Black Mask & Up Against the Wall Motherfucker: The Incomplete Works of Ron Hahne, Ben Morea and the Black Mask Group. London: Unpopular Press and Sabotage Editions, 1993.

Up Against the Wall Motherfucker: An Anthology of Rants, Posters and More. Homebrew Press, 2007

За первую книгу благодарим Александра Бренера и Макса Нилина.

Вторую нам прислал Бен Мореа. Спасибо ему.

Black Mask сегодня:

Ben Morea

http: ⁄ / e-blast.squarespace.com /

Dan Georgakas

www.geocities.com/georgakas

© Любым возможным способом

Радикальное Искусство> Радикальная мысль> Радикальная политика.

История западного культурного прогресса ЭТО И ЕСТЬ история ИСКУССТВА,

новаторского Искусства Живого ИСКУССТВА.

Станешь искать Мятежа Революции и обнаружишь ПОЭЗИЮ.

Они неразрывны.

В старой Европе мы видим Иеронима Босха (члена секты вольномыслящих) и находим у него

СЕМЕНА Реформации. Мы встречаем Символистов и познаем СВОБОДУ.

Рембо и ПРОТЕСТ.

Мы танцуем с ДаДа флиртуем с Розой Люксембург.

Мы грезим о Сюрреализме и новая Революция

НАЧИНАЕТСЯ

Мы обнимаем Русских ФУТУРИСТОВ и познаем перемены, и в 60-е–раскрепощение

желаний.

Но Мир в тупике

КАК ВСЕГДА в тупике.

Освободи ИСКУССТВО и ИСКУССТВО освободит тебя,

б. м.

РАЗРУШАЙТЕ МУЗЕИ. НАША БОРЬБА – НЕ НАДПИСИ НА СТЕНАХ. ПОЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ ПРИЗРАК. ПОДОБНО УЛИЦАМ УОТТСА[1], МЫ ПАЛИМЫ РЕВОЛЮЦИЕЙ… 10 октября 1966 года. Несколько ребят и девчонок промаршировали из нью-йоркского района Нижний Ист-Сайд, разбрасывая листовки с призывом закрыть Музей современного искусства, но были остановлены буквально у входа в здание фалангой ментов и железными ограждениями. История вошла в новое русло, а менты, бывшие, как всегда, «на высоте», первыми почувствовали на себе совсем новый и очень действенный способ борьбы. Это происшествие показало, на чьей действительно стороне находится Искусство… Выскочивший на ступеньки директор музея (имеющего, к слову, богатейшую в мире коллекцию Дада), заламывая руки, чуть не в слезах, смог выдавить из себя только мольбы: «Зачем вы это делаете? Мы ни в чем не виноваты!..» Группа ребят, неизвестная дотоле, называлась Black Mask… Некоторое время спустя, однажды ранним утром, надвинув на глаза черные балаклавы, с Веселым Роджером на самодельных стягах, Black Mask, чей состав расширился до 15 человек, прошли от Канал-стрит через Нижний Бродвей до Уолл-стрит – взывая о Новых Границах, проходя мимо дельцов, замороченных на акциях и бабках… Биржевых спекулянтов, участвующих в убийственных сделках с акциями в обмен на смерть… УОЛЛ-СТРИТ – ЭТО УЛИЦА ВОЙНЫ… Менты и запакованные в костюмы корпоративные курьеры с вытаращенными глазами; несогласных и озлобившихся на это было, к сожалению, очень немного: лишь эта группировка, держащаяся на честном слове, и результативность действий которой была очень относительна. Начинка из идей «Комитета ста»[2]еще сохранялась: «Площадь Гроувенор – это площадь Геноцида»[3] и т. д. И, действительно, ранние эксперименты Black Mask с их продолжением традиций прово[4] стали более эффектными и оригинальными, когда перенеслись и на культурную сцену. Это имело отношение более к экспериментальному искусству, чем к левой политике, из которой они сбежали. Потому что не были согласны с ее содержанием.

В тот первый год Black Mask хватались за любую возможность выебнуться на официальную культуру. Они действовали исходя из ситуации и всегда импровизировали. Они прерывали ораторов выкриками, срывали представления и повсеместно проводили диверсии на всевозможных искусствоведческих конгрессах, лекциях, выставках, хэппенингах… вся эта чушь собачья была абсолютно чужда группе, признававшей футуризм и дада за своих единственных предшественников, перманентно и всевозможными способами ломавшей в корне традиции тактик непосредственного высказывания, бытующих в современном искусстве: «Посмотрите, что можно сделать с большим собором и с небольшим количеством динамита». Наверное, их самой знаменитой выходкой был срыв трехдневного марафона семинаров по современному искусству, спонсировавшегося Loeb Student Center. Под вопли «Искусство умерло!», «Сжигай музеи, детка!» и «Поэзия – это революция» столы летели вверх тормашками, бились вдребезги окна, развязывались потасовки. Ларри Риверс[5] был избит в изысканной футуристической манере. Теоретическая парадигма – “fuck off, you cunt” – была с блеском реализована на практике. Реакция не замедлила последовать. По существу, это было довольно последовательное покушение официозного авангарда, не позволившее Black Mask стать его частью. Группы специалистов по футуризму, дада и сюрреализму объявили на них «охоту» во всей андеграундной (sic) прессе: разгорелись нешуточные дискуссии об истинном революционном значении современного искусства, которыми эти самые специалисты хотели соблазнить и самих Black Mask. Еще менее успешной оказалась попытка задавить их раз и навсегда своей эрудицией и острословием. Black Mask превзошли самих себя. Они печатали сотни красивейших приглашений на бесплатные вечеринки – с бесплатными музыкой, угощением, выпивкой – и раздавали их самым отпетым отморозкам, которых они могли найти в Гарлеме и Нижнем Ист-Сайде за несколько часов до начала, обрекая тем самым место вечеринки на осадное положение. Осада обычно не выдерживалась: всю ночь разъяренные негры и белые бомжи молотили в двери, иногда все же взламывая их и неистово требуя жратвы, алкоголя и женщин…

Интерпретация дада была верной даже по академическим канонам: не писал ли Хюльзенбек задолго до этого, что дада – это клуб? А скандалы с Black Mask всегда и повсеместно подвергались остракизму. Художники не могут понять политиков, политики не понимают искусство, но и те и другие допускают насилие… Группировка испытала на себе все сопутствующие в таких случаях методы подавлений: замалчивание в медиа, любопытствующие перешептывания о фашизме за вернисажными коктейлями. Нельзя сказать, что Black Mask взялись неизвестно откуда, когда заявили о себе в 66-м. Двое основных зачинщиков группы – Рон Хахне и Бен Мореа оказались детьми улиц, а вовсе не выходцами из среднего класса. Мореа был связан с преступными уличными бандами, сидел на героине и в Синг-Синге[6] перед тем как стал рисовать и открыл для себя футуристов. Такая основа дала возможность им пойти дальше – через Футуризм – к исконному Футуризму, к сноровке, изысканности и насилию, к самому чистокровному преступлению во всем новаторском искусстве XX века. Имеется в виду не искусство Софиччи и Боччиони, а тот выходящий за рамки художественности образ жизни Маринетти[7]… Маринетти, избивающего Уиндема Льюиса[8] в мужском туалете и вешающего его за шиворот на зубчатых перилах… Маринетти, развлекавшегося тем, что запирал в прицепе «любителей культуры» и гнал свой мотоцикл на максимальной скорости… Маринетти, который, наконец, на светских раутах у Муссолини ударом ноги опрокидывал стол на Гитлера, демонстрируя, что по-другому пирожное передать не может…

Они почти интуитивно осознали сущность кризиса искусства в период 1910–1925 гг.: его содержание, его предвидение всецелого переустройства мира, которое имели в виду еще первые романтики и которое было наиболее злостной (из тех, что случались) атакой на буржуазную цивилизацию. И которое, на самом деле, было глубоко реакционным по причине своей смирительно-рубашечной формы. Литературно выражаясь, это динамит. Но с точки зрения культуры – это один из главных оплотов системы. Дворец Кублахана[9] можно понимать как метафору, как рай на земле, но можно также понимать и как иллюзию, как побег из преисподней, в которой мы уже давно обитаем. Это как посмотреть: проецируя это на повседневную жизнь отдельного человека или на лабиринт всей нашей византийской культуры, где ни одна дорога не ведет в Ксанаду. Что принес кризис культуры XX века, так то, что творческое созидание теперь может быть свободно от формальных уз и перестать воплощать отчужденный, выдуманный и бесплодный мир, преобразовывая свой личный опыт. Как говорил Тцара[10]: «Жизнь и искусство – это одно и то же. Современный художник не рисует, он творит непосредственно». Вот почему Black Mask были более продвинуты, чем софистические Rebel Worker или Resurgence Youth Movement, или даже сам великий Маркузе[11]. С самого начала они стремились к единению слова и дела, теории и практики и по-настоящему пытались, несмотря на все обломы, создать организацию на такой основе.

В то время была лишь одна сила, с которой они могли себя соотнести, – это пост-уоттсовские негры. Негритянский отказ оказался таким же, как их, – своевольным и демоническим. И лишь негры показали себя теми, кто реально что-то ДЕЛАЛ, а не просто сидел на жопе и трепался. Наряду с французскими ситуационистами Black Mask были тогда единственными белыми, кто снял крышку с революционного закипания американских расовых бунтов, осознав их действительно положительное «содержание» (мародерство, поджоги и короткие перестрелки), измеряемое истинным удовольствием и к которому все левые отнеслись как к абсолютному нигилизму. Их цитировали многие газетные шапки: «Временами, посреди бунта и разрушений, превращавших некоторые части города в поле боевых действий, там царила поистине карнавальная атмосфера» (N.Y TIMES. 7/16/67)… «Губернатор Хьюз[12] говорил после осмотра улиц, служивших местом действия восстания: “Но, что больше всего вызвало во мне отвращение – так это та праздничная атмосфера… это все равно, что смеяться на похоронах”» (TIME. 7/21/67). Один репортер из Детройта описывал, как однажды вдруг увидел огромный букет гладиолусов, движущийся среди завалов из обломков строений. При приближении оттуда высунулась голова маленького негритенка и пропищала «Я сексуальный маньяк», а затем он скрылся в опустошенном здании. Что это, как не апофеоз современного искусства: смерть и возрождение.

ДАДА! Что как не дада из всего авангардного проекта построения Утопии в XX веке помогло варварскому, почти стихийному великолепию пылающего Детройта?[13] Игра с огнем – это чисто аристократическая философия. Нерон был пущен по миру толпой полуграмотных ниграс. Black Mask ни у кого не вызывали доверия, только у негров. С белыми ничего не вышло, тем более, что ставилась иная цель – действия, отменяющие границы между искусством и политикой. Они сами валили столбы, находясь между ориентированными в культурном отношении хиппи и политически ориентированными новыми левыми.

Их воротило от всего, что связано с Flower Power, они видели: из всей белой оппозиции им близки только деклассированные элементы (dropouts). Они тоже бунтовали, по-своему, против жизни как таковой. Точкой пересечения с Black Mask были убеждения, что работа в любом своем проявлении должна быть отменена, что Американская мечта – это вздор, что жизнь нужно посвятить исключительно эксперименту с гранями живого опыта – новому, постиндустриальному образу жизни. Стебаться над хиппи означало нападать и на все движение Flower Power. В Англии Black Hand Gang слыла лучшим критиком ХиппИдома[14]: «В закоренелой бездеятельности притонов распутство на стенах и на полу. Собравшиеся в круг молчат и притворяются сосредоточенными. Полный провал. Кошмар потребления потребляет потребителя. Не ты куришь дурь, это дурь курит тебя. Заведенная пластинка означает, что никто не поет и не танцует… Это развал коммуникации, ощущение беспокойства от того, что тебя сфотографировали в неподобающем виде; “андеграунд” – это все лишь еще один продукт в пространстве потребления, когда в Бетси-Коудс[15] пропадают поодиночке так же, как и в Ноттинг-Хилле[16]: пассивность порождает одиночество. Что получается? Да ничего не получается. Новые товары и новые позы выставляются, становятся предметом зависти, продаются и выставляются заново. Как говорили ситуационисты, ВСЕ ЭТО ШОУ. Шоу, которое не может не продолжаться, ведь все делают вид, что им в кайф, потому что каждый мнит себя абсолютным неудачником. Конформизм – это власть террора. Битлз, Заппа, the Crazy World of Arthur Brown[17]: большая часть им подобных – это непроходимое говнище приграничных застав общества потребления. Ненужные, упаднические и скоропортящиеся произведения. Ничего, кроме снобистского выпячивания. Что сегодня является опиумом для бунта, завтра станет опиумом для каждого второго уличного хама. Табачная корпорация “Рейнолдс”[18] уже запатентовала бренды для всех сортов марихуаны. Двадцать Акапулько Голд[19]. Десять Конго Браун. Они будут продаваться в торговых автоматах, наряду с газировкой и жвачкой» (Из песен Black Hand Gang, Hapt. 8).

Агитация Black Mask фокусируется на плутовстве – они демонстрировали, что отказ хиппи от работы был, хотя и бессознательно, но довольно точным анализом свободы, которая может быть реальной при сегодняшней автоматизации и кибернетизации, это искоренение любых форм принудительного труда и создание цивилизации, основанной на свободном творчестве, на ИГРЕ. По существу дела, их утопическое видение, если воспринимать это не как наркотический бред или культурологическую фантазию, может стать одной из самых подрывных сил в сегодняшней забастовке.

Нижний Ист-Сайд был увешан плакатами и замусорен листовками: «МЫ ОСУЖДАЕМ: Тимоти Лири[20] – не за новые идеи, но за создание религии. Не за расширение горизонта, но за ограничения революции. Алена Гинзберга[21] – за обнимку с Джонсоном перед лицом смерти. За продажу корпорациям “Time” и “Life” приукрашенного бунта. За увод молодежи в сторону от революции. USCO[22] – за новое освещение старого искусства. За новые медиа со старым посылом».

С оглядкой на Детройт и Ньюарк[23]Black Mask решили организовать уличные выступления в Нижнем Ист-Сайде. С переменным успехом. В Tomkins Square Park[24] на встречах сообщества они брали инициативу в свои руки, но это вышло боком. Руководство-говноводство местного коммюнити было более заинтересовано в теории, чем в практике, а его члены – мальчики из колледжа – были более склоны к «поддержке», чем к участию наравне с неистовыми анархистами. Большинство хиппи все еще с упоением предавалось тоскливым чаяниям “Barb”[25] и “Oracle”[26]. А такие специфичные группировки, как нью-йоркские прово, шли дальше: они просто доносили на Black Mask в полицию…

В то же самое время Black Mask отчаянно пытались встряхнуть нанятую массовку новых левых и вывести их из состояния бездействия: перестать подсчитывать количество принесенных на сходку задниц. Они яростно критиковали индустрию войны, держащуюся на массовом гипнозе. Раз за разом они обращали всеобщее внимание на то, что переоценка американцев своей роли в мировой политике будет иметь политическое воздействие, и это особенно касаемо других стран. Весь третий мир являет собой наглядное значение слова «нищета». Раньше под нищетой подразумевались голод, эпидемия, незащищенность от внешних воздействий и т. д. – нищета империалистической эксплуатации или оставшиеся от XIX века районы западной индустриализации. Но сегодня жестокость нищеты в экономически развитых странах означает самоубийственную и противоестественную экономику, ведущую к закупориванию жизненной и сексуальной энергии, к неудовлетворенности. Такая нищета неуловима, неосязаема, ее истоки: покорность, разобщение, скука, отвращение и подавляющая депрессия. Идиотствующие Левые, узрев объективные признаки социального отчуждения, обошли вниманием гораздо более насущные субъективные неврозы. A Black Mask на практике пытались спровоцировать демонстрации на бунт. Спровоцировать каждого в отдельности против существующего дерьма, машин, зданий, товаров потребления, против всего, что составляет непосредственный опыт. Спровоцировать эмоциональное возбуждение и эйфорию всеобъемлющей борьбы, здесь и сейчас, борьбы руками, а не мозгами. Чтобы каждый понял, что сегодня единственные ценность, удовольствие и возможность почувствовать плечо ближнего – это бороться вместе против всего существующего. BLACK MASK БЫЛИ ПРОВОКАТОРАМИ РЕВОЛЮЦИОННОГО НАСИЛИЯ.

Они воспринимали себя как катализаторов: небольшое, крепкое партизанское объединение, с заранее запрограммированной тактикой, устремленной на низвержение состояния массового гипноза путем мощных всплесков рвения, гнева и веселья (привет Райху[27]). Они примкнули к СДО[28] и были одной из группировок, на начальном этапе экспериментировавших с изменчивой тактикой действий, которой в то время не могла избежать никакая городская герилья. Впервые они продемонстрировали ужасающее тактическое преимущество маленьких автономных банд перед лицом гигантских толп во время демонстрации, устроенной СДО против Дина Раска[29], когда подвижные группы блокировали главные транспортные развязки, вступали в мгновенные стычки с полицией, отвлекали внимание отдельных копов и т. д.

Кутерьма в Мэйси[30] во время рождественской распродажи была еще более эффектной. Множество людей, группами и поодиночке, наводнили магазин в час пик. Никто не выглядел как демонстрант, их легко было принять за обычных покупателей, администраторов или персонал. Они деловито перетаскивали товары с места на место, пачкали их, приводили в негодность, крали и просто бросали. Полуголодные псы и кошки были выпущены на волю в продуктовом отделе. Перепуганный канюк летал по отделу фарфора, разбивая на лету залежи этой дурацкой посуды, а продавщицы в истерике прятались от него или, наоборот, пытались поймать. Добропорядочные покупатели запутывались во флагах и транспарантах и на выходе задерживались администрацией и жестоко избивались полицией. Несусветный хаос… Оглядываясь назад, уже можно сказать, что в то время – зимой 1967⁄68 гг. – атмосфера повсюду в Штатах начинала меняться. Что раньше бурлило только в подполье, теперь вылезало на поверхность. Как заметил где-то Берроуз, если хлещет и вываливается наружу, то этого достаточно, чтобы санитара стошнило. Еще 18 месяцев назад о таком можно было только мечтать. Это вам не домохозяйки из пригородов, практикующиеся в тире, и не менты, патрулирующие каждую электричку. Америка на грани развала, каких не было с конца Средневековья. И этот мир распадается, как карточный домик, давя все на своем пути: полярная ночь и огонь.

Договоримся о терминах «авангард», «молодежное восстание» и прочих. Политическое фиаско декабрьских демонстраций на Уайтхолл[31] не только доказывает тщетность массовых выступлений, но и делает очевидным, что их бесполезность нельзя сводить лишь к их тактике. Новые левые были сведены до нуля. Тогда же была явлена вся беспочвенность претенциозности авангардной субкультуры. Нельзя даже говорить о нигилизме или, там, о скуке всего этого. Вообще не о чем говорить. Просто еще один товар потребления – как сирень или гренки. И все мы знаем о последних днях наркосреды – о закате венценосных посланцев TWA[32]-знахарей, алкашей-бихевиористов, торчков, ждущих своего часа в аэропорту Калькутты, – легкие наркотики заполонили собой все; затем амфетамины, аресты и первые убийства… на Западном побережье все подсаживаются на СПИД и почти все прошли через ЛСД…

Цивилизация рушится, как дом Ашеров[33], и ее замедленное падение концентрирует весь жизненный опыт на одном: «Потому что, когда смэк растекается по венам, ⁄ Мне становится на все наплевать, ⁄ На все напряги в этом городе, ⁄ На всех безумных политиков, ⁄ На всех ругающихся друг с другом, ⁄ На валяющиеся повсюду трупы»[34]. Сосредоточение такого – реальность, имеющая свою прописку – в ГЕТТО. Гетто – это всегда неоднозначный и в то же время четко объяснимый феномен. В своем отрицательном смысле он означает разложение. Это не передвижная экспериментальная станция, не анклав, не Танжер[35] и не Биг Сур[36]. Это ад. Одно окно, одна дверь, четыре стены. Тупик. Гетто – это место, куда ты попадаешь, когда больше ничего не остается, когда некуда идти. Тюрьма без решеток. Громадная психушка, которой уже не замечаешь. Закулисье и бесконечная ночь. Невроз, косность. Разверзнувшаяся бездна… И кошмар, кошмар…

Однако в это самое время мятежи становятся проблемой сознания, организации и использования городского пространства. Одиночки объединяются в толпу, толпу отчаявшихся и разозлившихся, перманентно – ежедневно – увеличивающуюся, которую нельзя просто так арестовать за тунеядство. И в их требованиях звучат призывы о своих территориях, о натуральном обмене и даже, как это ни странно, о первых шагах в сторону революционной концепции города, о совместной жизни – о Рае, строящемся вопреки Аду. Геттоизация молодых белых деклассированных элементов предоставила Black Mask возможность подхватить знамя этого качественно иного бунта, теперь, впервые за эти пять лет прорезавшегося, бунта без имени, «молодежный», «люмпеновский» – зовите как хотите. Наконец-то этот бунт стал реальным: Нижний Ист-Сайд в начале 68-го был потенциальным революционным СООБЩЕСТВОМ…

Основная часть BLACK MASK, у которых центр управления был размытым и абстрактным, а журнал – упраздненным, реорганизовались в ячейку СДО (!) ЛИЦОМ К СТЕНЕ, УБЛЮДОК… И К МУСОРНОМУ БАКУ… первое, во что они вгрызлись, была Мусорная стачка Нижнего Ист-Сайда. Гигантские, кишащие крысами кучи гнилого мусора оказались, метафорически, удачной находкой: никто, кроме них, не мог и не хотел марать руки. Они были не только приставлены к стене, они были буквально выброшены на помойку. От улицы к улице они шли, поджигая валяющиеся груды мусора, бухая и танцуя вокруг них; а когда приезжали пожарные (тогда же проходила всеобщая забастовка пожарных), то Motherfuckers забирались на крыши (а крыши, как и канализация, – это свободные зоны), бросались оттуда булыжниками, кирпичами и тем, что было под рукой, крича: «Штрейкбрехеры». Немытые, нечесаные, танцующие, поющие, бьющие в барабаны, они переносили кучи грязи в метро и донесли их наконец до лощеного Рокфеллер-Плаза[37]…

Они были блестящим катализатором и быстро набирали очки, постоянно и многообразно действуя, ломая в корне свой стиль. Они выкидывали сотни хохм, оборачивавшихся сердечным кризом для трущоб, которых шарахало из рутинной утомленности окраин до настоящего центра андеграунда – эмоционального, активного, общего. Таким образом, шла борьба с предрассудками и пропагандой, борьба гораздо более целенаправленная, чем до сих пор. Они служили атмосферными помехами: революционные приемы призваны обострить противоречия между тем, что люди будто бы чувствуют, и тем, что они чувствуют на самом деле, – чтобы вывернуть наизнанку все условности и стереотипы любой деятельности. Они «стреляли» (холостыми, увы) в «поэта» Кеннета Коча[38], читавшего в местной церквушке для своей «паствы»… Они раздавали в коммюнити каждому по унитазу и устраивали популярные “shit-in”[39] на St.Mark’s Place[40] до тех пор, пока толпа разъяренных и стыдливых легавых-протестантов не заявилась и не раскрошила на кусочки эти унитазы своими дубинками. Они устраивали воинствующие демонстрации на пороге полицейских участков всякий раз, когда кого-нибудь арестовывали за наркоту (тем самым давая возможность местным драгдилерам поближе познакомиться с потенциальной клиентурой). Они проникали на кухни самых фешенебельных кафе и добавляли в самые дорогие напитки и блюда наркотики, рвотное, снотворное, галлюциногены – короче, все, что можно и что может насолить.

Они возглавили первый настоящий городской бунт хиппи (во время которого они прорвались через преграду из ментов к полицейской машине, куда уже засадили одного из Motherfuckers, вытащили его и смылись)… Они подначили около четырехсот dropouts из Нижнего Ист-Сайда оккупировать Музей современного искусства во время выставки «Дада, сюрреализм и их наследие» (в виде наследия там выставлялись какие-то горшки, Раушенберг и т. д.). Наглые, неопрятные и неприятные обитатели трущоб орали матом, уродовали фасады, забивали косяки, безобразничали в Первую Ночь[41], вступали в стычки с копами… Они печатали приглашения больших трущобных магазинов о бесплатных раздачах – бери-сколько-унесешь – в условленное время и сами подавали всем пример…

Они слыли каратистами и совершенствовали свою уличную тактику по руководству для национальной гвардии «Как вести себя во время гражданских беспорядков» (где обращали особенное внимание на «спустить немецких овчарок с привязанными ручными гранатами»). Страшны они были в действии: молнией пронзали толпу демонстрантов, били стекла, переворачивали мусорные баки и дорожные знаки, жгли все, что могло гореть, устраивали заторы на перекрестках, сводя на нет стандартные ментовские разгоны митингующих, и дрались с ними врукопашную один на один. Они применяли карате, умело пользовались ножами, били наотмашь мотоциклетными цепями, обмотанными вокруг запястья, кричали: ЛИЦОМ К СТЕНЕ, УБЛЮДОК… Они характеризовали свою подвижную уличную герилью как ЛИЦОМ К СВИНЬЕ, или ЕСЛИ ДЕЛАЕШЬ ДВА ШАГА НАЗАД, ⁄ НА КАЖДЫЙ ТВОЙ ШАГ ВПЕРЕД Я ПОВОРАЧИВАЮСЬ И ИДУ ОБРАТНО.

Вообще, основное, что они делали, – ставили себя под удар; и они искали тех, кто поддержит их в этом. В стремлении создать зачаточное сообщество им хотелось объединить все дно Нижнего Ист-Сайда, которое они подкармливали в своей бесплатной столовке «Крысиная нора», созданной не по подобию диггерской[42], которая давно уже зарекомендовала себя «Армией спасения хиппи», а как общая координация и точка пересечения Motherfuckers (около 30 постоянных и около 300 примыкающих) и тех, кто хочет присоединиться. Мы потеряли навык захвата территорий. Перестали нападать на систему разобщения, которая есть основа иерархической власти, – вертикальную систему, чья конструкция держится на нашем разъединении и пронизывает структуру городов. Исходя из этого, они старались подпитывать воинственность люмпенов и научить их сопротивляться при аресте. Они пытались проникнуть в местные системы социального обеспечения, чтобы использовать их как укрытие от все увеличивавшихся нападок и изнутри расшатывать и разоблачать их репрессивную сущность. Они впутывались в тяжбы с арендами помещений, что выражалось в коллективном отказе вносить плату и в идее уличного и жилищного комитета. Они помогали организовывать ночлежки. Они упорно пытались пробить стену того, что же не считать преступлением: право не голодать, не иметь недостатка в медицинской помощи и других вещах первой необходимости… Здесь, как и везде, естественная самозащита обусловлена явной угрозой агрессии…

Они подливали масла в огонь обычных трущобных передряг об использовании вроде бы общественных мест: те превращались в поля боевых действий, в зоны, где нельзя было сохранять нейтралитет. Настоящая дружба познается на полях сражения. Как раз в то время начались атаки на Филлмор Ист[43]: толпы длинноволосых негодяев регулярно прорывались внутрь, используя место как центр сообщества со свободными пищей и выпивкой, музыкой, танцами, кайфом, тактическими обсуждениями, организацией, уроками карате и т. д. Между собой они называли клуб «Складом». Более того, их установка на бескорыстие в отдельно взятом месте, далекая от того, чтобы выглядеть неоправданной и поставить их в безвыходное положение, реально, хотя и поверхностно, но все же была доведена до общественного мнения. Становилось очевидным, что гетто превращались в жизненно важные центры этого нездорового и обреченного общества. Аферисты, опустившиеся представители среднего класса, преступные гопнические банды – все вдруг посмотрели иначе на свою среду обитания. Стали налаживаться связи между ранее разрозненными сообществами по всей стране, началось объединение белых группировок с негритянскими: вдруг оказалось, что у них общие интересы. Дошло до того, что Элдридж Кливер[44] предложил стать вице-президентом «Черных пантер» одному из Motherfuckers.

«Политика – дерьмо, чувак» – последовал беспристрастный отказ. Анархия вскрыла ее грязную сущность за век до третьего мира. А Люцифер, Князь Света, знал это испокон веков.

Им также удалось помутить воду в одном из главных источников угнетения гетто, питающем многие тамошние организации, – в школьной и университетской системе. Они систематически доводили до полного невменоза всевозможные сходки СДО, например, всеми правдами-неправдами, но пошуршали на вконец обюрокраченной нью-йоркской забастовке учителей. Оба раза они применяли тактику, схожую с той, что была у Дуррути[45]: сотрудничать с теми, с кем не противно, а затем оставлять им самим претворять свои планы в жизнь. Знаменитым стало их вмешательство в захват студентами Колумбийского университета[46]. При вырубленном электричестве несколько оголтелых радиоманьяков устроили-таки свое вещание. Успешным было и подключение местных негритянских и пуэрто-американских молодежных банд, а также вынос проблемы за границы тривиального академического контекста. Последней каплей оказалось предложение во время столкновений с полицией украсить баррикады отборными образчиками из университетской коллекции керамики и полотен старых мастеров (газетные заголовки пестрели: «Полицейский уничтожает произведение искусства!»), введшее в ступор самих бунтовщиков…

Но самым, пожалуй, радикальным в их летней практике 1968 г. года оказалось пока неуверенное, но продолжающееся движение в сторону нового самовыражения в искусстве и политике – их новый революционный язык. Первым делом, они стали писать на языке улиц. Что несколькими месяцами ранее выглядело как: «Нищета, против которой непрерывно борется человек, не есть недостаток в материальных ценностях; в промышленно развитых странах материальная нужда скрывает под собой нищету самого бытия», теперь выражается так: «Ваше сообщество олицетворяет смерть. Вы едите мертвую пищу. Вы проживаете мертвые жизни. Вы трахаете мертвых баб. Все, связанное с вами, мертво… Мы боремся за настоящую жизнь»… Из ситуационистского САЛОНА в городское дно. Стиль меняется наряду с его выражением. Скромный, даже местами пуританский, BLACK MASK стал разлетаться засаленными мимеографическими листовками, похабными афишами, постерами, комиксами, лозунгами, аэрозольными граффити, транспарантами, прокламациями, песнями, барабанной дробью. Скульптура, музыка, литература – всему нашлось место и для всего нашелся выход. Склизкие хвосты и гигантские следы стали кошмаром трущоб. Змеи, разукрашенные пропагандой по всей длине. Псы и кролики с одинаковыми хвостами… И менты, пытающиеся поймать их в сеть… Но даже такая распаляющая порнография остается в рамках понятия о «коммуникации». «Обстоятельства таковы, – писали Motherfuckers, – что начался процесс разделения: на тех, кто хочет продолжать гнуть линию взрывоопасных медиа, и на тех, кто хочет эти медиа взорвать». Для коммуникации, если ее цель – быть осмысленной, необходимо оставаться изменчивым взаимодействием людей, диалогом, в то время как все масс-медиа работают в одном направлении. Они только вещают, это шоу, «спектакль, который может лишь быть употреблен пассивным зрителем». Книга, фильм, симфония – с ними нельзя разговаривать. Где же здесь коммуникация, если один не может ответить? Это слащавое ничто, товарищ, слащавое ничто. Что представляется коммуникацией, на самом деле является установкой на тотальную некоммуникабельность, пассивность, отчуждение, отвлечение – и медиа становятся практическим выражением соучастия в безучастном обществе.

Больше всего лапши вешается, когда начинают утверждать, что коммуникация имеет отношение лишь к беседе. Ничего подобного, она имеет отношение к действию, к совместному действию. Реальная значимость Motherfuckers заключалась в том, что они пытались создать этот новый революционный язык, как когда-то поэзия Лотреамона[47] была языком всех вообще и чувственной речи Беме[48] в частности. Язык как самовыражение всей плоти. Язык как коллективное действие. Вот почему они всегда были в центре восстаний: бунты, наверное, первый существенный прорыв в массовой коммуникации со времен Маркони[49]. Коммуникация – это групповой проект и совместное приключение, трудное, опасное и незаконное, бодрящее предвкушение непредвиденного, ситуация, когда результат зависит всецело от силы и отваги чьего-то вмешательства. Бунт, как и любовь, это краткий миг настоящей сюрреальности, когда все на кону, когда стираются прошлое и личное, и им на смену приходят настоящее и общее, а все чувства настроены на игру. Если хочешь найти себя, сначала потеряй… И, кажется, лишь насилие способно встряхнуть и вывести из дремотного транса любого нонконформиста: владеющего карате дадаиста, дерущегося в трущобах, достаточно, чтобы деморализовать любого интеллектуала, какими бы Айлерами[50] и Зиммелями[51]он ни был напичкан. «Революция в мечтах, ⁄ Революция в книгах, ⁄ Революция в автомобилях, ⁄ Революция в рекламе, ⁄ Но повсюду угнетение… И твой враг № 1 – это твоя ЗАДНИЦА. Поднимай ее, пусть это случится… ПАССИВНОСТЬ – ВОТ НАСТОЯЩИЙ ВРАГ».

С наступлением лета 1968 г. они уже были притчей во языцех в революционном сообществе. Их энтузиазм представлялся всем неповоротливым левакам бредом, всем, но только не оголтелым Черным пантерам – слова Хьюи П. Ньютона «если не веришь идущим впереди, считай, что ты труп» передавали из уст в уста, а большинство передряг того времени можно смело записывать в актив Motherfuckers. Они были ответственны не только за периодически возникающие слухи о снайперах-хиппи, отстреливающих ментов с крыш в Нижнем Ист-Сайде, но и за помощь стволами и зажигательной смесью на баррикадах Беркли и Хейт-Эшбери. В сентябре они провели карательную операцию – мстя за Чикаго[52], грохнули водопровод в Беркли. Они были теми неизвестными диверсантами, которые уже с января в глухом лесу в глухую ночь подрывали динамитом калифорнийскую энергосеть (электричество – это основа настоящей власти, то, что заставляет работать машины… без которых ничего никуда… черная анархия…). Но затем наступил час расплаты за их общеизвестность. «У свиней подобралась большая картотека, ⁄ получи под дых дубинкой в клубе во время пятничной облавы». Арест члена UP AGAINST THE WALL MOTHERFUCKER за стояние на улице. Обвинение: преступный сговор четвертой степени. Арест девушки за сопротивление его аресту. Арест йиппи[53] за стояние на углу улицы. Обвинение: нарушение общественного порядка. Арест восьмерых на Шестой улице за попытку препятствия движению транспорта после того, как одного из них сбила машина. Арест парня, имевшего при себе барабан, за то, что был с барабаном. Арест парня, оплатившего четыре штрафа, за то, что на своей машине дал задний ход. Обвинение: попытка сбить полицейского. Арест девушки, пытавшейся помочь другим арестованным… полиция сильно прессанула Motherfuckers…

К концу лета основной их части было предъявлено бесчисленное множество обвинений, подразумевающих сроки от 10 дней до 10 лет. Дальше – хуже: добрались и до Бена Мореа, «порезавшего нескольких военнослужащих – морских пехотинцев и летчиков, наряду с двадцатью другими добропорядочными жителями Бостона», которые в темном переулке приперли к стенке четырех Motherfuckers, напав на них с кирпичами и дубинками. Суд над ним начался в ноябре и продолжается до сих пор… Жуткая паранойя, и нет другой такой паранойи как в Нью-Йорке. Шум, гам, грязь, слепящий неоновый свет, ощущение дикой подставы. Ощущение, что за тобой придут все равно, хочешь – за политику, хочешь – за траву. Телефон прослушивается, так что все в курсе. Куришь, сидя на толчке, а руки трясутся. Людям даже страшно, что их увидят с тобой на улице. A Motherfuckers шатались по улице и харкали на ментов. Когда на них реально надавили, многие свинтили из Нью-Йорка. Они путешествовали из одного конца Штатов в другой – от Аляски до Нью-Мехико и налаживали связи с теми, у кого вписывались. Именно в этот период было положено начало общенациональной сети партизанских групп, что привело к образованию I.W.W.C. (International Werewolf Conspiracy – Международное сообщество оборотней) – в пику I.W.W.[54], – которое сейчас потихоньку разрастается…

Еще несколько замечаний. Motherfuckers – это образцовые левые авантюристы. В этом проявляется их сила как революционеров и это же отличает их опыт от примитивного «личного» бунта. Открыв новый фронт театра боевых действий – коммюнити как противоположность профсоюзу и открытое противостояние полиции, они вспахали огромных размеров целину. Они срать хотели на тактические размышления обычных левацких мудил (говорить о тактике имеют право лишь авантюристы) и встречали каменнолицый вздор маоистов иступленным хохотом настоящей агрессии против настоящего врага. И их импровизации всегда служили катализатором: продираясь сквозь глушилки, им удалось донести иной голос всего движения Flower Power и придать иной смысл SOS. А ведь здесь еще поле непаханое. Ведь полезные свойства основных галлюциногенов скрываются назойливой пропагандой дельцов от психоделии. Сдвиги в сознании, ослабление пут собственного «я» и освобождение от поведенческих норм – вот что необходимо искать здесь революционерам, Маркс называл это «полезной эмоциональной деятельностью». Но у роли катализаторов есть свои недостатки, и группа переживает свой переломный момент. В Сообществе оборотней есть проблемы, свойственные любой крупномасштабной децентрализованной сети, в том числе и появляющиеся у некоторых время от времени желания стать центром всей организации. И только личная смелость дает возможность прекратить этот кошмар – показать, что ты чувствуешь, но попробуй остаться собой и закончишь тем, что за дверью тебя будут ждать ублюдки и пятилетний срок гарантирован. Некоторые Motherfuckers уже сошли со сцены, чтобы вернуться под другим именем, в другом месте – другими. Сегодня – грязный мерзавец с безумным взглядом, завтра – молниеносный исполнитель с динитротолуолом наготове, неделю спустя – вежливый профсоюзный работник, незаметно выводящий из строя казенное оборудование. Таковы задачи структурно открыто-замкнутой организации. Деперсонализация и анонимность бюрократической цивилизации – это джунгли для городской герильи.

Между тем для Motherfuckers лекарственных свойств кислоты явно недостаточно, чтобы предаваться насилию как таковому. Безусловно, насилие обладает громадной властью давать выход подавляемым эмоциям, но, как Райх всякий раз подчеркивает, приступы удовольствия, тоски и ярости – это лишь первая и защитная реакция на внешнее угнетение личности и тела. В случае Motherfuckers перепады ужасной и укоренившейся маниакальной депрессии подтверждают тезис Райха о том, что фундамент лежит гораздо глубже и это – смертельная доза, первобытная энергия. Будем надеяться, что неизбежный трип пройдет спокойно. Motherfuckers подняли вопрос о благотворительности, необходимости и трудностях революционных affinity groups[55]. Тяжелая, творческая, реально существующая линия фронта, тайная сеть сопротивления. Прорывы к глубочайшим и пьянящим границам нашей настоящей личности, непрекращающаяся и естественная агрессия по отношению к существующим устоям. Война, терапия, коммюнити. Ни одна часть не может рассматриваться в отрыве от других. Но все это проблемы практики, и они не решаются за столом, заваленным бумагой. «ВПЕРЕД НА ВСЕХ ПАРАХ ЧЕРЕЗ ДЕРЬМО!» (НЕЧАЕВ).

Крис Грей[56]

BLACK MASK

Свобода – это не подарок Капитана Финка[130]

Хиппи стали жертвами своей собственной идеологии. В своем бунте против грандиозного спектакля – Голливуд/Мэдисон Авеню ⁄Америка – они упустили из виду не менее опасный спектакль, подменяющий притворной игрой настоящую жизнь, став орудием в руках тех, против кого они вроде как протестуют. Они околачиваются у трибун «звезд», развлекающих труп буржуазии – труп, который пытается переделать мир по своему подобию.

Бэйби, это не ты выпал из системы – это она вытеснила тебя, потому что прогнила насквозь. У них никогда не получится нас переделать, так что им нужно или подавить или присвоить наш бунт, превратив его в спектакль, что подтвердит его жизнеспособность и нашу недееспособность. Они будут стараться нас уничтожить, и мы должны выдержать. Отказаться «играть в их игры» и начать бороться. «Если им захочется поиграть в фашистов, мы не станем играть роль евреев». Наша борьба имеет много общего с негритянской, так что вместе мы сможем пройти через это дерьмо.

Американский индеец был вытеснен в резервации (концентрационные лагеря), он оказался там не по своей воле и вовсе не за тем, чтобы потусоваться и покурить. Жизнь не должна укрываться в «заповедниках», определенных теми, кто стремится нас контролировать. Мы сами должны решать, где и когда нам жить, играть или умирать, иначе наша свобода – это просто ложь.

Официальное сообщение

Хотя многие уже знают о произошедших 30 мая событиях в Tompkins Sq. Park[131] и о том, что было дальше, далеко не все понимают ситуацию, складывающуюся при таких обстоятельствах.

В тот вечер, когда полиция напала в парке на участников пирушки (что привело к аресту 36 человек, трех госпитализировали, одного – с осложнениями), большая часть нашего сообщества явилась в здание уголовного суда (10 °Center St.) выразить солидарность и обеспокоенность судьбой арестованных. Мы были среди тех, кто был там, и, послонявшись некоторое время, было решено выстроить пикет протеста против полицейской жестокости (соответствующие надписи были сделаны на плакатных щитах, которые кто-то додумался принести). Однако многие из бывших там «хиппи» активно воспротивились нашим действиям. Они наивно уверяли: «протестом» мы только усугубляем ситуацию – и выражали несбыточную надежду, что находящимся внутри будет лучше, если мы свернем Black Mask удочки. Мы, в свою очередь, стали объяснять, что арестованные стали жертвами незаконного нападения и это вовсе не какой-нибудь отдельный случай проявления жестокости, но общая участь обитателей гетто (даже если это для них в новинку), обусловленная общей существующей системой угнетения, которая должна быть осмыслена, перед тем как быть уничтоженной. На этом месте нас перебил Пол Красснер[132] (редактор «Реалиста») и назвал нас «такими же фашистами, как и менты». Стало быть, те, кто выступает против жестокости, ничем не отличаются от вершащих ее. Кошмарное искажение высказываний и фактов стало общим местом и в последующих событиях.

Следующим вечером, в среду, тусовка собралась в «Форуме» обсудить случившееся и решить, как поступить дальше. Когда мы приехали, митинг был в разгаре, капитан Финк из Девятого участка уже свое отбарабанил и, отвечая на отдельные вопросы, говорил типа: «произошедшее оказалось ошибкой» (если «ошибкой», то кого они собирались избивать?), «полиция была не на высоте» и т. д. В тот момент мы вставили замечание, что болтовней с полицией ничего нельзя добиться и что здесь, вообще-то, встреча членов коммюнити и нужно сделать выбор (это касается и пуэрториканцев, и негров из Нижнего Ист-Сайда): разговаривать впустую с полицией или по делу – со своими братьями. Поднялся гам, визг, пошли в ход грубости, но все закончилось уходом Финка и, следом за ним, тех «реформаторов», которых более заботило, как бы «уладить дело» с полицией, а не понимание причин случившегося и предотвращение подобного в будущем. Нас опять назвали «trouble makers», хотя многие были согласны с нами и встреча закончилась выборами в комитет, куда вошли представители всех жителей гетто: хиппи, пуэрториканцы и негры. Спустя время те, кто ушел раньше, объявили нас «чрезвычайно деструктивными элементами» и навешали на нас всех собак за то, что учинила полиция. Если наше стремление объединить все сообщество, включая пуэрториканцев, обнажило существующие между ними и хиппи напряги, то в тот вечер такой негативный расклад сошел на нет. Не все ли мы вместе угнетены? Так давайте же объединимся.

Мы попытались согласовать наши общие действия в этой ситуации и постарались увидеть случившееся в революционной перспективе, но были обвинены в «жажде крови» и в попытке продолжить насилие.

BEN MOREA: Суть нашего коммюнити – это альтернатива существующей системе, подразумевающая также и ее разрушение. Хипкоммюнити являет собой образ жизни, а не образ выживания. С одной стороны, это отвержение ценностей среднего класса, особенно ценностей потребления; с другой стороны, это возможность более полноценной жизни. Отсюда берет свое начало революционная культура.

Поэтому СМИ, являющиеся пропагандистами этих самых старых ценностей, неизбежно перевирают хиппи и их действия. И вместе с этим то, что невозможно переврать, необходимо приспособить. Они обращают внимание на наш внешний вид и замалчивают наши революционные ценности. Они делают модной и годной к продаже нашу манеру одеваться, замалчивая нашу суть. Потому что от хиппи исходит угроза, сам факт его существования – преступление, так же, как чернокожий является преступником по причине цвета своей кожи. Хиппи – это ниггеры. И, подобно чернокожим, они оскорбляются, притесняются, бывают биты и арестованы.

Инцидент в Арлингтоне, в этом смысле, показательный пример. СМИшное вранье только увеличивает вглубь и вширь страхи обывателя в отношении хиппи. Комендантский час был введен, в том числе, из такого страха, а также, чтобы у нас не было времени и возможности собираться вместе. Например, бизнесмены из Бекон-Хилла[135] выступают против нас из-за того, что нам не нужно покупать их дерьмо. Те из нас, кто сначала был изгнан из Общества, затем был арестован и, в свою очередь, изгнан с улиц. Вынужденные переместиться в район Arlington St. Church, мы были отрезаны от нашего коммюнити и открыты для нападения.

Это нападение стало следствием кампании в масс-медиа по представлению нас в ложном свете и нашему разъединению. Например, в этот раз на нас натравили воинственно настроенных молодых людей, которые также угнетаемы обществом, как и мы. В Обществе есть два вида свиней: гражданские и военные. И гражданские боятся, что эксплуатируемые объединятся, а военные знают, что солдаты поддержат нас, перестав быть инструментами своего собственного угнетения.

В то же время, будучи атакованы, мы должны и будем защищаться, невзирая на лица. Негритянское сообщество уже делает это, теперь наш черед. Поскольку мы связаны с ними, то можно видеть, как некоторые из них, вроде Хьюи Ньютона, защищавшиеся от гражданских или ментовских нападений, полностью оправданы. Мы тоже отстаиваем право на свою защиту и на защиту нашего сообщества. Желая строить революционное сообщество, мы осознаем, что придется бороться[136].

В качестве прелюдии мы объявляем просветительскую программу и кампанию против Record American, газеты, наиболее злобной и жестокой по отношению к нам.

GLOBE: Мне интересно, кого вы представляете, какую группировку? Делая это заявление, как я понимаю, вы выступаете от лица так называемого сообщества хиппи?

В.М.: Я не представляю сообщество хиппи. Я его часть. Хочу пояснить вот что: сообщество хиппи – это не местечковое сообщество. Нет такого понятия, как бостонское сообщество хиппи, нью-йоркское, сан-франциское… Есть одно сообщество хиппи, которое распространено по всей стране…

WEEI[137]: А вы сами откуда будете? В.М.: Я из Нью-Йорка.

WEEI: А почему вы в Бостоне?

В.М.: Я переехал сюда. И хочу остаться.

WEEI: И как долго вы здесь?

В.М.: Ох, уже неделю.

WEEI: Вы говорите, что переехали в Бостон, а вы нашли себе жилье? Работу? Что привело вас в Бостон?

В.М.: Местное хип-коммюнити находится под тем же давлением, что и в других местах по стране, и, я полагаю, необходимо везде этому сопротивляться… тем более, я ощущаю, что и другие члены хип-коммюнити повсюду хотят помочь ребятам в Бостоне.

WEEI: Так вы приехали сюда присоединиться к местному сообществу или бороться с Истеблишментом?

В.М.: Это одно и то же.

WEEI: Нет.

В.М.: Ну да, одно и то же.

WEEI: Одно и то же – что?

В.М.: Мы понимаем суть хип-коммюнити как борьбу с Истеблишментом.

WEEI: Другими словами, вы выдаете хип-коммюнити как что-то воинственное, жестокое… эти ребята не выглядят агнцами. Они олицетворяют собой ниспровержение Истеблишмента.

В.М.: У ниспровержения много значений. Я не отвергаю насилие. Но в то же время я не вижу в насилии возможность построения того, что мы хотим.

CHRISTIAN SCIENCE MONITOR[138]: Как бы вы обозначили и охарактеризовали ваши понятия любви, благожелательности и честности, бытующие внутри вашего сообщества, известного как аполитичное? Как вы относитесь к его переориентации? В смысле того, что вы называете самозащитой.

В.М.: Ну, я не думаю, что идея самозащиты или даже насилия противоречит идее любви… мне не кажется, что наше сообщество – это сообщество любви, оно скорее более целостное. Желая быть целостными, мы принимаем жизнь во всей ее полноте. Мы не отвергаем какое-либо ее проявление. И то, чего мы хотим, наш идеал – это жить такой жизнью, которая не нуждалась бы в насилии. Мне не нравится насилие, но вместе с этим, чтобы быть полноценными людьми, нам нельзя отвергать какую бы то ни было часть жизни.

Если на нас нападают, мы не будем отвечать тем же. Хотя бы в этом пресса могла нас поддержать… Хип-коммюнити – это не движение пацифистов, которое есть в Америке. Это разные вещи. Хип-коммюнити – это полноценное сообщество, это культура, образ жизни, способ существования. Это не тактика или идеи, или иное обличие пацифизма. Множество людей среди хиппи – пацифисты и не прибегают к насилию. Но есть и другие, кто считает, что мы должны защищать те ценности, которые позиционируются как альтернативные американским ценностям.

WEEI: И что же, вы станете насаждать свой образ жизни вместо привычного? Захватывать земли с их жителями?

В.М.: Американское общество отняло землю у индейцев.

WEEI: Ну, вы же не индеец.

В.М.: Мы все индейцы. И все из нас индейцы. Мы – это возвращение индейцев.

WEEI: Вы – это возвращение индейцев?

В.М.: Точно. Вы уничтожили этот народ.

WEEI: Я не уничтожал этот народ.

В.М.: Вы уничтожили этот народ своей культурой, самой больной культурой из существовавших. Понимаете? Вы уничтожили этот народ физически, культурно, как только могли. И мы, кто вырос в вашем обществе, теперь понимаем, что вы натворили, и мы ближе к ним, чем к вам. Мы их потомки, а не ваши.

WEEI: А сколько вам лет?

В.М.: Мне 26.

WEEI: Так вы старше меня. И это ваша культура, а не моя. (Журналист удалился.)

CHRISTIAN SCIENCE MONITOR: В начале лета случился этот наплыв хиппи в наши края, и они говорили, что будет еще больше. Большинство этих подростков довольно радикально настроены, и среди них есть лидеры, которые выступают от их лица. Вы как-то связаны с теми, кто вел переговоры с полицией и с администрацией Бостона, – с теми, кто объявил Истеблишменту о возвращении хиппи?

В.М.: Тут сложилось какое-то ложное впечатление, которое нужно прояснить. Во-первых, никто сюда не приезжал. Никто не приезжал и не устраивал проблем. Проблема сама по себе уже здесь. Проблема повсюду в Америке. Есть два вида проблем: видимые и невидимые. Через день или около того, как я приехал, восьмерых подростков арестовали просто за то, что они сидели на траве. Вот это проблема, понимаете?

Люди, которые беседовали с мэром, с полицией, не смогли этого предотвратить. Единственное, что мы можем сделать по предотвращению подобного, – это дать понять, что мы не собираемся пересчитывать всех членов коммюнити поголовно. Если кто-то хочет нас выгнать, то ему придется выловить всех, а не одного или двух из нас. Людей, разговаривавших с мэром и полицией, не волнуют отдельные представители хип-коммюнити. Их волнует только завязывание отношений непонятного толка. Их не волнует судьба тех восьмерых, которым было предписано покинуть город, пока еще сохраняется видимость благожелательности Истеблишмента по отношению к хиппи. Но когда люди собрались вместе и сказали, что эти восемь – наши братья и что мы их не бросим и не позволим выкинуть из города, ни с того ни с сего пресса увидела в этом проблему. А в том, что случилось накануне, проблемы вроде как и нет…

HERALD TRAVELER: Бен, если вернуться к теме защиты, вы ведь будете защищаться, я правильно понял? В.М.: Правильно.

Н.Т.: Каким образом? Оружием?

В.М.: Я буду защищаться соответствующим нападению образом. Если нападают словесно, то мы найдем, что сказать в ответ. Нападут в культурном отношении – соответственно. Если это насилие, с применением силы, – мы ответим тем же. Если на нас направят оружие – то будет и оружие.

Н.Т.: Исходя из того, что ты говоришь, стоит ли делать вывод, что у вас есть запасы оружия?

В.М.: Наша энергия – это и есть оружие.

Н.Т.: И ты не имеешь в виду ничего материального? Типа ружей, пистолетов? Я просто хочу прояснить этот момент.

В.М.: Если ты в меня стреляешь, как адекватно я могу реагировать?

Н.Т.: Станешь стрелять в ответ?

В.М.: Я все сказал.

Н.Т.: Так у вас есть запас оружия или нет?

B. М.: Нет. Ни у кого нет запасов. Никому это на фиг не нужно. Запас оружия у полиции.

C. S.M.: Может быть, это наивный вопрос, но меня интересует: если вы так настроены на борьбу с Истеблишментом, есть ли что-нибудь в Америке, что вас устраивает? Что вы думаете, например, о законах о злоупотреблении наркотиками – ведь это имеет отношение к сообществу хиппи, злоупотребление или употребление – для вас есть разница? Может быть, стоит уважать эти законы, особенно те, которые не совсем уж ханжеские?

В.М.: Мы против злоупотреблений наркотиками. Мы полагаем, что это полиция ими злоупотребляет. Мы полагаем, что это Истеблишмент ими злоупотребляет, так как они нас напрягают по этому поводу. Наркотики – это часть нашего сообщества. Думаю, что важная часть… Лично я думаю, что наркотики, позволяющие людям раскрепоститься, полезнее, чем запреты. Между наркотиками есть разница – есть, например, депрессанты, которые можно достать везде: в гетто, в других местах; их можно использовать для разных целей. Например, чтобы удолбаться. Когда жизнь становится невыносимой, ты замыкаешься в себе, и это смерти подобно. Я абсолютно против того, чтобы принимать определенные наркотики с целью довести подобное состояние до предела. И в нашем сообществе это есть, потому что оно находится под постоянным давлением Истеблишмента…

Когда в гетто появился героин, он стал распространяться в хип-коммюнити, потому что снаружи стали закручивать гайки. Но в том сообществе, где хиппи может раскрепоститься, где он может жить как ему хочется, наркотики означают, прежде всего, марихуану, гашиш, ЛСД и типа того; кто что хочет, то и употребляет. Я бы не стал вводить никаких ограничений в нашем коммюнити. Наркотики – это личное дело каждого, и в то же время мне кажется, что нам удалось создать такую атмосферу, которая не позволит человеку превратиться в наркомана…

А люди Общества вне этого, они разобщены. Люди из разных частей города не хотят иметь ничего общего друг с другом, потому что все боятся быть вместе и попытаться жить полноценно – Общество подавляет в них это.

C.S.M.: Ты можешь объяснить, почему для хиппи Нью-Йорк является этаким рассадником коррупции?

В.М.: Нью-Йорк и есть такой рассадник. Нью-Йорк был воздвигнут Истеблишментом. Не мной. Когда меня засунули в маленькую коробку, я стал выглядеть, как эта коробка. Жители Нью-Йорка очень похожи на то, что их окружает, а потому хиппи там более прессуют, чем где бы то ни было. Хотя «одинаковость» Нью-Йорка относится и к Бостону, и к другим местам – она распространяется.

GLOBE: Какова ваша высшая цель? Общество без насилия? Так ведь?

В.М.: В перспективе? Конечно. Разница вот в чем. Индейцы живут в обществе без насилия. У них нет полиции. Хотя у них и случались мелкие стычки. Но насилия в их среде нет, оно вынужденно появилось, когда вы напали на них.

Н.Т.: У них были широкомасштабные межплеменные войны. Американская история это подтверждает.

MOTHERFUCKER: Я думаю, тебе следует ее перечитать.

Н.Т.: Вы хотите сказать, что ничего подобного не было?

В.М.: Все, что я хочу сказать, – это то, что верю в полноценный образ жизни. Позвольте объяснить. Это может показаться несколько метафизическим. Существует энергия, которая и есть жизнь. И если вы попытаетесь встать у нее на пути, она собьет вас с ног. Если вы позволите ей проходить через вас, отлично. И в нас есть эта энергия. И если вы встанете у меня на пути и будете мешать мне жить, мешать мне двигаться дальше, я собью вас с ног. Ну, а если наоборот – отлично.

Всегда происходит деление на насилие и ненасилие, и это неправильно. Делить надо на жизнь и смерть. Вот то деление, о котором мы начинаем говорить, не о насилии и ненасилии, а о жизниь и смерти. Если ты стремишься жить и твое насилие направлено на того, кто препятствует тебе в этом, я не назову это насилием. Я назову это жизнью. Но полицейское насилие и военное насилие направлено на убийство других, и такое насилие есть смерть.

Вот в чем разница. Я устал от этих разговоров о насилии и ненасилии. Речь идет о жизни и смерти, и наше сообщество имеет отношение к жизни, а не к смерти.

А ваше сообщество олицетворяет смерть. Вы едите мертвую пищу. Вы проживаете мертвые жизни. Вы трахаете мертвых баб. Все, связанное с вами, мертво. Я говорю не о вас конкретно, но о вашем обществе.

RESISTANCE: Вы приглашаетесь к переменам в обществе, в любое время. FREE PRESS: Расскажите о том, что вы предприняли по отношению к Record American.

SDS: Это очень похоже на то, что произошло недавно в Германии, эти демонстрации против Шпрингера[139]. Призывы к переменам в Западной Германии стали провозглашаться в начале года, когда там наконец стали осознавать роль СМИ в осуществлении этих перемен, в возрождении Германии, которая была свободной, где была возможность жить полноценной самостоятельной жизнью.

Там начались выступления против Шпрингера и его прессы, имеющей большое влияние на подобные процессы. Он считается олигархическим медийным концерном, способствующим угнетению народа Западной Германии. Его общественное влияние сводится к тотальному обману, к убеждениям прекратить протестные выступления и не стремиться к переменам на основе человечности. Люди в Германии осознали, что пресса Шпрингера обманывает их по поводу сути их работы, школьного образования, их политических партий. И такое положение вещей привело к тому, что начался бунт против отъявленной олигархической пропаганды…

В этой стране что-то похожее можно наблюдать в случае с Херст-пресс[140]… Херст-пресс распускает ложь о начальниках, политиках, участковых врачах, местных бандитах, полицейских – о всех этих свиньях, которые по-настоящему угнетают народ. И Херст-пресс уверяет людей, что эти

олигархические агенты действуют в интересах общественности, когда творят беззаконие. Вот и в Бостоне Херст-пресс уверяет своих читателей, что полиция – это друг, товарищ и брат… Уверяет, что военные творят добро, ведя войну во Вьетнаме. Уверяет, что порабощающая капиталистическая система действует в их интересах. А полиция – помогает и защищает. И еще уверяет, что враги – это негры и люди, радикально настроенные против войны и империализма…

В любом случае я считаю необходимым выявить криминальную сущность тех, кто выносит приговор невиновным людям, борющимся против криминала, и натравливает на них жителей Бостона. Чести ради нужно признать, что в Бостоне Херст-пресс сыграла решающую роль в нападении пехотинцев (угнетаемых пехотинцев) на хиппи, что Херст-пресс более всех ответственна за учиненное насилие. Случившееся – это сущий бандитизм и не меньший бандитизм, что Record American стравляет жителей города друг с другом, чтобы таким образом соблюсти интересы власть предержащих.

Мы призываем людей выступить против такой прессы, взамен той, что осознает всю глубину своей социальной ответственности, например бостонская Free Press – из тех, кто борется за возрождение чувства социальной ответственности в изложении правдивой информации. Мы употребим все силы, чтобы привлечь внимание общественности к такого рода правозащитной деятельности.

RESISTANCE: Херст-пресс натравила на нас этих солдат. Солдаты участвовали в этой потасовке. Этим солдатам досталось. Их уверили, что мы их враги… Мы к ним нормально относимся, мы понимаем, что правительство их использовало для своей войны. Мы с ними по-хорошему разговаривали. Они пришли посмотреть на нас, потому что знали о нашем дружелюбии. Мы понимаем их бедственное положение. Понимаем, что их использовали. Record American и другие газеты внушили им, что мы – враги…

Что Record American сделала, так это приставила нас к стенке… Создала атмосферу ненависти, повлиявшую на пехотинцев. Мы теперь приставлены к стене, и мы будем защищаться.

FREE PRESS: Американское общество сегодня повсюду ищет врагов. Все напуганы. Нас никто не уважает и не любит, потому что мы распространяем агрессию по всему миру. Американское общество – это тяжелая ноша для всей планеты, и по этой причине Record American, вынужденная конкурировать с другими газетами в Бостоне, печатает что угодно, что может сойти за обнаружение врага большого количества невежд. Если напечатать большим тиражом, что некое меньшинство в обществе является врагом большинства, то продашь огромное количество газет. Record American поступает именно таким безответственным образом, снова и снова пытаясь убедить большинство народа, что одно из меньшинств – еще один враг.

Н.Т.: Пресс-конференция скатывается в одну большую атаку на Record American. Я не журналист этой газеты. Думаю, лучше было бы устроить пресс-конференцию специально для них. Касаемо меня, то я ничего, что о них сегодня было сказано, не напечатаю.

В.М.: Это касается не только Record American.

Н.Т.: А что насчет других газет?

В.М.: Это не насчет других газет… все газеты в Америке представляют что-то противоречащее нам, потому что они – часть Истеблишмента, вне которого мы находимся.

Н.Т.: Но, Бен, это выглядит так, как будто ты собираешь пресс-конференцию с группой ученых и тут же проклинаешь всю науку в целом. И мы сидим здесь так, по-джентельменски…

В.М.: Я просто хочу обратить внимание на одну вещь. Эти солдаты и этот инцидент…

Н.Т.: Давай все-таки оставаться в рамках приличия.

В.М.: Я терпеть не могу иметь дела с прессой, но слишком много людей пострадало в этой заварухе. По меньшей мере, двадцать человек напало на восьмерых. И из тех двадцати лишь пять или шесть были солдаты.

Я к тому, что пресса сделала упор на солдат, чтобы создать такую видимость… Я хорошо помню, что среди нападавших не было инвалидов войны. То, что писали о каком-то парне на костылях, – это вообще абсурд. Был там один такой, но он стоял в стороне. Приперся на двух костылях, но, когда все началось, видимо, решил, что одного ему достаточно и другой отдал кому-то еще, чтобы тот его использовал как биту для спин сторонних наблюдателей драки…

Н.Т.: Бен, но дело, прежде всего, в репортере, который именно так все рассказал. А не в редакторе. И не в издателе. А ты огульно обвиняешь всю газету.

В.М.: Дело в редакторе. Но не было ни одной газеты, которая вообще бы замолчала это происшествие. Наоборот: все как одна рассказали о том, как мы, так или иначе, избили солдат, порезали их, напали на них.

Н.Т.: А когда пресса туда добралась? Когда драка закончилась?

В.М.: Я не знаю.

Н.Т.: То, о чем ты рассказываешь, явно произошло до приезда журналистов.

B. М.: Они поняли, что произошло. И написали об этом так, как написали.

Н.Т.: Я там не был, я не знаю.

RESISTANCE: Ну, и почему же ты не написал, что не был там и не знаешь? Пресса всегда все знает, такая уж у нее поза.

C. S.M.: А где гарантия того, что вы там, у себя в New England Resistansce или среди хиппи, не превратитесь в охотников на ведьм, типа антикоммунистов? В пятидесятые годы я много слышал таких же упертых антикоммунистических изобличений в адрес прессы…

B. М.: Вот это ДА! Это нечто! Ушам не верю. Это они охотники, а мы – ведьмы. А ты спрашиваешь, как мы собираемся прекратить охоту. Сжечь пытаются нас! Такая вот охота, понимаешь?

C. S.M.: А как ты различаешь самозащиту и паранойю?

В.М.: Знаешь, что я тебе скажу: если попытаешься напасть на меня, увидишь, какой я параноик…

AVATAR: Могу я кое-что сказать? Я хотел бы вернуться к тому, о чем ты говорил раньше. Мне кажется, пресса как-то незаметно для себя забыла, что является мнением и голосом народа. Вот в чем ее ответственность. Она выступает от лица общественности. И она возомнила, что полиция будет следовать тому, что напишут в газетах. И если так написано в газете, то люди вызовут полицию. И полиция будет действовать. Например, если подростки восстают против Общества и нарываются на неприятности, то неприятности эти берут свое начало в прессе, а потом уже идут в ход дубинки. Но такое происходит, потому что общественность это допускает.

В.М.: Местами верно. Но скажем прямо: дело не прессе, а во всем американском обществе, которое есть причина происходящего. Пресса лишь озвучивает то, что имеет место быть. Американское общество боится жить. И это то, против чего мы восстаем. И вы это знаете. Чтобы спасти ваши суррогатные иллюзии, вы на нас нападаете. Пресса становится вашим голосом, менты становятся инструментами, судьи становятся вершителями, а те бедные солдатики становятся чем-то вроде пешек.

Но это не пресса, не менты, не пехотинцы, не те, кто нападает. Это не то. Американское общество прогнило до корней. Вот в чем дело. Вот почему мы называем себя революционным сообществом – потому что мы видим эту гниль. Мы не хотим гнить, и мы восстаем. И если вы нападаете на нас, мы вернем сторицей. FREE PRESS: Можно вопрос к прессе? Появилась такая штука, как Общественный Бюллетень. Кто-нибудь из Globe, the Herald Traveler или Record American видел это и знает, что там говорится о хип-коммюнити? GLOBE/ Н.Т.: Я не видел… Впервые слышу.

FREE PRESS: Вам не кажется, что если ваши издания и дальше собираются гнуть свою линию, то им нужно подорваться и узнать об этом подробнее. Это просто их долг…

Н.Т.: Ну, вы должны понимать, что это всего лишь еще одна новость из многих, которые к нам круглосуточно поступают. Вчера меня направили в Линн писать об ограблении на 138 тысяч долларов. Но я напишу, как есть, об этом Бюллетене.

В.М.: Ты напиши сначала, как есть, о случившемся инциденте…

AVATAR: Работая в газете, ты можешь писать все, что хочешь, но ты не знаешь, в каком виде это уйдет в печать.

Н.Т.: Точно. Другими словами, я могу написать правду, но не могу обещать, что ее опубликуют.

AVATAR: Да, потому что есть некий парень, который хочет наварить деньжат, распродав газеты. И ему наплевать…

Н.Т.: Не совсем так. Может статься, что я не напишу это правильно. В смысле грамматики.

В.М.: Слушай, давай кое-что проясним у тебя в голове, в твоих записях или где там. Перво-наперво, комендантский час – это абсолютное попрание закона и конституции.

Н.Т.: Ага, сейчас запишу. Комендантский час – это абсолютное попрание закона и конституции, верно?

В.М.: Его объявление было направлено на нас как на сообщество, чтобы нас вытурить. Так же, как нас вытурили из Общества на улицы, потом нас незаконно на этих улицах арестовывают, изгоняют с улиц, а когда мы собрались у церкви, то напали. После нападок в прессе, после полицейских арестов до людей доходит, что мы являемся криминальными элементами, что вот менты бьют, значит, надо присоединиться. На нас напали – вот на что нужно обратить внимание в этих чертовых статейках, что мы защищались, а не нападали…

Бен Мореа в 1968 г.

RESISTANCE: Ты думаешь, в Бостоне это кто-то напечатает?

Н.Т.: Я уверен, что слово «чертовые» точно не пройдет.

В.М.: Нет, потому что так было на самом деле. Часто ли встретишь, что пишут о том, как человека, задержанного полицией, избили по дороге в участок?

Н.Т.: Это нужно доказать.

В.М.: Я тебе вот что скажу. После того как на меня напали, когда меня потащили в ментовку, я показал им тех шестерых, с которыми дрался: один со свинцовой трубой, другой с доской, еще несколько с кирпичами – и все на меня, а я защищался как мог. И ментам этим было все по фигу, они даже не посмотрели в их сторону, не то что ловить. Забрали меня. Я просто хочу, чтобы меня правильно поняли.

Н.Т.: Понимаешь, мы делаем свою работу. Мое задание сегодня – быть здесь и записать пресс-конференцию. Которая вылилась просто в атаку на прессу.

В.М.: Ну опубликуй это заявление.

Н.Т.: Тот факт, что полиция отказалась арестовать тех шестерых, установлен?

В.М.: Да они просто категорически отказались. Я им ясно сказал: «Вот эти напали», а менты и пальцем не шевельнули. Одного только забрали, но потом отпустили. А я сидел в обезьяннике, понятно?

Н.Т.: Хорошо, я напишу об этом.

FREE PRESS: Правда ли, что Record American более, чем другие газеты, приближены к полиции?

Н.Т.: Я бы так не сказал. Я работаю в Herald Traveler уже 25 лет. У меня много друзей в Record American, и мне не кажется, что у них там есть какие-то необыкновенные связи.

FREE PRESS: А я разговаривал с другими бостонскими репортерами и у многих из них есть подозрение, что Record American определенно быстрее других получают для обозрения криминальную хронику.

Н.Т.: А здесь присутствует журналист из Record American?

RESISTANCE: НЕТ.

GLOBE: А его приглашали?

RESISTANCE: НЕТ.

MOTHERFUCKER: Можно мне попробовать прояснить ваше ощущение того, что вот вы здесь защищаете прессу, записываете новости, и тут кто-то выливает ушат злобных заявок по вашему адресу?

Н.Т.: Одну минуточку! Не надо мне приписывать того, что я не говорил, дружок. Имелись в виду не «злобные заявки», а обвинения против прессы.

MOTHERFUCKER: Дело не в том, какой смысл у СМИ, как они действуют и как влияют. Сейчас это уже не всегда дело личной виновности. Никто не говорит, что вот вы там работаете на Herald Traveler, искажаете новости, потому что хотите кого-то пригвоздить к стенке. Конечно, вы так не думаете. И это не то, что называется осознанием сути. В настоящий момент суть масс-медиа в том, что это – Истеблишмент. Они принадлежат системе. Они ее часть, и они оперируют ее ценностями.

Н.Т.: Вам здесь не журналисты нужны, а издатели.

MOTHERFUCKER: Дело в том, что вы здесь представляете издателей. Вы работаете как их представители. К сожалению, сейчас есть только один вариант такой работы: следовать указаниям издателя и – иногда – не следовать. Это будет вашим фронтом атаки на прессу.

Н.Т.: Минуточку! Указаниям? За 25 лет работы журналистом Herald Traveler издатель ни разу не указал мне, что нужно делать.

MOTHERFUCKER: Ну вам же сказали сделать репортаж.

Н.Т.: Чтобы сделать репортаж, я был аккредитован редактором, который не есть издатель.

MOTHERFUCKER: Ну ведь есть система подчинений, верно?

Н.Т.: И что же, издатель подписывает в печать каждый номер?

MOTHERFUCKER: Ну так и президент не подписывает каждый выстрел! Что, не так что ли? Есть же вертикаль управления. Когда издатель указывает редактору, какие новости помещать на первую полосу, то известно ведь: есть такие новости, что называется, «некоторые любят погорячее».

Н.Т.: Что же это за издатель такой, о котором вы говорите?

RESISTANCE: В редакции Record American есть дверь в кабинет редактора с табличкой, на которой помещена сентенция, подписанная Уильямом Ральфом Херстом, гласящая: «Сообщайте только те новости, которые хотят слышать хорошие люди из хорошего американского среднего класса». Вот она – главная директива. Н.Т.: Никогда ее не видел.

RESISTANCE: На третьем этаже, прямо на двери.

MOTHERFUCKER: Речь идет не только об отстаивании превалирующих в обществе ценностей, но и о том, как пресса психологически воздействует на людей. Есть некоторые важные вещи, которые необходимо сообщать, и неважно, что они идут вразрез с этими превалирующими ценностями. А газеты пестрят… На одной странице рядом с продолжением кливлендской истории помещается огромная реклама… целая психологическая тенденция по выравнивающему эффекту. Н.Т.: Вы говорите о внешней стороне дела.

MOTHERFUCKER: Нет. Это то, что лежит в основе нашей критики масс-медиа, критики выравнивающего эффекта, когда позиционируется, что зубная паста не менее важна, чем люди, застреленные на улице. Дело не в том, что важнее то или иное: это не приуменьшает важность застреленных людей и не усиливает важность зубной пасты – это их уравнивает. Если призадуматься, как пресса и медиа влияют на сознание общества, то становится просто не по себе.

Н.Т.: Вы обвиняете прессу в том, в чем она не виновата. У нас небольшой тираж. Одна газета уже обанкротилась…

RESISTANCE: По экономическим причинам…

Н.Т.: Чуть раньше Бен назвал общество больным. Что он скажет сейчас: назовет ли прессу ответственной за это? Но будет ли общество без прессы здоровым?

В.М.: Больному обществу нужна такая же пресса. Это оно порождает эту больную прессу. Вот, что я скажу сейчас…

Осложнения, возникшие в отношениях между Биллом Грэхемом и нью-йоркскими Motherfuckers медленно варились и докипели до кровавого насилия, затянувшегося на недели. «Роллинг Стоун» публикует обстоятельный рассказ о предпосылках, о самом событии и о его последствиях: обо всем, что поставило рок-н-ролльную братию и революционных хиппи по разные стороны баррикад.

2.

Вестник свободной прессы из освобожденной зоны Недолго мы находились на освобожденной территории – со свободой здесь опять большие проблемы —

– Оставаться ли нам на месте и добиваться желаемого или уйти и вернуться в следующую среду с теми же самыми требованиями —

– Как сплотить из того множества разрозненных элементов, находящегося в клубе, сообщество – и целью которого будет освобождение.

– Что нужно для объединения в сообщество – газеты? микрофоны? Что?

– Что делать нам с нашей свободой (многие разочарованы)? Многие уже ищут себе лидеров. Ведь это так легко – оставаться зрителями.

– Хватит риторики.

– Поговорите друг с другом – объединяйтесь в группы – сближайтесь – формируйте еще большие группировки – пусть искусство каждого станет частью общего. ОСТАНОВИМ ДЕРЬМО!

STAY RAP STAY RAP STAY RAP STAY RAP STAY RAP STAY RAP STAY

Уэйн Крамер

21 декабря 1967 года Тимоти Кларк, Кристофер Грей и Дональд Николсон-Смит, уже готовые печатать журнал в Англии и приступить к деятельности, были исключены из Ситуационистского Интернационала (Чарльз Рэдклифф отказался от участия по личным обстоятельствам несколькими месяцами ранее).

Противоречия, ранее не существовавшие или оставленные в свое время без внимания, обнаружились внезапно, и не в связи с их деятельностью в Англии, а в разногласиях по поводу связей и активности СИ в Соединенных Штатах. Ванейгем[178] побывал в Нью-Йорке в ноябре в качестве делегата от всех ситуационистов и добросовестно выполнил все поручения, в частности по переговорам с теми товарищами, в том числе и британцами, с кем у нас развиты отношения и кто организовал американскую секцию. Ванейгем отказался встречаться с неким Беном Мореа, издателем журнала Black Mask, с которым наши американские товарищи в конфликте практически по каждому вопросу о революционной активности и в идейной честности которого они сомневаются. Более того, Ванейгем был вынужден прервать беседу с неким Хоффманом[179], который восторженно излагал свое мистическое толкование «Прописных истин»[180] и кто был главным коллаборационистом изданий Мореа; этот гнусный факт, как и следовало ожидать, окончательно убедил Ванейгема не обсуждать с Мореа еще большие расхождения.

Вроде бы все было ясно, до тех пор пока Ванейгем не вернулся в Европу. Мореа написал лондонским ситуационистам жалобу о том, что был представлен нашему делегату в ложном свете. Поскольку наши английские товарищи проявили беспокойство и настояли на внесении ясности, мы коллективно написали им подробный ответ, где детально обрисовали ситуацию. Как бы то ни было, но англичан это не устроило. Мореа послал еще одно письмо, теперь уже всем, в котором заявил, что описанные нами обстоятельства – это лживые отговорки и что истинные разногласия совсем не таковы; он оскорбил наших нью-йоркских друзей и поставил под сомнение компетентность Ванейгема. Несмотря на все их недвусмысленные обязательства, англичане, идя на поводу у Мореа, заявили, что не понимают, в чем дело, и что «кто-то» здесь не договаривает правды. Они демонстрировали все большее потворство Мореа и все большее недоверие нашим американским друзьям, а неявно даже и Ванейгему. Мы призвали их прекратить публично выказывать возмутительное непостоянство и немедленно порвать с этим фальсификатором и с его мистически настроенным приспешником. Наше требование было принято к сведению, но не как руководство к действию. Вот причина, по которой мы порвали с ними. За три недели этот спор поднимался на двух встречах в Париже и Лондоне и ознаменовался обменом дюжиной длинных писем. Наше терпение подошло к концу, и то, что сначала представлялось как попросту удивительная медлительность в умозаключениях, теперь обернулось умышленным (и до сих пор необъяснимым) саботажем. К моменту их исключения дискуссия велась вокруг очерченных выше деталей, неизвестно зачем поднятых вопросов о солидарности в СИ и неясных условий для прекращения связей (тем более, что для англичан не секрет сотрудничество Мореа с мистически настроенным идиотом).

Грей позже побывал в Нью-Йорке и уныло рассказывал тем, кто хотел слушать, что его обреченная с самого начала на провал группировка связывает свои усилия с Америкой, где необходимо спасать революционный проект от вредного непонимания части европейских ситуационистов (и от самих американцев тоже). Но английские товарищи сами понимают, что не многого стоят. Им трудно признать свою обиду оттого, что континентальных европейцев мало волнует, чем они там собираются заниматься. В своей стране они изолированы – потому что живут на острове. Более «теоретическая» причина вылезла наружу после дискуссии: оказывается, Англия гораздо ближе к революционному кризису, чем мы – «континентальные» теоретики, которые, по общему мнению, озлобились, видя, как наши идеи находят свое воплощение где-то в других местах. Ценность такого англо-американского суда истории была явлена спустя лишь пять месяцев[181]. Но, если отбросить в сторону всю комичность их запоздалого самооправдания, то можно услышать более постыдный посыл: приписываемая нам озлобленность, испытываемая по отношению к успехам «нашей» теории за рубежом, объясняется тем, что мы надеемся на революцию в «своей» стране с целью занять правительственные посты. Такое приписывание нам своекорыстных мотивов скорее напоминает планы самих английских экс-ситуационистов, жаждущих возвращения эпохи американской войны за независимость и желающих из Лондона управлять американским революционным движением. Все эти бредовые геополитические планы рухнули в момент их исключения.

Нужно отдать должное: в течение двух лет сотрудничества с Дональдом Николсоном-Смитом мы все его высоко ценили. Жаль, но, вернувшись в Лондон, он стал менее точным и менее понятным, попав под влияние двух других членов, по ошибке включенных в СИ, а также некоторых других типов. Когда спустя шесть месяцев он прислал письмо с просьбой о встрече для разъяснения некоторых «недоразумений», то мы были вынуждены разочарованно ему отказать. Сама идея показалась нам довольно сомнительной, а последующая активность Грея только подтвердила наши подозрения.

Грей сейчас выпускает газетенку под названием “King Mob”, которая крайне неуклюже подделывается под проситуационистскую и где можно обнаружить панегирики вездесущему Мореа. С тех пор как Мореа – это все, что осталось Грею, он со своими приспешниками дошли до того, что даже не публикуют писанину Мореа, которую трудно выносить на свет, если хочешь, чтобы люди в твоем окружении продолжали превозносить своего идола. Их потешная точка зрения такова, что заслуга Мореа в том, как он вынес радикализм из «ситуационистского салона» на улицы, – они говорят об этом год спустя после майских событий! Грей также пытался под шумок восстановить с нами связи, через посредничество некоего Алана Грина, который притворился, что не знаком с Греем, но вскоре был уличен в обратном. Хорошая работа! Проделана с такой же ловкостью, с какой очевидностью был предрешен ее провал. «Уникальные» Garnautins[182] должны перевернуться в своих университетских могилах от зависти к такому достойному приемнику.

Нужно обратить внимание, что до этого в течение двух лет не было никаких исключений. Но надо понимать это не как повышение сознательности и непреходящий радикализм отдельных представителей в настоящий революционный период. Это связано с тем, что СИ ужесточил условия приема в свои ряды и за это время отклонил около пятидесяти или шестидесяти заявок на вступление – чтобы уберечь себя от такого же количества исключений.

Наряду с Диггерами существовало огромное количество групп энергичных и суровых революционеров от культуры, с названиями и без названий, стремившихся вынести авангардный дух искусства – Сюрреализма,

Дада, Арто – на улицы. Их общим лейтмотивом было преодоление границы между искусством и повседневной жизнью, художниками и публикой. Нижний Ист-Сайд, наводненный теми, кто оборвал все связи со своей прошлой жизнью и плел нити новой, был хорошей площадкой для партизанского театра и прочих подобных новшеств. То был исторический момент: Вьетнам и бунты разрушили невинный имидж Америки, наркотики отменили будни, экономическое процветание было очевидным, а социальные связи разрывались. Огромная нью-йоркская художественная сцена была переполнена хэппенингами, перформансами, концептуальным искусством: идеи побуждали к действию.

Одна такая группа из Нижнего Ист-Сайда, сформированная осенью 1967 г., превратилась в легенду всего движения. Уже одно их название тому способствовало: Лицом к стене, ублюдок – строка из стихотворения Лероя Джонса, битника, ставшего негритянским националистом (следующей строчкой было: «это ограбление»). Культурные революционеры не довольствовались характеристикой вроде: Комитет по тому или сему – по чему-то, что не касалось их напрямую, – нет, они хотели воплотить в жизнь свою главную цель. Их теоретической базой был гибрид европейского анархизма (особенно та мысль, что высшей формой организации является свободное объединение) и марксизма в духе Франкфуртскои школы[184], где самым известным теоретиком был Герберт Маркузе, по мысли которого пристрастие масс к зрелищам отвлекает их от их собственного пребывания в «одномерном» обществе, а высокое искусство вынуждено лишь поддерживать статус-кво. Основная идея Motherfuckers была организационная: “affinity group”, «уличная банда с анализом». В теории affinity groups были универсальны: боевые подразделения в гуще восстания, «объединение вооруженных составов в конфликтных точках с наступлением революции» и образец для нового общества после.

Affinity group объединяла свободных радикалов, бездетных, неработающих, не учащихся, мелких уголовников и принимала участие в жарких теоретических дебатах. Среди их членов были: издатель анархического журнала Black Mask; голландец из выдающегося, но трудного для понимания и к тому же сектантского объединения ситуационистов, любивших теоретизировать об «обществе спектакля»; актер и художник, бывший пасынком самого Герберта Маркузе; еще один актер из театральной труппы в Нижнем Ист-Сайде; организатор Движения за демократическое общество – неудачного продолжения СДО, где планировалось поддать культурного радикализма; а также режиссер фильмов, изгнанный из американских органов разведки. Их акции были еще более бесстрашными, чем у диггеров, более агрессивными и еще более враждебными по отношению к высокому искусству и интеллектуалам. Когда мусорщики вышли на забастовку и зловонный смрад неубранных помоев окутал Нижний Ист-Сайд, Motherfuckers собрали мусор и отвезли его на метро к только что открывшемуся Линкольн-центру (они много бранились, но лишь один самый неуемный из них осмелился забросать мусором фонтан). Это было в духе дада – принести мусор к храму настоящего мусора, к мавзолею высшего общества, забитому мусором под завязку и охраняющему искусство от «народа». В другой раз они устроили акцию в поддержку Валери Соланас[185], отщепенки Фабрики искусств Энди Уорхола, которая застрелила его во имя самопровозглашенного Общества полного уничтожения мужчин. С течением времени они ужесточились еще больше: обучались искусству боя, подстрекали хиппи драться врукопашную с полицейскими («свиньями») при налетах, сами вламывались в редакции подпольных газет и всячески их критиковали. Их лозунгом была «Вооруженная Любовь», а логотипом для него – экзотический (марокканский?) курильщик, которого изображали на пачках сигарет Zig-Zag.

ВООРУЖЕННАЯ ЛЮБОВЬ

Чтобы жить, необходимо любить

Чтобы любить, необходимо выжить

Чтобы выжить, необходимо бороться!

В водовороте нью-йоркских авангардных молекул Motherfuckers смешивались с другими такими же инициативными группами, которые потом называли «коллективами», – неудавшихся художников, ставших революционерами. Существовала целая Освободительная информационная служба[186], распространявшая статьи среди возрастающего числа подпольных газет. Одно из таких изданий – Rat – позволяло Motherfuckers размещать у себя целые полосы: однажды, например, это было изображение Джеронимо[187] с винтовкой наперевес, а в другой раз – револьвер, иллюстрировавший лозунг «Мы ищем тех, кому нечего терять». Также был известен тогда коллектив режиссеров Newsreel[188], снявших большое количеств короткометражек, запечатлевших акции движения(именно они сняли “Garbage” – об акции у Линкольн-центра). Их идея была в том, что нет времени на долгие съемки художественных фильмов в угоду расслабленным зрителям и нет смысла привлекать внимание широкого круга. Имея опыт и связи в мире кино, они использовали для съемок отбракованную пленку, так что изображение было зернистым, а общее впечатление – кустарщина (если взять, например, фильмы о Фронте национального освобождения, снятые под обстрелом), которая к тому же распространялась вовсе не в широком прокате. В начале заставки логотип появлялся на экране будто бы посредством пулеметной очереди – каждый фильм был своего рода боезарядом.

Motherfuckers, как и Диггеры, презирали безропотную политику студенчества и всяческими издевательствами выявляли ее сущность. Объявив себя ячейкой СДО (которые приняли их с распростертыми объятиями, СДО вообще никому не отказывали), они в марте 1968 г. приехали на Национальный Совет в Кентукки. И там, забравшись на трибуну, двое Motherfuckers держали большой кирпич, упакованный в золотую фольгу, а третий из них – каратист – ударом ладони разломил его напополам. Что означало: вот так будет с капитализмом и государством, именно таким образом. Они пудрили мозги доверчивым уроженцам Среднего Запада рассказами о том, как превратили смертельно больных пациентов нью-йоркской больницы в передовую силу Революции – которым ведь нечего было терять, не правда ли? А на июньском съезде СДО настал их звездный час: они, одетые в черное, ораторствующие против Прогрессивной рабочей партии, размахивающие черным флагом анархизма (тогда как основные силы СДО махали красным), разбрасывали листовки с теорией affinity groups, проиллюстрированной круговым оральным сексом.

Многие новички в СДО были взбудоражены тем, что хулиганствующие хиппи валят набок их грузную организацию. Прогрессивная рабочая партия вместе со своими принципиальными противниками в руководстве СДО уже патентовали свои права на революционное будущее, в котором восторжествует марксизм-ленинизм. Как же не повезло всем этим старым левым!

Motherfuckers, постбитники, постбайкеры, Ангелы Ада[189] со своими манифестами, Диггеры – все они предпочли прямое действие стратегии, сумасбродство – скуке. «Культурная революция» оказалась хорошей альтернативой тугодумным художникам с их туманными речами, отягощенными жаргоном и старо-левацкими представлениями об организации. Прямое действие— вот идея новых левых в лучшем виде! Не очевидно ли, что именно это распространялось по всему свету среди молодежи? В Амстердаме Прово («Провокаторы») публично курили траву, дразнили полицию, забрасывали дымовыми шашками свадебную процессию принцессы Беатрикс, оставляли на улицах белые велосипеды и даже побеждали на выборах. В Китае Красные бригады избивали бюрократов, заставляли профессоров надевать дурацкие колпаки[190]. Весной 1968 г. всколыхнулся Колумбийский университет. Но самым сногсшибательным было празднование первой постиндустриальной революции в майском Париже, где вся власть была отдана воображению, а не изменнической Коммунистической партии – и где был сделан первый шаг в следующий век, как когда-то в 1789-м[191] был сделан шаг в век девятнадцатый.

Тодд Джитлин

«Эй, Джон, я не слишком поздно звоню?»

Уже почти полночь. Обычно в это время я сплю (или пытаюсь заснуть), но сейчас я бодрствовал и чувствовал себя немного одиноко. Так что на звонок ответил. Но кто это? На другом конце слышится дружелюбный голос немолодого человека с заметной юго-западной манерной медлительностью.

«Это Бен Мореа».

В конце шестидесятых Бен Мореа был тем пресловутым вожаком отвратительной анархистской группировки из Нижнего Ист-Сайда, называвшейся Up Against the Wall, Motherfucker. Будучи молодым историком, изучающим то время, я потратил почти три года, чтобы его найти. Все указатели вели в никуда. А следы Мореа были похожи на полоску дыма уже исчезнувшего из вида реактивного самолета.

Не сказать, что я был очень уж шокирован таким положением вещей. Даже в то время, пребывая в относительной известности, Мореа был окружен ореолом таинственности. В начале 60-х он рисовал в абстрактно-экспрессивной манере, чей недостаток в точных нюансах скрашивался тем, что использовалась исключительно черная краска; однажды его работы охарактеризовали как «очень необычные. Толстый слой черной краски. И что-то такое вьющееся и неопределенное. Все черное»[192]. А в середине десятилетия он уже разгуливал гоголем по St. Marks Place и Second Avenue, длинноволосый и бородатый, как всякий хиппи, но только без цветочков и бус, а наоборот – в кожаном жилете, с карманным ножиком, раздавая манифесты с малопонятной поэзией и злющим агитпропом. Mothefuckers называли себя политизированной уличной бандой, а в СМИ о них упоминалось как о «шайке с абсолютно неприличным названием». Но все указывали на то, что их место в контркультуре сравнимо с тем, как Патти Смит[193] позже отозвалась о рок-н-ролле: «Мы создали это, теперь давайте уничтожим!»

Это та самая группа, что однажды выразила во время службы в соборе Святого Патрика протест Вьетнамской войне транспарантами с изображением пострадавших от напалма детей; это они забросали коровьей кровью госсекретаря Дина Раска и его отутюженных гостей в нью-йоркском «Хилтоне», они организовывали ночлежки для бездомных подростков, открывали «магазины», где все было бесплатно, устраивали встречи коммюнити в Tompkins Square Park, давали уроки карате, печатали листовки и постеры, возвещавшие наиболее экстремальные формулировки контркультурной космологии: «Мы – это сущее Шоу Ужасов… Безобразная шерсть и опаснейший дурман… Вооруженная Любовь жалит в пустые сердца пластиковой Мамки и свинорылого Папки».

В 1967 г., во время мусорной стачки в Ист-Виллидж, они соорудили зловонную кучу разлагающегося мусора прямо на ступеньках Линкольн-центра («Мы предлагаем культурный обмен, – декларировали они в разбрасываемых на месте листовках, – мусор на мусор»). В 1968 г. они выступили в поддержку Валери Соланас, неугомонной феминистки, стрелявшей в Энди Уорхола. Годом позже они рвали сетку в Вудстоке и этот добавивший им славы поступок сделал свободным вход на концерт для многих тысяч людей.

Затем они исчезли или, как говорили многие, сбежали. С Мореа к тому времени уже сняли обвинение в покушении на убийство, после того как он порезал одного из отморозков в бостонской схватке солдатни и хиппи. Затем случилась широко известная история борьбы с рок-импресарио Биллом Грэхемом «за территорию»: Грэхем в Нью-Йорке владел хипповским клубом “Fillmore East” и разногласие состояло в том, имеют ли жители района Ист-Виллидж право на одну ночь в неделю занимать помещение на предмет пирушки или иного рода собрания. Все обещания были нарушены, высказывания превратно истолкованы, и, как следствие, кто-то вломил Грэхему цепью по лицу, раздробив ему нос. Спустя некоторое время коменданта дома, где сквотировали Motherfuckers, нашли зарезанным. Оша (Том) Нойман, единственный Motherfucker, написавший воспоминания о группе, упомянул об этом случае: «Мы кричали “Смерть свиньям!” – но первый, кто умер, был управдом-пуэрториканец. Этот случай не получил огласку, никого из нас не арестовали и не допрашивали. И между нами, во всяком случае – в моем присутствии, это не обсуждалось. Мои попытки что-то выяснить натыкались на грубые и односложные ответы: это было необходимо; живя на улице, нельзя не защищаться, когда нападают».

Остатки группы позже объявились на контркультурном «съезде племен» в Нью-Мексико. Некоторые из них присоединились к известной коммуне хиппи “Hog farm”. Другие уехали в Канжильон к последователям Райеса Тийерины (известного как «Король Тигр»), который попытался силой вернуть территории, отнятые американцами у Мексики в 1848 г., напав на окружное здание суда, – все закончилось кровопролитной перестрелкой. Как вспоминает Нойман, они жили на пособия, иногда угоняли скот и пытались жить как индейцы. «Но постепенно наша изолированность приводила к вырождению».

В некотором смысле, Бен Мореа, что называется, «слинял». По одним слухам, он нищенствовал где-то в Скалистых горах, перемещаясь на лошади и ночуя в вигваме. Другая легенда утверждала, что он стал кем-то вроде контркультурного полковника Куртца[194], проводящего мистические церемонии в пустыне. Ничего не зная о нем в точности, можно было предположить худшее: что он снова стал наркоманом, опустился или попал в психушку. Несколько лет назад мой друг, тоже историк, предпринял попытку его найти – потом рассказывал, что слышал о смерти Мореа.

Но, естественно, тот не погиб. На самом деле он вскоре собирался приехать в Нью-Йорк и встретиться со мной.

Я заинтересовался Motherfuckers еще старшеклассником, когда прочитал о них несколько абзацев в неплохой и довольно популярной книге Тодда Джитлина «Шестидесятые». Джитлин описывал время, когда появилось «огромное количество групп энергичных и суровых революционеров от культуры… стремившихся вынести авангардный дух искусства… на улицы. Их общим лейтмотивом было преодоление границы между искусством и повседневной жизнью, художниками и публикой. <…> Одна такая группа из Нижнего Ист-Сайда, сформированная осенью 1967 г., превратилась в легенду всего движения. Уже одно их название тому способствовало: Лицом к стене, ублюдок – строка из стихотворения Лероя Джонса, битника, ставшего негритянским националистом». Чуть дальше он соотносил их с постбитниками, постбайкерами, Ангелами Ада со своими манифестами, предпочитавшими прямое действие вопреки стратегии, сумасбродство вопреки скуке.

Тогда до меня не дошло, что Джитлин описывал это без всякого одобрения, но именно что с резким осуждением. Сегодня Motherfuckers редко упоминаются в исследованиях по истории шестидесятых, а там, где все же проскальзывают, то непременно выставляются, с легкой руки Джитлина, тлетворным извращением того высоко духовного идеализма, которым было заражено все Поколение Порт Гурона[195]. И если Камелот[196], Наездники Свободы[197] и Битлз в их миленький, благообразный хит-парадный период обычно подразумеваются как жизнеутверждающая и оптимистичная сторона шестидесятых, то Motherfuckers – если о них вообще вспоминают – непременно соотносятся с уэзерменами[198], Алтамонтом[199] и Чарльзом Мэнсоном[200] как воплощение деструктивной, нигилистической и темной стороны эпохи. Но меня, подростка из Мичигана, тогда совсем не волновало, что о них пишут в научной литературе: я пребывал в убеждении, что они были очень крутыми.

Перенесемся на пятнадцать лет вперед. Я преподаватель истории и литературы на пол-ставки в Гарварде, и одна из моих студенток – моя любимая студентка Кэйтлин Кейси – ищет тему для диплома. Мы обсудили несколько вариантов, но она выбрала Motherfuckers. Получилось отличное сочинение[201], за которое ее в 2003 г. наградили дипломом с отличием (сегодня она аспирантка в Йельском университете). Ее работа остается пока единственным научным исследованием о Motherfuckers – у нее не было под рукой никаких обстоятельных книг по теме, никаких диссертаций, даже журнальных статей. Поэтому я посоветовал ей добывать клочки информации другим путем – из различных воспоминаний шестидесятников, из прекративших существование подпольных газет того времени, а лучше – из самостоятельных интервью. Она сумела разыскать нескольких нью-йоркцев, которые вращались в кругу Motherfuckers, но из основных членов группы нам удалось найти лишь трех человек. Одна такая женщина была к тому же уэзерменшей, другие два шли у нас под кодовыми именами «Трэвис Мазафакер» и «Крик»[202], так как их настоящие имена установить не удалось.

«Между мной сегодняшним и тем, каким я был в те времена, мало общего, – сказал Бен, когда мы наконец-то встретились в Челси, – я был довольно опасным человеком».

Бену сейчас 63 года, он невысокий и жилистый, усы подстрижены под Фу Манчу[203], черные, как смоль, волосы зачесаны назад. Живет он теперь на юго-востоке, но иногда приезжает в Нью-Йорк. Пока мы общаемся, оставляет свою ковбойскую шляпу рядом на скамье. Вопреки своей прошлой скрытности, сейчас он кажется классическим экстравертом – словоохотливым и интересным рассказчиком: чем больше он говорит, тем больше, кажется, еще хочет сказать. Родись он чуть раньше, я бы представил его воплощением героя какого-нибудь произведения Джека Керуака, вроде тех «безумцев… кто никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит как сказочные желтые римские свечи»[204]. Порой он вспоминает прошлые подвиги с особенным наслаждением, даже с какой-то чопорностью, присущей более тем, кому однажды крупно повезло. И улыбается при этом широко и с хитринкой. Озорная улыбка, горящие глаза. Мне он сразу понравился.

Мы сидим друг напротив друга, и он рассказывает мне то, что я уже и так знаю: что до последнего времени он целых 35 лет не появлялся на публике, как «тот самый Бен Мореа». Отчего такой переворот в убеждениях? И вот, раскрываясь слой за слоем, моему взору предстает истинная амбивалентность. С одной стороны, ему всегда было неохота выделяться. Даже в конце шестидесятых, имея внушительный революционный «послужной список» и квартирку в Восточном Бродвее, что служила пристанищем многим радикалам со всего мира – европейским ситуационистам, японским Зенгакурам, лидеру майского восстания в Париже[205], – он предпочитал оставаться в тени. Рассказал, как на Вудстоке, находясь за сценой, избегал видеокамер и как отказался сниматься у Антониони в «Забриски пойнт».

В шестидесятые годы некоторые радикальные группы пытались соединить и направить в единое русло энергию художественного авангарда и революционных политических движений и, одновременно с этим, выйти за их пределы. Следуя традициям дада, футуристов и сюрреалистов, эти группы – посредством революции, творимой ежедневно, – препятствовали окончательному превращению искусства в товар. Среди таких групп были ситуационисты, прово, диггеры и малочисленная нью-йоркская группировка Black Mask.

Начав в 1966-м с акции закрытия Музея современного искусства, Black Mask продолжили срывами лекций и презентаций, параллельно присоединившись к движениям против войны и расизма. Вооружившись концепцией «Тотальной революции», группировка своими акциями, в журнале Black Mask, всей своей активностью в Нижнем Ист-Сайде критиковала художественный мир, бросая вызов возрастающим контркультурному и студенческому движениям. Позже, превратившись в Семью (The Family, ставшую более известной как Up Against the Wall, Motherfucker), в 1968 г. члены Black Mask стали провокаторами сидячей забастовки в Колумбийском университете, а затем прорывались к Пентагону и резали ограду на фестивале в Вудстоке.

Нижеследующее интервью было взято у основателя Black Mask Бена Мореа и у поэта, историка, кинокритика Дэна Георгакаса, и оно позволяет лучше понять историю, мотивы и тактики группы.

Расскажите немного о вашем происхождении и о том, что вовлекло вас в радикальные круги Нью-Йорка шестидесятых годов?

БЕН МОРЕА: Я вырос в Вирджинии. Когда мне было десять лет, моя мать повторно вышла замуж и переехала в Манхэттэн. Я был типичным подростком из трущобы, наркоманил и сидел в тюрьме. Но однажды, попав в тюремную больницу, я начал читать и обнаружил у себя интерес к искусству. Выйдя на свободу, я полностью изменился. Желая победить свою зависимость, я порвал со своим прежним окружением и с прежним образом жизни.

В конце 1950-х я примкнул к битникам, потому что, как мне казалось, они совмещали свою социальную сознательность с искусством. Я познакомился с людьми из Living Theater и очень увлекся их идеями, хотя особой тяги к театру у меня никогда не было. Джудит Малина и Джулиан Бек были анархистами, и они прояснили мне то, к чему я сам имел склонность.

Тогда же я познакомился с американским художником Альдо Тамбеллини[215], образ мыслей которого был в высшей степени радикальным и который воплощал свои идеи скорее в искусстве, чем в социальном протесте. Он неизменно устраивал свои шоу в общественных местах, где-нибудь на кладбищах или в фойе зданий. Это сильно повлияло на меня в том смысле, что музейное искусство одновременно пустое и в то же время является орудием правящего класса.

Я самообразовывался и продолжал познавать анархизм и искусство посредством чтения и связей. Я проникся дада, сюрреализмом и радикальным искусством двадцатого века и знакомился со всеми, кто что-нибудь знал об этом или даже был участником тех движений. Я действительно чувствовал всю естественность взаимосвязи социальных идей и художественной практики. И довольно долго переписывался с тогда еще живым дадаистом Рихардом Хюльзенбеком, который жил в Нью-Йорке, но мы с ним так и не встретились.

Тогда же я сдружился с политически активными анархистами. Я встречался с теми, кто воевал в Испании в Колонне Дурутти и в других группах. Им всем было уже за семьдесят, а мне чуть-чуть за двадцать.

Сам я тоже был художником, рисовал абстрактные, но натуралистичные фигуры, а также немного занимался скульптурой. Здесь на меня повлияли американские экспрессионисты плюс дзенские практики.

ДЭН ГЕОРГАКАС: Я вырос в Детройте, когда он был индустриальным центром Америки. В 1945 г. половина автомобилей в мире производилась там. Это был такой очень пролетарский город, здесь либерализм граничил с радикализмом. Разговоры о политике были излюбленной темой у всех: от фабричных рабочих до университетских профессоров. Чуть что, сразу забастовка, часто с применением насилия; почти весь город состоял в профсоюзах. А его население было очень разнородным. Основная часть была иностранного происхождения или американцами в первом поколении. Другой большой частью были выходцы с Аппалачей[216] или афро-американцы со всех концов Юга. Но своим сегрегационным разделением на районы Детройт напоминал типичный город на Юге, не случайно в 1943-м здесь произошел беспрецедентный расовый бунт[217]. Само проживание в Детройте сделало меня политически активным. Чем старше я становился, тем более меня удручало и бесило то, что происходило вокруг и в целом по стране.

В эпоху Маккарти[218] я включился в движение новых левых. Я посещал множество митингов и связался с местными троцкистскими и посттроцкистскими движениями. В конечном итоге я по личным причинам уехал из Детройта в Нью-Йорк. Прибыв туда в середине 60-х, я окунулся в Нижний Ист-Сайд в поисках политического и интеллектуального окружения. Я встречался с коммунистами и маоистами, но более склонялся к анархистам. Моей антиавторитарной натуре это было ближе. А натура моя – от деда, презиравшего в принципе государство и религию.

В какой момент Black Mask стали группой? Кто туда входил, как вы вообще организовались?

Б.М.: Трудно вспомнить, началось это в 1965-м или в 1966-м, но журнал стал выходить именно в 1966-м. Black Mask действительно были очень малочисленны. Все началось с нескольких людей. Мы же были анархисты, никакой схоластики, лидерства как такового не было, хотя, надо признать, движущей силой был я. Вместе с Роном Хахне мы к тому времени уже помогали Альдо в его проектах, идеей которых было искусство как неотъемлемая часть повседневной жизни, а не некая установка.

Мы с Роном были близкими друзьями и решили, что, имея более социально направленное видение, нежели у Альдо, нужно двигаться в сторону политической составляющей дада и сюрреализма, а также в сторону возрастающего недовольства негров. Мы искали точку пересечения искусства и политики в их радикальных проявлениях. Мы стали делать журнал, проводить акции, и окружающие, поймавшие волну, тоже задвигались. Мне всегда был ближе тот подход, когда люди не устраивают митингов и не ищут лидеров, а по отдельности делают что-то близкое друг другу по духу.

Спустя какое-то время Рон потерял интерес к политике, а я, наоборот, все более вовлекался в движения за гражданские права и против Вьетнамской войны. Д.Г.: Black Mask были абсолютно свободной организацией. На самом деле нас было всего трое, но многие были уверены, что гораздо больше, а мы это и не опровергали. Такая иллюзия существовала оттого, что когда мы объявляли какую-нибудь акцию, то находили широкий отклик. Я даже уверен, что кто-то считал себя участником Black Mask, ну и по сути это так, несмотря на то что он не был из нашего ближнего круга. В нашей безграничной группе были даже девушки, хотя больше по той причине, что они являлись скорее подружками или любовницами, а не идеологическими товарищами. Позже, когда к нам присоединились некоторые ситуационисты, среди них были более политически подкованные женщины.

Бен был настоящим генератором и двигателем группы. Основные идеи были его, хотя и мы тоже что-то подкидывали. Не будучи никак иерархически организованы, мы просто собирались на каждую акцию на углу Шестой авеню и Восьмой улицы, раздавали листовки и смотрели, что из этого получится. Это всегда было спонтанно, и никто не знал, что будет дальше. И никаких напряженных совещаний и сосредоточенных раздумий в барах, кофейнях и на политсобраниях.

Б.М.: Я честно признаюсь: ни с Black Mask, ни с Family мы никогда не готовились к нашим акциям заранее, не расписывали ходы и ситуации. Все развивалось спонтанно, а наши действия были адекватны развитию событий.

Одной из первых акций Black Mask было закрытие Музея современного искусства. Расскажите, что тогда произошло и что к этому подвигло?

Б.М.: Мы чувствовали, что искусство само по себе, творческая активность были абсолютно оправданны, важны, что это настоящее духовное познание. А музеи и галереи отчуждают искусство от такого активного взаимообмена и не имеют ничего общего с жизненно важными творческими импульсами. Музеи – это не живые дома, это склепы. Мы хотели поднять эти вопросы – о том, как все происходит, и закрытие Музея было одним из таких вопросов.

Эта акция имела успех. Мы заблаговременно объявили о своем намерении, и администрация музея сама его благополучно закрыла, испугавшись каких-либо действий с нашей стороны. Впоследствии многие люди подходили к нам и делились своими впечатлениями, так что эта и последующие акции привлекли к нам внимание многих радикальных художников.

Потом мы срывали выставки, показы и лекции. Большинство из этих акций были случайными, непродуманными – это был своего рода ученический процесс, наброски: ведь мы только искали свое место в начинавшейся борьбе. Многие политические группировки тщательно обмозговывали свои стратегии, а для нас подобные выходки были возможностью проявить себя и поставить на уши окружающих.

Д.Г.: Я не был среди основателей группы, но после переезда в Нью-Йорк я вскоре о ней услышал как раз в связи с этими предупреждениями в адрес Музея. Полиция слишком серьезно отнеслась к этим заявлениям и усилила охрану. И вот однажды невысокий парнишка (Бен Мореа) просто подошел ко входу и наклеил на дверь стикер с надписью «закрыто» и так же просто ушел (смеется). Я подумал, что это очень круто и захотел познакомиться с этими ребятами.

Я кое-чему научился в Детройте, и мне нравилось в Black Mask, что мы не хотели казаться мучениками или играть по чужим правилам. Участь победившего подразумевает продолжение борьбы на следующий день, план действий, и вот уже над головой нависает дамоклов меч повестки дня. А ты знаешь, чего хочешь, делаешь это и исчезаешь. У авторитетов всегда больше власти, денег, адвокатов. Поэтому здания суда не лучшее место для борьбы.

В 1966 г. под ваш прицел попал также Loeb Center в Университете Нъю-Иорка. Что там произошло?

Д.Г.: Там читали лекции всякие абстрактные экспрессионисты. Бен туда пошел и, вместо того чтобы молча слушать, стал громко возмущаться по поводу того, что неслось с кафедры. Он выскочил в центр аудитории и начал спорить. Лекция была сорвана, все переключились на него. В конце концов нас пригласили в галерею на диспут.

Мы решили не выказывать молчаливого уважения и тупо всасывать, а превратить это в акцию. Наш гнев возрастал, и хотелось сорвать с себя путы вроде университетских курсов и огражденных пикетов. Поэтому мы напечатали флаеры с приглашением на вечеринку с бесплатной выпивкой и угощением. Единственным требованием было прийти в маске или переодетым и иметь при себе что-то производящее шум. Несколько сотен людей жестоко обломались, потому что в галерею их не пустили (смеется). Ну, а потом приехала полиция.

Б.М.: Да, мы были охочи до шуток и партизанского театра. Я помню это знаменательное событие, когда показалось, что случилось что-то из ряда вон. Это было направлено на элиту, на выявление ее сущности, ее оторванности от большинства. После нашей рекламы они перекрыли всю улицу, а мы ходили по Бауэри и продолжали раздавать флаеры, и обманутых людей становилось все больше.

Расскажите об акции на Уолл-стрит.

Д.Г.: Мы решили переименовать Уолл-стрит, поэтому надели черные лыжные маски и понесли по улице гроб с черепом, который символизировал «War Street». Мы шли по Бродвею, а тогда в Нью-Йорке еще был закон, запрещающий носить маски, и нас остановила полиция. Мы их сняли, показали свои лица и затем двинули дальше, снова надев маски.

Дойдя до Уолл-стрит, мы устроили акцию, но того эффекта, на который рассчитывали, не получилось. Мимо идущие коммерсанты лишь посмеялись над нами. В то время и так постоянно проходили какие-нибудь демонстрации, так что на их фоне наша выходка просто затерялась. Тогда были две или три группы, устраивавшие уличный театр везде, где только можно, даже в прачечных, но они сначала объясняли прохожим, что те увидят, а потом начинали играть. Я помню одно из таких столпотворений вокруг Монстра Капитализма. Надо было положить что-нибудь ему в рот, и он высирал деньги.

Б.М.: Из акции на Уолл-стрит не получилось такого уж исключительного события, если судить по ее целям и последствиям. Для нас это была просто возможность расширить свой подход к искусству. Наш метод и так был абсолютно бессистемным. Мы брались за все, из чего можно было сделать декларацию, направленную на тех, кто уверен, что художники должны вариться у себя в художественном сообществе, а радикалы – не вылезать из своих радикальных кругов. Мы пытались навести мосты между этими двумя пространствами, двумя направлениями, послужить их взаимодействию. Тогда мы остались не услышанными.

Black Mask ведь черпали вдохновение не только в дадаистах, сюрреалистах и авангардных течениях прошлого, но и в современных негритянских восстаниях и молодежных движениях 60-х. Расскажите немного об этих влияниях и о ваших идеях о взаимодействии искусства и политики.

Д.Г.: Мне кажется важным то, что наибольшее влияние на нас оказало наше отношение к окружающему миру. Мы все были несчастны, живя в таком обществе, как американское. Ну и, конечно, у нас у всех имелись какие-то идеи по поводу искусства. Бену была ближе живопись, я же больше сосредоточился на литературе. Мы не знали границ между искусством и политикой. Для нас они органично дополняли друг друга.

Оглядываясь вокруг, мы видели других людей с похожей точкой зрения, и наиболее активными среди них были негритянские группы. В Детройте я был знаком с чернокожими художниками и политическими активистами, так что полагал естественным такое же окружение в Нью-Йорке. У нас были связи с Лероем Джонсом, который к тому времени уже поменял свое имя на Амири Барака, с Ларри Нилом[219]. У них были какие-то театральные проекты в Гарлеме. Мы намечали что-то сделать вместе, но до этого не дошло.

Это не выглядело так, что какая-то группка белых ребят подражает или присоединяется к движению негров. Просто мы были рассержены и искали поблизости таких же злых. Мы не хотели просто поддерживать кого-то. Да и сами чернокожие вскоре объявили белым: «Организовывайте свои собственные сообщества, а в наши не лезьте». Вот мы и пытались организовать или стимулировать других к этому.

Б.М.: Как я вспоминаю, мы видели необходимость изменить все: как мы жили, как думали, даже как ели. Тотальная Революция была нашим высказыванием о том, что мы не ограничимся культурно-политическими переменами, но пойдем дальше. Западное общество загнано в тупик, и ему нужна реконструкция. Мы понимали всю утопичность этого требования, но не отказывались от него.

Это означало также необходимость понять, что включиться должны все, а не только политически активные люди. Поэты и художники не менее важны. Революция осуществляется во всей совокупности, и путь к ней – изменение сознания, новый образ мышления.

Каким образом Black Mask заняли свое место в политическом и художественном мире Нью-Йорка? Создается ощущение, что вы пошли своим собственным путем осмеяния и вызова всем существовавшим идеологиям.

Д.Г.: Многие забыли, что в 60-е гг. существовало два параллельных движения, которые пересекались, но все же имели свои отличия. Была прослойка людей, настолько завернутых на политике, что им не было никакого дела до искусства. Это, прежде всего, «Студенты за демократическое общество», Движение за гражданские права, некоторые из групп старых левых. С другой стороны была тусовка, где курили марихуану, играли музыку, бросали вызов обществу своей контркультурой. Границы между ними были условные, но многие политически упертые люди считали, что группы вроде Black Mask – это поверхностное дуракаваляние и нам место рядом с Алленом Гинзбергом, в то время как его окружение кривило рты: «О Боже, опять эти Black Mask, что они здесь делают, они ведь такие политизированные». Нам нравилось стебаться над теми и другими (смеется).

Если просмотреть андеграундную прессу того времени, можно увидеть эту напряженность. С самого начала два эти направления сосуществовали и им находилось место в одних и тех же газетах. Эта пресса распространялась везде, была в каждом кампусе, каждую неделю расходилось до миллиона копий разных изданий. Это было очень здорово. К концу 60-х политическая составляющая совсем закостенела перед тем как сойти на нет, а культурная составляющая все больше коммерциализировалась и становилась частью масс-медиа.

Б.М.: Многие люди интересовались нашей тактикой и советовали более углубиться в политику, плюнуть на искусство. Мы не следовали этим советам, потому что для нас важно было следовать своим курсом.

Многие хиппи нам не доверяли, а политики не понимали, что мы делаем, и ненавидели нашу неуправляемость. А люди из художественного мира, я уверен, считали нас сумасшедшими.

Black Mask публиковали свою критику движения за мир, у которого не хватало воинственности, а также нападки на левых за их безоговорочную поддержку Фронта национального освобождения. Многие радикалы 60-х сегодня сожалеют или умалчивают о своей былой поддержке режима в Северном Вьетнаме.

Б.М.: Мы поддерживали право вьетнамцев на сопротивление американскому вторжению, но не собирались поддерживать правительство Северного Вьетнама, которое угнетало народ. Это был очень непростой вопрос, а многие не обращали внимания на существующее противоречие. Мы помнили испанскую историю, когда и сторонники Франко, и сталинисты совместными усилиями казнили анархистов. Мы не хотели никого поддерживать.

Я терпеть не мог того, как многие левые бездумно и восторженно размахивали этим правительственным флагом. Мы не радовались, подобно другим, убийству американских солдат, сосланных туда как пушечное мясо.

В то же время мы ни к кому не приспосабливались и к нам тянулись люди, которых отталкивали догматические и пацифистские программы. И по мере эволюции Black Mask в Family эти люди врубались в то, что мы делали, и присоединялись.

Д.Г.: Мы пытались объединить людей с антиавтори-тарными позициями и таким же образом жизни, которые стремились к большему радикализму в своей деятельности и искусстве, что нельзя было претворить в жизнь в большинстве левых организаций. Но таких людей всегда было немного.

В этом смысле наибольшего успеха мы добились в 1967 г., когда Мартин Лютер Кинг приехал в Нью-Йорк возглавить антивоенный марш к зданию ООН. Мы пришли в ярость от того, что организаторы марша пригласили полицию «следить за порядком». Менее всего это было похоже на протест, когда полиция указывала нам, что делать и куда идти. Мы сформировали affinity group, где было около 250 человек с разными флагами: от чернокожих, от ФНО, от ирландских республиканцев и т. д.

На одном из пересечений с основными массами в Центральном парке мы попытались взбаламутить толпу, но безуспешно. Спустя полтора часа ожидания начала марша мы услышали, как большой контингент чернокожих активистов из Гарлема скандирует лозунги. Они организованно маршировали по перекрытой улице Central Park West, которая была и остается центральной транспортной магистралью.

Их было несколько сотен, наша колонна тоже поднялась и двинулась за ними. Многие люди поняли, что марш начался, последовали за нами, а мы, как обычно, не подчиняясь полиции, пошли свой дорогой по Седьмой авеню, окончательно нарушив все установления. С нами было около 7000 человек. Дойдя до Сорок Второй улицы, многие двинули в сторону ООН. Мы пытались призвать людей продолжить шествие по всему городу, но большинство предпочло послушать ораторов и остаться на месте. Хотя не все получилось как хотелось, мы тогда убедились, что накопилась огромная злость, и она ищет своего выхода, и это мы старались использовать в своих акциях.

Black Mask, а позже и Family были одни из первых групп, которые способствовали появлению такой концепции организации, как affinity group. Один из членов Family дал известную характеристику affinity group – «уличная банда с анализом». Как развивалась эта концепция и как появилось название?

Д.Г.: Когда мы уже встали на ноги, некоторые активисты стали обсуждать вопросы самоорганизации. Что делать, если мы не желаем превратиться в обычную руководимую партию? Идея организации affinity group проистекала из таких вот размышлений.

Несмотря на это, тогда было много споров о том, что такое affinity group, что такое банда, что есть сообщество. Горячо обсуждался вопрос: будучи неуправляемым, подвергать ли сомнению действия, не согласованные с твоим сообществом, даже если ты думаешь, что это правильные действия? Как я понимал это: не надо быть управляемым, не надо вершить произвол, а еще не надо не иметь своего мнения, как большинство левых.

Б.М.: Хоть мы и вертелись в одних и тех же кругах с Мюрреем Букчиным[220], но наша группа всегда была немного в стороне, потому что на фоне его учености мы были дикарями. Мюррей все время использовал испанский термин aficionado de vairos, чтобы охарактеризовать подобные неиерархические объединения из прошлого. Мы сказали ему: «Черт возьми, неужели ты думаешь, что американцы и в самом деле станут называть себя aficionado de vairos? Говори по-английски, называй их affinity groups».

Расскажите о журнале, десять номеров которого вы выпускали с 1 966 по 1968 г.

Б.М.: В основном журналом занимались мы с Роном, но печатать и распространять его нам помогали еще несколько человек. Он продавался за пять центов, это не так много, но мы решили, что уж если человек решил заплатить, то вряд ли выбросит журнал, не просмотрев его.

Мы продавали его в Нижнем Ист-Сайде, там была наша основная аудитория. Хотя мы выбирались и в другие районы, но там журнал стоил чуть дороже. Д.Г.: Все было очень классно продумано. Мы собирали материал у Бена в каморке. Он выдвинул идею, что все должно быть в черно-белом цвете, минималистично – для достижения большего эффекта. У нас было всего четыре странички, так что приходилось отсеивать лишнее. Как говорил Марк Твен: «Нужно много времени, чтобы писать кратко».

Мы распространяли его на углу Шестой авеню и Восьмой улицы, там всегда было многолюдно, много книжных лавок, да и просто это недалеко от нас.

После того как вышло уже несколько номеров, Бен задумался о полноценной концепции журнала и стал печатать флаеры и листовки. Он считал, что если хочется порвать с устоявшимися художественными практиками, то надо выходить на улицы. Хотя, конечно, и там не просто: на улицах свои правила и ограничения в смысле распространения, содержания и т. д.

Black Mask были одними из первых, кто критиковал таких звезд контркультуры, как Тимоти Лири и Аллен Гинзберг, за их трусоватость, уход в религию, погоню за статусом, заклеймив их однажды «новым истеблишментом». Но после 1967 г., кажется, Black Mask ушли от критики художественного истеблишмента в сторону поднимающегося движения хиппи и новых левых.

Б.М.: Хотя мы их и критиковали, но я был близок к окружению Аллена Гинзберга, а спустя годы сблизился и с Тимоти Лири. Мы тогда пытались показать, что они позволили использовать себя вроде предохранителя. Мы нападали на сущность общества и верили, что они не позволят с собой такое сделать. В то время нам казалось, что журналы Time и Life купили их, хотя на самом деле все ограничилось обложками, а внутри их не печатали, особенно Тимоти.

Мы всегда старались встряхнуть и разбудить не только других, но и себя. А тогда в радикальной среде творилась такая заваруха, что в одной ситуации тебе могли навешать, а в следующий раз заключить в объятия.

Д.Г.: Мы терпеть не могли религию и пацифизм. Я часто был дерзким, и когда писал «поэзия исторгается из ружья», то некоторых контркультурных ребят это приводило в замешательство. Конечно, я не имел в виду призыв стрелять в кого-то, но хотел донести, что те, кто управляют Америкой, вкупе с военно-промышленным комплексом, имеют колоссальную власть, и нельзя добиться перемен, просто спев хорошую песенку.

Большинство наших споров с такими парнями были очень острыми и проникновенными, ведь если ты жил в Нижнем Ист-Сайде, то ты не мог остаться в стороне. Тогда это был дешевый, в смысле жилья, район и к тому же эпицентр контркультуры. Еще до того как мы стали выпускать журнал и печатать листовки, мы уже были вовлечены в эту круговерть дискуссий на улицах и в кофейнях.

События сменяли друг друга с такой быстротой, что сейчас трудно припомнить, что когда было. Я помню, как Герберт Маркузе заявился однажды в Нижний Ист-Сайд, чтобы с кем-то встретиться, – слово за слово и скоро он уже ввязался в дебаты с окружившей его толпой. Он очень быстро сник, потому что их было человек двадцать-тридцать, да к тому же они все читали его книги и говорили по существу.

Однажды я напечатал большой плакат с поношениями в адрес Эзры Паунда[221], которым так восхищались левые хиппи и поэты из кампусов. Мы повесили плакат на нескольких домах, где все могли его прочесть. Меня тут же обозвали «неблагоприятным». В 1968-м я написал поэму, где обрушился с резкой критикой на многие хиппистские идеи. Она имела широкое хождение, а в последствии один иранский анархист сделал из нее постер и повесил его на Telegraph Avenue в качестве протеста против войны.

В 1966 г. журнал Black Mask на своих страницах объявил Ситу ационистский Интернационал своими единомышленниками в вопросах «революции повседневной жизни» и отказа от искусства как от изолированной и ограниченной деятельности. Тем не менее в конце 1967 г. СИ исключил трех своих британских членов за поддержку «некоего Бена Мореа, издателя журнала Black Mask». Какова была причина разногласий между вами, как вы вообще были связаны?

Б.М.: Я никогда лично не встречался с ситуационистами. Я думал, что они были излишне педантичными и ограниченными. Кажется, что они гораздо чаще исключали людей из своей группы, чем принимали кого-то. На самом деле связи между нами не было никакой.

Как происходило «убийство» поэта Кеннета Коча в 1967 г.?

Б.М.: Коч являлся для нас символом окружающей тотальной буржуазности, этого дендистского мира. Я, Дэн Георгакас, Аллен Ван Ньюкирк[222] и еще несколько членов Black Mask пришли на его выступление. Кажется, мне в голову пришла эта идея – сделать холостой выстрел. Алан выглядел как классический анархист-бомбист: он был ростом в шесть футов, худющий, с суровым выражением лица, всегда одетый в черное – само олицетворение анархиста. Ну, так и решили: «Тебе стрелять» (смеется). Мы напечатали листовку, где была фотография Лероя Джонса и надпись «Поэзия – это революция». После выстрела Коч упал в обморок и все в зале подумали, что его и вправду убили, начался крик. Мы разбросали с балкона листовки и смылись.

После случившегося мы слышали разные мнения: одни восхищались, другие посчитали нас напыщенными дураками. Это было то, чего мы добивались, ведь суть Black Mask и Family как раз и заключалась в том, чтобы люди задавались вопросом: «Я с теми или с этими?» Мы скандалили с целью заставить людей сделать выбор, определиться. Мы подталкивали к этому, заставляли думать. «Зачем стрелять в Коча? Он ведь такой хороший поэт».

Что связывало Black Mask со «Студентами за демократическое общество»?

Д.Г.: В 1967 г. некоторые члены Black Mask попали на конференцию СДО в Анн-Арборе[223]. Там как раз вовсю обсуждался вопрос о направлении деятельности с ребятами, вскоре ставшими Революционным молодежным движением, и уэзермены склонялись в одну сторону (антиимпериалистическая борьба повсюду в Америке), а Прогрессивная рабочая партия тянула в другую (вербовка рабочих).

Мы, в свою очередь, выдвинули идею, что СДО должны пойти по анархической стезе, формировать affinity groups, что гораздо ближе к тому, как организация начиналась и когда была наиболее эффективной. Ведь изначально СДО были децентрализованы, и когда основная группа назначала демонстрации, остальные решали, в какой форме они это поддержат. Мексиканский революционер Эмилио Сапата формировал свои отряды именно таким образом.

Бен выступил с одной из своих блестящих речей перед несколькими сотнями людей, и тогда же на съезде мы попытались организовать анархическую группировку в рамках СДО. К сожалению, как показала история, всякие прихвостни в организации направили ее по опасному и авторитарному пути.

Б.М.: Мы понимали, что СДО становились реальной силой, а всякие традиционные левые, типа маоистов и Прогрессивных рабочих, хотели занять там руководящие посты. Мы полагали, что для многих – таких же, как мы, – важно показать студентам, что есть и другие пути, есть другие варианты.

Я помню, как на одной конференции СДО шумел спор о различиях между янки с Восточного побережья и ковбоями из Техаса. Я поднялся и сказал: «Все это чушь собачья, мы не янки и не ковбои – мы индейцы!» А в другой раз один член Family участвовал в каком-то тайном голосовании, вытащил мусорное ведро и сказал: «Вот мое мнение: все бюллетени – сюда».

С Black Mask, а позднее и с Family, мы устраивали партизанский театр и акции, чтобы продемонстрировать разные виды деятельности, и наиболее «неустойчивые» элементы в СДО тянулись к нам. Другие, кто затем ушел в уэзермены, тусовались с Family и, хотя эта тема не поднималась раньше, многое переняли из нашего воинственного отношения и стиля. Тем не менее, когда они связались со всякими ленинистскими группировками, у них все скатилось к командной системе.

Расскажите о Валери Соланас, которая была близка к членам группы и в защиту которой Бен выступил после ее покушения на Энди Уорхола в 1968-м. По поводу ее идей в андеграундной прессе стояла оглушительная тишина, даже после этих выстрелов. Кажется, что эта странность демонстрирует, как новые левые в этом случае не отрицали политическое насилие.

Б.М.: Я познакомился с Валери, продавая Black Mask. Эта девушка подошла ко мне и сказала: «Я бы взяла одну, но у меня нет пятака». Я предложил ей взять журнал просто так, ведь было видно, что ей интересно. Она сказала: «Нет, подожди здесь», заскочила в соседнюю книжную лавку, украла там свой «Манифест общества полного уничтожения мужчин» и поменяла на Black Mask. Я подумал, что это очень смелый поступок, и мы быстро подружились.

Я думаю, что фильм «Я стреляла в Энди Уорхола» сделал из ее жизни комикс, но, честно говоря, актриса, сыгравшая Валери, уловила ее сущность. Там есть персонаж, снятый с меня, и фильм пытается показать, что у нас с Валери была интимная связь, но это не так. Валери была лесбиянкой, поэтому ничего подобного быть не могло, хотя она была очень дорога мне. Я так полагаю, что создатели фильма просто не сумели по-другому показать наши отношения – только через постельную сцену. Я на этот счет особо не переживал, это лишь демонстрирует, как люди поверхностно и прямолинейно мыслят.

Было много пародий и иронии по поводу ее Манифеста, но она на самом деле являлась – в хорошем смысле – абсолютно безумным человеком. Она видела необходимость обсуждения многих женских проблем, и этот Манифест для нее стал лучшим способом выразить себя. Мне всегда нравились люди, от которых можно было ожидать всего, которые не подходили ни под какие категории.

Валери довольно часто останавливалась у меня, потому что была бездомной и всегда в движении. И однажды я сказал ей: «Мне хочется кое о чем тебя спросить. Твой манифест и все, что ты пишешь, направлено на уничтожение мужчин, а как насчет меня? Я же парень, что будет со мной?» Она посмотрела на меня и ответила: «Я могу пообещать тебе сейчас, что ты будешь последним мужчиной, которого мы убьем» (смеется). Я попросил у нее расписку, но так и не получил.

Некоторое время спустя, когда Black Mask уже превратились в Family, мы ввязались в эту историю с Колумбийским университетом. И вот Валери туда заявилась, нашла меня и спросила: «Что, если я кого-нибудь пристрелю?» Я ответил: «Тут есть две вещи: кого ты собираешься пристрелить и удачно ли». Неделю спустя она стреляла в Энди Уорхола.

После этого я написал памфлет в ее защиту. Кажется, я был единственным, кто сделал это публично. Я забежал в Музей современного искусства и развесил там эти листовки. И все, кого я встречал, выражали свое возмущение, но, знаете, я ведь любил Валери, а Энди Уорхол мне был отвратителен. Я чувствовал, что она была права, что он гораздо более вреден, чем она, ведь он нивелировал саму идею творчества в искусстве. Многим не нравится это понятие, но я воспринимаю творчество как некий духовный акт, чрезвычайно важный для деятельности человека. Уорхол был этому прямой противоположностью, он отрицал и выхолащивал сущность творчества, ставил его на коммерческую основу. Как человек он был таким же подлецом, вот почему Валери так его ненавидела. Он манипулировал людьми, использовал их.

Это происшествие было встречено тишиной, потому что никто из левых не знал, как к этому отнестись. Ведь это не было насилие, учиненное где-то там далеко. Энди был звездой, священной фигурой, и она восстала против этого. Даже те, кто поддерживал ее феминистские взгляды, не приняли то, как она поступила с Энди. Black Mask и Family приводили в бешенство политически упертых людей: мы никак не подпадали под их концепции, от нас можно было ожидать чего угодно, так что можете представить, как они относились к Валери.

Black Mask продолжались как журнал до середины 1968 г. Как проходил тот процесс, когда группа менялась и становилась тем, что стало известно под названием Up Against the Wall Motherfucker?

Б.М.: The Family/Up Against the Wall Motherfucker и Black Mask имеют то отношение друг к другу, что одно перешло в другое, но по-настоящему они различались и деятельностью, и членами. Не было никакого решения организовать новую группу, не было концептуальных проектов, это был эволюционный процесс, когда что-то отмирает и за этим что-то следует. На самом деле трудно провести какую-то четкую границу между ними.

The Family просто пошли дальше, они были чрезвычайно изменчивы и не имели, как раньше, того уклона в культурологическую сферу. Среди нас было много художников, но также и людей с разными убеждениями, которые хотели жить более реальной жизнью, чем остальные. Это были не просто политика и искусство, а что-то, выходившее за их рамки.

По-настоящему мы не были хиппи или политикосами. Мы стояли в стороне от других группировок, хотя являлись частью общей контркультуры. Да, некоторые считали нас хиппи. Но кто был в теме, тот не судил о нас так поверхностно. Наши внешние атрибуты действительно были хипповские: длинные волосы, соответствующий прикид, ЛСД. И уж точно никто бы нас не спутал с какой-нибудь Молодежной коммунистической лигой[224](смеется).

Д.Г.: На том этапе со мной случились две вещи. Я скептически относился к некоторым людям, которые примкнули к Black Mask и стали частью Family. Бен и некоторые другие хотели остаться на улицах и посмотреть, что из этого выйдет. Мне это казалось тупиком. Я стал все больше задумываться, что могло бы стать фундаментом для массового объединения людей. Это было медленное разделение, а не внезапный разрыв. Если бы обе линии сработались вместе, было бы здорово, но не получилось.

Более значительным было то, что 21 апреля 1967 г. в Греции произошел государственный переворот и хунта полковников пришла к власти. Это затронуло мои этнические корни, и я все больше вовлекался в греческое движение против хунты, что политически и по-человечески казалось мне более полезным, чем то, что творилось в Black Mask. И я все больше и больше отдавал сил на работу в греческом сообществе.

А чем различались Black Mask и The Family?

Б.М.: The Family были гораздо более многочисленной группой и более жизнеспособной, чем Black Mask, которые были больше «для своих». Мы никогда не называли себя Up Against the Wall Motherfucker, хотя именно так подписывали свои постеры и листовки, в создании которых участвовали все. Между собой мы называли себя Семьей, что может показаться странным, не только из-за ассоциаций с Чарльзом Мэнсоном, с которым у нас не было никаких связей и ничего общего.

И если в Black Mask я был ведущей фигурой, то Family в этом смысле отличались, так как там было гораздо больше людей, которые все были равны в определении групповой деятельности. Это было свободное объединение affinity groups, живших в нескольких ночлежках и ведших племенной образ жизни. Костяк сообщества всегда был окружен примкнувшими молодыми хиппи и прочими странниками.

Та особенность, что мы отвергали обычную семью и жили все вместе, никогда не выставлялась как какой-то стиль или концепция. Просто мы видели фундамент своих отношений не в западной модели, но скорее в индейцах, цыганах, африканцах. У хиппи тоже это есть, но мы действительно в большей степени склонялись именно к такому племенному, языческому мировоззрению. В этом есть некая сила, превосходящая границы западного мира. Мы пытались понять ее и принять ее составляющие – не только внешне, но и в образе жизни. Поэтому мы стремились к естественности, к свободному течению жизни.

Расскажите, чем занимались The Family?

Б.М.: Первой настоящей акцией Family было принесение мусора к Линкольн-центру в феврале 1968-го. Тогда проходила забастовка мусорщиков и повсюду в гетто валялись тонны этого мусора. Деловые и богатые районы могли позволить себе частных уборщиков, ну и мы решили принести им немного нашего мусора из Нижнего Ист-Сайда. Один из наших членов представил это как культурный обмен – мусор на мусор (смеется). Многие предпочитали обращать внимание на нашу агрессивность и воинственность, но, в первую очередь, среди нас были поистине остроумные люди.

Мы напечатали листовку с разъяснением акции, и лишь тогда многие из нас узнали, что мы уже не Black Mask, что больше не хотим так называться. У Лероя Джонса было стихотворение с этой строчкой – «лицом к стене, ублюдок», и я предложил поместить ее туда. Как-то это прижилось, и с тех пор нас так и называли. Но это не исходило с нашей стороны. Было бы слишком пафосным самим себя называть Motherfuckers (смеется). Журнал Black Mask продолжал еще недолго выходить, а затем мы стали рисовать афиши и флаеры для таких газет, как The Rat.

У этих листовок было что-то общее?

Б.М.: Они были частью нашей художественной политики, и нам нравилось заниматься ими вместе или по отдельности. Мы хотели как-то проявить свои способности, и чтобы это служило неким заявлением да еще бы здорово выглядело. Для этих целей The Rat предоставили нам еженедельную страничку. Любой, кто хотел поучаствовать в этом, не имел препятствий. Люди, которые в те времена (да и после) перепечатывали наши работы, не всегда понимали наш юмор. Мы верили в то, что делали, но и не хотели быть слишком серьезными – мы умели посмеяться над собой. У нас было ощущение, что в том противостоянии важна не только воинственность, но и шутки и радость.

У нас имелся свой мимеограф, так что народ постоянно печатал листовки и постеры. Мне на улицах часто попадались такие – подписанные нами, но я не представлял, кто и когда их сделал. Положительная сторона во всем этом такова, что в нашей разносторонней семье ничего не спускалось «сверху» и многие в ней вытворяли такое, о чем близкие могли и не догадываться.

В эпистолярном наследии вашей группы affinity group определялась как «уличная банда с анализом». В какой мере мировоззрение обычной уличной банды давало о себе знать в данном случае?

Б.М.: Какая-то часть наших членов была более «уличной», чем другая. Мы не являлись районной бандой и не противопоставляли себя всем вокруг, уйдя в глухую оппозицию. Мы обитали на улицах, но назвать нас уличными хулиганами нельзя. Оша Нойман, придумавший это определение (в то время как я придумал affinity group), вкладывал в него тот смысл, что нам были присущи взаимовыручка и уличная смекалка, а вовсе не беспричинная агрессия.

Какова наша программа?

Хороша та программа, которая в кайф

Есть ли в революции место неопределенности?

Неопределенность и есть единственное место

В 1968 г. в Колумбийском университете студенты взбунтовались против передела тамошней земельной общественной собственности, а также против поддержки руководства исследований в области вооружения. Каким боком вы, ребята, туда вклинились?

Б.М.: Там было пять захваченных студентами корпусов и лишь тот, в котором находились мы, полиция обходила стороной. Мы никак себя не обнаруживали, но все протестующие тянулись именно в нашу сторону, так что оборона крепчала. К тому же мы вели себя очень воинственно и полиция, освободив остальные здания, предпочла не вламываться, а пойти с нами на переговоры.

Мы не действовали по какому-то плану, просто ловили момент и использовали его. Мы ходили по краю. Во время антивоенного марша на Пентагон мы обнаружили, что двери слабо охраняются, так что бросились туда и ворвались в помещение. Поначалу мы шествовали вместе со всеми, но затем сгруппировались в отдельную группу где-то из ста таких же, как мы, человек. А увидев такую возможность, мы сделали резкое движение и они не отстали.

В 1968–1969 гг. в Нижнем Ист-Сайде The Family подвергались постоянному давлению и насилию со стороны полиции. Как вы справлялись с этим?

Б.М.: Наша реакция выражалась и в мирных шествиях, и в совсем не мирных драках – смотря по ситуации. Мы были чрезвычайно изменчивы, и все зависело от того, как сильно на нас давили.

В конечном счете они решили, что пора нами заняться. Однажды мы просто перекрыли улицу и устроили вечеринку. Приехали полицейские, но, увидев, сколько собралось народу, они решили нас не трогать. Хотя это стало началом конца. Мы совсем обнаглели и перешли некую грань, так что они стали арестовывать нас по поводу и без повода.

В октябре 1968 года лично вы предстали перед судом в Бостоне по обвинению в покушении на убийство. Поведайте подробности.

Б.М.: Когда я был в Нью-Йорке, то прослышал, что юные фрики (мы не называли себя хиппи) в Бостоне подверглись нападению со стороны группы виджиланте. На самом деле все было довольно серьезно: нескольких ребят госпитализировали, так что я предложил некоторым членам Family съездить туда и вмешаться. Мы поехали поддержать местных стрит-кидов и фриков, ну и, естественно, следующая облава не заставила себя ждать. Нападающие получили по заслугам, а меня арестовали.

Я провел в тюрьме около двух недель, а потом меня выпустили под залог. После суда стало известно, что нападавшие жаждут мести, и мы решили уехать, потому что ни к чему хорошему это не привело бы. Они снова попались нам на пути, но в этот раз удрали, что для меня оказалось удачей, так как теперь я бы не отвертелся.

Политическое сообщество в этой ситуации меня никак не поддержало, потому что им там вообще было наплевать на хиппи, которые в большинстве своем придерживались тактики ненасилия. Тем не менее нашлись добрые люди, и эта история получила огласку в андеграундной прессе. В конце концов меня оправдали, а старшина присяжных сказал, что мне очень повезло: один из двенадцати присяжных отказался голосовать за мое осуждение и убедил остальных в своей правоте. Неизвестно, кто был этот парень, но я обязан ему своей свободой.

Помимо помощи людям в противостоянии полиции и открытия ночлежек, Family также организовали бесплатный магазин и вообще были вовлечены в разностороннюю активность по выживанию на улице. Расскажите, в чем выражалась эта активность.

Б.М.: Мы всегда старались объединить хиппи в Нижнем Ист-Сайде с местными обитателями улиц или просто бездомными. В конце 60-х в этом районе был огромный наплыв новых жильцов, их были тысячи, по сути, они и хиппи были схожи, но все же оба сообщества никогда так и не притерлись друг к другу. Мы сделали такой магазин, где и мы, и бездомные люди могли околачиваться. Там раздавали бесплатную одежду, оказывали медицинскую и юридическую помощь, давали попользоваться мимеографом, скрывали уклонистов, подделывали удостоверения личности, информировали о ночлежках и т. д. Это был такой центр взаимопомощи. Несколько раз в неделю мы там устраивали бесплатные обеды, и не только там: мы кормили людей и при административных зданиях, и при церкви, куда набиралось человек 300–400. У нас были доверенности от церкви, что мы некоммерческая организация, так что в супермаркетах нам отдавали или залежавшиеся продукты, или те, у которых был нетоварный вид. Кто-то из людей помогал нам, кто-то делал пожертвования, а эти бумаги нам еще помогали получать дотации от церквей на аренду помещений, ну и все в таком духе.

Как и многие контркультурные группировки того времени, Family разграничивали понятия «легких» и «тяжелых» наркотиков. Расскажите об этом, и какие, вообще, отношения у вас были с запрещенными препаратами?

Б.М.: Мы делали различия между кокаином, героином и травой, гашишем, психоделиками. Мы видели, что ЛСД и трава способствуют взаимодействию молодых людей, стирают между ними границы, помогают осмыслить свое место в мире. У некоторых из нас были проблемы с тяжелыми наркотиками, и было очевидно, что они действуют разрушительно. Не уподобляясь Лири и другим, мы все же воспринимали психоделики не как лекарство, но как позитивное дополнение к чему-то еще.

Люди иногда приводили ко мне ребят, у которых случился плохой трип. Я принимал ЛСД, следовал за ними и помогал вернуться обратно. Если хочешь знать, как это было – вот, так оно и было. Вряд ли бы тебе удалось застать какого-нибудь маоиста за этим занятием (смеется).

В конце 1968 г. Family столкнулись лбами с рок-промоутером Биллом Грэхемом из-за ваших претензий на клуб Fillmore East. Как все началось и чем закончилось дело?

Б.М.: Корень всего был в конфликте между простыми людьми и теми, кто их использовал. Мы не притязали на контроль над Fillmore East или что-то вроде этого, мы всего лишь хотели иметь один бесплатный вечер в неделю для сообщества. Потому что, как мы видели это, заплатив за вход, человек настроен получать, а не отдавать.

Сперва Грэхем отказал нам: во время одного разговора у него в офисе он показал нам три серебряные пули и заявил, что «Ангелы Ада хотели того же, прислали мне эти пули, но я не испугался». Я поднялся и сказал ему: «Мы не Ангелы Ада и не пришлем тебе ничего, что бы ты мог поставить у себя на столике». Это не было упражнениями в острословии, но заявлением, что однажды мы добьемся требуемого.

В тот вечер, когда в Fillmore East выступали The Living Theater, мы вместе с ними поднялись на сцену. Я объявил об окончании шоу, но заявил, что мы не уйдем, пока руководство не пойдет нам навстречу. Это могла быть одна ночь, две или три, или неделя, но мы собирались ждать до последнего. Мы сидели на сцене и грызлись с Грэхемом и его головорезами, пока наконец в час или в два ночи он не уступил нам наши Четверги.

А что там творилось в эти бесплатные Четверги?

Б.М.: Многие группы, среди них: Canned Heat[225], МС5, Country Joe McDonald[226], приезжали и выступали просто так, а мы раздавали бесплатно еду и марихуану. Мне рассказывали, что МС5 имели стычку с частью аудитории, но я в то время был в Мичигане, так что не могу ничего засвидетельствовать. Спустя три недели Грэхем пришел ко мне с предупреждением из полиции о том, что они закроют клуб, если эти вечера с наркотой будут продолжаться. Нам к тому времени уже было на все наплевать, ведь мы поставили под сомнение весь коммерческий мир рок-н-ролла.

Вудсток явился еще одной возможностью бросить вызов музыкальной индустрии. Молодые люди заявили: «Вы всегда только говорите, что музыка свободна, а мы сделаем ее таковой». Как и все остальное, в этот раз мы тоже ничего не планировали. Мы просто шли вдоль этих ограждений, и кто-то из нас предположил, что было бы здорово разрезать сетку и впустить всех желающих. А когда начался дождь, мы прознали, где организаторы хранят на продажу походные принадлежности, выкрали их и раздавали всем палатки и спальники.

Имелись ли у Family связи с другими группами по стране или в мире?

Б.М.: Множество людей, посещая Нью-Йорк, проводили с нами время, когда Family только образовались. Это были, например, английские ситуационисты, ставшие потом King Mob, некоторые члены японских Зенгакуров, Жан-Жак Лебель, один из лидеров парижского восстания 1968 г., голландцы из прово. Все эти группы, так или иначе, имели с нами что-то общее.

Да и мы сами много путешествовали. Я жил некоторое время с диггерами в Сан-Франциско. Во многом их радикализм и неприятие наживавшихся на контркультуре дельцов были схожи с нашими, но подход был совсем иной. Вообще, на Западном побережье у нас много было друзей, а Оусли[227] даже помогал нам деньгами. А так по стране были еще мелкие группировки, которые просто считали нас своими единомышленниками и как-то связывались.

Что привело к решению покинуть Нижний Ист-Сайд?

Б.М.: Полиция видела в нас угрозу. Она подступила совсем близко и все время донимала арестами. Тем более, что некоторым из нас, уже имевшим условные сроки, припаяли еще участие в чикагских демонстрациях.

Конечно, не это подвигло нас уехать, но мы развивались и нащупывали новые направления. Наша племенная начинка давала о себе знать, и некоторые даже удивлялись тому, что мы так долго задерживаемся на одном месте. Многих ребят объявили в розыск, так что мы решили двигаться дальше. Около двадцати человек перебрались в Калифорнию, а остальные разбрелись кто куда.

Группа не распалась внезапно, но рассеялась, растворилась в различных проектах, местах и коммунах. Лично я, например, перестал писать и ушел в горы, где провел пять лет. В то время на меня очень повлияла книга Вильгельма Райха «Убийство Христа», смысл которой в том, что ты не пройдешь мимо того, что творится вокруг, но в своих отношениях с близкими начнешь потихоньку менять окружающий мир.

Тот факт, что американское правительство продолжает свои бесконечные войны по всему миру, а в своей стране попирает демократию и гражданские свободы, может навести на мысль о неудаче левых движений 60-х. Какое наследство оставили группы вроде Black Mask и новые левые вообще?

Б.М.: Для меня одной из причин выйти из забвения (после более чем тридцати лет затворничества) и рассказать, что мы делали тогда в 60-е, явилось то бедственное положение, в котором оказались Соединенные Штаты. Это уже та граница, когда ты не можешь не обращать внимания, никогда не было ничего хуже.

Я решил поведать людям нашу историю и уступить дорогу. Все, что я могу сказать: когда становилось совсем уж мрачно, мы начинали действовать, и это давало эффект. Мы многого тогда достигли, а ведь за несколько лет до этого никто не мог предположить, что удастся сдвинуть с места монстра американского капитализма. Это очень удобно – бездельничать и говорить «у нас ничего не выйдет». Не мне советовать людям, что делать, но всегда есть пути, куда двигаться и что-то начинать, просто посмотрите вокруг.

Д.Г.: В течение двадцати лет, между 1955–1975 гг., я не мог помыслить о революции, подобно той, что произошла в моей стране[228], или даже о том, что мы можем достичь реальных перемен в Америке. Но мне казалось, особенно в конце 60-х, что уже достаточное количество людей готово создавать альтернативную культуру, где нонконформистские идеи станут основой массового движения. Этого не случилось, но мы приблизили конец вьетнамской войны и высветили многие общественные предрассудки: расовые, сексуальные. Это не заслуга Black Mask, но мы были частью этого.

Тогда и в дальнейшем были и победы, но маятник качнулся в другую сторону, и ничего нельзя было поделать, только ужаснуться. Все активисты 60-х зашли в тупик. Сегодня положение катастрофическое, но история циклична, а мы запаздываем с переменами. В качестве утешения – надеюсь, это не заблуждение – могу повторить за К.Л.Р. Джеймсом[229], он говорил мне и другим: «Вы не знаете, что может произойти. Революционные перемены могут начаться завтра, и, когда они достигнут вас, вы обнаружите то, что строилось постепенно, а вы и не замечали».

Я помню, как рос в середине 50-х, в эпоху Маккарти, и уже тогда пребывал в отчаянии, ведь казалось, что это никогда не закончится, но это закончилось, и, в том числе, потому, что мы устали от этого и начали действовать. Многие из тех первых активистов, которых я знал, не были сильными или радикальными, но это они начали процесс. Люди часто спрашивают, нет ли у меня ощущения потерянного времени, и я отвечаю им цитатой из великого поэта Ральфа Чаплина[230], члена «Индустриальных рабочих мира». Он говорит, что негоже нам сетовать на тех, кто однажды восстал и потерпел поражение.

Но лучше оплакать равнодушную толпу —

Запуганную и усмиренную.

Она видела страдания и несправедливость,

Но не осмелилась заговорить[231].

Ян Макинтайр

Рождение ⁄ волшебное убийство змея ⁄ рискованный танец освобождения ребенка от матери

Магические танцоры притоптывают ⁄ прелестные дети спешат сквозь мертвые города

Змей простирается от разрушения до восхода радуги

Люди, оставьте все, сейчас время для танца,

Снимайте свои прекрасные одежды, готовьтесь танцевать.

Раздевшись, вы увидите одежды мертвецов.

Включайтесь все, другой жизни не будет.

В шестидесятые годы я был членом группировки, называвшейся Motherfuckers (если быть точнее: Up against the wall, Motherfuckers). Такая вот тема.

Motherfuckers были маленькой группой хипповавших активистов, действовавших в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке в период между 1966 и 1969 гг. Нижний Ист-Сайд – это, преимущественно, пуэрториканское гетто. Но до пуэрториканцев там обитали евреи, работавшие на Cooper Union Square[234] на промышленных предприятиях по производству одежды и табака. Я переехал туда в 1962-м, бросив обучение на историческом факультете Йельского университета, чтобы стать художником. Ко времени моего переезда евреи уже убрались оттуда, оставив множество всяких вкусностей. Старые украинцы заполоняли скамейки в Tompkins Square Park, а проголодавшись, перемещались в ресторан «Одесса» поесть свекольный борщ, заедая его черным хлебом, – и все-то удовольствие: тридцать пять центов.

Летом на улицах пахло гниющими помоями, отслоившейся краской и цветастым сладким сиропом с ледяной стружкой, которым торговали бродячие торговцы с тележками. Зимой гетто становилось серым от грязного снега и разносимого ветром мусора.

Мое прибытие совпало с новой волной иммиграции в этот район. Наплыв в Нижний Ист-Сайд новых поселенцев знаменовал собой путь, совершенно противоположный направлению их предшественников. Теперь в гетто поселялись те, кто спасались бегством от Америки, а не пытались в ней как-то устроиться. Они бежали от эмоциональной засухи их семей, их школ, их родных городов, их работ. Они переезжали, потому что плата за жилье здесь была невысокой, и никто вокруг не собирался им говорить, чтобы они подстриглись или нашли работу. Замерзая по ночам, они заглядывали в окна бакалейных лавок, видя, как мышь снует между связок зеленых бананов и грудами вкусного картофеля. Они осознавали, что они не в Грейт-Неке и не в Гленс-Фоллсе[235], и не в Пеории[236]. Осознавали, что дышат одним и тем же воздухом – воздухом пособия по безработице. Газеты называли их «хиппи».

Я попал в Нижний Ист-Сайд не за тем, чтобы стать Motherfucker’ом. Будучи художником, я жил, в общем, одиноко, халтурил, где придется, и учился в Школе изящных искусств при Бруклинском музее. Рисовал я на кухне моей квартирки общажного типа, ходил на антивоенные демонстрации, но не состоял ни в одной организации. Наплыв хиппи начался спустя где-то год или два после того, как я переехал. Их присутствие вывело меня из добровольной изоляции, укрепило в мысли, что роль уединенного художника не для меня. Я начал писать эссе о смерти авангардного искусства, сжирающего себя заживо, запутавшегося в бессмысленной игре с больше никого не интересующими устоями. Обещание искусства об освобождении теперь осуществлялось в творческом преображении реальности. Я так и не закончил то эссе.

Мое погружение в контркультурную политику началось в 1966-м, когда я участвовал в срыве мессы в соборе св. Патрика, протестуя против поддержки кардиналом Фрэнсисом Спеллманом начала войны. Нас было двадцать три человека, и мы незаметно пронесли в церковь плакаты с изображением детей, пораженных напалмом. На каждом плакате сверху была выведена заповедь «не убий», а внизу: «Вьетнам» – выглядело это довольно смачно. И вот, мы одновременно встали, развернули плакаты. Как на грех, кто-то уже позвал ментов, нас тут же окружили и повязали люди в штатском. Вдруг один из нас начал распевать «Харе Кришна, Харе Кришна». Мы все присоединились, и вскоре я почувствовал приятную расслабленность. Я пребывал в ужасном умиротворении, и даже лампочка в тюремной камере, казалось, все проясняла в ином, более ясном свете.

Эта выходка оказалась кульминацией «Недели рассерженного искусства», недели искусства протеста, уличного театра, акций, проводимых художниками из Нижнего Ист-Сайда. Motherfuckers родились во время подготовки «Недели» и мы продолжали встречаться после ее окончания. Наше название произошло из стихотворения Амири Барака (Лероя Джонса) о восстаниях в Нюарке, когда полицейские останавливали негров с воплями «Лицом к стене, ублюдки!». Мы бросали им в ответ тот же эпитет, которым они награждали нас. Мы были для них сущим кошмаром, мы нарушали их самые священные табу. Даже наше название нельзя было произносить. Оно защищало нас от лишних людей. И наша революция не была похожа на революцию Эбби Хоффмана[237]. Кто-то назвал нас «уличной бандой с анализом».

Мы одевались в темные, грязные кожаные куртки, и у нас всегда при себе были складные ножи, которые умело открывались одной рукой. Вскоре у нас появилась репутация защитников и зачинщиков всех самых маргинальных и фриковых проявлений контркультуры. Наш уличный анализ был прост: дети цветов – слабаки. Их наивная вера в любовь и положительные эмоции не пригодны для выживания на улицах. Любовь нужно защищать. И она должна защищаться сама. И мы были, как провозглашала одна из наших листовок, детьми цветов с шипами.

В контркультуре, болтающей о любви как о какой-то абстракции, повергшей культуру хиппи в теплицу, мы заявляли о ярости – о той, которая в нас, и о той бешеной злобе, что испытывало общество по отношению к нам.

Одной из наших первых акций было что-то вроде уличного представления около Линкольн-центра, огромного комплекса в Верхнем Вест-Сайде в Манхэттэне.

Нижний Ист-Сайд представлял из своих вонючих улиц одну громадную свалку мусора. Огромные кучи пластиковых мешков, наполненных всякой дрянью, валялись прямо на тротуарах. Бесконечный праздник для крыс. Мы поступили просто: собрали мешки, прошлись с ними по улицам, спустились в метро, доехали до Верхнего Вест-Сайда и возложили все это на безукоризненно чистые мраморные ступеньки Линкольн-центра. Я сочинил свою первую листовку для Motherfuckers:

МЫ ПРЕДЛАГАЕМ КУЛЬТУРНЫЙ ОБМЕН

(мусор на мусор)

АМЕРИКА ПРЕВРАЩАЕТ В МУСОР ВЕСЬ МИР

ОНА ПРЕВРАЩАЕТ В МУСОР СВОИ ГЕТТО

ОНА ПРЕВРАЩАЕТ В МУСОР ВЬЕТНАМ

ВО ИМЯ ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЦЕННОСТЕЙ (ДЕМОКРАТИИ, ПРАВ ЧЕЛОВЕКА)

ВО ИМЯ ОТЕЧЕСТВА

(СОБАК ПОРОДЫ КОЛЛИ, АНГЛИКАНСКИХ ЦЕРКВЕЙ)

ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕКА

ВО ИМЯ ИСКУССТВА

ВО ИМЯ ДЕНЕГ

АМЕРИКА ПРИБИРАЕТ К РУКАМ

ВСЕ СЪЕДОБНОЕ, ВСЕ ЦЕННОЕ, ВСЕ ПРИНОСЯЩЕЕ ПРИБЫЛЬ

И НАЛАГАЕТ НА ВСЕ СВОЕ ВЕТО

ВЕСЬ МИР – ЭТО НАШ МУСОР, КОТОРЫЙ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН

МЫ ВОЗЛЕЖИМ НА ЗЕЛЕНЫХ ПАСТБИЩАХ,

А ОСТАЛЬНОЙ МИР ВЫБРОШЕН НА ПОМОЙКУ

ДАЖЕ ПОСЛЕ НАШИХ ИГР ОСТАЕТСЯ МУСОР

БЕТХОВЕН, БАХ, МОЦАРТ, ШЕКСПИР -

ЭТО ВСЕ ПРИКРЫТИЯ НАШЕГО МУСОРА

И МЫ ВЫНОСИМ МУСОР ИЗ НАШИХ ДВОРЦОВ КУЛЬТУРЫ

И МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ НАШИМ ДОЧЕРЯМ

ВЫЙТИ ЗА МУСОР ЗАМУЖ

И МЫ НЕ БУДЕМ ИМЕТЬ С НИМ НИКАКОГО ДЕЛА

И НЕ ПОЗВОЛИМ ЕМУ УВЕСТИ НАШИ КОРАБЛИ

НО НА НАШИХ ГЛАЗАХ

ПРОИСХОДИТ ВОССТАНИЕ МУСОРА

КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ИСПОЛЬЗУЕТ МУСОР КАК УДОБРЕНИЕ

ПОКАЗЫВАЕТ СЕБЯ В НОВОМ КАЧЕСТВЕ

И МЫ РЕШИЛИ ПРИНЕСТИ КУЛЬТУРНУЮ РЕВОЛЮЦИЮ

ИЗ НИЖНЕГО ИСТ-САЙДА В ЛИНКОЛЬН-ЦЕНТР – В МЕШКАХ

СТОИТ ЛИ ЕЩЕ НА СВОЕМ МЕСТЕ ЛИНКОЛЬН-ЦЕНТР?

За этой акцией последовали многие другие. Мы приносили мешки с коровьей кровью госсекретарю Дину Раску и его гостям из высшего общества. Мы принимали участие в забастовке в Колумбийском университете. Мы были впереди во время столкновений с мужланами и мажорами, пытавшимися блокировать «захваченные» здания университета и препятствовать доставке пищи для бастующих. Мы участвовали в поднятии на воздух Пентагона в 1967-м и проникали внутрь, чтобы быть зверски избитыми охраной. Мы были в Чикаго в 68-м. В Нижнем Ист-Сайде мы организовывали бесплатные магазины и ночлежки, а также пирушки во внутреннем дворике церкви св. Марка. Мы противостояли Биллу Грэхему, требуя свободного прохода для членов коммуны в его рок-дворец «Fillmore East». Один из наших пуэрториканских беспризорников вмочил ему цепью, когда он пытался дать нам от ворот поворот, и так нам позволили провести несколько бесплатных вечеринок, на которых для анархической толпы зажигали МС5, White Panthers во главе с Джоном Синклером, the Living Theater. Мы печатали сотни всяких листовок на сломанных мимеографах, воевали с полицией за контроль над территорией, не сдавались перед Девятым участком, бегали от Tactical Patrol Force, били стекла в банках напротив Gem Spa на углу St. Marks Place и Second Avenue.

* * *

Длинноволосый, бородатый, немытый Motherfucker, я смотрелся в зеркало и с удовлетворением рассматривал в нем кошмар моей матери.

Мои родители были из круга еврейских левых интеллектуалов, покинувших Германию в конце 1930-х гг. Во время войны мы жили в Вашингтоне, где отец со своими сослуживцами работал в OSS[238] (впоследствии ставшем ЦРУ), собирая информацию по Германии. После войны он получил должность преподавателя политологии в Колумбийском университете. Жили мы в Верхнем Вест-Сайде

Бронкса в комфортном загородном двухэтажном доме. По другую сторону улицы находился Nip Nichen Tennis Club, куда, по слухам, евреям и чернокожим вход был заказан.

Мы жили на тихом холме, куда не доносились шум городского транспорта и деловая суета. Мой дом был анклавом интеллекта. Мне казалось, что мои родители знают абсолютно все. Мои убеждения формировались, когда я слушал их застольные разговоры. Передо мной представал мир, разделенный великой войной, манихейской битвой между фашизмом и антифашизмом. Фашизмом было мощнейшее восстание иррациональности, когда все дозволено, когда теряют смысл понятия меры и причины. Это триумф глупости и конформизма. Борьба против фашизма была войной угнетенного против угнетателя, борьбой причины против беспричинности. И мне казалось: чтобы стать антифашистом, необходимо всегда на все иметь причины. Страсть, хаос, даже мускулистость – отвергались. Вот, что было в голове у ребенка.

Внешнее спокойствие нашей буржуазной жизни перечеркивалось ужасными ссорами между мной и матерью. Мы ругались из-за бардака в моей комнате, из-за того, что я не умыт, неряшлив, все теряю. Эта брань обычно заканчивалась ее слезами. Я не понимал, в чем дело. Мой младший брат старался быть от этого подальше и воспитал в себе все то, что я не смог. А мой отец скрывался за своими учебниками. Он мог часами разгадывать кроссворды в «Нью-Йорк Таймс». А я в бешенстве уходил к себе в комнату. Меня всего трясло. Я все глубже убеждался, что я вообще здесь никто. Я был тем пятном в моем чистеньком и благообразном доме, которое никак не получается смыть. И если антифашизм был борьбой причины против беспричинности, то я являл собой второе.

Однажды я осознал, что супружеская жизнь моих родителей не была счастливой. Я не замечал между ними привязанности, и спали они на разных кроватях. Мать была моложе отца на десять лет, волевая женщина себе на уме, вынужденная воспитывать детей и нести крест профессорской жены, но желавшая хотя бы в этой области не ударить лицом в грязь.

Я рос, погруженный в невеселые думы, довольно рано начал читать Достоевского, представляя себя этаким человеком из подполья, с наслаждением утопающего во грехе. В подростковом возрасте за мной водились рукоблудство, замкнутость, постоянное рассматривание прыщей в зеркале. Однажды, когда мне было четырнадцать, возвращаясь домой, я нашел на улице вырванную страницу из порножурнала. Это была черно-белая фотография обнаженной женщины, привязанной к столбу. Увидев это, я возбудился до умопомрачения. Как будто это фото было радиоактивным изотопом, облучившим все тело. Я принес его домой и спрятал в глубине своей книжной полки. К стыду моему, в моих фантазиях стали появляться элементы садомазохизма. Часто я больно царапал себя расческой, утихомиривая причиняемые матерью душевные страдания физическими. Напротив нас жила еврейская семья, где тоже было два сына. Их отец был хирург, работавший по ночам в одной из крупнейших клиник в городе. У него были волосатые руки, которые он распускал на своих детей, постоянно их побивая. И мне хотелось быть на их месте. Я говорю об этом, так как мне кажется, что это имеет такое же отношение к моему будущему Motherfucker’а, как и боливийские оловянные рудники к партизанской войне в Боливии.

Когда мне было тринадцать лет, произошло несколько событий, которые круто изменили жизнь нашей семьи: они были похожи на землетрясение, которое вдруг обнаружило тайную комнату в доме, где ты жил много лет, – выявилось то, что раньше было скрыто. Я жил на верхнем этаже нашего дома, и вот однажды ночью я проснулся, услышав, как внизу плачет моя мать. Утром она сообщила мне, что они с отцом разводятся. Сказала, что он ушел от нее к своей студентке. Я был совершенно ошарашен этой новостью, и не в последнюю очередь потому, что отец мой, оказывается, тот еще парень. Я-то думал, что он – евнух: весь такой жирный, пассивный, асексуальный, тугоухий, лысеющий и близорукий. Когда мать сообщила мне об этом, он как раз колесил по Европе с лекциями. А спустя несколько месяцев, как-то утром, она позвала меня на кухню, чтобы сказать что-то очень важное. Попросила присесть и налила мне стакан молока. А затем сказала, что отец погиб. Машина, в которой он находился, упала в пропасть в горах Швейцарии. Причину несчастного случая установить не удалось.

Я помню, подумал тогда, что должен что-то чувствовать. Но я ничего не почувствовал. А через несколько недель, делая уроки, я вдруг ни с того, ни с сего разрыдался. Я даже сам удивился, ведь в тот момент у меня и мысли не было об отце.

Все те годы, что мы жили в Бронксе, с нами в одном доме жил также старый друг семьи, чья жена умерла от рака. И прошло, мне кажется, совсем мало времени после смерти отца, как мать объявила мне, что выходит замуж за этого друга. Она даже рассказала, что у него с отцом был как-то разговор на эту тему и отец был не против. Все было очень цивилизованно. Лишь много лет спустя я узнал, что они стали любовниками почти сразу, как он поселился у нас, и с тех пор их связь была неразрывна. И уже нельзя было понять, знал ли об этом отец. Да, вещи не всегда то, чем кажутся[239].

В 1957-м году я окончил школу и поступил в Свартсмор, маленький квакерский колледж недалеко от Филадельфии. Городок был известен своими рододендронами, но я не замечал всей этой красоты и бродил замкнутый и обособленный, как черепаха в террариуме. Студенческого движения там не было. Мой курс был последним из аполитичных и прозябавших в бездействии. Я закончил учиться в 1961-м, и уже в следующем году идиллический ботанический сад превратился в главную арену студенческих протестов, всколыхнувших всю округу. Уже не застав этого, я разочарованно поступил в Йельский университет, но свалил оттуда уже через год, так как больше интересовался рисованием, чем учебой. Ни в школе, ни в университете не происходило ничего такого, что могло вывести меня из моего уединенного состояния, ничего, что интересовало меня больше, чем моя внутренняя, сокровенная жизнь.

С Motherfucker’ами я познал веселье и восхищение. Ненависть к войне и выступления против злодейств системы были абсолютно реальны. Йо ярость эта, в своих истоках, была отражением глубоких личных страданий.

Став Motherfucker’ом, я переборол свою болезненную замкнутость. Я выбрался из порочного круга своей застенчивости, распрямился во весь рост. Словно сквозь густую чащу я пробирался к чему-то, как я полагал, реальному. Я мечтал об этом всю свою жизнь. Целью было проникнуть за фасады, сбросить маски, рвать и метать, преодолеть. И если общество было олицетворением женственности, то метафоры, которые я использовал, вертелись несознательно, а иногда и сознательно, вокруг изнасилования. Я записал в своем дневнике после неудачи в соборе святого Патрика: Я представляю кардинала Спеллмана – раздетого донага перед его паствой, избитого, оттраханного, обосранного, поставленного на колени в окружении так же затраханных до крови и зажаренных заживо мальчиков из хора певчих и заставленного есть их плоть, а затем на века замороженного в дерьме.

И паства его в наказание будет смотреть на это, а затем также раздета донага и заставлена избивать друг друга плетьми. Их детей прямо у них на глазах поженят на удол-банных наркотой чернокожих проститутках. И их супружеские обязанности будут исполнены на месте.

А после акции у Линкольн-центра я записал вот что:

Линкольн-центр

Это трусики Жаклин Кеннеди

Без пятен крови,

Деланное, чванливое искусство парикмахеров.

Современное искусство,

Крикливое барахтанье на поверхности,

Безрезультатное топтание на месте —

Вот, что удовлетворяет Линкольн-центр,

Как удовлетворяет рука в трусиках Жаклин Кеннеди —

Рука ее парикмахере[240].

Ярость, которую я всегда носил в себе, нашла теперь свой выход. Пугливого и возбужденного, меня будоражил звон разбивающегося стекла. Я бегал по улицам, дрался с полицией, был преследуемым и арестованным, но все равно чувствовал себя свободным, даже оказываясь в обезьяннике.

Motherfuckers никогда не были многочисленной группировкой. Постоянного состава было человек пятнадцать-двадцать. Мы были выходцами из разных классов и – за исключением нескольких пуэрториканских беспризорников и Альфонсо Тексадора (хромого из-за полиомиелита пуэрториканского поэта) – белыми. И среди нас почти никогда не было женщин, тем более – детей, кроме одного яркого исключения: Чарли и Мамы Кэрол со своим малышом Чачей. Мама Кэрол прославилась тем, что однажды на углу Second Avenue и St. Marks Place приподняла майку и забрызгала избитого копа грудным молоком. Еще была Сумасшедшая Бернадетта, которая наскоро сколотила девчачью банду и назвала вдогонку к нам – Father Rapers, хотя это был скорее прикол, чем реальная организация. Все же мужское начало в группе превалировало, и женского там не было ни на грош.

Нашим харизматичным лидером был Бен Мореа, итальянский беспризорник и бывший джанки. Он был невысок и крепок, его взгляд, выражавший неизрасходованную энергию, был значителен и смел, чем и приковывал к себе внимание любого. Его походка была легкой и довольно развязной, а еще он имел привычку, вступая в драку, смешно хорохориться, чем сбивал противника с толку. Но Бен воспринимал все всерьез. Он воплощал собой опасность, риск, готовность поверять слова делами. И под его влиянием стиль нашей группы проявлялся в напряженном противостоянии всему и вся. Бен требовал безоговорочной преданности. Он, не терпевший никаких митингов, единственный, кто был Motherfucker’oM днем и ночью. Он пообещал, что никогда нас не предаст. Его могли приводить в уныние наши слабости, он зло упрекал нас за малодушие, но если все получалось, то он окружал нас необъятной заботой – самым ценным, что было в наших отношениях.

Наш стиль был импровизаторским, сюрреалистическим, анархическим. Когда Валери Соланас совершила покушение на Энди Уорхола, Бен забросал все местные галереи листовками в ее поддержку. А я собирал пожертвования на наши начинания, разгуливая с пустым унитазом по St. Marks Place и выкрикивая: «Америка просирает деньги. Сри сюда!» – до тех пор, пока взбешенный коп не разбил унитаз своей дубинкой. Мы не были теми студентами из колледжей, что ведут интеллектуальные теоретические дебаты. Мы присоединились к «Студентам за демократическое общество» не за тем, чтобы обсуждать идеологию, но чтобы подвергнуть суровой критике, поставить на место, да и просто обстебать этих студентов за полное отсутствие у них смелости. На одном из их митингов, посреди бесконечного разговора с Прогрессивной рабочей партией, я схватил микрофон, приспустил штаны и, потряхивая членом, уличил их в интеллектуальном онанизме. В другой раз мы задолго до конца покинули скучное собрание, наловили голубей, которых выпустили, вернувшись обратно, внутри помещения, показав, каким бывает настоящее освобождение.

Motherfuckers просуществовали сравнительно недолго. Время любви, гнева и сумасбродных надежд закончилось прежде, чем мы это заметили. Изменилась сама культурная ситуация. В 1969-м тяжелые наркотики вытеснили ЛСД с улиц Нижнего Ист-Сайда. Молодые хиппи оказывались в тяжелейшем положении. На Третьей улице появились байкерские банды. Бен имел стычку с одним из их лидеров – дрались на ножах, но все закончилось рукопожатием, засвидетельствовавшим обоюдное уважение. Мы продолжали оставаться маленькой группой, легко попадавшей на мушку полиции. Неряшливые секретные агенты в кожаных ботинках, выдававших их с потрохами[241], прикармливались в наших бесплатных общинных столовых. Мы организовывали эти места как ночлежки для бомжей, а они заполнялись пьяницами, которые с похмелья дрались между собой битыми бутылками. Эмоциональная составляющая Motherfucker’oB становилась все более темной. Казалось, мы притягивали к себе всякую дурь. Оптимизм сменился молчаливой борьбой за выживание. Я чувствовал, что баланс нарушен. Наши новые рекруты были в основном хулигански настроенные ребята, которых больше привлекала в нас риторика насилия.

Я же относился к насилию как к маскарадному костюму, фигуре речи. Во время одной из моих явок в суд тамошний судья назвал меня «смесью Рэпа Брауна и Гитлера». Меня? Как не смог он разглядеть за маской Motherfucker’a лица доброго еврейского мальчика?

Я не осознавал, что движение, чьей целью было сбросить все маски, само стало маской. За маской бравады и насилия скрывался страх вперемешку с желанием спастись, обрести чувство уверенности. Да и границы между маской и реальностью не было. Судя по риторике движения, буржуазные ценности американцев – это варварство. Но в моем случае варварская внешность идейного Motherfucker’a скрывала приверженность к этим самым буржуазным ценностям.

Абсолютно точно, что, став Motherfucker’ом, я решал свои личные проблемы и свою жизнь видел как стратегию самосохранения. И я разложил все это по полочкам, когда у меня завязались отношения с Лесли, девушкой, не имевшей с Motherfucker’ами ничего общего. Она жила в хорошем доме с лифтом, с видом на тихое кладбище при церкви на Десятой улице. И работала организатором коммун в службе по борьбе с бедностью в Нижнем Ист-Сайде.

Мои предыдущие связи с девушками были тягостными, закомплексованными и сексуально ничем не примечательными, или это были случайные одноразовые перепихи с незнакомками. Но теперь сексуальные отношения с настоящей женщиной стали реальностью, хотя и совершенно противоположной тому миру насилия, где пребывали Motherfuckers. И я лгал ей в постели, думая о том, что место мое на St. Marks Place.

Я был раздвоен и увиливал от выбора. Я разбрасывал листовки с воспламеняющими призывами, дразнил полицейских, провозглашал свободу воображения, но бежал от этой свободы в объятия женщины. Дошло до того, что я стал осторожничать, бояться, что меня арестуют. Эта женщина была, как Далила[242] с ножницами наготове. Я боялся своей неуверенности, своей загнанности, изолированности в прелестной маленькой квартирке в Вест-Виллидж, где мы могли сидеть за кухонным столом, макать круасаны в кофе и томно шуршать страницами воскресного выпуска Times. Там, на улице, я играл роль культурного террориста, пророка высвобождения инстинктов, безжалостного и мстительного. И, возвращаясь из неистовства улиц, я обнаруживал свое бессилие в постели. Лесли лгала мне, убеждала, что все в порядке, успокаивала и нежно смеялась над моими страхами.

Эта раздвоенная жизнь длилась несколько месяцев, но в конце концов полочки рухнули. Пожар уничтожил две Motherfucker’ские ночлежки на Четвертой улице, и на следующей неделе вся орава переместилась в квартирку Лесли. Они просто зашли, сбросили со стен репродукции, а вместо них нанесли пульверизатором слоганы. С тех пор каждый день эта шпана попадалась на глаза управдому-пуэрториканцу, которому такое положение дел совсем не понравилось. Сначала он сделал им несколько замечаний, но, когда это не подействовало, он взбесился. Мне позже рассказали, что однажды вечером он поджидал их в подъезде и, когда ребята зашли в лифт, попытался плеснуть им в лицо щелочью. На следующий день они его зарезали, прямо у дома.

Мы кричали «Смерть свиньям!», но первый, кто умер, был управдом-пуэрториканец. Этот случай не получил огласку, никого из нас не арестовали и не допрашивали. И между нами, во всяком случае – в моем присутствии, это не обсуждалось. Мои попытки что-то выяснить натыкались на грубые и односложные ответы: это было необходимо; живя на улице, нельзя не защищаться, когда нападают…

Мы продолжали важно расхаживать по улицам, но я единственный чувствовал, что пространство вокруг нас сужается. Мы прорыли узкий проход, и он закончился тупиком: мы все еще оставались глубоко под землей, неуверенные друг в друге и в том, что эта шахта вскоре не обвалится. Маленькая канарейка начала кашлять и чихать. Пришло время мотать удочки.

Бен устроил нам побег. В Нью-Мехико намечался крупный слет хиппи, и мы туда подписались. С помощью хипповской коммуны Hog Farm Бен выхлопотал старый школьный автобус, и Motherfuckers, собрав пожитки – у кого они были, – двинулись через всю страну, воруя в попадавшихся на пути магазинах. Лесли и я поехали на собственной машине, присоединившись к ним уже на месте. Бен со своей репутацией революционера обеспечил нам жилье в Канжильоне, маленьком городке на северо-востоке штата.

Канжильон был центром «Альянсы» – движения под руководством Райеса Тийерины, выступавшего за возвращение собственности на испанские и мексиканские земли их коренным жителям. В июне 1967 г. Тийерина со своей группой дерзко, в сапатистском стиле, напали на здание администрации Терра Ама-рилья, что, как они надеялись, будет началом восстания. Они освободили заключенных, застрелили полицейского и тюремщика, и исчезли, взяв в плен секретаря и шерифа. На них началась охота, и Канжильон заполонила Национальная гвардия. Тийерину поймали, судили и отправили в тюрьму. А коренные жители Канжильона вернулись, чтобы жить в округе национализированного леса, который, по их мнению, был несправедливо отнят у них правительством.

Местечко для нас было что надо. Мы ездили в Эспаньолу получать льготные талоны на покупку продуктов, купили стволы, охотились на оленей в лесу, разводили коз и даже украли корову, когда захотелось мяса. Еще мы раскопали киву[243] на заднем дворе, читали Black Elk Speaks[244] и начали превращаться в индейцев. Но постепенно наша изолированность приводила к вырождению. Барри Motherfucker был убит из-за того, что кинул наркоторговцев в Альбукерке. Рик Motherfucker, повредив ногу, захотел вылечиться сам, запустил гангрену и умер. Да и работать никто из нас не собирался.

Год спустя Лесли подхватила гепатит и уехала лечиться со своей сестрой в Ла Иоллу. Я навестил ее. Мы занимались любовью. Она забеременела. Объявила, что не собирается возвращаться к Motherfucker’aM. И мне нужно было выбирать: она или они. Я выбрал ее.

* * *

Мои шестидесятые – это Motherfuckers со всем, что в них было хорошего и плохого. Я думаю, что есть резон попытаться осмыслить тот раскол в обществе, всю ту двусмысленность и взбудораженность, которыми насыщались революционное буйство и любовь того времени. Мне не хочется предаваться ностальгии, которой и так в избытке в воспоминаниях, подобных этим.

Мои поступки во многом были следствием того психологически некомфортного отрочества белого человека, жившего при материальном достатке. Хотя мне трудно судить о том, что двигало теми, кто был рядом со мной и кто имел совсем другое происхождение.

* * *

Будучи Motherfucker’ом, я чувствовал себя свободным, но что это такое? В 1968 г. французские студенты на баррикадах провозглашали: «Вся власть – воображению!» Но воображение не было дискриминировано. Хотелось ли мне высвободить мою жестокую сексуальную садомазохистскую фантазию? «Вся власть порнографическому воображению!» – может ли такое быть революционным лозунгом? А как насчет чувства вины, страха и желания при таком воображении? Чарльз Мэнсон претворил в жизнь то, что я оставил на бумаге. Бернадин Дорн[245] на одном из собраний уэзерменов подняла вверх три пальца, напоминая о вилках, которыми Мэнсон и его сообщники протыкали своих жертв: Шэрон Тейт, Лено и Роземари Ла Бьянка. И если все общество было бесстыдным, то какое отношение имело мое неприличие к такому похабству? Вьетнам был настоящим изнасилованием. Как тогда быть с моими фантазиями?

* * *

В шестидесятые и в среде хиппи случались конфликты. Motherfuckers проводили политику ярости и объединения бунтующих, политику детей цветов с шипами. Мы вели борьбу на идеологическом фронте с теми, кто не видел разницы между «ними» и «нами», кто превозносил аморфное – по типу «все включено» – бытие, комфортабельно оцепенелое разжижение личности. Они называли это любовью. И такую любовь они выказывали солдату со штыком, запихивая цветы ему в дуло ружья. Они говорили полицейскому, что любят его, как и цветок, заплетенный в их волосы. И эту любовь они выставляли как подлинную альтернативу всему тому беспределу, что творился вокруг. Они восхваляли ее танцуя: полуголые, с немытыми длинными волосами. Они приглашали присоединиться к ним всех тех безликих, застегнутых на все пуговицы прохожих на площадях. Нам тоже нравились эти танцульки, но мы помнили, что они ни к чему не приведут, а те танцоры как раз об этом забыли начисто. Они не были способны создать альтернативное культурное пространство. Они могли лишь быть подавлены и раздавлены.

В той довольно прямолинейной контркультуре хиппи было мало леваков. Она исчезла, и от нее остался, что называется, один отстой из пустяшных диковин вроде цветастых футболок, психоделичных постеров и состарившихся рок-звезд – наследие, скажем так, производящее самое гнетущее впечатление. С наследием Motherfuckers получилось чуть лучше. Мы слишком быстро самоустранились, став жертвами собственной риторики, несясь по направлению к своей собственной смерти с таким наслаждением, что всякая дрянь просто не успела к нам прилипнуть.

* * *

У нас был девиз: «Личное – это политическое». Назвался груздем – полезай в кузов: такие слова на наших знаменах ко многому обязывали. Мы стремились разрушить все барьеры между личной жизнью и политикой, и эффект получался поразительный: чем больше личное становилось политическим, тем более оно (личное) становилось видимым и осязаемым. Мы осознавали, что вкладываемое нами в политику было частью нашего личного. И мы были движимы своими нуждами не менее, чем моральным долгом. Смыть все различия, чтобы не потух огонь, поджигавший нашу страсть, и чтобы в нашей личной жизни оставалась возможность перемен.

«Личное – это политическое» – такой подход был побуждением политизировать наиболее интимную часть повседневной жизни. Старые отношения встали на пути революции. И мы экспериментировали с новыми. Образовывались коммуны, борьба была направлена на то, чтобы уничтожить моногамию, «купейность», гетеросексизм, семью. Сфера личной жизни сводилась на нет, личное преисполнялось общим. Все было на виду: от чистки зубов до ебли.

Но, несмотря на это, оставались секреты. Было кое-что, что мы хранили в тайне, порой даже от самих себя, – недопустимые противоречия. Провозглашая свое свободное течение в потоках революции, мы скрывали якоря, что держали нас в прошлом. Провозглашая коллективизм, мы сажали на отдельных участках семена будущего возвращения к исходному состоянию. И когда секретов стало слишком много и ослабела хватка идеологии, люди довольно скоро вспомнили об отложенных в долгий ящик личных планах жениться и иметь детей.

Сейчас я живу в Беркли, в пригороде, повидавшем революцию. Портреты Мартина Лютера Кинга висят на фонарных столбах, освещающих улицу, названную его именем. Администрация заседает в центре имени Мартина Лютера Кинга, недалеко от общеобразовательной школы имени Малькольма Икс. «Что посеешь, то и пожнешь» – так Малькольм прокомментировал убийство Джона Кеннеди, но теперь эти слова, как и многие другие его цитаты, украшают фасады школы, названной в его честь. Таков удел. Невзирая на анахронизм инициативы, мы продолжаем здесь высказывать протест против гонки вооружений, интервенции в Центральную Америку, возрастания расходов на войну. А стоимость недвижимости продолжает расти. Многие дома по обеим сторонам моей улицы в последние годы покупаются молодыми парочками, которые за недолгое время уже успели обзавестись обширным потомством. Гетто превратились в лакомые куски для застройщиков. Все обувные мастерские на Sacramento Street, Sugar’s Den и Monkey Shine были закрыты ради нового городского переустройства. И хотя СМИ до сих пор балаболят о «народной республике Беркли», дух шестидесятых здесь на положении кастрированного кота, счастливо греющегося на солнце, беспрестанно умывающегося и чешущегося от блох.

* * *

Перелом, наступивший в шестидесятых, по-разному отразился на разных слоях общества. Для белой Америки это был бунт детей, порвавших связь поколений в сфере культуры.

Молодость – это традиционно время страдания от осознания пропасти, лежащей между тобой и теми надеждами, что возлагает на тебя общество. В шестнадцать лет я по ночам комкал простыню в постели, держал комнату в хаосе, высокомерно брезговал обществом отца. Когда он о чем-то просил, я все делал нарочито медленно, заранее готовый огрызаться на его замечания. Я демонстрировал всепоглощающую неприязнь не просто к тому, что он меня отвлекает, а к тому, что он просто ко мне обращается, что он вообще существует.

Стабильность в обществе сохраняется до тех пор, пока молодость находится в узде, пока ее недовольство не выливается на поверхность. В шестидесятые это недовольство превысило все нормы. Дети стали видеть в семье ячейку общества – фундамент, на котором строится политическое угнетение.

Молодежь стала выступать с протестом группами. Они отбросили меню из предложенных им ролей во взрослой жизни: пушечное мясо, домохозяйка, подхалим на лакейском поприще. Время было экономически устойчивое, и, запугивая нищетой, нельзя было заставить их свернуть с намеченного пути. Распевая «Черта с два! Мы не пойдем!», они ставили обществу ультиматум: или мы переиначим смысл взросления, или мы не будем взрослеть вообще.

Я не замечал репрессивности всего общественного устройства, потому что был материально обеспечен. И взбунтовался я не оттого, что кто-то имел больше меня, не оттого, что познал голод и холод. Боль, голод и холод – это все телесное. Когда тело пронзает боль, оно чувствует ее реальность и знает ее причину. Я же ощущал свою угнетенность как невозможность найти реальную точку опоры за пределами своего «я». Все вокруг меня было бессодержательным, неестественным.

Эта оторванность от жизни засасывала меня, заточала в бесшумной и темной комнате. Я взрослел и познавал окружающую действительность именно таким образом: не имея связи ни с внешним миром, ни с внутренним. Я жил в мире масок. На заре моей туманной юности присущая мне замкнутость сыграла свою роль. В семье я был как отрезанный ломоть. И дом наш находился в величественном отдалении от соседей, обнесенный рвом и окруженный аккуратной лужайкой. Никакого вынужденного соседства с бедностью. А так как положение нашей семьи не подразумевало ничего подобного, то и наш благоприятный район находился в таком же надменном отдалении от третьего мира нищеты, расизма и насилия. Белая Америка была отгорожена от бесчинств, творящихся в трущобах третьего мира. Моя жизнь за стеной притупляла чувство реальности, и такое восприятие окружающего приукрашивало истинный смысл происходящего.

Восставая против этой оторванности от жизни, я, как и многие другие дети из белых «хороших» семей, пришли к мысли о бунте, воспылав решимостью вынудить систему показать свое настоящее лицо. Чтобы ее бессодержательность повернулась своей жестокостью во всей полноте – в виде полицейской дубинки и стальных прутьев тюремной решетки, чтобы ощутить на себе эту войну. Маленьким я мечтал о строгом отце, который поколачивал бы меня, что для меня было бы наслаждением по сравнению с психологическими пытками в моих отношениях с матерью. Уже став Mother-fucker’oM, я записал в дневнике:

Наша жизнь – это некая невоспроизводимая нулевая отметка, заключенная в скорлупу знаков. Этими образами поддерживается неспособность восприятия реальности. Бессодержательной жизни нужно все более знаков.

Сущность Америки – тот самый нуль. Сущность уничтожена. Война закончилась. Выходя на улицу и вступая в противостояние с ментами, мы создаем своего врага. Мы создаем то, против чего будем бороться. И это мы называем жизнью. Жизнь незаметна, пока не существует Америка. И мы победим лишь тогда, когда воссоздадим своего врага, воплотим его. И для этого нет иного пути, как насилие. То же самое с нами. Насилие воплощает и нас. Наше тело ощущает себя, только когда его бьют. Лишь то тело – живое, которое бьют или которое предчувствует свое избиение.

Мы были, как груша для сноса зданий, разрушающая фасады, скрывающие вредную и тлетворную реальность. Фасады, за которыми находятся семьи, являющие миру маски благоприличия, но скрывающие их настоящую мерзость. Фасады повседневной законопослушности гражданского общества, скрывающие жестокость и грубую силу своего фундамента. Жертвы этого общества скрывались, а бесчинства осуществлялись повсеместно. А мы заставляли ощутить войну во всей ее полноте, силой выбивая правду из пастей святош.

Здравый смысл был фасадом. Но ни в чем здравом не было смысла. Мы посягнули на привычные понятия и употребляли наркотики как горючее для достижения «с лица необщим выраженьем» мира, скрываемого, подобно чувствам, невозможным в мире элементарном и материалистическом.

Мы были погружены в эту бессодержательность, как эмбрион в зародышевую оболочку. И нам нужно было прорваться через эти фасады, чтобы заново родиться, но теперь – из пасти зверя. Мы были детенышами этого зверя, загрызающими свою мать, раздирающими ее в клочья при рождении. Мы, Motherfuckers, трахали ее изнутри. Контркультура вообще подразумевает состояние, близкое к экзальтации. Motherfuckers же рвались и пробивались наружу, как заключенный рушит стены своей тюрьмы, как младенец рвется наружу из чрева. Это вторжение насильника, жестокое и отчаянное. Революция как изнасилование.

В странах третьего мира и в трущобах первого враг, нападающий на тело семьи, – это и враг, нападающий на тело государства. Колонизация – это враг Родины и Матери. Революционеры третьего мира борются за возможность взрослеть и стать мужчиной или женщиной, унаследовать хозяйство. Захватчик – это осквернитель дома, осквернитель Родины. Он приходит извне грабить и насиловать. Он ведет за собой полчища ублюдков, готовых исполнять его приказы и воевать против восставших.

В Центральной Америке революционеры боготворят своих матерей. Сандинисты печатали плакаты, где изображался защитник, обнимающий свою мать, призывающие к уважению матерей революционеров. «Матери Пропавших Без Вести», «Матери Революционеров-Мучеников»[246] – богини в революционном пантеоне. Партизаны-подпольщики, скрываясь на явочных квартирах или в горных пещерах, помнят о своих матерях, и самое сильное у них желание – обнять свою мать еще раз. Биение сердца матери-некой любви – это барабан, зовущий революционеров на бой против бессердечности империализма и злодейств диктаторства.

Революционеры Центральной Америки защищали свою мать. Мы, белые американские хиппи-радикалы, стремились ее уничтожить. Ее любовь придавала им силы и освобождала от сомнений в их борьбе против отцовской власти диктатора. Мы же восставали против нее, отягощенные непомерным чувством вины. Мы возродились в полной страха детской ярости. И, стремясь уничтожить ее, мы жаждали ее материнской защиты. Как бы я мог объяснить революционерам Никарагуа или повстанцам в Газе, что группа, к которой я принадлежу, называется Motherfuckers?

Суть традиционных революционных движений – это восстание против экспроприации, против отнятия имущества. И эти движения олицетворяли для нас революцию. Это движения бедняков по всему миру, восстающие против своей материальной нищеты. Но контркультура хиппи была порождением материального избытка. Motherfuckers были частью движения, взбунтовавшегося против материального избытка. Это бунт, направленный на «иметь», а не на – «не иметь». Он вспыхнул в гнетущей атмосфере относительного материального достатка. Нищета, на которую воспротивились хиппи, не была материальной. Это бессодержательность среды изобилия, нищета духа. Их голод отличался от голода эфиопов, однако это был не меньший голод.

* * *

Политизированная контркультура, вышедшая из новых гетто шестидесятых, строилась на некоторых константах, по которым мы ориентировались на врага. Мы соотносили себя с теми, кого общество угнетало более нас. Чернокожие в сельских и городских трущобах, вьетнамцы на своих рисовых полях и кубинцы на своих сахарнотростниковых были настоящими; мы же дрались, чтобы стать настоящими. Вскоре все сферы нашей жизни непроизвольно, бессознательно, стали идентифицироваться с жизнью гетто: чья-то подлость – с грязными улицами, буйство кого-то против своих родителей – с опасностью, подстерегавшей на каждом углу, наша ярость – с яростью угнетенных.

И вместе с этими угнетенными у нас была одна общая константа. Для нас бунт заключался в непрерывном процессе воплощения нашей угнетенности, чтобы, поймав ее за хвост, вышвырнуть из жизни.

Но, несмотря на заявления о солидарности по отношению к угнетенным по всему миру, существовали определяющие различия, характеризовавшие нашу борьбу. Мы выблевывали свой кусок пирога, в то время как остальные рвались к столу. Мы всегда «выпадали», другие искали возможности «впасть». Наша приверженность революции была выбором, их – необходимостью.

Безусловно, ни у кого и язык не повернулся бы сказать, что борьба чернокожих, вьетнамцев или бородатых кубинцев была «показухой». Но то, что двигало ими, постепенно двигало и против нас. Наше покаре-женное существование представало в их свете какой-то личиночной стадией развития, которая, по прошествии времени, перейдет в стадию скучного конформистского оперения, по мере взросления индивидов. Мы неистово пытались опровергнуть то убеждение, что наш бунт был менее настоящим, чем бунт колонизированных народов, солидарность с которыми мы так провозглашали. Но как нам было избежать этих нападок?

Мы были убеждены, что в некоторых своих проявлениях наш радикализм превзошел их. Обнищавшие и обездоленные восставали против своего ухудшающегося экономического положения. Они голодали. И не однообразие пищи вызывало их недовольство. Это однообразие вызывало наше неудовольствие.

Это трудная тема, сложно утверждать что-то однозначное. Доминирующая культура проникает повсюду и везде встречает сопротивление. Из-под прохудившихся крыш где-нибудь в трущобах и гетто, из партизанских палаток Азии, Африки и Латинской Америки торчат телевизионные антенны. И внутри них, находясь в унынии, бедняки смотрят ТВ и видят картинки здоровья, счастливые семьи с их мягкими креслами и приятными дверными звонками, видят девушек, автомобили, газоны, новые модные джинсы, дезодоранты, ванные комнаты, выложенные плиткой и где висят чистые полотенца. Там, на улице, время идет медленно или своим чередом, а вся деревня затаила дыхание. Гламурные музыкальные видеоклипы мелькают яркими кадрами, шумят, возбуждают. В третьем мире те, кто эксплуатируются как производители, соблазнены потреблением. Реклама повсюду, даже там, где ослы щиплют травку и свиньи роются в поисках желудей. Запад высасывает жизнь из третьего мира и культивирует там мечту о недостижимом образе жизни. И вот уже сопротивление принимает форму фундаментализма, неприятия прогресса, модернизации, западной рациональности. Это неприятие «не имеющих» культуры «имеющих». А самокритика имеющих, как показала культурная революция шестидесятых, также подразумевает и неприятие устаревших аргументов и привычного хода истории. И если фундаменталисты третьего мира славили возвращение к традиционным ценностям, то для хиппи не было того, к чему они могли бы вернуться. Мы творили свою контркультуру из того, что было под руками, и всякий раз получалось что-то необыкновенное. В других культурах мы искали то, что можно перенять. Мы представляли себя индейцами двадцатого века, организовавшими свою племенную общность, местами – по книжкам, местами – самостоятельно. Мы непоколебимо двигались назад в будущее. И с помощью наркотиков мы исследовали пещеры нашего самосознания, ища необычайных, странных и удивительных возможностей, открытий новых пейзажей. И порой мы блуждали и падали с высоких крыш.

* * *

«Свобода немедленно!»

Политическая культура шестидесятых в своих требованиях освобождения не допускала отсрочки. Свобода не представлялась нам результатом долгой борьбы порабощенных. Свобода уже была частью борьбы, тем, что любой здесь и теперь мог переживать. На том и стояло все движение.

Ключом к этому запертому, но объединяющему ощущению в борьбе за освобождение было гражданское неповиновение. Акты неповиновения государственной власти позволяли моментально перемещаться на территорию свободы. В повседневной жизни факторы угнетения вездесущи, но замаскированы. Гражданское неповиновение – это тот атмосферный осадок, что смывает репрессивные наросты с бесструктурных маневров в нашем однообразном существовании. Это вынуждает их выходить из тени и ставить свои границы. А раз появляются границы, то становится ясно, куда переходить. Там, где кто-то находится в противостоянии (будь то в закусочной «только для цветных», в военкомате, перед лающей собакой, перед машущим дубинкой ментом, перед отлучением от церкви), – там и есть территория свободы. Свобода расцветает на месте столкновения, ведь именно там репрессивные силы срывают свою маску.

В тюрьме, за решеткой, на нас нисходило умиротворение, и там мы ощущали всю полноту реальности. Распевая песни свободы, как будто и в самом деле у нас на руках цепи, мы ощущали свое объединение, ощущали свою радость. Ясное и не требующее доказательств прозрение. Это как наркотик.

И ясность такого прозрения породила антивоенное движение и движение за гражданские права. Это открытие свободы было как дар с неба. Но этот дар лишь на первый взгляд не требовал отдачи – явление нужно было еще объяснить. Движение не могло предложить народу лишь мгновения свободы, и не более того. Народ на это не пойдет. Жажда освобождения дает силы, но разрушает форму. Некоторые организации шестидесятых дожили до наших дней. Но у нас же никогда не было стратегий для исполнения каких-либо обещаний. Настоящее освобождение требует наступления по всем фронтам – на все общественные устои. А значит, претворение в жизнь некоторых частностей придется отложить, оставив на повестке дня лишь главное. Мы так и не создали движения, способного «навести мосты» – мосты между поколениями, мосты между ощущениями мгновений свободы и реализацией обещаний этих мгновений. Такое движение не появится вдруг. Нам удалось только породить такую политическую культуру, что помнила о своем обещании, но смогла сохранить только само желание свободы в силе и напоминание о том, что лишь его исполнение – мерило любого успеха. Мы не могли одновременно кричать «свобода немедленно!» и «нам не хватает свободы!».

Белое антивоенное движение, как и движение за гражданские права, переиначило смысл обещания немедленного освобождения. Ведь смысл был в том, что измениться может любой человек. Освобождение подразумевает раскрепощение от старого, от презрения к себе. Оно подразумевает возможность новой личности, наподобие бабочки, выбравшейся из кокона, и змеи, сбросившей старую кожу. Такой образ обновленной личности можно обнаружить повсеместно. Движения за гражданские права на Юге США – это одно, а партизаны Латинской Америки – это другое. Че Гевара и Фидель Кастро ушли в горы, отказавшись от домашнего тепла. В горах новый человек закалялся в боях. Вернувшись, они – бородатые, с сигарами – выглядели по-другому и были не такими, как раньше.

В странных сочетаниях эти образы перерождения человека перемешались в представлении многих с образами власти и остались в истории. «Лучше жить под химией» – так гласил ироничный постер того времени. ЛСД растворил ветхую личность и способствовал появлению новой. Для нас открылись новые границы. Изменяясь каждый по-своему, сбрасывая с себя типичное американское высокомерие, мы верили, что можем быть кем угодно: дзенскими монахами, мексиканскими колдунами, шаманами сиу[247]. Мы были революционными героями Горацио Алгера[248]. Его герои без посторонней помощи выходили из грязи в князи. И мы думали, что можем измениться, пойдя по нехоженой тропе – с высот привилегий и связанных с ними ограничений – прямиком в будущее. Все это было необходимостью, желанием приключений.

Провозглашенное нами изменение личности имело свои потрясающие примеры, но, к сожалению, считанные. Не все были способны остаться в таком упертом движении, признающем только бескомпромиссную отдачу. Не всякий был готов превратить свою спальню или ванную комнату в поле боевых действий. Но все решало меньшинство – те, кто мог и не гнушался идти навстречу жестким требованиям нашего революционного проекта. Самыми настоящими революционерами оказывались те, кому нечего было терять, у которых была куча времени и никаких привязанностей. Наше движение было всем в жизни тех, кто в нем укоренялся, кто вычеркнул из своей жизни будничность обыкновенных людей с их работами, семьями и детьми.

Расширив границы определений того, что есть политическое, мы попутно прокладывали новые тропы, придумывая неизвестные ранее способы политической активности. Уже существовавшие тактики устарели и не отвечали жизненным требованиям. Все, что не было рискованным, оказывалось безнадежно компромиссным. Выборы, открытые письма, мирные демонстрации, шествующие под надзором полиции, мягко выражаясь, были абсолютно бесполезны. Гражданское неповиновение становилось все менее гражданским.

Перемены начнутся только при абсолютном переустройстве общества. Лишь одна группа была верна до конца этой идее о тотальном переустройстве, члены которой начинали перемены с себя. Остальные группы постепенно превращались в секты, держащие своих членов в повиновении и изолирующие их от общества.

* * *

Нельзя всю жизнь быть движимым юношеской яростью. Это такое топливо, которое скоро выдыхается. Лишь тот стержень, который может быть и в личности, и в организации движения, укрепляется с течением времени. Нам необходимы организации, конечно, имеющие некий центр управления, но в своих структурах не повторяющие авторитарные модели преобладающего большинства. Нам нужны организации, которые свяжут поколения и в которых вырастут новые Питеры Пэны. Под «вырастут» я имею в виду и биологию, и идейность.

Движения шестидесятых расширили зоны политической активности по всем направлениям: критике подверглись личность и повседневная жизнь. Система являет собой всеобъемлющее и деструктивное проникновение во все сферы бытия. И перемены в этой системе позволят изменить глубочайшую структуру общества и сознания. Сойдут фальшивые улыбки товаров потребления, и появится настоящее лицо мира, умытое своими возможностями. Наш взгляд был затуманен. Его прельщало сумасшествие так же, как блестящие побрякушки привлекают сороку, как пламя свечи тянет к себе мотыльков и бабочек.

И мы пугаемся, видя, как в этом пламени сгорают революционные мотыльки. Все идет к тому, что пламя шестидесятых гаснет, и нежные крылышки этих красавцев остаются в сохранности. Мы освободились от своих юношеских заблуждений как от воспаленных фантазий о грядущих перспективах. Но взгляд не потух. Горизонты, намеченные контркультурой шестидесятых, реальны. И кто захочет их достичь, будет творить чудеса.

Оша Нойман