них возник на почве воспитательного процесса Аталариха.

«Как-то мать, взяв его к себе в спальню, за какой-то проступок наказала розгами, он весь в слезах пошел оттуда в обеденную залу мужей, — рассказывает Прокопий Кесарийский. — Готы, встретив его в таком виде, пришли в сильный гнев и, браня Амаласвинту, утверждали, что она хочет, возможно, скорее лишить жизни своего сына, чтобы самой, выйдя замуж за другого, вместе с ним властвовать над готами и италийцами.

И вот собрались те, которые у готов считались наиболее высокопоставленными, и, придя к Амаласвинте, обвиняли ее, что сын ее воспитывается... неправильно, и не так, как следует для их вождя; что науки очень далеки от мужества, а наставления старых людей по большей части обычно приводят к трусости и нерешительности. Потому необходимо, чтобы тот, кто в будущем хочет быть смелым в любом деле и стать великим, был избавлен от страха перед учителями и занимался военными упражнениями. Они говорили, что и Теодорих не позволял никому из сыновей готов посещать школы учителей; что он всегда говорил, что если у них явится страх перед плеткой, то они никогда не будут способны без страха смотреть на меч или копье.

Они предлагали ей подумать о том, что ее отец Теодорих умер, казавшись владыкой столь великой страны, захватив не принадлежавшую ему императорскую власть, хотя о всяких науках он не слышал даже краем уха. «Так вот, государыня, — сказали они, — всем этим педагогам отныне вели убираться по-добру по-здорову, а Аталариху дай товарищами кого-нибудь из сверстников, которые, проводя с ним цветущие годы, будут побуждать его к доблести, согласно нашему варварскому обычаю».

Амаласвинте пришлось сделать вид, что ей по душе речи готских вождей. Она удалила от сына мудрых старейшин, и теперь воспитанием Аталариха занялись молодые готы. Результаты обучения по их методике были весьма плачевны. «По мере того как он становился взрослым, они стали побуждать его к пьянству, к общению с женщинами, окончательно портили его характер и, пользуясь его неразумием, внушали ему непослушание матери, так что он вообще не считал нужным считаться с ней, тем более что и из варваров многие уже восставали против нее и без стеснения требовали, чтобы она, женщина, сложила царскую власть» (Прокопий).

Амаласвинта не испугалась недовольства готов, не проявила женской слабости; достойная дочь Теодориха показала свою власть во всем величии. Она заручилась поддержкой императора Восточной Римской империи, а затем приказала уничтожить трех самых влиятельных возмутителей спокойствия в государстве.

Тем временем Аталарих, «предавшись безграничному пьянству, впал в болезнь и в полный маразм». В 534 году он умер, и это сразу переменило ситуацию: у Амаласвинты не осталось больше причины занимать трон, и гордая варварская знать сразу напомнила ей об этом. Но покидать Равенну Амаласвинте не хотелось, и она решилась на очередную авантюру: предложила своему двоюродному брату Теодату взять ее в жены.

Характер этого человека вполне подходил для планов Амаласвинты. По описанию Прокопия, это был «человек уже преклонных лет, знающий латинский язык и изучивший платоновскую философию, но совершенно неопытный в военном деле; у него не было никакой энергии, но корыстолюбие его было непомерное».

Амаласвинте как раз и нужен был человек, совершенно не смыслящий ни в политике, ни в управлении государством, — она надеялась сама управляться с империей Теодориха. Однако она не подозревала, что новый супруг давно имеет на нее зуб. Дело в том, что Теодат был самым крупным землевладельцем Этрурии (Тосканы). Он увеличивал свои наделы не совсем законным способом, отбирая земли сопредельных пользователей: «иметь соседа для Теодата казалось своего рода несчастьем». Амаласвинта старалась прекратить подобное своеволие, и «за это она заслужила его вечную ненависть; он не мог терпеть ее».

Амаласвинта же не считала прежние разногласия с родственником существенными; они тем более казались мелочными в сравнении со смертью сына и будущей судьбой государства. Впрочем, по свидетельству Прокопия, она обезопасила себя от происков мужа, потребовав от него клятвы, «что сама Амаласвинта, как и прежде, будет обладать все той же фактической властью... Теодат... поклялся во всем, что было угодно Амаласвинте, но согласился он на это со злым умыслом, помня, что раньше она сделала против него. Таким образом, Амаласвинта, обманутая и собственными намерениями, и клятвенными обещаниями Теодата, провозгласила его королем».

Правда, трусливый Теодат не осмелился сам поднять руку на женщину, которая его облагодетельствовала. Но он приблизил к трону родственников тех готов, что были убиты по приказу Амаласвинты, и в один прекрасный день эти люди перебили сторонников Амаласвинты, а ее саму заключили под стражу. Но этого им было явно недостаточно. Они принялись убеждать Теодата, что ни они, ни он сам не смогут чувствовать себя в безопасности, пока свергнутая королева будет жива. Для этих опасений были основания — за Амаласвинту мог вступиться правитель Восточной Римской империи Юстиниан.

Таким образом, Амаласвинта, «прожив в печали весьма немного дней, была задушена в бане» (Иордан). Такая казнь практиковалась в Италии довольно давно. Еще во времена Второй Пунической войны кампанцы запирали в бане захваченных римлян и топили ее до тех пор, пока пленники не погибали от горячего пара.

Смерть Амаласвинты «вызвала огромную печаль среди всех италийцев и остальных готов: эта женщина... в высокой степени выдавалась всякого рода достоинствами», — отмечает Прокопий Кесарийский.

Убийство королевы вызвало страшный гнев Юстиниана. Теодат трусливо пытался убедить императора, «что это кровавое дело совершено готами менее всего по его желанию и с его согласия, наоборот, напротив его воли и при всяком его противодействии». Но слезные оправдания не разжалобили Юстиниана, и в Италию был отправлен лучший его полководец Велизарий.

После долгих лет борьбы королевство остготов было полностью завоевано Византией. Но Теодат этого уже не увидел — в 536 году он был убит своими же подданными.

Аврелий Виктор. О знаменитых людях. (Текст из книги: Римские историки IV века. М., 1997.)

Аппиан Александрийский. Римская история. М., 2002.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988.

Геродиан. История императорской власти после Марка в восьми книгах. СПб., 1995.

Записки Юлия Цезаря / Пер. и коммент. М. М. Покровского; Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер., статья и коммент. В. О. Горенштейна. М., 1999.

Евсевий. Церковная история / Пер. М. Е. Сергеенко. // Богословские труды. М., 1982.

Евтропий. Краткая история от основания Города / Пер. А. И. Донченко. М., 1997.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Спб., 1997.

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. М., 2007.

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV–LXXX / Пер. с древнегреч. А. В. Махлаюка, К. В. Маркова, Н. Ю. Сивкиной, С. К. Сизова, В. М. Строгецкого под ред. А. В. Махлаюка. — СПб., 2011.

Квинт Асконий Педиан. Предисловие к речи Цицерона в защиту Милона//Цицерон. Речи. В 2 т. М., 1962.

Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках / Пер. с лат. и коммент. Н. Н. Трухиной. М., 1992.

Луций Анней Флор — историк Древнего Рима / Немировский А. И., Дашкова М. Ф. Воронеж, 1977.

Марк Туллий Цицерон. Речи в 2 т. М., 1962.

Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа и о его воспитании // «Вестник древней истории». 1960. № 4.

Олимпиодор Фиванский. История. / Пер. и комм. Е. Ч. Скржинской. // Византийский временник. Т. 8. 1956.

Павел Орозий. История против язычников. Книги I–III. СПб., 2001.

Павсаний. Описание Эллады. В 2 т. М., 2002.

Письма Плиния Младшего. Книги I — Х. Подг. изд. М. Е. Сергеенко, А. И. Доватур. Изд. 2-е, перераб. М., 1982.

Плутарх. Избранные жизнеописания. В 2 т. М., 1987.

Полибий. Всеобщая история. В 2 т. М., 2004.

Приск Панийский. Готская история // Вестник древней истории, 1948. № 4. Перевод В. В. Латышева.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. СПб., 1998.

Публий Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. История. М., 2003.

Публий Овидий Назон. Фасты. (Текст из книги: Публий Овидий Назон. Собрание сочинений в 2 т. Т. 2. СПб., 1994.)

«Римская история» Веллея Патеркула / Немировский А. И., Дашкова М. Ф. Воронеж, 1985.

Светлейший муж Вулкаций Галликан. Авидий Кассий (текст из книги: Жизнь двенадцати цезарей. Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана. М., 2006).

Страбон. География. Пер. с греч., вступ. статья и коммент. Г. А. Стра-тановского. М., 2004.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 1. М., 1989.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 2. М., 1994.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 3. М., 1994.

Тит Макций Плавт. Комедии. В Зт. М., 1997.

Феодорит, еп. Кирский. Церковная история // Пер. с греч. М., 1993.

Элий Лампридий. Коммод Антонин. Антонин Гелиогабал. Александр Север (текст из книги: Жизнь двенадцати цезарей. Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана. М., 2006).

Элий Спартиан. Жизнеописание Адриана. Север (текст из книги: Жизнь двенадцати цезарей. Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана. М., 2006).

Ювенал. Сатиры / Пер. Д. С. Недовича и Ф. А. Петровского, вступ. ст. А. И. Белецкого. М. — Л., 1937.

Юлий Капитолин. Антонин Пий. Жизнеописание Марка Антонина Философа. Вер. Гельвий Пертинакс (текст из книги: Жизнь двенадцати цезарей. Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана. М., 2006).

Юлия Августа или Ливия Августа (58 до н. э. — 29) — жена Октавиана Августа, мать императора Тиберия. — Прим. ред.

Отец — император Веспасиан (правил в 69–79 годах), брат— император Тит (79–81 годы). — Прим. ред.

В прелюбодеянии. — Прим. ред.

Здесь: жрецы. — Прим. ред.

Пирр (319–273 годы до н. э.) — царь Эпира (государства в Северной Греции), крупнейший полководец эллинистической эпохи. Воевал в Италии во время конфликта Тарента с Римом. В битве при Гераклее в 280 году до н. э. его войско нанесло римлянам поражение; в 279 году до н. э. при Аускуле Пирр вновь разбил римлян, но его армия понесла такие потери, что полководец воскликнул: «Еще одна такая победа и я останусь без войска!» Отсюда идет выражение: «Пиррова победа», что означает победу, равнозначную поражению. Затем последовал еще ряд сражений на Сицилии и в Греции; в конце концов Пирр отправился на Пелопоннес, где и погиб в уличном бою за город Аргос.

Все эти предметы, кроме чаши, были в Риме знаками отличия полководца-триумфатора, а также традиционным подарком для царей. Подобные вещи получил и Сифакс, когда считался союзником Рима.

Публий Корнелий Долабелла (70–43 до н. э.) — римский военачальник, консул-суффект 44 года до н. э., участник междоусобных войн последней эпохи Римской республики. — Прим. ред.

Гай Лонгин Кассий — организатор заговора против Гая Юлия Цезаря вместе с Марком Юнием Брутом. В 49 году до н. э., будучи народным трибуном, соединился с Помпеем и разбил флот Цезаря у Сицилии, но после Фарсальской битвы перешел на сторону Цезаря и был сделан его легатом. Тем не менее Цезарь не доверял Кассию; мало-помалу отношения между ними накалились, и в конце концов это привело к заговору против Цезаря и его смерти. — Прим. ред.

Антифонт (V век до н. э.) — афинский философ-софист.

Изначально, в период, предшествующий установлению Римской империи, титул «император» присваивался особо отличившимся предводителям римских легионов.

То есть Октавиан, который с 44 по 27 год до н. э. официально именовался Гай Юлий Цезарь — так же, как его приемный отец.

Луций Домиций Агенобарб (49 до н. э. — 25) — консул 16 года до н. э. Бракосочетание его и дочери Марка Антония и Октавии — Антонии Старшей состоялось уже после смерти Марка Антония, ок. 25–24 годов до н. э.

Ныне Ним; статуи Тиберия стояли там в память о сражениях с местными племенами, в которых он командовал римскими легионами.

Caligula — уменьшительное от caliga, солдатский сапог. — Прим. ред.

Луций Элий Сеян (ок. 20 до н. э. — 31) — командующий преторианской гвардией с 14 (или 15) года, консул 31 года.

То есть более чем через два месяца после смерти Германика (10 октября) в сатурналии, отмечавшиеся 17–19 декабря.

Гай Азиний Галл (41 до н. э. — 33) римский государственный деятель, консул 8 года до н. э. Был приговорен по инициативе Тиберия к смертной казни, умер в заключении. — Прим. ред.

Гемония («лестница вздохов») — крутой спуск у Авентинского холма в Риме, по которому крючьями влачили к Тибру тела казненных.

Квинт Невий Корд Суторий Макрон (21 до н. э. — 38) — древнеримский политик, префект претория (командир преторианской гвардии) в 31–38 годах. Калигула подозревал Макрона в стремлении захватить власть; в конце концов Макрон и его жена были заключены под стражу; находясь под арестом, оба совершили самоубийство — Прим. ред.

Ретиарий (лат. «боец с сетью») — гладиатор, вооружение которого состояло из сети, которой он должен был опутать противника, трезубца и кинжала, а доспехи ограничивались наручем и наплечником — Прим. ред.

Вид уголовного наказания, согласно римскому праву. Осужденный подлежал изгнанию из пределов Римского государства, а все его имущество подлежало конфискации. Запрещалось оказывать ему какую-либо помощь. В случае самовольного возвращения он объявлялся вне закона, то есть мог быть убит безнаказанно любым лицом. — Прим. ред.

Гельвидий Приск Младший (ок. 56–93) — сенатор, философ. — Прим. ред.

Имеется в виду воспитательный дом для девочек. — Прим. ред.

Имеется в виду Корнифиция. — Прим. ред.