К VI–VII векам здание Церкви приобрело четкие и законченные формы, которые почти не менялись в течение следующих столетий. В качестве «общественной» организации она делилась на две неравных половины — клириков и мирян. Под клиром в общем смысле подразумевались все, кто служил Церкви, от привратников и чтецов до митрополитов и патриархов. Клирики осуществляли церковные обряды и таинства, проводили религиозные службы и руководили духовной жизнью прихожан. Миряне составляли основную массу верующих, которая повиновалась клиру и жила в «миру»: это были рядовые христиане, не имевшие сана и не принявшие монашеских обетов.

В первые два века христианства между клириками и мирянами не было особой разницы. Тертуллиан говорил, что миряне то же самое, что священство: Господь там, где собраны двое или трое во имя Его, не важно, миряне это или клирики. Ориген считал, что каждый мирянин — священник и принципиально ничем не отличается от апостола Петра, если верит так же, как и он. «Грешит против Бога каждый епископ, — писал александрийский богослов, — который исполняет свое служение не как раб с прочими сорабами, то есть верующими, но как господин». Все вопросы в Церкви решались совместно клириками и мирянами, которые участвовали и в соборах, и в выборе епископов. Если у епископа возникали разногласия с «пасомыми», он старался их переубедить и ничего не делал, пока все не приходили к общему мнению. В это время даже Римская церковь считала, что решение важных дел надо передавать на рассмотрение «пресвитерам и всему народу».

Но уже к концу II века положение стало меняться. В «Кли-ментинах», написанных примерно в середине III века, ясно сказано: «Назначение епископа — повелевать, а назначение простых христиан — слушаться, ибо епископ — наместник Христа». Клир, духовенство — это ordo, то есть власть (так в Риме называли сенат), а миряне — всего лишь plebs, подчиненная им масса. Того же мнения держался и Киприан Карфагенский, считая, что «епископу одному предоставлено начальство над Церковью». Еще яснее и наглядней об этом говорилось в «Постановлениях апостольских»: «Пастырь — это после Бога земной бог ваш». По новым представлениям, без епископа христианину ничего нельзя было делать, даже давать милостыню. Поскольку епископ отвечает только перед Богом, недопустимо требовать у него отчета, призывать к ответу и следить, что он делает и как распоряжается церковным имуществом. Не следует также докучать ему своими просьбами: для этого лучше обратиться к его помощнику, диакону. Пастырь — это голова, а миряне — даже не тело, а хвост.

От простой общины, где все верующие были равны между собой, Церковь быстро перешла к строгой иерархии по образцу Ветхого Завета. Духовных лиц в христианстве начали сравнивать с левитами — одним из двенадцати израильских колен, которое посвятило себя служению Богу и за это получало десятину от одиннадцати других колен. «Правила апостольские» предписывали: «Как в Ветхом Завете священники имели содержание от мирян, так и в Новом Завете те, кои живут для Церкви, должны питаться от нее же». Духовенство превратилось в особое сословие, которое не могло участвовать в мирских делах, поскольку его миссия — служить Богу. «Епископ, пресвитер и диакон не должен принимать на себя мирских попечений, иначе да будет извержен из священного сана», — говорилось в тех же «Правилах». «Каждый из клириков или служителей Божьих, — предписывал Киприан, — должен служить только алтарю и жертвам и заниматься только молитвами и молениями».

Статус духовенства вырос так высоко, что вдовам епископов, священников и диаконов запрещалось снова выходить замуж — чтобы после священного супружества не ронять себя браком с простыми смертными. Статус мирянина, наоборот, все больше падал. Мирянину запрещено было даже проповедовать: ему следовало только «отверзать слух» и повиноваться облаченным в священный сан учителям (64-е правило Трулльского собора, VII век). Разрыв между мирянами и духовенством закреплялся тем, что большинство мирян было не христианами, а только оглашенными: в то время христиане старались креститься перед самой смертью, чтобы смыть крещением все грехи и чистым войти в рай. Это обстоятельство еще сильнее отделяло мирян от клириков.

Само духовенство тоже не было однородным. В IV веке церковные служители уже четко разделились на старший и младший клир. Под «старшим» подразумевали так называемые три священные степени: диакон, священник (пресвитер) и епископ. Младшие или низшие клирики выполняли служебные и вспомогательные функции, не получая благодать священства. Они были только «причтены» к духовенству, поэтому их называли причтом. В старший клир посвящали через таинство рукоположения — хиротонию, которая проводилась внутри алтаря епископом и наделяла посвященного духовной властью. Для младших клириков такого таинства не требовалось: епископ просто благословлял их на служение через наложение рук вне алтаря (этот обряд назывался руковозложением, или хиротесией). Из всех степеней клира только священники и епископы имели право осуществлять таинства, и только епископы — посвящать мирян в клириков.

В Римской империи не знали такого понятия, как «национальная церковь»: не было церкви греческой, итальянской и т. п. Существовали только административно-географические деления внутри страны, которым почти точно соответствовала и церковная структура.

Основной единицей государственного управления являлись провинции. Сначала они делились на сенатские, где царил мир, и императорские, где было неспокойно и могли вестись военные действия. В сенатские провинции назначали проконсулов, которые совмещали гражданскую и военную власть, а в императорские — наместников, обладавших только военной властью. После Диоклетиана эта система усложнилась. В Риме существовала должность префекта претория — главы личной преторианской гвардии императора. Поскольку при Диоклетиане высших правителей стало четыре (два императора с титулом цезаря и два наследника-августа), то и префектов тоже сделали четыре, а сами префекты из военных лиц превратились в гражданских, руководивших четырьмя префектурами, на которые теперь делилась вся империя: Восточную, Иллирийскую, Галльскую и Италийскую. Префектуры, в свою очередь, делились на диоцезы, которыми управляли викарии, а диоцезы — на провинции, которыми ведали пре-цизы.

Восточная Римская империя состояла из двух префектур: Восточной и Иллирийской. В первую входило 5 диоцезов, разделенных на 46 провинций, во вторую — 2 диоцеза и 11 провинций. Западная часть империи включала две оставшиеся префектуры: Италийскую с 3 диоцезами и 20 провинциями и Галльскую, состоявшую из 7 провинций. Всего в империю входило 4 префектуры, 13 диоцезов и 86 провинций.

В Церкви аналогом провинций были епархии (по-гречески «епархия» и есть провинция), которые возглавляли митрополиты. Наделе епархий было намного меньше, чем провинций, потому что епископов в провинции часто было слишком мало и они не могли образовать епархию. Поэтому одна епархия могла включать в себя несколько провинций. Епархии делились на епископии во главе с епископами, подчинявшимися митрополиту.

Митрополиты стояли над другими епископами как старшие и высшие епископы. Но и митрополиты между собой были неравны. Существовали официально утвержденные списки митрополитов, в которых каждый из них занимал определенное положение. Согласно этим спискам митрополитов рассаживали на соборах: чем выше место, тем больше почета и веса. Митрополиты могли повышаться и понижаться, и это сразу чувствовалось по тому, какое место они занимали на соборе. Епископ Фессалоник, например, когда-то сидел на первых местах, но после подчинения фессалоникийской кафедры константинопольской его значение резко упало, и он спустился на шестнадцатое место.

Выше митрополитов стояли экзархи, или архиепископы, под началом которых находилось несколько епархий. В гражданском административном делении им соответствовали экзархи диоцезов, объединявших несколько провинций. Еще выше в Церкви стояли патриархи — они соответствовали префектам преторий. Титул экзарха не прижился, и на практике за митрополитами сразу следовали патриархи. Сначала патриархами называли самых старых и почтенных епископов, потом так стали именовать экзархов, а затем — только самых крупных из них.

В эпоху гонений апологеты христианства убедительно выступали за свободу совести и против принуждения в религиозной сфере. Тертуллиан писал, что каждый человек «имеет естественное право и власть почитать то, что он признает достойным поклонения. Нерелигиозно принуждать кого бы то ни было к религиозному почтению. Его должно воздавать добровольно, не вследствие насилия». Он считал, что язычники, принуждая христиан к поклонению своим богам, противоречат сами себе: «Смотрите, не послужит ли доказательством вашей нерелигиозности и то, что вы отнимаете у нас религиозную свободу и налагаете запрет на наше стремление к Божеству, так что мне не позволяют почитать, кого я хочу, и принуждают меня почитать, кого не хочу. Ведь никто, ни даже человек, не пожелает, чтобы его чтили поневоле».

Тертуллиану вторил Лактанций: «Нет нужды прибегать к насилию, потому что нельзя вынудить к религии; чтобы возбудить ее добровольно, нужно действовать словами, а не ударами. Нужно защищать религию не убивая, но умирая; не жестокостью, а терпением; не злодеянием, а честностью. А если ты вздумаешь защищать религию кровопролитием, истязаниями, злодействами — ты не защитишь, а опозоришь и оскорбишь ее. Ибо нет ничего в такой мере свободного, как религия, и если в приносящем жертву нет сердечного расположения, то религия уже подорвана, уже ее вовсе нет».

Но эти и подобные им слова говорились только до тех пор, пока христианская вера была гонимой и власть еще не встала на ее сторону. После того как Константин Великий придал Церкви законный статус и сделал ее частью империи, отношение христиан к властям и их роли в религиозной жизни резко изменилось. Среди пастырей того времени — а это была эпоха расцвета богословия и великих деятелей Церкви — почти не слышно голосов, предупреждавших об опасности союза с государством или подвергавших сомнению его полезность. Наоборот, идея об использовании административного ресурса в лице судов, полиции, армии и т. п. была повсеместно принята с одобрением и даже восхищением. Именно епископы, а не императоры чаще всего выступали инициаторами вмешательства монаршей власти в вопросы веры. Если императоры сами не входили в церковные дела, епископы осыпали их возмущенными упреками, напоминая о христианском долге государя.

Сам Константин Великий долго не хотел углубляться во внутренние дела Церкви: он видел свою задачу в том, чтобы восстановить справедливость по отношению к христианам как равноправным гражданам страны. Какое-то время государству действительно удавалось соблюдать баланс между христианством и язычеством, не ущемляя интересы ни тех, ни других. Но Церковь не устраивала такая беспристрастность. Добившись равноправия с язычеством, христианство на этом не успокоилось и стало притеснять язычников, то есть делать то, чем само возмущалось еще недавно, призывая римлян к свободе совести. Христиане рассуждали так: их вера — истинная религия, которая ведет к добру. Прийти к добру хорошо, даже если к этому принуждают силой. Поэтому надо силой приводить к христианству.

Эта логика ясно выражена в житии святого Порфирия Газ-ского. Святой приводил несколько аргументов, почему полезно принуждать к христианской вере. Даже если ты из страха приходишь в церковь, то, хотя и по необходимости, познаешь доброе. Со временем твое сердце может умягчиться, и ты станешь добрым христианином, а если этого не случится, то хотя бы твои дети и внуки будут истинными христианами. Таких же взглядов придерживались Амвросий Медиоланский, Блаженный Августин, Григорий Великий. Последний налагал на крестьян из язычников более тяжелые налоги, чтобы они хотя бы из материальных соображений стремились перейти в христианство. Если и это не помогало, он советовал прибегать к мерам физического воздействия: язычников-рабов, живших на церковных землях, подвергать избиениям и пыткам, а свободных — сажать в одиночные камеры.

Первое вмешательство императоров в церковные дела было связано с расколом донатистов. В эдикте 313 года, адресованном проконсулу Африки, Константин предоставил свободу от всех повинностей только православным христианам, не сочтя донатистов равноправными членами Церкви. Дона-тисты немедленно обжаловали этот указ, выставив себя обижаемой стороной и прося справедливости у императора. Константин повелел созвать специальный собор в Риме, который осудил донатизм как ересь. Недовольные донатисты добились созыва нового собора в Арле, который принял то же решение. Тогда они обратились напрямую к императору. Константина это возмутило: «Какое безумное упрямство! Просят у меня суда, когда я сам ожидаю суда Христова!» Но после долгих просьб и уговоров император согласился выступить судьей в церковном деле и приговорил донатистских епископов к конфискации. Однако спустя пять лет этот приговор был отменен, и донатисты пользовались полной свободой вплоть до смерти Константина.

После Первого Вселенского собора установилась практика, когда государственная власть подтверждала решения Церкви карательными мерами. Если собор признавал то или иное учение еретическим, его представители отправлялись в ссылку, храмы отбирались, книги сжигались, а те, кто пытался их укрыть, преследовались вплоть до смертной казни. Представители Церкви, во время гонений выступавшие за свободу веры и недопустимость какого-либо насилия и преследования за религиозные убеждения, теперь не только не возмущались таким вмешательством государства, но даже настаивали на нем. Они считали естественным, что император-христианин отстаивает истинную веру и делает все возможное для ее утверждения. Но как император должен был решать, какое учение является истиной, а какое — заблуждением? Догматы устанавливались соборами, однако не все соборы говорили одно и то же: нередко они принимали взаимоисключающие решения, и тогда именно императору приходилось выбирать, на чью сторону вставать и кого поддерживать всей силой государства. Получалось, что император оказывался высшим судьей в решении церковных споров, последней инстанцией, даже более важной, чем сами соборы. Если соборы судили о догматах, то император судил сами соборы. То же самое происходило каждый раз, когда возникали новые расколы и распри и спорящие стороны обращались к императорам с просьбой встать на их защиту и наказать противников.

Позже, когда власть императоров-еретиков повернулась против православной Церкви, в ней вновь послышались голоса, отстаивавшие свободу вероисповедания. Снова зазвучали забытые доводы в защиту самостоятельности Церкви. Афанасий Великий писал: «Благочестию свойственно не принуждать, а убеждать. Ибо и сам Господь не принуждает, а отдает на свободное произволение, когда говорит всем: «Если кто хочет идти за Мною» (Мф. XVI, 24). Нет, не мечами и стрелами, не посредством военных отрядов, а убеждением и советом возвещается истина. А какое убеждение там, где страх от царя? Какой совет там, где возражающего наказывают изгнанием или смертью?» Иларий Пиктавийский присоединялся к этому мнению: «Возмущенный мир Церкви нельзя восстановить, разрозненных нельзя собрать иначе, как предоставив им полную свободу жить по своим убеждениям, без всякого рабского принуждения. Если даже вы употребили бы подобное насилие в интересах истинной веры, и тогда епископы, с их учительским авторитетом, пошли бы против вас и сказали: Бог — Господь всей вселенной, не нуждается Он в подневольном послушании, не требует вынужденного исповедания». Осий Кордубский страстно призывал цезаря: «Не мешайся в дела церковные и не давай нам приказов; не тебе нас учить в этой области, ты сам должен слушаться нас. Тебе Бог вручил царство, нам вверил Церковь. Кто подрывает твою власть, противится Богу, поставившему тебя; бойся же и ты, чтобы не впасть в тяжкое преступление, привлекая в свое заведование дела Церкви».

Правда, эти слова исходили от тех же людей, которые ранее одобряли гонения властей на ариан. Поэтому теперь, когда преследовать стали их самих, они звучали не очень убедительно. С виду получалось, что христианские епископы постоянно противоречили сами себе: то они заявляли, что насилие недопустимо по самому духу христианства, то требовали от царя покарать еретиков; то запрещали монарху смешивать Божие и кесарево, то призывали его охранять христианскую веру, углубляться в церковные споры и насаждать своей властью догматические формулы. Объяснялось это тем, что одна позиция предназначалась для инакомыслящих, а другая — для «своих». «Желая видеть светскую власть слугой Церкви, представители Церкви большею частью выше ценили покровительство императора, чем свою независимость, — замечал русский историк Болотов. — Желали, чтобы император не вмешивался в дела церковные, но еще более желали (прямо требовали), чтобы он покровительствовал православным. У них были две мерки: одна для православных, другая для заблуждающихся».

После Юлиана Отступника императоры долгое время придерживались принципа невмешательства в дела в Церкви. Иовиан говорил, что разногласия — неизбежное следствие человеческой ограниченности, и разрешал каждому верить в то, что ему нравится. То же самое делали Валентиниан I, Грациан и Валентиниан II. Но самих христиан это часто не устраивало. Они требовали, чтобы власть вмешалась в церковные дела и навела в них порядок. В царствование Валентиниана I западные епископы Иларий и Евсевий Веркельский долго упрашивали императора принудить медиоланского епископа Авксентия подписать никейский символ. Валентиниан принципиально держался в стороне от Церкви. На одну из таких просьб он ответил: «Я мирянин и считаю неприличным вмешиваться в дела такого рода». Однако в этот раз он в виде исключения решил надавить на Авксентия. Тот скрепя сердце подписал символ, но в ответ попросил императора изгнать из Медиолана Илария и Евсевия, поскольку они мутят воду в чужой епархии. Валентиниан выполнил и эту просьбу.

Эпоха веротерпимости кончилась с Феодосием Великим, который, как крупный государственник, считал нужным контролировать и эту важную часть человеческих отношений. В 392 году он издал указ, запрещавший все языческие культы, поскольку они оскорбляют царское величество. Были отменены все языческие праздники, погашен священный огонь в римском храме Весты, упразднены Олимпийские игры. Запрещались не только жертвоприношения и языческие ритуалы, но и просто посещение языческих храмов.

Не менее жесткая политика проводилась по отношению к неправославным христианам. «Привилегиями в делах веры должны пользоваться только соблюдающие кафолический закон. Мы желаем, чтобы еретики и раскольники не только были чужды этих привилегий, но и подвержены различным повинностям. Заклейменные позорным именем еретиков, они, кроме осуждения божественного правосудия, должны ожидать еще тяжких наказаний, которым по внушению небесной мудрости заблагорассудит подвергнуть их наше величество». К счастью, Феодосий был мягким и мудрым правителем и наказания применял мягкие. В Константинополе он потребовал от патриарха-арианина Димофила всего лишь признать учение о единосущии или покинуть город. Димофил выбрал последнее, и ариане стали проводить богослужения за городом. Тем не менее православная доктрина была официально утверждена как государственная, а все остальные — демонстративно уничтожены.

Наставником, советником и другом Феодосия был Амвросий Медиоланский, один из отцов и учителей католической Церкви. Амвросий считал, что императоры не должны быть судьями в церковных вопросах. «Император в Церкви, а не выше Церкви». «Не императоры бывают судьями над епископами, а епископы над христианскими императорами». Амвросий энергично возражал, когда Валентиниан II пытался отобрать у него базилику и отдать арианскому епископу Авксентию. Однако тот же Амвросий не возражал, когда Феодосий отобрал церкви у арианина Димофила и отдал их православным.

Разница была в том, что император не мог, по мнению Амвросия, вмешиваться только в дела истинной Церкви. Если же речь шла о еретиках, язычниках и иудеях, власть как раз обязана была вмешиваться и защищать интересы православных. Когда Валентиниан по просьбе сената хотел восстановить языческий жертвенник, Амвросий напомнил ему, что как христианин он не может помогать иноверцам. А когда толпа по наущению одного православного епископа разрушила синагогу и Феодосий хотел заставить епископа восстановить здание за свой счет, Амвросий объявил, что это поругание христианской веры и нельзя строить храмы для врагов Христа. В письме Феодосию он прямо говорил, что Церковь должна быть выше светского закона: «Тебя побуждают интересы общественного порядка. Но какой порядок выше? Главное значение в государстве всегда должна иметь религия, посему здесь должна быть умеренная строгость законов... Да и что за строгость? Ужели она должна обрушиться только за то, что сожгли общественное здание? Ведь сколько было сожжено домов римских префектов, и никто не был наказан. Итак, повели указу быть недействительным, если хочешь, чтобы не произошло потрясения. Да и сожжена-то синагога, дом неверия, нечестия и безумия. А иудеи сколько храмов сожгли при Юлиане в Газе, Аскалоне, Берите и других местах? Не мстил за церкви, а теперь будешь мстить за синагогу. Как после этого будет помогать тебе Христос?»

По мнению Амвросия, император не должен поддерживать никакой Церкви, кроме истинной. Но как определить, какая истинная? Очевидно, это дело совести самого императора. Как представитель земной власти, он должен отличать истину от заблуждений, уклоняться от ереси и защищать правую веру всеми средствами государства. Другое дело, что, когда на троне оказывался еретик, эти средства обращались уже против православных.

Примерно такой же точки зрения придерживались другие великие отцы Церкви. Иоанн Златоуст писал, что нельзя ниспровергать заблуждения принуждением и насилием, человека можно спасти только кротким и разумным убеждением. Лучше быть гонимым, чем преследовать других. Но тот ж Златоуст, став патриархом, строго преследовал отколовшихся от Церкви новациан и другие секты.

Еще более резкий переворот произошел с Августином. Августин вначале считал, что язычников и еретиков можно обращать только путем нравственного убеждения. Однако потом он пришел к мысли, что для пользы самих же еретиков надо действовать на них страхом и насилием. По идее Августина, многие заблуждающиеся и колеблющиеся слишком неуверенны и нерешительны, и, если их предоставить самим себе, они так и погибнут в нечестии. Тех, кто не хочет идти добровольно, надо втолкнуть в Церковь силой. Сам Августин объяснил эту перемену в письме донатисту Винцентию: «Я поддался фактам. Епископы забросали меня примерами, стали указывать не на отдельные только лица, но и на целые города, в которых прежде господствовал донатизм, а ныне царит православие. Особенно замечателен в этом отношении мой город, жители которого были прежде донатистами, а теперь под влиянием императора обратились в православие и с такой ненавистью относятся к донатистам, что и подумать нельзя, чтобы он когда-нибудь был городом донатистов». На возражения Винцентия, что отцы Церкви учили иначе, Августин привел примеры из Священного Писания, где говорится «По-нуди войти» (Лук. XIV, 23), и случай апостола Павла, которого обратила к вере слепота, то есть насилие.

В конце концов Августин пришел к выводу, что светская власть полезна, пока обращает к истине; но она вредна, когда способствует заблуждению. Все это стало теоретическим обоснованием преследования еретиков силой государства, что в дальнейшем сделалось обычной практикой.

После нескольких императоров, придерживавшихся нейтралитета в делах Церкви (Маркиан, Лев I), пришла пора правителей, которые вынуждены были вмешиваться в эти дела, потому что раскол в Церкви угрожал их власти и всему государству. Это был период, когда догматические вопросы пытались решать царскими указами, договорами, компромиссами и неясными формулировками. Слабые императоры лавировали, стараясь угодить всем; сильные, как Юстиниан, принуждали Церковь склониться перед своей волей и насаждали единство веры.

При Юстиниане возникла идея так называемой «симфонии» Церкви и государства. Юстиниан писал, что есть два величайших блага, дарованных людям Господом: священство и империя. «Когда священство бесспорно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие («симфония» по-гречески)». Свою роль в Церкви Юстиниан понимал очень широко, фактически диктуя свою волю и мирянам, и клирикам.

Юстиниан объявил войну язычникам, все еще остававшимся в государстве. Он отобрал у них все храмы, закрыл старую философскую школу в Афинах (529 год) и открыто поставил язычество вне закона. «Те, которые еще не крещены, да идут с детьми и женами и со всеми домочадцами во святые церкви, — писал он в своем декрете. — Они немедленно должны крестить своих малолетних детей. А взрослые должны заранее поучаться писаниям, согласно с церковными правилами. Если они не будут креститься... то описывать их имение и изгонять их из государства».

Язычники и христиане как бы поменялись местами. Язычество было под запретом, но его сторонников не наказывали, пока кто-нибудь не доносил на виновных. Тогда они могли избежать наказания, став христианами, как когда-то христиане — принеся жертвы Фортуне императора.

Теперь уже язычники заговорили о свободе совести. Они приводили те же аргументы, что раньше христиане. Фемистий, воспитывавший сына Феодосия Великого, Аркадия, писал, что каждый должен верить так, как требует его совесть. Ливаний требовал прекратить разрушение языческих храмов и предоставить язычникам верить так, как они хотят. Но никакого ответа от Церкви на эти выступления не последовало.

Насилие со стороны Церкви было сравнительно умеренным: до пыток и казней не доходило. Правда, среди христиан были и сторонники смертной казни еретиков. Они ссылались на эпизоды из ветхозаветной истории и отвратительное поведение самих еретиков. Феодор Студит, влиятельный игумен Студитского монастыря, решительно возражал, говоря, что насилие противоречит новозаветному духу: «Если вы имеете другое Евангелие, то хорошо; а если то же, что и я, то припомните, что пастыри Церкви должны вразумлять заблуждающихся словом». Тем не менее, когда речь заходила о ересях или язычестве, большинство епископов считали, что государство должно употреблять силу для их искоренения. Константинопольский епископ Македоний, например, не стеснялся использовать армию для борьбы с православными и новацианами. Против церковной общины в Мантинее им было послано войско в 4000 человек; произошло сражение, в котором погибли почти все солдаты.

Историк Сократ Схоластик так описывал действия Македония против новациан: «Многие славившиеся благочестием были схвачены и сечены за то, что не хотели иметь с ним общения. Мужчин, высекши, принуждали силою принимать Тайны: им разводили уста палкою и влагали причастие... Таким же образом производилось сообщение таинств женщинам и детям: их схватывали и принуждали, а если кто отказывался или иначе прекословил, то тотчас следовали побои, потом узы, темницы и другие мучения... У женщин, не хотевших принимать Тайн, сдавливали и оттирали груди ящиком, у других те же члены отнимали железом либо отжигали раскаленными до высочайшей степени ядрами. Такое-то и у язычников неслыханное мучение употребляли люди, называвшие себя христианами!» — заключал автор.

Постоянные притеснения инакомыслящих и еретиков порой приводили к тому, что сегодня могли бы назвать словом «геноцид». В 529 году в Палестине вспыхнуло восстание самарян, древней иудейской секты, не принявшей христианства. Недовольные гонениями, они подняли бунт, захватили несколько городов и устроили христианские погромы. Юстиниан жестоко подавил мятеж, уничтожив почти 100 тысяч самарян. В этом «крестовом походе» против еретиков религиозная и политическая составляющие слились в одно целое, полностью вписавшись в рамки церковно-государственной «симфонии».

Была и еще одна важная проблема, связанная с жесткой позицией императоров в вопросах веры. Политика насильственной христианизации и принуждения привела к тому, что в храмы хлынуло огромное количество людей, практически полностью чуждых христианству. Вскоре Церковь уже не знала, что делать с многочисленными христианами, крестившимися по принуждению. Как можно требовать евангельской жизни и искренней веры от тех, кого загнали в Церковь вопреки их воле? На соборе в Толедо (633 год) было принято решение: они не христиане, поскольку не веруют, но христиане, поскольку крестились и причастились Святых Тайн; значит, их следует оставить в Церкви.

Отцы Церкви понимали, что многие язычники обращались в веру не по убеждению, а из корыстных и житейских соображений. Блаженный Августин сам перечислял их мотивы: один принимал христианство из личной симпатии и дружбы, чтобы доставить удовольствие товарищу; другой — потому, что вел тяжбу и хотел представить ее на суд епископа; третий — чтобы заручиться покровительством каких-нибудь духовных лиц; четвертый — потому, что так ему представлялась возможность составить выгодную партию. Но это не смущало великого богослова: он считал, что благодать Божья в конце концов увлечет людей дальше, чем они сами думали идти. Корысть послужит приманкой, которая приведет их к истине.

Тем временем чем больше христианство продолжало растекаться вширь, тем ниже опускался его нравственный и духовный уровень. «Несознательные» новообращенные несли в Церковь язычество, невежество и суеверие. Просветить все эти огромные массы неофитов сразу было невозможно, поэтому приходилось снисходить к их невысоким христианским качествам и как-то приспосабливать к церковной жизни. Если раньше к крещению готовились очень долго — период оглашения составлял год и сорок дней, — то папа Григорий Великий предложил сократить этот срок, чтобы оглашенные не «соскучились» в долгом ожидании. Василий Великий по тем же соображениям составил краткий вариант древней литургии св. Иакова, опасаясь, что на более продолжительную версию у новых прихожан не хватит ни внимания, ни сил.

О нравственном уровне христиан того времени ярче всего говорит трагичный случай с ученым и философом Гипатией. Его до сих пор вспоминают как одно из самых мрачных пятен в христианской истории. Гипатия была известной женщиной-неоплатоником, преподававшей философию и математику в александрийском Мусейоне. Ее выступления пользовались большим успехом и привлекали огромное число почитателей и учеников. Популярность Гипатии была настолько велика, что письма ей в Александрию присылали с простым адресом: «Философу». Но местные христиане обвинили ее в том, что она дружит с префектом Орестом, который вместо того, чтобы во всем поддерживать христиан, проявлял религиозную терпимость и защищал евреев. Заодно ей приписали занятия черной магией и колдовством. Кончилось все это тем, что толпа во главе с чтецом Петром напала на Гипатию на улице, когда она возвращалась домой после лекций. Толпа сначала раздела ее донага, потом долго таскала по всему городу и в конце концов притащила в церковь, где Петр лично забил ее до смерти. Тело Гипатии разрезали на куски, соскоблили с костей мясо с помощью острых раковин и сожгли на костре.

В языческом Риме религиозные культы не доставляли властям особых хлопот: они были естественной частью империи и не обладали ни самостоятельной силой, ни какой-то особенной идеологией, противоречившей нормам и законам государства. Совсем по-другому обстояло дело с христианством. Церковь представляла собой единую и мощную организацию с собственной иерархией, законами, собственностью, административной и экономической структурой. По сути дела, это был двойник светской власти, сложный и громоздкий организм, который с трудом помещался в государстве, причиняя ему большие неудобства.

Благодаря многочисленным льготам и привилегиям священнослужители как бы выпадали из государственной системы. Они не подчинялись ее законам (клириков мог судить только церковный суд), не служили в армии и чиновничестве, не платили налоги, не приносили пользу отечеству. Это вызывало постоянное недовольство императоров. Когда Константин постановил освободить служителей Церкви от так называемых куриальных обязанностей — государственных и общественных повинностей, ложившихся тяжким бременем на всех граждан империи, — многие пошли в священники и епископы, чтобы «освободиться от курии». Властям это не понравилось, и они стали постепенно «закручивать гайки», стараясь вернуть из Церкви под государственное ярмо как можно больше подданных. Если в клирики пойдут богатые и обеспеченные люди, кто тогда будет платить подати и поддерживать страну? Каждый, кто хотел освободиться от курии, должен был передать в ее пользу все свое имущество, а после этого мог идти хоть в клирики, хоть в монахи. Но государству и этого было недостаточно: оно начало возвращать из Церкви в курию всех младших служителей вроде чтецов или певцов, вплоть до сана диакона. Известен случай, когда шесть человек подкупили эфесского митрополита Антония, чтобы тот рукоположил их в епископы и тем самым избавил от курии. Низложивший их Иоанн Златоуст вернул им заплаченные деньги из имущества Антония, но взамен пообещал лично упросить императора не возвращать их в курию.

Несмотря на все эти разногласия и споры, Церковь не была чем-то чуждым или тем более враждебным государству. Наоборот, чем дальше, тем крепче она врастала в его структуру и тем больше становилась «молочной сестрой» империи, как называли ее апологеты. Церковный организм не просто существовал рядом с государством — он пронизывал его изнутри, проникая во все круги и сферы общества и участвуя во всех его делах.

Церковь воевала. Если еще в IV веке стоял вопрос о том, можно ли христианам служить в армии, то сто лет спустя император Гонорий, наоборот, запретил принимать в гвардию язычников (408 год). Отборные войска государя должны были стать чисто христианскими. Никаких возражений со стороны церковных иерархов это не вызывало: они заботились лишь о том, чтобы в боевых действиях не принимали участия священнослужители.

Церковь торговала, и торговала выгодно: император Констанций освободил ее от налогов на торговлю. Правда, Валентиниан III запретил в 452 году клирикам вести торговлю, но это правило часто обходилось.

Церковь судила: существовал суд епископа, который разбирал не только церковные, но и светские тяжбы и выносил решения, признававшиеся государством. Более того, приговор епископа считался окончательным и не подлежал апелляции.

Церковь поддерживала институт брака — в том же виде, в каком он был принят еще в языческой Римской империи. Поскольку государство не разрешало брачных союзов между рабами, Церкви пришлось отказывать им в венчании. С другой стороны, государство долго отказывалось считать обязательным церковное венчание: только в 893 году император Лев Философ принял закон, что венчаться должны все, вступающие в брак.

Церковь была готова подчиняться власти императора. Особенно сильно это стало заметно при Феодосии Младшем. Он был благочестив, но слаб характером и легко становился жертвой интриг. Феодосий изо всех сил старался предоставить Церкви свободу, но самих епископов такой нейтралитет не устраивал, и они всеми способами склоняли его на свою сторону. Церковные дела стали решать закулисными сделками, взятками и подкупом. В конце концов Феодосий начал устраняться от религиозных вопросов и на очередной собор прислал вместо себя заместителя, не имевшего никакого отношения к Церкви. Но и это решение епископы встретили с восторгом: «Многая лета царю нашему архиерею!»

Императора стали считать не только царем, но и священником, почти апостолом. Император был священной особой, стоявшей выше Церкви. Басилевсы ставили и смещали патриархов, судили их личной властью, писали церковные законы и канонизировали святых. Василий I причислил к лику святых своего рано умершего сына Константина, Лев VI — двух покойных жен, Феофанию и Зою, и даже построил в их честь церкви. Алексей Комнин выдал замуж свою дочь Марию в возрасте шести лет, хотя это противоречило всем церковным и светским правилам. Роман I самолично провозгласил церковную анафему на всех заговорщиков и бунтовщиков.

Обратное действие Церкви на государство было гораздо менее заметным. В нравственном отношении она положительно влияла на общество и смягчала его нравы и обычаи. Например, было запрещено выбрасывать детей, как обычно делали бедняки, не имевшие средств для воспитания потомства: власти стали выделять на это деньги. Еще в начале IV века последовали запреты на клеймение преступников — потому что и они носят на себе образ Божий — и распятие на кресте. Позже отменили гладиаторские бои и разрешили браки между рабами (XI век).

Церковь пользовалась правом убежища. Каждый человек, преследуемый светскими властями, мог укрыться в храме и попросить у нее помощи и защиты. Такой возможностью пользовались даже те, кто принципиально выступал против церковных привилегий. Наместник Адроник, например, не признавал такого права и говорил, что арестует преступника, даже если тот будет обнимать ноги самого Христа. Но через несколько лет ему самому пришлось искать спасения в церкви, и она его милостиво защитила. То же самое случилось с сановником Евтропием, который настоял, чтобы у Церкви было отнято право убежища; однако, когда в Константинополе вспыхнул бунт, он сразу бросился в церковь, и восставшие его не тронули. Охранительные свойства Церкви распространялись не только на храмы, но и на само духовенство. По указу Феодосия, монахи и клирики могли заступаться за осужденных и просить для них помилования. Юстиниан постановил, что даже человек, идущий рядом с клириком, не может быть арестован без разрешения клирика.

Но такие примеры были малочисленны и в общей массе незначительны. После принятия новой веры государство оставалось точно таким же, как и до этого. По-прежнему велись жестокие войны: Церковь смотрела на них как на норму, патриотично переживая за «эллинов» и желая поражения «варварам», даже если эти варвары были христианами. Рабство оставалось рабством, и богословы рассуждали лишь о том, может раб становиться клириком без согласия своего хозяина или нет. Принцип апостола Павла «у Христа нет ни раба, ни свободного» относился в их сознании к области веры, а не прикладной истины, которую следовало воплощать на практике. Патриархи и епископы спокойно смотрели на то, как узники в тюрьмах подвергались пыткам и умирали в страшных муках: это соответствовало духу времени, законам «мира сего», которые воспринимались как единственно возможная реальность.

Церковь не могла изменить мир, в котором жила, и не ставила себе такой задачи. Социальные и политические преобразования не входили в круг ее забот. Ее земная часть была крепко связана с государством и его правителями, страдала теми же болезнями и заимствовала их пороки и ошибки. Каждый житель страны существовал как бы в двух ипостасях: гражданина империи и члена Церкви. В нем тоже имелись две половинки — земная и небесная, Божья и кесарева, — которым приходилось сосуществовать и мириться друг с другом, делая выбор в пользу первого или второго. Эта раздвоенность стала одной из причин, которые привели к зарождению и расцвету нового явления в церковной жизни — монашества.

Монашество и аскетизм придумали не Церковь и не христиане. Во многих древних религиозных учениях и философских школах существовали течения, считавшие, что для духовной жизни необходимо ограничивать плоть. Стремясь достигнуть внутренней чистоты и просветления, их приверженцы отстранялись от повседневных радостей и забот, подвергали себя мучительным испытаниям, уединялись в лесах или прятались в пещерах. Элементы затворничества и самоотречения можно найти у греческих стоиков, пифагорейцев, неоплатоников, индийских гимнософистов, почитателей Сераписа. Само понятие «аскезы» появилось сначала у эллинов и попало в христианство через труды Климента и Оригена.

Строгий аскетизм практиковали и некоторые иудейские секты. Ессеи жили в замкнутых общинах, напоминавших христианские монастыри, ходили всегда в одной и той же одежде, избегали общения с внешним миром и не имели жен. Когда ессея изгоняли из общины, он умирал с голоду, потому что не имел права питаться за ее пределами. Другие сектанты, «терапевты», раздавали все, что имели, и уходили в египетскую пустыню, посвящая жизнь уединению и молитвам. Они вели строгий образ жизни, питались только хлебом и водой, и то лишь ночью, жили в изолированных кельях и соблюдали полное безбрачие. По образу жизни терапевты были настолько близки христианству, что долгое время их считали первой общиной христиан, обращенных апостолом Марком. Примерно в то же время в Иудее существовал особый статус «назорейства», который при желании мог получить каждый иудей. Назореи давали обеты воздерживаться от вина, не есть животных, не стричь волос, носить особую одежду и не соприкасаться с мертвыми. Если кто-то умирал в присутствии назорея, ему приходилось начинать исполнение клятвы заново. Апостол Павел не раз принимал такие обеты и даже удостоился от иудеев обвинения в «назорейской ереси». Назореями считали Иоанна Крестителя, апостола Иакова Праведного и самого Иисуса.

Христианское монашество возникло во второй половине IV века, вскоре после того, как при императоре Константине и его преемниках новая религия стала сначала дозволенной, а затем и обязательной. В это время главным настроением в античном мире был распространившийся повсеместно пессимизм. Римская империя рушилась, варвары наступали со всех сторон. Города пустели, имения сжигались, люди гибли и попадали в рабство. Близился конец света, исчезали культура и радость жизни. Лионский епископ Евхерий, бывший сенатор, закончивший жизнь отшельником, писал: «Едва ли есть в мире, чем обольщать нас. Пропала обольстительная наружная красота его... Наступила последняя мировая эпоха, словно старость переполненная тяжкими болезнями. Голод, эпидемии, опустошения войны, всякие ужасы — вот что видели и что видим мы в этот седой век». Проспер Аквитанский, богослов и историк V века, призывал свою подругу к уходу из мира и затворничеству в монастыре, замечая, что «бесчеловечный раздор свирепствует в замутившемся мире, и ты видишь последние дни». На Востоке им вторил Киприан Карфагенский, считавший, что мир исчерпал свои силы и состарился, разрушаясь перед неизбежным концом. Иоанн Златоуст, отвечая тем, кто возражал против монашества, писал: «Я желал бы и сам, чтобы монастыри сделались не нужны и в городах водворилось такое благоустройство, что никому не было бы надобности бежать в пустыню. Но при существующей безуря-дице, когда города полны неправды и беззакония, а в пустыне зреет обильный плод философии, — вы едва ли вправе обвинять тех, которые указывают желающим спастись выход из этой смуты и из этой бури приводят их в тихую пристань».

Конечно, далеко не все, уходившие в монастыри, просто убегали от опостылевшей и оскудевшей жизни. Корни монашества росли из самой основы христианства и питались его духовной и нравственной закваской. Это было прежде всего желание мученичества, всегда горевшее во многих христианах. Христос говорил ученикам, что они будут гонимы в мире, но после Константина христиан уже никто не гнал. Жизнь в империи стала слишком мягкой, слишком благополучной для суровых аскетов, жаждавших испытаний и борьбы, в которых выковывается истинная вера. Ориген считал, что мученичество необходимо как жертва для искупления грехов, а отсутствие гонений — дело рук дьявола. Но если раньше христиане воевали с внешним врагом, то теперь началась борьба внутренняя, еще более важная и трудная, — борьба со злом внутри себя. Поэтому подвижников и отшельников часто называли воинами, борцами за веру, духовными атлетами.

Многих христиан не оставляло чувство, что их повседневная жизнь противоречит учению Иисуса. Монашество для христианской веры не являлось чем-то экстраординарным — оно прямо следовало из заповедей Христа. «Если хочешь быть совершенным, иди, продай все, чем обладаешь, и раздай полученное бедным, — говорил Иисус. — Всякий, кто оставит ради имени Моего дом, братьев, сестер, отца, мать, жену или детей или поля свои, получит за это сторицею и будет обладать жизнью вечной». Правда, Церковь всегда указывала, что эта заповедь годится не для всех и для нее нужно особое призвание. Не каждый христианин может быть монахом, и не все должны ими быть, а только тот, кто «может вместить».

Постепенно в христианстве сформировалась идея о двух нравственностях: одной мирской, обязательной для всех, и другой — монашеской, для людей, желающих «быть совершенными». По этим представлениям, с формальной стороны монахи отличались от мирян двумя дополнительными обетами — безбрачия и нестяжательства. Это была не какая-то особая религия, а лишь средство достичь максимального предела веры, целиком отдать себя в руки Бога. Несмотря на всю высоту монашеского призвания, оно не могло быть единственной формой исповедания христианства. Пока существует мир, монашество по-своему ограничено и однобоко хотя бы потому, что инок добровольно отстраняется от людей и поэтому не может быть ни миссионером, ни пастырем, ни благотворителем. У него особая миссия — дать образец христианской жизни. В царстве суеты и греха монах создает область полной гармонии человека с Богом, островок Царства Божия, который через труд и молитву распространяет свое благотворное влияние на весь мир.

Первые аскеты, стремившиеся к самоограничению и обузданию плоти, появились уже в ранней Церкви. Их склонность к аскезе проявлялась прежде всего в целомудрии, воздержании от брака или супружеских отношений в браке. Игнатий Богоносец призывал: все, кто может, соблюдайте девство ради Христа. Ориген был строгим аскетом и считал необходимым для христианина не иметь собственности, жить в девстве, не употреблять мяса и вина, много поститься. Блаженней всех тот, говорил он, кто уходит от мира, чтобы всего себя предать Господу.

Следуя этим наставлениям, аскетически настроенные люди стали постепенно отделяться от общества. Желавшие вести совершенный образ жизни собирались вместе и отдалялись от городов и селений, образуя особые сообщества аскетов — аскетерии. Вначале в них жили только мужчины или мужчины вместе с женщинами. Позже стали появляться чисто женские обители для христианок, посвятивших себя девству. Их называли «парфенонами», то есть «девичьими»: это были своего рода коммуны, где женщины всё делили поровну и зарабатывали на жизнь своим трудом, в основном ткачеством и рукоделием.

Одним из первых настоящих отшельников и прародителей монашества был Павел Фивейский. Этот молодой богач, живший в Египте при императоре Деции, стал жертвой семейных интриг: собственный зять решил завладеть его состоянием и донес на него как на христианина. Спасая свою жизнь, Павел бежал из города. Поселившись в пещере, возле которой росла финиковая пальма и бил источник, Павел почти сто лет прожил в полной изоляции, не имея никакого общения с людьми. Только на исходе жизни в его пещеру заглянул другой монах, и Павел, уже ветхий старец, спросил у него, существуют ли еще на свете города. Навестившим его отшельником был Антоний Египетский, которого Церковь считает первым основателем монашества.

Неграмотный бедняк и сирота, рано оставшийся без родителей, Антоний в двадцать лет оставил дом, поселился на краю города в одной из пустых пещер, где хоронили мертвецов, и стал предаваться аскетическим подвигам. Но со временем такой образ жизни стал казаться ему слишком мягким, и он удалился еще дальше в глубь пустыни, к заброшенной крепости Писпир, где неподалеку бил чистый источник. Раз в полгода кто-то из горожан приносил ему хлеб; Антоний его высушивал и шесть месяцев питался окаменевшими корками, запивая их водой. Средства на эту пищу он зарабатывал своими руками: ломал камыш и плел из него корзины, а потом продавал окрестным лодочникам и купцам.

Постепенно слава об отшельнике распространилась по всему Египту. К нему стали присоединяться последователи и ученики, образовавшие вокруг Антония что-то вроде стихийного монастыря. Когда учеников стало слишком много, он сделал то, что потом часто повторяли многие подвижники: ушел из основанной им обители и отправился с караваном кочевников глубоко в пустыню. Теперь это была уже не монашеская «пустынь», а настоящая пустыня, хотя и не совсем безводная. Здесь, на горе Холзим, откуда открывался широкий вид на Синай и Нил, Антоний подыскал себе красивое место с деревьями и проточной водой и снова начал жить в полном уединении.

Уже при жизни отшельника его аскетические подвиги стали легендой и образцом для подражания. Антоний носил на голом теле власяницу (одежду из грубой колючей шерсти), сурово постился и почти не спал, считая унизительным для человека, что тот вынужден питаться и уступать требованиям плоти. Старец никогда не мылся и избегал воды. С утра до ночи он трудился, чтобы не оставаться праздным и зарабатывать на пропитание. Первое время монахи доставляли ему пищу из ближайшего монастыря, но потом он попросил принести ему лопату и топор и занялся земледелием, выращивая на грядках пшеницу и овощи.

В отличие от Павла Фивейского, Антоний поддерживал связь с внешним миром и был в курсе всего, что происходило в Египте. За время своего отшельничества он дважды побывал в Александрии, чтобы поддержать православных христиан во время гонений и церковных смут. В городе его встречали как некое чудо: в церковь, куда он пришел, прибежали не только христиане, но и язычники — посмотреть на человека Божия. Многие обращались в христианство чуть ли не одним видом Антония. Даже император Константин написал ему почтительное письмо, прося его мудрых наставлений и советов. Умер он на той же горе Холзим в возрасте 105 лет, попросив завернуть его в шерстяной плащ, подаренный Афанасием Великим.

После смерти Антония остались его слова и поучения, по которым можно судить о взглядах и характере этого отшельника. В Антонии была особенно заметна общая черта всех подвижников — сочетание суровой требовательности к себе с необыкновенной снисходительностью к другим. За многие десятилетия отшельничества он не стал мрачным и угрюмым ригористом, грозящим карами грешникам. Наоборот, даже физически старец выглядел приятно — крепким, бодрым, здоровым человеком, спокойным и располагающим к себе. Он часто улыбался, иногда шутил. Шутливое поведение с монахами однажды смутило одного ученика. В ответ Антоний попросил его натянуть лук; когда тот исполнил его просьбу, старец предлагал тянуть еще и еще, пока ученик не ответил, что этого нельзя сделать, потому что тетива лопнет. Тогда Антоний объяснил, что и с монахами нельзя всегда обращаться слишком строго, иначе они тоже сломаются: «Нужно немножко иметь снисхождения и к братии».

Антоний считал, что подвижник должен следовать своему внутреннему нравственному идеалу, а не советам со стороны. Это самое главное, а чудеса, откровения — второстепенное. Несмотря на свою славу и аскетические подвиги, он всегда сохранял осмотрительность и скромность. «Не полагайся на свою праведность, я знаю монахов, которые пали после многих трудов и дошли до помешательства, потому что понадеялись на дело свое». Но и подвиги не главное — это только средство, чтобы очистить душу и любить Бога. «Я уже не боюсь Бога, но люблю Его. Любовь вон изгоняет страх». Живя в одиночестве, он предлагал записывать свои грехи и дурные помыслы, чтобы лучше контролировать себя: «Пусть письмо заменит нам глаз собрата». Но если ты и согрешил, добавлял он, не слишком жалей о прошлом, лучше иди вперед, иначе чрезмерное покаяние ослабит силы для новых подвигов.

У великого старца был не менее великий послушник — Павел Препростой. В пустыню он пришел, когда ему было уже шестьдесят: по преданию, его подтолкнула к этому измена жены. Павел три дня простоял у пещеры Антония без воды и пищи, прося взять его в ученики, но отшельник не соглашался, ссылаясь на то, что такому старику не место в пустыне. «Лучше иди в свою деревню, дедушка, — уговаривал он Павла, — работай там и веди трудовую жизнь, благодаря Бога». Только на четвертый день, видя, что Павел не уходит, Антоний вышел из пещеры и предложил ему поесть. Поставив еду на стол, он приказал Павлу только смотреть на нее, не прикасаясь, а сам начал молиться и молился до самого утра. Только на следующий день оба приступили к трапезе, съев по маленькому кусочку хлеба. Так началось воспитание ученика, которое стало первым образцом отношений старца и послушника, до сих пор принятых в монашеской среде.

Монашеское движение стремительно ширилось и росло. В конце IV века уже тысячи людей в Египте оставляли свои имения и дома и уходили жить в безлюдные места. Особенно много монахов селилось в Нитрийской пустыне, или на «Нитрийской горе», как ее тогда называли. Это был район соленых озер, где добывали натрий и селитру. Добираться туда было трудно и опасно: по ночам над землей стоял туман, смешанный с парами соли, а днем вода испарялась, и селитра твердела под палящим солнцем, усыпая землю острыми иголками, коловшими ноги и рвавшими обувь. Из солончаков шли ядовитые испарения, которыми можно было отравиться насмерть.

Руфин Аквилейский, совершивший путешествие в Нитрию, признавался, что многих отцов-пустынников он знал только понаслышке, потому что сам не решился отправиться в те места, где они обитали: он и так «натерпелся страху», добираясь до Нитрии. В путевом дневнике он описывал, как они шли по пустыне пять дней и ночей без перерыва, страдая от жажды и усталости. Еще три дня путники пробирались через болото, оставшееся после разлива Нила, по пояс в стоячей воде и вонючей тине. Трудная переправа через Нил и озеро Мареотис едва не кончилась кораблекрушением: к счастью, их выбросило на берег. Окрестности были небезопасны из-за набегов варваров и бедуинов. «Однажды, — пишет Руфин, — идя по берегу моря, мы подверглись нападению разбойников. Они гнались за нами на расстоянии десяти тысяч шагов, догнать не могли, но измучили нас до полусмерти». Другое болото «кишело зверьми, особенно крокодилами. Выходя из воды греться на солнце, они, растянувшись, лежали по краям болота так, что их можно было счесть мертвыми, особенно новичку в тех странах. Мы было подошли к ним посмотреть на них и подивиться их громадности, как вдруг, заслышав шорох шагов наших, они бросились на нас и жестоко гнались за нами. Мы с громкими воплями призывали имя Господа Христа, и Его милосердие спасло нас: звери, бросившиеся на нас, вдруг как бы гонимые ангелом кинулись в болото, а мы скорым шагом поспешили к монастырям, вознося благодарность Богу, избавившему нас от столь великой опасности и явившему над нами такое знамение».

Места эти, однако, не были совсем дикими. Первыми на Нитрийской горе появились некий Аммун и его жена, которые восемнадцать лет прожили в девственном браке, а потом ушли в пустыню. Они поселились отдельно и только два раза в году ходили друг к другу в гости. Позже к ним присоединились другие пустынники, пока в конце концов на горе не образовалось необычное общество, состоявшее из аскетов и подвижников. Здесь жили «кто как может и хочет»: некоторые со своими учениками, кто-то один, кто-то вдвоем, втроем или целой общиной. Раз в неделю отшельники встречались в церкви, а в остальное время плели корзины и циновки, ходили друг к другу в гости, рассуждали о вере и спасении. Постепенно вокруг Нитрийской горы вырос целый городок, где паломников встречали лавочники и торговцы, делавшие бизнес на монашеской славе. Для странников завели странноприимный дом, где посетители могли жить, сколько хотели, но бесплатно — только в первую неделю: потом их обязывали делать какую-нибудь работу. К середине IV века в Нитрийской пустыне жило уже больше 5000 монахов. У них была своя церковь, где по субботам и воскресеньям служили пресвитеры из соседнего городка.

Кроме Нитрийской, в Египте существовала еще более дальняя и суровая пустынь, где монахи жили буквально среди песков. Это место называлось Скетос — отсюда пошло слово «скит» — название уединенного монастыря, расположенного в безлюдной местности.

Подвижничество Пахомия, солдата по профессии, своей строгостью напоминало воинский устав. Выйдя в отставку, он еще молодым принял крещение и поселился для аскетических подвигов на правом берегу Нила. Поначалу его жизнь напоминала практику других отшельников, но, когда вокруг него собралось много последователей, он не ушел дальше в пустыню, как делали Антоний и другие, а основал «общее житие» — киновию, со своим уставом и правилами жизни. Так на свет появился первый христианский монастырь. Когда монахов стало слишком много, Пахомий основал второй, третий и так далее — всего девять. Настоятелем всех обителей был сам Пахомий; его сестра Пахомия одновременно с ним основала несколько женских монастырей.

Устав Пахомия был основан на строжайшей дисциплине. Все поступавшие в монастырь проходили испытательный срок: десять дней они должны были жить за стеной монастыря, падать ниц перед каждым монахом, терпеть поношения и исполнять их приказы. По окончании испытаний новых братьев распределяли в монастыре и селили по трое в одной келье. Двенадцать таких келий образовывали «дом». Дом был как бы самостоятельной частью монастыря: его обитатели вместе молились в будние дни и только по субботам и воскресеньям собирались на общие собрания. Всего в монастыре насчитывалось 30–40 домов, во главе каждого дома стоял надзиратель, а во главе монастыря — игумен. К игумену обращались только в важных случаях, в остальном надзиратель мог решать вопросы на свое усмотрение. Сами монахи делились на 24 разряда, каждый из которых обозначался буквой греческого алфавита. Это было не только условным знаком, но и чем-то вроде звания или характеристики, связанных с самой формой буквы. Например, под буквой ι значились простые и прямолинейные монахи, под буквой ξ — более сложные и хитрые.

Все монахи были одеты одинаково, во все белое. В комплект одежды входили милоть из овечьей или козьей шкуры, крест-накрест стянутая шнурами, наплечная накидка, льняной пояс и полотняная рубаха с коротким рукавом, называемая левитоном. На голове носили детский колпачок в виде мягкой черной шапочки с пурпурного цвета крестом — символ детской незлобивости и послушания, на эту шапочку крепили специальный значок с обозначением монастыря и дома, в котором жил монах. В монастыре ходили босыми, но в дальнюю дорогу одевали сандалии. Спали всегда полностью одетыми, не снимая даже куколя (капюшона).

В келье не был ничего, кроме запасной рубахи с куколем и рогожи на полу. Все остальное отбиралось. Монахи делились по старшинству, которое определялось не по возрасту, а по выслуге лет — кто сколько времени пробыл в монастыре. За проступки старших монахов понижали в младшие. Наказывали за опоздания на службу, за смешки, за перешептывания во время богослужения или за едой. Говорить за обедом запрещалось, все сидели молча, накрывшись своими куколями, и смотрели только в свою тарелку или в стол. Садились и вставали из-за стола по команде, ходили строем во главе с надзирателем. Нельзя было есть за пределами монастыря: если кто находил на земле съедобный плод, то должен был положить его назад у корня дерева. Не разрешалось заходить в чужие кельи, брать что-нибудь у других монахов, например книгу, нельзя было даже петь псалмы, если не было приказа надзирателя. Работали, как и ели, тоже молча, потом молча шли в свои кельи. Излишнее рвение не поощрялось, так же как недостаток рвения: распоряжения следовало выполнять точно, ничего не прибавляя от себя. Одного монаха наказали за то, что он сделал три циновки вместо двух, другого — за то, что продал изделия монахов дороже, чем приказал ему Пахомий.

За легкие проступки наказывали выговором и покаянием: наказанный брат стоял на службе перед алтарем без пояса, опустив руки и наклонив голову; так же он стоял и в столовой, оставаясь без обеда. Провинившиеся более серьезно получали 39 палок, а злостных нарушителей выгоняли из монастыря. Сам Пахомий первый подавал пример послушания. Он жил как простой монах, подчиненный игумену, и выполнял все его приказы.

Все монахи были грамотны и знали наизусть часть Св. Писания — ту, которую им было предписано выучить. Надзиратель мог в любую минуту вызвать монаха к себе и проверить его знания. По вечерам надзиратели вели с братьями беседы и говорили им поучения.

Питались иноки очень скудно: хлебом, водой, овощами, сыром, смоквами и маслинами. Общее правило было — каждому давать по силе и возможностям, как еду, так и работу. Многие старались подражать в воздержанности Пахомию, который ел очень мало и даже смывал с овощей масло, считая его излишеством. Когда однажды он увидел, как монахи на трапезе с удовольствием ели какие-то плоды, то заплакал над их слабостью. Равняясь на его воздержание, монахи сами съедали в день по два-три куска хлеба, а до остального только дотрагивались для вида.

Для служб в монастыри приглашались священники со стороны: Пахомий не принял сам и запрещал другим принимать священнический сан, чтобы никто в монастыре ничем не выделялся и не нарушал дух равенства и братства. Церкви в его монастырях нарочно строились грубоватые и некрасивые. Один раз Пахомий построил красивую церковь с колоннами, которая ему очень понравилась, но потом испугался, что за этим стоит тщеславие, и приказал уничтожить колонны и все украшения.

Среди монахов часто возникал вопрос, в чем состоит суть монашеской жизни. Что значит быть монахом? «Принуждать себя ко всему — вот в чем состоит дело монаха», — говорил Макарий Великий. Когда тот же вопрос задали старцу Захарии, он бросил на землю свой куколь и растоптал его: «Если человек не сокрушит себя вот так, он не может быть монахом».

Строгий устав киновий, как у Пахомия Великого, не был самоцелью, а только помогал в достижении этой цели. В пустыне место надзирателя занимал старец — наставник и учитель, которому ученик отдавал себя целиком. Поступая в послушание, монах должен был полностью отречься от себя, а поскольку сделать это было нелегко, его волю приходилось сокрушать, иногда очень суровыми методами. Одним из самых распространенных приемов монашеской «дедовщины» была бессмысленная работа. Есть известная история о том, как Антоний Великий поручил своему ученику Павлу Препростому сплести грубые пальмовые листья, а когда к вечеру тот выполнил задание, в кровь стерев все пальцы, заставил расплести их снова. В тех же воспитательных целях он нарочно рвал его одежду и заставлял потом сшивать, приказывал черпать воду и тут же выливать ее обратно. Однажды он выплеснул на землю мед и распорядился собрать его по капле ложкой, да так, чтобы не попало ни крупицы грязи.

В ходу были намеренные оскорбления и поношения, чтобы закалять волю и воспитывать смирение. Монах должен был быть как статуя или мумия: Макарий посылал монахов бросать камни в мумии, а потом поклоняться им и восхвалять, показывая этим, что и они должны быть так же равнодушны ко всему, как мумии. Старцы говорили — чтобы спастись, надо быть как мертвый. Аскеты в буквальном смысле хоронили себя заживо: спали вместе с мумиями, селились в гробах, иногда даже замуровывали себя в гробницах.

Старец мог давать ученику самые странные приказы. Авва Павел как-то поручил послушнику поймать в пустыне гиену и привести к нему. Когда тот так и сделал, Павел вместо похвалы ударил его и воскликнул: «Дурак, что за глупую собаку ты привел!» Бывало, что ученика посылали красть и тот выполнял приказ, а потом старец тайком возвращал хозяевам украденное. Один из монахов по приказу старца избивал своего сына и даже бросил его в воду, из которой его пришлось спасать другим. Порой учеников заставляли есть в пост, то есть прямо нарушать христианские заповеди. Монах не должен был различать, что хорошо, что плохо, где правда, а где ложь: его разум и совесть как бы воплощались в старце, и он слушал его беспрекословно, не рассуждая и не колеблясь. Если старец говорил про испорченную пищу, что она вкусная, ученик повторял то же самое. Авва Силуан как-то назвал пробегавшего мимо вепря серной, и ученик подтвердил, что да, это серна. Тот же Силуан однажды показал другим старцам силу послушания своего ученика Марка: он позвал его и отправил с каким-то поручением, а сам повел старцев в келью Марка и показал тетрадь с каллиграфическими надписями, которые тот делал. Оказалось, что при первом же зове старца Марк сразу встал и вышел, не дописав даже последней закорючки в букве.

Послушничество было безусловным правилом, доходившим порой до подвига и смерти. Был случай, когда двум монахам наказали отнести смоквы больному отшельнику. В пути они заблудились и умерли в пустыне от голода; когда их тела нашли, смоквы оказались нетронутыми.

Одним из главных занятий монахов была непрестанная борьба с едой и сном. На еду смотрели не как на естественную надобность, а как на искушение дьявола, которым он улавливает душу для всякого греха. Это была как бы первая и самая важная линия обороны, взяв которую нечистый дух уже мог действовать свободно. Поэтому за нее держались особенно крепко. В «Древнем патерике», описывающем жизнь монахов, часто встречаются истории, когда два старца, встретившись, забывают про еду за беседой и молитвой. «Свари-ка нам чечевицы. — Я еще вчера сварил. — А мы разве не ели? — Нет. — Ну, давай поедим». В другом месте рассказывается про инока, который весь день боролся с голодом, а к вечеру, помолившись Богу, увидел, как из его утробы выходит дьявольская сила, заставлявшая его желать пищи. Старцы говорили, что демон насылает на монаха такой голод, что тот может сожрать весь Египет и выпить весь Нил — и не насытиться.

Сама по себе еда казалась монахам делом низменным, почти постыдным. Пимен отправлялся на общую трапезу со слезами, только чтобы не огорчить звавших его братьев. Исидор Странноприимец тоже плакал за столом: «Стыдно мне, разумному созданию, питаться бессловесной пищей». Некоторые старались есть только на ходу, чтобы не считать еду делом. Отшельник мог сидеть с огурцом в руке и не есть его, но сокрушаться уже потому, что испытывает такое желание. Считалось, что, если монах даже хлеб и воду вкушает для услаждения, а не по необходимости, он уже грешит. Отца Исайю как-то застали поедавшим соль с водой, и, когда он начал извиняться, сурово сказали: если хочешь есть похлебку, отправляйся в Египет, а не живи в скиту. Многие монахи укоряли себя за стакан выпитого вина и потом целый день не брали в рот воды.

В рацион монахов, очень скудный и однообразный, входили зелень, овощи, финики, мелкая соленая рыба и так называемые паксамы — маленькие хлебцы из ячменя, долго хранившиеся и настолько сухие, что перед едой их приходилось долго размачивать. Считалось, что вполне достаточно съесть два хлебца в день. Иногда варили чечевицу с маслом. Но это была самая мягкая диета, многие подвижники не ели ничего вареного и даже хлеба, питаясь одной зеленью. Авва Авраам употреблял только цикорий, салат и петрушку, они заменяли ему даже воду. Старец Савин ел заплесневелую муку. А Посту-мий пил так мало воды, что со временем у него высох и растрескался язык.

Не менее жестоко велась борьба со сном. Пимен Великий как-то спросил одного монаха, чего тот достиг многократным постом. Тот ответил: «Когда я говорю сну «приходи», он приходит, а когда говорю «уходи» — уходит». Однако мало кто из монахов достигал такого совершенства. Антоний по субботам молился всю ночь от захода до восхода солнца, стоя с поднятыми к небу руками. Архип Иерапольский спал на мешке, набитом острыми камнями, положив голову на терновник. Арсений не спал каждую ночь и только под утро говорил себе: «Иди, раб лукавый», — и забывался ненадолго, сидя. Он считал, что для сна достаточно одного часа в день. Один монах целых сорок лет спал только сидя или стоя. Другой сорок дней и ночей стоял посреди колючего терна, чтобы не спать. Третий, желая побороть сон, всю ночь висел на утесе: заснув, он бы тут же сорвался и погиб.

Несмотря на эти изнуряющие подвиги — а может быть, именно благодаря им, — монахи были долгожителями. Отшельник Арсений прожил 95 лет, из которых 55 провел в пустыне. Макарий Александрийский дожил до ста. Многие подвижники были не иссохшими слабыми старцами, а силачами, вроде аввы Моисея, который как-то связал в один пук и унес на плечах четверых разбойников, пришедших грабить его пещеру. Феодор Фермейский в похожем случае так же легко справился с тремя.

После еды и сна похоть была одним из самых сильных искушений. Старцы сравнивали женщину с водой, а монаха с солью: встретившись с водой, соль растворяется и исчезает. Даже стариков, постившихся по сорок лет, порой соблазняло воспоминание о какой-нибудь смазливой девице, которую они один раз увидели в молодости. Отшельник Пахон рассказывал, что, став монахом, двенадцать лет ни днем, ни ночью не мог избавиться от блудных помыслов: ему все представлялась какая-то эфиопка, которую он помнил еще с ранней юности, когда летом она собирала на поле солому. Пахону казалось, что она сидит с ним в келье и он с ней согрешает. В пустыне монахи совсем не общались с женщинами или говорили с ними на большом расстоянии, например сидя на разных берегах болота. Это относилось и к самым близким людям, даже матерям и сестрам. Авва Пимен, увидев свою мать, заперся в келье и не пускал ее, как она ни плакала и ни просила дать ей возможность его увидеть. На все мольбы он отвечал: «Лучше встретимся на том свете, чем на этом». То же самое ответила сестра пришедшему навестить ее брату: увидимся в Царствии Божьем.

Плотские мысли нельзя было искоренить, потому что они исходили из поврежденной грехом человеческой природы. Для подвижника важно было не уничтожить искушение, а бороться с ним — молитвой, постом, бдением. Авва Авраам говорил: мы слишком ничтожны, чтобы на нас нападали демоны, мы имеем дело только с собственными помыслами. От помыслов же никуда не деться: это все равно что, распахнув одежду, не впустить в нее воздух. Но надо сопротивляться им. Отсутствие искушений считалось плохим признаком — это значило, что ты уже живешь во грехе, сам того не замечая.

Для борьбы с чувственным желанием в ход шли разные способы и средства. Одного молодого монаха блудные помыслы донимали так, что он по нескольку раз на ночь приходил к старцу, очищая душу покаянием. Старец внушал ему: благодари Бога, что тебя не мучают такие помыслы, как меня, а то бы ты сразу пал. Другой монах жаловался, что слишком слаб и не может бороться с блудным помышлением, даже молитва не помогает, потому что он не чувствует ее силу. Старец возражал: главное — молиться, а польза будет; молитва — это как заклинание, которого не понимает сам заклинатель, зато понимает змея — и слушается. Некоторые старцы советовали относиться к плотским помыслам как к харчевне, из которой доносится сладкий аромат еды: просто вдохни запах и иди дальше. Другие говорили: если бросить одежду, она истлеет; если бросить дурные помыслы, то и они истлеют.

Но чаще всего монахи прибегали к умерщвлению плоти. Один старец замечал, что его никогда не смущали блудные мысли, потому что он все время страдал от голода, жажды и недостатка сна. Какой-то монах узнал, что женщина, которую он представлял в своих мыслях, умерла; тогда он пошел, выкопал ее из могилы и долго лежал в постели с разлагающимся трупом, чтобы наказать себя за греховные желания. Авва Евагрий зимой всю ночь сидел голым в колодце, борясь с похотью. Другие стояли по пояс в ледяной воде.

От чувственной страсти не защищал и возраст. Один старец, заболев, пошел в город лечиться, хотя его предупреждали, что там он может впасть в блуд. Он ответил, что такого не может быть, потому что все его тело уже высохло и помертвело. А вернулся он в скит с ребенком, которого зачал во грехе с одной из девственниц, помогавшей ему при лечении в городе. Другой старец, Иоанн Ликопольский, отказался принять больную женщину, хотя ему было уже 90. Престарелому Сисою ученик однажды предложил переселиться поближе к людям, где не так сурова жизнь. «Веди меня туда, где нет женщин», — ответил тот. Ученику пришлось признать, что только в пустыне их и нет.

Именно в это время возник известный монашеский сюжет, послуживший позже образцом для многих похожих рассказов и легенд, в том числе для «Отца Сергия» Толстого: о том, как блудница соблазняет отшельника. Женщина легкого поведения, наслышавшись о подвигах одного старца, стала похваляться, что сумеет его соблазнить. Придя к нему ночью, якобы заблудившись, она со слезами просила приютить ее и, пользуясь его состраданием, проникла к нему в келью. Тогда его начала одолевать похоть; но, вспомнив про адский огонь, он подошел к свече и стал жечь на ней палец, потом другой и так делал до утра, пока не сжег все пальцы. Женщина, видя это, от страха «окаменела», то есть умерла, но старец наутро воскресил ее, чтобы «не воздавать злом за зло».

Некоторые монахи в борьбе против похоти доходили до полного отчаяния. Пахон, согрешавший в своих мыслях с эфиопкой, нарочно ночевал в пещерах с гиенами, чтобы они его сожрали, и хватал змей, надеясь, что его укусят и убьют. Некоторые убивали себя сами, чтобы не сдаться и победить искушение хотя бы смертью. Один монах заколол себя мечом, другой утопился в реке, третий бросился в пропасть. Но самоубийства не одобрялись Церковью и считались проявлением слабости. «Церковь приемлет победителей, а не побежденных», — говорил Амвросий Медиоланский.

Искушения вызывали не только женщины, но и красивые юноши. Одно из наставлений старцев гласило: «Не есть с женщиной и не иметь с ней дружбы; не спать на одном ложе с отроками, если сам молод, ни с братом своим или аввою; не обращать на себя взора, когда надеваешь одежду». Однажды монах отказался переплывать реку, чтобы не снимать одежду и не видеть себя голым, и Бог перенес его на другой берег по воздуху. Пафнутий не принял в скит молодого Эвдемона, сказав, что в скиту не подобает быть лицу, похожему на женщину. Другой юноша, Захария, с детства рос в ските, но, когда повзрослел, его изгнали из-за необычайной красоты. Долгое время он переходил из скита в скит, но его отовсюду выгоняли, пока однажды он не залез в соленое озеро и не просидел там несколько часов, погрузившись по самый нос в раствор селитры, которая разъела и изуродовала его тело и лицо. Когда обезображенный Захария вернулся в скит, пресвитер Исидор сказал: в прошлый раз ты причащался как человек, а в этот — как ангел.

Между тем порок все-таки проникал в скиты, что видно по многочисленным рассказам в патериках. Эти поучительные истории говорят, однако, не о мерзости греха, а о том, что нельзя осуждать других. Старцы призывали не быть подозрительным и не верить, что брат согрешил, даже если ты видел это собственными глазами. Авва Пимен предупреждал: даже если ощупаете своими руками, все равно не свидетельствуйте.

Один инок как-то заметил, что его сосед по келье согрешает с женщиной. Он долго терпел, но наконец не выдержал, подошел и пнул их ногой, крикнув: «Хватит уже, наконец!» Оказалось, что это были два пшеничных снопа, которые ворошил ветер.

Иноков искушали не только голод или похоть. Сама жизнь в пустыне была слишком тяжела и сурова, чтобы не вызывать сомнений и соблазнов. Рано или поздно у монахов начинали появляться мысли: а так ли уж нужно их подвижничество? Разве не Бог создал этот мир и нельзя им наслаждаться, в то же время служа Богу и пребывая в блаженстве? Разве другие христиане не имеют дом, жену и семью, не едят вволю, не спят в теплых постелях, не радуются жизни и ее благам — и все же любимы Богом? Так зачем же мы так себя мучаем? Но если уж мы здесь, то разве не позволено нам некое послабление? Мы и так жестоко сражаемся, но если заболели — не должны ли мы вести менее суровую жизнь, даже отправиться в город, где о нас будут заботиться? Не признак ли гордыни — слишком упорствовать в своем намерении? И монахи себя постоянно ободряли, увещевали, напоминали, зачем они здесь, почему этот путь наиболее совершенный и почему дьявол такими мыслями хочет совратить их с этого пути. Старцы говорили, что искушения и тяготы — не зло, а лекарство, от них надо не избавляться, а искать их и побеждать.

Для монаха было хорошо болеть. Говорили, что болезнь — это соль, которой очищаются души перед тем, как уйти к Богу. Твердый воск не может принять на себя печать, пока не размягчится; так и душа, не размягченная трудом и болезнями, не может принять на себя печать Господа. Один старец постоянно болел, но неожиданно выздоровел и расплакался: «Бог оставил меня». Еще одному заболевшему старцу как-то принесли кашицу из сухих древесных почек, надеясь, что она поможет ему выздороветь, но монах ответил: я желал бы еще тридцать лет болеть этой болезнью. Авва Вениамин так распух от водянки, что не помещался в кровать и другие двумя руками не могли обхватить его мизинца. Братья старались на него не смотреть, но он, заметив это, попросил: «Лучше помолитесь, чтобы не болел мой внутренний человек; а от этого тела я, когда был здоров, не видел пользы, и когда болен, не вижу вреда».

Полезны были не только болезни, но и все тяжелое и неприятное: зной, плохая пища, смрад. Авва Даниил нарочно долго не менял воду, где размачивали ветки для корзин, чтобы она дурно пахла и вызывала отвращение. Отшельник мог целыми часами стоять на солнцепеке, сидеть в неудобной позе, отягощать себя большими грузами. Еще лучше было несправедливо переносить обиды, унижения и клевету, принимая все это со смирением. Старший монах ударил младшего за то, что тот опрокинул светильник (на самом деле это сделал дьявол). Младший не стал ни оправдываться, ни возмущаться; он поклонился, попросил прощения и снова зажег лампу.

Пустынников мучили и дьявольские наваждения. Духи зла часто являлись монахам в образе какой-нибудь девицы, эфиопа, зверя, ангела или даже самого Христа. Поэтому отшельники-старожилы ходили по кельям новичков, проверяя, все ли с ними в порядке: боялись, что, искушаемые демонами, они сойдут с ума. Авва Антоний говорил, что демонов не следует бояться: если бы они могли причинить нам вред, то уже давно бы это сделали. Злые духи бессильны, их можно только презирать; правда, они умеют предсказывать будущее, но это связано со скоростью их передвижения. Например, они могут предсказать, кто скоро придет в это место: им ничего не стоит быстро перенестись к идущему далеко человеку и снова вернуться обратно. От них нельзя скрыться, но с ними можно бороться, следя за собой. «Какими демоны нас застают, когда приходят к нам, такими и сами бывают для нас». Чтобы ни говорили и ни делали демоны, они хотят нас погубить, поэтому не надо их слушать, даже если они говорят правильные вещи — например, призывают к молитве или предупреждают об опасности.

Менее тяжело монахам давалась борьба со сребролюбием. Жизнь в пустыне была построена так, что деньги не имели большой цены и мало кому пригождались. В ските у дверей долго стояла корзина с золотом, которую подарил монахам какой-то богач: все спокойно ходили мимо, не обращая на нее внимания. Тем не менее деньги у отшельников все-таки водились. Им приходилось продавать свои изделия и иметь казну, чтобы тратить ее по мере надобности на себя и других монахов. К тому же в их рядах часто оказывались состоятельные люди, которые по привычке продолжали пользоваться благами мирской жизни, удерживая кое-что из прежнего богатства. Приходилось напоминать им, что, если кто-то раздает имение, оставляя часть денег себе, тот полагается на деньги, а не на Бога. Когда один сенатор, решив стать пустынником, переселился в пещеру, но приберег для себя дом в городе, старцы ему сказали: ты и сенатором быть перестал, и монахом не сделался.

Там, где были деньги, естественно появлялось и воровство. Такие случаи не раз описаны в житиях пустынников. Однажды Макарий, вернувшись в свою келью, увидел, что ее грабят воры, но притворился случайным прохожим и помог им погрузить добычу на осла. Другого инока ограбили в его келье; когда воры вышли, он бросился за ними, крича: подождите, вы забыли этот кошелек! Один сосед-отшельник постоянно воровал у старца, и тому приходилось работать все больше, а есть все меньше. Умирая, он целовал руки вора, говоря: благодаря тебе я иду в Царствие Божие. Проще всех поступил авва Зенон: в его келье был только мусор, поэтому он не боялся грабителей.

В борьбе с бесчисленными искушениями монахи старались обрести абсолютную свободу. Тогда это качество понимали иначе, чем теперь: свободен не тот, кто может делать все, что хочет, а тот, кто может не делать все, что хочет. Свобода есть прежде всего власть над самим собой, над своими желаниями и страстями. Подвижники как бы проверяли, до какой степени может дойти человеческая воля, ставя перед собой новые, все более невыполнимые задачи. Дело доходило до соревнования друг с другом: кто сможет больше. Павел Фермийский сокрушался, что какая-то дева-отшельница совершает по семьсот молитв в день, а он — только по триста. Диоскор каждый год назначал себе новое испытание: ни с кем не говорить, никого не видеть, не употреблять вареной пищи, не есть фрукты и овощи и т. д., — и, покончив с одним, переходил к следующему. Макарий Александрийский, услышав, что кто-то совершил какой-то новый подвиг, тут же с жаром принимался делать то же самое. Чтобы уподобиться одному монаху, который ел очень мало хлеба, он придумал свой способ: высыпал сухие корки в узкий кувшин и стал есть столько, столько могла достать рука. Старец очень радовался своей изобретательности: «Захвачу, бывало, побольше кусков, а узкое горло не дает мне вынуть их: мой кувшин совсем не давал мне есть».

Но монах всегда понимал, что борьба с плотью — это средство, а не самоцель. Ведь аскетическим подвигам предавались не только христиане. Сохранился любопытный спор греческих философов-стоиков с монахами. Стоики говорили: мы делаем то же, что и вы: постимся, соблюдаем целомудрие, ограничиваем себя во всем, — так чем вы отличаетесь от нас? Монахи ответили: мы можем не только не делать, но даже не думать злого, по благодати Божьей. Другой старец объяснял: дьявол может делать то же, что мы: поститься, потому что никогда не ест, бодрствовать, потому что никогда не спит. И только одного он не может — любить.

На Западе отшельники появились так же рано, как и на Востоке. В III–V веках многие аскетически настроенные христиане жили по двое или по трое в собственных домах, отказываясь от брака и имущества и образуя «аскетерии». Даже миряне давали обеты соблюдать «духовный брак», то есть хранить целомудрие и после женитьбы. Богач Павлин Ноланский, римский консул и сенатор, раздал все свои имения и жил с женой как брат. Римлянка Азелла с двенадцати лет почти не выходила из комнаты, не общалась с мужчинами, носила грубую одежду и особое покрывало, как «невеста Христова». Другая римлянка, Марцелла, став вдовой, раздала имение и вела аскетическую жизнь, во избежание искушения не оставаясь наедине с мужчинами, даже если это были священники или монахи.

Но настоящее монашество на западной почве приживалось дольше и труднее. Возможно, дело было в более суровом климате, не способствовавшем уединенной жизни на природе. Первоначальный импульс отшельничества шел с Востока, от людей, побывавших там и рассказывавших о распространении монастырей: Иеронима, Руфина, Сульпиция Севера. В IV веке Амвросий Медиоланский создал недалеко от Милана монастырь по образцу восточных. В V веке Августин устраивал в Северной Африке женские монастыри и сам вместе со всем своим клиром жил как монах. Примерно в то же время Гонорат, представитель знатного рода, поселился у берегов Галлии на островке, покрытом густым лесом и болотами, где кишели змеи, и создал общину отшельников: они расчистили лес, насадили пшеницу и виноград, сплели сети и стали ловить рыбу.

Иоанн Кассиан, друг Иоанна Златоуста, долго живший на Востоке, написал первый монашеский устав на Западе. Он приспособил греческие правила к северным условиям, где следовало больше заботиться о теплой одежде и считаться с местными традициями: одеяния египетских пустынников тут показались бы смешными. На Западе, в холодном климате, считалось аскетичным подвигом просто ходить босиком. Августин писал об Алипии, что тот ходил по Италии «босыми ногами, оледеневшими от холода». Существовала целая секта рудипедалов (босоногих), требовавших, чтобы все христиане ходили босиком. От обуви отказывались многие монахи и кающиеся паломники.

Кассиан считал, что излишние аскетические подвиги не нужны, потому что приводят к гордыне, гораздо важней прилежный труд. Он давал инокам послабления, согласно которым было допустимо есть дважды в день и покидать монастыри. Устав Кассиана перекликался с идеями Василия Великого: он предназначался для массового пользовании, не для исключительных личностей, а для средних людей, которым нужна постоянная помощь и поддержка и которых слишком большие испытания могут надломить, а не излечить.

В отличие от неграмотного монашества в Египте, на Западе в монастырях с самого начала ценилась ученость. Патриций Кассиодор основал в Италии обитель под названием Вивариум, где монахи полностью посвящали себя науке. Сам Кассиодор писал учебники, посвященные не только богословию, но и светским наукам: арифметике, музыке, астрономии, геометрии, истории, географии и орфографии. Он заходил так далеко, что допускал даже изучение еретических сочинений, цитируя слова Вергилия: «Золото есть и в навозе». В своей монастырской школе он собрал большую библиотеку.

Одним из самых известных основателей западного монашества был Мартин Турский, считавший для себя образцом Антония Великого. По профессии он был военным, но отличался добротой и состраданием: как-то зимой в мороз он одел замерзшего человека, разорвав собственный плащ. Уйдя в отставку, Мартин основал монашеское общежитие близ Пуатье, следуя тем же строгим правилам, что практиковались в Египте: уединенная жизнь, безмолвие, питание один раз в день. Монахи не имели ничего своего и жили за счет милостыни, селились в пещерах или деревянных хижинах и носили власяницу из верблюжьего волоса, подражая Иоанну Крестителю.

Однако суровый аскетизм Мартина Турского в Европе не прижился, так же как и аскеза египетских отцов. Монахи жаловались Мартину Турскому: «Было бы бесчеловечно нас, людей галльской нации, заставлять жить по образу ангелов». Гораздо большее влияние на западное монашество оказал итальянец Бенедикт из Нурсии, потомок древнего римского рода Анициев (родился в 480 году). Почувствовав отвращение к светской жизни в Риме, он ушел в отшельники, жил сначала в пещере, куда ему спускали пищу на веревке, потом перебрался в развалины старой крепости и основал знаменитый Монтекассинский монастырь. Устав Бенедикта Нурсийского был легче и мягче, чем у восточных подвижников, здесь не было никаких аскетических крайностей, требовались только порядок, прилежание и терпение. Бенедикт писал, что хотел создать «школу для служения Господу, где не будет ничего слишком строгого или тягостного». По правилам Бенедикта кандидат в монахи в течение года проходил испытание и давал письменную клятву никогда не оставлять монашеского звания. Монахи считали себя «воинами Господа», которые сражаются в «братском строю». Их служение — это военная служба, для которой требуется беспрекословная дисциплина. Аббат, как военачальник, отдает приказ, а монах, как рядовой воин, исполняет его без рассуждений. У аббата были помощники-офицеры: заместитель, называемый приором, и «старшины», руководившие группами из десяти монахов (их называли также «деканами», то есть десятниками).

Важнейшим принципом бенедиктинского устава были не-стяжание и молчание. Бенедикт требовал с корнем вырывать порок владения чем бы то ни было. «Нельзя обладать даже собственным своим телом или своими желаниями, но следует во всем необходимом надеяться на отца монастыря». Инок отрекался от своего имущества и собственной воли, предавая себя в полное послушание настоятелю монастыря. Без его решения монах не мог видеться даже со своими родителями. Если ему что-то приносили, он не должен был к этому прикасаться, пока не позволит настоятель. Говорить разрешалось только в случае необходимости, а шутки и смех не допускались вовсе.

Все делалось в полной тишине, за работой не было слышно даже скрипа пера у переписчика, как будто «в комнате нет ни одного брата», как гласил устав. Слова не произносились вслух, а писались на дощечках или заменялись жестами. Существовал даже особый словарь жестов, разный в разных монастырях. Например, чтобы обозначить хлеб, рисовали в воздухе круг, пирог изображали, чертя на ладони крест, знаком молока был палец, который сосали во рту, а рыбой — линия, проведенная между бровями. Были специальные жесты, чтобы отличать ржаной хлеб от пшеничного, вино с пряностями — от вина с медом. Язык жестов со временем так разросся и усложнился, что мог соперничать с настоящим языком. Один паломник как-то посетил монастырь, где иноки, дав обет молчания, с необыкновенной легкостью и быстротой общались жестами: насмотревшись на них, он с иронией заметил, что в жизни не видел таких болтунов.

Обитатель монастыря никогда не оставался в одиночестве: сон, еда, работа, молитва — все делалось вместе. Монахи спали в огромных дормиториях, никогда не отапливаемых, где для освещения всю ночь горела свеча или плававшая в воске пакля. Постелью служил соломенный тюфяк, на который ложились, подложив под голову набитую соломой подушку и накрывшись одеялом из грубого сукна или козьей шерсти. В кровати лежали одетыми, как солдаты в карауле, чтобы по первому зову аббата встать и идти на службу. Если спавший монах не вставал при первом ударе колокола, его поднимали, и он должен был брать в руки фонарь и искать другого проспавшего монаха. Если такой находился, он ставил ему ноги фонарь, и тот перенимал эстафету, пока в конце концов не поднимались все.

Основной девиз был ora et labora — «молись и трудись». Иноки занимались земледелием, корчевали лес, распахивали целину, возделывали виноградники, рыли пруды и разводили рыбу. На огородах выращивали овощи и лекарственные растения, в садах — фрукты. Монахи устраивали пивоварни и винокурни, сыроварни, мастерские, разводили овец, искали дикий мед и заводили пасеки, топили воск, добывали уголь, руду и соль, производили стекло, витражи, черепицу, кирпичи и ювелирные изделия, выделывали кожу, мололи муку на мельницах и пекли хлеб, строили дороги и мосты, ковали железо, осушали болота и прокладывали каналы. И это при том, что под монастыри отводились самые непригодные земли — лесная глушь, болота, пустоши.

Несмотря на затворнический образ жизни, монахи нередко путешествовали по поручению аббата и делам монастыря. Это были трудные и опасные поездки. Путникам приходилось пробираться сквозь дремучие леса, полные диких зверей и разбойников. Простая переправа через реку становилась головоломной задачей: удобных бродов было мало, а мостов еще меньше. В половодье их затопляло или уносило теченьем, а те, что оставались, находились в таком плачевном состоянии и зияли такими дырами, что переходить по ним можно было только днем, да и то с большой осторожностью.

Начало V века Церковь встретила в самом разгаре богословских споров. Вопросы, поднятые сто лет назад арианской смутой, были успешно решены на Первом и Втором Вселенских соборах: его участники установили, что Бог Сын не является ни творением, ни подчиненным божеством, а таким же Богом, что и Бог Отец, то есть одним из Лиц триединого Бога. Но один аспект Троичного догмата оставался по-прежнему неясным — Богочеловечество Христа. Как полнота божества могла присутствовать в человеке Иисусе? В каком отношении находились в Нем две природы — человеческая и божественная? Попытка ответить на эти вопросы вызвала новые раздоры и конфликты, одним из которых стало столкновение Кирилла Александрийского с Несторием, который утверждал наличие в Христе двух природ — божественной и человеческой. Доктрина эта уходила корнями в учение Антиохийской богословской школы. На Третьем соборе Кирилл победил, но эта победа была недолгой и повлекла за собой новую цепочку споров.

Камнем преткновения снова стал вопрос, как в Христе соединяются божественная и человеческая природы. В сочинениях Кирилла Александрийского на эту тему содержалась неясность, из-за которой многие противники Кирилла были уверены, что он проповедует одну природу, а не одно лицо Христа. Разделение божественной и человеческой природ в Иисусе Кирилл допускал только абстрактное, а не в конкретной исторической реальности и не в живом Богочеловеке. Признать реальное, а не только умозрительное существование двух природ во Христе, по его мнению, означало признать, что в Нем было и две личности, божественная и человеческая, то есть окончательно разделить в Иисусе Бога и человека. Тогда действительно получалось, что Мария была не Богородицей, а Христородицей, как говорил Несторий, и на кресте умер только человек, а Бог смотрел на все это со стороны.

Антиохийцев такое мнение приводило в ужас. Если Христос по природе был Богом, то выходило, что Сам Бог, бесстрастный и бессмертный, испытывал жажду, страдал, был распят на кресте и умер. С точки зрения восточных отцов, это выглядело кощунством и нелепостью. Больше того, младенчество и отрочество Христа, вообще вся Его человеческая жизнь оказывались театром, имитацией, которую Бог только изображал, не будучи на самом деле подвержен ни детскому неведению, ни боли, ни жажде. Если Иисус уже изначально был всеведущ и всемогущ, у Него не могло быть развития, взросления, искушений, нравственной борьбы. Из живого человека Он превращался в призрака.

Церковь оказалась перед сложной дилеммой. Обе школы, оба учения были по-своему правы и в то же время что-то упускали. Каждая имела свои перекосы и крайности и нуждалась в синтезе и в уточнении друг другом. Задачей богословов было найти универсальный ответ, который устроил бы обе стороны и установил безусловную полноту истины, где могли сойтись и примириться их противоречия.

После осуждения Нестория тень пала и на его предшественников в антиохийском богословии, прежде всего на покойного Феодора Мопсуестского. Антиохийцы считали его великим светилом Церкви. После примирения Кирилла с Иоанном Антиохийским восточные отцы опирались на Феодора как на золотую середину между крайностями западного аполлинаризма и восточного несторианства. Именно в этом примиряющем духе известный богослов Ива (Хиба), пресвитер в сирийском городе Эдессе, называл Феодора «учителем учителей» и «толкователем толкователей». В своем письме ардаширскому епископу Маре он сомневался в православии и Кирилла, и Нестория, предлагая опираться на труды Феодора как единственно достойного авторитета.

В этой ситуации сторонники победившего Кирилла не стали останавливаться на полпути и взялись за Феодора Мопсуестского. Вначале митрополит Эдесский Равулла — суровый и крутой старик, ослепший на оба глаза, — неожиданно предал анафеме и самого Феодора, и того, кто поддерживал его учение, и тех, кто читал его книги, и тех, кто отказывался их сжигать. Эдесская богословская школа во главе с Ивой была им разогнана, а ее ученики сбежали в Персию. Следующий удар последовал из Армении, где сочувствующие Аполлинарию монахи написали обвинительное заключение против Феодора Мопсуестского, обнаружив в его трудах «возмутительную ересь». Они отослали свой труд константинопольскому патриарху Проклу, потребовав от него ответа, кто прав — Феодор или армянский авторитет Акакий Мелетийский. Прокл не ответил прямо, а составил свое изложение православной веры — томос, — где опроверг учение Нестория и четко разделил божественную и человеческую природы во Христе, в то же время настояв на «нераздельном» и «неслиянном» единстве ипостаси. В отличие от Кирилла, константинопольский патриарх ясно различал, в каких евангельских речениях говорится о человеческой, а в каких — о божественной природе Иисуса.

Томос Прокла оказался очень удачным и фактически решал проблему, примиряя восточное и западное богословие. Кирилл с ним согласился, но антиохийцы его отвергли, потому что в документе осуждались некоторые выдержки из работ Феодора Мопсуестского. Сам Прокл деликатно указал эти цитаты без имени автора, но его депутаты, сторонники Кирилла, без церемоний назвали имя Феодора и тем самым потребовали осудить не столько отдельные неудачные выражения восточного учителя, сколько его самого. Антиохийцы твердо ответили: «Пусть нас сожгут живыми, но мы не похулим памяти Феодора».

После отказа антиохийцев Прокл и Кирилл решили проявить сдержанность. Хотя Кирилл открыто называл Феодора еретиком хуже Нестория, он посоветовал Проклу не настаивать на анафемствовании Феодора, чтобы не поднять на Востоке бурю возмущения. Прокл написал Иоанну Антиохийскому примирительное письмо, объяснив, что выступал только против ошибок в учении Феодора и не думал оскорблять его память анафемой. Согласие было достигнуто, но опять оказалось шатким и сомнительным. Церковь продолжала раздирать смута. Нашлись какие-то монахи, которые ходили по городам и требовали от епископов анафемствовать Феодора и всех его сторонников. Иоанну Антиохийскому пришлось выпросить у императора особый указ, запрещавший выступать против Феодора.

Несмотря на внешнее примирение, на Антиохийскую церковь легла мрачная печать неблагонадежности. Ее права ущемляли, на ее служителей смотрели с подозрением. Появилось множество бродячих монахов и клириков, которые без конца слали жалобы в Константинополь и сводили личные счеты со своим начальством, обвиняя его в неправосла-вии. От восточных епископов снова и снова требовали исповеданий веры и давали им разъяснения, как правильно следует верить. Все эти бесконечные несправедливости, придирки, вмешательства и склоки довели антиохийцев до такого раздражения, что, когда Кирилл Александрийский умер, на Востоке все вздохнули с облегчением. Феодорит Кирский сказал: «Наконец-то умер этот злой человек. Его уход обрадует живых и огорчит мертвых».

Но антиохийцы радовались рано: после смерти Кирилла Александрийского положение Восточной церкви стало еще хуже. Авторитет Кирилла был возведен в догму, а его учение, вплоть до мельчайших подробностей, объявлено беспрекословной истиной. С самим Кириллом еще можно было спорить, с его тенью — уже нет. Преемником Кирилла стал его племянник и архидиакон Диоскор, который придерживался крайних взглядов и меньше всего был настроен на примирение. В вопросе о Богочеловечестве Христа он твердо опирался на постулат Кирилла — «из одной природы» — и не принимал никаких оговорок и нюансов. Кроме того, Диоскор болезненно относился к любым намекам на ущемление прав Александрийской церкви и косо смотрел на Константинопольскую патриархию, считая, что Константинополь несправедливо ставят выше Александрии. Он не признавал постановления Второго Вселенского собора, сместившего александрийскую кафедру на третье место после Рима и Константинополя, а константинопольскому патриарху Флавиану, сменившему Прокла, за всю жизнь не написал ни одного письма.

Монофизитство тем временем становилось все более популярным, даже на Востоке. Оно было понятней и ближе большим массам верующих, не разбиравшихся в тонкостях богословия. Императорский фаворит Хрисафий был на стороне монофизитов, что давало им сильную поддержку при дворе. Хрисафий имел неограниченное влияние на Феодосия II и, по слухам, находился с ним в интимной связи. Крестным отцом Хрисафия был константинопольский архимандрит Евтихий, один из лидеров монофизитов.

Новый антиохийский епископ Домн продолжал отстаивать восточное богословие, но силы были неравны. Император личным указом отменил хиротонию некоего Иринея, друга Нестория, которого Домн рукоположил в епископы. Домн, не смевший спорить с императором, в ответ обвинил в аполлинаризме архимандрита Евтихия. Затем, в ноябре 448 года, на соборе, проходившем в Константинополе, могущественного архимандрита Евтихия обвинил в ереси и потребовал вызвать на собор епископ Евсевий Дорилейский. Это был опасный шаг, несмотря на то что Евсевий заручился поддержкой патриарха Флавиана. Больше всего Евсевий боялся, что Евтихий отречется от своей ереси и потом станет его преследовать за клевету: «Если я окажусь клеветником, то потеряю сан. Я боюсь гонения со стороны Евтихия, я беден, ничего не имею, а он богат, он грозит мне ссылкой, он уже назначил мне и место ссылки!»

Евтихий долго отказывался явиться, ссылаясь на болезнь и на свой обет никогда не покидать монастыря. В то же время он начал подбивать монахов выступить против Флавиана. Наконец архимандрит явился на собор под императорской охраной, которая перед началом заседания взяла с отцов слово, что, чем бы ни кончился суд, они отпустят Евтихия на свободу.

На соборе снова поставили вопрос о двух природах Христа. Евтихий был изворотлив и старался во всех спорных случаях выйти сухим из воды, опираясь на авторитет Писания и выставляя его против любых обвинений. Когда его спросили, верит ли он, что Христос единосущен Отцу по божеству и единосущен нам по человечеству, Евтихий ответил вопросом на вопрос: а что сказано в никейском символе? — и после ответа «единосущен Отцу», наставительно заметил: «Так я и верую; так и ты веруй». Он возмущался, когда его спрашивали про две природы в Иисусе: «А где в Писании сказано «два естества»?»

В конце концов Евтихий отказался признать существование двух природ в Богочеловеке. Он заявил, что никогда не встречал в писаниях отцов утверждения, что Иисус Христос состоит из двух естеств, соединившихся по ипостаси, и не примет его, так как он следует Святому Писанию как лучшему источнику вероучения. Он ссылался на авторитет Кирилла Александрийского и Афанасия Великого, которые не говорили ничего подобного: неужели и их обвинять в ереси? Попытки уговорить его ни к чему не привели, и после бурного обсуждения Евтихий был отлучен от сана.

Император и двор остались недовольны Константинопольским собором. У Евтихия нашлись многочисленные друзья, требовавшие пересмотра дела. Император Феодосий решил созвать новый вселенский собор, назначив его на 1 августа в городе Эфесе.

Председателем Второго Эфесского собора был назначен Диоскор Александрийский, вставший во главе комиссии из авторитетных епископов. Римский папа Лев прислал своих представителей, главным из которых был епископ Юлий Пу-теольский, почтенный старец, лишенный какой-либо энергии. Римские легаты сразу встали на сторону православного Флавиана, но общий настрой собора был против дифизитов. Уполномоченный императора комит Елпидий заявил, что утверждения о двух природах в Христе противны Господу. Диоскор привел на собор целую толпу сирийских монахов, которые запугивали заседавших отцов и при каждом упоминании двух природ кричали: «Кто делит Христа надвое — того надвое разрубить!» Послание папы Льва, выдержанное в духе Флави-ана, на заседании даже не зачитали, несмотря на многочисленные просьбы легатов: сослались на то, что есть более важные документы.

В конце концов Евтихия признали невиновным. Приведя 7-е правило Первого Эфесского собора, которое запрещало изменять «никейскую веру», к ответу призвали уже Флавиана и Евсевия — за то, что они вводили новую веру, мудрствуя о том, чего не определили отцы Никейского собора. Несмотря на возражения некоторых епископов и римского легата Ила-ра, Флавиана и Евсевия лишили сана. За них стали просить; тогда Диоскор закричал: «Так вы бунтовщики; стражу сюда!» В церковь, бряцая оружием, ворвались солдаты, и некоторые епископы от страха залезли под скамейки. Существовала даже легенда, что Диоскор тут же на месте избил Флавиана и тот два дня спустя скончался от ран.

На следующих заседаниях собора были низложены восточные отцы Ива Эдесский и Феодорит Кирский. Антиохийский епископ Домн, стараясь спасти себя, подписывал все, что от него требовали, но его все-таки низложили и сослали в монастырь.

Император Феодосий был очень доволен. Он считал, что теперь несторианство окончательно побеждено и повсюду воцарился мир. Ему не приходило в голову, что на пороге стоит новая, гораздо большая ересь, которая скоро уничтожит половину государства.

После собора Флавиан, Евсевий и Домн написали жалобное письмо римскому папе. Сохранилось подробное послание Флавиана Льву, где он в деталях излагал события Эфесского собора и требовал восстановления справедливости, утверждая, что многие епископы действовали по принуждению и под страхом насилия. Письмо доставил в Рим папский легат Илар, которому пришлось тайком бежать из Константинополя, где его насильно удерживали византийцы. Лев немедленно разослал послания Феодосию II и его сестре Пульхерии, в которых отверг решения собора, назвав его «Разбойничьим», и предложил собрать новый собор в Италии. Он на коленях просил императора Западной империи Валентиниана III вмешаться и уговорить Феодосия изменить свою церковную политику. Феодосий ответил в письме, что с Церковью все в порядке, смутьяны наказаны и единство веры восстановлено. В самом деле, порядок был наведен образцовый: Флавиана отправили в ссылку (он умер по дороге), Домн вернулся в Иерусалим, Иву сослали в монастырь, а Феодорита посадили в тюрьму. На константинопольскую кафедру поставили александрийца Анатолия, которого Диоскор рукоположил лично. Антиохийским патриархом сделали некоего Максима.

Но Диоскор и монофизиты праздновали победу только до тех пор, пока их поддерживал император. Вскоре Феодосий погиб, упав на охоте с лошади, и все сразу изменилось. Его сестра Пульхерия, взойдя на престол, первым делом казнила всемогущего Хрисанфия, главного покровителя монофизитов. Чтобы не править империей единолично (это было не в византийских обычаях), она взяла в мужья сенатора Мар киана и заключила с ним формальный брак, поставив условием, что и в замужестве будет жить как девственница. Маркиан не имел никакого права на престол, поэтому Пульхерия решила укрепить его положение с помощью Церкви. Раньше христианские правители короновались так же, как язычники, — надеванием венца на голову властителя. Пульхерия уговорила патриарха Анатолия устроить особое церковное коронование, в котором новый император получал как бы божественную санкцию на свое правление. Так возник обряд царского миропомазания, которым последующие монархи подтверждали божественное происхождение своей власти.

Пульхерия приняла сторону папы Льва. Всех сосланных вернули обратно, а Евтихия, наоборот, сослали. Сразу посыпались покаянные заявления епископов о том, что на Эфесском соборе они подчинились насилию. Останки Флавиана торжественно перенесли в Константинополь, а взаимоотношения с Римом возобновились. Анатолий Константинопольский и Максим Антиохийский беспрекословно приняли папских легатов и подписали присланный с ними томос Льва.

В томосе папа Лев писал, что во Христе нельзя исповедовать ни человечества без истинного божества, ни божества без истинного человечества. Отрицать плоть значит отрицать страдания по плоти, а следовательно — и само наше спасение, искупленное этими страданиями. «Для нашего искупления нужно было, чтобы один и тот же посредник между Богом и человеком, человек Иисус Христос, с одной стороны, и мог бы умереть, а с другой — не мог бы».

Основная идея монофизитства заключалась в том, что природы Бога и человека не могут быть на равных: божество неизбежно поглотит человечество, человеческое растает в божественном, как свеча в пламени. Идея несторианства звучала прямо противоположно: две природы, Бог и человек, равно и с одинаковой полнотой представлены в Иисусе. Они таинственно соединены через взаимное добровольное согласие, но все-таки их двое, а не один. Папа Лев в своем томосе отсек обе этих крайности, указав ту золотую середину, которая позволяла сохранить в Христе и Бога, и человека, парадоксальным образом не разделяя и в то же время не сливая их в одно целое.

Недосягаемый Диоскор сидел в своей Александрии и мечтал о реванше. После Разбойничьего собора он чувствовал себя так уверено, что даже осмелился не признать коронование Маркиана. Диоскор хотел лично управлять Египтом, как светский властитель, за что его в насмешку прозвали «фараоном». По сути дела, это была государственная измена и попытка переворота, резко настроившая против него Маркиана и Пульхерию. К тому же Диоскор был отличным кандидатом в «козлы отпущения», на которого можно было свалить все грехи императора Феодосия, ответственного за Разбойничий собор. Для исправления ошибок Эфесского собора был назначен новый, в Никее, однако политические события заставили повременить с его созывом. У ворот империи стоял «бич Божий» Атилла, вождь гуннов, и обе ее половины напрягали все силы, стараясь сдержать натиск его полчищ. Маркиан уехал воевать на северные рубежи, а западный полководец Аэций собирал силы, чтобы разбить Атиллу в знаменитой битве на Каталаунских высотах.

Новый собор готовился под угрозой вторжения гуннов и много раз откладывался и переносился из-за опасности ситуации. Наконец он открылся 8 октября 451 года в Халкидоне, предместье Константинополя. Император, как обычно, назначил своих светских представителей, которые руководили работой собора. Заседания протекали в огромной базилике Великомученицы Евфимии, где могли легко уместиться все 500 участников собора. Посередине, спиной к балюстраде, отделявшей алтарную часть, размещались представители императора: комиссия из восемнадцати человек, включавшая самых влиятельных и уважаемых сановников и сенаторов. Вдоль стен сидели епископы: слева — дифизиты (римские легаты, константинопольский патриарх Анатолий, Максим Антиохийский и др.), справа — партия монофизитов в лице Диоскора Александрийского, Ювеналия Иерусалимского и многочисленных епископов из Палестины и Египта. За дверями прибывшие из ссылки Феодорит и Ива жали решения своей судьбы.

Диоскор, пытавшийся поднять в Александрии мятеж против Маркиана, не ждал от собора ничего хорошего. Действительно, римские легаты начали с того, что потребовали удалить из церкви Диоскора, заявив, что иначе немедленно покинут заседание и вернутся в Рим. Однако это означало осудить его раньше, чем состоялся сам суд; поэтому Диоскора просто пересадили в центр, но уже не как участника, а как подсудимого.

На первом же заседании Диоскора призвали к ответу за Разбойничий собор. Диоскор умело защищался, говоря, что действовал по приказу императора Феодосия. Он указывал на то, что не был единоличным председателем на Эфесском соборе и в деле замешаны многие из тех, кто тогда его поддерживал, а теперь сидит среди его судей. Это поставило епископов в неловкое положение. Некоторые пытались оправдываться, говоря, что на них действовали устрашением, но Диоскор в ответ смеялся и напоминал им о святых мучениках, пожертвовавших ради веры жизнью. Когда его упрекнули в личном пристрастии к Евтихию, он твердо ответил: «Не взираю я на лица и ни о чем не забочусь, кроме души моей и правой веры».

Во время заседания был поставлен вопрос, кто считает веру Флавиана православной; в этот момент многие монофизиты встали с мест и в буквальном смысле перешли на сторону дифизитов. В их числе был главный сподвижник Диоскора Ювеналий Иерусалимский. Один из епископов, Аттик Никопольский, поспешно покинул церковь, сославшись на внезапное заболевание. Диоскор остался только с маленькой кучкой сторонников.

Халкидонский собор проходил еще несколько недель: заседания начинались с рассветом, продолжались весь день и заканчивались поздно вечером, при свечах. Наконец собор постановил арестовать всех шесть председателей Эфесского собора. На деле пострадал только Диоскор. Его трижды пригласили на духовный суд, а когда он не явился, заочно осудили за насилие и дерзость (про веру не было сказано ни слова). После ареста Диоскора лишили сана, а остальные епископы были освобождены по ходатайству отцов собора. Отдельно решался вопрос о группе из тринадцати египетских епископов, так и не перешедших на сторону дифизитов. Они отказывались подписать томос Льва, ссылаясь на то, что по александрийским правилам могут сделать это только с согласия своего архиепископа, то есть Диоскора. Некоторые даже падали на колени и умоляли избавить их от подписи, говоря, что за это их убьют в Александрии. Решение о них пришлось отложить, так же как и о толпе монахов, продолжавших буйствовать в городе и требовать возвращения Диоскора.

При обсуждении догматических вопросов на соборе возникли сложности. Отцы уже опасались излагать веру «кто как верует», как было принято раньше. Они знали, как зыбки термины, как легко любой из них может быть истолкован в ту или другую сторону и какой огромный вес имеет каждое неудачно сказанное слово. Изложение веры было слишком ответственным делом, чтобы каждый мог выступать с ним лично. В ответ на вопрос «как веруешь?» теперь следовало только зачитывать принятую Церковью и утвержденную традицией формулу, тем более что церковное правило прямо требовало держаться того, что уже изложено. Поэтому вместо исповедания своей веры отцы приступили к зачитыванию уже существующих вероизложений, чтобы выбрать наилучшую формулу. Зачитали: никейский и константинопольский символы; послание Кирилла Александрийского Несторию и его же примирительное письмо Антиохийской церкви; томос папы Льва. Большинство одобрило томос возгласами: «Петр говорит устами Льва!», — но некоторые епископы из Иллирии и Палестины высказали сомнения, что высказанные в нем мысли православны. Проблема была в том, что положения то-моса противоречили отдельным местам в трудах Кирилла, который был абсолютным и непререкаемым авторитетом. Отцы могли бы подвергнуть подробному рассмотрению взгляды Кирилла и установить истину — как предлагал внезапно выздоровевший Аттик Никопольский — и этим, возможно, уберечь Церковь от дальнейшего раскола. Вместо этого всем сомневающимся было предложено разрешать свои сомнения в частном порядке, обратившись за разъяснениями к Анатолию Константинопольскому. Знаменитые «12 анафематизмов» Кирилла, послужившие причиной бурных раздоров, на соборе не зачитали. Вопрос так и не был разрешен до конца, что открывало большие возможности для монофизитов.

Составить новое изложение вероисповедания никак не удавалось. Большинство отцов собора склонялись к александрийской формуле «из двух природ», очень близкой к монофизитству. В этом не было ничего странного: в богословии по-прежнему сохранялся сильный крен в сторону Кирилла и осуждение Диоскора по «административным соображениям» ничего не меняло. Снова, в который раз, пришлось вмешаться светской власти, уже не только во внешний порядок собора, но и в само богословие. Епископам было поставлено на вид, что выражение «из двух природ» употреблял Диоскор, поэтому оно неприемлемо. Заговорили о «двух природах», но в зале тут же послышались возгласы: «Долой несториан!» Кричавшим указали, что о двух природах говорит и папа Лев; но и это вызывало сомнения, потому что противоречило Кириллу. Папские легаты пригрозили, что, если томос Льва не будет принят, они уедут. Евсевий Дорилейский предложил вообще не составлять никакого вероисповедания, но это не устраивало императора и его представителей, главной целью которых было утвердить окончательную и всех примиряющую формулу.

В конце концов люди императора поставили ультиматум: либо епископы составляют новое определение, либо собор распускается и переносится в Италию. Под давлением власти была создана комиссия, куда вошли папские легаты и несколько греческих епископов, настроенных скорей в пользу Диоскора, в том числе все тот же Аттик. Их отвели в небольшое помещение и заперли, наказав не выходить до тех пор, пока документ не будет составлен. Прошло всего несколько часов, и епископы вынесли готовый текст. Казалось бы, столь разные люди, собравшиеся под давлением властей, чтобы в последний момент наспех составить какую-нибудь примирительную формулу — один историк назвал их «комиссией отчаяния», — должны были или совсем ничего не сделать, или написать что-то скороспелое и невнятное, лишь бы отчитаться в выполненном задании. Но произошло чудо: епископский мозговой штурм дал идеальный результат. На свет появился знаменитый «орос» (вероизложение), настолько точный и безупречный по форме и смыслу, что все последующие века Церковь ориентировалась на него как на образец и фундамент христианской догматики.

Орос был основан на Антиохийском вероизложении 433 года, подписанном Кириллом в период компромиссов, а также на послании Кирилла к Несторию и томосе Льва. В оросе говорилось, что из-за появления новых ересей отцы вынуждены составить новое определение веры в дополнение к никейскому и константинопольскому символам. Начало текста было составлено в отрицательной форме: осуждались те, кто разделял одно Лицо Сына на два; считал божество подлежащим страданию; допускал слияние и смешение двух природ; предполагал в Христе какую-то иную, нечеловеческую природу; считал, что до соединения природ их было две, а после соединения — одна. Положительная часть звучала так:

«Последуя святым отцам, все согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, совершенного в божестве и совершенного в человечестве, истинно Бога и истинно человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по божеству и того же единосущного нам по человечеству, во всем подобного нам, кроме греха, рожденного прежде веков от Отца по божеству, а в последние дни ради нас и ради нашего спасения от Марии Девы Богородицы по человечеству, одного и того же Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно — так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества и соединяется в одно Лицо и одну Ипостась — не на два лица рассекаемого или разделяемого, но одного и того же Сына и единородного Бога Слова, Господа Иисуса Христа, как в древности пророки учили о Нем, и как Сам Господь Иисус Христос научил нас, и как предал нам символ отцов».

В заключение снова говорилось, что никто под страхом отлучения и лишения сана не должен составлять другую веру.

В оросе были впервые четко разделены понятия «природа» (естество) и «ипостась» (лицо), которые смешивались еще Кириллом. Было очень важно установить, что во Христе существуют две природы, божественная и человеческое, но одно лицо — Бога-Слова. Бог принял не личность (лицо) человека, а только его природу. Человек может спастись только потому, что каждый из нас принадлежит человеческой природе, а она во Христе соединена с божественной в одном Лице, едином для двух природ. Поэтому и спастись возможно только через Христа, Он — единственный мост, соединяющий нас с Богом. Стоило принять точку зрения несториан (как ее тогда понимали) или монофизитов, признать, что в Иисусе одна природа или два лица, — и этот мост рушился. Человечество оказывалось оторвано от Бога.

На соборе оправдали Иву и Феодорита, толком их не выслушав. Все уже устали, никто не хотел выяснять, в чем был прав Феодорит и в чем суть его расхождений с Кириллом. От Феодорита потребовали только, чтобы он анафемствовал своего друга Нестория, и, когда после нескольких попыток изложить свою точку зрения тот наконец сдался, все этим вполне удовлетворились. Зачем было разбирать старые дрязги, когда все уже сделано? Если бы начали копаться в прошлом, могло бы оказаться, что и святой Кирилл ошибался и еретик Не-сторий (или, по крайней мере, Феодорит) был в чем-то прав. Поколебался бы фундамент Церкви, традиция святых отцов. На соборе все хотели упростить, чтобы свести к единству, не сознавая, что это создает почву для дальнейших заблуждений и расцвета монофизитства.

Халкидонский собор постановил, что константинопольская кафедра по чести и значению является второй после римской (28-й канон). Это внесло новый раскол в отношениях с Римом. Легаты заявили проест. Отцы собора, патриарх Анатолий, даже Маркиан и Пульхерия начали писать письма папе Льву, осыпая его множеством льстивых выражений и уговаривая признать 28-й канон. Папа остался глух к этим просьбам и наотрез отказался утверждать новое правило. Мо-нофизиты тут же подхватили этот спор, заявляя, что римский папа не согласен с еретическим несторианским собором. Папе пришлось оправдываться и в конце концов признать собор, умолчав, однако, о возвышении Константинополя.

Собор кончился парадным заседанием, на котором появились Маркиан и Пульхерия. Здесь состоялось официальное подписание ороса, а завершилось все славословиями императорской чете, образец которых сохранился в протоколе: «Слава Маркиану — новому Константину, новому Павлу, новому Давиду! Ты — мир мира! Ты утвердил веру православную! Многие лета императрице! Ты — светильник веры православной! Тобой мир царит повсюду! Маркиан — новый Константин, Пульхерия — новая Елена (то есть св. Елена, мать Константина)!»

Казалось, собор раз и навсегда решил вопрос о двух природах Христа и с монофизитством было покончено. Император Маркиан не сомневался, что поставил последнюю точку в церковной смуте. «Да замолкнут теперь все дурные споры. Только совсем нечестивый может претендовать на право личного мнения по вопросу, о котором подали свой согласный голос столько духовных особ». На самом деле получилось все наоборот. Именно после собора монофизитство получило огромную силу и охватило не только Египет, но и Антиохию, Армению и много других областей. Почему так произошло?

У монофизитства было много разных причин, в том числе политических, национальных и даже языковых. Некогда единая Римская империя раскололась на две части не только территориально, но и по языку. Вся западная часть была латинской, вся восточная — греческой. Но кроме греческого в Византии было много и других языков: сирийский, коптский, армянский. Они тоже стремились отпасть от греческого центра. В некоторых районах империи вообще не знали греческого, особенно в сельской местности: он был уделом местной интеллигенции. Златоусту даже в Антиохии, одном из центров эллинизма, приходилось читать проповеди на сирском языке. Греков на этом наречии звали «румойе», это значило примерно то же, что «солдат». В Египте у коптов был свой язык, свои традиции; эллинов здесь были пришельцами и чужаками, составлявшими незначительное меньшинство. После Халкидона приверженцев константинопольской веры в Египте презрительно называли мелхитами, то есть «царскими» («мелех» — «царь»).

Религиозные раздоры смешивались с национальными и приводили к политическим последствиям. В Армении император Маркиан отказал армянам в помощи против персов, а они отомстили ему тем, что отвергли Халкидонский собор (на котором сами армяне не присутствовали). Это было тем легче, что преемники Маркиана на византийском престоле, императоры Зенон и Анастасий, сами считали этот собор еретическим.

Но основная причина была в том, что именно монофизитский вариант христианства привлекал большинство верующих. Богословие долго колебалось между монофизитством и несторианством, признавая Христа то слишком Богом, то слишком человеком. Однако силы между ними были неравны: первое течение всегда побеждало второе. На Востоке многие христиане были склонны не просто возвеличивать Бога, но и принижать человека. Все материальное, плотское казалось им презренным и таящим в себе зло. Они думали и чувствовали так: раз Бог неизмеримо выше и лучше человека, значит, Он неизбежно поглощает человеческую природу. Для них вера в Богочеловека была прежде всего верой в Бога, а не в человека. Считали, что благо духа должно побеждать зло плоти; от мира надо отказываться, а не преображать его; нужно бросить, отринуть тленный и преходящий мир и в мистическом соединении с Богом обрести спасение.

Александрийцы всегда стояли на этой позиции и отстаивали ее вопреки всем соборам и государственным репрессиям. С Антиохией получилось сложнее. Авторитетность антиохийской школы была подорвана вселенскими соборами. В Антиохии богословская школа была делом интеллектуалов, мыслящей верхушки Церкви, не имевшим большой поддержки в пастве. С появлением монашества в Сирии и Палестине здесь стали широко распространяться монофизитские взгляды. Всякий монах был естественным монофизитом, все мировоззрение и образ жизни толкали его к этому уклону — а монахи в то время были самой активной, а порой и самой буйной частью христиан. Они не оседали в монастырях, а переходили с места на место, сбивались в бродячие группы и составляли целые армии, как в переносном, так и в буквальном смысле. Охваченная религиозным рвением и жарким благочестием, незаметно переходящим в фанатизм, многотысячная монашеская толпа не останавливалась перед физическим насилием. Ее руками были убиты епископы Протерий, Стефан и многие другие — убиты зверски, глумливо, с чудовищной жестокостью. Когда авторитет антиохийской школы пошатнулся, эти силы взяли инициативу в свои руки и фактически захватили власть в Антиохии и Палестине. Когда палестинский патриарх Ювеналий отрекся от монофизитства и вернулся в Палестину православным халкидонцем, его не приняла собственная паства. То же самое произошло в Антиохии, где православный патриарх Максим не имел никакой власти и авторитета. Антиохийцы стали александрийцами по вере.

Получалось, что после Халкидонского собора, ниспровергшего монофизитство, большинство восточных христиан оставались по убеждениям монофизитами — по крайней мере, среди тех, у кого вообще были убеждения. Огромная масса верующих просто опиралась на авторитет вышестоящих лиц, потому что оттенки тонких богословских споров были выше ее разумения. Не только рядовые христиане, но и многие епископы не решались открыто выказывать свою веру, а подчинялись тому, что говорило начальство. В конечном итоге решение зависело от митрополитов и патриархов: на чью сторону они вставали, туда шла и подчиненная им церковь. От Церкви отпадали не индивидуально, в силу своих лично осознанных и выстраданных убеждений, а целыми районами и областями, по географическому и административному признаку. Если александрийский папа был монофизитом, то и вся Александрия, а за ней и весь Египет тоже были монофизитскими. Здесь вопросы богословия переходили уже в национальные и государственные. Еще сто лет после Халкидона главным вопросом для каждого византийского правителя было — принимать или не принимать Четвертый Вселенский Халкидонский собор. И то, и другое решение грозило политическим расколом и катастрофой для всей империи.

Церковь пыталась справиться с расколом в течение нескольких столетий, идя на серьезные компромиссы с еретиками. Борьба с монофизитством продолжалась больше 200 лет и кончилась отпадением монофизитской церкви от православной. Сильный удар монофизитство нанесло и по империи, оторвав от нее миллионы подданных. От Византии отделились Сирия, Армения, Египет, Эфиопия (до сих пор исповедующие монофизитство). Государство было расколото и ослаблено как раз перед страшным нашествием арабов.

В результате на Востоке православным остался один Константинополь. Он победил, оказавшись в одиночестве. Но его столичное положение, его имперский авторитет привели к тому, что все новые церкви ориентировались на константинопольскую веру и брали ее за образец. Это спасло православие от участи маленького анклава, окруженного со всех сторон инославной верой. Потеряв сектантский юг, православие захватило север и продолжило жизнь в Болгарии, Чехии, Сербии и России.

После Халкидона монофизитская смута достигла угрожающих размеров. Сразу после окончания собора разразилось восстание в Палестине. Во главе его стал монах Феодосий, убежденный монофизит. Он приехал на Хаклидонский собор вместе с Ювеналием Иерусалимским, сторонником Диоскора, но, когда Ювеналий перешел на сторону дифизитов, Феодосий сбежал обратно в Палестину и объявил Ювеналия предателем, а собор — еретическим.

На его сторону встали палестинские монахи, сделавшие Феодосия патриархом. Монахи в Палестине были в основном бродячие, не привязанные к монастырям. Они почти не признавали церковную власть и действовали как самостоятельная и никем не контролируемая сила. В Иерусалиме восставшие взяли штурмом тюрьму и выпустили узников, которые присоединились к мятежу. Полтора года они безнаказанно грабили и убивали богачей. На их сторону встала даже Евдоксия, вдова Феодосия II, которая в то время жила в Иерусалиме и поддержала бунт из ненависти к правившей империей Пульхерии.

Правительство отправило в Иерусалим войска; монахи в ответ организовали свою армию и выступили им навстречу. У города Неаполис (Наблус) произошло сражение, в котором монахи были разгромлены полководцем Дорофеем. Восстание было подавлено, Феодосий пойман и умер в тюрьме. Но вся Палестина по-прежнему оставалась монофизитской. Силой возвращенный на патриарший престол Ювеналий Иерусалимский считался предателем. Монах Соломон как-то подошел к нему с корзиной якобы для благословения и осыпал мусором, говоря: «Так бывает с теми, кто продает веру за мирские блага».

Монахи не дремали и в Каппадокии. Их предводитель Георгий поднял смуту в Кесарии, и епископ Фалассий Кесарийский, видный деятель Халкидонского собора, был вынужден бежать.

Еще более серьезные события происходили в Египте. Главный монофизит, Диоскор Александрийский, был осужден и лишен сана на Халкидонском соборе. На его место назначили православного Протерия, но тот опирался только на светскую власть и силу армии. После смерти Маркиана, защищавшего православие, Протерий был жестоко убит восставшей толпой. Над его трупом долго издевались, таская по городу, потом сожгли, а прах развеяли по ветру. Ходили слухи, что убийцы Протерия даже пожирали его внутренности.

На его место был избран монофизит Тимофей по прозвищу Элур (Кошка). Тимофей был один из активных деятелей Разбойничьего собора. Говорили, что он придумал новый способ предвыборной агитации: ходил по монастырям с особой трубочкой и, спрятавшись за дверью, шептал через нее в келью монахам, что он ангел, посланный от Бога, и что они должны избрать Тимофея Элура. Будто бы благодаря этой уловке его и избрали патриархом.

Императорам пришлось снова ломать голову над церковными делами. Преемник Маркиана Лев I, также сторонник православия, обратился к Церкви с тремя вопросами: признавать ли Тимофея Элура, как относиться к Халкидонскому собору и нужно ли созывать новый вселенский собор? На местных епископских соборах было решено — Тимофея Элура не признавать и лишить сана; Халкидонский собор признать наравне с Никейским; новый собор не созывать. Однако войны с Египтом власти не хотели, поэтому они упросили папу Льва написать вместо томоса более мягкое вероизложение, где две природы вообще не упоминались, монофизитство почти не критиковалось, а в тексте то и дело цитировался Кирилл. Но Тимофей Элур отверг и этот компромисс. Пришлось снова прибегнуть к армии. После нескольких сражений, где погибли тысячи людей, сторонники Тимофея Элура были разгромлены, а сам он сослан в крымский Херсонес (современный Севастополь).

Вместо Элура патриархом поставили православного Тимофея Салофакиола, человека мягкого и терпимого. Он старался действовать только силой убеждения, не опираясь на государственную власть, хотя она и была на его стороне. Доброго Тимофея любили даже монофизиты, с которыми он обращался кротко и милостиво. Когда к нему привели женщину, которая несла крестить ребенка в монофизитскую церковь, он не только отпустил ее с миром, но и дал ей холстину, чтобы она могла завернуть младенца после купели. Когда он шел по улицам, народ кричал: мы тебя любим, хоть ты и другой веры. Ради мира в Церкви Тимофей даже восстановил в диптихах, среди поминаемых во время литургии, имя отлученного Диоскора. Но его епископство было недолгим, и после смерти Тимофея снова воцарилась атмосфера нетерпимости и вражды.

В Константинополе в это время произошел очередной переворот. Законный наследник престола Зенон бежал из города. Власть захватил узурпатор Василиск, сторонник монофизитов. Он вытащил из ссылки Элура и издал особый документ под названием Энциклион, где предал анафеме Халкидонский собор и всего его решения, запретив даже упоминать о нем. Документ подписали больше 500 епископов, все несогласные были низложены и сосланы. Тимофей Элур с триумфом возвратился в Александрию, изгнал Тимофея Салофакиола и вернул в город останки Диоскора. Победа монофизитов в Александрии была полной.

Но в самом Константинополе патриарх Акакий, хотя и сочувствовавший монофизитам, встал на сторону Халкидона.

Отрицать решения этого собора значило отрицать и его 28-е правило, даровавшее Константинополю власть над всей Восточной церковью. Поэтому Акакий отказался подписать Энциклион, в знак траура обтянул престолы в церквах черным цветом и поднял возмущение в народе. Даже подвижник Даниил, подражавший Симеону Столпнику, слез со своего столпа и пришел в город защищать веру. Армия изменила Василиску, свергнутый Зенон с войсками уже подходил к Константинополю. Василиск в отчаянии издал Антиэнциклион, отменявший все его прежние церковные решения, но это ему не помогло. Он был низвергнут и заключен в тюрьму. По византийской традиции вместе с ним посадили и его детей, которые умерли в заточении вместе с отцом.

В Александрии дела тоже повернулись в противоположную сторону. Тимофей Элур умер, когда представители власти уже ехали его арестовывать. Его монофизитским преемником стал Петр Монг (Гугнивый), которому сразу же пришлось скрываться от властей. На епископскую кафедру снова вернули халкидонца Тимофея Салофакиола, но паства его не признала, и православные церкви стояли пустыми. Это был христианский бойкот: народ демонстративно перестал ходить на службы.

После смерти Тимофея Салофакиола между двумя партиями началась борьба за александрийский престол. Монофизиты хотели выбрать Петра Монга, а православные — Иоанна Талайю. Последний был замешан в заговоре против Зенона и находился в ссоре с Акакием, патриархом Константинополя, поэтому его шансы на патриаршество были невелики. Между тем партия монофизитов в Константинополе интриговала за избрание Петра Монга, изображая его человеком решительным и способным навести порядок в Египте. Ради мира в церкви Акакий и Зенон решили пойти на компромисс с Египтом, пожертвовав православным Римом. Рим в то время переживал упадок, и казалось, что его можно уже не принимать в расчет.

Зенон издал специальный указ — энотикон, в котором попытался примирить монофизитов и православных, в уклончивой форме излагая веру и обходя молчанием Халкидонский собор. Петр Монг скрепя сердце принял энотикон и стал епископом Александрийским. Иоанн Талайя сбежал в Рим и начал жаловаться римскому папе на Петра Монга и Акакия Константинопольского как на монофизитов и притеснителей православия. Римский епископ потребовал объяснений от Акакия, но не получил ответа и отлучил его от Церкви. Письмо папы Феликса III гласило: «Ты лишен священства, отлучен от кафолического общения и от числа верных. Ты не имеешь больше права ни на имя иерарха, ни на священные действия». Отлучительное письмо было тайком доставлено из Рима в Константинополь и незаметно приколото на омофор Акакия, когда тот служил литургию в храме Святой Софии. Разгневанный Акакий наказал ловкачей и вычеркнул из диптихов имя папы. Так возник новый разрыв между Восточной и Западной церквями — «акакианская схизма», продлившаяся 35 лет.

В Александрию энотикон тоже не принес мира. Неохотное признание Петром Монгом энотикона настроило против него многих монофизитов, особенно монахов. Они откололись от Монга и выбрали себе нового епископа, монаха Неафалия.

В Антиохии патриаршую кафедру тем временем захватил монофизит Петр Гнафевс (Сукновал). Власти его сослали, но поставленный на его место православный Стефан был убит толпой прямо во время службы. Понимая, что силой насадить православие не удастся, правительство просто оставило антиохийскую кафедру вакантной.

В Палестине патриархом был настроенный промонофизитски Анастасий, ученик Ювеналия. Он и его преемник Мартирий также приняли энотикон.

К концу VI века патриархи двух крупнейших церквей, Александрийской и Антиохийской, были уже чистыми моно-физитами и спорили между собой по тонкостям собственной доктрины о Троице. Православные уклонялись от этих споров, считая саму постановку таких вопросов еретической. К тому же эти вопросы становились такими запутанными, что один из православных иерархов, Леонтий Византийский, прямо заявил, что ответить на них невозможно и лучше не пытаться решить то, что не решили в свое время святые отцы.

В начале VII века монофизитство раздробилось на несколько течений. Новые секты появлялись по самым разным причинам, часто никак не связанным с догматикой. Например, сторонники Диоскора отделились от сторонников Тимофея Элура и образовали секту диоскориан. Акефалов («безглавых») не устроило, что Петр Монг принял энотикон Зенона, несмотря на то что в нем не отвергался прямо Халкидонский собор: они сочли такой компромисс недопустимым. Поскольку у акефалов не было своего епископа и они не могли назначать новых священников, вскоре им пришлось обходиться без них. Без священников нельзя было освящать хлеб и вино и нечем было причащаться; поэтому акефалы хранили старые, оставшиеся с давних времен святые дары и причащались раз в год, отламывая от них по маленькой крупице, а вместо вина принимали крещенскую воду.

Чисто догматическими сектантами были евтихиане. Евти-хий определял соотношение естеств во Христе так: до воплощения две природы, после воплощения — одна. Человеческая природа Иисуса единосущна нам только до тех пор, пока в нее не входит Бог. Евтихий сравнивал ее с прозрачным стеклом, сквозь которое просвечивает божественный свет. Во Христе человек не поглощается Богом, но пронизывается Его божественностью и поэтому уже не может считаться равным нам.

Многие монофизиты ходили совсем рядом с православной доктриной, отличаясь от нее такими тонкими нюансами, что в них и сегодня трудно разобраться. Например, один из самых выдающихся монофизитов, Севир Антиохийский, был очень близок к православию и даже Халкидонский собор отрицал не за еретические воззрения дифизитов, а за неточность формулировок и неуважение к Кириллу Александрийскому. Севир считал халкидонских отцов непоследовательными, неумелыми в терминологии и, кроме того, неправильно отвергшими авторитет Кирилла. После воцарения православного императора Юстина Севир бежал в Александрию, где вел догматические споры с другим крупным монофизитом, Юлианом Галикарнасским. Монофизиты в это время разделились на севириан, которых называли «тварепоклонниками», потому что они считали природу Христа сотворенной, и юлианистов, называемых «псевдонетленниками» за то, что они не считали плоть Иисуса тленной. От севирианов, в свою очередь, отделились агониты и третеисты, а последние раскололись на кононитов и филопониан, по именам своих руководителей, Ко-нона и Иоанна Филопона. Разногласие между ними вызвал вопрос, что в Иисусе тленно: только форма тела или и сама материя, из которого оно состоит? Конониты ответили, что разрушается только форма, а сама материя не уничтожается; фи-лопониане решили, что исчезает и материя, а потом создается заново — уже совсем другая — для новых тел после воскресения. Этим деление на секты не ограничилось: были еще актиститы, феодосиане, кондовавдиты, петриты, дамианиты и т. д. Но наиболее устойчивой оставалась севирианская доктрина, к которой относятся и все современные монофизиты: яковиты, копты и армяне.

После Юстина на трон взошел его племянник Юстиниан, правивший страной целых тридцать восемь лет, с 527 по 565 год. Существует легенда, что новый император, получивший титул Великого, происходил из балканских славян: его настоящее имя было Управда. В зените своей славы он именовал себя гораздо длиннее — Флавий Петр Саббатий Юстиниан, с прибавлением многих почетных титулов, полученных после воинских побед: алемандский, готский, франкский, германский, антикский, вандальский, африканский.

В отличие от своего дяди Юстина, настоящего солдата, не умевшего даже писать (подписывая указы, он пользовался золотым трафаретом с вырезанным именем, по которому он водил пером), Юстиниан был образованным человеком и неплохо разбирался в богословии. Его учителем был знаменитый скифский монах и богослов Леонтий Византийский — тот самый, что разоблачил подделку многих еретических трудов, приписанных аполлинаристами авторитетным богословам вроде Афанасия Великого и не одно столетие вводивших в заблуждение христиан. Юстиниан одинаково хорошо говорил на славянском, греческом и латыни и получил блестящее классическое образование. Во время своего царствования он составил знаменитый «Юстинианов кодекс», ставший образцом для европейской юридической системы.

Как это часто бывает у выдающихся правителей, жена Юстиниана Феодора тоже была яркой и неординарной личностью. Дочь смотрителя зверинца при столичном ипподроме, Феодора вела бурную жизнь цирковой актрисы, имела множество любовных похождений и после громких скандалов бежала в Александрию. Здесь она пережила нравственный переворот, познакомилась с практикой фиваидских подвижников и вернулась в Константинополь благочестивой христианкой. Молодой Юстиниан был очарован ее умом и красотой. Став женой императора, Феодора проявила свой властный и решительный характер и приобрела такой огромный вес при дворе, что превратилась практически в соправительницу своего мужа.

Свои лучшие качества она проявила во время восстания, вспыхнувшего в столице. В Константинополе тогда существовало две партии спортивных болельщиков, «голубых» (венетов) и «зеленых» (прасинов). Также, как и современные болельщики, они собирались на стадионе, точнее — на ипподроме, где проходили конные ристалища. Постепенно «зеленые» и «голубые» приобрели такую силу, что превратились в две политические партии, вечно враждовавшие друг с другом. Но в 532 году венеты и прасины объединились против Юстиниана, решив поставить на трон племянников предыдущего императора Анастасия — Помпея и Ипатия. Они вывели на улицы толпу и сожгли центр города, в том числе храм Святой Софии. В этот трудный момент храбрая Феодора спасла Юстиниана, уже собиравшегося бежать из города. Она лично организовала сопротивление, подкупила часть бунтовщиков, привела в порядок войска и устроила в городе бойню, где погибло тридцать тысяч человек. Помпея и Ипатия казнили, и восстание захлебнулось.

Сам Юстиниан обладал кипучей энергией и незаурядными качествами руководителя. При этом он имел упрямую и деспотичную натуру, не любил признавать своих ошибок и упорно отстаивал свою точку зрения во всем, что касалось государства. Это сочетание принесло Церкви немало пользы, но немало и проблем.

Юстиниан хотел невозможного: объединить православных с монофизитами. Он пытался договориться с главой монофизитов Севиром Антиохийским, с почетом принимал его в Константинополе и проводил богословские диспуты с целью выяснить истину. Как проходили такие встречи, можно судить по письму Иннокентия Маронийского, участвовавшего в одном из них. На диспуте, продолжавшемся четыре дня, разбирали вопросы о Халкидонском соборе и его постановлениях. Обсуждение заключалось в том, что монофизиты ссылались на труды отцов Церкви, писавших противоположное тому, что принял собор, а православные заявляли, что все книги, на которые они ссылаются, подложные и придуманы еще аполлинаристами. Кончилось тем, что монофизиты сослались на Кирилла Александрийского, который в некоторых своих работах уравнивал понятия «природа» и «ипостась», и православным пришлось признать, что Кирилл был непоследователен и его труды они принимают лишь частично. На дискуссию было потрачено много сил и времени, но она ни к чему привела: каждая из сторон осталась при своем мнении.

В 533 году в Константинополе произошло землетрясение. Перепуганные жители решили, что это Божье наказание за отступление от монофизитства, и потребовали от Юстиниана сжечь постановления Халкидонского собора. Император уклонился от слишком резкого поступка и вместо этого написал еще одно изложение веры, в котором не упоминал о двух естествах, чтобы не раздражать монофизитов. Одновременно он запретил монофизитам посвящать в священники и епископы, рассчитывая, что после смерти уже существующих иереев монофизиты лишатся пастырей и апостольской преемственности и тем самым исчезнут из церковной жизни. Но вместо пользы из запрета получился вред: один из монофизитских епископов, Иоанн Теллский, эмигрировал в персидскую Сирию и начал посвящать в священники стекавшихся к нему монофизитов (считается, что он провел ни много ни мало 170 тысяч хиротоний). Позже его миссию продолжил Иаков Барадай, в честь которого монофизиты стали называть себя яковитами. Создав собственную иерархию, монофизиты окончательно откололись от православия и образовали самостоятельную церковь.

От гонений, начавшихся вскоре в Сирии, монофизиты бежали обратно в Константинополь, где нашли благосклонный прием у супруги Юстиниана Феодоры. Пытаясь сохранить равновесие между двумя ветвями христианства, Юстиниан и Феодора разделили роли: муж покровительствовал православным, жена — монофизитам. Она принимала благословления от монофизитов и устроила в своем дворце приют для монофизитских старцев. Здесь же, во дворце, происходили богослужения, где монофизиты крестили детей придворных, приближенных к Феодоре. Сам Юстиниан постепенно стал смотреть на монофизитов столь благосклонно, что поручил им миссионерство среди язычников, когда от этого отказались православные. Таким образом, количество монофизитов все увеличивалось.

В 535 году в Константинополь неожиданно приехал римский папа Агапит, которого епископ Антиохийский напугал тем, что в Константинополе отменяют православие. Агапит повел себя очень резко, не только с монофизитами, но и с самим Юстинианом: он обвинил его в пособничестве еретикам и даже в гонениях на православие. Император пытался его образумить, угрожая немилостью и ссылкой, но Агапит только возмутился: «Я думал, что еду к благочестивейшему императору Юстиниану, а оказалось, что приехал ко второму Диоклетиану». Строгий папа стал допытываться у константинопольского патриарха Анфима: верит ли он в две природы во Христе? Анфим дал неожиданный ответ: он отказался от патриаршества и бесследно исчез. Позже выяснилось, что Анфим стал затворником прямо во дворце, где императрица Феодора предоставила ему тайную комнату. Там он прожил двенадцать лет, никуда не выходя и ни с кем не общаясь, прячась от всех. Константинопольский собор заочно осудил его за монофизитство, и новым патриархом, по настоянию Агапита, стал православный Мина, твердый сторонник Халкидона.

После того как Агапит скоропостижно умер в Константинополе, его диакон Вигилий попросил императрицу Феодору сделать его римским папой, пообещав взамен сотрудничество и согласие во всех вопросах. Феодора дала ему рекомендацию, но Вигилий опоздал: когда он прибыл в Рим, оказалось, что там уже избрали нового папу Сильвестра. Вигилия это не смутило: он обратился к всемогущему полководцу Юстиниана Велизарию с просьбой сделать его папой, а от Сильвестра избавиться. Вскоре Сильвестра обвинили в измене (будто бы он хотел сдать Рим готам), лишили сана и отправили в ссылку. Так Вигилий стал папой.

В это же время на александрийскую кафедру, в самый рассадник монофизитства, отправили епископом православного монаха Павла. Он должен был бороться с монофизитами, среди которых были не только епископы и священники, но и многие местные чиновники и представители власти. В их числе был главнокомандующий египетскими войсками Илия, друг которого Псой заведовал канцелярией самого Павла. Узнав, что его собственный помощник сочувствует монофизи-там, Павел посадил Псоя в тюрьму и истязал его до тех пор, пока тот не умер. Чтобы скрыть это преступление, Павел хотел умертвить и его детей, но им удалось бежать в Константинополь. После их жалобы императору Павел был низложен и отправлен в ссылку.

Несмотря на отдельные стычки и конфликты, дело постепенно шло к примирению церквей, но тут события внезапно повернулись в другую сторону.

В VI веке среди палестинских монахов неожиданно возродился интерес к эсхатологии Оригена — его учению о конце света и апокатастису, то есть всеобщему восстановлению природы. Апокатастис означал, что не только все люди, но и демоны, и даже сам Люцифер полностью очистятся от зла и вернутся в свое изначальное благое состояние. Юстиниан выпустил эдикт, осуждавший оригенизм, но Феодор Аскида, епископ Кесарии Каппадокийской, сторонник Оригена, человек известный и имевший влияние на императора, решил отвлечь его внимание в другую сторону. Он предложил нанести удар по уже мертвым, но еще не осужденным представителям несторианства — Феодору Мопсуестскому, Иве Одесскому и Феодориту Кирскому. Замысел был в том, чтобы привлечь на свою сторону монофизитов, которые не признавали Халкидонский собор, в частности, из-за того, что на нем не были осуждены эти авторитетные восточные отцы, так или иначе сочувствовавшие Несторию. По мнению монофизитов, это означало, что не было отвергнуто и само несторианство.

Юстиниан, для которого примирение с монофизитами было заветной целью, немедленно взялся за дело. В 544 году он издал эдикт, включавший три пункта, или три главы: 1. Об анафеме на всякого, кто поддерживает и защищает нечестивое послание Ивы Одесского к Маре Персу. 2. Об анафеме на тех, кто думает, что это бросает какую-то тень на отцов Халкидонского собора. 3. О том, что послание к Маре действительно безбожно и нечестиво, а Феодор Мопсуестский заслуживает анафемы. Это не помогло сближению с монофизитами, но в Церкви вызвало смуту, и сам Аскида потом признавался, что за плохой совет его следовало бы сжечь живым.

Начали с константинопольского патриарха Мины. Тот подписал указ, оговорив, однако, что если римский папа откажется подписывать, то и он отзовет свою подпись. Антиохийский патриарх Ефрем вначале отказал в подписи, считая указ вредным, но под угрозой лишения кафедры и ссылки все-таки согласился. То же самое сделали иерусалимский патриарх Петр и александрийский папа Зоил. Последний сразу после этого отправил послание римскому папе, прося его не давать подпись и объяснив, что сам сделал это только под давлением властей.

На Западе поднялось возмущение против патриарха Мины. Тогда император стал вызывать в Константинополь западных епископов, чтобы заставить их подписать указ. В замешательстве те обратились за консультацией к тогдашнему видному западному богослову, диакону карфагенской церкви Фульгентию Ферранду.

Фульгентий увидел в указе Юстиниана покушение на авторитет Халкидонского собора. Халкидонские отцы сохранили общение с Ивой; почему же мы теперь заочно и задним числом должны пересматривать их решение? Как можно воевать с мертвецами и какую пользу это принесет Церкви? Да и сама форма сбора подписей под давлением светской власти порочна по своей сути. Искренне признать можно только то, для чего есть убедительные доказательства, а не то, что диктует воля императора. Фульгентий сделал три вывода: нельзя пересматривать решения Халкидонского собора; нельзя из-за мертвых поднимать смуту в Церкви; нельзя по принуждению собирать подписи для решения богословских вопросов.

Карфагенский епископ Понтиан последовал рекомендациям Фульгентия и написал Юстиниану, что на Западе никто не знает ни Феодорита Кирского, ни его трудов, но что бы тот ни написал, нельзя осуждать умерших, которых судит уже Сам Господь: «Смотри, чтобы не пришлось тебе, задумав осудить мертвых, казнить за неповиновение многих живых».

Таким образом, в ответ на указ раздался единый хор возмущения и протеста. Но императора это не смутило. Подавив сопротивление на Востоке и запугав византийских епископов, Юстиниан решил одним ударом покончить с Западом, вызвав к себе римского папу. На епископа Рима были обращены все взгляды, в нем видели последний оплот православной веры. Папой был тот самый Вигилий, который получил свою кафедру в результате сделки с Феодорой, женой императора.

Вигилий прекрасно понимал, что его ждет в Константинополе, и отказывался ехать. Тогда Юстиниан приказал его арестовать и силой доставить в столицу. Папа был схвачен в римской церкви Св. Цецилии и посажен на корабль. Римляне провожали его слезами и просьбами не соглашаться на подпись императорского указа.

По дороге Вигилий изо всех сил тянул время, под разными предлогами задерживаясь в каждом порту и стараясь как можно медленней двигаться к Константинополю. В Сицилии он задержался на целый год. По дороге к нему приходили местные епископы и целые делегации, умоляя не подписывать указ. Вигилий уже с дороги отправил патриарху Мине письмо, где осудил его за подписание эдикта.

В Константинополе, куда он прибыл 25 января 547 года, Вигилия встретили торжественно. Папа был настроен бескомпромиссно и первым делом отлучил от Церкви Мину и всех, кто подписал эдикт; Мина сделал то же самое по отношению к Вигилию. Но через четыре месяца под давлением Юстиниана взаимные анафемы были сняты и общение восстановлено. Феодора и Юстиниан не забыли, как Вигилий получил римскую кафедру, и потребовали выполнять условия договора. Вигилий взялся за сложное дело: убедить западных епископов все-таки подписать указ. Для этого он стал устраивать тайные конференции с западными епископами, находившимися в Константинополе, дабы постепенно склонить их на сторону императора.

Сначала дело продвигалось плохо. Епископ Факунд Гермианский заявил, что послание Ивы Эдесского было принято Халкидонским собором и осудить его — значит осудить сам Халкидонский собор. Тогда Вигилий закрыл заседание и потребовал от каждого епископа письменно изложить свое мнение. Ему удалось убедить большинство из них, что указ следует подписать из политических соображений. Он пообещал, что оставит их согласие в тайне. Но как только письма были написаны, Вигилий тут же отдал их императору.

Факунд встал в оппозицию Вигилию и написал «12 книг в защиту трех глав» К этому времени с указом произошла путаница — три главы эдикта стали пониматься как три главы Церкви: Феодор Мопсуестский, Ива Эдесский и Феодорит Кирский. Поэтому Факунд в своем заглавии имел в виду защиту не указа, а трех глав церквей. Он писал, что не надо из-за мелких деталей «разрывать могилы мертвецов», и ссылался на авторитет Блаженного Августина, у которого при желании тоже можно найти какие-нибудь неточные места и объявить его еретиком. Неточности Феодора Мопсуестского, писал он, несущественны, они были обусловлены конкретной ситуацией. Если браться за дело с таким рвением, почему бы не пересмотреть труды всех учителей Церкви? К тому же император не может быть учителем епископов, и в вопросах веры не следует повиноваться его указу.

Но Вигилия все это не убедило, и в конце концов папа написал итоговый документ, в котором согласился с эдиктом императора, сделав только оговорку, что этим он не осуждает Халкидонский собор. На этом этапе в дело вступили римские диаконы Рустик и Себастьян. В Римской церкви по древней традиции было всего семь диаконов при огромном количестве священников, поэтому диаконство считалось очень почетным и на эту должность назначались лучшие люди. Рустик и Себастьян сначала горячо одобрили документ папы, но потом, пообщавшись с карфагенским аббатом Феликсом, изменили свою точку зрения на противоположную и стали его ярыми врагами.

На Западе пошел слух, что папа предает православную веру. В Галлии, Скифии, Далматии и Иллирии сторонники Вигилия были отлучены от Церкви. Африканские епископы пошли еще дальше и отлучили самого папу. Тогда Вигилий умолил Юстиниана вернуть ему написанный им документ, пообещав взамен склонить весь Запад к принятию эдикта. Он действительно начал выполнять этот план и почти достиг успеха. Все недовольные подвергались репрессиям. Карфагенский епископ Репарат по подложному обвинению был осужден за убийство родственника Юстиниана Ареобинда и сослан. Карфагенскую кафедру пообещали апокрисиарию (представителю) Репарата Примасию, если он согласится на осуждение трех глав церквей, и тот принял это предложение. Удалось склонить еще некоторых африканских епископов, но не всех.

В то же время Юстиниан счел нужным изложить свое исповедание веры и разослать его по всей империи для вывешивания в храмах. Вигилий собрал совет епископов, на котором было решено упросить императора отозвать свое вероисповедание, чтобы его вначале могла рассмотреть и одобрить Церковь. Если же Юстиниан откажется, то не соглашаться с ним под страхом отлучения. Однако сразу после окончания совета епископы бросились демонстрировать свою лояльность императору: отправились в церковь, где висело вероисповедание Юстиниана, отслужили там литургию и вычеркнули из диптихов александрийского папу Зоила, выступавшего против эдикта. В ответ Вигилий отлучил от церковного общения Феодора Аскиду, а затем вместе со своим соратником Датием, медиоланским епископом, укрылся в храме Св. Петра, считая это убежище неприкосновенным.

Юстиниан так, однако, не считал. Он послал в храм коми-та с отрядом полиции, чтобы арестовать Вигилия. Папа вцепился обеими руками в ножки престола, престол покачнулся, и упавшая сверху тяжелая мраморная плита убила бы его, если бы ее в последний момент не подхватили сами нападавшие. Собравшийся в храме народ возроптал, и комит почел за лучшее удалиться.

Решив отказаться от грубой силы, император послал к Вигилию две делегации (одна из них была во главе с Велизарием) с обещанием безопасности. Вигилий отвечал, что клятвенное обещание ему должен дать сам Юстиниан, а не его делегаты, но император ему в этом отказал, пригрозив, что, если он не согласиться, с ним может случиться «нечто худшее». Тогда наконец Вигилий сдался и возвратился во дворец, где его жизнь вскоре сделалась невыносимой. Император приставил к Вигилию людей, которые постоянно его оскорбляли. Был найден человек, который писал почерком Вигилия и посылал от его имени подложные письма, которые должны были скомпрометировать папу в глазах римлян. Одновременно в Италии распространялись порочащие папу слухи — в надежде, что Вигилия лишат римской кафедры.

Вигилий, чувствуя себя в опасности, снова решил укрыться в храме. Переодевшись, он тайком переправился на другую сторону Босфора и нашел убежище в церкви Великомученицы Евфимии, где некогда проходил Халкидонский собор. Здесь он выпустил официальное постановление, отлучив от Церкви Феодора Аскиду и снова константинопольского патриарха Мину. В своем послании он описал творившиеся над ним бесчинства, включая и физическое насилие. Юстиниан снова попытался его выманить обещанием безопасности, но Вигилий отказался наотрез.

Несколько месяцев прошло без перемен. Папа укрылся в храме накануне Рождества, а в августе следующего года умер Мина Константинопольский. Нового патриарха избрали очень своеобразно. Юстиниан заявил, что ему во сне явился апостол Петр и сказал, что константинопольскую кафедру должен занять Евтихий, состоявший в это время на дипломатической службе. В свое время Евтихий угодил Юстиниану тем, что нашел в Св. Писании цитату, якобы доказывавшую, что и мертвые могут быть осуждены (потому что некогда царь Иосий сжег кости языческих жрецов). Свой рассказ об апостоле Петре император подтвердил клятвами, и Евтихий был избран.

Прошел уже год после бегства Вигилия в храм, когда Евти-хий наконец отправил ему послание с предложением примирения. Юстиниан предложил собрать новый собор. Вигилий хотел, чтобы он состоялся на Западе, но император и тут настоял на своем и созвал собор в Константинополе.

Пятый Вселенский собор оказался самым коротким: он продолжался всего месяц, с 1 мая по 2 июня 553 года. Из 164 присутствовавших на нем епископов только восемь были западными. Повестка Пятого собора составилась следующим образом: на него явился представитель Юстиниана и объявил, что император требует, чтобы собравшиеся рассмотрели сочинения Феодора Мопсуестского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского и высказались за или против их осуждения.

Первые три заседания Пятого собора были посвящены обсуждению отсутствия на нем папы Вигилия и многих западных епископов, которые на собор не явились, хотя и находились в то время в Константинополе. На приглашение прийти Вигилий ответил, что болен и, кроме того, не хочет присутствовать, поскольку среди участников собора мало западных епископов. Таким образом, папа, находившийся буквально рядом с местом проведения собора, так и не оказался его участником.

На следующих трех заседаниях, с 12 по 19 мая, был решен собственно вопрос о «трех главах».

Своими современниками Феодор Мопсуестский воспринимался как борец с аполлинаристами, а неточности, неясности и излишние резкости в его работах объясняли и извиняли полемической борьбой. Но в VI веке эти извинения уже не принимались во внимание, и его вполне можно было осудить как несторианина. Сложность заключалась в другом. Феодор Мопсуестский существовал не сам по себе, он был только последним звеном в долгой традиции антиохийского богословия. За его спиной стояли авторитетные отцы, которых он по праву считал своими предшественниками и учителями. Невозможно было осудить Феодора Мопсуестского, не затронув Диодора, а затронуть Диодора было нельзя, не бросив тень на Евстафия, при том что и Диодор, и Евстафий признавались святыми отцами и столпами Церкви. Граница еретичности пролегала где-то между ними, и Церковь сочла, что преступил ее именно Феодор: степень его неправославия оказалась достаточно большой, чтобы осудить его учение, а вместе с ним — и его самого.

Феодориту Кирскому повезло больше — осуждены были только некоторые его творения, а не он сам. У Ивы Эдесского осудили только одно письмо — причем то самое, которое предыдущий Халкидонский собор счел православным.

Одновременно папа Вигилий выпустил послание, в котором высказал свое мнение по обсуждаемым вопросам. Ссылаясь на то, что Феодор Мопсуестский пользовался почетом в Церкви, он не осуждал его как еретика, но и не защищал как православного. Этой же позиции, по его мнению, должен придерживаться и собор. Феодорита Кирского, говорил Вигилий, осудить нельзя, так как его оправдал Халкидонский собор. Что касается православия Ивы Эдесского и его письма, то оно засвидетельствовано Халкидонским собором, и спорить тут не о чем.

Папа попытался передать послание Юстиниану, но тот не захотел его читать.

На седьмом заседании 26 мая был поставлен вопрос о православии самого Вигилия. Собор постановил низложить Вигилия и отлучить его от Церкви. Поводом для отлучения стал троекратный отказ папы явиться на собор.

С чисто догматической точки зрения «три главы» были осуждены законно: их предали анафеме за высказывание мнений, противоречивших тем церковным догматам, которых в их время еще не существовало. Однако в Пятом соборе не было никакой насущной необходимости, так же как и в его решениях.

Монофизиты с насмешкой спрашивали: если Ива и Феодорит хороши, то почему их предали анафеме, а если плохи, то почему же их признал православными Халкидонский собор? Собор вызвал слабые протесты на Востоке и решительное неприятие на Западе. С точки зрения Запада это был разгром Римской церкви. После собора папу Вигилия заточили в тюрьму, многих западных епископов отправили в ссылку. Факунду Гермианскому, который осудил отцов V собора как «некродиоктов» (мертвогонителей), пришлось бежать.

Находясь в заточении, папа Вигилий все-таки согласился на осуждение «трех глав». Юстиниан заставил его написать послание Евтихию Константинопольскому, в котором он отказался от своих прежних мнений. Затем папа написал послание римским епископам, в котором убеждал их принять постановления Пятого собора. После этого Вигилия освободили из тюрьмы и позволили вернуться в Рим, но по дороге, в Сицилии, он умер.

Преемником Вигилия стал Пелагий, сторонник Юстиниана и осуждения «трех глав», после чего папский престол фактически примирился с Пятым собором. Рим в то время был захвачен войсками Юстиниана во главе с военачальником Нарсесом. С африканскими епископами Юстиниан справился сам — большинство из них были сосланы и скончались в изгнании, — а сломить сопротивление италийских епископов помогло вторжение лангобардов, после которого в Италии наступили смута и хаос. Основные противники Пятого собора, епископы Медиоланский и Аквилейский, были вынуждены бежать в другие города; после их смерти их преемники избирались сразу и на родине, и в местах изгнания, поэтому у Медиолана оказалось два епископа, а у Аквилеи — два патриарха. Лангобарды отказались от общения с Римом, обвинив его в принятии Пятого собора, и даже Григорию Великому не удалось вернуть их в Церковь. В Галлии епископы были настроены против осуждения трех глав, а в Испании Пятый собор вообще не упоминался, как будто его и не было. Только после Шестого собора, осудившего монофизитство, Западная церковь воссоединилась с Восточной, но отношение Запада к Пятому собору навсегда осталось отрицательным.

Юстиниан умер в 565 году, в возрасте 82 лет. Незадолго до смерти этот неутомимый борец за чистоту православия впал в откровенную ересь. Он издал еще один указ-веро-изложение, которым от всех христиан требовалось признать, что тело Иисуса во время земной жизни было нетленным. Из этого следовало, что Его муки, распятие и смерть были призрачными. Даже патриарх Евтихий, ставленник Юстиниана, не мог согласиться с таким явным отклонением от веры; он был низложен и сослан императором. Для официального подтверждения низложения патриарха был создан специальный собор, который утвердил решение Юстиниана. В качестве одного из обвинений выдвинули то, что Евтихий ел дичь, — это считалось избыточной роскошью и гурманством. Но история с новым указом не успела как следует развиться, и Юстиниан умер, находясь в мире с Церковью.

Новым императором стал племянник Юстиниана Юстин II. Он старался примириться с монофизитами и издал указ, в котором, обходя все острые углы и не упоминая о Халкидонском соборе, попытался создать с ними унию. Эдикт был принят православными, но отвергнут монофизитами. Тем не менее все было достаточно мирно, пока Юстин II, по совету константинопольского патриарха Иоанна Схоластика, не решил взяться за монофизитов всерьез.

В дело вступила армия. Солдаты оцепили монофизитские монастыри, заменили монофизитские иконы на православные, заставили всех монахов и монахинь причаститься у православных священников и арестовали тех, кто этому сопротивлялся. Таким образом, монофизитские монастыри были превращены в православные.

Лидеров монофизитов Иоанна Эфесского и антиохийского патриарха Павла Черного бросили в тюрьму. Павел под пытками согласился подписать отречение, но потом раскаялся и сбежал в Сирию, где его принял основоположник яковитства Иаков Барадай. Иоанна Эфесского сломить не удалось, и он шесть лет провел в тюрьмах и ссылках.

Параллельно с этим снова начались богословские споры и дискуссии, которые ни к чему не привели. Камнем преткновения служили решения Халкидонского собора, от которых ни за что не хотели отказаться православные и которые наотрез отказывались принять монофизиты.

После Юстина II правил император Тиберий. Он отказался решать вопрос с монофизитами, заявив, что это дело церковной, а не светской власти. После смерти патриарха Иоанна Схоластика он вернул на константинопольскую кафедру Евтихия. Без поддержки государства Евтихию пришлось воздействовать на монофизитов только убеждением. Как это происходило, можно увидеть на примере одного сирийского женского монастыря, где монахинь удалось склонить к объединению с православной церковью. Однако когда Евтихий попытался уговорить их отказаться от монофизитской формулы (к «трисвятому» они добавляли «распятый за нас»), монахини заявили, что «никогда не откажутся от Христа». Евтихий попытался объяснить им, в чем разница между монофизитской и православной верой, но получил ответ, что они простые женщины и ничего не понимают в богословии, но не откажутся от традиции, переданной им святыми отцами.

После Евтихия, при добром и благочестивом Иоанне Постнике, монофизитов совсем не трогали, и они сорок лет наслаждались миром и покоем.

Прежде чем перейти к новой главе церковной хроники, скажем несколько слов о правивших в это время императорах. Это необходимо сделать по двум причинам: во-первых, чтобы «не наскучить повествованием об одних спорах епископов», как писал Сократ Схоластик, а во-вторых, чтобы дать представление об эпохе, когда Вселенская Церковь находилась в расцвете сил и принимала свои главные догматы.

После правления Юстиниана, Юстина II и Тиберия к власти пришел полководец Маврикий. Он проявил себя как хороший военачальник, человек сдержанный, образованный, благоразумный. Верный муж и благочестивый христианин, басилевс целыми ночами слушал поэтов и историков и поощрял подданных к занятиям наукой. Его единственным серьезным недостатком была излишняя любовь к родственникам, которых он без каких-либо заслуг щедро осыпал своими милостями, без разбора раздавая деньги, должности и титулы.

При Маврикии государственным языком официально стал греческий. К этому времени Византия окончательно потеряла надежду вернуть Рим и западную часть империи. Она становилась все менее эллинской и все более восточной и варварской. Среди императоров все чаще встречались солдафоны, опиравшиеся только на грубую власть и жестокость. Именно таким был Фока, свергший Маврикия после солдатского бунта. Некрасивый внешне, рыжий и коренастый, с наглыми глазами и безобразным шрамом на лице, к тому же пьяница, он вызывал отвращение и ужас даже у привычных ко всему византийцев. Схватив Маврикия, Фока заставил его смотреть, как он убивает одного за другим пятерых его сыновей. По легенде, преданная няня пыталась спасти одного из них, заменив собственным сыном, но Маврикий ей запретил. «А потом окаянный Фока, — пишет хронист, — приказал головы царя и сыновей водрузить на трибунальском поле. И граждане выходили смотреть на них, пока они не загнили».

Вскоре против узурпатора составили заговор, в котором участвовала вдова Маврикия Констанция, но в последний момент заговорщиков выдал предатель. Рассвирепевший Фока отрубил головы не только Констанции, но и трем ее дочерям. Бунтовщиков он любил казнить медленно: сначала выкалывал глаза, потом отрезал язык, потом отрубал руки и ноги и, наконец, сжигал.

Рим, недовольный холодным отношением Маврикия к Западной церкви, с радостью приветствовал Фоку. Римский папа Григорий Великий написал ему восторженное письмо: «Да радуется весь народ империи, глубоко опечаленный до сего дня, твоим великим деяниям! Да радуется каждый свободе, наконец возвращенной под скипетром благочестивого императора!» Персия, наоборот, расценила переворот как личную обиду: убитый Фокой Маврикий был другом персидского царя Хосрова, которого император спас от смерти, когда тот еще царевичем был вынужден бежать из Персии. Хоеров использовал это убийство как удобный повод для вторжения и объявил Византии новую войну, едва не погубившую империю.

В это время снова возник болезненный для Церкви вопрос о войне. Перед лицом опасности Фока, остро нуждавшийся в солдатах, попросил собор епископов объявить мучеником всякого, кто пойдет в армию и будет убит. Кто-то тут же вспомнил 13-е правило Василия Великого, запрещавшее причащаться в течение трех лет всем, кто убивал на войне, за «нечистые руки». С другой стороны, некоторые епископы и священники заявили, что сами участвовали в сражениях и убивали: за это, по их мнению, надо не наказывать, а награждать. Им указали на 43-е правило Василия Великого, по которому таким священникам следовало запретить служение в Церкви. Но многие сочли его излишней и ненужной строгостью, и вопрос так и повис в воздухе.

Жестокость Фоки в конце концов стоила ему трона. Во время праздника, проходившего на ипподроме, люди начали обвинять его в пьянстве. «Опять засовывал свой нос в кувшин! Опять потерял разум!» — кричали из толпы. Фока ответил на это с обычной свирепостью: по его приказу недовольные были живыми зашиты в мешки и брошены в море. Терпение народа лопнуло; вспыхнул бунт, который поддержал полководец Ираклий, и Фока был свергнут. Конец его правления оказался таким же жестоким, как начало. «Ираклий приказал сначала отсечь Фоке руки и ноги, а потом живым резать на куски; тайные члены отсечь и привязать к копьям». В заключение ему отсекли голову и обезображенный труп сожгли на так называемом «бычачьем рынке». Ни о каком христианском погребении бывшего императора не было и речи.

Отправив войска против императора Фоки, шах Хоеров не стал их отзывать и после того, как узнал о его смерти и воцарении Ираклия. Военная кампания шла успешно, и отменять ее не имело смысла. Персы быстро завоевали Антиохию и Александрию, два крупных оплота христианства. В 614 году пал Иерусалим; патриарха Захарию взяли в плен, а великую святыню христиан, Крест Господень, увезли в Персию. Еще через год был захвачен Египет, затем Киренаика и Ливия. В 617 году персы заняли Халкидон — чтобы атаковать столицу Византии, им оставалось переправиться через Босфор. Одновременно с севера наступали авары, которые в 619 году достигли окрестностей Константинополя. Положение было настолько отчаянным, что Ираклий решил оставить город и бежать в Карфаген, откуда он был родом. Однако патриарх Сергий удержал его от этого шага и потребовал дать перед народом клятву, что столица навсегда останется в Константинополе.

Ираклий, собравшись с духом, занялся организацией сопротивления. Нуждаясь в деньгах (казна была совершенно пуста), он занял средства у богатых граждан, переплавил в монеты церковную утварь и откупился от аваров. Затем Ираклий занялся созданием армии и сумел создать боеспособное, дисциплинированное и крепкое духом войско, которое весной следующего года отправилось завоевывать Персию. Император не только возглавлял войска, но и сам сражался в первых рядах бойцов. В решающей битве у города Мосула он лично убил трех персидских военачальников, потерял лошадь и проявил исключительную храбрость. Его мужеством восхищались даже персы. За четыре года Ираклий отвоевал все потерянные территории, освободил Сирию, Палестину и Египет и вернул Крест Господень в Иерусалим. После окончания кампании он с триумфом вернулся в Константинополь, где народ встретил его пением и оливковыми ветвями.

Торжествующий император не знал, что на пороге стоял новый враг, противостоять которому Византия будет уже не в силах. Это были арабы и провозглашенная ими новая религия — ислам.

На протяжении нескольких столетий богословские споры велись вокруг сложных догматических вопросов, смысл которых был понятен только немногим ученым мужам из церковной верхушки. Остальная паства традиционно шла за своими пастырями, принимая то учение, которого придерживался их епископ.

С иконоборством получилось иначе. Почитание икон было древним постановлением, понятным каждому и затрагивавшим всех христиан без исключения. Именно поэтому иконоборческое движение проходило с таким накалом, вызвало столько жарких, подчас кровавых стычек и впоследствии так пристрастно — в сплошных черных красках — толковалось его противниками.

Православные источники рисуют иконоборцев (по-гречески их называли иконокластами, а почитателей икон — иконодулами) как вандалов, грубых варваров, которые уничтожали книги и сжигали школы вместе с учителями. Им приписывали всевозможные ереси, говорили, что, отвергнув иконы, они хотели привлечь на свою сторону мусульман, что какие-то евреи-волхвы взяли с них клятву уничтожить иконы, пообещав взамен долгое царствование.

На самом деле иконоборство началось как раз под знаменем просвещения. Это был как бы ранний, неуклюжий византийский вариант будущего Ренессанса. Лев III Исавр, основатель исаврийской династии и зачинатель иконоборства, искренне думал, что борется с суевериями, предрассудками и мракобесием, опираясь на разум и здравый смысл. Иконоборцы были настроены не только против икон, но и вообще против Церкви, особенно монашества. Они считали монахов темными и отсталыми людьми, «ходячим мраком», «ничего не помнящими». Вместо того чтобы участвовать в жизни государства, работать, учиться, строить, воевать, эти, по их мнению, бездельники запирались в своих кельях, не принося стране никакой пользы. Иконоборцы хотели видеть государство светским и противопоставляли себя Церкви не только идеологически, но и в повседневной жизни. При дворе императоров-иконоборцев считалось хорошим тоном кутить, сквернословить, брить бороду, а люди религиозные, наоборот, вызывали подозрение. Недаром позже этот подход нашел полное понимание у Петра I, которому иконоборцы были очень близки по духу и своим задачам. Русский император считал, что церковники и монахи сильно ослабили византийское государство и сделали его уязвимым для арабов.

Как светское и антицерковное течение, иконоборство было реакцией на слишком тесное слияние Церкви с государством. В VII–VIII веках высшие должности при дворе и даже в армии занимали священники и аскеты. Например, в 695 году на пост министра финансов был назначен затворник авва Феодот, который при сборе податей проявил такую жестокость, что в конце концов был убит разъяренным народом. В 715 году войсками на Родосе командовал диакон Иоанн, убитый собственными солдатами. Священники и епископы нередко участвовали в дворцовых заговорах и переворотах, свергая императоров.

Несмотря на такое слияние (или благодаря ему), государство в лице императоров не испытывало большой почтительности к вере. В 696 году константинопольский патриарх Каллиник был вынужден одобрить снос церкви Богородицы, на месте которой построили здание цирковой партии «голубых». Больше того, император потребовал от него прочитать молитву «на разрушение церкви», и, поскольку такой молитвы не существовало, патриарху пришлось что-то сымпровизировать. Храмы перестали быть убежищем для тех, кто пытался в них укрыться от властей: это древнее право, существовавшее еще в язычестве, грубо попиралось. Церковь вообще перестали уважать. К ней стали относиться как к еще одной политической партии, и часто не самой лучшей.

Наконец, сами иконы вызывали подозрения у многих богословов и епископов. Существовала определенная грань, до которой иконы дозволялись, но после которой становились вредными. Предполагалось, что икона должна быть чисто символической, а не представлять Иисуса, ангелов и тем более Бога Отца в виде каких-то реальных людей с определенными чертами лица, бородой, прической и т. д. Епифаний Кипрский, увидев однажды в храме холст с изображением человека, пришел в ужас, разорвал его на части и дал вместо него кусок чистой ткани. Марсельский епископ Серен, обнаружив, что его паства боготворит иконы, сорвал их со стен и выбросил из храма. В христианстве всегда был риск превращения икон в самостоятельный объект поклонения, то есть фактическое идолопоклонство, что временами и случалось. Иконы брали себе в духовники или крестные отцы, на них, как на престолах, совершали богослужение в домах, хлеб причастия клали на руки святых, изображенных на иконах, и т. д. Некоторые священники доходили до того, что соскабливали с икон краску и смешивали с кровью для причастия.

У иконоборства был еще один — внешнеполитический — аспект. Византию окружали ислам и христианские ереси, враждебно относившиеся к каким бы то ни было изображениям, особенно если речь шла о Божестве. Халиф Иезид II в 723 году приказал уничтожить все человеческие лица и фигуры на зданиях, улицах и площадях. Еретики павликиане, новациане, монтанисты и мессалиане, процветавшие как раз в тех местах, где жил будущий император Лев III Исавр, традиционно отрицали иконы. Монтанизм, одна из первых ересей христианства, еще существовавшая в VIII веке, тоже была настроена иконоборчески, хотя как раз Лев Исавр нанес монтанизму сокрушительный удар, издав указ о насильственном крещении иудеев и монтанистов. Евреи для виду его приняли, а монтанисты собрались в своем главном храме, заперлись и сожгли себя заживо.

Что касается павликиан, то они как две капли воды походили на прочие дуалистические секты, разделявшие мир пополам: на черное и белое, добро и зло, материю и дух, Бога и дьявола. Они возродили старую гностическую идею про демиурга, который сотворил земной мир, и Небесного Отца, спасающего верных от этого мира. Все видимое и внешнее казалось им вредным и ненужным, поэтому они отвергали храмы, иконы, кресты и крестное знамение, а также все церковные церемонии, чины и таинства, посты, монашество и аскетизм. Павликианами они себя называли в честь апостола Павла, поскольку видели свою цель в возвращении к апостольской простоте.

Павликианство получило большую популярность в Армении и Малой Азии, где у них одно время было даже свое государство, успешно воевавшее с Византией и вербовавшее себе новых сторонников. Самым известным из павликиан был их духовный лидер Сергий, человек безупречной моральной чистоты, принципиальный и добросердечный, пользовавшийся уважением даже у своих противников. Подражая апостолу Павлу, он жил трудами своих рук, работая плотником, и на практике показывал те христианские добродетели, которые часто только формально провозглашались в официальной Церкви. На фоне громоздкого византийского православия, почти до неразличимости сросшегося с государством, простой и честный Сергий действительно казался новым апостолом.

Императоры несколько раз устраивали карательные походы против павликиан. В середине IX века во время регентства Феодоры и правления Василия I было уничтожено около ста тысяч сторонников этого вероучения. Несмотря на репрессии, павликиане продолжали существовать до падения Византийской империи и даже после него, распространившись на Запад под именем богомилов, альбигойцев и катаров.

В отличие от павликиан, мессалиане или евхиты («молящиеся», на еврейском и греческом) были чисто монашеской сектой, возникшей еще в IV веке, то есть у самых истоков монашеского движения. Евхиты считали самым главным молитву как единственный способ спасения души, все остальное для них было вторично. По их учению, каждый человек рождался со злым демоном внутри и избавиться от него можно было только постоянной и усердной молитвой. Тогда демон уйдет, а на его место явится Святой Дух, который наполнит благодатью душу и тело человека. После этого человек уже не подвластен злу, ему не нужны ни таинства, ни аскетические подвиги, он просто живет в радостном единстве со Святым Духом. Евхиты проводили время в праздности, питались только милостыней, полагая, что труд отвлекает их от духовной жизни, и устраивали экстатические пляски, воплощавшие их мистическое соединение с Божеством. Они не старались афишировать свою веру и тайно существовали в монастырях под разными именами: энтузиастов, корефов, лампициан, адельфиан, маркионистов и т. д.

Во всех этих ересях, включая монтанистов и павликиан, было много сходного по настроению и взглядам: их оторванность от всего земного, апокалиптичность, крайний аскетизм, отвращение к материи и плоти (в том числе к любым внешним проявлениям религиозности — обрядам, церемониям, иконам, церковной иерархии), склонность к мистицизму и экстазу, нетерпимость, граничащая с фанатизмом, и в то же время подкупающая честность и простота. Люди такого склада существовали во все века, порождаемые ими течения сопровождали христианство как подземная река, то уходя вглубь, то снова пробиваясь на поверхность. Всегда в той или иной мере растворенные в ортодоксальной Церкви, они готовили в ней особую среду, благоприятную для иконоборства.

Все вместе это привело к тому, что у Льва III Исавра и гонителей икон оказалось много сторонников даже среди искренних ревнителей православия. Много было и таких, кто примкнул к иконоборству только потому, что оно шло от императоров.

Если бы Лев Исавр не пришел к власти, возможно, Византийская империя перестала существовать на 700 лет раньше. В 717 году, когда он взошел на престол, арабы собрали огромную армию и флот и осадили Константинополь с суши и с моря. Окажись на месте Льва менее храбрый и менее умелый полководец, дело почти наверняка кончилось бы взятием столицы. Но воинское мастерство Льва вместе с «греческим огнем» и необычайно холодной зимой заставило арабов позорно отступить после годовой осады, потеряв три четверти солдат и практически весь флот. Из двух с половиной тысяч кораблей домой вернулось всего пять.

Поражение было настолько страшным, что арабы долго не могли прийти в себя и только через двадцать лет предприняли новую попытку захватить империю. В 740 году состоялась решающая битва при Акронионе (в Малой Азии), где Лев III и его сын Константин Копроним наголову разбили арабские войска. После двух этих побед в Дамаске начались смуты, династия Омейядов пала, и нашествие арабов захлебнулось.

Сокрушив внешнего врага, Лев укрепил государство и изнутри. Путем умелых реформ он справился с охватившим страну кризисом и создал новую административную, экономическую и судебную систему, которая успешно функционировала на протяжении нескольких столетий. Лев был инициатором и составителем нового правового кодекса, так называемой «Эклоги» — сокращенного извлечения законов с внесенными в них исправлениями «в духе большего человеколюбия». Предварявший ее текст можно считать образцом гуманизма и государственной мудрости, особенно если учесть, что он был написан в VIII веке, когда на западе Европе царило еще глухое Средневековье. «Тех, кто поставлен исполнять законы, мы убеждаем воздерживаться от всех человеческих страстей, но от здравого смысла выносить решения. Не презирать нищего, не оставлять без обличения сильного, содеявшего неправду, чтобы не наружно и не на словах превозносить справедливость, а на деле предпочитать беззаконие и лихоимство, но напротив, когда в тяжбе участвуют две стороны — чтобы обе были поставлены в равные одна к другой отношения и чтобы столько именно было отнято у обидевшего, насколько окажется пострадавшим обиженный. Всячески желая положить конец мздоимству в суде, мы решили давать жалованье из нашего казначейства славнейшему квестору и всем служащим по судебным делам, дабы они ничего не брали с лица, у них судимого». Такие слова прозвучали бы вполне уместно и в наше время.

Но в церковной истории Лев III остался как одни из самых гнусных императоров, рядом с которым можно поставить разве что Диоклетиана. Он назывался Церковью «зловредным зверем», «христоборцем», «мучителем» и «демонским слугой». Исаврия, горная область в Малой Азии, откуда происходил его род, всегда считалась дикой и была известна своими разбойниками. Там издавна существовали иконоборческие секты, поэтому отрицание икон было для Льва вполне понятно. Похожих взглядов в то время придерживались и многие православные епископы. Даже эфесский митрополит Фома и помощник патриарха Германа Анастасий выступали против поклонения «рукотворным вещам». Понемногу и Лев пришел к выводу, что борьба с иконами — его священный долг.

В 726 году в Средиземном море произошло извержение вулкана, напугавшее византийцев своей силой, и Лев Исавр использовал это как повод, заявив, что народ прогневал Бога своим иконопочитанием. Он издал указ, предписывавший убрать иконы из церквей, и для примера послал чиновника Ювина убрать скульптурный образ Христа Поручителя с Халкопратийских врат в Константинополе (по легенде, его воздвиг один византийский купец, которого Иисус избавил от крупного долга, лично явившись его поручителем). Сразу же произошло первое столкновение с иконопочитателями. Собравшиеся на площади женщины просили Ювина не трогать образ, но тот, не слушая их, поднялся по лестнице и начал рубить фигуру Христа топором. Тогда разгневанные женщины опрокинули лестницу, схватили прутья и засекли Ювина до смерти. Вместе с ним погибло и несколько солдат. Император приказал схватить бунтовщиц и казнил девять человек, а на воротах вместо изображения Христа поставил простой крест с надписью: «Не терпя, чтобы Христос изображался в безгласном и бездыханном образе из землевидного материала, запрещенного в Писании, Лев с сыном юным Константином начертывает на вратах трисолнечный образ Креста — похвалу верных».

После указа Льва в провинции начались волнения. В Греции власть захватил узурпатор Косма, но был разбит преданными Льву войсками. В Италии, все еще политически зависевшей от Византии, Лев попытался устранить строптивого папу Григория II и поставить на его место другого, лояльного императору, но эта попытка провалилась. Против его преемника Григория III, проводившего ту же политику иконопочитания, Лев послал сильный флот, но тот погиб в море, разбросанный бурей.

Другим влиятельным защитником икон был богослов Иоанн Дамаскин. Он жил в Дамаске и служил при дворе халифа. Лев не мог добраться до него сам, но его люди подбросили письмо халифу, из которого следовало, что Иоанн готовился ему изменить. По легенде, разгневанный халиф отрубил руку Дамаскину, но тот помолился перед иконой Богоматери, и рука отросла.

Лев попытался заручиться хотя бы поддержкой константинопольского патриарха Германа. Тот сопротивлялся, сколько мог, а когда давление стало слишком сильным, отказался от сана патриарха. Его место занял Анастасий, согласившийся бороться с иконами. Узнав об этом, Герман пророчески бросил Анастасию: «Не спеши, еще успеешь попасть на ипподром». Ипподром в Константинополе часто бывал местом казни, где кончали свою жизнь неудачливые узурпаторы и государственные преступники.

Лев III Исавр вскоре умер. Его преемник Константин Ко-проним — по-гречески «Дерьмовый», буквально: «соименный дерьму»; это прозвище ему, разумеется, дали религиозные противники — в первое время был слишком занят военными и государственными делами, чтобы обращать внимание на Церковь. В самом начале правления престол у него отобрал зять Артавазд, который был иконопочитателем, и поэтому народ с радостью его поддержал. Константин бежал из города и был предан анафеме, патриарх Анастасий объявил его еретиком и поклялся, что сам слышал, как император называл Христа обычным человеком, а Богородицу — обычной женщиной. Происходило это будто бы так: Константин взял в руки кошелек, набитый золотом, и спросил, дорого ли он стоит. Когда ему ответили «дорого», он высыпал золото из кошелька и спросил, сколько тот стоит теперь. Ему ответили — ничего. «Вот так и Мария, — заявил царь, — пока имела в Себе Христа, была достойна чести. А как только родила Христа, ничем уже не отличается об обычных женщин».

Разошелся слух, что Константин Копроним умер. Однако его противники поторопились: Константин собрал войско и взял Константинополь. Артавазду выкололи глаза, а Анастасия с позором голым провезли по городу на осле и высекли, но оставили на кафедре.

Вернувшись к власти, Копроним вспомнил об иконоборстве только через двенадцать лет, когда умер патриарх Анастасий. Он созвал «вселенский» собор, на котором присутствовало 338 епископов, но не было глав высших церковных кафедр — Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима. На соборе избрали нового константинопольского патриарха, тоже Константина, и предали анафеме сторонников иконопо-читания, в том числе покойного патриарха Германа и Иоанна Дамаскина. Участники собора назвали императора тринадцатым апостолом и провозгласили: «Днесь спасение миру бысть, ибо ты, царь, искупил нас от идолов».

В оросе, итоговом документе собора, говорилось, что дьявол под видом исповедания христианского учения незаметно ввел идолослужение, то есть почитание икон. Но отцы собора рассмотрели вопрос о чествовании икон и решили, что иконы противоречат догмату о Лице Богочеловека Иисуса и поэтому отрицают решения всех шести соборов. Почему иконы противоречат догмату о Лице Иисуса? Потому что икона изображает Христа, но не может изобразить Его божественную сущность и показывает только человеческую, тем самым отрывая ее от Бога. Икона изображает Христа как человека, а не как Богочеловека.

Наконец, продолжал орос, нигде и никем не было сказано, что нужно чествовать иконы. Ни Христос, ни апостолы, ни соборы, ни отцы Церкви не говорили о почитании икон. Истинная икона Христа — это причастие, в котором хлеб и вино претворяются в Его плоть и кровь. А раз не нужны иконы вообще, то не нужны и иконы Богоматери и святых. К тому же изображение Богоматери и святых с помощью живописи, «низменного эллинского искусства», оскорбительно для святых и недостойно христиан.

В оросе приводились цитаты из Писания, которые можно было использовать против почитания икон. В заключение говорилось: «Всякая икона, сделанная из какого угодно вещества, а равно и писанная красками при помощи нечестивого искусства живописцев, должна быть извергаема из христианских церквей. Она чужда им и заслуживает презрения». Тем, кто станет делать иконы, вешать их в церквях и домах или просто скрывать, объявлялась анафема. Разрешалось сохранить лишь церковные предметы с такими изображениями — при условии, что они нужны для службы. Завершался документ традиционным запрещением «сочинять новую веру».

Созванный Копронимом собор состоялся в 754 году и какое-то время считался Седьмым Вселенским. После этого император перешел к практическим шагам. Он потребовал от всех сограждан принести клятву, что они не будут поклоняться иконам. Клятву произносили на Евангелиях, кресте и евхаристических дарах.

Храмы начали очищать от икон. Вместо изображений со сценами из евангельских и ветхозаветных историй стены расписывали птицами и цветами. По отзывам современников, церкви стали похожи на «зеленную лавку и птичью выставку». Кроме цветочков, изображали охоту, театральные сцены, любимые басилевсом конские состязания. Из книг вырезали листы с иллюстрациями и заставками, иногда их просто сжигали целиком. В то же время иконоборцы не стремились последовательно уничтожать все иконы во всех церквях. Вопреки собственным взглядам они оставили мозаичные иконы не где-нибудь, а в главном храме Константинополя — церкви Св. Софии.

Борьба с иконами затрагивала и почитание мощей святых. Иконоборцы выступили против этого и уничтожили некоторые из мощей. Так, мощи мученицы Евфимии по приказу императора Константина бросили в море, а храм, где они хранились (тот самый, в котором проходил Халкидонский собор), превратили в военный арсенал.

Запад к этому времени окончательно отделился от Византии и жил своей жизнью, никак не связанной с константинопольскими смутами. В конце VII века здесь произошли важные перемены. Центр светской власти переместился на север Европы, где наконец появился человек, который смог объединить разрозненные германские княжества и создать крупное государство, претендовавшее на роль преемника Западной Римской империи. Это был король франков Карл Великий.

Германское племя франков уже в V веке обосновалось в Галлии, которая в то время делилась на несколько крупных частей: Нейстрию (северо-запад с Парижем), Австразию (северо-восток), Аквитанию (юго-запад) и Бургундию (юго-восток). Франки постепенно укрепляли и расширяли свою власть на этой территории, уничтожая последние остатки римских владений и подчиняя себе другие варварские племена. Их вождь король Хлодвиг по очереди разгромил римского наместника Сиагрия, алеманнов, бургундов и вестготов. Поскольку франки, в отличие от других германских племен, были православными, византийский император Анастасий I счел возможным дать Хлодвигу звание римского консула.

Франкское королевство достигло могущества благодаря нескольким выдающимся правителям, следовавшим один за другим. Один из преемников Хлодвига, Карл по прозвищу Мартелл (Молот), в союзе с аквитанским королем Эдом Великим разбил при Пуатье армию арабов, которые уже захватили Испанию и Аквитанию и вторглись в Галлию (732 год). Эта кровопролитная битва длилась два дня, во время которых арабская конница раз за разом атаковала пехоту Карла, выстроившуюся в каре. «Северяне, — писала арабская хроника, — стояли неподвижно, как стена, держась друг за друга, подобно леднику в северных горах». Арабов погубила жадность: услышав, что франки проникли в лагерь, где хранилась их добыча, они повернули вспять и бросились спасать награбленное добро. Спустя пять лет Карл вместе с братом Хильдебрандом нанес поражение арабам близ Нарбонны. Если бы не сильное государство франков и одержанные ими победы над мусульманами, нашествие арабов могло бы захватить всю Европу.

Но Западная церковь сохранила о Мартелле неблагоприятные воспоминания. Не имея чем наградить свою армию, Карл конфисковывал церковные земли и раздавал ее солдатам. Он смещал епископов и ставил на кафедры своих людей из мирян, не обращая никакого внимания на церковные правила. Для него существовало только одно право — право сильного.

Сын Карла Мартелла Пипин Короткий воевал ради укрепления своей власти в королевстве со всеми соседями подряд: аквитанцами, баварцами, алеманнами, саксами и даже со сводным братом Грифоном. При Пипине началось обращение в христианство саксов. Папа Стефан III отправился к нему за помощью против лангобардов. Король почтительно встретил папу далеко от города, встал перед ним на колени и всю обратную дорогу вел под уздцы его коня, как простой конюх. Взяв с Пипина обещание вступить в войну с лангобардами, Стефан короновал и помазал его как короля франков. Его сыновей Карла и Карломана он объявил законными наследниками и под страхом отлучения запретил избирать королем любого, кто не принадлежал роду Каролингов. Пипин взамен поклялся, что он и его преемники будут всегда защищать интересы Церкви. Он действительно оказал большую услугу духовенству, первым введя обязательную десятину: каждый житель страны должен был платить Церкви десятую часть своих доходов.

В 754 году Пипин уничтожил в Альпах практически всю армию лангобардского короля Айстульфа, но после подписания мира побежденный Айстульф нарушил все договоры и вместо того, чтобы вернуть папе отнятые у него города, собрал новое войско и осадил Рим. Пипину пришлось снова вмешаться и принудить короля лангобардов выполнить прежние обещания. На юге Пипин выгнал арабов со всех франкских земель вплоть до Пиренейских гор и после долгой и опустошительной войны захватил Аквитанию, присоединив ее к своему королевству.

Необычна судьба брата Пипина, Карломана: после многочисленных войн он оставил армию и политику и взялся за церковные дела. А дела эти были очень плохи: Церковь находилась в зависимости от светской власти, не имела единой иерархии и жила полусветской жизнью. Нравственный авторитет клира был крайне невысок, священники и епископы носили оружие, участвовали в войнах, охотились и вели себя так же, как миряне. Карломан вместе с епископом Майнца Бонифацием провел реформу Церкви, созвав для этого в 743 году так называемый Германский собор. Собор возродил строгую церковную иерархию, постановив, что в каждом городе должен быть епископ, а в каждой провинции — митрополит, и обязал Церковь ежегодно проводить соборы, чтобы следить за нравственностью и дисциплиной духовенства. Бонифаций стал легатом римского папы, что еще больше укрепило авторитет Рима. Церкви возвратили отобранное имущество и возместили ущерб, нанесенный Карлом Мартеллом. Затем Карломан отправился в Рим к папе Захарию и после беседы с ним построил в Риме монастырь, а сам, оставив корону и светскую власть, постригся в монахи в бенедиктинском монастыре Монтекассино.

Римская церковь всегда считалась одной из самых авторитетных. Древность происхождения, основание двумя величайшими апостолами, Петром и Павлом, положение в «центре мира» и почти неизменная приверженность православию делали ее безусловным столпом веры, на который с уважением смотрел весь христианский мир. Восточная церковь признавала Римский престол как «первый среди равных» и охотно апеллировала к нему в религиозных спорах, если точка зрения пап совпадала с ее собственной. Вопросы начинали возникать только в тех случаях, когда римские епископы притязали на абсолютное господство и требовали себе исключительные права.

После возвышения Константинополя и нашествия варваров центр политической силы переместился из Рима на восток империи, к византийским басилевсам. И как раз в это время в Риме начала активно развиваться теория об особом положении римской кафедры и ее изначальном превосходстве над всеми остальными. В начале V века папа Иннокентий I написал антиохийскому епископу Александру, что Римская церковь имеет особое преимущество, потому что ее епископы — преемники апостола Петра. Апостольское преемство от Петра ставило римских епископов выше остальных, потому что и сам Петр, по учению Римской церкви, был выше других апостолов. В Риме его называли princeps apostolorum, то есть «первый среди апостолов».

Мнение о первенстве Петра было основано прежде всего на словах Иисуса: «Ты — Петр, и на сем камне создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16, 13–19). Место это толковалось богословами по-разному, и не всегда в пользу папства. Ориген писал, что никакого главенства среди апостолов не было и быть не могло: под камнем (Петром) подразумевается каждый, кто исповедует Христа. Камень — духовная вера, и на ней создается Церковь. «Если Петру сказано, что врата адовы не одолеют его, то разве других одолеют? Если одному Петру даны ключи царства небесного, то никто из блаженных не получит их? Сказанное Петру сказано всякому, а, следовательно, Петр есть лишь имя для всякого ученика и всякому ученику даны ключи царства небесного». Августин относился к этому тексту двойственно, говоря, что одни считают «камнем» Петра, а другие — самого Христа. Златоуст писал, что «камень» надо относить к христианской вере, а не к Петру: «Когда Петр назвал Его Сыном Божиим, тогда Христос, чтобы показать, что Он также есть Сын Божий, как Петр сын Ионин, то есть одной сущности с родившим, присовокупил: и Аз тебе глаголю: ты еси Петр, и на сем камени — то есть на вероисповедании — созижду Церковь мою».

Восточная церковь в принципе не соглашалась с тем, что Петр выше и главней других апостолов. Она напоминала, что сам Петр никогда не говорил о своей исключительности и не притязал на власть в Церкви. Нигде в Писании он не заявляет: повинуйтесь мне, потому что я первый среди апостолов. Вопрос о первенстве вообще встречается в Новом Завете один раз и решается Иисусом однозначно: «Пусть тот, кто хочет быть у вас главным, будет вам слугой, а кто хочет быть среди вас первым, пусть будет вашим рабом» (Мф. 20, 26–27). Поэтому в Деяниях все апостолы равны — все они ученики Христа и делают одно дело.

Но критика папской доктрины не ограничивалась вопросом о первенстве Петра. Даже если допустить, что Петр занимал исключительное положение среди апостолов, относится ли то же самое к его преемникам? Тертуллиан считал, что нет: особая власть была дана только лично самому Петру и не передается другим. А если первенство было дано и Петру, и его преемникам — почему именно Рим должен считаться тем городом, которому принадлежит преемство от апостола Петра? Петр основал церковь не только в Риме, но и в других городах, например в Антиохии. Почему же он римский епископ, а не антиохийский? (В Риме на это отвечали, что Антиохийскую церковь Петр основал как бы по пути, а римскую — незадолго до кончины, как венец своего христианского подвига.) И как все-таки быть с апостолом Павлом? Кто на самом деле основал Римскую церковь — Петр, Павел или оба?

Для римских пап всех этих сомнений не существовало. Они решительно говорили о себе как о преемниках Петра и «главе и вершине епископства». Окончательно это учение сформулировал в V веке папа Лев Великий. Петр — князь апостолов, превосходящий всех других по власти и авторитету. Он находится в особом, нераздельном единстве со Христом и является посредником между Ним и Церковью. Благодать от Господа дается всем епископам через Петра и его преемников — римских пап. Тот, кто не признает его первенства, ставит себя вне Церкви и благодати, то есть перестает быть христианином.

Папы подтверждали свои тезисы цитатами из Писания. Например, в томосе папы Льва I Великого приводился ответ Петра на вопрос Иисуса, кем почитают его люди: «Всех апостолов Господь спрашивает, что думают о нем люди, и лишь до тех пор они отвечают все вместе, пока передают колеблющиеся мнения человеческого неведения. Но лишь только спрашивается, что думают сами ученики, является первым в исповедании Господа тот, кто был первым в апостольском достоинстве. И когда он сказал: «Ты — Христос, Сын Бога живого», — отвечал ему Иисус: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, — потому блажен, что Отец Мой научил тебя, что Я — единородный Сын Его. И как Отец Мой открыл тебе божество Мое, так и Я исповедую тебе твое превосходство»... В награду за веру Господь предоставил блаженнейшему ап. Петру первенство апостольского достоинства, на этом крепком основании, на твердости Петровой, устрояя вселенскую Церковь».

Другой аргумент Льва — Иисус заботился обо всех, но особо говорил, что будет молиться за Петра: «Но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих» (Лк. 22, 31–32). Это указывает на особую связь Петра с Иисусом. В конце концов Лев делал вывод: «Он есть князь всей Церкви, и ему принадлежит попечение всех пастырей о вверенных ему овцах, так что, хотя в народе Божием есть много священников и много пастырей, но в собственном смысле всеми управляет Петр, равно как и Христос в преимущественном смысле управляет ими».

В Риме считали, что Петр и после смерти осуществляет власть через своих преемников, невидимо присутствуя среди них и помогая им. Поэтому римские папы не могут ошибаться и не могут быть судимы — это высший авторитет, который не подлежит суду. Римский диакон Эннодий писал: «Кто может сомневаться в святости того мужа, который стоит на высоте такого сана? Да если бы ему и недоставало добрых дел личных, их восполняют заслуги его предшественника (то есть апостола Петра)». Император Валентиниан III, находившийся под влиянием папы Льва, подкреплял эти тезисы как светский государь: «Епископа, вызванного на суд в Рим, должна принудить явиться гражданская власть. Ибо только тогда возможен повсюду мир церковный, когда вся вселенная будет признавать своего правителя. И разве есть что-нибудь в делах церковных, превышающее авторитет такого первосвященника?»

После Льва эти воззрения все больше укреплялись на Западе. Когда в 502 году Теодорих Великий разбирал спор между Симмахом и Лаврентием, каждый из которых считал себя папой, он предложил решить это дело собору епископов. Но епископы сочли невозможным судить того, кого считали выше себя, и отказались решать дело, предоставив его «суду Божьему».

Восточная и Западная церкви долго считались единым целым, хотя не были такими на деле. К IV веку Западная церковь перешла с греческого на латынь, а к IX веку полностью перестала зависеть от восточных императоров. На протяжении нескольких столетий у нее были другой язык, другая жизнь, другие проблемы, другая политика. Отношение Церквей друг к другу тоже было разным. Запад все это время поневоле интересовался тем, что происходит на Востоке, потому что сам был разрушен варварами, а Византия оставалась сильной державой, от которой часто напрямую зависел Рим. Там сосредоточилась вся культура, в том числе и богословие. Еще важней было то, что римская кафедра с самого начала претендовала на первенство в Церкви и старалась влиять на всю полноту церковной жизни. Ее не смущало, что Римская церковь порой имела довольно смутное представление о том, что происходило на Востоке. Рим хотел вмешиваться во все, но очень часто не понимал, во что вмешивается.

Восток, в отличие от Рима, был самодостаточен, он безразлично относился к Западу и не интересовался его жизнью. Его волновали только свои интриги, споры и императорский двор. Рим был окраиной империи, о которой вспоминали в тех случаях, когда для решения внутренних споров требовалась внешняя поддержка. К тому, что Западная церковь стремилась властвовать над Восточной, Византия относилась равнодушно. На Востоке считали идею папства несерьезной. В конце концов каждый крупный епископ возвышал свою кафедру и настаивал на своей древности, авторитете и особых правах. Это и на Востоке было делом обыкновенным. Поэтому на претензии пап здесь обращали мало внимания. Когда надо было привлечь Рим на свою сторону, ему подыгрывали и восхваляли его величие в самых красочных выражениях, но, когда надобность в этом пропадала, равнодушно от него отворачивались и забывали до следующего раза.

Первые трения и разногласия между западной и восточной ветвями Церкви появились очень рано. Рим вступал в споры «с позиции силы» еще в начале христианства. Обращение Климента с увещеванием к Коринфской церкви в конце I века несло печать нравоучительной авторитарности: папа писал как «власть имеющий», как тот, кого следует слушать. Сто лет спустя папа Виктор попытался отчитать восточные церкви за неправильное празднование Пасхи, но получил отпор от эфесского епископа Поликарпа.

Еще через полвека отношения омрачила ссора межу папой Стефаном и Киприаном Карфагенским. Киприан сначала полностью поддерживал Рим: «Один есть Бог и один Христос и Церковь одна; и кафедра, основанная, по слову Господа, на камне, тоже одна». Но этого мнения он держался только до тех пор, пока не произошла стычка с папой по вопросу о перекрещивании еретиков, на чем настаивала Карфагенская церковь и что полностью отвергала Римская. Недовольный Киприан стал утверждать, что Стефан не имеет права считать себя «епископом епископов»: «Петр, которого первого избрал Господь и на котором основал Свою Церковь, ничего нагло не присваивал себе и не говорил с высокомерием, что ему, как первоизбранному, должны повиноваться новички и последующие».

В IV веке произошла крупная размолвка Запада и Востока по делу Афанасия Великого. Преследуемый властями, он бежал из Александрии в Рим и предупредил папу Юлия, чтобы тот не признавал нового александрийского епископа, захватившего власть с помощью военной силы. Когда Юлий потребовал у восточных иерархов объяснений, они ответили, что тот не должен вмешиваться в дела Восточной церкви, так же как Восточная не вмешивается вдела Западной. Епископ Рима ничем не лучше всех других; и вообще, христианское учение пришло с Востока на Запад, а не наоборот. Пожалуй, это был единственный ясный и твердый ответ Востока на притязания папства, который больше потом уже никогда не повторялся. Дело Афанасия решилось без вмешательства папы, и спор затих.

Во время арианской смуты Рим повысил свой авторитет тем, что оказался единственной крупной кафедрой, не замешанной в этой ереси. Он всегда стойко держался православной позиции. Поэтому восточные отцы часто обращались к его авторитету в борьбе с арианством. Однако Рим сильно разочаровал восточных епископов, когда, не разобравшись в тонкостях богословия, встал на сторону еретика Павлина, а не православного Мелетия. Это был первый разрыв, когда прекратилось общение между Восточной и Западной церквями. Он длился 55 лет, с 343 по 398 год, когда отношения были восстановлены усилиями Иоанна Златоуста.

Дальше отношения церквей строились по тому же образцу. Попытки вмешательства Рима в дела Восточной церкви встречали там отпор, но сама Восточная церковь бросалась за помощью к папе, когда ей приходилось трудно.

Когда папские легаты прямо объявляли о претензиях Рима, восточные отцы делали вид, что их не понимают, деликатно замалчивали бестактные замечания или пропускали их мимо ушей, как в хорошем обществе стараются не замечать грубых и неловких выходок невоспитанных людей. Так, во время спора Кирилла Александрийского с Несторием легаты ясно заявили, что прибыли не разбираться, а судить от лица преемников апостола Петра, который есть «князь и глава апостолов, столп веры и основание Церкви». Кирилл на это ничего не возразил и сделал вид, что принимает их как представителей Западной церкви вообще, а не римского папы.

Лев Великий, яркий идеолог папизма, четко определивший его основные принципы, в отношениях с Востоком вел себя очень осторожно. Он обжегся на этой проблеме еще в начале своего правления, когда Евтихий, низложенный Флавианом Константинопольским за ересь, обратился к нему за помощью и он, не разобравшись, взял его под свою защиту. Флавиану пришлось разъяснить папе, что Евтихий — еретик, осужденный собором.

Лев не присутствовал на Халкидонском соборе, сославшись на то, что это «не согласно с установившимися обычаями». Действительно, ни на одном из вселенских соборов не было пап — они присылали вместо себя легатов. Это создавало для римского епископа особый статус: он не был на соборе одним из патриархов, равным среди равных, а представлял себя легатами, как бы возвышая себя над остальными патриархами. Выглядело это так же, как если бы сейчас президент страны не считал бы возможным приезжать на встречу министров иностранных дел, поскольку они ниже его ранга, а посылал бы своих министров. Восточные отцы словно не замечали, к чему это ведет: их волновали только интересы текущего момента. Папы, наоборот, настойчиво и последовательно проводили свою линию.

На Халкидонском соборе Льва превозносили до небес. В нем, авторе томоса, где был твердо отчеканен догмат о двух природах во Христе, видели оплот православия. Даже Евтихий на соборе был официально осужден не за ересь, а за то, что посмел анафемствовать папу Льва. В документах, зачитанных на соборе, обращались прежде всего к папе и потом уже к участникам собора. Там были и такие фразы: «Ты в лице своих наместников управлял нами с благосклонностью, как глава членами». Томос Льва был безоговорочно принят и утвержден собором. Осуждение Диоскора вообще составили в такой форме, о какой только могли мечтать будущие католики: «Святейший и блаженнейший архиепископ великого и древнего Рима Лев, через нас и через сей святый собор, в единении с блаженным апостолом Петром, который есть краеугольный камень Кафолической Церкви и основание православной веры, лишает Диоскора его епископства и всего священного достоинства». Написано словно под диктовку римских легатов.

Казалось бы, папа мог торжествовать: еще немного, и власть Рима на Востоке станет явной и общепризнанной. И вдруг на том же соборе зачитали 28-е правило, которое гласило, что константинопольский патриарх имеет равные права с римским.

Возмущенные легаты выразили свой протест и демонстративно покинули заседание. Но 28-е правило было принято без них. Тогда они попытались его опротестовать, заявив, что претензии Константинополя незаконны. В доказательство они прочитали 6-е правило Никейского собора «Да хранятся древние обычаи», где в конце была сделана прибавка: «Римская церковь всегда имела первенство». Когда подняли архивы, выяснилось, что в оригинальных правилах такой прибавки нет. Вопрос на этом закрыли.

Однако собор ни слова не сказал о том, что папа Лев поступает неправильно и что его требования не обоснованы. Все было подано так, будто бы легаты сами ложно поняли папу, который вовсе не хотел, чтобы его считали главой всей Церкви. Наоборот, отцы собора выразили уверенность, что папа будет рад возвышению Константинополя, потому что Константинополь — это второй Рим, а почет второму Риму возвышает и первый.

Разумеется, Лев Великий наотрез отказался принимать правило, уравнивавшее его в правах с константинопольским патриархом. Он писал резкие письма императору, императрице и патриарху Анатолию, возмущаясь гордыней и честолюбием константинопольского епископа, который превозносит сам себя, нарушая церковный мир. Восточная церковь отвечала в своем обычном стиле, демонстрируя уступчивость и уклончивость, которые Запад принимал за слабость. Патриарх Анатолий писал в униженном тоне, как слуга господину, оправдываясь и стараясь умилостивить разгневанного владыку. Никаких возражений о том, что Лев вообще не имеет права претендовать на верховное положение в Церкви, высказано не было. Примерно в том же духе отвечал и император. Однако 28-е правило осталось в силе. Недовольный Лев пытался замолчать решения собора, но император Маркиан потребовал, чтобы он прямо высказал свое к ним отношение, и Льву пришлось одобрить Халкидонский собор, включая 28-е правило. Лев постарался придать этому такой вид, что он милостиво одобрил просьбу Константинополя о предоставлении ему дополнительных прав.

Второй раскол, длившийся 35 лет, получил название «схизмы Акакия». Константинопольский епископ Акакий сочувствовал монофизитам, но сохранял видимость своего православия. Он не поддерживал общения с антиохийским патриархом Петром Гнафевсом, ярым монофизитом, но общался с умеренным монофизитом Петром Монгом, александрийским папой. Именно общение с Петром Монгом и признание его епископом Александрии скомпрометировали Акакия в глазах Рима. Главным критерием православия тогда было отношение к энотикону императора Зенона. Энотикон означал фактический откат от решений Халкидонского собора, и те, кто его поддерживал, могли с полным основанием считаться монофизитами. Петр Монг энотикон поддерживал, а Акакий признавал его епископом: для Рима это было достаточно, чтобы обвинить Акакия в ереси и отлучить от Церкви. Папа Феликс II написал: «Знай, что по суду Св. Духа и апостольского авторитета ты никогда не будешь изъят из уст анафемы» (484 год). Так возник новый разрыв отношений между Римом и Константинополем. Он не был ликвидирован и после смерти Акакия, хотя его преемники Македоний и Евфимий были чистыми православными и боролись с монофизитами. В Риме считали, что преемник еретика, если он публично от него не открестился (чего в отношении Акакия сделано не было), — еретик.

После прихода к власти императора Юстина монофизитство на Востоке было побеждено или, скорей, отдалилось: монофизитские провинции попросту отпали от Восточной империи и перестали быть ее частью. В 519 году послы папы Гормизды торжественно прибыли в Рим, чтобы принять покаяние Константинопольской церкви и восстановить в ней православие. Патриарх Константинопольский подписал привезенную ими унизительную грамоту, в которой среди прочего говорилось: «Нельзя пренебрегать словом Господа нашего Иисуса Христа, говорящего: ты еси Петр, и на сем камне созижду Церковь мою (Мф. 16, 18). Эти слова подтверждаются совершением событий: потому что апостольский престол (то есть Рим) всегда хранит кафолическую веру ненарушимою. Итак мы, желая не отпадать от сей веры и во всем следуя установлениям отцов, анафематствуем все ереси». По требованию послов из диптихов вычеркнули не только Акакия, но и Македония с Евфими-ем. Впрочем, потом последние двое были потихоньку «восстановлены в правах» и даже причислены к лику святых.

Следующее столкновение произошло между константинопольским патриархом Иоанном Постником и папой Пелагием II. Пелагий возмутился, что константинопольский патриарх в некоторых документах именуется «вселенским». То же самое разгневало преемника Пелагия папу Григория Великого. Он решил, что это проявление гордыни, честолюбия и превозношения. Если один епископ вселенский, то все остальные, значит, не вселенские, поскольку вселенная одна.

Григорий велел прекратить общение с Иоанном Постником своему представителю в Константинополе и разослал возмущенные письма императору, императрице и трем главным патриархам — самому Иоанну Постнику, Евлогию Александрийскому и Анастасию Антиохийскому. Ему ответили в том духе, что ни к чему поднимать шум из-за пустяков: титул «вселенский» — просто знак уважения, самого Григория они тоже называют и готовы называть вселенским. Григорий настаивал, что все епископы равны и титул «вселенский» должен быть упразднен. Только при преемнике Иоанна Кириаке Константинопольской церкви удалось частично примириться с Римской: схизма продлилась пятнадцать лет.

Но споры из-за слова «вселенский» продолжались и дальше. Оно задевало римских епископов за живое. Папа Адриан I в 785 году писал императрице Ирине, что, если константинопольский патриарх именуется вселенским, значит, он ставит себя выше всех епископов, в том числе — что совсем уж недопустимо — выше римского папы. Вывод: кто называет себя вселенским, тот чужд православной веры.

Папа Николай I в IX веке заявил, что существуют только три настоящих патриарха: Римский, Александрийский и Антиохийский, а другие два, Константинопольский и Иерусалимский, всего лишь почетные звания. Ведь константинопольская кафедра не была основана никем из апостолов и даже не упоминалась на Никейском соборе, поскольку в то время Константинополь едва успел появиться на свет (в 330 году).

Еще один мощный удар по единству Церкви нанесло иконоборческое движение в Византии. Иконоборство Льва Исав-ра и его преемников отталкивало православный Запад и увеличивало разрыв между ним и Восточной церковью. Прежние ошибки повторялись заново: как только императоры начинали грубо и насильственно вмешиваться в религиозные вопросы, это приводило к новым расколам и наносило ущерб государству. Лев Исавр и его сын Константин Копроним фактически собственными руками оторвали от себя Рим. Отказавшись защитить Италию от лангобардов, они заставили пап обратиться за помощью к франкам, которые стали новыми светскими покровителями Римской церкви, заменив Византию.

Еще больше римлян раздражало то, что Лев Исавр своей властью отобрал у Рима традиционно принадлежавшие ей епархии на Балканах и юге Италии и передал Константинополю. Этим он заложил в отношениях Запада и Востока бомбу замедленного действия, которая взорвалась при патриархе Фотии.

В церковном разрыве, произошедшем в XI веке, хорошо видна вина как Запада, так и Востока. На протяжении многих столетий Восточная церковь потворствовала Риму своим бездействием, попустительством и близорукостью. Полностью уйдя в собственные догматические споры, в Константинополе словно не замечали, что происходит на Западе. Церковная жизнь латинян не входила в сферу интересов византийцев, они в нее не вмешивались, ничего о ней не знали и не хотели знать. Во время пелагианских споров сторонники Пелагия пытались заручиться поддержкой Востока против папы, но не встретили сочувствия. Церкви Галлии и Африки долго боролись с папством, но ни разу не получили поддержки со стороны Востока. Западные христиане привыкли считать, что все вопросы решаются только в Риме, а ромеи остаются в стороне. Своим безразличием Восточная церковь укрепляла папскую власть.

Рим, наоборот, активно вмешивался в восточные споры и шаг за шагом завоевывал свои права. Претензии пап обнаружились очень рано, но в Византии на них не обращали внимания. Рим неоднократно ясно и четко говорил, что претендует на высшую власть в Церкви, но не только не получал твердого отпора, но даже не видел серьезной реакции на свои претензии: все тонуло в каком-то болоте. Пока папы настойчиво и упорно проталкивали свою мысль, на Востоке извинялись, заискивали и уклонялись. В папском Риме молчание Востока воспринималось как знак согласия. Когда Восточная церковь наконец опомнилась, было уже поздно: Запад стал единым целым, а авторитет пап — вековой традицией. До разделения Церквей остался один шаг.

Расколу способствовали и внешние условия, сложившиеся в Церкви. Рим объединил практически всю Западную империю. Это была огромная территория, замкнутая на собственных интересах. Там проходили свои соборы, решались местные вопросы. Восточная церковь была раздроблена на несколько патриархий, и Константинополь постепенно терял над ними контроль, не только из-за церковных, но и политических причин. Завоевание Египта и Сирии арабами, нашествие турок, несторианские и монофизитские расколы оторвали от Восточной церкви миллионы верующих. Она все больше слабела, тогда как Западная церковь — крепла.

Однако, слабея, Восточная церковь консолидировалась. Постепенно епископ Константинополя стал на Востоке таким же папой, как епископ Рима на Западе. Отпадение Александрии и Антиохии сделало константинопольского архиерея единственным реальным патриархом. Вся власть над Восточной церковью сосредоточилась в его руках, так же как вся власть над Западной — в руках папы. В «Исагоге», созданном при Василии 1, о патриархе говорилось как об «одушевленном образе Христове, в себе самом являющем истину», — это очень похоже на то, как думали и говорили о себе папы. Патриарх почитался главой Церкви, как и царь — главой государства. Запад и Восток образовали две замкнутые и самостоятельные половины, каждая со своим государем и своим папой. Оставалось только оформить это разделение.

После Фотия отношения между Западной и Восточной церквями были случайными и эпизодическими. В 1009 году папой стал священник Петр Боккадипорко. Из скромности он не захотел взять имя Петра II и назвался Сергием IV, введя обычай менять имя при избрании на римскую кафедру. В своем послании к Церквям Сергий включил в Символ веры филиокве, ставшее для Запада традиционным и привычным. В Константинополе немедленно вычеркнули Сергия из диптихов, и больше ни один римский папа никогда там не появлялся.

При Василии Болгаробойце и патриархе Евстафии возник проект разделения церковной власти между римским папой и константинопольским патриархом. В Рим к папе Иоанну XIX было направлено посольство с предложением сделать римского понтифика главой Западной церкви, а греческого патриарха — Восточной. Это был разумный выход, и Иоанн уже склонялся с соглашению, но протесты клюнийских монахов заставили его передумать. Было решено, что, в отличие от земных царств, «владение святого Петра неделимо» и в мире не может существовать два вселенских первосвященника.

В начале XI века интересы Западной и Восточной церквей пересеклись в Южной Италии, отобранной у Рима еще Львом Исавром. Энергичный папа Лев IX старался восстановить здесь свое влияние. Под его влиянием во многих греческих храмах Италии евхаристию стали совершать по западному образцу, на пресном хлебе. Греков это возмущало. Во времена ранней Церкви и первых пап подобный вопрос, скорей всего, решился бы мирно, в духе любви и терпимости, как это было с разногласиями по поводу дня празднования Пасхи. Но в XI веке атмосфера в Церкви стала уже совсем другой.

Лев IX неустанно боролся за чистоту церковной жизни и прилагал много сил, разъезжая по епархиям Европы и снимая плохих епископов. В миру его звали Бруно Эгисхейм-Дагбургский, он был епископом Тулльским (в Лотарингии) и приходился родственником германскому императору Генриху III. Когда Генрих решил сделать его патриархом, Лев долго отказывался и согласился лишь при условии, что его назначение одобрит римский клир и что в помощь ему дадут его друга и соратника, клюнийского монаха Гильдебранда. В Рим оба пришли с видом кающихся грешников: босиком, облачившись во власяницы и посыпав голову пеплом.

Лев и Гильдебранд были убеждены, что во главе Церкви должен стоять только один, никому не подвластный и непогрешимый владыка, святой праведник, наделенный мистической властью апостола Петра. Гильдебранд написал специальный трактат «Dictatus рарае» («Папский диктат»), где эта идея была выражена просто и ясно. «Только римский первосвященник может быть называем вселенским. Его имя едино в мире. Только он может низлагать епископов и вновь возвращать им сан. Только он может издавать новые законы, соединять или делить епархии. Без его повеления никакой собор не может называться всеобщим. Он не может быть судим никем. Никто не может осудить того, кто апеллирует на приговор к апостольскому престолу. Важные дела каждой церкви должны подлежать его решению. Римская церковь никогда не ошибалась и никогда не впадет в ошибку. Римский первосвященник имеет право низлагать императоров. Он может освобождать подданных от клятвы верности неправедным государям».

Оба соратника, Лев и Гильдебранд, старались соответствовать этому идеалу. В Реймсе Лев поставил в алтаре гроб с мощами святого Ремигия, крестившего первого короля франков Хлодвига, и заставил каждого епископа поклясться, что тот не виновен в симонии. Папа пытался защищать простых христиан от притеснений феодалов. Особое внимание он уделял Южной Италии, все еще находившейся под юрисдикцией Византии и страдавшей от набегов норманнов. В конце концов Лев собрал армию и пошел воевать с захватчиками, но в битве при Чивиате (1053 год) потерпел поражение и попал в плен.

Как раз в это время из Константинополя пришло послание, которое послужило началом к решающему конфликту.

Начало делу положил патриарх Михаил Кируларий, возглавлявший Константинопольскую церковь. Он происходил из знатной семьи, но за участие в заговоре против Михаила IV был насильно пострижен в монахи. Имея хорошее образование и твердый характер, он понравился Константину Мономаху, и царь решил сделать его патриархом.

Современники описывали Кирулария как практичного, умного, честного, но упрямого и злопамятного человека. Подобно папе Льву, свое патриаршество он ставил выше императорского трона и часто конфликтовал с басилевсами, настаивая на том, что небесная власть выше земной. Он не побоялся защитить главаря мятежников Льва Торника, восставшего против Константина Мономаха. Но когда сам Мономах, всеми покинутый, умирал в одиночестве, патриарх до последней минуты оставался у смертного одра и старался его утешить.

Кируларий ревностно заботился о чистоте веры и боролся со всеми отклонениями как в обрядовой, так и в вероучительной сфере христианства. К Римской церкви он относился резко отрицательно и, возможно, заранее подготовил ничем не спровоцированный конфликт, улучшив момент, когда дела у Рима были особенно плохи.

Поводом послужил западный обычай совершать евхаристию на пресном хлебе — опресноках (по-гречески он назывался «азима»), а не квасном («артос»). Такой же обычай существовал в некоторых восточных церквях, например в Армянской, и все шире распространялся в южных районах Италии, где было сильно влияние Рима. Эта незначительная, казалось бы, деталь, толковалась богословами в очень широком смысле и влекла за собой длинную Цепочку взаимных обвинений, которыми издавна обменивались Рим и Константинополь.

Кируларий решил положить этому конец. Он отлучил от Церкви византийского правителя Южной Италии Аргира за то, что тот допустил причащение на опресноках, и закрыл в Константинополе все латинские храмы и монастыри, которые посещали послы, путешественники, купцы и норманны-гвардейцы. В одном из храмов уполномоченный патриарха даже опрокинул блюда с хлебом причастия и растоптал ногами — на том основании, что пресный хлеб не может быть даром евхаристии.

такие строчки входили в эпитафию, начертанную на гробнице Григория Великого. Принято считать, что именно этому римскому папе англосаксонские германцы обязаны обретением христианской веры. Англы и саксы не были коренным населением Англии: их призвало туда кельтское племя бриттов на помощь в борьбе со своими вечными врагами пиктами. В отличие от бриттов, крещенных ирландцами, англы не приняли христианство и еще долго оставались язычниками. Однажды Григорий Великий, еще не будучи папой, прогуливался по римскому рынку и увидел привезенных из Британии рабов, мальчиков «соразмерного телосложения, с приятными чертами и красивыми волосами». Когда ему сказали, что это англы, он воскликнул: «У них лица ангелов, и они достойны приобщиться к ангелам на небесах!» — удивившись, что люди с такой небесной внешностью еще не христиане.

Став папой, Григорий не забыл эту встречу и в 596 году отправил в Англию сорок монахов во главе со своим другом и соратником аббатом Августином. Путешествие оказалось трудным: галльские христиане были недовольны, что папа вмешивался в дела британской церкви, которую они считали своей, и не хотели пропускать его посланцев. В Британии миссионеров встретил еще более холодный прием бриттов, крещенных ирландскими монахами. Кельтская церковь в некоторых деталях отличалась от римской: здесь по-другому проводили обряд крещения, иначе высчитывали время празднования Пасхи. Если латиняне выстригали тонзуру в виде венчика вокруг головы — это называлось тонзурой св. Петра, — то кельты предпочитали тонзуру св. Павла: головы выбривались спереди, а сзади отпускались длинные волосы. Еще важней было то, что римляне приехали крестить англов и саксов, то есть германцев, которых бритты считали оккупантами и своими злейшими врагами. Они отказывались даже есть в одном с ними помещении, а пищу, которую касалась рука англа, бросали псам. Поэтому бритты смотрели на крестителей англов как на своих врагов, хотя они и были христиане.

Григорий хотел подчинить местную церковь римской, воссоздав ту структуру, которая существовала еще в первые века христианства: две провинции с кафедрами в Йорке и Лондоне, в каждой провинции по четырнадцать епархий во главе с епископами. Августин потребовал, чтобы местные христиане отказались от своих обычаев и подчинились Риму. Британские епископы и монахи обратились за советом к одному отшельнику, славившемуся своей святостью. На вопрос, нужно ли им подчиниться, старец ответил: повинуйтесь Августину, если он человек Божий. Но как это узнать? — спросили бритты. Если он Христов, ответил старец, то кроток и смирен сердцем, как и Сам Господь. Приходите на место последними: если Августин встанет при вашем появлении, значит, он послан Христом; а если отнесется к вам пренебрежительно, то и вы поступайте так же.

Бритты так и сделали. Когда они вошли, Августин остался сидеть, поэтому они сочли его гордецом и стали ему противоречить, не признавая своим епископом. «Если уж он сейчас отнесся к нам с презрением, — говорили они между собой, — то что будет, когда мы ему подчинимся?» Тогда Августин пригрозил, что если они не примут мир от своих братьев, то получат войну от своих врагов, намекая на гнев язычников. Действительно, вскоре на земли бриттов напал король Эдильфрид. Узнав, что монахи молятся о победе его противников, он заявил: «Раз они молятся своему Богу против нас, значит, они воюют против нас». Его солдаты перебили больше тысячи монахов, в живых осталось всего несколько десятков.

Несмотря на все трудности, Августин достиг больших успехов в миссионерской деятельности. Уже через год после прибытия в Англию Августин крестил короля Кента Энгельберта и множество его приближенных. Но в Лондоне ему закрепиться не удалось, и он поселился в Кентербери, основав здесь монастырь Святого Петра и став первым архиепископом Кентерберийским. Позже епископом Лондона стал поставленный им Меллита, при котором был построен первый собор Святого Павла. Только через 60 лет после смерти Августина в Витби состоялся собор, на котором произошло слияние кельтской и римской церквей — с соблюдением римских обычаев и во главе с архиепископом Кентерберийским.

Дискуссия о двух природах Христа сводилась к одному главному вопросу: может ли существовать природа, не имея своего лица (ипостаси)? Монофизиты считали, что не может, поэтому у Христа были и одна природа, и одно лицо. Православные утверждали, что может: лицом человеческой природы у Христа было лицо Его божественной природы, то есть Лицо Бога-Слова; значит, у Него две природы и одно лицо. Попытки опереться на предания и авторитет святых отцов ничего не давали: в них можно было найти подтверждение и той, и другой точки зрения, в зависимости от того, как их интерпретировать. Православные обычно пропускали те места, в которых говорилось о возможности существования одной природы во Христе, а монофизиты, наоборот, не замечали выражений, благоприятных для мнения о двух природах.

Во время монофизитских споров перед богословами возникало множество вопросов, связанных с богочеловеческой природой Христа. Например: если всякая природа себя проявляет, то есть действует, то какая природа действует во Христе — божественная, человеческая или и та и другая попеременно? Монофизит Севир Антиохийский отвечал — богочеловеческая. Раз природа одна, значит, и действие одно. Человеческая природа во Христе не действует самостоятельно, потому что не имеет лица. Любое действие Христа — единое богочеловеческое. Одно лицо — одно действие. Христос никогда не действует только как человек или только как Бог. Он действует как Богочеловек. Например, чудо хождения Иисуса по воде. Идет человеческое тело, но божественным образом. С точки зрения православных, тот же самый эпизод выглядел иначе: то, что Христос идет, — это человеческое, а то, что идет по воде, — божественное.

Севир считал, что во Христе существуют не два естества, а две стороны одной ипостаси. Одно лицо — одна природа — две ее стороны (человеческая и божественная). Однако слияние природ не произошло, не появилось новой богочеловеческой природы. Природа человека осталась такой же, как была, и природа Бога — тоже. Значит, все-таки две природы, а не одна? Да, но только мысленно. Природы две теоретически, а практически — одна, потому что она проявляет себя как одну. Почему как одну? Потому что человеческая природа во Христе не имеет никакой самостоятельности — она лишена ипостаси, воплощения в конкретном лице. Человеческая природа существует только умопостигаемо, а реально всегда действует вместе с божественной.

Одним из частных приложений общей доктрины о природах был вопрос о страданиях Христа. Севир утверждал, что Он не мог не страдать, поскольку был человеком. Но мог бы и не страдать, поскольку был Богом. Его оппонент Юлиан Галикарнасский возражал: для Христа было естественней не страдать, чем страдать. На страдание Он соглашался добровольно, несмотря на Свою бесстрастную природу, лишенную греха (как у Адама до грехопадения). Юлиан считал, что после воскресения Иисус просто перестал соглашаться на страдания, Севир — что Бог перестал дозволять Ему страдать.

Другой вопрос: какой была природа Христа, тленной или нетленной? Севир отвечал: до воскресения тленной, после — нетленной. Юлиан: с самого начала нетленной.

Один из аргументов, выдвигаемый против монофизитов православными, звучал так: если каждая природа должна иметь свое лицо, как говорят монофизиты, то у Троицы должны быть либо одна природа и одно лицо, либо три природы и три лица. Поскольку ясно, что лица три, то и природы, выходит, должно быть три. Чтобы поддержать свое мнение — одна природа = одно лицо, — монофизитам пришлось придумать новую доктрину, тритеизм, которая скоро выделилась в отдельную секту. Тритеисты утверждали, что в Боге одна сущность, но три существа, так же как у людей одна сущность, но много существ (и лиц). То есть Отец, Сын и Св. Дух не просто разные ипостаси одной природы, но три разных личности и, стало быть, существа. Возражение против такой теории выдвинул еще Григорий Богослов, считавший, что если в человеке реально существует индивидуум, а его общая природа только умопостигаема, то в Боге, наоборот, существует общая природа, а Его «индивидуумы» только умопостигаемы.

Монофизиты в ответ называли православных «четверич-никами», потому что они вводят в Св. Троицу новую, четвертую ипостась Христа-человека. Ведь всякая природа ипостасна, поэтому и человеческое естество Христа не могло не иметь лица. Поэтому тот, кто говорит, что во Христе две природы (как утверждал Халкидонский собор), тот утверждает и то, что в Нем два лица. Троица же, получается, имеет четыре лица: три божественных и одно человеческое. Православные возражали, что не утверждают ничего подобного: в Боге не появилось новой ипостаси, но ипостась Бога Сына стала сложной, она представляет теперь две природы, божественную и человеческую.

Кроме перечисленных, перед христианами вставали сложнейшие вопросы психологии, не разрешенные до сих пор. Каким было тело Иисуса, сотворенным или несотворенным? Как Он в одном лице мог быть и Богом, и человеком? Каким было Его сознание, что Он думал и знал о Себе? Был Он всеведущим или чего-то не знал? В православии склонялись скорей к тому, что Христос обладал всеведением. Еретиков, считавших, что по своему человечеству Иисус не был всеведущим, называли агонитами, то есть проповедующими неведение.

Суть диспута заключалась в следующем.

Пирр утверждал, что признание двух воль разделяет человека и Бога во Христе. Максим возражал, что если их не разделяют две природы, то не разделят и две воли.

Пирр говорил, что если во Христе есть две воли, то, значит, у Него и два лица. Максим ссылался на Троицу, которая имеет три лица, но одну природу и одну волю. Значит, воля относится не к лицу, а к природе. В Христе две природы, значит, и воли две, а лицо одно.

Пирр: если воля определяется не лицом, а природой, то она не свободна, потому что зависит от природы. Максим: то, что определяется природой, не обязательно должно быть несвободным. Бог благ по природе, но это не значит, что Он вынужден быть благим.

Пирр: если ипостась Христа единая, но сложная, то почему бы не допустить в Нем единую, но сложную волю? Максим: воля относится к категории вещей, которые не могут быть сложными.

Пирр предложил не разжигать раздоров и не рассуждать о воле вообще. Максим: догматы требуют разъяснения.

Пирр: у отцов и на соборах не говорится о двух волях. Максим: зато говорится о двух полных природах. Но человеческая природа не была бы полной, если бы лишилась воли. Раскаленный меч и режет, и жжет. Две природы, огонь и железо, и два действия — в одном мече.

Важную роль в сопротивлении иконоборчеству играл психологический момент. Человеку свойственно считать, что образ содержит в себе частицу сути того, что он изображает. Поэтому, оскорбляя изображения, неизбежно оскорбляют и тех. кто на них изображен. Когда иконокласты плевали и попирали ногами изображения Христа, святых и Богоматери, рубили их, резали, сжигали, то вопреки всем теориям это выглядело так, словно они кощунственно издевались над Самим Христом, Богородицей, святыми. Стараясь изобразить это наглядно, св. Стефан показал Константину монету с профилем императора и спросил: «Какого наказания достоин я буду, если эту монету с изображением императора брошу на землю и стану топтать? Отсюда и ты можешь видеть, какого наказания заслуживают те, кто Христа и Его Святую Матерь оскорбляют на иконах». На Седьмом Вселенском соборе один из раскаявшихся иконоборцев, Феодосий Амморийский, говорил: «Если царским портретам и фигурам, отправляемым в села и города, навстречу выходит народ со свечами и кадильницами, оказывая почтение не изображению на облитой воском доске, но самому императору, то насколько более следует изображать икону Спасителя, Его Матери и святых!» Иоанн Дамаскин цитировал слова Василия Великого: «Честь, воздаваемая образу, восходит к Первообразу», а Феодор Студит упрекал иконоборцев в двойных стандартах, утверждая, что они сами себе противоречат, когда воспринимают икону в отрыве от того, что на ней изображено: «Изображение человека именуют человеком, быка — быком, верблюда — верблюдом, и вообще по имени изображаемого именуют изображение, — икону же Христа Бога Господа, Богоматери или кого-либо из святых никак не допускают называть их именами, ни даже в переносном смысле, а просто говорят «икона», не прибавляя чья, чтобы, как думается им, не погрешить». По мнению Феодора, «поклонение или непоклонение образу падает и на Первообраз и, если иконою изображен Господь, — на Господа».

В православном богословии эта двойственность проявлялась с другой стороны. Почитатели икон подчеркивали, что икона только символически изображает Богочеловека во Христе, она не является и не может быть вторым воплощением Христа, поэтому не претендует на то, чтобы являть в себе Его человеческую и божественную природу. Однако, разъясняя смысл и назначение икон, они приходили к выводу, что на иконах изображается не человек Христос, а ипостась Христос, то есть Богочеловек в обеих Своих природах, земной и небесной. Получалось, что икона содержит не только человеческое изображение, но нечто и от божественной самой сущности Христа, а значит, заслуживает поклонения не просто как символ и напоминание о Боге, но как нечто, причастное самому Богу. Незримая небесная часть иконы, конечно, должна восприниматься не телесными очами, а верующим духом, но все-таки она содержится в самой иконе: это «божественная энергия», которая изливается на смотрящего через материальное посредство иконописного образа. Таким образом, икона — только посредник, но посредник такого рода, что его нельзя совсем отделить от того, что он передает: ведь он не мог бы передавать божественное, если бы не был обожен сам.

Папа Николай I не только писал трактаты о первенстве римского епископа, но и подтверждал теорию практикой. Ему удалось на деле утвердить свою власть в споре с лотарингским королем Лотарем II.

Чтобы развестись со своей женой Теутбергой, Лотарь обвинил ее в прелюбодейной связи с братом, а сам женился на любовнице Вальдраде, с которой состоял в связи еще до женитьбы и от которой имел троих детей. Два германских епископа, Гюнтер Кёльнский и Тьетгод Трирский, согласились с этим и одобрили новый брак. Оскорбленная Теутберга обратилась с жалобой к папе, но созванный им собор в Меце тоже встал на сторону короля. Тогда Николай своей властью отменил решение собора и лишил сана обоих епископов. Ни Лотарь, ни епископы не признали его действий и обратились за помощью к брату Лотаря императору Людовику II, который вскоре вошел с войсками в Рим. Однако Николай сумел убедить в своей правоте Людовика. Протесты епископов и их апелляция к авторитету собора ни к чему не привели: Церковь горой стояла за папу. Лотарь остался в одиночестве и был вынужден оставить Вальдраду и снова вернуться к Теутберге. После этого случая Николай ввел новое правило: каждый новый архиепископ должен был давать клятву в полном повиновении и преданности папскому престолу.

В IX веке на Западе появился документ, называвшийся «Donatio Constantini», то есть «Константинов дар». В нем рассказывалось о том, что император Константин Великий, заболев смертельной болезнью, должен был по совету языческих жрецов омыться в крови младенцев, но по доброте сердечной отказался от столь жестокого лекарства. В ту же ночь во сне ему явились апостолы Петр и Павел и сообщили, что если он обратится в христианство и примет крещение от папы Сильвестра, скрывавшегося в пещере от гонений, то немедленно исцелится. Константин последовал этому совету и исцелился. В благодарность император дал Сильвестру и всем его преемникам «власть и почести императорские» и предоставил первенство над четырьмя другими патриархами и всеми христианскими церквями. «Папа, — говорилось в документе, — который когда-либо будет стоять во главе святой Римской церкви, пусть стоит выше всех священников и пусть будет главою всем священникам всего мира, и пусть его решением определяется все то, что относится к почитанию Бога и к заботе об укреплении христианской веры».

В грамоте подробно перечислялись императорские одежды и другие украшения, дарованные Сильвестру: «Передаем Римскому папе диадему, то есть корону, со своей собственной головы, нарамники, которыми украшается выя императорская, пурпуровую хламиду, багряную тунику и все другие царственные одежды, вручаем ему императорский скипетр и все другие знаки отличия и перевязи, — словом, все принадлежности царского величия». Кроме того, «дабы первосвященническая власть не оскудевала», Константин оставлял Сильвестру Лютеранский дворец, «превосходящий все дворцы в мире», а также «все провинции, местности и города Рима и Италии, или западных областей и все места и города в них — в полное распоряжение и власть».

В документе определялись и различные привилегии римского духовенства. «Почтеннейших клириков всякого чина, состоящих в служении Римской церкви, мы возводим на такую же высоту власти и блеска, на какой находится наш сенат, и определяем, чтобы они украшались, как украшаются наши патриции и консулы. Словом, как украшена императорская свита, так и клир Римской церкви. И как при императорском достоинстве состоят различного рода прислужники — постельничьи, придверники и стража, то же должно быть и в св. Римской церкви. И еще: для несравненно большей блистательности папского достоинства пусть клирики ездят на лошадях, украшенных чапраками и белейшими тканями, и пусть носят точно такую же обувь, какую употребляют сенаторы».

Сам император, чтобы освободить место Сильвестру, выражал желание перебраться в Восточную империю, так как «несправедливо, чтобы земной монарх имел власть там, где установлены Царем Небесным верховная власть и главенство над христианской религией».

В заключение императором обрушивались проклятия на всех, кто осмелится воспротивиться этому указу. «И если (во что мы не верим) появится такой человек, который осмелится осквернить это или пренебречь этим, то пусть он будет проклят вечными проклятиями, пусть он и в здешней и в будущей жизни чувствует, сколь враждебны ему святые Бога, первые из апостолов — Петр и Павел, и пусть он погибнет, сожженный в адской преисподней вместе с дьяволом и всеми нечестивцами».

Этот документ широко использовался папой Григорием V и особенно Львом IX, при котором произошел раскол Церквей. В 1449 году подложность «Дара» была доказана гуманистом Лоренцо Валлой, но только в XIX веке Римская церковь признала, что «Donatio Constantini» был фальшивкой.

Гумберт, Божией милостью кардинал и епископ Святой Римской Церкви; Петр, архиепископ Амальфи; Фридрих, диакон и канцлер, всем чадам Католической Церкви.

Святой и Римский, Первенствующий и Апостольский Престол, которому, словно главе, принадлежит особое попечение обо всех церквах, ради мира и на благо Церкви удостоил нас чести, соделав своими послами в этот царствующий град, чтобы в соответствии с написанным мы бы сошли сюда и увидели, действительны ли те жалобы, которые беспрестанно доходят до его слуха из этого великого города, или же все это не так. Итак, да будет известно славным императорам, духовенству, сенату и народу города Константинополя и всей Католической Церкви, что мы ощутили здесь великое добро, которому весьма радуемся во Господе, но также и величайшее зло, от которого чрезвычайно печалимся. Что касается столпов имперской власти и ее чтимых и мудрых граждан, то город сей христианнейший и православный.

Что же до Михаила, произвольно именуемого патриархом, и тех, кто одобряет его глупость, то в их среде ежедневно сеются многие плевелы ересей.

Ибо, подобно симонианам, они продают дар Божий; подобно валезианам, оскопляют пришельцев и производят их не только в клириков, но даже и в епископов; подобно арианам, перекрещивают тех, кто уже был крещен во имя Святой Троицы, в особенности латинян; подобно донатистам, утверждают, что за исключением лишь Церкви Греческой, Церковь Христова и подлинные Жертва и Крещение исчезли из всего мира; подобно николаитам, позволяют и защищают плотские браки служителей священного алтаря; подобно северианам, называют злословным закон Моисеев; подобно пневматомахам или феумахам, отсекают в Символе веры исхождение Духа Святого от Сына; подобно манихеям, кроме прочего, утверждают, что хлебная закваска одушевлена; подобно назореям, соблюдают телесную чистоту иудейскую до такой степени, что отказывают умирающим новорожденным детям в крещении ранее восьми дней по рождении и не подают Причастия женщинам, которым угрожает смерть в месячных истечениях или при родах, а если они язычницы, то запрещают им креститься; и, растя волосы на голове и лице, не принимают в общение тех, кто стрижет голову и бреет бороду, следуя установленной практике Римской Церкви.

В этих, а также и во многих других ошибках сам Михаил, хотя бы и вразумляемый письмами господина нашего Папы Льва, презрительно отказался покаяться. Кроме того, когда мы, послы Папы, восхотели устранить причины такого большого зла разумным способом, он отказал нам в приеме и беседе, запрещал совершать мессу в церквах, так же как и ранее закрывал церкви латинян, называя их «азимитами»[1], повсюду преследовал латинян словом и делом столь сильно, что среди своих собственных чад предал анафеме Апостольский Престол, против воли которого продолжает писать, что он — «вселенский патриарх».

Итак, поскольку мы не потерпели это неслыханное оскорбление и рану, нанесенную Первенствующему, Святому и Апостольскому Престолу, и были озабочены, что католическая вера будет различными путями подрываться, властью Святой и нераздельной Троицы и Апостольского Престола, чье посольство мы выполняем, всех православных отцов семи соборов и всей Католической Церкви, мы подтверждаем следующую анафему, которую преподобнейший Папа произнес в отношении Михаила и его приверженцев, если не покаются.

Михаилу, неофиту, рекомому патриархом, который принял монашеские облачения только из-за страха пред людьми и ныне обвиняемому многими в самых тяжких преступлениях; с ним и Льву, называемому епископом Охридским; также Константину, сакелларию вышеназванного Михаила, который богохульно топтал ногами жертвенные дары латинян; и всем их приверженцам в вышеупомянутых ошибках и предубеждениях: да будет им анафема, маран афа[2], вместе с симонианами, валезианами, арианами, донатистами, николаитами, северианами, пневматомахами, и манихеями, и назореями, и всеми еретиками, с самим дьяволом и его ангелами, если однажды не покаются. Аминь, Аминь, Аминь.