В книге собраны свидетельства иностранцев, побывавших в Московском государстве в XV–XVII веках. Именно в это время начинают развиваться, постепенно становясь все крепче, связи русских с Западной Европой. Москву посещают купцы и дипломаты, за ними тянутся знатоки искусств и ремесел, путешественники и просто авантюристы. Многие из них оставили воспоминания или хотя бы беглые заметки об увиденном — прежде всего о нравах, обычаях, религиозных верованиях, которые так отличались от того, к чему они привыкли дома. Не зная русского языка, плохо понимая происходящее, а то и проявляя предвзятость, иноземцы порой вольно обходились с фактами. И тем не менее — при скудости отечественных свидетельств — их описания чрезвычайно ценны: сопоставляя их и дополняя одно другим, мы можем представить картину русской жизни того времени. В настоящем издании собраны извлечения из почти тридцати источников; они сгруппированы по тематическому принципу, что позволяет читателю легко находить интересующие его сведения.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Соответствует бумажной книге
Составитель Валентин Бочкарев
Составитель серии Владислав Петров
Иллюстрации Ирины Тибиловой
© ООО «Издательство «Ломоносовъ», 2016
В каждом народе даже при самом поверхностном взгляде на него можно подметить нечто «свое», одному лишь ему присущее. Его облик формируется под влиянием целого ряда сложных явлений. Прежде всего на него налагает свой глубокий отпечаток природа страны, в тесной связи с которой вырабатывается его физический тип. Но то же влияние природы сказывается довольно сильно и на материальной и духовной культуре народа. Его образ жизни, его нравы и обычаи, его умственные способности и даже религиозные верования вытекают непосредственно из того же источника. В течение многих столетий вырабатывается строй его жизни и накапливаются его физические и психические силы. Чем замкнутее живет данный народ, тем в более своеобразные и подчас причудливые формы отливается его национальный облик.
К концу XV века на развалинах удельной старины образуется единое Московское государство и вместе с тем окончательно вырабатывается национальный тип его населения, которое почти все целиком принадлежит к одному великорусскому племени. Государство и народ так тесно переплетаются друг с другом, что образуют одну неразрывную, органическую ткань. Широко раздвинув свои пределы, Московская Русь XV–XVII веков должна была вести и на западной и на южной своей границе нескончаемые войны не только оборонительного, но и наступательного характера. Надо было, с одной стороны, защитить себя от степных кочевников, а с другой — довершить процесс объединения присоединением к Москве чисто русских областей, принадлежавших в то время Польско-Литовскому государству. Зародилась и еще одна заветная мечта — проникнуть к берегам какого-нибудь моря, или Черного, или Балтийского, чтобы таким путем завязать прочные связи с торговыми и промышленными странами Западной Европы. Эта упорная, нескончаемая борьба на два, а нередко даже и на три фронта ставила все в Московском государстве на военную ногу. Великий князь, превратившийся с 1547 года в боговенчанного царя-самодержца, был своего рода военным диктатором, от воли которого зависела жизнь и смерть каждого из его подданных. А эти подданные, без различия происхождения, представляли из себя громадную массу бесправного люда, прикрепленного к службе и тяглу. Одни служили мечом и копьем, являясь в то же время советниками великого государя, администраторами и судьями, другие должны были содержать служилых людей, отбывая вместе с тем государевы подати и повинности, наконец, третьи, не сидевшие на земле, а занимавшиеся торгами и промыслами, несли на своих плечах львиную долю финансовых тягостей и заведовали сбором как прямых, так и косвенных налогов. А над всей этой массой служилых, крестьян и посадских стояло черное и белое духовенство, так называемые «государевы богомольцы». Они также служили государству, стоя на страже его правоверия и обеспечивая своими молитвами его успехи в сфере внешней и внутренней политики. Вне этих сословных групп, члены которых связаны были не столько правами, сколько обязанностями, находилась значительная по своему численному составу масса частновладельческих холопов, которые не несли никаких государственных обязанностей, а целиком принадлежали своим господам, как светским, так и духовным. Таким образом, население Московского государства, недавно только освободившееся от ненавистного татарского ига, не избавилось от своего приниженного рабского положения. Воля великого государя для всех была законом, а его отношение к подданным как нельзя лучше характеризуется следующими словами Ивана Грозного: «Жаловать мы своих холопов вольны, да и казнить их вольны же».
Возлагая всю свою надежду на великого государя, русские люди XVI века источник его власти видели в Божественном промысле. Царь в их глазах был наместником Бога на земле, и все его дела отмечены были печатью Божьего благословения. Свои быстрые внешние успехи и сам московский государь, и его подданные ставили в тесную, неразрывную связь с торжеством православия на Руси. В то время как Византия изменяла святоотеческим преданиям, на Руси православие «паче солнца воссияло». Византию поработили агарян-ские внуки, безбожные мусульмане, а Москва почти в то же самое время упрочивает свою независимость и освобождает себя от татар, которые были такими же мусульманами, как и турки, разгромившие Византию.
Москва уже не только стольный город великого князя, а «третий Рим», средоточие всего православия. А государство русское — это Святая Русь, страна несмолкаемого колокольного звона и бесконечных церковных служб. Все «свое», по мнению русских, было много выше и лучше «чужого», и они презрительно относились ко всему иноземному, откуда бы оно ни шло — с балканского ли Востока или с европейского Запада.
А как раз в это время Московское государство становится лицом к лицу с Западной Европой, с которой оно завязывает сначала слабые и часто порывающиеся, потом все более крепнущие связи. Москва нуждалась и в иноземных знаниях, и в иноземных капиталах, а предприимчивых иностранцев манили в Московию не только ее природные богатства, но и близость ее к тем азиатским государствам, которые своей сказочной роскошью издавна приковывали к себе внимание предприимчивых европейских торговцев и промышленников.
Заброшенному судьбой в отдаленную Московию иностранцу все в ней казалось странным и необычным. Его поражали своими особенностями и природа страны, и обилие ее естественных богатств, и деспотический характер власти, и бесправное положение населения, но, конечно, больше всего он должен был останавливаться в недоумении перед явлениями бытового характера, перед нравами, обычаями и религиозными верованиями. И в этом не было ничего удивительного: ведь именно с этой стороны Россия XV–XVII веков всего больше отличалась от Западной Европы. Ее бытовой уклад жизни формировался преимущественно под восточными влияниями — Византии и Золотой Орды, в европейских же государствах слишком сильно сказывались начала, заимствованные из романо-германской старины. «Нравственный быт и характер русских людей того времени, — говорит В. О. Ключевский, — должен был казаться иностранному наблюдателю слишком странным, слишком несходным с основными его понятиями и привычками, чтобы он мог отнестись к нему с полным спокойствием, взглянуть на него не со своей личной точки зрения, а со стороны тех исторических условий, под влиянием которых слагался этот быт и характер»[1]. Попадая из Лондона или Вены в столицу Московского государства с ее почти что азиатской внешностью, иностранный путешественник — кто бы он ни был: торговый ли агент или полномочный посол — был прямо ошеломляем развертывающейся перед его глазами яркой и причудливой картиной. Все, что поражало его внимание, он или старался запомнить, или немедленно заносил в свою записную книжку и затем на досуге, вернувшись на родину, составлял по этим воспоминаниям и беглым заметкам рассказ о том, как живут московиты, которыми так сильно интересовались в Западной Европе XV–XVII столетий.
«Незнакомый или мало знакомый с историей народа, чуждый ему по понятиям и привычкам, иностранец не мог дать верного объяснения многим явлениям русской жизни, часто не мог даже беспристрастно оценить их; но описать их, выставить наиболее заметные черты, наконец, высказать непосредственное впечатление, производимое ими на непривыкшего к ним человека, он мог лучше и полнее, нежели люди, которые пригляделись к подобным явлениям и смотрели на них со своей домашней, условной точки зрения»[2]. Не зная русской речи, будучи «немым» среди чуждого ему народа, он пользовался иногда довольно мутными источниками для своих описаний, которые имели тем больший успех у европейского читателя, чем больше в них было чудесного и фантастического. И недаром говорил один иноземный писатель XVIII века, что русский народ в продолжение многих веков имел то несчастье, что каждый свободно мог распускать о нем по свету всевозможные нелепости, не опасаясь встретить возражения. Можно представить, какие ни с чем не сообразные сведения распространялись о Московском государстве в Западной Европе XV и первой половины XVI века, если даже в XVIII столетии русский резидент при одном из западноевропейских дворов, подыскивая для Петра Великого знающих и опытных людей, жаловался на то, что эти люди боятся ехать в Россию, «считая ее краем света» и полагая, что «эта страна с Индиями граничит».
Хотя современники-иностранцы упорно не хотели признавать московитов европейцами и презрительно называли их «сущими варварами», но в записках некоторых из них, как подметил еще В. О. Ключевский, «изредка встречаются намеки на то, что они чувствовали в древнерусском обществе под его азиатской формой присутствие начал, родственных с теми, которыми жила Западная Европа, и среди множества явлений, неприятно поражавших европейца, умели подметить и такие, к которым после строгой оценки не могли не отнестись с сочувствием»[3]. Их подчас поражала та физическая и нравственная мощь, которую таил в себе русский народ, и это жуткое чувство кое-где мелькает на страницах их сказаний. «Если бы русские знали свою силу, — говорит Ричард Ченслер, — никто не мог бы бороться с ними, а от их соседей остались бы только кое-какие остатки. Но думаю, что это не угодно Богу; могу сравнить их с молодою лошадью, не знающей своей силы: малый ребенок управляет ею и водит ее на узде, невзирая на всю ее великую силу; но если бы она сознавала ее, не только дитя, но и никакой муж не мог бы править ею»[4].
Несмотря, однако, на некоторую тенденциозность, а подчас даже и неосведомленность, иностранцы, писавшие о России XV–XVII столетий, собрали в своих сочинениях обильный и в высшей степени интересный материал. Не будь у нас их записок и дневников, мы принуждены были бы для характеристики домашнего и общественного быта Древней Руси пользоваться только такими памятниками, как «Домострой» XVI века, и сочинением о России XVII века перебежчика в Швецию Григория Котошихина. Ведь актовый материал, хранящийся в наших архивах и лишь отчасти изданный в различных официальных и частных сборниках, характеризует преимущественно хозяйственную и юридическую стороны русского исторического прошлого. Но культурно-бытовой уклад древнерусской жизни может быть восстановлен только по запискам современников, а авторами таких записок были преимущественно иностранные путешественники, приезжавшие в Московское государство с различными целями. Дополняя одного иностранца другим, сопоставляя то, что говорили об одном и том же предмете сочинения различных современников-иностранцев, мы можем довольно ясно представить, как жили наши предки и на каком нравственном и умственном уровне они стояли.
Московское государство долго не обращало на себя внимания Западной Европы, не имевшей с ним никаких общих интересов. Только с конца XV века, когда завершился процесс его образования, в Европе начинают более внимательно относиться к тому, что происходило на ее восточной окраине. «От XV в. мы имеем немногие краткие заметки о Московии от иностранцев, случайно попавших в Россию и остававшихся в ней очень недолго. Но скоро разные исторические обстоятельства подали повод к более близким и частым сношениям между Москвой и некоторыми западноевропейскими дворами — и, начиная со времени княжения Василия Ивановича, идет длинный ряд более или менее подробных описаний Московского государства, составленных или по непосредственным наблюдениям людьми, приезжавшими на Русь с разными целями, преимущественно в качестве послов, или по рассказам других путешественников»[5].
В XV веке европейская торговля сосредотачивалась преимущественно вокруг Средиземного моря. Ее нити держали в своих руках Генуя и Венеция, стремившиеся захватить как можно больше торговых рынков. Их торговые агенты прочно оседают по берегам Черного и Азовского морей и проникают даже в Золотую Орду и во владения персидского шаха. Повсюду на Востоке, где только происходила оживленная торговля, они встречались с русскими купцами. От них они старались выведать интересующие их подробности о далеких северных странах, признававших власть московского великого князя. Эти случайно собранные сведения тем не менее отличались иногда довольно ценными подробностями. Так, например, один венецианский дворянин, Иосафат Барбаро, описавший свое путешествие в Тану (нынешний Азов) в 30–40 годах XV века, дает о Московии много любопытных известий, преимущественно географического и экономического характера. Более достоверные сведения удалось собрать другому венецианцу, Амвросию Контарини, которого судьба совершенно случайно забросила на Русь в 1476 году. Он был отправлен полномочным послом ко двору персидского шаха и обратный путь совершил не по Черному морю, где в то время производили свои завоевания турки, а по Волге и Оке, через владения московского великого князя. Контарини писал уже как очевидец, и в его рассказ включено много интересных фактических подробностей.
Если для правительства Венецианской республики интересно было ознакомиться с отдаленной Московией в целях чисто торговых и промышленных, то папский престол, стремившийся к пропаганде католицизма, смотрел на дело с иной точки зрения. Ему хотелось во что бы то ни стало подчинить своему церковному авторитету недавно открытое для Западной Европы государство, и высшие представители католического духовенства с папой во главе начинают обнаруживать довольно большой интерес к быту, нравам и религиозной жизни московитов. К двадцатым годам XVI столетия относятся два описания Московского государства, составленные, по всему вероятно, по поручению Римской курии. Одно из них принадлежит перу Павла Иовия Новокомского, а автором другого был Альберт Кампензе. Оба они были лицами духовного звания и писали со слов людей, хорошо знавших быт и нравы Московского государства; так, например, Кампензе не раз ссылается на своего братца и отца, живших довольно долго на Руси. Не известно, какими целями руководился Михалон Литвин, составивший приблизительно в то же время обширное описание на латинском языке быта и нравов народов, обитавших в Восточной Европе, но, быть может, он также хотел осветить вопрос именно с той стороны, на которую обращали наибольшее внимание представители господствующей в Западной Европе церкви.
Московская Русь XVI века являлась уже настолько значительной политической единицей, что с ней приходилось считаться многим европейским государствам. Так как во внешней политике Восточной Европы первенствующее положение занимала Священная Римская империя, то вполне понятно, что первые дипломатические сношения с Москвой завязал венский двор. В результате этих сношений и появляется в свет знаменитый труд барона Сигизмунда Герберштейна, два раза побывавшего во владениях московского великого князя Василия Ивановича в качестве посла в 1516 и 1526 годах. Его «Записки о московитских делах» были первым по времени всесторонним и подробным описанием Московского государства, чему немало способствовало то обстоятельство, что Герберштейн довольно хорошо знал русский язык и имел, кроме того, под руками некоторые летописные списки и Судебник 1497 года. Положение дел в Польше, где в 1572 году прекратилась династия Ягеллонов, и отчасти затянувшаяся на много лет война России с Ливонией заставили императоров Максимилиана и Рудольфа II в 1576 и 1578 годах снарядить в Москву два посольства, в которых принимал участие некто Даниил Принц из Бухова. По возвращении из Москвы он составил для императора Максимилиана краткую записку о Московии, которую затем издал его внук под заглавием «Начало и возвышение Московии». С дипломатическими же поручениями был отправлен в Москву другой посол римского императора, Николай Варкоч. Ему пришлось быть в Московии целых три раза, в 1589,1593 и 1594 годах при царе Федоре Ивановиче, что дало возможность довольно внимательно присмотреться к внешнему и внутреннему укладу русской жизни того времени и затем выпустить в свет описание своего путешествия.
Если турецкие и польские дела заставляли Московское государство вести переписку с венским двором, то балтийский вопрос, довольно остро поставленный при Иване Грозном, приводил к дипломатическим сношениям с государствами, расположенными по берегам Балтийского и Немецкого морей. Так, например, в семидесятых годах XVI века в Москве два раза был датский посол Яков Ульфельд, на которого возложено было поручение уладить недоразумения, возникшие между Данией и Московским государством во время Ливонской войны. Потерпев неудачу в своих переговорах, Ульфельд, вероятно в целях самооправдания, издал описание своего путешествия, в котором дал весьма отрицательную характеристику Московии и ее жителям.
Но центральным узлом в сношениях России с Западной Европой в XVI веке являются те прочные связи, которые установились с Англией начиная с 1553 года. Английская торговая компания в поисках, с одной стороны, более короткого пути в Индию, а с другой — новых стран для своей промышленной деятельности снарядила, как известно, в пятидесятых годах XVI века морскую экспедицию в Северный Ледовитый океан. Один из трех кораблей, почти затертый льдами, случайно занесло в устье Северной Двины. Капитан его, Ричард Ченслер, был весьма милостиво принят при дворе Ивана Грозного, и английской торговой компании скоро удалось добиться права беспошлинной торговли в пределах Московского государства. Англичане появляются и в самой Москве, и в Вологде, и в Ярославле, и в новом городе — Архангельске. Однако вскоре они встречают довольно опасных конкурентов в лице голландцев, получивших также значительные льготы. Обе торговые компании вели между собой упорную борьбу. Для защиты своих торговых интересов англичане почти постоянно держали в Москве доверенных лиц. Когда же их привилегированному положению угрожала какая-нибудь серьезная опасность, английское правительство снаряжало в Москву чрезвычайные посольства для улаживания споров и разногласий. До нас дошли описания некоторых из этих посольств: Томаса Рандольфа в 1568–1569 годах, Ер. Боуса в 1583–1584 годах и Джильса Флетчера в 1588–1589 годах. Наибольший интерес представляет сочинение Флетчера, обладавшего солидным юридическим и богословским образованием. Его трактат «О государстве Русском» отличается весьма крупными достоинствами и наряду с «Записками» Герберштейна является лучшим пособием для изучения быта и нравов Московского государства XVI века. Во всех этих сочинениях много внимания уделено экономическим вопросам, которые наиболее интересовали, предприимчивых англичан. Но пожалуй, еще подробнее явления русской хозяйственной жизни освещены в записках торговых агентов английской компании, какими были сам Ченслер, какой-то неизвестный англичанин, проведший в Москве зиму 1557–1568 годов, Дженкинсон, совершивший в Россию большое путешествие в 1557 году и затем проехавший далее на восток, и Горсей, который оставался в Москве почти двадцать лет, с 1572 по 1591 год. Таким образом, известия англичан о России второй половины XVI века представляют исторический материал значительной научной ценности.
Но наряду с полномочными послами и торговыми комиссионерами в Россию эпохи Грозного и царя Федора продолжали заезжать случайные иностранные путешественники, подобно тому как это бывало еще в XV века. Так, в 1565 году мы встречаем в ней какого-то итальянца Рафаэля Барберини, прибывшего, может быть, с тайной мыслью подготовить сближение Московской Руси с папской курией, которая все еще не оставляла надежды подчинить ее своему церковному авторитету. Ведь как раз несколько лет спустя в Москве появится знаменитый Антоний Поссевин, который будет даже вести продолжительный диспут с царем Иваном Грозным по вопросам религиозного характера. Таким образом, в течение XVI века сношения России с Западной Европой приобретают прочный, вполне постоянный характер. Иностранцы с различных точек зрения могли изучать Московскую Русь, и каждый старательно записывал то, на чем преимущественно было сосредоточено его внимание.
Но особенно усилился приток иноземцев на Русь в эпоху Смуты и в годы, непосредственно за нею следовавшие. В водовороте разнообразных событий, совершавшихся в Московском государстве в это время, иноземные наблюдатели жадно ловили то, что могло, по их мнению, иметь интерес новизны и занимательности. Их внимание приковывали к себе главным образом факты и лица, иногда совершенно неожиданно появлявшиеся на поверхности исторического потока. Представители самых разнообразных национальностей и вероисповеданий толпились в это время вокруг законных и самозваных царей, иногда на много лет оставаясь на житье в пределах Московского государства. Большая часть из них старательно записывала все виденное и слышанное, мало заботясь о том, чтобы придать своему повествованию литературную форму. Из иностранных сочинений о России эпохи Смуты особенно ценным является объемный труд капитана Якова Маржерета, француза по происхождению, бывшего начальником телохранителей при царе Борисе и Лжедмитрии. Он не заполняет своего «Описания Российской державы» фактическими подробностями первых лет Смуты, подобно другим составителям записок и хроник того времени, а дает в нем превосходную характеристику как внешнего положения Московского государства, так и различных сторон его внутреннего быта.
Но как только в стране наступило успокоение, сношения России с Европой начинают приобретать регулярный характер. Наиболее промышленно развитые из европейских государств смотрят в это время на Московию не только как на арену приложения своей хозяйственной деятельности, но и как на страну, через которую удобнее всего поддерживать торговлю с азиатскими народами. Персия и Индия в это время приковывают к себе внимание представителей западноевропейского индустриализма. Кроме англичан и голландцев, торговые выгоды побуждают правительства других государств Западной Европы отправлять посольства или в Россию, или через нее в соседние азиатские страны. В 1602–1603 годах через Московию во владения персидского шаха Аббаса проехали два посла императора Рудольфа II — С. Какаш и Г. Тектандер. Они побывали и в Москве, и в Казани, где им даже пришлось зимовать, и в Астрахани и свои дорожные впечатления старательно заносили на бумагу. Но особенно большое значение для русской исторической науки имеет капитальный труд Адама Олеария, которого судьба три раза забрасывала в Россию — в 1634, 1636 и 1639 годах. Он был секретарем голштинского посольства, отправленного к московскому и персидскому дворам. Его перу принадлежит как превосходное описание географических достопримечательностей, встречавшихся посольству на пути его следования из Западной Европы в Персию, так и подробные характеристики всех сторон русской жизни той эпохи.
В царствование Алексея Михайловича Россия уже почти входит в семью европейских государств, так как продолжительные войны с Польшей, Швецией и Турцией заставляют ее вступать в довольно близкие дипломатические сношения с Западной Европой. При некоторых европейских дворах появляются постоянные русские резиденты, а в Москве уже встречаются полномочные министры западных государств в качестве дипломатических агентов. Священная Римская империя, заинтересованная, можно сказать, во всех вопросах русской внешней политики, старалась время от времени через своих послов давать желательное направление отношениям Москвы к Польше и Швеции и регулировать сношения царя с Оттоманской Портой и Крымом. Как раз в разгар войны царя Алексея со Швецией и Польшей в 1661–1663 годах прибыли в Москву от императора Леопольда Августин Майерберг и Гораций Гулиельм Кальвуций. Пробыв в России более года, они составили пространное донесение о своем посольстве для императора, а Майерберг сверх того еще напечатал весьма замечательное описание своего путешествия в Москву. Оно написано чрезвычайно живым литературным языком и наряду с трудом Олеария дает превосходный материал для изучения домашнего и общественного быта той эпохи. Почти в то же время был в России и архидьякон Павел Алеппский. Ему пришлось сопровождать в Москву своего отца, патриарха Антиохийского Макария, ездившего к царю Алексею, подобно другим высшим иерархам Восточной православной церкви, за милостыней, которой там обычно их щедро наделяли. В течение целых двух лет (с 1654 по 1656 год) он внимательно наблюдал русскую жизнь как в малороссийской Украине, так и в различных местностях Великороссии, где ему пришлось проезжать и останавливаться. Конечно, наибольшее количество страниц в своем труде Павел Алеппский отводит вопросам религиозного быта: описанию церквей и монастырей, церковных служб и процессий, верований и обрядов. Особенно интересно сопоставить наблюдения этого иноземца, приехавшего с православного Востока, с теми суждениями о русской вере, нравах и обычаях, которые высказывали иностранцы западноевропейского происхождения, католики и протестанты.
По мере того как влияние европейской культуры сказывалось все сильнее в русской жизни, в Москве все чаще можно было встретить иностранцев самых разнообразных профессий, приезжавших сюда или по собственной инициативе, или по приглашению царского правительства. Живя или при дворе московского государя, или в Немецкой слободе в Москве, эти иноземные наблюдатели могли почерпнуть из собственных впечатлений и из разговоров с осведомленными лицами много ценных и любопытных сведений. По возвращении на родину, иногда после долговременного пребывания в России, они издавали свои записки, в которых помещали все то, что могло, по их мнению, представить известный интерес для европейского общества. Так, Самуил Коллинс, занимавший с 1659 по 1666 год должность царского врача, составил довольно любопытную характеристику современного ему состояния России в виде письма к другу, живущему в Лондоне. А племянник другого царского врача, Яков Рейтенфельс, живший в России два года (1670–1672), напечатал очень ценный и систематически составленный труд, посвятив его своему покровителю, герцогу Тосканскому Козьме III.
Последние двадцать пять лет XVII века являются как бы преддверием к преобразовательной эпохе Петра Великого. Борьба старины с новизной в это время особенно сильно сказывается в русской жизни. На старой коре появляются новые побеги, в отцовский и дедовский житейский обиход все сильнее просачивается влияние европейской культуры. За это время, конечно, немало иностранцев побывало на Руси и при царе Федоре Алексеевиче, и при царевне Софье, и в первые годы самостоятельного правления Петра Великого. Благодаря той широкой внешней политике, которую в эти годы вела Россия в союзе с целым рядом европейских государств, эти иностранцы приезжали главным образом для разрешения задач чисто дипломатического характера. В 1678 году в Москву прибыло торжественное посольство из Польши во главе с князем Чарторыйским и Сапегой. Целых три месяца велись дипломатические переговоры, а один из дворян, находившихся в посольской свите, Бернгард Таннер, чех по происхождению, изучал в это время причудливые очертания русской жизни и составлял описание своего путешествия. На исходе правления царевны Софьи за несколько месяцев до ее падения в 1689 году в Москве появляется французский дипломатический агент Невилль, которого отправили по настоянию французского посла при польском дворе маркиза де Ботюна с целью выведать, в чем будут состоять переговоры отправленных в Москву шведского и бранденбургского посланников. За пять месяцев своего пребывания в Московском государстве Невилль получил довольно много впечатлений, связанных главным образом с личностью такого крупного реформатора, как князь В. В. Голицын, и с его широкими преобразовательными планами. В составленном им любопытном описании можно встретить много ценных характеристик и живых бытовых картин. В самом конце XVII века, в 1698 году, как раз в то время, когда Петр был за границей и затем тотчас по своем возвращении принялся за кровавую расправу со стрельцами, в Москву прибыл от цесаря Леопольда I чрезвычайный посол де Гвариент Ралль, секретарь которого Иоганн Корб составил дневник путешествия, заключающий в себе правдивое, изо дня в день составляемое описание всего виденного и слышанного. В этом дневнике перед нами уже выступают бледные абрисы преобразованной России, и, быть может, Корб был первым, кто поведал европейскому обществу о начале тех реформ, которые должны были ввести Россию в семью культурных западноевропейских государств.
Итак, за продолжительный, более чем в два века, период времени Московское государство посетило немало иностранцев. Почти каждый из них отметил в своих записках какую-нибудь новую черту или в его государственном и общественном строе, или в его культурно-бытовом укладе. Если в первое время сочинения иностранных путешественников о России похожи на беглые заметки случайных туристов, то позднее, особенно после Смуты, они все более приобретают характер вполне литературных произведений с подробным, иногда довольно достоверным содержанием. Мы уже отмечали, что для XVI века наиболее ценными являются описания путешествий Герберштейна и Флетчера, что же касается XVII столетия, то самый значительный исторический интерес здесь представляют сочинения Олеария, Майерберга и Рейтенфельса.
Конечно, из большого количества иностранных сочинений о России XV–XVII веков для настоящего сборника приходилось выбирать почти исключительно такие, в которых больше всего места отведено описаниям и характеристикам различных сторон русской жизни. Все те записки и дневники, в которых внимание автора преимущественно сосредоточено на фактической стороне рассказа, в которых на первый план выступают события из личной жизни мемуариста или рассказ испещрен историческими подробностями, приходилось оставлять в стороне, не включая в настоящее издание.
Для лиц, заинтересовавшихся теми первоисточниками, из которых извлечены помещаемые в настоящей книге отрывки, мы сочли не лишним привести подробный перечень всех тех иностранных сочинений о России XV–XVII веков, которыми нам пришлось воспользоваться. В дальнейшем под каждым отрывком читатель найдет только лишь указание на автора с глухой ссылкой на страницы его сочинения.
XV век
1. Путешествие в Тану Иосафата Барбаро, венецианского дворянина. — Библиотека иностранных писателей о России. Пер. В. Семенова. Т. I. СПб., 1836.
2. Путешествие Амвросия Контарини, посла светлейшей Венецианской республики, к знаменитому персидскому государю Узун-Гассану, совершенное в 1473 г. — Там же.
XVI век
3. Барон Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московитских делах. Пер. А. Малеина. — Издание Суворина. СПб., 1908.
4. Павел Иовий Новокомский. Книга о Московитском посольстве. Пер. А. Малеина. — Там же.
5. Письмо Альберта Кампензе к его святейшеству Папе Клименту VII о делах Московитских. — Библиотека иностранных писателей о России. Пер. В. Семенова. T. I. СПб., 1836.
6. Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и московитян. Архив ист. — юрид. сведений о России. — М., 1854.
7. Ричард Ченслер. Книга о великом и могущественном царе Русском и великом кн. Московском и о владениях, порядках и произведениях сюда относящихся. — Известия англичан о России во второй половине XVI в. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете, 1884. Октябрь — декабрь.
8. Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму 1557-58 гг. при царском дворе. — Там же.
9. Путешествие мистера Антона Дженкинсона. — Там же.
10. Путешествие Томаса Рандольфа. — Там же.
11. Посольство Ер. Боуса. — Там же.
12. Путешествия в Московию Рафаэля Барберини в 1565 г. — Сказания иностранцев о России в XVI и XVII вв. СПб., 1843.
13. Путешествие в Россию датского посланника Якова Ульфельда в XVI в. Пер. Ел. Барсова. — М., 1889.
14. Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила, принца из Бухова. Пер. И. А. Тихомирова. — Издание Императорского общества истории и древностей Российских при Московском университете, 1877.
15. Записки о Московии XVI в. сэра Джерома Горсея. Пер. Н. А. Белозерской. — Издание Суворина. СПб., 1909.
16. О государстве Русском. Сочинение Флетчера. — Издание Суворина. СПб., 1906.
17. Описание путешествия в Москву посла римского императора Николая Варкоча. 1593 г. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете. № 4, 1874.
XVII век
18. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского. Сочинение капитана Маржерета. Пер. Н. Устрялова. — Сказания современников о Дмитрии Самозванце. 4.1. СПб., 1859.
19. Какаш и Тектандер. Путешествие в Персию через Московию 1602–1603 гг. Пер. А. Станкевича // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете, 1896.
20. Адам Олеарий. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах. Пер. Павла Барсова. М., 1870.
21. Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века. Пер. с арабского Г. Муркоса. Вып. II, III и IV. М., 1897–1898.
22. Самуил Коллинс. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Пер. Петра Киреевского. М., 1846.
23. Путешествие в Московию барона Августина Майерберга в 1661 г. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете, 1873, № 3.
24. Яков Рейтенфельс. Сказания светлейшему герцогу Козьме III Тосканскому о Московии. Пер. Алексея Станкевича. М., 1905.
25. Бернгард Таннер. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1878 г. Пер. И. Ивакина. М., 1891.
26. Невилль. Записки о Московии. 1689 г. — Русская старина. 1891 г. 71 т.
27. КорбИог. Георг. Дневник поездки в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I в 1698 г. Пер. Б. Женева и М. Семевского. М., 1867.
Россия, или, как некоторые называют ее, «белая Россия», или же, как вообще также называют ее, по главному, стольному городу ее, Москве, лежащему в середине страны, Московия, составляет одну из самых крайних частей Европы, граничащую с Азией и обнимающую собой весьма значительное пространство. Так, в длину она простирается на 30 градусов, или 450 немецких миль, а в ширину на 16 градусов, или 140 немецких миль. Границы ее, особенно если принимать в соображение земли, ныне находящиеся под владычеством царя, или великого князя Московского, простираются: на север или полночь через полуночный круг до Ледовитого моря, на восток или утро до великой реки Обь, протекающей через земли ногайских татар, на юг или полдень до владений крымских или перекопских татар и на запад или вечер до соседних земель: Литвы, Польши, Ливонии и Швеции (Олеарий, с. 103).
Вся страна занимает большое пространство в длину и ширину. От севера к югу (если мерять от Колы до Астрахани, что будет несколько по направлению к востоку) она простирается в длину на 4260 верст, или миль. Кроме того, русский царь имеет много владений к северу, далеко за Колу... но они не принадлежат ему исключительно, и границы их не определены еще ясно, потому что короли шведский и датский имеют там так точно, как и русские, несколько городов, которые между собой перемешаны; почему каждый из них объявляет свое притязание на все эти северные области. Широта (если идти от той части, которая лежит далее на запад со стороны Нарвы и до тех мест Сибири на восток, где находится царская пограничная стража) простирается на 4400 верст или около того. Верста (по их счислению) содержит в себе 1000 шагов, четвертью менее английской мили[6]. Если бы все владения русского царя были обитаемы и заселены так, как заселены некоторые места, то едва ли бы мог он удержать их под своей властью или же пересилил бы всех соседних государей (Флетчер, с. 7).
Россия есть страна очень обширная, покрытая даже в областях наиболее обитаемых дремучими лесами, а на пределах литовских и ливонских пространными болотами, ограждающими ее от неприятелей. Она довольно заселена от Нарвы, крепости и пристани на границах ливонских, принадлежащей королевству шведскому, до Архангельска или св. Николая, другого приморского города, в расстоянии от Нарвы на 2800 верст, или на семьсот лье, и от Смоленска (города близ пределов литовских, обнесенного каменной стеной при Федоре Иоанновиче Борисом Федоровичем[7], тогдашним правителем государства) до Казани, на 1300 верст (Маржерет, с. 249).
Московия, несмотря на обширность свою, весьма хорошо населена и так тщательно защищена на границах, что не только никто из служителей или рабов, но даже поселяне и вольные люди не могут выйти за пределы государства или войти в оные без особенной великокняжеской грамоты. Сему весьма много способствуют обширные леса и болота, которые, заграждая повсюду сообщения вынуждают каждого держаться больших дорог, весьма бдительно охраняемых княжеской стражей. Если ж кто-нибудь вздумает уклониться от сего общего пути и избрать окольную дорогу, то неминуемо погибнет в непроходимых болотах (Кам-пензе, с. 31–32).
Страна здесь очень красивая: ровная, приятная, густонаселенная, пашни, пастбища, много лугов, рек, красивых и больших лесов (Томас Рандольф, с. 98).
Хотя область Московская не плодородна по случаю часто перемежающихся чрезвычайных холодов и жаров в воздухе, легко убивающем в ее песчаной почве посевы переходами от необыкновенной засухи к дождям, но с позволения писателей, утверждавших, будто в ней не водится никаких диких зверей, кроме зайцев, и ни одна пчела не приносит меда, я не согласен с ними. Потому что, как бы ни было это в старину, а ныне в ней несомненное изобилие лисиц, волков, медведей, пчел и меда. Как очевидец противного отвергаю с множеством других басен также и те, будто бы животные в ней по случаю холодов безрогие, и кобылы не носят жеребят. Однако же нельзя допустить и уверения тех, которые пишут о таком здоровом ее климате, что никогда там не понадобился бы диктатор, как часто бывало в древнем Риме, для вбивания гвоздя против заразной болезни, потому что там никогда не свирепствовала никакая зараза (Майерберг, с. 120–121).
От одного взгляда на зиму в России можно почувствовать холод. В это время морозы бывают так велики, что вода, выливаемая по каплям или вдруг, превращается в лед, не достигнув еще земли. В самый большой холод, если возьмете в руки оловянное или другое какое металлическое блюдо, или кувшин (разумеется, не в комнате, где устроены печи), пальцы ваши тотчас примерзнут и, отнимая их, вы сдерете кожу. Когда вы выходите из теплой комнаты на мороз, дыхание ваше спирается, холодный воздух душит вас. Не одни путешествующие, но и люди на рынках и на улицах в городах испытывают над собой действие мороза, одни совсем замерзают, другие падают на улицах; многих привозят в города сидящими в санях и замерзшими в таком положении; иные отмораживают себе нос, уши, щеки, пальцы, ноги и прочее. Часто случается, что медведи и волки (когда зима очень сурова), побуждаемые голодом, стаями выходят из лесов, нападают на селения и опустошают их: тогда жители вынуждены бывают спасаться бегством. Напротив, летом все принимает совершенно другой вид: леса (большей частью сосновые и березовые) так свежи, луга и нивы так зелены (и это выше юга), такое множество разнообразных цветов и птиц (по большей части соловьев, которые здесь, кажется, голосистее и разнообразнее, нежели где-либо), что трудно отыскать другую страну, где бы можно было путешествовать с большим удовольствием (Флетчер, с. 8–9).
Воздух, климат и качество земли в великом княжестве по множеству различных областей, лежащих недалеко друг от друга, не одинаковы. Что касается до самого Московского княжества и пограничных с ним местностей, то вообще там свежий, здоровый воздух, и, как пишут и говорят сами русские, там редко слышат о каких-нибудь заразных болезнях или большой смертности, а также и люди там доживают вообще до глубокой старости.
Зимой вообще по всей России такая сильная стужа, что едва можно укрыться от нее, и там нередко отмораживают себе нос, уши, руки и ноги. В бытность нашу в первый раз в Москве, в 1634 году, была такая суровая зима, что на рынке перед Кремлем от мороза образовалась в земле трещина длиною до 20 сажен[8] и шириною в четверть локтя: никто из нас не мог пройти по улице с открытым лицом и 50 шагов без того, чтобы ему не показалось, что он отморозил себе нос и уши. Я нашел также справедливым, как некоторые писали, и то, что капля воды или слюна, выплюнутая из рта, замерзает прежде, чем упадет на землю.
Как сильны морозы зимой, так, напротив, велики бывают жары летом, которые весьма тягостны для путешественников не только палящими лучами солнца во время дня, но и множеством комаров, порождаемых солнечной теплотой из болот, лежащих почти по всей России, от которых нельзя ни на мгновенье оставаться в покое ни днем, ни ночью. Поэтому ночью ложатся спать либо поблизости к разложенному огню, либо же под сеткою от комаров (Олеарий, с. 115–117).
В России господствует холод почти постоянный, зной — кратковременный, дожди — нередко проливные, снега поистине глубочайшие, и только грозы бывают очень редко. И хотя благодаря обилию лесов, озер и болот, большое количество паров часто заволакивает по утрам ясное небо, однако северный ветер легко снова расчищает его, и это обстоятельство так хорошо защищает эту страну от заразных болезней, что, насколько припоминают, болезнь чума за много веков только раз господствовала в ней. По этой же причине мосхи, сохраняя внутреннюю теплоту, долговечны и обладают телом плотным, белым, сильным и здоровым (Рейтенфельс, с. 182).
Климат страны до такой степени здоровый, что там, за истоками Танаида[9], в особенности в направлении к северу, а также по большей части к востоку, люди не запомнят, чтобы свирепствовала какая-нибудь зараза. Однако у них бывает по временам какая-то болезнь в кишках и голове, очень похожая на заразу; они называют эту болезнь жаром, и те, кто подвергается ей, умирают в течение немногих дней. Хотя они живут в такой здоровой местности, они все же боятся заразы, всякий раз, как она свирепствует в Новгороде, Смоленске и Пскове, всех, приезжающих оттуда к ним, не допускают в свою страну (Герберштейн, с. 101).
В Московии многие доживают до глубокой старости, не испытав никогда никакой болезни. Там можно видеть сохранивших всю силу семидесятилетних стариков, с такой крепостью в мускулистых руках, что выносят работу вовсе не под силу нашим молодым людям. Надо думать, что здоровый воздух много помогает такому крепкому здоровью, не расстроенному ни у кого из них ученьем, как у нас. Московитяне говорят, однако ж, будто бы это больше от того, что они пренебрегают врачебным искусством. Во всей Московии нет ни одного врача, ни аптекаря, и хотя в мое время царь давал при своем дворце довольно щедрое содержание трем врачам, но это надобно приписать только его подражанию иноземным государям, потому что ни сам он никогда не пользуется их трудами, ни же кто-либо другой из московитян. Захворавшие презирают все правильные средства Гиппократа, едва дозволяя прикладывать себе наружные лекарства. Скорее прибегнут к заговорам старух и татар. А при отвращении от пищи и для утоления жара употребляют водку и чеснок (Майерберг, с. 85–86).
Многие из русских доживают до 80, 100, 120 лет и только в старости знакомы с болезнями. Врачебные снадобья употребляют только царь и некоторые важнейшие вельможи; а простолюдины считают даже нечистыми многие лекарственные вещи: пилюли принимают очень неохотно, промывательные же мускус, выхухоль и другие подобные средства ненавидят. Чувствуя себя нездоровыми, они обыкновенно выпивают хорошую чарку вина, высыпав в нее заряд ружейного пороха или смешав напиток с толченым чесноком, и немедленно идут в баню, где в нестерпимом жару потеют часа два или три. Так лечится простой народ во всех болезнях (Маржерет, с. 270).
Мосхи весьма способны переносить всякого рода трудности, так как их тела закалены от рождения холодом. Они спокойно переносят суровость климата и нисколько не страшатся выходить с открытой головой под снег или дождь, равно как и на зной, словом, в какую бы то ни было погоду. Дети трех-четырех лет от роду зачастую в жесточайшие даже морозы ходят босые, еле прикрытые полотняной одеждой и играют на дворе, бегая взапуски. Последствием сего являются знаменитые закаленные тела и мужчины, хоть и не великаны по росту, но хорошо и крепко сложенные, из которых иные совершенно безоружные иногда вступают в борьбу с медведями и, схватив за унии, держат их, пока те не выбьются из сил; тогда они им, вполне подчиненным и лежащим у ног, надевают намордник. Калек или возбуждающих жалость несчастных, обладающих каким-либо природным недостатком, меж них встречается крайне мало. Волосы у них по большей части русые или рыжие, и они чаще стригут их, нежели расчесывают. Глаза у них большей частью голубые, но особенно ценят они серые; большая часть их смотрит исподлобья и дико. Голова у них большая, грудь широкая, руки весьма длинны, живот, благодаря стягивающему его внизу поясу, выдается сильно вперед, бедра же и голени очень малы; вообще же все тело у них весьма полно, так как, действительно, и одежда их не стесняет, и едят они просто, но обильно, а также много спят. Цвет лица у них такой же, как и у европейцев, благодаря холодному климату, исправившему первоначальный темный, азиатский (Рейтенфельс, с. 140).
Мужчины вообще великорослые, плотные и крепкие люди, кожей и естественным цветом похожие на остальных европейцев. Они придают большое значение длинным, окладистым бородам и толстым брюхам, и потому обладающие ими пользуются большим почетом от других. Даже его царское величество наряжает таких людей, обыкновенно бывающих между купечества, на службу при торжественных представлениях, даваемых послам, чем его величество думает придать большее уважение к своей особе. Усы русские отпускают длинные, висящие через уста.
Волосы на голове только одни их попы или священники носят длинные, распущенные по плечам; все же остальные коротко подстриженные. Знатные бояре подбривают их даже бритвой и считают это украшением (Олеарий, с. 159).
Женщины в России среднего роста, вообще стройны, нежны лицом и сложением, но в городах все румянятся и так грубо и заметно, что, глядя на них, подумаешь, будто кто вымазал их рукой, полной муки, и потом кисточкой намазывал им щеки красной краской. Брови и ресницы они также подкрашивают черной, а иногда коричневой краской.
Навещая соседей или появляясь в обществе где-нибудь в гостях, женщина, чтобы быть угодной для всех, непременно должна раскраситься сказанным образом, хотя от природы она и была бы красивее, чем нарумяненная, и делается это для того, чтобы природная красота не выдавала безобразия тех, которые имели нужду в искусственной прикрасе (Олеарий, с. 159–160).
По пням больших деревьев, существующим еще и поныне, очевидно, что вся страна еще не так давно была очень лесистой; она и достаточно возделана усердием и трудами земледельцев, однако, за исключением того, что произрастает на полях, все остальное привозится туда из окрест лежащих областей. Именно, если она и изобилует хлебом и обыкновенными овощами, то во всей стране нельзя найти сладких сортов вишен и орехов (за исключением, однако, лесных). Плоды других деревьев у них, правда, имеются, но не вкусные. Дыни же они сеют с особой заботой и усердием. В Московской области нет меду и зверей (за исключением, однако же, зайцев). Животные гораздо мельче наших (Герберштейн, с. 98, 99).
Хотя обширная страна русская там и сям покрыта кустарником, обильна лесом, большей частью еловым, березовым и орешником, хотя она довольно пустынна и болотиста, тем не менее по причине доброго качества почвы земля в ней при небольшой обработке чрезвычайно плодородна (за исключением немногих миль около города Москвы, где почва песчаная) и родит рожь и пшеницу в громадном изобилии. Сами голландцы признают это и рассказывают, что во время бывшей у них несколько лет тому назад дороговизны хлеба Россия помогла им самым лучшим образом. Редко услышишь, чтобы в России была дороговизна на хлеб. В некоторых местах страны, где нет никакого сбыта хлеба, земля не обрабатывается вовсе, хотя бы и была удобна к тому, и лишнего запаса хлеба не делают, довольствуясь тем, что нужно на годовой запас: ибо каждый знает, что всякий год соберет свою богатую жатву. От этого бездна прекрасной, плодоносной земли оставляется без возделывания, как это видел я сам, когда мы проезжали некоторые местности черноземной, жирной почвы, поросшей такой высокой травой, которая достигала по самое брюхо лошадей, и траву эту, так как она там в изобилии, никто не собирает и не употребляет для корма скота (Олеарий, с. 117–118).
В России повсюду находятся богатые пастбища; там во множестве разводят домашний скот: коров, быков и овец, которые продаются весьма дешево.
Однажды, во время первого нашего путешествия, мы купили в Ладоге жирного, хотя и не крупного быка (в России вообще скот рогатый не крупен) за 2 талера, а овцу за 10 копеек, или пять мейссенских грошей.
Текущие реки и стоячие воды в озерах, которых в России множество, изобилуют до чрезвычайности всякого рода рыбой, за исключением карпов, которых нет и в Ливонии. В Астрахани, впрочем, мы видели карпов много и необыкновенной величины и покупали там их по шиллингу за штуку; они ловятся там в Волге, но имеют грубое, жесткое мясо и на вкус не особенно приятное.
Из добываемого в недрах земли самое замечательнейшее произведение составляет слюда, которую в некоторых местностях находят в каменоломнях и во всей России употребляют вместо стекол (Олеарий, с. 12).
Московия очень богата медом, который пчелы кладут на деревьях без всякого присмотра. Нередко в лесах попадаются целые рои сих полезных насекомых, сражающихся между собой и преследующих друг друга на большом пространстве. Поселяне, которые держат домашних пчел близ своих жилищ и передают их в виде наследства из рода в род, с трудом могут защищать их от нападения диких пчел. Вообразив это обилие меду и лесов, не удивительно, что все то количество воска и жидкой и твердой смолы, которое потребляется в Европе, равно как и драгоценные меха привозятся к нам через Ливонию из московских владений. На берегах Дона и Волги растет, сверх того, во множестве ревень и аир (Кампензе, с. 30–31).
В некоторых местах, и особенно в Москве, есть также и превосходные садовые произрастания: яблони, груши, вишни, сливы и смородина. Между прочими хорошими родами яблок в России есть еще один такой нежный и белый, что если такое яблоко держать на свет против солнца, то внутри его можно видеть зерна. Но хотя на вид и вкус яблоко это очень хорошо, оно не может сохраниться так долго, как яблоки в Германии.
Есть там и разного рода овощи, в особенности спаржа толщиной в большой палец, также хорошие огурцы, лук и чеснок в огромном количестве. Латука и другого салата русские никогда не разводят и тем более не едят, но еще смеются над немцами, когда видят, что они едят салат, говоря, что они едят траву; в настоящее время, впрочем, некоторые из русских также начинают есть и салат. Дыни везде сажают в большом количестве, и разведением их многие занимаются для торговли и для доставления пищи. Тамошние дыни не только растут в большом количестве, но и громадных размеров, чрезвычайно вкусны и сладки, так что их можно есть без сахара. Такую дыню, весом в пуд, то есть 40 фунтов, подарил мне на дорогу один мой хороший приятель в 1643 году, когда я уезжал из Москвы (Олеарий, 119).
Хлеб также не дорог; собирают его много, а за границу невывозят; почва же так тучна и так плодородна, что ее удабривают только в некоторых местах. Мальчик 12 или 15 лет с небольшой лошадью обрабатывает десятину[10] или две ежедневно.
Невзирая на изобилие и дешевизну съестных припасов, простой народ довольствуется очень немногим: он не знает никакой промышленности, весьма ленив, работы не любит и так предан пьянству, как нельзя более (Маржерет, с. 253).
Для бороньбы полей сколачивают сучья и ими разбивают комья. Сжатый вовремя хлеб они или складывают в копны, или кладут в виде шалашей, растянутых рядом в форме лестницы, чтобы он просох от воздуха и ветра. Способ молотьбы следующий: хлеб сушат в каких-то маленьких шалашах, своды которых нагреваются; пользу этого они доказывают тем, что если хлеб таким образом и затвердеет от дыма, то он без всякого повреждения может сохраняться многие лета в хлебных амбарах, хотя бы никогда не трогался, как обыкновенно бывает у нас. У некоторых знатных устроены для молотьбы гумна; но люди простого звания поливают водой какое-либо ровное место перед теми шалашами, о которых мы сказали, и на нем после того, как оно отвердеет ото льда, выбивают зерна хлеба. Мучных мельниц у рек, хотя их можно было бы очень удобно устроить, у них очень мало, потому что всякий хозяин, пользуясь трудом служанок, двумя не очень большими круглыми камнями растирает зерна в своем доме и приготовляет столько муки, сколько может быть достаточно для него и его семейства (Даниил, принц из Бухова, с. 71–72).
Соломы здесь во всей стране не знают, ибо у них нет таких гумен для молотьбы, как в нашей стране, но они ставят посредине длинное бревно, вокруг которого кладут сжатый хлеб; привязав к бревну за повод лошадей, покрикивают на них, и они бегают кругом сначала в одну сторону, потом в другую, и таким образом обмолачивается весь хлеб на гумне. Они молотят только прежний хлеб, сжатый года за два. Мы видели, как они в эту пору связывали сжатый хлеб в связки (которые складывали крест-накрест), потом отвозят его на телегах домой, где кладут рядами друг на друга, составляя нечто вроде изб с горбообразной крышей — причем колосья бывают обращены внутрь — и покрывают досками. Он остается в таком виде зиму и лето (Павел Алеппский, с. 126, вып. II).
Эрдиль[11] есть одна из самых величайших и широких рек. Она впадает в 25 милях от Цитрахани[12] в Бакинское море[13] и изобилует всякого рода рыбой, преимущественно хариусами и муреной. По берегу моря встречается весьма много солончаков.
Вверх по Эрдилю легко можно в трое суток доплыть до Москвы, столицы России. Оттого-то московитяне каждый год отправляют суда свои в Цитрахань за солью. Путь сей весьма удобен, ибо река Москва впадает в Оку, а сия последняя в Эрдиль.
На Эрдиле находится множество островов, из которых некоторые имеют до 30 миль в окружности. Они покрыты лесами, в коих растут столь огромной величины липы, что из одного кряжа можно выдолбить лодку, на которой поместятся восемь или десять лошадей и столько же людей.
Переехав через Эрдиль, по направлению к западу, на расстоянии 15 дней пути встречаются по берегу реки бесчисленные племена татар. Они простираются до самых пределов России, на границе коей находится город Рязань, подвластный одному из родственников Иоанна, великого князя российского. Жители Рязанской земли все до одного христиане и исповедуют веру греческую.
Страна их, изобилующая хлебом, скотом, медом и другими сельскими продуктами, вообще лесиста и довольно населена. В Рязани приготовляют особенный напиток, вроде нашего пива, именуемый бузою. Несколько далее встречается город Коломна, укрепленный подобно Рязани деревянными стенами. В обоих этих городах все строения деревянные, по недостатку каменного материала.
За Коломной, на расстоянии трех дней пути течет значительная река Москва, на которой стоит город того же имени, где имеет жительство выше упомянутый Иоанн, великий князь российский. На этой реке, протекающей внутри самого города, построено несколько мостов. Замок расположен на холме и со всех сторон окружен рощами. Изобилие в хлебе и мясе так здесь велико, что говядину продают не на вес, а по глазомеру. За одну марку вы можете получить 4 фунта мяса, 70 куриц стоят червонец, а гусь не более трех марок.
Стужа здесь так сильна, что самые даже реки замерзают от оной. Зимой привозят в Москву такое множество быков, свиней и других животных, совсем уже ободранных и замороженных, что за один раз можно купить до двухсот штук; но резать их нельзя, не разогрев прежде в печи, ибо они тверды, как камень. Зато плодов здесь никаких нет, кроме небольшого количества яблок, орехов и лесных орешков.
Жители для поездок своих, в особенности продолжительных, избирают преимущественно зимнее время, когда дорога от морозов сделается ровной и не представляет в пути никаких неудобств, кроме одной только стужи. Поклажу свою они перевозят весьма легко на санях, которые служат у них вместо повозок и называются возами. Летом же никто не отваживается в дальний путь по причине большой грязи и множества мошек, порождаемых окрестными лесами, почти вовсе необитаемыми (Барбаро, с. 56–58).
В произведениях земли, составляющих необходимые потребности жизни, вообще в России нет недостатка. Пенька и лен возделываются там в огромном количестве, почему и полотно в России чрезвычайно дешево.
Мед и воск, находимые везде в лесах, там в таком изобилии, что русские кроме того, что потребляют сами первый на варку напитка медового, а второй на восковые свечи для домашнего обихода и при богослужениях (последнее употребление весьма значительно), излишек огромными частями продают в другие земли. Товар этот главным образом едет через Псков.
Вся Россия, равно как и Ливония, повсеместно, за исключением пространств, выжженных под хлебные поля, покрыта кустарником и лесами; от того там бездна всякой лесной дичи, птиц и зверей (Олеарий, с. 121–122).
Страна их весьма холодна, так что жители в продолжение девяти месяцев должны топить в домах своих печи. Впрочем, этим временем года пользуются они для заготовления запасов своих на лето, ибо в морозы на русских санях, запряженных в одну лошадь, весьма легко перевозить всякие тяжести, тогда как летом, по причине тающего льда и больших лесов, дорога от грязи почти вовсе непроходима. В конце октября река, протекающая посреди Москвы, покрывается крепким льдом, на котором купцы ставят лавки свои с разными товарами и, устроив таким образом целый рынок, прекращают почти совсем торговлю свою в городе. Они полагают, что это место, будучи с обеих сторон защищено строениями, менее подвержено влиянию стужи и ветра. На таковой рынок ежедневно в продолжение всей зимы привозят хлеб, мясо, свиней, дрова, сено и прочие нужные припасы; в конце же ноября все окрестные жители убивают своих коров и свиней и вывозят их в город на продажу. Любо смотреть на это огромное количество мерзлой скотины, совершенно уже ободранной и стоящей на льду на задних ногах. Таким образом, русские употребляют в пищу своих животных, убитых за три месяца и более. То же самое делают они с рыбой, птицей и всякого рода живностью (Контарини, с. 108–110).
Россия — государство очень богатое. Не высылая денег за границу, но ежегодно копя их, русские платят иноземцам обыкновенно товарами: мягкою рухлядью, воском, салом, кожами воловьими и оленьими, сафьяном, льном, пенькой, всякого рода веревками, икрой (которой очень много отправляется в Италию), соленой семгою, ворванью и другими произведениями, хлеба же не смеют вывозить за границу со стороны Ливонии, невзирая на чрезвычайное изобилие его. Сверх того русские променивают иностранцам поташ, льняное семя, пряжу, не покупая ничего от них на чистые деньги; даже сам царь серебром платит тогда, когда сумма не превышает 4–5 тыс. рублей; обыкновенно же пушным товаром или воском (Маржерет, с. 272–273).
Россия — страна богатая землей и населением, в изобилии имеющем находящиеся там произведения. Между жителями очень много рыбаков, ловящих семгу и треску; у них также много масла, ворвани, наибольшее количество которой добывается около реки Двины; добывается она также и в других местах, но не в таком количестве; жители также много промышляют вываркой соленой воды. В северных частях этой страны есть место, где ловят пушных зверей — соболей, куниц, серых медведей, лисиц белых, черных и красных, выдру, горностаев, белок и оленей; там же добывают клыки от рыбы, называемой морж. Охотники за этими зверями живут у города Пустозерска; на оленях они привозят свою добычу в Лампожню для продажи, а оттуда ее везут в Холмогоры, где в Николин день бывает большая ярмарка. К западу от Холмогор находится город Новгород, около которого растет прекрасный лен, конопля, много также воску и меду. Голландские купцы имеют в Новгороде свой складочный дом; очень много в Новгороде и кожи, равно как и в городе Пскове, в окрестностях которого тоже великое изобилие льна, конопли, воску и меду. Новгород отстоит от Холмогор на 120 миль. Находится здесь еще город Вологда, его предметы торговли: сало, воск и лен — но не в таком большом количестве, как в Новгороде. От Вологды до Холмогор течет река Двина, впадающая затем в море. Холмогоры снабжают Новгород, Вологду и Москву со всеми окрестными областями солью и соленой рыбой. От Вологды до Ярославля 200 миль. Последний — очень большой город. Здесь находятся: кожи, сало, хлеб в очень большом количестве, есть и воск, но его не так много, как в других местах. От Ярославля до Москвы 200 миль. Между ними область усеяна деревушками, замечательно переполненными народом. Земля эта изобилует хлебом, который обитатели возят в громадном количестве в Москву. Утром можно встретить 700 и 800 саней, везущих хлеб, а некоторые рыбу. Попадаются везущие хлеб в Москву, а также и оттуда — это живущие по крайней мере за тысячу миль, весь их обоз на санях. Они живут в северных частях владений княжеских, где холод не позволяет хлебу расти; такой жестокий там холод. Они привозят сюда рыбу, меха, шкуры. В этих местах и скота немного (Ченслер, с. 1–2).
В Москву во время зимы съезжается множество купцов из Германии и Польши для покупки различных мехов, как-то: соболей, волков, горностаев, белок и отчасти рысей. Меха эти добываются не в самой Москве, а гораздо далее на север и северо-восток; но привозятся обыкновенно в Москву на продажу. Ими производит также значительный торг еще другой город, называемый Новгородом и граничащий почти с Францией и Верхней Германией (Контарини, с. 111–112).
Астрахань — отдаленнейший пункт царских завоеваний от татар по направлению к Каспийскому морю. Царь охраняет Астрахань очень строго: ежегодно посылает сюда людей, припасы и дерево для постройки кремля.
Ведется здесь торговля, но в таких малых и ничтожных размерах, что не стоит и упоминать, все-таки, впрочем, сюда съезжаются купцы из разных местностей. Главнейшие товары, привозимые сюда русскими: красные кожи, бараньи шкуры, деревянная посуда; уздечки, седла, кожи и тому подобные безделушки, хлеб, свинина и прочие припасы. Татары привозят сюда различные товары, выделанные из хлопка, шерсти и шелка; из Персии, именно из Шемахи, привозят шелковые нитки, употребляемые в России, краски, пестрые шелка для поясов, кольчуги, луки, мечи и т. п., иногда хлеб, грецкие орехи; но все это в таких незначительных размерах, что торговля здешняя ничтожна и бедна (Дженкинсон, с. 40).
Русские привозят в Бухару: красные кожи, бараньи шкуры, разную шерсть, деревянную посуду, узды, седла и т. п.; а вывозят отсюда различные изделия из хлопчатой бумаги, шелка, краски и т. п., но в небольшом количестве (Дженкинсон, с. 52).
В Москве такое изобилие всех вещей, необходимых для жизни, удобства и роскоши, да еще покупаемых по сходной цене, что ей нечего завидовать никакой стране в мире, хотя бы и с лучшим климатом, с плодороднейшими пашнями, с обильнейшими земными недрами или с более промышленным духом жителей. Потому что хоть она лежит весьма далеко от всех морей, но благодаря множеству рек имеет торговые сношения с самыми отдаленными областями (Майерберг, с. 122).
Царь чуть ли не один ведет все наиболее важные торговые дела в государстве или иногда входит в товарищество со своими подданными или с чужестранцами, ради обоюдной выгоды. Мало того, если мосхи заключат как-нибудь с чужестранцами какой-либо договор, то царь, как бы постоянный опекун их, по желанию может все нарушить и все утвердить. Не имеют подданные также права продать что-либо раньше, чем будут разобраны царские товары, разве что он кому-нибудь дарует преимущественное особое право свободной продажи. Благодаря этому они не могут спокойно заниматься беспрепятственной наживой, а те, к которым счастье было более благосклонно, принуждены наслаждаться своим богатством лишь в тайниках, среди сундуков, ибо в Московии подданным можно безопасно хвастаться всем иным, кроме богатства. Что касается торговли драгоценными собольими мехами, то сами русские обязаны покупать их не иначе, как у царя из Сибирского приказа по цене, какую будет ему угодно назначить. Иностранцам, впрочем, предоставлены кое-какие незначительные преимущества: они покупают товар у продавцов из первых рук и пользуются разными льготами от царя при уплате пошлин и таможенных сборов. Могут, однако, и русские купцы выезжать за пределы отечества, но непременно с разрешения царя и с обязательством вернуться обратно. Они имеют даже вне своего отечества несколько складочных мест, пользующихся необычайной свободой, как, например, в Гольме — в Швеции, в Вильно — в Литве, в Ревеле и Риге — в Ливонии и других соседних городах, куда они свозят товары и продают их без всякого стеснения. Для вывоза в разные места морским путем своих товаров они обыкновенно нанимают за большую цену иностранные суда, так как у них судов, сделанных у себя, немного, да и те непрочны (Рейтенфельс, с. 133).
Они очень наклонны ко злу. Даже все вообще большие плуты, чуть только могут как-нибудь скрытно сплутовать; и поэтому чрезвычайно как надо остерегаться в своих сделках с ними. Кто ведет с ними торговые дела, должен быть всегда осторожен и весьма бдителен, в особенности же не доверять им слепо; потому что на словах они довольно хороши, зато на деле предурные и как нельзя ловчее умеют добродушной личиной и самыми вкрадчивыми словами прикрывать свои лукавые намерения. Притом они большие мастера на обман и подделку товаров и с особенным искусством умеют подкрашивать соболей, чтобы продавать за самые лучшие; или покажут вам одну вещь на продажу, а станете с ними торговаться о цене, они тут будто уйдут и слышать не хотят об уступке за предложенную им цену; а между тем и не заметите, как уже обменяют вещь и возвращаются к вам, уступая ее (Барберини, с. 33–34).
Торговля московитов деспотичная, это торговля сытых людей, ибо от них не требуется издержек, не взимается с них ни податей, ни каких-либо поборов. Говорят они мало, как франки. Бывало, когда мы торговали какую-нибудь вещь и торговец скажет ей цену, если мы давали ту цену, которую он назначал, случалось, что он делал скидку, а если мы начинали с ним торговаться и давали меньше назначенной им цены, он сердился и не уступал за назначенную им цену; если же мы возвращались к нему, то бывало еще хуже. Удивительнее всего то, что у них в устах один язык, ибо, если станешь прицениваться к какой-нибудь вещи от начала ряда до конца, все говорят одну цену, и это приводило нас в изумление. Так действуют все. В большой части лавок есть маленькие мальчики, в которых мы замечали поразительную проницательность, ловкость, расторопность и умение купить и продать, ибо при продаже они надували нас хуже, чем их старшие. Большинство этих мальчиков — невольники, турки и татары из тех, которых берут в плен донские казаки; мы узнавали их по их глазам, лицам и волосам (Павел Алеппский, с. 4, вып. IV).
Суда, называемые насадами, длинны, широки, замкнуты, плоскодонны, сидят не выше 4-х футов над водой, могут возить до 200 тонн; на них нет никаких принадлежностей из железа, но все из дерева; при попутном ветре они плывут на парусах, в противном же случае для их движения требуется много людей: одни тащат судно, обвязав вокруг груди длинные канаты, прикрепленные к барке, другие на самой барке двигают ее длинными шестами. На Двине много таких барок, большая часть их принадлежит городу Вологде, потому что здесь живет много купцов, занимающихся перевозкой соли от моря в Вологду (Дженкинсон, с. 31).
Для поездок по суше, которые они зимою совершают, как нельзя более кратким путем и быстро, служат главным образом резвые, наемные лошади, расставленные по всему пути, по всем большим дорогам. Ими-то и пользуются для совершения чрезвычайно быстрых поездок не только одни купцы, внося за это небольшую плату, но и гонцы, развозящие царские указы. Благодаря этой быстрой езде гонцы с самых отдаленных границ государства в хорошее время поспевают в столицу, что весьма удобно для царя. Стоянки этих пегасов, называемые ямами, находятся на расстоянии семи или десяти германских миль друг от друга. Крестьяне или ямщики, несущие этот род службы, освобождены навсегда от всяких других повинностей. Подъезжая к какой-нибудь из этих стоянок, они издают при помощи зубов пронзительный свист, услыхав который ямщики ближайшей деревни тотчас приводят свежих лошадей, дабы проезжие могли, не теряя времени, продолжать путь, если пожелают (Рейтенфельс, с. 138).
Государь имеет ездовых во всех частях своей державы, в различных местах, с надлежащим количеством лошадей, так чтобы, когда куда-нибудь будет послан царский гонец, у него без замедления наготове была лошадь. При этом гонцу предоставляется полная свобода выбрать лошадь, какую он пожелает. Когда я ехал наскоро из Великого Новгорода в Москву, то начальник почт, который на их языке называется ямщиком, заботился, чтобы ранним утром мне приводили когда тридцать лошадей, а иной раз 40 и 50, хотя мне нужно было не более двенадцати. Поэтому каждый из нас брал такого коня, который казался ему подходящим. Потом, когда эти лошади уставали и мы приезжали на пути к другой гостинице, которая у них называется ям, то немедленно меняли лошадей, оставляя прежнее седло и уздечку. Каждый может ехать весьма быстро, и если случайно какая-нибудь лошадь упадет или не сможет вынести, то можно, и притом безнаказанно, похитить из первого попавшегося дома другую лошадь или также взять ее у всякого случайного встречного, за исключением только гонца государева. А лошадь, выбившуюся во время пути из сил и оставленную, обыкновенно отыскивает ямщик, точно так же он обычно возвращает хозяину и ту лошадь, которая была у кого-нибудь отнята, причем уплачивает по расчету стоимость пути. По большей части за 10 или 20 верст отсчитывают по шести денег (Герберштейн, с. 87, 88).
Весь этот путь совершается на почтовых лошадях, которые бегут чрезвычайно шибко; почтовые станции предлинные и лошади небольшие, правда, но зато пресильные и прекрасивые. Такие же почты учреждены государем и по всему его краю, где на каждой держится лошадей обыкновенно человек на тридцать и на сорок. Но лошади не стоят все в одной конюшне, как это водится в других землях, а содержат их поселяне, и чуть кому понадобится лошадей, тотчас всякий поселянин выводит свою для приезжего, и тут уже пойдут обыкновенно споры между ними, потому что каждому хочется свою скорее подсунуть; но при этом надобно самому запастись седлом и уздечкой, потому что лошадей они дают без ничего. Всякий же раз, когда случится московскому государю затеять войну, он повелевает, чтобы были по дороге всеми поселянами выставлены их лошади для почтовой езды, и, таким образом, от шести до восьми тысяч людей по пятисот человек разом пролетают в несколько часов из одного места в другое, так что войско его вторгается в неприятельские землю внезапно и грабит, хватает в плен и опустошает земли прежде, нежели неприятель успеет узнать о его вторжении. Так делал он всегда и теперь еще делает, действуя в подобных случаях с невероятной быстротою (Барберини, с. 10–11).
Только в одной столице Московии живут более искусные мастера, которые, однако, по большей части немцы; в других же местах, кроме портных и сапожников, почти нет никаких. Остальной народ занимается либо торговлей, либо же земледелием (Даниил, принц из Бухова, с. 71).
Так как московитяне воздерживаются от пьянства, то города их изобилуют прилежными в разных родах мастерами, которые, посылая нам деревянные чаши и палки для опоры слабым, старым и пьяным, седла, копья, украшения и различное оружие, грабят у нас золото (Михалон Литвин, с. 33).
Люди эти очень способны к разным ремеслам, легко перенимают все, что увидят у немцев, и в немного лет они научились и переняли у последних много такого, чего прежде совсем и не знали. Поэтому в настоящее время они улучшенные изделия свои продают уже за гораздо высшую цену в сравнении с прежними ценами. Особенно удивили меня русские золотых дел мастера, которые делают теперь серебряную с разными украшениями посуду с таким искусством и изяществом, что не уступают в том нисколько немцам (Олеарий, с. 199).
Число искусных мастеров, некогда весьма небольшое в Московии, в наше время сильно увеличилось и самые мастерства в высокой степени усовершенствовались. Этого русские достигли благодаря становящемуся с каждым днем все более свободному обращению с иностранцами, а также и природной понятливости и способности их ума. И действительно, они не только радушно принимают иностранных мастеров, европейских и азиатских, являющихся к ним по собственному желанию, но и приглашают их к себе, предлагая через послов и письменно большое вознаграждение, причем так успешно подражают им, что нередко превосходят их новыми изобретениями. В кузнечном мастерстве, в искусстве изготовлять порох и ткань сукна они уже стали весьма опытны. В более сложных же и требующих знания и опытности делах, как добывание металлов и приготовление их надело, они более полагаются на знание и опытность французов и немцев, чем на свои собственные.
Последние добывают в округе города Тулы, расположенного близ источников реки Волги и в иных местах железо, а близ Новгорода медь с большой выгодой для государства. Не так давно царь послал некоторых из них за Казань по направлению к Сибири, откуда незадолго перед этим были доставлены в Москву прекрасные образцы скрытых там сокровищ, для обстоятельного исследования недр тех гор, что отстоят недалеко от Рифейских и заключают в себе серебряную и золотую руду. Я полагаю, что, без сомнения, из глубины холодной московской земли можно вырыть обильные богатства, если только для этого будет призвано несколько опытных иностранцев и сами русские отнесутся к этому делу с большим рвением. Что касается прочих ремесел, то мосхи обладают особенно им свойственным наследственным умением строить чрезвычайно изящные деревянные дома, вытачивать из дерева разного рода утварь, искусно ткать полотно, идущее на исподнее платье, и некоторыми другими, требующими усидчивости. Не буду здесь говорить о мастер-ствах, требующих постоянного сидения, но живопись у них совершению своеобразна, обращена на священные предметы, ибо кроме некоторых цветочков и животных они пишут исключительно одних давно умерших святых по греческим образцам. Мало того, считается поступком не только не благочестивым, но заслуживающим наказания, если торговец изображениями блаженных небожителей выставит на продажу рядом с ними картины светского содержания. В случае желания иметь изображения светских лиц они поручают иностранным художникам написать таковые (зато этим последним строго запрещено писать изображения святых), хотя мосхи, не знаю почему, кроме изображений святых, не любят изображений человеческих лиц и иных картин.
Цирюльники (дабы не подумали, что я умолчал о них из презрения, ибо я много раз видел их в Москве не без ощущения тошноты) сидят на рынке старых вещей и потому называемом Вшивым в низеньких лавочках, крытых древесной корой, и обрезают простому народу волосы на голове теми же ножами, которыми разрезают хлеб и прочую пищу (Рейтенфельс, с. 135, 137).
В числе прочих заведений немцев есть в одной миле отсюда большой стеклянный завод да железный, а близ реки Яузы, впадающей за городом в Москву, бумажная фабрика. Еще и поныне есть следы, что они когда-то искали золотую и серебряную руды, но напрасно; все золото и серебро, какое только у них есть, ввозится из других стран.
Разных драгоценностей у московитян много — жемчуга, смарагдов, бирюзы, сапфиров — благодаря частым торговым сношениям с персиянами. По крайней мере, мелкие граненые рубины до того у них дешевы, что продаются на фунты — по 20 московских или 6 немецких флоринов за фунт (Таннер, с. 70).
Во всей России прежде не было ни одной рудокопни, и только несколько лет тому назад на татарской границе у Тулы, в 26 милях от Москвы, начали разработку одного рудника. Несколько немецких горных мастеров, присланных по просьбе его царского величества его светлостью курфюрстом Саксонским, начали разработку этого рудника, устроили дело, и теперь он дает хорошую добычу.
В семи верстах, или в полуторах милях от этой рудокопни, между двумя горами, в приятной долине, при удобной речке построен железный завод, где изготовляется железо, в полосах выделываемое, и выливаются также всякого рода другие вещи (Олеарий, с. 123–124).
Весь московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой; все московитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности находятся под гнетом жесточайшего рабства. Те из них, которые занимают почетное место в Тайном совете и, имея величавое название вельможи, справедливо присваивают себе первое в государстве достоинство, самой знатностью своей являют еще в более ярком свете свое рабское состояние: они носят золотые цепи, тем тягостнейшие, чем большей пышностью ослепляют глаза; самый даже блеск этих холопов упрекает их в низости судьбы. Если бы кто в прошении или в письме к царю подписал свое имя в положительной степени, тот непременно получил бы возмездие за нарушение закона касательно оскорбления величества. Необходимо присваивать себе уменьшительные имена, например: Яков должен подписываться «Якушкой», а не Яковом; ибо московитяне полагают, что было бы неуважением со стороны просителей к высочайшему сану особы, облеченной царским достоинством, не засвидетельствовать прилично государю своего почтения, именуясь покорно уменьшительным именем (Корб, с. 277–278).
Так как русские по природе своей грубы и как бы рождены для рабства, то их и держат всегда в суровом и строгом подчинении и покорности и даже на работу сгоняют их палками или плетью, к каковому обращению они довольно терпеливы, потому что его требует нравственное их состояние и они привыкли к этому. Молодые парни и подростки сходятся иногда в известные дни, бьются на кулачки для того, чтобы приобрести к вынесению побоев привычку, эту вторую природу, и через то легче сносить телесные наказания, которым они могут впоследствии подвергнуться. Все русские суть рабы и крепостные. У них уж такой обычай и образ унижаться перед другими и выказывать свое рабское унижение: когда имеют дело с каким-нибудь знатным господином, они приветствуют его земным поклоном, наклоняют низко голову, касаясь ею даже до земли, а иногда и просто валяются у него в ногах и таким образом благодарят даже за побои и наказания, которым он подвергал их (Олеарий, с. 184).
Вследствие того, что царь пользуется высшей и снисходительной властью над подчиненными, права дворян и народа почти одинаковы. Все зовут себя его рабами и смиренно прикрепощенными к земле. Длинные родословные записи не выставляются ими ни в домах, ни снаружи; им даже не дозволяется иначе, как по особой милости, иметь у себя дома изображение царя. С пользой для себя никто в Московии не выставляет заботливо древность своего происхождения, ибо самый последний в роде легко может достигнуть высших каких только пожелает почестей, если проявит особые достоинства, по одному исключительно решению царя, не прибегая к происхождению или покровителям. Впрочем, в частном кругу, а особенно в глубине души, они гордятся длинным рядом знатных предков, если таковой у них есть, усердно справляются о том даже у иностранцев и превозносят их хвалами. Поэтому занятие торговлей или какими-либо иными пристойными ремеслами дворяне почитают ниже своего достоинства (Рейтенфельс, с. 121, 122).
Ежегодные подати и налоги платят все дворяне одинаково, все одинаково поставляют для войны, каждый смотря по своему состоянию, солдат, иногда даже и сами бывают обязаны двинуться в поход. Царь предоставил им только право завещания, дабы они не умирали совсем как бесправные, и право суда в так называемых гражданских делах над своими рабами, но, впрочем, до известной степени, ограниченное. Право ловить рыбу и охотиться на дичь дано немногим, но преследовать хищных зверей могут одинаково все. В остальном дворяне не пользуются никакими, хотя бы малейшими преимуществами, кроме разве того, что держат многочисленную прислугу, носят более пышную одежду, нежели прочие граждане, да еще то, что слуга, когда они едут верхом по городу, несет впереди кожаный чапрак, или когда они едут в санях, то кругом них стоят торжественности ради несколько слуг (Рейтенфельс, с. 122).
Поселяне шесть дней в неделю работают на своего господина, а седьмой день предоставляется им для собственной работы. Они имеют несколько собственных, назначенных им их господами полей и лугов, которыми они и живут; все остальное принадлежит господам. Кроме того, положение их весьма плачевно и потому, что их имущество предоставлено хищению знатных лиц и воинов, которые в знак презрения называют их крестьянами, или «черными людишками» (Герберштейн, с. 85–86).
Положение крестьян самое жалкое: их принуждают платить по несколько денег каждую неделю великому князю и своим господам; они имеют скот, плоды и, кроме того, что-нибудь из сельских вещей; отказывая себе во всем, они продают их соседним гражданам, а сами вместе с женами и детьми довольствуются черным хлебом, живут очень бедно, одеваются в толстейшее сукно и сами себе делают обувь из древесной коры, чтобы только не нуждаться в работе сапожников. И так, находясь в таком рабстве, они заботятся только о том, чтобы прожить настоящий день, не прилагая большого старания к обрабатыванию полей (Даниил, принц из Бухова, с. 71).
Будучи обречены на тяжкую работу и прикрепощены к земле, крестьяне безнаказанно оскверняют праздничные дни благодаря снисхождению законов работой на самих себя, дабы не пропасть, так как в течение всей недели они обязаны в поте лица трудиться на своих господ. Тяжелыми податями они доведены до такой бедности, что ничего не имеют, кроме изорванной одежды и коровы с подойником. Мужчины по большей части работают летом в поле на быках, хотя местами вследствие мягкой почвы они пашут плугами в одну лишь лошадь, но во время жатвы и сенокоса женщины трудятся в полях гораздо более, нежели мужчины. Зимой же обыкновенно они занимаются рубкой леса, плетением обуви из липовой коры и рыбной ловлей, а иногда бывают вынуждены за неимением каких бы то ни было средств таскаться толпами по городам и просить милостыню. Вследствие дороговизны хлеба, чрезмерного постоянного холода и голода это, конечно, случается чуть не из года в год (Рейтенфельс, с. 137–138).
Кроме земледельцев, в Московии есть также и рабы — редкое и несправедливое явление между христианами, — из которых некоторые несут рабское иго до самой смерти, а некоторые — в течение известного срока. Дело в том, что многие добровольно продают самих себя в рабство, многие делаются таковыми или из-за долгов, или по какой-либо другой причине. Мало того, отцы имеют право, полное и законное, продавать своих сыновей четыре раза на известный срок, а мужья — жен (это называется кабалой), причем сыновья освобождаются из-под родительской власти и становятся сами полноправными лишь после четвертой продажи. Но выше упомянутые (продающиеся в кабалу и должники) и многие иные, будучи отпущены на волю по заявлению их владельца или другим каким-либо способом, снова отдают себя во власть новых господ, так что, переходя постоянно из одной рабской зависимости в другую, не становятся свободными никогда. Таким образом, у знатных и несколько зажиточных людей кормятся по домам целые полчища рабов обоего пола, у коих нарождаются дети, имеющие быть также под властью хозяина; они служат посыльными, управляющими, надсмотрщиками за работами всякого рода. Они же поочередно караулят в то время, когда господа их крепко спят, извещают ударами дубины, который час ночи, и высматривают с домовых вышек, нет ли где пожара. Кормят же их обыкновенно пищей, до того гнусной, что в издевательство о них говорят, что они питаются похлебкой из яичных скорлуп. Если же они, в свою очередь, позволяют себе что-либо дурное, то их господа с разрешения закона могут назначить им какой угодно род наказания, за исключением только смертной казни (Рейтенфельс, с. 39).
Что касается рабов и холопов, принадлежащих великим и другим знатным господам, то их бесчисленное множество, у иных более 50, а у других даже по сотням и более в имении и дворе. Живущие в Москве не имеют обыкновенно обеда при дворах господ своих, а получают на прокорм деньги столь, впрочем, ничтожные, что на них едва могут поддерживать свое существование, от чего в Москве такая бездна воров и разбойников. Во время нашего там пребывания не проходило почти ни одной ночи, чтобы воры не проникали в дома наших людей и не утащили чего-нибудь. Часто случается, что воры, забравшись в дом, запирают в нем в какой ни есть комнате хозяина и берут себе, что хотят, и если хозяин не имеет достаточно силы для сопротивления, то, видя все это, должен сидеть молча, буде не хочет подвергать опасности свою жизнь или не желает, чтобы дом его был сожжен. Поэтому-то при дворах знатных господ приставляется особая стража, которая ночью должна постукивать, как бы в барабан, в повешенную доску палкой с набалдашником и бить часы. Но так как нередко случалось, что такая стража, или караульные, не столько оберегали господ, сколько воров, указывая им более безопасные пути к воровству и помогая воровать, а затем скрывались, то теперь постановлено, что никто не может быть взят в караульные или в слуги (кроме рабов, слуги могут быть и наемные) без того, чтобы он не представил ручательство за себя какого-нибудь известного и почтенного гражданина. Сказанные выше рабы делают самые улицы в Москве особенно по ночам небезопасными, так что без хорошего оружия, или без проводников, того и гляди, что подвергнешься нападению (Олеарий, с. 186–187).
Образ правления у них весьма похож на турецкий, которому они, по-видимому, стараются подражать, сколько возможно по положению своей страны и по мере своих способностей в делах политических.
Правление у них чисто тираническое: все его действия склоняются к пользе и выгодам одного царя и, сверх того, самым явным и варварским образом Впрочем, дворянству дана несправедливая и неограниченная свобода повелевать простым, или низшим, классом народа и угнетать его во всем государстве, куда бы лица этого сословия ни пришли, но в особенности там, где они имеют свои поместья или где определены царем для управления. Простолюдинам сделана также некоторая маловажная уступка тем, что они могут передавать свои земли по наследству любому из сыновей и располагать имуществом своим произвольно, имея право дарить и завещать его по собственному желанию. Несмотря, однако, на это, оба класса, и дворяне и простолюдины, в отношении к своему имуществу суть не что иное, как хранители царских доходов, потому что все нажитое ими рано или поздно переходит в царские сундуки.
Что касается до главных пунктов или статей, входящих в состав самодержавного правления (как то: издание и уничтожение законов, определение правительственных лиц, права объявлять войну и заключать союзы с иностранными державами и права казнить и миловать с правом изменять решения по делам гражданским и уголовным), то все они так безусловно принадлежат царю и состоящей под ним Думе, что его можно назвать как верховным правителем, так и самим исполнителем в отношении ко всем исчисленным предметам. Всякий новый закон или постановление, касающееся до государства, определяются всегда прежде, нежели созывается по этому случаю какое-либо общее собрание или совет. Кроме своей Думы, царю не с кем советоваться о предметах, по которым уже предварительно сделано было постановление, за исключением немногих епископов, архимандритов и монахов, и то для того только, чтобы воспользоваться суеверием народа (притом всегда к его вреду), который считает святым и справедливым все, что ни сделано с согласия епископов и духовенства. Вот почему цари, пользуясь для своих выгод теперешним упадком церкви, потворствуют ему чрезвычайными милостями и привилегиями, дарованными епископиям и монастырям, ибо они знают, что суеверие и лжеверие лучше всего согласуется с тираническим образом правления и особенно необходимы для поддержания и охранения его.
Во-вторых, что касается до общественных и правительственных должностей в государстве, то здесь нет ни одного наследственного звания, как бы ни было оно высоко или низко, и, напротив, определение к той или другой должности зависит непосредственно от самого царя, так что даже дьяки в каждом главном городе большей частью назначаются им самим.
В-третьих, то же можно сказать о заведовании делами судебными, в особенности касающимися жизни и смерти. Здесь нет ни одного, кто бы имел судебную должность или власть, переходящую по наследству или основанную на грамоте, но все определяются по назначению и воле царя, и судьи так стеснены в отправлении своей должности, что не смеют решить ни одного особенного дела сами собой, но должны пересылать его вполне в Москву, в царскую Думу.
В-четвертых, что касается до верховной апелляции и прощения обличенных в уголовных преступлениях, то это совершенно зависит от воли и милости царской (Флетчер, с. 25–27).
Ни дворянство, ни простой народ не имеют возможности отважиться на какое-нибудь нововведение до тех пор, пока войско (которого число простирается по крайней мере до 80 тысяч человек, получающих постоянное жалованье) будет единодушно и беспрекословно подчинено царю и настоящему порядку вещей, а оно, очевидно, должно быть усердно к своей должности как по самим свойствам солдата, так и потому, что они пользуются всюду полной свободой обижать и грабить простой народ по своему произволу, что им нарочно дозволено для того, чтоб им нравилось настоящее положение дел[14]. Заговора между войском и простым народом опасаться также нельзя, потому что цели их слишком между собою различны и противоположны. Это безнадежное состояние вещей внутри государства заставляет народ большей частью желать вторжения какой-нибудь внешней державы, которое (по мнению его) одно только может его избавить от тяжкого ига такого тиранского правления (Флетчер, с. 41).
Московитяне, наученные многими примерами, так боятся своего князя, что потребованные им они не спокойно приходят к нему, но прибегают сколь возможно с большей скоростью, и во всем, чтобы ни налагалось на них, оказывают ему послушание и повинуются без всякой отговорки и с великой душевной готовностью. Если ты кому-нибудь пожелаешь здоровья, то он ответит тебе: «Пошли, боже, здравия великому государю нашему, а затем и нам, его подданным!» Если ты спросишь кого-нибудь о чьих-либо владениях, то тот скажет: «Все это великого князя и мое». Обыкновенно говорят, что они не знают, что должно думать о своем князе: «Бог и не бог, человек, но больше человека». Если кто-нибудь при дворе его дружески разговаривает с приятелем, того тотчас схватывают, особенно если возбудится какое-либо подозрение, и батогами до того наказывают его, что он принужден бывает пересказать свои речи. И так они живут в самом крайнем рабстве, больше которого едва ли может быть; это бремя они потому переносят очень легко, что совершенно не знают, какое устройство других царств и государств (Даниил, принц из Бухова, с. 29–30).
Царь имеет не только полнейшее право издавать и отменять законы, заключать и нарушать союзы и мирные договоры, назначать и удалять чиновников, уменьшать и увеличивать налоги, но располагает вполне жизнью и смертью своих подданных и их имуществом, так что может, если захочет, отнять у них все состояние и жизнь, не объясняя причин сих действий. Если он иногда совещается о чем-либо с боярами, то он не просит их о согласии, а пользуется их опытностью и покорностью. Поэтому все его подданные открыто признают, что все они целиком и все их имущество принадлежат Богу и царю, и прячут все, что у них есть дорогого и ценного, в сундуки и подземелья, дабы другие, увидав, не позавидовали бы, правитель не заподозрил бы и дабы не привлечь на себя чьей-либо жадности или иную какую опасность. Они не позволяют своим подданным ни путешествовать, ни вступать в брак с чужеземцами, ни, наконец, заниматься науками и искусствами ради умственного развития и нравственного совершенства; в довершение к сему запрещается еще кому бы то ни было спорить о вере или обращаться с речами к народу в церкви. Итак, священники держат в Московии народ в убеждении, что царь ничего не делает помимо воли Божьей и что повинующийся до конца жизни своей приказаниям царя непременно будет угоден Богу (Рейтенфельс, с. 101–102).
Этот царь обращается свободно как со своими знатными и подданными, так же точно и с иностранцами, которые служат ему в войнах или каких-нибудь других делах; для его удовольствия они должны довольно часто в году обедать у него; кроме того, он часто выходит из дому в церковь или куда-либо в другое место и прогуливается со своими придворными. Благодаря чему его не только обожают знатные и простой народ, но и так боятся его во всех его владениях, что я думаю, что нет христианского государя, которого бы больше боялись и больше любили, чем этого. Если приказывает кому-нибудь из бояр идти, тот бежит; если он скажет одному из них дурное или бранное слово, то виноватый не может являться пред его лицо, если за ним не пошлют; но он должен притворяться больным, отпускает себе длиннейшие волосы на голове, не подрезая их, что и есть очевидный признак, что он в немилости у государя, потому что бояре в счастье считают позорным носить длинные волосы, вследствие чего волосы у них обыкновенно коротко обстрижены. Его величество выслушивает сам все жалобы и сам же устно произносит приговоры по всем делам и без замедления, только в духовные дела не вмешивается, но представляет их целиком митрополиту. Его величество принимает и хорошо вознаграждает иностранцев, приезжающих к нему на службу, особенно военных. Царь немного забавляется соколиной охотой, травлей зверей, музыкой или чем-нибудь подобным, но все свое удовольствие он полагает в двух вещах: в служении Богу, так как он, без сомнения, очень предан своей религии, и в планах, как бы ему подчинить и завоевать своих врагов. У царя чрезвычайно много золота и серебра в его казне; но большая часть его подданных не различит жестянки от кроны, золота от меди; они так угнетены, что имеющий 2–4 гроша уже богач (Неизвестный англичанин, с. 22).
Воля великого князя для всех закон; если он зовет в военный поход, то ему повинуются без всякой отговорки. Русские обнаруживают это повиновение во всем; в городах нет никаких ни консулов, ни сенаторов, которых даже имена им совершенно неизвестны. По большей части начальниками над гражданами ставятся бояре, которые свирепствуют над несчастным простым народом с величайшей жестокостью и очень часто за самые легкие проступки бьют батогами, бросают в темницы или наказывают денежными пенями. Невозможно сказать, как они обдирают несчастных людей и лишают почти всего имущества, кои среди всяких несправедливостей не смеют даже пикнуть. Над крепостями, особенно пограничными, ставятся два, иногда даже три начальника, которые называются воеводами, с тем, чтобы один другого держал в повиновении. Но и их для того, чтобы преградить всякий случай к переворотам, посылают иногда в другое место (Даниил, принц из Бухова, с. 65).
Оправлении русского царя, где бы то ни было, в странах наследственных или завоеванных, можно сказать следующее. Во-первых, у народа отнимают оружие и другие средства к защите и не позволяют никому иметь их, кроме бояр. Во-вторых, беспрестанно отнимают у него деньги, товары и в течение нескольких лет не оставляют ничего, кроме тела и жизни. В-третьих, царь раздает и разделяет свои владения на многие мелкие части, учреждая в них отдельные управления, так что нет ни у кого довольно владений для того, чтобы усилиться, хотя бы даже имел другие средства. В-четвертых, области управляются людьми незначащими, не имеющими сами по себе силы и совершенно чуждыми жителям тех мест, коими заведуют. В-пятых, царь сменяет обыкновенно своих правителей один раз в год, дабы они не могли слишком сблизиться с народом или войти в сношения с неприятелем, если заведуют пограничными областями. В-шестых, в одно и то же место он назначает правителей, неприязненных друг другу, дабы один был как бы контролером над другим, как то князей и дьяков, отчего (вследствие их взаимной зависти и соперничества) здесь меньше повода опасаться тесных между ними сношений; кроме того, царь узнает этим путем обо всех злоупотреблениях. В-седьмых, часто посылает он тайно в каждую область нарочных, пользующихся особенным его доверием, для разведывания обо всем, там происходящем, и обо всех тамошних беспорядках. Это очень обыкновенное дело, хотя такие лица посылаются невзначай и никому не известно, в какое время их должно ожидать (Флетчер, с. 74).
Великие князья всегда имели при себе Думу, но многие из них обыкновенно спрашивали ее мнения только для вида, чтобы свалить с себя на нее ненависть за сделанную ими несправедливость. Алексей[15] превосходно идет по следам их, распоряжаясь всем по своему произволу, или, лучше, думая распоряжаться, потому что осаждаемый и проводимый своими любимцами либо совсем не знает положения дел, либо видит его под прикрытием обмана тех же любимцев. В мою бытность в Москве Думу составляли около 13 бояр, 80 окольничих, 7 думных дворян: все они, принадлежа к знатному сословию, сидели в этой Думе, а трое думных дьяков из простого звания должны были стоять. По произвольному распоряжению царя между этими советниками разделены все заботы о каких бы то ни было делах царства, относящихся как к общественному, так и к частному положению подданных. Потому что так как в Москве учреждено 33 главных правительственных места, называемых приказами, то к ним, как первостепенным учреждениям, по предписанному распоряжению принадлежат все дела, касающиеся правосудия, казны или войны. В каждом из них, а иногда и во многих председательствует один из этих советников: он заведует с полной властью делами, подлежащими его судопроизводству, и дает окончательные приговоры, с большей или меньшей прибавкой к своему родовому имуществу, так что сам бывает оценщиком степени своей благосклонности. Так царь, сохраняя за собой всю полноту царской власти, делает вид, что некоторую часть ее передает своей Думе, отсылая просьбы народа на рассмотрение ее членов (Майерберг, с. 166–167).
Главный канцлер и его помощник приняли меня весьма благосклонно и дали по делу желаемое решение. В присутственном покое окно и стол были покрыты прекрасным ковром, а на столе, перед канцлером, стояла большая серебряная изящная чернильница, только пустая, без чернил. Мне сообщили за тайну, что ковры были положены и чернильница поставлена только при моем прибытии и по уходе моем тотчас же опять убраны; вообще канцелярии русские не отличаются особенной чистотой. Может быть, это-то и было причиной, что меня заставляли ждать в передней (Олеарий, с. 95).
Во всех приказах, как царских, так и патриарших, находится бездна писцов, которые, кроме того, что хорошо пишут, довольно искусны и в вычислениях своим особым способом, причем они употребляют не жетоны (счетные марки), но зерна (косточки) слив, которые каждый носит всегда при себе в небольшом кошеле.
Хотя брать взятки всем строго запрещается под опасением наказания за то кнутом, но их тайно берут, особенно писцы, которые вообще охотно принимают посулы или подарки, и за подарки эти часто можно узнать о самых тайных делах, которые находятся у них в производстве. Иногда они сами забегают к тем, кому это нужно, с предложением за известную плату открыть им ход дела. Притом, впрочем, иногда и сильно обманывают, когда писцы, например, из страха наказания, которое может постигнуть их, если обнаружится, что они сообщили то, чего не должны были сообщать, или же, по незнанию самого дела, сообщают сведения вымышленные вместо истинных (Олеарий, с. 295–296).
В Литве один чиновник занимает десять должностей, а прочие удалены от правительственных дел. Московитяне же соблюдают равенство между своими и не дают одному многих должностей: управление одной крепостью на год или много на два поручают они двум начальникам вместе и двум нотариям (дьякам). От этого придворные, в надежде получить начальство, ревностно служат своему князю, и начальники лучше обращаются с подчиненными, зная, что они должны отдать отчет и подвергнуться суду, ибо осужденный за взятки бывает принужден драться на дуэли с обиженным, даже если сей последний принадлежит к низшему сословию. И хотя обвиненный может на поединок подставить вместо себя другого, однако если он будет побежден, то сам осужденный платит штраф. От этого не так часто слышатся во дворце жалобы на притеснения (Михалон Литвин, с. 71).
Царства, области и города, подвластные московскому владычеству, управляются наместниками, называемыми у московитян воеводами, которых управление, однако же, продолжается редко больше 3-х лет. Они управляют во всем согласно с постановлениями, которые в 1647 году Алексей велел составить по древним неписаным обычаям и, напечатав, хотел сделать общим законом; а так как лица, пользующиеся расположением государя, получают даром его милости, точно водопроводные трубы воду, но никому не отводят ее даром, то нужно располагать этих любимцев к себе множеством подарков для получения должности. А чтобы воротить с лихвой свои убытки на это, воеводы, не уважая предписаний закона, не довольствуются стрижкой народного стада, им вверенного, но не боятся сдирать с него еще и шкуру в той уверенности, что жалобы его имеют такой сиплый голос, что не дойти им до царского слуха. Дело не стоит у них и за остроумной выдумкой для обирания втихомолку своих овечек, которые пожирнее: они задают пиры и с каждым годом чаще зовут на них областных дворян и купцов позажиточнее, чтобы, удостоившись такой необыкновенной почести, эти лица приносили им щедрые подарки по отеческому обычаю. Приговоры продают с торга; решают в пользу той стороны тяжущихся, которая принесет больше. Преступники покупают себе безнаказанность; злодеи притупляют лезвие меча правосудия, подставляя под удары его золотые щиты. Да и сами судьи для затруднения улики себе в несправедливости своих приговоров закрывают на суд глаза, чтобы подкупленные свидетели тем сильнее делали свои ложные показания, или для оправдания правдивого обвинения, или для подтверждения несказанной клеветы, чем богаче награду получают за свою ложь.
Все бояре без исключения, даже и сами великокняжеские послы у иностранных государей, открыто занимаются торговлей. Продают, покупают, променивают без личины и прикрытия (Майерберг, с. 91–92).
Из числа знатных должностных лиц воеводы или наместники получают в управление ту или другую область приблизительно на три года. Они, хотя и являются представителями и подражателями царя, очень ограничены в своей власти. Они обязаны наиболее важные дела представлять на разбирательство царю и не могут лишить кого-либо жизни, не донеся сперва об этом в Москву. В остальном они отправляют правосудие более свободно, но так, однако, что никогда не забывают себя, изменнически выговаривая себе за разбор дела, так как они не получают от царя никакого годового жалованья, кроме взысканной с преступников пени[16]. При отъезде на воеводство царь обыкновенно вручает им жезл в знак власти, а может быть, и в виде напоминания о предстоящем наказании, ибо они легко лишаются не только своего сана и свободы, но в виде роковой отместки и жизни, как только возникает малейшее подозрение или жалоба на дурное ведение ими дел. Раньше они должны были оставлять жен и детей в Москве, дабы царь мог оказывать им большее доверие, ныне же вместе с ними отправляются в области в качестве спутников послы и дьяки, дабы взаимный страх и деятельное соревнование могущественнее удерживали каждого из них от несправедливых поступков (Рейтенфельс, с. 111).
Корыстолюбие их простирается до такой степени, что, если не подарить им чего-нибудь, нельзя ничего от них получить, не совершить никакой с ними сделки. Вельможи, как и частные люди, не постыдятся нагло потребовать, чуть что увидят, перстни или другие вещицы, даже деньги, словом, все, что бы то ни было. У самого канцлера принято за правило, что если кто придет к нему и объявит, что желал бы поцеловать государеву руку за какое-нибудь дело (потому что прежде всегда надо обратиться к канцлеру), первое слово: «А принес ли что-нибудь, чтобы удостоиться взглянуть на ясные очи государя?» Это значит, что должно его задарить: и эта алчность к подаркам так заразила честных людей, что за ними водится множество дурного, хотя за это и достается им от государя, который нередко велит сечь за это, растянув на земле, даже знатнейших из своих бояр. Таким образом, нет почти ни одного там из чиновников, который хоть раз на роду своем не был высечен; но они не гонятся за честью и больше чувствуют побои, чем знают, что такое стыд (Барберини, с. 32).
Должно заметить, что никто из судей, или сановников, не смеет принимать никаких подарков от просителей: если обвиняют судью или собственные слуги, или подарившие (которые доносят нередко, обманувшись в надежде выиграть дело), или другие люди, то уличенный в лихоимстве теряет все свое имущество и, возвратив дары, подвергается правежу[17] для уплаты пени, по назначению государя, пятисот, тысячи или двух тысяч рублей, более или менее, по степени сана. Виновного дьяка, не слишком любимого государем, наказывают всенародно кнутом, то есть секут плетью, а не розгами, привязав к шее лихоимца кошелек серебра, мягкую рухлядь, жемчуг, даже соленую рыбу или другую вещь, взятую в подарок; потом отправляют наказанного в ссылку, чтобы прекратить беззаконие и на будущее время. При всем том взятки не истребляются; выдумали следующую хитрость: челобитчик приходит к судье и кладет дары перед его иконами, которые в простом народе называют богом, а в высшем кругу образом. К иконам, украшающим жилище каждого в очень большом количестве, привешивают подарки. Впрочем, если принесенная вещь стоит дороже 7 или 8 рублей и царь о том узнает, судьи не освобождаются от наказания (Маржерет, с. 266).
Письменных законов у них почти нет, кроме одной небольшой книги, в коей определяются время и образ заседаний в судебных местах, порядок судопроизводства и другие тому подобные судебные формы и обстоятельства, но нет вовсе правил, какими могли бы руководствоваться судьи, чтобы признать само дело правым или неправым. Единственный у них закон есть закон изустный, то есть воля царя, судей и других должностных лиц. Все это показывает жалкое состояние несчастного народа, который должен признавать источником своих законов и блюстителями правосудия тех, против коих несправедливости и крайнего угнетения ему бы необходимо было иметь значительное количество хороших и строгих законов (Флетчер, с. 61).
Воры, прелюбодеи и все, совершающие подобные преступления, обыкновенно наказываются только по усмотрению наказанием, которое никогда почти не доходит до смерти. Блуд считают небольшим грехом. Человекоубийцы и совершившие, кроме того, какое-нибудь преступление, лишаются жизни по римскому обычаю, то есть топором на плахе. Если кто-нибудь оскорбит величество великого князя, того, по большей части, рассекают в кусочки и нередко вся его семья в корне истребляется. За более легкие проступки обнажают до пояса и, выведши на улицу, бьют кнутом, в то же время сильно ударяя двумя или тремя батогами, как бы по наковальне; этому наказанию нередко подвергаются даже сами бояре и духовные лица. Должникам или даже их поручителям, если они не заплатят известных денег в назначенный срок, каждый день у крепости или другого общественного места отпускают известное число ударов по голени или икрам ног, что продолжают до тех пор, пока они не сдержат своего слова (Даниил, принц из Бухова, с. 66).
Не допускают мосхи и того, чтобы ходатаи по делам (которых они никак не терпят) обращались бы легкомысленно с законными правами и имуществом граждан в бесконечных тяжбах (что почти во всей Европе служит основанием великого бедствия). У мосхов, действительно, без всякой лишней траты слов и времени, так как никакие споры законников не допускаются, в час времени разбираются запутаннейшие жалобы и тяжбы, которые в другой стране тянулись бы целое столетие. Сами места для судебного производства распределены в городах так, что менее важные недоразумения и споры представляются на суд губных и сотских старост, стоящих во главе своих сотен, более важные — воеводам[18], наиважнейшие — царю (Рейтенфельс, с. 114).
Каждый господин управляет и судит своих крестьян. Если же случится, что поссорятся слуги или крестьяне двух господ, то оба господина, исследовав дело, призывают к себе стороны и произносят приговор. Если же вследствие противоречий господа не могут порешить дела, то оба они должны привести своих слуг или крестьян пред высокого судью или судилище области и, представив их, объяснить дело и обстоятельства. Скажет истец: «Я прошу закона, который пожалован», — тогда пристав арестует ответчика и поступает с ним не по английским законам. Заставляет несколько человек бить его по ногам, пока ответчик не представит порук. Если же он не найдет, то, привязав его руки у шеи, водят его по городу и бьют по ногам; употребляют и другие крайние наказания, пока не приведут его к ответу.
И судья спросит (если дело о долге): «Должен ли ты столько-то этому человеку?» Ответчик, может быть, скажет: «Нет». Судья: «Можешь ли ты отрицать? Говори, чтобы мы слышали как?» — «Клятвой», — ответит. Тогда судья приказывает оставить его бить до дальнейшего исследования дела.
Русское судопроизводство в одном отношении заслуживает одобрения: у них нет юристов, которые вели бы дела в суде, но каждый сам ведет свое дело и подает челобитные и ответы письменно, противно английскому судопроизводству. Жалобы пишутся на манер просьбы к милости князя и передаются ему в собственные руки с просьбой назначить суд, как просит жалоба.
Князь сам произносит приговор по всем делам, согласно законам. Это очень похвально, что такой государь берет на себя труд смотреть за отправлением правосудия. Впрочем, несмотря на это, здесь происходят удивительные злоупотребления, причем князя часто обманывают. Если же случится, что начальники будут изобличены в сокрытии правды, они получают соразмерное наказание. Если истец не может ничего доказать, то ответчик должен дать клятву на кресте, прав он или нет. Тогда опрашивают истца, может ли он что-либо дальше доказывать; если не может, то он иногда говорит: «Я могу доказать моим телом и руками или телом моих бойцов», — то есть он просит «поля». После того, как другая сторона поклянется, «поле» дается обеим сторонам. Перед «полем» оба клянутся на кресте, что он заставит другого сознаться в истине, прежде чем они оставят «поле», и выходят на борьбу, вооруженные обычным здесь оружием; бьются они всегда на ногах, и редко сами стороны, за исключением дворян, которые, очень дорожа своей честью, станут биться только с происходящим из такого же рода, как они сами. Если какая-нибудь сторона просит «поля», оно дается им; дело обходится без обмана, если нет бойцов; иное дело, если призывают бойцов — хотя последние и дают великие клятвы, что будут биться верно, однако противное наблюдается часто, потому что обычный боец не имеет других средств к пропитанию. Как только одна сторона одержит победу, она требует свой долг, а побежденного ведут в тюрьму и там обращаются
Русские законы о преступниках и ворах не согласны с английскими. По их законам никто не может быть повешен за свой первый проступок; но виновного долго держат в тюрьме и часто бьют плетьми и иначе наказывают, и он должен оставаться в тюрьме, пока друзья не поручатся за него. Если вор или мошенник, которых здесь очень много, попадется вторично, ему отрезают кусок носа и выжигают клеймо на лбу и держат в темнице пока он не найдет поручителей в своем добром поведении. Если же попадется третий раз, его вешают. Но и за первый раз виновный наказывается очень строго, и его не выпускают, разве у него есть добрые приятели или какой-нибудь дворянин попросит взять его на войну и при этом даст за него большие обязательства; благодаря этим мерам в стране поддерживается спокойствие. Но этот народ по природе склонен к обману, только сильное битье обуздывает его (Ченслер, с. 8–10).
Всякий, желающий обвинить другого в воровстве, грабеже или убийстве, отправляется в Москву и просит позвать такого-то на суд. Ему дается недельщик, который назначает срок виновному и привозит его в Москву. Далее, представленный на суд виновный, по большей части, отрицает взводимое на него обвинение. Если истец приводит свидетелей, то спрашивают обе стороны, желают ли они положиться на их слова. На это обыкновенно отвечают: «Пусть свидетели будут выслушаны по справедливости и обычаю». Если они свидетельствуют против обвиняемого, то обвиняемый немедленно вступается и возражает против свидетельств и лиц, говоря: «Требую назначить мне присягу, вручаю себя правосудию божьему и требую «поля» и поединка». И таким образом им, по отечественному обычаю, назначается поединок. Оба могут выставить вместо себя на поединок какое угодно другое лицо, точно так же оба могут запастись каким угодно оружием, за исключением пищали и лука. Обыкновенно они имеют продолговатые латы, иногда двойные, кольчугу, копье, наручи, шлем, топор и какое-то железо в руке наподобие кинжала, однако заостренное с того и другого края; они держат его одной рукой и употребляют так ловко, что при каком угодно столкновении оно не препятствует и не выпадает из руки. Но по большей части его употребляют в пешем бою.
Бой они начинают прежде всего копьем, а потом пускают в ход другое оружие. Много лет московиты выходили на поединок с иноземцами — или германцами, или поляками, или литовцами — и по большей части терпели поражение. Московиты вернее обременяют себя множеством разнообразного оружия, чем вооружаются им, иноземцы же вступают в бой, будучи защищены более хитрым умыслом, чем оружием. Они прежде всего остерегаются вступать в рукопашный бой и, зная, что московиты весьма сильны руками и мышцами, обычно побеждают их, утомив под конец исключительно своею сосредоточенностью и ловкостью. Та и другая из сторон имеют много друзей и покровителей, зрителей ее боя, но они лишены всякого вооружения, кроме кольев, которые иногда пускают в ход. Ибо если окажется, что одному из бьющихся причиняется какая-нибудь обида, то для защиты его от этой обиды сбегаются его покровители, а затем и покровители другого противника и, таким образом, между обеими сторонами завязывается бой, приятный для жителей, ибо борьба ведется потасовками за волосы, кулаками, палками и обожженными кольями (Герберштейн, с. 84, 85).
Русские вовсе не терпят поединков, во-первых, потому, что ходят всегда безоружные, исключая военного времени или путешествия; во-вторых, потому, что оскорбленный словами или другим образом обращается к суду, который определяет виновному наказание, именуемое бесчестьем. Оно обыкновенно зависит от воли обиженного: иногда виновника секут батожьем, то есть, обнажив спину до рубахи, кладут его на землю ничком; два человека держат его за голову и за ноги, а другие в присутствии судьи, истца и посторонних лиц дерут ему спину прутьями толщиной в палец до тех пор, пока судья скажет: «Стой!» Иногда уличенный в оскорблении другого платит обиженному оклад, получаемый тем последним от государя, и, сверх того, жене его вдвое; кому дают от казны 15 рублей ежегодно, тому и бесчестья 15 рублей, да жене его 30, следовательно — всего 45 рублей. Так поступают всегда, соразмерно жалованью. За иные обиды виновного секут среди города кнутом и, взыскав означенную пеню, отправляют в ссылку. В случае же поединка между иностранцами (что видел я в шесть лет однажды), кто ранит другого, вызвавшего или вызванного, все равно, тот наказывается как преступник уголовный и ничем оправдать себя не может; еще более: невзирая на жесточайшую брань, запрещено бить поносителя даже рукой, под опасением выше упомянутого взыскания; если же это случится, причем другой и сам ударит, а потом дело дойдет до жалобы, тогда обоих наказывают телесно или денежной пеней в казну, для того чтобы оскорбленный, говорят русские, самовольной расправой не присваивал себе власти правосудия, которое одно имеет право разбирать и преследовать преступления. И потому суд в случае споров, обид и оскорблений бывает гораздо скорее и строже, нежели в других делах. Такой обычай наблюдают очень тщательно не только мирные жители городов, но и воины во время походов, разумея дворянство; за бесчестие простолюдина и гражданина платится не более двух рублей (Маржерет, с. 295–296).
Между орудиями пытки, служащими обыкновенно для выведывания истины или для наказания, кроме дыбы, употребляемой также и в других странах, необходимо упомянуть о знаменитом смертельном орудии — кнуте, то есть широком ремне, проваренном в молоке, дабы удары им были бы люты. Палач бьет им по обнаженной спине наказуемого, которого его помощник держит за руки у себя за плечами в висячем положении, причем судья при каждом ударе восклицает: «Скажи», — то есть «признавайся». Бьют еще сих несчастных некими плетенными из гибкого дерева жгутами, называемыми батогами (ими наказывают иногда и за незначительные проступки), по способу, несомненно, заимствованному от евреев. Растянув преступника на земле и раздев его до рубашки, два заплечных мастера садятся, один в головах, а другой на ноги, и попеременно колотят его по спине своими палками, — мало того, некоторых за более тяжелые преступления они бьют этими же дубинками по животу, пока они не испустят дух. Это наказание, вызывая подкожное нагноение, несравненно более жестоко, нежели кто-либо думает. За сим они подвергают других смертоносному копчению, то есть жгут их на медленном огне, другим, крайне мучительно, проводят по телу, что крайне больно на ощущение, раскаленным добела железом, иных, наконец, посредством ледяной воды, падающей каплями на бритое темя, приводят в такое исступление, что они, не вынеся невообразимой боли, лишаются жизни и рассудка, отрекаясь иногда даже от Бога. Применяют они различного рода наказания и казни во многих случаях также совершенно иначе, чем у нас. Кнут и дубины, о которых я выше упомянул, общеупотребительны и знакомы даже боярам. У них именно существует торжественный обычай называть наказание, как бы жестоко оно ни было, царской милостью, и, отбыв его, они благодарят за него царя, судью и господина, кланяясь до земли (Рейтенфельс, с. 117–118).
По русским законам, каждый, кто найдет утерянную кем-либо вещь, должен принести ее в приказ, где записывается эта вещь и день, когда и кем она принесена. При этом вещи сберегаются в приказе, а животные отводятся в царские конюшни. Таким образом, кто потеряет вещь, тот обращается с розысками о ней в приказ, в случае же пропажи животного отправляется искать его в царскую конюшню; доказав же права свои на отысканный предмет, владелец за легкую и необременительную плату может его выручить (Корб, с. 103–104).
Доходы великого князя московского не только, как и всех прочих государей в мире, состоят в особенных государственных поместьях и землях, в десятинах пахотных полей, в оброках с крестьян, в пошлинах и торговых сборах, также в податях с соли и железных рудников, в налогах и подушных, но даже и с винных погребов, в которых, по выдумке царя Годунова, выставляется на продажу посредством его служителей пиво, мед и водка для общественного употребления под строжайшим запретом, чтобы никто другой не смел продавать эти напитки. Все эти погреба, ведя широко распространенную торговлю по всем городам России, ежегодно приносят ему одному огромную прибыль от различных напитков. Немало также он получает с торговли, которую ведет покупкой и продажей товаров через своих поверенных и приказчиков по стародавнему обычаю великих князей. В казне его выставлены открыто на продажу разные драгоценные меха, которые ежегодно приносят ему северные области, да и почти все другие, каждая в положенном числе, под неопределенным названием дани. На народной площади мясники продают говядину, баранину и свинину, а торговки — яблоки, грецкие орехи, и громко выкрикивают, что этот явный торг ведут они для прибыли великого князя, чтобы легче заманить таким припевом прохожих — купить царского мяса, царских яблок, царского полотна. А при продаже великий князь пользуется гораздо высшею ценой против дешевой цены других продавцов, потому что всякий, привезший в Москву товары, обязан объявить о них таможенным приставам для назначения им цены и никому не предлагать этих товаров на продажу, пока царь не объявит о своем намерении купить их. А когда пожелает купить что-нибудь, никто другой уже не допускается набивать цену (Майерберг, с. 173–174).
Источники доходов крайне разнообразны и почти бесчисленны. Из наследственных дворцовых поместий, называемых оброчными вотчинами, которые занимают около половины всего государства (другая половина распределена между духовенством и знатью), доставляется царю не только хлеб, мед, скот и многое другое в этом же роде, но и громадное количество чеканной монеты. Из повинностей, которые он единолично по желанию то увеличивает, то уменьшает, две в особенности приносят царю доход — тягло, взимаемое по всему государству с каждого четверика[19] муки, и подать, то есть ежегодный взнос, уплачиваемый всеми подданными без исключения, смотря по величине состояния, хотя в столь обширном государстве гораздо более денег собирается от пошлин торговых и так называемых конфискованных товаров. В немалой степени заменяют сокровища и дорогие разного рода меха, которые, как бы по недостатку денег, одинаково служат вместо денег как во внутренней, так и во внешней торговле. Затем с кабаков, то есть питейных домов, в которых по всему государству исключительно один лишь царь продает пиво, мед и водку, получается такой доход, что трудно даже сказать. Не меньший ежедневный доход доставляют и общественные бани, которые также он один повсюду содержит, так как частое купанье стало у мосхов не только обычаем, но даже законом, так что каждый из них посещает баню по крайней мере раза два-три в неделю. Но еще больше барышей получается с постоянного преимущественного права торговать всякого рода товаром и в присущем царю праве первому покупать и продавать. То, что казна получает также и половину взысканий по уголовным делам, и десятую часть по всем прочим судебным делам, и от продажи лошадей, из Татарии выведенных, и, наконец, указ, которым запрещается не ввоз в государство, а вывоз из него денег, — все это приносит громадный доход. Наконец, даже и имущество частных лиц царь в случае крайней нужды считает себя более, чем другие властители, вправе отдать на общественную пользу. (Рейтенфельс, с. 109, 110).
В каждом большом городе устроен кабак или питейный дом, где продается водка (называемая здесь русским вином), мед, пиво и проч. С них царь получает оброк, простирающийся на значительную сумму: одни платят 800, другие 900, третьи 1000, а некоторые 2000 или 3000 рублей в год. Там, кроме низких и бесчестных средств к увеличению казны, совершаются многие самые низкие преступления. Бедный работник и мастеровой часто проматывают все имущество жены и детей своих. Некоторое оставляют в кабаке двадцать, тридцать, сорок рублей или более, пьянствуя до тех пор, пока всего не истратят. И это делают они (по словам их) в честь господаря, или царя. Вы нередко увидите людей, которые пропили с себя все и ходят голые (их называют нагими). Пока они сидят в кабаке, никто и ни под каким предлогом не смеет вызвать их оттуда, потому что этим можно помешать приращению царского дохода (Флетчер, с. 51–52).
Сумма, поступающая каждый год в царскую казну одними деньгами, такова:
1. Из Дворцового приказа, за расходами для дворца — 230 тыс. руб.;
2. Из четырех четвертей сошных и подушных денег — 400 тыс. руб.;
3. Из приказа Большого прихода пошлин и других сборов на 800 тыс. руб.
Итак, всего 1430 тыс. руб. чистого дохода, не включая сюда расходов на содержание дворца и постоянное жалованье войску, которые удовлетворяются другими способами.
Кроме дохода, вносимого в казну деньгами, царь ежегодно получает еще на значительную сумму из Сибири, Печоры, Перми и иных мест меха и другие подати, которые продаются или вымениваются для вывоза за границу на разные иноземные произведения купцам турецким, персидским, армянским, грузинским и бухарским, торгующим в пределах этого государства, сверх купцов других христианских держав. Об этом (хотя нельзя определить его в точности по причине зависимости его от случайных обстоятельств, смотря по тому, какой получится барыш) можно судить по прошлогоднему сбору царской подати в Сибири, который заключался в 466 сороках соболей, пяти сороках куниц и 180 чернобурых лисиц, не считая других произведений.
К доходам можно присовокупить также конфискации имуществ тех, которые подвергаются опале, простирающиеся на большую сумму, кроме других чрезвычайных налогов и поборов с должностных лиц, монастырей и проч., не для какой-нибудь видимой надобности или потребности царя и государства, но по одному произволу и обычаю, впрочем, под некоторым предлогом скифской, то есть грубой и варварской, политики, как показывают немногие софизмы, или ложные политические меры, употребляемые русскими царями с целью грабежа своего народа и обогащения своей казны. По этому случаю покойный царь Иван Васильевич обыкновенно говаривал, что народ сходен с его бородою: чем чаще стричь ее, тем гуще она будет расти, или с овцами, которых необходимо стричь по крайней мере один раз в год, чтобы не дать им совершенно обрасти шерстью (Флетчер, с. 47–48).
Московия весьма богата монетой (добываемой более через попечительство государей, нежели через посредство рудников, в которых, впрочем, нет недостатка), ибо ежедневно привозится туда из всех концов Европы множество денег за товары, не имеющие для московитян почти никакой ценности, но стоящие весьма дорого в наших краях. К тому же вывоз золота и серебра за пределы государства строжайше запрещен, исключая тех случаев, когда сам великий князь посылает оные на продовольствие войска (Кампензе, с. 32).
В этом крае нет ни золота, ни серебра, ни меди, ни свинца, ни олова: но лет тому двенадцать, как англичане, открыв плавание позади Норвегии, навезли московитянам множество вещей, которых им недоставало и весьма для них полезных. Слышал я, однако ж, стороною, будто бы этот государь имеет право чеканить или участвовать в чеканке золотой монеты. Почему все золото, какое туда привозится купцами, поступает тотчас к нему затем, что он у всякого это покупает и платит хорошо; потом кладет его в сундук, и уже никто больше того не видит. Серебряной монеты у него довольно, а потому что из Австрии и Польши, когда нет войны, привозится чрезвычайное множество талеров монетой для покупки у них товаров, состоящих из всякого рода мехов, воска, льна, пеньки, сала, кож и кожаных изделий и других тамошних произведений. Эти же талеры тотчас, потом чтоб уже никогда не могли быть оттуда вывезены обратно за границу, расплавляются и перечеканиваются на их монету, которой идет больше пятидесяти штук на один скудий; а походит она на турецкие астры и называется «деньга». Чеканят ее только на двух площадях, а не в другом где-нибудь месте, именно же в Москве, где изображается на этой монете всадник на коне с мечом в руке; да в Новгороде с изображением на ней св. Георгия. Ходит же эта монета, как испанские реалы. Таким образом, все золото и серебро, которое чуть только завезено в этот край, никогда уже более не только не выходит оттуда, но, так сказать, все почти остается в руках самого государя и никуда не расходится, разве обстоятельства принудят его к тому, как, например: беспрерывное ведение больших войн, которые, разумеется, не могут обходиться без значительных издержек (Барберини, с. 34–35).
Царь имеет собственные свои деньги, которые он приказывает чеканить из чистого серебра, иногда из золота в четырех разных городах: Москве, Новгороде, Твери и Пскове; все эти деньги небольшие, такие же маленькие, как датские секслинги, и поменьше немецких пфеннигов, частью круглые, частью же продолговатые. На одной стороне этих денег обыкновенно изображается всадник, поражающий копьем дракона, — герб, принадлежавший прежде одному только Новгороду; на другой стороне русскими буквами означены имя великого князя и того города, в котором деньги вычеканены. Этот род денег называется «деньгами» и «копейками», каждая равняется стоимости голландского стюфера, почти вполовину йессенского гроша или в голштинский шиллинг, так что 50 таких монет составляют один рейхсталер. У русских есть еще более мелкий род денег, половина и четверть копейки, которые они называют «полушками» и «московками»... Все эти мелкие деньги, по своей мелкоте, весьма неудобны при обращении во время торга, и так как они легко падают из рук сквозь пальцы, то русские, для отвращения этого, сделали привычку, осматривая или показывая товар и отмеривая его, брать деньги в рот, копеек по 50 разом, причем они продолжают разговаривать и торговаться так, что и не заметишь, что они изо рта поделали, так сказать, карманы себе. Они ведут счет на алтыны, гривны и рубли, хотя подобного рода денег в целых монетах не имеют, а считают их известным числом копеек; так, алтын заключает в себе 3 копейки, гривна — 10 и рубль — 100 копеек. Наши рейхсталеры также в ходу у русских; они называют их «ефимками», охотно дают по 50 копеек за рейхсталер и тотчас же идут с ним на монетный двор и обменивают его там с выгодой для себя; ибо один рубль, или 100 копеек, весит на пол-лота меньше двух рейхсталеров. Золотых монет встречается там немного: великий князь приказывает чеканить их только по случаю какой-нибудь победы над врагом, чтобы награждать ими воинов или если иного, кого захочет он почтить этой своей милостью (Олеарий, с. 222–223).
Главнейшие из дворян обязаны являться на службу в кольчуге, шишаке, с копьем, луком и стрелами и приводить служителей, хорошо вооруженных; другие могут иметь только добрых коней, лук, стрелы и саблю. Таким образом царь собирает многочисленное войско из ратников, худо вооруженных, не знакомых ни с порядком, ни с искусством, частью более вредных, нежели полезных во время войны. К ним присоединяются до 20 тыс. всадников казанских и черемисских; до 7 тыс. или 8 тыс. наездников мордовских и татарских, подвластных России, коим определено жалованья от 8 до 30 рублей; около 4 тыс. черкесов, до 2500 немцев, поляков и греков, с окладами от 12 до 60 рублей (некоторые капитаны их получают до 120 рублей, кроме земли от 600 до 1000 четвертей). Наконец, патриарх, епископы, игумены и другие духовные владельцы поместий высылают людей даточных, а именно: со 100 четвертей одного всадника и одного пехотинца; в случае надобности святители дают вместо ратников военные снаряды и множество лошадей для артиллерии, стрельцов и разных сановников. Такова русская кавалерия (Маржерет, с. 281–282).
Лучшая пехота состоит из стрельцов и казаков. Первых в Москве 10 тыс. Сверх того, в каждом городе, отстоящем на 100 верст от пределов Татарии, смотря по величине крепостей, находятся гарнизоны из 60, 80 и 150 стрельцов; в городах же пограничных содержится их гораздо более. Казаки бывают разные: одни оберегают зимой города заокские, не имея постоянных жилищ и получая от казны стрелецкое жалованье, хлеб, порох и свинец; другие владеют поместьями и стоят в известных городах на страже бессменно; из них не более 5 тыс. или 6 тыс. употребляют оружие. Настоящие казаки обитают в степях татарских, по берегам Волги, Дона и Днепра; часто они вредят татарам более, нежели вся русская армия. Государь дает им небольшое содержание; зато они имеют право своевольничать, как хотят; временами могут приходить в пограничные города, продавать там добычу и покупать необходимые для себя вещи. Царь, намереваясь воспользоваться их оружием, посылает им порох, свинец и от 7 до 10 тыс. рублей. Они всегда первые приводят татарских пленников, от коих русский двор узнает замыслы неприятеля. Тому, кто возьмет и представит пленника, дают из казны обыкновенно конец хорошего сукна и камки на два платья (Маржерет, с. 283–284).
Этот князь — повелитель и царь над многими странами, и его могущество изумительно велико. Он может вывести в поле 200 и 300 тысяч людей; сам он никогда не выступает в поле менее чем с 200 тыс. людей, и когда он выступает в поход — еще оставляет на границах войска, численность которых немала. На лифляндской границе он держит до 40 тыс. человек, на литовской — до 60 тыс., против ногайских татар — тоже 60 тыс. людей — просто удивительно слышать, к тому же он не берет на войны ни крестьян, ни торговцев. Все его военные — всадники, пехоты он не употребляет, за исключением служащих при артиллерии и прислужников, которых будет тысяч тридцать. Всадники-стрелки имеют такие же луки и ездят верхом, так же, как и турки. Доспехи их состоят из кольчуги и щлема на голове. Некоторые покрывают свои кольчуги бархатом или золотой, или серебряной парчой; это их страсть одеваться роскошно в поход, особенно между знатными и дворянами. Как я слышал, украшения их кольчуг очень дороги, отчасти это я и сам видел, иначе едва ли бы поверил. Сам князь одевается богато выше всякой меры (Ченслер, с. 5).
Русское воинство[20] разделяется на пять частей: авангард, который стоит подле какого-нибудь города на границах татарских; правое крыло близ другого города; левое крыло, главное войско и арьергард; все эти отряды находятся в разных местах; но воеводы по первому приказанию должны соединиться с главной армией. Кроме воевод, других чинов военных не бывает; впрочем, и конница и пехота состоят под начальством капитанов; но при них нет ни лейтенантов, ни прапорщиков, ни труб, ни барабанов; только воеводы имеют свое особенное знамя с ликом святого, освященное патриархом; держат его два или три человека; сверх того, за ними возят на лошадях около 10 и 12 набатов, или медных барабанов[21], столько же труб и несколько гобоев. Бьют в набаты только тогда, когда готовятся к сражению или во время небольшой стычки; а один употребляют ежедневно: им дают знак слезать с коней или садиться на них (Маржерет, с. 278).
По московскому обычаю, между военными начальниками принимается в уважение род, а не опытность, и хотя бы храбрость и благоразумие провели кого-нибудь по всем степеням долговременной военной службы до самой высшей, хотя бы он прославился тысячью побед над неприятелями, все же должен уступить какому-нибудь навернувшемуся лентяю и трусу, которому достались именитые предки, и этот, чуть мерцающий собственным светом, затмевает его славное имя, как ни сияй оно ярко[22] (Майерберг, с. 44).
В 1662 г. кроме двух полных генералов и двух генерал-майоров я мог бы прочитать записанные в моей памятной книжке имена более ста иностранных полковников, многих подполковников и майоров и назвал бы почти бесчисленное множество капитанов и прапорщиков. Всем им Алексей не тяготился платить жалованье даже и задаром, в мирное время, чтобы иметь их всегда налицо при неожиданно наставшей войне. Впрочем, я знал между ними очень много таких, которые раскаиваются в том, что забрались в этот лабиринт в надежде на выгоду, покинув отеческих богов и не дорожив свободной службой среди своего народа. Потому что царь жестоко издевается над условиями, которыми они обеспечили себе увольнение на родину после определенного срока службы, положившись на них, точно на Ариаднину нить[23]: одного он останавливает щедростью, другого просьбами, третьего повышением, даже, если ему угодно, ссылкой в излучистые закоулки безвыходных трущоб; проповедует всем о неприличии увольнения от службы для военных людей в такое время, когда война в самом разгаре или когда ее опасаются. Бедняги никогда и не отпускаются из-за этого опасения, от которого Алексей ни на минуту не может освободиться, так как обширное Московское государство почти отовсюду опоясано воинственными народами, не терпящими покоя, и окружено их завистью и ненавистью (Майерберг, с. 177–178).
В старину великие московские князья обыкновенно вооружали на неприятеля одну только конницу, а ныне Алексей пользуется совсем другим способом: узнавши по опыту, что в пехоте больше силы, вводит в сражение великое число пеших солдат из стрельцов и набранных вольноопределяющихся, вооруженных ружьями, мечами или шпагами и серпообразными секирами. К ним прибавляется гораздо меньшее число конницы, набранной из дворян, обязанных служить за свои поместья, и немногих татар из Казанского и Астраханского царств, вооруженных самопалами, пистолетами и кривыми саблями, а иные из них имеют брони и шлемы. В этом войске не бывает также недостатка и во множестве спешившихся конников... называемых у нас обыкновенно драгунами; почти все они состоят из самых мелких дворян, известных под именем детей боярских; также и в большом наряде военных пушек, но употребление их по неопытности московитян, воображающих себя артиллеристами, обыкновенно не много причиняет вреда неприятелю. Над войском, хотя бы и большим, назначается вождь; но ему не придается никаких наместников, а при нем находится лишь несколько лиц для совещания, а не для действий. При самом начале похода он назначает, каким полкам быть на правом крыле, каким на левом, каким в переднем и сторожевом; так и совершает поход, никогда не изменяя этого порядка.
Пехотинцы под начальством храброго вождя дерутся превосходно, перестреливаясь на месте, пока находятся за укреплением или плотно огорожены переносным забором из поперечных брусьев, из которого со всех сторон выставлены вперед заостренные бревна и пики, так что могут принять нападающего неприятеля с уверенностью в самих себе. Но если не видят безопасного убежища, в испуге они трусливо бегут. А конники никогда не показывают опытов такой же военной храбрости, потому что дворян, недостойных этого названия, никогда нельзя заставить, чтобы отважились напасть на неприятельский строй, выстрелив в него раз; когда же и выйдут некоторые из них посмелее под начальством иностранца, то если неприятель тотчас же не обратится в бегство, они сами бегут, бесстыдно покидая пехоту на произвол и подвергая ее плену или смерти (Майерберг, с. 180–181).
В сражениях они никогда не употребляли ни пехоты, ни пушек. Ибо все, что они ни делают, нападают ли на врага, или преследуют его, или бегут от него, они совершают внезапно и быстро, и, таким образом, ни пехота, ни пушки не могут следовать за ними. При первом столкновении они нападают на врага весьма храбро, но долго не выдерживают, как будто желая намекнуть: «Бегите, или побежим мы». Теперь государь имеет пушечных литейщиков немцев и итальянцев, которые, кроме пищалей и воинских орудий, льют также железные ядра, какими пользуются и наши государи, но московиты не умеют и не могут пользоваться этими ядрами в сражении, так как у них все основано на быстроте. Готовясь вступить в сражение, они возлагают более надежды на численность и на то, со сколь великими полчищами нападут они на врага, а не на силу воинов и на возможно лучшее построение войска; они счастливее сражаются издали, чем вблизи, и потому особенно стараются обойти врага и напасть на него с тылу.
Города они редко завоевывают силой или более жестоким нападением, но скорее у них в обычае принуждать людей к сдаче продолжительной осадой, голодом или изменой (Герберштейн, с. 70, 75, 77, 78,79).
Хотя они, в случае нападения, действуют горячо, как большинство народов скифского происхождения, однако не могут долго устоять в сражении, и если бегство где-либо началось, то их нельзя удержать никакой высшей властью. Поэтому они, скрывая свои намерения, охотно прибегают к сражениям на расстоянии, притворным отступлениям, разделению, расстройствам рядов, засадам, хитростям и обманам. Значки или военные знамена они употребляют с разными на них изображениями — орлов, драконов, всадников и креста. На том из них, которое есть собственно царское знамя, находится изображение Иисуса Навина, останавливающего своими молитвами бег солнца, как бы наложив на него руки. Главные начальники войск, в знак своей власти, привешивают конские хвосты и гривы, окрашенные в красный цвет, к копьям. Из средств, возбуждающих к бою, главным образом употребляются многочисленные трубачи, которые, дуя по-азиатски в роги и трубы, похожие на пастушеские, издают для изнеженного европейского слуха крайне нестройные звуки, преимущественно в то время, когда солдаты с дикими криками бросаются на неприятеля, дабы устрашить его. Употребляют они также и бубны, деревянные и металлические, обтянутые кожей, очень небольшого размера. Некоторые всадники возят их за собой привязанными к седлу, как это делают татары. Рассеявшись по лесу, они бьют по деревьям стрелами и тем подают друг другу весть о себе. С собою они не берут никакой тяжелой поклажи и носят за плечами только на один день рассчитанное пропитание — сухари, сушеную рыбу и толокно, то есть овсяную муку, которую они смешивают с молоком или сырой водой в густую кашу. Благодаря, однако, слишком длинной и неудобной для ходьбы одежде они подвигаются вперед только шагом. Отличившихся царь, по большей части, награждает золотой медалью со своим изображением и каким-либо нарядным платьем (Рейтенфельс, с. 126, 127).
В сражении они без всякого порядка бегают поспешно кучами, почему они неприятелям не дают битв большей частью, а если и дают, то украдкой, исподтишка. Я думаю, что под солнцем нет людей, способных к такой суровой жизни, какую ведут русские... Простой солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного над своей головой; обычная их защита против непогоды — войлок, выставленный против ветра и непогоды; когда навалит снегу, солдат сгребает его, разводит себе огонь, около которого и ложится спать. Так поступает большая часть из них, исключая дворян, доставляющих себе за собственный счет другие припасы. Но и такая жизнь в поле не так удивительна, как их крепость: каждый должен добыть и привезти провизию для себя и своей лошади на месяц или на два; сам он питается водой и овсяной мукой, смешанными вместе; лошадь его ест зелень и ветки и т. п. Несмотря на все это, русский работает и служит очень хорошо. Не знаю ни одной страны около нас, которая бы славилась такими людьми и животными. Что могло бы быть совершено этими людьми, если бы они были выучены порядкам и познаниям цивилизованных войск. Если бы этот князь имел в своей стране людей, которые могли бы выучить их выше сказанным вещам, то я думаю, что два лучших и сильнейших христианских государя не могли бы соперничать с ним вследствие его могущества, суровости и выносливости его народа и лошадей и тех незначительных издержек, которых стоят ему войны.
Исключая иностранцев, князь не платит никому жалованья (иностранцы получают ежегодное жалованье, но небольшое): воины из его областей служат на собственный счет, исключая, что стрельцам он дает жалованье на порох и пули, то есть в его землях никто не получает ни гроша жалованья. Если же кто-нибудь заслужит перед ним, то князь жалует ему поместье или кусок земли, за что получивший обязан быть всегда наготове явиться с таким числом людей, какое укажет князь (Ченслер, с. 6).
В войне оборонительной или в случае сильного нападения татар на русскую границу войско пускают в походную или подвижную крепость (называемую вежа или гуляй-город), которая возится при нем под начальством воеводы гулевого (или разъездного генерала). Эта походная или подвижная крепость так устроена, что (смотря по надобности) может быть растянута в длину на одну, две, три, четыре, пять, шесть или семь миль, именно на сколько ее станет. Она заключается в двойной деревянной стене, защищающей солдат с обеих сторон, как с тылу, так и спереди, с пространством около трех ярдов между той и другой стеной, где они могут не только помещаться, но также имеют довольно места, чтоб заряжать свои огнестрельные орудия и производить из них пальбу, равно как и действовать всяким другим оружием. Стены крепости смыкаются на обоих концах и снабжены с каждой стороны отверстиями, в которые выставляется дуло ружья или какое-либо другое оружие. Ее возят вслед за войском, куда бы оно ни отправлялось, разобрав на составные части и разложив их на телеги, привязанные одна к другой и запряженные лошадьми, коих, однако, не видно, потому что они закрыты поклажей, как бы навесом. Когда привезут ее на место, где она должна быть поставлена (которое заранее избирает и назначает гулевой воевода), то раскидывают, по мере надобности, иногда на одну, иногда на две, а иногда и на три мили или более. Ставят ее очень скоро, не нуждаясь притом ни в плотнике, ни в каком-либо инструменте, ибо отдельные доски так сделаны, чтобы прилаживать их одну к другой, что не трудно понять тем, коим известно, каким образом производятся все постройки у русских (Флетчер, с. 69–70).
Для разбития стана они выбирают весьма обширное место, где более знатные разбивают палатки, а другие втыкают в землю нечто вроде дуги из прутьев и покрывают ее епанчами[24], чтобы прятать туда седла, луки и другое в этом роде и чтобы защититься от дождя. Лошадей они выгоняют на пастбища, ради чего их палатки расставлены одна от другой очень широко: они не укрепляют их повозками, ни рвом, ни другой какой преградой, если только это место не укреплено случайно от природы или лесом, или реками, или болотами.
...Я вкратце расскажу об их бережливости и воздержанности. Тот, у кого есть шесть лошадей, а иногда больше, пользуется только одной из них в качестве подъемной или вьючной, на которой везут необходимое для жизни. Прежде всего такой человек имеет в мешке длиною в две или три пяди толченое просо, потом восемь или десять фунтов соленой свинины; есть у него в мешке и соль, и притом, если он богат, смешанная с перцем. Кроме того, каждый носит с собою топор, огниво, котлы или медный горшок, чтобы, если он случайно попадет туда, где не найдет ни плодов, ни чесноку, ни луку или дичи, иметь возможность развести там огонь, наполнить горшок водой, бросить в него полную ложку проса, прибавить соли и варить: довольствуясь такой пищей, живут и господин и рабы. Впрочем, если господин будет чересчур голоден, то он истребляет все это, и, таким образом, рабы имеют иногда отличный случай поститься целых два или три дня. Если же господин хочет пиршествовать роскошнее, то он прибавляет маленькую частицу свиного мяса. Я говорю это не о более знатных, а о людях среднего достатка. Вожди войска и другие военные начальники время от времени приглашают к себе других победнее, и, получив хороший обед, эти последние воздерживаются иногда потом от пищи два или три дня.
Точно так же, если у московита есть плоды — чеснок или лук, — то они легко могут обойтись без всего другого (Герберштейн, с. 78, 79).
Лошади у них маленькие, холощеные, не подкованы; узда самая легкая; затем седла приспособлены у них с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и натягивать лук. Ноги у сидящих на лошади до такой степени стянуты одна с другой, что они вовсе не могут выдержать несколько более сильного удара копья или стрелы. К шпорам прибегают весьма немногие, а большинство пользуется плеткой, которая висит всегда на мизинце правой руки, так что они могут всегда схватить ее, когда нужно, и пустить в ход, а если опять дойдет до оружия, то они оставляют плетку и она висит по-прежнему. Обыкновенное оружие у них составляют лук, стрелы, топор и палка наподобие булавы, которая по-русски называется кистень, по-польски — бассалык. Саблю употребляют более знатные и более богатые. Продолговатые кинжалы, висящие наподобие ножей, спрятаны у них в ножнах до такой степени глубоко, что с трудом можно коснуться до верхней части рукоятки или схватить ее в случае надобности. Равным образом и повод от узды у них в употреблении длинный и на конце прорезанный; они привязывают его к пальцу левой руки, чтобы можно было схватить лук и, натянув его, пустить в ход. Хотя они вместе и одновременно держат в руках узду, саблю, лук, стрелу и плеть, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими. Некоторые из более знатных носят латы — кольчугу, сделанную искусно, как будто из чешуи, и наручи; весьма немногие имеют шелом, заостренный кверху наподобие пирамиды. Некоторые носят платье, подбитое ватой, для защиты от всяких ударов. Употребляют они и копья (Герберштейн, с. 75).
У них много трубачей; если они, по отеческому обычаю, станут дуть в свои трубы все вместе и загудят, то можно услышать тогда некое удивительное и необычное созвучие. Есть у них и некий другой род музыки, который на их языке называется зурною. Когда они прибегают к ней, то играют почти в продолжение часа, немного более или немного менее, до известной степени без всякой передышки или втягивания воздуха. Они обыкновенно сперва наполняют воздухом щеки, а затем, как говорят, научившись одновременно втягивать воздух ноздрями, издают трубой звук без перерыва (Герберштейн, с. 79, 80).
Его царское величество обыкновенно приказывает в декабре вывозить в поле за предместье всю артиллерию, которая находится в Москве; там ее устанавливают и направляют на два деревянных дома, набитых землей; против домов ставят два белых значка, у которых артиллерия стреляет: делается это, чтобы царь мог видеть, на что способны его пушкари. У русских прекрасная артиллерия из бронзы всех родов: маленькие пушки, двойные, королевские, фальконеты, василиски и пр.; у них же есть шесть больших орудий, ядра которых до аршина высотой, так что, когда они летят, их легко различаешь; у них много мортир, из которых они стреляют греческим огнем (Неизвестный англичанин, с. 16).
Намереваясь обнаружить неприятеля в обширных степях татарских, русские поступают следующим образом: там пролегают дороги, именуемые царской, крымской и путем великого хана; сверх того, изредка растут одинокие, рассеянные дубы, удаленные один от другого на 8,10 и до 40 верст. По большей части при каждом из них становятся два ратника с готовыми конями: один сторожит на вершине дерева, а товарищ его кормит коней, совсем оседланных. Всадники сменяются через четыре дня. Сидящий на вершине дуба, заметив в отдалении пыль, слезает немедленно, не говоря ни слова, садится на коня, скачет во весь опор к другому дереву, кричит издали и показывает рукою, где видел неприятеля. Страж второго дерева, находясь на вершине, уже издали замечает скачущего вестника и едва поймет из слов его или из знаков, с какой стороны поднимается пыль, велит своему товарищу, смотревшему за конями, скакать к третьему дереву. Так, уведомляя друг друга, дают знать ближайшей крепости и, наконец, самой Москве, не принося иной вести, кроме того, что видели неприятеля; а нередко вместо людей открывается конский степной табун или стадо диких животных. Но когда страж, оставшийся при первом дереве, также прискачет и подтвердит слова своего товарища, тогда, с прибытием вестника, войско берет оружие, а воеводы соединяются и посылают нарочных разведать о силах неприятеля. О числе врагов русские полководцы узнают иногда следующим образом; недалеко от пути, которым идут татары, скрываются рассыпанные в разных местах дозоры: выждав время, когда минует неприятель, они выходят на следы и угадывают довольно верно силы его по широте дороги, протоптанной в степях конями. В степях растет высокая трава, в которой самих лошадей бывает не видно: русские зажигают ее каждой весной, отчасти для того, чтобы татары не могли найти корма для своих коней, отчасти и для того, чтобы трава росла выше. Но если враги идут по дорогам вышеупомянутым, русские столь же верно узнают число их по глубине следа или по вихрям отдаленной пыли: вообще татары избирают пути известные и неохотно прокладывают новые, по степной траве, из опасения утомить лошадей. Когда сторожевые дозоры, пробравшись только им знакомыми тропинками, принесут весть о силах неприятельских, русские отступают к какой-нибудь реке или к лесу в намерении остановить врага. Но татарин очень ловок и проворен: с двадцатью или тридцатью тысячами всадников отвлечет армию, в то же время посылает несколько отрядов другими дорогами, опустошать царские владения. Эти отряды столь быстро исполняют свое дело, что наносят удар прежде, нежели русская армия узнает об их вторжении. Впрочем, татары не обременяют себя другой добычей, кроме пленников, и не имеют никакой поклажи, хотя у каждого есть одна или две запасные лошади, отлично выезженные и послушные. Эти наездники столь искусны, что на всем скаку прыгают с одной лошади на другую; кроме лука, стрел и сабли, другого оружия не знают; стреляют крепче и вернее на бегу, нежели стоя неподвижно; для пищи запасаются мясом, высушенным на солнце и в мелкие кусочки изрезанным; к седельному арчаку привязывают длинную веревку. Сотця татар всегда разгонит двести русских, исключая отборнейших воинов; встретив же русскую пехоту или стрельцов, укрепившихся на речном берегу или в засеке, татары поспешно удаляются, хотя русские, в самом деле, умеют лучше пугать их, нежели вредить им. Ежели отряд русских всадников, тысяч в пятнадцать или двадцать, решится преследовать татарских наездников, они рассыпаются во все стороны и под пушечным выстрелом остается из них не более 3 или 4 тысяч человек; да и те сходствуют более с привидениями на ослах, нежели с воинственными всадниками. Посему татары обыкновенно возвращаются восвояси без большого урона, если только русские не успеют пересечь им пути на переправах через реки или не займут проходов в лесу, где могут напасть на неприятеля. Но это редко случается (Маржерет, с. 278–280).
Теперешний царь[25] в свое царствование соорудил шестнадцать крепостей, назвав их своим именем, кроме крепостей и фортов, которые он построил на берегу рва, выкопанного им между его страной и татарской. Говорят, что этот ров очень велик и широк и имеет в длину пять тысяч верст; именно (он тянется): от окрестностей Путивля почти до великой реки Волги. На краях рва утверждены связанные между собой бревна с удивительными приспособлениями. Царь выстроил на нем тридцать больших крепостей, а на расстоянии каждых тридцати верст по укреплению с 500 стражей. Говорят, что эта стража составляет около шестидесяти тысяч ратников, другие говорят, что не шестьдесят, а полтораста тысяч. Они сменяются через каждые шесть месяцев. Для них устроены там города и селения и заведены посевы на тех землях, которые были пусты и заброшены (Павел Алеппский, с. 76, вып. II).
Крепость в городе Киеве только что выстроил богохранимый царь Алексей. Она укреплена деревянными стенами, рвами и крепкими башнями. Московитяне обладают светлым умом, подобно франкам, ибо они изобрели такие приспособления для укрепления этой крепости, каких мы не видели в их стране. Они поставили кругом рва бревна вроде длинной оси водяного колеса, очень большие и переплели их жердями, заостренными наподобие кинжалов и копий, торчащих с четырех сторон оси в виде креста, как вороты наших колодцев. Бревна эти положены в два яруса, будучи протянуты над землей на высоте около полутора роста. Если неприятель сделает нападение, то не находит пути ни по земле, ни сверху, и если повиснет на верхних бревнах, то от этого погибнет, потому что упадет на заостренные нижние колья, которые вонзятся в его тело и члены, и могила станет его обиталищем. Мосты при воротах этого города и крепости поднимаются на цепях. Вся земля вокруг них имеет подземные ходы, наполненные большим количеством пороха. На каждых воротах висит большой колокол: если что-нибудь случится, то в него ударяют, чтобы дать знать всем находящимся в крепости. То же во всех крепостях московитов. В этой крепости много пушек, одни над другими, вверху и внизу. В ней двое воевод, уполномоченных от царя. У них шестьдесят тысяч войска, из коего одна часть стоит под ружьем днем, а другая ночью (Павел Алеппский, с. 74, вып. II).
Великий князь почти ежегодно отправляет к персидскому шаху посланника или незначительного посла по торговым делам, вообще ведущимся у них довольно плохо, хотя, кроме того, он посылает туда особо и простых купцов. Так как такие посланники во все время своего пребывания в Персии содержатся на счет шаха, то поэтому они приобретают там еще большие выгоды от своих торговых дел. Отправляя довольно часто посольства к иностранным государям, царь, в свою очередь, и принимает также часто чужеземные посольства, так что нередко случается, что в Москву съезжаются в одно время по два, по три и более этих посольств, которых прием и отпуск совершается обыкновенно в довольно продолжительное время. Некоторые иностранные государи имеют в Москве своих легатов и постоянных консулов или резидентов, которые и живут там в своих собственных дворах. В Москве выстроены удобные дома и дворы, в которых помещаются приезжающие посольства; только в них нет кроватей, и если кто не хочет спать на соломе или на голой лавке, тот должен привозить собственную постель. У ворот посольского двора всегда приставляется сильная стража[26] (Олеарий, с. 224–225).
Отправляющийся в Московию посол, приближаясь к ее границам, посылает в ближайший город вестника сообщить начальнику этого города, что вот он, посол такого-то владыки, собирается вступить в пределы государя. Вслед за тем начальник тщательно исследует не только то, каким государем отправлен посол, но и какое у него самого положение и достоинство, и точно так же сколько лиц его сопровождает. Разузнав это, он посылает для приема и сопровождения посла какое-нибудь лицо со свитой, причем сообразуется как с достоинством государя, отправившего посла, так и с положением самого посла. Между тем он тотчас дает также знать великому князю, откуда и от какого государя является посол. Отправленное лицо также посылает с пути вперед кого-нибудь из своей свиты, чтобы дать знать послу, что приближается большой человек для приема его в определенном месте (обозначая место). Они потому прибегают к титулу большого человека, что это определение «большой» прилагается ко всем более важным особам, ибо они не называют никого ни храбрым, ни благородным, ни бароном, ни высокородным, ни именитым и не украшают их другими какими-либо титулами в таком роде. При встрече это посланное лицо не двигается с места, так что, например, в зимнее время велит даже размести или растоптать снег там, где он остановился, чтобы посол мог проехать туда, а сам меж тем не двигается с наезженной или большой дороги. Кроме того, при встрече у них обычно соблюдается и следующее: они отправляют вестника к послу внушить ему, чтобы он слез с лошади или с повозки. Если же кто-нибудь станет отговариваться или усталостью, или недомоганием, то они отвечают, что ни произносить, ни слушать слов государя нельзя иначе, как стоя. Мало того, посланное лицо тщательно остерегается, чтобы не слезть первому с лошади или с повозки, дабы не оказаться через это обстоятельство умаляющим достоинство своего государя. Поэтому как скоро лицо это заметит, что посол слезает с лошади, то тогда только сходит и само... Засим, приближаясь с открытой головой, он говорит: «Государя, царя и великого князя всея России и пр. (вычитывая главнейшие княжества) наместник и воевода такой-то области и пр. велел тебе указать. Узнав, что ты посол такого-то государя едешь к великому государю нашему, он послал нас тебе навстречу, чтобы мы проводили тебя к нему (повторяя титул государя и наместника), кроме того, нам поручено спросить тебя, по здорову ли ты ехал» (ибо таково их обычное приветствие: «по здорову ли ты ехал?») Затем посланный протягивает послу правую руку и снова не оказывает первый почтения, если видит, что посол не обнажает головы. После этого, вероятно, движимый долгом учтивости, он первым обращается к послу лично от себя, спрашивая его, по здорову ли тот ехал. Напоследок он дает знак рукою, указывая, что, мол, садись и поезжай. Когда они в конце концов сядут на лошадей или на повозки, то он... следует издалека сзади... тщательно наблюдая, чтобы никто не отставал... Во время дальнейшего путешествия посла он тотчас узнает прежде всего имя посла и отдельных служителей его, равно как имена их родителей, из какой кто области родом, какой кто знает язык и какое кто занимает положение: служит ли он у какого-нибудь государя, не родственник ли он или свойственник посла и был ли он прежде в их области (Герберштейн, с. 192, 193).
Две кухонные повозки мы выслали вперед и много еще парных и троечных подвод поменьше, на коих везлась утварь послов и посольских людей в приготовленное нам приставом помещение, где комнаты были убраны красивыми коврами. Проехав три мили, в третьем часу пополудни прибыли и мы в следующем порядке: впереди в немецком платье с золотой бахромой шли три трубача с литаврщиком и попеременно играли; за ними со своими начальниками драгуны ясновельможного воеводы полоцкого — все в красной одежде с бахромой и прочими украшениями. За ними, впереди турецких коней сиятельного князя, покрытых попонами турецкой работы и ведомых каждый отдельным конюхом в красной одежде, шел пан Радзимин, главный конюший, позади — 12 верховых лошадей ясновельможного воеводы тоже с главным его конюхом впереди, покрытых красным же сукном с белой оторочкой, — каждую вел под уздцы тоже конюх; за ними кучера, в красном же одеянии, вели восемь благородных фрисландских коней, вороных, крупной стати, предназначавшихся для въезда в Москву под карету сиятельного князя; потом еще семь гнедых лошадей ясновельможного воеводы; все, вздымаясь на дыбы, ведомые одетыми в красное конюхами, сделали въезд довольно парадным. За конями следовала везомая шестью вороными лошадьми карета пана секретаря посольства; за ней — дорожная карета сиятельного князя, везомая шестью рыжими лошадьми, в коей ехали посольский врач пан Ферендини, капеллан князя Томас Шван, ордена проповедников, и два приехавших с послом литовским иезуита. Затем двигалась посольская шляхта, состоявшая из разных спутников-добровольцев, коих вело благородное любопытство взглянуть на Москву[27], и из членов посольской свиты верхом на отборных и разубранных конях; потом трубачи в красивом польском одеянии трубили попеременно перед каретой послов. Карета была красива (хотя ввиду дурного состояния дорог и выбрали худшую); ее горделиво везли шесть разномастных фрисландских лошадей, блистая богатствами серебряной и шелковой сбруи; кучера, по обычаю поляков, одеты были в красное; по бокам шли два гайдука, тоже в красном, осыпанные, по их обыкновению, серебром. Карету занимали: сиятельный князь Чарторыйский, воевода волынский, посол польский, и ясновельможный воевода полоцкий, посол Великого княжества Литовского пан Комар, судья Оршинский, посольский секретарь, и пан пристав московский, высланные нам навстречу. Со стороны князя ехало верхом 12 спальников (по-польски называемыми pokoiovi), со стороны воеводы тоже 12, все в красной одежде; за каретой вели поодиночке двух иноходцев того и другого посла под дорогими седлами и в великолепной сбруе; наконец, 150 человек посольской свиты и частных лиц, 600 княжеских драгун в новой одежде с оружием заключали шествие. Еще следовало 9 военных повозок, кои поляки зовут karavan, а немцы— Ruestwagen: две великолепные кареты для въезда послов в Москву и множество других малых подвод. Далеко от города Смоленска стояло для встречи нас 2 полка московской конницы с трубами и литаврами. Они привели нас не в город и не подле стен, а делая большой круг, в предместье.
В предместье справа и слева были расставлены отряды московских стрельцов с зурнами и литаврами, кои вдвое больше наших. Мы, несмотря на большое затруднение от грязи, живо двигались между ними и переехали мост через реку, называемую у них Днепром, а по-латыни Борисфеном: через него мы тут переезжали уже вторично (Таннер, с. 30–31).
Когда мы находились на расстоянии полумили от Москвы, к нам навстречу выехал, спеша и обливаясь потом, старый секретарь с извещением, что его государь посылает нам навстречу больших людей — при этом он назвал их по имени, — дабы они ожидали и приняли нас. К этому он прибавил, что при встрече с ними нам подобает слезть с коней и, стоя, выслушать слова государя. Затем, подав друг другу руки, мы стали разговаривать. Когда я между прочим спросил его о причине столь обильного пота, он тотчас ответил мне громким голосом: «Сигизмунд, у нашего государя иной обычай службы, чем у твоего». Когда мы подвигались таким образом вперед, то увидели лиц, стоящих длинным рядом, словно какое-нибудь войско. Тотчас при нашем приближении они слезли с лошадей, что сделали в свою очередь и мы сами. При самой встрече один из них повел речь, начав ее так: «Великий государь Василий, божьей милостью царь и государь всея России и пр. (вычитывая весь титул), узнал, что прибыли вы, послы брата его Карла, избранного римским императором, и наивысшего короля и брата его Фердинанда, послал нас, советников своих, и препоручил нам спросить у вас, как здоров брат его Карл, римский император и наивысший король». После этого подобным же образом спросил он о Фердинанде. Второй сказал графу: «Граф Леонард, великий государь (перечисляя весь титул), препоручил мне выехать тебе навстречу, проводить тебя до самой гостиницы и заботиться обо всем для тебя необходимом». Третий сказал то же самое мне. Когда это было сказано и выслушано с той и с другой стороны, с открытой головой, первый снова сказал: «Великий государь (вычитывая титул) повелел спросить у тебя, граф Леонард, по здорову ли ты ехал». То же самое было сказано и мне. Согласно их обычаю мы отвечали им: «Да пошлет Бог здоровья великому государю. По благости же Божьей и милости великого князя мы ехали по здорову». То же лицо снова сказало следующее: «Великий князь и пр. (всякий раз повторяя титул) послал тебе, Леонард, иноходца с седлом, а также и другого коня из своей конюшни». Это же самое было сказано и мне. Когда мы воздали за это благодарность, они подают нам руки и тот и другой спрашивают, по порядку того и другого из нас, по здорову ли мы ехали. Наконец, они сказали, что нам подобает почтить их государя и сесть на подаренных коней, что мы и сделали. Переправившись через реку Москву и отправив вперед всех других, мы следуем за ними. На берегу находится монастырь; отсюда по равнине и посреди кучи народа, сбегавшегося со всех сторон, проводили нас в город и затем даже в назначенные нам жилища, расположенные напротив одно от другого (Герберштейн, с. 197, 198).
Послы имели два дня для приготовления к въезду в город — 15 и 16 мая. Готовили экипажи, чистили всех лошадей, особенно фрисландских, и водили их по двору нашего подворья, для того чтобы они явились в приличном виде и выступили мерным шагом (при торжественном въезде на них особенно рассчитывали). Посольские чиновники и прочие спутники старались одеться попышнее, сами послы готовились явиться во всем блеске. Когда все было готово для торжественного въезда, из числа московских вельмож приехали два всадника с многочисленной свитой и привезли послам от великого князя разрешение въехать в город. Въезд в великую метрополию Московии (называемую ими «столицей») происходил 17 мая в 10 часу утра, при множестве зрителей в следующем порядке.
Сначала выслали вперед (как делалось это и в других городах) до 500 телег, забранных под посольскую кладь в Можайске. Нагруженные ящиками и разным скарбом, они начинали посольское шествие, не в очень дальнем расстоянии от них длинным рядом следовали пары, тройки, четверки и многочисленные подводы шляхты, перечислять которые было бы долго. Затем тихим шагом двигались четыре повозки с кухонным скарбом; ехали и другие повозки, которые мы называем karawan — четыре сиятельного князя, крытые желтым сукном, да пять ясновельможного воеводы полоцкого, крытые красным, с коврами, гардеробом и комнатным убранством, в шесть лошадей каждая; три трубача да литаврщик ясновельможного воеводы в красном немецком одеянии с золотой бахромой, сидя на благородных конях, здесь громко играли впереди отряда из 60 драгун, одетых тоже в красное и обращавших на себя общее внимание. Затем ехали два дорожных экипажа послов в шесть лошадей каждый; в одном ехали посольские священники, в другом — посольский врач (он был одет по-немецки; к нему присоединился и я в такой же одежде, не найдя себе места между поляками); потом ехала карета ясновельможного воеводы, вся блиставшая золотом, везомая шестью крапчатыми лошадьми в золотой сбруе, с развевающимися красными шелковыми лентами на головах. За ними следовали 18 нарочно взятых для парадности коней под персидскими коврами, богато убранными сапфирами и дорогими камнями седлами, резвясь и играя; четыре последних, хотя и спутанные веревкой по ногам и ведомые, кроме того, конюхами, обращали, однако, на себя особенное внимание зрителей благородной и величавой статью. За ними вереница спутников и посольских чиновников, человек, наверное, в 100, ехали на горделивых конях. Наконец, на далеком от них расстоянии три одетых по-польски трубача торжественными звуками возвещали о шествии послов, идя далеко впереди посольской кареты. В ней ехали послы.
Карета нарочно для того была куплена в Вратиславле[28], силезской столице, на средства князя; внутри она была вся обита красным атласом, а на крыше с внутренней стороны было множество золотых и серебряных петелек — украшение невиданное московитянами; все железо на ней было позолочено и придавало ей огромную ценность. Карету везли шесть фрисландских лошадей в золотой же сбруе, с султанами из белых перьев на голове; они выступали горделиво, придавая процессии много торжественности и испуская благородное ржание, казалось, точно реяли по воздуху. Со стороны князя шли 12 гайдуков в одежде ярко-красного цвета с серебром; шестеро других в такого же цвета одежде шли при ясновельможном воеводе с секирами на плечах, называемыми у поляков обухами; по сторонам послов ехало верхом еще 24 спальника, обращавшие на себя внимание благородством коней и ярко-красным цветом одежды. Позади следовало до 800 разного рода слуг в новой одежде. Следовавший за ними отряд телохранителей сиятельного князя замыкал посольское шествие.
На эту процессию, выступившую в открытое поле с подворья, которое находилось в полутора милях, народ, благодаря необычайной пышности этого посольства, сошелся глазеть в таком множестве, что едва можно было проехать. Между тем пришло известие, что спешить нам нечего, а надо ехать самым медленным шагом, чтобы не предупредить выезд из города тех, которые по приказу царя готовились идти нам навстречу. Мы медленно подвигались вперед, пока не пришло известие, что все готово и что послов ожидают.
Всем нестерпимо хотелось видеть город, особенно царя и его местопребывание, а в это время уже доносились издали громкие звуки литавр, труб, рогов; потом представилось взорам блестящее войско, разделенное на две половины, справа и слева (послам приходилось проезжать серединой), и в разноцветном одеянии, с множеством труб и литавр.
Военачальники верхом на статных конях, на богатых персидских седлах представляли большое разнообразие одежд и убранства и красою и величественностью превосходили один другого. Подъехав к городу ближе, глядим — новый невиданный дотоле отряд воинов! Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были приложены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся по ветру. Отряд казался ангельским легионом. Кто не надивился бы на такое чудное зрелище, того по справедливости я счел бы слепым и среди цветущего сада, полного всякого рода цветов. Мы проехали уже три четверти мили, когда встретили царских спальников в богатом наряде, мчавшихся на роскошно убранных иноходцах. Сознаюсь, что мне не под силу описать как следует убранство их, разнообразие одеяний и прочее великолепие всей этой вереницы — необычайную их пышность, красу и блеск можно разве вообразить!
Впрочем, расскажу, как сумею, что в изумлении я увидел. На них ловко сидели красные полукафтаны, а другие, вроде длинного плаща, были накинуты на шею, мастерски вышитые и подбитые соболем; они называют их ферязями. На каждой ферязи на груди по обе стороны виднелись розы из крупных жемчужин, серебра и золота. Они носили эти ферязи, отвернув их у правого локтя и забросив на спину. Блиставшие на солнце каменьями, золотом и серебром шапки придавали еще больше красы этой веренице и без того нарядных спальников. Сбруя тоже была великолепна: справа и слева от удил до передней седельной луки в виде полукруга имели они серебряные, а иные так и золотые, испещренные разными узорами цепи толщиной в три пальца, заставляя коней привскакивать от их бряцания. Приятный их звук производили они и с помощью имевшихся в их руках хлыстов. Конские ноги украшались подковами, тоже производившими звук от привешенных к ним серебряных цепочек, и дорогими наколенниками. Словом, весь отряд их (думается, было их до 200) так и горел, как жар, своим светлым убранством. Довольно долго гарцевали они так друг перед дружкой, потом с утомленных коней пересели на других в еще более пышной сбруе и начали удивительно скакать — не касаясь земли, перескакивать с одного седла на другое, выказывая такую ловкость, что все в изумлении залюбовались на их искусство.
За этой нарядной вереницей ехала большая великокняжеская карета, снаружи блиставшая золотом, а внутри изукрашенная золотой и серебряной бахромой французского образца, высланная князем за послами. Шествие принуждено было останавливаться дважды: раз — по случаю отведения назад в город вооруженных московитян, каких мы оставили позади, долженствовавших занять площади, где надлежало нам ехать. В это время шаг за шагом с большим шумом подъехали московитяне, незаметно ударяя коней, чтобы они больше играли и ржали. Все посланные нам навстречу приближались поодиночке к карете послов, отдавали почтение, пока последний в ряду и первый по сану, маститый старик, между всеми отличавшийся богатою ферязью, не пригласил послов в карету и после многих разговоров и церемоний, когда они сели, не присоединился к ним туда же и сам — шествие при этом, уже почти близ самого города, останавливалось вторично.
Во время таких намеренных замедлений оставленные нами позади солдаты (много их было услано на войну с турками, и для парада царь, по-видимому, располагал немногими) боковыми дорогами забежали вперед и снова являлись перед нами в другом месте.
Все, по-видимому, обстояло благополучно — вдруг чиновники послов и великого князя жарко заспорили о местах. Спор длился три часа; шествие остановили, доложили великому князю — спросили его волю, и он решил, чтобы два московских чиновника имели в середине поляка, во втором ряду, чтобы два поляка — московитянина и т. д. У себя в Москве, конечно, московитяне пышностью без сравнения превосходили дорожный наряд, приехавших к ним поляков; зато поляк, находясь между двумя московитянами, затмевал их обоих важностью и благородством лица.
По въезде послов в город московским трубачам было велено играть громче, но несходным с нашими трубачами образом. Сравнив искусство этих и тех, я мог бы сказать, что московитяне дуют в liripipium[29], а наши в трубы. В самом деле, московитяне издают такие беспорядочные звуки, что в их музыке не различить никакого складу. Народу вышло на улицы столько, сколько могли они поместить; прочие глядели из окон, с карнизов и с крыш в таком множестве, что я дивился, как под такой массой не развалились дома, выстроенные только из дерева. В числе зрителей было немало и девиц, постаравшихся приукрасить себя для въезда послов.
Мы миновали предместье, имея пред собою столь разнообразное зрелище и сами служа предметом зрелища для многочисленной толпы, и подъехали к городским воротам, где был сильный караул и пушки. Часть эта называется «Земляным городом». Проехав здесь опять длинную улицу, вымощенную крупными, очень неудобными для езды в экипажах бревнами, мы достигли площади, где стояли солдаты и трубачи, приветствовавшие нас торжественной музыкой. Потом мы проехали в другую часть города, стены коей были белы, почему она и зовется «Белым городом». Ворота ее тоже были заняты вооруженным отрядом и пушками; по длинной и широкой ее улице расставлена была пехота, а на площади — конница, встретившая нас разными приветственными звуками. Наконец, подъехали к Китай-городу, укрепленному лучше прочих частей, на воротах коего на наш въезд глядел сам царь, а чтобы лучше было видеть, посольству велено было остановиться на полчаса. Проехав этими воротами, мы достигли площади, которая вся была вымощена гладкими бревнами, где вторично встретили прежний отряд воинов с крылатыми драконами на пиках, впереди коего было шесть барабанщиков, кои били палками в огромные барабаны удивительно ровно и согласно, все двигая вокруг головы руками и раскачиваясь телом. Проехав площадь, мы повернули в улицу налево и на великолепном, построенном для иноземных послов подворье 17 мая положили желанный конец своему путешествию в 219 немецких миль (Таннер, с. 42–48).
Дома послов не имели никаких других жильцов, ни утвари. Но каждый пристав объявлял своему послу, что он вместе с теми приставами, которые прибыли с нами из Смоленска, имеет от государя распоряжение заботиться обо всем для нас необходимом. Они приставили также к нам писаря, говоря, что он назначен для того, чтобы ежедневно доставлять нам пищу и другое необходимое. Наконец, они советуют нам, чтобы, если мы в чем-либо будем нуждаться, то им на то указывали. После этого они каждый почти день навещали нас, всегда осведомляясь о наших нехватках. Способ содержания послов у них назначен различный: один для германцев, другой для литовцев и третий для других стран. Я хочу сказать, что назначенные пристава имеют определенное... количество, в каком выдавать хлеб, напитки, мясо, овес, сено и все остальные предметы по числу отдельных лиц. Они знают, сколько должны они выдавать на каждый день поленьев дров для кухни и для топки бани, сколько соли, перцу, масла, луку и других самых ничтожных предметов. Тот же самый порядок соблюдают пристава, провожающие послов в Москву и из Москвы. Но хотя они обычно доставляли достаточно и даже с избытком как пищи так и питья, однако почти все, чего мы просили сверх того, они давали в обмен на прежде данное. Они всегда приносили напитки пяти родов — три рода меду и два рода пива. Иногда я посылал на рынок купить некоторые предметы на свои деньги, преимущественно же живую рыбу. Они оскорблялись на это, говоря, что через это их государю причиняется великая обида. Я указывал также приставу, что хочу позаботиться о кроватях для дворян, которых было со мною пятеро. Но он тотчас стал отвечать, что у них нет обычая доставлять кому-либо кровати. Я ответил ему, что я не прошу, а хочу купить и потому сообщаю ему, чтобы он не гневался потом, как раньше. Вернувшись на следующий день, он сказал мне: «Я докладывал советникам моего государя, о чем мы вчера говорили. Они препоручили мне сказать тебе, чтобы ты не тратил денег на кровати, ибо они обещают содержать все точно так же, как вы содержали наших людей в ваших странах» (Герберштейн, с. 198–199).
Чтобы читатели получили понятие о посольском подворье, надо знать, что это прекрасное здание построено Алексеем Михайловичем из кирпича (что здесь по деревянным городам редко), в три жилья, по четырем углам украшено четырьмя башенками, или, как их называют, куполами, возвышающимися над столькими же ступенями. Оно заключает внутри четырехугольный двор, середину коего занимает большой колодезь. Главная краса здания — высокая и изящная башня — служит великолепным в него входом и своими тремя балконами (из них один на самом верху, средний на средине башни, а третий с остальным зданием наравне), приятными по открывающимся с них видами и просторными для прогулки, придает немалое украшение этому городу. Для жительства послов московитяне разделили здание это на три части: первую и лучшую назначили для князя-посла, вторую для посла-воеводы, третью для секретаря посольства. Этот обширный дом поместил один всех, сопровождавших посольство людей. Своды в комнатах были так низки, что нельзя было приладить к стене ни одной из привезенных с нами занавесей, не подогнув ее хорошенько.
Теперь посмотрим, какую обстановку сделали московитяне в комнатах. Кругом по стенам приделаны были лавки; середину комнаты занимали длинные столы и переносные скамейки, все обитые красным сукном, которым были обиты внизу и стены, насколько сидящий человек доставал спиной. В одной из предоставленных князю-послу комнат, роскошно убранной, приготовлено было возвышение с дорожным балдахином наверху, где был портрет польского короля; под ним кресло, назначенное для князя-посла, когда ему нужно было принимать посетителей. Внутренний покой князя украшался шитыми золотом коврами, на коих изображена была история Самсона. Так как воздух в нем был сперт и испортился, то явилась необходимость, чтобы он не был вреден князю, к неудовольствию московитян вынуть несколько рам (Таннер, с. 48–49).
При въезде в крепость мы видели расставленных в различных местах или участках людей различного звания. Возле ворот стояли граждане, а солдаты и служилые люди занимали площадь; они сопровождали нас пешком, шли впереди и, остановившись, препятствовали нам добраться до дворцовых ступеней и там слезть с коней, ибо сойти с коня вблизи ступеней не дозволяется никому, кроме государя. Это делается также потому, чтобы казалось, что государю оказано более почета. Как только мы поднялись на середину ступеней, встречают нас некоторые советники государевы, подают нам руку, целуются с нами и ведут дальше. Затем, когда мы поднялись по ступеням, встречают нас другие более важные советники, и, когда первые удалились (ибо у них существует обычай, чтобы первые уступали следующим и всем ближайшим по порядку и оставались на своем месте, как в назначенном им отделении), подают нам в знак приветствия правую руку. Затем при входе во дворец, где стояли кругом низшие чины дворян, нас равным образом встречают самые первые советники и приветствуют вышеуказанным способом и порядком. Наконец, нас проводили в другую палату, обставленную кругом князьями и другими более благородными, из разряда и числа которых выбираются советники, а оттуда к покою государя (перед которым стояли благородные, несущие ежедневную службу при государе); при нашем прохождении решительно никто из стоявших кругом не оказал нам даже самого ничтожного почета. Мало того, если мы, проходя мимо, случайно приветствовали кого-нибудь, близко нам известного, или заговаривали с ним, то он не только ничего не отвечал нам, но вел себя вообще так, как если бы он нигде не знал никого из нас и не получал от нас приветствия. И только тогда, когда мы входили к государю, советники вставали перед нами (если тут случайно присутствуют братья государевы, то они не встают, но все же сидят с непокрытой головой). И один из самых первых советников, обратившись к государю, произнес по своему обычаю, без просьбы от нашего имени следующие слова: «Великий государь граф Леонард бьет челом», — и снова: «Великий государь, граф Леонард бьет челом на великой твоей милости». Точно так же и о Сигизмунде. Первое значит, что он как бы кланяется или выражает почтение, второе — что он приносит благодарность за полученную милость, ибо битье челом они принимают в качестве приветствия, принесение благодарности и другого тому подобного.
Государь сидел с непокрытой головой на более возвышенном и почетном месте у стены, блиставшей изображением какого-то святого, и имел справа от себя на скамейке шапку-колпак, а слева палку с крестом — посох и таз с двумя рукомойниками, поверх которых, кроме того, было положено полотенце. Говорят, что, протягивая руку послу римской веры, государь считает, что протягивает ее человеку оскверненному и нечистому, а потому, отпустив его, тотчас моет руки. Там стояла, против государя, но на низшем месте скамья, приготовленная для послов.
Государь, когда ему оказан был предварительно почет (как уже сказано выше), сам пригласил нас туда мановением и словом, указывая рукой на скамью. Когда мы с того места по чину приветствовали государя, то при этом находился толмач, который передавал нашу речь слово в слово. Услышав же между прочими имена Карла и Фердинанда, государь вставал... а выслушав приветствие до самого конца, он спросил: «Брат наш Карл, избранный римским императором и наивысший король, здоров ли?»... Это же самое, по окончании моего приветствия, спрашивал он у меня про Фердинанда. Затем он подзывал по порядку того и другого из нас к себе и говорил: «Дай мне руку». Взяв ее, он прибавлял: «По здорову ли ты ехал?» На это тот и другой из нас, согласно их обычаю, отвечали: «Дай Бог тебе здравия на многие лета. Я же по благости Божьей и по твоей милости здоров». После этого он повелел нам сесть. Мы же прежде, чем сделать это, согласно с их обыкновением, воздали наклонением головы на обе стороны благодарность прежде всего государю, а затем советникам и князьям, которые стояли ради оказания нам почета. Кроме того, послы других государей, в особенности те, которые присылаются из Литвы, Ливонии, Швеции и пр., будучи допущены пред очи государевы, обычно вместе со своими провожатыми и служителями подносят каждый особые дары. При поднесении даров соблюдается такой обычай. Вслед за выслушиванием и изложением цели посольства тот советник, который ввел послов к государю, встает и ясным и громким, слышным всем голосом говорит так: «Великий государь, такой-то посол бьет челом таким-то даром», — и это же самое повторяет он о втором и третьем [лицах посольства]. Затем таким же образом произносит он имена и дары отдельных дворян и служителей. Наконец, рядом с ним становится секретарь, который также указывает поименно имена и дары как послов, так и каждого по порядку из произносящих. Сами же они называют подобные дары «поминками», то есть как бы некий знак памяти. Они напоминали про дары и нашим людям, но мы ответили, что это не согласно с нашим обычаем (Герберштейн, с. 200–202).
Третьего числа вышеозначенные приставы, переводчики и другие знатные бояре великого князя на 30 с лишком конях провожали господина посла для представления ко двору. Господин посол ехал верхом со своими молодыми дворянами и несколькими служителями на 18 лошадях, все из великокняжеской конюшни. Впереди его несли покрытые синей тафтой подарки его императорского величества, а перед ними дворецкий нес императорскую верющую грамоту, обернутую в желтую тафту.
Подарки императорского величества были: два искусно вырезанных из хрусталя сосуда для питья, один простой кубок, а другой в виде цапли; оба они оправлены в золото, а внизу у них были вырезаны четыре буквы: «W. Н. I. В.». Смысл этих букв такой: Wie heilig 1st Bruderschaft, то есть: «Как священна братская дружба».
Подарки господина посла были: большой позолоченный умывальник и таз прекрасной чеканной работы. Подарком сына господина посла был серебряный кубок, искусно раскрашенный красками в виде цветка синих колокольчиков, с искусно же сделанной крышкой. Подарком дворецкого было длинное ружье с прикладом из черного рога, с серебряным набором и с позолоченной пороховницей. Подарок Генриха Вальштейна была маленькая горная штуфа с золотой и серебряной рудой; Ганси Рейнхарда Штейнбаха — кубок, очень искусно выточенный из рыбьей кости; Раймунда Утмана — тоже кубок, искусно вырезанный из яшмы, с крышкой в золотой оправе, и из такого же камня ложка, выложенная рубинами. Эти подарки несли следующие лица и в таком порядке: служители дворецкого и Ганса Крамера, а также и Соломон Потириский несли подарки четырех придворных дворян, подарки сына господина посла нес Ганс Сигизмунд Гославский, а подарки господина посла несли Мельхиор Ципфер и Герман Лейхтер; Ганс Крамер, Андрей Гартрумф и я несли посуду его императорского величества, составлявшую восемь отдельных вещей, так как крылья цапли на крышке кубка были уложены особенно.
Пока мы ехали в Кремль, везде стояло несколько тысяч народа, глядевшего с удивлением на наше шествие. В самом Кремле и перед ним стояли по обеим сторонам московитские стрелки в числе 4 тыс. с длинными ружьями; для большей торжественности въезда там звонили по всем церквам в большие колокола. Когда мы в Кремле сошли с коней, нас приняли несколько знатных великокняжеских бояр, одетых в золотую парчу, и повели во дворец великого князя. На крыльце перед самими великокняжескими покоями императорские и других лиц подарки были выложены на подушке, чтобы так и нести их к великому князю, после того как это было сделано, нас повели через покой, где сидели великокняжеские бояре, все в прекрасных из золотой парчи платьях.
Другой покой, куда ввели нас потом, была дворцовая палата великого князя, в которой он принимает представления; в ней стены и пол были устланы нарядными коврами. Кругом сидели все одни только знатные бояре в своих золотых одеждах.
На престоле, возвышенном на три ступени и украшенном сверху донизу золотом, жемчугом и драгоценными камнями, сидел великий князь в царском убранстве: на голове имел золотой венец, выложенный алмазами, притом очень большими; в руке держал золотой скипетр, тоже убранный золотыми камнями; кафтан на нем был красный бархатный, сплошь шитый крупным жемчугом. На шее висело несколько дорогих камней, оправленных в золото и расположенных в виде цепи или ожерелья (бармы). На двух передних пальцах левой руки его было по большому золотому перстню со смарагдом. Впереди его на каждой стороне стояли по двое благородных мальчиков с московитскими секирами в белых бархатных платьях, по которым крест-накрест висели золотые цепочки. Тут господин посол сказал приветствие великому князю от римского императорского величества и представил подарки от императора, а также и от других лиц. Потом великий князь велел его спросить через переводчика, здоровым ли оставил он его брата христианского императора, и сказать, что он жалует его своим хлебом-солью.
После того, как приветствия кончились и императорская верющая грамота была вручена, господин посол ничего уже больше не говорил, и нас отвели из великокняжеской палаты в казнохранилище, где приняли от нас подарки его императорского величества и господина посла... Когда мы после представления воротились опять на наше Троицкое подворье, московитяне между тем накрыли у нас столы и лавки прекрасными коврами для обеда или пира, которым великий князь пожаловал господина посла. Спустя полчаса потом приехал великокняжеский кравчий[30] князь Андрей Андреевич Телятевский, и тотчас же за ним прислано 150 кушаний, все на серебряных блюдах, накрытых такими же блюдами. Кравчий велел подносить их вдруг одно за другим, потому что мы еще не садились за стол, и при каждом сказывал, что это за кушанье. Как только все они были поднесены господину послу по приказу кравчего, этот вместе с послом и дворянами сели за стол, затем уселись и некоторые другие московитяне, и тогда стали подавать кушанья и по порядку исправлять пир. Напитки, присланные великим князем для этого пира, были все разные: мед, мальвазия и вино. Пир продолжался до полуночи, а потом все разъехались по домам (Варкоч, с. 16–18).
Они проводили нас до великокняжеского дворца, украшенного настенными коврами и великолепными картинами; с правой стороны на высоком поставце стояла золотая и серебряная посуда в таком количестве и таких размеров, что нельзя и рассказать. При въезде нашем звонили в большой колокол, находящийся в середине двора и повешенный очень низко, не более чем на 15 локтей над землей. По обеим сторонам, начиная от нашей квартиры и вплоть до дворца, стояли мушкетеры с заряженными мушкетами (Какаш и Тектандер, с. 16).
Когда мы все вместе вошли в комнату, назначенную для приема, то оказалось, что трон стоял прямо против входа, посреди комнаты, возвышаясь на четыре ступени, а рядом с ним, по левую сторону, находилось еще другое украшенное кресло. Великий князь с сыном сидели на них. Его величество был в золотом венце и золотой парчовой одежде, доходящей до пят, и держал в руке жезл черного дерева, окованный червонным золотом, похожий на чекан, а сын его — в крапчатом платье, как будто бы одетый в рысью кожу. По обеим сторонам трона стояло по два гайдука с секирами в белом платье, а кругом сидели знатные советники, все великолепно одетые и в черных лисьих шапках (Какаш и Тектандер, с. 16–17).
Мы вошли в верхний ярус к царю по лестницам и сеням, уставленным по обеим сторонам густыми рядами стрельцов в блестящем вооружении и везде сплошь устланным коврами так тщательно, что нельзя было видеть даже самого маленького непокрытого уголка ни на полу, ни на стенах, ни на потолке. Во втором покое его помещения, довольно обширного и с каменными сводами, освещенного восковыми свечами и везде обитого богато вытканными бельгийскими и персидскими обоями, на очень высоком престоле, поставленном, по обыкновению, в углу у окна, восседал сам царь в нарядной шапочке, которая твердо сидела на голове от жемчуга и драгоценных камней, держа в правой руке скипетр, украшенный значительной величины алмазами; налево от него сидело на лавках немало бояр (Майерберг, с. 188).
Наши оба пристава поставили между собою посла, повели его в покой, где следовало быть столу, за ним пошли и мы все и сначала приведены были в комнату, где кругом по стенам стояли длинные столы, сделанные с тремя высокими ступеньками, как обыкновенно бывает у поставцов: все это было уставлено бесчисленными серебряными и золотыми кубками, так что и изобразить нельзя, а в Германии пожалуй что и не поверили бы. На низших ступенях стояли бесчисленные большие блюда и стаканы из хорошего золота, также и серебряный лев в его природной величине, несколько серебряных таких больших братин и чаш, что одному не впору было и совладать с ними, не то что употреблять их в качестве посуды для питья: все это было выставлено, чтобы показать нам великие сокровища и богатства. Вообще всего было вдоволь, кроме только одних тарелок, потому что у московитян, да и у самого великого князя, они совсем не в употреблении. В этом покое стояло несколько лиц, которые смотрели за серебром; это еще передняя комната, а потом только привели нас в другую, где быть столу; она четырехугольная, почти до 70 сажен в окружности, вверху и по стенам расписана и много украшена серебром и золотом, внизу на полу вымощена белым камнем с очень искусной резьбой. Посредине комнаты стоял толстый каменный столб или колонна, на которой лежал весь свод; кругом его на несколько ступеней возвышался устроенный поставец, на котором находилась разная серебряная и вызолоченная посуда... Комната... имела с трех сторон четыре большие окна: в ней сидели великий князь на высоком седалище, вделанном в стену и сплошь вызолоченном, за столом, который был на ступень выше других столов; великий князь одет был в кафтан из серебряной парчи, обшитый вокруг золотом, голову покрывала золотая московитянская шапочка, выложенная драгоценными каменьями, жемчугом, тем же украшался и воротник (ожерелье) около шеи. На двух передних пальцах правой руки было по большому смарагдовому перстню. Другие столы по стенам занимали его князья, знатные советники и те бояре, которые на представлении сидели в своих золотых платьях в передней комнате и великокняжеской палате. Не занят был только один стол налево от великого князя. Эти князья, советники и бояре сидели в своих, ничем не покрытых белых овчинных шубах с бобровою выпушкой и в черных лисьих шапках.
Когда мы вошли в этот покой и отдали почтение великому князю, посол тотчас же посажен был за вышеназванный стол налево от великого князя, за ним, на другой стороне стола, сели его сын и дворецкий, потом князь Андрей Дмитриевич Хилков и оба пристава, а тут и мы все. Только что уселись за стол, вошел маршалок, старик, а за ним шли по два в ряд, взявшись за руки, 50 знатных бояр, в качестве стольников: все они проходили мимо стола великого князя, представились ему и сейчас же вышли из комнаты. После того подали ему кушанье, а он между тем прислал послу кусок белого хлеба со своего стола и из своих рук, в знак пожалования. Такие же куски поданы были и нам всем, с извещением, что нас тем же жалует великий князь. Только что начав обедать, великий князь из особенной милости прислал послу кушанье со своего стола, также и каждому из придворных и приставов. Потом стольники, все в золотых кафтанах, а иные и в золотых цепочках крест-накрест, подали и на наш стол кушанья, все на золотых блюдах. Еще прежде того великий князь велел поднести господину послу в знак милости превосходного вина в чарке из чистого золота, усаженной дорогими камнями, также и каждому из сидевших за столом, все в золотых же чарках. Такая честь и жалование повторялись много раз за обедом, и каждый раз напитки были разные, но все в золотых чарках, а чарка, из которой пил господин посол, была усажена большими алмазами. У стола великого князя, на самой нижней ступени, стояло до 15 лиц, служивших ему за обедом. Перед столом двое подавали ему все напитки и кушанья, которые также и разрезали.
В продолжение пира наступил вечер, так что надобно было зажечь четыре серебряных паникадила, висевших вверху, из которых большее, против великого князя, было о двенадцати свечах, три другие — о четырех. Все свечи были восковые; около поставца, с обеих сторон его, стояли 18 человек, тоже с большими восковыми свечами: все это горело, как должно, и в комнате было очень светло. На наш стол тоже подали шесть больших восковых свечей, а подсвечники были яшмовые и хрустальные в серебряной оправе. В это же самое время великокняжеский кравчий позвал господина посла к великому князю, который, в знак особенной милости, подал ему из своих рук маленькую золотую чару, осыпанную дорогими каменьями, с превосходным напитком. Потом господин посол сел опять, а на наш стол поданы были три большие золотые братины, украшенные дорогими каменьями: самая лучшая из них была подана господину послу, а две другие — придворным, чтобы они пили из них вкруговую. Эти две чаши были такие большие, что одному едва было под силу поднести их ко рту.
Между тем как пили вкруговую, опять вошел в комнату маршалок и стольники, по двое в ряд, и стали перед столом великого князя, который и начал тогда жаловать их: на большом золотом блюде у него были маленькие пряженцы; каждому из стольников он подавал своей рукой по одному пряженцу; по их обычаю подача из рук великого князя считалось такой величайшей милостью, как будто Бог посылает им в награду с неба что-нибудь особенное.
При этом торжественном пире музыка не играла, потому что у них не в обычае. Но зато звонили в несказанное множество колоколов с кремлевских церквей, и этот звон раздавался по всей комнате. Лишь только милостивые подачи были розданы, кушанья со столов сняли, господин посол встал из-за стола, потом и мы также. Тогда великий князь потребовал к себе посла и подал ему из своих рук в другой раз золотую чару с дорогим медом. По его же требованию должны были подойти к нему и пятеро придворных, сын господина посла, дворецкий, господин фон Вальштейн, Штейнбах и Утман, и получили каждый из его рук по золотой чаре с медом; они делали это с таким уважением, что, приняв от него и выпивши чару, целовали у него руку. Когда чары были выпиты, он подозвал опять к себе господина посла, чтобы подать ему руку и проститься с ним. Вслед за послом подошли придворные дворяне, чтобы тоже подать ему свои и поцеловать его руку. После того пристава вышли с господином послом из комнаты, и мы поехали опять в наше помещение. На лестнице во дворце, когда мы спускались на двор, зажжены были большие плошки; посреди двора горели два больших огня. Когда же мы ехали домой, уже около 10 часов вечера, стрельцы с длинными ружьями все еще были выстроены по обеим сторонам: шестеро московитян, шедшие впереди лошадей, несли большие фонари со свечами, а перед господином послом шли 16 московитян с факелами и провожали нас до нашего помещения (Варкоч, с. 26–29).
После обеда царь не занимается никакими более важными делами; мало того, по окончании обеда он обычно говорит послам: «Теперь ступайте». После отпуска послов те самые, которые сопровождали их во дворец, снова отводят их обратно в гостиницы, говоря, что они имеют поручение остаться там и повеселить послов. Приносят серебряные чаши и много сосудов, каждый с определенным напитком, и все стараются о том, чтобы сделать послов пьяными. А они прекрасно умеют приглашать людей к попойке, и, когда у них нет другого повода к выпивке, они начинают, наконец, пить за здоровье цесаря, брата его, государя и напоследок за благополучие тех, кто, по их мнению, обладает каким-нибудь достоинством и почетом. Они думают, что при произнесении имени таких лиц никто не должен отказываться от чаши и даже не может. Пьют же таким образом. Тот, кто начинает, берет чашу и выходит на середину жилища; стоя с непокрытой головой, он излагает в торжественной речи, за чье здоровье пьет и чего ему желает. Затем, осушив и опрокинув чашу, он касается ею макушки, чтобы все видели из этого, что он выпил и желает здоровья тому господину, чье имя он назвал при питье. Затем он идет на высшее место, велит наполнить несколько чаш, вслед за тем каждому подает его чашу и присоединяет имя того лица, за чье здоровье подлежит пить. И каждый бывает принужден таким образом выйти на средину покоя и, осушив чашу, вернуться на свое место. Тот же, кто желает избегнуть более продолжительной выпивки, должен по необходимости притвориться пьяным или заснувшим, или пусть он напоит их самих, или, по крайней мере, осушив много кубков, пусть уверяет, что он никоим образом не может больше пить, ибо они не верят, что гости получили хороший прием и обильное угощение, если их не сделать пьяными. Этот обычай наблюдается вообще у дворян и у тех, кому дозволено пить мед и пиво (Герберштейн, с. 207–208).
Если государь после торжественного приема не намерен угощать посла, согласно обычаю, во дворце, то посылает обед к нему следующим образом: знатный дворянин в парчовой одежде, с вышитым воротником, в шапке, унизанной жемчугом, отправляется верхом объявить послу царское милостивое слово и вместе с ним обедать; 15 или 20 служителей идут вокруг его лошадей; за ними следуют попарно: двое стрельцов со скатертями, сложенными свитком; двое с солонками; двое с уксусом в склянках; двое с парою ножей и с парою ложек драгоценных, шесть человек с хлебом; потом с водкой; за ними несут с дюжину серебряных сосудов, в три шопина[31] каждый, наполненных разными винами, наиболее крепкими: испанским, Канарским и другими; после того столько же огромных бокалов немецкой работы. Далее кушанья: холодное (подаваемое сначала), горячее жареное и пирожное — все в больших серебряных блюдах; а в случае особенного царского благоволения вся посуда бывает золотая. Потом 18 или 20 огромных оловянников с медом разных сортов: их поднимают по два человека, за ними идут человек 10, каждый с пятью или шестью большими ковшами. Шествие заключают две или три телеги с медом и пивом для прислуги. Все припасы несут стрельцы, очень опрятно одетые. Я видел человек 300 или 400, которые вышеописанным порядком несли кушанья и напитки для одного обеда; видел также, что в один день посылали три обеда разным послам, одному более, другому менее, но всегда с теми же обрядами, как выше сказано (Маржерет, с. 290).
Сколько ежедневно выдавалось на кухню для кушаний послу Николаю Варкочу в Москве и его придворным, всего 33 лицам? Был он в московской земле 16 недель, на каждую неделю отпускалось по 3 вола, каждый день по 3 барана, по 15 куриц, по одному гусю, по 2 утки, по сотне яиц, по 5 фунтов масла и меду... всего же всякого съестного: 48 волов, 336 баранов, 1680 куриц, 112 гусей, 224 утки, 11200 яиц, 336 фунтов масла, 10 лосей (Варкоч, с. 36).
Отпуск посла
А когда надлежало уже нас отправить и отпустить, то нас, сак и ранее, с почетом пригласили к обеду и проводили во дворец. Кроме того, обоим нам пожаловано было почетное платье, подбитое собольими мехами... К почетному платью государь присоединил по два сорока собольих мехов, а горностаевых 300 и беличьих по 1500. В первое посольство он прибавил мне повозку или сани с превосходной лошадью, белым медвежьим мехом и другим удобным покрывалом. Наконец, он дал мне несколько кусков рыб, белуги, осетра и стерляди, вяленных на воздухе, но посоленных, и отпустил меня весьма ласково (Герберштейн, с. 213, 214).
Москва обширный город; думаю, что весь этот город больше Лондона с его предместьями; но Москва очень неизящна и распланирована без всякого порядка. Все дома обывателей из дерева и очень опасны во время пожара. В Москве красивый Кремль, его стены из кирпича и очень высоки; говорят, будто он 18 футов толщиною, не думаю, чтобы это было так, по крайней мере, они не кажутся такими; но наверное не знаю, потому что иностранцам не позволяется осматривать их. С одной стороны Кремля ров, с другой белеет река Москва, текущая через Тартарию в Каспийское море. На севере расположен нижний город, тоже обнесенный каменной стеной, соединенной с кремлевской. Царь живет в Кремле, там же находятся девять прекрасных каменных церквей и живет духовенство, также митрополит с некоторыми епископами. Не буду описывать ни этих строений, ни крепостей русских, у нас в Англии они во всех отношениях лучше. Но и эти хорошо снабжены орудиями всех родов (Ченслер, с. 2–3).
Москва прекрасный и большой главный город в Московии, лежащий на ровной плоскости, в котором имеет свое местопребывание великий князь и государь всех русских. Это сильный город, куда в большом числе приезжают туземные и иностранные купцы из очень дальних краев: из Турции, Татарии, Персии, Туркмении, Кабардинской, Грузинской, Сибирской, Черкасской и других земель и ведут большую торговлю многими превосходными товарами: соболями, куницами и разными мехами, также воском, льном, салом и другими товарами, которые в великом множестве привозятся в удобное время года. Этот город разделяется на четыре главные части: во-первых, внешний город, обнесенный совершенно деревянной стеной в три добрых сажени толщины и украшенный множеством деревянных башен, что придает ему издали величавый вид; в нем все ворота совершенно одинаковой постройки, большие и красивые и все с трехконечными башнями: эта стена выстроена около двух лет назад, по известию некоторых жителей, имеет 30 верст в окружности, что составляет шесть немецких миль пути. По этому городу текут три речки, из которых самая большая Москва, и от нее вся страна получает название; другая река почти таковой величины называется Неглинная, а третья — Яуза: во внешнем городе эти последние речки впадают в реку Москву. В этой первой деревянной стене лежит другой город, обнесенный каменной стеной, бело-набело выштукатуренной и украшенной множеством башен и зубцов. Жители зовут эту часть города Царьград, то же, что по-нашему название Khoenigstadt. В этом городе Царьграде лежит еще особенный город, тоже обведенный особенной каменной стеной, с башнями и сухим рвом, и называется Китай-город: тут славная площадь и большая торговля, до 100 слишком лавок и лавочек, в которых можно получать различные товары. В этом же городе... находится красивая московская церковь, превосходное здание, и называется Иерусалимом[32]. В нем же и замок великого князя, тоже обведенный сухим рвом и крепкой стеной, очень величественный, и хорошо выстроенный, и украшенный множеством башен. Много также круглых башен на церквах, вызолоченных хорошим золотом, должно быть, с большими издержками: издали это делает великолепный вид. Замок весь каменный, обширен в окружности и имеет много значительных церквей. В числе их церковь, называемая на их языке Благовещенье, с девятью позолоченными куполами: и крыша и купола все вызолоченные добрым золотом; туда обыкновенно ходит великий князь отправлять свое богослужение (Варкоч, с. 34–36).
Город этот преобширный, но застроен более чем на семь восьмых деревянными строениями. Имеет крепость с прочными, но неукрепленными каменными стенами; крепость эта построена некогда итальянцами. Есть также там несколько больших церквей красивой архитектуры и великокняжеский дворец с золотыми крышами и куполами, тоже построенный итальянцами, которые были когда-то отведены туда пленными из Польши и Литвы. Кроме того, находится еще там невероятное множество церквей, и малых, и больших, и каменных, и деревянных, так что нет улицы, где не было бы их по несколько; поэтому даже несносно, как в Николин день начнут и день и ночь гудеть колокола, которых там бесчисленное множество (Барберини, с. 9–10).
Москва, средоточие государства и священное местопребывание царей, по справедливости должна быть отнесена к числу величайших городов на земном шаре, ибо она в окружности имеет четыре германских мили и, окруженная стеною с десятью воротами, заключает в себе более 600 тыс. жителей, так что боярам и иным, более почетным лицам, приезжим и местным жителями неизбежно приходится ездить по городу, зимою в санях, летом — верхом. Кроме того, на каждом перекрестке и у каждых ворот города стоит с санями или колымагами наготове много извозчиков, то есть возниц, которые, договорившись за весьма малую плату, быстро доставляют приезжего к месту, им указанному. Климат в ней довольно мягок, и местоположение ее весьма красиво; она поражает своими приблизительно двумя тысячами церквей, кои почти все каменные и придают городу великолепный вид. Этой внешней красоте немало способствует семь, умеренной высоты холмов, на которых она отлого возвышается. Дома обывателей большей частью деревянные и имеют очень мало окон; впрочем, между ними попадается много и каменных, принадлежащих боярам и иноземцам (Рейтенфельс, с. 92).
Все купола и верхушки в Кремле вызолочены и так горят на солнце, что видны мили за полторы, что и в нас при первом взгляде пробудило немалое уважение к этому городу (Таннер, с. 59).
В Москве находится до полумиллиона жителей, и она состоит, собственно говоря, из трех расположенных один в другом городов; каждый из них огражден огромною стеною и рвом, наполненным водой для защиты Москвы от нападения татар и поляков. Первый из них называется Кремль, второй Белгород, то есть Белый город, а третий Новгород, то есть Новый город. Любопытным для иностранцев является в этом городе то, что в декабре месяце возводятся на площади 2 тыс. деревянных домов для восточных и европейских купцов. Князь Голицын построил также на Москве-реке, впадающей в Оку, каменный мост о двенадцати арках, очень высокий ввиду больших половодий; мост этот единственный каменный во всей Московии, строил его польский монах (Невилль, с. 266).
На реке Москве несколько мостов, большая часть которых утверждена на деревянных сваях. Мост близ Кремля, насупротив ворот второй городской стены, возбуждает большое удивление: он ровный, сделан из больших деревянных брусьев, пригнанных один к другому и связанных толстыми веревками из липовой коры, концы коих прикреплены к башням и к противоположному берегу реки. Когда вода прибывает, мост поднимается, потому что он держится на столбах, а состоит из досок, лежащих на воде; а когда вода убывает, опускается и мост. Когда подъезжает судно с припасами для дворца из областей Казанской и Астраханской, с Волги, из Нижнего, из Коломны и тех областей, через которые протекает эта река — ибо она течет по направлению к ним, когда, подходят на судне к мостам, утвержденным (на сваях), то снимают его мачту и проводят судно под одним из пролетов; когда же подходят к упомянутому мосту, то одну из связанных частей его освобождают от веревок и отводят ее с пути судна, а когда оно пройдет к стороне Кремля, снова приводят ту часть моста на ее место. Здесь всегда стоит множество судов, которые привозят в Москву всякого рода припасы: нам случалось видать суда, наполненные куриными яйцами, кои доставляются из вышеупомянутых местностей. На этом мосту есть лавки, где происходит бойкая торговля; на нем большое движение; мы постоянно ходили туда на прогулку. По этому мосту идет путь в Калугу, Путивль, а также в Смоленск и в страну ляхов: по нему беспрестанно движутся взад и вперед войска. Все городские служанки, слуги и простолюдины приходят к этому мосту мыть платье в реке, потому что вода здесь стоит высоко, вровень с мостом (Павел Алеппский, с. 2, вып. II).
Перед Кремлем находится самый большой и лучший рынок во всем городе, полный по целым дням торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающегося народу; недалеко от площади торговки имеют свои лавочки с полотняным товаром; некоторые из торговок, стоя, торгуют мелкими вещами, держат во рту перстни, обыкновенно с бирюзою... причем, как сообщали мне, некоторые из них торгуют еще и кое-чем другим.
На рынке и в соседних с ним улицах устроены известные места и лавки для всякого рода товаров и промышленных изделий, так что в одном месте можно найти только одинаковые товары. Продавцы шелковых, суконных товаров, золотых дел мастера, седельники, сапожники, портные, скорняки, шапочники и другие каждый имеет свои особые улицы, в которых и торгуют своими товарами. Такой порядок очень удобен, потому что каждый знает, куда ему идти и где он может купить то или другое. Недалеко же от Кремля, в улице, идущей направо, находится их иконный ряд, где исключительно продаются писаные образа их древних святых. Русские, впрочем, куплю икон не называют куплею, а говорят, что они выменивают их на деньги, и при этом большого запроса не бывает.
Далее направо, когда пойдешь от Посольского двора в Кремль, есть особая площадка, на которой русские во время хорошей погоды сидят под открытым небом, бреются и стригутся. Рынок этот, называемый у них Вшивый, до такой степени устлан толстым слоем волос, что ходишь по нем точно по подушке (Олеарий, с. 110–111).
Перед царским дворцом и на соседних площадях постоянно производится торговля съестными припасами и иными предметами, необходимыми в жизненном обиходе, при густейшем стечении народа. К этому рынку примыкает другой, полукругом расположенный, тянущийся почти на полмиллиария[33], где лавки для разного товара устроены так, что каждый отдельный, какой угодно, товар выставлен для продажи только в назначенном для него месте. Так, например, в одном месте видишь шелковые ткани, в другом — шерсть, в третьем — полотно; в одном золотые и серебряные вещи и драгоценные камни, в другом — благовония, в третьем — иностранные вина, причем до двухсот погребов расположено в ряд под землею, в четвертом — разные, иного рода, напитки, приготовленные из меда, вишен и других ягод. Одним взглядом можно увидеть здесь в одном месте дорогие меха разного рода, в другом колокола, топоры, подсвечники и иные металлические изделия, в третьем — кожи, рукавицы, чулки, ковры, занавеси и разные ткани. Особый ряд занимают масло, сало и ветчина, особый — свечи и воск, особый, наконец, разные изделия из дерева. В кожаном ряду лежат кожаные изделия: вожжи и прочая конская сбруя, в меховом — шубы и шапки. В одном месте выставлены лечебные разные зелья и травы, в другом — запоры, ключи, гвозди, далее — шелк нитками, канитель, украшения для девиц, браслеты, — все в особом месте. Также продаются каждое в своем особом месте рынка и обувь, и поножи, и хмель, и ячная крупа, и рыба соленая, и сено, и овес. Не говоря уже о многом другом еще, и муке, и зерновому хлебу, и иным всякого рода вещам, и чинящим обувь, и низеньким лавочкам цирюльников — всему точно определен свой ряд, и все они прекрасно и удобно расположены так, что покупателю дается полная возможность выбрать наилучшее... Немало увеличивает красоту рынка то, что на нем нет ни одного жилого помещения, дабы таким образом держать огонь, сильно свирепствующий обыкновенно в этом городе, как можно далее. По этой же причине рынок тщательно оберегается сторожами, и те мастера, кои работают с огнем, живут в отдаленном от рынка месте (Рейтенфельс, с. 96–97).
Упомянутая выше площадь так обширна, что достаточна для торговых помещений всего города. Там виноторговцы продают разного рода вина — особенно романею (так они зовут мозельское), потом пертцимент, то есть испанское, потом рейнское, фряжское и другие. За ними торгуют шелковыми материями, тканями турецкими и т. п. Потом золотых дел мастера и, таким образом, во всяком ряду свое производство, как-то: шорники, портные, токари в весьма большом числе. Токари тем отличаются, что из ценного дерева, которое называют они каповым деревом, кроме ложек (коими если есть горячую похлебку, они мякнут) умеют по-своему выделывать кубки изящной формы.
Между этим множеством торговцев больше всего меховщиков, торгующих в этом именно месте своим товаром; точно так же и всем прочим, даже мелким торговцам, назначено свое место, чтобы приезжим покупателям не приходилось много расспрашивать, где продаются нужные им товары. Есть еще одна большая улица, по которой проезжает царь, куда бы ни отправлялся... простирается от Кремля и занята не кем иным, как живописцами. Они много делают образов на продажу, потому она у московитян и заслужила название священной улицы.
Любо в особенности посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда московитянок: нанесут ли они полотна, ниток, рубах или колец на продажу, столпятся ли так позевать от нечего делать, они поднимают такие крики, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город, не случилось ли внезапно большой беды. Они отличаются яркой пестротой одежды (Таннер, с. 61–62).
Ряды разбросаны от одного края площади до конца ее, и большая часть их выстроена из камня; ставни лавок из чистого железа и даже двери складов. Зимою вставляют в окна, по их размеру, куски льда с реки в виде оконниц: они просвечивают лучше хрусталя. Напротив рядов находятся винные погребки, построенные из кирпича и камня, холодные летом и теплые зимой. Для книг есть особый ряд, для икон особый; есть ряд для новых облачений, другой для колоколов, кадильниц и водосвятных сосудов; есть ряд для ладана, другой — для свечей. Что касается ряда золотых дел мастеров, то большая часть его предназначена для серебряных окладов икон и их золочения. Есть ряд для монашеских мантий, ряс и шапок и черных саванов, с изображением крестов на них. В каждом ряду есть большие сторожевые собаки; от одного конца ряда до другого укрепляется длинная веревка, а на ней блок; когда наступит вечер, привязывают веревку к шее собаки, а также к [блоку]... и собака без устали бегает от начала ряда до конца. Есть ряд для железных вещей: принадлежности для дверей, окон и пр.; больших котлов, уполовников, сковород — все из чистого железа, превосходной работы. Есть ряд для чудесных выпуклых и гладких оконниц из каменного хрусталя, который не ломается, но гибок, как бумага (Павел Алеппский, с. 3–4, вып. IV).
У московитян большая езда из одной части города в другую, чем и кормится множество не знающих никакого ремесла извозчиков. Все их имущество — лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задешево, за несколько наших крейцеров, возят далеко. Народ этот до того упрям, что, встретившись, переломают скорее друг другу колеса, чем свернут с дороги, коли встречный седок не вельможа (Таннер, с. 71).
Городские сторожа, в знак своей бдительности, в ночное время ударяют столько раз, сколько пробило часов. Так как множество караулящих с оружием город сторожей сильно беспокоило бы горожан и самого князя, если бы они для заявления о своем бодрствовании употребляли литавры, то они, слыша бой часов, ударяют у кремлевских ворот, как ближайших к часам, несколько раз колотушкою в приспособленную для того доску; ближайшие к ним сторожа, заслышав это, бьют также в доску, и, распространяя таким образом постепенно по городу всюду, где есть караульни, глухие звуки ударов, заявляют тем о своей бдительности.
Кроме улиц, по всей Москве вымощенных круглыми бревнами, две главных вымощены гладкими бревнами: одна — по коей царь ездит за город, другая — у нашего подворья (Таннер, с. 64–65).
На всех перекрестках по ночам расставляется крепкая стража из стрельцов или солдат и строго воспрещается по ночам ходить, ездить в экипажах или верхом на улице без фонаря или огня, причем стража спрашивает: куда и зачем идет или едет человек? Встреченные без огня задерживаются и отводятся в Стрелецкий приказ, где на другой день допрашиваются и, смотря по обстоятельствам дела, или отпускаются на свободу, или же подвергаются пытке (Олеарий, с. 188).
Не проходит ночи, чтобы наутро не найдено было на улицах нескольких мертвых тел. Такие убийства чаще совершаются в большие их праздники, преимущественно на Масляной неделе, в течение восьми дней перед Великим постом, когда русские целые дни пьянствуют до безумия. В бытность нашу в Москве, в течение одиннадцати дней ноября месяца, было поднято 15 человек убитых, как оказалось по счету на Земском дворе. На этот Земской двор свозят утром мертвые тела, и если кто увидит, что кто-нибудь из семейных не ночевал дома, то идет искать пропавшего на этот Земской двор. Если мертвое тело не будет признано никем за своего и не будет поэтому увезено для погребения домой, то его хоронят без похоронного обряда (Олеарий, с. 188).
Во время нашего пребывания несколько раз случалось так, что ночью мы видели огонь в трех или четырех местах в одно и то же время. Незадолго до приезда нашего в Москву в ней выгорела целая треть города, и то же самое повторилось там и четыре года тому назад.
При подобных несчастьях наряжаются стрельцы и особая стража, которые должны действовать против огня; но огонь там никогда не тушат водою, а прекращают распространение его тем, что ломают близстоящие строения для того, чтобы огонь, потеряв свою силу, потух сам собою. Для этой-то цели каждый солдат и ночной сторож должен носить при себе топор.
В каменных палатах и подвалах (сводах), для предохранения от соседнего пожара, делаются маленькие оконца, которые в подобных случаях закрываются ставнями из листового железа. Но погорельцы, потерявшие дома свои от пожара, скоро поселяются в новых: в Москве, за Белой стеной, есть особый рынок разных построек, и там стоит множество совсем сложенных и разобранных домов, которые покупаются, перевозятся с небольшими издержками на место и быстро устанавливаются.
Улицы в Москве довольно широки, но осенью и вообще в дождливую погоду ужасно грязны, и грязь там глубокая; поэтому лучшие улицы выложены деревянной мостовой, состоящей из положенных одно подле другого бревен, по которым ходят и ездят, как по мосту (Олеарий, с. 107–108).
В городе поставлен субаши[34], который объезжает его ночью и днем, из опасения пожара. В это лето они запечатали лежанки и печи, кои открывают только по четвергам, чтобы жители могли испечь в них хлебы. Всякого, у кого заметят дым, выходящий из дома, тащат, бьют, заключают в тюрьму и берут с него большой штраф. Вся эта строгость существует ради пожаров, и эта мера весьма стеснительна. Когда варят кушанье на открытом дворе, то боятся, чтобы ветер не разнес огонь и не загорелись окружающие дома, ибо все дома в этой стране, как мы сказали, деревянные. Жизнь их очень мрачна, подобно как в Константинополе и его округе, даже хуже, ибо много раз по ночам случался большой пожар: куда было бежать им, бедным обитателям этих домов и кварталов, что делалось с их вещами? По этой причине [жители] каждой улицы держат свои сундуки в своей каменной церкви, из опасения подобного. Если случится пожар ночью или днем, из того квартала дают об этом знать: спешат на колокольню и бьют в колокол об один край, чтобы услышали сторожа, находящиеся постоянно на кремлевской стене; именно: с четырех сторон кремлевской стены над каждыми воротами есть деревянная палатка, вроде келейки, господствующая высоко над окрестностями; там висит большой колокол, обращенный к одной из сторон города. Сторожа наблюдают постоянно летом и зимой, поочередно, ночью и днем, и как только заметят огонь, хотя бы за Земляным валом, сильно звонят в колокол об один край, причем колокол издает весьма неприятный звук. Услышав его звон, все ратники, находящиеся в той стороне, тотчас узнают, где пожар, спешат с секирами и кирками, разрушают все, что кругом пожара, и тушат его. Если пожар велик, является и народ, а кто поленится и не придет, тот подвергается строгому наказание от субаши и большому штрафу (Павел Алеппский, с. 9–10, вып. IV).
Прямо против Кремля, на той стороне реки, лежит Стрелецкая слобода, населенная княжескими солдатами и разделенная, ввиду их многочисленности, на восемь кварталов — им только и позволяется иметь тут дома. Их обязанность — охранять великого князя; каждому из них из княжеской казны дается ежегодно и жалованье, и одинакового цвета одежда; престарелые и негодные на службу на княжеский же счет содержатся с женами и детьми во многих назначенных для того богадельнях до самой смерти. Так как для незнающих число их может показаться превышающим вероятие, то счел лучше умолчать о нем, скажу только одно, что солдат, охраняющих город Москву, свыше 50 тысяч.
Этот солдатский город крепок столько же силой и множеством воинов, сколько и своим положением. С одной стороны обтекает его полукругом река Москва, с другой защищают двойным рядом стены. Он стоит оплотом городу Москве, ибо тут-то и проходили у московитян схватки с татарами, с этой-то стороны и могли только вторгаться эти злейшие их враги. Кроме торговцев разными дешевыми товарами — чесноком, луком, хлебом, они никому не позволяют жить здесь с солдатами.
Близ самой реки там есть еще большой сад и большой луг, где пасутся царские лошади (Таннер, с. 67–68).
Из предместий главное — Иноземская слобода, или Ко-куй, отстоящая от последнего городского окопа лишь на расстоянии небольшого поля, с постройками также деревянными, возведенными по правилам и образцам немецким; здесь немцы живут отдельно от русских и посещают три лютеранских церкви, две кальвинистских, одну голландскую, одну англиканскую, кои не имеют, однако, колоколов. Управляются они не выборными из их среды начальниками, но подчинены придворному суду (Рейтенфельс, с. 93).
К той части города, где на фабриках работают немцы, прилежит ровная местность. Она полюбилась царю, и он для своего удовольствия устроил и развел в ней сады, из коих один убран наподобие садов итальянских, а другой обращает внимание тремя сотнями с изящными верхушками башенок, расположенных по ограде с редким искусством, и тем сделал местность эту еще лучше. Полюбив это место больше прочих, царь поставил себе за правило в хорошую погоду еженедельно ездить туда — поглядеть, погулять и распорядиться, коли что нужно для украшения (Таннер, с. 70).
В небольших расстояниях от города виднеются несколько летних дворцов, назначенных для отдохновения царей, куда они имеют обыкновение по временам удаляться, дабы собраться с новыми душевными силами. Среди них не последнее место принадлежит селу Измайлову, обладающему знаменитым обширным садом с четырьмя высочайшими, широко раскрытыми воротами, со многими извивающимися дорожками. В расстоянии приблизительно полумили от него находится богатейший зверинец, или, лучше сказать, лес, обнесенный забором и наполненный стадами разных животных, а близ него изящное здание для приготовления лекарств с садом врачебных растений. Таков же и Коломенский загородный дворец, который, кроме прочих украшений, представляет достойнейший обозрения род постройки, хотя и деревянной, так что весь он кажется точно только что вынутым из ларца, благодаря удивительным образом искусно исполненным резным украшениям, блистающим позолотою. Не буду уже ничего здесь еще присовокуплять о Преображенском, тоже величавом и живописном летнем местопребывании (Рейтенфельс, с. 93).
Все многочисленные племена, подвластные московитянам (за исключением казанских татар, исповедующих наравне с прочими татарами магометанскую веру, и некоторых скифских народов, поклоняющихся идолам), веруют в единого Бога, признают Христа Спасителя и отличаются от нас только тем, что отвергают единство церкви. Существенная же разница между их вероисповеданием и нашим состоит в немногих догматах, которые, впрочем, сами по себе не слишком важны для духовного спасения и могут, по собственным словам апостола, скорее быть терпимы, чем искореняемы жестокостью или поставлены в грех не совсем еще утвердившимся в вере. Во всем прочем они, кажется, лучше нас следуют учению евангельскому. Обмануть друг друга почитается у них ужасным, гнусным преступлением; прелюбодеяние, насилие и публичное распутство также весьма редки; противоестественные пороки совершенно неизвестны, а о клятвопреступлении и богохульстве вовсе не слышно. Вообще они глубоко почитают Бога и святых его и везде, где только встречается образ Распятого, немедленно падают ниц с сердечным благоговением (Кампензе, с. 33–34).
Относительно вероисповедания и богослужения московитов я скажу, что, насколько мне удалось узнать о сем, они считают себя и тех, кто придерживается с ними одной веры, самыми настоящими и лучшими христианами; нас же они не признают вовсе за христиан, а называют прямо погаными, то есть язычниками. А между тем они такие сластолюбцы, безбожники, обманщики и лжецы, что нельзя и описать, в чем мы достаточно убедились, прожив среди них полгода. На мой взгляд, едва ли найдется в свете другая такая страна, где бы господствовал такой разврат и бесстыдство. Насколько я мог заметить, они ни во что не ставят десять заповедей и слегка наказывают нарушающих их (Какаш и Тектандер, с. 19).
Русские не учатся никакому другому языку, кроме своего родного, и не допускают другого языка между собой. Вся их служба в церквах совершается на родном языке. У них есть Ветхий и Новый Завет, который ежедневно читается, но суеверие не уменьшается; когда священники читают, то так странно, что никто не может их понять, да никто и не слушает их; пока они читают, народ сидит и болтает. Когда же священник совершает службу, никто не сидит, а все гогочут и кланяются, как стадо гусей; на молитвы они отвечают только: «Господи, помилуй». И одна десятая населения не сумет прочитать «Отче наш», а «Верую» никто и не решится читать, разве как в церкви; по их мнению, это можно читать только в церквах.
О заповедях они держатся того мнения, что они даны Моисею в закон, который отменен теперь бесценными страданиями и смертью Христа, отчего мы [говорят русские] и не соблюдаем их почти (Ченслер, с. 10–11).
Московитяне причащаются весьма часто (почти всякий раз, когда собираются в церковь) и употребляют для сего хлеб кислый, принимая святые дары под двумя видами. Служб у них немного и не по нескольку вдруг; но один священник, отправляющий служение, приобщившись сам тайн Христовых, выносит к народу, в церкви находящемуся, сосуд, наполненный, по их обыкновению, хлебом и вином; каждый берет из сосуда часть освященного хлеба, напоенного вином, и причащается из своих рук. В церквах не заметно ничего неблагопристойного или бесчинного, напротив, все, преклонив колени или простершись ниц, молятся с искренним усердием (Кампензе, с. 34–35).
В делах веры они (московитяне) почти сходствуют с греками; священники их женатые, они почитают образа в своих церквах, крестят детей во имя св. Троицы и освящают воду для каждого младенца особенно. В городах по церквам и монастырям у них много звонят, особенно в городе Москве, где, говорят они, до 1500 церквей и монастырей, в коих до 10 тыс. монахов; там нельзя и сказать, сколько бывает звона; однако же звонят другим образом, нежели у нас. Их церкви низкой постройки, очень красивы, с красными башенками; возле них обыкновенно отдельные строения, где висят их колокола, которые, впрочем, неподвижны, но к языкам у них привязывают веревки, притом всегда каждый колокол больше другого и соблюдается особенная равномерность при звоне. После звона приходит в церковь священник и церковнослужители, ставят у алтаря свечи и служат свою обедню; народ, стоящий внутри и вне церкви, возлагает на свое чело и перси крестное знамение, восклицая с глубоким вздохом: «Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!», да еще что-нибудь, что кто заучит: это общая их молитва. «Отче наш» знают там очень немногие. Принимают причастие Господа Иисуса под обоими видами. Никто из них не кропит себя сам святой водой, потому что кропит их священник. У них много разных постов в году (Варкоч, с. 33).
Во всей стране нет ни одного учителя для наставления народа, так что многие, большая часть бедняков, на вопрос: «Сколько богов?» — ответила бы «очень много», так как они считают всякий имеющийся у них образ за Бога. В этой стране все, и царь, крестятся перед образами и кланяются им головой до земли, серьезно прося помочь им в делах, в которых нуждаются. Все обязаны по закону иметь образа в домах, и на всех воротах в каждом городе и городке поставлены образа, пред которыми народ крестится и кланяется и бьет головой о землю; то же когда проходят мимо церкви или креста. При входе в дом русские перекрестятся сначала три или четыре раза и затем уже здороваются с находящимися там.
Касаться и дотрагиваться до образов, до самих изображений, русские считают большим грехом; они сохраняют образа очень заботливо: богатые покрывают сверху и кругом золотом, серебром и дорогими каменьями и завешивают парчой (Неизвестный англичанин, с. 24–25).
В церквах образа размещаются по внутренним стенам кругом, повешенные набожностью частных лиц. Если владелец образа застает перед ним кого-нибудь за молитвой, этот богомолец сейчас же услышит брань себе: «С чего это ты забрал себе в голову перехватывать даром, воровскими своими молитвам милости образа, которые по праву следуют тому, кто его выменял? Заведи себе сам какого-нибудь бога да и молись ему, сколько душе угодно, а чужими не пользуйся!» Он и не надеется унять такого ругателя, пока не успокоит его уплатой чего-нибудь из цены той вещи, на которую был выменен образ. Буде же кто лишен будет, по приговору церкви, общения с прочими христианами, тому же наказанию подвергается и его святой образ, который тогда выносится из церкви и вручается отлученному отнести домой к себе; после же, когда примирится с церковью, принимают туда и его образ (Майерберг, с. 50–51).
У всех них на дверях домов, и лавок, и на улицах выставлены иконы, и всякий входящий и выходящий обращается к ним и делает крестное знамение; также всякий раз, когда они проходят мимо дверей церкви, издали творят поклоны пред иконой. Равно и над воротами городов, крепостей и укреплений непременно бывает икона Владычицы внутри и икона Господа снаружи в заделанном окне, и перед ней ночью и днем горит фонарь; на нее молятся входящие и выходящие (Павел Алеппский, с. 109, 110, вып. II).
Они строят свои храмы и церкви преимущественно в вышину и почти на турецкий лад — с пятью или тремя круглыми башнями, с большими тройными крестами на них, намекая сим на Пресвятую Троицу. Проходя мимо какой-либо церкви, они крестятся, или ударяют себя по голове, наклоняя ее. Колокола у них в большом употреблении, но они звонят в них совсем иначе, нежели это делается у нас, а именно, ударяя языком колокола то в один бок, то в другой. В церквах у них нет ни лавок, ни стульев, а только наверху кругом всей церкви, снаружи, идет крытый ход; сама же церковь снабжена многими маленькими и узенькими оконцами... Каждый домохозяин, будь он беден или богат — имеет также у себя в доме своего особого святого, нарисованного на доске и висящего позади стола, либо св. Николая, либо Василия, либо четырех Архангелов, либо еще кого-нибудь, то есть они поклоняются бесчисленному количеству святых (Какаш и Тектандер, с. 20).
Церкви большей частью строятся высокими и изящными из кирпича. Почти все они увенчаны несколькими маленькими круглыми башенками и одной побольше, которые мосхи весьма изящно украшают разного рода резьбой, если храм деревянный, и наполняют многими и большими колоколами. Внутри сами храмы не имеют ни одной скамейки, лишь алтарь в них окружен решеткой и бесчисленными изображениями святых, и освещается он лампадами и очень маленькими и узенькими окнами. Кроме того, эти храмы часто так малы, что, не выходя за пределы названных башен, находятся с ними под одной крышей, состоящей из разноцветных черепиц, или свинцовых, или медных листов, иногда, покрытых золотом (Рейтенфельс, с. 153, 154).
Город Москва в таком множестве наполнен церквами, что сами жители говорят, будто едва ли можно определить их число; однако насчитывают до 700 церквей... На их крышах — остроконечная башня; сбоку храма или даже на башне по восьми колоколов, приспособленных для произведения музыкальной гармонии; каждая кровля церкви украшается восемью башенками поменьше, из коих каждая осенена золотым крестом формы совершенно искаженной — восьмиконечным (Таннер, с. 58–59).
Они любят также строить церкви, и всякий боярин, прежде чем выстроить дом, воздвигает часовню и содержит сообразно со своими средствами большее или меньшее количество монахов. В Москве находится 1200 церквей, выстроенных из камня, куполообразной формы, что придает им мрачный вид. Все они имеют по пяти башенок с колоколами, на каждой башенке находится четырехугольный крест, из которых самый малый имеет высоту трех локтей. Самые великолепные храмы Москвы суть: церковь Богоматери и церковь Архангела Михаила около царского дворца. Купол и башенки покрыты позолоченной медью, а кресты вызолочены серебром. Внутренность этих церквей раскрашена под мозаику (Невилль, с. 278).
Когда мы услыхали, что в монастырской церкви хранится образ Пресвятой Девы, выросший на дереве и славный многими чудесами, нам пришло благочестивое желание поклониться ему, как счастливому предзнаменованию при нашем въезде в Россию. Вот мы и попросили пристава позволить нам войти в церковь. На словах он позволил это, а на деле отказал. Потому что послал наперед предупредить ключаря, чтобы отнюдь не давал нам этого позволения, и, когда мы подошли к церкви, он никак не мог добиться для нас входа туда. После уж узнали мы, что московитяне запрещают людям иноземной веры входить в свои церкви (что делали они в старину, то и вперед будут делать). И если кто из любопытства проберется туда тайком, они сейчас же выводят его, схвативши за плечи, и выметают после него пол, чтобы очистить его от осквернения поганым прикосновением. Да даже не хотят вносить в церкви и книг Ветхого Завета, чтобы не осквернить своих церквей, говоря, что в этих книгах написано много непристойного и предосудительного. Частные люди изгоняют их даже и из своих домашних божниц, а монахам вовсе запрещено читать оные (кроме Псалтыря и нескольких мест из Пророков).
В этом монастыре, так же как и в прочих, весьма многочисленных в Московии, монахам предписаны самые строгие правила по достохвальному Уставу Василия Великого. Мясо запрещено им совсем. Дозволены только рыба, яйца и молочные кушанья, да и того не положено по понедельникам, средам и пятницам в продолжение всего года, если только эти дни не праздничные, также и во весь сорокадневный (Великий) пост (кроме годовых праздников Благовещенья и торжественного входа Господня в Царский град). Тогда не позволено также пить водку ни чистую, ни с водой, ни пива, а утолять жажду только чистой водой или кислой от положенной в нее закваски и называемой на русском наречии квасом. Всем им велено бывать за общей молитвой в церкви в установленные часы и ночью, и на рассвете. Однако ж эти священнейшие установления обращают в посмеяние почти все монахи, нарушающие их даже в монастырских стенах, а всего чаще вне их: вкусно накормленные у знакомых или родных, они потопляют в питье разных напитков уныние духа, навеянное строгим воздержанием. А тут поднимают ссоры, споры, волокитство и, откинув всякое приличие, слоняются по городским улицам то пешком, то верхом, то в дрянных тележках, нередко сами и правят, в платье, испачканном тысячью пятен и замаранном в глубокой грязи: так и учат народ, чтобы он истребил в себе предвзятое мнение об их святости не зельем каким-нибудь, а положительными сведениями, и не ставил бы в грош их, пренебрегая должным при других условиях уважением к монашескому призванию. В числе монахов в каждом монастыре имеется игумен и старший по нему да два-три монаха в священническом сане... Но и они тоже не выше других по святости, да еще как бы подружившись с божеством по случаю частого совершения жертвы, грешат гораздо бесстыднее, не будучи связаны ни страхом, ни благоговением. И это тем еще более, что самые важные преступления между ними обыкновенно наказываются только очень легким выговором (Майерберг, с. 40–11).
Митрополит — ближайшее лицо к Богу, после Богородицы и св. Николая. Царь признает митрополита выше себя, потому что говорит: «Митрополит — духовный наместник Бога, а я же, царь, только временный». Вследствие этого его величество во многих церковных обрядах преклоняется пред митрополитом, например, водит митрополичью лошадь на Вербное воскресенье, допускает, что в Крещение при освящении реки Москвы митрополит сидит, а он, царь, стоит на льду. Все дела, касающиеся религии, направляются митрополитом: он выслушивает дела и произносит приговоры по собственному желанию, и он имеет право так поступать; хотя бы митрополит приговорил кого высечь кнутом, или повесить, или сжечь — его воля должна быть непременно исполнена.
В России очень много монахов и монахинь, очень много больших и богатых монастырей, которые оказывают величайшее гостеприимство и постоянно много помогают бедному люду. Я был в одном из монастырей, называемом Троицким; он обнесен каменной оградой, очень прочный, наподобие замка, на стенах много бронзовых орудий. Сами монахи мне рассказывали, что до 700 братьев принадлежат этой обители. Кругом на 40 миль монастырю принадлежит большая часть земель, городов и деревень. Мне показывали церковь, в которой столько образов, сколько только можно повесить на стенах, даже потолок весь разрисован образами. Главный образ Богородицы с золотой ризой, украшенный обильно рубинами, сапфирами и другими дорогими камнями. Посреди церкви стояло до 13 восковых свечей в два аршина[35] длиной и около сажени толщиной; тут же стоит котел с воском (около 100 фунтов воску), в котором постоянно горит светильная как бы лампада, негасимая ни днем, ни ночью.
Монахи показывали мне гроб, покрытый парчой, в одной стороне церкви, в котором, по их повествованию, лежит святой, ничего не евший и не пивший, и что он нетленен. Они сообщали мне (полагая, что я верю им), что он исцеляет многие болезни, дарует слепым прозрение и другие подобные чудеса, но я не поверил, потому что во время моего пребывания там не видел ни одного чуда, совершенного святым. Затем монахи свели меня в погреб и заставили попробовать различных напитков: вин, пива, меду и кваса различных цветов и способов выделки. В их погребах такое множество напитков, что, полагаю, немного и государей имеют больше или столько же. Здешние посудины, или бочки, неизмеримой величины; некоторые имеют по три и более аршина в высоту и два и больше аршина в диаметре на дне; каждая бочка содержит от 6 до 7 тонн, в погребах нет бочки собственного их изделия, которая содержала бы меньше тонны. В монастыре 9 или 10 подвалов, наполненных такими бочками; бочки эти редко сдвигаются с места: у них есть трубы, проходящие сквозь своды подвалов в различные места, по ним-то они и льют питья вниз, подставляя бочку под трубой для приема напитков; было бы очень трудно стаскивать бочки вниз по лестницам.
Монахи раздают хлеб, мясо и питье всем приходящим к ним не только во время пребывания их в монастыре, но и на дорогу. Таких монастырей в государстве очень много, и царь часто ездит из одного монастыря в другой, проживая в каждом дня три или четыре. Здешние монахи не уступят никому из русских в торговле, они занимаются столько же, сколько и другие, покупкой и продажей, держат суда, плавающие с товарами с места на место, где только есть кто-нибудь из их области. Говорят, что в течение всей своей жизни монахи не едят мясо; по воскресеньям, понедельникам, вторникам, четвергам и субботам им по закону дозволяется есть яйца, масло, сыр, молоко; рыбу во всякое время. Вот как монахи проводят свою жизнь.
Носят они черное платье, и никто другой во всей стране не носит такого, а только в монастырях (Неизвестный англичанин, с. 22–24).
Ежегодный доход патриарха с поместий (кроме других статей) простирается до 3000 рублей или марок, а митрополитов и архиепископов — до 2500 рублей. Из епископов одни получают 1000 рублей, другие — 800, иные — 500, и проч. Были и такие, которым приходилось даже (как сказывали мне) десять или двенадцать тысяч рублей в год, как, например, митрополит Новгородский.
Одежда их (когда они бывают в полном облачении и в торжественных случаях): митра на голове, наподобие папской, осыпанная жемчугом и драгоценными камнями, риза обыкновенно из золотой парчи, изукрашенная жемчугом, и жезл в руке, отделанный густо вызолоченным серебром, с крестом на верхнем конце или загнутый наподобие пастушеского посоха. Обыкновенная же одежда их, когда они выезжают или выходят со двора: клобук на голове черного цвета, который спускается сзади, а спереди накрывает подобно капюшону. Верхняя одежда их (называемая рясой) есть мантия из черной шелковой материи со многими нашитыми на ней полосами белого атласа, каждая шириною около двух пальцев, и пастырский жезл, который всегда носят впереди них. Сами они идут вслед за ним, благословляя народ двумя перстами с удивительной грацией.
Избрание или назначение епископов и прочих духовных лиц зависит совершенно от царя. Их всегда определяют на места из монастырей, так что нет ни одного епископа, архиепископа или митрополита, который бы ни был прежде монахом, а по этой причине все они холостые и должны оставаться в безбрачном состоянии, давая обет целомудрия при самом своем пострижении. Как скоро царь изберет кого-либо по своему желанию, то его посвящают в соборной церкви той епархии, к которой он принадлежит, со многими обрядами, весьма сходными с теми, как посвящают и в папской церкви. Есть у них также дьяконы и архидьяконы.
Что касается до объяснения в проповедях слова Божьего, поучений или увещаний, то это у них не в обычае и выше их знаний, потому все духовенство не имеет совершенно никаких сведений ни в других предметах, ни в слове Божьем. Обыкновенно только два раза в год, именно первого сентября (который считается у них первым днем года) и в день св. Иоанна Крестителя, каждый митрополит, архиепископ и епископ в своей соборной церкви говорит народу обычную речь такого или почти такого содержания: если кто имеет злобу на своего ближнего, то должен ее оставить; если кто замышляет заговор или бунт против своего государя, то да остережется; если кто не соблюдал постов и обетов и не исполнял прочих своих обязанностей по уставу церковному, тот да исправится, и прочее (Флетчер, с. 94–96).
Они имеют своего особого папу в Москве, которого они называют патриархом и которого московиты почитают, как Бога, и держат в строгом заключении. Его можно видеть лишь три раза в год в известном месте, где он служит обедню в главные праздники. В эти дни бывает такое стечение народа, что нельзя и рассказать, всяк, кто его увидит, твердо убежден, что теперь ему отпущены его грехи за этот год. Они имеют также в разных местах четырех митрополитов в честь четырех евангелистов, а также и епископов своих, архиепископов, монахинь и много другого духовенства (Какаш и Тектандер, с. 22).
Все духовные сановники избираются к пастырскому посоху из среды монахов. Никому из них нельзя жениться или жить вместе женой, взятой прежде, а тем менее возлежать с нею.
При всем том таинства совершают все, хотя другое предписано в уставе протоиереям, священникам и дьяконам. Потому что перед посвящением они необходимо должны взять себе в жены девицу, а потом и жить с ней по супружескому закону. В случае смерти жены священнику запрещено совершать таинства, если патриарх или митрополит не разрешит его от этого закона на какое-нибудь время (что я и видел в свою бытность в Москве); такие допускаются только к прочим церковным службам в качестве простых прислужников (причетников). Тут не поможет и вторая взятая жена, даже и в этом случае они не допускаются к священнодействию, как простые миряне, не имеющие больше ничего общего с духовенством и низведенные с высокой вершины священнического сана в самое презренное состояние низкой черни, из которого возвышаются все (Майерберг, с. 48–49).
Смешно еще вот что: если кто встретит попа (они исполняют обязанность приходских священников), которого узнаешь по высокой, почти в три четверти фута шапке, и даже в присутствии его супруги попросит у него благословения и разрешения от грехов, тот и другой сейчас же (супруга попа отходит в сторону) обнажают головы и начинают друг другу кланяться. Потом поп подходит поближе, дует на кающегося ртом, что-то шепчет над ним и осеняет его большим крестом, после чего, отдавая друг другу равные поклоны и перекрестясь несколько раз, они снова надевают шапки и расходятся. А раз случилось, что оба были пьяны, еле могли стоять на ногах; как дошло до поклонов, они стали кланяться так чудно, уморительно и курьезно шатаясь, что можно бы сказать, что это бодаются два козла (оба же были и бородаты). Когда ходит поп с женой, то водит ее всю закрытую за руку; по уставу ведь вторично жениться под страхом потери священства нельзя, ну гений каждого попа и пляшет под дудку жены! (Таннер, с. 104).
Священники содержатся обыкновенно на взносы прихожан, и им назначаются маленькие домики с полями и лугами, от которых они, наподобие своих соседей, снискивают себе пропитание или собственноручно, или при помощи слуг. Приношения им очень скудны; иногда церковные деньги отдаются в рост по десяти со ста, и этот рост предоставляется священнику, чтобы не быть вынужденными кормить его на свой счет. Есть также некоторые, которые существуют щедростью князей. Во всяком случае, за исключением епископств и некоторых монастырей, нельзя найти много приходов, одаренных поместьями и вотчинами (Герберштейн, с. 43).
Священники занимают в церквах первое место. И всякий из них, прегрешивший каким-нибудь образом против религии или священнической должности, подлежит духовному суду. Если же его обвиняют за кражу или за пьянство или если он впадет в какой-нибудь порок другого рода, то подвергается каре суда мирского, как они выражаются.
Мы видели, как в Москве пьяные священники всенародно подвергаются бичеванию; при этом они жаловались только на то, что их бьют рабы, а не боярин (Герберштейн, с. 43).
Кроме монахов у них есть особенные блаженные (которых они называют святыми людьми), очень похожие на гимнософистов по своей жизни и поступкам, хотя не имеют ничего общего с ними относительно познаний и образования. Они ходят совершенно нагие даже зимой в самые сильные морозы, кроме того, что посередине тела перевязаны лохмотьями, с длинными волосами, распущенными и висящими по плечам, а многие еще с веригами на шее или посередине тела. Их считают пророками и весьма святыми мужами, почему и дозволяют им говорить свободно все, что хотят, без всякого ограничения, хотя бы даже о самом Боге. Если такой человек явно упрекает кого-нибудь в чем бы то ни было, то ему ничего не возражают, а только говорят, что заслужили это по грехам; если же кто из них, проходя мимо лавки, возьмет что-нибудь из товаров для отдачи, куда ему вздумается, то купец, у которого он таким образом что-либо взял, почтет себя весьма любимым Богом и угодным святому мужу. Но такого рода людей немного, потому что ходить голым в России, особенно зимой, очень нелегко и весьма холодно (Флетчер, с. 101).
Блаженных народ очень любит, ибо они, подобно пасквилям, указывают на недостатки знатных, о которых никто другой и говорить не смеет. Но иногда случается, что за такую дерзкую свободу, которую они позволяют себе, прикидываясь юродивыми, от них тайно отделываются, как это и было с одним или двумя в прошедшее царствование[36] за то, что они уж слишком смело поносили правление царя (Флетчер, с. 102).
Первого сентября русские начинают Новый год, так как они ведут свое летосчисление от сотворения мира. Этот день московитяне, по старинному обычаю, праздновали самым торжественным образом; так на самой большой кремлевской площади устраивали два престола, весьма богато украшенные, один для царя, другой для патриарха, который являлся туда в епископском облачении, а государь — в царском, для внушения большого уважения к верховному достоинству; народ смотрит на него, как на божество, редко показывающееся ему. После торжественного патриаршего благословения сейчас же вельможи и прочие именитые лица спешили к царю с поздравлениями, и он наклонением головы и движением руки отвечал поздравляющим и желал им со своей стороны всякого благополучия (Корб, с. 90).
Ежегодно в Крещенье русские имеют обыкновение благословлять и освящать реку Москву следующим образом: во льду делают прорубь квадратную, по три сажени в стороне, по краям укладывают белые доски. Около 9 часов выходят из церкви на реку такой процессией: впереди идут молодые юноши с горящими восковыми свечами, один из них несет большой факел; затем следуют хоругви, крест, образа Богородицы, св. Николая и других святых; образа эти несут на плечах, за образами идет духовенство, числом до 100 и более, затем митрополит, ведомый двумя священниками, за митрополитом шествует царь с короной на голове, а за ним его бояре по порядку. Такой процессией они шли к воде. Когда пришли к проруби, священники стали вокруг нее. По одну сторону проруби был сделан из досок помост, на нем был поставлен красивый стул, на котором сидел митрополит, а царь стоял на льду. Тогда священники начали петь, благословлять и служить, и к тому времени, как они кончили, вода стала святой. По освящении воды митрополит зачерпнул ее немного в руки и окропил царя, равным образом и некоторых из бояр; тогда они вернулись в церковь со священниками, стоявшими у воды. Чудно было смотреть на давку, происходившую около воды по уходе царя; принесено было свыше 5 тыс. горшков для наполнения их этой водою. Московит, который не получит этой воды, считает себя несчастным. Много мужчин, женщин и детей голые бросались в воду; когда давка уменьшилась, привели царских жеребцов и лошадей напиться этой воды; так же и другие многие приводили сюда своих лошадей напоить их, через это делали своих лошадей столь святыми, как и самих себя (Неизвестный англичанин, с. 17–18).
На Вербное воскресенье здесь бывает торжественная процессия. Берут порядочной величины дерево; укрепляют его на двух санях так, как будто оно растет на них; увешивают его яблоками, виноградом, винными ягодами, финиками и другими плодами. У дерева становятся 5 мальчиков в белых одеждах, распевающих песни о дереве перед процессией; затем идут юноши с зажженными восковыми свечами в руках и с большим факелом, чтобы свет не угас; за ними двое длинных хоругвей и 6 человек с круглыми блюдами на длинных подставках, блюда из меди и все в дырах; следующие шестеро несут на плечах образа. За образами духовенство, числом до 100 и более, в дорогих ризах, у 10 или 12 лиц ризы белые, узорчатые, обрамленные прекрасными выточенными жемчужинами величиной в орех, сапфирами и другими каменьями. Потом шла половина царских знатных, за ними шествовали царь и митрополит таким образом: выступает лошадь, покрытая до копыт белым холстом. Уши у нее покровом удлинены наподобие ослиных. На этой лошади сидит митрополит, сбоку, как ездят верхом женщины; на складках его платья лежит книга с распятием дорогой работы на переплете, книгу эту митрополит держит левой рукой, правой — крест, которым он беспрестанно благословляет народ во все время шествия. Человек тридцать расстилают свои платья перед лошадью и, как только она пройдет по ним, поднимают платья, забегают вперед и снова расстилают, так что лошадь постоянно идет по одеждам. Расстилающие платья все сыновья священников; за их труды царь жалует им новые платья. Один из царских знатных ведет лошадь, сам же царь идет пешком и ведет лошадь за конец повода узды одной рукой, в другой он держит вербу. За лошадью следуют остальные царские придворные, дворяне и громадная толпа народа. В таком порядке они ходят от одной церкви к другой по Кремлю на расстоянии двух полетов ядра и таким образом возвращаются в царскую церковь, где и оканчивают службу. По окончании царь с некоторыми из своих знатных идут обедать к митрополиту, где не бывает недостатка в изысканных рыбах и добрых напитках (Неизвестный англичанин, с. 18–19).
Первого августа в Бронницах[37], когда мы переносили свою поклажу с реки на берег, встретили церковный ход русских, шедших к реке на водосвятие, в следующем порядке: впереди шли два человека и несли на длинных древках — один крест, на четырех углах которого были изображения четырех евангелистов, другой какой-то образ, старинной живописи[38], завешенный белым полотном. За ними шел священник в своем церковном облачении с небольшим, величиной в пядень[39], деревянным крестом, который он держал в обеих руках; священник пел вместе с мальчиком, шедшим позади него и несшим книгу. За мальчиком следовали уже все крестьяне с женами и детьми; взрослые крестьяне держали по восковой зажженной свече. Шествие заключалось пономарем, который нес более 10 восковых горящих свечей, положенных вместе. После пения и чтения, продолжавшегося с полчаса у самой реки, священник взял у пономаря все горящие свечи и погрузил их в воду, и в это же время все присутствовавшие также погасили свои свечи в воде. Затем священник троекратно погрузил крест в воду, каждый раз стряхивая воду с креста в принесенную чашу, и эта вода считается у русских самой святой. По окончании обряда троекратно женщины окунали в воду больших и малых своих детей, одних в рубашках, других раздетых донага; взрослые бросались в реку сами. Некоторые приводили даже своих лошадей, пускали их в реку и поили их этой освященной, приносящей здоровье, водой. Наконец, все пошли обратно в церковь для получения благословения, и там старые и малые подняли страшный шум и крик, какой можно только услыхать в общественной бане или корчме (Олеарий, с. 32).
Сегодня у московитян, следующих старому календарю, первое августа. Водосвятие на реке Неглинной, протекающей через Москву, главное торжество этого дня. В крестном ходу наиболее попов, которые со всех сторон спешат к нему. Впереди идут земские (то есть крепостные, употребляемые на разные услуги в поварнях) с метлами, сзади их солдаты с белыми палками: первые, чтобы очищать улицы от сору, а последние, чтобы отстранять от духовенства народ, жадный до зрелищ и теснящийся в беспорядке. Перед крестом несут огромный фонарь с тремя зажженными в нем свечами; нести крест без огня считают неприличным. На реке устроена площадка, огороженная железной решеткой и образующая что-то вроде беседки над колодцем; сюда входит духовенство с горящими восковыми свечами, занимает все углы площадки, затем спускаются вниз для совершения соответственных случаю молитв, после освящают воду благословением и троекратным погружением горящей восковой свечи. Вслед за сим патриарх кропит всех присутствующих кропилом, омочив его в священной воде, чем и оканчивается торжество (Корб, с. 82).
Когда прошло время сорокадневной печали (по-русски сорочины), наступил день празднования коронации, к которой делались большие приготовления; назначена была она 10 июня 1584 года в воскресенье, так как Федору Ивановичу исполнилось 25 лет[40]... Царь вышел из дворца, за ним шли с пением митрополит, архиепископы, епископы, главнейшие лица из монашества и белого духовенства в богатейших шапках и священническом облачении, они несли образ Божьей Матери и другие образа, знамена и хоругви, кадила и прочие вещи, употребляемые при церемониях. Федор Иванович и вельможи вошли в порядке в церковь, называемую Благовещенье, где совершалось богослужение по обрядам русской церкви. Затем они перешли в церковь Михаила Архангела, там повторили те же молитвы и то же богослужение; оттуда в церковь Пречистой Богоматери — их кафедральный собор.
Там, посередине стоял царский престол, на который издревле садились цари в подобных торжественных случаях. Федору Ивановичу переменили платье и надели самое блестящее и драгоценное. Когда царь занял свое место, бояре встали все вокруг него по разрядам. Митрополит возложил ему на голову царский венец, в правую руку дал скипетр и державу, а в левую — драгоценный меч правосудия. Перед ним положили шесть корон подвластных ему царств, а Бориса Федоровича[41] поставили по правую сторону. Затем митрополит, открыв небольшую книгу, прочел громогласно царю увещание творить истинное правосудие, мирно носить венец предков, который даровал ему Господь... При этом митрополит благословил Федора Ивановича и возложил на него крест. Царь встал с престола; его верхнее платье было украшено драгоценными камнями всякого рода и множеством жемчуга, оно весило 200 фунтов, подол его и полы несли за ним шесть бояр. На голове царя был драгоценный венец, а в правой руке — царский жезл, сделанный из кости единорога, трех футов с половиной длиной, обсаженный дорогими каменьями, который был куплен прежним царем у аугсбургских купцов в 1581 году за 7 тыс. фунтов стерлингов. Борис Федорович нес перед царем скипетр и державу, другой боярин нес его богатую шапку, украшенную жемчугом и каменьями, а шесть корон несли Дмитрий Иванович Годунов — дядя царя, Никита Романович — другой дядя царя, затем Степан Васильевич, Иван Васильевич, Григорий Васильевич — три брата царской крови[42]. Когда Федор Иванович дошел таким образом до больших церковных дверей, народ воскликнул: «Спаси, Боже, государя нашего Федора Ивановича, царя всея Руси!» Ему подвели богато убранного коня под покрывалом, вышитым жемчугом и драгоценными каменьями, с таким же седлом и со всем прибором ценой, как говорили, в 300 тыс. фунт, стерлингов.
Для царя, князей и бояр были сделаны подмостки в восемь футов вышиной, два шириной и в 150 футов длиной на три стороны, для перехода из одной церкви в другую, чтобы избегнуть тесноты от народа, собравшегося в таком бесчисленном количестве, что многие тогда были задавлены. По возвращении царя из церквей под ноги ему подостлали золотую парчу, паперти церковные были также покрыты красным бархатом, мостки алым сукном; а от одной церкви до другой протянута камковая материя. Лишь только кончилось шествие, золотая, бархатная и скарлатная материи были разрезаны на куски, их брал, кто мог; каждому хотелось получить лоскуток на память. В народ бросали большое количество золотой и серебряной монеты, нарочно вычеканенной по этому случаю. Борис Федорович был в пышной одежде, покрытой крупным жемчугом и украшенной драгоценными каменьями. Не менее богато были наряжены все члены семейства Годуновых и остальные князья и бояре; платье и убранство лошади одного из них, князя Ивана Михайловича Глинского, по своей древности оказалось в регистре стоимостью в 100 тыс. фунтов стерлингов. Царица не присутствовала на церемонии и сидела во дворце перед большим открытым окном с венцом на голове в драгоценной блистательной одежде, украшенной дорогими камнями и жемчугом; княжны и другие знатные боярыни стояли возле нее. При виде ее народ воскликнул: «Да хранит Господь нашу царицу Ирину!»
Царь после этого отправился в палату Думы, богато убранную, и сел на приготовленное для него место. Шесть корон положили на стол перед ним; кувшин и царскую золотую чашу держал один из телохранителей; его люди, называемые рындами, встали по двое с обеих сторон в белых серебряных одеждах с золотыми секирами в руках. Князья и бояре разместились разрядам, все в богатых одеждах.
После короткой речи царь позволил каждому из присутствующих подойти к руке, затем сел за стол, за которым прислуживали ему бояре. Трое широких и больших сеней были заняты кругом золотой и серебряной посудой, расставленной одна над другою от полу до самых сводов; тут же стояло много золотых и серебряных бочонков (Горсей, с. 110–112).
Венчание великих князей московских, если оно должно совершиться установленным обычным образом, происходит следующим образом: в Москву созываются все митрополиты, архиепископы и епископы, игумены, князья, воеводы и служилые люди, равно как и знатнейшие купцы со всей России и изо всех областей, которые находятся под властью великого князя.
Когда должно совершиться венчание, то патриарх с митрополитами и другими духовными чинами идет в большую дворцовую церковь. За ними следует новый великий князь с государевыми советниками, боярами и служилыми людьми.
В церкви устраивается возвышенное видное место в три ступеньки, покрытое дорогими коврами, на нем ставятся три кресла, обитые парчой, одно для нового великого князя, другое для патриарха, а на третьем кладется шапка, унизанная драгоценными камнями и крупным жемчугом, наверху с кистью, на которой привешивается коронка, усеянная бриллиантами. Подле шапки кладется также богатый парчовый кафтан[43], отороченный кругом жемчугом и драгоценными каменьями и подбитый совершенно черным соболем. Кафтан этот, как говорят русские, приобретен великим князем Димитрием Мономахом[44] из Кафы в войне с татарами и назначен для употребления во время венчания великих князей.
Когда царь с боярами войдет в церковь, священники начинают петь; затем патриарх читает молитву, призывает Бога, св. Николая и других святых, чтобы они присутствовали при этом венчании. Потом выходит вперед знатнейший из государевых советников с избранным великим князем, обращается к патриарху с речью и сообщает ему, что они избрали его, как ближайшего наследника престола Русского государства, и желают, чтобы он, патриарх, благословил и венчал его. Тогда патриарх принимает вновь избранного на возвышение, сажает его на кресло и, держа золотой, усыпанный драгоценными камнями, небольшой крест над челом нового князя, благословляет его, после чего один из митрополитов читает... молитву...
После этой молитвы два епископа должны взять с кресел и держать кафтан и шапку, а патриарх велит боярам, которые тут же восходят на возвышение, надеть на великого князя кафтан, сам же вторично изрекает благословение. Затем сам подает шапку с венцом боярам, приказывает им и ее возложить на великого князя и говорит: «Во имя Отца, Сына и Святаго Духа», — и благословляет при этом князя в третий раз. Потом патриарх приглашает всех духовных особ, находящихся в церкви, чтобы каждый из них приступил и дал рукою благословение великому князю. Когда все покончится, патриарх и великий князь садятся на кресла, но вскоре опять встают, и тогда священники начинают петь молебен: «Господи, помилуй», — и всякий раз в третьем слове именуют великого князя. Затем патриарх и царь садятся опять, а один из митрополитов идет к алтарю и громким голосом провозглашает: «Господи! Сохрани нам царя и великого князя всея России, Богом возлюбленного и нам данного, в добром здравии и на многие лета!» И пожелание это повторяют все остальные священники и великие бояре, в церкви и вне ее стоящие, причем раздается великий радостный клик. После этого все великие бояре бьют низко челом его царскому величеству и целуют его руки. Наконец, патриарх один выступает перед великим князем и делает ему напоминание следующего содержания: «Так как он теперь, по Божьему соизволению, избран и венчан всеми государственными чинами, светского и духовного сословий, великим князем всея России и ему вверяется важное дело управления подвластными землями, то да любит он при этом Бога, да поступает по Его законам, сообразно с ними да руководит по справедливости и да содействует он защите и распространению истинной греческой веры!»
Затем великий князь еще раз принимает благословение и идет в стоящую напротив церковь Михаила Архангела. Между тем народу бросают деньги, а в церкви еще раз поется молебен. Отсюда великий князь следует в церковь Св. Николая и затем в сопровождении государевых советников в большую залу, где угощаются как светские, так и духовные особы роскошнейшим образом, причем бывает такая добрая попойка, что многие из гостей не помнят, как и домой пришли (Олеарий, с. 257–260).
В обширнейшем храме, воздвигнутом в честь Преблаженной Богоравной Девы и возвышающемся при царском дворце, новый царь мосхов венчался на царство приблизительно еле-дующим образом: после того, как к этому священнодействию собрались в большом количестве, как будто на народное собрание, все духовенство, вельможи, дворянство и воинские, а также и именитейшие горожане, то на великолепно устроенном возвышении поставили три кресла в ряд. На первом, серебряном и разукрашенном золотом, сел будущий наследник царства, одетый, по обычаю страны, в длинное одеяние, разукрашенное золотом и драгоценными камнями. Рядом с ним второе занял патриарх, которому предстояло совершить обряд. На третьем были приготовлены знаменитая шапка, унизанная кругом драгоценными камнями, громадная золотая цепь и княжеский пояс с прибавлением к ним золотой короны и царской златотканой порфиры, тяжелой от дорогих жемчугов. Почти все эти уборы служат для этого обряда со времен Владимира Мономаха. Итак, меж тем как духовенство рядом песнопений испрашивает будущему новому царю всякого благополучия, старший между вельможами просит патриарха приступить к совершению обряда венчания на царство. Тот, помолившись Богу и всем святым, приглашает царя, который тем временем встал, опять сесть с ним вместе на кресло. Московский митрополит читает молитву о благополучии в будущем, а патриарх творит над ним крестное знамение и возлагает при этом крест, осыпанный жемчугами, на чело царя. Засим старший из вельмож облекает царя в порфиру и, приняв от патриарха шапку с золотым коронообразным украшением наверху, надевает ее царю на голову. После сего священники начинают петь литию, то есть мольбы к святым, и обычные молитвы к блаженной Деве, и благословляют по порядку все, что продолжается довольно долго, нового царя, крестя его приподнятой рукою. То же самое делают и прочие сословия, дабы царь благополучно царствовал на многие и многие годы, после чего патриарх обращается к нему с увещанием: почитать Бога и его святые иконы, править делами по справедливости, неуклонно соблюдать русскую веру и распространять ее. Из этого храма все длинным шествием идут сперва в храм Св. Михаила, а затем в церковь Св. Николая, находящиеся оба в Кремле, и служат в том и другом молебны.
Во время этого шествия по приказанию царя в теснящуюся кругом с поздравлениями толпу народа бросают множество золотых и серебряных монет, выбитых в память сего торжества, и приглашаются знатнейшие лица всех сословий к великолепному и обильному пиршеству. Здесь царь, сняв из одеяния то, что пообременительней, подпоясанный вышеназванным поясом, и с посохом из рога единорога в руках, сидит на троне, несколько возвышающемся среди столов, поставленных в два длинных ряда. Последним — об остальных великолепно приготовленных яствах я умолчу — приносится каким-нибудь жителем города Переяславля блюдо из рыбы сельди, похожее на нашу рыбную похлебку, для напоминания о пользе воздержанности. Для увенчания как бы пира концом, знаменующим счастливое будущее, царь посылает каждому золотой кубок с вином, который все добросовестно и осушают, причем усерднейше отвечают на эту милость пожеланиями царю счастливого царствования и постоянного здоровья (Рейтенфельс, с. 79, 80).
Дворец князя московитян, главная часть города Москвы, лежащая точно сердце в середине, называется ими Кремлем. Место это, более других возвышенное, омывается с одной стороны Москвой, с остальных трех окружено разделяющейся на два рукава рекой Неглинной. Его кругом замыкают тройным рядом очень крепкие стены; в них выходом служат двое ворот к Китай-городу да двое же к Белому городу с каменными по ту и другую сторону мостами, возведенными на насыпях. Эти ворота затворяются тремя дверьми, из коих первая — железная, вторая — медная, третья — бронзовая, расписанная разными фигурами их патриархов, обитая металлическими листами. На первых воротах со стены возвышается башня — массивная, красивая и прочная; на башне замечательные часы, по образцу чешских разделенные на 24 части, называемые у них часами, так хитро, что медные колокола по порядку наигрывают музыкальную гамму и, как скоро проиграет она раз, показывается первая четверть, а вторая, третья и четвертая — когда она повторится два, три и, наконец, четыре раза; часы же обозначают ударами большого колокола. Двуглавый орел с коронами, весь вызолоченный, с возвышающейся, сверх того, третьей золотой короной побольше, составляет верхушку всего здания.
Одна только эта часть города Москвы, занимаемая князем и двором, имеет столько церквей, что их насчитывают не менее пятидесяти. Главная из них — церковь Св. Николая, дворцовая. Первая за нею — великолепный храм, где обыкновенно погребаются или сами князья, или их близкие родственники. Третья — соборная, очень большая и украшенная, красоту увеличивает, на передней стороне храма, посередине, образ св. Матери — Девы, совершенно как нассауский, длиной, однако же, в четыре фута, написанный очень художественно. Другое украшение храма — башня, до середины четырехугольная, а с середины доверху круглая; ее тамошние жители зовут Иван Великий (Таннер, с. 57–85).
Дворец царя и великого князя по постройке, по наружному виду и по убранству не так роскошен, как те, которые я видел. Это очень низкая постройка — восьмиквадратная, очень похожая на старые английские строения с небольшими окнами (Ченслер, с. 3).
Вокруг царского жилища расположено несколько сотен солдат с оружием наготове, которые никому не позволяют пройти по внутреннему двору, находящемуся под окнами царских покоев, если при нем есть шпага или какое-либо другое оружие. Вследствие сего никто никоим образом не может так, как это обыкновенно делается при дворах всех европейских государей, лично изложить царю свое дело, явиться к нему на суд или даже побеседовать с придворными во внутренних покоях дворца (Рейтенфельс, с. 90).
Дворец императорский построен из камня и кирпича, кроме некоторых комнат, где его величество спит и ест целую зиму. Русские думают, что деревянные комнаты гораздо здоровее, нежели каменные, и не без причины: потому что в их каменных покоях толстые своды издают из себя испарения, когда печи натоплены. Император живет в третьем ярусе; он пьет овсяную брагу. Хлеб он ест ржаной, потому что рожь, по мнению русских, гораздо питательнее пшеницы. Царь ложится спать на простыню в сорочке и нижнем платье и одевается богатым собольим одеялом. Забава его состоит в соколиной и псовой охоте. Он содержит больше трехсот смотрителей за соколами и имеет лучших кречетов в свете, которые привозятся из Сибири и бьют уток и другую дичь. Он охотится за медведями, волками, тиграми, лисицами, или, лучше сказать, травит их собаками (Коллинс, с. 17).
Домашняя жизнь царя, сколько она известна, состоит в следующем. Обыкновенно встает он около четырех часов утра. Когда оденется и умоется, к нему приходит его отец духовный или придворный священник с крестом, которым благословляет его, прикасаясь сперва ко лбу, потом к ланитам царя, и дает ему поцеловать конец креста. Затем так называемый крестный дьяк вносит в комнату живописную икону с изображением святого, празднуемого в тот день, ибо каждый день у них имеет своего святого, как бы своего патрона. Образ этот он ставит к прочим образам, которыми уставлена вся комната, сколько можно поместить на стене, с горящими перед ними лампадами и восковыми свечами. Образа богато и пышно украшены жемчугом и драгоценными каменьями. Когда поставят образа на место, царь начинает креститься по русскому обычаю, осеняя сперва голову, потом обе стороны груди и произнося: «Господи, помилуй, помилуй мя, Господи, сохрани меня грешного от злого действия». С этими словами он обращается к образу или к святому того дня, которого поминает в молитве вместе с Богородицей (называемой у них Пречистой), св. Николаем или другим святым, в которого более верует, падая перед ним на землю и ударяя об нее головой. Такой молитве царь посвящает четверть часа или около того.
Затем входит опять духовник, или придворный священник, с серебряной чашей, наполненной святой водой, и кропилом св. Василия (как они его называют), которым окропляет сперва образа, потом царя. Святую воду приносят каждый день свежую из дальних и ближних монастырей, так что присылает ее царю игумен от имени того святого, в честь которого построен монастырь, в знак особенного благоволения его к царю.
Окончив этот религиозный обряд, царь посылает к царице спросить, хорошо ли она почивала и прочее, и через несколько времени сам идет здороваться с нею в средней комнате, находящейся между ее и его покоями. Царица почивает особо и не имеет ни общей комнаты, ни общего стола с царем, исключая как в заговенье или накануне постов, когда обыкновенно разделяет с ним и ложе и стол. После утреннего свидания идут они вместе в свою домовую церковь, или часовню, где читается или поется утренняя служба, называемая заутреней, которая продолжается около часа. Возвратясь из церкви домой, царь садится в большой комнате, в которую для свидания с ним и на поклон являются те из бояр, которые в милости при дворе. Здесь царь и бояре, если имеют что сказать, передают друг другу. Так бывает всякий день, если только здоровье царя или другой случай не заставят его изменить принятому обыкновению.
Около девяти часов утра идет он в другую церковь в Кремле, где священники с певчими отправляют полное богослужение, называемое обедней, которое продолжается два часа, и в это время царь обыкновенно разговаривает с членами Думы своей, с боярами или военачальниками, которые о чем-либо ему докладывают, или же сам отдает им свои приказания. Бояре также рассуждают между собой, как будто бы они находились в Думе. По окончании обедни царь возвращается домой и отдыхает до самого обеда.
За обедом прислуживают ему следующим образом: во-первых, каждое блюдо (как только оно отпускается к накладчику) должен прежде отведать повар в присутствии главного дворецкого или его помощника. Потом принимают его дворяне-слуги (называемые жильцами) и несут к царскому столу, причем идет впереди их главный дворецкий или его помощник. Здесь кушанье принимает кравчий, который каждое блюдо дает отведать особому для того чиновнику, а потом ставит его перед царем. Число блюд, подаваемых за обыкновенным столом у царя, бывает около семидесяти, но приготовляют их довольно грубо, с большим количеством чесноку и соли, подобно тому, как в Голландии. В праздник или при угощении какого-либо посланника приготовляют гораздо более блюд. За столом подают вместе по два блюда и никогда более трех, дабы царь мог кушать их горячими, сперва печеное, потом жареное, наконец, похлебки. В столовой есть еще другой стол, за коим сидят некоторые из знатнейших лиц, находящиеся при дворе, и духовник царский, или капеллан. По одну сторону комнаты стоит стол с прекрасной и богатой посудой и большим медным чаном, наполненным льдом и снегом, в коих поставлены кубки, подаваемые к столу. Чашу, из которой пьет сам царь, в продолжение всего обеда держит особый чиновник и подносит ее царю с приветствием всякий раз, как он ее потребует. Когда поставят кушанье на стол, то обыкновенно раскладывают его на несколько блюд, которые потом отсылает царь к тем дворянам и чиновникам, кому он сам заблагорассудит. Это почитается великим благоволением и честью.
После обеда царь ложится отдыхать и обыкновенно почивает три часа, если только не проводит один из них в бане или на кулачном бою. Спать после обеда есть обыкновение, общее как царю, так и всем русским. После отдыха идет он к вечерне и, возвратясь оттуда, большей частью проводит время с царицей до ужина. Тут увеселяют его шуты и карлы мужского и женского пола, которые кувыркаются перед ним и поют песни по-русски, и это самая любимая его забава между обедом и ужином. Иногда проводит он время, рассматривая работу своих золотых дел мастеров и ювелиров, портных, швей, живописцев и т. п., а потом идет ужинать. Когда приходит время спать, священник читает несколько молитв, и царь молится и крестится, как и поутру, около четверти часа, после чего ложится (Флетчер, с. 119–122).
Величие пышно обставленного царского сана Алексей заявляет бесчисленным множеством придворных, в числе которых многие славятся своим знатным происхождением. Все бояре обязаны ежедневно до полудня посещать его дворец для засвидетельствования ему почтения. Как муравьи в свой муравейник, так и они туда собираются, и главный кравчий, заведующий поставцом с напитками, и спальники, кравчие, стольники и прочее множество должностных дворян, каждый для исправления своей должности. Царь садится один за свой обеденный стол, уставленный великим числом кушаний. Утоляет жажду квасом, как и многие. Для укрепления желудка выпивает, однако же, полную чару испанского вина. Жена и сын, хотя уже десятилетний, никогда не обедают с ним, а тем менее сестры и дочери, и не показываются на глаза посторонним (для внушения к себе большого уважения). Между тысячью придворных служителей едва ли найдется один, который мог бы сказать, что он хоть однажды видел кого-нибудь из них (Майерберг, с. 171–172).
Великий князь держит многочисленный придворный штат, и от его богатого царского стола ежедневно обедает до 1000 человек во дворце и вне его.
Когда настает время обеда, то к столу не трубят, как делается это обыкновенно при других дворах, но один из прислужников бежит на кухню и в погреб и громко кричит: «Государю кушанье!» — то есть великий князь хочет кушать. Тогда тотчас же все готово. Их царские величества садятся за стол одни; если же к столу приглашается патриарх или другие большие господа, то для них приготовляется особо, по сторонам царского стола. Кушанья, которых бывает до 50-ти и более, не все ставятся на стол великого князя, но их держат на руках слуги, приподняв их вверх, и по возвещении о них стольником, какого кушанья его царское величество пожелает, то и подается и ставится на стол, остальные же блюда, как кушанья пожалованные, рассылаются некоторым господам и слугам, как немцам, так и русским, в особенности господам докторам, лейб-медикам и врачам (Олеарий, с. 263–264).
За столом царю прислуживают трое или четверо испытанных слуг, которые подают и убирают кушанья, которые приносятся к дверям столовой другими придворными слугами. Они же и пробуют кушанья и напитки. Перед началом обеда начальник стольников или придворных слуг подает к нему знак, ударяя палкой по деревянной доске. Обедает царь обыкновенно один, но ужинает вместе с царицей. В торжественных случаях, когда к столу приглашаются чужеземцы или свои вельможи, то обеды устраиваются необычайно роскошно и блестяще.
Тогда длинные ряды более важных придворных лиц стоят, тесно сплоченные, неподвижно по всему дворцу в широких шелковых, изукрашенных дорогими камнями одеждах, а другие наподобие легковооруженных воинов, одетые полегче, задыхаясь бегают взад и вперед. Тогда каждая зала, обтянутая шпалерами из разноцветного шелка, сотканными горящими драгоценными камнями и золотом, являет поистине царский вид и открыто, конечно, тогда щеголяет множеством самых дорогих и разнообразных блюд и напитков (Рейтенфельс, с. 87).
В Рождество Христово мы были приглашены обедать у царя. Нам подавались те же блюда и напитки, что и прежде, но прежде мы не видали в таком множестве столь дорогой и богатой посуды. Этот день в присутствии царя обедало до 500 иностранцев и 200 русских, и для всех поставлена была золотая посуда, притом же поставлено было столько, сколько можно было уместить, ставя одну подле другой. Кроме того, стояло четыре шкафа, наполненных золотой и серебряной посудой; между прочими предметами выдавались 12 серебряных бочонков, каждый вместимостью до 12 галлонов, на краях этого бочонка было по шесть золотых обручей. Обед этот продолжался шесть часов (Неизвестный англичанин, с. 17).
Во время обеда пришло шесть певцов, которые стали посреди залы, лицом к царю, и принимались восемь раз петь; их песни и голоса мало или почти вовсе не услаждали наших ушей. Царь не кладет, не перекрестясь, в рот ни одного куска; то же он делает, когда пьет; по своим обычаям он очень набожен и почитает своих духовных больше, чем знатных (Неизвестный англичанин, с. 14–15).
Кладовые царского дворца полнехоньки всем, что только Амалтея[45] придумает излить из своего рога изобилия для роскоши смертных, а винные погреба не только уставлены множеством бочонков с критским, испанским, французским, рейнским и астраханским винами, но также и бочками с пивом, различными медами и водкой, а в летнее время всегда набиты грудами льда; все это составляет немаловажную статью в счете издержек царского расхода. Потому что это должно служить не только для ежедневного содержания самой многочисленной толпы придворных, но и для весьма частых пирушек бояр, которые, употребляя во зло снисходительность Алексея, без его ведома просят эконома и погребщика нацеживать себе вдоволь всего для угощения пышными обедами своих гостей; даже еще самовластно приказывают им это; однако ж никто не посмеет доносить на них великому князю (Майерберг, с. 173).
Князь их отлично распоряжается домашним хозяйством, не презирая ничем, так что продает даже солому. На пирах его подаются большие кубки золотые и серебряные, называемые соломенными, то есть сделанными на деньги, вырученные за проданную солому. Он имеет еще ту выгоду от хорошего распределения должностей, что те, которых он посылает защищать пределы своей земли, исправлять различные общественные дела и даже в посольства самые дальние, исполняют все это на свой счет, не получая ничего от князя. И если они сделают все по его желанию, то награждаются не деньгами, а местами начальников (Михалон Литвин).
14 апреля утром, когда мистер Грей и я были уже готовы отправиться в Англию, за нами пришли дьяки и просили нас прийти к ним в приказ, где по нашему прибытии нам показали громадное число царских драгоценных каменьев и богатых платьев, прося нас заметить и осмотреть их внимательно, чтобы мы по приезде в Англию могли рассказать, что видели здесь. Главнейшая вещь — это корона его величества, замкнутая наверху, прекрасной работы; по моему мнению, немногие могли бы улучшить отделку такого количества золота. Она была украшена и обильно покрыта дорогими драгоценными каменьями; между прочими был рубин, возвышавшийся наверху короны на небольшой проволоке, он был величиной с добрый боб; корона эта была подбита прекрасным черным соболем, стоящим, по рассказу, 40 рублей. Мы видели все платья его величества, очень богато усеянные каменьями; нам показали много других каменьев различного рода; но большая часть из них неровны, как необработанные, потому что русские больше ценят величину камней, чем соотношение частей.
Также мы видели два дорогих платья, которые так тяжелы. как только с удобством можно носить; все в жемчужинах одна над другой. По краям посажены сапфиры и дорогие камни. Одно из этих платьев очень роскошно, потому что жемчуг крупный, круглый, восточный. Остальные царские одеяния и платья из дорогой парчи и подбиты черными соболями (Неизвестный англичанин, с. 20–21).
Московские бояре, бывшие с нами, тотчас, по выходе из нашей комнаты, поменялись верхними одеждами с другими своими родственниками, чтобы таким образом показать нам свое богатство, что, однако, мы встречали более со смехом, чем с каким-либо удивлением. Невозможно сказать, как этот народ любит наружное щегольство. Сам великий князь также имеет обыкновение показывать чужестранным послам свое великолепие сколько возможно с большим тщанием. То же самое случилось и в это время: он почти из всех областей созвал своих дворян или бояр, которые, одетые в красивые и блестящие одежды, наполняли весь тот город, где мы были. У московского князя сложено огромное число самых блестящих одежд, сделанных для этой цели, в его кладовой. Итак, когда приходят иностранные послы, он уступает оные своим боярам, которые вообще довольствуются дешевым платьем, и они очень заботятся, чтобы не замарать их; если же будет какой-нибудь вред, то принуждены бывают заплатить известную пеню начальнику казны и изъян вознаградить (Даниил, принц из Бухова, с. 53).
Его шатер покрывается золотой и серебряной парчой, до того усыпанной драгоценными камнями, что чудно смотреть; я видел шатры королей английского и французского, которые великолепны, однако же и не походят на этот. Когда русских посылают в отдаленные иностранные земли или когда к ним являются иностранцы, то они одеваются чрезвычайно пышно; а то и князь сам ходит в плохоньком платье, когда он переезжает из одного города в другой, то он одевается умеренно сравнительно с другими временами. Пока я жил в Москве, князь отправил двух послов к польскому королю; они взяли с собой по меньшей мере 500 лошадей, пышность их была выше всякой меры; не только на них самих, но и на лошадях их были бархат, золотая и серебряная парча, усыпанные жемчугом, и притом не в малом числе. Что сказать мне дальше, никогда я не слышал и не видел столь пышных людей; но это вовсе не ежедневное их одеяние. Когда нет случая, их обиход только посредственен, как я уже сказал (Ченслер, с. 5).
Это была обширная палата, коей свод посредине поддерживался колонной, которая и мешает поставить княжеский трон посредине, почему он и был поставлен предшественниками князя в стороне.
Этот трон хотя и не велик, но драгоценен; состоит он из четырех украшенных разными изображениями позолоченных колонн; верхняя часть похожа на кровлю или свод, кончаясь конусом, и замечательна как пышностью, так и ценностью. На верху трона — орел двуглавый с коронами на обеих головах да, кроме того, над этими коронами высилась посередине еще третья; это княжеский герб, часто встречавшийся нам в иных местах во время путешествия по Московии на верху башен и зданий.
На этом троне высоко восседал великий князь московский[46]. Величие его, к удивлению присутствовавших, превосходило его возраст (ему было 18 лет); голову князя украшала блиставшая шапка, поверх коей была золотая, богато украшенная дорогими каменьями и другими драгоценностями корона. В руках был княжеский скипетр. Кафтан, на который от чрезмерного блеска (я стоял близко) нельзя было пристально смотреть, был столь роскошен, что и после, при возвращении на посольское подворье, только и было разговору, что о нем. Верхнее одеяние, накинутое как мантия, так и блистало алмазами и жемчужинами, что московского царя, красовавшегося в этом убранстве, назвали убранным звездами солнцем (Таннер, с. 51–52).
Когда выезжает государь на прогулку по городу, то весьма часто видите его одетым просто в каком-нибудь цветном кафтане без золота, и берет он с собою лишь несколько слуг пеших, без конной свиты; а как по всем улицам бывает там множество народа, то иногда, находясь в толпе, возит он с собой у луки седла небольшой барабан, вроде того, какой имеют у себя на лошади мавры; и как ударит он по нему рукояткой плети, какую обыкновенно имеют все ездоки, народ тотчас же раздается в разные стороны; впрочем, такой инструмент случалось мне видеть и у сыновей его, да и у других знатнейших бояр (Барберини, с. 86–87).
Двенадцатого числа великий князь ездил на богомолье в церковь находящуюся в полумиле от города, в сопровождении своих бояр князей и 1000 человек войска. Впереди ехал верхом на лошади великий князь один с плетью в руке, а за ним бояре и князья по 10 в каждой шеренге, представляя собой великолепное зрелище. Затем следовала великая княгиня с детьми: молодым князем и княжною, в деревянной, резной, большой карете, сверху покрытой красным сукном, а по сторонам завешенной желтой тафтой; карету везли 16 белых лошадей. Потом следовали царские придворные госпожи в 22 деревянных каретах, раскрашенных зеленой краской и покрытых также красным сукном, которым покрыта была и вся конская упряжь. Кареты были плотно притворены и завешены, чтобы никого из сидящих внутри нельзя было видеть; но, на мое счастье, случилось так, что ветер приподнял несколько занавес в проезжавшей мимо меня карете великой княгини, и я мог видеть ее лицо и платье: последнее было чрезвычайно роскошно и великолепно. По сторонам поезда шло более 100 стрельцов с белыми палками в руках, которыми они разгоняли с дороги народ, сбежавшийся отовсюду. Народ же этот, вообще любящий и глубоко почитающий свое правительство, посылал вслед поезду громкие пожелания всякого счастья и благополучия (Олеарий, с. 60–61).
Два раза мне случалось встретить царя на улице, отправляющегося для развлечения за город. Я остановился, чтобы поглядеть на его поезд, следовавший в таком порядке. Впереди шли два скорохода, сгонявшие народ с улицы в дома, чтобы никто не попался царю навстречу; если не было места, где скрыться, как, например, за городом, тогда каждый должен был падать ниц и лежать до тех пор, пока царь не проедет...
Спустя немного проследовал царский поезд: впереди вели под богатейшими седлами 18 коней; за ними следовало множество придворных, все без шапок; наконец, ехал сам царь верхом на прекраснейшем коне с золотым скипетром в руке и в золотой, всеми частями блиставшей и усеянной алмазами короне, поверх подбитой собольим мехом шапки. Когда я сделал ему надлежащий поклон, он, чуть качнув головой и скипетром, ответил мне благосклонной улыбкой. Затем длинным рядом ехал кухонный обоз и разные принадлежности. И это был неофициальный выезд царя, который величие свое заявляет не как иные монархи толпой царедворцев, а больше всего роскошью одежд и красотой коней (Таннер, с. 108).
Первого октября великий князь отправился в монастырь Святой Троицы, лежащий в 12 милях от Москвы. Мы спрашивали наших переводчиков, в каком числе обыкновенно выезжает великий князь? Они сказали, что в иное время, когда едет прогуляться за две или за три мили, берет с собой 2000 или 3000 верховых, а сколько теперь взял, они хорошенько не знают.
Седьмого числа великий князь охотился по возвращении из вышесказанного монастыря и убил до 65 лосей. Восьмого числа убил еще 56 лосей, а на другой день прислал со своим начальником охотников Василичем семь больших лосей в подарок послу, в числе их один был с рогами о 22 ветках, да еще большого медведя, а сыну посла подарил тоже лося да черную лисицу, которую, по словам охотничьего, великий князь поймал своими руками. Двоим их дворянам тоже подарены были великим князем два лося. Десятого числа великий князь вернулся опять в Москву со своими придворными (Варкоч, с. 18–19).
Вблизи Москвы есть место, поросшее кустарниками и очень удобное для зайцев; в нем, как будто в заячьем питомнике, разводится великое множество зайцев, причем под страхом величайшего наказания никто не дерзает их ловить, а также рубить там кустарник. Огромное количество зайцев разводит государь также в звериных загонах и в других местах. И всякий раз, как он пожелает насладиться такой забавой, он велит свозить зайцев из различных местностей, ибо чем больше он поймает зайцев, тем с бóльшими, по его мнению, забавой и почетом прикончил он дело. Точно так же когда прибудет на поле, то отправляет за послами некоторых из своих советников вместе с некоторыми придворными или рыцарями и велит им проводить к нему послов. Когда их приведут и они станут приближаться к государю, то принуждены бывают, по внушению советников, сойти с коней и сделать к государю несколько шагов пешком. Точно таким же образом провожали на охоте к нему и нас, и он ласково принял нас, причем сидел на разукрашенном коне, одет был в блестящее одеяние, без рукавиц, но с покрытой головой. Он протянул нам голую руку и стал говорить через толмача: «Мы выехали для своей забавы и позвали вас принять участие в нашей забаве и получить от этого какое-нибудь удовольствие. Поэтому садитесь на коней и следуйте за нами». Головным убором его служит так называемый у них колпак. Этот колпак с обеих сторон, и сзади, и спереди, имел как бы ожерелья, из которых золотые пластинки направлялись ввысь наподобие перьев и, сгибаясь, развевались вверх и вниз. Платье его было наподобие терлика и расшито золотыми нитями. На поясе, по обычаю их родины, висели у него два продолговатых ножичка и также продолговатый кинжал; на спине под поясом он имел особый вид оружия, напоминающий древнеримский цест; этим оружием они обычно пользуются на войне. Это — палка несколько длиннее локтя, к которой прибит кожаный ремень длиной в две пяди; на краю ремня находится или железная или медная булава, в виде какого-то обрубка. Но у государя этот обрубок со всех сторон украшен золотом. С правого бока его ехал изгнанный казанский царь, татарин, по имени Шиг-Алей, а с левого — два молодых князя. Один из них держал в правой руке секиру из слоновой кости, называемую ими топором и имеющую почти такой же вид, как изображаемый на венгерских золотых; у другого же была булава, также подобная венгерской, которую они называют шестопером, то есть имеющую шесть перьев. Царь Шиг-Алей был опоясан двойным колчаном: в одном были спрятаны стрелы, а в другом, так сказать, заключен лук. В поле находилось более трехсот всадников. Когда мы таким образом подвигались по полю, то государь несколько раз повелевал нам останавливаться то на одном, то на другом месте и иногда ближе подъезжать к нему. Затем, когда нас препроводили на место охоты, государь обратился к нам, говоря, что всякий раз, как он находится на охоте и забаве своей, у них существует обыкновение, по которому сам он и другие знатные люди собственноручно ведут охотничьих собак; то же самое советовал он сделать и нам. Затем он приставил к каждому из нас двух людей, каждый из которых вел собаку, чтобы мы пользовались ими для своей забавы. На это мы отвечали, что с благодарностью принимаем настоящую его милость и что тот же самый обычай существует и у наших земляков. К оговорке же этой он прибег потому, что собака у них считается животным нечистым и касаться ее голой рукой позорно. Меж тем в длинном ряду стояли почти сто человек, половина которых была одета в черный, другая в желтый цвет. Невдалеке от них остановились все другие всадники, препятствуя зайцам перебегать по той дороге и ускользать. Вначале никому не дозволялось спустить охотничью собаку, кроме царя Шиг-Алея и нас. Государь первый закричал охотнику, повелевая начинать; тот немедленно самым быстрым бегом помчался на коне к прочим охотникам, число которых было велико. Вслед за тем они кричат все в один голос и отпускают меделянских и ищейных собак. И подлинно, весьма приятно было слышать столько собак с их весьма разнообразным лаем.
У государя имеется огромное количество собак, и притом отличных. Одни, по имени курцы, употребляются только для травли зайцев, очень красивые с мохнатыми хвостами и ушами, вообще смелые, но непригодные к преследованию и бегу на более дальнее расстояние. Когда появляется заяц, то выпускают три, четыре, пять или более собак, и те отовсюду нападают на него. Когда собаки схватят зайца, то охотники поднимают крик и громко рукоплещут, как если бы пойман большой зверь. Если иногда зайцы выбегают не слишком скоро, то государь обычно тотчас же зовет кого-нибудь, кого он заметит среди кустарников с зайцем в мешке, и кричит ему: «Гуй, гуй», — этим возгласом он показывает, что надлежит выпустить зайца... Иногда зайцы выходят как будто сонные и прыгают среди собак, словно козлята и ягнята среди стада. Чья собака поймает больше, тот считается в тот день как бы совершившим выдающийся воинский подвиг. Главным образом сам государь открыто приветствует посла, собака которого схватила большее количество зайцев. Наконец, по окончании охоты все собрались и снесли вместе зайцев; затем их стали считать, а всего насчитано было около 300. Там были тогда лошади государя, но не в очень большом количестве и недостаточно красивые. Ибо, когда я участвовал в подобной забаве в первое посольство, я видел лошадей гораздо больше и красивее, в особенности из той породы, которую мы называем турецкими, а они аргамаками. С охоты государь отправился к одной деревянной башне, отстоящей от Москвы на пять тысяч шагов. Там разбито было несколько шатров: первый великий и обширный, наподобие дома, для государя, второй для царя Шиг-Алея, третий для нас, затем другие для других лиц и вещей. Когда нас проводили туда по чину и равным образом государь вошел в свой шатер, он переменил платье и тотчас позвал нас к себе. При нашем появлении он сидел на седалище из слоновой кости; с правой стороны его был Шиг-Алей, а мы сели напротив на месте, и в другое время назначенном для послов, когда их выслушивают или ведут с ними переговоры о делах. Ниже царя сидели известные князья и советники, а с левой стороны его младшие князья, которым государь выражает особое благоволение и милость. Итак, когда все расселись по местам, нам прежде всего поставили варенья (как они называют) из кишнеца, аниса и миндалей, затем орехи, миндаль и целую пирамиду сахара; служители держали это и подавали государю, царю[47] и нам, преклонив колена. Равным образом по обычаю давали и напитки, и государь изъявил свою милость (как он обычно это делает на обедах). В первое мое посольство мы на том месте и обедали. И когда среди обеда шатер случайно пошатнулся и упал на землю хлеб, который они именуют хлебом Пресвятой Девы и который они обычно чтут и даже вкушают как бы до известной степени священный, храня его, наконец, вообще в жилищах с почетом и на более возвышенном месте, то государь и другие были весьма сильно поражены этим случаем и стояли в ужасе. Тогда немедленно позван быт священник и с величайшим тщанием и благоговением стал собирать этот хлеб из травы. По окончании небольшого угощения и после принятия напитков, которые предложил нам государь, он отпустил нас со словами: «Теперь ступайте». После отпуска нас с почетом проводили до самых наших гостиниц. Есть у государя и другой род забавы, на который (как я узнал) он обычно приглашает других послов. Откармливают медведей в неком весьма обширном и нарочно для того устроенном доме; в этом помещении государь, взяв с собою послов, обычно устраивает игры. У него есть несколько людей самого низкого звания, которые по приказу и на глазах государя приступают с деревянными вилами к медведям и вызывают их на бой. Наконец, они сходятся, и если случайно раздраженные и разъяренные медведи поцарапают их, то эти люди бегут к государю с криком: «Государь, вот мы ранены!» На это государь отвечает: «Уходите, я окажу вам милость». Затем он велит лечить их и, кроме того, выдать им платья и несколько мер хлеба (Герберштейн, с. 209–213).
Другая особенная потеха есть бой с дикими медведями, которых ловят в ямах и тенетами и держат в железных клетках, пока царь не пожелает видеть это зрелище. Бой с медведем происходит следующим образом: в круг, обнесенный стеной, ставят человека, который должен возиться с медведем, как умеет, потому что бежать некуда. Когда спустят медведя, то он прямо идет на своего противника с открытой пастью. Если человек с первого раза дает промах и подпустит к себе медведя, то подвергается большой опасности; но как дикий медведь весьма свиреп, то это свойство дает перевес над ним охотнику. Нападая на человека, медведь поднимается обыкновенно на задние лапы и идет к нему с ревом и разинутой пастью. В это время, если охотник успеет ему всадить рогатину в грудь между двумя передними лапами (в чем обыкновенно успевает) и утвердить другой конец ее у ноги так, чтобы держать его по направлению к рылу медведя, то обыкновенно с одного раза сшибает его. Но часто случается, что охотник дает промах, и тогда лютый зверь или убивает, или раздирает его зубами и когтями на части. Если охотник хорошо выдержит бой с медведем, его ведут к царскому погребу, где он напивается допьяна в честь государя, и в этом вся его награда за то, что он жертвовал жизнью для потехи царской. Чтобы пользоваться этим удовольствием, царь содержит нескольких ловчих, определенных для ловли диких медведей. Травлей царь забавляется обыкновенно по праздникам (Флетчер, с. 121).
В этот же день, субботу на Масленице, царь устроил также на Москве-реке, покрытой льдом, травлю, в которой боролись между собой громадные английские и других пород собаки с белыми медведями из страны самоедов. Зрелище было крайне забавное, так как и те и другие часто не могли удержаться на ногах на сем скользком помосте. Вечером же царь ходил туда же смотреть на летающие потешные огни (Рейтенфельс, с. 98).
Двенадцатого декабря его величество со знатными своими выехал в поле, свита его была на испанских и турецких жеребцах, изобильно украшенных золотом и серебром. На царе было парчовое платье, на голове его алая шапка, усыпанная не только жемчугом, но и другими драгоценными каменьями. Царские придворные все были в парчовых платьях, ехали они перед царем в порядке по трое, впереди них шли стрельцы по пять в ряд; каждый стрелец нес пищаль на левом плече и фитиль на правой руке. В таком порядке они следовали на поле, где была установлена артиллерия.
До прибытия царя на поле там был сделан помост из небольших свай длиной в четверть мили; в 60 аршинах от этого помоста были поставлены кабаны льду в два фута толщиной и шесть футов высотой, во всю длину помоста. Как только царь прибыл на поле, стрельцы взошли на помост и разместились в порядке; когда же царь занял место, откуда он мог бы видеть всю артиллерию, стрельцы начали стрелять в ледяной ряд, как будто бы была стычка или битва, и не прекращали стрельбы до тех пор, пока не разбили и не повалили на землю все льдины.
После стрельцов стреляли в воздух греческим огнем, что представляет великолепное зрелище. Затем начали стрелять из пушек, начиная с самых маленьких и постепенно переходя к большим, и, наконец, из самых больших. Когда выстрелили из всех, пушки снова были заряжены, и стреляли в таком же порядке три раза, начиная с самых маленьких и кончая наибольшими. Заметьте, что еще до окончания стрельбы два дома, в которые стреляли, были разбиты вдребезги, несмотря на то, что они были прочно сделаны из дерева и набиты землей, имея по крайней мере 30 футов в ширину. По окончании этого торжества царь отправился домой в таком же порядке, в каком он прибыл на поле. Артиллерия ежегодно стреляет в декабре таким порядком (Неизвестный англичанин, с. 16–17).
В двух милях от города, близ рощи, предназначенной для охоты, среди обширного поля возвышался дом, весь обтянутый внутри пурпурными и златоткаными настенными коврами, а снаружи — красным сукном. С трех сторон устланные также драгоценными коврами крыльца в 12 ступеней вели к входу в него, а все это сооружение было ограждено на большом расстоянии кругом для сдерживания толпы деревянными перилами, обернутыми красной тканью, а около них также кругом стояли в большом количестве пушки; в виде как бы подкрепления была протянута еще цепь солдат. Недалеко от сего бросалась в глаза некая круглая, искусно из дерева выстроенная, с окнами во все стороны и обитая разноцветным шелком башня, в которой весело играли трубачи и литаврщики. Против царского престола было выстроено до пяти тысяч пехоты с развевающимися знаменами; между ею и выше описанным домом проходили знатные военачальники со своими конными отрядами, приветствуя царя низким наклонением головы, и, спешиваясь, представляли ему без замедления донесения о своем отряде, каждый особо. Богатое убранство солдат, бывших на этом смотре, хотя и уступало в изяществе убранству, употребляемому в Европе, но зато превосходило его дороговизной тканей и азиатской роскошью. Все зрители с изумлением останавливали взоры на всадниках, из которых исключительно состояло все это войско, не только из-за их блестящего, разнообразного оружия, но и вследствие красивого вида их одежд. За каждым из них вели разукрашенных коней без седоков, а в поводу, в сопровождении многочисленной свиты рабов. У коней не только грива, шея, голова, ноги, копыта блистали серебром, золотом и драгоценными камнями, но и уздечки, попоны, нахвостники и чепраки были до того отягчены драгоценностями, что лошади насилу могли двигаться (Рейтенфельс, с. 128, 129).
Царь во все первые три дня Пасхи занят приемом к целованию своей руки вельмож и прочих придворных. Вельможи и все, старающиеся добиться для себя их положения исправлением придворных должностей, подносят ему несколько собольих мехов вместе с хлебом и солью, но, удержав у себя хлеб и соль, все другое он отдает им назад с благодарностью.
Прочие подходят к нему без подарков и, целуя его сжатую в кулак правую руку, подставляют ему свой, тоже правый, в который и опускает он из кулака по два яйца каждому (Майерберг, с. 46).
Когда кто-либо царской крови умирает, то он почти в самый день смерти хоронится в соборе Св. Архангела Михаила без многовещательной надгробной надписи, без дорогих курений, в простом неукрашенном гробу. Оставшиеся в живых родственники и домашние его в изорванных темных одеждах оплакивают его и за время, назначенное для скорби, отращивают себе волосы. Состоящие при дворе женщины провожают покойника до могилы с непрерывающимися воплями, усердно проливая слезы, с распущенными в беспорядке волосами, непокрытой головой и неумолкаемыми похоронными песнями. Сам царь удаляется во внутренние покои и, облекшись в поношенную одежду, предается тяжкой печали, пока понемногу, выслушивая утешение друзей, не вернет себе прежнего спокойного состояния духа. Во все это время он оказывает бедным многие благодеяния: подает милостыню, отпускает рабов на волю, освобождает заключенных в темницах и военнопленных и назначает своим подданным либо облегчение в налогах, либо полное освобождение от них (Рейтенфельс, с. 91).
Задумав жениться, московские государи, по обычаю, делают выбор из всех молодых девушек в целом царстве и велят привести к себе всех, особенно отличающихся своей наружностью и душевными качествами. Потом они приказывают сведущим людям и надежным женщинам осмотреть их, и притом с такою тщательностью, что им дозволяется ощупать и исследовать даже более сокровенное. А затем уже после долгого мучительного ожидания родителей достойной брака с царем признается та из них, которая придется по душе государю. А остальные из девиц, состязавшихся в первенстве в красоте, целомудрии и нравственности, часто в тот же самый день в угоду государям выходят замуж за вельмож и воинов. Таким образом, в силу того, что государи пренебрегают славными отпрысками царского рода, на высоту царственного ложа под покровительством красоты взбираются по большей части девушки невысокого звания, как мы видим это в обычае и у турок-оттоманов (Павел Иовий, с. 273–274).
Дома царицы проводят всю жизнь уединенно на женской половине в обществе благородных девиц и женщин, и никому из нашего брата, мужчин, кроме весьма немногих прислужников, не дозволяется видеть их, ни разговаривать с ними. Мало того, они обыкновенно не могут набирать себе по собственному желанию боярынь из общего числа знатных женщин. С царем они редко садятся за один стол и для препровождения времени и развлечения занимаются лишь вышиванием золотом или больше приготовлением притираний (Рейтенфельс, с. 83).
Раз, когда царица лежала больная в постели, она пожелала принять приглашенного врача в своей спальне, сумрачной по случаю завешенных окон, чтобы ему было не видать ее, и подали ему для исследования правую руку, покрыв сначала жилу у нее самой тонкой тканью, а то обнаженную он мог бы осквернить своим прикосновением. Когда она пожелает выехать пользоваться воздухом, ее везут в закрытой карете или санях, смотря по времени года... А при выходах в церковь она ходит туда из дворца сенями, закрытыми со всех сторон, чтобы случайно не осквернил ее грубый взгляд прохожих; в торжественные дни или в обыкновенные праздники идущая позади нее знатная девица держит над головой ее круглый зонт, привешенный на приделанной к нему длинной рукоятке. В самые большие праздники, когда надевает венец, четыре таких же девицы носят над ней длинный зонт, под которым между ней и идущими впереди ее царскими сестрами мамки, обреченные на монастырь в случае смерти их питомцев, несут детей обоего пола, пока они еще не подросли. Впереди нее всегда идут несколько благородных девиц, держащих восковые свечи в темную пору; если она намерена служить панихиду по душам усопших, вместе с девицами идет вдова из знатных, несущая в протянутой вперед руке небольшой серебряный сосуд с медом, пшеном, смоквами и сахаром, называемый кутьею, чтобы поставить ее на гробнице (Майерберг, с. 172–173).
Когда царицы проезжают по городу, среди народа, в каретах или едут за город, то они до того окутаны покрывалами, что ни их не видно, ни сами они ничего не видят. Поэтому обыкновенно устраивают так, что они совершают свои поездки большей частью либо рано утром, либо поздно вечером, причем впереди едут несколько солдат, не подпускающие встречных по пути близко к каретам. Кареты, в которых ездят царские супруги, обиты красным сукном, и везут их большей частью восемь белых, как снег, лошадей, украшенных нагрудниками и нахвостниками из красного шелка, а по бокам едет длинный ряд телохранителей (Рейтенфельс, с. 82–83).
Пятнадцатого числа великий князь возвратился с супругой домой. За великим князем ехали его бояре и придворные, за великой княгиней 36 ее боярынь и девушек в красных одеждах и белых шапочках, от которых вдоль спины висели длинные красные шнурки. Вокруг шеи у них были белые покрывала, сами же они были нарумянены очень заметно. Они ехали верхом на лошадях, как мужчины (Олеарий, с. 95).
Детей царя не пускают ни на какие торжественные и многолюдные собрания, живут они во внутренних помещениях дворца, куда никто не смеет проникнуть, кроме лиц, на попечении коих они находятся. Способ воспитания у них почти тот же, что у всех азиатских народов. Наружу они выходят не иначе, как после того, как удалят всех, могущих попасть им навстречу, и закрытые со всех сторон распущенными зонтами. На девятнадцатом лишь году от роду (русские в этом возрасте становятся совершеннолетними) может являться народу лишь тот царевич, который в будущем имеет наследовать престол от отца. Остальные же, равно как и дочери, обречены на вечное проживание в монастыре. В настоящее время на это смотрят уже более правильно, нежели прежде, и дети ежедневно в определенные часы упражняются в разных играх, либо в езде верхом, либо в стрельбе из лука. Зимой им устраивают деревянные горы и посыпают их снегом; с них они быстро, но плавно, скатываются на санях или в лубочных корытцах, палкой направляя их. Танцы, кулачные бои и другие распространенные у нас благороднейшие упражнения у русских не допускаются вовсе. В так называемые шахматы, знаменитую персидскую игру, по названию и ходу своему поистине царскую, они играют ежедневно и очень искусно, развивая ей свой ум до удивительной степени. Науками общеобразовательными они, даже самым поверхностным образом, не занимаются, кроме всеобщего краткого политического обозрения, ибо наставники их обучают исключительно только одному уменью читать, писать и считать и знакомят их с состоянием собственной страны и других соседних держав, чего-де должно им ожидать и чего опасаться. Главное внимание в этих занятиях обращается на то, чтобы дети точнее изучали язык и нравы разнообразных своих подданных, привыкали неуклонно следовать старинным обычаям и ревностно оберегать веру, причем все это для них, безусловно, обязательно (Рейтенфельс, с. 84, 85).
Жилые городские дома (за исключением принадлежащих большим боярам и богатейшим из купцов и немцев, которые на дворах своих имеют каменные палаты) все построены из дерева, из положенных друг на друга (на концах крестообразно) сосновых и еловых балок. Крыши на домах делаются из теса, поверх которого настилается березовая кора, а иногда и дерн, отчего бывают частые большие пожары, так что не проходит не только месяца, но даже недели, чтобы не сгорело несколько домов, а иногда, при сильном ветре, и целых улиц (Олеарий, с. 107).
Дома их деревянные, без извести и камня, построены весьма плотно и тепло из сосновых бревен, которые кладутся одно на другое и скрепляются по углам связями. Между бревнами кладут мох (его собирают в большом изобилии в лесах) для предохранения от действия наружного воздуха. Каждый дом имеет лестницу, ведущую в комнаты со двора или с улицы, как в Шотландии. Деревянная постройка для русских, по-видимому, гораздо удобнее, нежели каменная или кирпичная, потому что в последних больше сырости и они холоднее, чем деревянные дома, особенно из сухого соснового леса, который больше дает тепла. Провидение наградило их лесами в таком изобилии, что можно выстроить порядочный дом рублей за двадцать, или за тридцать, или немного более, даже там, где мало леса. Неудобны же деревянные строения особенно тем, что подвергаются опасности сгореть; пожары там случаются очень часто и бывают очень страшны по причине сухости и смолы, заключающейся в дереве, которое, раз загоревшись, пытает подобно факелу, так что трудно бывает потушить огонь, пока все не сгорит (Флетчер, с. 118–119).
Дома в Московии мало украшают и мало обращают на них внимания; воздвигая их, не прибегают к разного рода ухищрениям и отделкам. Но, пренебрегая каменными домами, они совершенно справедливо полагают, что гораздо здоровее по причине сильных и постоянных холодов запираться, подобно татарам и китайцам, в деревянные. Простой народ выводит дома лишь в один ярус, остальные же выше двух. Многие дома даже среди города, не имея дымовых труб, выпускают дым через крайне узкие окна и не заключают в своих стенах ничего другого, кроме печи для варки пищи, стола со скамьями и небольшой иконы какого-нибудь святого. Бояре живут также очень тесно и в деревянных тоже, по большей части, домах, а рабы укрываются в маленьких, расположенных на том же дворе, вокруг дома их господина, домиках, кои в других странах были бы сочтены за свиные хлевы. У ворот они воздвигают небольшие деревянные башенки, где рабы обыкновенно держат стражу и извещают о каждом часе ночи ударами дубины по бревнам. Богатые люди присоединяют к городским домам своим садики, засаженные пахучими растениями, и бани, в которых они чуть не ежедневно моются и сильно потеют, причем хлещут себя березовыми вениками. Такого же рода бани существуют и общественные, назначенные для пользования тому и другому полу, где за небольшую плату их владельцу народ моется по крайней мере два раза в неделю, и откуда люди часто из сильнейшего жара выбегают на реку или на снег для охлаждения без всякого вреда для их голого тела. Ворота, ведущие во двор около дома, они строят высокими и широкими, дабы хоть этим выказать свое великолепие. Крыши деревянные или соломенные, промазанные глиною (Рейтенфельс, с. 153).
Дом для нашего помещения отведен был довольно просторный и каменный, а это редкость в Москве, потому что большинство московитян живет в деревянных. Только несколько лет назад многие из них стали строить себе дома из кирпича, либо из тщеславия, либо для того, чтобы безопаснее жить в них от частых пожаров; вместе с тем строят себе спальни из сосновых бревен, а для связи их прошивают мхом, говоря, что известка всегда имеет вредное свойство для здоровья, что и правда. Тамошние зимние холода имеют такую пронзительную силу, что пробираются сквозь самые толстые каменные стены вместе с сыростью и, замораживая ее, покрывают снеговой корой: это видал я много раз сам (Майерберг, с. 60–61).
Что касается их палат, находящихся в этом городе, то большая часть их новые, из камня и кирпича и построены по образцу немецких франков, у которых научились теперь строить московиты. Мы дивились на их красоту, украшения, прочность, архитектуру, изящество, множество окон и колонн с резьбой, кои по сторонам окон, на высоту их этажей, как будто они крепости, на их огромные башни, на обильную раскраску разноцветными красками снаружи и внутри: кажется, как будто это действительно куски разноцветного мрамора или тонкая мозаика.
Все их постройки делаются с известковым раствором, как в нашей стране древние возводили свои сооружения. Известь разводят с водой и кладут в нее просеянный песок, и только; смочив кирпич водой, погружают его в известковый раствор. Когда сложат обе стороны стены на некоторую высоту, заполняют (промежуток) битым кирпичом, на который наливают этот раствор, пока не наполнится; не проходит часа, как все сплачивается друг с другом и становится одним куском. Каменщики могут строить не более шести месяцев в году, с половины апреля, как растает лед, до конца октября.
Обыкновенно все строения в этом городе скреплены огромными железными связями внутри и снаружи; все двери и окна деланы тоже из чистого железа — работа удивительная. Над верхней площадкой каждой лестницы воздвигают купол на четырех столбах с четырьмя арками, в середине каждой арки выступ арочный, утвержденный прямо, с удивительным искусством: обтесывают камень в очень красивую форму и, просверлив его, пропускают сквозь него железный шест с двумя ветвями на концах, заклепывают их и заканчивают стройку над этим камнем, который представляется великим чудом, ибо висит в середине, спускаясь прямо (Павел Алеппский, с. 33–34, вып. III).
Дома в этом городе, как и в прочих городах и селениях, небольшие и дурно расположены, без всякого удобства и надлежащего устройства. Во-первых, большая изба, где едят, работают, одним словом, делают все; в ней находится печь, нагревающая избу, и на этой печи обыкновенно ложится спать все семейство; между тем не придет им в голову хотя бы провести дымовую трубу; а то дают распространяться дыму по избе, выпуская его только через двери и окна, так что немалое наказание там оставаться (Барберини, с. 10).
Дома знатных и городских жителей малы и по большей части крытые соломой. Все комнаты, которые мы видели в Московии, печей не имеют. Так как у них печи бывают только для приготовления пищи и хлеба, то все наполняется дымом; а как люди и скот находятся вместе, то все очень грязно. Вместо окон они употребляют льняной холст, пропитанный маслом для того, чтобы туда проникало больше света, либо бычьи пузыри, потому что стекла у них совсем нет (Даниил, принц из Бухова, с. 69).
В доме каждого из них есть чудесная изящная церковь, и каждый тщеславится перед другими ее красотой и наружным и внутренним ее расписанием; при всякой церкви три или четыре священника, кои состоят исключительно при боярине и его семействе, получая от него содержание и одежду. Каждый вельможа ежедневно, в течение всего года, отправляется к царю не раньше, как священник прочтет положенные молитвы... У всякого в доме имеется бесчисленное множество икон, украшенных золотом, серебром и драгоценными каменьями, и не только внутри домов, но и за всеми дверями, даже за воротами домов; и это бывает не у одних бояр, но и у крестьян в селах. Они зажигают перед каждой иконой по свечке утром и вечером; знатные же люди зажигают не только свечи, но имеют подсвечники с большими медными сосудами наверху, кои наполняют воском и вставляют в них фитили, которые горят ночью и днем в течение долгого времени (Павел Алеппский, с. 31, 32, вып. III).
Но кроме образов святых во всей Московии нельзя видеть других изображений. А изваяний ровно нет никаких, так что память дедов и внуков, а часто и родителей у детей погибает разом с их смертью. На крыльцах домов тоже не ставят никаких изваяний, представляющих предков, славных знаменитыми делами, не вешают по стенам комнат и их изображений, которые служили бы побуждением к добродетели для потомков и воспламеняли в них благородное соревнование (Майерберг, с. 51).
Большая часть русских, особенно из простонародья, расходует на свое житье-бытье весьма мало. Как жилища их плохи и бедны, точно так и запасы, и домашняя утварь, находящаяся в этих жилищах, крайне ничтожны и не обильны, хотя и достаточны для них. У большей части хозяев найдется три-четыре глиняных горшка и столько же глиняных или деревянных блюд; редко встретишь оловянную, а тем более серебряную посуду, и то разве одну чарку для водки или меду. Русские не привыкли также прилагать труд держать чище свою посуду или полировать ее. Даже и в великокняжеской оловянной и серебряной посуде, на которой подавались кушанья посланникам, попадалась почерневшая и помятая, точно посуда та и кружки принадлежали какой-нибудь ленивой хозяйке, которая целый год, а может быть, и никогда их не чистила. Поэтому-то ни в одном доме, ни у богатых, ни у бедных людей, посуда не расставляется как украшение, и видны одни голые стены, которые у знатных только обиваются плетеной рогожей, да пара живописных святых [образов]. Пуховики из перьев редко у кого бывают, большинство же не употребляет никаких перин и спит на подушках, на соломе, рогоже или на своей одежде. Места для спанья у них — обыкновенно лавки, а зимой, как и у жителей Ливонии, — печи; в этих печах они готовят себе кушанье, а вверху устраивают гладкие площадки, на которых и спят все повадкой: муж, жена, дети, слуги и девицы. Под печью и лавками, по селениям, видали мы в некоторых избах свиней и кур (Олеарий, с. 193–194).
Столовые в этой стране, которые называют палатками, бывают четырехугольные, с одним только столбом посредине, будет ли строение из камня или строганого дерева. Вокруг столба имеются полки в виде ступенек, одна над другой, покрытые материями. На каждую ступень ставят серебряные вызолоченные кубки разных видов и форм, большие и малые, и чаши восьмигранные, круглые и продолговатые, как корабль. При каждом обнесении присутствующих потчуют из новой посуды (Павел Алеппский, с. 26, вып. III).
Домашняя утварь их весьма малочисленна и не изящна. Несколько ложек — роговых, деревянных или оловянных, нож, глиняные кастрюли и горшки, подойник, солонка да стол без тарелок и скатерти — вот весь столовый прибор их (Рейтенфельс, с. 152).
Знатные очень часто ставят на своих столах деревянные чаши и стаканы, которые, однако, монахи в некоторых монастырях делают весьма изящно и искусно украшают кругом золотом. Оловянные сосуды у них очень редки, умалчиваю о других, более дорогих. Однако всякий из бояр или знатных держит у себя серебряную чарку, которую всем подносит выпить с водкой, в какое бы время дня то ни случилось. Если бы они были хотя бы несколько людьми образованными и если бы им была по сердцу жизнь более человеческая, то они с небольшими издержками могли бы жить пышно (Даниил, принц из Бухова, с. 68).
Обыкновенный образ жизни московитян, даже и знатных, никогда не нарушает правил умеренности. На длинный и узкий стол, покрытый скатертью из плохого льна, ставятся уксусница, перечница и солонка. Каждому из обедающих кладут ложку и хлеб, но только не всегда, а тарелки, салфетки, ножи и вилки не кладутся никому, кроме знатных. Потом подаются кушанья, каждое порознь, одно за другим и во множестве, если много гостей; блюда одинакового вида у всех почти знатных и других людей побогаче оловянные, так же, как и весь столовый прибор, и по неряшеству прислуги запачканные. Начало обеда делает водка. Первую подачу кушанья составляет холодная вареная говядина, приправленная уксусом и сырым луком. Другие потом кушанья подаются либо вареные, либо жареные, либо с подливой, но ни в одном нет недостатка в больших приемах чеснока и лука, которые у московитян самые изысканные возбуждающие вкус средства. Тут уж, наверное, нет ничего поварского, никаких изделий кухмистерского искусства, которое изгнано из всей Московии. Со всем тем на эти кушанья они напускаются с такою жадностью, что скорее пожирают, нежели едят. Обглодавши все мясо кругом какой-нибудь кости, они бросают ее обглоданную опять в то же блюдо, из которого взяли ее с мясом; туда же, потряхивая рукой, отряхают и приставшую к пальцам слюну, которая отделилась во рту от глоданья и смешалась с подливой. Напитки у них разные: вино, пиво, которое пьют редко, всякие меды в более частом употреблении и водка, составляющая начало и конец обеда. Для этих напитков назначены и разные, особенные для каждого сосуды: братины, кубки, кружки, чаши, стопы, рюмки, чарки, стаканы, все большей частью оловянные или деревянные, редко серебряные, да и те почерневшие и грязные, потому что забота, чтобы они не истерлись, не позволяет московитянам их чистить. Когда же захотят дать пир друзьям, тогда выставляют напоказ все, что есть у них; считают, что пир не пышно устроен или не искусно приготовлен, если вместе с мясом и птицей не подано будет множества блюд с разной рыбой, за которую московитяне, хотя и из грубой роскоши, платят дорого. Впрочем, они не с таким тонким вкусом, чтобы бросать эту рыбу или брезговать ею, если она, по обыкновению, и испортилась. О сладких закусках после обеда московитянам и заботы нет, потому что пока еще придет пора подавать их, они больше уже не находят для них места у себя в желудках, раздувшихся от начинки пищей. Предел питью полагает одно опьянение, и никто не выходит из столовой, если его не вынесут. В продолжение стола вдруг разражаются самой звонкой отрыжкой с отвратительным запахом непереваренной смеси чеснока, лука, редьки и водки, и эта отрыжка с позволения стоиков, представляющих полную свободу ей и чревобесию, сливаясь с громозвучными испарениями их желудков, обдает окружающих самым вредным спертым смрадом. Носовой платок держат не в кармане, а в шапке, но за столом сидят с открытыми головами, так что когда нужно бывает высморкаться, за отсутствием платка, должность его исправляют пальцы, которые вместе с ноздрями вытирают потом скатертью. Речи разговаривающих, как людей не образованных никакой школой или грамотностью, — решительный вздор, очень часто оскорбляющий порядочный слух. Злословие, восхищение самыми мерзкими делами или наглым хвастовством, которое порочит честное имя других, составляют замечательные изречения и остроты многих речей. Иной раз на этих пирах не бывает недостатка и в подарках своего рода. Всегда входит в столовую и жена хозяина в самой нарядной телогрее и во всем женском убранстве в сопровождении двух или многих прислужниц; она подает знатнейшему из собеседников чару водки, омочив в ней края своих губ. А пока пьет он, она поспешно уходит в свою комнату, надевает на себя другую телогрею и тотчас же приходит назад, для исполнения такой же обязанности к другому собеседнику. Повторив этот обряд с каждым из прочих гостей, потом она всегда становится у передней стены; стоя там с опущенными на пол глазами и сложив по бокам свешенные вниз руки, она отдает терпеливые уста поцелуям собеседников, которые подходят к ней по степени своего достоинства и от которых так и разит неприятным запахом всего, что они ели и пили (Майерберг, с. 35–37).
...Пока мы там находились, нас не посещал никто, кроме дряхлых двух бояр, которые сначала изображали величайшую важность, но, поскольку они были людьми необразованными, нельзя не сказать о том, каким образом они вели себя у нас, чтобы образованные люди узнали, сколь велико их варварство и сколь грубы и неотесанны эти подмастерья и ослы.
Девятнадцатого числа месяца июля, к вечеру они появились у нас перед обедом и направились к нашему столу. После того как они как следует наелись и выпили по своему обычаю много меда, к столу был подан сыр. Увидев и отведав его, они попросили дать [его] им, что мы позволили. Они сразу же отдали его слугам, чтобы [те его] берегли. После этого был подан десерт, сахар, гранаты, финики, фиги, [кушанья], пряность, имбирь и прочее того же рода, все привезенное из Дании. Они съели из этого, сколько могли, а то, что осталось в мисках, взяли и спрятали себе в кушаки; суп же они ели, вызывая у нас отвращение, слизывая его с пальцев, так что нас чуть не рвало, как мальчишки или нищие, принимающие пищу у порога. Хотя у них в изобилии было для насыщения пива и меда, тем не менее они не довольствовались напитками подобного рода, но пожелали получить от нас наши напитки, рейнское вино или вино другого рода, что и было сделано, им было подано красное вино «алекант». Отведав его, они выпили друг за друга «с поцелуем», то есть, подняв бокалы, они поцеловались (Яков Ульфельд, с. 15–16).
Во всей Московии крестьяне голод утоляют хлебом пшеничным, ржаным, бобами с чесноком, а жажду — водой, в которой заквашена мука, или свежей, зачерпнутой из колодца или из реки. При таком скудном питании они жадно, как никто другой, пьют водку, считая ее нектаром, средством для согревания и лекарством от всех болезней. Когда они захотят устроить роскошный пир, то варят похлебку из воды и нескольких изрезанных листов капусты; в случае, если это блюдо им не приходится по вкусу, то они наливают в него много кислого молока. Они доят коров, с которыми живут вместе в одной избушке только ради этого, не умея совершенно готовить сыр, хотя бы в малом количестве. Коровье масло (которое они готовят также жидким, так что оно никогда не твердеет) они отдают в пользу своих господ (Рейтенфельс, с. 138).
Здесь очень много бедного люду, среди которого ежедневно умирают от недостатка пищи, так что жалко смотреть на это. В непродолжительное время, в эти два года, было похоронено до 80 лиц молодых и стариков, умерших исключительно от недостатка еды; имей они достаточно соломы и воды, они бы как-нибудь перебились; очень многие вынуждены высушивать солому, утрамбовывать ее, делать из нее хлеб или есть ее вместо хлеба. Летом они порядочно перебиваются злаками, травами, кореньями; древесная кора — вкусная для них пища. Нет народа в свете, думаю, который жил бы так нищенски, как живут здесь бедняки. Громадное большинство людей, обеспеченных и имеющих возможность помогать нуждающимся, так беспощадно, что нисколько не заботится, сколько народу помирает на улицах от голода.
Много здесь разных злокачественных болезней; лучшее лекарство от некоторых из них, думают здесь, чаще ходить в баню, так что здесь каждый хозяин имеет собственную баню, которую топит обыкновенно дважды в неделю; там моются и парятся все домочадцы (Неизвестный англичанин, с. 28–29).
Едят московитяне так много, что после обеда они вынуждены спать часа три и тотчас после ужина ложиться спать.
Зато они встают весьма рано. Даже и в походах каждый солдат, не исключая и стражи, непременно спит после обеда. Летом, в полдень, они совершенно раздеваются, купаются и сидят в таком виде. Дождя они не любят, и дождь у них идет редко. Они носят шапки и при встрече с приятелем каждый крестится, после чего они жмут друг другу руку (Невилль, с. 270).
Во все время двенадцатимесячного самого скучного нашего пребывания в Москве я с любопытством заметил, что там люди знатные и дворяне позажиточнее пользуются мягкими постелями... подушки, изголовья и перины набиваются самым нежным лебяжьим пухом, так как лебедей там изобилие. Однако же все эти вещи не льняные, но у одних из шерстяной, у некоторых из шелковой ткани, смотря по состоянию, и кладутся на приделанной к стене лавке, к которой плотно придвигают подвижную и изнутри задергивают растянутым над постелью занавесом, из трех разрезных полос. Стены у многих голые, если замысловатые пауки не заплетут их своим тканьем. У немногих почистоплотнее обиты золоченой и расписанной кожей, бельгийской работы, однако ж довольно неряшливо.
А простой народ, не только бедняки, нищие и люди, поддерживающие свою убогую жизнь заработками, но и купцы очень далеки от какой бы то ни было неги в своем быту. Растянувшись на тюфяке, набитом шерстью или соломой, многие даже на голой лавке, или кровати, или на полатях, храпят во всю ивановскую (Майерберг, с. 78).
Московитяне, всегда пропахшие чесноком и луком, все без различия ходят часто в бани и, закаленные привычкой, подвергают себя без перемежки влиянию чрезвычайного жара и стужи, без всякого вреда для здоровья... Все в поту, вызванном сильным жаром бани, они растягиваются на полках и стараются сечь и хлестать себя еловыми ветками до тех пор, пока разгоряченная кровь, протекши к коже, не подденет под нее розового чехла. И тогда они выбегают совсем нагие из бани к речке, которая, по обыкновению, течет или разливается очень близко оттуда, и обливаются. Либо когда суровая зима затянет льдом воду, которая оттого и откажется исполнять для них свою обязанность, они прибегают к снегу и после долгого натирания им, будто мылом, возвращаются в банный жар, а потом опять бегут туда же и повторяют эти крайности без всякой перемежки, но и без вреда для себя, сколько им будет угодно. В общественных банях бывают в большом числе и женщины простого звания; но хотя моются там отдельно от мужчин за перегородкой, однако совсем нагие входят в одну дверь с ними, а если какой-нибудь придет такая охота, она остановится на ее пороге да и не стыдится разговаривать при посторонних с мужем, который моется с самой вздорной болтовней. Да даже и сами они, вызвавши кровь таким же, как и мужья их сечением и хлестанием в кадке, тоже бегут к ближней реке, смешавшись с мужчинами, и нисколько не считая за важность выставлять их нахальным взглядам свою натуру, возбуждающую любострастие (Майерберг, с. 85–86).
Бояре одеваются таким образом. Во-первых, на голову надевают тафью, или небольшую ночную шапочку, которая закрывает немного более маковки и обыкновенно богато вышита шелком и золотом и украшена жемчугом и драгоценными каменьями. Волосы на голове стригут плотно до самой кожи; кроме того, когда кто бывает в опале у царя, тогда отращивает он волосы до плеч, закрывая ими лицо, как можно уродливее и безобразнее. Сверх тафьи носят большую шапку из меха чернобурой лисицы (почитаемого за лучший мех) с парою или длинною тульею, которая возвышается из меховой опушки наподобие персидской или вавилонской шапки. На шею (всегда голую) надевается ожерелье из жемчуга и драгоценных камней, шириной в три и четыре пальца. Сверх рубахи, изукрашенной шитьем (потому что летом они дома носят ее одну), надевается зипун, или легкая шелковая одежда, длиной до колен, которая застегивается спереди, и потом кафтан, или узкое застегнутое платье, с персидским кушаком, на котором вешают ножи и ложку. Кафтаны шьются обыкновенно из золотой парчи и спускаются до самых лодыжек. Сверх кафтана надевают распашное платье из дорогой шелковой материи, подбитое мехом и обшитое золотым галуном: оно называется ферязью. Другая верхняя одежда из камлота или подобной материи есть охабень, весьма длинный, с рукавами и воротником, украшенным каменьями и жемчугом. При выходе из дома набрасывается сверх всей этой одежды (которая очень легка, хотя состоит из нескольких платьев) так называемая однорядка, похожая на охабень, с той разницей, что шьется без воротника; она бывает обыкновенно из тонкого сукна или камлота. Сапоги, которые носят с заправленными в них онучками (вместо носков), делаются из персидской кожи, называемой «сафьян», и вышиваются жемчугом. Нижнее платье обыкновенно из золотой парчи. Со двора они всегда выезжают верхом, хотя бы на самое близкое расстояние, что соблюдается и боярскими [детьми], или дворянами.
Боярские дети, или дворяне, одеваются точно так же, употребляя только другую материю на платья, но кафтан или нижнее платье и у них бывают иногда из золотой парчи, а прочее платье суконное или шелковое.
Благородные женщины (называемые женами боярскими) носят на голове тафтяную повязку (обыкновенно красную), а сверх нее шлык, называемый науруз, белого цвета. Сверх этого шлыка надевают шапку (в виде головного убора из золотой парчи), называемую шапкой земской, с богатой меховой опушкой, с жемчугом и каменьями, но с недавнего времени перестали унизывать шапки жемчугом, потому что жены дьяков и купеческие стали подражать им. В ушах носят серьги в два дюйма и более, золотые с рубинами, сапфирами или другими драгоценными каменьями. Летом часто надевают покрывало из тонкого белого полотна или батиста, завязываемое у подбородка, с двумя длинными висящими кистями. Все покрывало густо унизано дорогим жемчугом. Когда выезжают верхом или выходят со двора в дождливую погоду, то надевают белые шляпы с цветными завязками (называемые шляпами земскими). На шее носят ожерелье, в три и четыре пальца шириною, украшенное дорогим жемчугом и драгоценными камнями. Верхняя одежда широкая, называемая опашень, обыкновенно красная, с пышными и полными рукавами, висящими до земли, застегивается спереди большими золотыми или, по крайней мере, серебряными вызолоченными пуговицами, величиной почти с грецкий орех. Сверху, под воротником, к ней пришит еще другой большой широкий воротник из дорогого меха, который вшит почти до половины спины. Под опашнем, или верхней одеждой, носят другую, называемую летником, шитую спереди без разреза, с большими широкими рукавами, коих половина до локтя делается обыкновенно из золотой парчи, под нею же ферязь земскую, которая надевается свободно и застегивается до самых ног. На руках носят весьма красивое запястье, шириною пальца в два, из жемчуга и дорогих каменьев. У всех на ногах сапожки из белой, желтой, голубой или другой цветной кожи, вышитые жемчугом. Такова парадная одежда знатных женщин в России.
Платье простых дворянских жен отличается только материей, но покрой один и тот же.
Что касается до мужиков и жен их, то они одеваются очень бедно: мужчина ходит в однорядке, или широком платье, которое спускается до самых пят и подпоясано кушаком, из грубого белого или синего сукна, с надетою под ним шубой или длинным меховым или овчинным камзолом, в меховой шапке и в сапогах. У мужиков победнее однорядки из коровьей шкуры. Так одеваются они зимой. Летом обыкновенно не носят они ничего, кроме рубахи на теле и сапог на ногах. Женщина, когда она хочет нарядиться, надевает красное или синее платье и под ним теплую меховую шубу зимой, а летом только две рубахи (ибо так они их называют) одна на другую, и дома, и выходя со двора. На голове носят шапки из какой-нибудь цветной материи, многие также из бархата или золотой парчи, но большей частью повязки. Без серег серебряных или из другого металла и без креста на шее вы не увидите ни одной русской женщины, ни замужней, ни девицы (Флетчер, с. 125–127).
Наряд их однообразен. Мужчины ходят в длинных свитках водянисто-пепельного цвета, с рукавами, почти в три фута; очень многие, кто побогаче, сбирают их складками на локтях; носят высокие шапки; волосы, подобно жидам, подстригают; бороду вообще рыжую не бреют, подпоясываются кушаком, отчего и бывают толстобрюхи. Сапоги носят из турецкой кожи желтой, голубой, а то и зеленой, подешевле из черной, плотно и ловко обтягивающие ноги. Женщины среднего сословия носят шелковую одежду, большей частью желтого цвета, с длинными рукавами, которые либо волочатся по земле, либо собираются в складки на локтях; без них редкая обойдется — иначе ее сочтут лишенной лучшего украшения. По праздникам надевают они верхнюю одежду, обшитую всюду галунами на манер наших жидовок в шабаше, тоже со спускающимися вниз рукавами. Голову покрывают шапками, наподобие шляпы, сверху круглыми, со скошенной в четыре рога опушкой, на которую ради приличия накидывают еще персидское покрывало, закрывая им лицо. Однако прочую одежду на теле совсем не стягивают, отчего и бывают чудовищной толщины (Таннер, с. 101–102).
Женщины в стране московитов красивы лицом и очень миловидны; их дети походят на детей франков, но более румяны. Головной убор женщин — маленькая грузинская шапочка с отвороченными краями, подбитая ватой; таков убор крестьянок. В больших селениях и городах сверх этой шапочки надевают колпак с чудесным черным мехом, под которым скрываются все волосы, так что шея женщины остается на виду, нескрытой. Девицы в стране московитов носят на голове род очень высокой шапки с меховым отворотом. Что касается убора жен богатых людей, то они носят колпаки, расшитые золотом, украшенные драгоценностями, или же из материи с прекрасным черным мехом, лисьим, или иным с длинным черным волосом, быть может, в пядь длиною. Одежда мужчины по мерке человека, ни больше ни меньше, и непременно с пуговицами и тонкими петлицами, застегнутыми сверху донизу, которые делаются на разрезах на полах. Волосы на голове они бреют только раз в год (Павел Алеппский, с. 128, 129, вып. II).
Все они имеют сходное одеяние или телесное убранство; кафтаны они носят длинные, без складок, с очень узкими рукавами почти на венгерский лад; при этом христиане носят узелки, которыми застегивается грудь на правой стороне, а татары, имеющие очень похожее одеяние, — на левой. Сапоги они носят цо большей части красные и притом очень короткие, так что они не доходят до колен, а подошвы у них подбиты железными гвоздиками. Рубашки у всех почти разукрашены около шеи разными цветами; застегивают их запястьями или шариками серебряными или медными вызолоченными, присоединяя ради украшения жемчуг. Они подпоясываются отнюдь не по животу, но по бедрам и даже отпускают пояс до паха, чтобы живот больше выдавался (Герберштейн, с. 80).
Молодые люди обоего пола одеваются по-своему. Парни ходят в коротких кафтанах пепельного цвета, не доходящих до колен; чтобы быть тонкими и проворными, они крепко подпоясываются; к бедру привешивают длинный нож в ножнах (сабли, называемые чечуги, позволяется носить только солдатам), коим в ссорах нередко распарывают животы друг другу. Шею тоже украшают ожерельем, шириной в три пальца, унизанным жемчужинами; в руке носят палку, по-ихнему тарволку[48]. Девицы, более чем замужние, сбирая в складки рукава рубашки, носят длинные голубого цвета платья с рукавами, по обыкновению волочащимися по земле. Волосы, подобно нашим жидовкам, расчесывают на две стороны, с широкими повязками и с заплетенными двумя лентами на конце. На лоб (который немилосердно румянят, как и все лицо) привешивают украшенный сверкающими звездочками и жемчужинами ободок (Таннер, с. 102).
Повседневная одежда московитян, даже и знатных, не расстроит очень состояния. Весьма узкое исподнее платье из дешевого сукна да шелковый, немного не достающий до икр зипун и надетый сверх него кафтан с длинными рукавами, летом из зуфи[49], а зимой из сукна на меховом подбое. Хотя эти оба платья и поизотрутся, и запачкаются в носке, московитяне, однако ж, не пренебрегают ими до того, чтобы бросать их. Когда же надобно быть у приема послов иноземных государей, или при отправлении общественных молебствий, или на свадебных торжествах, тогда все, что делается дорогого на атталийских ткацких станках, вся ценная добыча с ободранных зверей, все произведения в драгоценных камнях богатого Востока, все приношения в жемчужных раковинах Эритрейского (Черного или Красного) моря — все это московитяне, обвешанные крест-накрест по плечам тяжелыми золотыми цепочками, чванливо выставляют напоказ из самой пустой пышности на ферязях и шубах, которые никогда не выходят из моды по неизменному своему покрою и передаются далее для долгой носки внукам, на остроконечных шапках, на повязках или лучше ожерельях, облегающих их шею. Если недостаточное состояние не дозволяет кому-нибудь запастись такой одеждой, тому выдается она в ссуду соответственно его званию из царской казны, за какую-нибудь ничтожную плату. Только кто бы он ни был, пускай остерегается изорвать или запачкать взятое в ссуду платье, либо украсть, или потерять сколько-нибудь жемчуга на нем, а то за всякое должен будет заплатить дорогой ценой, а за вину свою или за нерадение вытерпеть наказание батогами (Майерберг, с. 57–58).
Московитяне любят ходить пешком и очень быстро шагают. Экипажи у них самые жалкие, и большая часть московитян ездит по городу верхом, на плохих лошадях, предшествуемые слугами, бегущими впереди с непокрытой головой. Зимой лошаденку запрягают в сани — единственный их экипаж. Женщины ездят в дурных экипажах, колясках вроде паланкина, обыкновенно запряженных в одну лошадь. Садится их в такую повозку пять-шесть, как будто в ящик, потому что скамеек внутри нет. Хотя в Москве находится до 500, даже, может быть, до 600 тыс. жителей, но в ней нет и трехсот таких колясок, но зато имеется с тысячу маленьких тележек, запряженных в одну лошадь, для перевозки публики за небольшую плату
В таких санях можно лежать и спать во время переездов, которые ввиду такого удобства московитяне совершают зимой и ночью. Когда цари выезжают за город, то вместо саней и колясок употребляют обыкновенные простые экипажи (Невилль, с. 28).
За послами прислано было двое прекрасных саней, из которых одни были обиты красным атласом, другие красной камкой, внутри обложены шкурой белого медведя, а сверх шкуры покрыты прекрасными турецкими коврами. Хомуты на лошадях были вызолочены и увешаны множеством лисьих хвостов: это самое роскошное украшение санной упряжи не только у знатных бояр, но даже и у самого царя (Олеарий, с. 65).
Русские употребляют седла, сделанные из дерева и жил; сиденье покрывается сукном узорчатой работы, иногда сафьяном, с золотом, хорошо выстеганным. К дугам они привешивают колокольчики, чтобы от звона их лошадь бежала скорее. Когда русский едет верхом в поход или путешествие, при нем турецкий меч и такой же лук и стрелы. В городе оружия они не носят, кроме двух-трех ножей, рукоятки которых делают из зубов рыбы, называемой морж (Дженкинсон, с. 35).
Народ этот в обращении чрезвычайно как церемонен; встречаясь на улице, хотя бы шли за делом, тотчас снимают шапки и в несколько приемов кланяются друг другу, строжайше соблюдая, чтобы отдать поклон за поклон да и снова поклониться, делая знак головой и рукой, что это для них безделица. Здесь разумеется о равных между собою; потому что, если кто стоит выше другого, всячески старается не прежде того снять шапку и прибегает тут к хитрости смышленей даже иного бискайца! Имеют еще обыкновение при встрече, если долгое время не видались, целоваться.
Благодарят они таким образом: если один обещает что-нибудь на словах, то другой, сняв шапку, низко ему кланяется, опуская руку книзу; если требуется большей благодарности, в таком случае достает он рукой даже до земли; а еще для большого подобострастия, или показывая, как умеет он ценить обещаемую милость, касается земли обеими руками. Если же один из них сановник и оказывает какую-нибудь милость, или покровительство, или тому подобное другому, который меньше его званием, тогда сей последний становится на колени и, обеими руками касаясь пола, бьет еще челом оземь. Таким же образом поступают, когда идут просить какой милости, чтобы по ходатайству того была оказана; и поэтому самому большая часть из них имеют мозоли на голове; у них уже так принято, что чем сильнее бьют головой оземь, тем соблюдается более церемонии и чинности (Барберини, с. 23–24).
В каждом доме и жилище, на более почетном месте, у них имеются образа святых, нарисованные или литые; и когда один приходит к другому, то, войдя в жилище, он тотчас обнажает голову и оглядывается кругом, ища, где образ. Увидев его, он трижды осеняет себя знамением креста и, наклоняя голову, говорит: «Господи, помилуй». Затем приветствует хозяина следующими словами: «Дай Бог здоровья». Потом они тотчас протягивают друг другу руки, взаимно целуются и кланяются. Затем немедленно один смотрит на другого, именно, чтобы узнать, кто из двух ниже поклонился и согнулся, и таким образом они наклоняют голову попеременно три или четыре раза и до известной степени состязаются друг с другом в оказании взаимного почета. После этого они садятся, и по окончании своего дела гость выходит прямо на средину помещения, обратив лицо к образу, и снова осеняет себя трижды знамением креста, и повторяет, наклоняя голову, прежние слова. Наконец, после взаимного обмена приветствиями в прежних выражениях, гость уходит. Если это человек, имеющий какое-нибудь значение, то хозяин следует за ним до ступенек; если же это человек еще более знатный, то хозяин провожает его и дальше, принимая во внимание и соблюдая достоинство каждого.
Они соблюдают изумительные обряды. Именно: ни одному лицу более низкого звания нельзя въезжать в ворота дома какого-нибудь более знатного лица. Для людей более бедных и незнакомых труден доступ даже к обыкновенным дворянам. Эти последние, настоящие ли или так называемые, показываются в народе очень редко, чтобы сохранить тем больше значения и уважения к себе. Ни один же дворянин из тех, кто побогаче, не дойдет пешком до четвертого или пятого дома, если за ним не следует лошадь. Однако в зимнее время, когда они не могут из-за льда безопасно пользоваться неподкованными лошадями или когда они случайно отправляются ко двору государя или во храмы Божьи, они обычно оставляют лошадей дома. Господа, пребывая в четырех стенах своих домов, обыкновенно сидят и редко, а пожалуй, и никогда не занимаются чем-нибудь, прохаживаясь. Они сильно удивлялись, когда видели, что мы прохаживаемся в наших гостиницах и на прогулке часто занимаемся делами (Герберштейн, с. 86–87).
Когда это наше шествие вступило в Кремль, нас повели направо, к жилищу Бориса Федоровича: это было очень обширное здание, только все деревянное. Тут кто ехал на лошади, сошел
Нижегородский воевода был весьма вежливый и разумный человек и в доме своем держал приличную обстановку. Так, когда мы были приглашены к нему через нашего пристава, нас встретили на дворе два человека и провели прекрасно убранным входом, по обеим сторонам которого, до самой лестницы, стояли слуги и рабы; в передней нас приняли двое почтенных стариков и проводили в покой воеводы, убранный коврами, занавесями, серебряными чарами и ковшами. Воевода стоял в кафтане из золотой парчи, окруженный многими богато одетыми мужами, дружески принял нас, благодарил за поклон и подарок посланников длинной, почтительной речью, затем пригласил нас сесть за стол и предложил выпить за здоровье его царского величества, его светлости герцога Голштинского и посланников его. Во время угощения за столом, состоявшего из медовых пряников, отличной водки и различных родов меду, воевода вел разные приятные и полные мысли разговоры, так что мы удивлялись ему, зная, что это чуждо русским (Олеарий, с. 400).
Поместье первого министра и боярина, господина Льва Кирилловича Нарышкина, называемое Фили, в семи верстах от Москвы; он здесь приготовил для господина посла очень роскошный обед, на который приглашал его еще несколько дней назад. Когда мы приехали на место, они все принимали нас с такой вежливостью, как будто бы старались перещеголять друг друга учтивостью. Каждый старался выразить свою дружбу, многие силились яснее высказать искренность своих чувств. Наконец, столы, приготовленные к великолепному обеду, всех к себе притянули. Кроме первого министра и его родственника, а также обычного нашего переводчика Шверенберга, из русских не было никого на этом пиру. Но зато много было приглашено немцев. Обед был приготовлен с царской пышностью и не по русскому обычаю, но совершенно в немецком вкусе; чрезвычайное множество кушаний, драгоценных золотых и серебряных чаш и разные роды самых лучших напитков заметно выказывали свойство хозяина с царским домом. После обеда пускали стрелы из лука, и никто не мог от этого отговориться, ссылаясь на иностранный обычай или на незнание дела по непривычке к оному. Лист картузной бумаги, воткнутый в землю, служил целью. Стрела первого министра при рукоплескании всех гостей угодила в самую середину его. Дождь принудил нас оставить это весьма приятное развлечение и возвратиться в покои боярина. Нарышкин, взяв под руку императорского посла, повел его в кабинет своей жены для взаимного их приветствия; у русских это означает самое большое уважение, знак самого большого почтения со стороны хозяина к гостю, если тот представит его своей жене, чтобы она его поцеловала и поднесла ему горячего вина (Корб, с. 187, 189, 190).
При похоронах у них существует также множество суеверных и языческих обрядов, как, например, они кладут в руки покойнику письмо к св. Николаю, которого почитают главным своим заступником и стражем врат царствия небесного, каким паписты считают Петра.
В зимнее время, когда все бывает покрыто снегом и земля так замерзает, что нельзя действовать ни заступом, ни ломом, они не хоронят покойников, а ставят их (сколько ни умрет в течение зимы) в дом, выстроенный в предместье или за городом, который называют Божедом, или Божий дом: здесь трупы накладываются друг на друга, как дрова в лесу, и от мороза становятся твердыми, как камень; весною же, когда лед растает, всякий берет своего покойника и предает его тело земле (Флетчер, с. 118).
Московитяне, во всех других случаях не скупящиеся высказывать свое тщеславие при отправлении общественных обрядов, обыкновенно делают похороны своим покойникам не так чтобы с большой пышностью, зато с большим суеверием. Труп, обмытый мыльщиками и обернутый полотном, кладут в деревянный гроб и выносят; впереди него, вместо растрепанных плакальщиц, родственницы покойного поют, или лучше завывают, с диким воплем, жалобные похоронные песни. Священник несет образ, особенно уважаемый покойником при жизни; за гробом идет несколько духовных лиц, множество родных и друзей с зажженными восковыми свечами. Гроб открывают на кладбище, вне которого из русских никто не хоронится, кроме застигнутых скоропостижной смертью или лишенных общения с другими по приговору церкви; все провожатые, несколько раз целуя усопшего, говорят последнее прости покойнику, которого тотчас же могильщики и предают земле с обращенным к востоку лицом.
Смешно то сумасбродство равнодушного невежества московитян, что перед тем, как закрывать гроб, священник вкладывает в пальцы хоронимому бумагу за подписью золотыми буквами и печатью духовного причта того места, где проживал он; духовные удостоверяют своим свидетельством в этой бумаге, что покойный при жизни исповедовал греческую веру и хотя грешил, но вполне очищал себя исповедью, разрешеньем и причащением, соблюдал посты, часто повторял молитвы, чтил Бога и всех святых, почему и дан ему этот лист для предъявления св. Петру, чтобы он без задержки впустил его в райские двери к блаженной радости (Майерберг, с. 102).
Под каменными храмами у них подвалы, а под деревянными — комнаты, и туда помещают более богатых умерших, заключивши их в склепе, а через сорок дней устраивают в честь их поминки. Для погребения простого народа вырывают большой ров и кладут в него, и если кто умер без священных обрядов, совсем не бросают земли, но спустя три или четыре месяца устраивают там домик, и похороны сопровождаются над умершими большим плачем и воплем всех сошедшихся родственников и соседей, но хоронят по обряду религии; эти церемонии исполняются три раза ежегодно. Хотя от трупов умерших происходит величайшее зловоние, однако легко увидеть, что к такого рода поминкам стекается большое множество людей; по окончании же их, чтобы забыть свою печаль, они в соседней харчевне предаются пьянству (Даниил, принц из Бухова, с. 41).
Мертвых русские погребают до истечения 24 часов, не исключая ни царя, ни раба, так что умершего утром вечером уже хоронят. Усопшего обыкновенно оплакивают нанятые женщины, взывая к нему: «Зачем ты умер? Разве царь тебя не жаловал? Разве у тебя мало было богатства, детей, или не имел ты жены честной?» Если же умирает женщина, приговаривают: «Разве ты не имела доброго мужа?» — и подобные глупости. На покойника надевают новую рубаху, чулки, башмаки, похожие на туфли, и шапку; потом кладут его в гроб и несут на кладбище в присутствии родных и друзей, которые после погребения плачут на могиле с жалобными воплями. В конце шестой недели приходят на могилу вдова и несколько ближайших друзей, приносят напитки, яства и после довольных слез, с прежними стонами, едят принесенные кушанья, раздавая остатки их нищим. Так поступает простой народ; в случаях же смерти особы значительной по возвращении с кладбища дается пир в доме, где родственники сами делают вопросы, или нанимают для того женщин; причем раздают бедным все, что приносят на могилу. Такие пиры бывают ежегодно по одному разу в память усопшего. По прошествии шести недель траур оканчивается, и вдова может снова выйти замуж (Маржерет, с. 262–268).
Положение женщин весьма плачевное. Они не верят в честь ни одной женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Я хочу сказать, что они не признают женщину целомудренной в том случае, если она дает на себя смотреть посторонним или иностранцам. Заключенные же дома, они только прядут и сучат нитки, не имея совершенно никакого права или дела в хозяйстве. Все домашние работы делаются руками рабов. Всем, что задушено руками женщин, будь то курица или другое какое животное, они гнушаются как нечистым. У тех же, кто победнее, жены исполняют домашние работы и стряпают. Но если они хотят зарезать курицу, а мужья их и рабы случайно отсутствуют, то они стоят перед дверьми, держа курицу или другое животное и нож, и усердно просят проходящих мужчин, чтобы те умертвили животное (Гербер-штейн, с. 73).
Супруги и вообще женщины не пользуются у них таким почетом, как у прочих народов, а считаются почти наравне со служанками. Именитые мужи удивительным образом следят за каждым их шагом и весьма тщательно охраняют их целомудрие. Поэтому их не пускают на пиршества и не позволяют ходить к церковным службам в более отдаленные храмы и вообще бесцельно показываться в народе. Но даже иностранцу можно легко и притом за небольшую цену склонить к любовным утехам всякую женщину из простонародья, отсюда можно думать, что знатные мужи мало стараются о снискании их любви (Павел Иовий, с. 273).
Вот какое у них обычное правило: если не бить жену раз в неделю кнутом, она не будет доброй женой, поэтому русские соблюдают это аккуратно: да и жены, если мужья их не бьют, говорят, что они не любят их.
Русские обыкновенно женят очень молодых сыновей, лет шестнадцати-восемнадцати, дочерей — двенадцати-тринадцати и моложе; держат своих жен они взаперти, так что у людей с некоторым достоинством никто не может видеть жен, разве когда они идут в церковь на Рождество или Пасху или навещают своих приятельниц. Большая часть женщин ездит верхом со стременами, как мужчины, а некоторые в санях, что летом неудобно. Муж обязан давать жене краски, так как у русских существует обыкновение краситься. Это так обычно между ними, что нисколько не считается позорным. Они так намазывают свои лица, что почти на расстоянии выстрела можно видеть налепленные на лицах краски; всего лучше сравнить их с женами мельников, потому что они выглядят, как будто около их лиц выколачивали мешки муки; брови они раскрашивают в черную краску, под цвет гагата. Лучшее, что умеют здесь женщины, — хорошо шить и прекрасно вышивать шелком и золотом (Неизвестный англичанин, с. 28).
Люди позажиточнее прячут своих жен от всех глаз в четырех стенах дома и, не поручая их заботам никакого хозяйства, осуждают их шить и прясть, как бывало древние римляне своих невольниц в их остроге. Выходить им запрещено по общему закону мужниной ревности, который отменяется чрезвычайно редко для посещения церкви либо родных. У женщин всех разрядов в Московии все потребности состоят в ежедневной еде да в нарядах: выезжая куда-нибудь, они носят на своем платье доходы со всего отцовского наследства и выставляют напоказ всю пышность своих изысканных нарядов, хотя сами никогда не бывают опрятны. Потому что, если природа и не обезобразит их каким ни есть недостатком, который исправляется искусством, тем не менее все они натирают все лицо с шеей белилами, а для подкраски щек и губ прибавляют еще румян. Этот ложный обычай подкрашивать себе цвет лица до того укоренился, что даже в числе свадебных подарков глупый жених посылает невесте также и румяна, чтобы она себя подделывала. Когда улицы занесет снегом, они выезжают в крытых санях со слюдяными окошками, в прочее время года — в колымагах, в сопровождении густой толпы слуг. Но у женщин низшего звания, которых не так строго держат взаперти дома, всегда готовы тысячи предлогов, выдуманных надобностей, чтобы позволили им ходить, где угодно. Они не прочь бывают и выпить, даже взапуски попивают со своими поклонниками и нередко перехватывают у них пальму большей даровитости в этом деле, но зато падают в изнеможении среди победы (Маейрберг, с. 84).
Женщины у московитов имеют свои особые собрания, на которые никто из мужчин не допускается; у них считается также большим срамом, если молодой человек заговорит с молодою девицей (Какаш и Тектандер, с. 23).
Вообще люди хоть сколько-нибудь знатные воспитывают своих дочерей в не доступных никому покоях, держат их сокрытыми от сторонних людей, и жених не прежде может увидать свою невесту, как уже по совершении брака, в брачном своем покое. Поэтому иного обманывают: вместо красивой иной получает безобразную и уродливую жену, иногда даже, вместо дочери, дадут ему какую-нибудь другую родственницу, даже просто служанку, почему не удивительно, что новобрачные живут между собою, как кошка с собакой, и что побои жен у русских так обыкновенны (Олеарий, с. 205).
Женщины благородного звания, которым достались мужья не такие сердитые и ревнивые, получают иногда от них позволение ходить в церковь, входят в особенную дверь, отворяемую со стороны церковного погоста, на отгороженное место за решеткой, устраиваемое на левой стороне в каждой церкви (кроме соборной) и стоят там, укрытые от глаз мужчин. Когда же священник, возжегши ладан, подойдет и повернется к ним, по обыкновению слегка покачивая кадилом, следующим за движением его руки, для того чтобы оно дымилось, он держит глаза вниз, из страха оскорбить какую-нибудь женщину своим взглядом через решетку. А женщины простого звания обыкновенно никогда не посещают храмов, разве только в такое время, когда никого нет, чтобы поклониться иконам (Майерберг, с. 94).
Женщины высшего класса, как-то жены князей и бояр, обыкновенно ездят в небольшой колымаге, вроде маленькой кареты в одну лошадь в хомуте, с каким-нибудь мальчиком вместо кучера или босоножкой-холопом в жалком полушубке. Роль скамейки играет в повозке раба, которой на голову и плечи дородная госпожа ради каприза и удобства ставит свои ноги. Прелюбопытное зрелище можно было видеть, как при малейшем движении экипажа то и дело раскачивалась грузная женская фигура (Таннер, с. 102).
Княжеские, боярские и других вельмож жены летом ездят в закрытых каретах, обтянутых красным сукном; кареты эти, поставленные на полозья, употребляют они и в зимнее время. В этих каретах или колымагах сидят они во всем великолепии, как богини, а в ногах у них помещается крепостная девочка, служанка. Подле кареты бегут обыкновенно их холопы и крепостные люди в большом числе, иногда по 30 и по 40 человек. Лошадь, запряженная в такую карету или сани, убирается подобно той, которая возит невесту, лисьими хвостами, что, впрочем, не в свадебное время встречается редко (Олеарий, с. 211).
К нам приводили мальчика двенадцати лет, который женился за несколько недель перед нашим приездом, а позднее в Твери мы видели замужнюю женщину одиннадцати лет. В России и Финляндии уже такой обычай — женить детей двенадцати и моложе лет. Такие браки большей частью бывают между вдовами и мальчиками-сиротами, собственно для того, чтобы эти последние, оставаясь после родителей, находились лучше на попечении доброй жены, чем друзей или опекунов (Олеарий, с. 82–83).
Бесчестным и позорным считается для молодого человека самому свататься за девушку, чтобы ее отдали ему в супружество. Дело отца обратиться к юноше с предложением, чтобы он женился на его дочери. Высказывают они это обычно в таких словах: «Так как у меня есть дочь, то я хотел бы тебя себе в зятья». На это юноша отвечает: «Если ты просишь меня в зятья и тебе это угодно, то я пойду к своим родителям и доложу им об этом». Потом, если родители и родственники изъявят согласие, они собираются вместе и обсуждают то, что отец пожелает дать дочери под именем приданого. Затем, определив приданое, назначают день для свадьбы. В этот промежуток времени жениха до такой степени отстраняют от дома невесты, что если он случайно попросит хоть увидеть ее, то родители обычно отвечают ему: «Узнай от других, кто ее знает, какова она». Во всяком случае, доступ к невесте предоставляется ему не иначе, как если обручение не будет раньше подтверждено величайшими карами, так что жених, если бы даже он пожелал, не мог бы отказаться от нее под тяжким наказанием. В качестве приданого по большей части даются лошади, платье, оружие, скот, рабы и тому подобное. Приглашенные на свадьбу редко подносят деньги, но все же посылают невесте подношения или дары, каждый из которых жених старательно отмечает и откладывает. По окончании свадьбы он их вынимает и снова рассматривает по порядку и те из них, которые ему нравятся и кажутся пригодными для будущего, он посылает на рынок и велит тем, кто назначает стоимость предметов, оценить каждый из них, а все остальные подарки и каждый порознь отсылает каждому порознь с выражением благодарности. За то, что он сохранил, он возмещает в годовой срок, согласно оценке, деньгами или другой какой вещью одинаковой стоимости. Затем, если кто-нибудь оценит свой подарок дороже, то жених тотчас обращается к присяжным оценщикам и заставляет его подчиниться их оценке. Точно так же, если жених по прошествии года не удовлетворит кого-нибудь или не вернет полученного подарка, то он обязан удовлетворить то лицо вдвойне. Наконец, если он по небрежности не представит чьего-нибудь подарка для оценки присяжным, то он вынужден возместить за него по воле и усмотрению подарившего. И такой обряд сам народ соблюдает обычно при всякой щедрости, или роде подарков (Герберштейн, с. 71–72).
Отец, дав согласие на предстоящее бракосочетание, призывает к себе дочь; та является к нему, покрытая льняным покрывалом. Отец спрашивает: желает ли она выйти замуж? Получив утвердительный ответ, отец хватает... плеть и слегка, раз или два, хлестнув ею дочь, приговаривает: «Этот последний удар, милая моя дочь, напоминает тебе отцовскую власть. Ты жила до сих пор, покорная отцовской власти, ныне я выпускаю тебя из своих рук, но помни, что ты не столько освобождаешься от власти, сколько переходишь под другую, и если ты не будешь держать себя прилично по отношению к мужу, то он вместо меня поучит тебя этой плетью». Кончив эту речь, отец подает плеть жениху, причем тот в нескольких словах отказывается ее брать, ссылается на свой характер и говорит: «Я не думаю, чтобы эта плеть мне понадобилась». Тем не менее он должен ее принять и заткнуть себе за пояс, как будто какой-нибудь богатый подарок (Корб, с. 290).
В день, назначенный для совершения брака, на невесту надевают покрывало из тонкого вязанья или полотна, которое накидывается ей на голову и опускается до пояса. После того невеста и жених в сопровождении своих родственников отправляются в церковь, все верхами, хотя бы церковь находилась подле самого дома и сами они были простого звания. Слова, произносимые во время совершения брака, и другие соблюдаемые при этом обряды весьма сходны с нашими, не исключая и того, что невесте также подают кольцо. Как скоро она его наденет и провозглашены будут слова брачного союза, руку ее соединяют с рукой жениха, который во все это время стоит по одну сторону аналоя, или стола, а невеста по другую.
Когда таким образом священник свяжет брачный узел, невеста подходит к жениху (стоящему у самого конца аналоя) и падает ему в ноги, прикасаясь головой к его обуви, в знак ее покорности и послушания, а жених покрывает ее полой кафтана, или верхней одежды, в знак обязанности своей защищать и любить ее. После жених и невеста становятся рядом у самого конца аналоя, и здесь к ним подходит сперва отец и другие родные невесты, кланяясь низко жениху, потом родные жениха, кланяясь невесте, в знак будущего между ними свойства и любви. Вместе с тем отец жениха подносит ломоть хлеба священнику, который тут же отдает его отцу и другим родственникам невесты, заклиная его перед Богом и образами, чтобы он выдал приданое в целости и сполна в назначенный день и чтобы все родственники хранили друг другу неизменную любовь. Тут они разламывают хлеб на куски и едят его в изъявление истинного и чистосердечного согласия на исполнение этой обязанности и в знак того, что будут с тех пор как бы крохами одного хлеба или участниками одного стола.
По окончании этих обрядов жених берет невесту за руку и вместе с нею и родными, которые за ними следуют, идет на паперть, где встречают их с кубками и чашами, наполненными медом и русским вином, — сперва жених берет полную чарку, или небольшую чашку, и выпивает ее за здоровье невесты, а за ним сама невеста, приподняв покрывало и поднося к губам как можно ниже (чтобы не видел ее жених), отвечает ему тем же. По возвращении из церкви жених идет не к себе домой, а в дом к своему отцу; так точно и невеста отправляется к своим, и здесь оба угощают порознь своих родственников. При входе в дом жениха и невесты на них бросают из окон зерновой хлеб в знак будущего изобилия и плодовитости.
Вечером невесту привозят в дом отца жениха, где она и проводит ночь, все еще не снимая покрывала с головы. Во всю эту ночь она не должна произносить ни одного слова (ибо так приказывается ей по особому преданию матерью ее и другими пожилыми женщинами из ее родственниц), дабы жених не мог ни слышать, ни видеть ее до другого дня после брака. Также в продолжение трех следующих дней не услышишь от нее ничего, кроме нескольких определенных слов за столом, которые она должна сказать жениху с особенной важностью и почтительностью. Если она держит себя иначе, то это считается для нее весьма предосудительным и остается пятном на всю ее жизнь, да и самим женихом вовсе не будет одобрено.
По прошествии трех дней супруги отправляются в свой собственный дом и дают общий пир своим родным с обеих сторон. В день свадьбы и во все время празднества жениха величают молодым князем, а невесту — молодою княгинею (Флетчер, с 113–114).
Свадьба русских и торжественное сопровождение невесты совершаются с особенной пышностью, а именно, свадьбы знатных князей, бояр и детей боярских справляются следующим образом: к жениху и невесте приставляются две женщины, называемые у них «свахами», вроде ключниц, которые в доме венчающихся должны все устроить и приготовить. Сваха невесты в день свадьбы идет в дом жениха и готовит там брачную постель. С нею идет до 100 разодетых в кафтаны слуг, которые несут на головах каждый что-либо, принадлежащее к брачной постели или к украшению брачного покоя. Брачная постель приготовляется на сорока ржаных снопах, положенных рядом и один на другом, и первые снопы кладет сам жених; затем, в том же покое, ставится несколько кадок, или бочонков, с пшеницей, ячменем и овсом, что означает и как бы способствует тому, чтобы вступающие в брак в сожительстве своем имели всегда изобилие в пище и в средствах к жизни.
Проведши целый день в таких приготовлениях и устройстве должным порядком всего нужного, уже поздним вечером жених отправляется со всеми своими друзьями и приятелями, предводимый священником, долженствующим венчать его и едущим верхом на лошади, в дом невесты. Здесь собравшиеся уже друзья и приятели невесты принимают жениха со всеми его спутниками, и важнейшие из них, или ближайшие приятели жениха, приглашаются к столу, на котором поставлено уже три блюда, но к блюдам этим никто из гостей не прикасается. В верхнем конце стола оставляется место для жениха, который, по приходе, остается некоторое время на ногах и беседует с друзьями и дружками невесты; в это время на оставленное для жениха место сажают мальчика, которого жених, кончив свою беседу, должен почтительно снять со скамьи. Когда, таким образом снявши мальчика, жених сядет на свое место, приводят невесту с закрытым лицом и великолепно разодетую, сажают ее рядом с женихом, и чтобы они не могли видеть друг друга, между ними протягивается кусок красной тафты, который держат два мальчика. Затем приходит сваха невесты, чешет ей волосы, которые у нее распущены, заплетает их в две косы, надевает ей на голову венец и другие украшения, которые и оставляет так на ней открытыми. Венец делается из тонко кованного листового золота или серебра, подбивается материей и по сторонам, около ушей, где венец несколько загибается книзу, пришиваются, к нему четыре, шесть и более ниток крупного жемчуга, которые ниспадают на грудь. Верхний кафтан невесты спереди сверху донизу, около рукавов, которые бывают шириною аршина в два, а также и на твердо стоящем воротнике, бывающем пальца в три шириною и охватывающем шею, будто собачий ошейник, плотно унизан крупным жемчугом, и такой кафтан стоит иногда далеко дороже 1000 талеров.
Сваха расчесывает также и жениха; а между тем несколько женщин, вскочивши на лавки, поют всякого рода срамные песни. Затем приходят два молодых человека, весьма богато одетые, и приносят на носилках огромной величины сыр и несколько хлебов, со всех сторон обвешанных соболями. Такие же хлебы приносятся и со стороны невесты, и хлебы эти называются каравайниками[50]. Поп благословляет принесенные сыр и хлебы, которые и относятся после этого в церковь. Затем приносят большое серебряное блюдо, кладут на него четырехугольные кусочки атласа и тафты, столько, чтобы из них можно было сшить небольшой кошель, также четырехугольные небольшие серебряные пластинки, хмель, ячмень и овес, все это перемешивается на блюде, и само блюдо ставят на стол. Тогда опять появляется сваха, которая снова покрывает невесту и из блюда посыпает всех бояр и прочих мужчин, которые, если хотят, подбирают разбросанные свахой кусочки атласа и серебра, а между тем во все это время поются песни. Наконец, встают родители жениха и невесты и заставляют последних обмениваться кольцами.
После всех этих обрядов сваха берет невесту, усаживает ее в сани и все еще с закрытым лицом везет ее в церковь. Лошадь, которая везет невесту в церковь, вокруг шеи и под дугою обвивается множеством лисьих хвостов. За невестой тотчас же отправляется жених, сопровождаемый своими дружками и священником, причем этого последнего иногда готового уже от свадебных напитков свалиться с лошади, нужно бывает поддерживать с обеих сторон, как во время его поезда в церковь верхом на ней, так и в церкви, при совершении им венчания. Подле саней едут некоторые хорошие друзья и множество прислуги (рабов), и в это время отпускаются при поезде самые грубые непристойные шутки.
В церкви довольно большое пространство пола, где должен совершиться обряд венчания, покрывается красной тафтою, а на ней постилается еще особый кусок этой материи, на которую и становятся жених с невестой. Перед венчанием делаются священнику по его требованию приношения, состоящие из пирогов и других печений; затем над головами жениха и невесты держат образа и благословляют брачующихся. Потом поп обеими своими руками берет правую руку жениха, левую невесты и трижды спрашивает их: желают ли они иметь друг друга и жить неразлучно? Получив ответы, священник обводит венчающихся кругом и поет 127-й псалом, который жених и невеста, обходя круг как бы приплясывая, повторяют по частям. После такого кругового хождения священник возлагает на головы жениха и невесты довольно красивые короны или венцы; но если из брачующихся кто-либо вдовец или вдова, то венцы возлагаются не на головы, а на плечи, причем, во всяком случае, поп произносит: «Растите и множитесь», — а соединяя их, говорит далее: «Что Бог сочетал, человек да не разлучает», — и проч. Между тем предстоящие в церкви свадебные гости зажигают маленькие восковые свечи и подают попу деревянную вызолоченную чашу, или просто стеклянную рюмку с красным вином, из которой священник дает пить брачующимся так, чтобы каждый из них мог пить по три раза и за последний раз допить все вино. Тут жених бросает пустую рюмку об пол, разбивает ее и топчет кусочки ее ногами вместе с невестой, со следующими словами: «Да растопчутся так и да потребятся так нашими ногами все те, которые вознамерятся возбудить вражду и ненависть между нами». Тут предстоящие женщины обсыпают новобрачных льняным и конопляным семенем, желают им счастья, и некоторые дергают и тащат невесту, как бы желая отнять ее у жениха, но жених и невеста крепко держатся друг за друга. Наконец, жених уводит невесту из церкви к саням, сажает ее, сам же опять едет за нею верхом. Около саней невесты несут шесть горящих восковых свечей, а провожающие гости и приятели опять начинают выделывать разные грубейшие шутки.
По прибытии в свадебный дом, то есть в дом жениха, гости с женихом садятся за столы, едят, пьют и веселятся; невеста уже тотчас уходит в брачный покой, раздевается до рубашки и ложится в постель. Едва только жених начнет есть, как его требуют к невесте. Ему предшествуют шесть или восемь мальчиков с зажженными факелами. Услыхав о приближении жениха, невеста встает с постели накидывает на себя соболью шубу и с поклоном принимает своего возлюбленного. Мальчики ставят свои зажженные факелы в вышеупомянутые бочонки с рожью и ячменем и удаляются. Тогда жених садится с невестой за приготовленный уже стол, и тут только в первый раз он видит ее с открытым лицом. Приносятся кушанья и между прочим жареная курица, которую разрезает сам жених, и первую отрезанную ножку или крыло он бросает позади себя, а другую ест сам. После такого стола, продолжающегося, впрочем, очень недолго, жених идет с невестой в постель, и при этом все удаляются, кроме одного старого служителя, который должен прохаживаться взад и вперед перед дверями спальни. В это время родители и приятели жениха и невесты скоморошничают и совершают разные чары на благополучное сожительство новобрачных. Слуга же, поставленный на часах у дверей брачной спальни, от времени до времени должен спрашивать: «Сталось ли дело?» Если жених ответит: «Да», — тотчас начинают трубить и бить в барабаны, заранее уже припасенные, все громче и веселее. Затем немедленно топится баня, в которую, спустя несколько часов, идут мыться, отдельно, впрочем, друг от друга, новобрачные, где и моются и обдаются водою, медом и вином; после бани молодая жена дарит своего мужа рубашкой, у которой ворот вышит жемчугом, и новым, весьма дорогим, полным платьем.
Следующие два дня проводятся в непомерном употреблении яств, напитков, в плясках и всякого рода увеселениях, какие только могут придумать. Тут же играет и разная музыка, между прочим, на инструменте, называемом псалтырью, похожем на гусли, который, во время игры на нем, кладется на колени, и играют на нем пальцами по струнам, как на арфе.
Во время этих пиршеств замужние женщины позволяют себе разного рода шалости и проделки со своими знакомыми неженатыми людьми, а также и с мужьями других жен, так как их собственные мужья не могут наблюдать за ними, будучи совершенно пьяными; они пользуются этим случаем сборищ, или собраний, для того, чтобы предаться своим удовольствиям, так как удовольствия эти наилучшим образом могут совершить они посредством таких собственных пиршеств. Все сказанное составляет правдивое повествование об обрядах и обычаях во время свадьбы теперешних больших бояр в Москве.
Если же затеют свадьбу простолюдины или горожане, то жених обыкновенно за день до свадьбы посылает своей невесте новое платье, шапочку и пару сапог, а также ящичек с румянами, гребнем и зеркалом. На другой день, когда должна совершиться свадьба, приходит поп с серебряным крестом в сопровождении двух мальчиков, несущих зажженные восковые свечи; он благословляет прежде мальчиков, потом и гостей. Затем жених и невеста садятся за стол, и между ними также протягивается кусок тафты. Когда сваха уберет невесту, она заставляет молодых приблизиться лицами друг к другу, смотреться в зеркало и любезно улыбаться друг другу. Между тем другие свахи обсыпают молодых и гостей хмелем. После этого отправляются в церковь, где венчание совершается описанным уже выше образом.
После свадьбы молодые жены содержатся в своих покоях, редко выходят в люди и чаще посещаются своими хорошими знакомыми, чем сами посещают их (Олеарий, с. 205–210).
Брачные обряды у русских вовсе не торжественны, а в высшей степени отвратительны; заключаются они приблизительно, как я мог узнать, в следующем: когда слюбятся обе стороны, жених посылает невесте сундучок или ящик, в котором лежат кнут, иголки, нитки, шелк, холст, ножницы и тому подобные вещи, которыми она должна будет работать, когда сделается его женою, иногда еще изюм, винные ягоды и тому подобное, давая ей понять этими подарками: кнутом — если оскорбить мужа, то будет бита им; иголками, нитками, холстом — что она должна прилежно заниматься шитьем и работать, что лучше умеет; изюмом и плодами он обещает, что при хорошем своем поведении у ней не будет недостатка ни в какой хорошей вещи, ничего не будет слишком дорогим для нее. Невеста посылает жениху рубашку, платки и тому подобное собственной работы.
По окончательном сговоре назначается день венчания. Когда следует идти в церковь, невеста ни за что добром туда не идет, а упорствует и спорит с убеждающими ее идти и притворяется плачущей до того, наконец, что две женщины выводят ее и ведут в церковь, плотно закрывши ее лицо, чтобы притворство ее не могло быть открыто замечено; невеста же производит большой шум, как будто рыдает, плачет до самого прихода в церковь, где снимают покрывало с ее лица. Жених приходит в сопровождении своих приятелей, которые приносят с собой большой кувшин меду или вина. Тогда священник совокупляет их во многом согласно с нашими обрядами, они оба дают обещание любить и служить друг другу в продолжение своей жизни. Затем они пьют вино, сперва невеста, потом жених, который тотчас же бросает чашу на пол и спешит тотчас же наступить на нее, то же делает и невеста, и кто из них первый наступит, того победа и тот всегда будет господином (обыкновенно это удается жениху; ему удобнее наступить на чашу, которую он сам бросает). После этого идут домой; лицо новобрачной открыто. При этом уличные мальчики кричат и шумят бранными словами.
По приходе домой жена садится за самый высокий конец стола, муж около нее; тогда начинается попойка, иногда при этом бывает певец или два, а двое, приведшие новобрачную из церкви, голые танцуют довольно долго перед компанией. Когда все перепьются, новобрачные идут спать — бракосочетание у них всегда бывает вечером; перед этим молодой кладет в один из своих сапог деньги, золотые и серебряные, если только они есть у него, и садится в комнате, скрестивши ноги; молодая должна снять один сапог по своему выбору; если ей удается снять тот сапог, в котором деньги, она не только получает их за свой труд, но впредь с этого дня не обязана снимать с мужа сапоги; напротив, если не угадает, то теряет деньги и должна постоянно уже снимать с мужа сапоги. Следующие три дня они проводят в попойках и пирах в обществе с знакомыми, и в течение этих дней молодой называется князем, а молодая княгиней, хотя бы они были самые бедные люди (Неизвестный англичанин, с. 26–27).
При выходе из церкви пономарь или дьячок осыпает невесту хмелем и желает, чтобы у нее столько же было детей, сколько во хмеле былинок; другой, одетый в овчинный тулуп навыворот, идет к ней навстречу и желает, чтобы у нее столько же было детей, сколько волос на его одежде (Коллинс, с. 3).
От мужчины никогда не требуется и вовсе у них не в обычае, чтобы он делал какой-нибудь дар в виде вознаграждения за приданое; но если у него будет уже дитя, то жена, от которой оно родилось, получает на прожиток третью часть по смерти мужа; а когда у него двое или более от нее детей, то получает она еще более, по благоусмотрению мужа. Но если муж умрет, не оставив детей от жены, то ее отсылают домой в ее семейство без всякого вознаграждения, кроме того, что ей возвращается ее приданое, в том случае, когда после мужа останется настолько имения (Флетчер, с. 112).
Если новобрачный увидит, что новобрачная обладает каким-либо телесным недостатком или пороком, что она хромает, слепа, стара или больна, то он может развестись с нею, но не иначе, как дав ей новое приданое (впрочем, эти обычаи и подобные им у простого народа отчасти изменены, отчасти же не в употреблении). Воспрещается вступать в брак между собою родственникам по крови до четвертого колена, связанным духовным родством, и тем, кто когда-либо были свидетелями в одном деле. Вступающих в третий раз в брак они обзывают женщин — неистовыми, а мужчины подвергаются не меньшему также нареканию. Развод у них часто бывает из-за пустяков, по бракоразводным грамотам и по приговору священника (Рейтенфельс, с. 177).
Народ этот, когда женится, берет себе только одну жену, и если она умрет, могут вторично жениться. Когда случится, что муж и жена оба согласны развестись и покинуть друг друга, в таком случае соблюдается у них следующий обычай: оба идут к текущей воде, муж становится по одну сторону, жена — по другую, и, взяв с собою кусок тонкого холста, тут тащат его к себе, каждый за свой конец, и раздирают пополам, так что у каждого в руках остается по куску; после чего расходятся оба в разные стороны, куда кому вздумается, и остаются свободными. Есть еще у большей части этого народа обычай, что, когда замечают жизнь свою в опасности и уже не надеются спастись от смерти, поступают в монахи и отпускают от себя жену; если же потом и случится, что оживут и оправятся от своей болезни, все-таки должны уже, хотя и нехотя, остаться на всю жизнь в монашестве, а жены их ищут своей доли (Барберини, с. 17–18).
В эти дни случилось, что какая-то женщина, влюбившись в одного из посольских, хотела завести с ним интригу, о чем узнал муж и стал ее бранить либо бить. Озлобленная любовью женщина частью ради большей свободы, частью и из мести зарезала мужа и тем выместила свою досаду. Ее уличили, и она должна была подвергнуться наказанию, но не казни... За мужеубийство ей назначили кару: обнажив и связав ей назад руки, закопать ее до половины в землю на трое суток, а по прошествии их отпустить на свободу. Что же вышло? Голодные тощие собаки, бегающие по всему городу, почуяв, напали на несчастную, стали ее кусать и, несмотря на то что она отбивалась, к ужасу присутствовавших (ибо они даже защитить ее не смели), терзать. Безоружная, вопя и барахтаясь, скрежеща зубами, коими схватила не одну собаку, она защищалась, как могла, наконец потеряла силы и через некоторое время умерла.
Собаки ее после вырыли и почти целиком сожрали. Представляю читателям судить, каков этот поступок — тиранский или уж вовсе зверский (Таннер, с. 81–82).
Народ московский по природе горд и надменен: так как своего князя они предпочитают всем государям, то и себя также считают выше всех других народов. Нередко переступая пределы истины, чрезвычайно превозносят все свое и этим хвастовством и тщеславием думают придать много достоинства своему князю. Если кто-нибудь из присутствующих... не обнажат голов, то им тотчас напоминают об этой обязанности. Если они приносят кому-либо его грамоты, то несут их, взявшись двумя за них пальцами и поднявши кверху, и передают с величайшим почтением, кому они следуют. Свое имя на них он обыкновенно никогда не подписывает, но писец предпосылает началу целый титул. Даже и простые люди обыкновенно никогда не предпосылают свои имена письмам, а подписываться считают для себя позорным (Даниил, принц из Бухова, с. 67–68).
Не было тайной для нас, что, по царскому запрещению, никому из московитян нельзя заносить ногу за пределы отечества, ни дома заниматься науками, оттого, не имея никаких сведений о других народах и странах мира, они предпочитают свое отечество всем странам на свете, ставят самих себя выше всех народов, а силе и величию своего царя, по предосудительному мнению, дают первенство перед могуществом и значением каких бы то ни было королей и императоров. Предаваясь мечте о своем высоком превосходстве, они до того презирают всех иноземцев, как людей ниже себя, что, если доведется им принимать посланников какого-нибудь государя, те, кому прикажет царь это дело, берут смелость требовать от них точно несомненного долга, чтобы они первые выходили из кареты или слезали с лошадей. И первые же снимали шляпы. А потому, когда поедут провожать их, не стыдятся прежде всех занимать для себя самые почетные места. И все это с такой наглостью, что иногда, после нескольких часов жаркого спора, им приходит охота показать, будто бы из одной только вежливости они отказываются от своего права, соглашаясь, чтобы настойчивый посол в одно и то же время с ними ступал на землю или снимал шляпу (Майерберг, с. 33–84).
Все московиты, от больших до малых, имеют пятый темперамент, а именно: коварство; ни одному чужеземцу ни о каком предмете ничего не сообщают ни хорошего, ни дурного, так что, когда наш владыка патриарх спрашивал их, от вельмож и священников до простолюдинов, о делах царя, то никто из них ничего не говорил, кроме слова «не знаем», даже дети. С известных, именитых греческих купцов, к ним приезжающих, они также брали клятву, что те не разнесут вестей о них и никогда не изменят государству. Какая это великая строгость! В устах у всех один язык. Как мы узнали, со всех берется клятва на кресте и Евангелии, и все находятся под страхом патриаршего отлучения, чтобы своих дел не открывать чужеземцам, но, что если услышат какое-либо известие, возбуждающее подозрение, то донесут о том царю (Павел Алеппский, с. 199–200, вып. II).
Мы не можем вполне надивиться всей испорченности нравов русского народа — ложь и клятвопреступление безнаказанны в этом крае. Среди русских всегда и везде найдешь людей, готовых лжесвидетельствовать; понятия московитян там и сям до того извращены, что искусство обманывать считается у них признаком высоких умственных способностей (Корб, с. 77–78).
Вообще русские — народ пресварливый, обзывают друг друга самыми грубыми и неприличными словами, как, например, «собака» и проч. На улицах беспрестанно слышишь такую перебранку между ними, даже старые бабы грызутся часто одна с другой с таким ожесточением, что не привыкший к этим выходам подумает, что они тотчас же вцепятся друг другу в волосы. Но до драки редко у них доходит, а если и дойдет, то дерутся просто кулаками, которыми они колотят друг друга изо всей силы по бокам и под брюхо. Не было еще примера, чтобы русские вызвали друг друга биться на саблях или огнестрельным оружием, как это нередко делается в Германии и других странах Европы. Но известно, что вместо того знатные русские господа и даже князья, выезжая на лошадях, отстегивают друг друга нещадно плетьми, как рассказывали нам это за достоверное и как мы сами видели, случилось это с двумя боярскими детьми во время... принятия турецкого посланника.
Выражая свой гнев и ругательства, они не употребляют общеупотребительные, к сожалению, у нас бранные проклятия и пожелания, каковы, например: будь проклят, убирайся к черту, шельма и проч., но вместо того прибирают весьма поносные и отвратительные слова и срамные выражения, которыми я не решился бы оскорблять ухо читателя, если б не требовала от меня того обязанность историка. У них постоянно на языке: б.... сын, с сын, собака, и другие матерные и сквернословные брани и выражения, которыми бранятся не одни только взрослые и старые люди, но и малые дети, знающие эти слова прежде, чем они узнают названия Бога, отца и матери, и такая срамная брань одинаково употребляется как родителями против детей, так и детьми против родителей.
С недавнего времени, впрочем, скверные и страшные брани и ругательства строго-настрого воспрещены и виновных в них при всех наказывают кнутом или розгами, что в начале в точности исполнялось; по улицам и на рынках между народом расхаживают тайно нарочно назначаемые для того люди, которые с помощью приставленных к ним стрельцов и палачей хватают на месте виновных и тут же, в пример прочим, наказывают всенародно.
Но усвоенная с давних лет и так глубоко укоренившаяся привычка браниться скверными словами требовала повсюду гораздо большего надзора, чем сколько было его назначено, и причиняла надзирателям, судьям и палачам такую невыносимую работу, что им уже самим надоело и было не под силу беспрестанно задерживать и наказывать виновных (Олеарий, с. 175–176).
Справедливо и то, что русские не любят придираться к словам: они очень просты в обхождении и всякому говорят «ты», а прежде были еще проще. Если им случалось иногда слышать что-либо сомнительное или несправедливое, то вместо слов: «ваше мнение», или «извините», или других учтивых выражений они отвечали наотрез: «Ты лжешь». Так говорил даже слуга своему господину. Сам Иоанн Васильевич, названный Мучителем[51], не гневался за подобные грубости. Но теперь, познакомясь с иноземцами, русские отвыкают от прежней дерзости в разговоре, бывшей обыкновенной лет за двадцать или за тридцать (Маржерет, с. 296–297).
Они отличаются в особенности беспримерной благотворительностью по отношению к бедным; для их просьб у них всегда открыты уши и разжаты руки, так что в Москве зачастую можно видеть не без изумления, как целые толпы нищих получают около домов богатых людей пищу или иную какую-либо милостыню, В несчастье они также всегда тверды духом, не поддаются скорби, а к счастью, которое служит самым верным средством для испытания душ, они относятся равнодушно; мало того, они, не впадая в чрезмерную радость, постоянно, чтобы ни случилось, утешают себя следующими словами: «Так Богу угодно, он так устраивает все к лучшему» (Рейтенфельс, с. 142).
Мало есть таких бедняков, которые ходят по этому городу, прося милостыню, ибо царь распределил их между вельможами по известному числу для получения ежедневного пропитания по спискам; и каждый боярин содержит свое число бедняков. Существует много домов для помещения их и ежедневная выдача от царя и царицы; равно получают ее и заключенные (Павел Алеппский, с. 35, вып. III).
В столовую привели нищих, слепых, увечных, безногих и поставили для них стол близ патриарха; он подзывал каждого из них, кормил и поил их с полным уважением. При виде всего этого мы почувствовали тошноту. Наконец, патриарх поднялся, ему поднесли таз и кувшин, и он обошел нищих, умывая, вытирая и лобзая их ноги, всем по порядку, причем раздавал им милостыню до последнего. Говорили нам, что таков обычай и их царей во время обедов (Павел Алеппский, с. 179, вып. III).
Когда случится у них большой праздник, они проводят его со многими обычаями и церковными обрядами. По исполнении обрядов и обычаев справляют праздник объеденьем и пьянством; однако ж, кроме праздничного времени, этого никогда не бывает явно, и опьянение считается гнусным состоянием. Такое пьянство по праздникам продолжается целые восемь дней. Если праздник еще не так свят и велик, то, рано исправив свои обряды в церквах, они открывают потом свои лавки и торгуют (Варкоч, с. 34).
Более именитые мужи чтут праздничные дни тем, что по окончании богослужения устраивают пиршество и пьянство и облекаются в более богатое одеяние, а простой народ, слуги и рабы по большей части работают, говоря, что праздничать и воздерживаться от работы есть дело господское. Граждане и ремесленники присутствуют на богослужении, по окончании которого возвращаются к работе, считая, что заняться работой более почетно, чем попусту терять достаток и время в питье, игре и тому подобных делах. Человеку простого звания воспрещены напитки — пиво и мед, но все же им позволено пить в некоторые более торжественные дни, как, например: Рождество Господне, праздник Пасхи, Пятидесятницу и некоторые другие, в которых они воздерживаются от работы, конечно, не из набожности, а скорее для пьянства (Герберштейн, с. 62).
Посту предшествует у них карнавал, который продолжается столько же дней, сколько и сам пост. В течение этого карнавала беспорядок настолько велик, что иностранцы, живущие в предместьях, не решаются выходить из дома и ходить в город, ибо московитяне дерутся, как дикие звери, и напиваются водкой и другими крепкими и отвратительными напитками, проглотить которые, кроме них, не в состоянии никто в целом мире. Не удивительно, что московитяне теряют тогда и последнюю каплю разума, который у них еще имеется, и режутся друг с другом длинными ножами, похожими на штыки. Лучший друг готов убить своего же друга из-за копейки или су. Чтобы уменьшить этот беспорядок, довольствуются тем, что посылают стражу, но солдаты бывают не трезвее народа, появляясь почти всегда уже после преступления, и если им обещана часть добычи, то преступник может преспокойно скрыться. Там не находят ничего ужасного в том, что почти ежедневно встречаются на улицах трупы убитых людей (Невилль, с. 269–270).
Последняя неделя перед сорокадневным постом называется у русских Масленицей, потому что хотя и воспрещается есть мясо, но разрешается зато масло. Я бы скорее назвал это время вакханалиями, потому что русские в эти дни заняты только гульбой и в ней проводят все время. Нет никакого стыда, никакого уважения к высшим, везде самое вредное самовольство, как будто бы ни один судья и никакой справедливый закон не вправе взыскивать за преступления, в это время совершаемые. Разбойники пользуются такой безнаказанностью, и потому почти ни о чем более не слышно, как о смертоубийствах и похоронах. Правда, что в некоторых местах стоят часовые для предупреждения этих бесчинств, но от них мало пользы, так как и они постоянно пьяны и запятнаны общими пороками, потому никто их и не опасается, а смотреть за ними некому. Многие патриархи выказывали похвальное рвение, стараясь совершенно искоренить эту заразу нравов, но более ничего не могли сделать, как только сократить время этих шалостей, продолжавшихся прежде четырнадцать дней. Они убавили это время восемью днями, чтобы бесчинство, от которого, по закоренелости обычаев, совершенно излечить невозможно, по крайней мере, порождало менее зла, вследствие сокращения времени этих мерзостей (Корб, с. 146–147).
После продолжительного и строго соблюдаемого поста дни Святой Пасхи проводятся в непрестанном бражничестве. При этом даже женщины не уступают мужчинам в невоздержании; весьма часто они первые, напившись чересчур, безобразничают, и почти на каждой улице можно встретить эти бледно-желтые, полунагие, с бесстыдством на челе существа. Здесь чем больше праздник, тем сильнее повод к широкому пьянству. Смешно очень, что на гульбищах вместе с молодежью забавляются и старики; также празднуют главнейшие свои праздники движением тела, а именно, раскачивая постоянно доску, причем то сидят, то стоят на ее концах. В то же время, хотя ни в одной церкви не совершается богослужение, тем не менее целый день в храмах звонят во все колокола, как будто для ознаменования празднества достаточно одного биения неодушевленного воздуха (Корб, с. 56–57).
На Святой неделе стрельцы рыскали по городу, как огонь, и если где находили пьяного, производящего беспорядок, то тащили его в приказ и засаживали под арест на несколько дней после нанесения многих ударов; это мы видели сплошь и рядом (Павел Алеппский, с. 204, вып. III).
В продолжение Святой недели русские, следуя обычаю христосоваться друг с другом, вместе с красными яйцами подносят вельможам и своим покровителям какие-нибудь драгоценные вещи, жемчуг или червонцы. Этот праздник — единственное в году время, когда сановники могут принимать подарки рублей в 10 или в 12; берут и более, но тайно: в противном случае подвергаются наказанию (Маржерет, с. 275–276).
Надобно знать, что они весьма наклонны к пьянству и даже до такой степени, что от этого происходит у них много соблазна, зажигательство домов и тому подобное. Обыкновенно государь строго запрещает им это; но чуть настал Николин день, им дается две недели праздника и полной свободы, и в это время им только и дела, что пить день и ночь. По домам, по улицам — везде только и встречаются, что пьяные от водки, которой пьют много, да от пива и напитка, приготовляемого из меда (Барберини, с. 16).
Главнейший недостаток их есть пьянство, которым они, впрочем, хвалятся и презирают тех, кои не следуют их примеру. Вина у них совсем нет, но вместо него они употребляют напиток, сделанный из меда с хмелем. Напиток этот очень недурен, в особенности когда он стар. Впрочем, великий князь не всем позволяет варить его, ибо в противном случае они бы каждый день напивались допьяна и дрались беспрестанно между собой, как животные. Образ жизни их состоит в следующем: утро до полудня проводят они на рынке, а потом отправляются в харчевню есть и пить, так что вечером никакой уже услуги ожидать от них нельзя (Контарини, с. 110–111).
У людей побогаче стол умеренный, а прочие питаются одним хлебом и чесноком, и все одинаково утоляют жажду чистой водой или очень скупо приправленной подмесью закваски. Этой жажды их, однако же, нельзя никогда утолить, если станешь подносить им водки, сколько душа их пожелает. Потому что они пьют, не процеживая сквозь зубы, как курицы, а глотают всей глоткой, точно быки и лошади, да и никогда не перестанут пить, пока не перестанешь наливать. В кабаках пьянствуют до тех пор, пока не вытряхнут мошну до последней копейки. Да и нередко бывает, что кто-нибудь за неимением денег отдает по уговорной цене шапку, кафтан и прочую одежду даже до голого тела, чтобы попить еще... От этой заразы не уцелели ни священники, ни монахи. Очень часто можно видеть, как кто-нибудь из московитян выйдет неверным шагом из кабака, пойдет вперед с отяжелевшей от питья головой да и валяется в грязи, пока не поднимет и не отвезет его к домашним какой-нибудь извозчик в надежде платы за провоз, а эти извозчики в бесчисленном множестве стоят на каждой почти улице в Москве со своими наемными повозками. Бывает тоже чрезвычайно часто, что этих бедняков, потерявших всякое сознание, извозчики завозят в глухие переулки и, отобрав у них деньги и платье, бесчеловечно убивают (Майерберг, с. 79).
Женщины также вовсе не считают за стыд напиваться допьяна и валяться пьяными на дороге подле мужей своих. Когда я был в Нарве, то мне случилось видеть в гостинице, где я жил... пирушку русских, во время которой пришли на пир к мужьям своим и несколько русских женщин, которые подсели к мужьям и исправно пили с ними водку. Когда мужья напились вдоволь и хотели было идти домой, то жены, не напившись еще, воспротивились тому и хотя получили от мужей по несколько оплеух, но все-таки не двинулись с места и остались пировать далее. Когда же, наконец, мужья их спьяну попадали на пол и заснули, жены сели на них и продолжали тянуть водку, одна за другой, до тех пор, пока не упились донельзя (Олеарий, с. 182).
Во время моего пребывания в Москве я слышал о мужчинах и женщинах, пропивающих своих детей и все свое добро в царских кабаках. Когда кто-нибудь, заложивши себя в кабак, не в состоянии платить, то содержатель кабака выводит его на большую дорогу и бьет его по ногам. Проходящие, узнав причину и жалея его, подают ему деньги, и, таким образом, он выкупается.
В каждом хорошем городе есть кабак, называемый корчмой, который царь иногда отдает в аренду, иногда же жалует на год или на два какому-нибудь боярину или дворянину в вознаграждение за его службу. Тот на это время становится господином всего города; берет, грабит и делает все, что ему угодно. Когда же он разбогатеет, царь вызывает его и посылает на войну, где он и растрачивает все нажитое; так что царю немного бремени от войны, а вся тягость лежит на бедном народе (Дженкинсон, с. 34–35).
Перед этим городом[52] есть у них общедоступное кружало, славящееся попойками и не всегда благородными, однако свойственными московитянам удовольствиями. У них принято отводить место бражничанью не в самой Москве или предместье, а на поле, дабы не у всех были на виду безобразие и ругань пьянчуг. У них ведь обыкновенно тот, кого разберет охота позабавиться с женщинами да попьянствовать, уходит за город в ближайший кабак суток на двое либо на трое, приносит там жертвы Венере с Бахусом и кончает большей частью тем, что пропивает кабатчику все до рубахи, выталкивается на общественное поле, а потом, проснувшись, является опять в город, голый вполне или наполовину, где пьянчугу и встречают рукоплесканьями и похвалой. Мне и самому довелось видеть такого рода забулдыг, когда они проходили мимо посольского подворья совсем голые, исключая разве известные части тела, покрытые лоскутом полотна, и возбудили в народе такие крики, что многие посольские бросились к окнам, ожидая увидеть нечто необыкновенное и любопытное, а увидали лишь безобразие забулдыг, восхваляемое толпившимся народом за их опытность в пьянстве (Таннер, с. 70–71).
Они гораздо, меньше, чем мы, заботятся о духовных развлечениях и телесных упражнениях. Музыку они производят на трубах, бубнах, рожках, дудках и волынках, наигрывая весьма нестройно, не любят какого бы то ни было пения в сопровождении струнных инструментов и приятного сего соединения разнородных звуков и не терпят органов даже в церквах своих. Хороводы у них водятся чрезвычайно редко, почти исключительно одними крестьянами на свадьбах и крайне безобразно со сладострастными в высшей степени телодвижениями. Упражнением в верховой езде и стрельбе из лука они занимаются весьма усердно, так как это часто им бывает нужно, более же всего они отдыхают в благородном бездействии или за игрой в разбойники или шашки. За этой игрой проводят почти все время и старики и дети на всех улицах и площадях Москвы. Кроме того, в известные времена года молодежь из простонародья устраивает кулачные бои и борьбу или все пытает счастья, играя в кости. Женщины разгоняют скуку от бездействия песнями или же поочередно подбрасываются вверх бревном, положенным поперек на пень, либо же летают по воздуху взад и вперед на канатах, привязанных к поперечному бревну. Мальчики играют заостренными кусками железа, норовя попасть в лежащее на земле кольцо, или быстро бегают по снегу на лыжах или деревянных подошвах, опираясь палками (Рейтенфельс, с. 149).
Игры у них не очень-то благородны. Простолюдины чаще всего собираются на улицах, где шагах в трех от себя бросают на землю железное колечко величиною с наш флорин. Один из них нагибается, другой, хорошенько разбежавшись, прыгает ему на спину и, сидя на нем, кидает в колечко заостренной железкой, держа ее за острие, а другой беспрестанно ему ее подает. Сколько раз попадет он в середину колечка, столько раз позволяется ему и промахнуться; а промахнется он разом больше, чем попал, — он тогда теряет игру и должен в свою очередь на своей спине держать другого до тех пор, пока тот и сам не промахнется. В таких занятиях проводят они иной раз по несколько часов. От ежедневного упражнения в этой игре иные из них так изловчаются, что, к удивлению присутствовавших и дурноте согнутого под бременем бедняги, попадали в середину колечка двадцать и более раз. Высший класс играет во французские карты, купцы — в шахматы. Девицы и молодые женщины, где найдут удобное место — на улице ли, на дворе ли, кладут большой величины колоду, а на ней помещают в равновесии доску. Стоя по концам ее, они приводят друг дружку в движение и попеременно наподдают кверху, иной раз, если сойдутся наловчившиеся, так смело, что подбрасывают одна другую на доске кверху высоко. Этим качаньем они тоже занимаются по целым дням.
Беседа у них бывает не о состоянии народов, политике или ином еще благородном либо приятном предмете, потому что в достохвальных знаниях они круглые невежды; не зная истории и примечательных деяний предшественников, они говорят, что взбредет на ум, особенно же что звучит неприличностью и бесстыдством. Пляска их состоит в бесстыдных жестикуляциях и движениях тела. Неудивительно, если это составляет источник разных непристойностей и преступлений (Таннер, с. 103).
Юноши наравне с подростками сходятся обычно по праздничными дням в городе на обширном и известном всем месте, так что большинство может их там видеть и слышать; они созываются вместе неким свистом, который является как бы условным знаком; созванные, они тотчас сбегаются вместе и вступают в рукопашный бой; начинают они борьбу кулаками, а вскоре без разбору и с великой яростью бьют ногами по лицу, шее, груди, животу, и вообще каким только можно способом одни поражают других, состязаясь взаимно о победе, так что часто их уносят оттуда бездыханными. Всякий, кто победит больше народу, дольше других останется на месте сражения и весьма храбро выносит удары, получает особую похвалу в сравнении с прочими и считается славным победителем. Этот род состязания установлен для того, чтобы юноши привыкали сносить побои и терпеть какие угодно удары (Герберштейн, с. 80).
Почти на один час расстояния от Москвы, на берегу реки Яузы, стоит роща, куда в известные дни весной и летом сходятся живущие в Москве немцы. Это место от частого посещения всякому немцу известно и сделалось от долгого пользования как бы собственностью их, потому что нет ничего приятнее для них, как искать развлечения души в невинных играх под сенью деревьев, среди приятной зелени. Тут они расставляют столы, на которых каждый по очереди на свой счет угощает других (Корб, с. 66).
Русский народ очень недоверчив и подозревает всех иностранцев, которые расспрашивают о политике или религии. Он совершенно предан невежеству, не имеет никакой образованности ни в гражданских, ни в церковных делах. И, видя в науках чудовище, боится их, как огня, оправдывая, таким образом, древнее изречение: «Одни невежды враги наук» (Коллинс, с. 1).
Московитяне без всякой науки и образования... все одинаково вовсе не знают прошедшего, кроме только случаев, бывших на их веку, да и то еще в пределах Московского царства, так как до равнодушия не любопытны относительно иноземных; следовательно, не имея ни примеров, ни образцов, которые то же, что очки для общественного человека, они не очень далеко видят очами природного разума. Где же им обучать других, когда они сами необразованны и не в состоянии указывать перстом предусмотрительности пути плавания, пристани и бухты, когда не видят их сами? А что московитяне изгоняют все знания в такую продолжительную и безвозвратную ссылку, это надобно приписать, во-первых, самим государям, которые заодно с Лицинием[53] ненавидят их из опасения, что подданные, пожалуй, наберутся в них духа свободы да потом и восстанут, чтобы сбросить с себя гнетущее их деспотическое иго. Государи хотят, чтобы они походили на спартанцев, учившихся одной только грамоте, а все прочие знания заключались бы у них в полном повиновении, в перенесении трудов и в умении побеждать в битвах. Потому что последнее едва ли возможно для духа простолюдина, если он будет предвидеть опасности чрезвычайно изощренным знаниями умом. Во-вторых, это следует приписать духовенству: зная, что науки будут преподаваться на латыни и могут быть допущены не иначе, как вместе с латинскими учителями, оно боится, чтобы этими широкими воротами, если распахнуть их настежь, не вошел и латинский обряд, а учителя его не передали на посмеяние народу его невежество и не представили бы в полном свете несостоятельность вероучения, которым оно потешается над его легковерием. А в-третьих, виной тому старые бояре по зависти, что молодежь получит такие дары, которых из пренебрежения не хотели брать они сами, а от этого они справедливо лишатся исключительного обладания мудростью, которое не по праву отвели себе сами, и будут отстранены от общественных дел в государстве (Майерберг, с. 111–112).
Они имеют Св. Писание на своем языке, то есть на славянском; очень уважают псалмы Давида; в церквах никогда не проповедуют; а по праздникам читают отрывки из Ветхого или Нового Завета; но таково невежество народа, что не найдется и трети, которая знала бы «Отче наш» и «Верую во единого». Можно сказать, что невежество народа есть мать его благочестия; он ненавидит науки, и особенно язык латинский, не знает ни школ, ни университетов. Одни священники наставляют юношество чтению и письму, чем немногие, впрочем, занимаются (Маржерет, с. 260).
О степени просвещения монахов можно судить по епископам, которые суть самые избранные лица из всех монастырей. Я говорил с одним из них в Вологде и (желая испытать его знания) дал ему Священное Писание на русском языке, открыв первую главу Евангелия от Матвея. Он принялся читать весьма хорошо. Тут спросил я его прежде всего, какую часть Священного Писания он прочел теперь? — Он отвечал, что не может сказать наверное. — Сколько было евангелистов в Новом Завете? — Он отвечал, что не знает. — Сколько было апостолов? — По его мнению, двенадцать. — Каким образом надеется он быть спасенным? — На этот вопрос отвечал он мне сообразно учению русской церкви, что не знает еще, будет ли спасен или нет, но если Бог пожалует или помилует и спасет его, то он будет этому очень рад; если же нет, то нечего делать. — Я спросил его, для чего он постригся в монахи? — Он ответил: «Для того чтобы покойно есть хлеб свой». Вот просвещение русских монахов, о котором хотя и нельзя судить по одному человеку, но по невежеству его можно отчасти заключать и о невежестве прочих (Флетчер, с. 100).
Большинство русских, когда что-либо узнают от чужестранцев о высоких знаниях и неизвестных им естественных науках и искусствах, произносят самые грубые и неразумные суждения: так, астрономию и астрологию они считают волшебными науками. Они никак не думают, чтобы было естественно знать наперед и предсказать затмения Солнца и Луны, равно как движение другой какой-либо планеты. Поэтому, когда по возвращении нашем из Персии в Москве стало известно, что великий князь пригласил и назначил меня своим астрономом, начались толки: «В Москву-де скоро вернется волшебник, находящийся теперь в голштинском посольстве, который по звездам узнает будущее». Некоторые возымели даже отвращение ко мне, что, вместе с другими причинами, и заставило меня отказаться от предложенной мне должности (Олеарий, с. 165).
Позднее, именно в 1643 году, когда я опять был в Москве, будучи послан туда моим милостивейшим государем, я, сидя дома, забавлялся камер-обскурой, пропуская сквозь небольшое отверстие и шлифованное стекло все то, что происходило на улице перед окном, и представляя эти изображения живыми красками, вошел ко мне русский подканцлер, которому я и показал те изображения. Он перекрестился и сказал: «Это чародейство». Его, собственно, поразили люди и лошади, ходившие вверх ногами, как представлялись они на изображении.
Хотя русские любят и уважают врачей и их искусство, но никак не одобряют и не допускают тех обыкновенных средств, которые употребляются в Германии и других странах и которыми наглядным образом только и можно совершенствоваться в деле лечения, как, например, анатомирование тела человеческого или изготовление скелетов, к которым русские питают величайшее отвращение.
Немного лет тому назад один искусный цирюльник по имени Квирин, голландец, чрезвычайно любезный человек, находился на службе у великого князя и в своем жилище имел человеческий скелет, который висел у него на стене позади стола. Однажды, когда он по своему обыкновению, сидя за столом, играл на лютне, пришли на звук музыки стрельцы, которые тогда еще держали постоянную стражу на немецком дворе, и ради любопытства заглянули в дверь. Когда они увидели висящие на стене человеческие кости, то перепугались и тем еще более, когда заметили, что кости те двигались, в ужасе они разбежались и распустили слух, что немецкий цирюльник повесил у себя на стене мертвеца и когда сам играет на лютне, то мертвец движется. Слух этот тотчас дошел до великого князя и патриарха, которые послали немедленно нарочных посмотреть и разузнать все обстоятельно, особенно наблюдая за тем, когда цирюльник будет играть на лютне. Посланные не только подтвердили первое показание, но еще уверяли, что мертвец на стене просто плясал под лютню.
Русским показалось это великим дивом: они начали держать совет и порешили, что цирюльник непременно, должно быть, колдун и что его следует сжечь вместе с его костями мертвеца. Как только Квирин узнал о замышленном втайне против него, опасном для него решении, тотчас послал одного знатного немецкого купца, которого все бояре всегда хорошо принимали, к князю Ивану Борисовичу Черкасскому объяснить настоящее значение дела и отклонить от него, Квирина, грозящее ему непристойное намерение русских. Купец этот в разговоре с боярином объяснил ему, что по скелету никак нельзя еще приписывать цирюльнику какое-нибудь волшебство: так, в Германии уж такой обычай, что все лучшие врачи и цирюльники имеют у себя человеческие кости, которые и стараются изучать, для того, собственно, что если кому-либо из живых людей случится сломать себе ногу или повредить другой какой ни есть член, то по скелету можно лучше узнать, как приняться за дело и излечить повреждение. Что же касается до того, что висевшие кости двигались, то происходило это не от игры цирюльника на лютне, а от ветра, который дул в открытое окно и качал кости. Хотя после такого объяснения сказанное решение и было отменено, но все-таки Квирин должен был немедленно выехать из России, а его скелет выволокли за Москву-реку и там сожгли. Подобную же трагедию еще недавно русские хотели было разыграть с одним живописцем, немцем Иоанном Детерсеном. Во время большого пожара в Москве, бывшего четыре года тому назад, стрельцы, прекращая огонь по своему, описанному выше, способу, то есть ломая близстоящие к пожару строения, вошли в дом этого живописца и нашли там старый череп; они тотчас же порешили и череп, и самого живописца бросить в огонь и исполнили бы это, если бы не случились тут некоторые более разумные люди, убедившие стрельцов, что череп этот, по обычаю немецких живописцев, служит Детерсену не для чего иного, как только для рисования (Олеарий, с. 166–167).
Заботе о правильном воспитании детей, полезном в высшей степени как для всего государства, так и для частных лиц, мосхи отводят последнее место, так что дети подрастают у них на полной свободе и распущенности. Они не только не преподают им никаких правил пристойного образа жизни, но, напротив, считают нужным учить их в банях и в постелях многому такому, что должно быть окутано глубочайшим мраком. К школьным занятиям дети приступают поздно, так что нередко познают жену раньше, чем грамоту. Обращаясь постоянно между пьяными, они становятся лентяями, неотесанными, приобретают чудовищные привычки, никогда почти ничего честного не делая и не помышляя даже о лучшем образе жизни. Отцов они уважают весьма мало, матерей едва ли уважают вообще. Пока отец жив, даже взрослые дети находятся в его полной власти: он имеет право наказывать различными способами непокорных и четыре раза продать их на совершенно законном основании, если задолжает кому-либо. К сиротам назначаются опекуны, большей частью царем, хотя нередко берут опеку на себя по воле завещателя ближайшие родственники, но и те, и другие обязаны представлять точнейший отчет в приходе и расходе царю, как верховному опекуну над всеми (Рейтенфельс, с. 178).
Так как русские в своих училищах обучаются только читать и писать исключительно на своем русском и очень редко разве на славянском языке, то никто из них, ни духовные лица, ни светские, ни высшего, ни низшего состояния люди, ни слова не знают ни по-гречески, ни по-латыни.
Впрочем, в настоящее время, к немалому удивленно, надо заметить, что, по распоряжениям патриарха и великого князя, русское юношество начинают обучать греческому и латинскому языкам. Если бы это начало имело такой счастливый успех... то можно было бы надеяться, что, с Божьей помощью, в понимании веры своей они пришли к более чистым воззрениям. Чтобы учиться, у русских в добрых головах недостатка нет. Между ними встречаются тонкие способные люди, одаренные ясным умом и доброй памятью (Олеарий, с. 310).
С тех пор, как его величество был в Польше, видел тамошний образ жизни и стал подражать польскому королю, круг его понятий расширился: он начинает преобразовывать двор, строить здания красивее прежнего, украшать покои обоями и заводить увеселительные дома (Коллинс, с. 20).
Сегодня обнаружилось в русском обществе смягчение нравов, так как до сего времени женщины никогда не находились в одном обществе с мужчинами и не принимали участия в их увеселениях; сегодня же некоторые не только были на обеде, но также присутствовали при танцах (Корб, с. 149–150).
М82
Московское государство XV–XVII веков по сказаниям современников-иностранцев / Сост. Валентин Бочкарев. — М.: Ломоносовъ, — 2016. — 240 с. — (История. География. Этнография).
ISBN 978-5-91678-318-6
УДК 94(47).04
ББК 63.3(2)44-45
Книга изготовлена в соответствии с Федеральным законом
от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ, ст. 1, п. 2, пп. 3.
Возрастных ограничений нет
История. География. Этнография
Московское государство XV–XVII веков
по сказаниям современников-иностранцев
Составитель Валентин Бочкарев
Редактор М. Ланский
Верстка А. Петровой
Подписано в печать 29.02.2016.
Формат 60х90/16. Усл. печ. л. 15. Тираж 1000 экз. Заказ 1214
ООО «Издательство «Ломоносовъ»
119034 Москва, Малый Левшинский пер., д. 3
Тел. (495) 637-49-20, 637-43-19
info@lomonosov-books.ru
www.lomonosov-books.ru
Отпечатано способом ролевой струйной печати
в АО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8 (499) 270-73-59
FB2 — mefysto, 2026
Ключевский В. О. Сказания иностранцев о России. М., 1865. С. 8. —
Ключевский В. О. Указ. соч. С. 8.
Там же. С. 6.
Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете. 1884, № 10–12. С. 8.
Ключевский В. О. Указ. соч. С. 10.
Верста равна 1066 метрам.
Годуновым.
Сажень равна 2,16 метра.
Дона.
Десятина равна 1,09 гектара.
Волга.
Астрахани.
Каспийское море.
Речь, очевидно, идет о последствиях опричнины, введенной в царствование Ивана Грозного.
Алексей Михайлович.
Подразумевается система «кормлений», при которой глава местной администрации «кормился» за счет управляемой территории в буквальном смысле слова. Его содержание состояло из «кормов» и пошлин. Основные корма: «въезжий» (единовременный, взимался при вступлении в должность), «рождественский» и «петровский», в ряде областей существовал «великоденский» (последние три вида — ежегодные). Пошлины: судебные (не менее 10 процентов от суммы иска), таможенные (с продававшихся в уезде товаров), свадебные. В правление Ивана Грозного система «кормлений» была частично реформирована.
В древнерусском судопроизводстве правеж — принудительное взыскание долга.
За «лихие дела» — разбой, душегубство, поджог — осужденный подвергался «продаже» — конфискации всего имущества в пользу наместника-воеводы, за вычетом вознаграждения истцу.
Четверик равен 26,2 литра.
«Что касается военных, то в первую очередь нужно сказать о воеводах, то есть генералах армии. Их выбирают обычно из думных бояр и окольничьих, так делают при появлении неприятеля; в противном случае их ежегодно выбирают из думных и московских дворян и посылают на границу Татарии, чтобы помешать вторжению скопившихся татар, которые являются временами, чтобы угонять лошадей с гарнизонных пастбищ, и если не встречают сопротивления, то, сверх того, грабят» (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 174).
«Набаты — это такие медные барабаны, которые перевозят на лошади; у каждого их 10 или 12» (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 174–175).
Речь идет о местничестве.
Ариадна — в античной мифологии дочь критского царя Миноса, возлюбленная Тезея, которому помогла выйти из лабиринта после его победы над чудовищем Минотавром, дав ему клубок ниток.
Епанча — длинный и широкий старинный плащ. Позднее — теплая женская накидка.
Алексей Михайлович.
Свободный выход членам иностранных посольств со двора в город разрешался только после первого официального приема посла у царя.
Собираясь в путь, послы на родине набирали большую свиту
Первое название польского города Вроцлава, основанного чешским князем Вратиславом (915–921 годы).
Здесь, скорее всего: рукава
Кравчий — должность и придворный чин в Русском государстве XV — начала XVIII века. Обязанностью кравчего было прислуживать государю за столом. В XVII веке кравчим поручалось руководство отдельными приказами.
Старинная французская мера жидкостей, около полулитра. —
Церковь Василия Блаженного. —
То есть на расстояние около 700 метров. —
Субаши — полицейский офицер в Османской империи. Павел Алеппский использует привычный ему термин.
Аршин — русская мера длины, равна около 72 сантиметров.
В царствование Ивана Грозного (1530–1584, царь с 1547).
Старинное село в Новгородской губернии, известное с XIII века.
Икону.
Пядень — пядь, русская мера длины, равна 19 сантиметров.
Федор Иванович родился 19 октября 1557 года, в год коронации ему было 27 лет.
Годунова.
Годуновы, которых Горсей называет главными вместе с Никитой Романовичем, в церемонии венчания Федора не могли быть причислены к царской родне «по крови»: Дмитрий Иванович Годунов был дядей царицы Ирины и Бориса Годунова, а Степан, Григорий и Иван Васильевичи — троюродными братьями Ирины и Бориса. С. В., Г. В. и И. В. Годуновы получили боярство в 1584 году. Возведение в родство и участие в церемонии венчания царя на царство свидетельствуют о неуклонном росте влияния Годуновых.
То есть бармы.
Такого князя не было.
Амалфея (Амалтея) — в греческой мифологии коза, вскормившая своим молоком младенца Зевса на Крите. Случайно сломанный рог козы Зевс сделал рогом изобилия, а ее вознес на небо; по другой версии, нимфа, обладавшая чудесным бычьим рогом.
Царь Федор Алексеевич (1661–1682; царь с 1676). —
Шиг-Алею.
Эта tarwolka, вероятно, есть таволга, из коей делаются шомпола, кнутовища и пр. —
Зуфь — плотная шерстяная ткань, одна из разновидностей камлота. —
Зимой ездят на санях; дорога в городе и стране крепкая, гладкая, покрытая снегом; воды и реки все замерзают. Лошадь может провезти в три дня сани с человеком на 400 верст. Летом дорога от грязи становится топкой, и путешествовать очень трудно. Русский, если он человек с достоинством, никогда не выходит из дому пешком, но всегда зимой в санях, летом верхом на лошади; в санях он садится на ковер или на шкуру белого медведя; сани везет лошадь, покрытая хвостиками лисиц и волков, мальчуган, сидя на спине ее, правит, слуги стоят на заду саней (Дженкинсон, с. 35–36).
Каравайниками называли молодых людей, приносящих большой круг сыру и хлебы.
Иван Грозный.
Москвой.
Это Луций Лициний Красс, римский оратор. В 95 году до Р.Х. он был консулом и сделал предложение, чтобы все, не имевшие прав римских граждан, оставили Рим. Предложение было принято народом. Но Майербергу он кстати попал для сравнения в должности цензора, которую исправлял вместе с Домицием Агенобарбом в 92 году до Р.Х.: тогда он издал эдикт, объявлявший «Латинские училища» вредным нововведением и повелевавший закрыть их. —