Я стою у стены, прижимая к груди бокал с шампанским, и наблюдаю за Романом. Он в центре зала, окруженный людьми, которые хотят его внимания. Все они тянутся к нему, как мотыльки к огню. Мой муж — сегодня звезда вечера. Заключенная сделка, новые региональные филиалы, успех за успехом.

Я улыбаюсь, глядя на него. Гордость распирает грудь, будто ком из тепла. Он заслужил это. Последний год он работал как проклятый, возвращался домой за полночь, засыпал за ноутбуком. А я ждала, поддерживала, верила.

— Ну что, подруга, блюдешь за своим супругом? — голос Ренаты вырывает меня из наблюдений.

Она появляется рядом, эффектная, как всегда. Высокая, стройная, в облегающем черном платье, которое я никогда не решилась бы надеть. Длинные темные волосы струятся по спине, макияж безупречен. Рядом с ней я всегда чувствую себя серой мышкой.

— Он сегодня прям звезда. — Она делает глоток игристого.

— Я рада за него, правда, — отвечаю я, наконец, отрывая взгляд от Ромы и разворачиваясь к подруге. — Он много работал в последнее время.

Не хочу, чтобы она думала, что я слежу. Я не слежу. Просто... наблюдаю. Любуюсь. Это же нормально, любоваться своим мужем?

— Что будешь делать на Новый год? — меняю я тему на более нейтральную, делаю маленький глоток, чувствуя, как пощипывает язык.

Рената закатывает глаза и усмехается.

— Ну ты же знаешь, после развода я теперь вольна делать что хочу. Никаких скучных семейных застолий. Никакой горы ненужных подарков, — она постукивает ярко накрашенным ногтем по нижней губе, и я невольно слежу за этим жестом. Такая уверенная, такая свободная. — Махну на горнолыжный курорт. И я уже присмотрела себе компанию.

— Ты же не катаешься на лыжах, — удивленно вскидываю брови.

Рената смеется. Низко, гортанно, притягивающе.

— Так кто сказал, что я кататься туда еду, глупенькая? — она смотрит на меня с легкой насмешкой. — Тая, ты глубоко и безнадежно замужем за своим красавцем, мужем. А я девушка свободная. Мне нужны приключения.

Она делает маленький глоток из бокала и подмигивает мне. Я краснею до кончиков ушей, хотя и не должна.

Четыре года я с ней знакома. С тех пор как мы переехали с Ромой в большой город. Уже тогда Рената хотела развестись. Ее муж был старше нее. Он контролировал каждый шаг, душил своей заботой и ревностью. Два года назад она, наконец, вырвалась на свободу и сразу во все тяжкие. Новая стрижка, другой цвет волос, стиль, который кричит о независимости. Она создала себя заново.

Я восхищаюсь ею. Хотя иногда мне страшно за нее.

Мы стоим, обсуждаем планы. Рената показывает мне на телефоне сайт курорта. Шикарные виды, заснеженные горы, уютные шале с каминами. Рассказывает про мужчину, которого встретила на одной из вечеринок. Он тоже едет туда.

Совпадение? Конечно, нет.

— А вы что будете делать? — спрашивает она, чуть наклоняясь ко мне. От нее пахнет дорогими духами, терпкими и манящими. — Закроетесь в своей новой квартире и устроите новогодний марафон?

Я не сразу понимаю, о чем она. А потом до меня доходит, и щеки вспыхивают огнем. Господи, она про...

— Нет, в этот раз я готовлю Роме сюрприз, — быстро говорю я, пытаясь сменить тему. — Хочу устроить ему романтические каникулы за городом.

Начинаю расписывать свои планы. Снятый домик у озера, камин, ужин при свечах, никакой работы, только мы вдвоем. Я так давно об этом мечтала. Последний год мы словно жили в параллельных мирах. Он на работе, я дома. Нужно это исправить. Нужно вернуть нас.

Но Рената больше не слушает. Ее взгляд скользит куда-то за мою спину, и в нем появляется что-то... острое? Заинтересованное?

Я оборачиваюсь, прослеживая направление ее взгляда.

На другом конце зала мой муж танцует с девушкой.

Сердце пропускает удар, а потом летит куда-то вниз.

Рома не любит танцевать. Никогда не любил. На нашей свадьбе я едва уговорила его на один медленный танец, и то он весь вечер избегал танцпола как огня.

«У меня нет чувства ритма», — всегда говорил он. «Я выгляжу глупо».

А сейчас он танцует.

С ней.

Девушка молодая, может, лет двадцать пять. Светлые волосы собраны в элегантный пучок, платье изумрудного цвета идеально сидит на стройной фигуре. Она смеется, запрокидывая голову, и Рома улыбается ей в ответ. Его рука лежит на ее талии. Слишком уверенно. Слишком естественно.

— О, это управляющая нового филиала, — голос Ренаты звучит где-то рядом, но я едва слышу его сквозь шум в ушах. — Такая стерва. То есть слишком милая... ну ты понимаешь.

Я киваю, не отрывая взгляда от них. Что-то холодное и тяжелое оседает в животе. Не ревность. Нет. Просто... странное чувство. Будто что-то не так. Холод проносится вниз по позвоночнику, задевая нервные окончания.

Роман говорит что-то девушке, и она снова смеется. Он наклоняется ближе, чтобы она его услышала сквозь музыку. Слишком близко.

—...кто девушку танцует, тот ее... — тихие слова Ренаты долетают до меня, обрываются на полуслове.

Они оседают стальной тяжестью внутри.

Я стою и смотрю, как мой муж, который никогда не танцует, танцует с другой женщиной. Смотрю, как он улыбается ей той улыбкой, которую я так люблю. Той, что всегда была только для меня.

Музыка продолжает играть. Люди вокруг смеются, разговаривают, чокаются бокалами. А я стою с бокалом шампанского в руках и чувствую, как что-то внутри меня трескается. Тихо. Почти незаметно. Расползается тонкой паутинкой, оплетая все внутри меня сомнениями.

Роман поворачивает голову, и наши взгляды встречаются через зал.

На секунду в его глазах мелькает… удивление? Вина? Но он тут же улыбается мне. Широко, открыто. Машет рукой, показывая:

«Видишь, я здесь, все хорошо».

Я улыбаюсь в ответ. Автоматически.

А внутри тяжесть продолжает расти, заполняя каждую клетку, каждый вздох.

— Тай, ты в порядке? — Рената трогает меня за руку.

— Да, конечно, — отвечаю я, все еще улыбаясь. — Просто устала немного.

Ложь. Я не устала.

Я просто впервые чувствую, что стою не рядом с мужем.

Я стою напротив него.

И, между нами, целая пропасть, о которой я даже не подозревала.

Рома стоит рядом со мной, его рука лежит на моей талии. Привычно, собственнически, правильно. Так должно быть. Так, всегда было. Но нехорошее чувство не отпускает. Оно сидит где-то в груди, тяжелым комком, и давит, не дает дышать полной грудью.

Я пытаюсь улыбаться, киваю знакомым, отвечаю на вопросы. Все как обычно. Все правильно. Но что-то не так. Что-то изменилось, и я не могу понять, что именно.

Музыка стихает, свет в зале приглушается. Начинается торжественная часть. Рома целует меня быстро, рассеянно в висок, и направляется к сцене. Я смотрю ему вслед, на его широкие плечи, уверенную походку. Мой муж. Успешный, красивый, целеустремленный. Мой.

Он поднимается на сцену под аплодисменты. Берет микрофон, и его сдержанный, уверенный, с легкой ноткой юмора голос разносится по залу.

— Добрый вечер всем еще раз. Я постараюсь быть кратким, обещаю.

Смех в зале. Рома умеет разрядить обстановку, найти правильные слова. Я всегда им восхищалась за это.

Он начинает рассказывать о сделке. Сухие цифры, проценты, перспективы. Шутит о том, как чуть не сорвалось все на последнем этапе из-за технической ошибки. Люди смеются. Я тоже улыбаюсь, хотя мне совсем несмешно.

А потом он переходит к благодарностям.

Я жду. Жду этого момента. Обычно, когда он говорит о поддержке, о том, что без определенных людей ничего бы не получилось, он смотрит на меня. Всегда смотрел. Его взгляд находил меня в толпе, и я чувствовала, я важна. Я его опора. Его тыл. Его поддержка.

Я стою и жду его взгляда.

Но он скользит мимо меня.

Внутри все обрывается в пропасть. Будто тонкая ниточка, что держала все на себе, вдруг оборвалась, и теперь все летит вниз. В темноту. В пустоту.

— Хочу особенно поблагодарить Алену Игоревну, — голос Ромы звучит тепло, с искренним уважением. Он смотрит в зал, находит взглядом ту девушку в изумрудном платье. Она стоит у самой сцены, улыбается скромно, но уверенно. — Вот наша поддержка на начальном этапе. Алена помогла мне структурировать всю документацию, когда я был готов рвать на себе волосы от бюрократии.

Смех в зале. Она качает головой, мол, ничего особенного.

— Без ее терпения, внимания к деталям и готовности работать допоздна, мы бы не уложились в сроки, — продолжает Рома, и в его голосе столько благодарности, что у меня перехватывает дыхание. — Алена — настоящий профессионал. Я счастлив, что она согласилась возглавить новый филиал. Уверен, под ее руководством он станет самым успешным.

Аплодисменты. Громкие, долгие. Алена Игоревна слегка краснеет, но выглядит довольной. Счастливой.

А я стою в тени, превращаясь в пустое место в его жизни.

Это новое чувство для меня. Рома никогда не давал мне так себя чувствовать. Никогда. Он всегда говорил, что я его муза, его вдохновение, его причина вставать по утрам и бороться. Что без меня ничего бы не было.

А сейчас он поет дифирамбы другой женщине. На сцене. При всех.

И я не упомянута. Ни разу. Даже взглядом.

Может, я все надумала? Такое ведь бывает, правда? Я слишком чувствительна, слишком остро все воспринимаю. Может, он просто забыл. Или считает, что и так понятно. Что мне не нужны слова благодарности при всех. Что я знаю свою значимость.

Но почему тогда внутри все болит? Почему слезы подступают к горлу, и я сжимаю зубы, чтобы удержать их?

Рома заканчивает речь, еще раз благодарит всех, желает успехов. Спускается со сцены под аплодисменты. Люди подходят к нему, жмут руку, хлопают по плечу.

Я стою на том же месте. Одна.

Продолжаю улыбаться на автомате, а сама глотаю обиду. Она горькая, липкая, застревает комом в горле.

Вечер, наконец, заканчивается. Рената уехала раньше, помахала мне рукой и бросила: «Позвони, если что».

Я кивнула, но звонить не буду. Что я ей скажу? Что мой муж не посмотрел на меня во время речи? Глупо. Смешно.

Я стою одна у входа. Кожа покрылась мурашками. Открытое платье, которое я так тщательно выбирала для этого вечера, теперь кажется глупой ошибкой. Я хотела выглядеть красиво. Хотела, чтобы Рома посмотрел на меня и гордился. Чтобы он видел, я его жена. Я с ним.

Все зря.

Я наблюдаю, как Рома сажает в машину компании Алену Игоревну. Так ведь ее зовут. Он открывает ей дверь, говорит что-то, и она смеется. Легко, непринужденно. Машина уезжает, и он смотрит вслед удаляющимся огням. Долго. Слишком долго.

Потом запихивает руки в карманы пальто и, наконец, идет в мою сторону.

Я мерзну. Обнимаю себя руками, но это не помогает. Холод внутри, и никакое тепло его не прогонит.

— Ну что, готова ехать домой? — спрашивает Рома, подходя ко мне.

Голос обычный. Усталый, но довольный. Он улыбается той самой улыбкой, которая всегда растапливала меня. Но сейчас я не чувствую тепла. Холод внутри, холод снаружи.

Я молча киваю. Потому что знаю наверняка, если открою рот, голос у меня будет дрожать. И он услышит. Услышит эту обиду, эту боль, которую я сама не понимаю до конца.

Рома обнимает меня за плечи, притягивает к себе.

— Устала? — спрашивает, целуя меня в макушку.

Я снова киваю, прижимаюсь к его боку. Его запах знакомый, родной. Но сейчас он не успокаивает.

Мы идем к машине, и я чувствую, как с каждым шагом что-то внутри меня отдаляется от него. Незаметно. Тихо. Как отлив, который уносит песок из-под ног.

Рома открывает мне дверь, я сажусь, пристегиваюсь. Он заводит машину, и мы выезжаем на дорогу.

— Отличный вечер получился, — говорит он, глядя на дорогу. — Все прошло идеально.

Я смотрю в окно на ночной город. Огни проносятся мимо, размываются в одну сплошную линию.

— Да, — шепчу я. — Идеально.

И понимаю, что лгу.

Потому что ничего не идеально.

И я не знаю, когда все изменилось. Но это произошло.

Тая Соколова, 29 лет

Восемь лет замужем за Романом. Когда-то работала учителем начальных классов в родном городе — любила свою работу, детей, коллектив. Но четыре года назад ради мужа переехала в мегаполис, оставив карьеру, друзей и привычную жизнь. Рома настоял, чтобы она занималась домом, пока он строит карьеру.

А дети? — Дети будут, когда встанем на ноги...

Роман Соколов, 33 года

Начинал в маленьком филиале логистической компании, поднялся до руководящей должности. Четыре года назад получил повышение и переезд в мегаполис. Для него это было признанием заслуг и новым витком карьеры.

В компании уважают за острый ум и стратегическое мышление. Добился всего сам, и заработал авторитет упорством и результатами.

Таю любит. Вернее, привык так думать. Она всегда была рядом, поддерживала, создавала уют, не мешала карьере. Удобная, понятная, предсказуемая.

Но последнее время чувствует пустоту, которую не может объяснить.

Устал, а от чего, сам не понимает. Уходя «на перерыв», искренне верит, что дело в браке.

После того вечера в компании Ромы я все равно не могу отделаться от неприятного чувства. Оно засело где-то глубоко и грызет меня. А под ребрами, будто залег тяжелый камень и давит при каждом вдохе.

Меня словно отодвинули. Забыли. Как старую ненужную вещь, которую выкинуть жалко, но и пользоваться ею больше не хочется. Она просто стоит в углу, пылится, напоминая о том, что когда-то была важной.

Я накручиваю себя. Понимаю это. Но остановиться не могу. Видимо, обида, слишком глубоко вменя вросла. Заплела меня липкой паутиной и не дает рационально думать.

Когда я встречаюсь с Ренатой в нашем любимом кафе, первый вопрос срывается с губ, прежде чем я успеваю его обдумать:

— Рената, а эта Алена Игоревна... Кто она вообще такая? Почему к ней столько внимания?

Зачем? Зачем? Зачем! Зачем я это спрашиваю у нее. Но поздно. Прикусываю щеку изнутри и жду ответа с притихшим сердечным стуком.

Рената поднимает глаза от меню, изучающе смотрит на меня. В ее взгляде мелькает что-то похожее на понимание? Сочувствие?

Но я не хочу видеть ни того ни другого. Во рту появился горький привкус сожаления.

— Тай, ты серьезно? — она откладывает меню в сторону и вздыхает. — Ну, слушай. Она быстро поднялась. От простого менеджера до управляющей за какие-то два года. Есть такой слух, что она метит на руководящую должность в главном офисе.

Я киваю, делая вид, что это просто любопытство. Просто болтовня между подругами. Но внутри все сжимается в тугой узел.

— И вроде как Рома ее продвигает, — Рената произносит это так легко, так буднично, будто говорит о погоде. — Не знаю, что он в ней увидел, но хвалит ее постоянно. На всех совещаниях, при всех. Говорит, что она находка для компании.

Находка.

Слово впивается в меня, как заноза под кожу.

Я улыбаюсь. Через силу. Натянуто. Уголки губ поднимаются, но внутри будто все настолько стянулось, что вдохнуть невозможно. Грудь сдавливает, и я ловлю себя на том, что дышу слишком поверхностно, слишком часто.

Я не хочу верить, что все так банально. Что все так... предсказуемо. Успешный мужчина, карьеристка помладше, амбициозная, цепкая. Стандартная схема, о которой пишут в книгах и снимают фильмы.

Но слова подруги, сказанные не со зла, без злого умысла, просто как факт, ложатся на то, что я увидела на том вечере. И все складывается в очень печальную картину. Слишком четкую. Слишком ясную.

— Не кисни, подруга, — Рената протягивает руку через стол, накрывает мою ладонь своей. Тепло ее пальцев почти обжигает. — Это обычная история с успешными мужчинами и цепкими женщинами. Лучше займись сюрпризом для Романчика к Новому году. Он тебя любит. Лучше тебя он все равно не найдет.

Лучше меня он не найдет? А если уже…?

Эти слова должны меня успокоить. Должны вернуть уверенность. Но вместо этого они звучат так, словно мне на открытую рану высыпали соль. Как будто мне нужно доказывать свою ценность. Бороться за то, что должно быть моим по праву.

— Да, конечно, сюрприз... — я цепляюсь за эту идею, как за спасательный круг. — Осталось два месяца до Нового года. Я что-нибудь придумаю.

Я верю. Должна верить. Что смогу все вернуть. Что тяжелые времена всегда проходят. Что мы с Ромой — это навсегда, и никакая там Алена Игоревна не сможет этого изменить.

Мы прощаемся с Ренатой, и я иду по торговому центру. Без энтузиазма рассматриваю витрины. Наряды, украшения, новогодние композиции. Все мелькает перед глазами, не задерживаясь в сознании. Внутри пустота. Странная, тревожная пустота.

— Романова!

Я не сразу понимаю, что это меня зовут. Имя звучит странно, и чуждо. Ведь я уже столько лет как Соколова. Поворачиваюсь и не сразу узнаю мужчину, что спешит мне навстречу.

Миша. Однокурсник с педагогического.

Но не тот щуплый юноша в мятых джинсах, с которым мы вместе зубрили методики преподавания. Передо мной статный, красивый мужчина в стильном костюме, с модной стрижкой и уверенной улыбкой.

— Романова, ну тебя не узнать, — он окидывает меня взглядом с головы до ног, довольно улыбаясь. — Красота, одним словом.

Тепло разливается по щекам. Когда я в последний раз слышала такой искренний комплимент? Не формальное «ты хорошо выглядишь» от Ромы между делом, а вот так, с восхищением в голосе?

— Миша, привет! — я улыбаюсь, и улыбка получается настоящей. — Ты тут какими судьбами? Ты ведь вроде уезжал в другой город...

Стыдно признаться, но я особо не вникала в его судьбу тогда. В то время я уже была с Ромой, и весь мой мир сжался до размеров нашей квартиры, наших планов, нашего будущего.

— Меня позвали в школу работать, — Миша жестикулирует, явно довольный встречей. — Я приехал, а через год женился на дочке директора школы. А школа у нас не простая, а частная. Представляешь? И я сейчас завуч по воспитательной работе.

Я качаю головой, не веря его словам. Он, конечно, был отличником, но прям так... Завуч в частной школе. Женат. Состоялся.

Улыбаюсь ему искренне. Я рада встретить его именно сейчас. Мне как никогда нужны эти чистые, светлые эмоции. Без подтекста, без тяжести, без камня за пазухой.

— А ты торопишься? — он спрашивает меня, поглядывая на часы.

— Да нет, — пожимаю неопределенно плечами.

— Отлично, тогда пойдем в кафе, посидим.

Он подхватывает меня под локоть и ведет в нужную сторону. Прикосновение легкое, дружеское, но от него идет какое-то спокойствие.

Дальше мы болтаем обо всем. Оказывается, нам есть что вспомнить. Смешные случаи на практике, строгие преподаватели, наши юношеские мечты. И мне так нужно это было, простое общение. С ним я смеюсь вдоволь. Через час у меня уже болят скулы, и сводит живот от смеха.

Я забываю. Забываю про Алену Игоревну. Про отстраненный взгляд Ромы в тот вечер. Про чувство ненужности, которое грызет изнутри.

Мы спохватываемся, только когда кафе начинает закрываться.

— Ого, как время быстро пролетело... — Миша грустнеет, а потом вдруг вскидывает на меня глаза. — Так значит, ты сейчас нигде не работаешь?

— Нет, — я гордо усмехаюсь, но в голосе проскальзывает грусть. Не специально. Вырывается подсознательно. — Гордо ржавею домохозяйкой.

Потому что, если честно, я скучаю по работе. По ощущению, что я нужна кому-то еще, кроме своей семьи. Что у меня есть свое место в мире.

— Слушай, так это отлично! — Миша оживляется, и в его глазах загорается огонек. — Нам как раз требуется учитель ИЗО на замену в началку. Пойдешь?

Я замираю.

Работа. Возможность. Шанс снова почувствовать себя человеком, а не просто женой, стоящей в стороне, пока муж строит карьеру и окружает себя «находками».

— Я... — начинаю я, и сердце бьется чаще. — Мне нужно подумать.

Прихожу домой с такой легкостью, какой не чувствовала уже давно. Будто крылья выросли за спиной. Снимаю пальто, вешаю на крючок и не могу перестать улыбаться. Просто не могу.

Слова Миши звучат в голове на повторе. И взвинчивают мои нервы до предела. Я вспоминаю, где лежат мои документы. Мои рабочие материалы. На бумаге давно нет, а вот в папке на рабочем ноутбуке все сохранено.

Я так воодушевлена, что, кажется, внутри меня солнечная батарейка заряжена на полную мощность. Энергия бьет через край, хочется прыгать, смеяться, делиться этой радостью. Но мужа еще нет, и я прикусываю нижнюю губу в нетерпении. Рома обязательно меня поддержит. Ведь он знает, как для меня это важно.

Рома приходит с работы ближе к восьми. Галстук ослаблен, пиджак перекинут через руку, усталый взгляд. Но я не могу ждать. Подхожу к нему, едва он успевает разуться.

— Ром, ты не поверишь! — начинаю я, хватая его за руку. — Я сегодня встретила Мишу, помнишь, я тебе рассказывала про него? Мы вместе учились. Так вот, он сейчас завуч в частной школе на Пушкинской, и он предложил мне...

— Угу, — кивает Рома, проходя мимо меня на кухню. Достает из холодильника бутылку воды.

— Он предложил мне работу! — продолжаю я, следуя за ним. — Преподавателем ИЗО в начальных классах. Учителем на замену, если точнее. Представляешь? Он говорит, что у них прекрасная атмосфера, небольшие классы, современный подход...

— Хм, — Рома смотрит в телефон. Экран загорается уведомлением. Он открывает сообщение, читает.

— Зарплата, конечно, не бог весть что, но это же не главное, правда? — говорю я, и голос мой звучит чуть тише. Но я продолжаю улыбаться, продолжаю. — Главное — это возможность. Я смогу общаться с детьми, делиться знаниями. Я так соскучилась по работе, Ром. Ты же знаешь, сколько я сидела дома...

— Ага, — кивает он, не поднимая глаз от телефона. Пальцы печатают что-то.

Улыбка на моем лице становится натянутой. Искра, что сверкала внутри, начинает тускнеть.

— И знаешь, Миша сказал, что я могла бы начать уже в начале следующего года. Сразу после каникул. Нужно просто принести документы, пройти собеседование с директором, но это формальность. Он с ней поговорит обо мне...

— Что? — Рома поднимает голову. — Прости, что ты сказала?

Я замираю. Смотрю на него.

— Я говорю про работу, — повторяю медленно. — Про то, что мне предложили место в школе.

— Да, да, слышал, — он кивает, убирает телефон в карман, но я вижу, как он вибрирует снова. Рома морщится, но не достает. — Ты говорила про зарплату?

— Нет, я говорила про то, когда могу начать.

— А, ну да.

Пауза. Тяжелая. Неловкая.

Искра гаснет окончательно. Энергия, что переполняла меня еще минуту назад, утекает, как вода сквозь пальцы.

Я понимаю. Вижу. Ему все равно. Ему неинтересно то, что я рассказываю. Он слушает вполуха, отвлекается на телефон, на свои мысли. Я для него будто фоновый шум.

Замолкаю. Просто стою и смотрю на него.

Рома замечает тишину. Поднимает брови.

— И это все? — спрашивает он.

— То есть, все? — вскидываю брови в недоумении. Голос звучит глухо. — Я рассказала тебе, что мне предложили работать в школе.

— Ну, ты же не согласилась, — он пожимает плечами, откручивает крышку бутылки, делает глоток. — Это ведь бред, идти работать за три копейки, полностью лишаясь свободного времени.

Слова бьют, как пощечина.

— То есть, ты считаешь, что работать мне нет смысла? — спрашиваю я тихо.

— Ну вот, — Рома закатывает глаза. — Ты опять переиначиваешь мои слова.

— Нет, — качаю головой. — Я спрашиваю ровно то, что услышала. Ну так ответь, ты это имел в виду, или я тебя неправильно поняла?

Он ставит бутылку на стол. Смотрит на меня с раздражением.

— Зачем тебе работать, Тая? У тебя нужда есть? Я тебя не всем обеспечиваю? Чего тебе не хватает?

Я стою и смотрю на него. Могу только хлопать ресницами. Не верю тому, что слышу.

— Я помогала тебе, когда ты меня просил об этом, — говорю медленно, отчетливо. — Поддерживала. Я ушла с работы, чтобы ты мог сосредоточиться на своей карьере. Но сейчас ты замечательно справляешься и без меня. Так почему я не могу пойти работать? Что это за бред, Ром?

— Да это не бред! — он повышает голос. — Просто я хочу знать, чего тебе не хватает? Что я делаю не так?

— Общения, — выдыхаю я и чувствую, как в груди что-то с хрустом сжимается. — Знать, что я интересна кому-то. Что могу чему-то научить. Что я непросто... не просто твоя домохозяйка.

Рома хмурится. Его лицо темнеет. Ему явно не нравится моя идея.

— Я не хочу, чтобы ты работала, — говорит он твердо. — Как мы тогда будем планировать мой отпуск? А праздники? У тебя совсем не останется времени...

— А ты хоть раз задумывался, — перебиваю я его, и голос дрожит, — сколько раз ты задерживался на работе? Я ведь ни слова тебе не говорила. А ты там с Аленой твоей...

— А, вот в чем дело! — Рома усмехается. Зло, холодно. — Так это из-за ревности? Ты решила пойти работать, чтобы мне отомстить?

— Что? Нет! — кричу я. — Ром, ты вообще меня слышишь?

— Слышу. Слышу, как ты выдумываешь проблемы на пустом месте.

— Это непустое место!

— Это бред, Тая! — он повышает голос еще больше. — Ты будешь вкалывать за копейки, убиваться с этими детьми, тратить на них свое время и нервы. А для чего? Чтобы доказать что-то себе? Или мне?

— Чтобы чувствовать себя живой! — кричу я в ответ, и голос срывается.

— Ты и так живая! Ты дома! У тебя есть все, что нужно!

— У меня нет себя!

Тишина. Гулкая, звенящая.

Рома смотрит на меня, и я вижу, как его челюсть сжимается. Он не понимает. Совсем. Не хочет понимать.

— Я не нуждаюсь в работе, — говорю тише, медленно. — Я нуждаюсь в смысле, Рома. В цели. В том, чтобы вставать утром не только ради того, чтобы приготовить тебе завтрак и сварить кофе. А потом ждать, когда ты вернешься.

— Я не просил тебя меня ждать.

Удар. Прямо в солнечное сплетение. Кислород встает колом в легких.

— Ты прав, — шепчу я. — Не просил.

Голова начинает болеть. Тупая, пульсирующая боль в висках. Рома продолжает давить. Морально. А физически своим присутствием, своим взглядом.

— Тая, я просто хочу, чтобы ты подумала, — говорит он мягче, но в этой мягкости есть что-то манипулятивное. — Ты же устанешь. Ты же будешь нервничать. Зачем тебе это? У нас все хорошо. Зачем что-то менять?

— Потому что мне плохо, — говорю я. — Мне плохо, Рома.

— Это потому, что ты накручиваешь себя.

Все. Больше нет сил. Спорить. Объяснять. Доказывать.

Разворачиваюсь и ухожу в спальню. Закрываю дверь. Тихо.

Ложусь на кровать. Голова раскалывается. Обида в груди жжет, будто я проглотила раскаленные угли.

Жду. Жду, когда Рома придет. Постучит. Откроет дверь. Сядет рядом. Скажет: «Прости. Давай поговорим нормально». Даст шанс диалогу.

Но проходит десять минут. Двадцать. Полчаса.

Слышу, как в гостиной звонит его телефон. Он отвечает. Голос приглушенный, но я слышу деловую, серьезную интонацию.

Час. Он висит на звонке больше часа.

А я лежу в темноте и жду.

Жду, когда он придет мириться.

Но Рома так и не приходит.

Эти несколько дней, после нашего разговора, тянутся как резина. Рома работает все так же. Уходит рано, возвращается поздно. Целует меня в макушку, когда приходит, бросает короткое «как дела?» и уходит в душ.

Я жду звонка от Миши. Постоянно. Каждую минуту. Все-таки он обещал поговорить с директором школы, по поводу моей кандидатуры. Каждый раз, когда телефон вибрирует, сердце подскакивает к горлу, а потом падает обратно, когда вижу рекламное сообщение или уведомление из приложения.

Между мной и Ромой ледяная стена молчания. Толстая, непробиваемая, холодная. Я пыталась. Честное слово, пыталась объяснить, что дело совсем не в деньгах. Что мне нужно быть полезной, нужной кому-то кроме него. Что внутри меня что-то задыхается, сворачивается в тугой комок от этого безделья, от этой пустоты дней.

— Зачем тебе работать? — бросил он тогда, даже не поднимая глаз от ноутбука. — У тебя все есть.

Вот так. Просто. Как приговор.

Я попробовала еще раз, подобрала другие слова, но он только поджал губы и ушел в кабинет. Уперся как баран. И не слышит. Просто категорически не хочет слышать. Для него вопрос закрыт.

Я хожу по квартире, как призрак в собственной жизни. Готовлю ужины, которые он ест молча, уткнувшись в телефон. Протираю пыль с мебели, которая не успевает запылиться. Смотрю в окно на людей, спешащих куда-то по своим делам. Жду. Просто жду.

К концу недели, когда я уже почти смирилась с мыслью, что Миша забыл про меня, звонит Регина.

— Таюш, встретимся за обедом? — голос у нее взволнованный, почти восторженный. — У меня такие новости, ты не представляешь!

И все, покой потерян окончательно. В голове начинается карусель мыслей. Какие новости? Что случилось? Хорошие или плохие? А еще мне самой нужно с ней поговорить. Выговориться. Как подруга она должна меня понять. Или хотя бы выслушать, не перебивая и не осуждая.

Мы встречаемся в нашем любимом кафе. Уютном, с мягким приглушенным светом, тихой музыкой и запахом свежей выпечки. Заказываем по латте и легкие салаты. Я не голодна, но нужно что-то делать руками. Атмосфера здесь всегда расслабляющая, почти умиротворяющая. Сюда приходишь, чтобы выдохнуть.

— Ты представляешь, — Регина наклоняется ко мне через стол, глаза горят возбужденным блеском, щеки порозовели, — он оплатил мне Мальдивы! Представляешь? На две недели! На все новогодние праздники! Бунгало над водой, все включено!

Я делаю глоток латте. Пенка нежная, молочная, щекочет губы. Смотрю на нее, пытаясь понять, почему она так взволнована.

— И? — говорю медленно. — Разве это плохо? Ты же хотела приключений.

— Хорошо, — она откидывается на спинку стула, выдыхает, поправляет салфетку на коленях нервным жестом. Пауза затягивается. — Да только это другой. Не тот мужчина, с кем я планировала на лыжный курорт ехать.

Я поперхнулась. Резко, неожиданно. Пенка попала не в то горло, начинаю кашлять, глаза мгновенно наполняются слезами. Хватаю салфетку, прижимаю к губам.

— Что?! — выдавливаю я, когда, наконец, могу говорить.

— Да что слышала, Таюш, — она устало трет виски изящными пальчиками с безупречным маникюром. — Я же не планировала, что Игорь всерьез решит отвезти меня в райское место. Думала, просто разговоры. А тут вчера, бац! — и билеты первым классом на почту. Отель пять звезд. Все оплачено.

Я смотрю на нее и чувствую, как теряюсь. Совершенно теряюсь в этой ситуации. Я тут вообще не советчик. В таких делах я полный ноль. Абсолютный. Крутить романы сразу с двумя мужчинами — это целое искусство вранья, манипуляций, тонкого балансирования. А я врать не умею. Совсем. У меня все на лице написано.

— Ладно, — она машет рукой, отгоняя проблему, как надоевшую муху, — придумаю что-нибудь. Разберусь. — Она делает глоток кофе, смотрит на меня внимательнее. — А у тебя что нового? Ну, придумала уже, какой сюрприз сделаешь своему муженьку на праздники?

И тут я поникаю. Буквально физически ощущаю, как плечи опускаются сами собой, как уходит вся энергия.

— Да, может, и сюрприз не понадобится, — бормочу я, отводя взгляд. — Настроения нет совсем.

Молчу минуту, может, больше. Ковыряю вилкой салат, не поднимая глаз. А потом не выдерживаю, и все выплескивается наружу. Как прорвавшая плотину вода. И про предложение Миши работать учителем ИЗО в частной школе. И про то, что Рома категорически против. О том, что он меня даже слышать не хочет. Уперся НЕТ, и все. Точка. Разговор окончен.

— Он даже не пытается понять, — голос срывается, становится тоньше, — я не могу ему донести, что дело вообще не в деньгах. Что мне нужно быть полезной. Что я задыхаюсь в этой клетке из его заботы и его денег! Понимаешь? Задыхаюсь!

Регина слушает очень внимательно. Прямо очень. Не отводит взгляда, не отвлекается на телефон. Кажется, она даже не моргает. Откладывает вилку, вытирает губы салфеткой. Медленно. Обдумывая. А потом смотрит мне прямо в глаза. Жестко, без привычной мягкости.

— И что тебя смущает? — вдруг выдает она ровным голосом.

Я замираю. Не ожидала такого вопроса.

— Как что? Он же мой муж...

— Тая, — она перебивает меня резко, наклоняется ближе, — ты взрослая женщина. Совершеннолетняя. Дееспособная. Понятно, что у вас семья и все такое. Но выбор, работать тебе или нет, делаешь только ты сама. Только ты. Не нравится ему? Ну и что? И что с того?

— Регин...

— Нет, послушай меня внимательно, — голос становится жестче, настойчивее. — Тебе ведь тоже не понравилось, как он к этой Алене весь вечер липнул. Помнишь? И что? Он спросил твоего разрешения? Он поинтересовался твоим мнением? — Она качает головой. — Тая, прости, но прими уже наконец, хватит быть удобной женой. Просто хватит. Тебе орден за это вряд ли кто даст. Премию тоже не выпишут. Грамоту не вручат. Ты ему уже достаточно времени своего отдала. Можешь позволить себе, наконец, свою маленькую слабость.

Каждое слово как пощечина. Резкая, отрезвляющая. Я чувствую, как щеки вспыхивают жаром. Как сердце бешено стучит, готово выпрыгнуть из груди. Как что-то внутри, долго сжатое и придавленное, вдруг раскалывается и начинает дышать, расправляться.

— Это не слабость, — шепчу я сквозь подступивший к горлу ком.

— Нет? — Регина смотрит на меня жестко, прямо, безжалостно. — Тогда что это? Объясни мне. Ты боишься его разочаровать? Боишься, что он перестанет тебя любить, если ты вдруг перестанешь быть удобной, послушной, правильной? — Она делает паузу, дает словам осесть. — Таюш, милая моя, если его любовь зависит только от твоей покорности — это вообще любовь? Задумайся хоть на минуту.

Я молчу. Просто не могу вымолвить ни слова. В горле застрял огромный ком. Слезы жгут глаза, но я упрямо моргаю, пытаясь их сдержать. Не здесь. Не сейчас.

— Посмотри на меня, — продолжает она уже мягче, почти ласково. — Да, я сейчас кручу черт знает что с двумя мужиками одновременно. Да, это полный ужас и стыд. Я сама себя иногда не понимаю. Но знаешь что? — Она наклоняется еще ближе. — Я хотя бы живу. По-настоящему живу. Чувствую. Ошибаюсь, но чувствую. А ты что? Сидишь и ждешь разрешения мужа, чтобы начать чувствовать себя нормальным человеком? Чтобы разрешили тебе дышать полной грудью?

Слезы все-таки прорываются. Одна горячая капля скатывается по щеке. Я быстро вытираю ее салфеткой.

— Я его люблю, — говорю тихо, но твердо.

— Я знаю, солнышко. Я вижу. И это правда прекрасно, — Регина накрывает мою руку своей. — Но любовь — это же не самопожертвование. Не отказ от самой себя. Не растворение. Ты имеешь полное право жить. Имеешь право на свои собственные желания. На свою работу. На то, чтобы быть не только его женой, но и просто собой. Таей. Человеком со своими мечтами.

Ее слова, будто меня окунули в ведро с ледяной водой. Резко, жестко, без предупреждения. Чтобы я пришла в чувства. Проснулась, наконец, от этого долгого сна.

Мы допиваем кофе почти молча. Регина рассказывает что-то про Мальдивы, про новые платья, которые собирается купить специально для поездки, про дайвинг и закаты. Я киваю механически, но мысли где-то совсем далеко. Они кружатся, сталкиваются, складываются в новую картину.

Вечером, когда я уже дома, а Ромы все еще нет. Звонит телефон. Миша.

— Романова, ну что? — голос бодрый, веселый. — Прости, что так поздно. Не передумала?

— Нет!

— Ну и отлично, директор школы готов встретиться с тобой.

— Я готова. Приду, когда скажешь…

— Он сейчас в командировку в область едет, а после уже встречу назначит секретарь. У нее твой номер есть. Так что, Романова, все будет хорошо!

Когда я кладу трубку, руки дрожат мелкой дрожью. Колени ватные. Но внутри, впервые за очень, очень долгое время, что-то теплое разливается. Что-то пульсирующее, живое. Что-то свое, настоящее.

Я сделала выбор.

Наконец-то я сделала свой собственный выбор.

Сегодня вечером ужин с партнерами компании, где работает Рома. Я стою перед зеркалом, и впервые за долгое время делаю все так, как хочу я. Не он. Я.

Изумрудное платье, с открытыми плечами, то самое, что Рома называет «слишком вызывающим». Но мне плевать. Оно подчеркивает мою талию, струится по бедрам легкой волной, и когда я смотрю на свое отражение, вижу не тень жены успешного мужчины, а саму себя. Живую. Настоящую.

Я выбираю длинные серьги-цепочки. Рома ненавидит такие украшения, считает их вульгарными. Но сегодня мне все равно. Сегодня я одеваюсь для себя.

Кудряшки я не укладываю в гладкую прическу, как обычно, требует дресс-код его мероприятий. Пусть они вьются легким облаком вокруг моей головы, создавая ореол из непослушных завитков. Пусть я буду не идеальной. Пусть я буду собой.

Рома проходит мимо двери в спальню и замирает. Я чувствую его взгляд. Он обжигает меня, словно прикосновение раскаленного металла. Я медленно поворачиваюсь к нему, и по моей спине бегут мурашки. Теплые волны накатывают откуда-то изнутри, разливаются по телу предательским жаром.

— Ты такая, красивая, Тая! — в его голосе слышится искренность, настоящая, без привычной отстраненности.

Это меня подкупает. Заставляет верить, что у нас все по-прежнему. Что ничего не изменилось. Что я не схожу с ума от этой двойственности наших отношений.

— Спасибо, — отвечаю я и сама не понимаю, почему вдруг смущаюсь, как девчонка на первом свидании.

Рома подходит ко мне со спины. Его широкие ладони накрывают мой живот, обжигают своим теплом сквозь тонкую ткань платья. Он притягивает меня к себе, и я чувствую его дыхание у себя на шее.

— Тай, я не хочу, чтобы у нас что-то менялось. У нас все отлично, и мы справились со всем. Знаю, что тебе было нелегко, но я очень тебе благодарен за все.

Его слова трогают меня. Правда трогают. Но что-то внутри меня остается холодным, недоступным для его искренности. Обида, она затаилась глубоко в душе, вросла корнями, переплелась с моими венами. И теперь, чтобы выкорчевать ее, потребуется время. Много времени.

Я прикрываю глаза. Делаю короткий вдох.

— Рома, я...

— Тая, я понимаю твое желание, и давай мы к этому вернемся чуть позже. Сейчас не время для ссор.

Он целует меня в висок, смотрит на часы.

— Мы опаздываем, а нам еще ехать через весь город.

Я понимающе киваю и заканчиваю сборы. Рома помогает мне с пальто, и мы выходим из дома.

Воздух в салоне машины густой, вязкий, словно пропитанный ядом. Каждый вдох дается с трудом, будто я пытаюсь дышать сквозь мокрую ткань. Город за окном проплывает размытыми огнями, но я их не вижу. Я вижу только его четкий, напряженный, и будто чужой профиль.

— У нас все было хорошо, но ты решила придраться к ней? Серьезно? — голос Ромы в тишине звучит, как раскат грома. — Думаешь устроить скандал именно сейчас, когда я за рулем?

Придраться? Я придралась? Кровь стучит в висках так громко, что заглушает все остальные звуки. Мои пальцы впиваются в сумочку на коленях, и я чувствую, как ногти давят в ладони сквозь тонкую кожу. Хочется закричать, выплеснуть всю эту боль, что разрывает меня изнутри. Но я молчу. Потому что он так и не ответил.

Рома не ответил на мой вопрос. Я спросила прямо: есть измена или нет? Простой вопрос, требующий такого же простого ответа. Да или нет. Две буквы, способные либо убить, либо воскресить. Но вместо этого я слышу обвинения, уклончивость и защиту.

Это как удар в спину от самого близкого человека. Самого родного. Того, кому я доверяла безоговорочно, слепо, до последнего вздоха. Вот так живешь и думаешь, что знаешь все. Знаешь каждую родинку на его теле, каждую интонацию в голосе, каждый взгляд. А по факту видишь лишь обложку закрытой книги. И что там внутри, понятия не имеешь. Страницы могут быть залиты кровью или пропитаны ложью, а ты просто не знаешь. Не догадываешься. Живешь в своем иллюзорном мире, где все прекрасно и безоблачно.

— Ты не ответил, Ром, — слова даются мне с трудом. Губы немеют, будто их заморозили. — А я ведь задала простой вопрос.

Кончики пальцев покалывает. Холод растекается по телу, превращая кровь в лед. Я сижу рядом с ним, но чувствую себя на другом конце земли. В другой вселенной. Там, где нет нас. Где нет этого «мы», которое я так трепетно берегла все эти годы.

Удар. Рома бьет руками по рулю, и я вздрагиваю всем телом. Непроизвольно. Инстинктивно. Сердце делает болезненный кувырок в груди, больно ударяясь о ребра.

— Я понял, — его голос звучит жестко, с металлическими нотками. — Это все из-за работы, да? Точно. Раз я против, и ты решила зайти с другой стороны. Знаешь, это нечестно. Я ведь все делаю для того, чтобы ты ни в чем не нуждалась. А ты просто предъявляешь мне несуществующую измену.

Несуществующую? Работа? Он сводит все к этому? К моему желанию вернуться к профессии, быть собой, а не просто красивым дополнением к его успешной жизни? Внутри все переворачивается. Обида смешивается с яростью, ярость с болью, боль со страхом. Страхом потерять то, что казалось нерушимым.

Я его не слушаю больше. Не могу. Не хочу. Выяснять отношения на скорости, пусть и минимальной — это плохая идея. Опасная. Смертельная. Я сцепляю руки в замок на коленях, чувствую, как дрожат пальцы, и отворачиваюсь к окну. Город плывет мимо. Огни размазываются в сплошную полосу. Или это слезы? Я не знаю. Неважно.

— Если хочешь знать, у Алены есть жених, — голос Ромы становится тише, но напряжение в нем остается. — Хороший парень, занимается IT-технологиями. Просто не любит шумные мероприятия, да и пока еще не переехал сюда. Так что отвечаю на твой вопрос.

Его рука накрывает мои сцепленные пальцы. Сжимает. Тепло его ладони обжигает мою холодную кожу. Я чувствую силу в этом прикосновении, требование, мольбу одновременно.

— Нет, — он говорит это медленно, веско. — Нет. И еще раз нет. Я с ней не сплю. Она действительно ценный сотрудник.

Короткий взгляд в мою сторону, который обжигает мою щеку. Я ощущаю его даже сквозь собственное оцепенение. Потом он снова переводит его на дорогу. Но я чувствую его ожидание. Он ждет моей реакции. Желательно положительной. Ведь ему пришлось оправдываться. А это для Ромы немыслимо. Недопустимо. Унизительно.

Но у меня нет слов. Совсем. Они застряли где-то между горлом и сердцем, превратились в колючий ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.

Внутри меня бушует настоящая буря. Ураган чувств, который затягивает в свой вихрь все мои нервы, все мысли, всю меня целиком. Завязывает в тугой узел, который затягивается все сильнее, душит, не дает дышать.

Для того чтобы его слова смогли меня убедить, мне нужно сначала забыть этот вечер. Выжечь его из памяти каленым железом. Стереть все. Каждое мгновение, когда я чувствовала себя лишней. Невидимой. Ненужной.

Но, к сожалению, каждая деталь этого проклятого вечера впечаталась в мою память с такой силой, что ее невозможно вырвать даже клещами. Она вросла, пустила корни и теперь отравляет меня изнутри.

Слышу, как Рома плотнее сжимает челюсть. Кажется, слышу даже скрежет зубов. Боковым зрением вижу, как побелели его костяшки на руле, так сильно он его сжимает. Его реакция читается отлично. Злость. Разочарование. Возмущение моим недоверием.

Но почему тогда он не ответил мне сразу? Сразу в тот момент, когда я спросила первый раз? Почему довел меня до точки кипения, до этого срыва? Почему не сказал правду сразу, чтобы закрыть все вопросы одним махом, развеять все мои страхи?

Я не понимаю. И это непонимание разъедает меня сильнее, чем сама ревность.

Мы едем до дома в тишине. Она плотная, как бетонная стена, между нами. Каждый молчаливый километр отдаляет нас друг от друга все дальше. Я сижу в полуметре от него, но это расстояние кажется бесконечным. Непреодолимым.

Когда мы приезжаем, я выхожу из машины, не дождавшись, пока он откроет мне дверь, как обычно. Захлопываю дверцу слишком громко. Звук режет ночную тишину. Иду к дому быстро, почти бегу. Слышу его шаги за спиной, но не оборачиваюсь.

В доме мы расходимся по разным комнатам. Он в кабинет. Я в спальню.

Впервые за все наши годы вместе я не могу ему поверить. Не могу заставить себя. И от этого осознания внутри все рушится, как карточный домик под порывом ветра.

Прошло две недели. Четырнадцать дней натянутого молчания, сухих односложных ответов и взглядов мимо. Рома до сих пор не идет на контакт, до сих пор дуется из-за того злополучного вечера. Из-за того, что ему пришлось оправдываться за Алену Игоревну, будь она неладна. Говорит со мной так, будто делает одолжение, будто я прошу у него что-то невозможное, а не просто нормального человеческого общения.

А я... я тоже не иду мириться первая. В конце концов, мне было обидно. Это я чувствовала себя лишней на том празднике жизни, это меня игнорировали, это мои чувства никого не интересовали.

— А что, ты и завтрак готовить не собираешься?

Это первые его слова за все утро. Не «доброе утро», не «как ты себя чувствуешь», а претензия. Очередная претензия. И, как назло, именно сегодня меня мучают головные боли. Так, что глаза больно открывать, а в висках стучит молотом. Каждый звук отдается эхом внутри черепа, свет режет, и даже дышать тяжело.

— Я себя неважно чувствую, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы, стараясь не двигаться лишний раз. — Ты можешь сам приготовить или заехать в кафе?

Даже с закрытыми глазами я чувствую, как он недовольно на меня уставился. Да, я тоже могу болеть. И у меня тоже бывают дни, когда нет ни моральных, ни физических сил. Когда встать с кровати — это уже подвиг, а готовить завтрак — это непосильная задача. Но я молчу. Стараюсь быть благоразумной, хотя внутри все клокочет, готово вырваться наружу потоком обид и невысказанных слов.

— Понятно... а ты еще на работу собиралась...

В его голосе столько сарказма, что у меня перехватывает дыхание. Будто я симулирую. Будто специально устроила эту головную боль, чтобы испортить ему утро.

— Да как это относится к моему состоянию? — я резко открываю глаза и тут же жалею об этом. Боль пронзает так, будто кто-то вонзил раскаленные спицы прямо в глазные яблоки. Меня выворачивает наизнанку. Комната плывет перед глазами, и я зажмуриваюсь снова, прижимая ладони к вискам.

Но Рома делает вид, что не слышит. Не видит моей боли. Или видит, но ему все равно. Молча собирается в коридоре. Стук обуви, шорох куртки, звон ключей. Каждый звук отдается в моей голове болезненным набатом. Потом хлопок дверью, резкий и злой. И тишина. Наконец-то тишина.

— Класс! — не сдерживаюсь, выкрикиваю я в пустоту квартиры.

Слезы жгут глаза. От боли или от обиды уже не разобрать. Наверное, от всего вместе. Лежу, уткнувшись лицом в подушку, и думаю о том, как мы дошли до этого. Когда между нами выросла эта стена? Когда он перестал меня слышать? Или я перестала быть достойной его внимания?

До обеда я полный овощ. Перепробовала все средства из домашней аптечки: таблетки, холодный компресс, темнота, тишина. Лежу с закрытыми глазами и просто дышу, считая вдохи и выдохи. Что конкретно подействовало, я не знаю, но к полудню становится легче. Боль отступает, хотя не уходит совсем. Правда, глаза все равно красные, воспаленные, будто я три дня не спала или всю ночь проплакала. В зеркале на меня смотрит бледная женщина с синяками под глазами.

— Красавица, — усмехаюсь я своему отражению.

А в три часа звонит Миша.

— Тая, собирайся! Директор приехал и хочет с тобой встретиться. Прямо сейчас!

От его слов я подскакиваю с кровати так резко, что голова снова кружится. Сердце колотится так громко, что отдает в горле, в висках, в кончиках пальцев. Адреналин смывает остатки головной боли.

— Сегодня? Прямо сейчас? — зачем-то переспрашиваю, хотя и так все расслышала. Просто не верится. Не может быть. Именно сегодня, когда я выгляжу как привидение?

— Да, сегодня! Тая, это твой шанс! Давай подъезжай, скину адрес. Только не опаздывай, он ценит пунктуальность.

— Поняла, Миш, буду! — голос дрожит от волнения. — Спасибо!

Бросаю трубку и уже не думаю ни о головной боли, ни о Роме, ни о нашей холодной войне. Только одна мысль пульсирует в голове: это мой шанс. Наконец-то. То, чего я так долго ждала.

Руки трясутся, когда достаю из шкафа темно-зеленый брючный костюм. Все не было случая его надеть, а тут идеально. Классика, строгость, серьезность. Проверяю документы один раз, второй, третий. Диплом, рекомендации, портфолио. Все на месте?

Да. Точно? Проверяю еще раз. Телефон, ключи, кошелек. Стою перед зеркалом и пытаюсь замаскировать синяки под глазами тональным кремом. Получается не очень, но лучше, чем ничего.

Машину брать не стала, глаза все-таки побаливают, и я боюсь, что не справлюсь за рулем. Вызываю такси.

Машина приезжает быстро. Всю дорогу смотрю в окно, но ничего не вижу. В голове крутятся мысли: а вдруг не понравлюсь? А вдруг скажу что-то не то? А вдруг директор увидит мои красные глаза и решит, что я безответственная?

Выхожу из такси и на секунду замираю. Осматриваюсь. Район хороший, тихий. Школа, четыре этажа, большие светлые окна, ухоженный фасад. Звуки детских голосов доносятся даже сюда, за забор. Я так давно не была в школе, что даже забыла, как там все устроено. Но внутри нет страха. Только радость, трепет, предвкушение. Это то место, где я хочу быть. Это мое.

Вдыхаю полной грудью морозный воздух. Выпрямляю спину. Поправляю сумку на плече. И делаю первый шаг вперед…

И тут же на меня летит поток мокрого снега вперемежку с грязью. Холодный, противный, липкий. Машина проносится на скорости, даже не притормозив, хотя это школьная зона. Водитель даже не смотрит в мою сторону. Я замираю, глядя на свой костюм. Темно-зеленая ткань украшена бурыми пятнами.

Первая реакция — это крикнуть вслед. Выругаться. Заплакать. Развернуться и уехать домой. Но я останавливаю себя. Глубокий вдох. Выдох. Нет. Не сейчас. Не портить настроение. Не портить этот день. Сегодня отличный день. Это судьба проверяет меня на прочность.

Достаю из сумки салфетки и начинаю отряхивать снег, стирать грязь. Получается не очень. Ну что ж, бывает. Главное я здесь. Главное я не сдалась.

Перехожу дорогу, стараясь идти уверенно. Захожу во двор, поднимаюсь по крыльцу. Руки снова дрожат от волнения. Охрана на посту проверяет документы и кивает. А у входа меня уже ждет Миша. Он окидывает меня взглядом с ног до головы, замечает пятна, качает головой с усмешкой.

— Ну, Романова, — смотрит на часы, — вовремя! Это главное.

— Машина обрызгала, — оправдываюсь я, хотя в его глазах не вижу осуждения. Только понимание.

— Да ладно, не смертельно. Главное ты здесь.

Мы идем по коридору. Стены украшены детскими рисунками, стендами с фотографиями, грамотами. Пахнет мелом, чем-то вкусным из столовой, детством. Нас чуть не сбивают мальчишки, несущиеся наперегонки. Миша уворачивается на автопилоте, даже не оборачиваясь. А я не могу стереть улыбку с лица. Этот шум, эта суета, эта жизнь, и я хочу быть частью этого.

В приемной тихо. Только громко стучат напольные часы, отсчитывая секунды. Миша коротко инструктирует меня:

— Будь собой. Не пытайся произвести впечатление. Он ценит честность больше всего. И не бойся, ты справишься.

Я киваю, хотя внутри все сжимается от волнения. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно в коридоре. Миша стучит в дверь кабинета. Голос изнутри:

— Войдите.

Я делаю глубокий вдох. Выдох. Открываю дверь и вхожу.

Кабинет просторный, светлый. Большое окно выходит на школьный двор. За массивным письменным столом сидит Леонид Петрович — директор школы. Приятный мужчина лет пятидесяти с небольшим, без роскошной шевелюры, но это только придает ему солидности. Костюм сидит безупречно. Взгляд острый, проницательный, но не холодный. Он оценивает меня секунду, и я чувствую, что он видит не только грязные пятна на костюме, но и что-то глубже.

— Здравствуйте, Таисия Дмитриевна. Наконец, мы встретились. Михаил много о вас рассказывал. Присаживайтесь, пожалуйста.

Доброжелательная улыбка. Я сажусь на стул напротив, стараясь дышать ровно. Сердце все еще колотится, но уже не так панически. Руки кладу на колени, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Здравствуйте, Леонид Петрович. Спасибо, что нашли время для встречи.

И мы начинаем разговаривать. Он спрашивает о моей практике, о подходах к обучению, о любимых авторах педагогической литературы. Спрашивает, как бы я повела себя, если бы в классе возник конфликт между учениками. Если бы родители не соглашались с моей оценкой. Если бы ребенок отказывался участвовать в уроке.

Я отвечаю: честно, открыто, без заученных фраз. Рассказываю о реальных случаях из практики, о том, как я решала проблемы, о своих ошибках и о том, чему они меня научили. Забываю про грязные пятна на костюме, про красные глаза, про Рому и наш конфликт. Я просто говорю о том, что люблю. О детях. Об учительстве. О том, как важно не просто дать знания, но и увидеть в каждом ребенке личность. О том, как хочу быть полезной, нужной, как хочу делать что-то важное.

Время летит незаметно. Кажется, прошло пять минут, но, когда я выхожу из кабинета, понимаю, что говорили мы почти час. Ноги ватные, но не от усталости, а от напряжения, которое, наконец, отпустило.

Миша встречает меня у двери, глаза горят нетерпением. Он подскакивает ко мне, не в силах сдержать любопытство.

— Ну как? Ну что он сказал?

Я медленно надеваю пальто, получая удовольствие от паузы. Застегиваю пуговицы, одну, вторую, третью. Пауза тянется, как резинка, и я вижу, как Миша чуть ли не подпрыгивает от нетерпения.

— Мне понравилось, — наконец, говорю я, натягивая перчатки.

— Иии? Тая, ты меня убиваешь! Что он сказал?!

Я делаю паузу еще длиннее, поправляя воротник. Пытаюсь сохранить серьезное выражение лица, но улыбка уже рвется наружу.

— Романова! Не тяни кота за хвост, а то я тебя сейчас...

— Принята! — выдыхаю я, наконец, и улыбка разливается по лицу сама собой, широкая, счастливая, неудержимая. — Миш, меня приняли!

И в этот самый момент, будто по сценарию, в сумке начинает истошно звонить телефон. Резкий, настойчивый звонок разрывает момент триумфа. Я достаю его, смотрю на экран. Улыбка застывает на губах. Сердце, которое только что ликовало, сжимается.

Рома.

Телефон вибрирует в сумке уже третий раз. Рома. Снова. Я не беру трубку, хотя рука так и тянется к телефону. Вместо этого смотрю на Мишу, который идет рядом, рассказывая что-то о школе, о директоре, о коллегах, и чувствую, как внутри все сжимается в тугой узел. Все внутренности напрягаются.

— Тая, ты слушаешь? — спрашивает он, заметив мое рассеянное выражение лица.

— Да, да, конечно, — киваю я, пытаясь сосредоточиться на его словах.

Но мысли разбегаются. Телефон снова вибрирует. Четвертый звонок. Я сбрасываю его, не глядя на экран. Потом еще раз. Пятый. Руки дрожат, когда я прячу телефон глубже в сумку.

— Не хочешь отвечать? — Миша бросает на меня внимательный взгляд.

— Не сейчас, — выдыхаю я.

Мы идем в маленькое, уютное кафе, что недалеко от школы. Там пахнет свежей выпечкой и кофе. Мы садимся у окна, и я пытаюсь расслабиться, но внутри все натянуто словно струна. Миша заказывает нам капучино и пирожные, продолжая рассказывать о том, как здорово, что я теперь буду работать в их школе.

— Знаешь, там действительно хорошая атмосфера, — говорит он, и в его голосе слышится искренность. — Ты не пожалеешь. Правда.

— Спасибо тебе, — говорю я, и голос мой звучит чужим, далеким. — Без тебя я бы не решилась.

— Ты сама все сделала, — улыбается он. — Я просто дал тебе толчок.

Толчок. Да. Именно так это и было. Толчок в пропасть или в новую жизнь, я еще не знаю. Я посматриваю на дверь, потому что жду свою подругу. Я отправила ей СМС еще в такси. Не зная результата собеседования. Сейчас я хочу разделить и с ней свою радость.

— Тая! — голос Регины разрывает мои мысли.

Она входит в кафе, яркая, энергичная, с широкой улыбкой на лице. Подходит к нашему столику, и я вижу, как Миша слегка напрягается. Они не знакомы.

— Ну что, поздравляю! — говорит Регина, обнимая меня. — Я же говорила, что ты справишься!

— Спасибо, — улыбаюсь я, и на этот раз улыбка получается более искренней. — Регина, это Миша. Миша, это моя подруга Регина.

— Миша, привет, — кивает она ему. — Спасибо, что помог Тае.

— Не за что, — отвечает он просто.

Регина садится рядом, заказывает себе эспрессо.

— Так что, когда выходишь на работу?

— Через неделю, — отвечаю я, и внутри все сжимается снова.

Через неделю. Семь дней. Семь дней до того, как моя жизнь изменится окончательно.

Мы сидим, разговариваем, смеемся. Миша рассказывает анекдоты про школу, Регина поддерживает разговор. А я сижу и чувствую, как внутри нарастает что-то неконтролируемое. Радость. Страх. Предвкушение. Ужас.

Я понимаю, что мне придется встретиться с Ромой. С его непониманием. Со скандалом, которого не избежать. Все снова повторится. Упреки, крики, холодное молчание. Но мне все равно. От этого чувства и страшно, и радостно одновременно. Будто я стою на краю обрыва, готовая прыгнуть, не зная, что внизу, вода или камни?

Возвращаюсь домой поздно. Регина подвозит меня на машине. Прощаемся у подъезда, она обещает позвонить завтра.

Внутри меня радость и желание улыбаться. Я иду по лестнице, и на губах появляется улыбка. Настоящая, живая. Я сделала это. Я пошла против его воли. Я выбрала себя.

Но когда открываю дверь, улыбка застывает на губах.

Рома стоит в прихожей. У его ног сумка, на столике лежат документы. Он одет в деловой костюм, проверяет что-то в телефоне. Напряженный. Собранный.

— Ты куда? — спрашиваю я, стоит только двери захлопнуться за моей спиной.

Сердце колотится где-то в горле. Внутри все сжимается в один болезненный узел.

— У меня срочная командировка, — говорит он, даже не поднимая головы. Так сосредоточен в телефоне. — Я тебе звонил, чтобы предупредить.

Звонил. Да. Пять раз. Я не взяла трубку.

— Что за командировка? Куда ты поедешь? — голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках.

— Сегодня после обеда решили проверить кое-что в одном филиале, — отвечает он коротко. — Так что я туда и еду.

Он, наконец, поднимает голову и внимательно смотрит на меня. Изучает. Оценивает. Он замечает все. От его цепкого взгляда ничего не укрывается. Новый костюм. Макияж. Счастливая улыбка, которую я не успела стереть. Румянец на щеках.

— Выглядишь не как больная, — коротко резюмирует он.

В его голосе лед.

— Что? — не понимаю я, хотя прекрасно понимаю, о чем он говорит.

— Утром ты лежала и жаловалась, что болеешь, — продолжает он, и каждое его слово как удар. — Даже встать не могла. А сейчас выглядишь на миллион, и от болезни и следа не осталось.

Пауза. Тяжелая. Давящая.

— Так, где ты была?

Внутри все замирает. Страх. Паника. Желание соврать, убежать, исчезнуть. Но я не могу. Врать я никогда не умела. И даже пробовать не буду. В конце концов, мы оба взрослые люди и имеем определенные свободы.

— Я была на собеседовании, — говорю я, поднимая подбородок. — А потом мы пошли в кафе.

Решаю рассказать ему короткую версию. Без подробностей. Без эмоций.

— Мы? — он заинтересованно изгибает бровь.

В его руке пикает телефон. Уведомление, что машина у подъезда. Но Роме все равно. Он больше не торопится. Он ждет ответа.

— Меня взяли в школу, учителем на замену, — продолжаю я, и голос становится тверже. — Поэтому мы с Мишей пошли в кафе неподалеку и отметили это событие вкусным десертом. Потом подъехала Регина и привезла меня домой.

Я стою и жду бури. Страшной, пугающей бури, после которой от меня ничего не останется. Крика. Упреков. Холодной ярости. Но ее нет. Лицо Ромы не меняется. Он просто смотрит на меня. Долго. Изучающе.

— Значит, ты все-таки пошла на собеседование? — голос ровный, слишком ровный.

— Да.

— Тебе плевать на мое мнение?

— Нет, — выдыхаю я обреченно. Значит, все-таки бури не избежать. — Просто кое-что в моей жизни должно идти независимо от твоего мнения. Ты у меня не спрашивал разрешения, чтобы переехать в другой город. Бросив все.

— Это другое, — отрезает он.

— Нет, — качаю головой, и внутри что-то ломается. — Это просто то, что касается тебя. Поэтому это особо не обсуждается. Ты меня ставишь просто перед фактом.

Телефон завибрировал в его руке. Понимаю, время поджимает. Такси вечно ждать не будет.

— Значит, ты все решила? — спрашивает он, и в его голосе слышится холод. Отстраненность.

— Да.

Он ничего не отвечает. Просто кивает. Берет сумку. Документы. Проходит мимо меня к двери. Я чувствую запах его одеколона. Знакомый. Родной. Далекий. Я замираю, жду, когда он наклонится и поцелует меня, как обычно. Но он этого не делает.

Дверь закрывается за ним.

Я остаюсь одна.

Стою в прихожей, глядя на закрытую дверь. Внутри пустота. Огромная, глухая пустота, которая разрастается, заполняя собой все. Я не знаю, что чувствую. Облегчение? Страх? Боль? Все вместе?

Иду на кухню. Ставлю чайник. Руки дрожат.

А вечером Регина присылает мне сообщение: «Слышала про срочную командировку?»

«Да» — тут же отвечаю ей.

Ответ приходит почти мгновенно: «Твой вместе с этой укатил. Решать ее проблемы.»

Время останавливается.

Все внутри замерзает. От тупой боли. От бессилия. От других едких чувств, которые я не могу определить сразу. Ревность? Боль? Ярость? Отчаяние?

Я читаю сообщение снова. И еще раз. Слова не меняются.

«Твой вместе с этой укатил»

Я стою на кухне и чувствую, как все внутри рушится. Ломается с треском, с надрывом. Медленно. Болезненно. Необратимо.

Ночь тянется бесконечно долго. Я лежу в темноте, уткнувшись лицом в подушку, и плачу. Плачу так, что горло саднит, глаза горят, а в груди пустота, огромная, болезненная, невыносимая.

Телефон лежит рядом. Я хватаю его, разблокирую дрожащими пальцами, нахожу контакт Ромы. Пальцы зависают над экраном. Позвонить. Потребовать правды. Пусть какая бы она ни была, пусть он скажет мне в лицо. Скажет, что изменяет. Что выбрал другую. Что, между нами, всё кончено.

Зачем мучить и меня, и себя? Лучше, правда.

Но слёзы накатывают новой волной. Неконтролируемые, судорожные всхлипы вырываются из горла. Я не могу. Не могу говорить с ним, когда рыдаю вот так. Не могу слышать его голос.

Я блокирую телефон и кидаю его в сторону.

Снова плачу.

Сложно оказалось принять сам факт измены. Мысли просто не укладываются в голове. Ведь всё было хорошо. Разве нет? Мы были счастливы. Я была уверена, что мы были счастливы.

А может, мне всё только казалось?

Может, он притворялся? Может, я была слепой идиоткой, которая верила в сказку, пока он крутил роман на стороне?

К утру сил плакать не остаётся. Я лежу на смятых простынях, пустая, выжатая, и смотрю в потолок. Глаза опухшие, голова раскалывается. Тело ломит, будто я всю ночь таскала мешки с цементом.

Я встаю. Иду на кухню. Завариваю кофе, но пить не могу. Горло сжато.

Нужно что-то делать. Нужно занять руки, чтобы не сойти с ума.

Я начинаю убираться.

Мою полы. Протираю пыль. Перебираю шкафы. Стираю вещи, которые и так чистые. Мою окна. Просто так. Чтобы очистить голову. Чтобы, наконец, начать думать, не руководствуясь эмоциями.

Но это оказывается труднее, чем сказать.

Эмоции накатывают снова и снова. Боль. Обида. Гнев. Отчаяние. Я стою посреди комнаты с тряпкой в руках и снова плачу. Тихо. Беззвучно.

К вечеру звонит Рома.

— Тая, привет, — в его голосе слышится усталость. — Слушай, мне нужно задержаться ещё на пару дней. Дела плохи, нужно проконтролировать всё лично.

Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы белеют.

— Хорошо, — выдавливаю я.

— Ты в порядке? — В его голосе скользит что-то настороженное. — Голос какой-то странный.

— Всё нормально, — лгу я. — Просто устала. Убиралась весь день.

— Ну ладно. Я позвоню завтра. Люблю тебя.

Я не отвечаю. Просто сбрасываю звонок. Люблю, звучит как насмешка.

Ещё пару дней.

Ещё пару дней, чтобы восстановить моральное спокойствие. Чтобы собрать себя по кускам. Чтобы решить, что делать дальше.

Я не сижу дома. Не могу. Стены давят. Каждый угол напоминает о нём. О нас. Я иду в кофейню. Сижу у окна, смотрю на прохожих. Заказываю капучино, которое остывает, так и не выпитым. Гуляю по парку. Бреду по улицам без цели. Захожу в магазины, разглядываю витрины, ничего не покупая.

Стараюсь не оставаться одна наедине с мыслями.

Но мысли догоняют меня всё равно.

На третий день звонит телефон. Незнакомый номер.

— Таисия Дмитриевна? — голос в трубке взволнованный. — Это из школы. Выручайте, пожалуйста. Учитель ИЗО заболела, а завтра у начальных классов запланированы занятия. Вы не могли бы провести их?

Я замираю.

— Когда? — спрашиваю я.

— Завтра в первой половине дня. А также провести дополнительный час во время продленки. Знаю, что короткий срок, но мы в отчаянии.

— Я приду, — говорю я, и впервые за эти дни в моём голосе звучат живые нотки.

Как же, кстати, что я теперь с работой.

Будто сама вселенная помогает мне справиться с предательством мужа.

На следующее утро я собираюсь. Беру папку с материалами, планы занятий, которые делала ещё до всего этого кошмара. И всё, что может понадобиться. С остальным разберусь на месте.

Смотрю на себя в зеркало. Глаза всё ещё припухшие, но консилер скрывает следы слёз. Простая светлая блуза, тёмные брюки. Я выгляжу как учитель. Как человек, у которого всё под контролем.

Если бы они только знали…

Вызываю такси. Еду молча, смотрю в окно. Город проплывает мимо, серый, мокрый. Снег тает, превращаясь в слякоть.

Я приезжаю в школу к назначенному времени. На посту охраны меня встречает Миша, с улыбкой протягивает мне пропуск.

— Привет, Тая, — говорит он. — Спасибо, что согласилась. Я провожу тебя.

Он идёт рядом, рассказывает, что нужно делать, хотя я и так знаю. Его голос успокаивающий, размеренный. Мы доходим сначала до учительской, а потом до класса, и он останавливается у двери.

— Удачи, — говорит он и смотрит так, будто отправляет меня не в класс, а... я не знаю куда. На поле боя, что ли.

Я отказываюсь принимать то, что волнуюсь.

Но волнение есть.

В груди сдавливает. Пульс частит. Ладони вспотели. Я вытираю их о брюки, набираю воздух в лёгкие.

Смело открываю дверь в класс.

И перешагиваю через порог.

Двадцать пар маленьких глаз поворачиваются ко мне. Второклассники, семь-восемь лет, рассаживаются за партами, кто-то уже достаёт альбомы, кто-то смотрит с любопытством.

— Доброе утро, — говорю я, и мой голос звучит удивительно уверенно. — Меня зовут Таисия Дмитриевна. Я сегодня проведу с вами урок рисования.

Я раскладываю материалы. Показываю, что мы будем рисовать.

И выпадаю из жизни.

В следующие часы я не думаю о Роме. Не думаю об измене. Не думаю о боли, которая грызёт меня изнутри.

Я показываю, как смешивать краски. Как наносить мазки. Как создавать объём. Хожу между рядами, заглядываю через плечи, подбадриваю, исправляю.

У одного мальчика с тёмными кудрявыми волосами ничего не получается. Он сидит, уткнувшись в альбом, и его губы дрожат. Вот-вот заплачет.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я, присаживаясь рядом.

— У меня не выходит, — шепчет он. — Деревья кривые. И снег какой-то неправильный…

Я беру его руку в свою, направляю кисть.

— Смотри, — говорю я мягко. — Деревья не обязаны быть идеально ровными. В природе они все разные. А снег... снег может быть каким угодно. Попробуй добавить немного голубого. Вот так. Видишь?

Под моим руководством он проводит несколько мазков. И вдруг на бумаге появляется что-то живое, настоящее.

Его лицо расцветает.

— Получилось! — выдыхает он.

— Конечно, получилось, — улыбаюсь я. — Ты молодец.

Это самое прекрасное время для меня за последние дни.

Здесь, в этом классе, я не жена, которую предали. Не женщина, чей мир рассыпался в прах. Я учитель. Я нужна. Я важна. Я контролирую ситуацию.

Когда заканчиваются уроки, и занятие на продленке подходит к концу, я почти не хочу уходить.

— Спасибо большое! — кричат мне дети, собирая свои рисунки.

— Вы придёте ещё? — спрашивает девочка с косичками.

— Не знаю, — отвечаю я честно. — Если позовут, то приду обязательно.

Они уходят. Класс пустеет. Я стою у доски, смотрю на разноцветные пятна краски на партах, и что-то внутри меня оттаивает. Совсем немного. Крошечный кусочек льда, сковавшего сердце, трескается.

Я собираю вещи, мою кисти, закрываю краски. Выхожу в коридор. Ловлю себя на мысли, что тут мне спокойно. Мои мысли собранны, я сконцентрированная на своем деле.

Миша уже ждёт меня у учительской.

— Ну как? — спрашивает он.

— Хорошо, — говорю я, довольно выдыхая. — Очень хорошо.

И это правда.

Мы идём к выходу. Я прощаюсь с ним и выхожу. На улице пасмурно, кажется, что небо весит так низко, что еще чуть-чуть и можно задеть его головой. Ветер холодный. Воздух пахнет мокрым снегом. Я останавливаюсь на крыльце, вдыхаю медленно.

Всё будет хорошо.

Может быть, не сразу. Может быть, нескоро. Но будет.

Я достаю телефон, вызываю такси. Жду. Делаю несколько шагов вперёд, к воротам школы.

И тут мимо проносится машина.

Тёмная. Дорогая. Она проезжает так близко, что я вздрагиваю, отступаю назад. Из-под колёс взметается фонтан мокрого снега и прямо на меня. Холодная слякоть обдаёт брюки, забрызгивает куртку.

Я застываю. Смотрю вслед уходящим красным огням.

И сердце проваливается вниз.

Эта машина.

Та же самая машина, что и в прошлый раз.

Тёмный седан. Тонированные стёкла. Те же красные огни, уходящие прочь.

Работа становится моим спасением. Единственным местом, где я могу дышать. Где боль отступает, хотя бы на время. Где мысли не так больно жалят меня.

Меня снова приглашают в школу. И снова. Учитель ИЗО на больничном, а я веду уроки и дополнительные занятия на продленке. Рисую с детьми, показываю, как смешивать цвета, как находить красоту в простом. И на эти часы я забываюсь. Забываю про Рому. Про нашу ссору. Про то, как он был против моей работы. Про то, что мы все никак не можем помириться.

Мы поругались из-за этого. Сильно. Я сказала, что хочу работать, что мне это нужно. А он, что нет никакой необходимости, что у нас достаточно денег, что моё место дома.

Дома. Где я должна ждать его. Пока он в очередной срочной командировке.

А потом он уехал. И мы так и не помирились.

Каждый день Рома звонит. Примерно в обеденное время. Голос его усталый, отстраненный.

— Тая, привет, — говорит он. — Чем занимаешься? Не скучаешь?

Я стою в коридоре школы, держу телефон у уха. Вокруг шум. Дети смеются, кричат.

— На работе, — отвечаю я спокойно.

Пауза. Долгая. Я слышу, как он дышит, в то время как сама я забываю о простом.

— Хорошо, — говорит он, наконец. Голос без эмоций. Просто слово. Пустое.

Я сжимаю телефон сильнее. Хочу что-то сказать. Хочу спросить:

«Почему тебе все равно? Почему ты не злишься? Не возмущаешься?» Но молчу.

— Скоро уже вернусь, — продолжает он. — И мы обязательно поговорим. Обо всём.

Обо всем. Эти слова звучат так, будто он готовится к чему-то серьезному. К разговору, который изменит всё.

А может, уже изменило. Давно.

— Хорошо, — говорю я.

— Целую, — бросает он и сбрасывает звонок.

Я стою, смотрю на экран телефона. «Целую». Как автоответчик. Как привычка.

Внутри что-то медленно умирает. Будто задыхается от его равнодушия.

Телефон вибрирует в руке, и я вижу имя на экране. Регина. Сердце сжимается, потому что знаю: хороших новостей от неё сейчас не будет.

— Алло? — отвечаю я, и голос звучит глухо.

— Привет, подруга, — в её тоне слышится что-то липкое, сочувствующее, отчего становится не по себе. — Слушай, я тут видела твоего Рому. Только что с аэропорта приехал. — Молчу. Жду продолжения, хотя уже знаю, что она скажет. — Вид у него совсем не усталый, — продолжает Регина, и каждое слово как иголка, загнанная под кожу. — Ну и правильно, где уставать-то? В командировках таких…

— Регина, — перебиваю я, сжимая телефон сильнее. — Я поняла.

— Да ты не поняла, подруга! — ее голос повышается, становится настойчивее. — Ты всё терпишь! Он там с этой своей Алёнкой время проводит, а ты сидишь дома, как дурочка, ждёшь! Тая, ну сколько можно?!

Внутри все сжимается в тугой узел. Я и так всё знаю. Знаю, где был Рома. С кем был. Но слышать это от Регины, слышать, как она смакует каждую деталь просто невыносимо.

— Он изменяет тебе! — продолжает она, не давая вставить слово. — Открыто! И даже не скрывает! А ты что? Молчишь? Терпишь? Тая, у тебя есть гордость?!

— Хватит! — вырывается из меня. — Хватит, Регина! Я и так всё понимаю! Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я не вижу?!

— Вижу-вижу, — парирует она, и в голосе слышится что-то злое, острое. — Только ничего не делаешь! Сидишь и страдаешь! А надо брать и заканчивать это! Выгонять его! Разводиться!

— Регина, ты сейчас точно не успокаиваешь меня, — говорю я медленно, пытаясь взять себя в руки. — И поддержкой это трудно назвать. Ты просто давишь на больные точки!

Пауза. Слышу, как она шумно выдыхает.

— Я хотела как лучше, — говорит она, наконец, и ее тон меняется, становится более обиженным. — А получилось, как всегда. Ладно, Тая. Ходи и дальше с рогами. Набирайся смелости, чтобы всё закончить. А твой муж будет жить в своё удовольствие, спать с кем хочет, а ты терпи.

— Регина…

— Всё, я пошла. Подумай над моими словами.

А дальше лишь гудки. Она сбросила звонок.

Стою посреди комнаты, телефон всё ещё сжимаю в руке, и внутри всё кипит. Злость, обида, боль, всё смешалось в один ядовитый коктейль, который разъедает меня изнутри. Руки дрожат. Дыхание рваное. В солнечном сплетении тяжесть, будто бетонной стеной придавило.

Регина права! Не права? Не знаю. Голова раскалывается.

Жду Рому весь вечер. Сижу на диване, смотрю в одну точку. Нервы натянуты до предела, кровь шумит в ушах. Каждый звук за дверью заставляет вздрагивать. Каждая минута тянется вечностью.

Наконец, в десятом часу слышу, как поворачивается ключ в замке. Дверь открывается. Рома заходит, усталый взгляд, но не настолько усталый, как должен быть после тяжелой командировки.

Регина права. Он выглядит… нормально. Свежо даже.

— Привет, — бросает он, снимая ботинки.

— Привет, — отвечаю я и удивляюсь сама себе. Мой голос спокойный, ровный, как будто внутри не бушует ураган.

Он проходит в гостиную, бросает сумку на кресло, садится на диван, откидывается на спинку.

— Как прошла командировка? — спрашиваю я, и голос всё ещё не дрожит. Чудо какое-то.

— Всё хорошо, — отвечает он, потирая глаза. — Всё решили. Проблемы улажены. Как работа? — небрежно бросает он.

— Отлично.

Молчание. Он достаёт телефон, начинает что-то листать. Как будто меня здесь нет. Как будто ничего не произошло.

Жду. Жду, когда он первый начнёт. Жду, когда скажет что-то про командировку, про Алёну, про что угодно. Но он молчит. Сидит, смотрит в экран, и ему, кажется, всё равно. Всё равно, что я здесь. Всё равно, что я чувствую. Всё равно, что между нами творится.

И это его равнодушие ломает последнюю защиту.

— Я знаю, что ты ездил в командировку с этой Алёной, — вырывается из меня, и голос, наконец, дрожит.

Рома поднимает глаза, смотрит на меня с недоумением.

— Ну да, — говорит он просто. — Я это не скрывал. Проблемы в её филиале. Я ездил помочь и проконтролировать работу. В чём проблема?

— Ты мне не говорил! — голос повышается и срывается.

— Ты и не спрашивала, — парирует он, и в тоне появляется раздражение. — Да и вообще, Тая, в чём проблема? Мне кажется, мы уже всё определили. Алёна — ценный сотрудник. Моя обязанность ей помогать.

— И спать! — не выдерживаю я, и слова вылетают, как пощёчина. — Твоя обязанность с ней спать?!

Он закрывает глаза, устало трёт переносицу.

— Ты опять начинаешь? — голос усталый, почти безразличный. — У неё есть жених, я же говорил.

— Да какая разница, жених, жена! — кричу я, и руки сжимаются в кулаки. — Это всё не такое существенное, что подвинуть нельзя!

— Тая, — он открывает глаза, и во взгляде холод. — Твоя ревность вообще неуместна. Прекрати истерику. Не накручивай себя. Это всего лишь работа. И мне и так сейчас хватает проблем, ещё не хватало твоих истерик.

Слова бьют больнее, чем пощёчина. «Истерика». «Неуместна». Как будто я сумасшедшая. Как будто я выдумываю всё это.

— Ром, — голос ломается, и слёзы жгут глаза. — Найди уже в себе мужество и признайся, что изменяешь. Хватит меня мучать. Я ведь всё вижу сама!

Он резко вскакивает с дивана, так, что я вздрагиваю.

— Что ты видишь?! — кричит он, и резкость в тоне заставляет меня съёжиться. — Как я работаю, чтобы у тебя всё было?! Как я мотаюсь по работе, но всегда приезжаю домой к тебе?! Как я звоню тебе всегда, нахожу минуту, чтобы узнать, как у тебя дела?! Терплю твои закидоны?!

Он подходит ближе, нависает надо мной, и я вижу ярость в его глазах.

— Знаешь, ты изменилась в последнее время! — продолжает он, и каждое слово как удар. — Тебя будто подменили! Это Регина тебе напела?! Да?!

— Да при чём тут она?! — кричу я в ответ вскакивая. — При чём тут Регина?!

— Да притом, что у неё нет личной жизни, вот она и лезет в нашу! — рявкает он. — Думаешь, она тебе подруга?! Тая, у таких, как она, нет подруг! Они просто разрушают чужие отношения, потому что свои построить не могут!

— Не смей! — кричу я, и голос срывается на визг. — Не смей её обвинять! Это не она ездила в командировку с Алёной! Это не она проводит с ней всё время! Это не она смотрит на меня, как на истеричку!

— Потому что ты ведёшь себя как истеричка! — отрезает он, и в голосе звучит холодная злость. — Ты выдумываешь то, чего нет! Ты слушаешь эту свою подружку, которая сама несчастна, и пытается сделать несчастной тебя!

— Я вижу! — кричу я, и слёзы, наконец, прорываются, текут по щекам горячими дорожками. — Я вижу, как всё рушится! Как ты от меня отдаляешься! Как, между нами, ничего не осталось! Как ты смотришь на меня, и тебе всё равно!

— Мне не всё равно! — рявкает он. — Но ты не даёшь мне дышать! Ты постоянно проверяешь, обвиняешь, подозреваешь! Я устал от этого, Тая! Устал!

— А я устала терпеть! — кричу я сквозь слёзы. — Устала делать вид, что всё нормально! Что я не вижу, как ты меняешься! Как ты лжёшь!

— Я не лгу! — кричит он.

— Лжёшь! — кричу я. — Каждый день! Каждым взглядом! Каждым словом!

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дышим, смотрим в глаза. Его — полны ярости и усталости. Мои — полны слёз и боли.

— Я больше не могу так, — шепчу я, и голос ломается окончательно. — Не могу…

Он стоит, смотрит на меня, и я вижу, как что-то в его взгляде меняется. Ярость уходит. Остаётся только усталость.

— Тая, — говорит он тихо, и голос звучит пусто. — Что ты хочешь от меня?

— Правды, — шепчу я. — Просто правды.

Он молчит долго. Потом отворачивается, проводит рукой по волосам.

— Я не изменяю тебе, — говорит он не оборачиваясь. — Но ты мне не веришь. И это… это убивает меня.

Он разворачивается, идёт к двери. Одевается. Берет ключи от машины.

— Мне нужно подышать, — бросает он через плечо и уходит.

Дверь захлопывается. Я стою посреди комнаты, одна, и слёзы льются не останавливаясь.

Всё рушится. И я не знаю, как это остановить.

Неделя проходит как в тумане. Серые дни сливаются в одно бесконечное ожидание чего-то, сама не знаю чего. Рома работает. Много работает. Перед праздниками у него дел невпроворот, так он говорит. Уходит рано, возвращается поздно. Мы почти не разговариваем.

Утром короткое «доброе утро», вечером сухое «как дела». Всё. Больше ничего.

Я не поднимаю тему того вечера. Он тоже молчит. Мы живем в одной квартире, как два чужих человека, случайно оказавшихся под одной крышей. Спим в одной постели, но, между нами, пропасть шириной в океан.

Регина больше не звонила, после того разговора. Может, обиделась. Может, устала от меня. А может, просто ждет, когда я сама позвоню. Но я не звоню. Не могу. Не хочу слышать «я же говорила», не хочу слышать торжество в её голосе.

Миша уехал на курсы повышения квалификации. Неделя без него — это неделя без единственного человека, с которым я могу быть собой. Без его спокойствия, без его понимания. Без того взгляда, который говорит: «Всё будет хорошо, Тая».

Я одна.

И эта пустота давит так сильно, что иногда не хватает воздуха. Грудную клетку будто сковало тугим корсетом.

Я выкладываюсь на работе по максимуму. Остаюсь добровольно на продленке, помогаю с детьми. Придумываю новые задания для уроков ИЗО. Лишь бы не думать обо всем этом хаосе, что творится в моей жизни.

Но стоит мне остаться одной, как мысли начинают душить.

«Он изменяет. Ты это знаешь».

«Он лжёт каждый день».

«Ты терпишь. Как долго ты будешь терпеть?»

Голоса в голове не дают покоя. Они преследуют меня в автобусе или такси по дороге домой, в пустой квартире, в постели, когда Рома лежит рядом и безмятежно спит, а я смотрю в потолок и не могу сомкнуть глаз.

Сегодня я провожаю последнего ученика. Возвращаюсь в кабинет. Навожу порядок. Мою кисти, раскладываю краски, убираю детские рисунки в папки. Медленно. Очень медленно. Тяну время.

Потому что пора ехать домой. Если еще можно так сказать о пустых стенах, в которых невозможно стало находиться.

Телефон вибрирует в кармане. Я вздрагиваю, достаю его. Улыбаюсь, когда вижу имя абонента.

— Алло? — отвечаю я, и голос дрожит от неожиданности.

— Тая, — голос Регины звучит тихо, не так напористо, как обычно. — Привет, подруга. Слушай, я... я хотела извиниться. — Молчу. Жду. — Я не хотела давить на тебя, — продолжает она, и слышу искренность в ее голосе. — Правда. Просто... мне больно видеть, как из тебя делают дуру. Понимаешь? Ты моя подруга. Я не могу просто молчать и наблюдать, как ты страдаешь.

Комок подступает к горлу.

— Я знаю, — говорю я тихо. — Я знаю, Рег. Ты хочешь как лучше.

— Именно, — выдыхает она с облегчением. — Я хочу как лучше. Для тебя. Потому что ты этого заслуживаешь. Заслуживаешь быть счастливой, а не... не вот это всё.

Слёзы жгут глаза.

— Извини, что накричала на тебя, — продолжает Регина. — Извини за резкость. Я иногда не могу сдержаться. Ты же меня знаешь.

— Знаю, — шепчу я и улыбаюсь сквозь слёзы. — И прощаю. Рег, ты моя подруга. Единственная, кто не боится сказать мне правду в лицо.

— Ну вот, — смеётся она, и в голосе слышится облегчение. — Давай встретимся на днях? Посидим где-нибудь, поболтаем нормально. Без криков и обвинений. Просто мы. Как раньше.

— Давай, — соглашаюсь я и чувствую, как на душе становится чуть легче. — Мне это нужно. Правда, нужно.

— И мне, — признаётся она. — Я по тебе скучала, дурында. Созвонимся завтра, договоримся о времени?

— Хорошо, — киваю я, хотя она меня не видит. — Созвонимся.

— Тая, — говорит она перед тем, как повесить трубку, — держись, ладно? Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

Я стою, сжимая телефон, и слушаю гудки. Регина со мной. Она всё ещё здесь. Я не одна.

Выдыхаю, уже спокойнее. Мне стало легче после ее звонка.

Выхожу в коридор. Двое учителей идут мне навстречу, оживленно обсуждая что-то.

— Таисия Дмитриевна! — окликает меня Марина. — А вы Женю Колесникова сегодня видели?

— Да, — киваю я.

— Приезжала его мать, — продолжает Ольга, поправляя шарф. — Сказала, что забирает его на каникулы раньше, на неделю. Так что не теряйте.

— Хорошо, — отвечаю я, и в груди что-то сжимается. — Странно. Женя мне ничего не говорил. Наоборот, сказал, что на Новый год будет с папой елку наряжать.

— Ой, а вы же не знаете! — Марина понижает голос, наклоняется ближе, как будто делится тайной. — У него родители в разводе. Мать часто в отъездах, в городе редко бывает. А отец — крупный бизнесмен. Он главный спонсор наших праздников, ну и прочего. Так что иногда директор идет ему на уступки.

Я киваю. Не понимаю, зачем мне эта информация. Кто с кем развелся — это не моё дело. Но внутри что-то отзывается тупой болью. Развод. Разбитая семья. Мальчик, мечтающий нарядить елку с папой, но уезжающий с мамой.

Я не завожу любимчиков. Никогда. Но Женя для меня особенный. Киваю и прощаясь, иду к выходу.

Выхожу на улицу. Погода тихая, даже теплая для декабря. Решаю прогуляться. Проветрить голову. Может, свежий воздух поможет выгнать из неё этот мрак.

Иду мимо высоких домов с закрытыми территориями. Мимо больших окон кафе, где люди смеются, пьют кофе, держатся за руки. Витрины начинают украшать к празднику. Гирлянды, снежинки, яркие огни. Новый год близко. Праздник. Радость.

А у меня внутри пустота.

Я иду и чувствую, как каждый шаг даётся с трудом. Как будто тащу за собой невидимый груз. Мысли роятся, не дают покоя.

«Что, если Рома правда не изменяет? Что, если я выдумываю? Схожу с ума?»

«Но тогда почему так больно? Почему я чувствую, что теряю его?»

«Что, если Регина права? Что, если я трушу? Терплю то, что терпеть нельзя?»

Голова раскалывается. Хочется остановиться, присесть на лавку, закрыть лицо руками и просто замереть. Но я иду. Шаг за шагом. Потому что, если остановлюсь, провалюсь в эту бездну сплошных вопросов без ответов.

— Таисия Дмитриевна!

Раздается мужской голос за спиной. Я вздрагиваю, будто меня окликнули из другого мира. Оборачиваюсь.

Он.

Папа Жени. Тот самый. Главный спонсор. И тот самый. Кто обрызгал меня мокрым снегом, а я его в ответ отчитала.

Высокий, статный, притягательный. Тёмное пальто, белая рубашка, расстегнутая у ворота. Волосы слегка растрепаны ветром. В руках коробка, перевязанная красной лентой.

Сердце делает странный кульбит. Надо же было встретиться именно сейчас…

— А это вам, — говорит он, протягивая мне коробку.

Я смотрю на неё, потом на него. Не понимаю.

— Что? — вырывается у меня. — Нет! Зачем?

Голос звучит растерянно. Я чувствую себя идиоткой.

— Это от Жени, — объясняет он, и в голосе слышится улыбка. — Он не успел вам сам передать. Очень просил, чтобы я нашёл вас и отдал.

Я стою как статуя. Не могу пошевелиться. Неловко принимать такие подарки. Даже от любимых учеников. Неправильно. Не профессионально.

Но он протягивает коробку настойчивее, и я автоматически беру её. Руки дрожат.

— Матвей, — говорит он и протягивает руку. — А то мы с вами так и не познакомились официально.

Я смотрю на его руку. Большую, сильную. Потом на его лицо. Темные глаза смотрят спокойно, открыто. В них нет насмешки, нет снисходительности. Просто... интерес, который отдается в каждой клеточке моего уставшего организма.

Протягиваю неловко свою руку. Пожимаю его.

Кожа к коже.

Тепло к теплу.

Странные ощущения пробегают по телу. Будто разряд тока. Лёгкий, но ощутимый. Его ладонь тёплая, крепкая, и на долю секунды я чувствую себя... защищённой. Странное, нелепое чувство.

Я быстро отдергиваю руку, и щеки вспыхивают.

— Таисия, — выдавливаю я. — Ну, вы уже знаете.

Он улыбается. Улыбка мягкая, теплая, и я замечаю, как уголки его глаз морщатся. Настоящая улыбка. Не дежурная, не вежливая. Настоящая.

— Знаю, — кивает он. — Женя много о вас рассказывает. Вы его любимая учительница. Говорит, что вы волшебница.

Внутри все переворачивается. Тепло разливается по груди, и на мгновение, всего на мгновение, пустота отступает.

— Он замечательный мальчик, — говорю я, и голос звучит искреннее, чем всё, что я говорила за последнюю неделю.

Матвей кивает, и что-то в его взгляде меняется. Становится мягче. Теплее. Будто я сказала что-то важное.

— Спасибо, — говорит он тихо.

Матвей смотрит на меня долго. Так, долго, что становится неловко. Но я не отвожу взгляд.

Я ловлю себя на том, что мне... приятно. Приятно, что он посмотрел на меня не как на очередную учительницу, а как на человека. Увидел меня.

Мысль приходит внезапно и больно. Когда Рома в последний раз смотрел на меня так, будто я важна? Будто я не просто часть интерьера, удобная и привычная?

Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Он не отводит взгляд. Я тоже.

Странные ощущения вызывает этот Матвей.

Совершенно странные.

Я не должна так чувствовать. Не должна замечать, как складки у его рта делают лицо живым. Не должна ловить себя на том, что мне нравится звук его голоса. Не должна чувствовать это лёгкое головокружение.

Я замужем. И у меня проблемы, которые нужно решать.

Сегодня я встречаюсь с Региной, как и договаривались.

Встречаю её в нашем любимом кафе. Том самом, с панорамными окнами и видом на заснеженный парк. Она уже сидит за столиком, и когда я вхожу, несколько мужчин за соседним столиком не сводят с нее глаз. Длинные волосы уложены в небрежные волны, макияж безупречен, и на ней то самое бежевое платье от известного бренда, о котором она мечтала весь прошлый год.

Подхожу, снимаю пальто. Сажусь напротив.

— Тая! — Регина просто светится от счастья. Протягивает ко мне руку через стол. — Ну, как тебе?

На запястье поблёскивают часики. Аккуратные, изящные. Золотые, на кожаном ремешке. Дорогие. Очень дорогие. Это понятно сразу.

— Это подарочек на праздник, — добавляет она, любуясь ими сама.

Смотрю на часы. На то, как они ловят свет. На тонкую работу мастера.

— Красивые, — говорю я.

Наверное, слишком сухо. Потому что Регина недовольно морщит носик, убирает руку.

— Ну ты даешь, — вздыхает она. — Хоть бы порадовалась за подругу.

— Я рада, Рег. Правда. Просто... — не нахожу слов.

Она смотрит на меня внимательно. Потом откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Так, ладно. Что там твой муженёк? Опять нос воротит от своей красавицы жены?

Внутри всё сжимается. Больно. Резко.

— Рег...

— Тая, завязывай ты с этими отношениями, где тебя даже за женщину-то не воспринимают, — голос жёсткий, а слова ее будто бетонная плита. — Ты пойми, твоя жертва никому не нужна. Мы, женщины, расцветаем, когда получаем внимание и заботу, а не упрёки и стресс.

Опускаю взгляд в меню. Буквы расплываются перед глазами.

— Я всё это понимаю, — шепчу я. — Но у меня просто не укладывается в голове. Всё слишком сложно.

— Сложно? — Регина усмехается. — Тая, просто пока ты кружишь себе голову, твой муж не парится, а просто изменяет.

Сердце замирает. Потом начинает колотиться так бешено, что становится трудно дышать. Кровь приливает к лицу, щеки горят.

— Что? — выдавливаю я.

Регина наклоняется ближе. Голос становится тише, но от этого не менее жёстким.

— Алёна Игоревна сегодня должна приехать. Что-то зачистила она к нам в главный офис. Так что, если Рома скажет, что задерживается, имей в виду с кем и почему.

От её слов у меня по спине проходит холод. Такой сильный и острый, что я непроизвольно ёжусь. В груди начинает больно щемить, будто подсознание уже готовится к удару, но мозг упрямо отрицает очевидное.

Не может быть.

Не может.

— Тая? — Регина видит, что я совсем поникла, и тут же меняет тему. — Эй, ладно. Забей пока. Помнишь, что мне купили тур на Мальдивы?

Киваю машинально. Горло перехватило, и я не могу говорить.

— Так вот, — продолжает она, снова оживляясь, — мне даже пополнили карту, чтобы я купила себе специальные наряды. Вот это я понимаю, обо всём позаботился мужчина.

Она начинает рассказывать о своих планах. О том, как будет балансировать между своими ухажёрами. Как их надо держать в тонусе, чтобы никто не расслаблялся. Как она выбирала бикини и парео. Как мечтает об океане и коктейлях на закате.

Я слушаю вполуха. Киваю. Улыбаюсь. Но внутри пустота.

Холодная, липкая пустота.

Официантка приносит кофе. Я беру чашку, делаю глоток. Горький, обжигающий.

— А ты всё ещё планируешь устроить сюрприз Роме? — внезапно спрашивает Регина. — Помнишь, ты говорила о чём-то?

Сюрприз.

Я хотела организовать романтический ужин. Свечи, его любимое блюдо, музыка. Надеялась, что это нас сблизит. Что мы снова найдём друг друга.

— Не знаю, — выдыхаю я. — Настроения совсем нет. Подумаю об этом позже.

Регина качает головой, но ничего не говорит.

Дальше всё как обычно. Кофе, десерт. Нежный тирамису, который я почти не трогаю, просто кусок в горло не лезет. Разговоры о работе, о предстоящих праздниках, о новогодних распродажах.

А на прощание Регина снова жёстко выражается:

— Тая, серьёзно. Лучше развестись и наслаждаться жизнью, чем терпеть измены мужа. Подумай об этом.

Всё в её стиле.

Жёстко. Прямо. Без обиняков.

Я ловлю себя на том, что жду. Снова. Всегда жду, когда телефон в кармане Ромы завибрирует, когда его лицо напряжется, когда он скажет: «Прости, солнце, срочное дело». И я отпущу его с пониманием, потому что привыкла отпускать.

Но этого не происходит.

Два дня. Целых два дня мы вместе. Катаемся на лыжах, пьем горячий шоколад, смеемся над глупыми шутками. Рома рядом, настоящий, живой, внимательный. Такой, каким был когда-то давно, в самом начале. И это пугает меня больше, чем его отсутствие. Потому что я уже отвыкла верить в это.

Воскресенье. Последний день наших выходных. Солнце слепит глаза, снег хрустит под ногами, и я стою в очереди за глинтвейном, наблюдая за Ромой, который отошел в сторону и говорит по телефону. Его лицо напряжено, брови сдвинуты, рука сжимает телефон слишком сильно. Разговор явно не из приятных.

Вот оно. Сейчас он подойдет и скажет, что нужно ехать.

Я уже готовлюсь к этому, уже мысленно складываю вещи, уже придумываю, как скажу «ничего страшного».

— Ваша очередь, — говорит девушка за стойкой, но я не слышу.

— Тая?

Голос сбоку. Незнакомый и одновременно знакомый. Я вздрагиваю, поворачиваюсь, и мои перчатки падают в снег.

— Тая, не ожидал вас увидеть на лыжах...

Мужчина в стильном темно-синем горнолыжном костюме, идеально сидящем на широких плечах. Приседает на корточки и поднимает мои перчатки. Медленно. Очень медленно. А потом поднимает голову, и его взгляд, снизу вверх, сквозь темные ресницы, пронзает меня сильнее, чем солнечный свет без очков.

Матвей.

Отец Жени. Моего ученика.

— Матвей, здравствуйте! — выдыхаю я и чувствую, как щеки вспыхивают. Они и так уже красные от мороза и ветра, а сейчас становятся просто багровыми. Странная реакция. Необъяснимая. Ни логически, ни как-то иначе.

Он медленно поднимается на ноги и протягивает мне перчатки. Его пальцы в тонких черных перчатках, на мгновение касаются моих, и я забываю, где стою. Забываю, зачем пришла. Мысли в голове странно перестраиваются, как пазл, который вдруг начал складываться по-другому.

Возвращается неловкость. Стеснение. Как будто я снова девчонка, а не взрослая замужняя женщина.

Бред какой-то.

— Ваша очередь подошла, — говорит он, кивая на стойку. — Давайте я вас угощу. Своим любимым.

— Спасибо, но не стоит... — начинаю я, но он уже делает шаг к стойке.

— Мы с вами не в школе, а за городом. Тут можно, — улыбается он, и эта улыбка, теплая, искренняя, без подтекста. Он поворачивается к девушке за стойкой, делает заказ, и я замечаю, как легко он общается. Без напряжения, без попыток произвести впечатление. Просто человек, которому комфортно в своей шкуре.

— И вообще, давайте перейдем на ты, — добавляет он, снова переводя взгляд на меня. — Мы ведь не в официальной обстановке.

— Хорошо, давай, — киваю я, и голос звучит тише, чем хотелось бы.

Через пару минут я уже грею ладони о стаканчик с горячей пряной жидкостью. Глинтвейн обжигает губы, но я делаю глоток, и тепло разливается по телу, доходит до замерзших пальцев ног.

Рома куда-то ушел. Я даже не заметила когда. Видимо... даже думать об этом не хочу. Я настолько устала за это время. Устала ждать. Устала притворяться, что все в порядке. Устала выжимать из себя последние силы, чтобы просто держаться на плаву.

Мне нужна передышка. Хотя бы пять минут.

Матвей рассказывает, как давно катается на лыжах. Рассказывает, как сломал ногу пару лет назад на сложной трассе, и весь сезон провел дома, смотря на снег за окном и проклиная свою самоуверенность.

— Женя после этого напрочь отказался от любых видов спорта, — говорит он, и в голосе слышится легкая грусть. — Слишком переволновался за меня.

Я смеюсь. Представляю серьезного Женю.

— Он очень талантливый мальчик, — говорю я.

— Знаю, — Матвей улыбается, и в его глазах гордость. Настоящая, отцовская гордость. — Благодаря тебе, кстати. Он постоянно говорит о твоих уроках.

Тепло разливается в груди. Не от глинтвейна, а от этих слов. Оттого, что кто-то видит мои усилия. Ценит их.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, десять минут. Может, полчаса. Но я забылась. Переключилась на что-то светлое, положительное. На то, чего мне так не хватало последние месяцы.

— Я в этом сезоне перешла на трассу посложнее, — хвастаюсь я, и сама удивляюсь своей интонации. Когда последний раз я с кем-то делилась чем-то просто так? Без цели, без расчета? — Для меня это подвиг. Я до жути боюсь скорости. И всего, что не могу контролировать.

Матвей смеется, низко, тепло.

— Смелая. Мне нравится.

Смешно звучит. Особенно от меня. Потому что, как показывает практика, я вообще ничего не контролирую в своей жизни. Ни отношения. Ни чувства. Ни даже свои собственные выходные.

Но я смеюсь. Улыбаюсь. Радуюсь этой глупой мелочи, разговору с приятным человеком, который смотрит на меня так, будто я интересна. Просто интересна, без всяких «но».

— А ты сегодня катался? — спрашиваю я.

— Пытался, — он кивает в сторону склона. — Но понял, что форма уже не та. Возраст берет свое.

— Да ладно, — я оглядываю его, и он замечает это, и в его глазах вспыхивает что-то озорное. — Ты выглядишь... — я осекаюсь, чувствуя, как снова краснею.

— Продолжай, — подначивает он, и в уголках губ играет улыбка.

Но я не успеваю продолжить.

Потому что замечаю Рому за спиной Матвея.

Его лицо, каменное. Челюсть сжата так сильно, что видны желваки. Глаза темные, холодные.

Он идет прямо к нам, и мое сердце проваливается куда-то вниз.

— Навеселилась? — бросает он, даже не глядя на Матвея. — Теперь поехали домой.

Тон. Подтекст. Право так со мной говорить — все это обрушивается на меня, как лавина.

Мне становится стыдно. За него. За себя. За то, что Матвей все это видит и слышит.

— Рома, я... — начинаю я, но он уже разворачивается, ожидая, что я последую за ним.

Матвей молчит. Но я чувствую его взгляд. Понимающий. Сочувствующий. И это еще хуже.

Стыд жжет щеки сильнее, чем любой мороз.

Я догоняю его у машины. Ботинки скользят по укатанному снегу парковки, дыхание вырывается облачками пара. Лыжный костюм шуршит при каждом движении, очки все еще на голове, волосы растрепаны после спуска. Холод обжигает щеки, разгоряченные после катания, но внутри жжет сильнее. От обиды, от отчаяния, оттого, что все рушится прямо сейчас, на моих глазах.

— Ром, — выдыхаю я.

Он даже не оборачивается. Стоит у водительской двери, в руках щетка, сметает снег с лобового стекла. Движения резкие, злые. Будто это не снег, а все то, что накопилось, между нами, за последние месяцы.

— Ром, ну подожди, — повторяю я громче.

Молчание. Он очищает стекло, не глядя на меня. Будто меня здесь нет. Будто я пустое место.

И это последняя капля.

— Ты правда сейчас делаешь вид, что обиделся? — голос срывается. — Ты? На меня?

Наконец-то он останавливается. Поворачивает голову. Смотрит. И в его взгляде столько холода, что у меня внутри все сжимается.

— Я просто разговаривала, — говорю я, стараясь держать голос ровным. — Это отец моего ученика. Мы обсуждали учебу его сына.

— Ага, я так и понял, — зло бросает он, снова принимаясь за снег. — По твоей улыбке. По тому, как ты к нему наклонялась. Да, очень похоже на разговор об учебе.

Меня будто ударили. Больно. Так, больно, что на секунду теряю дар речи.

— Ты серьезно? — шепчу я. — Ты правда сейчас это говоришь? После всего?

— После чего? — он разворачивается ко мне полностью. Щетка в его руке сжата так сильно, что пластик скрипит. — После того как ты флиртовала с каким-то мужиком? За напиток!

Что-то внутри меня взрывается, оглушает, потому что я слышу, как шумит кровь в ушах.

— Знаешь, что, Рома, — начинаю я, и голос дрожит, но я больше не могу молчать. — Когда ты нахваливал свою новую сотрудницу, я молчала. Делала вид, что не замечаю косые взгляды в мою сторону. Что не вижу, как она на тебя смотрит. Потому что для всех было очевидно, что между вами больше, чем просто работа. Я улыбалась.

— Тая...

— Нет! — перебиваю я. — Дай мне договорить. А тебе было плевать. На меня. На мои чувства. Ты приходил домой и рассказывал, какая она умная, какая талантливая, как помогла с проектом. И я сидела и слушала. Потому что я твоя жена. И я должна была поддерживать. Я поддерживала, наплевав на свою гордость.

В груди жжет. Глаза щиплет от слез, но я не дам им пролиться. Не сейчас.

— Ты серьезно? — голос Ромы повышается. — Ты серьезно снова начинаешь обвинять меня в изменах? Тая, сколько можно? Я ничего тебе не делал!

— Ром, так ничего и не поменялось! — кричу я в ответ. — Абсолютно ничего! Я чувствую себя третьей лишней в твоей жизни. Той, что стоит у обочины и ждет. И смотрит тебе в спину. Ром, я устала от этого состояния. Я больше так не могу.

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Не мягкость. Не понимание. Раздражение.

— Ты сама себя загнала в это состояние, — говорит он жестко. — Твоя неуверенность. Твоя обидчивость. Твое умение все накрутить, вот что тебя доводит. Я сказал тебе, что я верен тебе. Но ты мне не веришь. Что еще мне надо тебе сказать? Или ты уже все равно, не поверишь, в мою правду?

Он делает шаг ближе, и я вижу усталость на его лице. Но не ту усталость, что вызывает сочувствие. Ту, что говорит: я устал от тебя.

— Мне нужна поддержка, — продолжает он. — А не твои упреки. Не твоя ревность. Не твои истерики.

Истерики. Он назвал мою боль истериками.

Внутри что-то ломается. Тихо. Окончательно.

— А мне нужен мужчина, который будет видеть меня! — вырывается у меня. — Интересоваться мной! Ценить меня!

Голос срывается на крик, и я чувствую, как обида становится настолько большой, что вытесняет все живое во мне. В груди жжет так больно, что я морщусь. Каждый вдох причиняет дискомфорт. Каждый выдох, как попытка выдохнуть эту боль.

Рома замирает. Смотрит на меня долгим взглядом.

— То есть я тебя не устраиваю? — говорит он опасно тихо. — Как мужчина? Как муж?

Я молчу. Хочу сказать что-то, но слова застревают в горле. Паника внезапно накатывает острой волной. До меня, наконец, доходит, что выхода нет. Что надо решить все здесь и сейчас. Что дальше только пропасть.

— Это скорее я тебя больше не устраиваю, — выдавливаю я из себя. — Как женщина.

Слова повисают между нами. Тяжелые. Окончательные.

Мы стоим друг напротив друга и смотрим в глаза. И в этом взгляде я вижу все: нашу первую встречу, нашу свадьбу, наши счастливые дни. И то, как все медленно умирало. Как мы отдалялись. Как переставали слышать друг друга.

Ощущение пустоты одновременно пугает и успокаивает. Будто все сейчас решилось. Осталось только произнести это вслух. Но мы оба молчим. Потому что говорить уже нечего.

Рома сжимает щетку в руке так сильно, что я слышу, как трещит пластик. Вот-вот переломит ее пополам. Челюсть напряжена. В глазах буря. Но он не кричит. Не спорит.

— Ты едешь домой? — спрашивает он ровно. Слишком ровно.

Я качаю головой. Не могу говорить, ком в горле не дает.

Он смотрит на меня еще секунду. Потом кивает. Разворачивается. Обходит машину. Садится за руль. Захлопывает дверь.

Двигатель заводится. Фары зажигаются, ослепляя меня на миг.

И я стою. Смотрю, как он уезжает. Смотрю на красные огни, которые становятся все меньше. Все дальше.

Снег падает мне на волосы, на лицо, тает на разгоряченной коже. Лыжный костюм уже не греет. Холод пробирается глубже, внутрь. Но я не двигаюсь.

Стою до тех пор, пока огни не исчезают за поворотом.

Стою и понимаю — это конец.

Не ссоры. Не очередной скандал, после которого мы помиримся.

Конец.

Внутри пусто. Так, пусто, что страшно. Будто вырвали что-то важное, оставив зияющую дыру.

Я пыталась. Боже, как я пыталась сохранить то, что между нами было. Склеить осколки чувств. Вернуть то тепло, что грело когда-то.

Но его грубость. Его предвзятое отношение ко мне. Его уверенность в собственной правоте. Все это разрушило последнее.

Я любила его. До сих пор люблю. Душа в клочья, сердце сжимается от боли. Но я сделала свой выбор.

Потому что дальше — никак.

Рома уперся в свою правду. В свою версию реальности, где виновата я. Где я та, кто все придумывает. Кто накручивает. Кто истерит.

А я устала доказывать. Устала просить. Устала быть невидимой в жизни собственного мужа.

Первая слеза скатывается по щеке. Потом вторая. Я не вытираю их. Пусть текут.

Пусть смешиваются со снегом и замерзают на холоде.

Как и я. Как и мое сердце. Как и все то, что мы не смогли сберечь.

Машина Матвея плавно останавливается у моего подъезда. Я смотрю на знакомый фасад, и он кажется мне чужим, будто я уезжала не на несколько дней, а на целую жизнь.

— Спасибо, что подвез, — шепчу я, не в силах говорить громче.

— Тая, если что-то нужно... — начинает Матвей, и я чувствую, как внутри все сжимается от стыда.

— Все хорошо, — выдавливаю я из себя и натягиваю улыбку. Губы не слушаются, кривятся в жалкой гримасе.

— Я могу помочь с вещами...

— Нет! — слишком резко. Слишком громко. Я прикрываю глаза, пытаюсь собраться. — Спасибо. Правда. Я справлюсь.

Матвей кивает. В его взгляде столько понимания, что мне хочется провалиться сквозь землю. Он тактично молчит, не задает вопросов, которые висят в воздухе, между нами. О муже. О моем лице, которое, наверное, до сих пор выдает меня. О том, что я чувствую сейчас.

Я выхожу из машины, забираю свой рюкзак. Ноги ватные, но я заставляю себя идти ровно, не оборачиваться. Слышу, как Матвей уезжает, и только тогда позволяю плечам опуститься.

Подъезд встречает меня знакомым запахом моющего. Вызываю лифт. Поднимаюсь на свой этаж, достаю ключи. Руки дрожат, и я злюсь на себя за эту слабость. Вставляю ключ в замок, поворачиваю, толкаю дверь.

И не успеваю сделать шаг, как запинаюсь.

Чемодан. Тот самый, серый, с потертостями по углам. Рома всегда берет его в командировки. Он стоит прямо в прихожей, аккуратно, у стены. Собранный. Готовый будто к побегу.

Воздух застревает в горле. Я переступаю через чемодан, будто через мину, которая вот-вот взорвется, и прохожу дальше в квартиру.

Рома стоит у окна в гостиной. Спиной ко мне. Телефон у уха. Он что-то говорит вполголоса, я не различаю слов, только интонацию. Мягкую. Спокойную. Ту, которой со мной он не говорит уже... давно. Не помню, даже когда в последний раз.

Он слышит мои шаги и резко оборачивается. На долю секунды в его глазах мелькает что-то похожее на вину? страх?

— Перезвоню позже, — бросает он в трубку и прячет телефон в карман джинсов.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Тишина давит на барабанные перепонки. Я хочу спросить «кто это был?», но вместо этого из горла вырывается совсем другое:

— Ты уходишь к ней?

Голос срывается на последнем слове, и я ненавижу себя за это. За эту жалкую интонацию, за дрожь, за то, что не могу просто стоять ровно и держать лицо.

— Нет, — отчеканивает Рома. Его челюсть напряжена, взгляд жесткий. — Мне просто нужен перерыв в отношениях. И другая женщина тут ни при чем.

Каждое слово как удар. Четкий. Выверенный. Он будто репетировал эту речь несколько раз.

— Значит, она все-таки есть... — шепчу я.

Внутри все рушится, как карточный домик. Я всегда знала. Конечно, знала. Но одно дело подозревать, и совсем другое — услышать это подтверждение в его молчании, в отведенном взгляде.

— Ты меня не слышишь? — Рома повышает голос, делает шаг вперед. — Дело в тебе, а не в другой, Тая! Я устал от всего этого! От твоих вопросов, от твоего недоверия, от того, как ты смотришь на меня! Я просто больше не могу...

Он замолкает, открывает рот, чтобы добавить что-то еще, чтобы добить меня окончательно, но вместо этого качает головой и проходит мимо.

Я стою, как вкопанная. Не оборачиваюсь. Слышу, как он надевает куртку, как молния звенит в тишине. Как он берет чемодан. Как открывается дверь.

— Рома...

Он замирает. Не оборачивается.

Я хочу сказать «останься». Хочу закричать «не смей уходить». Хочу упасть на колени и умолять, его вспомнить, как было раньше. Когда мы смеялись. Когда он прижимал меня к себе по утрам. Когда обещал, что мы навсегда.

Но из горла не выходит ни звука.

Дверь закрывается. Щелчок замка звучит как выстрел.

Я одна.

Квартира вдруг кажется огромной и пустой. Гулкой. Я стою посреди гостиной и не могу сдвинуться с места. Ноги не держат. Все тело словно чужое, деревянное.

Внутри меня ничего. Пустота. Выжженная земля.

Не знаю, сколько так стою. Минуту? Час? Время течет странно, слишком вязко.

Потом ноги сами несут меня в ванную. Я открываю кран, горячая вода бьет эмаль ванны с оглушительным шумом. Наливаю пену из темного флакона, того, что Рома купил для меня. Последний подарок. Когда он еще старался.

Стягиваю с себя одежду. Тело чужое, будто не мое. Где-то глубоко ноют мышцы после катания, но я почти не чувствую боли. Она теряется в этой пустоте внутри.

Опускаюсь в воду. Горячая. Почти обжигающая. Пена окутывает меня белым облаком.

Холод внутри. Жар снаружи. А между ними я. Пустая оболочка.

Слезы текут сами собой. Бесконечные, бесшумные ручейки. Я не всхлипываю. Не плачу навзрыд. Просто лежу, и слезы катятся по вискам, смешиваются с водой, с пеной, исчезают.

Я пытаюсь вспомнить его лицо. Каким оно было, когда мы только встретились. Его улыбку. Как он смотрел на меня тогда. Но все расплывается, как акварель под дождем.

Вода остывает. Тело начинает потрясывать мелкой дрожью, которую невозможно контролировать.

Я поднимаюсь, берусь за полотенце. Растираю кожу до красноты, до боли, пытаясь хоть что-то почувствовать. Махровый халат колется, но я кутаюсь в него, затягиваю пояс.

Иду в спальню. Каждый шаг дается с трудом, будто к ногам привязаны гири. Тело не хочет двигаться. Не хочет ничего.

Ложусь на кровать, на своей стороне. По привычке. Натягиваю одеяло до самого подбородка, потом с головой. Хочу согреться, но дрожь только усиливается. Зубы стучат.

Закрываю глаза.

И сразу вижу нас. Каким мы были. Нашу первую встречу, его смех, наше первое утро вместе. Свадьбу. Как он нес меня на руках через порог старой квартиры. Как обещал сделать меня счастливой.

Сказка, в которую я верила.

Сказка, которая закончилась.

Проваливаюсь в сон под тяжестью воспоминаний. Они тянут меня на дно, будто камни.

Работа. Только работа спасает меня от мыслей о нем.

Неделя проходит в бешеном ритме. Я погружаюсь в нее с головой, как будто если буду достаточно занята, то не замечу пустоты в квартире. Не замечу, что его вещи все еще здесь, а его самого — нет.

Рома звонил дважды. Всего дважды за целую неделю.

Первый раз в понедельник вечером. Я увидела его имя на экране, и сердце бешено заколотилось. Затрепыхалось, будто птица в клетке. Может, он скажет, что скучает? Что хочет вернуться? Что этот «перерыв» был ошибкой? Мысли в голове уже неслись наперегонки.

— Привет, — его голос звучал обыденно, буднично. — Слушай, мне должны доставить посылку на этой неделе. Курьер позвонит тебе. Можешь принять?

Я молчала секунду, переваривая услышанное.

— Да, — выдавила я. — Конечно.

— Спасибо. Ну, все, пока.

Он повесил трубку раньше, чем я успела что-то сказать.

Второй звонок был в среду утром. Та же история. Другая посылка, другой курьер.

Ни слова о том, как у меня дела. Ни вопроса, как я себя чувствую. Ничего.

Просто деловые вопросы, словно я его секретарь, а не жена. Словно между нами не было ничего.

Ему все равно. Он ушел и тут же вычеркнул меня из своей жизни.

Перерыв в отношениях. Что за бред вообще? Почему сразу не сказать: «Давай разведемся»? Зачем эта снисходительность, эта жалость?

Я ненавижу жалость. Особенно его.

Телефон лежит рядом постоянно. Я подсознательно, автоматически поглядываю на него каждые десять минут. Вдруг он напишет? Вдруг позвонит?

Но экран остается темным. Пустым. Как наша квартира.

Эмоции качают меня, как на американских горках. Утром я просыпаюсь с надеждой — может, сегодня он поймет, что ошибся? К обеду надежда сменяется злостью — как он посмел просто уйти? Вечером приходит опустошение, такое глубокое, что хочется свернуться калачиком и не вставать.

А потом снова утро. И снова бег по кругу.

Я злюсь на себя. За то, что не могу отпустить. За то, что все еще жду его звонка. За то, что продолжаю прокручивать в голове одни и те же мысли: он изменял мне с ней. Я была уверена. Я видела, как он на нее смотрит, как она к нему прикасается. Но он так и не признался. Просто ушел. Устал повторять, что не изменял.

А что, если он говорил правду? Что, если я сама все придумала?

Эта мысль вползает в голову тихо, как змея, и не дает покоя. Может, я действительно схожу с ума? Может, в этом есть и моя вина?

Нет. Нет, я видела. Я чувствовала.

Но почему тогда он не признался?

В среду на улице был сильнейший гололед. Я выходила из школы, осторожно ступая по обледеневшим ступенькам, когда у входа остановилась знакомая машина. Матвей. Он заезжал в школу, привозил справку для сына.

— Тая, — он опустил стекло, — давай подвезу. Такая погода, на автобусе замерзнешь, пока дождешься.

— Спасибо, Матвей, но я сама...

— Не спорь, — он улыбнулся. — Садись. Мне все равно по пути.

Я не стала сопротивляться. Действительно, холод пробирал до костей, а ждать автобуса на остановке в такую погоду — сомнительное удовольствие. Да к тому же до нее надо сначала дойти и умудрится не поскользнуться.

Мы ехали молча, лишь изредка перекидываясь ничего не значащими фразами о погоде, о детях, о школе. Матвей был приятным собеседником, ненавязчивым, спокойным. Он был полной противоположностью моего состояния.

Он предложил заехать в ресторан, пообщается в приятной обстановке. Но я отказалась. Несмотря на теплое к нему отношение, я не хотела искать замену Роме. У меня внутри все еще болело. А Матвей, он точно не должен быть заменой, временной тем более.

Когда машина остановилась у моего подъезда, я поблагодарила его и потянулась к ручке двери. Матвей тоже вышел. Помог мне выбраться из машины на скользкой дороге.

И тут я увидела его.

Своего мужа.

Он стоял у подъезда, руки в карманах куртки, взгляд хмурый, темный. Его настроение читалось отлично, напряжение в плечах, сжатая челюсть. Его неприязнь к Матвею была очевидной.

Я замерла, сконфуженная, растерянная его внезапным появлением. Понимаю, как это выглядело со стороны.

— Рома? — вырвалось у меня. — Ты что тут делаешь?

Он перевел взгляд с Матвея на меня. Окинул меня таким медленным, изучающим взглядом, от которого тело покрылось мурашками. По сравнению с ним, ледяной ветер, что хлестал по моим щекам, был морским бризом.

— Не хотел помешать, — произнес он ровно, холодно. — Просто заехал спросить про доставку, но вижу, ты занята... — он старается скрыть разочарование в своем голосе, но я улавливаю это изменение.

Он развернулся и направился к своей машине, припаркованной чуть поодаль.

— В следующий раз позвоню... — бросил он через плечо не оборачиваясь.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Хотела окликнуть его, сказать что-то, объяснить, но слова застряли в горле. В груди жгло при каждом вдохе. Меня будто затянули невидимым корсетом, что не дает мне дышать. Я так и смотрела ему в спину, пока он не сел в машину. Пока не тронулся с места так резко, что авто немного занесло на скользкой дороге.

Прошло несколько дней. Рома больше не звонил. Неужели ему стало плевать на свою доставку?

Утром я запинаюсь о коробку в коридоре. Курьер принес ее вчера утром.

Чертыхаюсь, ловлю равновесие, хватаясь за стену. Только теперь сдвинутая к самому углу, покрытая тонким слоем пыли.

Я смотрю на неё несколько секунд. Потом просто перешагиваю и иду дальше к двери, к выходу, к новому дню.

Не открывать. Не трогать. Не думать.

Это единственная граница, которую я могу контролировать.

— Привет, — его голос звучит так глухо, устало, что у меня по привычке сжимает сердце, словно невидимая рука стискивает его в кулаке. — Меня не было в городе, уезжал по работе. Курьер был?

Прикрываю глаза на секунду. Привожу дыхание в норму. Медленный вдох, болезненный выдох и жду, когда пульс вернётся в свой привычный ритм, перестанет биться где-то в горле.

— Да, коробка стоит в коридоре.

— Открой её…

— Что?

— Открой её. Это твой подарок.

Я встаю с кровати, и ноги словно ватные, несут меня в коридор. Открываю коробку. И там, в ворохе шуршащей бумаги, нахожу свой портрет. Он тщательно упакован, будто спрятан от чужих глаз, от реальности. Я всматриваюсь в холст, выискиваю каждый мазок, что так искусно очерчивает мои черты лица. Пальцы дрожат, когда провожу ими по раме.

Я вспомнила фото, с которого был написан мой портрет. Его сделал Рома в наш отпуск, когда мы отдыхали на море. Это было лет пять назад. Тогда всё казалось простым, тихим, вечным. Мы планировали будущее, строили его идеальным для нас, верили в него.

Смотрю на себя и будто вижу другого человека. Счастье в глазах, открытая, беззаботная улыбка. Я любила и была любима.

Я напрочь забываю про телефон, что лежит рядом на полу. Что Рома ждёт моего ответа. Что он гадает мои эмоции в эту минуту, надеется на что-то.

— Тая… Тая… ты открыла? — его голос долетает до моего слуха, будто из-под толщи воды, далёкий и искажённый.

— Да… — отвечаю ему, когда прислоняю телефон к уху. Голос чужой, механический.

— Я заказал его полгода назад… долго не мог решить, что тебе подарить на праздник.

— Спасибо, это неожиданно… и так на тебя не похоже…

Он пропускает мимо ушей мои слова. Я слышу, как он тяжело вздыхает, будто перед ним стоит трудный выбор, будто взвешивает что-то на невидимых весах. Но он оттягивает своё решение. Его звонок и подарок — это как ещё одна капля яда в рану, чтобы было больнее решиться, чтобы боль стала невыносимой.

Он ждёт, я молчу. Между нами уже холодная, бездонная пропасть.

— Спасибо, Ром. Уже поздно… а мне рано вставать…

— Да, я всё понимаю. Спокойной ночи, Тая.

Вот так один звонок полностью разрушает всё. Внутреннее равновесие. Внутренний порядок мыслей. Тишину, что приглушила боль. Выключаю свет в прихожей, и темнота накрывает меня, как саван. Возвращаюсь в спальню, ложусь в кровать и с силой зажмуриваю глаза, до красных вспышек под веками.

Мне нужен сон! Мне нужно просто отключить свои чувства и погрузиться в спасительную тишину, провалиться в небытие.

Мир раскалывается. Трещина проходит прямо через меня, разламывая пополам.

Регина. Моя Регина. Та, с которой мы делились секретами. Та, что учила меня жизни. Та, что сама… сама говорила мне об Алёне.

Она стоит передо мной в мужской рубашке. В его рубашке и улыбается. Улыбается так, будто это нормально. Будто она не только что не вонзила нож мне в спину, не провернула его, не выпотрошила всё, что во мне ещё оставалось живого.

— Зачем портить настроение? — её голос сладкий как мед с каплей яда. — Ведь и так всё понятно.

Она преграждает мне путь, когда я делаю шаг к номеру. Её рука легко ложится на дверной косяк, небрежно, словно она хозяйка. Словно это её территория. Её мужчина.

Но я не сдаюсь. Не могу. Мне нужно увидеть его глаза. Мне нужно, чтобы он сказал это сам. Чтобы посмотрел на меня и признал, что всё кончено. Что он выбрал это.

Я отпихиваю её в сторону. Сильнее, чем рассчитывала. Регина вскрикивает, теряет равновесие, хватается за стену. Но мне всё равно. Мне плевать.

Врываюсь в номер. Слышу, как шумит вода в ванной. Душ работает, и этот звук режет слух. Он проходит по нервам, закручивает их в тугую спираль.

В комнате пахнет её духами. Теми же приторными, что она носила всегда. Теперь они смешались с запахом его одеколона. Этот коктейль бьёт в нос, в горло, переворачивает желудок.

Кровать небрежно заправлена. На столе пустой бокал.

Я дёргаю ручку двери ванной. Закрыто.

— Рома! — кричу я, и мой голос срывается, ломается на высокой ноте. — Открой!

Стучу кулаком. Раз. Второй. Третий. Костяшки болят, краснеют, но я не останавливаюсь.

— Тая… — Регина подходит сзади, её голос тих, почти ласков. — Не унижайся. Ты ведь сама сказала, что подаёшь на развод.

Я оборачиваюсь. Смотрю на неё, на эту чужую женщину в знакомом теле.

— Рег, ты же моя подруга! — срываюсь я. — Моя близкая подруга! Как ты могла?! Ты ведь сама говорила, что он с Алёной мне изменяет! Сама говорила, что видела их интрижку!

Она пожимает плечами. Так просто. Так легко.

— Тая, я женщина. А Рома — привлекательный мужчина. И уже свободный мужчина. — Она делает паузу, и в её глазах загорается что-то хищное. — Так что это не предательство. Ты ведь сама всё понимаешь…

Не понимаю. Ничего не понимаю. Как можно? Как можно быть настолько… пустой внутри? Настолько бездушной?

Меня начинает тошнить. Воздух в номере становится невыносимо тяжёлым, спёртым, густым. Им невозможно дышать. Я задыхаюсь, хватаю ртом воздух, но его недостаточно. Никогда не будет достаточно.

— А что ты думала? — продолжает Регина, и в её голосе звучит что-то похожее на жалость. Но не ко мне. К себе. — Оставила мужика, поставила точку, так прими, что у него теперь будет много женщин.

— И ты?! — выдавливаю я сквозь сжатое горло.

— А я чем хуже? — она усмехается, поправляет волосы. — Всем хочется немного тепла, ласки и привлекательного тела…

— Как же это гадко…

— Это жизнь, Тая. Без розовых очков. — Она смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько превосходства, что хочется ударить её. Стереть эту ухмылку. — Тебе бы привыкнуть к ней побыстрее.

Зажимаю виски. Боль адская, раскалывающая череп. Шум от крови пульсирует в голове, в горле, в груди, везде, где должно быть сердце, но осталась только кровоточащая рана.

Вода всё льётся, будто там просто никого нет, и она шумит впустую. Будто это всего лишь иллюзия. Дурной сон.

Но это реальность.

Я резко разворачиваюсь и начинаю стучать в дверь. Бью ладонями, кулаками, всем, чем могу.

— Рома, открой! ОТКРОЙ!

Слышу, как закрывают воду. Как наступает оглушительная тишина за дверью. Звенящая. Такая громкая, что закладывает уши.

Вот дверь, наконец, открывается. На пороге стоит Рома. Вокруг бёдер обёрнуто полотенце, капли воды стекают по плечам, по груди. Глаза красные, стеклянные, будто он не спал много часов подряд. Или праздновал. Или оплакивал.

Мне всё равно.

Я осматриваю тело своего супруга. Будто ищу видимые следы. Хотя и так всё понятно! Всё!

На его плече две воспалённых царапины. Свежие. Красные. Пара маленьких синяков на шее.

Поднимаю на него глаза, в которых он должен утонуть в той боли, которую я сейчас испытываю. В которой я тону сама. Вязну, как в болоте.

— Тая? — его голос растерянный, удивлённый, словно он не ожидал меня здесь увидеть. В его собственной западне. — Ты что тут делаешь?

Потом он переводит взгляд мне за спину, где стоит Регина. Хмурится. Лицо становится жёстче, челюсть сжимается. Он считывает ситуацию. Понимает, что мне не надо ничего додумывать. Всё и так понятно. Кристально. Ужасающе. Окончательно.

— Тая, я сейчас всё объясню… — он замолкает, слышит, как это звучит. Как банально. Как жалко. Как по сценарию дешёвой мелодрамы.

Открывает рот, чтобы сказать ещё какую-то очередную ложь. Выдать мне порцию оправданий. Но тут не выдерживаю я.

Внутри что-то рвётся. Окончательно. С хрустом. С болью, которая выжигает всё дотла.

Я разворачиваюсь и ухожу. Шаги твёрдые, несмотря на то что ноги подкашиваются. Несмотря на то что весь мир качается, как палуба тонущего корабля.

Я не жду, что он пойдёт за мной. Мне этого не нужно. Теперь мы окончательно НИКТО.

Чужие люди, связанные только печатью в паспорте.

За спиной слышу его голос:

— Тая, подожди!

Но я не останавливаюсь. Не оборачиваюсь. Иду по коридору, мимо номеров, мимо чужих жизней. Каждый шаг — это приговор. Каждый вдох — это мучение.

Я ухожу. От него. От неё. От той Таи, что верила в любовь.

Такси пахнет дешёвым освежителем воздуха и чужой жизнью. Я сижу на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю, как город проплывает мимо размытыми огнями. Фонари растягиваются в жёлтые полосы. Витрины магазинов мелькают яркими пятнами. Люди на тротуарах спешат к своим семьям, в свои дома, туда, где их ждут и любят.

А я еду в пустоту.

Телефон лежит на коленях. Экран светится холодным светом, и я смотрю на него, как на приговор.

Открываю приложение, пальцы дрожат от холода и не сразу попадаю по нужным строкам. Черновик заявления на развод. Я ведь так его и не отправила. Его подарок, что так некстати, нарушил мои планы. Спутал мысли.

Какая же я была наивной.

Пальцы онемели, когда я открываю документ. Буквы расплываются перед глазами, сливаются в одно чёрное пятно. Я часто моргаю, пытаясь сфокусироваться, но слёзы предательски наворачиваются снова. Комок в горле такой тугой, что больно глотать.

«… заявление о расторжении брака...»

Как формально. Как холодно. Как будто семь лет можно перечеркнуть одним документом, несколькими строчками казённого текста. Семь лет смеха, ссор, примирений, совместных планов. Семь лет, которые превратились в пепел за одну ночь.

Нет. За две ночи. Сначала Алёна. Теперь Регина.

Имя подруги обжигает изнутри. Регина. Моя Регина, которая убеждала меня, что Рома не тот, кто мне нужен. Что он меня использует до тех пор, пока я для него удобна. Которая клялась, что он недостоин меня. Которая сама... сама спала с ним.

Внутри всё сжимается в одну сплошную боль. Такую острую, что хочется согнуться пополам и закричать. Выпустить хоть частичку того горя, что теперь хранится тяжелым грузом внутри меня. Но я только стискиваю зубы и заполняю графы заявления.

ФИО. Дата рождения. Адрес регистрации. Дата заключения брака.

Каждое слово — это удар ножом.

Каждая цифра — это капля яда, растекающаяся по венам.

Водитель косится на меня в зеркало заднего вида. Наверное, видит, как я трясусь, как размазываю слёзы по щекам. Но молчит. И я благодарна ему за это молчание. За то, что он не пытается утешить, не задаёт вопросов, не лезет с советами. А главное, что он не тревожит мою рану.

Нажимаю «отправить». Документ уходит в электронную очередь суда. Всё. Точка. Конец.

Но почему же так больно? Почему кажется, что я не заявление отправила, а собственное сердце отправила в мусорную корзину? Скомкала его в отвратительный комок и выкинула …

Такси останавливается у подъезда. Я плачу, выхожу на холодный воздух. Мороз обжигает лицо, но я его почти не чувствую. Весь холод мира — это ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри.

Поднимаюсь в квартиру. Ключ поворачивается в замке с противным щелчком. Дверь открывается, и меня накрывает волной.

В коридоре я запинаюсь о коробку, где до сих пор лежит его подарок. Мой портрет. Теперь это как насмешка надо мной. Над моей наивностью, искренностью, открытостью.

Везде он. Везде его присутствие. Везде напоминания о том, что было. О том, чего больше не будет.

Меня начинает тошнить. Стены давят, потолок нависает, воздух становится вязким, густым, непригодным для дыхания. Я не могу здесь находиться. Не могу спать в нашей кровати. Не могу смотреть на фотографии на стене, где мы улыбаемся, обнявшись, такие счастливые, такие влюблённые.

Такие фальшивые.

Хватаю телефон, чтобы отвлечься. Проверяю почту машинально, не думая, не ожидая ничего.

И вот оно. Письмо с темой: «Специальное предложение: зимние каникулы вдали от суеты».

Я ведь хотела сделать сюрприз на Новый год для Ромы. Искала подходящие варианты отдыха. Чтобы и тихо было, и уютно.

Открываю. Читаю. В груди плещется надежда.

«Устали от городского шума? Нужна передышка? База отдыха «Снежный берег» приглашает вас провести зимние каникулы в тишине соснового леса. Уютные домики, камины, горячий чай и километры заснеженных троп. Здесь суета города вас не достанет. Здесь можно выдохнуть и начать заново».

Начать заново? Это звучит так, будто они влезли в мою голову и прочитали мои мысли.

Эти слова пронзают меня, как луч света в темноте. Начать заново. Уехать. Исчезнуть. Спрятаться там, где нет Ромы, нет Регины, нет этой квартиры с её удушающими воспоминаниями.

Пальцы сами нажимают на ссылку. База за городом. Домики в лесу. Тишина. Покой.

Я смотрю на фотографии. Заснеженные ели. Деревянный дом с тёплым светом в окнах. Камин. Одиночество.

Именно это мне и нужно. Одиночество. Тишина. Место, где можно собрать себя из осколков и попытаться склеить их заново. Где не нужно улыбаться, притворяться сильной, держать лицо.

Где можно просто быть разбитой. И это нормально.

Я бронирую домик. Прямо сейчас. Не думая. Не взвешивая. Просто действую, потому что если остановлюсь, если позволю себе подумать, то утону в этой боли окончательно.

Подтверждение приходит мгновенно. «Ваше бронирование принято. Ждём вас на «Снежном берегу»».

Я сползаю на пол прямо у двери. Обхватываю колени руками. И, наконец, позволяю себе разрыдаться по-настоящему. Громко. Некрасиво. Отчаянно.

Потому что это конец. Конец моей семьи. Конец моей любви. Конец меня прежней.

Но где-то там, в заснеженном лесу, вдали от всего этого кошмара, возможно, будет начало. Чего-то нового. Чего-то другого.

Чего-то моего.

Телефон не замолкает.

Я сижу на полу у двери, обхватив колени руками, и смотрю на экран сквозь пелену слез. Рома звонит снова и снова, и каждый вызов отдается в моей голове, словно удар молота. Его имя мигает настойчиво, требовательно, как будто у него есть право требовать моего внимания после того, что он сделал.

Двадцать пропущенных. Тридцать. Когда он остановится? Когда поймет, что уже поздно?

Интересно, что он хочет мне сказать? Что это была ошибка? Что Регина соблазнила его? Что он пьяный был и ничего не помнит? Или, может, скажет, что люблю-то я тебя, но с ней у меня связь особенная?

Блокирую номер.

Одно нажатие и тишина обрушивается на меня, почти оглушительная. Я смотрю на потухший экран и чувствую, как внутри меня что-то окончательно обрывается. Рвется с хрустом, оставляя кровоточащую рану там, где когда-то билось сердце.

Хватит. Больше ни одной слезинки на него не потрачу. Не одной чертовой слезы на человека, который предал меня с моей же лучшей подругой.

Встаю, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Ноги ватные, в висках стучит, но я заставляю себя двигаться. Иду в спальню, достаю чемодан, швыряю его на кровать.

Какая же я была слепой. Наивной. Верила всему, что мне говорили.

Начинаю методично складывать вещи. Свитера, джинсы, термобелье, теплые носки. Руки двигаются сами собой, автоматически, пока мысли кружатся в бешеном вихре. Регина. Моя лучшая подруга. Та, которая говорила: «Брось его, Тая, он тебя не ценит». Та, которая клялась, что всегда будет на моей стороне.

А сама спала с ним за моей спиной.

— Вот же стерва оказалась, — вырывается у меня вслух, и голос дрожит от злости. — Подруга называется. Сука лживая.

Я застегиваю чемодан резким движением, будто захлопываю крышку гроба. Слез больше нет. Я выплакала их все этой ночью: в такси, на полу, уткнувшись лицом в колени. Сейчас во мне бурлит только злость, жгучая, всепоглощающая, направленная и на них, и на себя.

На себя больше всего.

Потому что я верила. Верила ей, когда она смотрела мне в глаза и говорила: «Ты же моя лучшая подруга, я никогда тебя не предам». Верила ему, когда он целовал меня и шептал: «Ты одна, такая». Верила в эту красивую сказку про любовь и дружбу, которая оказалась ложью.

Какая я наивная дура. Слепая идиотка, которая не видела очевидного.

Нет. Хватит. Предатели не стоят моих слез. Не стоят моей боли. Не стоят ни секунды моих мыслей. Я сильная. Я все переживу. Я должна. Просто мне нужно уехать. Подальше от этого города. Подальше от них.

«Снежный берег». Домик уже забронирован. Неделя тишины и покоя в горах, где никто меня не знает. Где не нужно улыбаться и делать вид, что все хорошо.

Достаю телефон дрожащими пальцами. Нахожу контакт Регины. Бывшей подруги. Смотрю на ее фото. Мы обнимаемся, смеемся, такие счастливые. Когда это было? Месяц назад? Два? А она уже тогда спала с ним?

Нажимаю «заблокировать». Еще одно нажатие и ее больше нет в моей жизни.

Никогда.

Вызываю такси. Умываюсь ледяной водой, но отражение в зеркале все равно выглядит ужасно. Опухшие красные глаза, бледное лицо, сжатые в тонкую линию губы. Я не узнаю эту девушку. Но она держится. Пока держится.

Такси приезжает быстро. Водитель молча помогает закинуть чемодан в багажник, и я благодарна ему за это молчание. За то, что он не задает вопросов, не лезет с сочувствием, не говорит банальных фраз вроде «все будет хорошо».

Ничего не будет хорошо. Просто будет по-другому.

Машина трогается, и город начинает просыпаться вокруг. Едем по центральным улицам, припорошенным снегом, мимо праздничных витрин с гирляндами и мишурой. Скоро Новый год. Праздник, который мы должны были встретить вместе в том самом домике, который я забронировала для себя.

Ирония судьбы, теперь поеду туда одна.

На перекрестке у центральной площади я замечаю знакомую машину. Черная иномарка. Я ее узнаю даже на расстоянии. Рома спешит.

Сердце бешено колотится, кровь стучит в висках. Он меня ищет? Хочет объясниться? Или едет к ней, к Регине, чтобы продолжить то, что начали прошлой ночью?

Быстро отворачиваюсь к окну, пряча лицо. Пусть не видит. Пусть думает, что я исчезла. Растворилась. Умерла для него.

Машина проезжает мимо, и я выдыхаю. Руки трясутся.

Водитель сворачивает на трассу. Город остается позади. С его ложью, с его предательством, с его воспоминаниями, которые теперь отравлены навсегда. Я смотрю в окно на заснеженные поля, редкие деревья, серое небо, нависшее низко.

В душе царит странный покой. Пугающий, почти мертвый покой. Будто я отрезала себя от всех чувств, заперла их в темном подвале и выбросила ключ. Будто смотрю на свою жизнь со стороны. Через толстое стекло аквариума.

Это нормально? Или я окончательно сломалась?

Нет. Не сломалась. Просто защищаюсь. Выживаю.

Через полтора часа машина сворачивает на узкую дорогу, ведущую в горы. Снега здесь гораздо больше, воздух чище, свежее. Появляется деревянная арка с вывеской «Снежный берег».

Въезжаем на территорию, и что-то внутри меня впервые за эту ночь слегка расслабляется. Здесь тихо. Здесь красиво. Здесь нет их.

На ресепшене девушка с приветливой улыбкой встречает меня теплом и радостью, которых мне сейчас так не хватает. Рассказывает о правилах, о новогодней программе, о развлечениях. Я киваю, почти не слушая. Главное — это отдельный домик. Тишина. Одиночество.

— У вас домик номер двенадцать, — показывает она на карте. — С камином, ванной с видом на лес и купольной гостиной, где можно смотреть на звезды. Еду можно заказывать прямо в домик, если захотите побыть в уединении.

— Идеально, — выдыхаю я.

Получаю ключи и иду к домику. Он стоит в дальнем углу территории, окруженный высокими соснами. Тишина здесь абсолютная. Только скрип снега под ногами да редкое постукивание дятла.

Захожу внутрь. Тепло сразу обнимает меня. Пахнет деревом, хвоей и чем-то уютным. Камин с аккуратно сложенными дровами, огромная ванна, мягкий диван с горой подушек и пледом.

Опускаюсь на диван, обхватываю подушку и вдруг чувствую, как напряжение начинает отпускать. Понемногу. Медленно. Впервые за эту бесконечную ночь я могу выдохнуть.

Может, здесь, вдали от всех, я смогу собрать себя по кусочкам. Склеить то, что они разбили. Стать снова целой.

Или хотя бы попытаться.

Решаю немного прогуляться. Воздух морозный, колючий, но приятный. Снег скрипит под ботинками, честный, настоящий звук.

Вижу лыжную трассу, каток, вагончик с напитками. Иду к нему, хочу взять глинтвейн. Делаю шаг в его направлении.

И земля уходит из-под ног.

Лед. Предательский, незаметный под снегом.

Время замедляется. Я падаю назад, руки бесполезно хватают воздух. Сейчас будет больно. Еще одна боль к той, что уже есть.

Но боль не приходит.

Сильные руки подхватывают меня, удерживают. Я чувствую тепло чужого тела, запах хвои и чего-то терпкого. Мужского.

— Осторожнее, — низкий голос совсем рядом с ухом. — Здесь скользко.

Я замираю, чувствуя, как сильные руки все еще держат меня. Сердце колотится от испуга или от близости чужого тела, не могу понять. Выпрямляюсь осторожно, оборачиваюсь.

И встречаюсь взглядом с самыми синими глазами, какие когда-либо видела.

Мужчина передо мной высокий, широкоплечий, с темными волосами, слегка тронутыми сединой у висков, и квадратной челюстью. На нем лыжный костюм, который подчеркивает атлетическое телосложение, а во взгляде что-то теплое, располагающее. Он улыбается легко, без намека на флирт, просто по-доброму.

— Все в порядке? — спрашивает он, и голос звучит мягко, с легкой хрипотцой.

— Да, спасибо, — выдыхаю я, отступая на шаг. — Не заметила лед.

— Здесь его полно, — кивает он, убирая руки, но все еще внимательно смотрит на меня, будто проверяя, точно ли я устояла на ногах. — Особенно возле катка. Нужно быть осторожнее.

Я киваю, не зная, что сказать. Он все еще изучающе, но без назойливости смотрит на меня. И я вдруг чувствую, как краснею под этим взглядом.

— Николай, — протягивает он руку. — Коля, если проще.

— Тая, — пожимаю его ладонь. Она теплая, крепкая. Уверенная.

— Красивое имя, — улыбается он. — Вы только приехали? Не видел вас раньше.

— Сегодня утром.

— Отличное выбрали время, — его улыбка становится шире. — Как раз к Новому году. Здесь потрясающе в это время. Я приезжаю сюда третий год подряд. Традиция такая.

Он говорит легко, без тени неловкости. В его голосе нет попытки произвести на меня впечатление, нет наигранности. Просто рассказывает, как есть.

— Один, кстати, — добавляет он, словно читая мой невысказанный вопрос. — Развелся пару лет назад. С тех пор встречаю Новый год здесь. Лыжи, горы, тишина. Лучшая терапия.

Я моргаю, удивленная его откровенностью. Он не пытается казаться загадочным, не скрывает своего положения. Просто сразу ставит все точки над i. И это... подкупает.

— А вы катаетесь? — спрашивает он, кивая на лыжную трассу. — На лыжах?

— Да, — отвечаю я.

— Может, тогда, — его глаза загораются. — Составите мне компанию? Трасса здесь отличная. Не слишком сложная, но интересная. И виды потрясающие.

Я колеблюсь всего секунду. Нужно ли мне это? Общение с незнакомцем, когда внутри все еще болит?

Но что-то во мне откликается. Может, это его спокойствие. Может, просто усталость от слез. А может, желание хоть на час забыть о том, что произошло.

— Хорошо, — слышу я собственный голос. — Почему бы и нет.

Улыбка, которая расцветает на его лице, согревает меня больше, чем любой глинтвейн.

— Отлично! — он смотрит на мои ботинки, потом на часы. — Идите, переодевайтесь, а я пока возьму лыжи. Какой у вас размер ноги?

— Тридцать восьмой.

— Запомнил. Встречаемся здесь через двадцать минут?

Я киваю и иду к своему домику, удивляясь сама себе. Как легко я согласилась. Как естественно, это прозвучало. Словно я не рыдала всю ночь. Словно моя жизнь буквально не развалилась на куски несколько часов назад.

Захожу в домик, снимаю куртку, смотрю на себя в зеркало. Глаза все еще красные, но уже не такие опухшие. Щеки порозовели от мороза. Я выгляжу... живой.

Достаю из чемодана темно-синий, облегающий лыжный костюм. Переодеваюсь быстро, завязываю волосы в высокий хвост, надеваю шапку. Наношу немного блеска на губы, чисто инстинктивно.

Смотрю на себя в зеркало еще раз. И думаю: а почему бы и нет? Почему бы не провести день с обаятельным незнакомцем, который смотрит на меня так, будто я не невидимка? Почему бы не попробовать просто... жить?

Хватит слез. Хватит думать о Роме. Хватит.

Выхожу из домика решительным шагом. Николай уже ждет меня, прислонившись к стойке с лыжами. Когда видит меня, выпрямляется, и в его взгляде мелькает одобрение.

— Быстро, — замечает он с улыбкой. — Я думал, девушкам нужно минимум час на сборы.

— Я не такая, — отвечаю я, удивляясь собственной легкости тона.

— Вижу, — он протягивает мне лыжи и палки. — Взял для вас. Проверьте крепления, подходят?

Я присаживаюсь на скамейку, надеваю ботинки, защелкиваю крепления. Все сидит идеально.

— Отлично подошли. Спасибо.

— Не за что, — он уже в своих лыжах, высокий, уверенный. — Трасса вам не покажется сложной?

— Нет, — качаю головой. — Я катаюсь нормально. Эта мне подойдет.

— Тогда поехали, — улыбается он.

Мы движемся к подъемнику. Николай катится рядом легко, непринужденно. Не пытается флиртовать, не задает личных вопросов. Просто рассказывает о трассе, о том, где лучшие виды, где можно разогнаться.

Его голос спокойный, глубокий. В нем нет фальши. Он просто... искренний. И это подкупает.

Мы садимся на подъемник, и когда кабинка начинает подниматься, я чувствую, как что-то внутри меня расслабляется. Снег внизу искрится на солнце. Деревья стоят в белых шапках. Воздух чистый, морозный.

— Красиво, правда? — говорит Николай тихо.

— Да, — выдыхаю я. — Очень.

Он поворачивается ко мне, и в его взгляде читается понимание. Будто он знает меня всю жизнь.

— Знаете, Тая, — говорит он задумчиво, — иногда нужно просто позволить себе быть здесь и сейчас. Не думать о прошлом. Не гадать о будущем. Просто... быть.

Я смотрю на него, и теплое разливается в груди. Он не лезет с вопросами. Не пытается выяснить, что случилось. Просто дает мне право быть собой. Здесь. Сейчас.

— Вы правы, — шепчу я.

— Здесь это легче, — кивает он, обводя рукой горы вокруг. — Обещаю.

Подъемник останавливается наверху. Мы выходим, встаем на лыжи. Передо мной длинный белый склон, уходящий вниз.

Николай смотрит на меня с улыбкой.

— Поехали?

И я, не давая себе времени передумать, толкаюсь палками.

— Поехали.

Ветер бьет в лицо. Снег летит из-под лыж. Сердце колотится в груди, но уже не от боли. От скорости. От свободы. От ощущения, что я снова жива.

Николай катится рядом, легко, уверенно. Иногда оглядывается, проверяя, не отстала ли я. Улыбается, когда наши взгляды встречаются.

Я лечу вниз, и впервые за все это утро не думаю о Роме. Не думаю о Регине. Не думаю о разбитом сердце.

Я просто... живу.

Мы останавливаемся внизу, смеясь, запыхавшись. Щеки горят. Легкие полны морозного воздуха. Я чувствую себя... хорошо. Удивительно хорошо.

— Ну как? — спрашивает Николай, и в его глазах, искорки смеха.

— Потрясающе, — выдыхаю я. — Я забыла, как это... как это здорово.

— Значит, поедем еще раз? — предлагает он.

Я смотрю на него. На этого незнакомого мужчину, который появился в моей жизни в самый неподходящий момент. И вдруг понимаю: а может, это именно тот момент, который мне был нужен?

— Да, — улыбаюсь я. — Поехали еще раз.

И мы снова идем к подъемнику. Рядом. Легко. Словно так и должно быть.

Николай провожает меня до подъемника после третьего спуска, и я чувствую, как щеки горят не только от мороза. Мы останавливаемся у стойки проката, снимаем лыжи, и он поворачивается ко мне с легкой улыбкой.

— Может, поужинаем сегодня? — спрашивает он просто, без намека на давление или на продолжение вечера. — В ресторане при отеле. Уверяю, там отличная кухня.

Я колеблюсь всего мгновение. Потом киваю.

— Хорошо. Встретимся там?

— Конечно, — соглашается он без спора. — В семь?

— В семь.

Следующие дни проходят как в тумане. Нет, не в тумане. Скорее как в ярком, головокружительном вихре.

Я не планировала проводить с Николаем столько времени. Мы не договаривались, не строили планов. Просто... оказывались в одном месте. Одновременно.

Судьба? Вселенная? Случай? Не знаю.

Утром второго дня я выхожу из домика, чтобы позавтракать, и натыкаюсь на него у кафе. Он улыбается, приглашает присоединиться к нему. Я соглашаюсь. Удивительно для меня, что я даже не задумываюсь. Не просчитываю дальнейшие свои действия. Просто принимаю внимание мужчины.

После завтрака он предлагает прокатиться на снегоходе. Я никогда раньше не каталась. Мне даже в голову это не приходило. Но киваю, и снова не раздумывая ни минуты.

Ветер бьет в лицо. Снег летит из-под полозьев. Я сижу позади, обхватив его руками за талию, и чувствую, как адреналин разливается по венам горячей лавой.

Николай оборачивается, кричит что-то, но слов неслышно за ревом мотора. Только улыбка. Широкая, мальчишеская.

Я смеюсь. Громко. От восторга.

Мы останавливаемся на вершине холма, и я соскакиваю, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Сердце колотится бешено в области горла.

— Ну как? — спрашивает он, снимая шлем.

— Потрясающе! — выдыхаю я. — Можно еще раз?

Он смеется в ответ на мою готовность.

— Сколько угодно.

И мы катаемся, пока руки и нос не начинает щипать от морозного ветра. Во мне словно открылось второе дыхание. Столько сил и энергии, чтобы открывать для себя что-то новое. Я ведь даже и не думала, что я способна на такие экстремальные занятия.

Сегодня Новый год. Атмосфера в загородном комплексе праздничная, почти волшебная. Еще с утра я замечаю, как все преображается. Гирлянды переливаются разноцветными огнями, в холле стоит огромная ель, украшенная золотыми и серебряными шарами, а в воздухе витает запах хвои, корицы и глинтвейна.

Иду на завтрак в главный ресторан. Столы накрыты белоснежными скатертями, на каждом маленькие елочки из еловых веток со свечами. За окнами заснеженный лес, ветки деревьев покрыты инеем, и все это сверкает в утреннем солнце, словно россыпь бриллиантов.

Оглядываю зал, ища знакомую фигуру. Николая нет.

И тут я замечаю странное. Внутри меня шевелится разочарование. Легкое, почти незаметное, но оно есть. Я удивляюсь собственному волнению. Как он за такое короткое время смог переключить мое внимание на себя? Ведь прошло всего несколько дней.

А все потому, думаю я, наливая себе кофе, что к приятной компании быстро привыкаешь.

Возвращаюсь в свой домик. Тишина обволакивает меня, и взгляд автоматически падает на телефон, лежащий на тумбочке. Рука тянется к нему, но я резко останавливаю себя. Не хочется портить себе день, видя пропущенные с неизвестных номеров и СМС. Потому что я знаю — это Рома. Его настойчивость граничит с одержимостью, и мне это совершенно не нужно. Не сегодня. Не в этот день. Уже не надо.

Собираюсь и иду кататься на лыжах.

За эти несколько дней я настолько привыкла к скорости трассы, к ее плавным поворотам, к чувству свободы, что мое тело двигается почти инстинктивно. Ветер свистит в ушах, пощипывает щеки и нос, морозный свежий воздух обжигает ноздри, и это ощущение чистое, острое, живое, заставляет забыть обо всем остальном.

Я лечу вниз по склону, и мир сужается до белого снега, синего неба и этого восхитительного чувства полета.

Когда подхожу к подъемнику, встречаю его.

Николай. Как всегда, идеально выглядит. Черная лыжная куртка, темные очки, легкая небрежность в позе, что только добавляет ему шарма. Как всегда, приковывает взгляды женщин, что проходят мимо. Но делает вид, будто этого не замечает.

— Доброе утро, — улыбается он, и эта улыбка согревает больше, чем термобелье.

— Доброе, — отвечаю, стараясь звучать непринужденно.

И снова легкий разговор. Приятные комплименты о том, как хорошо я катаюсь, как идет мне этот цвет куртки. Случайные прикосновения к руке, когда помогает сесть в кресло подъемника. К талии, будто придерживает, чтобы я не поскользнулась на обледенелой площадке.

Но все это так тонко, так ненавязчиво, что пока не вижу смысла напрягаться.

Мы поднимаемся наверх, болтая о погоде, о снеге, о том, как красив лес зимой. И мне хорошо. Просто хорошо, без всяких «но».

— Какие планы на праздничную ночь? — спрашивает он, когда мы выходим из подъемника.

— Мандарины, старые комедии и шампанское в полночь, — отвечаю честно.

— У меня есть идея поинтереснее, — говорит он, и в его голосе звучит что-то игривое. — Мы можем встретить Новый год вместе со всеми, посмотреть программу, послушать музыку, а потом перебраться в место потише.

Я понимаю намек. Слишком хорошо понимаю.

— Насчет второй части не уверена, — говорю прямо.

Не стала лукавить, ведь намек я поняла верно. Мне не нужны отношения на пару дней. Да и на полжизни тоже. Поэтому решаю не давать надежд напрасно.

— Ну, тогда начнем с первой, а там решим... — он улыбается, и, прежде чем я успеваю возразить, припускает и уезжает вперед.

Странный он сегодня, думаю я, глядя ему вслед.

— Елена, жена Николая, — она салютует мне бокалом шампанского, и улыбка на ее губах не доходит до глаз.

— Тая, — салютую ей в ответ, поднимая свой бокал.

Сказать, что мне все равно? Нет. Сказать, что я расстроена? Тоже нет. Да, мне была приятна его компания, но только и всего. Никаких близких отношений я не планировала. Иллюзий не строила. Ни с кем. Не сейчас. Не после всего.

А вот он? Что планировал он?

Новый год мы встречаем втроем. Какая ирония.

Николай напряжен, и его состояние легко читается в рваных, жестких движениях. Он наливает себе шампанское, но не пьет. Пальцы сжимают ножку бокала с такой силой, что я боюсь, он сейчас лопнет. Лена неторопливо смакует шампанское, откинувшись на спинку стула, словно находится на собственной террасе, а не за столиком в переполненном ресторане. А я смотрю на экран, где идет обратный отсчет, и про себя веду свой.

Пять.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Салют. Крики «С Новым годом!» Музыка. Объятия.

И впервые я ничего не загадываю.

Просто сижу, держа бокал в руке, и смотрю, как люди вокруг целуются, обнимаются, поздравляют друг друга. Николай смотрит в окно, на фейерверки, что раскрашивают ночное небо яркими вспышками. Лена смотрит на него.

— Мне, наверное, нужно извиниться, что я вам помешала, Тая, — произносит она тихо, когда шум немного стихает.

— Нет, совсем нет, — отвечаю я честно.

— Лена, только не начинай! — Николай бросает на нее хмурый взгляд, и в его голосе звучит предупреждение. — Давай без скандалов.

— Что ты, милый, время скандалов прошло, — она улыбается, но выходит это с ноткой грусти, такой глубокой и тихой, что мне становится не по себе.

Она делает глоток шампанского, потом поворачивается ко мне.

— Тая, а вы знаете, мы с Колей женаты пятнадцать лет уже. Брак по молодости, но вот лет пять? Или шесть? — она задумывается, словно пытается вспомнить точную дату. — Муж разбавляет наш брак своими каникулами.

Меня поражает, как спокойно она об этом говорит. Будто о чем-то простом и понятном, и совсем не о больном и горьком. В ее голосе нет истерики, нет слез, нет обвинений. Только усталость. Такая глубокая, что я чувствую ее всем телом.

— Как вы это выносите, зная правду? — не выдерживаю, спрашиваю ее.

Она в ответ тоже удивляется. Приподнимает бровь, изучает меня взглядом, словно видит впервые.

— А вы отличаетесь от всех остальных... — медленно произносит она.

— Я не как все, — подтверждаю. — Я приехала сюда не потому, что искала легкого приключения под конец года. Я приехала сюда за покоем. За временем, чтобы прийти в себя. А Николай оказал внимание, но на этом все. Мне большего не надо.

Она делает глоток. Второй. Смотрит в свой бокал, словно там можно найти ответы на вопросы, которые мучают ее годами.

— Сама не знаю, как? — тихо начинает она. — Привыкла, наверное. А может, чувствую вину за то, что согласилась за него выйти. Ведь знала, что он еще не нагулялся...

— Лена! — Коля предупреждающе повышает голос, и я вижу, как вздувается вена на его шее. — Я не намерен это слушать. Если не замолчишь, я уйду...

Но она словно не слышит его. Продолжает, глядя на меня.

—...И дети тоже его не удержали. У нас двое сыновей. Взрослые уже.

— Все, я ухожу, — Николай встает демонстративно, резко отодвигая стул.

Он стоит, давая нам тридцать секунд, чтобы его остановили. Смотрит на Лену. Потом на меня. Но видя, что он уже не гвоздь программы, что никто не собирается бежать за ним и упрашивать остаться, разворачивается и уходит.

Его фигура скрывается в толпе гостей.

Мы остаемся вдвоем.

В компании Елены я не чувствую дискомфорта. Мы будто старые приятельницы, которые делятся своим личным за бокалом игристого в тихом баре. Она продолжает рассказывать о своем неидеальном браке, о том, что каждый год Коля уезжает, чтобы вот так провести свои каникулы. А она остается в городе. С детьми. С домом. С пустотой.

И все идет по привычной схеме.

— Но вот в этот раз я решила нарушить схему и приехала, — говорит она, и в ее голосе звучит что-то новое, похожее на решимость. — Я решила подать на развод. Устала.

Я киваю, понимая ее лучше, чем она может себе представить.

— А вы, Тая, попались на удочку? Или все-таки нет? — спрашивает она, и в ее взгляде нет осуждения. Только любопытство.

— Нет, — качаю головой. — Мне сейчас отношения не нужны. Я развожусь с мужем. А сюда приехала, чтобы не видеть и не слышать его.

— Что, не хочет отпускать? — она наклоняется ближе, и я вижу в ее глазах понимание.

— Думаю, он просто не привык, что последнее слово остается не за ним, — отвечаю, и мне вдруг захотелось рассказать ей больше. Выговориться. Поделиться той болью, что ношу в себе последнее время.

— Я застала его с моей подругой. Которая до этого говорила мне, что он изменяет мне со своей коллегой. Я увидела их в гостиничном номере. Не стала разбираться, ведь и так все понятно, и ушла. Подала на развод. У меня тридцать дней, пока нас официально не разведут. И встречаться с ним я не хочу.

Лена молчит, глядя на меня. Потом тянется через стол и накрывает мою руку своей.

— Вы сильная, — говорит она просто. — Я не могла найти в себе силы, чтобы решиться на такой шаг.

— Вы тоже сильная, — отвечаю. — Раз решились сейчас.

Она улыбается, грустно, устало, но искренне.

В компании Елены молчать было комфортно. Музыка играла фоном. Где-то снаружи гремели фейерверки, раскрашивая небо яркими огнями — золотыми, красными, зелеными. Люди вокруг смеялись, танцевали, целовались.

Но для меня праздник уже закончился.

Мы сидели за столом, две женщины, обманутые, уставшие, но все еще держащиеся. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

— Знаете, что самое страшное? — тихо произносит Лена, глядя на свой опустевший бокал. — Не измены. Не ложь. А то, что в какой-то момент ты понимаешь, что тебе все равно. И вот это самое страшное. Когда перестаешь чувствовать боль.

Я киваю.

Понимаю.

Потому что сама стою на пороге этого «все равно».

И не знаю, хорошо это или плохо.

Первое января. Новый год наступил, а я так и не сомкнула глаз.

Лежу в темноте и смотрю в потолок, и слова Елены крутятся в голове, как заезженная пластинка.

«Знаете, что самое страшное? Не измены. Не ложь. А то, что в какой-то момент ты понимаешь, что тебе все равно».

Все равно…

Два простых слова, а какой вес они несут. Какую пустоту за собой тянут.

Елена знает. Она годами знала, что ее муж устраивает себе эти «каникулы». Что простыми комплиментами часто не обходится. Что короткие романы для него, как глоток воздуха. А для нее — это маленькая смерть. Каждый раз. Каждый год.

И она молчит. Терпит. Ждет.

Пятнадцать лет.

Я переворачиваюсь набок, обхватываю подушку руками. За окном уже рассветает. Небо из черного становится серым, потом бледно-розовым. Горы проступают силуэтами, четкими и величественными.

Николая я больше не видела. После того как он демонстративно ушел из ресторана, он словно растворился. Да и смысла встречаться не было. Мне нечего ему сказать.

Он играл. Я не играла. Вот и вся разница между нами.

К утру мне нужно уезжать. Домик забронирован только до одиннадцати. Я думала продлить, но, когда пришла на ресепшен, выяснилось, что все занято. Полностью. До конца января.

— Новогодние праздники, — объясняет девушка за стойкой с виноватой улыбкой. — Все забронировано еще с октября.

Да, этот момент я не продумала.

Возвращаюсь в домик и начинаю собирать чемодан. Складываю вещи на автомате. Свитер. Джинсы. Термобелье. Новогоднее платье.

И вдруг вспоминаю.

Квартира.

Наша с Ромой маленькая квартира в центре стоит пустая. Мы купили ее, когда только поженились. Однушку в старом доме с высокими потолками. Тогда казалось, что этого достаточно. Что нам не нужно больше пространства, когда есть любовь.

Мы так и не выставили ее на продажу. Не было времени заниматься всеми этими вопросами. Проще было сдавать. Последние арендаторы освободили ее пару месяцев назад. Ключи передали агентству.

Я достаю телефон. Он выключен уже больше суток. Так спокойнее. Включаю ненадолго, нахожу номер агентства, пишу сообщение своему риелтору: «Добрый день! Приезжаю в город, хотела бы забрать ключи от квартиры на Садовой, 12».

Ответ на удивление приходит достаточно быстро.

«Здравствуйте, Тая! С праздником. Да, конечно, приезжайте в офис»

Покупаю билет на ближайший рейс. Через три часа вылет. И снова выключаю телефон.

Качу чемодан по очищенной дорожке, и у главного здания сталкиваюсь с ней.

Елена.

Она стоит на ступенях, одетая в длинное пальто, волосы собраны в небрежный пучок. В руках у нее маленький чемодан.

Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде намешено столько всего. Понимание. Усталость. Все это приправлено теплом, что пугает одновременно.

— Вы уезжаете, — говорит она. Это не вопрос. Утверждение.

— Да. А вы?

— Тоже. — Она делает шаг ближе, и я чувствую ее запах. Дорогие духи с нотками жасмина. — Не хочу больше здесь оставаться. Смысла нет.

Мы молчим. Люди проходят мимо, спешат кто куда, смеются, строят планы на день. А мы стоим, две женщины, чьи праздники закончились, так и не начавшись.

— Тая, — произносит она тихо, и в ее голосе звучит что-то новое. Нежность, может быть. Или сожаление. — Я рада, что мы встретились.

— Я тоже.

Она протягивает руку, касается моего плеча. Ее пальцы теплые, и это прикосновение отчего-то обжигает.

— Вы справитесь, — говорит она просто. — Вы сильнее, чем думаете. Сильнее, чем я была в ваши годы.

— А вы справитесь? — спрашиваю я, и мне вдруг хочется обнять ее. Просто обнять и не отпускать.

Она улыбается. Грустно, устало, но в ее глазах появляется что-то похожее на надежду.

— Попробую. Впервые за пятнадцать лет, попробую.

Мы стоим так еще мгновение. Потом она отступает, поправляет сумку на плече.

— Берегите себя, Тая.

— И вы, Елена.

Она уходит первой. Я смотрю ей вслед, пока ее фигура не исчезает за поворотом.

И чувствую странную пустоту. Словно потеряла что-то важное, не успев по-настоящему обрести.

Утро встречает меня ярким солнцем, которое слепит глаза через незнакомые окна. Я встаю, натягиваю джинсы и свитер, и иду по пустой квартире, составляя в уме список покупок.

Мне нужно все. Начиная с туалетной бумаги и заканчивая солью.

Я смотрю, как мой бывший муж закрывает за собой дверь. Как снимает обувь, все так же потирая то место, куда попал тяжелый ботинок. Движения привычные, отточенные годами. Он здесь свой. Это его квартира не меньше, чем моя.

— Ты что тут делаешь? — скрещиваю руки на груди, смотрю на него так, чтобы он понял, ему здесь не рады.

— Приехал к себе в квартиру, — отвечает он спокойно, слишком спокойно для такой ситуации. — Я не знал, что ты тут прячешься.

Он снимает куртку, вешает на крючок. Поворачивается ко мне лицом.

И в этот момент становится немного неуютно.

Мы вдвоем. В нашей старой квартире. Именно в тот момент, когда между нами все уже решено.

Рома выглядит усталым. Под глазами темные круги, щетина на подбородке, волосы растрепаны. Но он все такой же. Высокий, широкоплечий, с этими карими глазами, которые когда-то читали меня, как открытую книгу.

Я ненавижу, что до сих пор замечаю эти детали.

— Я не прячусь, — выдавливаю из себя. — Да и зачем.

— Ты не ответила ни на один мой звонок, — в его голосе осуждение. Я слышу это. И меня это бесит.

Даже сейчас. Даже в такой ситуации, когда все понятно без объяснений, он обвиняет меня.

— Зачем? — спрашиваю резко.

— Чтобы хотя бы меня выслушать.

Я смеюсь. Коротко, зло.

— Гостиничный номер! Моя бывшая подруга! Твой потрепанный вид! Думаешь, всего этого недостаточно, чтобы сделать выводы?

— Тая, я ведь пытался...

— Знаешь, Ром, уже не надо, — обрываю его. — Нас разведут, и мы станем никем друг другу.

Он вздрагивает. Словно я ударила его под дых, неожиданно, исподтишка. В его глазах мелькает что-то похожее на боль? Страх? Я не знаю и не хочу знать.

— Ты этого хочешь? — спрашивает он, и в голосе странные нотки. Будто его это огорчает. Сам факт того, что мы больше не вместе.

— А разве не к этому все шло?

Стены коридора будто стали сужаться вокруг нас. Воздуха стало мало для спасительного глотка. Тесно. Слишком тесно для двух людей, которые когда-то были одним целым, а теперь не могут находиться в одном пространстве.

Между нами чуть больше метра, но я чувствую его всем телом. Каждой клеткой. Каждым нервным окончанием.

Ненавижу это.

Ненавижу, что он все еще влияет на меня так сильно.

Рома смотрит пристально, будто пытается задеть меня так глубоко, как только может задеть взгляд. Я вижу, как дергается его кадык. Как тяжело он сглатывает, будто ком в горле проталкивает с трудом.

Молчание между нами густое, вязкое. Оно наполнено всем тем, что мы не сказали друг другу. Всеми недомолвками. Всей болью.

Он делает шаг в мою сторону.

Еще один.

И я знаю, что он делает. Мне нет необходимости ждать и гадать, что будет в следующие три минуты. Я видела это сотни раз. Знаю каждый его жест. Каждое движение.

Он сейчас попытается меня коснуться. Попытается разрушить те стены, которые я так старательно строю между нами.

— Ром, уезжай... пожалуйста...

Голос срывается на последнем слове. Я слышу в нем мольбу и ненавижу себя за это.

Но он не останавливается.

Он поднимает руку. Медленно. Осторожно. Будто боится, что я исчезну, если пошевелится резко.

Его пальцы касаются моего виска. Поправляют непослушную кудряшку, заправляют мне ее за ухо.

Прикосновение обжигает. Я чувствую, как по коже бежит волна мурашек. Как внутри что-то сжимается и переворачивается от такого близкого контакта.

Нет. Нет, нет, нет.

— Нет, — произносит он тихо.

Его рука скользит ниже, ладонь ложится на мою щеку. Теплая. Знакомая до боли.

— Уезжай, — повторяю я, но голос больше не звучит убедительно. Он дрожит. Ломается на каждом слоге.

— Нет, — повторяет он. — Я не уеду.

В его глазах темный, опасный блеск. Он смотрит так, будто я — единственное, что имеет значение. Будто все остальное — шум, помехи, недоразумение.

Но это ложь. Я знаю, что это ложь.

— Ты не имеешь права, — шепчу я. — Ты потерял это право, когда...

— Когда что? — перебивает он, и в голосе звучит что-то жесткое. Непоколебимое. — Когда по твоему мнению, изменил тебе? Ты даже не дала мне объяснить!

— Мне не нужны объяснения! Я видела!

— Ты видела то, что хотела увидеть!

Его пальцы сжимаются на моем подбородке. Не больно, но настойчиво. Он заставляет меня смотреть на него. Глаза в глаза.

— Я не спал с ней, — произносит он четко, медленно, почти по буквам. — Я не изменял тебе.

— Врешь.

— Я никогда не врал тебе.

Смеюсь. Получается истерично, с щепоткой грусти.

— Ты врал мне каждый раз, когда говорил, что задерживаешься на работе! Каждый раз, когда уезжал в командировки! Каждый раз...

— Тая, — его голос становится тише. Опаснее. — Я работал. Я действительно работал.

— А Регина? Что она делала в том номере?

— Это не то, что ты думаешь.

— А что это?

Он молчит. Секунду. Две. Три.

И в этом молчании и кроется вся правда.

Он не может объяснить. Не может найти слов, которые все исправят. Потому что их нет. Потому что то, что я видела, было реальным.

— Отпусти меня, — говорю я тихо.

— Не могу.

— Отпусти.

— Не могу, — повторяет он, и в его глазах вспыхивает отчаяние. — Я люблю тебя.

Эти слова. Эти проклятые слова, которые когда-то были всем для меня. А теперь они, просто звуки. Пустые. Бессмысленные.

— Нет, — качаю головой. — Ты не любишь меня. Ты любишь то, что было. Но это уже не вернуть.

Его ладонь соскальзывает с моей щеки. Падает вниз. Повисает вдоль тела.

Он стоит передо мной, и впервые за все время я вижу его растерянным. Потерянным. Будто не понимает, что произошло. Как мы дошли до этого.

А я чувствую, как внутри меня что-то окончательно ломается.

Как последняя нить, которая еще держала нас вместе, обрывается окончательно.

— Уходи, Ром, — произношу устало. — Прошу тебя. Просто уходи.

Он смотрит на меня. Долго. Молча.

А потом разворачивается.

И я жду. Жду, что он откроет дверь и уйдет.

Но он останавливается на пороге.

— Я останусь здесь, — говорит он просто. — Это моя квартира тоже.

И закрывает дверь изнутри.

Мы пытаемся ужиться на одной территории. И это настоящий кошмар.

Рома отказывается съезжать. Я из принципа не уезжаю.

Получается патовая ситуация, из которой нет выхода. Вернее, выход есть, но ни один из нас не готов уступить.

Утро второго дня начинается с того, что я готовлю себе завтрак. Яичницу с помидорами. Тосты. Кофе в турке. Тот самый, ароматный, густой.

Рома выходит из ванной, полотенце на шее, волосы влажные. Останавливается на пороге кухни, принюхивается.

— Пахнет вкусно, — говорит он и садится за стол.

Я ставлю перед собой тарелку. Наливаю себе кофе. Сажусь.

Рома смотрит на меня. Потом на мою тарелку. Потом снова на меня.

— А мне? — спрашивает он с легкой улыбкой, будто это шутка.

— А тебе, что?

— Ну... завтрак?

Я демонстративно пожимаю плечами.

— Готовь себе сам.

Улыбка сползает с его лица.

— Серьезно?

— А как ты думал? — откусываю кусок тоста, жую, не отрывая взгляда. — Мы больше не семья, Рома. Я не твоя жена. Не твоя домработница.

Он молчит. Потом встает, открывает холодильник. Достает яйца. Начинает готовить себе сам.

Мы едим в гробовой тишине.

Звон вилки о тарелку. Тихое шипение масла на сковороде. Стук чашки о блюдце.

Напряжение между нами такое плотное, что, кажется, его можно потрогать рукой.

На третий день звонит Жанна.

Я сижу на диване с книгой, которую не читаю. Просто смотрю на страницы, делая вид, что поглощена сюжетом. Рома в кресле напротив, уткнулся в телефон.

Мы не разговариваем. Я, если честно, вообще не понимаю, почему он все еще здесь?

Телефон вибрирует в кармане моих джинсов.

— Алло?

— Тая! — голос Жанны взрывается в трубке таким энтузиазмом, что я невольно отодвигаю телефон от уха. — Слушай, у нас сегодня вечером намечается встреча! В ресторане! Соберутся только свои, ты всех знаешь!

— Кто именно? — спрашиваю я, и краем глаза замечаю, как Рома поднимает голову от телефона.

— Ну, Лешка со Светкой, помнишь? Они поженились! Маринка приедет из столицы как раз на пару дней. Сашка, конечно. Еще Кирилл, помнишь такого? Высокий, играл в баскетбол. Ну и еще человек пять, все наши!

Рома откровенно уже подслушивает теперь. Телефон лежит на коленях, экран давно погас. Он смотрит на меня не отрываясь.

Я чувствую это.

Хочу встать и выйти из комнаты. Его внимание меня напрягает, и где-то глубоко внутри, мне становится неловко за приглашение Жанны. Я будто снова та Тая, которая не имеет право на собственные желания.

Но на полпути останавливаюсь.

А зачем?

Зачем мне прятаться? Зачем скрывать свои разговоры?

Мы скоро станем чужими людьми. У меня собственная жизнь. И если раньше я ждала его одобрения, ждала, что он скажет, подстраивалась под него, то сейчас нет.

Хватит.

Сижу и слушаю воодушевленную речь подруги.

—...и, Маринка обещала привезти шампанское! Настоящее, французское, из частной винодельни! Говорит, у них там на работе какой-то корпоратив был, ей подарили...

— Жанна, — мягко перебиваю я. — Во сколько встречаемся?

— В восемь! Ресторан называется «Причал», на набережной. Знаешь такой?

— Найду.

— Отлично! Тогда жду тебя! Не опаздывай!

Она отключается, и я медленно опускаю телефон на колени.

Рома смотрит на меня молча. В его глазах вопрос, который он не задает вслух.

— У тебя работает телефон? — наконец, произносит он, кивая на черный пластик, что я зажимаю в руке.

— Да, — пожимаю плечами и встаю с дивана.

Иду в спальню. Открываю шкаф. Начинаю перебирать вещи.

Рома появляется в дверях. Стоит, прислонившись к косяку. Я чувствую спиной, как он смотрит на меня. Как следит за каждым движением. Каждым жестом.

Но на этот раз он молчит.

Не спрашивает, куда я иду. С кем встречаюсь. Во сколько вернусь.

И это странно. Непривычно. Раньше он всегда спрашивал. Всегда контролировал. Мягко, ненавязчиво, но контролировал.

А сейчас — тишина.

Я закрываю шкаф, когда ничего подходящего для встречи не нахожу. Натягиваю свитер и прохожу мимо Ромы, в коридор. Мне нужно что-то нарядное, но не вычурное. Для ресторана, но не кричащее. Прокручиваю в голове примерные варианты.

Он хочет спросить меня, куда я? Надолго ли? И кто мне звонил? Но молчит.

А мне больше ничего и не надо.

Такси останавливается у входа в ресторан. «Причал» светится теплыми огнями, отражающимися в темноте набережной. Я расплачиваюсь с водителем и выхожу. Морозный воздух обжигает щеки, и я быстро захожу внутрь.

Жанна машет мне рукой из глубины зала. За большим столом у панорамного окна уже собралась вся компания. Лешка с беременной Светкой, Маринка, Сашка, Кирилл... и еще несколько знакомых лиц из прошлого.

— Тая! — Жанна вскакивает и обнимает меня так крепко, будто мы не виделись вечность, а не всего пару дней назад. — Господи, ты выглядишь потрясающе! Это платье!

Все оборачиваются. Улыбки, приветствия, объятия. Меня усаживают между Мариной и Сашкой. Официант тут же подносит бокал шампанского.

— За встречу! — поднимает бокал Лешка, и мы чокаемся.

Первый глоток шампанского щекочет язык пузырьками. Я делаю вдох и понимаю, что впервые за последние дни мне легко дышать. Тут за этим столом, люди, которые знали меня до всего этого. И сейчас нам интересней вспомнить прошлое, чем делится своим настоящим и будущим.

Разговоры льются плавно, как вино в бокалы. Маринка рассказывает смешные истории о столичной жизни, Светка жалуется на токсикоз, но светится от счастья. Сашка вспоминает, как мы в школе прогуливали физкультуру и прятались за школьным стадионом, чтобы нас не заметил учитель. Смех, шутки, теплые воспоминания.

Я забываю.

Забываю про Рому. Про его взгляд сегодня вечером. Про то, как он стоял в дверях и смотрел на меня. Забываю про измену, про развод, про то, что мы живем под одной крышей, как чужие люди. Забываю про боль, обиду, неразбериху в голове.

Этот вечер — глоток воздуха после долгого погружения под воду.

Приносят закуски, потом горячее. Мы едим, пьем, смеемся. Кирилл рассказывает анекдот, от которого Маринка давится и шампанское идет у нее носом. Жанна показывает фотографии со своей свадьбы. Светка планирует детскую комнату вслух, и все дружно подкидывают идеи.

Я улыбаюсь. Настоящая улыбка, не вымученная, не натянутая маска.

Краем глаза замечаю соседний столик. Там сидят двое мужчин в строгих костюмах. Дорогая ткань, идеальная посадка. На запястьях блестят часы, настоящие швейцарские механизмы. Официанты кружат вокруг их стола с идеальной выправкой, спины прямые, движения отточенные.

Важные люди, без сомнений.

Я узнаю этот тип. Рома водил меня на подобные мероприятия. Люди, которые держат власть в своих руках. Которые контролируют, руководят, принимают решения.

Один из них сидит напротив меня. И не сводит с меня глаз.

Сначала я не обращаю внимания. Слишком увлечена разговором с Маринкой о новом сериале. Но постепенно это ощущение просачивается мне под кожу. Взгляд. Тяжелый, настойчивый. Взвинчивает нервы.

Я оборачиваюсь.

Темные глаза встречаются с моими.

И что-то внутри замирает.

Его взгляд не похож на обычное мужское внимание. Там нет простого интереса или восхищения. Там что-то другое. Глубже. Темнее. Легкий флер опасности, власти, абсолютного контроля.

Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Будто знает все мои секреты. Все мои страхи. И почему-то мне больше не хочется улыбаться.

Я отворачиваюсь, хватаю бокал, делаю глоток. Но чувствую. Чувствую, как его взгляд скользит по моей шее, по плечам, по ключицам и спине.

Темные глаза притягивают, как магниты. Затягивают в глубокий омут, из которого, как из паутины, невозможно выбраться.

— Тая, ты меня слушаешь? — Жанна толкает меня локтем.

— Что? Да, конечно.

Музыка в ресторане меняется. Из динамиков льется медленная мелодия. Несвойственная для такого заведения. Романтичная, почти интимная.

За нашим столом все переглядываются.

— Танцы? — предлагает Лешка, поднимаясь и протягивая руку Светке.

— А почему бы и нет, — пожимает плечами Маринка.

Они расходятся парами. Сашка приглашает Жанну. Кирилл уводит какую-то рыжую девушку, с которой флиртовал весь вечер.

Я остаюсь одна.

Хочу воспользоваться моментом и выйти на улицу. Подышать морозным воздухом. Очистить голову от этого тяжелого взгляда, который до сих пор ощущаю на коже. Но не успеваю встать. Рядом с моим столом появляется фигура. Высокая. Широкие плечи под безупречно сидящим костюмом. Запах дорогого парфюма. Древесные ноты с оттенком чего-то острого, пряного.

Я растерянно поднимаю глаза.

Темные глаза смотрят на меня сверху вниз.

— Разрешите пригласить вас, — его голос низкий, бархатный.

Обладателю такого голоса трудно отказать. В нем звучат такие нотки, от которых зазвенело в ушах. Власть. Уверенность. Абсолютная невозмутимость человека, привыкшего получать то, что он хочет.

Я не знаю. Наверное, поступаю глупо и необдуманно. А может, я просто надумываю себе то, чего нет на самом деле.

Но я принимаю его руку.

— Да.

Его ладонь теплая, сильная. Пальцы сжимаются вокруг моих, не больно, но ощутимо. Он ведет меня к танцполу, и я чувствую, как все в ресторане провожают нас взглядами.

Музыка обволакивает. Медленная, томная.

Его рука ложится на мою поясницу, и я ощущаю всю силу этого мужчины. От него так и веет властью, скрытой энергией, которая заставляет воздух вокруг вибрировать.

Я это чувствую, потому что ходила с Ромой по разным мероприятиям. Там были важные люди, которые руководили, контролировали. Те, что держали в своих руках судьбы других.

Мы начинаем двигаться, и все внутри замирает. Будто немного дрожит при каждом вздохе.

Воздух вокруг нас изменился. Стал более густым. Вязким.

— Как вас зовут? — спрашивает он.

Его голос совсем рядом. Теплое дыхание касается моего виска.

— Тая. А вас?

— Виктор.

Имя ложится на язык тяжело. Серьезно.

— Вы живете в этом городе? — продолжает он.

— Приехала на каникулы.

— Я так и подумал, — в его голосе слышится легкая улыбка. — Потому что раньше вас здесь не видел.

— А вы из этого города?

— Нет. Приехал по делам.

Мы кружимся в танце. Его рука на моей пояснице крепкая, уверенная. Ведет меня так, будто я невесомая. Будто подчиняюсь ему не задумываясь.

— Давно здесь? — спрашиваю я.

— Около месяца.

— По работе?

— Можно и так сказать.

Уклончивый ответ. Но я не настаиваю.

Музыка заканчивается. Он провожает меня к столу, его рука все еще на моей спине, легкое, почти неуловимое прикосновение.

Жанна встречает меня загадочной улыбкой, играет бровями, как в старом кино.

Я не понимаю ее радости. Красивый мужчина. Один танец. Пока все на этом. Виктор возвращается к своему столику. Но я все еще чувствую тепло его руки на пояснице.

Время летит незаметно. Мы снова разговариваем, смеемся, вспоминаем. Но краем сознания я все время ощущаю его взгляд. Темный. Пристальный.

Когда мы собираемся расходиться, Лешка просит счет.

Официант возвращается с улыбкой и говорит:

— Ваш счет уже закрыт.

— Как закрыт? — не понимает Лешка.

— Мужчина за соседним столиком все оплатил.

Мы переглядываемся. Я поворачиваюсь, но столик уже пуст. Когда он ушел?

— Тая, — администратор подходит ко мне с огромной корзиной.

Я замираю.

Темно-красные розы. Бутоны плотные, свежие, с умопомрачительным ароматом. Не меньше сотни. А может, даже больше.

За окном зима. Мороз. Снег. А в моих руках нежные, роскошные цветы, от которых захватывает дух.

— Для вас, — улыбается администратор.

Жанна ахает. Маринка прикрывает рот ладонью.

А я стою, обнимая корзину, и не могу вымолвить ни слова.

Вношу корзину в квартиру. Она огромная, тяжелая, занимает все мои руки. Едва протискиваюсь в дверь. Смотрю себе под ноги, чтобы не запнуться.

Рома выходит из кухни с кружкой в руке. Останавливается. Смотрит на цветы. Да так, будто я плешивого котенка в дом принесла. И то наверно, к котёнку было бы меньше претензий.

— Ого, — говорит он.

Просто. Коротко. Но в этом слове столько всего, что я замираю на пороге.

Прохожу в комнату и ставлю корзину на журнальный столик. Розы занимают половину гостиной. Темно-красные лепестки переливаются в свете ламп. Сладкий, густой, почти опьяняющий аромат разливается по комнате.

— Красиво, правда? — говорю я, снимая пальто.

Рома молчит. Пьет из кружки, не отрывая взгляда от цветов.

Я иду на кухню, наливаю себе воды. Руки слегка дрожат, может, от холода или от чего-то еще, пока не поняла.

— Весело провела время? — его голос раздается за спиной. Я невольно напрягаюсь от интонации, с которой он это спросил.

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку.

— Да. Очень весело.

— Вижу, — кивает он на гостиную. — Цветы красноречивее слов.

В его тоне что-то едкое, колючее.

— Это просто цветы, Рома.

— Просто? — он усмехается. — Сотня роз в разгар зимы — это просто? Знаешь, сколько такое стоит?

Я ставлю стакан на столешницу. Резко со звоном.

— Нет. И не хочу знать.

— Конечно, не хочешь, — он делает шаг через порог. — Зачем тебе знать, если кто-то другой платит?

Воздух между нами густеет. Наполняется чем-то тяжелым, липким, горьким.

— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я тихо.

— Ничего, — пожимает он плечами. — Просто удивлен. Ты надела это платье, вышла в таком виде... Ну, результат налицо. Можно было еще покороче надеть, тогда бы не только цветы подарили.

Удар.

Точно в цель. Боль разливается по венам вместо легкой эйфории, что была после приятного вечера.

Я чувствую, как щеки вспыхивают. Руки сжимаются в кулаки.

— Повтори, — прошу я, делая шаг к нему. — Повтори, что ты сказал.

Рома отводит взгляд. Сжимает кружку в руке так сильно, что костяшки белеют.

— Я просто...

— Просто что? — перебиваю я. — Просто оскорбил меня? Просто намекнул, что я вела себя как...

— Я не это имел в виду! — он повышает голос.

— Тогда что?! — кричу я в ответ. — Что ты имел в виду, Рома?! Что мое платье было слишком откровенным? Что я сама виновата в том, что мне подарили цветы?!

— Ты принимаешь дорогие подарки от незнакомых мужиков! — выплевывает он с обидой и злостью.

— Я имею право принимать цветы от кого угодно! — отвечаю я, и голос дрожит от плохо скрываемой ярости. — Я свободная женщина, Рома! Свободная! Или ты забыл?

— Ты моя жена!

— Была! — кричу я. — Была твоей женой! До того момента, как ты переспал с моей лучшей подругой в гостиничном номере!

Тишина обрушивается на нас, словно безжалостная лавина.

Рома стоит, как замороженный. Лицо белое. Губы плотно сжаты.

— Тебя же не остановило то, что ты женат, — продолжаю я тише, но каждое слово тяжелое, будто удар. — Тебя не остановило, когда ты изменял мне с Региной. Так почему меня должно что-то останавливать?

Он молчит. Смотрит на меня, и в его глазах что-то ломается. Будто по толстому льду расходятся тонкие паутинки трещин.

Мы возвращаемся к этому вопросу снова. К тому самому, на который он так и не ответил. Он разворачивается и уходит, но я иду следом за ним. Это должно закончиться в конце концов.

— Ты ведь мне так и не рассказал, что там было? — говорю я, и руки упираются в бока. — В гостинице. Ты только говоришь, что все не так, как я подумала, и все! Так скажи! Скажи, что там произошло! Объясни мне!

Рома плотно сжимает зубы. Будто я собралась его пытать.

На часах два ночи. Мы стоим в гостиной. Между нами шикарная корзина цветов. И тишина, полная боли. Моей уж точно.

— Говори, — требую я. — Я имею право знать!

— Ты не поймешь, — произносит он поникшим голосом.

— Что?

— Ты не поймешь, — повторяет он и разворачивается.

Идет в ванную. Закрывает дверь.

Я стою посреди гостиной, окруженная ароматом роз, и не могу поверить.

Вот и поговорили. Что там случилось такого, что я не могу понять? Его молчание, все больше закручивает мои нервы в тугой узел. Непонимание! Незнание!

Утро начинается ближе к обеду.

Я просыпаюсь от сладковатого аромата цветов. Он наполнил всю квартиру, просочился даже в спальню.

Выхожу в гостиную. Корзина стоит на том же месте. Розы свежие, красивые, стоят как ни в чем не бывало.

А рядом, на диване, сидит Рома с недовольным лицом.

Мы не смотрим друг на друга. У меня нет желания снова выяснять, что же там такого случилось. Не хочу выпытывать у него правду. Его молчание. Наш развод.

Я иду на кухню, варю кофе, делаю тост. Жую без аппетита. Пью обжигающий кофе маленькими глотками.

И решаю, что не буду киснуть дома.

Через час я уже иду по украшенным улицам. Вдыхаю морозный воздух полной грудью. Он обжигает легкие, но это приятная боль. Она позволяет чувствовать себя живой.

Город еще живет праздничными днями. Гирлянды переливаются разноцветными огнями. Витрины магазинов сияют. Люди спешат с пакетами, улыбаются.

Я иду медленно, никуда не тороплюсь.

Возле старого здания театра вижу афишу. Яркую, большую. На фоне заснеженных тротуаров она словно разноцветное пятно, что привлекает к себе внимание.

«Выставка современного искусства».

Сердце пропускает удар.

Я давно не была на таких мероприятиях. Потому что у Ромы в эти дни всегда находились встречи, где мне нужно было присутствовать. Деловые ужины. Презентации. Корпоративы.

Без вариантов.

Вот так я променивала искусство раз за разом. Ради своего мужа.

Стою перед афишей и думаю, а почему, собственно, и нет?

Эта мысль засела у меня в голове. И я обещала себе, что обязательно к ней вернусь.

Пальцы на ногах начинают замерзать. Я иду дальше и вижу кофейню рядом с новым деловым центром. Здание современное, стеклянное, построено недавно. А кофейня старая, уютная, с идеальным кофе.

Захожу внутрь. Тепло моментально обволакивает. Аромат свежесваренного эспрессо щекочет ноздри.

Встаю в очередь за высоким мужчиной в черном пальто.

И вдруг все внутри меня напрягается.

Не знаю почему. Просто чувствую что-то... знакомое, еле уловимое.

Мужчина делает заказ. Низкий голос. Уверенный.

И до меня доходит, и в тот же момент он оборачивается.

Темные глаза встречаются с моими.

— Тая, — улыбается он. — Здравствуйте.

Сердце колотится о ребра.

— Виктор?

Он кивает. Смотрит на меня так же, как и вчера. Пристально. Будто видит насквозь.

— Какая приятная встреча, — говорит он. — Вы позволите составить вам компанию?

— Конечно, — киваю я, и он жестом приглашает меня к столику у окна.

Мы садимся. Официантка приносит его заказ, двойной эспрессо. Мне, капучино с карамельным сиропом.

— Спасибо за цветы, — говорю я, когда мы остаемся одни. — Они потрясающие.

— Они вам понравились? — в его голосе легкая усмешка.

— Очень. Хотя... это было слишком.

— Слишком? — Виктор поднимает бровь. — Красивая женщина заслуживает красивых цветов. Я не вижу здесь ничего слишком.

Я прячу улыбку за чашкой. Делаю глоток. Пена оставляет след на верхней губе, я слизываю ее языком.

Виктор смотрит на меня внимательно, даже пристально.

— Чем вы занимаетесь?

— Бизнес, — уклончиво отвечает он. — Разные проекты.

Размытая фраза. Ничего конкретного.

— Какие проекты?

Он улыбается. Медленно, чуть загадочно.

— Сейчас занимаюсь культурными мероприятиями. Организация, поддержка. — Делает паузу. — А вы? Чем увлекаетесь?

Перевод темы. Искусный, плавный.

— Я учитель ИЗО, — говорю я. — Работаю в школе.

— Искусство, — его глаза загораются интересом. — Значит, вы творческий человек.

— Скорее, я люблю искусство, — пожимаю плечами. — Живопись, скульптуру, графику. Все, что связано с визуальным восприятием. Стараюсь передать эту любовь детям, но не всегда получается.

— Почему?

— Потому что современные дети больше интересуются телефонами, чем Ван Гогом, — усмехаюсь я. — Но иногда находятся те, у кого загораются глаза. И ради этих моментов стоит работать.

Виктор кивает. Пьет эспрессо. Его пальцы длинные, ухоженные. На запястье блестят дорогие, швейцарские часы.

— Вы ходите на выставки? — спрашивает он.

— Раньше ходила часто, — вздыхаю я. — Сейчас... меньше. Времени не хватает.

Он смотрит на меня так, будто видит больше, чем я говорю.

— Время всегда можно найти, — произносит он тихо. — Если захотеть.

Мы разговариваем еще минут сорок. Я рассказываю о любимых художниках. Он слушает, задает вопросы. Умные, точные. Видно, что разбирается.

Но о себе почти ничего не говорит. Когда я спрашиваю, где он живет, отвечает, что в разных местах. Когда интересуюсь семьей, улыбается и переводит тему. Когда пытаюсь узнать подробности о работе, снова размытые фразы.

Он как тень. Красивая, притягательная, но неуловимая.

Виктор смотрит на часы.

— Мне пора возвращаться к делам, — говорит он с легким сожалением. — Встречи, переговоры. Вы знаете, как это бывает.

— Конечно, — киваю я.

Он встает. Я тоже.

— Тая, — произносит он, и в его голосе что-то меняется. Становится мягче. — Могу я попросить ваш номер телефона?

Я смотрю на него. Темные глаза спокойные, уверенные. Внутри не срабатывает тревога, я не чувствую подвоха. Это просто номер. Просто телефон.

— Да, конечно, — достаю телефон, диктую цифры.

Он записывает, потом набирает. Мой телефон вибрирует в руке.

— Теперь у вас тоже есть мой, — улыбается он. — Было приятно провести это время с вами.

— Мне тоже, — отвечаю я честно.

Он кивает, надевает пальто и уходит.

Я сижу еще несколько минут, допиваю остывший капучино. И думаю, что это было?

Вечером, когда я лежу на диване с книгой в руках, телефон лежит рядом и начинает вибрировать. Вижу абонента и непроизвольно улыбаюсь.

— Алло?

— Тая, добрый вечер, — знакомый низкий голос. — Это Виктор.

Сердце подпрыгивает, будто настроено на романтику.

— Добрый вечер.

— Извините, что беспокою, — продолжает он. — Я хотел спросить о ваших планах на завтра.

— На завтра? — переспрашиваю я, садясь ровнее.

— Да. Вы свободны?

Я думаю. Завтра очередной праздничный день. Никаких планов. Рома, скорее всего, снова будет сидеть дома с кислым лицом.

— Свободна, — говорю я.

— Отлично, — в его голосе слышится улыбка. — Тогда я хотел бы пригласить вас провести вместе пару часов. Скажем, в одиннадцать?

— В одиннадцать?

— У меня все распланировано до вечера, — объясняет он. — Но я хочу провести время с вами. Если вы не против.

Я не против. Совсем не против.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Одиннадцать. Где встречаемся?

— Я заеду за вами. Пришлите адрес.

Все четко и по делу. Его деловой подход ни чуть меня не настораживает. Мы прощаемся, и я отправляю ему свой адрес.

Рома выходит из кухни, смотрит на меня вопросительно.

Я молчу. Он не спрашивает.

Виктор останавливает машину у моего подъезда, и секунду мы просто сидим в тишине. Он не говорил, что позвонит, и не говорил, что мы еще увидимся. Я тоже не спрашивала. Он достаточно закрытый человек, и если он решил не торопиться, то на это есть свои причины.

— Спасибо. — Благодарю я искренне. — Выставка потрясающая.

— Тая, с вами было приятно провести время. — Он позволяет себе легкую улыбку.

Он смотрит на меня так, будто хочет еще что-то добавить, но в последний момент передумывает. Виктор выходит первым, обходит машину и открывает пассажирскую дверь. Подает мне руку.

Я выхожу. Встречаюсь с ним взглядом. Внимательным, проникновенным, в нем прячутся секреты, и он этого не скрывает. Он наклоняется, целует меня в щеку. Я все это вижу будто в замедленной съемке. Так открыто и в то же время интимно.

И в эту секунду внутри срабатывает сигнал тревоги. И мое благоразумие не может его проигнорировать.

— Я вам позвоню.

Он отпускает мою руку, и я, отвернувшись, иду к подъезду. Чувствую, как его взгляд прожигает кожу между лопатками. Потом слышу за спиной, как захлопывается тихо дверь. Но почему-то уверена, что он смотрит на меня из-за тонированного стекла. И только когда дверь подъезда захлопывается за мной, слышу, как его машина уезжает.

Я незаметно для себя выдыхаю. Ощущаю легкость, когда он на меня не смотрит.

Поднимаюсь на свой этаж, достаю ключи. Замок привычно щёлкает, я толкаю дверь, и сразу за порогом вижу Рому.

Он стоит посреди коридора с таким лицом, что мне всё становится ясно без слов. Он видел. Стоял у окна и наблюдал. Как я выхожу из чужой машины. Как незнакомый мужчина целует меня в щеку, провожает меня взглядом.

Я думаю, даже уверена, что он и на этот раз промолчит. Как всегда, отведёт глаза, уйдёт на кухню, сделает вид, что его это не касается. Уже не касается.

Но не в этот раз.

— Кто это? — голос у него тихий, но в нём слышится что-то натянутое, готовое лопнуть в любой момент. — Это тот самый, кто тебе цветы подарил?

Он стоит посередине дороги и уходить не собирается.

Я начинаю медленно снимать обувь. Аккуратно ставлю на полку. Потом пальто, пуговица за пуговицей, вешаю на крючок. Каждое движение — это попытка сохранить то, что ещё осталось от этого утра. Последние крупицы лёгкости, которую я так редко позволяю себе чувствовать.

— Ром, тебе должно быть все равно, — говорю я, и в моём голосе удивительное спокойствие, которое, кажется, злит его больше, чем любой крик, на который он рассчитывал. — Мы скоро официально разведёмся. Так что для ревности и вопросов уже поздно, не находишь?

Он, должно быть, ждал другого. Ждал, что я подхвачу волну обиды, брошусь на него с расспросами, с требованиями, со слезами, с истерикой. Но именно сейчас мне становится все равно. Внутри холодно и ровно. Я не хочу выяснять правду, устала.

Он выбрал молчать. А молчание — это и есть знак согласия. Разве нет?

— Тая, ты хоть знаешь, кто он такой? Чем занимается вообще? — Рома размахивает руками, не в силах сдерживаться. — Вот так запросто прыгаешь к нему в машину... да где твои мозги? Взрослая женщина, а поступаешь как малолетка...

— Перестань на меня орать!

Я цежу это сквозь зубы, и что-то во мне трескается, тонко, почти неслышно. Хорошее настроение улетучивается мгновенно, вся моя выдержка летит к чертям. И на его место приходит злость. Та самая злость, которую я так тщательно держу на привязи. Которую я усыпляла всё это время, уговаривала себя: тихо, тихо, не сейчас.

Сейчас!

— А ты легко прыгнул в кровать сначала к своей сотруднице! — слова вылетают сами, и я уже не могу их остановить, да и не хочу. — Потом также легко переспал с моей подругой! Тебя ничего не смущало! Так что прекрати меня отчитывать, Ром. Хватит! Где были твои мозги, когда ты осознанно, раз за разом, разрушал нашу семью? А?

Я подхожу к нему так близко, что слышу его частое, сбитое дыхание. Вижу каждую черточку на его лице. Морщинку в уголке глаза. Складку между бровями. Я замечаю, как он изменился. Стал тяжелее, серьёзнее, будто всё время пытается удержать себя на краю чего-то, и это даётся ему непросто.

— Ты не понимаешь... — начинает он.

— Нет, не понимаю. — Я произношу это тихо, и от этой тишины в квартире становится страшнее, чем от крика. — Не понимаю, как можно причинить столько боли человеку, который тебя искренне любил. Который делал для тебя всё. Верил. Поддерживал. Был рядом в любое время дня и ночи. Но, видимо, измена — это честная плата за мои чувства. Так, дёшево ты меня ценил…

— Тая, всё не так...

— Я это уже слышала, Ром.

Я жду, когда он отойдёт. Даст мне пройти, даст шанс вдохнуть, исчезнуть за закрытой дверью в ванной. Но он стоит. Стоит, как стена, как та самая боль, которую невозможно обойти стороной.

Вся лёгкость вытекает из меня, словно вода сквозь пальцы. Снова мысли. Снова по кругу. Снова это знакомое желание свернуться в калачик и дышать через раз, будто меньший объём воздуха причинит меньше боли.

Это нечестно. Нечестно!

Нечестно раз за разом бередить рану, которая только начала затягиваться. Я думала, что смогу просто его не замечать. Сосуществовать на одной территории. Но Рома каждый раз ковыряет мою рану ржавым гвоздём и наблюдает, как я трепыхаюсь в жалких попытках снова научиться жить.

— Я сегодня же уеду... — я запускаю пальцы в волосы, начинаю массировать кожу головы, пытаясь хоть как-то унять гул внутри. — Я не хочу больше... ничего...

Прохожу мимо него. Рассеянно смотрю вперёд.

И тут он берёт меня за запястье и притягивает к себе одним рывком. Так, резко, отчаянно, будто выдергивает тонущего из водоворота. Я словно кукла, повисаю на его руках, не успеваю сориентироваться. Сопротивляться запаздывает.

Он прижимает меня к себе так крепко, что больно рёбрам. Покрывает быстрыми поцелуями моё лицо, виски, волосы. Будто соскучился. Будто не может без меня дышать. Существовать.

А мне физически больно от его поцелуев.

— Нет... нет... — я отталкиваю его ладонями в грудь, — нет!

Но он не отпускает. Сжимает в объятиях, душит, целует как сумасшедший, как человек, которому нечего терять.

—...я понимаю, что сам всё разрушил...

Его слова вонзаются в мою голову, в мои мысли. Я замираю. Перестаю брыкаться в его руках.

Медленно закидываю голову назад и ловлю его затуманенный взгляд.

Это его признание…

И я не знаю — спасет оно меня или убьет окончательно.

Корзина с розами стоит за его спиной, а я не могу на ней сфокусировать свой взгляд.

Он еще ничего не сказал, и еще ничего не произошло, но в воздухе уже висит, что-то тяжёлое, неотвратимое, как гроза, которую чувствуешь за час до первого раската грома.

Рома стоит напротив меня. Запускает руки в волосы, сжимает пальцы в кулаки, и я вижу, как белеют его костяшки. Он смотрит мимо меня, чуть в сторону, туда, где нет ничего, кроме стены. Я знаю этот взгляд. Знаю, что ему нужна минута.

Внутри него сейчас все собирается, настраивается, как перед прыжком с высоты, когда уже не отступить, но тело ещё сопротивляется.

И вот в эту минуту моя фантазия начинает рисовать страшные причины такого поведения. Один сценарий, второй, третий. Каждый хуже предыдущего. Я сижу и чувствую, как натягиваются нервы, тихо, равномерно, как струна, которую закручивают слишком сильно.

— Год назад я провалил один проект. — Голос у него тихий. Ровный. — Компания потеряла крупную сумму. Несколько контрактов стали убыточными. Я долго пытался разобраться, что пошло не так. Но понимал, что все скоро раскроется, и простым увольнением там не отделаться. Не стал ждать, когда меня уволят, а делом займутся соответствующие органы, сам пришёл к боссу. Решил поступить по совести. Был готов к любому исходу…

Он замолкает. И вот эта пауза оказалась хуже любых слов. Я чувствую, как холодеют пальцы, будто отмирают клетки. Сцепляю их в замок на коленях, так крепко, до белых костяшек и жду.

— Но то, что он предложил... выбило меня из равновесия.

Рома тяжело выдыхает. В этом выдохе что-то такое, что заставляет меня сжаться. Не от страха. От узнавания. Я уже слышала однажды этот звук, когда человеку стыдно за самого себя, и он это знает, и всё равно не может иначе.

Он опускается передо мной на колени.

Я не ожидала этого. Смотрю на него сверху вниз и вдруг понимаю, он такой близкий, такой настоящий. Рома берёт мои руки в свои. Его ладони тёплые. Горячие даже. И это тепло начинает медленно подниматься вверх по рукам, к запястьям, к локтям, подниматься куда-то к горлу, и я не знаю, злиться на это или плакать.

— У него роман с Аленой. Чтобы отвести подозрения от себя, чтобы жена ничего не заподозрила, он попросил меня... просто уделить ей немного внимания. На корпоративе. Выделить среди других. Сделать комплимент при всех… все это звучало безобидно…

Я слушаю. И с каждым словом что-то во мне темнеет. Будто выключают по очереди все подряд выключатели. Не взрывается, не рвётся, именно темнеет. Медленно. Погружая во тьму.

— Ром. — Голос у меня спокойный. Неожиданно для себя, спокойный. — Это звучит как сюжет из подросткового сериала.

— Тая…

— Нет, подожди. — Я не убираю руки из его ладоней, но и не отвечаю на его тепло. — Даже если всё это именно так, ты согласился. И тебя не волновало, что это будет унижать меня. Что я тоже поверю. Что я буду смотреть на вас и думать невесть что. Ты об этом вообще думал?

— Я думал о работе. О том, чтобы сохранить то, что у нас есть.

— Ты решил идти длинным путём? — слова выходят сами, и в них больше горечи, чем я планировала выпустить. — Разрушить нас до основания, а потом объяснить, ради чего все это было? Ради должности, которая уже не будет иметь смысла, когда нас не станет?

— Тая, я вообще об этом не думал. Ты умная. Ты должна была понять.

Вот эта фраза. Вот она.

— Рома. Ты был так убедителен в своей игре, что моя вера в тебя не то, что пошатнулась. Она сломалась. Не согнулась, а именно сломалась. Понимаешь разницу?

Он молчит. Смотрит на меня и в его глазах что-то такое, что я не хочу называть, потому что если назову, то придётся с этим что-то делать.

— Ты хочешь, чтобы я поверила тебе прямо сейчас? — продолжаю я. — Вот так, взять и поверить? После всего? Ты столько раз мне врал, Ром. Ты видел, как мне больно, и продолжал. А потом сам предложил сделать перерыв, и я согласилась, потому что уже не было сил склеивать то, что от нас осталось. А потом…

Я делаю паузу. Горло сжимается так, что следующее слово даётся с трудом.

— Что было в гостиничном номере?

Тишина.

Она длится секунду, две, три, и каждая из них отдаётся у меня в груди отдельным ударом. Я смотрю на него и не отвожу взгляда, потому что всё моё тело сейчас — это один большой вопрос, и мне нужен ответ, и одновременно я панически боюсь его услышать.

— Мне было хреново, — говорит он, наконец. — Я уже понимал, что всё зашло слишком далеко. Но признавать не хотел. В тот вечер пошёл в боксёрский зал. Соперник был опытнее, я получил пару раз по корпусу и по физиономии. Твоя подруга пришла сама. Я даже не понял, как она узнала, где я. — Пауза, он переводит дух, набирает больше кислорода в легкие. — Она говорила то, что я хотел услышать. Но не от неё. От тебя. И я… повёлся. Как пацан повёлся.

Горло сжимается окончательно. Сердце бьёт в рёбра так отчаянно, и слишком громко, я слышу его почти физически. Кровь шумит в ушах. Я так долго хотела правды. Просила её, требовала, плакала из-за её отсутствия. Я думала, что когда услышу, станет легче.

Не стало.

Больно. Тупо, глубоко, во всём теле сразу, как будто это ни слова, а что-то физическое прошло насквозь и осталось внутри.

— Я не хочу больше слушать…

Встаю. Или пытаюсь, ноги слушаются плохо. Мне нужно уйти, мне нужно туда, где нет его голоса, его рук, его тепла, этих роз за его спиной.

— Тая.

Его пальцы перехватывают мои запястья. Мягко. Без силы. Потому что он не удерживает, он просит. И это хуже, чем если бы он удерживал.

— Был один поцелуй. Только один. — Голос надламывается на последнем слове. Едва заметно. — И за это мне стыдно. После того как ты ушла, я посмотрел на всё твоими глазами. И всё говорило об одном: я предал тебя. Предал твою любовь. Нас. Тая… прости меня. Прости.

Я стою над ним. Он на коленях. Буквально, физически, на коленях и смотрит на меня снизу вверх. В его глазах нет защиты. Ни одного слоя. Всё убрано, всё открыто, и то, что я вижу, так похоже на настоящее, что у меня перехватывает дыхание, а сердце сжимается до кусочка высохшей груши.

Слёзы подступают тихо. Без предупреждения. Я не хочу плакать. Сжимаю зубы, смотрю поверх его головы, на эти красные розы. Они превращаются в красное пятно.

— Ты понимаешь, — говорю я, наконец, и голос дрожит, но я не останавливаюсь, — что я не знаю теперь, где было настоящим, а где нет? Я перематываю всё назад и не могу найти точку, которой можно доверять.

Он не отвечает. Только сжимает мои запястья чуть крепче.

Первая слеза падает раньше, чем я успеваю её остановить. Горячая, предательская. Я не вытираю её. Просто стою и чувствую, как что-то во мне начинает медленно, мучительно, необратимо разжиматься.

Боль никуда не уходит.

Но в ней, где-то на самом дне, появляется что-то ещё. Что-то, чему я пока не могу дать названия.

— Я не верю, — говорю я тихо. Почти без голоса. — Не верю, что всё это было игрой. Твоей игрой.

Рома поднимает взгляд. Смотрит на меня. В его глазах что-то движется, похожее на тень на воде.

— Тая…

— Нет. — Я качаю головой. — Подожди. Дай мне договорить. Потому что если я сейчас остановлюсь, то уже не смогу начать снова.

Он замолкает. Закрывает рот. Кивает едва заметно, мол, говори.

И вот эта секунда, эта пауза между его разрешением и моими первыми словами, ощущается как шаг вперед с карниза вниз.

— Ты глава отдела логистики в крупной компании. Ты не мальчик на побегушках, ты человек, который отвечает за миллионные контракты. И ты хочешь, чтобы я поверила, что один провал, один! поставил тебя в такую зависимость от босса, что ты был готов использовать меня как ширму для его романа? Что за контракты такие, Рома? Что там было, что тебе не просто грозило увольнение, а что-то серьёзнее?

Он не отвечает сразу. Делает глубокий вдох. Я слышу, как он набирает воздух и задерживает его в груди, словно пытается не дать словам вырваться раньше времени. Обдумывает все тщательно.

— Это были субподрядчики, — говорит он, наконец. — Я подписал соглашения, не проверив до конца юридическую часть. Там были нарушения. Серьёзные. На уровне, который мог потянуть за собой не только меня, но и нескольких людей. Босс знал об этом заранее. Он дал мне зелёный свет, и я начал действовать. Официально, всё выглядело так, будто это была моя инициатива.

— То есть ты был крайним?

— Да.

— И вместо того, чтобы это доказать, ты согласился прикрывать его личную жизнь?

— Я не сразу согласился…

— Но согласился!

Он снова замолкает. Сжимает пальцы в кулаки, я вижу это, вижу, как белеют костяшки, как напрягается вся линия от запястья до локтя. Он держится. Держится так старательно, что это само по себе говорит о многом.

— Рома. — Голос мой меняется. Становится тоньше. И в этой тонкости уже не горечь, а что-то куда более опасное. — Я приехала в ту гостиницу. Помнишь?

Тяжелая пауза.

— Помню.

— Ты был в душе. — Я не спрашиваю. Я перечисляю, то, что уже знаю. Медленно. Одно за другим. — Регина открыла мне дверь. У неё была смазана помада. Рубашка расстёгнута, будто на не успела ее до конца застегнуть. И когда ты вышел, я видела царапины. На плечах. Вот здесь. — Я указываю жестом, почти не глядя. — И синяки. Рома. Синяки и царапины не появляются от одного поцелуя.

Тишина. Она такая плотная, что у меня закладывает уши.

— Я был в боксёрском зале, — произносит он. — Я уже сказал.

— Ты сказал. Но это не объясняет её.

— Она пришла сама. Я не звал.

— Рома! — у меня срывается голос. Я не хотела кричать. Я планировала говорить ровно, холодно, по-взрослому. — Всё говорило о том, что там было что-то большее, чем просто поцелуй! Всё! Не один намёк, не моя ревность, не моя фантазия, а факты. Физические факты. Поэтому не говори мне про поцелуй, когда картина того вечера складывается совершенно по-другому.

Он медленно встаёт с колен. Выпрямляется. И вот он стоит передо мной в полный рост, и лицо у него такое, какого я, кажется, никогда не видела. Без маски. Совсем. Голые эмоции.

— Она сказала мне, что я тяну команду на себе, — говорит он тихо. — Что таких, как я, не ценят. Что я заслуживаю большего. Что любой другой на моём месте давно бы уже... — Он замолкает на секунду. — Она сказала, что видит меня. Понимаешь? Что видит, как мне тяжело. Что замечает, когда я выматываюсь. Что таким мужчинам, как я, нужно не советовать и не указывать, а просто быть рядом и верить.

Я слушаю. И с каждым его словом что-то внутри сжимается всё сильнее. С надрывом, со скрежетом, до тупой боли, но сжимается.

— Она сказала, что я сильный. Что на меня можно положиться. Что рядом с таким человеком женщина чувствует себя защищённой. — Голос у него совсем тихий теперь. Почти без интонаций. — Тая. Это были слова. Просто слова. Но я... я не слышал их так давно, что...

Он не заканчивает.

И не надо.

Потому что я уже всё понимаю.

Горло перехватывает так резко, как будто кто-то сжал его рукой. Воздуха становится все меньше для вдоха.

Я не говорила ему этого. Ни разу. Я думала, он и так знает. Я думала — это очевидно, это в воздухе, это в том, как я смотрю на него, как следую за ним, как поддерживаю. Я думала, что молчаливое знание весомее слов.

А он услышал это все от неё.

От чужой женщины. В гостиничном номере. После спарринга в боксёрском зале. Услышал, когда был на грани, когда не знал, к чему все идет.

— Я думала, ты знаешь, — говорю я, и в этих словах столько всего, что мне самой становится страшно от их веса. — Я никогда не говорила тебе этого вслух. Ни разу не сказала: ты сильный. Ни разу не сказала: я верю в тебя. Я думала, что ты чувствуешь мою поддержку каждый раз, в моем взгляде. Там, на другом конце зала, я молча восхищалась тобой. Я думала, это очевидно, что это не нужно произносить вслух…

— Нужно, — говорит он. Просто. Без упрёка. — Тая. Всё нужно произносить вслух. Особенно то, что кажется очевидным.

Первая слеза скатывается по моей щеке раньше, чем я успеваю сжать зубы.

Я не вытираю её.

Пусть будет виден ее след.

— Ты поцеловал её, потому что она сказала тебе то, что ты хотел услышать от меня.

Он смотрит мне в глаза.

— Да.

Вот это «да» — не оправдание. Не попытка смягчить удар. Просто правда. Голая, некрасивая, живая.

— И мне за это стыдно больше всего остального, — добавляет он. — Не за то, что поддался. А за то, что ты не знала, что мне это нужно. Значит, я тоже молчал. Я тоже не говорил.

Мы стоим друг напротив друга. Между нами не больше полуметра и целая пропасть из всего несказанного, из всего, что копилось годами, укладывалось слоями, прессовалось до твёрдости камня.

Розы всё так же стоят за его спиной. Красные. Живые. Они пахнут так сильно, что у меня кружится голова.

Я смотрю на него.

И молчу.

Я ничего не говорю Роме. Просто не могу. В голове, будто поселился пчелиный рой, и этот гул заглушает всё. Мысли, слова, даже замедляет дыхание. Я киваю, или молчу, или смотрю куда-то сквозь него и не понимаю, что именно делаю.

Рома остаётся в гостиной. Я слышу, как диван скрипит под его весом, как он ворочается, как дышит. Слишком тихо, слишком осторожно, словно боится нарушить что-то хрупкое. Я лежу в спальне, в темноте с открытыми глазами, и потолок надо мной превращается в экран, на котором снова и снова прокручиваются его слова.

Около трёх ночи я слышу, как он встаёт. Я слышу каждый его осторожный, почти невесомый шаг, как будто он давно научился уходить так, чтобы никто не слышал. Шорох куртки.

Пауза в секунды три, не больше. И тихий щелчок замка, после которого тишина становится абсолютной.

Я могла бы встать. Могла бы выйти в коридор, сказать хоть что-нибудь. Но я лежу, вжавшись затылком в подушку, и слушаю, как тишина уплотняется вокруг меня, до звона в ушах, до физического давления на грудь. И ненавижу себя за это молчание почти так же сильно, как ненавижу его.

Его слова не складываются вправду. Я кручу их так и эдак, пытаюсь выстроить в логичную цепочку, и каждый раз она рассыпается. Я слишком долго жила с очевидной версией событий, слишком плотно сжилась с ней, и теперь она, как кость, которую не вытащить без боли.

Может, я просто не хочу верить? Может, мне удобнее злиться, потому что злость — это понятно, это жгучее чувство внутри, это можно ощущать в руках?

Любовь держать в руках не получается. Она вытекает сквозь пальцы, сколько ни сжимай.

Утро приходит неожиданно мягким и спокойным. Я сижу с кофе у окна, смотрю на двор. На голые ветки, на одинокую скамейку, на кошку, которая деловито пересекает двор по одной ей известному маршруту.

Внутри странное чувство. Ни покой, нет. Что-то другое. Хрупкое, словно стекло с трещинами, но я хочу ему довериться. Хочу верить, что всё решаемо. Что утро умнее ночи.

Звонит Виктор.

— Тая, доброе утро. У меня отменилась встреча, и я решил провести это время с тобой.

— Я буду готова через тридцать минут. — отвечаю, почти не задумываясь.

— Отлично. До скорой встречи.

Виктор пишет в половине второго:

«Освобожусь часам к четырём, давай встретимся».

Я не против. Я никогда не против.

Именно это меня и тревожит.

Я откладываю телефон в сторону, смотрю в потолок и пытаюсь понять, когда я снова стала вот такой?

Той, что сидит и ждёт. Той, что утром не строит планов на день, потому что вдруг позвонит, вдруг напишет, вдруг найдётся пара свободных часов между его встречами.

Я всё понимаю. Он здесь по делам, у него жёсткий график, и то время, что он выкраивает для меня, наверное, стоит ему усилий. Я понимаю это головой, чётко и холодно. Но где-то глубже, там, куда разум уже не добирается, там что-то неприятно колет. Остро, будто иголка, загнанная под кожу. Потому что я уже проходила это.

Уже знаю этот сценарий наизусть. Просто актёр сменился, и декорации другие, а роль моя осталась прежней. Жду. Подстраиваюсь. Не выхожу лишний раз, потому что вдруг позвонит, а я уже построю планы.

Я ловлю себя на этом и злюсь. Тихо, без крика, той холодной злостью, которая хуже любого скандала. Злюсь не на Виктора. На себя.

А потом мысли делаю новый виток, и возвращаются к Роме.

Он ушел на следующий день, после нашего разговора. Собрал свой чемодан и переехал в гостиницу. Я стояла в дверях комнаты и смотрела, как он складывает вещи, и не знала, хочу я, чтобы он остановился? Хочу, чтобы обернулся? Сказал хоть что-нибудь?

Не обернулся. Не сказал.

С тех пор тишина. Ни звонка, ни сообщения. Его молчание, оно всегда было его оружием, я просто долго не хотела это признавать. Он замолкал, и я начинала метаться, придумывать, объяснять за него, искать оправдания. Лишь бы не сидеть в этой тишине одной.

Развод. Слово короткое, а места занимает столько, что дышать иногда трудно. Он уже вклинился плотно, между нами по-хозяйски, будто всегда тут был. И я понимаю: пути назад нет. Слишком много накопилось.

Обида пустила такие крепкие корни, что я уже не помню, как было до неё. За каждый вечер, когда он приходил и молчал. За каждое «всё нормально», которому я верила и стыдилась потом своей слепоты. За Алену Игоревну, о которой я чувствовала и всё равно давила в себе — это чутьё, убеждала себя, что придумываю. За Регину, что верила каждому ее слову, слепо доверяла.

Регина — это отдельная боль. Та, которую я ещё даже не научилась называть правильным словом. Лучшая подруга. Была.

А потом его слова о той ночи. Про босса, про схему, про то, что его могли посадить. Я прокручиваю их снова и снова, и каждый раз не понимаю, верю или нет.

Одну минуту верю так, что сердце сжимается от жалости. Следующую злюсь. Потому что объяснение не стирает того, что было. Слова не волшебный ластик.

Иногда мне кажется, что я упускаю что-то важное. Что-то, что могло бы притормозить нас, не дать шагнуть в пропасть. Какое-то слово, какой-то момент, он был, я знаю, что был. Но я не могу его нащупать. Перебираю воспоминания, как чётки, снова и снова ничего.

И тут приходит самое страшное. То, от чего не спрятаться.

Я его всё ещё люблю.

Вот это больнее всего. Больнее измены, больнее молчания, больнее Регины. Потому что злость понятна, с ней я умею существовать. Обида тоже. Но любовь, которая остаётся вопреки всему, которая сидит где-то в груди тихим, упрямым огнём и не гаснет, сколько я ни дую.

С ней я не знаю, что делать. Не знаю, можно ли ей верить. Не знаю, не предаю ли я саму себя, если позволяю ей теплиться. Не знаю, достаточно ли её, чтобы простить. Чтобы начать сначала. Или она просто привычка, которую я принимаю за чувство.

Звонит Жанна.

— Кофе? — говорит она вместо «привет». — Я уже в центре, тут есть одно место, маленькое, уютное, с пирожными размером с кулак. Ты обязана это попробовать.

И я соглашаюсь. Не раздумывая.

— Да, с удовольствием!

На следующий день слышу, как на подоконнике вибрирует телефон. Звонит Виктор.

Беру трубку.

— У меня окно между встречами, — говорит он без предисловий, без привет, как ты, как день. — Предлагаю провести этот час в ресторане в центре. Там открылось новое место, итальянская кухня, говорят, неплохо.

Уже открываю рот. Уже набираю воздух и вдруг останавливаюсь.

Стою посреди комнаты с открытым ртом и слушаю собственную тишину.

Окно между встречами. Не соскучился. Не хочу тебя видеть. Окно. Образовавшаяся пустота в плотном графике, которую нужно чем-то заполнить. Удобным. Тёплым. Всегда доступным.

И я, судя по всему, подхожу идеально. Достаточно позвонить, и она прибежит, немного взволнованная, немного польщённая, что он выбрал именно её среди всех своих дел.

Сколько раз я так делала?

— Прости, Виктор, — говорю ровно. — Сегодня не получится. Нужно разобрать кое-какие вещи.

Короткая пауза. Красноречивая.

— Тая. — В голосе появляется та интонация, чуть усталая, чуть снисходительная. Так говорят не с равными, так объясняют очевидное тому, кто никак не поймёт. — У меня есть один час. Не думаю, что твои дела настолько важны, чтобы нельзя было их отложить.

Внутри ударяет колокол. Громко, в полную силу, волнами вверх, в горло, в виски.

Мои дела недостаточно важны…

— Прости. Встретиться сегодня я не смогу.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Хорошего дня, Виктор.

Кладу трубку.

— Я ещё недоговорил. И ты мне должна час.

Его пальцы сжимаются сильнее. Запястье горит, и не только от боли, от унижения. Я тяну руку на себя раз, другой, но его хватка железная, и от этого бессилия внутри поднимается что-то тёмное, горячее, совсем не похожее на страх. Похожее на ярость.

— Отпусти, — повторяю я сквозь зубы.

Он не отпускает. Тянет меня резко к машине, без лишних слов, как вещь, которую убирают на место, потому что она посмела оказаться не там, где положено. Каблуки скользят по льду. Я оступаюсь, больно бьюсь бедром о зеркало чужой припаркованной машины.

— Виктор, я сказала — отпусти!

И тогда из темноты появляется Рома.

Я слышу его раньше, чем вижу. Быстрые шаги по мёрзлому асфальту. Знакомый звук, который я узнала бы из тысячи других. Он выходит из-за угла дома, и на долю секунды я думаю, что мне мерещится. Что это нервы, мороз, страх. Все что угодно, но только не он.

Но нет. Рома. В расстёгнутой куртке, без шапки, волосы взлохмачены. Идет, смотрит себе под ноги. И тут он слышит странную возню, и, подняв голову, всматривается в темноту.

Лицо у него такое, что я невольно замираю. Я видела Рому злым. Видела его растерянным, пьяным, несчастным. Но вот таким, никогда.

Он ускоряет шаг, даже не разобравшись в чем дело. Просто видит меня и делает выводы.

— Убери руку, — говорит он.

Тихо. Ровно. Без крика и именно это страшнее всего.

Виктор оборачивается медленно. Окидывает Рому взглядом. Долго, сверху вниз, с той самой паузой, которую использует вместо слов. Изучает. Взвешивает. Находит лёгким.

— Иди отсюда, — произносит он, наконец. — Это не твоё дело, мужик…

— Это моя жена. — Рома делает шаг вперёд. — Убери от нее руки.

— Жена? — Виктор усмехается, и в этой усмешке столько ленивого, сытого презрения, что у меня сводит зубы. — Значит, плохо держишь ее. Иди домой, не мешай взрослым людям разговаривать.

— Последний раз говорю, отпусти её. — Рома сжимает руки в кулаки, а потом разжимает, повинуясь здравой мысли, что все можно решить спокойно.

— Женщины любят себе цену набивать. Чем выше ценник, тем горячее будет. — Виктор произносит это спокойно, почти лениво, это произносит. — Ты, видимо, уже не справляешься. Мягкий. Со мной этот фокус не проходит никогда. Иди, мужик, не позорься. Верну я тебе ее, только чуть позже.

У меня от его слов щеки гореть начинают так сильно, будто с них кожа начала слезать заживо. Стыдно стало. Что такое мнение обо мне сложилось. Доступная?

Я снова рву руку. Изо всех сил, вперёд на себя, выкручиваю запястье. Виктор дёргает меня обратно, резко, я теряю равновесие на скользком льду, нога уезжает вбок, колено подгибается, и я уже падаю, уже лечу. Но его хватка держит, как крюк, больно, жёстко, не давая упасть и не давая встать нормально.

— Рома! — вырывается у меня само.

И всё сразу начинается, как по сигналу.

Рома надвигается на Виктора. Плечом вперёд, всем телом, взгляд уже не спокойный, уже живой, раскалённый. Размахивается широко, кулак летит к скуле Виктора. Прямо, уверенно и в эту же секунду боковым зрением я замечаю: дверь машины открывается. Выходит водитель, что все это время только и ждал своего выхода.

Он вышел тихо, пока мы все смотрели друг на друга, пока я кричала, пока Рома шёл вперёд. Вышел и встал сбоку, там, где его не ждут.

— Рома, сзади!!

Но не успеваю.

Удар приходит сбоку. Глухой, тяжёлый, плотный, с таким звуком, от которого у меня холодеет все внутри и останавливается стальным комом воздух в горле. Хруст. Или, мне кажется. Рома мотает головой, как от пощёчины, делает шаг назад. Ещё один. Его ладонь рефлекторно летит к лицу.

Я кричу. Но получается просто звук, который вырывается из самой глубины груди, на полную ширину лёгких. Он разрезает морозный воздух, отлетает от стен дома, тонет в ночи. Где-то на верхнем этаже загорается окно.

Виктор смотрит на меня. Долго. С выражением человека, которого окончательно разочаровали. Потом на Рому, который стоит, зажимая лицо ладонью. Между пальцами течет что-то тёмное. Капает на белый снег редкими тяжёлыми каплями, медленно, страшно.

— Не стоила, — говорит Виктор мне ровно. Почти равнодушно, будто закрывают счёт в ресторане.

Садится в машину. Водитель следом, не торопясь, одёргивает куртку.

Машина уезжает.

Оставляя нас в тишине.

Я подлетаю к Роме раньше, чем успеваю подумать. Хватаю его за плечо, пытаюсь заглянуть в лицо. Но темно, фонарь мигает через раз, и я вижу только, что он зажимает переносицу и дышит через рот.

— Дай посмотрю…

— Всё нормально. — Голос глухой, нос уже заложен.

— Рома, убери руку.

— Говорю, нормально. — Он отводит мою ладонь. Пытается усмехнуться, но получается криво, болезненно, он морщится, и эта кривая усмешка почему-то ударяет меня в грудь сильнее, чем всё остальное. — Бывает. Получил по морде из-за жены. Классика жанра.

Я смотрю на него. На кровь, что капает в грязный снег частыми тёмными каплями. На его упрямо отвёрнутое лицо. На расстёгнутую куртку, на то, что он без шапки на улице в минус.

Смех поднимается откуда-то снизу. Странный, совсем неуместный, нервный. Вырывается раньше, чем я успеваю его удержать. Рома смотрит на меня и тоже смеётся. Тихо, морщась и зажмуриваясь от боли.

Я нагибаюсь. Собираю продукты с асфальта. Пакет порвался. Стейк цел, завёрнутый в плёнку, холодный и тяжёлый. Беру Рому за руку. Он не убирает её.

Мы поднимаемся молча. Рома держит голову запрокинутой, смотрит в потолок, кровь всё равно течёт. Я смотрю на это и сжимаю его пальцы чуть крепче.

Темнота в комнате, будто живая. Она давит на грудь, забирается под кожу, проникает в каждую клеточку моего организма, укладывается рядом третьим лишним.

Я лежу, глядя в потолок, которого не вижу, и слушаю тишину. Только его дыхание нарушает её. Ровное, глубокое, слишком спокойное для человека, у которого внутри столько всего не высказано.

Мы не спим. Оба. Это понятно без слов.

Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем вопрос сам собой поднимается со дна моей души. Тот самый, который я так старательно топила всё это время. Он всплывает неожиданно, без предупреждения, и я не успеваю его перехватить.

— Почему ты не пошёл за мной? — произношу я в темноту. — Тогда. В отеле.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их задержать. Но я не жалею. Потому что этот вопрос жил во мне всё это время. Я уходила тогда с абсолютной уверенностью в одном: он догонит. Выбежит в коридор, схватит за руку, начнёт объяснять. Неловко, второпях, путаясь в словах, угрожая, потому что именно так и бывает, когда человек тебя любит по-настоящему.

Он не даёт тебе уйти. Он не может просто стоять и смотреть, как ты исчезаешь за поворотом.

Но он не вышел.

И у меня была целая ночь. Долгая, бесконечная ночь, чтобы сложить всё в чемодан и закрыть за собой дверь. Окончательно. На тот момент я не позволяла себе думать об этом иначе, как о его равнодушии.

Зачем думать иначе, если всё и так было очевидно? Он остался. С ней. И даже не попытался меня вернуть, пусть даже и бессмысленно.

— Я подумала, что тебе всё равно, — добавляю я тише. — Что ты уже сам всё решил.

Пауза. Долгая. Я почти слышу, как он собирает слова в предложения. Бережно, словно наконец-то, решился сказать вслух то, что слишком долго держал в себе.

— Я пошёл, — говорит Рома.

Его голос тихий, но в нём нет ни капли неуверенности.

— Ровно, когда за тобой хлопнула дверь. Как был, в одном полотенце.

Я молчу. Сжимаю пальцы на краю одеяла.

— Регина пыталась меня остановить. Схватила за руку, куда, говорит, и так всё понятно, не делай хуже. Я её оттолкнул. Она отлетела к столику. Бутылка разбилась, и громкий звон на весь номер разнесся эхом. Но мне было всё равно. Мне было абсолютно всё равно, что там происходит за моей спиной, потому что передо мной была закрытая дверь, за которой уже стихли твои шаги.

Я закрываю глаза. Пытаюсь представить эту картину и не могу. Или не хочу. Потому что если это правда, значит, я всё это время жила с неправильной версией той ночи. Значит, я похоронила что-то живое, даже не проверив пульс.

— Люди в коридоре от меня шарахались, — продолжает он, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на горькую усмешку над самим собой. — Ещё бы. Мужик в полотенце несётся по пятизвёздочному отелю с видом человека, у которого земля горит под ногами. Думали я сумасшедший. Наверное, так и было. Меня остановила охрана на выходе из лифта. Я не стал объясняться, просто попытался пройти. Завязалась потасовка. Я был под градусом, у них наручники. Вызвали полицию.

Он замолкает на секунду. Я слышу, как он выдыхает. Медленно, как выдыхают, когда вспоминают что-то, отчего до сих пор стыдно и больно одновременно.

— Так и сидел у них в каморке. В одном полотенце. Как последний идиот. Приехал наряд, взяли объяснения. Почему, собственно, гражданин разгуливает в неприличном виде в приличном заведении. А я сидел и думал только об одном: где ты сейчас? Что ты думаешь? Что я наделал?

Я лежу и слушаю, и что-то внутри меня медленно, со скрипом, начинает сдвигаться с места. Всё это время я рисовала себе одну картину: он остался с ней. В том номере. Я была в этом так уверена, что даже не оставила себе места для сомнений.

— Опросили свидетелей, администратора, Регину. Она, конечно, постаралась, сказала, что понятия не имела, что я женат. — Он снова усмехается, и эта усмешка режет слух. — Только камеры подвели. Проверили запись, видно всё. Как она тебе открывает дверь. Как улыбается. Как будто всё идёт именно так, как она и планировала. Всем сразу стало ясно, что вы знакомы. Что это не случайность.

Регина. Моя подруга. Женщина, которой я доверяла больше, чем должна была.

— Эта ночь окончательно вставила мне мозги на место, Тая. — Его голос становится тяжелее. — Я прокручивал нашу жизнь. Год за годом. Месяцы, недели, отдельные дни. Прокручивал и всё сильнее злился. Только не на тебя. На себя.

Я поворачиваю голову. В темноте не вижу его лица, но чувствую, он смотрит в потолок. Так же, как я. И в этой общей слепоте есть что-то невыносимо честное, открытое, хрупкое.

— Я так привык, что ты всегда рядом. Всегда за моей спиной, в каждом моём новом витке, ты незаменима. Что даже мысли не допускал, что это может закончиться. Что ты однажды возьмёшь и просто уйдёшь. Я не давал тебе воздуха, Тая. Я держал тебя так крепко и так небрежно одновременно, что умудрился сделать больно обоими способами сразу.

Он делает паузу. Короткую, но весомую. Будто прочувствовал на физическом уровне, всю силу своего признания.

— Сложно объяснять собственный эгоизм, когда наконец, видишь его таким, какой он есть. Без прикрас. Я в нём так сильно погряз, так привык к нему, что перестал замечать. Перестал замечать тебя. Не хотел давать тебе то, что было у меня. Свободу, право голоса, право на собственную жизнь внутри нашей общей. Думал, ты никуда не денешься. Думал, можно ещё. Думал… успею.

В тишине комнаты я слышу только его дыхание и стук собственного сердца. Его дыхание не сбилось ни на мгновение. Эти слова не рождаются в панике, они выболены, выношены. Прожиты.

Каждое из них пропитано той ночью, той каморкой с охраной, холодным пластиковым стулом и полотенцем, которое он так и не успел сменить на нормальную одежду, пока пытался догнать меня.

И от этого мне ещё горче.

Горько не потому, что он лжёт. Горько именно потому, что не лжёт. Потому что, чтобы наконец это понять, ему потребовалось полностью нас разрушить. Не треснуть, не надломить, а именно разрушить, до основания, до выжженной земли. Вместо счастливой жизни, которая могла быть, теперь пустырь с руинами того, что было.

— Ром, я правда не знаю, что нам теперь делать.

— Тая. Я не буду тебя торопить. Приму любое твоё решение, любое. Я это заслужил, и я это знаю. Это я довёл нас до точки, из которой не возвращаются.

Пауза. И потом добавляет тише, но твёрже, с той особой интонацией, которая бывает только у людей, принявших решение не вчера и даже не сегодня ночью, а намного раньше.

— Но и для себя я тоже принял решение. Исправить прошлое я не смогу никакими словами, никакими жестами. Но не повторять своих ошибок, смогу. Уволюсь. Хватит играть в игры босса. Наигрался досыта. Ни одна должность в этом мире не стоит тебя.

Он умолкает. А потом продолжает без украшений, без расчёта, без той тщательно выверенной интонации, которую я так хорошо научилась в нём распознавать. Говорит, что любит меня. Что не готов вот так поставить точку в том, что между нами есть. Что просит еще один шанс.

Последний и единственный. Никаких больше секретов, никаких игр, никаких параллельных историй. Только правда. Только он и я.

Я лежу и молчу.

Не потому, что мне нечего ответить. А потому что ответ пока не оформился в слова. Он существует во мне как что-то тёплое и одновременно мучительное, поднимающееся со дна туда, где больнее всего. Рома не давит. Не ждёт, не торопит, не заполняет тишину.

И это, как ни странно, говорит мне больше, чем всё сказанное им за эту ночь.

Прошла неделя, как мы приехали домой. Рома уволился. Написал заявление именно так, как и говорил, без лишних слов, без торга, без просьб подумать ещё. Просто положил бумагу на стол и вышел из кабинета.

Вся ситуация по контрактам, остается пока под вопросом. Потому что появились новые обстоятельства, которые могут повлиять на весь процесс. Но Рома решительно настроен, разрубить уже наконец, это узел. Понятно, что последствия будут, только пока не понятно, насколько нас тряханёт.

Я не спросила, жалеет ли он. Это его решение.

Ларису я знаю давно. Корпоративы, выезды, те длинные вечера на официальных мероприятиях, когда жёны топ-менеджеров собираются за отдельным столом и делают вид, что им интересно говорить о ремонте и отдыхе.

Нам с Ларисой всегда было интересно говорить о другом. О книгах, о городе, о людях. Мы никогда не были подругами в полном смысле слова, но между нами было что-то честное. Что-то, что не требовало притворства.

Именно поэтому, когда в машине я набрала её номер, у меня не дрогнул голос. Я знала, она возьмёт трубку. И знала, она поймёт.

Мы сидим у окна в маленьком кафе, которое она выбрала сама. Подальше от центра, подальше от знакомых лиц. Лариса уже здесь, когда я прихожу. Сидит прямо, руки сложены на столе, кофе нетронутый.

Она красивая, но сегодня в этой красоте, есть доля грусти. Та особая усталость, которая появляется у женщин, которые знают правду слишком долго, и этот неподъемный груз отражается в ее глазах.

— Тая, — говорит она, когда я сажусь за столик.

— Лариса. — Я накрываю её руку своей на секунду. — Прости, что вот так…

— Не надо извиняться. Рассказывай.

И я рассказываю. Про Алену. Про лифт и про скорость карьеры. Про Регину, про сделку, про тот вечер в гостинице, про то, как красиво и методично, всё было выстроено. Лариса слушает не перебивая. Только пальцы, чуть крепче сжимают чашку. В какой-то момент она отворачивается к окну, смотрит на улицу долгим взглядом.

— Я знала, — говорит она, наконец. Тихо. Без надрыва. — Не про эту конкретно. Но знала, что кто-то есть. Давно знала. Он их меняет на автомате, забывая об осторожности.

— Лариса...

— Не надо. — Она качает головой и впервые за всё это время невесело улыбается. — Ты правильно сделала, что позвонила. Правда.

Мы ещё немного сидим за столиком, пьём кофе, говорим о том о сём, как умеют говорить женщины, которым друг с другом неожиданно хорошо в самый неподходящий момент. Она спрашивает, как я. Я пожимаю плечами и рассеянно отвечаю — разбираюсь.

Она кивает с пониманием, как человек, который сам сейчас разбирается с чем-то тяжёлым, но виду не подаёт. Но черта уже пройдена, и остается двигаться только вперед.

Матвей останавливает машину у моего подъезда, и я уже тянусь к ручке двери, когда замечаю знакомую фигуру. Рома.

Он стоит у входа, вышел, наверное, за чем-то. В одной руке у него пакет. Смотрит на машину. Смотрит на меня, выходящую из неё. Смотрит на водителя, и я вижу ровно тот момент, когда он понимает, кто был за рулём.

Они узнают друг друга одновременно.

Я помню их прошлую встречу. Помню, как Рома тогда смотрел, тем особым взглядом, от которого воздух делался тяжёлым и колючим. Как он тогда устроил мне скандал при Матвее. Тогда между нами всё было натянуто до предела, до звона, и Рома ревновал так, что было страшно и непонятно.

Сейчас он делает шаг первым. Я внутренне сжимаюсь от предчувствия предстоящего взрыва. Кровь начинает громче шуметь в ушах, заглушая мысли. Я просто слежу за каждым движением мужа. Так, внимательно, что от напряжения у меня свело мышцы. Неужели все повторится…

Но он протягивает руку Матвею.

— Роман.

Просто. Без холода, без той напряжённой вежливости, за которой обычно прячут злость. Прямой взгляд, твёрдое рукопожатие и взгляд мужчины, которому не нужно ничего доказывать. Ни себе. Ни тому, кто стоит напротив.

Матвей смотрит на него секунду. Коротко, внимательно, но этого взгляда достаточно, чтобы считать человека по-настоящему, и принимает руку.

— Матвей.

Между ними что-то происходит. В молчании, на том мужском языке, куда словам вход закрыт. Матвей чуть заметно кивает. Едва-едва, но я это замечаю. Будто договариваются между собой. Матвей будто говорит: я не претендую, все понимаю. А Роман отвечает: в прошлый раз был не прав. Не разобрался.

— Спасибо, что подвёз, — говорит Рома. Спокойно. Без всякого подтекста.

— Не за что. — Матвей смотрит на меня. — Еще увидимся, Тая.

— Да, и спасибо.

Она звонит в среду, около полудня. Номер высвечивается на экране, и я секунду просто смотрю на него, как на что-то, что давно должно было исчезнуть из моей жизни, но всё никак не исчезает.

Беру трубку.

— Тая. — Голос спокойный, почти деловой. — Нам нужно встретиться. В нашем месте. Сегодня вечером.

— Зачем?

— Потому что есть вещи, которые нужно сказать лично. Не через кого-то, не через слухи. А лично.

Я уже открываю рот, чтобы отказать. Слово вертится на кончике языка, готовое, твёрдое. Но что-то останавливает. Тихое, почти стыдное. Мысль, которую не хочется признавать даже себе: а вдруг она поняла? Вдруг она раскаивается?

Мы дружили семь лет. Я знала её, как саму себя. Возможно, у нее есть оправдания…

— В семь, — говорю я.

И сразу понимаю, что надеюсь. Снова надеюсь. Как последняя наивная дурочка.

Прошёл месяц.

Один месяц, а кажется, что кто-то взял мою прежнюю жизнь и вывернул её наизнанку, как старое пальто, которое носишь годами, не замечая, что оно жмёт в плечах. И вот только сейчас, когда его, наконец, сняла, можно нормально вздохнуть.

Сегодня суббота. Рома варит кофе, и я слышу из кухни тихий звук, ложечка о керамику, негромкое позвякивание. Такие маленькие звуки, которые раньше бы меня не тронули. Теперь трогают. Не знаю, когда именно это случилось, что обычное утро стало чем-то, что хочется удержать.

Он ставит передо мной чашку, садится напротив, и какое-то время мы просто молчим. Это молчание теплое. Его не нужно заполнять от неловкости.

— Ты знаешь, я тут узнал кое-что про компанию, — говорит он, наконец, и в голосе нет ни напряжения, ни горечи. Он прошел уже все этапы принятия после увольнения. — Лариса взяла всё в свои руки. Полностью.

Я смотрю на него поверх чашки.

— Как, всё?

— На неё давно была переписана больше половины активов. Босс сам подписал когда-то. Видимо, был уверен, что она всегда будет тихой, удобной, терпящей его измены. — Рома задумчиво смотрит в окно. — Не предвидел только, что она однажды просто решит иначе.

Я думаю о Ларисе. Что даже ее выдержке пришел конец. Сдержанная женщина с безупречными манерами и взглядом, в котором читалось что-то спрятанное глубоко и надёжно. Она ждала тот момент, когда молчание перестанет быть добродетелью и станет потерей. Когда мы были в кафе, мои слова ее не удивили. Они были ли каплей в море, что вот-вот выйдет из своих берегов.

— Судиться бесполезно? — спрашиваю я тихо.

— Бумаги подписаны. Всё юридически чисто. — Он чуть улыбается. — Она очень умная женщина, Тая. Умнее, чем он позволял себе заметить.

Из тихой из почти невидимой, она вдруг стала той, кто держит в руках всё. Я её понимаю так хорошо, что даже не нахожу слов. Иногда людям просто нужно достаточно времени, чтобы разрешить себе стать собой.

Я спрашиваю про Алёну. Без злорадства, без торжества просто потому что хочу знать, чем заканчиваются такие истории. Ведь эта девушка была уверена, что именно такая жизнь, была лучшей для нее.

Рома качает головой с такой мягкой, чуть усталой иронией:

— Осталась на своём месте, в филиале. Только теперь никто не будет делать за неё её же работу. Лариса дала ей шанс доказать, что должность заслужена. — Пауза, когда я понимаю, что это для нее непосильно. — И я не уверен, что у неё получится. Там всё-таки нужно работать головой, а не так, как она привыкла.

Я ничего не добавляю. Это её история, пусть сама её пишет.

Потом Рома говорит, и голос его становится холодным, просто ледяным.

— Регина улетела на Мальдивы. Взяла отпуск и улетела. Эта стерва не пропадет.

И вот здесь я замолкаю по-настоящему.

Регина.

Я произношу это имя про себя, и оно всё ещё царапает. Но не так, как раньше, не той острой, ослепляющей болью, но царапает. Потому что есть вещи, которые не исчезают бесследно, даже когда их уже пережила. Она была моей подругой. Я думала, настоящей. Той, кому доверяешь без оговорок, кому рассказываешь о своих сомнениях и страхах, кому веришь, когда тебе смотрят в глаза и улыбается.

А она всё это время знала, что делает.

Она всё подстроила. Методично, терпеливо, с той улыбкой, которую я принимала за тепло. Хотела Рому и использовала нашу дружбу как инструмент. Мы с Ромой едва не потеряли друг друга. Едва не подписали конец своей истории.

И долгое время я не могла понять, что было больнее. Почти потерять его или осознать, что женщина, которую я считала близкой, смотрела на мою жизнь и думала, как её разобрать на части.

Рома смотрит на меня. Он знает, что происходит у меня внутри, когда звучит это имя.

— Тая, — говорит он тихо.

— Всё хорошо, — отвечаю я. И, что удивительно, это правда. — Просто каждый раз немного удивляюсь, что это больше не болит так, как раньше.

Он берёт мою руку со стола и держит в своих.

— Я не должен был тогда допустить, чтобы у неё вообще был шанс, — говорит он. Не в первый раз. Но я слышу это каждый раз по-новому. Не как оправдание, а как что-то честное, живое. — Я был слеп. Я не видел тебя так, как должен был видеть.

— Мы оба тогда многого не видели, — говорю я. — Я ждала, что ты сам всё поймёшь. Молчала, когда надо было говорить. Думала, что, если достаточно терпеть, всё само выровняется.

Он смотрит на меня долго.

— Больше не молчи, — говорит он просто.

— Больше не буду, — обещаю я.

И мы оба знаем, что это не красивые слова. Это то, что мы уже проверили, трудным, болезненным, но своим путём.

— Я был неправ насчёт школы, — говорит он искренне. — Ты там на своём месте, Тая. Я вижу тебя, когда ты возвращаешься домой. Ты другая.

— Какая? — спрашиваю я тихо.

Он думает секунду.

— Живая, — отвечает он.

Я смотрю на него и чувствую что-то такое простое и огромное одновременно, оно разливается в груди теплом, напитывает светом, что не нахожу слов. Просто киваю.

Прошло три года

Иногда я думаю об этом сроке и не могу понять, то ли это очень много, то ли совсем ничего.

Три года назад я стояла словно гостья в собственной жизни и не знала, как в неё войти. А сейчас стою у доски с мелком в руке, с животом, который уже давно живёт своей отдельной, активной, совершенно самостоятельной жизнью, и объясняю седьмому классу, что такое тональность в живописи.

Меня давно отправили в отпуск. Но я прихожу каждый день.

Рома каждый день привозит меня утром и встречает после последнего урока с таким лицом, будто я в одиночку покоряю Эверест. Я говорю ему, что мне не трудно. Он кивает, соглашается и на следующее утро снова стоит у машины с открытой дверью и рукой наготове, чтобы придержать, подхватить, не дать оступиться.

Я не спорю больше.

Три года назад я не могла представить, что он так изменится. Что человек, который не представлял себя отцом, говорил об этом спокойно, почти равнодушно, как о чём-то решённом. Будет каждое утро наклоняться к моему животу и разговаривать с нашей девочкой.

Тихо, серьёзно, как будто у них уже есть свои темы и свои секреты. Первый раз, когда я услышала — это было случайно. Я не успела притвориться, что сплю. У меня навернулись слёзы от такой милоты.

Просто, потому что это было так не похоже на того Рому, которого я знала раньше. И так невыносимо похоже на того, которого я всегда чувствовала где-то внутри него. Спрятанного, настоящего, бережно укрытого от всего мира.

Когда малышка толкнулась в первый раз, он замер. Рука на моём животе, глаза растерянные, абсолютно беззащитные. Я смотрела на него и думала: вот он. Вот настоящий. Мой любимый.