Будущий император французов родился 15 августа 1769 года в Аяччо, столице Корсики, которую годом ранее Франции уступила Генуэзская республика[2]. Многие корсиканцы не желали быть ни под властью генуэзцев, ни сменивших их французов. Они встали под знамена генерала Паскуале (Паскаля) Паоли, вождя корсиканского сопротивления французским интервентам.

Горячим приверженцем Паоли был и Карло (Шарль) Мария Буонапарте (Бонапарт), корсиканский дворянин, получивший юридическое образование в Риме и Пизе[3]. В 1763 году 17-летний Буонапарте вернулся в родной Аяччо. Год спустя, по настоятельной рекомендации Паоли, своего кумира, он женился на 14-летней красавице Марии Летиции Рамолино, дочери генерального инспектора мостов и дорог Корсики. В молодой семье адвоката Буонапарте один за другим рождались дети, часть которых умирала в младенчестве. До зрелых лет дожили восемь отпрысков этого семейства — Жозеф, Наполеон[4], Люсьен, Элиза, Луи, Полина, Каролина и Жером.

21 июня 1771 года Наполеон, второй из сыновей Шарля Бонапарта, был крещен в Аяччо, в старинном кафедральном соборе Успения Святой Девы Марии (Cathédrale Santa Maria Assunta d'Ajaccio).

К тому времени месье Бонапарт уже покинул ряды сторонников корсиканской независимости. Это произошло летом 1769 года, почти одновременно с рождением второго сына, после того, как повстанческие отряды Паоли 9 мая 1769 года потерпели сокрушительное поражение от французской армии генерала де Во на равнине Понто-Ново, у реки Голо. Самому Паоли удалось избежать плена. 13 июня 1769 года вместе с братом и пятьюстами соратниками он успел подняться на борт поджидавшего его в Порто-Веккио английского корабля и покинул Корсику.

После поражения и бегства Паоли супруги Бонапарт, озабоченные будущим своего потомства, отказались последовать примеру многих корсиканских семей, поспешивших перебраться в Италию. Они предпочли остаться на Корсике, приняв французское подданство. Именно в это время Карло Буонапарте превратился в Шарля де Бонапарта. Французский губернатор Корсики граф Луи Шарль Рене де Марбёф в полной мере оценил лояльность адвоката, а в еще большей степени — достоинства его юной супруги, с которой 57-летнего графа, как утверждали некоторые историки, связывали весьма тесные отношения[5].

Так или иначе, но губернатор поддерживал самые дружеские отношения с семейством Бонапарт, выделяя его из всех корсиканских дворянских фамилий. По протекции графа де Марбёфа, Шарль Бонапарт получил престижную должность адвоката Высшего совета Корсики и был избран в состав Генеральной ассамблеи острова. В 1777 году, как делегат от корсиканского дворянства, Шарль Бонапарт был направлен в Версаль, где получил аудиенцию у Людовика XVI.

Расположение графа де Марбёфа к Бонапартам этим не ограничилось. В 1779 году заботливый губернатор исхлопотал у военного министра графа де Монбарея место в Бриеннской военной школе для своего любимца, десятилетнего Наполеона. Оставалось только представить в комиссию документальное подтверждение, что дворянство Бонапартов насчитывает не менее четырех поколений. Заботливый отец без труда раздобыл нужные документы, после чего его второй сын получил государственную стипендию на весь срок обучения. Старшему сыну Жозефу семейным советом была уготована судьба священнослужителя.

В середине мая 1779 года юный Бонапарт стал кадетом Королевской военной школы Бриенн-ле-Шато расположенной в регионе Шампань-Арденны, на востоке Франции. Это было одно из двенадцати существовавших тогда учебных заведений, где получали военное образование мальчики из семей мелкого дворянства.

За пять лет пребывания в Бриеннской школе Наполеон не сумел снискать расположения и тем более дружбы своих товарищей-кадетов — да он, собственно, к этому и не стремился, предпочитая проводить все свободное время за чтением книг по военной истории и истории Корсики. Сближению с товарищами мешал не только замкнутый характер Наполеона, но и его нескрываемое восхищение мужественным генералом Паоли, национальным героем Корсики, официально считавшимся опасным мятежником, заслуживающим смертной казни. В глубине души мальчик не одобрял отступничества отца от дела национального освобождения Корсики. Долгие годы он будет идентифицировать себя именно как корсиканского патриота, а не француза.

В июне 1784 года Шарль Бонапарт навестит в Бриенне своего сына, а в сентябре того же года в школу приедет инспектор военных училищ с целью отобрать из числа кадетов четырех наиболее способных кандидатов для продолжения обучения в Парижской военной школе, где готовили артиллеристов, военных инженеров и морских офицеров. Наполеон Бонапарт оказался в числе четырех счастливчиков.

22 октября 1784 года пятнадцатилетний Наполеон прибывает в столицу Франции и быстро интегрируется в новую среду. Юный Бонапарт увлеченно отдается учебе. Как и в Бриенне, его не волновали взаимоотношения с товарищами, многие из которых принадлежали к знатным аристократическим фамилиям. Он все тот же почитатель изгнанника Паоли, что, естественно, не могло расположить к нему одноклассников.

В конце февраля 1785 года Наполеон получает известие о смерти отца вследствие рака желудка — той самой болезни, которая спустя тридцать пять лет сведет в могилу и его самого. Так, во всяком случае, считали некоторые доктора.

Старшим в семье становится семнадцатилетний Жозеф, который отказался от духовной карьеры в пользу адвокатской. Но Наполеон посчитал, что старшему брату не хватает волевых качеств, чтобы играть роль главы семейства. Поэтому эту роль он, в избытке наделенный твердым характером, взял на себя.

28 сентября 1785 года Наполеон блестяще выдерживает выпускной экзамен. Одним из его экзаменаторов был знаменитый математик и астроном Пьер-Симон де Лаплас, которого Наполеон впоследствии сделает министром и сенатором. Ему было сделано предложение стать морским офицером, но он предпочел артиллерию сухопутных войск.

3 ноября 1785 года младший лейтенант Наполеон Бонапарт прибывает в небольшой южный город Баланс (регион Овернь-Рона-Альпы), где дислоцирован 1-й артиллерийский полк (полк де Ла Фер), отличившийся в двух войнах — за Австрийское наследство (1740–1748) и в Семилетней войне (1756–1763).

Казалось, судьба Бонапарта предрешена, и она не обещает ничего, что выходило бы за рамки служебной рутины. Скромное происхождение и отсутствие высоких связей (его покровитель граф де Марбёф умер в сентябре 1786 года) не обещали быстрого продвижения по службе. В мирное время Бонапарт мог рассчитывать дослужиться до капитана, в лучшем случае до полковника — не выше...

Он и сам это понимал, и потому унылой гарнизонной службе предпочитал уединение с книгой в руках. Век Просвещения, разумеется, не мог пройти мимо юного офицера. Он запоем читает Вольтера, Дидро, д'Аламбера и других философов, но предпочтение отдает Руссо. Это и не удивительно. Именно у Руссо, помимо поразившего его «Духа законов», Бонапарт встречает восхищение просвещенной диктатурой Паоли, существовавшей на Корсике между 1756 и 1769 годами. «Я родился в тот самый момент, — писал Бонапарт в своем дневнике, — когда моя Родина погибала. Тридцать тысяч французов вторглись на наши берега, утопив трон Свободы в потоке крови». Изгнать французских интервентов из Корсики — такова была тогдашняя мечта совсем молодого Бонапарта, офицерский патент которого был подписан королем Франции и Наварры Людовиком XVI.

Не без влияния Руссо Бонапарт задумал написать историю родного острова. Из книг он собирает нужный материал, делает подготовительные записи, но этот проект остается незавершенным. Под влиянием Жан-Жака Бонапарт составляет в дневнике проникнутый революционным духом план сочинения о природе королевской власти. Но и эта задумка не была доведена им до конца.

Материальное положение семьи, ухудшившееся после смерти отца, побудило младшего лейтенанта просить командование об отпуске, уже втором после прибытия в гарнизон. Отпуск продолжался почти полгода — с января до середины июня 1788 года. Все это время восемнадцатилетний Наполеон Бонапарт занимался устройством на Корсике семейных дел.

Именно с этим вторым приездом на родину и связана история, рассказанная действительным тайным советником И. А. Заборовским. Именно в это время — первая половина 1788 года — генерал Заборовский набирал во Флоренции иностранных офицеров для войны против Турции.

Правда, до сих пор не нашлось документальных подтверждений, что Бонапарт, недовольный своим положением (в 1788 году он был всего лишь лейтенантом), во время отпуска покидал Корсику и побывал во Флоренции, где вел переговоры с генералом Заборовским. Хотя тосканские корни семьи Бонапартов в принципе не исключали того, что кто-то из представителей этого семейства (тот же Наполеон) время от времени могли бывать на исторической родине, — благо Флоренция находилась не так далеко от корсиканских берегов. Впрочем, это одни лишь предположения.

Важнее другое. К началу революции 1789 года лейтенанта Бонапарта больше интересовало дело освобождения Корсики от французского господства, нежели судьба самой Франции. Он все еще видел себя сподвижником Паоли.

Пока Бонапарт находился в отпуске, его полк временно был передислоцирован в город Осон (регион Бургундия — Франш-Конте). 19 июля 1789 года, когда в Париже началась революция, лейтенант Бонапарт участвовал в подавлении голодного бунта в Осоне. В то время он слабо себе представлял смысл событий, разворачивавшихся в столице. Его по-прежнему влекло на Корсику, где он побывал еще трижды — с сентября 1789 до февраля 1791, с сентября 1791 до мая 1792 и с октября 1792 до мая 1793 года.

На родине Бонапарт активно включается в политическую жизнь, вступает в революционный клуб[6], избирается командиром батальона Национальной гвардии. Он настойчиво пытается сблизиться с Паоли, который триумфально вернулся в 1790 году на Корсику. Однако тот настороженно относится к своему пылкому почитателю. Он не забыл об отступничестве Карло Буонапарте отдела корсиканской независимости.

Паоли с успехом воспользовался революционной смутой для реализации своих давних планов о восстановлении независимости Корсики. Поначалу новые власти в Париже видели в нем жертву королевского произвола, борца за свободу, то есть союзника. Но по мере того как выяснялись мотивы действий Паоли, прежнее благожелательное отношение к нему сменилось на сдержанное и даже подозрительное. Национальный Конвент, проводивший политику унификации и централизации государственного устройства, не мог долго мириться с откровенным сепаратизмом Паоли, начавшим искать поддержку у внешних врагов. «Момент истины» настал, когда Паоли, с давних пор пользовавшийся расположением Великобритании, обратился к Сент-Джеймскому кабинету с настоятельной просьбой о военной помощи.

Англичане не заставили себя долго ждать. К берегам Корсики подошел британский флот под командованием адмирала Худа с приказом полностью оккупировать остров. Паоли, согласившийся временно передать Корсику под суверенитет Англии, был вознагражден постом вице-короля[7]. 2 апреля 1793 года Конвент объявил Паоли «предателем» дела Французской республики и выдал ордер на его арест.

В это время резко меняется и отношение Бонапарта к своему кумиру. Он был глубоко травмирован действиями Паоли, призвавшего на помощь иностранных интервентов. У Наполеона возникли и личные причины для окончательного разочарования в «Отце Отечества», как стал именоваться на Корсике Паоли. Эти причины были связаны с преследованиями, которым после 1790 года мстительный Паоли постоянно подвергал семейство Бонапартов. В июне 1793 года угроза ареста вынудила Летицию Бонапарт вместе с детьми и другими близкими родственниками спешно покинуть Аяччо и перебраться в Тулон, а оттуда — в Марсель. Бегство было своевременным. Явившийся для ареста Бонапартов наряд полиции разгромил и сжег дотла их дом.

«Корсиканская» страница в биографии Наполеона Бонапарта была окончательно перевернута. В то время как Паоли связал свои надежды с британской монархией, его вчерашний почитатель сосредоточил, наконец, все свое внимание на событиях, разворачивавшихся во Франции. С 1793 года начинается новый период его жизни, связанный с участием в революции, поднявшей скромного лейтенанта к вершинам власти и могущества.

Политические взгляды Наполеона Бонапарта в первые годы революции были достаточно противоречивыми. С одной стороны, он, безусловно, был противником Старого порядка, усматривая в нем источник административного произвола. Будучи подвержен веяниям политической моды, он участвовал в работе революционных клубов — и на Корсике, где часто и подолгу бывал, и в Балансе, где дислоцировался его полк. С другой стороны, его отталкивала неконтролируемая, разрушительная стихия масс, которые были для него «чернью». Когда 20 июня 1792 года лейтенант Бонапарт стал случайным свидетелем разгрома обезумевшими парижанами королевской резиденции Тюильри, он сожалел, что у него под рукой не оказалось пушки, чтобы, как он записал в дневнике, «положить на месте всю эту сволочь». Такая же реакция была у него и на восстание 10 августа 1792 года, окончательно свергнувшее монархию. Лейтенант негодовал, видя как «люди в партикулярном платье» избивали и убивали «людей в мундирах», его товарищей по оружию.

Тем не менее именно революционная власть дала ему надежду на успешную карьеру. В сентябре 1793 года, когда руководивший осадой Тулона генерал был ранен, комиссар Конвента Огюстен Робеспьер, младший брат якобинского диктатора, поручил капитану Бонапарту встать во главе осадной артиллерии, обстреливавшей город-крепость. Бонапарт блестяще справился с ответственным поручением. 19 декабря, не выдержав смертоносного прицельного обстрела, англичане капитулировали. Тулон был освобожден, а 23-летний капитан, по представлению младшего Робеспьера, был произведен в бригадные генералы. Огюстен был в восторге от Бонапарта и часто писал о нем в Париж, старшему брату. «Неподкупный» подумывал даже о том, чтобы назначить молодого генерала командующим парижской Национальной гвардией. Если бы это назначение состоялось, можно не сомневаться, что Бонапарт разделил бы судьбу братьев Робеспьеров, Сен-Жюста, Кутона и других якобинских лидеров, казненных 28 июля 1794 года на площади Революции (ныне — площадь Согласия).

В 1793 году Бонапарт — убежденный сторонник Максими-льена Робеспьера. Его якобинские взгляды нашли отражение в брошюре «Ужин в Бокере» («Souper de Beaucaire»), опубликованной в конце июля 1793 года, вскоре после победы якобинцев над жирондистами. Это сочинение принесло Бонапарту определенную известность в политических кругах, но оно же аукнулось ему после падения якобинской диктатуры 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 года).

9 августа 1794 года бригадный генерал Бонапарт, находившийся в Итальянской армии, изготовившейся для вторжения в Пьемонт, был арестован как сообщник «тиранов» — братьев Робеспьеров. С большим трудом ему удалось доказать следователям-термидорианцам, что его отношения с Робеспьерами носили сугубо служебный характер. Каким-то образом ему удалось оправдаться и за «Ужин в Бокере». В отличие от многих робеспьеристов, подвергшихся репрессиям, «герой Тулона» был оправдан и даже получил возможность продолжить военную карьеру.

Поняв, что термидорианский режим обрел устойчивость, вчерашний якобинец занялся поиском полезных знакомств среди новых правителей Франции. На первую роль в термидорианской верхушке в это время выдвинулся Поль Баррас, сыгравший решающую роль в свержении Робеспьера. В феврале 1795 года он стал председателем термидорианского Конвента. Бонапарт знал его со времен осады Тулона, где Баррас был одним из комиссаров Конвента.

Кто знает, быть может, Баррас и не вспомнил о Бонапарте, если бы не восстание роялистов 13 вандемьера (5 октября 1795 года) в Париже. Баррас обратился к находившемуся в Париже в затянувшемся отпуске генералу Бонапарту с просьбой оказать содействие в подавлении мятежа. Получив его согласие, лидер термидорианцев подчинил Бонапарту войска парижского гарнизона. Их общая численность в пять раз уступала силам роялистов, но это не смутило генерала Бонапарта.

Умело рассредоточив артиллерийские орудия, он методично расстрелял многотысячную толпу мятежников, устремившихся к Тюильри, резиденции Конвента. Под смертоносной картечью вблизи собора Святого Роха (Saint Roch) погибли более трехсот человек. Остальные в панике разбежались. В этот день «герой Тулона» стал еще и «спасителем Республики». 16 октября 1795 года Бонапарт был произведен в дивизионные генералы, а десять дней спустя назначен главнокомандующим Внутренней армией.

Члены Директории — правительства, сформированного после принятия 27 октября 1795 года новой конституции, — после этого оказывали Бонапарту всевозможные знаки внимания, а Баррас озаботился даже устройством его личной жизни. Глава Директории свел Бонапарта со своей бывшей любовницей, тридцатидвухлетней Жозефиной де Богарне, вдовой генерала революционной армии, гильотинированного накануне термидорианского переворота.

«Прекрасная креолка»[8], несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, давно волновала воображение Бонапарта, оставившего ради нее Дезире Клари, свою прежнюю возлюбленную, с которой он был помолвлен[9]. Жозефина долго не отвечала ему взаимностью. Потребовалось вмешательство Барраса, который сумел убедить поднадоевшую ему любовницу обратить внимание на подававшего большие надежды Бонапарта.

5 марта 1796 года состоялось бракосочетание Наполеона и Жозефины, а тремя днями ранее дивизионный генерал Бонапарт был назначен главнокомандующим Итальянской армией, что вызвало ропот среди старых генералов, сразу же невзлюбивших «выскочку».

Отправляясь в армию, Бонапарт заручился обещанием Жозефины приехать к нему. Однако время шло, а мадам Бонапарт не спешила к мужу, ежедневно писавшему ей письма, наполненные любовью и ревностью. Анонимные «доброжелатели» с удовольствием доводили до сведения Бонапарта, как весело и беззаботно проводит в Париже время его жена. Он не находил себе покоя, но личные обстоятельства никогда не затуманивали его сознания и не отвлекали от поставленной задачи.

Сорокатысячной армии Бонапарта была определена цель — взять под контроль Северную Италию, после чего повернуть на Австрию для соединения с главными силами, сосредоточенными на берегах Рейна. Конечная цель операции — овладение Веной. Франция в это время находилась перед лицом европейской коалиции, ударную силу которой составляли австрийская и сардинская армии общей численностью свыше 55 тысяч человек. Однако, вопреки первоначальным расчетам, решающие события развернулись не в Германии, а в Италии.

Предугадав намерения противника, генерал Бонапарт 12 апреля 1796 года развернул наступление, сумев вклиниться между австрийцами и сардинцами. Всего две недели потребовалось ему, чтобы поставить на колени Сардинское королевство. В сражениях при Чеве и Мондови он разгромил сардинскую армию и вынудил Виктора-Амадея III заключить сепаратный мир с Францией.

Не теряя наступательного порыва, Бонапарт двинул армию против австрийцев, и уже 10 мая одержал убедительную победу при Лоди, а 15 мая вступил в Милан. Затем Бонапарт блокировал Мантую. Часть армии он двинул на Тоскану и занял Ливорно, где находилась база британского флота.

Австрийское командование предприняло четыре попытки разблокировать Мантую, но все они оказались безуспешными. Нанеся австрийцам пять последовательных поражений (при Кастильоне, у Роверетто, Бассано, Арколе и Риволи), Бонапарт принудил 2 февраля 1797 года капитулировать Мантую. В результате почти вся Северная Италия оказалась под французским контролем.

В самом начале весны 1797 года французы вторглись в Австрию и начали наступление на Вену, вынудив императора 18 апреля пойти на перемирие.

Развязав себе руки, Бонапарт спровоцировал военный конфликт с Венецианской республикой и без труда оккупировал Венецию. 17 октября 1797 года в Кампо-Формио (Венецианская область) он подписал с Австрией мирный договор, открывший перед Францией возможность для утверждения ее господства в Италии (создание так называемой Цизальпинской республики). Кроме того, Австрия потеряла Ломбардию и свои нидерландские провинции (Австрийские Нидерланды).

Победоносный Итальянский поход принес Бонапарту славу выдающегося полководца. По возвращении на родину он был встречен как национальный герой. Улица Шантерен в Париже, где жил генерал Бонапарт с супругой, была переименована в улицу Победы (rue de la Victoire), a сам победитель 25 декабря 1797 года был избран членом созданного в 1795 году Института Франции (Institut de France)[10] по секции механики, физики и математики.

Зиму 1797–1798 годов Бонапарт провел в Париже, наслаждаясь славой и комфортном столичной жизни. В это время в Директории появляются планы удара по Великобритании, «историческому противнику» Франции. Пошли разговоры о подготовке вторжения на Британские острова. Командование этой военной операцией предполагалось доверить генералу Бонапарту, которого в феврале 1798 года Директория командирует в Кале и Дюнкерк для изучения обстановки на месте.

Ничто, казалось, не свидетельствовало о тайных замыслах честолюбивого Бонапарта против Директории. Тем не менее Баррас и другие директора начинают с опаской относиться к ставшему невероятно популярным генералу. Что у него на уме? Не вынашивает ли он собственных политических планов?.. Отсюда и возникла идея удалить Бонапарта из Парижа.

Когда план высадки на берега Туманного Альбиона был признан неосуществимым, возникла другая идея — нанести удар по Англии с ее колониального «тыла». Начать предполагалось с овладения Египтом, после чего двинуться в направлении Индии, самой крупной жемчужины в британской короне. Смысл новой операции, доверенной генералу Бонапарту, состоял в том, чтобы перерезать самый короткий путь сообщения между Англией и Индией.

К концу апреля 1798 года формирование так называемой Восточной армии было завершено. Для ее переброски в Египет собрали весь наличный флот — 335 кораблей самого разного назначения — от фрегатов и корветов до шлюпочных маломерных судов. По большей части эта разношерстная «армада», отправившаяся 19 мая из Тулона к египетским берегам, не имела артиллерийского вооружения. Численность французского десанта составляла 33 тысячи человек. В пути к экспедиции присоединялись подразделения гарнизонов, дислоцированных на Корсике, Корфу и других островах, контролируемых французами.

Бонапарту благополучно удалось избежать столкновения с британским флотом, господствовавшим в Средиземном море. По пути в Египет он сумел даже выбить англичан с Мальты, чем обеспечил линию сообщения с метрополией. Оставив на острове трехтысячный гарнизон, Бонапарт продолжил движение. Подойдя к Александрии, 2 июля он с ходу овладел городом. Здесь генерал также оставил трехтысячный гарнизон и направил войска в сторону Каира, выбрав самый короткий, но и самый трудный маршрут — через безжизненную пустыню. Этот переход, полный лишений, занял двадцать дней. 21 июля взорам французов открылся сказочный вид на пирамиды, вблизи которых их поджидали мамлюки[11] — шесть тысяч всадников с небольшим пехотным прикрытием и несколькими пушками.

Устремившиеся в атаку мамлюки попали под смертоносный огонь построенных в боевые каре французских войск. Победа Бонапарта была быстрой и сокрушительной. Уже 24 июля его армия триумфально вошла в Каир.

Успехи Бонапарта были омрачены известием о разгроме адмиралом Нельсоном французского флота при Абукире (на рейде Александрии) 1–2 августа 1798 года. В результате армия Бонапарта была изолирована в Египте, потеряв прямое сообщение с Францией.

Следствием поражения при Абукире стало вступление Турции в войну на стороне антифранцузской коалиции. Султан двинул армию в направлении Суэца. В самом Египте 21 октября вспыхнуло организованное мамлюками восстание против французских оккупантов.

Бонапарт решил разделить свою армию. Одну ее часть он отправил в Верхний Египет, где укрывался с остатками мамлюкской армии ее предводитель Мурад-бей. С остальными силами, оставив гарнизоны в Каире и Александрии, Бонапарт двинулся в Сирию, взял Яффу и дошел до старинной крепости Сен-Жан д'Акр (античная Галилея), бывшей столицы Иерусалимского королевства. Однако взять крепость Бонапарту не удалось, а вспыхнувшая в войсках чума вынудила его в середине мая 1799 года снять осаду и двинуться в обратный путь, в Египет, где он сумел разбить турок и англичан.

Летом 1799 года до Бонапарта доходят тревожные известия. Русский император Павел I присоединился к антифранцузской коалиции и направил в Италию войска под командованием прославленного Александра Суворова. Одновременно русская эскадра адмирала Федора Ушакова один за другим освобождала острова Архипелага в Средиземном море и угрожала французским завоеваниям в Италии. Да и в самой Франции было тревожно: там нарастало недовольство погрязшим в коррупции режимом Директории.

Бонапарт решил, что настает его час. Он должен быть в Париже, где решается судьба Франции. Передав командование ослабленной в боях и истощенной эпидемиями Восточной армии генералу Жану-Батисту Клеберу[12], Бонапарт 23 августа 1799 года тайно покидает Египет на борту фрегата «Мюирон». Опасное путешествие, сопровождавшееся преследованиями англичан, продолжалось долгих 47 дней. Наконец, 9 октября «Мюирон» благополучно прибывает в небольшой порт Сен-Рафаэля, на границе Прованса и Лазурного Берега. 13 октября Бонапарт уже в Париже.

К этому времени он сильно изменился. Бонапарт уже не тот, что был в начале революции или даже в период якобинской диктатуры. Куда девались его увлечение идеями Руссо, неприятие королевского самовластия, стремление к справедливости и политическому равенству? Революция, свидетелем и участником которой ему довелось быть, убедила его в том, что за провозглашаемыми высокими идеями многие ее лидеры часто скрывают собственные честолюбивые, эгоистические устремления, главное из которых — жажда власти. На глазах Бонапарта происходило вырождение элиты, сформировавшейся в годы революции. Общая деградация достигла своего пика в период Директории, верхушку которой он глубоко презирал. В нем давно назревал протест против этого режима. При этом Бонапарт вовсе не помышлял о возвращении к идеалам 1789 года, считая этот этап истории Франции безвозвратно пройденным.

К 1799 году у него постепенно созрел собственный «Великий замысел» (Grand dessein), порожденный невероятным честолюбием, особенно развившимся после одержанных им громких побед. «Я всегда был одержим огромными амбициями», — признавался он впоследствии, уже в изгнании. Эти амбиции неудержимо толкали его к захвату власти и установлению нового политического режима, при котором порядок и стабильность сочетались бы с принятыми французским обществом основополагающими завоеваниями революции.

Директория, встревоженная неожиданным возвращением Бонапарта, не решилась потребовать от него объяснений — почему он бросил армию в Египте. Все искали расположения Бонапарта, предлагали ему свои услуги. Он же оставался непроницаем, держа многозначительную паузу и внимательно изучая обстановку.

Единственный, с кем генерал охотно общался, — 51-летний Эмманюэль-Жозеф Сийес, или «аббат Сийес», как его называли прежде за принадлежность к духовному сословию. Еще в 1788 году Сийес прославился своей брошюрой «Что такое третье сословие?», ставшей одним из программных документов Французской революции. Депутат Генеральных штатов, затем депутат и председатель Национального собрания, член Конвента и Комитета общественного спасения, один из пяти директоров, председатель Совета пятисот, нижней палаты парламента, посол в Берлине — таковы основные вехи политической биографии этого ветерана революции.

С недавних пор Сийес и поддерживавший его Роже Дюко, тоже член Директории, вынашивали планы конституционного обновления Французской республики, сознавая обреченность одряхлевшего всего за четыре года существования режима. К тому же Сийес опасался чрезмерного усиления Барраса, которого ненавидел. Но сам Сийес был сугубым теоретиком, способным лишь генерировать идеи. Поэтому бывший аббат подыскивал решительного человека из среды авторитетных генералов, способного помочь ему в реализации задуманного. Такого кандидата он увидел в вернувшемся из Египта Бонапарте. Но Сийес не учел главного — амбиций самого Бонапарта, который менее всего предполагал быть орудием в чьих-то руках. Тем не менее в тот момент их интересы совпадали. Сийес брал на себя политическую подготовку задуманного ими переворота, а Бонапарт должен был обеспечить его успех с военной точки зрения.

Первым шагом в реализации их планов стало назначение генерала Бонапарта, по представлению Сийеса, командующим ч войсками Парижского гарнизона. Это произошло 18 брюмера; VIII года Республики (9 ноября 1799 года). Затем тот же Сийес убедил обе палаты (Совет пятисот и Совет старейшин) перенести заседания из Парижа, где якобы созрел новый якобинский заговор, в Сен-Клу, под защиту надежных войск. Когда на следующий день Сийес предложил депутатам ради «спасения Республики» реформировать конституцию, парламентарии возмутились, почувствовав неладное. Тогда в зале появился их «защитник» генерал Бонапарт и объявил о закрытии сессии Законодательного корпуса. Сопровождавшие его гренадеры «помогли» депутатам покинуть здание.

11 ноября переворот вступил в завершающую стадию. Люсьен Бонапарт, младший брат Наполеона, занимавший в тот момент пост председателя Совета пятисот, сумел убедить нижнюю палату в необходимости приостановки действующей конституции я и разработки нового основного закона. Эта задача была доверена трем тут же назначенным временным консулам — Сийесу, Бонапарту и Дюко.

Почти сразу же Бонапарту удалось склонить на свою сторону Дюко, смекнувшего, за кем стоит реальная сила. Сийес оказался отодвинутым на второй план.

К 13 декабря 1799 года проект новой конституции был готов. Составленный Сийесом, он подвергся серьезной редакции со стороны Бонапарта, расширившего прерогативы исполнительной власти в ущерб законодательной.

Новая конституция вступила в действие 25 декабря 1799 года. Республиканская по форме конституция VIII года, по существу, была антидемократической, авторитарной. Более того — она содержала в себе элементы монархической системы. Вся реальная власть сосредоточилась в руках триумвирата — Наполеон Бонапарт (Первый консул), Жан-Жак Камбасерес (Второй консул), Шарль-Франсуа Лебрен (Третий консул).

Первый консул, по конституции, был наделен особыми полномочиями; к тому же он, как и второй, избирался на десять лет, а третий — лишь на пять. Забегая вперед, можно отметить, что в 1802 году Наполеон Бонапарт добился провозглашения себя пожизненным консулом с правами назначения преемника, ратификации международных договоров и помилования преступников.

При новом режиме — Консульстве — консулы представляли исполнительную власть. Законодательная власть была распределена по трем палатам. Первая палата — Трибунат[13] — предварительно рассматривала законопроекты, но не голосовала по ним. Вторая палата — Законодательный корпус — наделялась правом одобрения или отклонения законопроектов. Наконец, третья — Сенат — определяла соответствие принимаемых законов действующей конституции. Именно сюда, в Сенат, в качестве его председателя, Бонапарт сослал ставшего ненужным Сийеса. Характерно, что сенаторы не избирались, а назначались по воле Первого консула.

Бонапарт окружил себя особо доверенными людьми. Пост министра внутренних дел он предоставил своему брату Люсьену. Во главе министерства полиции Первый консул поставил Жозефа Фуше, бывшего жирондиста, переметнувшегося к якобинцам, а от них — к термидорианцам. Министерство внешних сношений возглавил Шарль-Морис Талейран, бывший епископ, депутат и дипломат, искушенный и предельно циничный политик. Установление нового режима сопровождалось ущемлением общественных свобод (из 73 газет осталось только 13) и преследованием политических противников, прежде всего роялистов и якобинцев.

Бонапарт предпринял усилия для восстановления значительно ослабевших при Директории международных позиций Франции. Решительными действиями ему удалось восстановить боеспособность армии, которая перешла в наступление сразу на двух фронтах — в Италии и Германии, разгромив австрийцев при Маренго (14 июня 1800 года) и Хогенлиндене (3 декабря 1800 года). Оказавшись перед лицом унизительного поражения, Австрия поспешила пойти на заключение мира с Францией (Люневильский мирный договор от 9 февраля 1801 года). Год спустя этому примеру последовала Англия (Амьенский мир от 25 марта 1802 года). Положение Франции существенно облегчилось в результате выхода из антифранцузской коалиции России (Парижский мир от 8 октября 1801 года).

Желая нормализовать разорванные в период революции отношения с церковью, опереться на нее, заручившись поддержкой Святого престола, Бонапарт в 1801 году заключил с папой римским Конкордат, объявивший католическую церковь религией «большинства французов».

Полученную передышку Первый консул успешно использовал для осуществления задуманных внутренних преобразований. В этом деле он показал себя и выдающимся администратором. Франция получила новое административное и судебное устройство. Созданный по его инициативе Французский банк (Banque de France) сумел стабилизировать национальную финансовую систему. Вершиной законотворческой деятельности Бонапарта стал знаменитый «Французский Гражданский кодекс», известный больше как «Кодекс Наполеона». Этот важнейший документ, принятый 21 марта 1804 года, создал основы французского гражданского права, в значительной части сохраняющего свое значение и в современной Франции.

Бонапарт закрыл печально известный эмигрантский список и разрешил всем эмигрантам, включая высланных священнослужителей, вернуться на родину. Непримирим он был только в отношении своих бывших друзей-якобинцев, а также ультрароялистов, организовавших (как утверждал министр полиции Фуше) 24 декабря 1800 года неудачное покушение на его жизнь[14].

Ко всем остальным Первый консул был благосклонен, что породило среди умеренных роялистов надежды, оказавшиеся несостоятельными. Кое-кто из них стал сравнивать Бонапарта с генералом Монком, восстановившим в 1660 году Стюартов на британском троне. Этой иллюзии поддался даже «король эмигрантов» Людовик XVIII, безуспешно пытавшийся вступить с Бонапартом в личную переписку.

Очень скоро, однако, всем станет ясно, что режим Консульства, установленный Бонапартом, был не более чем переходной стадией от Республики к бонапартистской Империи, но вовсе не к реставрации Бурбонов.

Когда в начале 1804 года был раскрыт очередной заговор непримиримых роялистов (заговор Кадудаля), в котором, как сообщили Бонапарту, участвовали некоторые члены династии Бурбонов, Первый консул решил преподать урок своим противникам. Он приказал выкрасть из Бадена одного из принцев крови, герцога Энгиенского (Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде), и доставить его в Париж, где несчастный был расстрелян по приговору военного трибунала. Эта показательная казнь развеяла последние иллюзии относительно возможности примирения Бонапарта с Бурбонами.

Первый консул уже примерял на себя императорскую корону. Услужливые законодатели получили соответствующий сигнал и инициировали обсуждение вопроса об учреждении во Франции Империи и поднесении императорского титула «первому из французов» — Наполеону Бонапарту. Развернувшаяся дискуссия удивительным образом сопровождалась ссылками на завоевания революции с ее лозунгом «Свобода, Равенство, Братство». Только «наследственная высшая магистратура», утверждали депутаты, способна гарантировать эти революционные завоевания. В рекордно короткие сроки была составлена и одобрена Сенатом новая конституция («органический Сенатус-консульт XII года»).

В июле 1804 года был организован национальный плебисцит. По его результатам, 3572329 французов одобрили учреждение Империи. Против высказались 2569000 избирателей. Это был очевидный триумф Бонапарта, если учесть, что избиратели в подавляющем большинстве представляли поколение, так или иначе участвовавшее в революции.

2 декабря 1804 года Бонапарт был коронован в соборе Парижской Богоматери как «император французов» Наполеон I. Полученный им титул должен был свидетельствовать о национальном, общенародном происхождении его императорской власти[15], которая получила благословение и папы римского Пия VII, лично прибывшего на торжественную церемонию. Одновременно короновалась Жозефина, причем императорскую корону на ее голову, как и на свою, возложил сам Наполеон, а не папа или архиепископ Парижский. Эта сцена запечатлена на известном полотне Жака-Луи Давида.

В тот день, 2 декабря 1804 года, Франция окончательно превратилась в Империю, внутреннее устройство которой во многом напоминало полуабсолютистский режим с доминированием исполнительной власти в лице императора. Примирить французов после кровавого десятилетия, поставить точку в истории Французской революции[16], но одновременно сохранить ее важнейшие социально-экономические завоевания и прежде всего право на землю новых собственников (крестьян) — таков был замысел основателя Империи, претендовавшего на выражение общенациональных интересов и преодоление острых социальных противоречий. В этом смысле Первая империя представляла собой некий синтез революционных завоеваний и элементов дореволюционного порядка. Это нашло символическое отражение и в государственной символике, сочетавшей триколор, заимствованный у Республики, с имперскими символами — наполеоновскими орлами, пчелами и т. д., в чем чувствовалось влияние античного Рима, империи Карла Великого и Старого порядка.

Пытаясь привлечь на свою сторону вчерашних роялистов, Наполеон одновременно создавал новое дворянство («дворянство Империи»), в которое он возводил тех, кто отличился на поле брани, на государственной службе, в науке и искусстве. Еще в 1802 году, в подражание средневековым рыцарским орденам, им был учрежден орден Почетного легиона, кавалеры и офицеры которого составляли особую корпорацию. Возникла и новая аристократия в лице баронов, графов, герцогов и князей Империи. Мишель Ней, сын ремесленника-бочара, стал не только маршалом Франции, но и герцогом Эльхингенским и князем Москворецким (prince de Moscowa). Сын трактирщика Иоахим Мюрат сделался маршалом Франции, принцем Империи и даже королем Неаполя. Николя Шарль Удино родился в семье пивовара, а стал маршалом и герцогом Реджио. Еще один маршал — Адольф Эдуард Казимир Жозеф Мортье, сын торговца сукном, — волей императора Наполеона превратился в герцога Тревизского. Громкие дворянские титулы получили от императора все маршалы и большинство генералов наполеоновской армии, а многие офицеры и унтер-офицеры были возведены в дворянство Империи. Наполеона интересовали только способности, деловые качества и преданность его сподвижников, а не их происхождение.

Императорский двор, поражавший иностранцев своей пышностью, представлял собой странное смешение дореволюционных аристократов и «мещан во дворянстве», всеми силами старавшихся походить на представителей знати Старого режима. Император был окружен генерал-адъютантами, камергерами, шталмейстерами и гофмаршалами, а императрица Евгения — придворными дамами и фрейлинами.

По мере расширения территории Империи Наполеон, мечтавший о собственной династии, усаживал на троны завоеванных им стран своих братьев и ближайших родственников. Жозеф Бонапарт в 1806 году стал королем Неаполя (в 1808 году Наполеон назначит Жозефа королем Испании, а в Неаполь отправит Мюрата, своего шурина, мужа Каролины Бонапарт). Луи Бонапарт в том же 1806 году станет королем Голландии, а Жером Бонапарт в 1807-м — королем Вестфалии. Себя Наполеон в 1805 году коронует еще и королем Италии. После рождения в 1811 году долгожданного наследника Наполеон подарит ему Италию вместе с титулом короля Римского.

В своей внутренней политике император Наполеон сочетал линию на административную централизацию и усиление полицейского контроля с мерами по модернизации системы государственного управления. Отвергнув увлекавшие его некогда идеалы Просвещения, он пришел к убеждению, что эффективно управлять лучше «в ботфортах со шпорами». В департаментах он предоставил всю полноту власти назначаемым им префектам, которые следили за неукоснительным выполнением на местах предписаний из Парижа. Самые широкие полномочия при нем получила полиция, искоренявшая любые проявления недовольства режимом. Под бдительным контролем оказались пресса, система образования и сфера / культуры.

Создав трехпалатный парламент, Наполеон не склонен был всерьез считаться ни с ним, ни с положениями составленной по его же заказу. Вопреки положениям Основного закона, император позволял себе произвольно отсрочивать созыв палат, самостоятельно назначать рекрутский набор и даже составлять бюджет в обход депутатов. Все важнейшие решения он принимал единолично, лишь время от времени прибегая к советам узкого круга своих помощников и консультантов. В 1807 году, как уже отмечалось, единоличным решением он упразднил одну из палат Законодательного корпуса — Трибунат. В его правлении все отчетливее проявлялись черты ничем не ограниченного деспотизма. Он перестал терпеть любые (мнения, если они не совпадали с его собственной точкой зрения.

Наполеон, отличавшийся редкой трудоспособностью, инициировал разработку и принятие в 1806–1810 годах, вслед за Гражданским кодексом 1804 года, Уголовного, Торгового и других кодексов, существенно улучшивших и упростивших всю сложную систему судопроизводства во Франции. Он создал сохранившуюся до наших дней Счетную палату, призванную осуществлять контроль за расходованием государственных средств и следить за правильным исполнением бюджета. В 1806 году новое, более современное устройство получила система университетского образования («Французский Университет»), просуществовавшая в основных своих чертах вплоть до конца 1960-х годов.

В сфере экономики и торговли Наполеон сочетал приверженность либеральным принципам с административным вмешательством, если считал его необходимым. Самым ярким примером государственного вмешательства в экономику стала Континентальная блокада Великобритании[17].

С принятием в 1807 году Торгового кодекса существенно возросло национальное и международное значение Парижской биржи, организованной Наполеоном на новых началах. Париж при нем превратился в важнейший европейский центр деловой активности. Бурное развитие в период Первой империи получила текстильная промышленность, в значительной части обслуживавшая потребности огромной армии.

Отношения Наполеона с римско-католической церковью строились на основе Конкордата 1801 года, определившего католицизм как религию «большинства французов». При этом стремление Наполеона полностью подчинить французскую церковь натолкнулось на сопротивление Святого престола.

Возникший конфликт Наполеон разрешил в свойственном ему духе. В феврале 1808 года он отправил войска в Рим, без труда взял город и оккупировал Папскую область, а год спустя присоединил ее к Франции, объявив о ликвидации светской власти папы. Пий VII, еще недавно благословлявший императорскую корону Наполеона, ответил отлучением его от церкви. Наполеон приказал арестовать понтифика, который был отправлен в ссылку в Савону, небольшой приморский город в северо-западной части Италии. В ссылке Пий VII пробыл до 1812 года; все это время он ожидал депортации во Францию, куда по приказу императора перебрались почти все кардиналы.

У Наполеона был даже план перенести папскую резиденцию из Рима в Париж, но впоследствии он отказался от этой идеи. В условиях почти полной изоляции Пий VII нашел единственное средство досадить Наполеону. Он отказывался утверждать новых французских епископов.

Наполеона это не смутило. Вспомнив о давних галликанских традициях французской церкви[18], он распорядился положить галликанские принципы в основу богословского преподавания, ч В 1811 году император созвал национальный церковный со-; бор с участием ста епископов из Франции и Северной Италии. Когда часть епископов высказались за восстановление папы в его «священных правах», Наполеон без малейших колебаний приказал заключить их в Венсенский замок. Остальные иерархи — а их было большинство — безропотно согласились на назначение французских епископов и архиепископов без папского утверждения.

Французские протестанты тоже не были забыты императором Наполеоном. Они получили новую церковную организацию, и тоже в «национальном духе», как и католики.

Идея национальной консолидации определяла и отношение Наполеона к французским евреям. Он продолжил политику их полной интеграции во французское общество, начатую в годы революции. Евреи — такие же полноценные граждане (подданные императора) Франции, как и «природные французы», — таково было убеждение Наполеона. В феврале 1807 года он созвал в Париже Синедрион и подтвердил перед ним гражданские права и свободы евреев, в том числе и право свободного отправления ими своего религиозного культа. В ответ Синедрион от имени всех евреев, проживавших в империи, принес клятву верности Наполеону и дал обещание поддерживать все его начинания, в том числе и завоевательную политику. Надо сказать, французские евреи в подавляющем большинстве до конца остались верны Наполеону.

В созданной Наполеоном империи не хватало одного, но важнейшего элемента — династии. Его брак с Жозефиной на протяжении десяти лет оставался бездетным. Между тем по мере возрастания роли и влияния бонапартистской Франции в Европе Наполеон все более остро чувствовал потребность иметь прямого наследника. Империю должен был унаследовать не кто-то из братьев или племянников, а его сын, которого Жозефина — и Наполеон это знал — не могла ему родить. Вступая с ней в брак, он усыновил ее сына Евгения Богарне и удочерил ее дочь Гортензию, выдав впоследствии ее замуж за своего брата Луи. С учреждением Империи Евгений и Гортензия были включены в состав Императорского дома Франции. Но Наполеону был необходим прямой наследник.

Еще не разведясь с Жозефиной (Пий VII мстительно отвергал все просьбы Наполеона о разводе), император занялся поисками новой супруги, способной родить ребенка[19]. Его взор обратился в сторону Петербурга, где французские дипломаты начали зондировать почву относительно женитьбы Наполеона на великой княжне Екатерине Павловне, младшей, самой любимой, сестре Александра I. Однако царь решительно отверг эту идею, сочтя такой брак для династии Романовых мезальянсом. В 1809 году Александр выдал сестру замуж за принца Ольденбургского[20].

Не добившись от плененного им папы желанного развода, Наполеон обратился с соответствующей просьбой в Парижский церковный суд, который без лишних вопросов услужливо развел императора с Жозефиной. За оставленной Наполеоном супругой были сохранены императорский титул, соответствующие привилегии и загородная резиденция в Мальмезоне, где Жозефина ухаживала за своими любимыми фиалками.

Потерпев неудачу в Петербурге, Наполеон получил удовлетворение в Вене, где император Франц I согласился отдать ему в жены свою старшую дочь, эрцгерцогиню Марию-Луизу, доводившуюся внучатой племянницей казненной Марии-Антуанетте. Согласие Франца на этот брак было, разумеется, вынужденным. 6 июля 1809 года император потерпел сокрушительное; поражение от Наполеона под Ваграмом, на ближних подступах к австрийской столице. В этом отношении Марию-Луизу можно было бы считать одним из военных трофеев императора французов.

1 апреля 1810 года в Большой галерее замка Сен-Клу состоялось гражданское бракосочетание 40-летнего Наполеона и 18-летней Марии-Луизы. Это место было выбрано императором не случайно. Оно имело для него символическое значение. Именно здесь, в Сен-Клу, в 1799 году Бонапарт совершил государственный переворот и был провозглашен Первым консулом. Именно здесь, пять лет спустя, он был объявлен императором французов. Венчание императорской четы состоялось на следующий день в часовне Лувра.

Новая супруга императора сразу же не понравилась семейству Бонапартов, внутри которого и без того существовали непростые отношения. Особенно невзлюбила ее Летиция Бонапарт — «Мадам Мать», как ее принято было называть при дворе. Сестры и золовки императора между собой называли Марию-Луизу не иначе как «австриячка» (Autrichienne), памятуя о презрительном прозвище Марии-Антуанетты, ее двоюродной бабушки.

Более чем прохладно к своей новой императрице отнеслись ветераны-бонапартисты и простые парижане, любившие Жозефину. В сдержанно-холодной, замкнутой, казавшейся высокомерной Марии-Луизе не было раскованности, шарма и изящества Жозефины. Юная императрица всеми способами избегала встреч со своей предшественницей, которая отвечала ей взрослой снисходительностью.

20 марта 1811 года Мария-Луиза подарила Наполеону желанного наследника. «Императорский принц» (Prince impérial) получил имя Наполеон Франсуа Шарль Жозеф. Теперь Наполеон был спокоен за будущее Империи. По всей видимости, он не понимал, что угроза ее стабильности исходит не от роялистов или неоякобинцев и даже не от Великобритании или России. Она исходит от него самого — от проводимой им экспансионистской политики, направленной на установление полного господства Франции в Старом Свете и даже за его пределами.

Именно этой амбициозной цели была подчинена внешняя политика императора французов с сопутствующими ей наполеоновскими войнами, логически продолжавшими войны периода Революции и Консульства. Но было и качественное отличие войн наполеоновских от войн революционных. Если войны Французской республики поначалу носили оборонительный характер, а позднее способствовали распространению в Европе идей свободы, национального и социального равенства, то наполеоновские войны имели целью поглощение самостоятельных европейских стран, включение их в состав Империи или превращение в государства-сателлиты[21].

Своим главным противником в Европе Наполеон всегда считал Великобританию, закулисного вдохновителя и организатора всех антифранцузских коалиций. Он не мог чувствовать себя полным хозяином Старого Света, пока не сокрушит британскую мощь.

Амьенский мирный договор 1802 года с Англией, завершивший распад 2-й антифранцузской коалиции, разумеется, не устранил глубоких франко-английских противоречий. Вскоре после его подписания Наполеон начал готовить высадку на Британские острова. Он буквально бредил этой мечтой — унизить англичан в их собственном доме, как он это успешно делал с другими европейскими народами. Однако мечта останется неосуществленной. Поражение объединенного франко-испанского флота в морском сражении при Трафальгаре (21 октября 1805 года) сняло угрозу готовившейся десантной операции. Пытаясь закрепить успех, британская дипломатия энергично работала над созданием новой антифранцузской коалиции.

Начало 3-й коалиции было положено еще в апреле 1805 года, когда Англия заключила в Петербурге союзный договор с Россией. Вскоре к этому договору присоединились Австрия, Неаполитанское королевство и Швеция. Союзники договорились 7 выставить против Франции 500-тысячную армию.

«Гений войны», как называл Наполеона Карл фон Клаузевиц, поспешил упредить своих противников. Не дожидаясь объединения их сил, быстрым маршем он перебросил 220-тысячную армию от Рейна в тыл австрийской Дунайской армии фельдмаршала К. Макка и разбил ее в Ульмском сражении 20 октября 1805 года. Подошедшие в это время под Ульм русские войска генерала М. И. Кутузова (до 50 тысяч) вынуждены были отступить под Ольмюц, куда откатились и остатки разгромленной австрийской армии. Союзники (84 тысячи) ожидали подхода подкреплений. Наполеон, имея в распоряжении 73 тысячи войска, навязал русским и австрийцам новое сражение, к которому — они не были в должной мере готовы. Под Аустерлицем (Чехия) 2 декабря 1805 года он одержал блестящую победу, вынудив- Л шую Австрию выйти из войны и спешно заключить с Францией так называемый Пресбургский мирный договор (26 октября 1805 года).

Наполеон попытался склонить Александра I последовать примеру австрийского императора Франца, но царь, поколебавшись, отклонил его мирные инициативы. Так или иначе, но после Аустерлица 3-я антифранцузская коалиция «приказала долго жить».

Однако противники Наполеона не оставляли надежд остановить императора французов. Несколько месяцев спустя началось формирование 4-й коалиции. На этот раз инициатором ее создания выступила Пруссия, обеспокоенная учреждением по инициативе Наполеона Рейнской конфедерации (июль 1806 года) в составе мелких германских княжеств, включенных в орбиту французской политики. В сентябре — октябре 1806 года Пруссии удалось привлечь к участию в коалиции Англию, Россию, Швецию и Саксонию.

1 октября 1806 года Пруссия предъявила Франции ультиматум, потребовав немедленного вывода французских войск за Рейн. Наполеон ответил отказом и двинул армию в Тюрингию, а затем в Пруссию, что явилось началом русско-прусско-французской войны 1806–1807 годов. Уже через две недели после открытия военных действий, 14 октября, прусская армия была разгромлена маршалом Л. Н. Даву в Йена-Ауэрштедтском сражении в Саксонии, после чего французы вошли в Берлин.

Поражение Пруссии побудило Россию 28 ноября 1806 года объявить Франции войну. Военные действия, развернувшиеся на территории Польши и Восточной Пруссии, развивались с переменным успехом. Под городом Пултуском (Польша) 26 декабря 1806 года русская армия сорвала намерение Наполеона отрезать ее от переправы через реку Нарев. В Восточной Пруссии, под Прейсиш-Эйлау 7–8 января 1807 года русским удалось отразить все атаки французских войск. Однако в третьем, решающем сражении под Фридландом (Восточная Пруссия) Наполеон 14 июня 1807 года наголову разбил армию русского генерала Л. Л. Беннигсена. В результате французы впервые вышли к границам России.

Наполеон не решился форсировать Неман, справедливо полагая, что силы русских далеко не исчерпаны. Он предложил перемирие, которое было подписано 22 июня 1807 года. Спустя две недели, 7 июля 1807 года, Александр I санкционировал подписание в Тильзите (Восточная Пруссия) предложенного ему Наполеоном мирного договора[22]. Примеру России 21 июля последовала побежденная Пруссия. Таким образом, 4-я коалиция распалась, как и все предыдущие.

Получив желанную передышку, Наполеон устремил свой взор на беспокойный Иберийский полуостров, упорно сопротивлявшийся французским интервентам. Осенью 1807 года армия генерала Ж.-А. Жюно через Испанию вошла в Португалию. Бесчинства французов на оккупированной территории вызвали восстание в Мадриде (май 1808 года), переросшее в общенациональную вооруженную борьбу против оккупантов. В ноябре 1808 года Наполеон лично прибыл в Испанию и пытался сам руководить военными действиями против повстанцев, однако уже в январе 1809 года вынужден был вернуться во Францию. В Испании он оставил маршалов М. Нея и Н. Сульта.

В это время в центре Европы назревала новая война, старательно разжигаемая Англией, которой удалось вовлечь Австрию в 5-ю антифранцузскую коалицию. Поводом к войне, оказавшейся скоротечной, стало вторжение 9 апреля 1809 года австрийской армии в Баварию.

Три месяца спустя, 6 июля 1809 года, в сражении под Ваграмом, неподалеку от Вены, Наполеон разгромил армию эрцгерцога Карла, вынудив императора Франца I пойти на подписание 14 октября 1809 года Шёнбруннского мира, признававшего все завоевания Наполеона и те изменения, которые император французов произвел на европейской политической карте.

В преддверии войны с Россией, не выполнявшей, по его мнению, предписанных ей Тильзитским миром условий Континентальной блокады, Наполеон весной 1812 года навязал Австрии и Пруссии союзные договора. По условиям этих договоров, в его распоряжение должны были быть переданы 30 тысяч австрийских и 20 тысяч прусских солдат.

Со своей стороны, Россия, предвидя столкновение с Францией, в апреле 1812 года заключила союзный договор со Швецией, а в июле 1812 года — с Англией. Так возникла трехсторонняя 6-я антифранцузская коалиция, к которой позднее присоединились Пруссия, Австрия и Бавария.

Одержанные военным гением Наполеона победы имели следствием возникновение огромной континентальной империи, раскинувшейся по территории всей Западной и Центральной Европы[23]. К началу 1812 года в Европе остались лишь два крупных государства, не признававших над собой власти Наполеона — Великобритания и Россия.

Решившись на войну с Россией, Наполеон не ставил своей целью ни свержение Александра I, ни включение России в состав Французской империи. Он хотел лишь одного — наказать царя за невыполнение условий Континентальной блокады. Надеясь разгромить русскую армию в приграничных сражениях, Наполеон намеревался преподать Александру урок и побудить его совместно выступить против Англии.

22 июня 1812 года Великая армия общей численностью 647 тысяч человек[24], форсировав Неман, четырьмя колоннами вторглась на территорию России. С самого начала стратегический план Наполеона потерпел неудачу. «Богу войны» не удалось, как он задумывал, поочередно разбить три рассредоточенные вдоль границы (от Вильно до Луцка) русские армии и не допустить их объединения. Наполеону не удалось также навязать русскому командованию генеральное сражение в приграничной зоне.

Давая отпор противнику, русские организованно отступали, а в начале августа 1-я и 2-я армии смогли соединиться в районе Смоленска, где произошло первое крупное сражение кампании 1812 года. Желая сохранить армию, русское военное командование отвело основные силы от Смоленска. Отступление продолжалось до конца августа, пока новый главнокомандующий генерал М. И. Кутузов не принял решение дать французам генеральное сражение. Оно произошло 6 сентября 1812 года в районе деревни Бородино, в 110 верстах от Москвы. К тому времени Великая армия изрядно «похудела». Наполеон вынужден был оставлять часть войск на оккупированных территориях для поддержания там порядка и обеспечения безопасности коммуникаций. С французской стороны в битве участвовали 133 тысячи человек; с русской — 155 тысяч.

«Вот оно, солнце Аустерлица!» — воскликнул Наполеон, выйдя из палатки на рассвете 6 сентября. Император ошибся. Это было солнце Бородина. В кровопролитном сражении французы потеряли 28 тысяч человек, но лишь потеснили противника. Русские оставили на поле боя 45 тысяч человек и по приказу Кутузова организованно отступили до Москвы. Наполеон воспринял это отступление как свою победу.

Решив, что сохранение армии важнее, чем новое сражение за Москву, Кутузов приказал оставить древнюю столицу, чем вызвал взрыв негодования в армии и обществе.

14 сентября 1812 года Наполеон вступил в Москву, оставленную подавляющим большинством городского населения[25]. 7 Император чувствовал себя победителем и ждал поднесения ему символических ключей от города, а главное — просьбы Александра I о перемирии и начале мирных переговоров. Но не дождался — ни того, ни другого. Вместо этого взятый им город, состоявший преимущественно из деревянных домов, неожиданно запылал. Приказ о поджоге дал московский генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин, не пожалевший и своего подмосковного имения Воронова.

Наполеон негодовал, осыпая проклятиями «скифов», которые не желали признавать принятых в Европе правил ведения войн. Он приказал остановить пожары и расстреливать на месте поджигателей и всех, кого таковыми посчитают военные власти. Все было бесполезно. Из 9158 московских домов 6532 сгорели дотла. Вместо уютных московских квартир победоносная Великая армия в преддверии зимы, которую с ужасом ожидали французы, оказалась в буквальном смысле на пепелище.

Наполеон чувствовал, что все пошло не так, что его армии грозит опасность вымерзнуть надвигавшейся зимой. В результате развернувшегося партизанского движения резко ухудшилось снабжение армии продовольствием, фуражом и боеприпасами. Наполеон настойчиво пытается установить контакт с Александром I, но «царь скифов» упорно молчал, давая понять, что не намерен признавать свое поражение. Неизвестно, знал ли Наполеон о том, что в русской армии, излечивавшей раны и готовившейся к реваншу, передавали слова императора Александра: «Если потребуется, я отступлю хоть до Камчатки, но не заключу мира, пока хоть один вражеский солдат останется на русской земле».

Между тем начавшееся разложение бездействовавшей и дезориентированной Великой армии побудило Наполеона принять _у решение об уходе из Москвы до наступления холодов. 19 октября 1812 года французы стали организованно покидать первопрестольную столицу России. Намерение Наполеона повести ее обратно по богатой припасами Старой Калужской дороге не было реализовано. Кутузов вскоре принудил его свернуть на разоренную французами при летнем наступлении Смоленскую дорогу. В ноябре отступление французов приняло характер беспорядочного бегства. Десятки тысяч обмороженных, истощенных голодом французских солдат и офицеров навсегда остались на бескрайних русских просторах. Из 600-тысячной армии вторжения лишь 30–40 тысяч счастливцев смогли вернуться во Францию[26]. Великая армия фактически перестала существовать. Наполеону удалось вывести из России лишь часть гвардии.

5 декабря 1812 года Наполеон бросил остатки армии и, счастливо избежав захвата в плен, тайно уехал в Париж, где осмелевшие противники его режима в отсутствие императора попытались совершить государственный переворот (заговор генерала Мале)[27].

Непрерывные войны, которые на протяжении полутора десятилетий вел Наполеон, серьезно истощили человеческие ресурсы Франции[28], а затянувшаяся Континентальная блокада весьма неблагоприятно сказалась на состоянии французской экономики, с трудом преодолевшей кризис, поразивший ее в 1810–1811 годах. Долгое время Наполеон восполнял экономические ресурсы за счет побежденных и оккупированных им стран, обложенных контрибуцией. Но затем этих «внешних» заимствований» стало не хватать, и Наполеон вынужден был пустить в ход внутренний налоговый пресс, что вызвало ропот среди его подданных. Император ответил ужесточением полицейского и цензурного контроля. Усилились преследования 7 противников режима, среди которых были писатели Жермен де Сталь и Бенжамен Констан, один из «отцов-основателей» французского либерализма. Наполеон перестал считаться даже с послушным его воле Законодательным корпусом. Его режим все более приобретал черты деспотического правления.

Поражение в России стало, по определению Талейрана, «началом конца» наполеоновской империи. В декабре 1812 года русская армия вышла к своим западным границам и изготовилась к походу в Европу. Прямым следствием неудачи Наполеона в России стал подъем национально-освободительного движения в Германии, где вспыхнуло антифранцузское восстание. Пруссия и Австрия — недавние союзники Франции — стали — всерьез подумывать о переходе на сторону России, Англии / и Швеции.

Вернувшись во Францию, Наполеон срочно занялся формированием новой армии для продолжения борьбы против 6-й коалиции. К началу кампании 1813 года он сумел добиться поставленной цели и даже одержать победы под Люценом (2 мая), Бауценом (20 мая) и Дрезденом (26–27 августа), несмотря на то что его наспех собранная армия в основном была укомплектована совсем молодыми, неопытными рекрутами. Однако благоволившая к великому полководцу судьба вскоре отвернулась от него. В «Битве народов» под Лейпцигом (16–19 октября) он потерпел сокрушительное поражение и вынужден был вывести потрепанную в боях армию из Германии.

Кампания 1814 года началась с вторжения войск 6-й коалиции, усилившейся за счет Пруссии и Австрии, на территорию Франции, где после нескольких успешных для французов, но незначительных сражений они потерпели поражение при Арсисюр-Об. В результате армии коалиции вплотную подошли к Парижу и 31 марта вступили во французскую столицу.

Немедленно оживились все явные и тайные противники Наполеона. Неоднократно униженный императором Сенат объявил его низложенным и сформировал Временное правительство во главе с бывшим сподвижником императора Шарлем Морисом Талейраном, еще в 1808–1809 годах разуверившимся в счастливой звезде Наполеона. Отречения потребовали и большинство маршалов.

Находившийся в Фонтенбло Наполеон попытался спасти не успевшую укорениться династию, а вместе с ней и Империю. 4 апреля он отрекся от престола в пользу малолетнего сына, короля Римского, и Сенат дал согласие признать того императором под именем Наполеона II.

Однако вмешательство союзников, давно решивших восстановить у власти Бурбонов, перечеркнуло эти планы. Победители отказались признать Наполеона II. 11 апреля поверженный император вынужден был вторично отречься от французского престола. В ночь с 12 на 13 апреля он предпринял попытку самоубийства, но принятой им дозы опиума оказалось недостаточно. Лейб-медик Иллеман (Хиллеман) вернул его к жизни.

20 апреля, попрощавшись со Старой гвардией, низложенный император отправился в изгнание. Победители сохранили за ним императорский титул, определили достаточно большую пенсию и отдали во владение небольшой остров Эльба в Средиземном море.

Оправившись от депрессии, Наполеон вскоре энергично взялся за обустройство своего крошечного владения. Он пытался добиться приезда к нему на Эльбу жены и сына, перебравшихся в Вену, но получил отказ.

Новое французское правительство не могло отказать себе в мстительном удовольствии хоть как-то унизить недавнего властелина. Под разными предлогами оно отказывало ему в выплате обещанной союзниками пенсии и требовало от победителей отправить Наполеона куда-нибудь подальше от Франции и Европы — например, на один из островов Южной Атлантики, что впоследствии и будет сделано.

Со своей стороны, Наполеон внимательно следил за развитием событий во Франции, где зрело недовольство режимом Реставрации Бурбонов, взявшим курс на свертывание тех завоеваний революции, которые сохранялись при наполеоновской империи. Этим недовольством умело пользовались бонапартисты, сторонники низвергнутого императора, распространявшие слухи о его скором возвращении. Убедившись в том, что Бурбоны не имеют внутри страны устойчивой поддержки и, зная о возникших на Венском мирном конгрессе между державами-победительницами разногласиях, Наполеон решил вновь испытать судьбу.

Он тайно покидает Эльбу и 1 марта 1815 года высаживается с небольшим отрядом на средиземноморском побережье Франции. В Париже воцарилась паника, особенно после того как 7 направленные против Наполеона правительственные войска с энтузиазмом стали переходить на его сторону, включая их командующего, прославленного маршала Мишеля Нея. Впоследствии 20-дневный триумфальный поход Наполеона на столицу назовут Полетом Орла. 20 марта Наполеон под восторженные приветствия горожан вошел в Париж, откуда спешно бежали все представители режима Реставрации — Людовик XVIII, его двор и министры.

Период второго правления Наполеона (20 марта — 22 июня 1815 года) вошел в историю Франции под названием «Стадией». Наполеон явно извлек уроки из своих ошибок во внутренней политике. Всеми способами он демонстрировал верность заве- там 1789 года, выставляя себя защитником Свободы и Равенства. Он распорядился создать новый законодательный орган в составе Палаты представителей и Палаты пэров. Наполеон ввел в Государственный совет опального Бенжамена Констана и поручил ему составить проект новой либеральной конституции с расширенными полномочиями представительной власти. Этот проект — «Дополнительный акт» (Acte additionnel) — 22 апреля 1815 года был утвержден Наполеоном и 1 июня одобрен на плебисците полутора миллионами голосов. Состоявшиеся в мае выборы в Палату представителей принесли ожидаемую победу либералам.

В составленном на имя Наполеона адресе парламентарии настаивали на продолжении и углублении реформ, однако император так и не решился (или не успел) осуществить эти пожелания. От проведения дальнейших внутренних преобразований он был отвлечен возникшей угрозой новой иностранной интервенции.

Вернувшись к власти, Наполеон пытался заверить державы- победительницы в своих мирных устремлениях, но в Европе ему 1 уже никто не верил. Никто не верил, что вчерашний властелин Европы согласится с урезанными границами Франции 1792 года, определенными победителями.

10 марта 1815 года, узнав о движении Наполеона на Париж, союзники, заседавшие на мирном конгрессе в Вене, поспешили сформировать новую, 7-ю по счету, антифранцузскую коалицию. Одновременно они объявили сбежавшего с Эльбы Наполеона вне закона (hors-la-loi).

Наполеон вынужден был предпринять срочные меры по подготовке к назревавшей войне. К июню 1815 года ему удалось сформировать 250-тысячную регулярную армию и Национальную гвардию численностью около 200 тысяч человек. Этим силам, рассредоточенным по всей территории Франции, противостояла 700-тысячная армия союзников.

12 июня Наполеона выехал в расположение армии, находившейся в Бельгии, где в районе Ватерлоо 18 июня 1815 года произошло сражение французов с англо-голландско-прусскими войсками. Битва завершилась поражением Наполеона, после чего 20 июня он вернулся в Париж.

22 июня Палата представителей потребовала от императора отречения в пользу малолетнего сына. Трезво оценив обстановку, Наполеон отказался от продолжения борьбы и подчинился этому требованию. Подписав акт окончательного отречения, он попытался бежать в Северную Америку, но в районе Рошфора попал в руки англичан. По решению союзников он был отправлен на остров Святой Елены в Южной Атлантике. В Лонгвуде, административном центре этого британского владения, Наполеон провел последние шесть лет жизни под надзором генерала Хадсона Лоу[29].

В изгнание за ним последовали самые верные сподвижники — генералы Бертран, Гурго, Монтолон, граф де Лас Каз и некоторые другие. Пребывание на Святой Елене Наполеону скрашивала и его последняя возлюбленная[30], 36-летняя Альбина де Монтолон, которая, как утверждают отдельные французские историки, в 1816 году родила от него девочку, названную Элен. В Лонгвуде Наполеон диктовал Лас Казу свои воспоминания и пытался освоить английский язык.

С начала 1819 года состояние его здоровья стало ухудшаться, но врачи не могли диагностировать болезнь. Наполеон постепенно слабел, но все-таки нашел силы буквально за несколько дней до смерти самостоятельно написать сорок страниц к распоряжений и пожеланий, составивших его своеобразное? завещание.

Он скончался в 17 часов 49 минут в субботний день 5 мая 1821 года. Его последними словами были: «Франция, армия, Жозефина...» По другим свидетельствам, он будто бы произнес в бреду: «Голова армии...»

Теперь принято считать, что причиной смерти 51-летнего Наполеона стало прободение язвы на фоне хронического гепатита. По другим данным, Наполеона свела в могилу та же болезнь, что убила и его отца, — рак желудка.

Генерал Лоу, срочно прибывший к смертному ложу своего поднадзорного, произнес у бездыханного тела Наполеона: «Господа, это был самый главный враг Англии. Он был и моим с личным врагом. Но сегодня я все ему прощаю. Смерть столь великого человека не может вызвать иных чувств, кроме печали и глубокой скорби».

Девятнадцать лет спустя, 18 октября 1840 года, эксгумированные останки Наполеона покинули остров Святой Елены[31]. Их торжественно перенесли на борт французского фрегата «Ла Белль Пуль», который 30 ноября доставил ценный груз в порт Шербурга, откуда водным путем он отправился в Париж.

14 декабря 1840 года десятки тысяч парижан высыпали на улицу, чтобы стать свидетелями исторического события — посмертного возвращения императора в столицу Франции. На следующий день состоялось торжественное перезахоронение останков Наполеона в крипте собора Св. Людовика в Доме Инвалидов. Сбылось его желание, высказанное в завещании, — «быть похороненным на берегу Сены».

17 ноября 1755 года пушки Бастилии и Дома Инвалидов несколькими залпами известили парижан о прибавлении в королевском семействе. У Людовика XV появился третий внук, который получил имя — Луи-Станислас-Ксавье и титул графа Прованского. С его рождением будущее династии Бурбонов обрело солидный запас прочности. Впрочем, чадолюбивые родители на этом не остановятся. Два года спустя у дофина Луи-Фердинанда, единственного сына Людовика XV, и дофины Марии-Жозефы Саксонской родится еще один мальчик, которому дадут титул графа д'Артуа. Чадолюбие Луи-Фердинанда и Марии-Жозефы, которым суждена будет преждевременная смерть от туберкулеза (дофин умрет в 1765-м, а его супруга — в 1767 году), сослужит добрую службу династии. Созданный ими запас прочности позволит Бурбонам пусть и с потерями, ч но все же пережить потрясения революции. Младшие сыновья 7 Луи-Фердинанда и Марии-Жозефы сумеют даже восстановить низвергнутый трон Бурбонов.

Зато двум старшим не повезло. Их первенец, герцог Бургундский, в котором видели будущего короля, умер еще при жизни родителей — в 1761 году. Ему было всего десять лет, и умер он от той самой болезни, которая в скором времени убьет его отца и мать. После смерти герцога Бургундского вторым (после отца) наследником престола был объявлен его семилетний брат, герцог Беррийский. Хрупкое здоровье этого отпрыска королевской семьи также не обещало ему долгой жизни. У него подозревали все тот же туберкулез, и с некоторых пор стали присматриваться к его младшему брату — графу Прованскому, жизнерадостному, — полнокровному мальчугану.

Однако, вопреки всем ожиданиям, герцог Беррийский избавился от недугов и к пятнадцати годам превратился в крупного, склонного к полноте флегматичного и застенчивого юношу, наделенного недюжинной физической силой. Именно он в 1774 году унаследует французский престол под именем Людовика XVI, а спустя без малого двадцать лет, в январе 1793 года, сложит голову на гильотине. Но все это еще впереди.

После смерти старшего из братьев, место которого у подножия трона унаследовал герцог Беррийский, Луи-Станислас — Ксавье стал третьим по очередности кандидатом на наследование престола. С уходом из жизни отца-дофина он переместится на второе место. Правда, надежда стать королем, очень рано овладевшая честолюбивым юношей, была весьма призрачной, особенно после того как в 1770 году состоялось бракосочетание дофина (герцога Беррийского) и австрийской эрцгерцогини Марии-Антуанетты, дочери императрицы Марии-Терезии. При дворе доживавшего свой век Людовика XV с нетерпением ожидали появления наследника, но его почему-то все не было...

В тщетных ожиданиях прошло семь лет... За это время умирает старый король. Герцог Беррийский наследует ему, став Божьей милостью королем Людовиком XVI, а граф Прованский становится дофином с титулом Месье. Но королевская чета по-прежнему бездетна, и это порождает пересуды при дворе, постепенно распространившиеся и в обществе. Недоброжелатели распускают слухи о неполноценности короля.

Среди тех, кто был причастен к распространению этих слухов, мы находим и двух братьев короля — графа Прованского и графа д'Артуа. В затянувшейся бездетности королевской четы каждый из них усмотрел перспективы для осуществления своих амбициозных планов, и у каждого были свои резоны. Особое злорадство проявлял младший из братьев, считавший, что у него есть для этого все законные основания. Он был единственным из этой братской троицы, кто уже обзавелся потомством, и что самое главное — двумя сыновьями.

Граф Прованский, которого еще в мае 1771 года женили на принцессе Марии-Жозефине Савойской, как и его старший брат-король, не имел детей, но при этом каким-то образом сумел избежать неблагоприятных для себя и своей супруги пересудов.

Вплоть до 1781 года Луи-Станислас-Ксавье официально носил звание дофина и уже приучил себя к мысли о будущем царствовании. Он получил то же воспитание, что и его старший брат, но не был столь же примерным христианином, как Людовик XVI.

Все поменялось с неожиданным для всех появлением в королевском семействе первенца. В результате несложной, но деликатной хирургической операции, которой в августе 1777 года подвергся Людовик XVI, он был реабилитирован в своем мужском достоинстве. Уже в декабре 1778 года в королевской семье родился первый ребенок — Мария-Терезия Шарлотта. А 22 октября 1781 года, к нескрываемому огорчению младших братьев, на свет появляется долгожданный наследник — Луи Жозеф Ксавье Франсуа, герцог Бургундский. В этот день граф Прованский перестал быть дофином и вернулся на третье место в очередности наследования трона.

27 марта 1785 года последовал еще один удар: королева родила второго сына — Луи Шарля, герцога Нормандского, и граф Прованский был вытеснен на четвертое место в королевском семействе.

Появление у короля прямых наследников стало подлинной катастрофой для графа Прованского. Он воспылал неприязнью к «виновнице» своих бед — Марии-Антуанетте и начал распространять о ней самые грязные слухи. При дворе, а затем и в обществе пошли разговоры о сомнительном происхождении детей короля-импотента и об аморальности королевы, которой молва, не без участия двух ее деверей, приписывала многочисленных; любовников и наперсниц-лесбиянок. В какой-то степени именно графу Прованскому (и его младшему брату) Мария-Антуанетта была обязана той непопулярностью в обществе, которую она приобрела к началу революции. Дискредитируя королеву, а через нее и короля, граф Прованский невольно вносил свой вклад в расшатывание устоев Старого порядка, о чем, разумеется, даже не догадывался. В этом смысле экономический и политический кризис, разразившийся весной 1789 года, застал его врасплох. Советы, которые он пытался давать старшему брату, созвавшему Генеральные штаты для поисков выхода из кризиса, были несостоятельными. Король оставлял их без внимания.

В разгар этого кризиса, 4 июня 1789 года, умирает от туберкулеза семилетний дофин, герцог Бургундский. Наследником престола объявляется четырехлетний герцог Нормандский, тридцатитрехлетний граф Прованский вновь на одну ступеньку приближается к трону.

Тем временем одна из палат Генеральных штатов, где заседали представители третьего сословия, 17 июня объявила себя Национальным собранием, то есть верховным органом власти в стране. После этого развитие событий приняло лавинообразный характер. 14 июля 1789 года восставшим народом была взята Бастилия, символ «королевского деспотизма», а 17 июля Людовик XVI вынужден был прикрепить к камзолу трехцветную революционную кокарду. Будучи бессилен что-либо изменить, король, по всей видимости, искренне пытался понять смысл происходящего и найти свое место в охваченной революцией Франции. Для него речь шла, прежде всего, о спасении престола и династии.

Граф д'Артуа, младший из королевских братьев, осуждавший j вынужденные заигрывания Людовика XVI с революцией, еще летом 1789 года вместе со всем своим семейством предусмотрительно покинул Францию. Граф Прованский повел себя иначе. Чувствуя неустойчивость положения Людовика XVI, его очевидную слабость, он счел более выгодным для себя остаться в Париже, в надежде в нужный момент оказаться в нужном месте. И лишь нараставшая опасность для всех членов королевской семьи побудила его бежать из страны одновременно с королем, но разными путями, что, как оказалось, было с его стороны предусмотрительным решением.

Король, его жена и дети, тайно покинувшие столицу в ночь на 21 июня 1791 года, были задержаны в Варение, совсем недалеко от западной границы, и под усиленной охраной возвращены в Париж.

По договоренности с королем, граф Прованский выехал из Парижа около 23 часов 21 июня, но направился не в западном, как королевская семья, а в северо-западном направлении, в сторону Австрийских Нидерландов. Его путь лежал к городку Лонгви. Через сутки он благополучно пересек границу с паспортом на имя британского подданного Майкла Фостера. Оказавшись на австрийской территории, граф Прованский с отвращением сорвал со своей широкополой шляпы прикрепленную к ней трехцветную кокарду.

Через несколько дней в Намюре он воссоединится с графиней Прованской, следовавшей из соображений безопасности по самостоятельному маршруту. Впрочем, супругов уже мало что связывает, кроме формальных уз. Болезненная, нервическая Мария-Жозефина давно не привлекала графа Прованского, упрекавшего ее — вполне возможно, безосновательно — за неспособность к деторождению. Сам он едва ли не демонстративно изменял ей. Вот и сейчас, едва встретившись с супругой, он устремляется к своей давней пассии, мадам де Бальби.

Перебравшись из Брюсселя в Кобленц, граф Прованский вместе с младшим братом занимается формированием эмигрантской армии, предназначенной для участия в войне в составе антифранцузской коалиции. Здесь он оказывает поистине «медвежью услугу» своему брату-королю, ставшему после неудачного Вареннского бегства фактическим заложником революционных властей.

Объявив себя вождем роялистской эмиграции, граф Прованский участвует в принятии 27 августа 1791 года провокационной Пильницкой декларации, ускорившей падение монархии во Франции. В декларации, изданной от имени императора Австрии и короля Пруссии, объявлялось, что Людовик XVI не свободен в своих решениях и что священный долг подписавших ее сторон — способствовать восстановлению короля в его суверенных правах.

Ответом на этот вызов явилось принятие французским Учредительным собранием конституции, которую 13 сентября 1791 года Людовик XVI вынужден был подписать, хотя она оставляла за ним лишь сильно урезанные исполнительные функции. Следующим шагом в январе 1792 года стал декрет Законодательного собрания, лишивший графа Прованского всех прав французского принца. Перед угрозой иностранной интервенции 20 апреля 1792 года Собрание заставило короля объявить войну австрийскому императору Францу, брату Марии-Антуанетты.

Граф Прованский был причастен к принятию еще одного документа, непосредственно спровоцировавшего свержение монархии и арест в Париже королевской семьи. Речь идет о так называемом манифесте герцога Брауншвейгского, главнокомандующего 175-тысячной австро-прусской армии, сосредоточившейся у границ Франции. 25 июля 1792 года герцог выступил с угрозой разрушить Париж до основания и потопить I революцию в крови, если хотя бы один волос упадет с головы Людовика XVI.

Манифест имел эффект прямо противоположный тому, на который рассчитывали его составители. Впрочем, некоторые историки не без оснований полагают, что последующее развитие событий в полной мере отвечало замыслам одного из авторов документа — графа Прованского.

Содержание манифеста стало известно в Париже 8 августа, а уже 10 августа в столице вспыхнуло восстание, завершившееся в тот же день арестом всей королевской семьи и заключением ее в тюрьму Тампль. 21 сентября на первом заседании только что избранного Конвента было объявлено о ликвидации монархии и провозглашении во Франции республиканского строя.

Дальнейшее хорошо известно. Процесс и казнь 21 января 1793 года Людовика XVI, затем аналогичный процесс и казнь 16 октября того же года Марии-Антуанетты и, наконец, смерть в тюремном застенке их малолетнего сына, которого граф Прованский — отныне местоблюститель престола — посмертно объявил королем Людовиком XVII.

После казни короля граф Прованский возложил на себя титул дофина с именованием Месье, а после гибели в Тампле своего племянника — провозгласил себя королем Людовиком XVIII, о чем поспешил 23 июня 1795 года известить народ Франции и все европейские дворы. Поспешность его действий диктовалась древней традицией французской монархии, которая исключала всякую возможность вакансии престола Капетингов — «Король умер, да здравствует, король!».

Первым из европейских монархов, кто признал права новоявленного короля, была Екатерина II. Она сделала это 3 июля, как только до Петербурга дошли известия о смерти сына Людовика XVI. При этом императрица еще не успела даже получить извещение Месье о возложении на себя королевского титула, что свидетельствовало о бесспорности его прав на престол в глазах Екатерины.

Зато с признанием со стороны других европейских дворов возникли неожиданные осложнения. Пруссия, Голландия и Испания незадолго до этого подписали мирный договор с революционной Францией и не желали осложнять с ней отношения из-за притязаний графа Парижского. Переговоры о мире с Францией вела и Австрия. В английском парламенте развернулась дискуссия о необходимости примирения с французскими революционерами. Европейские монархи оказались перед мучительным выбором: признать Людовика XVIII и поставить тем самым под угрозу только что заключенный ими желанный мир или отказать ему в признании, отступив от принципа монархической солидарности.

Было найдено спасительное решение — не подвергая сомнению права графа Прованского на французский престол, не спешить с его официальным признанием в качестве короля Франции. Именно так и поступили многие дворы в ожидании дальнейшего развития событий. Даже Святой престол медлил с признанием Людовика XVIII, опасаясь реакции непредсказуемых и воинственно настроенных французов.

С этого времени жизнь Людовика XVI превратилась в одно бесконечное и далекое от приятных впечатлений путешествие, растянувшееся без малого на двадцать лет. Не успевал он обосноваться в той или иной стране, как его вежливо, но настойчиво просили покинуть ее из опасения вызвать недовольство набиравшей силу Франции. Политические унижения сопровождались острой нехваткой денег и зависимостью от подачек августейших «кузенов».

Дважды Людовику XVIII довелось обрести временное пристанище и в России. После очередного вынужденного отъезда из германских земель король в изгнании получил приглашение Павла I поселиться в Митаве (Курляндия), где он пробыл с марта 1798 до января 1801 года, когда Павел пошел на сближение с Бонапартом и вежливо попросил Людовика XVIII покинуть пределы Российской империи. Незадолго до этого Павел I отметил короля-изгнанника высшим знаком отличия Российской империи — орденом Св. Андрея Первозванного.

Второй приезд короля в Россию был связан с соответствующим приглашением Александра I, присоединившегося к очередной антифранцузской коалиции и по этой причине вспомнившего о «несчастном изгнаннике». Людовик XVIII, его супруга, а также их племянники — герцог и герцогиня Ангулемские — в январе 1805 года вновь обосновались в Митаве, где прожили два с лишним года, вплоть до Тильзитского примирения Александра и Наполеона, после чего в сентябре 1807 года вынуждены были опять выехать из России. Последним пристанищем Людовика XVIII в изгнании с 1808 года станет английский замок Хартвелл.

Скитания по европейским странам окончательно подорвали и без того хрупкое здоровье Марии-Жозефины, супруги короля. 13 ноября 1810 года она тихо угасла в замке Хартвелл. Там же, в начале апреля 1814 года, Людовик XVIII встретил известие об отречении Наполеона, после чего устремился во Францию.

Кстати, еще в 1800 году Людовик XVIII, видимо, в порыве отчаяния, обратился к генералу Бонапарту с письмом, в котором призывал диктатора вернуть Франции ее «законного» короля. Разумеется, его призыв не мог быть услышан. Бонапарт, уже подумывавший об учреждении империи и основании собственной династии, оставил без внимания унизительную просьбу претендента.

Сам Людовик уже давно отказался от какого бы то ни было активного участия в военных действиях против своих взбунтовавшихся «подданных». Дважды — в 1792 и 1796 годах — он пытался возглавить вооруженные формирования роялистов, но потерпел неудачу, после чего окончательно уступил роль военное лидерство эмиграции графу д'Артуа и принцу Конде. Себе же оставил необременительные функции «короля в изгнании», время от времени издавая манифесты и напоминая тем самым Европе о своем существовании.

Двадцатилетние скитания, сопровождавшиеся материальными лишениями и политическими унижениями, самым неожиданным образом сказались на характере эпикурейца и острослова, каковым граф Прованский был в молодости. Жизненные неурядицы не ожесточили его, как можно было бы ожидать, а, напротив, — смягчили, сделали снисходительным и даже великодушным. В этом он все больше стал походить на Людовика XVI — та же мягкость и уступчивость, та же нерешительность, свидетельствовавшая о слабости воли. Приближенные с удивлением замечали, что к шестидесяти годам Людовик XVIII, в отличие от своего младшего брата, уже не питал прежней ненависти к якобинцам и не жаждал их крови. Единственное, что осталось от прежнего жизнелюба, — редкостный аппетит, заставлявший его поглощать огромное количество пищи, и неутолимая жажда, побуждавшая выпивать много вина, а по ночам пить воду. Ни он сам, ни окружающие, ни даже врачи не подозревали у Людовика XVIII постепенного развития сахарного диабета, который с годами усугубится атеросклерозом.

Была у короля-изгнанника и еще одна слабость — женщины. Он был подвержен ей смолоду, не изменил своим пристрастиям в браке, а, овдовев, и вовсе перестал сдерживаться. После смерти жены центральное место в его интимной жизни заняла графиня дю Кайла, умело приставленная к брату графом д'Артуа. Графиня была неистовой ультрароялисткой и служила надежным инструментом соответствующего влияния на мягкотелого и безвольного Людовика.

Конец многолетнему изгнанию положило поражение Наполеона в войне с союзными державами, войска которых 31 марта 1814 года вступили в Париж, что повлекло за собой 6 апреля 1814 года отречение поверженного императора от престола.

В тот же день Сенат, до того верный Наполеону, выступил с заявлением о призвании на французский трон «Луи-Станисласа-Ксавье, брата последнего короля» и предложил ему подписать срочно составленную конституцию. Людовик XVIII отказался утвердить предложенный ему документ, подготовленный, как он сказал, «слугами узурпатора». В действительности его возмутило даже не это, а совсем другое: конституционный акт не признавал его королем Божьей милостью, а лишь призывал занять престол «волей Нации». Короля энергично поддержал граф д'Артуа, признанный вождь ультрароялистов, жаждавших мести и намеревавшихся вернуть страну к временам Старого порядка.

Невозможность такого возвращения на четверть века назад понимали даже победители Наполеона, желавшие утверждения в поверженной Франции стабильного, а значит, умеренного режима. Поэтому настроения ультрароялистов внушали державам-победительницам самые серьезные опасения.

Роль модератора взял на себя Александр I, прибывший по случаю победы над Наполеоном во Францию. В Компьене, где поначалу обосновался вернувшийся из Англии Людовик XVIII, русский император встретился с ним и с графом д'Артуа, к которому перешел титул Месье. Александр призывал их осознать новые реальности и проявить разумную осмотрительность, но натолкнулся на высокомерную неуступчивость. У императора осталось тягостное впечатление от этих встреч, тон на которых задавал не столько Людовик XVIII, сколько его бескомпромиссно настроенный брат. «Они ничего не поняли и ничего не забыли», — в сердцах сказал Александр I о Бурбонах по окончании переговоров. И все же русский император при активном содействии Талейрана, возглавлявшего тогда Временное правительство, сумел преодолеть сопротивление Месье и убедить Людовика XVIII согласиться на введение во Франции определенных конституционных свобод.

2 мая 1814 года король подписал в замке Сент-Уан, близ Парижа, декларацию, в которой заявил о своем намерении утвердить конституцию. В Сент-Уанской декларации был учтен ряд его требований, и главное из них — он именовался не «Луи-Станислас-Ксавье, король волей Нации», а «Божьей милостью король Франции и Наварры Людовик XVIII». На следующий день король торжественно въехал в Париж в окружении принцев крови и огромной свиты. Вот как описывал это событие народный поэт Франции Пьер-Жан Беранже:

«Въезд Людовика XVIII, на который мне вздумалось посмотреть, являл странную пестроту. Неужели массами мог овладеть энтузиазм, когда они не знали даже, что это за личности, которых доставили сюда? Верно то, что из пятидесяти зрителей едва ли один ясно разбирался, в какой степени родства состоят эти принцы с Людовиком XVI. Король, которого, по заблуждению или со слов насмешников, многие ожидали увидеть в каком-то забавном одеянии, смотрел на толпу, хотя и больной, но приветливо и с достоинством, что большинству понравилось. В подобных церемониях старики вообще выигрывают.

Люди, подобно мне замешавшиеся в толпе, лишь кое-как могли рассмотреть второстепенные лица. Но из всего этого кортежа, который тем, кто привык видеть великолепие наполеоновских праздников, казался таким старомодным и жалким, всеобщее уважение было проявлено только к нескольким отрядам императорской гвардии, — их удалось заставить следовать за каретами нового, или, лучше сказать, старого двора. При виде этих мужественных лиц, покрытых шрамами, загоревших под солнцем многих стран, а теперь таких угрюмых, печальных и, кажется, смущенных белыми кокардами, которые им навязали, раздался со всех сторон крик: «Да здравствует императорская гвардия!» И даже те, кто кричал «Да здравствует король!», присоединили свои голоса к этому крику сторонников Империи, что составило самый странный контраст и, кажется, неприятно поразило слух принцев. Услышав этот полный гордости привет, старые храбрецы смелее подняли голову и отвечали возгласом: «Да здравствует Национальная гвардия!» Оба приветствия смешивались друг с другом и возобновлялись снова и снова во все время шествия, вопреки дисциплине, запрещающей говорить под оружием. С этой минуты можно было предсказывать возвращение с Эльбы».

Месяц спустя, 4 июня 1814 года, Людовик XVIII подписал Конституционную хартию, определявшую основы государственного устройства Франции, в которой восстанавливалась монархия Бурбонов. Наследником бездетного Людовика XVHI официально объявлялся его брат граф д'Артуа с нисходящим потомством. При этом в Хартии закреплялись многие завоевания революции — отмена сословных привилегий аристократии, всеобщее налогообложение, свобода личности, неприкосновенность распроданных в годы революции церковных и эмигрантских земель, перешедших в руки буржуазии и зажиточного крестьянства, и т. д.

Итак, в стране утвердился (как вскоре выяснится — непрочно) режим Реставрации. Сочтя, что они сделали все возможное для умиротворения Франции, союзники вывели оттуда свои войска.

Бегство Наполеона с острова Эльба и его высадка 1 марта 1815 года на территории Франции вызвали настоящий переполох при дворе Людовика XVIII, который выступил с заявлением о верности подписанной им Хартии. Одновременно он направил против отряда бывшего императора войска под командованием маршала Нея. После того как Ней присоединился к Наполеону и вместе с ним двинулся на Париж, король в ночь с 19 на 20 марта спешно бежал из столицы и укрылся в давно знакомой ему Бельгии, где и провел все «Сто дней», которые Наполеон процарствовал в Париже.

Из своего второго изгнания Людовик XVHI вернулся после Ватерлоо (18 июня 1815 года) и окончательного отречения Наполеона, отправленного вскоре на остров Св. Елены. 6 июля столица Франции была оккупирована войсками 7-й антифранцузской коалиции. Вслед за этим в Париж в сопровождении герцога Веллингтона прибыл и Людовик XVIII, поспешивший заверить французов в намерении соблюдать Хартию. Он объявил об амнистии, под которую, правда, не попали «изменники и виновники вторичного воцарения Наполеона». Начался период так называемой второй Реставрации, оказавшейся куда более жесткой, чем первая.

Перед Людовиком XVIII встала трудноразрешимая задача: как примирить исповедуемые им идеалы Старого порядка с революционным и наполеоновским наследием, создававшимся на глазах последнего поколения французов? «Сто дней» показали, что французы не забыли своего недавнего прошлого и не согласятся с реставрацией Старого порядка в его дореволюционной форме. С другой стороны, роялисты жаждали реванша и не желали допустить повторения тех послаблений и уступок, на которые король вынужденно пошел в июне 1814 года. Мягкий и нерешительный Людовик XVIII испытывал мучительные колебания, но в конечном счете сделал выбор в пользу подавления очагов сопротивления режиму Реставрации.

24 июля 1815 года с молчаливого согласия союзников, встревоженных феноменом «Ста дней», и под жестким давлением ультрароялистов Людовик XVIII подписывает ордонанс о предании суду сторонников Наполеона, что стало отправной точкой развязывания Белого террора.

Под Белым террором принято понимать насильственные действия контрреволюционного характера, аналогичные по своим целям революционному (красному) террору: устрашение, подавление политических противников. Появление понятия «Белый террор» связано с событиями 1795–1797 годов во Франции, когда после падения якобинской диктатуры 9 термидора II года Республики (27 июля 1794) началась расправа с якобинцами и с теми, кто их поддерживал. Активное участие в этом принимали роялисты, оставшиеся верными белому знамени Бурбонов (отсюда и название террора — Белый).

Вторая страница Белого террора во Франции связана с эпохой Реставрации. 20 декабря 1815 года Палата депутатов приняла закон о превотальных (чрезвычайных) судах по политическим преступлениям, а 12 января 1816 года был принят закон об изгнании из Франции бывших членов Конвента, голосовавших за казнь Людовика XVI. Радикальной чистке подверглись государственный аппарат, армия и полиция. За короткий срок в стране было вынесено 10 тысяч обвинительных приговоров по политическим делам. К смертной казни был приговорен ряд военачальников во главе с маршалом Неем, перешедших на сторону Наполеона. Судебному преследованию подверглись 56 генералов и старших офицеров. Из армии были уволены прославленные маршалы — Даву, Массена и Сульт. Расправа зачастую чинилась без суда и следствия. Ее жертвами стали многие сотни человек, среди которых маршал Брюн и генерал Рамель. Покончил жизнь самоубийством маршал Бертье.

Ультрароялисты, игравшие определяющую роль в проведении Белого террора, вознамерились воспользоваться им для полной реставрации дореволюционных порядков, что противоречило провозглашенной Людовиком XVIII политике национального примирения. Бесконтрольные действия карателей, вызывавшие растущее возмущение в обществе, в конечном счете побудили короля публично осудить «эксцессы» и положить им конец. Прекращению террора, общее число жертв которого составило около 70 тысяч человек, способствовал роспуск 5 октября 1816 года так называемой Бесподобной палаты, где ультрароялисты располагали 350 местами (из 400).

5 февраля 1817 года был издан одобренный королем новый избирательный закон, содержавший уступки буржуазии. Более либеральный курс связывали с кабинетом Армана Эмманюэля дю Плесси герцога де Ришелье, в недавнем прошлом одесского генерал-губернатора и друга Александра I. Заручившись содействием русского императора, Ришелье в сентябре 1818 года добился досрочного прекращения иностранной оккупации территории Франции (после поражения Наполеона при Ватерлоо 61 департамент из 86 был оккупирован союзниками).

Роялисты сочли выведение иностранных войск «преждевременным», опасаясь ослабления режима Реставрации. Они усилили нападки на Ришелье, вынудив Людовика XVIII, не без содействия его фаворитки, мадам дю Кайла, в декабре 1818 года отправить главу кабинета в отставку. Правда, королю, вопреки ожесточенному сопротивлению графа д'Артуа, все же удалось поставить во главе правительства умеренного роялиста Эли Деказа, бывшего когда-то одним из секретарей короля Голландии Луи Бонапарта, а впоследствии приглянувшегося Людовику XVIII, который удостоит его герцогского титула и звания пэра.

На состоявшихся в октябре 1818 года выборах, проходивших по новому избирательному закону, в палату были избраны 23 представителя либеральной оппозиции во главе с генералом Лафайетом. Голос оппозиции, распространяемый газетой «Конститюсьонель», стал слышен по всей стране.

Короткий период либерализации завершился с убийством 13 февраля 1820 года парижским ремесленником Лувелем младшего сына графа д'Артуа герцога Беррийского. Это происшествие послужило сигналом для нового, ожесточенного наступления ультрароялистов. Им удалось добиться принятия закона об ограничении свободы личности, расширения и без того больших прав цензуры. Кроме того, они настояли на изменении избирательного закона в пользу крупных землевладельцев за счет интересов средней буржуазии. 20 февраля 1820 года «умеренный» кабинет Деказа был отправлен в отставку.

Торжество реакции, ограничившей до предела возможности легальной оппозиции вести политическую борьбу, породило подпольное движение карбонариев, развернувших подготовку новой революции. Первое общество карбонариев появилось во Франции в 1821 году. В скором времени общая численность карбонариев достигла 50 тысяч готовых на все революционеров.

1 января 1822 года вспыхнуло восстание в крепости Бельфор, задуманное как сигнал к общенациональному выступлению. Его удалось подавить в самом начале, но вслед за Бельфором были раскрыты антиправительственные заговоры в Марселе, Тулоне и Ларошели, причем в них принимали участие военные, включая двух генералов, которые были казнены.

Открытый бой правительству либеральная оппозиция дала в марте 1823 года в связи с военной интервенцией Франции против революционной Испании, где были свергнуты родственные Людовику XVIII испанские Бурбоны. Оппозиция решительно осудила вмешательство Франции в испанские дела и обнародовала факты кровавого террора, чинимого в Испании. Один из депутатов оппозиции, Манюэль, выступивший с обвинениями по адресу правительства, был выведен из зала заседаний палаты за «оскорбительное» поведение и позднее лишен депутатского мандата.

Помимо прочего, оппозиция обличала правительство в пресмыкательстве перед легитимистскими державами, объединившимися в Священный союз, который превратился в подлинного «жандарма Европы».

Действительно, внешняя политика Людовика XVIII целиком и полностью ориентировалась на Священный союз, в котором в сентябре 1815 года объединились Австрия, Пруссия и Россия, поставившие своей целью обеспечить незыблемость решений Венского конгресса 1814–1815 годов, завершившего эпоху наполеоновских войн. Франция примкнула к Священному союзу в том же 1815 году, взяв на себя обязательства не только выполнять навязанные ей после поражения Наполеона условия Парижских мирных договоров, но и принимать участие в борьбе с революционным движением в Европе. Направив войска в Испанию, Людовик XVIII действовал в полном согласии с участниками Священного союза, точно также как австрийский император с ведома союзников двумя годами ранее подавил революции в Неаполе и Пьемонте. Таким образом, охваченная революцией Испания была признана зоной «легитимной ответственности» короля Франции.

Между тем внеочередные выборы в палату депутатов Франции, состоявшиеся в феврале 1824 года, закрепили преобладающее влияние ультрароялистов. Либералы получили в новой палате всего 19 мест (из 430). Роялисты торжествовали. А их вождь, 67-летний граф д'Артуа, в это время мысленно уже примерял на себя корону.

В начале 1824 года здоровье Людовика XVIII резко ухудшилось. Все обратили внимание на то, что король — тучный, обрюзгший, страдающий одышкой старик, — открывая первую сессию вновь избранной палаты, зачитывал свою речь тихим приглушенным голосом, невнятно бормоча себе под нос и тяжело дыша; во время чтения он неоднократно ронял голову на грудь.

Прогрессирующий атеросклероз усугублялся у него стремительным развитием сахарного диабета, вступившего в завершающую стадию. У короля распухли ноги, изуродованные вздувшимися венами; он испытывал невыносимые страдания. Прописанные ему придворным доктором Порталем капли не давали никакого облегчения. Королем овладели мысли о скорой смерти, и он потребовал от доктора откровенного и прямого отчета о состоянии своего здоровья.

— Не держите меня за идиота, Порталь, — сказал король. — Я хорошо знаю, что не проживу долго, и понимаю, что обречен на страдания, быть может, большие, чем сейчас. Единственное, что я хотел бы знать, — пройдет ли последний кризис быстро или он грозит мне многодневной агонией?

— Сир, по всей видимости, болезнь Вашего Величества будет развиваться медленно и постепенно; это может продолжаться еще долгие годы.

— Я у вас не об этом спрашиваю, — раздраженно возразил король и, передразнивая врача, повторил с издевкой: «Медленно и постепенно!» Следовательно, я не могу надеяться на то, что однажды меня найдут мертвым в моем кресле?

— Я не вижу к тому никаких оснований...

В августе 1824 года король, как обычно в это время года, отправился в свою летнюю резиденцию Сен-Клу. Вскоре по приезде обслуживающий Людовика XVIII дворянин обнаружил его лежащим ниц на столе в состоянии полной прострации. Лицо у короля было фиолетового цвета. Срочно вызванный в кабинет граф д'Артуа, случайно оказавшийся в тот день в Сен-Клу, распорядился дать королю рвотное — средство, к которому, как все знали, Людовик XVIII питал непреодолимое отвращение, отказываясь принимать его даже в случае крайней необходимости.

Но тут король неожиданно пришел в себя и отчитал младшего брата: «Вы возомнили себя королем, но явно поторопились; ну, ничего, не вышло сегодня — выйдет завтра», — с необъяснимым в его состоянии злорадством добавил он. Людовик распорядился отвезти его обратно в Тюильри, где он намеревался возглавить ежегодные торжества по случаю Дня святого Людовика.

На торжественном приеме, состоявшемся 25 августа, он привлек всеобщее внимание своей немощью и сильно изменившимся выражением лица, не оставлявшими никаких сомнений: состояние его здоровья находится в критической стадии.

Герцогиня Ангулемская, дочь Людовика XVI, деликатно и вместе с тем настоятельно посоветовала дяде принять духовника и исповедоваться. «Успокойтесь, племянница, пока еще не время», — ответил ей король.

8 сентября он нашел в себе силы, чтобы провести заседание Совета министров, а 10 сентября на пальцах ног у него появились первые очевидные признаки гангрены. На следующее утро камердинер обнаружил короля в бесчувственном состоянии. Он немедленно призвал доктора.

«Снимите с него сорочку», — распорядился подоспевший доктор Порталь.

Внезапно раздался глухой голос, казалось бы, пребывавшего в беспамятстве короля: «Господин доктор Порталь, мое имя — Людовик XVIII, и вы должны были сказать: «Снимите сорочку с Его Величества»».

12 сентября король окончательно слег. Было отдано распоряжение — отслужить во всех храмах молебны о его исцелении. А королевская семья в полном составе собралась в Тюильри в ожидании приближавшейся развязки.

13 сентября Людовик XVIII исповедовался и приобщился Святых Тайн, после чего благословил собравшихся у его изголовья членов семьи — Месье, герцога и герцогиню Ангулемских, вдовствующую герцогиню Беррийскую и ее малолетнего сына. «Прощайте, дети мои. Да пребудет Господь с вами всеми», — едва слышно прошептал он и тут же потерял сознание. Начавшаяся агония затянулась на пятьдесят с лишним часов.

В четыре часа утра 16 сентября 1824 года Людовик XVIII издал свой последний вздох. Спустя минуту-другую распахнулись двустворчатые двери королевской спальни, и привратник зычным голосом произнес: «Король умер! Да здравствует король!» Все обратили взоры на того, кого еще мгновение назад именовали Месье и кто отныне был их новым государем. А новый король, склонившийся у изголовья бездыханного тела Людовика XVIII, разразился рыданиями.

Людовик XVIII стал последним французским монархом, погребенным в королевской усыпальнице базилики Сен-Дени.

9 октября 1757 года в семействе короля Людовика XV произошло радостное событие — родился четвертый внук, которого назвали Шарлем Филиппом. Новорожденный получил титул графа д'Артуа, который ему предстояло носить почти всю жизнь. До его появления на свет дофина Мария-Жозефа уже подарила своему супругу Луи-Фердинанду троих сыновей. Шарль Филипп, изначально не имевший никаких шансов унаследовать престол, стал их последним ребенком.

Родители — оба ревностные католики — всеми силами старались дать сыновьям строгое воспитание с упором на прочное усвоение христианских добродетелей. Дофин и дофина считались отшельниками, поскольку сторонились разгульной жизни двора Людовика XV. Здесь еще при живой королеве (Мария Лещинская умерла в 1768 году) тон задавали фаворитки, вертевшие королем по своему усмотрению. Наибольшим влиянием из них пользовалась маркиза Помпадур, а затем сменившая ее графиня дю Барри. Все это претило дофину, стыдившемуся распутства своего отца и ненавидевшему его фавориток. Луи-Фердинанд и его супруга хотели уберечь сыновей от влияния окружавшей их безнравственной среды. Особое внимание они уделяли двум старшим сыновьям — герцогу Бургундскому и герцогу Беррий-скому, одному из которых надлежало в будущем занять престол. В 1761 году старший сын умер, и все внимание родителей сосредоточилось на Луи-Огюсте, герцоге Беррийском (будущем Людовике XVI). Младшие — граф Прованский и особенно граф д'Артуа — пользовались несколько большей свободой.

В 1765 году умирает дофин Луи-Фердинанд, а два года спустя из жизни уходит Мария-Жозефа. Их дети полностью переходят в попечительство деда, продолжавшего и в почтенном возрасте вести фривольную жизнь.

Семена нравственности, посеянные благочестивыми родителями, нашли благодатную почву лишь в душе старшего из сыновей, герцога Беррийского, который получил устойчивый иммунитет от распущенности, царившей при дворе Людовика XV. Когда в 1774 году Луи-Огюст взошел на престол, он мягко, но решительно переменил дворцовые нравы. Определенные следы родительского влияния можно было обнаружить и в юном графе Прованском. Зато десятилетний граф д'Артуа оказался менее восприимчив к родительскому воспитанию; он подпал под влияние деда, который в скором времени обрел в нем единомышленника. Повзрослев, граф д'Артуа стал образцом великосветского кавалера и бонвивана.

Очень рано у него проявился вздорный, нетерпимый характер, сочетавшийся с прямотой и личной честностью. В отличие от старших братьев граф д'Артуа не умел прощать и никогда не забывал даже самых пустяковых обид. Юный принц пренебрегал учебой, предпочитая ей всевозможные развлечения, и не выработал в себе привычки к систематической работе. Все, чем он с удовольствием занимался в Военной академии в Версале, где среди прочих своих ровесников познакомился с маркизом де Лафайетом, — это верховая езда и фехтование.

Пути его с Лафайетом очень скоро разойдутся. Серьезный, вдумчивый Лафайет увлекался чтением, размышляя над Вольтером и Руссо и восхищаясь остроумными памфлетами Бомарше. Все это нисколько не занимало графа д'Артуа, чей политический кругозор был достаточно ограниченным. Будучи равнодушен к литературе философско-политического характера, он в то же время живо интересовался изобразительным и музыкальным искусством, проявлял интерес к древностям, особенно к археологическим находкам.

Едва войдя в юношеский возраст, Шарль Филипп, по примеру деда, увлекся женщинами легкого поведения. Вокруг него сформировался кружок золотой версальской молодежи, проводившей время в обществе дам полусвета за пиршествами и шумными развлечениями.

Граф д'Артуа не изменил своим привычкам и после того, как Людовик XV в ноябре 1773 года женил его на Марии-Терезии Савойской, дочери короля Пьемонта. Брак, как обычно в те времена, был заключен из государственных соображений, и потому не предполагал учета взаимных чувств жениха и невесты. Но в отличие от старшего брата, графа Прованского, с самого начала чуждавшегося выбранной ему супруги, граф д'Артуа демонстрировал полное удовлетворение подобранной ему партией. Через полтора года после женитьбы Мария-Терезия принесла мужу первенца Луи-Антуана, которому дядя Людовик XVI дал титул герцога Ангулемского. Его появление на свет, надо сказать, глубоко травмировало другого дядю — графа Прованского, который за четыре года семейной жизни с Марией-Жозефиной так и не обзавелся потомством.

При дворе шептались, что известие о рождении герцога Ангулемского вызвало поток слез у королевы Марии-Антуанетты, уже шестой год пребывавшей в странном для замужней женщины положении девственницы. В 1778 году у графа д'Артуа родился второй сын Шарль Фердинанд, герцог Беррийский. Так или иначе, но вплоть до появления у Людовика XVI в октябре 1781 года долгожданного наследника два сына графа д'Артуа оставались единственными продолжателями династии. Внешняя семейная идиллия, увенчанная двойным отцовством, не мешала графу д'Артуа вести «рассеянный» образ жизни. Постепенно он отдалился от супруги.

До 1776 года у графа д'Артуа не замечали интереса к политике. Все изменилось с приездом в Париж в начале зимы 1776 года представителей Континентального конгресса Северо-Американских Штатов — Бенджамина Франклина, Сайласа Дина и Артура Ли — с миссией склонить Францию к поддержке тринадцати британских колоний, начавших войну за независимость от Англии. Американские эмиссары привезли с собой и распространили в Париже знаменитую Декларацию независимости, принятую Конгрессом 4 июля 1776 года. Провозглашенные в ней республиканские принципы нашли множество горячих приверженцев среди версальской молодежи.

Граф д'Артуа посчитал нужным ознакомиться с этим документом, о котором столько говорили в высшем свете, а затем прочитать, наконец, и «Общественный договор» Жан-Жака Руссо, успевший стать своеобразным евангелием не только для буржуа, но и для части версальской аристократии, воспринявшей новейшую моду на либерализм и даже республиканизм. Знакомство с сочинением Руссо и Декларацией независимости вызвало у графа д'Артуа глубокое неприятие. Воспитанный на принципах абсолютизма эпохи Людовика Великого, он чувствовал себя оскорбленным, когда видел, что какие-то выскочки из третьего сословия, люди третьего сорта, осмеливаются бросать вызов монархическому миропорядку, завещанному, как он искренне полагал, самим Господом Богом. С этого времени граф д'Артуа сделался убежденным и непримиримым противником либералов и всех, кто пытался, так или иначе, расшатать основы Старого порядка.

На рубеже 1776 и 1777 годов под непосредственным влиянием Американской революции золотая молодежь Версаля разделилась на две партии — либеральную, где собрались друзья и единомышленники маркиза Лафайета, графа Сегюра и герцога Ларошфуко, и приверженцев абсолютизма (роялистов), вождем которых стал граф д'Артуа. Дефицит необходимых для политического лидера познаний он пытался восполнить повторением истин о Божественной природе монархической власти, которые представлялись ему вечными и не подлежали никаким переменам. Причем делал он это со всем присущим ему апломбом и самоуверенностью.

Неприятие либеральных и тем паче республиканских принципов не помешало графу д'Артуа принять участие в военных действиях против Англии на стороне «бостонских инсургентов», как называли тогда североамериканских повстанцев. Дело в том, что в феврале 1778 года Людовик XVI заключил союз с Соединенными Штатами против «извечного врага» — Англии, надеясь взять реванш за унижение Парижского мира 1763 года, по которому Франция лишилась большинства своих колоний. Война продлилась до 1783 года. На ее завершающей стадии граф д'Артуа принял участие в безуспешной осаде Гибралтара соединенными франко-испанскими силами. По многим свидетельствам, он хорошо проявил себя на поле брани, неоднократно доказав свою храбрость в боях с англичанами.

Военные расходы и щедрая помощь американским повстанцам, которая никогда не будет возмещена «благодарным» Конгрессом, до предела истощили государственную казну Франции, что, наряду с другими причинами, вызвало в стране глубокий экономический кризис. Франция оказалась на грани финансовой катастрофы. К началу 1787 года государственный долг превысил 3 млрд ливров. Король вынужден был созвать ассамблею нотаблей из назначенных им представителей всех трех сословий, чтобы сообща найти выход из создавшегося положения.

Одну из семи комиссий ассамблеи, открывшейся 22 февраля 1787 года в Версале, по поручению короля возглавил граф д'Артуа. С самого начала он занял непримиримую позицию, противясь всяким нововведениям в государственном управлении и финансах. Прозаседав без малого три месяца, ассамблея нотаблей 25 мая того же года безрезультатно завершила свою работу. Выход из финансового тупика правительство решило искать в ужесточении налогообложения, что вызвало взрыв возмущения в обществе.

На повестку дня встал вопрос о созыве Генеральных штатов — собрания избираемых депутатов от духовенства, дворянства и третьего сословия — для обсуждения важнейших вопросов, затрагивающих общенациональные интересы. Это само по себе свидетельствовало о чрезвычайной важности момента — ведь Генеральные штаты не созывались с 1614 года.

4 мая 1789 года 1200 депутатов начали свою работу, сначала совместно, а потом — разделившись на три сословные палаты. 17 июня Палата третьего сословия, будучи не в силах найти согласие с духовенством и дворянством, объявила себя Национальным собранием, что стало прелюдией к революционному взрыву, который произойдет менее чем через месяц.

В ходе работы Генеральных штатов граф д'Артуа выступал в качестве непоколебимого защитника устоев, сплотив вокруг себя непримиримых роялистов. Ему удалось убедить Людовика XVI отправить 11 июля в отставку министерство популярного в либеральных кругах Жака Неккера, которому было приказано покинуть пределы Франции.

Граф д'Артуа и его друзья спешно начали готовить государственный переворот, направленный против Национального собрания. Согласно распространившимся слухам, переворот был намечен на 15 июля, но утром 14 июля вспыхнуло народное восстание, завершившееся в тот же день взятием Бастилии, которая через два дня, 16 июля, будет разрушена как символ «королевского деспотизма». В тот же день граф д'Артуа, опасаясь расправы, в сопровождении своей семьи и ближайших соратников, принцев Конти и Конде, тайно бежал из Франции. По всей видимости, они были самыми первыми эмигрантами-роялистами эпохи Французской революции.

Будущий король родился 6 октября 1773 года. Он был первенцем в семье Луи-Филиппа-Жозефа, герцога Шартрского и Марии-Аделаиды де Бурбон-Пентьевр, правнучки «короля-солнца» и мадам де Монтеспан. Тогда еще был жив глава Орлеанского дома Луи-Филипп по прозвищу Толстый, которому и принадлежал титул герцога Орлеанского. С его смертью в 1785 году этот титул перешел к его сыну, будущему Филиппу-Эгалите, а титул герцога Шартрского унаследовал его сын, будущий король Луи-Филипп. При рождении же он получил титул герцога Валуа. Вслед за ним в семье герцога Шартрского родились еще два мальчика и две девочки-близняшки, одна из которых умерла в младенчестве.

В 1780 году у шестилетнего герцога Валуа появилась гувернантка, которая сыграла важную роль в формировании его личности. Это была очаровательная 34-летняя графиня Стефани де Жанлис, начинающая детская писательница, а кроме того — любовница герцога Шартрского. Сначала он пристроил ее к своей супруге в качестве фрейлины, а затем определил гувернанткой к своим детям. Мадам Жанлис оказалась умелым, даже талантливым педагогом, применявшим самые разнообразные методы воспитания, в том числе и спартанские. Под ее руководством Луи-Филипп приобрел основательные и разносторонние знания, умение свободно говорить на четырех языках, либеральные убеждения, любознательность и любовь к путешествиям, физическую выносливость и неприхотливость в быту. Последнее было скорее исключением для привыкших к роскоши и праздности членов королевской семьи, к которым относились и Орлеаны.

К семнадцати годам Луи-Филипп превратился в атлетически сложенного юношу, наделенного отменным здоровьем, недюжинной физической силой и твердостью духа. «Суровый наставник, — скажет впоследствии о мадам Жанлис Луи-Филипп. — Меня и мою сестру она воспитывала самыми жестокими методами». В 1844 году Луи-Филипп признался Виктору Гюго, что, выйдя из подросткового возраста, он неожиданно обнаружил, что его сорокалетняя гувернантка все еще очень / красива и что он даже был в нее влюблен.

Сама мадам Жанлис, если верить ее признанию, не была в полной мере удовлетворена результатами своей воспитательной работы. По прошествии многих лет она говорила о Луи-Филиппе: «Он был принцем, я сделала из него настоящего мужчину; он был неуклюжим, я сделала его ловким; он был занудой, я сделала его забавным; он был трусоватым, я сделала из него храбреца; он был скупым, и я не смогла сделать его щедрым человеком; чуть менее скупым — да, щедрым — нет».

Действительно, о скупости Луи-Филиппа потом будут сочинять анекдоты, но никто не подвергал сомнению искренность его либеральных убеждений, сформировавшихся не столько под влиянием отца — вечного фрондера, сколько мадам Жанлис. Именно она познакомила юного принца с Монтескье и Руссо, именно она внушила ему широкие, свободные от какого бы то ни было доктринерства, взгляды на окружающий мир. Прагматизм, практицизм и педантизм, присущие Луи-Филиппу, — это тоже результат воспитательной работы мадам Жанлис. Что бы ни говорил сам Луи-Филипп о суровости наставницы, мадам Жанлис наилучшим образом подготовила своего воспитанника к той судьбе, которая его ожидала. Она умрет на вершине писательской славы в тот самый год, когда Луи-Филипп станет королем Франции.

Когда разразилась революция, подготовке которой вольно или невольно содействовал постоянно оппонировавший королевской власти герцог Орлеанский, его шестнадцатилетний сын тоже объявил себя революционером. В ноябре 1790 года он становится членом Якобинского клуба, где пока еще мирно уживаются завтрашние смертельные враги — либералы и радикалы, сторонники конституционной монархии, будущие жирондисты Z и якобинцы. Тогдашний кумир Луи-Филиппа — генерал Лафайет, командующий Национальной гвардии, в которую вступает семнадцатилетний герцог Шартрский. С января 1791 до лета 1793 года он в революционной армии, участвует в сражениях при Вальми, Жемапе и Неервиндене против войск антифранцузской коалиции, получает генеральский чин.

В сентябре 1792 года герцог Шартрский по примеру отца отказывается от титула и просит называть его «генералом Эгалите». Когда Конвент принял декрет об изгнании Бурбонов за пределы Франции, для двух бывших герцогов, принадлежавших к королевской семье, было сделано исключение. Однако очень скоро судьба перестала благоволить Орлеанам — «гражданам Эгалите».

26 марта 1793 года генерал Дюмурье, командовавший армией, в рядах которой находился Луи-Филипп Эгалите, изменил революции и после неудачной попытки повернуть войска на Париж перешел на сторону врага вместе с 1800 своими сообщниками. Луи-Филипп, к тому времени уже дивизионный генерал, не участвовал в подготовке заговора, но в сложившихся обстоятельствах счел за благо не возвращаться в Париж. Он последовал за Дюмурье, оказавшись в расположении австрийской армии принца Кобургского.

Надо сказать, что к тому времени Луи-Филипп образумился, избавившись от многих прежних иллюзий левого толка. Он тяжело воспринял казнь Людовика XVI, оценив ее как проявление революционного насилия, но не как акт исполнения законного правосудия. Еще тяжелее для него было узнать, что за казнь короля проголосовал его отец, который в своем желании не отстать от стремительного развития революции договорился до того, что заявил в Конвенте, будто в действительности он — сын кучера, а вовсе не герцога Орлеанского. Недостойное поведение отца глубоко травмировало душу юного Луи-Филиппа. В феврале 1793 года он написал отцу очень жесткое письмо, не подозревая, что больше никогда его не увидит.

Тем временем Конвент 30 марта объявил вне закона всех генералов и офицеров армии Дюмурье. Филипп Эгалите поспешил публично отречься от своего сына, но это его не спасло. Бывший герцог Орлеанский был арестован вместе с членами своей семьи и казнен на гильотине. Остальных Орлеанов спасло падение якобинской диктатуры в июле 1794 года. Через некоторое время все они были выпущены из тюрьмы.

А генерал Эгалите в последних числах марта 1793 года вновь превратился в герцога Шартрского. Он отказался от революционного имени, как только выехал за пределы Франции. В Кобленце, куда он прибыл, распрощавшись с Дюмурье, Луи-Филиппа встретили враждебно. Город был заполонен эмигрантами-роялистами, непримиримыми врагами революции, считавшими молодого Орлеана отступником, нарушившим долг верности королю.

Луи-Филипп не испытывал никакого желания присоединяться к ним и уехал в Швейцарию, где устроился под именем господина Шабо преподавателем географии, математики и рисования в частный коллеж в Рейхенау с жалованьем 1800 франков в год. Там, в Рейхенау, Луи-Филипп узнал о гибели отца. С этого момента он стал главой Дома Орлеанов и носителем титула герцога Орлеанского, о чем, разумеется, предпочитал помалкивать, так как швейцарцы симпатизировали французским революционерам.

Тихая, неприметная жизнь герцога Орлеанского в Рейхенау внезапно завершилась в конце 1794 года, после того как хозяин коллежа, господин Жост, узнал, что его кухарка Марианна Бенцони (по другим источникам — Банцори) забеременела от учителя Шабо. Строгий кальвинист Жост не мог потерпеть в своем учебном заведении подобного нарушения морали и немедленно рассчитал учителя.

Луи-Филипп вынужден был покинуть Рейхенау и перебраться в Бремгартен, где его ожидала новая амурная история. На этот раз предметом увлечения 21-летнего Орлеана стала 33-летняя французская эмигрантка графиня де Флао. Она не скрывала, что была любовницей Талейрана и даже родила от него сына, что, впрочем, никак не помешало ее бурному, но недолгому роману с Луи-Филиппом, с которым они вместе перебрались в Гамбург. Их связь продолжалась несколько месяцев.

После разрыва с мадам Флао Луи-Филипп отправился в путешествие по Скандинавии, добравшись до заполярных областей Норвегии и Швеции. Здесь он в очередной раз подтвердил свою репутацию ловеласа. Прожив некоторое время в доме протестантского пастора, Луи-Филипп успел обрюхатить его свояченицу. Впрочем, такого рода истории нисколько не смущали герцога Орлеанского.

Здесь он узнает о смерти в парижской тюрьме Тампль малолетнего Людовика XVII, после чего предпринимает первую попытку примириться с Бурбонами. Он пишет письмо Людовику XVIII и получает неприемлемое для себя предложение открыто присоединиться к роялистам. Луи-Филипп понимает, что время примирения еще не пришло.

В октябре 1796 года он отправляется в Северную Америку, куда вслед за ним прибывают оба его брата, к тому времени освободившиеся из тюрьмы. Они много путешествуют по Америке — Филадельфия, Балтимор, Маунт-Вернон, где их принимает старый Джордж Вашингтон, затем — Теннеси, Кентукки, Ниагарский водопад, Нью-Йорк и Бостон. В Филадельфии Луи-Филипп увлекается дочерью одного из знатных горожан и даже подумывает о том, чтобы жениться на ней и навсегда здесь обосноваться. Но жажда странствий весной 1798 года увлекает его на Кубу, где он с братьями в силу обстоятельств вынужден был провести восемнадцать месяцев, пока им не разрешили выехать в Англию.

В январе 1800 года Орлеаны прибывают в Лондон, где их ожидает встреча с графом д'Артуа. Наконец происходит примирение Орлеанов с Бурбонами. Луи-Филипп подписывает акт признания короля Людовика XVIII и заверяет его в своей верности. Взамен король подтверждает все права принцев Орлеанского дома.

В апреле того же года Луи-Филипп получает признание и со стороны британского правительства, назначившего ему пенсию. С этого времени он ведет размеренный образ жизни обеспеченного всем необходимым эмигранта. В конце 1807 года Луи-Фи-липп занялся подготовкой приезда в Англию Людовика XVIII, вынужденного покинуть Россию после примирения Александра I и Наполеона в Тильзите.

Безмятежное эмигрантское существование Луи-Филиппа было нарушено сразу двумя ударами. В 1807 году у него на руках от скоротечной чахотки умирает его брат герцог де Монпансье, а год спустя на Мальте та же чахотка отнимает жизнь младшего из братьев графа де Божоле. 34-летний Луи-Филипп остается единственным представителем Орлеанского дома по мужской линии. Пора было всерьез задуматься о создании семейного очага и продолжении рода.

В 1809 году он покидает гостеприимную Англию и отправляется в Италию, где предлагает свои услуги неаполитанскому королю Фердинанду IV в борьбе против Наполеона. Здесь же, в Италии, происходит его знакомство с дочерью короля Марией-Амелией. 25 ноября 1809 года в Палермо состоялось их бракосочетание. Вскоре после женитьбы Луи-Филипп отправился в Испанию, где кортесы возложили на него функции главнокомандующего испанской армии в войне с французскими войсками, осадившими Кадис. Его пребывание в Испании было недолгим, так как беспокоило англичан, которые сумели добиться отзыва Луи-Филиппа из осажденного маршалом Суль-том Кадиса. Он вынужден был вернуться в Палермо. 3 сентября 1810 года Мария-Амелия подарила мужу наследника, который, в соответствии с давней традицией Орлеанского дома получил титул герцога Шартрского. Впоследствии она родит еще четверых сыновей и трех дочерей.

За тихими семейными радостями незаметно пролетели четыре года. Герцог Орлеанский превратился в примерного семьянина — любящего мужа и заботливого отца. Ничто более не напоминало недавнего ловеласа и бонвивана.

Крушение наполеоновской империи открыло перед Орлеа-нами путь на родину. 16 мая 1814 года Луи-Филипп через Марсель возвращается в Париж, который он покинул более двадцати лет назад. Здесь он впервые после 1808 года встречается с Людовиком XVIII.

«Помнится мне, что двадцать пять лет назад вы были генерал-лейтенантом, — сказал Луи-Филиппу король, и добавил: — Я имею удовольствие сообщить вам, что вы им являетесь до сих пор».

«Сир, — ответил герцог Орлеанский, — означает ли это, что впредь я должен являться к вам в мундире генерал-лейтенанта?»

Король утвердительно кивнул. С тех пор и до того, как была введена новая форма и знаки отличия, Луи-Филипп наносил визиты королю в своем старом республиканском мундире. Единственным отличием была белая кокарда на шляпе, заменившая прежнюю, трехцветную.

Людовик XVIII вернул герцогу Орлеанскому все имения его отца, конфискованные в годы революции, включая дворец Пале-Рояль, куда в сентябре 1814 года перебралось семейство Орлеанов.

Начавшая устраиваться жизнь была нарушена известием о высадке Наполеона на берег Прованса. Король назначил Луи-Филиппа командующим Северной армии и отправил его в Лилль, но вскоре вернул оттуда, заменив маршалом Мортье. Видимо, он не доверял ему в полной мере. С занятием Наполеоном Парижа Орлеаны, как и Бурбоны, нашли убежище в Англии.

После окончательного разгрома Наполеона Луи-Филипп возвратился в Париж и занял место в Палате пэров. Здесь он выступил против разгула Белого террора, развязанного по инициативе графа д'Артуа. Роялисты сочли его заявления недопустимыми, и Луи-Филипп получил приказ выехать за границу. Его очередная ссылка в Англию продолжалась несколько месяцев, пока весной 1817 года король не разрешил ему вернуться в Париж.

Его положение при дворе было неустойчивым и неопределенным. Вопреки прежним обещаниям, Людовик XVIII тянул с признанием за Луи-Филиппом титула Королевского Высочества. Помимо прочего, это означало, что на богослужениях в дворцовой церкви Тюильри Орлеаны занимали места в стороне от королевского семейства; для них были закрыты королевская ложа в Опере и «королевский придел» в соборе Парижской Богоматери. Все это ранило самолюбие Луи-Филиппа и особенно его жены, Марии-Амелии. Впрочем, они ничем не обнаруживали своих чувств.

Отчужденность герцога Орлеанского от двора, ненависть, которую он внушал ультрароялистам, привлекали к нему симпатии всех противников режима Реставрации — от либералов до бонапартистов. Пале-Рояль, резиденция Луи-Филиппа, притягивал к себе видных деятелей литературы, искусства, науки и политики, свободно чувствовавших себя в непринужденной атмосфере, созданной стараниями Марии-Амелии. Талейран называл герцогиню Орлеанскую «последней знатной дамой Европы» (dernière grande dame de l'Europe). Пале-Рояль постепенно превращался в центр умеренной оппозиции. Что касается самого Луи-Филиппа, то он вел себя по отношению к царствующему дому вполне корректно и стоял в стороне от всех заговоров, которые устраивались в его пользу.

Смерть Людовика XVIII в 1824 году принесла некоторые перемены в жизнь Луи-Филиппа. Карл X, новый король Франции, засвидетельствовал ему свое расположение, признав наконец за ним титул Королевского Высочества. С воцарением Карла X значительно укрепилось и материальное положение Орлеанов, получивших свою долю (17 миллионов франков) от «эмигрантского миллиарда». Либерала Луи-Филиппа, в недавнем прошлом «генерала Эгалите», нисколько не смущало, что он оказался в числе жаждавших компенсации роялистов. Вообще он никогда не был щепетилен в том, что касалось денежных вопросов, считая первейшим долгом обеспечение материальной будущности восьмерых детей. Он с явным удовольствием, как завзятый буржуа, занимался устройством своих материальных дел — покупал, продавал, обменивал; он делал деньги из всего, / что можно, словно подтверждая мнение мадам Жанлис о своей скаредности. Большую радость доставило ему расширение старых владений в Нейи, куда он перебрался с семьей в начале 1830 года. Там и застали герцога Орлеанского события, круто изменившие его жизнь.

Еще в августе 1829 года, когда Карл X назначил главой правительства одного из лидеров ультрароялистов князя Жюля де Полиньяка, Луи-Филипп предупреждал короля об опасности этого выбора. Действия Полиньяка полностью подтвердили, что он был прав.

14 июня 1830 года произошла встреча Луи-Филиппа с Карлом X в замке Рони, принадлежавшем герцогине Беррийской, невестке короля. Луи-Филипп попытался еще раз предостеречь Карла X, открыть ему глаза на опасное положение дел: «За рамками Хартии, сир, нет ничего, кроме пропасти и погибели». — «Поверьте мне, — ответил король, — что я придерживаюсь точно такой же позиции, как и вы. За рамками Хартии нет спасения, я в этом абсолютно убежден, и я даю вам слово, что ничто не побудит меня выйти за ее пределы».

Луи-Филипп покидал короля обнадеженным. Да и король говорил вполне искренно. Беда была в том, что он по-своему толковал статью 14 Хартии, считая, что имеет право на исключительные полномочия.

20 июля 1830 года стали известны убийственные для правительства результаты внеочередных выборов в Палату. Король мог еще спасти положение, дав отставку Полиньяку. Вместо этого он пошел на обострение конфликта с победившей на вы- ' борах оппозицией, утвердив печально знаменитые ордонансы.

В этой ситуации Луи-Филипп вспомнил один из советов Дантона — не вмешиваться в развитие событий, ожидая, когда они сложатся в его пользу. Он исчез из Парижа, и никто, за исключением немногих друзей, не знал о его местонахождении; тем не менее он получал подробную информацию о положении в столице.

Здесь возникает закономерный вопрос об искренности Луи-Филиппа по отношению к Карлу X. Одни историки оценивают его поведение как сознательное лицемерие. Стендаль, современник и знаток эпохи, отмечал, что Луи-Филипп — это «лукавый и хитрый ум», умело воспользовавшийся ситуацией в свою пользу. Оставаясь за кулисами, он предоставил действовать своим многочисленным сторонникам, умело направляя их действия. Другие историки — их меньшинство — полагают, что июльский кризис застал Луи-Филиппа врасплох и что он лишь следовал за событиями, но никак не направлял их, и потому принятие короны было для него столь же вынужденным, сколь и неожиданным решением.

К концу дня 30 июля, когда уличные сражения в столице завершились победой восставших, Луи-Филипп решил, что пора выходить из тени. Он возвращается в Париж, где лидер орлеанистов Адольф Тьер уже публично называет его единственно возможным кандидатом на трон вместо полностью дискредитировавшего себя Карла X. Луи-Филипп все еще колеблется. Он тайно принимает в Пале-Рояле эмиссара короля и просит передать Карлу X, что не имеет никаких притязаний на корону и что если он и окажется вынужденным взять власть, то только временно — для того чтобы восстановить порядок и затем передать бразды правления законному государю.

Получив такие заверения, Карл X принимает решение отречься в пользу внука и до его совершеннолетия назначает герцога Орлеанского регентом и наместником королевства, но при этом не решается отправить внука в охваченный революционным пламенем Париж. С политической точки зрения это был серьезный просчет Карла X. Отсутствие в столице законного преемника престола облегчило действия непримиримых противников Бурбонов. Трон был объявлен вакантным, а затем предложен Луи-Филиппу. 9 августа герцог Орлеанский был провозглашен королем Луи-Филиппом I.

С самого рождения Луи Эжену Кавеньяку суждено было стать республиканцем. Он родился 23 вандемьера IX года Республики (15 октября 1802 года) в Париже. Его отец, Жан-Батист Кавеньяк, бывший до 1789 года адвокатом в парламенте Тулузы, с падением Старого порядка сделался пламенным революционером. В 1790 году он вошел в состав директории департамента Лот, а в сентябре 1792 года был избран в Конвент, где примкнул к фракции монтаньяров. 26 декабря 1792 года Кавеньяк голосовал в Конвенте за смертную казнь низложенного Людовика XVI. Вскоре после этого его направляют в Брест как комиссара республиканской армии. В дальнейшем в том же качестве Кавеньяк направлялся в Нант, в Вандею и в Западные Пиренеи. Находясь вдали от столицы, он не одобрил якобинский переворот, осуществленный в июне 1793 года.

Кавеньяку, отправленному в 1794 году с инспекционной миссией в Рейнскую армию, благополучно удалось пережить Террор. После падения Робеспьера он сумел наладить контакт с Полем Баррасом — фактическим главой Термидорианского режима. В 1795 году дважды — в мае и в октябре — Кавеньяк оказал поддержку Баррасу в подавлении восстаний в Париже. Тогда же, в 1795 году, он избирается в Совет пятисот — одну из палат парламента эпохи Директории.

В период Консульства и Империи Кавеньяк, сохранивший верность республиканским убеждениям, тем не менее продолжает делать успешную карьеру; он входит в круг сподвижников короля Неаполя Жозефа Бонапарта, а затем и сменившего его Иоахима Мюрата.

Здесь, на берегу живописного Неаполитанского залива, в полном достатке прошли пять счастливых детских лет будущего генерала Кавеньяка.

Не приняв режим Реставрации, установленный после падения наполеоновской империи в 1814 году, Кавеньяк-старший приветствовал возвращение Наполеона с острова Эльба. В период «Ста дней» он стал префектом департамента Сомма, а после поражения Наполеона при Ватерлоо подвергся преследованию со стороны вернувшихся к власти Бурбонов. Ему припомнили все его революционные заслуги, и прежде всего голосование за смертную казнь Людовику XVI, и как «цареубийцу» приговорили к изгнанию за пределы Франции. В 1815 году он вынужден искать убежища в Брюсселе, где и умер в 1829 году в возрасте 67 лет.

Семью он оставил в Париже, не рискуя подвергать ее лишениям вынужденной эмиграции. У 35-летней супруги «цареубийцы» на руках остались трое детей — два сына и дочь. Мари Жюли Кавеньяк, урожденная Оливье де Корансез, полностью разделяла республиканские убеждения мужа. В таком же направлении она воспитывала и своих детей. В отсутствие главы семейства им довелось вести в Париже едва ли не полуголодное существование в небольшой съемной квартирке. В своих воспоминаниях мадам Кавеньяк пишет, как ей приходилось распродавать все, что только можно было продать: мебель, столовое серебро, личные ювелирные украшения... Сыновьям любой ценой надо было дать образование.

Мадам Кавеньяк удалось устроить обоих — и старшего, Годфруа, и младшего, Эжена, — в старейший (основанный в 1460 году) парижский коллеж Сент-Барб, расположенный на холме Св. Женевьевы, по соседству с Сорбонной.

Очень скоро Эжен Кавеньяк выдвинулся в первый ряд лучших «барбистов», как называли учащихся этого коллежа. Будучи отличником по всем предметам, особый интерес он проявлял к математическим наукам. По этой причине, завершив учебу, Эжен изъявил желание продолжить обучение не в Сорбонне, как многие его однокашники, а в Политехнической школе (École polytechnique), где готовили военных инженеров. В 1820 году он становится студентом этого высшего учебного заведения, основанного в разгар революции — в 1794 году. Военную направленность Политехнической школе, которая изначально называлась Центральной школой общественных работ (École centrale des travaux publiques) придал в 1804 году император Наполеон, озабоченный подготовкой офицерских кадров военно-технического профиля — саперов, инженеров-фортификаторов, мостостроителей и т. д.

В 1820-е годы Политехническая школа постепенно превращается в один из очагов антиправительственных настроений. Среди части «политехников», как называли студентов этого учебного заведения, распространяются либеральные и даже республиканские идеи, которые в полной мере проявились в дни Июльской (1830), а затем и Февральской (1848) революций. Эжен Кавеньяк, сын «цареубийцы», разделявший убеждения отца-изгнанника, относился к числу этой оппозиционно настроенной части «политехников».

В 1822 году он выпускается из Политехнической школы и решает дополнить военное образование, для чего отправляется в Мец, где поступает в артиллерийское училище. Время учебы пролетело незаметно. В 1824 году Кавеньяк получает офицерский патент и назначение во 2-й инженерный полк.

После нескольких лет мирной службы он приобретает первый боевой опыт в ходе Морейской экспедиции. Так во французской историографии называют участие французских войск в национально-освободительной революции в Греции (1821–1829) на стороне греков, восставших против османского господства. В августе 1828 года полк, в котором проходил службу Кавеньяк, в составе экспедиционного корпуса, был доставлен морем к берегам Пелопоннеса. Участие Кавеньяка в этой экспедиции было непродолжительным, поскольку в конце 1828 года его полк вернулся во Францию.

Июльская революция 1830 года застает второго капитана[32] Кавеньяка в Аррасе, административном центре департамента Па-де-Кале. Падение режима Реставрации он встречает с воодушевлением, но быстро разочаровывается в Июльской монархии, обманувшей его ожидания. Как и его старший брат Годфруа — к тому времени уже известный леворадикальный журналист, — Эжен открыто высказывается в пользу республики. Однажды — это случилось в 1831 году — командир полка, в котором он служил, в присутствии офицеров задал ему вопрос: отдаст ли он своим солдатам приказ стрелять в толпу в случае антиправительственного восстания? «Нет», — без колебаний ответил Кавеньяк, и об этом стало известно в Военном министерстве.

Не решившись отдать Кавеньяка под суд и тем самым придать делу публичную огласку, военный министр своим приказом вывел политически неблагонадежного офицера за штат.

Год спустя опальный Кавеньяк получает назначение в Африканскую армию, и отправляется в только что завоеванный Францией, но не покоренный окончательно Алжир, где принимает участие в боевых столкновениях с отрядами эмира Абд-эль-Кадера, возглавившего сопротивление французским интервентам. В 1833 году он становится кавалером Почетного легиона. На Кавеньяка, отличившегося при взятии столицы эмира города Маскара (декабрь 1835 года), обратил внимание генерал-губернатор Алжира, ветеран наполеоновских войн маршал Бертран Клозель. Он хотел отметить наградой храброго офицера, но в Париже его представление не утвердили.

На это повлияли обстоятельства, связанные антиправительственной деятельностью старшего брата Кавеньяка — Год-фруа. Начинающий адвокат, он вскоре оставил юриспруденцию и целиком посвятил себя журналистике и общественной деятельности. В июльские дни 1830 года Годфруа Кавеньяк с группой студентов участвовал в штурме Лувра, затем вступил х в Национальную гвардию, воссозданную генералом Лафайетом. Установление Июльской монархии Годфруа воспринял как измену революции, которая, по его убеждению, должна была завершиться провозглашением Республики. Он стал активным участником республиканских организаций — «Общества друзей народа», «Общества прав человека» и «Ассоциации в защиту патриотической прессы». В апреле 1831 года он и восемь его товарищей были обвинены в подготовке антиправительственного восстания, арестованы и отданы под суд, на котором Кавеньяк публично заявил о своих республиканских убеждениях, не совместимых с существующим режимом. Выступление на открытом судебном процессе сделало его известным всей Франции, и власти не решились тогда отправить Годфруа в тюрьму.

Удобный случай представился им три года спустя. В ночь на 15 апреля 1834 года Годфруа Кавеньяк и его единомышленники предприняли в Париже вторую попытку свержения режима Луи-Филиппа. Выступление республиканцев было подавлено, а его организаторы, включая Годфруа Кавеньяка, были брошены в тюрьму. Но 12 июля 1835 года Кавеньяк и еще 26 узников сумели бежать из считавшейся самой надежной парижской тюрьмы Сент-Пелажи. В конце 1835 года ему с двумя единомышленниками удалось перебраться в Англию, где французские республиканцы развернули активную деятельность против Июльской монархии.

Разумеется, столь сомнительное родство мешало Эжену Кавеньяку продвигаться по службе, хотя непосредственные начальники были о нем высокого мнения.

В 1836 году Эжен Кавеньяк вновь заставил вспомнить о себе, когда, имея под командой всего один батальон (500 штыков), без запасов провианта, выдержал 15-месячную осаду в приграничном с Марокко форте Тлемсен. Недостающее продовольствие осажденные французы добывали отчаянными вылазками в расположение противника. Кавеньяк подавал солдатам личный пример мужества и стойкости. Он питался из одного с ними котла, отказавшись от положенных ему привилегий. Абд-эль-Кадеру с превосходящими силами так и не удалось взять этот стратегически важный пункт. На всем протяжении затянувшейся блокады гарнизона генерал Тома-Робер Бюжо, главнокомандующий французскими войсками в Алжире, неоднократно просил военного министра поощрить наградами героических защитников Тлемсена, однако всякий раз получал отказ. В Париже не желали награждать Кавеньяка и его подчиненных.

Когда осада была снята, главнокомандующий представил Кавеньяка к очередному званию. Однако строптивый второй капитан потребовал, чтобы отмечены были все офицеры его батальона, заявив, что в противном случае откажется от повышения. Министр вынужден был согласиться, тем более что подвиг защитников Тлемсена получил освещение в прессе. Засидевшийся во вторых капитанах Кавеньяк наконец-то получил чин майора. Проблемы со здоровьем и семейные дела вскоре побудили его взять отпуск и уехать во Францию, где он провел более года.

В 1839 году Кавеньяк возвращается в Алжир и принимает активное участие в боевых действиях. В боях он получает два тяжелых ранения. Заслуги Кавеньяка, несмотря на неприятно звучащую для правительства фамилию, становится трудно не замечать. В 1841 году он получает офицерский, а в 1843-м — командорский крест Почетного легиона. Одновременно Кавеньяк продвигается в чинах и должностях. В 1841 году он уже полковник, командир полка зуавов (легкая пехота во французских колониальных войсках). После сражения при Исли, на алжиро-марокканской границе (14 августа 1844 года), где французы разгромили армию султана Марокко Абд-аль-Рахмана и отряды Абд-эль-Кадера, Кавеньяк, командовавший французским авангардом, получает звание бригадного генерала[33].

Продвижение Кавеньяка по ступеням военной иерархии совпало с апогеем известности его старшего брата Годфруа. Весной 1840 года Годфруа Кавеньяк, амнистированный великодушным Луи-Филиппом, после почти пятилетнего отсутствия возвращается во Францию, где немедленно возобновляет активную общественную деятельность. В это время он сближается с молодым журналистом и начинающим историком Луи Бланом, придерживавшимся социалистических взглядов. Среди его единомышленников — Александр-Огюст Ледрю-Роллен, Виктор Шёршель, Фердинанд Флокон, христианский социалист Фелисите Робер де Ламенне и другие убежденные республиканцы.

Вместе с ними Годфруа Кавеньяк в июле 1843 года участвует в создании газеты «Реформа» («La Réforme»), превратившейся в рупор республиканских идей. Это оппозиционное издание, быстро получившее широкую популярность, в значительной степени подготовило почву для революции 1848 года, в которой самое активное участие примут друзья-единомышленники Годфруа Кавеньяка. Но ему самому не суждено было увидеть воплощение своих республиканских идеалов. 5 мая 1845 года в возрасте сорока четырех лет он умер вследствие обострения хронического плеврита. Его похороны были превращены в многотысячную антиправительственную акцию.

Генерал Кавеньяк никогда не скрывал, что во многом разделяет убеждения старшего брата. Более того, он гордился своим братом-оппозиционером.

Республиканские взгляды генерала Кавеньяка не помешали благожелательному к нему отношению со стороны нового генерал-губернатора Алжира герцога Омальского (сына короля Луи-Филиппа), возглавившего гражданскую и военную администрацию колонии в сентябре 1847 года. Герцог Омальский знал Кавеньяка давно — с 1839 года, когда впервые, будучи младшим лейтенантом, был послан отцом-королем в Алжир набираться военного опыта. Впоследствии этот отпрыск Орлеанского дома еще дважды побывал в Алжире и участвовал в боевых операциях. Он ценил командирские качества Кавеньяка, а кроме того усмотрел в нем способности гражданского администратора. Этим объясняется его решение назначить генерала губернатором Оранской провинции. На новом посту Кавеньяк проявил себя с наилучшей стороны, сочетая заботу о подчиненных ему войсках с уважительным отношением к коренному населению. Не случайно арабы называли его «справедливым султаном».

Пока генерал Кавеньяк управлял Оранской провинцией в Алжире, в Париже произошла революция, ликвидировавшая 24 февраля 1848 года режим Июльской монархии. Сформированное в тот же день республиканское Временное правительство имело все основания опасаться угрозы со стороны 100-тысячной Африканской армии во главе с сыном свергнутого Луи-Филиппа. Никто не мог гарантировать, что герцог Омальский не пересечет Средиземное море, дабы посадить на трон своего девятилетнего племянника графа Парижского, в чью пользу «король-гражданин» Луи-Филипп I отрекся 24 февраля.

Желая предотвратить военную интервенцию из Алжира, члены Временного правительства решили сделать ставку на брата своего недавно умершего единомышленника генерала Эжена Кавеньяка, о чьих республиканских симпатиях они были хорошо осведомлены. Поэтому одним из первых распоряжений Временного правительства бригадный генерал Эжен Кавеньяк был произведен в дивизионные генералы и назначен генерал-губернатором Алжира. Смещенный с этого поста герцог Омальский счел за благо немедленно покинуть Алжир и отправиться в Англию, где уже обосновались изгнанные из Франции Орлеаны.

Будучи человеком трезвомыслящим, Кавеньяк без труда нашел причину своего неожиданного возвышения. «Вы, точно так же, как и я, — объявил он в обращении к жителям алжирской столицы, — знаете, что память о моем благородном брате, живущая между гражданами, меня избравшими, побудила их вручить мне управление делами Алжира». Ту же мысль он выразил и в прокламации, адресованной жителям Орана: «Моим назначением правительство хотело от имени нации почтить память доблестного гражданина, моего брата».

«Этим прямодушным сознанием очень хорошо определяется и личный характер Кавеньяка, и его справедливое понятие о степени своих достоинств, — отметил Н. Г. Чернышевский в очерке, посвященном памяти генерала Кавеньяка (1857). — Он сам указывает, что далеко не имеет гения, каким отличался его старший брат; что если бы не блеск, сообщенный его имени деятельностью брата, он не был бы замечен как человек, которого надобно выдвинуть вперед; но только человек, вполне уверенный, что своими достоинствами оправдает выбор, которым обязан постороннему обстоятельству, уверенный, что никто не назовет его недостойным занятого им места, может так прямо и громко говорить, что еще больше, нежели самому себе, одолжен он своим выбором заслугам другого».

На выборах в Учредительное собрание, которое должно было легитимировать провозглашенную 25 февраля 1848 года Вторую республику[34], Кавеньяк сознательно отказался баллотироваться от французских колонистов подчиненного его власти Алжира, считая, что такое гарантированное избрание не может быть признано безупречным. Он выставил свою кандидатуру одновременно в двух департаментах метрополии — Сена и Лот (Аквитания) и в обоих в апреле 1848 года одержал убедительную победу. «Он хотел сохранить себя совершенно чистым от всякого подозрения в искательстве, в честолюбии, в желании пользоваться данной ему властью для какой-либо личной выгоды», — заметил по этому поводу симпатизировавший ему Н. Г. Чернышевский.

26 февраля, через два дня после падения Июльской монархии, под давлением левых радикалов был принят декрет об организации так называемых национальных мастерских с целью обеспечить занятостью безработных рабочих и разорившихся ремесленников. Декретом от 2 марта была сокращена на один час продолжительность рабочего дня (10-часового в Париже и 11-часового в провинции). 5 марта было объявлено о введении во Франции всеобщего избирательного права при тайном голосовании для мужчин, достигших 21 года.

В то же время обострившееся финансовое положение вынудило правительство принять 16 марта решение о повышении на 45 процентов прямых налогов, что вызвало взрыв недовольства.

В этих условиях правительство нуждалось в таком решительном военачальнике, как генерал Кавеньяк. Ему несколько раз делали предложение занять пост военного министра, но он, чувствуя неизбежность конфликта, выставлял условием разрешить ему сосредоточить в непосредственной близости от Парижа армию, способную в случае вооруженных беспорядков восстановить спокойствие в столице. А это было неприемлемо для леворадикальных членов правительства — Луи Блана и Альбера.

Выборы в Учредительное собрание оказались благоприятны для умеренных республиканцев; они получили половину мест в парламенте (450 из 900). Левые радикалы обеспечили себе 200 депутатских мандатов, причем ряд их лидеров в парламент не прошли. Остальные места поделили между собой монархисты — орлеанисты и легитимисты.

Учредительное собрание начало свою работу 4 мая 1848 года с принятия декларации, подтверждающей установление во Франции республиканской формы правления. Вторым своим решением Собрание расформировало Временное правительство и избрало так называемую Исполнительную комиссию, наделив ее правительственными функциями. Все посты в новом государственном органе достались умеренным республиканцам. Недовольные отстранением от власти левые радикалы при поддержке революционных клубов организовали 15 мая многотысячную антиправительственную демонстрацию и попытались захватить здание Учредительного собрания. Одновременно они сформировали революционное Временное правительство.

В Исполнительной комиссии тут же вспомнили о генерале Кавеньяке и его предложении — создать боеспособную ударную силу в окрестностях Парижа для подавления антиправительственных выступлений. Кавеньяку предложили войти в состав Комиссии в качестве военного министра.

На этот раз Кавеньяк принял предложение. 17 мая 1848 года он стал членом Исполнительной комиссии и сразу же приступил к наведению порядка. Лидеры мятежников — Бланки, Бар-бес, Распай, Альбер и др. — были арестованы. Спешно началось переформирование войск, расквартированных в Парижском районе.

Поводом к столкновению послужило правительственное распоряжение о реорганизации «национальных мастерских»[35], откуда были уволены все холостые рабочие от 18 до 25 лет, подлежащие немедленной мобилизации в армию, и об отправке остальных рабочих на земляные работы в столице и в провинции. Тысячи заводских рабочих, слесарей, ткачей, портных, наборщиков, граверов, ювелиров, фортепьянщиков и прочий ремесленный люд обратили в землекопов. Это решение правительства, помимо соображений экономии финансов, было продиктовано желанием властей убрать из Парижа активных участников майского выступления, значительную часть которых составляли именно рабочие «национальных мастерских».

Правительственное распоряжение было опубликовано 22 июня (1848 года, а уже на следующий день столицу охватило восстание. По некоторым оценкам, число его участников достигало 40 тысяч человек. Лозунги восставших: «Хлеба или свинца!», «Свинца или работы!», «Жить работая или умереть сражаясь!», «Да здравствует демократическая и социальная республика!», «Долой эксплуатацию человека человеком!».

Правительство и верхушку буржуазии охватила паника. Их взоры обратились к генералу Кавеньяку, который получил от Учредительного собрания всю полноту исполнительной власти. Фактически его наделили диктаторскими полномочиями.

В течение трех дней — 24, 25 и 26 июня — генерал-диктатор «железом и кровью» подавил восстание, пустив в ход весь имевшийся в его распоряжении военный арсенал, включая артиллерию. «Картечь, бомбы и ядра трое суток осыпали кварталы, занятые инсургентами, — и только это страшное действие артиллерии доставляло перевес регулярному войску. Рукопашные битвы были чрезвычайно упорны... Ветераны наполеоновских времен говорили, что никакой штурм неприятельской крепости во времена Первой империи не был так кровопролитен», — отмечал русский современник описываемых событий.

Генерал разработал план операции, предполагавший сосредоточение крупных сил на одном главном участке, выбранном для последующего наступления. В других частях охваченного восстанием города он придерживался оборонительной тактики. Начав наступление на позиции повстанцев с выбранного направления, Кавеньяк стремился разорвать сообщение между повстанческими отрядами, контролировавшими различные городские кварталы, изолировать их, а затем поочередно «зачищать» с помощью артиллерии. «Знатоки военного дела говорят, что этот план был превосходно и задуман, и исполнен Кавеньяком и что при всякой другой системе борьбы инсургенты на некоторое время, по всей вероятности, овладели бы всем Парижем», — писал об этом Н. Г. Чернышевский.

Кавеньяк не жалел никого — даже собственных солдат и офицеров, что ранее было ему несвойственно. За три дня уличных боев невосполнимые потери правительственных войск составили более 1600 человек. Среди убитых было шесть генералов из четырнадцати, задействованных в карательной операции. Пять других были ранены. Потери мятежников, по оценкам, превысили 5 тысяч человек. Более 11 тысяч парижан, заподозренных в участии в восстании, были арестованы.

Сразу же после подавления восстания распоряжением «главы исполнительной власти» — так отныне называлась должность генерала Кавеньяка — в Париже было введено осадное положение (état de siège), предполагавшее временную передачу всех управленческих, полицейских и судебных функций армии. Другим распоряжением Кавеньяка были окончательно ликвидированы национальные мастерские, как очаги мятежных настроений. Был наложен запрет на выход всех оппозиционных газет и журналов. Участники восстания (более 4 тысяч человек) были депортированы в отдаленные заморские владения Франции.

Опомнившееся от пережитого ужаса Учредительное собрание предложило дивизионному генералу Кавеньяку принять маршальский жезл, но он отказался от этой чести, справедливо полагая, что звание маршала Франции добывается на полях сражений с внешним противником, но не в уличных боях с собственными гражданами. Но как только порядок был восстановлен, Кавеньяк согласился занять пост председателя Совета министров. Он занимал его вплоть до 20 декабря 1848 года, когда стали известны результаты выборов президента Второй республики.

Широкая известность, которую обрел Кавеньяк после подавления Июньского восстания, имела две стороны: для консервативно-либеральных кругов он был героем, спасителем от революционного насилия и хаоса; для демократов и социалистов, для низших городских слоев общества — кровавым диктатором. О таком противоречивом отношении к Кавеньяку свидетельствовал и агент Третьего отделения в Париже Яков Николаевич Толстой, внимательно следивший за развитием событий во французской столице. «По мнению многих людей, — сообщал в Петербург Толстой, — генерал Кавеньяк — человек выдающийся. Льстецы сравнивают его с Вашингтоном по организаторским способностям и с Наполеоном — по манере выражаться кратко и сжато; наконец, по мнению партии, которая его поддерживает, это — избранник Провидения. Зато монтаньяры, коммунисты и вся исступленная республиканская клика поклялась преследовать его своей местью...»

Российский посланник в Париже Николай Дмитриевич Ки- i селев в донесениях в Петербург не скрывал своего восхищения «прекрасным поведением» и «блестящей храбростью» генерала в июньские дни. Он считал его единственно способным остановить дальнейшее развитие революции во Франции и ее расползание по Европе, чего так опасался Николай I. Поэтому именно Кавеньяка царь хотел бы видеть во главе Французской республики после президентских выборов, назначенных на декабрь 1848 года.

Внимательное наблюдение за Кавеньяком постепенно привело парижского резидента Третьего отделения к выводу, что позиции генерала не так уж прочны, как представлялось на первый взгляд, а перспектива всеобщих выборов президента не исключает возможного провала главы исполнительной власти. «Диктатура генерала Кавеньяка начинает вызывать в стране нетерпение, — сообщал в Петербург Толстой. — В провинции недовольство особенно ясно выражается, и оно уже во многих местах прорывается в восстаниях, стоивших жизни многим людям. Генерал Кавеньяк пользуется, очевидно, системой, которая в такой буйной стране, как Франция, не может принести пользы. Система эта, прозванная прессой «золотой серединой», является скорее всего выражением нерешительности характера: с одной стороны, он свирепствует самым жестоким образом против анархистов; с другой стороны, он объявляет себя горячим сторонником демократической республики. В Париже открыто говорят о ложной позиции, занятой им; сохранение осадного положения истолковывается как доказательство его неспособности управлять иначе нежели опираясь на штыки».

Вскоре Толстой утвердился в убеждении, что позиции Кавеньяка достаточно шаткие не только в обществе, но даже в армии. «Генерал Кавеньяк, как известно, — докладывал Толстой 30 сентября 1848 года начальнику Третьего отделения графу А. Ф. Орлову, — обязан своим положением только своему имени: он сын террориста, отвратительного человека, брат заговорщика. Как военный, он пользуется более чем посредственной репутацией. Еще шесть месяцев тому назад военные, бывшие во Франции, почти не имели представления о его существовании... Генерал Кавеньяк весьма мало популярен в армии; казалось бы, однако, что военные должны бы быть польщены, видя одного из своих начальников во главе правительства; но его неспособность известна — его видели и оценили в Африке. Все отдают справедливость его личной храбрости, но эта храбрость — без блеска и решимости, не имеющая в себе ничего, что действует на солдата и вызывает его обожание. Вообще в армии не верят в энергию и силу характера председателя Совета [министров]. Солдаты о нем говорили: «Это корова в львиной шкуре».

Что касается его административной деятельности, длившейся несколько недель, то она была в высшей степени плачевна. Как только он был назначен алжирским генерал-губернатором, все пришло в беспорядок. Никогда еще дела колонии не велись так плохо. Таким образом, он явился во Францию при обстоятельствах, не обещавших ничего хорошего; но, благодаря воспоминаниям, которыми, однако, ему нет основания особенно гордиться, покровительству газеты «Насьональ»[36] и случайному стечению обстоятельств — он возглавляет правительство Франции.

Генералы Ламорисьер, Бедо, Шангарнье[37], считающие себя более достойными, чем г-н Кавеньяк, не могли без чувства горечи видеть этого возвышения, ставившего их в подчинение человеку, ниже их стоявшему. Эти три генерала, смотря по обстоятельствам, сделаются руководителями или орудиями партий, которым понадобится их шпага для того, чтобы противопоставить ее республиканской клике генерала Кавеньяка».

Июньский кризис побудил Учредительное собрание ускорить подготовку конституции Второй республики, где наряду с однопалатным парламентом (Законодательным собранием), предполагалось учреждение поста президента, избираемого всенародным голосованием и наделенного широкими полномочиями. Занять этот пост желали многие из лидеров Февральской революции — Ледрю-Роллен, Ламартин, Распай, а также генерал Шангарнье, тогдашний главнокомандующий Национальной гвардии и войсками столичного гарнизона — это была внушительная сила, до 100 тысяч штыков.

К числу претендентов на президентское кресло присоединился вернувшийся из эмиграции принц Луи-Наполеон Бонапарт, племянник Наполеона. Но безусловным фаворитом считался Кавеньяк.

К концу октября 1848 года работа над конституцией завершилась, и 4 ноября Учредительное собрание утвердило ее. Выборы главы государства назначили на 10 декабря 1848 года.

За два дня до выборов резидент Третьего отделения докладывал в Петербург: «Согласно закону новой конституции, для того чтобы кандидат мог быть избран в президенты непосредственно народом, он должен получить больше половины всех поданных голосов, иначе он должен подвергнуться двухстепенным выборам. Это значит, что Национальное собрание решает, который из кандидатов, получивших наибольшее количество голосов, будет назначен президентом. Это распоряжение было ловко учтено кликой «National», чтобы обеспечить назначение генерала Кавеньяка и устранить Луи Бонапарта... Бесспорно, огромные массы населения провинции расположены в пользу Луи Бонапарта. За Ледрю-Роллена будут голосовать ультрадемократы больших городов; за Кавеньяка же — все те, которые поддерживают настоящее правительство. Вместе с тем много избирателей и сторонников красной республики, не надеясь собрать достаточное количество голосов для избрания Распая, расположены отдать свои голоса Кавеньяку, чтобы отвести Луи Бонапарта, в лице которого они видят представителя реакции. Кавеньяк был бы продолжением настоящего положения вещей; Бонапарт же означает некоторое изменение, как бы пришествие династии».

Результаты голосования в целом подтвердили прогноз Толстого и не оправдали надежд умеренных республиканцев, сторонников генерала Кавеньяка. Из 7 миллионов 300 тысяч французских избирателей Кавеньяк получил в свою поддержку лишь 1 миллион 448 тысяч голосов. Его главный противник, Луи-Наполеон Бонапарт, собрал в четыре раза больше голосов — 5 миллионов 434 тысячи (более 70 процентов) и одержал убедительную победу. Результаты остальных кандидатов оказались весьма скромными, а для некоторых даже позорно низкими: Ледрю-Роллен — 371 тысячу голосов; Распай — чуть более 36 тысяч; Ламартин — менее 18 тысяч. Список неудачников замыкал крайне амбициозный генерал Шангарнье, получивший смехотворную поддержку — 4790 голосов.

Избирательный ресурс главы исполнительной власти оказался вовсе не таким большим, как представлялось многим. Против Кавеньяка сработал новый избирательный закон, пред оставивший право голоса всем гражданам мужского пола, включая малоимущих. Несомненно, что при прежней, цензовой системе голосования благодаря поддержке крупной и средней буржуазии победителем стал бы именно он. Но численность избирателей из этих слоев была несопоставима с массой малоимущих граждан Второй республики. В глазах этих людей Кавеньяк был необратимо скомпрометирован кровавым подавлением Июньского восстания в Париже, поэтому они предпочли отдать свои голоса его противникам — Луи-Наполеону, обещавшему решить наболевший «рабочий вопрос», Ледрю-Роллену, Распаю или Ламартину.

Поражение Кавеньяка было столь очевидным, что он не стал оспаривать результаты выборов. Не прибегнул генерал и к испытанному средству многих диктаторов — государственному перевороту в свою пользу. В этом отношении он повел себя достойно (недаром некоторые сравнивали его с Джорджем Вашингтоном).

20 декабря Национальное (Законодательное) собрание утвердило результаты голосования, после чего присутствовавший на заседании генерал Кавеньяк поднялся на трибуну и объявил о сложении с себя полномочий главы исполнительной власти и председателя Совета министров.

Оставаясь депутатом Законодательного собрания, он встал в оппозицию принцу-президенту Луи-Наполеону, справедливо подозревая Бонапарта в далеко идущих намерениях, противоречащих республиканским принципам. Его нечасто видели на парламентской трибуне, но, когда это происходило, Кавеньяк резко критиковал попытки главы государства расширить свои полномочия в ущерб прерогативам законодательной власти. Он решительно воспротивился намерению Луи-Наполеона продлить эти полномочия путем частичного пересмотра конституции, запрещавшей президенту занимать этот пост более одного срока.

Видя сопротивление своим планам, Луи-Наполеон 2 декабря 1851 года осуществил государственный переворот. Были распущены Законодательное собрание и Государственный совет, арестованы лидеры оппозиции. Кавеньяк был арестован одним из первых. Его доставили в тюрьму предварительного заключения Мазас, располагавшуюся неподалеку от Лионского вокзала, а затем перевели в крепость-тюрьму Ам (департамент Сомма), где десятью годами раньше отбывал до своего побега срок Луи-Наполеон. Но в отличие от Луи Бонапарта заключение генерала Кавеньяка продлилось чуть более месяца. Убедившись в том, что бонапартистский режим обрел устойчивость, принц-президент великодушно освободил своего недавнего соперника из тюрьмы и даже позволил принять участие в выборах в новый парламент — Законодательный корпус.

В марте 1852 года Кавеньяк победил в одном из избирательных округов Парижа и вновь стал депутатом. Однако принять участие в парламентской работе ему не довелось. Кавеньяк отказался выполнить необходимое требование — принести присягу верности новому режиму — и не был допущен к работе в Законодательном корпусе.

Вскоре он был вынужден уехать из Парижа. Он уединился в своем имении Урн в департаменте Сарта (бывшая историческая провинция Мэн) на западе Франции. Там он коротал время в кругу своей маленькой семьи, состоявшей из супруги — Луизы, урожденной Одье, и только что родившегося сына — Эжена Годфруа, названного в честь покойного дяди.

Находясь вдали от столицы, Кавеньяк внимательно следил за происходившей там политической жизнью, главным событием которой стало уничтожение республиканского строя и провозглашение в декабре 1852 года Второй (бонапартистской) империи во главе с Наполеоном III. Старому республиканцу не оставалось ничего другого, как сокрушенно констатировать, что его давние подозрения в отношении Бонапарта оказались верными.

Кавеньяк налаживает контакт с редакцией республиканской газеты «Siècle», где публикует статьи с критикой бонапартистского режима. Время от времени он наведывается в Париж, но надолго там не задерживается. В марте 1857 года он в третий раз избирается в парламент, но, как и пятью годами ранее, отказывается присягнуть — на этот раз Второй империи. Затем он возвращается в Урн.

28 октября 1857 года Кавеньяк скоропостижно умер в возрасте 55 лет.

Наверное, самый содержательный некролог на смерть Кавеньяка написал человек не только далекий от генерала по политическим взглядам, но придерживавшийся совершенно противоположных — демократических и социалистических убеждений. Это уже упоминавшийся русский публицист, литературный критик и писатель Н. Г. Чернышевский. Фрагментом этого очерка, опубликованного в 1858 году в № 1 журнала «Современник», мы и завершим рассказ о жизни генерала Кавеньяка:

«...Внезапная смерть предводителя «умеренных республиканцев» Франции для многих его соотечественников была тяжелою потерею, для многих других — облегчением опасностей. Друзья Кавеньяка прямо выразили свою печаль, но враги его не отважились обнаружить своей радости; боясь признаться в шаткости своего положения тем, когда выразят удовольствие, что смерть Кавеньяка освободила их от одного из их страхов, они поспешили принять вид также огорченный и присоединить свои притворные сожаления к искренней скорби друзей покойного. «Moniteur», «Constitutionnel» и другие органы декабрьской (бонапартистской. — П. Ч.) системы наравне с «чистыми республиканцами» превознесли его «великие, безмерные услуги» Франции, называя его даже «спасителем отечества».

Но если многочисленны во Франции друзья и противники партии, предводителем которой был Кавеньяк, то еще многочисленнее люди, смотрящие на эту партию со спокойным беспристрастием, как на историческое явление, уже отжившее свой век, как на бесцветный остаток старины, бессильный в будущем и на добро, и на зло, обсуждающие прошлую ее деятельность без всякого увлечения надеждами или опасениями.

Они думают, что в панегириках над гробом Кавеньяка, внушенных одним искренностью чувства, другим — соображениями приличия и расчетливости, гораздо больше риторики или ослепления, нежели основательности. Они находят, что Кавеньяк, заслуживавший полного уважения, как частный человек, качествами своего характера, вовсе недостоин ни удивления, ни даже признательности как государственный человек; что при всем своем желании быть полезным родине он во время своего диктаторства принес ей гораздо больше вреда, нежели пользы, потому что убеждениям, руководившим его действиями, недоставало практичности, и действия его не соответствовали потребностям общества, которым привелось ему управлять.

Его образ мыслей испортил все дело. Высокая честность, энергическая воля, добрые намерения — этих качеств совершенно достаточно для почтенной деятельности в размеренном круге частной жизни, где все определяется обычными отношениями и объясняется многочисленными примерами. Этими достоинствами обладал Кавеньяк; но их мало государственному человеку, который постоянно находится в отношениях очень многосложных, в положениях, неразрешимых прежними случаями, потому что в истории ничто не повторяется, и каждый момент ее имеет свои особенные требования, свои особенные условия, которых не бывало прежде и не будет после. Без достоинств, уважаемых обществом в частном человеке, государственный человек не будет полезен родине; но, кроме их, ему нужны еще другие, высшие достоинства.

Он должен верно понимать силы и стремления каждого из элементов, движущих обществом; должен понимать, с какими из них он может вступать в союз для достижения своих добрых целей; должен уметь давать удовлетворение законнейшим и сильнейшим из интересов общества как потому, что удовлетворения им требует справедливость и общественная польза, так и потому, что, только опираясь на эти сильнейшие интересы, он будет иметь в своих руках власть над событиями. Без того его деятельность истощится на бесславную для него, вредную для общества борьбу; общественные интересы, отвергаемые им, восстанут против него, и результатом будут только бесплодные стеснительные меры, которые необходимо приводят или к упадку государственной жизни, или к падению правительственной системы, чаще всего к тому и другому вместе.

Так было и с Кавеньяком. Он наделал ошибок, которые дорого стоили Франции и низвергли его собственную власть. В нем не было качеств, нужных государственному человеку.

Не говоря теперь о том, хороши или дурны были цели Кавеньяка, скажем только, что имени государственного человека заслуживает единственно тот правитель, который умеет располагать свои действия сообразно этим целям; а у Кавеньяка каждое правительственное действие противоречило его целям, служило в пользу не ему, а его противникам. Вся его государственная деятельность обратилась только в пользу Луи-Наполеону. Тот плохой государственный человек, кто работает во вред себе, в выгоду своим противникам.

Но ответственность за ошибки Кавеньяка не должна падать исключительно на него. Она падает на всю ту партию, представителем которой он был, потому что он действовал не по личным своим расчетам и выгодам, а только как служитель известного образа мыслей, общего ему со всею партиею «чистых республиканцев»; он постоянно руководился мнениями этой партии; ошибки его — не его личные ошибки, а заблуждения целой партии; ими обнаруживается несостоятельность для Франции того образа мыслей, которого он держался. «Чистые республиканцы» забывали, что политическая форма держится только тем, когда служит средством для удовлетворения общественных потребностей; они воображали, что слово «республика» само по себе чрезвычайно привлекательно для французской нации; они хлопотали о форме, не считая нужным позаботиться о том, чтобы форма принесла с собою исполнение желаний французского народа; они мечтали, что народ, не получая от формы никаких существенных выгод для себя, станет защищать форму ради самой формы. И форма упала, не поддерживаемая народом».

Драма генерала колониальных войск Эжена Кавеньяка состояла в том, что, как политик, он обнаружил свою полную несостоятельность. Французы, в 1848 году впервые получившие возможность свободного политического выбора, решительно отвергли притязания генерала-карателя на роль законно избранного главы государства.

Кавеньяк не сумел стать и подлинным вождем выдвинувшей его на первый план партии так называемых умеренных республиканцев. Да и сами претензии умеренных республиканцев на власть оказались преждевременными, что подтвердила недолгая история созданной ими, но фактически так и несостоявшейся Второй республики. Потребуется еще три десятилетия, прежде чем они достигнут своей заветной цели — окажутся у руля власти уже в Третьей республике.

Когда в ночь с 20 на 21 апреля 1808 года в роскошном парижском особняке на улице Серрюти (ныне рю Лаффит) на свет появился Шарль Луи-Наполеон (с самого начала в семье его станут называть просто Луи или Луи-Наполеон), никто, включая родителей новорожденного, не мог предположить, что именно ему суждено будет стать преемником великого императора.

Отцом основателя Второй империи был Людовик, младший брат Наполеона. Он сопровождал Бонапарта в Итальянском и Египетском походах и проявил храбрость. В то же время Людовик Бонапарт был совершенно равнодушен и к воинской славе, и к политике.

В январе 1802 года Наполеон женил брата, не посчитавшись с его желанием, а точнее — с нежеланием, на своей падчерице, Гортензии Богарне, дочери Жозефины от первого брака. Таким образом, новорожденный Луи-Наполеон доводился племянником Наполеону и внуком — императрице Жозефине. Правда, уже через год после рождения малыша его бабушка, оставленная мужем ради его второго брака с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой, перестанет быть царствующей императрицей, но Наполеон тем не менее изъявил желание быть крестным отцом своего племянника. Крестины состоялись в воскресный день 4 ноября 1810 года во дворце Фонтенбло, причем в отсутствие отца ребенка, что породило новую волну молвы об интимных отношениях Наполеона со своей падчерицей, к чьим детям он относился с подчеркнутым вниманием.

По слухам, впрочем совершенно необоснованным, именно император был отцом всех трех сыновей Гортензии. Особо он отличал старшего из своих племянников — Наполеона Шарля, родившегося в 1802 году. Не имея от Жозефины детей, Наполеон вознамерился даже сделать его своим наследником и пожелал усыновить малыша, но натолкнулся на сопротивление законного отца мальчика, уязвленного слухами об отношениях старшего брата и своей супруги.

Отказ Людовика уступить желанию Наполеона раздосадовал императора, осложнив и без того непростые отношения между братьями. Между тем в 1807 году, не достигнув и пяти лет, Наполеон Шарль умирает, и потенциальным наследником все еще бездетного Наполеона становится второй сын Людовика и Гортензии — Наполеон Людовик, родившийся в 1804 году, одновременно с учреждением Империи. Их третий сын, годовалый Луи-Наполеон, — следующий претендент на престол Бонапартов.

Исключительному положению детей Гортензии при дворе императора французов пришел конец в марте 1811 года, когда Мария-Луиза, вторая жена Наполеона, подарила мужу долгожданного наследника. Именно король Римский считался отныне преемником Наполеона. Гортензии пришлось удовольствоваться тем, что она стала крестной матерью царственного младенца.

Между тем брак Людовика Бонапарта и Гортензии Богарне, не задавшийся с самого начала, фактически распался. Бывший голландский король предпочел удалиться в германские земли, подальше от подавлявшего его влияния старшего брата. Гортензия, покинув Голландию, обосновалась в Париже, где вскоре обрела женское счастье в обществе светского повесы, 25-летнего кавалерийского офицера графа Шарля де Флао де Ла Биллардери, приемного сына Талейрана. От этой связи 20 октября 1811 года у нее родился мальчик, которому дали имя Шарль Огюст Луи Жозеф. В скором времени он будет усыновлен бездетным графом де Морни. Впоследствии он, как сводный брат Наполеона III, станет одним из создателей и столпов Второй империи, министром, герцогом и председателем Законодательного корпуса. Одно время он будет французским послом в России, где, вопреки воле Наполеона III, женится на княжне Софье Трубецкой и привезет ее во Францию.

Надо признать, что увлеченная красавцем Флао Гортензия никогда не забывала о двух своих сыновьях, рожденных в браке. Она была образцовая мать и не жалела сил для того, чтобы дать им надлежащее воспитание. Страстная поклонница Наполеона, Гортензия и детям внушала романтическое преклонение перед их великим дядей. Наиболее сильное впечатление материнские наставления производили на младшего Луи-Наполеона, буквально боготворившего императора.

Первые детские годы Луи-Наполеона были безоблачными. Мальчик проводил время между императорской резиденцией Тюильри, где он жил с матерью и старшим братом, загородным поместьем Мальмезон, куда его часто возили к бабушке, опальной императрице Жозефине, и курортом Экс-ле-Бен, где Гортензия любила отдыхать и проходить лечение на водах. Кстати, именно там она встретила графа де Флао.

Безмятежная жизнь закончилась 31 марта 1814 года. В этот день шестилетний Луи-Наполеон из окна Тюильри увидел, как войска антифранцузской коалиции входят в Париж.

С возвращением в столицу Бурбонов и установлением режима Реставрации положение многочисленных представителей клана Бонапартов, окруженных откровенной враждебностью новых властей, стало угрожающим. Гортензия ясно видела, что из всех вождей антинаполеоновской коалиции может рассчитывать лишь на благоволившего к ее матери Александра I, и ее надежды на царя оправдались. При его активном содействии Гортензия Богарне-Бонапарт получила титул герцогини де Се-Лё, пенсию и 400 тысяч франков, предназначенных исключительно ее сыновьям.

Но развернувшийся после Ватерлоо Белый террор в корне изменил ситуацию. Гортензия покинула Париж в июле 1815 года, еще до принятия 1 января 1816 года закона об изгнании всех Бонапартов из Франции, успев распродать свое имущество. Одним из покупателей ее коллекции старинной живописи на очень выгодных для Гортензии условиях стал все тот же русский царь.

В это время ее настиг второй удар. Людовик Бонапарт, давно добивавшийся передачи ему на воспитание обоих сыновей, сумел «отсудить» у жены старшего Наполеона Людовика; в октябре 1815 года Гортензия вынуждена была отправить его к отцу в Богемию. Младший Луи-Наполеон остался с матерью, которая в 1817 году на вырученные от распродажи имущества средства и доставшееся после смерти матери наследство приобрела небольшой, но красивый замок Арененберг на севере Швейцарии, на границе с Баварией. Свой замок Гортензия превратила в своеобразный музей, воссоздав здесь обстановку эпохи Империи. Здесь изгнанников посещали родственники, друзья и заезжие знаменитости, среди которых — Александр Дюма-отец, Жорж Санд, Шатобриан и др. В замке Арененберг Луи-Наполеону доведется провести долгие семнадцать лет.

В июне 1819 года Гортензия нашла ему воспитателя — Филиппа Леба, сына бывшего члена Конвента, близкого друга Робеспьера. Сам Филипп Леба в молодости был моряком, затем офицером наполеоновской армии и отличился в ряде кампаний. С падением Империи он подался в учителя. Ему было что рассказать своему воспитаннику о революции и ее героях, о войнах времен Республики и Империи. В сознании впечатлительного подростка рассказы Леба соединялись с тем, что он постоянно слышал от матери и ее гостей об исторических деяниях его великого дяди. В результате в нем сформировалось твердое убеждение в существовании некой сакральной связи между народом Франции, Революцией и вышедшим из нее Наполеоном Бонапартом. Убежденность в народном характере режима, установленного Наполеоном, племянник императора французов пронесет через всю свою жизнь.

Формирование умственного кругозора Луи-Наполеона, конечно же, не ограничивалось теми уроками, которые он получал в замке Арененберг. Гортензия отдала своего сына в Аугсбургский коллеж, где он получил хорошее общее образование и отличное знание трех языков — немецкого, итальянского и английского. В 1827 году девятнадцатилетний Луи-Наполеон, под влиянием другого своего наставника, бывшего майора императорской гвардии Паркена, записался в Военную инженерно-артиллерийскую школу, находившуюся в городке Турн, недалеко от Берна. Когда год спустя начнется война между Россией и Турцией, Луи-Наполеон изъявит желание отправиться на помощь туркам, но это намерение не будет реализовано. По окончании учебы он поступил на службу в швейцарскую армию и в 1834 году получил чин капитана артиллерии.

Падение режима Реставрации в результате Июльской революции 1830 года возродило у Луи-Наполеона надежду на возможность возвращения во Францию, но закон, принятый новыми властями 2 сентября того же года, подтвердил запрет для Бонапартов появляться на французской территории. Не имея возможности вернуться на родину, но жаждавший деятельности двадцатидвухлетний Луи-Наполеон принял участие в заговоре моденского революционера Чиро Менотти, поставившего целью освободить Рим от власти папского престола. К этому заговору Луи-Наполеон приобщил и своего старшего брата Наполеона Людовика, жившего с отцом во Флоренции. Вступив в ряды карбонариев, сражавшихся против австрийских войск, оба юных Бонапарта были одержимы фантастической идеей — выкрасть из Вены сына Наполеона I и своего кузена герцога Рейхштадтского и провозгласить его королем Италии (при его рождении Наполеон, как мы знаем, даровал ему титул короля Римского). До достижения им совершеннолетия Луи-Наполеон должен был осуществлять регентство.

Однако всем этим планам не суждено было осуществиться. Затеянный Менотти в начале зимы 1830 года поход на Рим, в котором приняли участие оба племянника Наполеона, к концу февраля 1831 года потерпел неудачу, а сам Менотти был схвачен и расстрелян. Вскоре после этого, 17 марта, от кори, которой он заразился в походе, умирает Наполеон Людовик. Его младший брат, бежавший с английским паспортом во Францию, в начале мая 1831 года был выслан оттуда и уехал в Англию. В августе того же года он вернулся в Швейцарию и возобновил необременительную службу в швейцарской армии.

Все свободное время принц проводил в материнском замке Арененберг. Здесь он занялся научно-литературным творчеством, написав «Учебник артиллерии», а вслед за этим — «Политические и военные размышления о Швейцарии». Здесь же он получил известие о поразившей всех смерти в Шенбрунне 27 июля 1832 года юного герцога Рейхштадтского, которого быстро прогрессировавший туберкулез унес в могилу в возрасте двадцати одного года.

С его смертью Луи-Наполеон в полной мере сознает свое новое положение вождя бонапартистов и в том же 1832 году публикует программную брошюру под названием «Политические мечтания». Высказанные в ней идеи и притязания спустя семь лет найдут развитие в другом его сочинении — «Наполеоновские идеи». В этих двух работах он доказывает, что лучшая форма государственного устройства — это народная монархия, основанная на республиканских принципах, включающих не только разделение властей, но и всеобщее избирательное право. «Народ правомочен избирать и принимать решения, законодательный корпус — обсуждать законы, а император — осуществлять исполнительную власть», — утверждает Луи-Наполеон.

Автор убежден, что наполеоновская империя в полной мере соответствовала этому идеалу, который был утрачен после 1815 года и который Франция обязана была обрести вновь. Достижению этой заветной цели он и посвятил свою жизнь.

Бонапартисты, принимавшие активное участие в Июльской революции, свергнувшей режим Реставрации, чувствовали себя обойденными при дележе пирога власти, узурпированной, как они считали, Луи-Филиппом и его партией. Свои надежды на захват власти они связывали отныне исключительно с Луи-Наполеоном, который понимал, что обязан оправдать эти надежды. Поскольку в реалиях середины 1830-х годов бонапартисты не могли рассчитывать на законный, то есть через парламентские выборы, приход к власти, они, по примеру итальянских карбонариев, взяли курс на подготовку восстания. У Луи-Наполеона, как мы знаем, уже имелся некоторый, правда, неудачный, опыт участия в подобного рода заговорах.

По совету своих сторонников, он тайно прибыл в столицу Эльзаса Страсбург, где полковник Бодрей, командир размещенного там артиллерийского полка, изъявил готовность поддержать восстание.

30 октября 1836 года Луи-Наполеон во главе небольшого отряда попытался захватить казармы артиллерийского полка, но еще на подступах к ним натолкнулся на энергичный отпор пехотных подразделений, которым удалось рассеять мятежников. В большинстве своем они были захвачены в плен, включая самого предводителя.

Доставленный под усиленной охраной в Париж, Луи-Наполеон ожидал сурового приговора, но Луи-Филипп ограничился его высылкой в Северную Америку. Что касается сообщников принца Бонапарта, то всех их, по письменной просьбе Луи-Наполеона, выпустили на свободу.

Пребывание молодого Бонапарта в США, где он подрабатывал преподаванием французского языка, было недолгим. В середине лета 1837 года он возвращается в Швейцарию и успевает застать в живых тяжелобольную мать. 5 октября 1837 года Гортензия умирает, а он вскоре уезжает в Англию, где вместе со своими ближайшими сподвижниками вынашивает планы нового заговора против Луи-Филиппа. Когда принц узнает, что в Париж с острова Св. Елены должны быть возвращены для перезахоронения в Доме Инвалидов останки Наполеона I, он публикует в Лондоне брошюру «Наполеоновская идея», где говорит, что во Францию должны возвратиться не только останки Наполеона, но и его идеи о соединении порядка и свободы. И эти идеи возвратит он, Луи-Наполеон Бонапарт.

Ранним утром 6 августа 1840 года отряд из 60 человек высаживается с английского парохода в районе городка Булонь, откуда, как предполагалось, при поддержке местного гарнизона, должен был начаться победный марш на Париж. Но в Булони отряд не только не получил обещанной помощи, но, напротив, встретил вооруженный отпор. Итог короткой стычки — двое убитых и около пятидесяти пленных, среди которых и Луи-Наполеон.

На этот раз Луи-Филипп его не простил. По приговору суда принц Бонапарт был осужден на пожизненное заключение в крепости Ам. Король, правда, распорядился, чтобы именитому узнику обеспечили хорошие условия заключения. Либерализм «короля-гражданина» распространился даже на личную жизнь именитого заключенного. Луи-Наполеону были разрешены ежедневные двухчасовые свидания с любовницей Александрин-Элеонорой Вержо. Она была дочерью сапожника, изготовлявшего деревянные башмаки. Видимо, по этой причине ее называли «Прекрасной сапожницей» (la Belle sabotière) Это была красивая голубоглазая девушка двадцати трех лет, искренне привязавшаяся к Луи-Наполеону; от него она родила двоих сыновей. Впоследствии оба внука сапожника получат графские титулы.

С ведома короля принц получил также возможность принимать у себя гостей, среди которых были Луи Блан, Франсуа Рене де Шатобриан, Александр Дюма-сын, герцогиня Гамильтон, сэр Роберт Пиль, лорд Малмсбери и другие европейские знаменитости. По заказу Луи-Наполеона в крепость доставлялись книги, составившие внушительную библиотеку. Это дало ему возможность с пользой проводить время, занимаясь литературным трудом. Среди написанных им в заключении книг — «Угасание пауперизма», где чувствуется сильное влияние идей Луи Блана. Публикация этой книги доставила автору симпатии социалистов.

Луи-Наполеон пользовался полной свободой передвижения по территории крепости, что помогло ему в мае 1846 года бежать и через Бельгию благополучно перебраться в Англию. К подготовке бегства его подтолкнули известия о резком ухудшении здоровья отца, которого он хотел застать в живых. Бывший король Голландии умер 25 сентября 1846 года, оставив сыну солидное наследство — недвижимость в Италии и 1 миллион 200 тысяч золотых франков.

В Англии Бонапарт познакомился с некой мисс Харриет Ховард, совсем молодой, очаровательной и, что не менее важно, весьма состоятельной дамой, которая украсила его двухлетнее одиночество на берегах Темзы. Эта самоотверженная женщина взяла на себя воспитание двоих сыновей Луи-Наполеона и «Прекрасной сапожницы», родившихся во время его заключения в крепости Ам. Их роман продлился несколько лет и окончился лишь с женитьбой Луи-Наполеона в 1853 году. Поговаривали, правда, что и после этого, по крайней мере до 1855 года, он поддерживал связь с Харриет Ховард. В благодарность за ее бескорыстную преданность, став императором, Луи-Наполеон даровал бывшей возлюбленной титул графини де Борегар, а в придачу — замок в районе Сель-Сен-Клу, недалеко от Парижа, с лихвой возместив расходы, которые она понесла, помогая ему.

Находясь в Англии, Луи-Наполеон попытался установить канал связи с императором Николаем I. Он знал о глубокой неприязни царя к Июльской монархии и лично к Луи-Филиппу и рассчитывал на его поддержку в реализации своих планов по захвату власти во Франции. При этом Бонапарт не питал иллюзий относительно возможного содействия этим планам со стороны министров королевы Виктории, находившейся в «сердечном согласии» с Луи-Филиппом.

В последних числах апреля 1847 года Луи-Наполеон посетил российского посланника в Лондоне барона Ф. И. Бруннова и передал ему письмо, адресованное начальнику Третьего отделения генерал-адъютанту Алексею Федоровичу Орлову. В письме он просит Орлова исхлопотать у императора разрешение на приезд в Петербург с частным визитом. Эта просьба мотивировалась давним желанием познакомиться с Россией и одновременно засвидетельствовать императору Николаю свою признательность за «великодушное» отношение к его матери, проявленное в 1814 году Александром I.

Намерение Бонапарта не на шутку встревожило сановный Петербург. Государственный канцлер и одновременно глава русской дипломатии граф К. В. Нессельроде, которому Орлов передал полученное из Лондона письмо, настоятельно советовал императору отклонить просьбу, представлявшуюся ему бестактной. Нессельроде полагал, что русский император не должен принимать человека, названного государственным преступником. К тому же в 1846 году наметилась тенденция к нормализации российско-французских отношений, и уже одно это обстоятельство делало нежелательным для императора Николая приезд в Петербург принца. В результате Луи-Наполеона в Россию не пустили. Даже после Февральской революции 1848 года, свергнувшей Июльскую монархию, в Петербурге отказывались видеть в Луи-Наполеоне перспективную политическую фигуру.

Луи-Наполеон, впрочем, на этом не успокоился и предпринял новую попытку найти взаимопонимание с Николаем I. При этом он проявил наивысшую степень доверия к царю, поставив на карту свое политическое будущее. В конфиденциальном письме на имя графа Орлова от 28 марта 1848 года Луи-Наполеон говорит, что понимает всю степень угрозы, исходящей от революции во Франции для «спокойствия Европы». Он заверяет Орлова, а через него Николая I в своих миролюбивых намерениях и в готовности навести во Франции порядок, в котором жизненно заинтересованы все европейские государства. При этом он ссылается на свою растущую популярность во Франции. Но для восстановления порядка ему требуется не только доверие, но и деньги. «Имея в своем распоряжении один миллион франков в год до достижения поставленной цели, автор этих строк берется быстро достичь желаемых результатов в интересах как можно более скорого установления спокойствия в Европе, — пишет Луи-Наполеон. — По серьезности моего демарша пусть судят о серьезности интересов! По моему глубокому доверию к Вам пусть судят об искренности моих чувств!» — добавляет он.

Действительно, такое безграничное доверие Луи-Наполеона к сохранявшим ледяную сдержанность русским адресатам не может не поражать. Если бы это письмо каким-то образом получило огласку, то репутация и политическое будущее его автора были бы безвозвратно погублены. Он никогда не стал бы ни президентом, ни императором. Более того, ему бы даже не позволили вернуться во Францию. Скорее всего, он провел бы остаток жизни в изгнании, презираемый всеми.

Как объяснить такую степень откровенности?

Здесь можно усмотреть две причины. Во-первых, как, видимо, полагал Луи-Наполеон, никто в Европе не опасался возможных последствий Февральской революции больше, чем русский царь, который должен быть заинтересован в локализации и последующей ликвидации революционного взрыва. Во-вторых, готовя свое возвращение во Францию, Луи-Наполеон лихорадочно искал деньги для реализации своих далеко идущих замыслов. Он искренне надеялся, что осознание нежелательных международных последствий революции во Франции должно подтолкнуть царя на оказание финансовой помощи единственному человеку, способному укротить революционную стихию, как это сделал Наполеон Бонапарт 18 брюмера 1799 года.

Но в Петербурге словно не замечали его протянутую руку. Интересно, как бы повел себя Николай I, если бы знал, что через три месяца, в декабре 1848 года, Луи-Наполеон станет президентом Французской республики, а затем и императором / Франции?.. Впрочем, это вопрос риторический. Очевидно одно: проявив недальновидность, царь и его канцлер упустили шанс создать благоприятный климат для будущих отношений между Россией и Второй империей.

Тем временем Луи-Наполеон терпеливо дожидался удобного момента для триумфального возвращения во Францию. Февральская революция освободила из тюрем политических заключенных, в том числе и сторонников Бонапарта, которые сразу же развернули широкую кампанию в пользу своего вождя. На майских выборах 1848 года они обеспечили ему избрание в Учредительное собрание сразу от четырех департаментов. Уже через два месяца кандидатура Луи-Наполеона была выдвинута на пост президента республики, и на выборах 10 декабря 1848 года он получил 74 процента голосов, оставив далеко позади всех других претендентов.

Как объяснить успех человека, которого вообще мало кто знал во Франции?

Безусловно, на него работала наполеоновская легенда, всегда жившая в сердцах многих французов, и особенно — среди крестьян. Бонапартисты умело использовали эти ностальгические настроения в предвыборной кампании своего вождя. К тому же ко времени проведения выборов сильно скомпрометированным в глазах избирателей оказался главный конкурент принца Бонапарта в борьбе за пост президента — генерал Луи Эжен Кавеньяк, утопивший в крови восстание парижских рабочих в июне 1848 года.

Июньский кризис нанес сильнейший удар по молодой, еще не успевшей окрепнуть Второй республике — удар, от которого она так и не смогла оправиться. Зато принц Бонапарт в полной мере сумел извлечь пользу из этого кризиса, расположив к себе избирателей большинства политических партий, включая республиканцев. В своей предвыборной кампании он обещал покровительство религии и одновременно гарантировал свободу вероисповедания и светского образования, говорил о защите семьи, собственности и выставлял себя защитником интересов рабочего класса. Как кандидат на пост президента, Луи-Наполеон клятвенно обещал стране порядок и свободы, а по истечении своего мандата передать власть вновь избранному преемнику. По закону президент мог избираться только на один срок. В действительности принц-президент, как его стали называть, не намеревался выпускать из рук доставшуюся ему власть.

В июле 1851 года Луи-Наполеон решился на государственный переворот, к которому его давно подталкивало ближайшее окружение. В подготовке переворота, приуроченного к годовщине победоносной для Наполеона Аустерлицкой битвы, руководящее участие принял Огюст де Морни, сводный брат президента, назначенный им на пост министра внутренних дел. Надежные люди были поставлены во главе парижской полиции и столичного гарнизона. Заговорщикам не хватало денег, но тут в Париже появилась мисс Ховард, которая привезла с собой значительную сумму, вырученную от продажи своего имущества и даже драгоценностей, то есть она пожертвовала всем состоянием ради любимого человека. Деньги мисс Ховард позволили Луи-Наполеону завершить подготовку заговора.

В ночь на 2 декабря 1851 года были проведены аресты лидеров оппозиции. Попытки организовать сопротивление нарушившему присягу президенту были жестоко подавлены. Общее число арестованных в стране достигло 27 тысяч человек, возродив в памяти французов воспоминания о Белом терроре времен Реставрации.

Луи-Наполеон поспешил закрепить успех, прибегнув к на- j родному плебисциту, который отныне станет излюбленным инструментом бонапартистского режима, претендовавшего на выражение общенациональных интересов и чаяний. В обстановке полицейских преследований, лишавших оппозицию возможности выступать легально, результат плебисцита, состоявшегося 21–22 декабря 1851 года, нетрудно было предугадать. 76 процентов избирателей одобрили совершенный переворот, и, таким образом, Луи-Наполеон получил общенациональный мандат.

Уже 14 января 1852 года была обнародована новая, в сущности монархическая, конституция, наделявшая президента, избираемого на десятилетний срок, почти безграничными полномочиями. Вслед за этим был принят ряд декретов, регламентировавших деятельность различных ветвей власти, печати, а также отношения между предпринимателями и наемными рабочими. Последние лишились своих прежних, профессиональных объединений, вместо которых повсеместно были созданы так называемые общества взаимопомощи под совместным патронажем мэров и священнослужителей.

Принц-президент не думал останавливаться на достигнутом, взяв курс на восстановление наследственной монархии Бонапартов. С целью выяснить настроения масс осенью 1852 года он отправился в пропагандистское турне по департаментам, где стараниями его приверженцев устраивались многочисленные демонстрации в пользу восстановления империи. Выступая 9 октября в Бордо, Луи-Наполеон произнес слова, явно адресованные европейским державам, опасавшимся возрождения наполеоновской империи. «Некоторые говорят, что Империя породит войну. Нет, Империя — это мир!» — с пафосом воскликнул он.

Убедившись, что самая многочисленная часть избирателей — крестьяне — с восторгом относится к идее восстановления бонапартистской монархии, Луи-Наполеон по возвращении в Париж дал команду подготовить юридические основания для превращения президентской республики в империю.

21 ноября 1852 года французские избиратели были в очередной раз приглашены высказаться — на этот раз по вопросу о государственном устройстве Франции. И опять Луи-Наполеон одержал убедительную победу. Те же 76 процентов избирателей одобрили восстановление Империи.

2 декабря 1852 года принц-президент Луи-Наполеон был провозглашен «императором французов» под именем Наполеона III. Вторая республика прекратила свое существование, превратившись во Вторую империю[39].

Первейшая забота новоиспеченного императора состояла в том, чтобы обеспечить признание провозглашенной им наследственной монархии Бонапартов европейскими дворами. Наиболее подходящим средством для этого Наполеон считал династический брак с принцессой из царствующего дома. В свои сорок четыре года он все еще оставался холостяком. Между тем с провозглашением империи вставал вопрос о будущем династии, то есть о наследнике. Официальное признание Европы Наполеону удалось получить без особого труда. Последним из европейских государей неохотно сдался Николай I, не желавший поначалу обращаться к «императору французов» в официальной переписке как к другим «природным» государям: «Сир, брат мой».

Но все попытки французских дипломатов отыскать Наполеону владетельную принцессу окончились неудачей. Европейские монархи не спешили предлагать своих дочерей новоявленному французскому «кузену». В конечном счете император остановил свой выбор на 26-летней испанской аристократке Евгении Монтихо, графине Теба, с которой познакомился четырьмя годами ранее. Многие тогда посчитали этот выбор Наполеона вынужденным. Только хорошо знавший императора Александр Дюма-сын думал иначе. Он увидел в этом союзе «торжество любви над предубеждениями, красоты — над традицией, чувства — над политикой». Венчание императорской четы состоялось 30 января 1853 года в соборе Парижской Богоматери. А накануне, в Тюильри, прошла гражданская церемония бракосочетания.

Воспитанная в строгих правилах христианской морали, истая католичка, императрица Евгения очень скоро разочаровала мужа, оказавшись равнодушной к интимной стороне жизни. Она искренне считала своим единственным долгом рождение наследника престола. Этого же она ожидала и от супруга, кото- рый, правда, придерживался иного мнения.

Столь разные взгляды на семейную жизнь едва ли не с самого начала осложнили отношения между супругами. Когда Наполеон попытался сохранить связь с мисс Ховард, продолжавшей воспитывать его внебрачных детей, Евгения самым решительным образом воспротивилась этому. Любовникам пришлось расстаться. Однако даже строгий надзор императрицы не мог изменить прочно усвоенных привычек Луи-Наполеона и его непреодолимой слабости к прекрасному полу. Наполеон находил любовниц в разных слоях общества, предпочитая хорошеньких модных актрис. Не пренебрегал он и дамами из высшего общества, включая наиболее привлекательных жен и даже дочерей своих ближайших сподвижников. Среди его любовниц были графиня Марианна Валевская, супруга министра иностранных дел, а впоследствии — председателя Законодательного корпуса, баронесса Валентина Османн, дочь знаменитого префекта департамента Сена, графиня Луиза де Мерси-Аржанто, графиня де Кастильоне, племянница графа Кавура, премьер-министра Пьемонта... Некоторые из них имели от императора детей.

Со временем императрица смирилась со своей женской судьбой. Она научилась не замечать частых увлечений мужа и не слышать того, о чем говорил «весь Париж». Не добившись верности, которую Евгения считала основой брака, она сумела добиться большего — подчеркнутого уважения со стороны императора, который стал внимательно прислушиваться к ее мнению при решении государственных дел. Ее влияние всегда и во всем имело сугубо консервативную направленность, что вызывало беспокойство у тех сподвижников императора, которые придерживались левых взглядов. Борьба этих двух течений в ближайшем окружении Наполеона III — консервативного и либерально-демократического — прослеживается на протяжении всего периода существования Второй империи.

Свой священный долг перед Францией императрица Евгения исполнила 16 марта 1856 года, когда на свет появился долгожданный «Императорский принц» (Prince Impérial). Ему дали имя — Эжен Луи-Наполеон. В семье и при дворе он получит ласково-уменьшительное прозвище «принц Лулу».

По случаю этого радостного события император освободил из тюрем 1200 заключенных, в большинстве своем политических. К 1859 году, когда будет объявлена всеобщая амнистия, в тюрьмах и в изгнании останется менее 400 человек, среди них — Виктор Гюго, непримиримый противник Наполеона III и его режима. Знаменитый писатель отклонил амнистию и предпочел дальнейшее добровольное изгнание на острове Джерси. Гюго вернулся на родину лишь после падения Второй империи в сентябре 1870 года.

Мари Луи Жозеф Адольф Тьер родился в Марселе 15 апреля 1797 года (26 жерминаля V года Республики, по революционному календарю). Мальчик появился на свет очень маленьким и слабым, зато «в рубашке»[42], что по сохранявшимся с незапамятных времен приметам обещало ему долгую и благополучную жизнь. Это должно было как-то утешить его мать. Дело в том, что новорожденный был внебрачным ребенком 23-летней Мари-Мадлен Амик от связи с женатым мужчиной — 38-летним Пьером-Луи Тьером. Любовники узаконили свои отношения лишь после неожиданной смерти в марте 1797 года 45-летней мадам Тьер, (урожденной Мари-Клодин Фугасе). Таким образом, будущий министр и президент республики, рисковавший навсегда остаться незаконнорожденным, получил фамилию своего отца. Правда, месье Пьер-Луи Тьер не обременял себя отцовскими и вообще семейными обязанностями. Легкомысленный и безответственный Тьер-старший, принадлежавший к солидному семейству марсельских буржуа, предпочитал вести жизнь путешествующего авантюриста и лишь изредка показывался дома. Точно так же он не интересовался и четырьмя детьми от своего первого брака.

Все заботы о воспитании мальчика взяла на себя бабушка по материнской линии, к которой Тьер питал самые теплые чувства и навсегда сохранил о ней благодарную память. Зато об отце он предпочитал не вспоминать. «Человек, имя которого я ношу и чьим сыном являюсь, никогда, в сущности, не был моим отцом, и я никогда его таковым не считал», — грустно заметил как-то Адольф Тьер.

Детство будущего корифея французской политики прошло если и не в бедности, то в достаточно скромном достатке. В 1808 году мальчика определили в частный пансион в его родном Марселе. Впоследствии этот марсельский лицей получит его имя.

С самого начала он обнаружил большие способности и примерное трудолюбие, за что постоянно поощрялся учителями. Погруженность в учебу не мешала юному Тьеру интересоваться событиями политической жизни. В отличие от большинства своих старших родственников, придерживавшихся роялистских убеждений, Тьера, как и многих его школьных товарищей, увлекали наполеоновские идеи величия Франции. Лицеисты по газетам следили за походами Великой армии, приветствуя ее победы и сочувствуя ее поражениям.

Окончание учебы в лицее совпало с падением Первой империи. Следуя совету одного из учителей, семнадцатилетний Адольф Тьер отправляется в сопровождении матери и бабушки в Экс-ан-Прованс, где поступает на юридический факультет университета. Окруженный заботами любящих его женщин, Адольф целиком отдается учебе. После лекций он спешит в университетскую библиотеку, откуда уходит одним из последних. В это время он увлекается трудами Шарля-Луи Монтескье и других основоположников либерализма. В Эксе Тьер встречается и сближается с Франсуа-Огюстом Минье, начинающим историком и журналистом. Молодые люди обнаруживают полное единство политических взглядов. Завязавшаяся между ними дружба пройдет через всю их последующую жизнь.

В 1820 году Тьер завершает учебу и становится членом коллегии адвокатов Экс-ан-Прованса. Но карьера провинциального адвоката не прельщает амбициозного молодого человека, мечтающего о большем — о широкой известности и даже славе. Всего этого можно добиться только в столице, куда он и решает перебраться. Перед отъездом Тьер собрал небольшие средства для обустройства в Париже — всего 1500 франков. Этих денег, занятых у друзей и знакомых, хватило лишь на первое время, но возврат долгов занял у него несколько лет.

18 сентября 1821 года Тьер сел в дилижанс, отправляющийся в Париж. Ему было 24 года. Малый (1,55 метра) рост, из-за которого его будущие недоброжелатели дадут ему презрительную кличку «карлик», отчасти сглаживался правильными чертами выразительного лица. Высокий лоб украшал непокорный завиток густых волос. За круглыми очками — острый, пытливый и умный взгляд. Тонкие губы и волевой подбородок свидетельствовали о силе характера.

Единственным человеком, которого он знал в Париже, был его друг Минье, перебравшийся туда незадолго до Тьера. Отсутствие других знакомств еще больше сблизило молодых людей.

Благодаря имевшимся у него рекомендациям, Тьеру удалось найти место секретаря у герцога Франсуа де Ларошфуко-Лианкура, члена Палаты пэров, генерального инспектора Школы искусств и ремесел, известного своими умеренно либеральными взглядами и благотворительной деятельностью. Первые три месяца Тьер даже жил в доме герцога, а затем на паях с Минье они сняли скромную квартирку в 1-м округе Парижа.

Получаемое у герцога жалование (1500 франков в год) позволило Тьеру сводить концы с концами и хотя бы не бедствовать в новой парижской жизни. Но что более важно — он получил возможность знакомства с известными людьми, принадлежавшими к оппозиции режиму Реставрации. Среди них были три члена Палаты депутатов: Жак-Антуан Манюэль, которого в декабре 1823 года лишат мандата за резкую критику правительства; Жак Лаффит, бывший в 1814–1820 годах управляющим Французского банка; легендарный генерал Жильбер де Лафайет, «герой Старого и Нового Света».

При их содействии Тьер установил контакт с редакцией либеральной газеты «Конституционалист» («Le Constitutionnel»). Его острые статьи сразу же привлекли внимание читателей. Он писал по широкому кругу вопросов — политика, финансы, искусство, литература, военное дело и др. В скором времени его пригласили в редколлегию этой самой оппозиционной и самой тиражной (до 20 тысяч экземпляров) газеты. Приобретший популярность Тьер стал желанным гостем и в столичных литературно-светских салонах, где он познакомился с Талейраном, Стендалем, Проспером Мериме, Шарлем де Ремюза, философом и дипломатом Вильгельмом фон Гумбольдтом...

За те почти десять лет, что Тьер провел в Париже, его политические взгляды окончательно оформились как устойчиво либеральные. К концу 1820-х годов он уже широко известный журналист и видный деятель либеральной партии. Его политический идеал — британская монархия. Незадолго до революции 1830 года в одной из своих статей он высказался по этому вопросу предельно лаконично: «Король царствует, но не управляет». Это выражение станет афоризмом, как и многие другие высказывания Тьера. Право управления страной, по его убеждению, принадлежит народным представителям в Палате депутатов, а точнее — парламентскому большинству. При этом народ Тьер понимал достаточно узко. Для него речь шла только о тех французах, кто доказал свою гражданскую добродетель, помимо зрелого возраста, наличным капиталом и доходами. Мысль о всеобщем избирательном праве не приходила Тьеру в голову, во всяком случае, вплоть до конца 1840-х годов. Он мечтал только о том, чтобы во Франции окончательно утвердилась система цензовой парламентской монархии. Этой цели он и посвятил свою политическую жизнь.

Журналистика и общественная деятельность не могли захватить Тьера целиком и полностью. Слишком широки и многообразны были его интересы. Возможно, под влиянием Минье, занимавшегося изучением Французской революции, Тьер задумал написать собственный труд на эту же тему. Менее чем за пять лет он подготовил 10-томный труд «История Французской революции». Придерживаясь повествовательного стиля, украшенного множеством подробностей и ярких портретных зарисовок, Тьер-историк подводил читателя к выводу о неизбежности революции, порожденной глубоким кризисом Старого порядка, который исчерпал отведенный ему историей ресурс.

Выступая на страницах своего труда как сторонник конституционной монархии, Тьер нашел слова оправдания даже для якобинской диктатуры, которая, по его убеждению, спасла Францию от иностранного вторжения и внутренней контрреволюции. Окончание революции Тьер справедливо связывал с установлением во Франции Консульства, а затем и Империи, то есть с личностью Наполеона Бонапарта. Изучением Консульства и Империи он займется позднее.

Его фундаментальный труд по истории революции 1789 года получил широкую известность во Франции и за ее пределами.

Он был высоко оценен Шатобрианом, Стендалем и Сент-Бёвом. Сам Тьер в 1833 году удостоился высокой чести — избрания во Французскую академию. В 1840 году он стал еще и членом Академии моральных и политических наук.

Увлечение историей не отвлекало Тьера от участия в политической жизни, накал которой возрастал по мере того, как правительство Карла X все более агрессивно нарушало Хартию 1814 года. В январе 1830 года Тьер совместно с Минье, журналистом Арманом Каррелем и издателем Огюстом Сотеле, при финансовой поддержке Жака Лаффита, основали новую газету «Насьональ», ставшую рупором либеральной оппозиции. «Насьональ», постоянно выступавшая в защиту конституционной Хартии, сыграла важную организующую роль во время политического кризиса, вызванного королевскими ордонансами 25 июля 1830 года, распустившими только что избранную Палату депутатов и ограничившими свободу печати под предлогом защиты государственной безопасности.

Когда утром 26 июля ордонансы были опубликованы, они вызвали бурю протеста. Их оценили как серьезное покушение на Хартию 1814 года. Редакция «Насьональ» немедленно превратилась в штаб общественного протеста королевскому произволу. Адольф Тьер был, наверное, первым из журналистов, кто призвал к сопротивлению. «Законный режим прекратил свое существование. На смену ему приходит режим насилия. Повиновение отныне не является нашим долгом», — писал он 27 июля в «Насьональ».

Начавшиеся в тот день стихийные волнения быстро переросли в настоящую революцию. 29 июля восставшие захватили Тюильрийский дворец, власть в столице перешла в руки Муниципальной комиссии. 2 августа Карл X подписал отречение от престола, а 7 августа Палата депутатов провозгласила королем герцога Луи-Филиппа Орлеанского.

Июльская монархия во главе с «королем-гражданином» стала воплощением идеала французских либералов, которых с тех пор стали называть еще орлеанистами. Само определение «король-гражданин» приписывается Адольфу Тьеру, активно продвигавшему кандидатуру Луи-Филиппа на освободившийся французский престол. Еще в феврале 1830 года на страницах «Насьональ» Тьер назвал его в качестве идеального конституционного монарха. Именно Тьеру либеральная партия поручила 30 июля конфиденциальные переговоры с Луи-Филиппом, чтобы убедить его принять верховную власть из рук парламента.

Семнадцать с половиной лет существования либеральной Июльской монархии (1830–1848) — время стремительных взлетов и неожиданных падений в политической карьере Адольфа Тьера, находившегося в первом эшелоне «июльской номенклатуры».

В октябре 1830 года он впервые избирается в Палату депутатов от Экс-ан-Прованса, а в ноябре 1831 года получает пост заместителя статс-секретаря министерства финансов в правительстве Жака Лаффита, своего давнего знакомого и единомышленника. Спустя два года король ставит его во главе министерства внутренних дел. Этот пост Тьер с перерывами на другие министерские должности будет занимать до февраля 1836 года. С января 1833 до апреля 1834 года он — министр сельского хозяйства и торговли.

В феврале 1836 года Луи-Филипп поручил Тьеру формирование правительства. Одновременно ему был доверен портфель министра иностранных дел. Первый кабинет Тьера продержался у власти чуть более полугода. С марта по октябрь 1840 года он вновь возглавил правительство и по совместительству — дипломатическое ведомство. Последний подъем на пирамиду власти Тьер совершил в ночь с 23 на 24 февраля 1848 года, когда король доверил ему спасение гибнувшей в огне революции Июльской монархии. Миссия оказалась невыполнимой даже для такого опытного и изворотливого политика, как Адольф Тьер. В роли премьер-министра в тот раз ему довелось пробыть менее суток. 24 февраля 1848 года «король-гражданин» отрекся от престола, а на следующий день Франция была объявлена Республикой.

Напряженная государственная деятельность, казалось бы, не оставляла Тьеру времени для решения личных дел. Тем не менее в ноябре 1833 года 36-летний министр вступает в брак с юной Элиз Доен — ничем не примечательной, кроме излишней полноты, девицей. Она была старшей дочерью крупного парижского торговца недвижимостью. Этот брак принес Тьеру богатое приданое, в частности, роскошный особняк на площади Сен-Жорж, в 9-м округе Парижа, где впоследствии откроется Библиотека Тьера.

С этим семейством Тьер познакомился и подружился еще в 1827 году. Пока папаша Доен энергично приумножал семейный капитал на спекулятивных операциях с недвижимостью, «друг семьи» вступил в близкие отношения с очаровательной 32-летней хозяйкой дома, матерью двух девочек-подростков. Любовная связь с Эвридикой Доен настолько захватила Тьера, что он решил не искушать судьбу и не искать счастья на стороне. Когда старшая дочь его друзей подросла, он попросил у родителей ее руки. Согласие отца было получено незамедлительно. Еще бы — родство с министром, да еще давним другом...

Что думала на этот счет мадам Доен — никто не знает. Зато известно, что их интимные отношения с Тьером продолжались и после того, как он стал ее зятем. Более того, в скором времени неутомимый Тьер расположил к себе и мадемуазель Фелиси, младшую дочь супругов Доен, свою свояченицу. Существование этого любовного треугольника, превратившегося в многоугольник, не осталось секретом для всезнающих журналистов, писавших в газетах о «трех половинах месье Тьера» (trois moitiés de Monsieur Thiers), с недвусмысленным намеком на трех окружавших его женщин. А парижские шансонье распевали на эту тему песенки соответствующего содержания. Впрочем, легкомысленный Париж, всегда снисходительный в вопросах нравственности, охотно прощал Тьеру его человеческие слабости, чего не скажешь о проводимой им политике, особенно в качестве министра внутренних дел и главы кабинета.

Если в либеральной верхушке общества Тьер пользовался уважением и поддержкой, то в лице простых французов и набиравших силу республиканцев он нажил себе непримиримых врагов. С откровенной неприязнью к Тьеру относились и роялисты, сторонники свергнутых Бурбонов. Когда 14–15 февраля 1831 года в Париже возникли беспорядки, сопровождавшиеся разрушением церкви Сен-Жермен л'Осерруа и разгромом дома архиепископа Парижского, именно Тьера роялисты обвинили в сознательном подстрекательстве этих беспорядков. Когда в декабре 1831 года войска маршала Сульта жестоко подавили восстание лионских ткачей, Тьера сочли одним из инициаторов этой карательной экспедиции, хотя армию в Лион отправил не он, а Казимир-Перье, тогдашний глава правительства. То же самое произошло и с подавлением попытки народного восстания в Париже (5–6 июня 1832 года), когда республиканцы не вполне справедливо назвали Тьера одним из «палачей».

Впрочем, никто не мог оспорить у Тьера «заслуги» в кровавом подавлении двух вспыхнувших почти одновременно восстаний — сначала в Лионе (9–14 апреля 1834 года), а затем в Париже (13–14 апреля). Резня, устроенная правительственными войсками на парижской улице Транснонен, потрясла тогда всю Францию. Крайняя жестокость карателей отражена в широко известной литографии Оноре Домье «Улица Транснонен 15 апреля 1834 года». На министре внутренних дел Адольфе Тьере лежала прямая ответственность за обе карательные операции, и он никогда не отказывался от этой «чести». Еще в 1831 году, видимо, вспоминая беспомощность защитников Тюильри в июльские дни 1830 года, он откровенно заявлял: «Надо уметь подавлять восстания».

Придя во власть, Тьер перестал апеллировать к свободе, что он делал в бытность свою оппозиционным журналистом. Теперь он превозносил ценности порядка и решительно осуждал любые попытки покушения на этот самый порядок. Его все устраивало в системе Июльской монархии. В каком-то смысле он мог, наверное, считать эту систему и своим детищем. Единственное, о чем ему оставалось мечтать, помимо естественного желания всегда оставаться на вершине власти, так это о расширении полномочий парламента — за счет определенного ослабления прерогатив королевской власти, как в Великобритании. Луи-Филипп, по мнению Тьера, имел склонность к «личной» политике, не всегда согласной с линией правительства и парламентского большинства.

Между тем король не обнаруживал никакого желания сдавать позиции; он энергично — по большей части закулисно, а то и открыто — участвовал в политическом процессе. В этом короля всячески поддерживала часть либералов-орлеанистов во главе с Франсуа Гизо — одним из лидеров либеральной партии, главным соперником Тьера в ближайшем окружении Луи-Филиппа. Они соперничали и как крупные историки своего времени. Если Тьер внутри либеральной партии постепенно эволюционировал влево, позволяя себе время от времени критиковать с этих позиций отдельные решения короля и его кабинета, то Гизо олицетворял собой правое течение в этой партии, безоговорочно поддерживавшее Луи-Филиппа. Конечно же, не случайно «король-гражданин» отдавал предпочтение преданному ему Гизо перед часто раздражавшим его Тьером, склонным к большей самостоятельности.

Со своей стороны, Тьер имел определенные основания не считать себя ответственным за падение Июльской монархии в феврале 1848 года. Главным виновником Февральской революции 1848 года был для него Гизо, фактически управлявший страной с октября 1840 года. Именно он, Гизо, совершал одну ошибку за другой и привел Францию к революции. В этом со- и стояло глубокое убеждение Тьера.

Этих двух крупных политиков рассудила история. Революция 1848 года положила конец политической карьере Гизо, вынудив его отправиться в изгнание. Для Тьера же она означала лишь рубеж, преодолев который, он не только остался в политике, но и достиг новых высот.

При Второй республике Тьер не играл заметной роли, хотя и избирался в Учредительное собрание. На президентских выборах в декабре 1848 года он поддержал кандидатуру Луи-Наполеона Бонапарта против Ламартина и других республиканцев, претендовавших на пост главы государства, но уже через год разочаровался в Бонапарте и перешел в оппозицию к нему. По всей видимости, он понял, что не имеет шансов вернуться в большую политику из-за недоверия, которое питал к нему принц-президент. Когда 2 декабря 1851 года Луи-Наполеон совершил государственный переворот, он приказал арестовать Тьера, который несколько дней провел в заключении. Освободившись, Тьер уехал в Бельгию, а оттуда в Англию, где провел г около полутора лет.

Оказавшись не у дел, последующие двенадцать лет Тьер посвятил написанию фундаментального 20-томного труда «История Консульства и Империи», работать над которым он начал еще в 1845 году. В этой работе Тьер-историк существенно скорректировал свой взгляд на революцию 1789 года. Если в предыдущем труде, посвященном революции, он делал акцент на идеях свободы, то теперь явное предпочтение отдавалось порядку и стабильности, восстановленным Наполеоном в 1799–1804 годах.

Как политик и историк, Тьер прежде никогда не был сторонником республики, хотя и воздавал должное Конвенту в спасении Франции от внутренней смуты и внешней угрозы. В новом историческом труде его антиреспубликанские убеждения были выражены предельно откровенно. Тьер не скрывал восхищения Наполеоном, видя в нем не диктатора, а одного из самых великих людей Франции, чем заслужил презрительные отзывы со стороны республиканцев и социалистов. «Лживым историком» называл Тьера его современник Карл Маркс. «Этот карлик любил перед лицом Европы размахивать мечом Наполеона I, в своих исторических трудах он только и делал, что чистил сапоги Наполеона», — писал Маркс в работе «Гражданская война во Франции».

Зато самой высокой оценки «История Консульства и Империи» удостоилась со стороны Наполеона III. В 1857 году, еще до завершения выхода всех томов этого труда, император французов назвал ее автора «национальным историком Франции». Возможно, Наполеон имел в виду и то, что предпочел бы видеть Тьера именно историком, а не политиком.

Сам Тьер был о себе иного мнения, полагая, что далеко еще не исчерпал свой политический ресурс. Завершив «Историю Консульства и Империи», он вновь обратился к политике. На состоявшихся в мае 1863 года парламентских выборах Тьер был избран в Законодательный корпус, где с самого начала превратился в фактического лидера либеральной оппозиции.

11 января 1864 года он выступил в парламенте с развернутой речью, в которой обосновал необходимость отмены закона о «всеобщей безопасности» и восстановления во Франции попранных индивидуальных и коллективных свобод, включая свободу печати. Это выступление Тьера получило широкий резонанс и произвело впечатление даже на Наполеона III, уже размышлявшего о целесообразности либерализации политического режима Второй империи, чтобы придать ему большую устойчивость.

В своих последующих выступлениях с трибуны Законодательного корпуса, куда он был переизбран в 1869 году, Тьер предупреждал об опасности объединения Германии, но одновременно предостерегал от военного конфликта с Пруссией, к которому Франция, по его убеждению, не была готова.

15 июля 1870 года 73-летний Тьер тщетно взывал к здравомыслию своих коллег по Законодательному корпусу, поддавшихся воинственным настроениям, охватившим Париж. Его голос не был услышан ни депутатами, ни императором.

19 июля Наполеон III принял роковое решение: он объявил войну прусскому королю Вильгельму I. В этот же день дом Тьера был окружен агрессивно настроенной толпой. Под крики: «Долой пруссака! Долой предателя!» в окна полетели камни. Полиции с трудом удалось предотвратить захват дома и расправу с его обитателями.

Воинственный угар прошел довольно скоро. Капитуляция Наполеона III в Седане 2 сентября 1870 года стала сигналом для начала революции в Париже, свергнувшей Вторую империю М и провозгласившей Республику.

Вчерашний «предатель» неожиданно превратился в прозорливого «оракула». В спешно сформированном правительстве «Национальной обороны» Тьеру предложили пост министра иностранных дел, но он отказался, уступив это место Жюлю Фавру. Тьер не разделял намерения пришедших к власти республиканцев продолжать войну, однако согласился на доверенную ему правительством деликатную миссию — попытаться убедить великие державы поддержать Францию в критический для нее момент. Он отправился сначала в Лондон, потом в Вену, а оттуда — в Петербург. Переговоры оказались безуспешными. Желающих оказать Франции помощь не нашлось, тем более в условиях неопределенности ее внутреннего положения. Лицо и характер новой власти в Париже, как и степень ее устойчивости, не внушали доверия ни Лондону, ни Вене, ни Петербургу.

Пока Тьер был в отъезде, пруссаки вплотную подошли к Парижу, где вспыхнули вооруженные беспорядки. 27 октября 1870 года в Меце капитулировала 170-тысячная Рейнская армия во главе с маршалом Ф. А. Базеном. Положение становилось катастрофическим. Тьеру пришлось возвращаться не в осажденную столицу, а в Тур, куда перебралась часть правительства. Пройти через расположение прусской армии ему удалось с помощью охранного свидетельства, выданного в Петербурге министром иностранных дел князем Александром Михайловичем Горчаковым, всегда симпатизировавшим Тьеру.

Тьер с новой силой стал требовать мирных переговоров с Бисмарком, и в конечном счете правительство вынуждено было согласиться с его доводами. 30 октября с помощью все той же охранной грамоты, полученной от Горчакова, Тьер прибывает в осажденный Париж, а оттуда направляется в Версаль, где в это время находился Бисмарк. Успешно начатые переговоры осложнились сообщением о восстании в Париже под лозунгами сопротивления прусской интервенции, и правительству пришлось убеждать парижан в безвыходности военного положения Франции.

Перемирие было подписано только 28 января 1871 года после фактической сдачи Парижа. Десятью днями ранее, 18 января, в Версале Вильгельм I был провозглашен императором, а Пруссия — Германской империей.

На состоявшихся в начале февраля 1871 года выборах в Национальное собрание успеха добились противники республики — орлеанисты и легитимисты. Адольф Тьер одержал победу в 26 департаментах и стал одним из самых влиятельных членов нового парламента, вынужденно заседавшего в Бордо. Ему удалось сформировать бюро Национального собрания из своих сторонников и провести на пост председателя нижней палаты Жюля Греви, правого («умеренного») республиканца, с которым в июле 1870 года в Законодательном корпусе они вместе пытались предостеречь депутатов от войны с Пруссией.

Со своей стороны, Греви 17 февраля добился в Национальном собрании назначения Тьера «главой исполнительной власти Французской республики» до принятия новой конституции. Таким образом, Адольф Тьер стал одновременно главой государства и правительства. На восьмом десятке лет старый либерал вступил в самый ответственный этап своей жизни.

Первостепенная задача, стоявшая перед главой исполнительной власти Франции, заключалась в заключении мирного договора с Германией. Тьер ведет в Версале изнурительные переговоры с канцлером Бисмарком, всеми силами стараясь минимизировать неизбежное унижение своей страны. Бисмарк, чувствуя себя хозяином положения, упорствовал и не желал идти на уступки. Единственно, чего удалось добиться Тьеру, так это сокращения суммы репараций с 6 до 5 миллиардов франков. Здесь ему помогло содействие Александра II и князя Горчакова, «порекомендовавших» кайзеру и его канцлеру не давить чрезмерно на поверженную Францию. В то же время Тьеру пришлось смириться с утратой Эльзаса и Восточной Лотарингии и даже согласиться на временную оккупацию германскими войсками некоторых районов Парижа.

26 февраля 1871 года Тьер и Бисмарк подписали прелиминарный, то есть предварительный, мирный договор. Ответом на него стало патриотическое восстание в Париже. Непосредственным поводом к вооруженному выступлению парижан стала попытка правительства в ночь на 18 марта разоружить рабочие кварталы столицы. Восставшие горожане, руководимые социалистами, объявили соглашение с немцами предательством со стороны правительства Тьера.

28 марта на собрании в столичной Ратуше была провозглашена Коммуна, начавшая формирование народного ополчения для противостояния германским оккупантам и их «версальским пособникам». Одновременно Коммуна развернула активную законотворческую работу, создавая новые органы власти и приступив к социальным реформам.

«Я буду безжалостен! Искупление будет полным, а правосудие — непреклонным!» — заявил Тьер. Здесь он нашел полное понимание у канцлера Бисмарка и начальника германского генерального штаба Хельмута фон Мольтке, согласившихся освободить маршала Мак-Магона и других французских военнопленных, чтобы они могли принять участие в задуманной Тьером карательной операции. При содействии германского военного командования под руководством Мак-Магона была сформирована боле чем 100-тысячная «Версальская армия», которую Тьер бросил на усмирение Парижа. Ценой большого кровопролития, в результате двух штурмов, к 21 мая столица была отбита у коммунаров.

Социалисты отметили «заслуги» Тьера в подавлении восстания презрительными прозвищами — «палач Коммуны» и «карлик-чудовище». Впрочем, в глазах «благонамеренных граждан» Адольф Тьер выглядел «спасителем» и «человеком порядка».

В разгар уличных боев в Париже 10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне был подписан окончательный мирный договор между Германией и Францией, который в основном повторил условия Версальского прелиминарного соглашения. Единственное, что удалось Тьеру выторговать у Бисмарка, так это сохранить за Францией небольшую территорию в районе Бельфора, в восточной части страны. В остальном навязанные Германией условия были тяжелыми и унизительными. Франция обязывалась выплатить 5-миллиардную контрибуцию (с дополнительными 5 процентами годовых) до марта 1874 года, а также взять на себя все расходы по содержанию германских оккупационных войск, остававшихся на ее территории вплоть до полной выплаты контрибуции.

Барон Альфонс де Ротшильд, крупный парижский банкир, пытался утешить Тьера заверениями, что Франция сможет без особых усилий выплатить эту колоссальную сумму, если государство под свои гарантии начнет выпускать займы. Тьеру не оставалось ничего другого, как последовать совету Ротшильда. В июне 1871 года с согласия Национального собрания он санкционирует выпуск первого займа на 2 миллиарда франков, а год спустя — второго, на 3 миллиарда. Результаты превзошли все ожидания. Вдохновленная разгромом Парижской коммуны буржуазия была исполнена благодарности к «спасителю» и активно поддержала инициированную Тьером «патриотическую акцию». Займы были успешно размещены и позволили досрочно выплатить контрибуцию.

В соответствии с Франкфуртским мирным договором германские войска весной 1873 года начали покидать территорию Франции. Последние части эвакуировались в сентябре 1873 года, и Адольфа Тьера стали называть «освободителем территории» и даже «освободителем Франции».

Но все это будет чуть позже, а летом 1871 года, после подавления Коммуны, в Национальном собрании развернулась ожесточенная борьба по вопросу государственного устройства Франции. Монархическое большинство считало, что настал момент покончить с неустойчивой республикой. Правда, между двумя монархическими течениями не было согласия относительно кандидатуры будущего короля, и пока противники республики спорили между собой, Тьер представлялся им компромиссной фигурой. «Благонамеренные французы», включавшие умеренных республиканцев, легитимистов и орлеанистов, выдвинули кандидатуру Тьера на пост временного (до принятия конституции) президента Французской республики. 31 августа 1871 года Национальное собрание большинством голосов избрало его главой государства.

А что же сам Адольф Тьер? В душе он оставался все тем же умеренным либералом, считавшим конституционную монархию лучшим политическим режимом для Франции. Но трагические потрясения, связанные с Парижской коммуной, произвели необратимые изменения в его мировоззрении. В отличие от подавляющего большинства своих единомышленников-орлеанистов, не говоря уже о легитимистах и бонапартистах, «палач Коммуны» сумел глубоко проанализировать недавние события и сделать для себя неутешительный, но безоговорочный вывод — немедленная реставрация монархии чревата новым революционным взрывом. Поэтому он полагал необходимым сохранить, по крайней мере на какой-то срок, Республику, — но республику консервативную, «республику без республиканцев».

Когда-то давно, выступая в феврале 1850 года в Законодательном собрании, Тьер, имея в виду реставраторские устремления Луи-Наполеона к возрождению бонапартистской империи, говорил: «Республика — это форма правления, которая сеет между нами наименьшую рознь». Вот и теперь, в 1871 году, он считал, что сохранение республиканского строя поможет успокоить страсти. Именно в умиротворении возбужденного и разобщенного французского общества он видел главную миссию президента Республики.

Став президентом, Тьер погрузился в текущие дела. Была введена всеобщая воинская повинность сроком в пять лет, обновлен высший командный состав армии. Были отменены прямые выборы мэров крупных городов — потенциальных очагов волнений; теперь мэры назначались правительством. В мятежной столице должность мэра и вовсе упразднили и ввели там особый порядок управления. Расширенные полномочия получили префекты департаментов, подотчетные только центральной исполнительной власти. Финансовая политика главы государства, озабоченного выплатой контрибуции, характеризовалась г введением новых косвенных налогов.

Тьер-президент был вынужден постоянно лавировать в Национальном собрании между тремя фракциями — орлеанистами, легитимистами и республиканцами. Его излюбленным приемом стала угроза добровольной отставки, когда надо было склонить парламент к одобрению того или иного своего решения. Первое время это приносило ему успех, но отношения с законодательной властью становились все более конфликтными, и постепенно шантаж перестал воздействовать на депутатов.

Республиканцы всегда хотели ухода Тьера с поста президента. Но с недавнего времени он перестал устраивать и монархистов. Момент истины наступил 13 ноября 1872 года, когда в обращении к Национальному собранию президент высказался за сохранение республиканского строя. Эти слова нелегко дались старому монархисту, окончательно осознавшему невозможность реставрации монархии и устойчивость республиканских настроений во Франции.

После этого отстранение Тьера от власти было предрешено. Вчерашние единомышленники, составлявшие большинство в Национальном собрании, объявили войну своему недавнему лидеру. Все его предложения критиковались и часто блокировались легитимистами и орлеанистами, спешно искавшими нового вождя, способного воплотить их намерение о реставрации монархии.

И такой человек был найден — маршал Патрис де Мак-Магон, герцог де Мажента. Оставалось только избавиться от Тьера.

23 мая 1873 года Тьер выступал в парламенте с двухчасовой речью, в которой предельно откровенно заявил: «Я принял для себя окончательное решение, которое хочу довести до вашего сведения. Монархия невозможна. Нельзя сидеть на троне втроем». Тьер имел в виду трех соперничавших друг с другом претендентов на французский престол — кандидата легитимистов графа де Шамбора, вождя орлеанистов графа Парижского и сына Наполеона III.

Эта речь стала последней для него в качестве президента Франции. Утром 24 мая он направил в Национальное собрание заявление о своей отставке, которая незамедлительно была принята. Вечером того же дня депутаты избрали нового главу государства — маршала Мак-Магона.

А бывший президент, покинув Елисейский дворец, в скором времени обосновался неподалеку — во дворце Бурбонском, где занял место среди депутатов Национального собрания. «Необходимо ко всему относиться серьезно, но ничто не следует воспринимать трагически», — сказал он однажды и сам старался следовать этому правилу. «Но теперь и Тьер уже не сила, — констатировал в «Дневнике писателя» Федор Михайлович Достоевский, внимательно следивший за событиями во Франции. — Сам он, конечно, еще не замечает того; ведь так еще недавно он стоял во главе Франции! Но пока он ждал и собирался — минута ушла навеки. Без сомнения, ему будет величайшим сюрпризом вдруг теперь узнать, что он всего только великое историческое лицо, окончательно отошедшее в область истории, а затем уже и ничего больше».

Как бы то ни было, Тьер был полон творческих планов. Он намеревался написать книгу о своем недолгом президентстве, делал наброски к книге о Микеланджело...

3 сентября 1877 года Тьер, как обычно, проснулся около семи часов утра, хотел было прогуляться, но ненастная погода заставила его остаться дома. Тьер прошел в кабинет и работал там, пока его не позвали к обеду. За столом у него был хороший аппетит, но когда дело дошло до десерта, он почувствовал себя плохо и вышел на воздух. Однако боль в области сердца становилась все сильнее. Срочно вызванный доктор пустил своему ему кровь, но это не помогло.

В 18 часов 30 минут Тьер скончался от острой сердечной недостаточности. Ему было восемьдесят лет и четыре месяца.

Проводить Тьера пришли сотни тысяч парижан. Но среди них не было действующего президента Мак-Магона и депутатов-легитимистов — на этом настояла вдова. Похоронили Тьера на кладбище Пер-Лашез — том самом, где в мае 1871 года по его приказу были расстреляны последние защитники Парижской коммуны...

Патрис де Мак-Магон родился 13 июля 1808 года в фамильном замке Сюлли в Бургундии. Он был шестнадцатым (!), предпоследним ребенком в семье Мориса-Франсуа, барона де Сюлли, графа де Мак-Магона (1754–1831), бывшего королевского мушкетера, дослужившегося до звания полевого маршала и должности инспектора кавалерии. Мать Патриса — Пелажи де Рике де Караман — принадлежала к почтенному лангедокскому семейству, возведенному в дворянство при Людовике XIV в 1666 году. Один из ее предков, Пьер-Поль Рике, барон де Бонрепо, получил известность как строитель Южного канала, соединившего в 1681 году Гаронну со Средиземным морем.

Семья Мак-Магонов имела ирландские корни. Предки будущего маршала-президента, потомственные католики и убежденные «якобиты», вынуждены были покинуть Англию вместе с Яковом II Стюартом после «Славной революции» 1688 года. Они нашли убежище во Франции, обосновавшись в Бургундии. По семейным преданиям, Мак-Магоны вели свой род от древних королей Ирландии, чем очень гордились. Их дворянство во Франции было подтверждено патентом, подписанным Людовиком XV. Четырнадцать представителей рода Мак-Магонов посвятили себя военной службе в рядах французской армии. Такая же судьба была уготована и молодому графу Патрису де Мак-Магону.

В двенадцатилетнем возрасте он был определен в начальную школу в небольшом городке Отен, в восемнадцати километрах от фамильного замка Мак-Магонов. Вскоре из Отена подростка перевели в столичный иезуитский коллеж св. Людовика, а в октябре 1825 года семнадцатилетний Патрис стал кадетом Сен-Сирской военной школы, где готовился стать бравым кавалеристом. Он усердно учился и при выпуске из Сен-Сира обнаружил прочные знания в военном деле.

Семейное воспитание, закрепленное годами учебы у иезуитов, сформировало в Мак-Магоне устойчивые роялистские убеждения.

1 октября 1827 года, успешно сдав выпускные экзамены, младший лейтенант Патрис де Мак-Магон начал военную службу в 4-м гусарском полку. Через два с половиной года, когда Карл X санкционировал военную операцию по захвату Алжира, Мак-Магона переводят в 20-й пехотный линейный полк, включенный в состав экспедиционного корпуса, отправленного к алжирским берегам. В ходе Алжирской кампании молодой офицер сумел проявить себя с самой лучшей стороны. Он отличился уже в первых сражениях по взятию города Алжир. 9 июля 1830 года лейтенант Мак-Магон вместе со своим полком прошел победным маршем по улицам поверженного города.

Позже за проявленную храбрость и умелое руководство своим подразделением Мак-Магон был произведен в кавалеры Почетного легиона. Но радость, испытанная молодым офицером при получении первой боевой награды, была омрачена тем обстоятельством, что декрет о награждении был подписан не легитимным королем Карлом X, а «королем-гражданином» Луи-Филиппом Орлеанским, завладевшим престолом в результате М Июльской революции 1830 года.

Граф де Мак-Магон был потрясен свержением Карла X и узурпацией герцогом Орлеанским наследственных прав малолетнего герцога Бордоского. Для него, воспитанного на идеалах легитимизма и верности династии Бурбонов, родившаяся на парижских баррикадах конституционная Июльская монархия была чужда. Мак-Магон принял решение выйти в отставку, но родные уговорили его не делать этого. Выполняя желание умиравшего отца[43], Патрис отказался от своего намерения и продолжил службу, убедив себя в том, что служит Франции, а не политическим режимам. Этой линии он будет придерживаться и в последующем, в душе оставаясь все тем же легитимистом.

В 1831 году его отозвали во Францию и привлекли к участию в так называемой Десятидневной кампании (2—12 августа 1831 года). Французские войска дали тогда отпор армии короля Голландии Вильгельма I, попытавшегося ликвидировать независимость Бельгии, провозглашенную под влиянием Июльской революции 1830 года во Франции.

В ноябре — декабре 1832 года Мак-Магон отличился во время осады цитадели Антверпена, где укрепились голландцы. 23 декабря французские войска под командованием маршала Э. М. Жерара, поддержанные бельгийскими формированиями, вынудили гарнизон цитадели капитулировать. За участие в этом деле лейтенант Мак-Магон получил чин капитана.

В 1836 году он возвращается в Алжир, где участвует в дерзких кавалерийских рейдах против отрядов бедуинов. В октябре 1837 года капитан Мак-Магон получил первое боевое ранение, а в награду — крест офицера Почетного легиона.

В последующие годы его карьера стремительно идет вверх. В 1840 году он — майор, командир эскадрона. В одной из операций Мак-Магон был ранен пулей, отрекошетившей от эфеса его шпаги. В 1842 году он уже подполковник 2-го полка Иностранного легиона[44]; в 1845-м — полковник, командир 41-го пехотного линейного полка; в 1848-м — бригадный генерал. За проявленную доблесть и умелое руководство войсками бригадный генерал Мак-Магон в 1849 году был произведен в командоры Почетного легиона. Тогда же его назначили исполнять обязанности военного губернатора провинции Оран вместо отозванного во Францию генерала Э. Пелиссье.

Падение Июльской монархии в результате Февральской революции 1848 года и учреждение Второй республики стали вторым серьезным испытанием для графа де Мак-Магона. Он опять задумался об уходе из армии, но верность воинскому долгу взяла верх. Важную роль в решении не губить успешно складывавшуюся карьеру сыграл его сослуживец генерал Эжен Кавеньяк, назначенный Временным республиканским правительством генерал-губернатором Алжира, а в мае 1848 года занявшим пост военного министра. Именно он убедил Мак-Магона остаться в строю. По всей видимости, генерал-диктатор обнадежил Мак-Магона какими-то захватывающими перспективами.

Очередное испытание ожидало Мак-Магона в декабре 1851 года, когда принц-президент Луи-Наполеон Бонапарт осуществил государственный переворот, ставший прелюдией к ликвидации Второй республики и возрождению бонапартистской империи. В этот раз генерал не испытывал особенных колебаний, когда встал на сторону главы государства, уже примерявшего на себя императорскую корону. В 1852 году он успешно справился с данным ему поручением — организовать на территории Алжира плебисцит в пользу введения во Франции всеобщего избирательного права, что должно было окончательно склонить французов на сторону бонапартистского режима.

Луи-Наполеон оценил старания Мак-Магона, добившегося нужных принцу-президенту результатов голосования. В марте 1852 года Мак-Магон получил под командование войска, расположенные в районе города Константина, а в июле того же года был произведен в дивизионные генералы. Он спокойно отреагировал на учреждение Второй империи во главе с Наполеоном III, но в душе остался все тем же легитимистом. Политические предпочтения графа де Мак-Магона выразились даже L в выборе супруги.

13 марта 1854 года 35-летний закоренелый холостяк, каким привыкли считать его друзья и сослуживцы, обвенчался с двадцатилетней Элизабет де Ла Круа де Кастри, внучкой герцога де Кастри, пэра Франции в период Реставрации. Несмотря на приличную разницу в возрасте супругов, их брак, продлившийся четверть века, оказался удачным и даже счастливым, увенчавшись рождением четверых детей — троих сыновей и дочери.

Красивая, элегантная и умная, обладавшая утонченным вкусом, законодательница парижской моды и радушная хозяйка великосветского салона, графиня Элизабет де Мак-Магон, впоследствии герцогиня де Мажента, стала надежной опорой и помощницей будущего маршала и президента Республики. Кстати, именно ее стараниями были обновлены интерьеры Елисейского дворца (президентской резиденции), во многом сохранившиеся до наших дней.

Новая страница в биографии Мак-Магона связана с его участием в Крымской (Восточной) войне 1853–1856 годов. Наполеон III доверил ему командование 1-й пехотной дивизией 2-го армейского корпуса, который в сентябре 1854 года высадился на крымский берег в районе Евпатории. Главной целью союзников был город-крепость Севастополь, база русского Черноморского флота. Севастополь упорно сопротивлялся, и осада затянулась почти на год.

8 сентября 1855 года, во время решающего штурма Малахова кургана, доминировавшего над осажденным городом, дивизия Мак-Магона была брошена в самое пекло. Ценой многотысячных потерь французам и их британским союзникам[45] удалось преодолеть ожесточенное сопротивление русских и овладеть курганом. «Я здесь, и здесь я останусь!» («J'y suis et j'y reste») — эти слова, якобы произнесенные Мак-Магоном[46], поставили символическую точку не только в обороне Малахова кургана, но и всего Севастополя. 9 сентября русские войска оставили город.

Однако слава победителя досталась не Мак-Магону, а его бывшему сослуживцу и начальнику по Алжиру — Эмаблю Пелиссье, главнокомандующему французским экспедиционным корпусом в Крыму. Уже 12 сентября декретом Наполеона III он получил звание маршала Франции, а по возвращении в Париж — титул герцога де Малакофф (duc de Malakoff).

Правда, Мак-Магон тоже не был забыт. Он был удостоен Большого креста Почетного легиона, а после подписания 30 марта 1856 года Парижского мирного договора, положившего конец Крымской войне, стал сенатором и получил предложение занять высокий командный пост в метрополии. От поста, однако, генерал отказался и попросил вернуть его в Алжир.

В течение 1857 года Мак-Магон со своей дивизией сумел сломить упорное сопротивление берберских племен и установить контроль над Кабилией — исторической областью на севере Алжира, долгое время недосягаемой для французов. В этой военной экспедиции он получил третье боевое ранение.

По возвращении в Париж в начале 1858 года сенатор Мак-Магон принимает участие в работе верхней палаты. Здесь он позволил себе смелый поступок, проголосовав в числе немногих против законопроекта об «общественной безопасности», внесенного в Сенат после очередного покушения на жизнь Наполеона III. В этом законопроекте убежденный легитимист, как ни странно, усмотрел попытку ущемления правительством личных свобод.

Впереди его ожидал апогей воинской славы. Назревала франко-итало-австрийская война. Император Наполеон решил воплотить свою давнюю мечту о вытеснении Австрии из Северной Италии и включении в состав французской территории Савойи и графства Ницца — того, что впоследствии назовут Лазурным Берегом и Приморскими Альпами.

Дивизионный генерал Патрис де Мак-Магон получил под свое командование корпус. В сражении при Мадженте (4 июня 1859 года) он разгромил противостоявший ему правый фланг австрийской армии и при этом спас от угрозы пленения самого императора, наблюдавшего за сражением. Здесь же, на еще не остывшем от битвы поле, Наполеон III произвел его L в маршалы Франции и даровал ему титул герцога де Мажента М (Маджентского).

Мак-Магон отличился и в следующем сражении при Сольферино (24 июня), где он командовал центром французской армии. После второго поражения австрийский император Франц-Иосиф поспешил с заключением мира, отказавшись от притязаний на Северную Италию.

С окончанием Итальянской кампании маршал Мак-Магон возвратился к своей работе в Сенате. В 1861 году Наполеон III направил его в качестве своего личного представителя на коронацию Вильгельма I Прусского — того самого, с кем девять лет спустя они сойдутся в трагическом для Второй империи и Франции военном противостоянии.

Но Мак-Магона неодолимо тянет в Алжир, с которым связана почти вся его жизнь профессионального военного. В 1864 году император Наполеон наконец отправляет его туда в качестве генерал-губернатора. Но храбрый военачальник оказался плохим? гражданским администратором. Его неумелое, по-военному Г прямолинейное руководство не только не погасило постоянно тлевшие в Алжире конфликты, но разожгло новые, вызвав всеобщее недовольство — как коренного населения, так и французских поселенцев.

В конечном итоге и сам Мак-Магон понял, что не справляется. Дважды он подавал императору прошения об отставке, но по каким-то причинам отставка не принималась. И лишь поток жалоб на генерал-губернатора побудил Наполеона III в середине 1870 года отозвать его из Алжира. Неуклюжее управление Мак-Магона в значительной степени подготовило так называемое восстание Мукрани[47], которое в 1871–1872 годах охватило около 250 алжирских племен и с трудом было подавлено французской армией.

19 июля 1870 года Наполеон III объявил войну королю Пруссии Вильгельму I и принял второе роковое решение — лично возглавить верховное военное командование. 28 июля в сопровождении четырнадцатилетнего наследника престола он отбыл в расположение армии в Мец. В Париже на правах регентши осталась императрица Евгения, совершенно не готовая, как вскоре обнаружится, к принятию ответственных политических решений.

Мак-Магону император поручил командование 1-м корпусом, сосредоточенным в приграничной зоне, неподалеку от Страсбурга. Поначалу французам сопутствовал успех: им удалось продвинуться вглубь Саара и даже взять город Саарбрюккен, но в начале августа пруссаки перехватили инициативу и нанесли французам два серьезных поражения. Одно из них — под Вертом (6 августа) — потерпел 1-й корпус Мак-Магона, потерявший до половины личного состава. Другое поражение — у Шпихерна — понес 2-й корпус генерала Ш. О. Фроссара. После этого перед прусской армией открылась дорога на Эльзас.

Военные неудачи ввергли императора Наполеона в депрессию, усугубленную обострением давних физических недугов. Он распорядился разделить войска на две армии. Первая, расположившаяся к востоку от города Шалон-сюр-Марн (отсюда ее название — Шалонская), была поставлена под командование маршала Мак-Магона. Сам Наполеон находился здесь же. Командование второй, Рейнской армией, рассредоточенной между Саарбрюккеном и Страсбургом, 12 августа было доверено маршалу Ф. А. Базену, ветерану Крымской и Итальянской кампаний.

В результате двух сражений (16 и 18 августа) Рейнская армия Базена вынуждена была отступить в Мец, где была блокирована 160-тысячной прусской группировкой. 120-тысячная Шалонская армия Мак-Магона по приказу императора также двинулась на Мец, но по какой-то причине Наполеон избрал не прямой, а окольный путь — через Седан, а у Мак-Магона не хватило решимости указать императору на ошибку. Пока Мак-Магон, теряя время, совершал обходной маневр, прусское командование двинуло войска наперерез французам и окружило их в районе Седана.

1 сентября пруссаки начали штурм Седанской крепости. 540 орудий вели непрерывный обстрел, нанося защитникам Седана тяжелые потери. В самом начале обстрела Мак-Магон получил тяжелое ранение и сначала передал командование дивизионному генералу Огюсту-Александру Дюкро, а затем — дивизионному генералу Эмманюэлю Феликсу де Вимпфену.

Осознав бессмысленность дальнейшего сопротивления, Наполеон III распорядился на полуразрушенной крепостной стене вы- L весить белый флаг. Однако потребовалось еще несколько часов, М прежде чем его приказ был исполнен, поскольку генералы и старшие офицеры отказывались смириться с очевидным поражением.

Сомнительная честь подписания 2 сентября соглашения о капитуляции выпала генералу де Вимпфену, за что впоследствии именно он будет обвинен в катастрофе под Седаном. Маршал Мак-Магон, как, впрочем, и сам Наполеон III, уклонились от участия в этом унизительном акте.

Император Наполеон, маршал Мак-Магон, другие генералы, как и более ста тысяч французских солдат и офицеров, оказались в плену[48].

Известие о Седанской катастрофе, полученное в Париже вечером 3 сентября, стало сигналом к самой бескровной в истории Франции революции 4 сентября, в один день покончившей с бонапартистским режимом Второй империи. С трибуны Законодательного корпуса один из лидеров республиканцев Леон Гамбетта в тот день провозгласил: «Луи-Наполеон Бонапарт и его династия навсегда прекратили править во Франции». В Париже было сформировано Временное правительство («правительство Национальной обороны») во главе с переметнувшимся к республиканцам генералом Луи-Жюлем Трошю, военным губернатором Парижа, считавшимся до того бонапартистом. «Революция совершилась», — констатировал наблюдавший за событиями в столице Франции российский поверенный в делах Григорий Николаевич Окунев.

Что касается маршала Мак-Магона, то он почти полгода провел в плену, откуда был освобожден в марте 1871 года по просьбе Адольфа Тьера, которому он понадобился для подавления (народного восстания, охватившего Париж 18 марта 1871 года, сразу после того, как немцы оставили столицу Франции.

Тьер и стоявшие за ним консервативные круги искали решительного военного руководителя, способного восстановить порядок в столице, который мог бы очистить ее от «преступной» Коммуны, бросившей вызов правительству, укрывшемуся в Версале под защитой немецких штыков. Таким руководителем версальцам представлялся маршал Мак-Магон, которому уже простили поражение под Седаном.

Весна 1871 года стала последним этапом в военной биографии Мак-Магона. Впрочем, его миссия имела не столько военный, сколько карательный характер. Впервые старому вояке пришлось убивать соотечественников.

Полтора месяца ушло на формирование так называемой Версальской армии, половину которой составили вчерашние французские военнопленные (более 60 тысяч человек), предоставленные немцами в распоряжение правительства Тьера. Остальных набрали по всей территории Франции. К двадцатым числам мая 1871 года в Версальской армии под командованием Мак-Магона было уже 130 тысяч человек. Немцы, продолжавшие контролировать северные предместья французской столицы, согласились пропустить армию Мак-Магона к городским окраинам и позволили ей взять Париж в плотное кольцо окружения.

21 мая началась карательная операция по «зачистке», как бы сейчас сказали, столицы Франции. Кровопролитные, предельно ожесточенные уличные бои, с применением артиллерии продолжалась семь дней (21–28 мая 1871 года). В истории Франции эти семь дней получили название «Кровавая неделя» (Semaine sanglante). Последним оплотом коммунаров стало кладбище Пер-Лашез, у стены которого версальцами были проведены показательные расстрелы. Общее число казненных защитников Коммуны, по уточненным данным, составляло около 1500 человек[49]. Потери армии Мак-Магона составили до 1000 человек убитыми и 6500 ранеными.

После подавления Коммуны Мак-Магон превратился во влиятельную политическую фигуру, став живым воплощением «партии порядка». С ним считались, перед ним заискивали, искали его расположения, хотя 63-летний маршал и не занял высокого поста в формировавшейся новой политической системе. Главную роль в ней играл старый либерал-орлеанист Адольф Тьер, занимавший ключевые министерские посты еще при Июльской монархии.

Но постепенно и у монархистов, и у республиканцев нарастало недовольство Тьером, который пытался лавировать между разными партиями и в конце концов потерял многих своих сторонников. Монархическое большинство Национального собрания стало добиваться смещения Тьера с поста главы государства, что ему и удалось осуществить 24 мая 1873 года.

Новым президентом республики был избран маршал Мак-Магон, который представлялся компромиссной фигурой для всех трех монархических течений, существовавших тогда во Франции. Республиканцы, обоснованно подозревавшие Мак-Магона в неприятии демократии, оказались тогда бессильны помешать его избранию.

Интересна характеристика Мак-Магона, данная ему Ф. М. Достоевским:

«Маршал Мак-Магон, «старый маршал», «честный маршал», «храбрый маршал», «честный старый солдат» и т. д. и т. д., — писал Достоевский 17 сентября 1873 года, — до самого 24 мая сего года был, конечно, всем известным в Европе лицом, но только с одной, весьма ограниченной стороны. Он служил, он дрался, он отличился, и когда надо было, об нем всегда объявляли в газетах, но ровно столько же, сколько и о других отличившихся маршалах. Даже и менее, чем о других... И вот вдруг столь много и столь обыкновенно известный маршал Мак-Магон с 24 мая, то есть с выбором его в президенты Французской республики на место Тьера, становится необыкновенно (курсив Достоевского. — П. Ч.) известным, громадно, колоссально известным. Известность эта продолжается уже почти четыре месяца. И вот во все это время, с самого первого до самого последнего сегодняшнего дня, все газеты всего мира, а французские по преимуществу, взапуски принялись называть маршала всеми теми прозвищами, которые мы выписали несколько строк выше: «старый маршал», «честный маршал», «храбрый маршал», «честный старый солдат» и проч. Всего более упирали на два слова: «честный и храбрый», и всего чаще повторяли их. Ничего бы, кажется, не могло быть лестнее для старого, храброго солдата; а между тем в том-то и дело, что наверно вышло наоборот. Тут всегда являлось как бы какое-то коварство, — самое, впрочем, невольное, почти нечаянное и неизбежное, — а между тем точно все сговорились. Именно: все эти прекрасные эпитеты — «честный, храбрый и т. д. — появлялись как бы для того только, чтоб избежать слова «умный»... Ни разу не было сказано «наш умный маршал, наш дальновидный маршал». И всегда это говорилось, как нарочно, с самою искреннею, то есть с самою обидною, наивностью, а стало быть, и — ясностию. Именно, когда хвалили других за политический ум, за дальновидность или разбирали путаницу предстоящих труднейших событий, всегда тут-то как раз: «честный маршал», «храбрый, честный солдат», «на него будет можно понадеяться». Работать-то, конечно, будет не он, а мы (да и не его ума это дело), но храбрый солдат нам не изменит, честный солдат нас сбережет, мы у него как у Христа за пазухой, ну а когда придет время, мы у него сбереженное-то и отберем, а ему откланяемся, и он будет этому очень рад, потому что это «храбрый маршал», «честный маршал», «честный, храбрый старый солдат»!

Одним словом, — резюмировал свою мысль Достоевский, — мы твердо уверены, что, как бы ни был маршал Мак-Магон храбр и честен, тем не менее ничего нет противнее для него в настоящее мгновение, как эти эпитеты «храбрый да честный». Тут немного надо знания психологии и вообще человека и особенно храброго и честного солдата, чтоб согласиться с этим.

Мы опять и откровенно повторяем, что считаем этот проявившийся с 24 мая факт (избрание Мак-Магона. — П. Ч.) чрезмерно важным, но не замеченным доселе политическим обстоятельством и что, уже конечно, он повлияет даже на важнейшие дела Европы, может быть, в самом ближайшем будущем. Ибо что, например, было бы теперь всего приятнее честному и храброму маршалу? Уж без сомнения, всего приятнее было бы вдруг и неожиданно доказать всей Европе и особенно Франции, что он не только старый и честный, но вместе с тем и довольно-таки умный маршал».

Впоследствии сомнения Достоевского перерастут в осуждение Мак-Магона и проводимой им политики. Он поймет ограниченность политического мировоззрения маршала-президента, его слабость как политического деятеля.

И в самом деле, на высшем государственном посту маршал-президент не обнаружит необходимых для этого качеств, хотя будет очень стараться быть объективным и даже справедливым. Иногда ему это будет удаваться, но чаще — нет. Старый вояка, так и не сможет выйти за узкие рамки мышления профессионального военного. Мак-Магону не будет хватать ни политиче- h ской, ни общей культуры, и это стало благодатной почвой для анекдотов о нем. Вот один из них:

«— Приходите ко мне вечером в Елисейский дворец на ужин, — любезно пригласил Мак-Магон встреченного им давнего знакомого.

— К сожалению, не могу, — ответил тот. — Этим вечером я должен видеть Эрнани[50].

— Ничего страшного, приводите его с собой, у нас всегда найдется лишний столовый прибор, — добродушно повторил свое приглашение маршал-президент».

Парижские острословы сочинили немало подобного рода анекдотов о Мак-Магоне, культурный уровень которого оставлял желать лучшего, несмотря на все старания его более просвещенной и развитой супруги.

Так или иначе, но 24 мая 1873 года в жизни маршала Мак-Магона начинается самый важный период, продолжавшийся пять лет, восемь месяцев и шесть дней.

Поддержав избрание Мак-Магона на пост главы государства, депутаты-орлеанисты постарались уравновесить его влияние продвижением своего кандидата на пост председателя совета министров. Им стал приверженец Орлеанской династии герцог Альбер де Бройль, сформировавший правительство, составленное исключительно из правых политиков разного толка, объединившихся в намерении подготовить очередную реставрацию монархии во Франции. Его назовут правительством «морального порядка».

Повод к такому названию дал маршал Мак-Магон, который в одном из своих первых публичных выступлений сказал: «С Божьей помощью, опираясь на армию, которая всегда будет гарантом законности, при поддержке всех благонамеренных французов, мы продолжим дело освобождения нашей национальной территории и восстановление морального порядка (курсив мой. — П. Ч.) в нашей стране. Мы сохраним внутренний мир и отстоим принципы, на которых основано наше общество».

«Моральный порядок» в понимании президента Мак-Магона и правительства герцога де Бройля подразумевал прежде всего уничтожение «революционной партии» и восстановление во французском обществе «традиционных ценностей», главная из которых — католическая церковь. Не случайным в этой связи стало принятие 23 июля 1873 года правительственного решения о возведении на вершине Монмартрского холма величественной базилики «Священное Сердце» (Sacré-Cœur), задуманной как символ торжества католицизма, «законности и порядка» над «бесчинствами» Коммуны 1871 года[51].

Утверждение «морального порядка» наряду с усилением клерикальных тенденций, особенно в сфере народного образования, выражалось в жесткой борьбе с республиканским радикализмом, представляемым как главная угроза общественной безопасности. Правительство ужесточило контроль над республиканской прессой. Воздвигались надуманные административные препятствия для деятельности традиционно популярных во Франции политических клубов, для проведения собраний и митингов. Без всяких объяснений увольняли префектов и чиновников, придерживавшихся республиканских убеждений. Дело дошло до того, что повсеместно стали изыматься символические бюсты Республики из зданий мэрий и муниципалитетов. И все это происходило не где-нибудь в монархическом государстве, а в провозглашенной в 1870 году Французской республике.

По сути, с благословения маршала-президента шла подготовка к ликвидации республиканского строя и реставрации монархии. На протяжении двух месяцев (август — сентябрь 1873 года) в Фрохсдорфе (Австрия) группа депутатов-орлеанистов Национального собрания вела переговоры с вождем легитимистов, претендентом на французский престол 53-летним графом де Шамбором — внуком Карла X. В итоге орлеанисты и легитимисты достигли компромисса, и Национальное собрание пригласило графа Шамбора занять восстанавливаемый французский престол под именем Генриха V. После смерти бездетного короля трон должен был унаследовать вождь орлеанистов граф Парижский — Филипп VIL Со своей стороны, граф Шамбор согласился на принятие конституции (в духе Хартий 1814 и 1830 годов).

Оставался только один, представлявшийся второстепенным, вопрос — о государственном флаге Франции. Но именно он, к всеобщему удивлению, оказался неразрешимым. Граф Шамбор решительно отверг трехцветное знамя. Между тем на протяжении восьмидесяти лет оно было государственным символом всех политических режимов, за исключением режима Реставрации — Первой республики, Первой империи Наполеона I. Июльской монархии Луи-Филиппа, Второй республики и Второй империи Наполеона III. Шамбор категорически настаивал на возвращении к белому знамени Бурбонов, символу Старого порядка.

Непостижимое упрямство претендента завело переговоры во Фрохсдорфе в тупик. Мак-Магон, уже готовый уступить верховную власть Генриху V Бурбону, был озадачен. Будучи приверженцем династии Бурбонов, Мак-Магон в то же время давно смирился с триколором, под которым прошли сорок с лишним к лет его военной службы, — под ним он многократно водил в атаку солдат, командовал полками, дивизиями, корпусами и армиями. Он видел в трехцветном флаге символ доблести и славы французского оружия, а не символ революции. В результате упрямство графа Шамбора натолкнулось на твердость маршала-президента, отказавшегося пожертвовать государственным флагом своей страны. А республиканцы, почти смирившиеся с поражением, получили неожиданный подарок, о котором не могли и мечтать. Вопрос о реставрации монархии во Франции был отложен, хотя и не снят с повестки дня.

Со своей стороны, монархисты, потерпев неудачу, поспешили реализовать запасной вариант удержания за собой властных позиций. Пока республиканцы предвкушали скорую победу, консервативное большинство Национального собрания 19 ноября 1873 года инициировало принятие закона о продлении полномочий главы государства на семь лет.

Одновременно были продлены полномочия Национального собрания, избранного еще в 1870 году. Дополнительный срок оно должно было употребить для подготовки и принятия новой конституции.

Тем временем незадачливый граф Шамбор, по-видимому, осознал, что совершил роковую ошибку, и попытался ее исправить. 19 ноября он тайно посетил Версаль, где встретился со своими сторонниками. Негласно санкционировавший этот приезд президент Мак-Магон тем не менее отказался с ним встречаться. «Будучи убежденным роялистом, — писала в своей книге Элизабет де Мирибель, правнучка Мак-Магона, — он все же не встретился с графом де Шамбором, считая, что не может приносить свой долг президента республики в жертву желаниям этого принца».

К началу 1875 года окончательно рассорившиеся парламентарии подготовили несколько конституционных законопроектов. Создать единый документ им так и не удалось. В конечном итоге Национальное собрание поочередно приняло три конституционных закона — «Организация Сената» (24 февраля); «Организация общественных властей» (25 февраля) и «Взаимоотношения общественных властей» (16 июля); они были дополнены законами о правилах избрания сенаторов и о Государственном совете. В совокупности эти законы составили так называемую Конституцию 1875 года, или Конституцию Третьей республики.

Законодательная власть отныне была распределена между двумя палатами — Сенатом и Палатой депутатов. Верхняя палата (Сенат) избиралась на девять лет и обновлялась на треть каждые три года. Нижняя — на четыре года. Всеобщее избирательное право не распространялось на женщин и военнослужащих. Исполнительная власть сосредотачивалась в руках президента, избиравшегося парламентариями сроком на семь лет. Глава государства наделялся правами законодательной инициативы, объявления войны, заключения мира и назначения на высшие должности в гражданской администрации и в армии. Другой орган исполнительной власти — правительство — формировалось по результатам выборов в Палату депутатов.

Состоявшиеся после принятия конституции выборы (1876) принесли победу республиканцам, получившим 360 мест (из 650) в нижней палате[52]. Президент Мак-Магон вынужден был в декабре 1876 года поручить формирование правительства Жюлю Симону, представлявшему правое крыло республиканской партии. Но уже в мае 1877 года, воспользовавшись > решением Палаты депутатов осудить развернутую клерикалам и и монархистами во Франции ожесточенную кампанию за восстановление светской власти Пия IX[53], Мак-Магон вынудил правительство Ж. Симона уйти в отставку. Формирование нового кабинета президент поручил герцогу А. де Бройлю. Одновременно глава государства распустил нижнюю палату и объявил досрочные выборы, дав шанс правым взять реванш. Эти действия президента были оценены республиканцами как попытка государственного переворота.

«Маршал Мак-Магон, заручившись преданностию армии, — писал Ф. М. Достоевский в июне 1877 года в «Дневнике писателя», — может разогнать новое грядущее собрание представителей Франции, если оно пойдет против него (здесь и далее курсив Достоевского. — П. Ч.), просто штыками, а затем прямо объявить всей стране, что так захотела армия. Как римский император упадка империи, он может затем объявить, что отныне «будет сообразовываться лишь с мнением легионов». Тогда настанет всеобщее осадное положение и военный деспотизм, — и вот вы увидите, увидите, что это ужасно многим во Франции понравится!»

Вопреки расчетам Мак-Магона, на состоявшихся в октябре 1877 года парламентских выборах республиканцы вновь одержали победу, хотя и потеряли 40 депутатских мест (323 против 208 у правых). Мак-Магон попытался проигнорировать результаты выборов и навязать стране «беспартийное» правительство генерала Гаэтанаде Рошбуэ. В ответ левое большинство Палаты депутатов отказалось обсуждать бюджет и вообще признавать правительство Рошбуэ, что вынудило главу государства признать свое поражение в противоборстве с парламентом.

В декабре 1877 года Мак-Магон поручил формирование министерства умеренному республиканцу Жюлю Дюфору, давнему соратнику умершего в сентябре того же года А. Тьера. С этого момента Третья республика фактически утратила прежний президентский характер и стала парламентской республикой, которая управлялась правительством, формируемым большинством Палаты депутатов.

После потери большинства в нижней палате у Мак-Магона оставалась последняя надежда на предстоявшее в январе 1879 года обновление на треть Сената. Президент рассчитывал на уверенную победу правых сил, традиционно преобладавших в верхней палате, и делал все от него зависящее для обеспечения этой победы. Мак-Магон совершал частые поездки по регионам и призывал «благонамеренных граждан» содействовать упрочению «порядка и законности» — по сути, недвусмысленно агитировал в пользу консерваторов.

С тех пор как в 1873 году он стал главой государства, Мак-Магон старался выглядеть президентом «всех французов», национальным лидером, стоящим над классами и партиями и радеющим исключительно об интересах государства и общества. Но после поражения правых на выборах в Палату депутатов маршалу-президенту изменила выдержка. Повторное поражение на выборах в Сенат означало бы конец надеждам на реставрацию монархии во Франции — то есть на то, к чему стремились Мак-Магон и выдвинувшие его политические силы. Именно поэтому глава государства позволил себе открыто вмешаться в предвыборную борьбу.

Но его усилия оказались тщетными. Результаты выборов, состоявшихся 5 января 1879 года, опрокинули расчеты маршала-президента. Республиканцы одержали уверенную победу, обеспечив себе 66 дополнительных мест в Сенате. Отныне они располагали в Сенате большинством, и, таким образом, Сенат вслед за Палатой депутатов перешел под их контроль.

Правительство Ж. Дюфора, опираясь на большинство в обеих палатах, получило возможность приступить к задуманным реформам по демократизации политической системы Третьей республики. Начать было решено с чистки высшего эшелона гражданской и военной администрации — префектов и супрефектов, прокуроров, генералов, послов.

Мак-Магон категорически отказался утвердить представленный ему список увольнений и назначений. Особое негодование маршала-президента вызвало предложение правительства отправить в отставку командиров пяти армейских корпусов, его товарищей по оружию. Он заявил, что скорее уйдет со своего поста, нежели покроет себя таким позором.

«Момент истины» наступил на заседании правительства 30 января 1879 года. Когда министры собрались в зале заседаний, глава государства обратился к ним с вопросом, продолжает ли правительство настаивать на отставке пяти заслуженных генералов? И получил утвердительный ответ. Тогда Мак-Магон зачитал текст заранее подготовленного заявления, предназначенного для оглашения в парламенте. В нем говорилось, что в создавшихся условиях он не считает для себя возможным исполнять далее обязанности главы государства.

В тот же день Палата депутатов приняла отставку Мак-Магона и немедленно избрала нового президента республики. Им стал один из лидеров республиканской партии Жюль Греви. Отныне и исполнительная, и законодательная ветви власти оказались в руках республиканцев. Третья республика укрепилась в своих основаниях.

Добровольно отказавшись от власти, последние четырнадцать лет жизни маршал Мак-Магон провел в своем замке Форе (департамент Луаре) в обществе жены, детей и внуков. Время от времени супруги наезжали в столицу, где у них в 7-м округе был свой дом на улице Бельшасс. Мак-Магон отказывался от всех предлагавшихся ему почетных должностей. Он согласился лишь возглавить Общество попечения об увечных воинах. Позже эта общественная организация превратилась во Французский Красный Крест.

Второй президент Французской республики умер 17 октября 1893 года в возрасте 85 лет. Правительство устроило ему национальные похороны. 22 октября останки маршала де Мак-Магона, герцога де Мажента были погребены в маршальской усыпальнице Дома Инвалидов.

Принято считать, что будущий президент Французской республики появился на свет 15 августа 1807 года в Мон-су-Водрей (департамент Юра, регион Бургонь-Франш-Конте) на западе Франции. Откуда взялась эта дата, неизвестно. Сам Греви при поступлении на адвокатскую стажировку в Королевский суд Парижа указал, что родился 17 июня 1807 года. Правда, представить соответствующую выписку из регистрационной книги записей гражданского состояния начинающий адвокат тогда не смог, так как сама книга бесследно пропала еще в 1812 году.

Жюль Греви родился в семье с прочными республиканскими традициями, где сторонились как католицизма, так и протестантизма. Семейство Греви принадлежало к так называемым деистам, признававшим бессмертие души и существование Бога как создателя всего сущего, но отвергавшим Библию и другие священные тексты, составлявшие духовную основу всех направлений официального христианства. В этом отношении семейству республиканцев Греви, по-видимому, ближе были религиозные воззрения времен якобинского Конвента с культом Верховного Существа.

Жюль был старшим из трех сыновей, сделавших со временем успешную карьеру. Его брат Поль Греви (родился в 1820 году) окончил Политехническую школу и стал профессиональным военным, достигнув звания дивизионного генерала. Выйдя в отставку, он занялся политической деятельностью и был избран в Сенат от родного департамента Юра. Младший из трех братьев — Альбер (родился в 1823 году) — выбрал адвокатское поприще и активно участвовал в политической жизни.

Поначалу родители определили Жюля в коллеж де л'Арк, располагавшийся в административном центре коммуны Монсу-Бодрей. Основанный в 1582 году при Академии Безансона, коллеж имел репутацию учебного заведения высокого уровня с достаточно демократичными порядками. Все изменилось в 1823 году, когда коллеж был передан в управление иезуитам, превратившим его в подобие семинарии.

После этого родители Жюля, считавшегося одним из лучших учеников, перевели его в коллеж Полиньи, находившийся в соседней коммуне. Там он завершил свое среднее образование и отправился в Париж, чтобы учиться на юриста.

По окончании учебы в университете Жюль Греви получил лицензию на адвокатскую практику, которую начал в столичном Королевском суде. Первое время ему приходилось заниматься преимущественно уголовными делами, но его неотвратимо тянуло к делам политического характера. К концу 1830-х годов заметно оживилась активность республиканцев — противников Июльской монархии. Все симпатии республиканца Греви были на их стороне, хотя сам он и не был сторонником насильственных методов политической борьбы, практиковавшихся радикальным крылом республиканской оппозиции. Тем не менее Греви считал своим долгом защищать республиканцев, подвергавшихся судебным и административным преследованиям.

Громкая известность пришла к нему в 1839 году, когда он выступил защитником на процессе сподвижников Огюста Бланки и Армана Барбеса, организовавших антиправительственное восстание в Париже. С тех пор Греви, оставаясь практикующим адвокатом, превратился в заметную фигуру республиканской оппозиции.

Политическая карьера Жюля Греви стартовала в ходе Февральской революции 1848 года, когда Временное правительство направило его в качестве комиссара Республики в родной департамент Юра. По его собственному признанию, им руководило стремление доказать землякам, что республика совместима с порядком и законностью, а не ведет к анархии и произволу, чем запугивали французов монархисты. Успешность его миссии была подтверждена убедительной победой Греви на выборах в Учредительное собрание. Избиратели департамента Юра отдали ему предпочтение перед всеми другими кандидатами.

Когда в Собрании развернулась острая дискуссия по проекту республиканской конституции, Жюль Греви энергично выступил против статьи, определявшей избрание главы государства (президента республики) всеобщим голосованием. Убежденный сторонник деперсонализации власти, он выступал за парламентскую республику, где основные рычаги власти должны быть сосредоточены в руках Национального собрания. По его мнению, избирать главу государства должны были именно депутаты парламента, а не масса разобщенных и неискушенных в политике избирателей, которых легко дезориентировать и обмануть. В избрании президента всеобщим голосованием Греви видел потенциальную угрозу цезаризма, установления режима личной власти главы государства. Однако его поправка к соответствующей статье будущей конституции не набрала требуемого большинства.

К тому времени, когда 41-летний Жюль Греви приобщился к большой политике, он все еще не был женат. По тогдашним представлениям, это плохо влияло на его репутацию. Греви решил исправить положение. 29 августа 1848 года он вступил в брак со своей давней возлюбленной, 37-летней Корали Фресс, дочерью торговца кожами из Нарбонны в Аквитании. Через год у немолодых супругов родилась дочь Алис, которой будет суждена долгая жизнь — 89 лет.

В 1849 году Греви вновь был избран в Законодательное собрание от департамента Юра. Депутаты, в свою очередь, доверили Греви пост вице-председателя Собрания. Пользуясь своими полномочиями, он, как мог, противодействовал попыткам принца-президента Луи-Наполеона Бонапарта нарушить конституцию.

В ходе бонапартистского переворота 2 декабря 1851 года Греви был арестован и помещен под арест. Когда внутренняя обстановка во Франции стабилизировалась, Луи-Наполеон распорядился его освободить. Перед Греви встал выбор: поступиться принципами и попытаться найти свое место в государственной системе Второй империи или уйти из политики, где не оставалось возможностей для легальной оппозиционной деятельности.

Греви выбрал второе и возвратился в адвокатуру. Политическая и профессиональная известность способствовала его избранию в состав столичной коллегии адвокатов, а затем и старшиной этой коллегии. Адвокатской деятельностью Греви занимался более пятнадцати лет — до той самой поры, когда Наполеон III неожиданно для многих взял курс на либерализацию Второй империи.

Греви усмотрел в этом шанс вернуться к активной политической деятельности. За прошедшие шестнадцать лет он нисколько не изменил своим убеждениям и остался твердым сторонником республиканского строя. В 1869 году он в третий раз заручился поддержкой земляков — избирателей департамента Юра и вернулся в парламент, где возглавил группу непримиримых демократов-республиканцев («gauche fermée»), отвергавших саму возможность сотрудничества с бонапартистским режимом.

Наиболее острой критике Греви с трибуны Законодательного корпуса подвергал авантюристичную внешнюю политику Наполеона III, неумолимо толкавшую Францию к войне с Пруссией. В обстановке милитаристского угара, охватившего летом 1870 года французское общество и подавляющее большинство депутатов, Греви вместе с Адольфом Тьером призывал одуматься и воздержаться от объявления войны, к которой Франция не была готова. Но их предостережения не были услышаны. Начавшаяся 19 июля 1870 года война уже через полтора месяца привела Францию к национальной катастрофе.

После падения Второй империи в сентябре 1870 года Греви на какое-то время вновь отошел от активной политической деятельности. Он держался в стороне от правительства Национальной обороны, настаивавшего на продолжении уже проигранной войны, с чем Греви, как и Тьер, был категорически не согласен.

Его возвращение в политику началось с объявления выборов в новый законодательный орган, намеченных на начало февраля 1871 года. Греви, помимо Юра, выдвинул свою кандидатуру еще в двух департаментах. Свою предвыборную программу он резюмировал в двух тезисах: «Республика — прежде всего; мир с надеждой на реванш всеми доступными средствами». Программа Греви показалась избирателям самой понятной, убедительной и привлекательной. Он был избран в парламент сразу в трех департаментах, что сделало его, в сочетании с безупречным прошлым, одним из наиболее авторитетных депутатов нового Национального собрания. 16 февраля 1871 года абсолютным большинством голосов (519 из 538) он был избран председателем законодательного органа, которому предстояло заложить основы Третьей республики.

На посту председателя Национального собрания Греви проявил себя мастером компромисса между враждовавшими монархическими и республиканскими фракциями. Более двух лет ему удавалось поддерживать необходимое равновесие. Однако постоянно нараставшее давление преобладавших в парламенте монархистов (орлеанистов и легитимистов), готовивших свержение республиканского строя, неизбежно привело к открытому конфликту с Греви. 2 апреля 1873 года монархисты вынудили его сложить с себя полномочия председателя Палаты. Полтора месяца спустя, 23 мая 1873 года, правое большинство Национального собрания вынудило уйти в отставку и президента Французской республики Адольфа Тьера.

Греви откликнулся на уход Тьера и активизацию сторонников монархической реставрации брошюрой «Необходимое правительство» («Le Gouvernement necessaire»), в которой обосновал важность республиканского устройства Франции. После отставки Тьера он выставил свою кандидатуру для избрания на вакантный пост главы государства. Но правые забаллотировали его кандидатуру и провели в президенты маршала Патриса де Мак-Магона.

Состоявшиеся в марте 1876 года парламентские выборы завершились уверенной победой республиканцев. Жюль Греви был переизбран в новую Палату депутатов и 13 марта вновь занял в ней председательское кресло. Кандидатуру Греви поддержали 462 депутата из 468. «Этого человека, характер, безупречное прошлое и незапятнанная совесть которого вызывают заслуженное уважение, мы можем представить всем как пример умеренности и мудрости, верности и чести», — сказал о Жюле Греви Леон Гамбетта.

Греви сыграл важную роль в событиях 1877 года, когда президент Мак-Магон в нарушение конституции 1875 года попытался управлять без учета мнения парламентского большинства. Это встретило жесткий отпор со стороны председателя Палаты депутатов. Провалом завершилась и попытка Мак-Магона «переформатировать» нижнюю палату путем ее роспуска и проведения в октябре 1877 года внеочередных выборов. В конечном счете Мак-Магон вынужден был отступить и вернуться в «конституционное поле», поручив формирование правительства Жюлю Дюфору, представителю победивших на выборах республиканцев.

В результате политического кризиса 1877 года заметно пошатнулось положение самого президента Мак-Магона. В глазах значительной части общества он был дискредитирован своими антиконституционными действиями. Все более очевидно вырисовывалась перспектива его досрочной отставки, что и случилось 30 января 1879 года.

Для подавляющего большинства нижней палаты не было вопроса, кто может занять освободившееся место главы государства. 563 голосами (из 713) новым президентом республики был избран Жюль Греви. Его преемником на посту председателя Палаты депутатов стал Леон Гамбетта.

6 февраля 1879 года, выступая на совместном заседании Палаты депутатов и Сената, Жюль Греви предельно четко сформулировал свое видение роли президентской власти в Третьей республике. «Совершенно искренне подчиняясь великому закону парламентской системы, — заявил Греви, — я никогда не позволю себе вступить в борьбу с национальной волей, выражаемой ее институциональными органами». Ни Адольф Тьер, ни Патрис де Мак-Магон не выражали столь ясно свое безусловное подчинение принципам парламентской республики. Ни Тьер, ни Мак-Магон не помышляли отказываться от конституционного права роспуска неугодного (или неудобного) им парламента. Греви же недвусмысленно дал понять, что он никогда не воспользуется этим правом, ибо уважает выбор избирателей.

Он стал первым президентом Французской республики, безоговорочно признавшим приоритет Палаты депутатов как в формировании правительства, так и в определении внутренней и внешней политики Франции. Свою миссию главы государства он видел в том, чтобы быть гарантом конституции 1875 года и представлять Французскую республику в международном сообществе, а в случае возникновения внутренних политических кризисов — способствовать их преодолению.

Это не означало, что президент Греви отстранился от участия в текущей политической жизни. Разумеется, у него не было подобных мыслей. Но, памятуя о печальном опыте своего предшественника Мак-Магона, позволявшего себе грубо вмешиваться в политический процесс, Греви действовал осторожно, можно сказать, деликатно, но вместе с тем и целенаправленно. Свою миссию он видел и в том, чтобы содействовать утверждению в государстве и обществе пока еще недостаточно прочных республиканских принципов и традиций.

Греви инициировал более четкое перераспределение властных полномочий в пользу парламента и правительства. В рамках частичного пересмотра конституции в июне 1879 года по его инициативе были учреждены новые республиканские символы. День взятия Бастилии 14 июля был объявлен во Франции национальным праздником, а знаменитая «Марсельеза» — государственным гимном. 14 июля 1880 года Греви возглавил праздничную церемонию на ипподроме Лоншан, где под звуки «Марсельезы» передал новые, республиканские знамена частям столичного гарнизона. Тогда же во всех государственных органах власти появились мраморные бюсты Марианны — еще одного символа Французской республики.

Принятые конституционные поправки санкционировали возвращение Национального собрания и Сената из Версаля, куда они вынуждены были перебраться еще в период франко-прусской войны, в Париж.

Тогда же Елисейский дворец стал постоянной официальной, а не временной, как при Тьере и Мак-Магоне, резиденцией главы государства. При активном содействии мадам Греви была осуществлена частичная перестройка Елисейского дворца. На его фасаде появились часы, сохранившиеся до наших дней. Стараниями супруги президента во дворце был устроен Зимний сад. Для удобства работы главы государства к его резиденции была проведена телефонная линия — одна из первых в Париже.

Здесь же, в Елисейском дворце, в 1881 году состоялась свадьба Алис, единственной дочери супругов Греви, и Даниэля Вильсона, члена Палаты депутатов, которому будет суждено погубить карьеру третьего президента Французской республики. Но все это случится только шесть лет спустя...

Важным направлением усилий главы государства стала антиклерикальная политика в сфере образования; цель была в том, чтобы максимально ослабить влияние церкви на формирование мировоззрения молодого поколения. Здесь Греви действовал в тесном взаимодействии с правительством. В 1879–1880 годах были приняты важные решения по утверждению светского характера народного образования, созданы коллежи и лицеи для девочек. Закон от 29 марта 1880 года предписал всем монашеским конгрегациям пройти официальную регистрацию в органах власти и запретил им заниматься преподавательской деятельностью в университетах и школах. После принятия этого закона иезуиты, не согласившиеся с новыми правилами, вынуждены были второй раз в своей истории покинуть территорию Франции[54].

Декретом от 11 июля 1880 года президент Греви амнистировал остававшихся в заключении или в изгнании участников Парижской коммуны. Годом ранее из тюрьмы был освобожден радикальный социалист Огюст Бланки, позже избранный в Палату депутатов. Неутомимый бунтарь немедленно занялся созданием новой антиправительственной организации — «Центрального революционного комитета». 29 июля 1881 года Греви утвердил закон о свободе печати. Тогда же были разрешены публичные собрания и митинги без получения предварительного разрешения властей. Одновременно вышел запрет использовать стены домов для расклеивания афиш и листовок. Об этом запрете до сих пор напоминают таблички на многих зданиях в центре французской столицы.

В марте 1884 года во Франции были легализованы профсоюзы. Тогда же лицам, принадлежавшим к ранее правившим во Франции династиям (Бурбоны, Орлеаны и Бонапарты) было запрещено участвовать в выборах и избираться в депутаты всех уровней. Три года спустя, в июне 1886 года, президент Греви утвердил принятый Палатой депутатов закон об изгнании всех представителей династических семейств за пределы Франции.

14 августа 1884 года своим декретом Греви провозгласил незыблемость республиканского режима во Франции. Этот постулат сохраняет свою силу до сего дня, как и другой декрет Греви — о регулярной ротации прежде несменяемых сенаторов.

Однажды Греви как бы в шутку признался: «Я не позволю никому контролировать лишь две области — военную и внешнюю политику. Во всем остальном я очень покладист». В этой шутке была, как иногда говорят, лишь доля шутки. В Третьей республике, как всем было известно, внешняя и военная политика определялась парламентским большинством и формируемым им правительством. Но одновременно конституция 1875 года оставляла за президентом высшую ответственность — гаранта государственного суверенитета и национальной безопасности. Президентский мандат позволял Греви серьезно влиять на принимаемые правительством решения в области внешней политики и обороны.

В отличие от многих своих коллег-республиканцев, не говоря уже о монархистах и военной верхушке, буквально бредивших возвращением Эльзаса и Лотарингии и мечтавших о реванше над Германией, Жюля Греви можно считать пацифистом, причем его пацифизм имел вполне рациональную основу. В реалиях 1880-х годов он решительно не верил в возможность успешного реванша, так как обескровленная тяжелой контрибуцией Франция, по его убеждению, не располагала для этого достаточными ресурсами. К тому же, полагал он, что, коль скоро перспектива новой франко-германской войны не устраивает ведущие европейские державы, слабая Франция рискует остаться один на один с набравшей силу Германской империей. Поэтому Греви делал все от него зависящее, чтобы Франция проводила предельно осторожную внешнюю политику. Любой ценой он стремился не допустить нового, чреватого еще более серьезными последствиями, чем это было в 1870–1871 годах, столкновения с Германией.

Подобная «капитулянтская», по мнению патриотов-реваншистов, позиция главы государства неизбежно навлекала на него обвинения в «предательстве» национальных интересов Франции. Нападки на Греви предпринимались как справа, так и слева. С правого фланга его атаковали националисты из «Лиги патриотов» Поля Деруледа, а с левого — часть своих же «умеренных республиканцев», среди которых набирал влияние генерал Жорж Буланже. Среди критиков чрезмерно осторожного президента оказался и Леон Гамбетта, его давний сподвижник.

Греви всегда опасался харизматиков, склонных, как он считал, к авантюрным предприятиям. К таковым Греви относил и Гамбетта. Отдавая должное его личной храбрости, ораторскому таланту и выдающимся организаторским способностям, Греви вместе с тем считал Гамбетта недопустимо легкомысленным и чрезмерно амбициозным. Опасения главы государства не были лишены оснований. Когда в ноябре 1881 года Гамбетта получил давно желанный пост председателя Совета министров, он продержался на нем всего 73 дня. Дав волю своим амбициям, он попытается произвольно расширить полномочия главы правительства, но встретил решительный отпор со стороны Палаты депутатов. 26 января 1882 года он и его кабинет были отправлены в отставку. Менее чем через год, 31 декабря 1882 года, Гамбетта умер от рака.

Так или иначе, Греви на протяжении без малого девяти лет пребывания у власти удавалось удерживать Палату депутатов и сменявшие друг друга правительства[55] от неосторожных внешнеполитических шагов, что обеспечило Франции самый продолжительный после 1871 года период мирного развития, (сопровождавшийся значительным экономическим, научно-техническим и культурным подъемом.

Вынужденная пассивность Франции на европейском направлении компенсировалась резкой активизацией колониальной политики. Сам Греви не был столь горячим сторонником колониальной экспансии, как один из его ближайших сподвижников Жюль Ферри, которого позднейшие историки назовут «отцом французского империализма», но и не препятствовал ей.

Колониальная экспансия Франции развивалась по двум главным направлениям — на Дальнем Востоке и в Африке. На первом направлении Франция пыталась создать барьер между британской Индией и Китаем, что предполагало подчинение Индокитая. Еще при Наполеоне III, в 1863 году, французы установили контроль над Южным Вьетнамом (Кохинхиной), а в 1867 году — протекторат над Камбоджей. Третья республика продолжила эту политику. В 1883 году на протекторат Франции под угрозой французского вторжения вынужден был согласиться император Аннама (Центральный Вьетнам). Оставались Северный Вьетнам (Тонкин) и Лаос. В первом случае французам пришлось натолкнуться на упорное сопротивление Китая, который поспешил ввести свои войска на территорию Тонкина, что стало причиной франко-китайской войны.

Поначалу китайские войска сумели нанести французам ряд серьезных поражений, а одно из них (при Лангшоне 27–28 марта 1885 года) даже решило участь кабинета Ж. Ферри, прозванного за это поражение «тонкинцем». Но плохо вооруженная китайская армия не могла долго противостоять хорошо оснащенному французскому экспедиционному корпусу, получавшему подкрепления из метрополии. 9 июня 1885 года в Тяньцзине был заключен мирный договор, определивший четкую границу Тонкина с Китаем, и Тонкин окончательно перешел под французский протекторат. Спустя два года Аннам, Тонкин, Кохинхина и Камбоджа были объединены в Индокитайский союз, и там была учреждена французская колониальная администрация. В 1893 году в состав Французского Индокитая по франко-сиамскому соглашению вошел Лаос.

Вторым направлением французской колониальной экспансии стала Северная и Тропическая Африка. Потерпев неудачу в противоборстве с Англией за обладание Египтом, Франция нашла компенсацию в Тунисе. Воспользовавшись как поводом набегом одного из тунисских племен на приграничный район французского Алжира, французы осуществили военную операцию против Туниса, заставив бея Мухаммеда ас-Садока подписать 12 мая 1881 года договор, предусматривавший под предлогом обеспечения «порядка и безопасности» оккупацию территории Туниса французскими войсками. Кроме того, по условиям этого соглашения, бей отказывался от суверенного права на самостоятельную внешнюю политику. Спустя два года, 8 июня 1883 года, по новой франко-тунисской конвенции Тунис признал над собой протекторат Франции.

После подчинения Туниса Третья республика приступила к реализации грандиозного плана объединения в единый массив французских владений в Северной, Западной и Экваториальной Африке и их расширения до восточного побережья Африканского континента. Но столкновение интересов с Англией не позволило Франции в полной мере осуществить этот план. Тем не менее французская колониальная империя в 1880-е годы расширилась за счет включения в нее целого ряда новых африканских территорий — Габона, Среднего Конго, Берега Сомали (Джибути) и Берега Слоновой Кости. Заданная в те годы инерция получила развитие в последующем десятилетии, позволив к началу XX века объединить восемь владений в Западной Африке в одну колонию — Французскую Западную Африку. Слившись с двумя французскими владениями в Магрибе (Алжир и Тунис) западноафриканские колонии образовали сплошную территорию от Средиземного моря до Гвинейского залива.

В 1885 году истекал семилетний президентский мандат Жюля Греви. К тому времени ему исполнилось 78 лет. Несмотря на столь солидный возраст Греви после некоторых связанных с этим колебаний решил выдвигаться на второй срок, полагая, что успешно справляется со своими обязанностями.

На пост президента претендовали еще два крупных политических деятеля. Одним из них был 50-летний Анри Бриссон, тогдашний председатель Совета министров. Он представлял левоцентристский Республиканский союз (Union républicaine). Другим — 57-летний Шарль де Фрейсине, бывший глава прави-тельства, принадлежавший, как и Греви, к правоцентристской партии умеренных республиканцев.

Итоги выборов подтвердили высокую репутацию действующего главы государства: Греви заручился поддержкой подавляющего большинства Палаты депутатов — 79,34 процента от числа принявших участие в голосовании (457 голосов). Оба его конкурента безнадежно отстали: А. Бриссон получил 68 голосов (11,81 процента), Ш. де Фрейсине — 14 (2,43 процента).

Греви оставалось только надеяться, что на предстоявшие семь лет ему хватит сил и здоровья. Его личная жизнь шла размеренно, по заведенному раз и навсегда порядку, который старательно поддерживала мадам Греви. Супруга президента, отличавшаяся строгим нравом и бережливостью, унаследованными от родителей — буржуа среднего достатка, не любила официальных и тем более пышных приемов. Она не только не допускала превышения сумм, выделяемых государством на представительские расходы и поездки главы государства по стране (в общей сложности около 900 тысяч франков в год), но и экономила эти деньги для бюджета.

Свою резиденцию супруги Греви покидали лишь в случае крайней необходимости. Столь же редко они принимали здесь гостей, — как правило, иностранных, посещавших Францию с официальными визитами. Помимо президентской четы, в Елисейском дворце жили дочь главы государства Алис, ее муж Даниэль Вильсон и три их дочери. Вообще в годы президентства Греви Елисейский дворец заметно поскучнел, утратив былую репутацию центра оживленно-праздничной великосветской жизни.

Никто, и прежде всего сам Греви, не предполагал, что его второй президентский срок внезапно оборвется уже через два года из-за громкого политического скандала. Неприятности пришли оттуда, откуда их менее всего ожидали.

В конце сентября 1887 года в печати появились разоблачительные материалы о махинациях с орденами Почетного легиона — высшей государственной награды Франции, которой удостаивались военнослужащие, проявившие доблесть на поле сражения, и лица, отличившиеся на поприще государственной службы, в науке и литературе. Получить алую ленточку кавалера или розетку офицера Почетного легиона было заветной мечтой многих французов — кадровых военных и гражданских служащих. А тут выяснилось, что осуществить эту мечту можно помимо заслуг и в обход принятой процедуры. Достаточно заплатить в зависимости от степени ордена от 25 до 100 тысяч франков неким влиятельным лицам, близким к главе государства, и соответствующий патент будет подписан.

Префектура парижской полиции занялась расследованием, которое в результате привело в... Елисейский дворец, к зятю президента республики Даниэлю Вильсону, члену Палаты депутатов и личному советнику главы государства.

47-летний Вильсон был сыном британского инженера, осевшего во Франции и разбогатевшего на подрядах по созданию в Париже системы вечернего газового освещения. После ранней смерти родителей юному Даниэлю досталось трехмиллионное наследство, которое он приумножил и успешно использовал для построения своей политической карьеры. В 1869 году Вильсон был избран в Законодательный корпус, где примкнул к республиканской оппозиции режиму Второй империи. Сумев расположить к себе вождя республиканцев Леона Гамбетта, Вильсон при его поддержке в 1871 году переизбрался в Национальное собрание от департамента Эндр-э-Луар и впоследствии неоднократно подтверждал свой депутатский мандат. В декабре 1879 года при содействии влиятельных покровителей Вильсон получил пост заместителя государственного секретаря по финансам в правительстве Шарля де Фрейсине.

Зная, что у президента Греви есть незамужняя дочь, Вильсон сделал все, чтобы познакомиться с ней. Статный, высокого роста, представительный шатен произвел впечатление на 28-летнюю, склонную к меланхолии Алис Греви. Получив согласие родителей, она приняла предложение руки и сердца, не ведая, что за эффектной внешностью ее избранника скрывается законченный циник, жуир, азартный картежник и аферист. Свидетелями на процедуре бракосочетания молодоженов 22 октября 1881 года в Елисейском дворце были председатель Совета министров Жюль Ферри и министр финансов Пьер Маньен.

Обосновавшись в резиденции главы государства, Даниэль Вильсон устроил там собственный офис и начал свои темные дела. Он и два генерала — Луи Шарль Каффарель, заместитель начальника штаба армии, и граф Гастон д'Андло, сенатор от департамента Уаза, — предлагали состоятельным гражданам, мечтавшим об ордене Почетного легиона, заплатить необходимую сумму или вложиться в бизнес одного «очень влиятельного лица». Многие соглашались на сомнительную сделку, и никто, надо сказать, не был обманут в своих ожиданиях.

По статуту ордена Почетного легиона, учрежденного еще в 1802 году Наполеоном Бонапартом, его Великим магистром считался глава государства (сначала император, потом король, наконец президент Республики), который утверждал списки кандидатов и скреплял своей подписью каждый выдаваемый патент. Вильсону при содействии Каффареля и д'Андло на протяжении нескольких лет удавалось включать в наградные списки своих клиентов. Не догадываясь ни о чем, Греви подписывал документы, которые клал ему на стол зять.

Когда афера вскрылась, для 80-летнего Жюля Греви это стало тяжелейшим ударом. Оппозиция в Палате депутатов негодовала, требуя лишить зятя президента парламентской неприкосновенности, что и было сделано, и Вильсон попал под суд. Генерал Каффарель был изгнан из армии с лишением звания и наград. Кроме того, его обязали выплатить штраф в 3 тысячи франков. Генерала д'Андло спас от правосудия статус сенатора, но его репутация была безнадежно погублена.

Пресса требовала от главы государства объяснений и публичного осуждения Вильсона. Повсюду распространялись многочисленные карикатуры, изображающие президента Греви и его зятя. По Парижу распевали куплеты, где рефреном звучали слова: «Ах, какое несчастье иметь зятя!», «Ах, какое счастье иметь такого тестя!», «Обнимемся, зятек!» и т. д.

Правительство, которое в это время возглавлял Морис Рувье, пыталось защитить президента от нападок, но тут же само стало объектом жесткой критики и вынуждено было уйти в отставку.

А затем и Греви принял решение покинуть пост главы государства. 2 декабря 1887 года он уведомил Палату депутатов об этом, и депутаты незамедлительно приняли его отставку.

Покинув Елисейский дворец, Греви отправился к себе на родину, в Мон-су-Бодрей. Спустя четыре года, 9 сентября 1891 года, он умер от воспаления легких.

Несмотря на скандальные обстоятельства его ухода с поста главы государства, в политической истории Франции нового времени Жюль Греви остался как один из «отцов-основателей» Третьей республики, защитивший ее от посягательств монархистов.

Мари Франсуа Сади Карно — таково было полное имя избранного президента Франции — родился в Лиможе (историческая провинция Лимузен) 11 августа 1837 года. Он принадлежал к известной всей Франции семье с давними и прочными республиканскими традициями. Его дед Лазар Карно (1753–1823) — «великий Карно», как его называли, — был крупным ученым, математиком и механиком, генералом и политическим деятелем эпохи Французской революции, его заслуженно величали «организатором победы» республиканской Франции над иностранными интервентами. При Реставрации он был вынужден эмигрировать и окончил свои дни в изгнании (1823).

Старший брат Лазара Карно — Жозеф (1852–1835) был известным юристом, членом Кассационного суда. В 1832 году он стал членом Академии моральных и политических наук.

Сын «великого Карно» (отец будущего президента Франции) — Ипполит Карно (1801–1888) был участником Июльской (1830) и Февральской (1848) революций, членом Временного правительства Второй республики, министром народного просвещения. Им был подготовлен проект введения обязательного бесплатного начального образования и учреждения среднего женского образования. В 1848 году Ипполит Карно стал основателем Школы администрации, предшественницы ныне существующей École nationale d'Administration (Национальной школы администрации) — элитарной кузницы руководящих кадров Пятой республики. После бонапартистского переворота 1851 года он перешел в жесткую оппозицию режиму Второй империи, после падения которой в 1870 году стал одним из самых уважаемых депутатов Национального собрания, а с 1875 года — несменяемым сенатором.

Славу семейства Карно упрочил другой сын Лазара Карно — Николя Леонар Сади (1796–1832), физик и инженер, один из создателей современной термодинамики. Будучи страстным поклонником творчества средневекового персидского поэта Саади из Шираза, Николя Леонар добавил его имя к своему, слегка изменив его написание.

Ипполит Карно очень любил рано умершего брата и в память о нем назвал его редким именем своего старшего сына, будущего президента Французской республики. Кстати, младший сын Ипполита Карно — Адольф (1839–1920) тоже не посрамил фамилии. Он стал известным ученым в области химии и геологии, членом Академии наук, а также успешным предпринимателем и политиком. В 1901 году Адольф Карно создал и возглавил левоцентристскую партию «Республиканский и демократический альянс».

Мать Сади Карно — Жанна-Мария, урожденная Дюпон-Савинья (1816–1897), доводилась племянницей дивизионному генералу Пьеру-Антуану Дюпон де л'Этану, ветерану революционных и наполеоновских войн.

Примером своей жизни Сади Карно опроверг бытующее представление о том, что природа обычно «отдыхает» на детях известных родителей. С ранних лет он обнаружил не только незаурядные способности, но и примерное трудолюбие.

Среднее образование Сади получил в престижном парижском лицее Кондорсе. Этот лицей, основанный в 1803 году, был известен не только высоким уровнем преподавания, но и демократичностью порядков, и поэтому прогрессивно настроенные буржуа охотно отдавали туда своих сыновей.

Лицеист Карно рано обнаружил повышенный интерес к точным и естественным наукам, хотя хорошо успевал и по гуманитарным предметам. По завершении учебы в лицее он выбрал профессию военного инженера и поступил в столичную Политехническую школу. Хотя Школа с 1804 года находилась в подчинении Военного министерства, со времен Июльской революции она считалась одним из рассадников республиканских настроений, а студенты-«политехники» — «неблагонадежным элементом». Но, судя по всему, в студенческие годы инженерное дело интересовало Сади Карно больше, чем политика. Как и в лицее, он был одним из лучших на своем курсе. Что касается его политических убеждений, то они изначально были республиканскими, хотя Карно их особо не афишировал.

В 1857 году двадцатилетний выпускник Политехнической школы Сади Карно решает углубить свои инженерные познания и определяется в Школу мостов и шоссейных дорог (École des ponts et chaussées), основанную в 1747 году, еще при < Людовике XV.

В начале 1860-х годов Сади Карно начал самостоятельную жизнь. Он получил назначение на пост главного инженера путей сообщения в департаменте Верхняя Савойя, незадолго до того включенного в состав Франции[56]. В двадцать пять лет это был стройный, элегантный, всегда модно одетый молодой человек с правильными чертами лица — высокий лоб, достаточно крупный нос, густые брови и выразительные глаза. Позднее к этому добавятся аккуратно расчесанные усы и короткая бородка. Этот располагающий к себе окружающих облик Карно сохранит на протяжении всей своей жизни. Он и на шестом десятке будет выглядеть молодым энергичным мужчиной.

Начало его взрослой жизни ознаменовалось в июне 1863 года женитьбой на 22-летней мадемуазель Сесиль Дюпон-Вит, дочери парижского адвоката и экономиста, друга знаменитого Джона Стюарта Милля[57]. Впоследствии тесть познакомит своего зятя с Миллем. Сам же Шарль Брук Дюпон-Вит был известен умеренно социалистическими взглядами.

В браке у супругов Карно родятся четверо детей, сначала дочь, Клер, а затем три сына — Сади, Эрнест и Франсуа. Дочь последнего Анна (внучка Сади Карно) в 1925 году выйдет замуж за Рене Жискар д'Эстена, дядю будущего президента Франции Валери Жискар д'Эстена.

Вплоть до 1870 года Карно целиком был поглощен профессиональной деятельностью. Он разработал проект, позволивший поднять уровень воды в озере Аннеси[58] на 20 сантиметров. Этот проект, реализованный к 1874 году, обеспечил водой все промышленные предприятия региона. Талантливый инженер также оставил о себе память 40-метровым арочным мостом через реку Рона в районе Коллонж (департамент Эн) и Шеврие (департамент Верхняя Савойя). Строительство моста началось в 1865 году под руководством самого Карно, но начавшаяся франко-прусская война остановила работы. Когда в 1874 году строительство было завершено, мост назвали по месту его географического расположения — Коллонж. После трагической гибели Сади Карно (1894 год) мост получил имя своего проектировщика и первостроителя.

Падение Второй империи и установление во Франции республиканского режима пробудило у Сади Карно интерес к политике. Его отец, пользовавшийся авторитетом среди республиканцев, ввел старшего сына в круг своих друзей-единомышленников. Признанным лидером республиканской партии в то время был Леон Гамбетта, который сразу же обратил внимание на Сади Карно и рекомендовал его военному делегату в правительстве Национальной обороны Шарлю де Фрейсине в качестве помощника. Фрейсине, как и Сади Карно, был инженером, выпускником Политехнической школы, и они легко нашли общий язык.

13 января 1871 года Карно был назначен префектом департамента Нижняя Сена и одновременно Чрезвычайным комиссаром Республики в двух других департаментах — Эр и Кальвадос. Когда А. Тьеру и Ж. Греви удалось склонить республиканское правительство к заключению мира с Германией, Карно в знак протеста подал в отставку с занимаемых постов. Он, как и Гамбетта, был убежден в необходимости продолжать войну до последней возможности.

На состоявшихся в феврале 1871 года выборах в Национальное собрание Карно стал депутатом от департамента Кот-д'Ор (регион Бургонь-Франш-Конте). При ратификации Франкфуртского мирного договора с Германией в мае 1871 года он был в числе 107 депутатов, отказавшихся признать как уступку Эльзаса и Лотарингии, так и выплату победителю 5-миллиардной контрибуции.

На новых выборах, состоявшихся в 1876 году, он был переизбран в Палату депутатов. Когда президент Патрис де Мак-Магон в мае 1877 года попытался управлять страной в обход республиканского парламентского большинства, Сади Карно вместе с другими депутатами-республиканцами проголосовал против навязываемого главой государства кабинета А. де Бройля.

На внеочередных парламентских выборах в октябре 1877 года Карно подтвердил свой депутатский мандат. К тому времени он уже приобрел широкую известность как последовательный защитник республиканских ценностей.

В 1878 году начинается его министерская карьера — сначала в качестве заместителя государственного секретаря, а год спустя — министра общественных работ в правительстве Жюля Ферри. Первый министерский опыт был недолгим — чуть более года. Вернувшись в парламент, Карно в 1883 году был избран председателем бюджетной комиссии Палаты депутатов, а в 1883–1885 годах был вице-председателем Палаты.

В 1885 году его вновь пригласили в правительство Ш. де Фрейсине, его давнего покровителя, министром общественных работ, но вскоре предложили более престижный портфель министра финансов. На этом посту Карно проявил себя с самой лучшей стороны. Безукоризненно честный, он отказывался следовать примеру многих своих предшественников, приукрашивавших реальное состояние государственных финансов. Прямо и откровенно Карно говорил об остром бюджетном дефиците и предлагал непопулярные меры по его покрытию — режим строгой экономии и займы. Когда в 1887 году Палата депутатов отказалась принять составленный Карно годовой бюджет, он без малейших колебаний вышел в отставку, посчитав для себя невозможным идти на компромисс ради продолжения министерской карьеры.

Перед этим он отказался завизировать документ о крупной выплате близкому другу президента Греви. Зато это сделал преемник Карно в Министерстве финансов, что вызвало взрыв возмущения в Палате, и без того настроенной против Греви после аферы с орденами Почетного легиона.

Позже незапятнанная репутация Карно сыграла свою роль, когда дошло дело до избрания главы государства после добровольной отставки Греви. Депутаты никак не могли договориться о приемлемой кандидатуре нового президента. В результате ожесточенных дебатов еще до голосования отпали несколько кандидатур. В это время вспомнили о Карно, который поначалу не предполагал участвовать в выборах. В конечном итоге в список для голосования внесли двух кандидатов — Сади Карно и Жюля Ферри. Победа любого из них сохраняла высший государственный пост за умеренными республиканцами.

При первом голосовании в Палате из 849 голосов за Карно было подано 303, а за Ферри — 212. Часть депутатов (монархисты, националисты и левые республиканцы) проигнорировала голосование, так как их не устраивали оба кандидата. В качестве альтернативы Карно ими была выдвинута кандидатура генерала Гюстава Соссье, военного губернатора Парижа, возглавлявшего комиссию по расследованию аферы с орденами Почетного легиона. Но против него выступили непримиримо настроенные к монархистам и одновременно оппозиционные к умеренным республиканцам радикал-социалисты, которые в конце концов тоже решили поддержать Карно. При повторном голосовании он получил абсолютное большинство — 616 голосов.

С появлением в Елисейском дворце супругов Карно жизнь президентской резиденции заметно оживилась — во многом благодаря супруге главы государства. Элегантная Сесиль Карно отличалась интеллектом и высокими душевными качествами, завоевавшими ей искреннее уважение в обществе. Она служила надежной опорой мужу. Мадам Карно положила начало доброй традиции устраивать в Елисейском дворце на Рождество праздник для сирот и детей из бедных семей.

Начало президентства Карно пришлось на подъем националистического движения во Франции, объединившего верхушку армии, бонапартистов, орлеанистов, легитимистов и даже левых республиканцев-социалистов. Лидером этого движения стал дивизионный генерал Жорж Буланже, ветеран Итальянской и Индокитайской кампаний, участник франко-прусской войны. Командуя полком, он участвовал в подавлении Парижской коммуны и лично руководил массовыми расстрелами коммунаров. В 1886 году Буланже был назначен военным министром и умело использовал этот пост для укрепления своего положения. Он принял ряд мер по перевооружению армии современным стрелковым оружием и улучшению материального положения военнослужащих, что принесло ему популярность в армейских кругах.

Очень скоро Буланже стал высказываться по вопросам внешней политики, что выходило за пределы его министерской компетенции. Особое беспокойство в правительственных кругах вызывали откровенно реваншистские заявления военного министра, рисковавшие обострить и без того напряженные отношения Франции с Германией. Его стали называть «генерал Реванш».

Постепенно разрыв Буланже с умеренными республиканцами стал неизбежным. В мае 1887 года, по требованию президента Греви, его вывели из правительства и отправили командовать 13-м армейским корпусом в Клермон-Ферран. Вернувшись в армию, Буланже не только не успокоился, но резко активизировал нападки на правительство, о чем регулярно сообщали в Париж осведомители тайной полиции. Они же сообщали о контактах генерала с проживавшим в изгнании принцем Жеромом Наполеоном, вождем бонапартистов, а также с орлеанистами и даже с легитимистами, которые снабжали его деньгами в надежде на антиправительственный заговор.

Одновременно харизматичный генерал-популист формировал радикальное политическое движение, названное по его имени буланжизмом. Позднейшие историки усмотрят в буланжизме определенные черты французской разновидности национал-социализма. Буланжисты бросили открытый вызов Третьей республике и ее «капитулянтской» внешней политике.

Движение нарастало, становясь реальной угрозой для существующего политического режима. Когда в январе 1889 года генерал Буланже с триумфом был избран в Палату депутатов от столичного департамента Сена, поползли слухи о намерении буланжистов захватить Елисейский дворец и сместить Сади Карно с поста президента Республики. «Патриоты» ждали только приказа своего лидера, но тот, по непонятным причинам, колебался. Здесь, видимо, сказались тридцать лет военной службы, прошедшей в безусловном подчинении вышестоящему командованию...

Пока Буланже пребывал в нерешительности, президент Карно действовал на опережение. Во время очередного правительственного кризиса он поручил формирование нового кабинета министров Пьеру Тирару и убедил его доверить пост министра внутренних дел некоему Эрнесту Констану — человеку с неоднозначной репутацией, разбогатевшему на вывозе нечистот из французской столицы. Теперь перед «ассенизатором», отличавшимся невероятной энергией и изворотливым умом, поставили задачу очистить Париж от генерала Буланже. Трудно сказать, в какой степени Констан был посвящен в замыслы главы государства и председателя Совета министров, но он с готовностью принялся за дело.

В конце марта 1889 года он встретился с Буланже, уже вернувшимся из Клермон-Феррана в Париж, где он занял депутатское место в нижней палате. Констан сообщил генералу, что президент и глава правительства поручили ему выступить 1 апреля в Палате депутатов с запросом о лишении Буланже парламентской неприкосновенности за подготовку антиреспубликанского заговора и что ордер о его аресте якобы уже подписан. Замысел состоял в том, чтобы спровоцировать Буланже на необдуманные действия, которые и стали бы основанием для его судебного преследования.

Расчет в полной мере оправдался. Перспектива ареста и тюремного срока всерьез встревожила Буланже. У него в это время в разгаре был бурный роман с виконтессой Маргаритой де Бонмен, с которой годом ранее они познакомились в одном из парижских салонов. Генерал задумал даже развестись с законной супругой и навсегда соединить свою жизнь с Маргаритой. Ради нее он готов был пожертвовать всем — только бы не разлучаться. Любовники решили, что они должны бежать — сначала он, а затем она.

30 марта 1889 года при содействии «сочувствовавшего» ему главы МВД Буланже скрылся из Парижа и через несколько дней объявился в Брюсселе, куда в скором времени к нему приехала Маргарита.

Неожиданное и необъяснимое бегство Буланже стало сокрушительным ударом для его многочисленных сторонников, которые были полностью деморализованы предательством вождя, поставившего любовь выше их общего дела. В рядах буланжистов не нашлось никого, кто смог бы заменить невероятно популярного генерала. С этого момента движение стало постепенно ослабевать и распадаться. На парламентских выборах в сентябре 1889 года, где буланжисты рассчитывали стать победителями, они получили лишь 72 депутатских места (против 366 у республиканцев).

Побег опаснейшего для Третьей республики противника стал формальным основанием для его судебного преследования.

4 апреля 1889 года Палата депутатов 330 голосами против 190 удовлетворила запрос правительства о лишении Жоржа Буланже парламентской неприкосновенности, после чего начались следственные действия против него и руководителей буланжистов — Анри Рошфора, графа де Диллона и др. 14 августа 1889 года Верховный трибунал заочно приговорил их к каторжным работам за организацию «заговора против внутренней безопасности», а также за злоупотребление служебным положением и растрату общественных фондов.

А что же Жорж Буланже?..

Ему недолго довелось наслаждаться обретенным счастьем. 15 июля 1891 года Маргарита де Бонмен умерла в Брюсселе от скоротечной чахотки. Безутешный Буланже не нашел в себе сил жить без своей возлюбленной. 30 сентября 1891 года он покончил с собой выстрелом в голову на ее могиле. Ему было всего 54 года — ровно столько же, сколько и его главному политическому противнику президенту Сади Карно.

Благополучное устранение буланжистской угрозы совпало у со столетним юбилеем созыва Генеральных штатов в 1789 году, ставших прелюдией к Французской революции. Президент Карно счел необходимым придать этому юбилею национальный масштаб. 5 мая 1889 года он возглавил организованные по этому случаю торжества в Версале, где сто лет назад в этот день открылись Генеральные штаты. В своем выступлении Карно подчеркнул историческое значение Генеральных штатов на пути Франции от монархии к республике.

А десять дней спустя, 15 мая, он торжественно открыл Всемирную выставку в Париже, главным экспонатом которой стала построенная к этому событию Эйфелева башня. Вызвавшая поначалу множество критических оценок, со временем она превратилась в главный символ французской столицы.

Глава государства трезво оценил последствия «дела Буланже». Он осознал общественный запрос на более энергичную внешнюю политику Франции перед лицом Германской империи, постоянно наращивавшей свою военную мощь. Был взят курс на поиски союзников для Франции. Сближение с Англией выглядело проблематичным из-за острого соперничества двух колониальных держав в Африке и на Дальнем Востоке. Австро-Венгрия была слаба, она зависела от Германии и казалась все менее самостоятельной. Не приходилось рассчитывать и на Италию, союз с которой не мог стать достаточным противовесом Германской империи.

Все более определенно внимание Карно сосредоточивалось на России, несмотря на очевидную идеологическую несовместимость двух режимов — республиканской Франции и самодержавной Российской империи. Но у Франции не оставалось другого выбора, и идеология была принесена в жертву интересам национальной безопасности.

Александр III был свободен от германофильства своего покойного отца. Его всерьез беспокоило нарастание влияния Германии, угрожавшее нарушить сложившееся в Европе равновесие. К тому же царя сильно раздражали антироссийские интриги Берлина и союзного с ним венского двора в Болгарии, освободившейся от турецкого господства с помощью России. Да и супруга Александра, императрица Мария Федоровна (урожденная датская принцесса Дагмар), никогда не скрывала неприязни к Германии, постоянно угрожавшей ее маленькой исторической родине.

В конце 1880-х годов обострились русско-германские экономические противоречия из-за введения Германией высоких пошлин на зерно из России, что привело к таможенной войне между двумя странами. С другой стороны, промышленные круги в России, искавшие дополнительные ресурсы для развития производства, видели во Франции перспективного инвестора и кредитора.

Все это с успехом было использовано французской дипломатией, постаравшейся показать Петербургу все преимущества двустороннего сближения. В 1888 году Россия разместила во Франции заказ на изготовление 500 тысяч современных ружей для русской армии. Тогда же, в 1888 году, русское правительство получило во Франции первый заем, за которым в 1889, 1890 и 1891 годах последовали новые крупные займы.

Экономическое взаимодействие Франции и России сопровождалось военно-политическим сближением. Летом 1891 года французская военная эскадра во главе с контр-адмиралом Альфредом Жерве нанесла дружественный визит в Кронштадт. Тогда же, в форме обмена письмами между главами МИД Франции и России, было оформлено двустороннее политическое соглашение, дополненное в 1892 году военной конвенцией, содержавшей конкретные взаимные обязательства сторон в случае агрессии против одной из них.

В октябре 1893 года состоялся ответный визит русской военной эскадры в Тулон. Командовавший ею контр-адмирал Федор Карлович Авелан получил приглашение в Париж, где был торжественно принят президентом Карно и министром военно-морского флота адмиралом Анри Риёнье. Президентским декретом русский адмирал был удостоен Большого креста ордена Почетного легиона. Александр III не остался в долгу: Сади Карно был отмечен высшей наградой Российской империи — орденом Св. Андрея Первозванного.

В январе 1894 года Париж и Петербург обменялись ратификационными грамотами, придавшими силу военной конвенции 1892 года, что юридически оформило франко-русский союз, который просуществовал до октября 1917 года.

Президент Франции испытывал чувство законного удовлетворения. Союзом с Россией ему удалось надежно укрепить безопасность своей страны, избежав военного конфликта с Германией. При этом он сумел переиграть националистов-реваншистов, обличавших правительство в капитулянтстве и забвении национальных интересов Франции.

Возможно, именно поэтому на его репутации не сказался случившийся в это время громкий политический скандал, потрясший Третью республику — так называемая Панама. В 1892 году вскрылась причастность целого ряда известных французских политиков, включая министров, к финансовым махинациям при строительстве Панамского канала, в котором Франция участвовала по соглашению с Колумбией, контролировавшей Панамский перешеек. Карно оказался вне подозрений, но вовлеченные в аферу министры и депутаты были серьезно скомпрометированы, как и парламентская система Франции. С тех пор понятие «Панама» стало во всем мире нарицательным, когда речь заходит о крупных финансовых аферах.

Наряду с националистами и буланжистами, серьезную угрозу для Третьей республики с конца 1880-х представляло получившее широкий размах движение анархистов, которые, как и русские народовольцы, были склонны к террору в отношении представителей власти. Отвергая «буржуазное общество», которое они желали разрушить, анархисты вели «пропаганду действием», подкладывая бомбы в рестораны и кафе, где собирались представители политической элиты. В декабре 1893 года анархист Огюст Вейян пронес бомбу в зал заседаний Палаты депутатов и взорвал ее в амфитеатре. Лишь по счастливой случайности никто тогда не погиб.

Правосудие жестко реагировало на подобные акции и карало смертной казнью их исполнителей. Президент Карно принципиально отказывался распространять предоставленное ему конституцией право помилования на террористов. Так, он отказался помиловать Вейяна, а затем и Эмиля Анри (единомышленники называли его «Сен-Жюстом анархии»), устроившего серию взрывов в Париже с многочисленными жертвами. 21 мая 1894 года по приговору суда Эмиль Анри был гильотинирован.

Тем временем смертельная опасность нависла над самим Карно. Убийство главы государства задумал двадцатилетний итальянский эмигрант, убежденный анархист Санто Джеронимо Казерио, работавший в булочной в южном приморском городке Сет (Аквитания). Купив за пять франков длинный кинжал толедской работы, Казерио отправился в Лион, где, как он знал, президент Карно должен был присутствовать на церемонии открытия Всемирной колониальной выставки.

24 июня 1894 года глава государства неспешно следовал по улицам Лиона в открытом экипаже. Внезапно к коляске подбежал молодой человек и с криком «Да здравствует анархия!» вонзил кинжал в правый бок Карно. Нападавшего схватили на месте; толпа едва его не растерзала.

Кинжал задел печень и повредил жизненно важные сосуды. Несмотря на все усилия пытавшегося его спасти доктора Понсе, в 23 часа 45 минут того же дня Сади Карно скончался от внутреннего кровотечения.

Тело главы государства было доставлено в Париж, где были организованы национальные похороны. Сади Карно удостоился редкой для государственного деятеля чести — быть похороненным в Пантеоне, рядом со своим знаменитым дедом Лазаром Карно.

Его убийца по приговору суда 16 августа 1894 года был гильотинирован. Отказавшись принять явившегося к нему священника для последней исповеди, Казерио поднялся на эшафот со словами: «Мужайтесь, друзья! Да здравствует анархия!»

Убийство Карно стало последним заметным террористическим актом французских анархистов, активность которых резко пошла на спад, чему способствовала и серия принятых тогда же Палатой депутатов репрессивных законов, действовавших вплоть до 1992 года.

Сади Карно при жизни пользовался глубоким уважением в обществе, а трагические обстоятельства его гибели способствовали возникновению вокруг имени убитого президента редкого для представителей французского правящего класса ореола благородного республиканца, никогда и ничем себя не скомпрометировавшего. Заняв пост главы государства, он в высшей степени добросовестно и ответственно выполнял возложенные на него конституцией 1875 года обязанности, никогда не выходил за рамки своих полномочий, держался в стороне от ожесточенной борьбы партий и политических течений, пытаясь лишь смягчать ее остроту и непримиримость.

Карно сыграл важную роль в упрочении республиканского строя во Франции, устоявшей от искушения буланжизмом. За (шесть с половиной лет его президентства Франция сумела выйти из международной изоляции и укрепить свою национальную безопасность путем сближения с Россией.

Жан Казимир-Перье родился 8 ноября 1847 года в Париже. Он принадлежал к известному во Франции семейству. Его прадед крупный промышленник и банкир Клод Перье в 1800 году стал одним из основателей Французского банка, а дед Казимир Перье в 1831–1832 годах возглавлял правительство Июльской монархии. Казимир Перье умер в возрасте пятидесяти четырех лет во время поразившей Париж эпидемии холеры. Его сын Огюст в память об отце добавил его имя к своей фамилии.

Огюст Казимир-Перье (1811–1876) начинал карьеру на дипломатической службе в посольствах Франции в Лондоне, Неаполе, Санкт-Петербурге и Ганновере. В 1846 году он оставил дипломатию и был избран в парламент, а затем, в 1849 году, переизбран. В период Второй империи Казимир-Перье отошел от участия в активной политической жизни, в которую вернулся уже после падения бонапартистского режима. В феврале 1871 года он стал депутатом Национального собрания, а в октябре 1871 года, по предложению президента Республики А. Тьера, занял пост министра внутренних дел. Политическую карьеру Огюст Казимир-Перье завершил в кресле сенатора, успев приобщить к политике своего единственного сына. Он умер в июле 1876 года в возрасте 64 лет.

Мать будущего президента Французской республики Камилла была дочерью крупного финансиста Филиппа Фонтенильи. В качестве приданого своему мужу она принесла замок XVIII века на юго-западе Франции и особняк на Елисейских Полях, где родился их сын.

Жан Казимир-Перье получил образование в лицее Кондорсе, а затем на факультете права Сорбонны. С началом франкопрусской войны 23-летний Казимир-Перье вступил в армию в чине капитана и на собственные средства оснастил роту, с которой принял участие в боевых действиях. В одном из сражений, 13 октября 1870 года, он вынес на себе с поля боя раненого батальонного командира, за что был награжден орденом Почетного легиона.

В 1873 году Жан Казимир-Перье женился на своей восемнадцатилетней кузине Элен Перье-Вите, дочери умершего еще в 1865 году Эдуарда Перье, члена Государственного совета при Второй империи. В этом браке родятся двое детей — мальчик и девочка.

Тогда же Казимир-Перье впервые приобщился к «политической кухне». Отец-министр взял его к себе в качестве секретаря, а незадолго до смерти, в 1876 году, успел посодействовать сыну в избрании в Палату депутатов от департамента Об (восток Франции). Однако сын не внял настоятельному совету отца, правого республиканца, и примкнул в парламенте клевой фракции. Впоследствии, правда, он заметно поправеет.

Во время конституционного кризиса в мае 1877 года, когда президент П. Мак-Магон попытался управлять страной вопреки воле левого большинства Палаты, Казимир-Перье выступил против главы государства. Вскоре он получил первый пост в правительстве — заместителя государственного секретаря по вопросам народного просвещения, культов и изящных искусств. На этом посту он проработал два года, а затем вернулся к своим депутатским обязанностям.

В 1883 году Казимир-Перье выступил против законопроекта об изгнании членов бывших правящих династий из Франции, а когда соответствующий закон все же был принят, в знак протеста сдал депутатский мандат. Его поведение было мотивировано давними связями семейства Казимир-Перье с Орлеанским у. домом. Впрочем, на ближайших выборах он вновь был избран в Палату.

В октябре 1883 года, ему предложили пост заместителя государственного секретаря Военного министерства в кабинете Жюля Ферри. В этом качестве Казимир-Перье проработал до марта 1885 года, после чего вернулся в парламент, где занял пост вице-председателя Палаты депутатов и главы ее комиссии по вопросам финансов. В январе 1993 года он стал председателем Палаты, а в начале декабря ему предложили возглавить Совет министров. Встав во главе правительства Казимир-Перье взял себе одновременно и портфель министра иностранных i дел. Важнейшим достижением его правительства во внешней ' политике стало окончательное оформление в январе 1894 года секретного франко-русского союза, направленного против Германии.

Что касается внутренней политики, то Казимир-Перье провел через Палату депутатов серию законов против анархистов. Одновременно он упорно сопротивлялся законодательному отделению церкви от государства, что предполагало внесение соответствующих изменений в конституцию 1875 года. С той поры карикатуристы стали изображать Казимира-Перье — «человека порядка» — в образе стоящего на страже бульдога.

Судьбу правительства Казимира-Перье определил его острый конфликт с профсоюзами. Когда 23 мая 1894 года парламент отказался законодательно одобрить решение министра общественных работ Шарля Жонара о запрете профсоюза работников железных дорог, Казимир-Перье в знак солидарности со своим министром подал в отставку и уже 2 июня вернулся в кресло председателя Палаты депутатов.

В политических кругах французской столицы поговаривали о неформальных, даже дружественных отношениях главы нижней палаты с президентом Республики, который якобы желал видеть Казимира-Перье своим преемником в Елисейском дворце. Эти разговоры подогревались приближавшимся сроком окончания президентского мандата Сади Карно в январе 1895 года. Убийство Карно 24 июня 1894 года сделало Казимира-Перье фаворитом на досрочных выборах нового главы государства, назначенных на 27 июня.

Сам он никогда не обнаруживал желания стать хозяином Елисейского дворца, справедливо полагая, что конституционные ограничения президентской власти в Третьей республике обрекают главу государства на безучастное созерцание политического процесса, а он привык быть в центре политической борьбы. Выставить свою кандидатуру на объявленных выборах Казимира-Перье вынудили семья и ближайшие друзья, которых он обреченно предупреждал: «Я не подхожу для этой магистратуры, я человек действия, боец, и должен оставаться на боевых позициях. В Елисейском дворце моя сила иссякнет». Когда же в пользу выдвижения его кандидатуры высказались три фракции в Сенате — Левый центр, Республиканский союз и Республиканская левая, он вынужден был уступить давлению.

По конституции 1875 года, президент избирался обеими палатами Национального собрания. При голосовании в Сенате Казимир-Перье получил 180 голосов из 200.

Радикалы, его политические противники, попытались не допустить избрания Казимира-Перье в нижней палате. Они выдвинули кандидатуру Анри Бриссона, бывшего главу правительства. Третьим претендентом на пост президента стал действующий председатель Совета министров Шарль Дюпюи, представитель умеренных республиканцев. На выборах оба соперника Казимира-Перье потерпели сокрушительное поражение. Бриссон получил всего 195 депутатских голосов, а Дюпюи — 97. 451 депутат (из 853 проголосовавших) отдал предпочтение Казимиру-Перье, который в свои сорок шесть лет стал самым молодым после Луи-Наполеона Бонапарта президентом Французской республики.

Когда Казимиру-Перье сообщили результаты голосования, он, по свидетельству литератора Юбера Авара, отреагировал на это более чем странно. На его лице отразились лишь досада и раздражение, а через мгновение он буквально рухнул в кресло и неожиданно разрыдался. Когда на следующий день представители столичной прессы пришли с поздравлениями к новому главе государства, он с грустной обреченностью ответил им: «Теперь я в полной вашей власти; обсуждайте все, что я скажу, и все, что сделаю».

Недаром, видимо, Казимир-Перье не испытывал особого желания занять высший государственный пост. Предчувствия подсказывали ему, что впереди тяжелые испытания. В министерской чехарде, свойственной парламентской системе Третьей республики, глава государства оставался единственной, пусть во многом и символической, фигурой на политическом небосводе Франции, привлекавшей к себе всеобщее внимание. Этим и воспользовались его политические противники.

С первых же дней после вступления в должность молодой президент сделался излюбленной мишенью для радикалов и социалистов, обличавших его как «реакционера, спекулянта и эксплуататора народа». И в самом деле, главный акционер металлургических предприятий и угольных шахт на севере Франции Жан Казимир-Перье был живым воплощением жестокого французского капитализма конца XIX века. В романе «Жерминаль» Эмиль Золя с безжалостным натурализмом показал невыносимо тяжелые условия труда на шахтах, принадлежавших семейству Казимир-Перье. А. Мильеран, один из вождей французских социалистов, публично называл главу государства «надменным отпрыском захвативших власть разбойников с большой дороги, уничтожавших наших предков с помощью законов, написанных ими для самих себя».

Травля в печати сопровождалась угрозами физической расправы над президентом и членами его семьи. После недавнего убийства Сади Карно эти угрозы вовсе не выглядели пустыми запугиваниями. Они подрывали душевное равновесие главы государства; он не чувствовал себя в безопасности даже в Елисейском дворце, не говоря уже о выездах за его пределы и поездках по Франции. Чтобы иметь возможность покидать Елисейский дворец неопознанным, он приказал снять со своего экипажа отличительные знаки президента.

Ожесточенная кампания, развернутая против него, быстро превратила Казимира-Перье в самого непопулярного политика в глазах французов. Министры во главе с Шарлем Дюпюи, недавним претендентом на президентский пост, с трудом скрывали пренебрежительное отношение к главе государства. Они не подпускали его даже к иностранным делам, хотя вопросы внешней политики, как и обороны, всегда входили в сферу полномочий президента Французской республики.

«Кроме заявления о своей отставке, все, что подписывает президент, — это не более чем коллекция автографов», — заметил как-то Казимир-Перье. Принимая в Елисейском дворце одного из гостей, он сказал, что чувствует себя здесь «узником».

Во внутриполитических делах Казимир-Перье за рекордно короткий срок своего президентского мандата успел «отметиться» лишь в сфабрикованном монархистами-антисемитами «деле Дрейфуса», выступив на стороне несправедливо обвиненного в шпионаже в пользу Германии и осужденного на пожизненную каторгу капитана Генерального штаба Альфреда Дрейфуса. Только преждевременная отставка помешала ему помиловать Дрейфуса, но и без того он приобрел опасных врагов в лице крайне правых, обвинивших его в сочувствии «германскому шпиону».

В обстановке непреходящей враждебности Казимир-Перье все чаще стал задумываться об уходе с поста, который, как он считал, был ему навязан. Последней каплей, переполнившей его терпение, стали судебные процессы против двух журналистов, публично оскорблявших его в своих статьях. Один из них, Альбер Гуйе, хроникер крайне левой газеты «Petite République», был приговорен к двум годам тюремного заключения. Другому-Альфреду Леону Жеро-Ришару из малотиражной социалистической газеты «Chambard» — повезло больше. Его защитником на судебном процессе выступил сам Жан Жорес, народный трибун и блестящий адвокат, настроенный к президенту Казимиру-Перье не менее непримиримо, чем его подзащитный. Мало кому известный прежде журналист, благодаря устроенному против него процессу и участию в нем Жореса, приобрел общенациональную известность. Получив по суду год тюрьмы, Жеро-Ришар, находясь в заключении, был избран в Палату депутатов от 13-го округа Парижа.

Остро ощущавший свое политическое одиночество, затравленный прессой Казимир-Перье воспринял избрание Жеро-Ришара депутатом как личное оскорбление. 16 января 1895 года он объявил в Палате депутатов о своей добровольной отставке. «В течение нескольких месяцев продолжалась кампания клеветы и оскорблений в отношении армии, судебной системы и бесправного главы государства, — заявил Казимир-Перье. — Этот разгул социальной ненависти — результат свободы мысли и слова... Я не могу смириться с тем, что тяжести лежащих на мне моральных обязанностей сопутствует бессилие, на которое я обречен».

В обществе его добровольный уход приняли равнодушно. Разве что публицисты-социалисты сожалели, что лишились привычной мишени. В Палате депутатов отставку приняли, но одновременно и осудили его поступок, справедливо посчитав, что Казимир-Перье оказался не на высоте своей миссии. Эту же мысль сформулировал в частном письме тогдашний посол Франции в Турции Поль Камбон. «В принципе он (Казимир-Перье. — П. Ч.) ушел в отставку только потому, что обязанности главы государства угнетали его, и он так и не понял, в чем же смысл его деятельности», — писал французский дипломат из Константинополя своей матери в Париж.

Феликсу Фору, избранному 17 января 1895 года на пост президента Французской республики Казимир-Перье признался: «Насколько легче наследовать живому, нежели покойному», имея в виду, что самому ему пришлось принимать дела убитого Сади Карно.

После 16 января 1895 года Казимир-Перье окончательно ушел из политической жизни, сосредоточившись на управлении своим состоянием, оценивавшимся в 40 миллионов тогдашних франков. В 1899 году он отказался от предложения Эмиля Лубэ возглавить Совет министров. Тогда же Казимир-Перье единственный раз после отставки нарушил молчание, выступив на втором процессе капитана Дрейфуса (август 1899 года) в его защиту. Свидетельство Казимира-Перье способствовало последующей реабилитации несчастного Дрейфуса.

11 марта 1907 года 59-летний Жан Казимир-Перье умер в Париже от приступа острой стенокардии. Он завещал похоронить себя не в столице, а в Пон-сюр-Сен (департамент Об). Он попросил также, чтобы за его гробом несли крест кавалера Почетного легиона, полученный им на поле боя в 1870 году. Прощание с бывшим президентом Республики прошло в узком семейном кругу в присутствии немногих друзей.

Феликс Фор происходил из мелкобуржуазной семьи. Его предки занимались кожевенным производством и торговлей в департаменте Рона, а отец Жан-Мари Фор, перебравшись в Париж, наладил там изготовление стульев, кресел и другой дешевой мебели, пользовавшейся определенным спросом среди обитателей рабочего предместья Сен-Дени.

Феликс Фор родился в Париже 30 января 1841 года. В возрасте одиннадцати лет он потерял мать, умершую от туберкулеза. Отец женился вторично. От этого брака родился сводный брат Феликса. Впоследствии он станет морским офицером и погибнет в море в возрасте двадцати четырех лет.

Отец пытался приобщить старшего сына к своему ремеслу. Уже став видной политической фигурой, Феликс Фор любил показывать гостям свою подростковую фотографию в рабочем одеянии с кожаным фартуком.

После смерти жены, Жан-Мари Фор определил 11-летнего сына на учебу в муниципальный коллеж города Бове (департамент Уаза, на севере Франции), а через два года перевел его поближе к столице — в городок Иври-сюр-Сен (Иль-де Франс), где Феликс учился в частной школе-интернате.

Отец, дела которого шли в гору, в 1857 году отправил его для изучения английского языка и торгового дела в Англию, где Феликс провел два года. Английским языком, как и премудростями торговли, он овладел, но интереса к коммерции так и не приобрел. В то время он мечтал о военной карьере, рассчитывая. вступить в ряды «африканских охотников» — так называли во Франции кавалерийские подразделения Африканской армии, дислоцированной в Алжире. Однако отец решительно воспротивился этому намерению, все еще рассчитывая сделать старшего сына продолжателем семейного бизнеса.

В 1861 году Фор-отец отправляет двадцатилетнего Феликса в Амбуаз, старинный городок в долине Луары, для стажировки на принадлежащем ему небольшом кожевенном предприятии. Стажировка продолжалась полтора года. За это время Фор-младший приобрел необходимые практические навыки, позволившие ему через несколько лет основать в портовом городе Гавр, куда он перебрался, собственное доходное предприятие — «Феликс Фор и К⁰». Параллельно с кожевенным производством Фор успешно занимался фрахтовкой торговых судов. Достигнутым материальным благополучием он в значительной степени был обязан своим стараниям.

В июле 1865 года он вступил в брак с 23-летней Бертой Бел-люо, которая на всю жизнь сохранит восхищение своим супругам, упорно не замечая его измен. Даже самые близкие люди поражались ее редкой наивности. В этом браке родились две дочери — Люси и Антуанетта. В юности обе они дружили с Марселем Прустом. Одно время поговаривали даже о женитьбе Пруста на Антуанетте Фор.

Тогда же, в 1865 году, Феликс Фор вступил в Гавре в масонскую ложу и за четыре года достиг в ней высоких степеней. Принадлежность к масонам с давних пор считалась во Франции одним из залогов успешной карьеры, особенно с установлением республиканского строя. Масонами были практически все президенты и министры Третьей республики, как и депутаты парламента. В 1870 году Фор стал председателем Торговой палаты Гавра. Масонство, неразрывно связанное с атеизмом, не мешало Фору с уважением относиться к религиозным убеждениям своей супруги, примерной католички.

Когда в сентябре 1870 года рухнула Вторая империя, Феликсу Фору исполнилось двадцать девять лет. К тому времени он, уже убежденный противник бонапартистского режима, примкнул к умеренным республиканцам. Его первый политический опыт был связан с работой в составе муниципального совета Гавра, куда его избрали в августе 1870 года, в самом начале франко-прусской войны. Со сменой политического режима в Париже он, как республиканец, выдвинулся в руководство муниципалитета, где занимался вопросами обороны города на случай приближения пруссаков. Фор осуществлял закупки оружия и другого военного снаряжения, мобилизовал горожан на строительство оборонительных сооружений.

Выход Фора на орбиту национальной политики состоялся в 1881 году, когда он был избран в Палату депутатов от департамента Нижняя Сена (Нормандия). Затем он четыре раза переизбирался в нижнюю палату, где поначалу присоединился к неформальной левоцентристской парламентской группе Республиканский союз. После раскола этой группы в середине 1880-х годов Фор в числе других депутатов, выбравших правоцентристскую ориентацию, принял участие в создании Прогрессивного союза (Union progressiste).

Покровительствовавший Фору Леон Гамбетта в ноябре 1881 года предложил своему протеже пост заместителя государственного секретаря по делам флота и колоний и тем самым дал толчок его министерской карьере. Занимая второстепенные правительственные должности, Фор входил в состав всех последующих правительств, пока, наконец, не достиг высшего уровня. 30 мая 1894 года ему доверили портфель морского министра в правительстве Шарля Дюпюи. Он обладал редким умением ладить со всеми — с верхушкой умеренных республиканцев, с монархистами и даже с левым центром. Лишь социалисты и радикалы не жаловали преуспевавшего карьериста.

Когда Казимир-Перье оставил свой пост, умеренные республиканцы, как и монархисты, не сразу сошлись на кандидатуре Феликса Фора. Поначалу они сделали ставку на Пьера-Мари Вальдек-Руссо, адвоката из Нанта, бывшего депутата и министра внутренних дел. По их мнению, он был способен успешно противостоять левому кандидату Анри Бриссону, поддерживаемому социалистами. Бриссон был чемпионом по участию в президентских выборах. Трижды до этого — в 1885, 1887 и 1894 годах — он выдвигал свою кандидатуру, но всякий раз терпел неудачу. Тем не менее он решил еще раз испытать судьбу.

Однако против Вальдека-Руссо выступили правоклерикальные круги, не желавшие видеть протестанта во главе государства. Именно благодаря им на авансцену вышел третий кандидат — морской министр Феликс Фор, в последний момент решивший подключиться к борьбе за президентское кресло. Правые не V. забыли, как в 1888 году Фор выступал против принятия закона о высылке из Франции представителей бывших правящих династий — Бурбонов, Бонапартов и Орлеанов.

Позиция правых во многом определила результаты первого голосования в Национальном собрании, когда Анри Бриссон получил 338 голосов, Феликс Фор — 244 и Вальдек-Руссо — 184. Перед вторым голосованием умеренные и правые заключили союз, дабы не допустить избрания Бриссона. Вальдек-Руссо снял свою кандидатуру в пользу Фора, что и принесло последнему 430 голосов. Так Феликс Фор стал шестым по счету президентом Третьей республики.

Вандаль А. Возвышение Бонапарта. Пер. с фр. СПб., 1905.

Вандаль А. Наполеон и Александр I. СПб., 1911–1913. Т. 1–3.

Вильпен Д. де. Сто дней, или Дух самопожертвования. Пер. с фр. М., 2003.

Левицкий Н. А. Полководческое искусство Наполеона. М., 1938.

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М., 1971.

Тарле Е. В. Наполеон. М., 1957.

Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. М., 1994.

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». Пер. с фр. М., 1996.

Anceau É. Napoléon. Paris, 2004.

Boudon J.-O. Histoire du Consulat et de l'Empire. Paris, 2000.

Castelot A. Napoléon. Paris, 1983.

Guillemin H. Napoléon, légende et vérité. Paris, 1986.

Lentz Th. Napoléon. Paris, 2003.

Norma P. Napoléon. Paris, 2002.