Глава 1. Победитель по жизни

— Вот куда мне ее сунуть, — Коршунов щурится на Ольгу, а потом резко взмахивает в мою сторону огромной ручищей, — вот куда? Зачем ты ее притащила? У меня, что, других проблем нет?

Коршунов развалился за широким длинным столом в высоком кресле как царь на троне. Даже ноги закинул на столешницу.

Вальяжный весь из себя такой и презрительный.

Победитель по жизни.

Хозяин мира.

Поработитель людских жизней.

Короче, очень властный пластилин, от взгляда которого у меня мурашки бегут. И это плохие мурашки! Это предчувствие чего-то очень нехорошего от Коршунова Руслана Александровича, но… выбора-то у меня нет.

Он — моя надежда не сдохнуть с голода на помойке после развода.

— Боже мой, ну возьми ее девочкой на побегушках! — горячо предлагает Ольга и тоже вскидывает в мою сторону руку.

— Какая же она девочка? — Руслан Александрович криво ухмыляется и переводит на меня тяжелый и оценивающий взгляд. — Старушка на побегушках.

Я прикусываю кончик языка и не отвожу взгляд.

Коршунову Руслану Александровичу пятьдесят один год, но от морщин, залысин и зрелой мужской полноты, которая надувает у мужиков его возраста животы, его спасает высокий уровень тестостерона.

В густых черных волосах пробилась лишь редкая седина, а вот его борода наоборот погуще окрашена в серебро. Есть подозрение, что в его роду был кто-то из кавказцев. Обычно они так красиво седеют без особой потери волос на голове.

Брови у Руслана Александровича — густые, с резким разлётом и четким изгибом. Челюсть тяжелая, но она уравновешена высокими скулами и носом с легкой благородной горбинкой.

Точно, в крови Руслана Александровича я чую горный жестокий нрав.

— Рус, — Оля прищуривается. — Ты-то так-то тоже выходит у нас старичок.

Вот Оля другая. В ней больше мягкости, как физической, так и внутренней. Волосы у нее — русые, лицо — румяное с пухлыми губами и аккуратным небольшим носиком.

Поэтому я не могла подумать, что ее старший брат будет вот таким: с кавказской жестокой тенью в лице, осязаемой агрессией и презрительным высокомерием.

Единственное, что может намекнуть на их родство, это их светло-серые глаза.

— Ты и меня сейчас старушкой назвал, — Оля обиженно скрещивает руки на груди. — Я ее даже на три года старше.

Да, мне сорок шесть исполнилось неделю назад.

И неделю назад я и познакомилась с Олей.

Я навзрыд плакала на лавочке на автобусной остановке, сжимая свидетельство о расторжении брака и никак не могла успокоиться.

Развели меня с мужем на мой день рождения, и мне было так тоскливо, что я была готова шагнуть под машину, но от этих ужасных мыслей меня отвлекла авария.

Прямо перед автобусной остановкой в тот момент, когда я хотела порвать свидетельство о расторжении брака, две машины друг с другом стукнулись.

Несильно. Успели вовремя снизить скорость.

Из черного джипа выскочил пузатый лысый мужик. Стал материться, плеваться и кричать.

Из белого бмв вынырнула испуганная женщина с растрепанными русыми волосами и в очень красивом костюме из бежевой шерсти.

Мужик сразу кинулся в сторону женщины. Агрессивный и громкий.

Я торопливо засунула скомканное свидетельство о расторжении брака в сумку и бросилась на помощь незнакомке.

Пока она была в шоке, я мужика от нее отогнала и не позволила произойти вспышке физического насилия посреди дороги.

Я думаю, этот пузатик был готов ударить Олю.

Потом она пришла в себя, позвонила мужу, приехали ДПСники, а я всхлипывая вернулась на автобусную остановку.

Оля за мной и начала пытать, что случилось.

Я и поделилась.

Муж ушел к соседке, а перед этим меня с работы сократили и я несколько месяцев не могу найти работу.

Никому не нужны старушки.

Почему-то все вокруг решили, что женщины в 46 лет старушки и быть они менеджерами по рекламе не могут, ведь мозги уже не заточены на креатив.

Оля сказала, что найдет мне работу. Что поговорит с братом, который вот точно меня поймет.

Ведь он тоже разведён, но она умолчала, что Коршунов Руслан Александрович разведён уже в третий раз. А какие мужики так часто разводятся? Не очень положительные.

И умолчала, что он такой же высокомерный засранец, как и остальные начальники. — Ты тоже старушка, Оль, — невозмутимо отвечает Руслан Александрович. — Тебя, что, Градов просто так уволил?

— Я сама уволилась от Градова! — охает Оля. — Сама! Потому что стала бабушкой!

Затем следует молчание, и Оля медленно выдыхает, глядя на самодовольного брата, который говорит

— Вот ты сама себя назвала бабушкой.

— Неправильно выразилась, — Оля вскидывает подбородок, — потому что у меня родился внук и решила помочь дочке. Твоей, между прочим, племяннице! — Оля повышает голос.

Руслан скучающе проводит ладонью по волосам, откидывается на спинку кресла и медленно покачивается, снисходительно глядя на меня:

— Рассказывай, что умеешь?

А я ждала этого момента. С тихим щелчком я открываю папку и достаю резюме, над которым всю ночь сосредоточенно работала.

Встаю.

Откладываю пустую папку.

Руслан Александрович внимательно и немного прищурившись за мной следит, как затаившийся хищник.

Поэтому стараюсь двигаться уверенно, плавно и горделиво, но…

Когда мне до стола Коршунова остается всего лишь шаг, я с грациозностью испуганного оленя спотыкаюсь о свои же ноги. Заваливаюсь вперед, выпускаю из рук свое божественное резюме, в котором я себя усиленно расхваливаю.

Выставляю руки вперед, опираясь о столешницу, чтобы не упасть, а мое резюме красиво и кинематографично летит по воздуху, потом мягко и с тихим шелестом опускается на стол перед Русланом Александровичем.

— Так, — говорит он, и его взгляд задерживается на моем скромном декольте, которое из-за наклона стало глубже, — к твоим особенностям личности сразу можно добавить невероятную грациозность и ловкость.

Вероятно, в треугольном просвете блузки он сейчас видит моих девочек.

Я начинаю медленно краснеть.

— Рус, ты всегда так на женщин действуешь, — хмыкает Оля.

— Как же, Оленька?

— Сногсшибательно, — отвечает Оля с нотками нескрываемой лести.

Руслан несколько секунд щурится на сестру, ухмыляется, и его взгляд смягчается:

— Какая же ты подлиза, Оля, — а затем он лениво протягивает руку к моему резюме, не скидывая ноги с угла столешницы. — Что же, посмотрим, кто ты такая, Ромашкина Нина Ивановна.

Глава 2. Лимит на влюблялки исчерпан

— Ромашкина не работала аж целый год, — подытоживает Руслан Александрович и разочарованно откладывает мое резюме.

Я уже почти пришла в себя после моего позора с моим грациозным падением на его стол.

— Почему?

Поднимает взгляд, от которого я на несколько секунд теряюсь.

В кабинете Коршунова с его строгим белым минимализмом становится холодно. Как в морге, но я смогу ответить на этот непростой вопрос.

Я же его репетировала.

— Просто возьми ее и всё! — не выдерживает Оля и дарит мне несколько секунд передышки для обдумывания вопроса. — Я знаю, что ты уволил секретаршу…

— Так я уволил прошлую секретаршу в силу ее возраста, — Руслан фыркает. — Ей тридцатка стукнула, и ты мне предлагаешь взять на ее место еще старше?

— Не будь таким говнюком!

— А я такой! — повышает голос Руслан Александрович. — Я хочу, чтобы в моей приёмной работала красивая девочка с ногами от ушей. Чтобы она приносила мне кофе и чтобы у меня сразу настроение поднималось.

— Настроение в штанах поднималось? — зло парирует Ольга.

— В том числе, Оля, — Руслан Александрович прищуривается. — Это бабушки думают о душе и мирском, а мужики о длинных ногах и тонкой талии.

Я настороженно кошусь на Олю, которая тоже щурится в ответ на брата. Жду, что она сейчас взорвётся криками, обидами и ответными оскорблениями в том, что он тоже уже не юный жеребец, а повидавший виды старый конь, но ее морщинка между бровями разглаживается, и она мягко улыбается:

— Вот один тоже такую ахинею нёс, а сейчас двойню ждёт от старушки.

— Вам важнее настроение или все же налаженный процесс, когда важные документы не теряются и когда ваша деловая жизнь идёт по чёткому расписанию без лишней суеты и напоминаний? — вдруг решаю спросить я.

Руслан Александрович, похоже, не ожидал, что я подам голос. Он медленно поворачивает в мою сторону удивленное лицо и приподнимает бровь.

— Кстати, Ромашкина, а почему муж с тобой развелся? — он отвечает мне насмешливой нападкой.

Прямо по больному.

Поэтому на секунду я теряю контроль, и у меня вздрагивают ресницы.

— Муж решил уйти к другой женщине, — на выдохе отвечаю я.

Теперь мой Вадим живёт этажом выше. Я, конечно, планирую съехать, но для начала надо найти покупателей на квартиру, но сейчас кризис и на рынке недвижимости за неделю было только пять звонков и две встречи с риелторами.

— А почему решил уйти? — не унимается Руслан Александрович. — Ты, как настоящая старушка, перестала радовать мужа? У тебя начала голова болеть часто? Рот перестал как надо работать?

Сжимаю челюсти, скрипнув зубами.

Вдыхаю и выдыхаю. Я и Руслан Александрович смотрим друг другу в глаза, и у меня в голове неожиданно щелкает догадка.

Он сейчас проверяет меня на стрессоустойчивость в собеседовании с ним. Да, методы странные, но начальники часто самодуры.

Моя начальница на прошлой работе любила подчинённым звонить на выходных и устраивать истерики, что фирма наша в заднице. Тех, кто ей не отвечал на звонки, она увольняла.

Так меня и уволили. Я решила на ее третий звонок в субботу не отвечать, потому что я была занята скандалом с мужем.

— Муж мне озвучил причину своих измен такую, — сдержанно улыбаюсь я и повторяю слова Вадима, которые он кричал перед тем, как свалит к соседке Кате, — я тебя никогда и не любил, дура. Просто подвернулась под руку. Баба ты смирная и с квартирой была, но надоело. Хочу теперь иначе жить.

Это грустно узнать, что муж жил со мной, потому что было удобно. Что женился на мне из-за бабушкиной трёшки, которую я теперь вынуждена продавать.

— Скажи, что ты ему рожу расквасила, — возмущенно шепчет Оля, — ну или яйца ему отрезала? Или… убила и труп спрятала на балконе…

— Отпустила с богом, — отвечаю я и не отвожу взгляда от нахмуренного Руслана Александровича. — Желаю ему зубодробительного счастья… И да, отвечу на ваш следующий вопрос. Соседке моей сорок восемь. Муж ушел мой не за молодостью, а за… — делаю паузу и медленно выдыхаю, — а за любовью. Он, правда, влюбился. По-дурацки, но влюбился.

— Ну, не буду осуждать, — Руслан Александрович пожимает плечами, — я тоже три раза влюблялся и три раза женился. Брак для мужчины это не тюрьма, но почему-то женщины об этом забывают и считают, что мужики становятся их собственностью.

— Ждём всей семьей, когда влюбишься в четвёртый раз, — с угрозой отвечает Оля и приглаживает волосы. — Я даже предложила сделать ставки.

— Боюсь, что мой лимит на влюблялки исчерпан, — Руслан Александрович скалится в недоброй улыбке. — От баб всё зло.

Потом смотрит на меня и заявляет:

— Ты не переживай. Я в тебе бабу не вижу.

— Слушай, — вздыхает Оля, — если не ты Ниночке поможешь, то… — она смотрит на меня и встаёт, закидывая сумку на плечо, — поехали к Иринке. Иринка точно что-нибудь придумает.

— Кто такая Иринка? — настороженно спрашиваю я, уловив мгновенное напряжение в Руслане Александровиче.

— Первая жена Руслана, — Оля очаровательно улыбается мрачному брату, — кстати, она поставила на то, что ты и в четвертый раз женишься и разведёшься.

Глава 3. Все мужики одинаковые

— И, конечно же, добрая Ирочка, — с жестокой усмешкой говорит Руслан Александрович и наконец спускает ноги со стола. Разворачивается всем телом в сторону Оли, — Примет бедную несчастную ромашку, как и остальных бедных несчастных, кто пострадал от злого и плохого Русланчика.

Я незаметно застегиваю верхнюю пуговицу блузки. От греха подальше.

— А если наша ромашка ещё поплачет и назовёт меня козлом, то Ирочка так воодушивится, что в этот же день ромашечке выдаст премию.

Я удивлённо наблюдаю за Русланом Александровичем. Похоже, тема первой бывшей жены для него болевая точка, раз он так резко среагировал на слова Оли.

Мышцы на его скулах напряглись, а в светло-серых, почти ледяных глазах горит искра темной неприязни. Обе ноги на полу, но поза всё равно властная.

Оля же, в свою очередь, снисходительно прищуривается на брата и медленно, с грациозностью королевы, возвращается в кресло. Платье её шелестит тихо и приятно.

— Ну, ты же меня сейчас сам вынуждаешь к тому, чтобы я пошла просить помощи у Иринки, — она мягко улыбается. В её улыбке много материнского терпения, будто Руслан не старший брат, а сын. Она прижимает руку к груди и серьёзно вглядывается в глаза Руслана Александровича. — Ниночка, как ангел, появилась в тот момент, когда я больше всего в ней нуждалась. Я не постесняюсь этого слова, она буквально меня спасла. И я ей дала обещание, что найду ей работу.

— А я-то тут причём? — Руслан разводит руками, и широкие ладони с чёткими четкими суставами пальцев опять притягивают мой взгляд. — Это же она тебя спасла, не меня. Я твоей ромашке ничем не обязан.

Он вновь расслабляется и опять деловито откидывается на спинку кресла. Кожа скрипит под его весом. Он кидает на меня беглый и внимательный взгляд

Скользит глазами от макушки, на которой выбилась непослушная прядь, до кончиков туфель на скромном каблучке.

Потом он снова смотрит на сестру.

— Но к Ире ты не пойдёшь. Оставь болезную в покое.

— Почему? — невинно спрашивает Оля, продолжая провоцировать брата.

— Потому что мне от упоминания только её имени становится... — Он передёргивает плечами, и тёмная ткань пиджака играет на мощных мышцах. — Нехорошо.

— Послушайте, Руслан Александрович, — вновь я влезаю в лёгкую перепалку брата и сестры. Мой голос звучит чётче, чем я ожидала. — Я, правда, была неплохим рекламщиком, но некоторые обстоятельства сложились так, что меня сократили.

— Год, — перебивает он. — Год для сферы маркетинга и рекламы, Ромашкина, — он тянет мою фамилию с высокомерием, — слишком большой срок. Ведь ты, как хороший рекламщик, должна это понимать, разве нет?

Конечно же, я всё это понимаю. Мир сейчас так быстро меняется, что за неделю в сфере маркетинга и рекламы может всё обнулиться, обновиться и набрать новые мощные обороты.

Я помню, как буквально за сутки мне приходилось менять все рекламные кампании, чтобы реагировать на резкие изменения: то в законодательстве, то на рынке, то на требования заказчиков.

— Но у меня в любом случае есть опыт, и я могу легко переобучиться, — уверенно заявляю я, чувствуя, как от собственной наглости дрожат пальцы. — Если понадобится, то я могу ночами не спать, чтобы нагнать.

— Ну что за фантазии, милая, — Руслан Александрович с лёгким разочарованием вздыхает. Он клонит голову набок, и густая чёрная прядь с серебристой нитью падает на его высокий лоб.

Смотрит мне в глаза с толикой королевского снисходительства:

— Ромашка, мне от тебя бессонные ночи совершенно не нужны.

Я опять теряюсь от его пошлых намёков. Я возмущенно переглядываюсь с Олей, которая пожимает плечами и едва слышно шепчет: — Я тебе говорила, что будет сложно.

Сложно?

Но Оля мне не говорила, что меня начнут вот так резко и сразу унижать без лишних прелюдий. Даже с мазохистами действуют нежнее и говорят вежливее при первом знакомстве.

— Так и мне от вас бессонные ночи тоже не нужны, — решаю я немного вспылить перед Русланом Александровичем. — Я к вам пришла работать. И я буду занята только работой. Только рабочими делами. Я не буду тратить ценные минуты на воздыхание о боссе и на сплетни о его персоне.

— Любопытно, — Руслан Александрович упирается локтями о подлокотники и сплетает ладони в замок перед лицом.

— Я…, — продолжаю я, горделиво вскинув подбородок. Чувствую, как напряглись мышцы шеи. — Я — рабочая лошадка. И я, как рабочая лошадка, люблю работать, люблю повышать свои навыки, люблю получать результаты своей работы.

— Ты посмотри, какого я тебе работницу привела, — Оля одобрительно хмыкает и кивает в мою сторону. — Не работницу, а золото. И Ниночка, знаешь, очень бойкая лошадка. Чуть копытами своими не затоптала того пузатого козла на джипе. Так что, она боевая тётя.

Вспоминаю тот момент: запах бензина и чужого пота, хриплые крики того противного мужика и растерянную Олю. Да, я тогда не струсила.

— Ой, всё, надоело тебя уговаривать, Руся! — Оля опять встаёт.

Она подходит к моему креслу, хватает меня за руку. Её пальцы тёплые и сухие. Она дёргает на себя, вынуждая встать. Её глаза сверкают обидой и недовольством.

— Мы пойдём. Сиди, как одинокий сыч, тут без секретарши. Сам отвечай на звонки, сам следи за своим расписанием. Сам свои рубашки забирай из прачечной, а мы пойдём.

Я киваю, молча соглашаюсь с Олей. Да, пора заканчивать это позорное собеседование.

Мы синхронным шагом движемся к двери. Моя ладонь ложится на холодную металлическую ручку. Я открываю дверь, пропускаю вперёд гордую и обиженную Олю.

Сзади раздаётся резкий скрип кожи и злой вздох.

— А я вас не отпускал, дамочки.

Оля косится на меня, подмигивает и шепчет так тихо, чтобы только я ее услышала:

— Сработало. Эти мужики такие одинаковые.

Глава 4. «Заявление о…»

Руслан Александрович размашистым движением кладёт на противоположный от себя край стола белый лист бумаги. Сверху он швыряет простую синюю ручку.

— Вот тебе, Ромашкина, листок и ручка, — его голос низкий и глубокий. Он поднимает на меня тяжёлый взгляд. — Пиши заявление о привольнении.

Слова вылетают из меня раньше, чем я успеваю их осмыслить. Губы и язык живут своей жизнью, отдельной от мозга, который орёт, чтобы я замолчала.

— Нет такого слова, — ляпаю я.

Боже, что я сказала вслух?

Руслан Александрович замирает. Потом медленно, как хищник, готовящийся к прыжку, сужает свои светло-серые глаза до узких, холодных щёлочек. Скулы напрягаются.

— А у меня есть, — произносит он медленно, отчётливо.

Ольга, затихшая в своём кресле, превратилась в статую. Её тревожный взгляд прыгает с моих побледневших щек на каменное лицо брата и обратно.

— Хорошо, — слышу я свой собственный голос, странно спокойный.

Киваю. Поднимаюсь на ноги. Подхожу к столу и беру лист. Подхватываю ручку.

— Ох уж эта манера стареющих баб — всех учить, — язвительно резюмирует Руслан Александрович. Прищуривается на меня зло и насмешливо, когда я возвращаюсь к креслу. — Они умничают, а потом задаются вопросом: «А почему они одни?»

Я хочу резко ответить ему, что а вот мужчины с возрастом становятся самоуверенными ослами и насмешками компенсирую возрастной упадок гормонов.

Но вместо этого лишь выдавливаю из себя слабую, кривую улыбку и опускаюсь в кресло рядом с Олей. Она всё ещё молчит, будто язык проглотила. Только её глаза снова мечутся между мной и Русланом Александровичем.

— А ты сегодня, Русланчик, совсем не в духе, — наконец, печально вздыхает она.

— Я всегда не в духе, — Руслан откидывается на спинку своего царского кресла.

Он снова начинает медленно, вальяжно покачиваться, демонстрируя свое превосходство.

— Жениться тебе, Русланчик, надо, — подытоживает Ольга, складывая руки на сумочке из мягкой кожи, лежащей у неё на коленях. — Сразу улыбаться будешь.

— Раз вы там ставки с моими бывшими жёнами на меня делаете, то дай-ка угадаю, какую ставку сделала ты, Оленька, — Руслан с угрозой псмеивается.

— А что тут угадывать? — Оля пожимает плечами, и на её губах играет лукавая улыбка. — Я сделала ставку на то, что ты наконец-таки образумишься. Что встретишь… ту самую. Успокоишься. Отрастишь пузико, лицо у тебя округлится, потмоу что жена тебя будет баловать… — Она расплывается в улыбке, наблюдая, как брат кривит губы.

— Оль, ты какие-то ужасы рассказываешь, — Руслан хмыкает.

Я тем временем кладу папку на колени, а на неё — белый лист. Кончик ручки дрожит у меня в пальцах. Делаю глубокий вдох и начинаю медленно, с нажимом выводить буквы.

«Генеральному Директору ООО «ГрадФорс» Коршунову Руслану Александровичу. От Ромашкиной Нины Ивановны…»

— И, Оль, ну может, вам меня уже оставить в покое? — Руслан с театральной насмешкой вздыхает. — Примите, наконец, факт, что я не создан для брака и семьи.

— Я хочу, чтобы ты был счастливым.

— Оля, я счастлив, — раздраженно кидает Руслан Александрович.

— Вот что ты ерепенишься всегда так? Женщины тебя так любят, — Оля качает головой и после паузы вздыхает, — а потом также сильно ненавидят…

Пишу дальше, выводя заголовок с особым, злым усердием.

«Заявление о…»

Ручка замирает. Я бормочу себе тихо под нос: — Жопой чую, что я потом очень об этом пожалею.

— Ромашкина, — голос Руслана становится громче. — Хватит ворчать.

Я делаю глубокий вдох и дописываю заявление. Ставлю сегодняшнюю дату, и цифры выходят угловатыми, злыми. И, наконец, вывожу свою аккуратну красивую подпись.

Поднимаюсь. Кладу лист прямо перед будущим боссом.

Выхватывает из нагрудного кармана свою золотую ручку, громко ею щелкает, и его взгляд пробегает по строчкам. Останавливается на заголовке.

ЗАЯВЛЕНИЕ О ПРИВОЛЬНЕНИИ

Сначала густые брови Руслаан Александровича ползут вверх. Потом его насмешливые губы поджимаются в тонкую, белую ниточку. Ноздри чуть раздуваются.

Мышцы на его мощной шее напрягаются, и я почти физически чувствую, как по кабинету пробегает волна мужского бешенства.

Он поднимает на меня глаза. В его глазах вспыхиваю искры гнева, а в глубине зрачков я читаю ясный вопрос: «Какого чёрта, Ромашкина?»

Мы смотрим друг на друга. Молчим. Я не знаю, кто выиграет эту дуэль, но я явно сейчас бросила вызов старому грубому ослу.

Оля не вмешивается.

Я загнала его в угол высокомерного и неграмотного самодура, который сжимает золотую ручку так, что его костяшки белеют от перенапряжения.

Ну, Руслан Александрович, поставите ли вы подпись под выдуманным словом в официальном заявлении?

Или всё-таки признаете, что стареющая баба права?

Глава 5. Кофе хочу!

В кабинете кадровиков светло и уютно. Стены выкрашены в тёплый светло-бежевый цвет. На подоконнике стоит электрический чайник, а рядом — плетёная корзинка с шоколадными конфетами в ярких обёртках и медовыми пряниками.

За столом ближе к двери сидит грузная женщина лет пятидесяти. Волосы у неё коротко подстрижены, седые, совсем не крашеные. Вторая, помоложе, лет сорока: худая, угловатая, с острыми локтями и длинным лицом. Полную зовут Екатерина Николаевна, худую — Светлана Олеговна.

— Ты точно на должность секретаря устраиваешься? — спрашивает меня Екатерина Николаевна и недоверчиво прищуривается из-под очков. — Он же просил себе найти… красивую и молодую.

Светлана Олеговна за компьютером тяжело вздыхает, щёлкает мышкой и задумчиво заявляет:

— Устроил тут подбор не секретарей, а моделей. Неужели мозги на место встали?

— Знаешь, как он сказал? — Екатерина Николаевна продолжает смотреть на меня сердитым и недовольным взглядом. — Цитирую: «Чтобы глаза были такие, чтобы она посмотрела на меня, и я обо всём забыл».

— Ой, девочки, — фыркает Оля и деловито проходит к подоконнику, тянет руку к корзинке с конфетками.

Её провожает насторожённый взгляд Светланы Олеговны.

— Как говорится, — Оля подхватывает конфету в красной обёртке и оглядывается на кадровичек, — кто много хочет, тот, конечно, много получит, но по голове.

Шелестит фольгой, разворачивает конфету, закидывает в рот и лучезарно улыбается. Чую в воздухе запах молочного шоколада.

— Я вот слышала, что тебя саму уволили, — Екатерина Николаевна прищуривается на Олю.

— Девочки, — Оля сминает обёртку от конфеты в ладони, — я сама уволилась. Сколько можно говорить?

Екатерина Николаевна вздыхает и опускает взгляд на моё заявление, которое она держит в пухлых пальцах. Её взгляд останавливается на заголовке. «Заявление о привольнении».

Я не знаю, сколько проходит времени, секунда или минута, прежде чем Екатерина Николаевна поднимает на меня недоумённые глаза.

Да, этот самодур и тиран Руслан Александрович поставил свою размашистую подпись под моим заявлением о «привольнении», а после украсил и печатью.

Потом сказал, ухмыляясь: «Сама отнесёшь в отдел кадров. Сдашь лично».

Он меня всё же переиграл, ведь краснеть перед кадровиками теперь будет не он за свою неграмотность, а я.

— Это ещё что такое? — уточняет Екатерина Николаевна, тыча пальцем в слово.

— Заявление, — тихо поясняю я, — о приёме на работу.

— О приёме? — Екатерина Николаевна прищуривается на меня сильнее, а после протягивает моё заявление заинтересованной и любопытной Светлане Олеговне, которая выглядывает из-за монитора. — Смотри.

Теперь Светлана Олеговна пробегает глазами по строчкам. Её тонкие брови взлетают к короткой чёлке. Она смотрит на меня, потом на бумагу, потом снова на меня.

— Что ещё за «о привольнении»? — её голос звучит сухо и возмущенно.

Вот что мне им ответить? Как объяснить, что произошло между мной и Русланом Александровичем всего лишь за пять минут? Как им донести, что вынудило меня написать несуществующее слово в официальном документе?

— Это надо переписать, — говорит Светлана Олеговна, откладывая бумагу.

— Второе заявление он не примет, — тихо отвечаю я.

Оля подходит ко мне, рассасывая шоколадную конфету. Громко причмокивает. Переводит взгляд со Светланы Олеговны на Екатерину Николаевну и мило улыбается.

— Девочки, ну мы же тут все всё понимаем, верно? Эту ситуацию можно и между нами решить.

— Оль, — начинает Екатерина Николаевна. — Я, конечно, понимаю, что ты проталкиваешь свою подругу…

Оля приподнимает ладошку, требует тишины. Наклоняется к столу, и её голос становится тихим, заговорщическим. Взгляд перескакивает с одной на другую.

— Я у своей двоюродной сестры, которая в турагентстве, попрошу для вас найти супер-дешёвую горящую путёвку в какой-нибудь турецкий пятизвёздочный отель.

— В Турции бывали, — презрительно фыркает Екатерина Николаевна, не оценив предложение.

Но, похоже, Оля на это и рассчитывала. Она расплывается в хитрющей улыбке и говорит ещё тише:

— А как насчёт Бали?

Пауза. Светлана Олеговна перестаёт щёлкать мышкой.

— Туда горящих туров не бывает, — говорит Оля, и ее голос становится требовательным. — Они всегда расходятся только среди своих.

Светлана Олеговна возвращает заявление Екатерине Николаевне, которая одобрительно хмыкает.

Та берёт со стола синюю шариковую ручку, аккуратно зачёркивает слово «привольнении». Пишет сверху разборчиво: «о приёме на работу». Чуть ниже выводит: «Исправлено в присутствии Ромашкиной Нины Ивановны».

Откладывает ручку. Принимает из рук Светланы Олеговны печать. Щёлк. Ставит оттиск над исправлением. А после следует второй щёлк, и она ставит печать и внизу, рядом с печатью Руслана Александровича.

Две круглых синих штампа теперь красуются на листе.

— Добро пожаловать в наш дружный коллектив, — кривоу смехается Екатерина Николаевна и откладывает моё заявление в стопку на углу стола. Прищуривается на меня. — Мне даже любопытно, как надолго ты задержишься у нашего Коршуна.

— И когда случится первая истерика, — вторит ей Светлана Олеговна и подпирает подбородок кулаком, снисходительно глядя на меня. — Накроет тебя в первый же день или чуть позже?

— Не слушай этих гарпий, — Оля подхватывает меня под локоть и уводит прочь. Оглядывается на Светлану и Екатерину и улыбается. — Мой брат — самый настоящий душка.

— Особенно тогда, когда доводит до слёз, — отвечает Екатерина Николаевна и разворачивается обратно к монитору.

— А вот наша Ниночка сегодня совсем не расплакалась, — хвастается Оля и вытаскивает меня в коридор. — Она настоящий боец. Рыдать она точно не будет...

— А будет рыдать Коршунов... — шепчу под нос.

У лифта Оля торопливо лезет в сумочку и достаёт вибрирующий телефон. Касается экрана, принимает звонок. Я стою рядом и слышу приглушённый, угрюмый голос Руслана Александровича:

— Я кофе хочу. Передай там моей видавшей виды секретутке, чтобы она метнулась ко мне и принесла. Чёрный. Крепкий. Хватит прохлаждаться. Где она гуляет?

Затем он сбрасывает звонок, даже не дождавшись ответа.

— Но я же написала заявление о приёме с завтрашнего дня, — озадаченно шепчу я.

Оля пожимает плечами и она совершенно не удивлена очереднйо вспышке недовольства у брата.

— Руслана это не волнует. Он уже решил, что ты работаешь.

Хватает меня за руку и сжимает мою руку крепко, почти до боли. Её пальцы тёплые, цепкие.

— Иди. Свари ему бомбический кофе. Такой, чтобы крышу снесло.

— Я не умею варить кофе.

— О, милая, придется научиться уже сегодня.

Визуал Руслана

Глава 6. Крутая тётка

Вставляю рожок с кофе в пазы до тихого щелчка, аккуратно проворачиваю, фиксирую. Мои пальцы слегка дрожат. Я волнуюсь. Я первый раз варю кофе с кофемашиной. Это, можно сказать, потеря секретарской невинности.

Нажимаю кнопку старт и вновь сверяюсь с инструкцией на экране телефона, которую отчаянно выискала в интернете пять минут назад.

Хромированная монструозная кофемашина в углу приёмной начинает тихо и зловеще гудеть, перемалывая зёрна..

У окна, пристроившись пятой точкой к холодному подоконнику, стоит Руслан Александрович. Скрестил на мощной груди руки.

Он терпеливо следит за каждым моим движением. От его внимания по спине опять бегут «плохие мурашки», но я себя убеждаю, что меня мой новый босс совсем не пугает.

В белую фарфоровую чашечку начинают капать первые чёрные капли. Гостиная медленно заполняется густым, терпким ароматом кофе. Я, победно оглянувшись на Руслана Александровича, ловлю его тяжёлый, неодобрительный взгляд.

— Вот молодой бы и красивой, — размышляет он вслух, его голос низкий и разочарованный, — была бы простительна её медлительность и неуклюжесть. Это было бы даже мило. И очаровательно. Если бы она никак не могла разобраться с кофемашиной… Я бы её пожалел и помог. Показал бы, как правильно вставлять рожок.

Он делает театральную паузу, и его светло-серые глаза, холодные и злые, сужаются.

— А с тобой ведь,Ромашкина, совершенно не хочется ничего и никуда вставлять. Просто приходится следить, чтобы ты мне в кофе не плюнула.

Замолкает. Лишь в глазах пробегает темная тень ехидства.

Кажется, он ждёт моей реакции на свои грубые слова. Ждёт, когда мои губы задрожат, а глаза наполнятся слезами обиды и досады.

Видимо, одно из его хобби, кроме того как жениться и разводиться, это доводить женщин до слёз.

Но он не знает, что я своё уже отрыдала.

Постарался мой бывший Вадим.

Я целую неделю лежала в лёжку после того, как он забрал свои вещи. Каждая подушка в нашей квартире была мокрая насквозь, а потом остатки слёз вылила после официального развода.

Я выплакала все слёзы, которые могла, и для Руслана Александровича, увы, не осталось ни слезинки.

— Боже упаси, чтобы вы что-то куда-то вставляли, — пожимаю я плечами, и моё движение выходит на удивление спокойным. — Сама справлюсь.

Он не сводит с меня взгляда. Я чувствую его тяжесть его взгляда на своих щеках, на шее.

— Ты, похоже, уже давно сама справляешься, — хмыкает.

Какая-нибудь юная дева сразу бы покраснела, глазки потупила и застеснялась всего этого разговора, но мне уже не двадцать лет, чтобы смущаться от глупых намёков самодовольных мужчин.

— И справляюсь лучше мужиков.

— Ты навеваешь тоску, Ромашкина. Честное слово. Тебе просто повезло, что я не могу отказать моей младшей сестре ни в одной её дурацкой просьбе.

Позади меня кофемашина перестаёт гудеть и издаёт тихий, почти жизнерадостный звуковой сигнал. Готово. Она сварила кофе для ехидного босса.

Ловко подхватываю со стеклянного столика белое блюдце, аккуратно размещаю на нём дымящуюся чашечку с густой, почти смоляной жидкостью. На цыпочках, с подобием женского достоинства разворачиваюсь к Руслану Александровичу.

Он сначала вскидывает густую бровь, когда я делаю первый шаг. Потом вдруг резко скидывает в мою сторону руку, ладонью вперёд, словно останавливая поток машин.

— Стоять. Я сам к тебе подойду. В прошлый раз ты так мне на стол упала. Я узнаю это выражение смелой и невероятно гордой копибары.

Я от такой наглости дар речи теряю. Застываю. И возмущённо смотрю на Руслана Александровича, который, довольный эффектом, отталкивается от подоконника.

Всё-таки он вывел меня из равновесия. Лишил меня невозмутимости.

Он подходит неторопливым, но твёрдым шагом. Вот он передо мной, и я с торжественным трепетом, будто жрица, делающая подношение жестокому божеству, протягиваю ему блюдце с чашкой.

А жестокое божество неожиданно недоверчиво говорит:

— Сначала ты попробуй.

— Я ваш… я в ваш кофе не плевала! — честно заверяю, глядя в непроницаемое отстраненное лицо. — Да я бы и не успела! Вы же тут стояли и следили за мной неотрывно!

Руслан Александрович прищуривается сильнее.

— Ты должна попробовать кофе. Запомнить этот вкус, а затем уже только я буду пить и выскажу свой вердикт — стоит ли тебе повторять такой кофе для меня по утрам. Я, по сути, тебе облегчаю работу. Ты будешь знать, какого вкуса должен быть мой идеальный кофе.

— Некоторая логика в этом есть, — мне приходится согласиться.

В одной руке я держу блюдце, второй аккуратно, двумя пальцами, поднимаю чашечку. Руслан Александрович прищуривается на меня ещё сильнее, я взгляда не отвожу. Подношу чашку к губам.

Делаю вдох.

И если честно, мне хватит уже и одного вдоха. Кофе я заварила непростительно крепким.

Кофеин уже въедается в слизистую ноздрей — резкий, бодрящий, почти болезненный. И это только один вдох!

— Пробуй, — приказывает Руслан Александрович тихо.

На выдохе мои губы касаются тёплого фарфорового края. Делаю маленький, крошечный глоток чёрной жижи.

Горько. Так горько и крепко, что у меня возникает полное ощущение, будто весь рот за секунду скукоживается в сухую черную изюминку и не может раскрыться обратно.

Кофеин тут же бьёт в мозг коротким, ясным ударом, а жидкость настолько густая, что с трудом скатывается по глотке, оставляя после себя шлейф обожжённой горечи.

Первая моя реакция: желание выплюнуть этот адский эликсир на идеально отглаженную белую рубашку Руслана Александровича, а после вытереть языкю, но…

Но я вида не показываю. Не позволяю ни единой мышце на лице дрогнуть. Даже разрешаю себе тихо, якобы от удовольствия, замычать, причмокнуть губами.

— На мой вкус… всё неплохо, — лживо подытоживаю я.

Не буду я слабой. Ни за что. Крутые тётки пьют вот такой крутой кофе. Только так и выживают в этом непростом мире мужчин.

— Кофе, конечно, крепкий, — продолжаю я, глядя куда-то в район кадыка Руслана Александровича, — но эта крепость не перебивает… э-э-э… орехового и шоколадного послевкусия. Обычно такой кофе я и пью по утрам, чтобы проснуться и зарядиться бодростью на весь день.

— Правда, что ли? — хмыкает Руслан Александрович. В его глазах проскальзывает недоверие и любопытство.

Он принимает из моих слегка дрожащих рук чашку. Его тёплые и сужие пальцы на мгновение касаются моих. От этого мимолётного касания по руке до локтя пробегает разряд.

Он подносит чашку к своим губам.

Он смотрит на меня поверх края фарфора, и его взгляд стал оценивающим, заинтригованным.

— Дай-ка, и я попробую, — говорит он. — Даже интересно, какой кофе по утрам пьют брошенки.

Глава 7. Люблю порядок

Вот не верю я, что женщины пьют крепкий кофе по утрам.

У менядовольно богатый практический опыт общения с женщинами. А на трёх я вообще был женат и жил под одной крышей.

Я изучил все эти женские привычки, их повадки до мелочей. И знаю твёрдо — утром они лучше выпьют что-то молочное, что-то сладенькое, с пенкой и ванилью, а потом после молочного и сладенького они обязательно начинают пилить мужика.

Ромашкина блефует. Врёт она, врёт, что пьёт по утрам крепкий кофе.

Сейчас она, вероятно, заварила просто слабенький американо, а не крепкий, настоящий мужской двойной эспрессо.

От неё так и веет этим наигранным спокойствием, этаким вызовом «я-суперженщина». Стоит она передо мной, покорно держит блюдце, а в её серо-зелёных глазах я вижу тихую, спрятанную за ресницами насмешку.

Я её вижу.

Я таких взглядов навидался от бывших жён.

В общем, я делаю один насмешливый глоток.

И… кофеин пробивает меня не только до головного мозга , но и кажется, что по всему костному мозгу пробежали электрические разряды.

Мне даже чудится, что эта ядерная жидкость сжигает слизистую. Въедается в зубы, в челюстные кости.

Это не кофе. Это выжимка из черных африканских скорпионов и жжёной резины.

Я напряжённо сглатываю. Жижа медленно, нехотя скатывается по глотке, оставляя за собой чёрную, тёмную, адскую горечь. Никаких орехов. Никакого шоколада. Только насыщенная горечь адского пепла.

Ромашкина в ожидании вскидывает бровь. Не моргает.

— Ну как? — тихо, с придыханием спрашивает она.

Он играет для меня секретарскую заботу, но в уголках губ дёргается едва заметная улыбка.

Она ждёт, что я выплюну кофе, закашляюсь, прохриплю что-нибудь вроде «такой кофе пьёт только сатана».

Но она не дождётся. Я тут дьявольский босс.

Я не уступлю этой стареющей разведёнке в нашем кофейном противостоянии. Если она заявляет, что для неё это обычный утренний напиток, то значит, и для меня такая крепость теперь ерунда. Пустяк.

Я задумчиво причмокиваю губами, будто дегустирую редкое вино. Делаю вид, что действительно различаю в этой адской горечи что-то кроме собственных страданий.

— Ничего особенного, — бросаю я пренебрежительно. — Меня устраивает, Ромашка.

Солнечный луч падает из окна на хромированный бок кофемашины, слепит мне глаза.

Я стою, чувствуя, как кофеин уже колотит в висках отдельными, чёткими ударами энергии и бодрости.

— То есть вам по утрам готовить именно такой кофе? — тихо и чётко уточняет Ромашкина.

Я даже не дышу. Боюсь, что если выдохну, из глаз брызнут слезы отчаяния и поражения. Медленно киваю.

— Именно, Ромашкина. Да, меня устраивает.

И для подтверждения своих слов и намерений пить адское пойло каждое утро я делаю второй глоток. Уверенный, глубокий. Не отрываю взгляда от лица Ромашкиной.

Вижу, как у неё слегка округляются глаза. Ага, впечатлена моей непоколебимостью?

Горечь разливается по рту, обжигает язык. Я почти не чувствую вкуса — только густую, тяжёлую терпкость. Язык будто растворяется в этой кофейной лаве.

— Поняла, — отвечает она тем же тихим тоном.

Но я в нём слышу ту самую противную женскую издёвку, которая меня всегда выбешивает.

Женщины лишь внешне играют покорность и принятие, а внутри насмехаются и выискивают наши слабости. Я эту игру знаю, ромашкина. Все вы, бабы, одинаковые.

Я ведь с таким кофе по утрам долго не протяну. Заработаю проблемы с сердцем, если Ромашкина будет меня каждое утро заботливо поить своим ведьминским отваром. Значит, надо от неё избавиться. Уже дажи не ради молодой и красивой, а ради моего сердечка, которое с каждым глотком разгоняется все быстрее и громче.

Тем временем я делаю уже третий глоток. Рта почти не чувствую.

— Есть ещё какие-нибудь поручения, Руслан Александрович? — сладко спрашивает Ромашкина, играя передо мной желание угодить.

Играет из рук вон плохо. Слишком уж сладко, но для меня это отличный повод избавиться от неё хотя бы на сегодня.

Делаю четвёртый глоток и одновременно лезу в карман брюк. Вытаскиваю связку ключей. Бросаю их на блюдце в её руке. Они громко звякают.

— Забери мои пиджаки из химчистки. И закинь ко мне домой.

Это был первый такический ход.

Пока Ромашкина отвлеклась на ключи, я опускаю взгляд в чашку в надежде, что там пусто.

На дне осталось ещё последний глоток. Он меня либо добьёт, либо я сам превращусь в один большой кофейный боб.

— А какой адрес? — спрашивает Ромашкина, поднимая на меня глаза.

— Записывай, — строго командую я.

Она разворачивается, шагает к своему столу — торопливо, плавно. Ищет бумажку и ручку.

Это мой второй такический манёвр.

Пока она копается, я отворачиваюсь к огромному фикусу в углу приёмной и одним быстрым движением выплёскиваю в горшок остатки кофе. Чёрная жидкость впитывается в землю беззвучно. На душе сразу легче.

— Диктуйте, — говорит Нина, оборачиваясь. Замирает с ручкой над белым клочком бумаги.

Смотрю на эту сорокашестилетнюю дурочку с русыми волосами, собранными в строгий узел на затылке. На её простенькую блузку, на скромную юбку-клёш в клетку… и понимаю, что хочу видеть на ее месте какую-нибудь жгучую брюнетку с пухлыми алыми губами или стервозную блондинку с курносым носиком и длинными ногами.

Почему я не отказал Ольге? Может, стоило их отпустить к моей первой бывшей жене?

— Поварская, дом восемь-дробь-один, корпус один, четвертый подъезд, — говорю я медленно, наблюдая, как она выводит аккуратные буквы. — Квартира сорок пять. Код подъезда — один, три, три, семь.

Она кивает, не поднимая головы.

— Гардеробная в спальне. Развесь их по цветам.

— По цветам? — наконец поднимает она на меня глаза.

— Да, Ромашкина. Чёрный к чёрному, синий к синему. Я люблю порядок.

В её взгляде мелькает что-то вроде: «Ты посмотри, какой аккуратист», но вслух она только говорит:

— Хорошо.

Она кивает, аккуратно складывает бумажку, кладёт в карман. Берёт сумку. И направляется к выходу.

— У меня в квартире камеры, Ромашкина. По шкафам не шарься и секреты мои не ищи.

Она оглядывается:

— Мне ваши секреты не нужны.

— Вы бабы существа любопытные, — отвечаю я. — Поэтому заранее предупредил. Твоя задача — забрать мои пиджаки и только.

Глава 8. Старая чувырла

Я уже с порога понимаю, что квартира у Руслана Александровича просто огромная. В одной только прихожей точно поместилась бы моя гостиная, которой я невероятно горжусь, ведь в моей квартире это самая большая комната.

Всё здесь дышит холодным, стерильным порядком.

Скидываю туфли на идеально чистый отполированный до блеска белый мрамор. Ступаю на цыпочках.

Аккуратно скидываю туфли.

Высокие потолки , выкрашенные в приятно тёплый серо-бежевый оттенок стены.

Весь интерьер — мечта холостяка-миллионера: никаких вычурных форм, позолоты, кричащих деталей.

Всё строго, минималистично и чертовски современно.

Ни одной лишней вешалки или стойки в прихожей. Вся одежда спрятана в шкафы, а шкафы замаскированы под матовые панели стен.

Заглядываю в пустую гостиную. Тут тоже всё лаконично, просто и безумно просторно: огромный низкий диван цвета мокрого асфальта, большой во всю стену чёрный экран телевизора, низкий стеклянный столик, узкие, почти незаметные комоды у стен. Встроенные светильники и модные нынче в интерьерах прожекторы на стальных перекладинах у потолка.

Ловлю себя на мысли, что мне дико хочется заглянуть в каждый уголок этой стерильной крепости.

Как живёт этот человек? Что прячется за этой холодной красотой?

Но я одёргиваю себя. Меня же предупредили не искать секреты. Иду дальше по коридору, который погружён в зловещую тишину.

Открываю следующую дверь. Мне повезло. Я угадала.

Это спальня Руслана Александровича.

Огромная комната. Панорамные окна от пола до потолка затянуты простыми белыми шторами из плотной ткани без вышивок, кистей и ламбрекенов. На полу у кровати безворсовый в тон шторам.

Широкая кровать с низким изголовьем аккуратно застеленай стёганым бархатным покрывалом светло серого цвета.

Не знаю почему, но мне хочется навести здесь беспорядок.

В глубине спальни — тридвери. Одна приоткрыта и ведет в ванную: мелькает просторная душевая кабина и прямоугольная ванна.

За второй нахожу санузел.

И за третье, углублённой в нишу, я нахожу гардеробную.

И опять я чувствую себя очень бедной букашкой.

Гардеробная Руслана Александровича размером, наверное с две моих спальни.

Стены обшиты светлым деревом, пол — тот же белый отполированный мрамор.

Система освещения мягко подсвечивает аккуратные ряды одежды: брюки, рубашки, пиджаки, всё по цветам, всё на одинаковых вешалках.

Чую в воздухе знакомым мужским парфюмом Руслана Александровича: терпкая кожа, острые нотки горькой смолы и легкий дымок.

Перехватываю тяжёлые пиджаки в хрустящих полиэтиленовых чехлах поудобнее и шагаю к левой стороне, где висят аккуратным строем пиджаки.

Вряд ли Руслан Александрови сам поддерживает здесь такой порядок. Чувствуется рука профессионала-клинера, и к тому же я не могу представить моего босса со шваброй или тряпкой, которой старательно натирает зеркала в гардеробной.

И тут неожиданно я слышу приглужённый шёпот.

Голос — ломающийся, между детским и взрослым мужским. Да, это подростковый голос.

— Воры!

Я напрягаюсь, прижимаю пиджаки к груди крепче и медленно оборачиваюсь к открытой двери гардеробной.

— Славик, ну, какие воры ходят в таких бабушкиных туфлях, — отвечает подростку женский голос. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— А в каких тогда туфлях ходят воры тогда? Короче, я пошёл смотреть. Ща кто-то явно огребёт.

— Славик, подожди! — почти в отчаянии шепчет женщина.

Мои пальцы впиваются в полиэтилен. Через несколько секунд в гардеробную врывается подросток лет тринадцати.

Бледнокожий, черноволосый, с густыми тёмными бровями и горящими, злыми глазами.

В руках он держит над собой… стул. Обычный стул с металлическими ножками. И в этих юных, возмущённых и решительных чертах я с первого взгляда узнаю Руслана Александровича.

Тот же разлёт бровей, тот же тяжёлый, упрямый подбородок. Подростковая, взъерошенная и очень злая копия моего босса.

От неожиданности я отступаю и вжимаюсь пятой точкой в острый верхний каркас низкого комода.

— Мама, тут воровка! — рявкает Славик и делает в мою сторону решительный шаг, замахиваясь стулом. — А она тут папкины пиджаки ворует! Вот же стерва! Вот же воры пошли, не с побрякушек начинают, а с тряпок!

— Слава, если ты опять решил надо мной подшутить, — голос женщины становится громче и возмущённее, — я тебя точно по заднице отшлёпаю, хоть ты и большой уже!

— Я не воровка, — с тихим, но твёрдым возмущением отвечаю я, с опаской косясь на стул.

Да, будет не очень приятно, если эта металлическая конструкция приземлится на мою голову.

Тихо прошу:

— Убери стул, пожалуйста. Будь хорошим мальчиком

В гардеробную заходит женщина. Высокая, статная, лет сорока.

Светло-каштановые волосы, уложенные в небрежную, но дорогую укладку с модными прядями-балаяж.

Глаза светло-карие, почти янтарные, с тёмными, чёткими бровями, изогнутыми с лёгким надменным изгибом. Тонкие, аристократичные губы поджаты. Одета она в скромное, но безумно элегантное платье из плотного белого хлопка, на шее переливается нитка идеального жемчуга. От неё веет холодной, уверенной красотой и деньгами.

Делаю предположение, что это одна из бывших жён. Но какая?

— О, господи, — тихо выдыхает она, её взгляд скользит по мне, по пиджакам в моих руках. — Правда воровка…

Она приобнимает Славу, у которого от перенапряжения и веса стула начинают дрожать руки.

— Я не воровка, — повторяю я, всё так же косясь на стул. — Опусти стул. тебе же тяжело.

— Верни пиджаки папы на место! — с вызовом заявляет Слава и прищуривается.

Ух, как похож на отца. Какая сильная кровь у Руслана Александровича. От матери Слава ничего будто и не унаследовал.

— Я секретарша, — говорю твёрже, выпрямляю спину. — Меня зовут Нина Ивановна. Я приехала как раз, чтобы вернуть пиджаки вашего отца из химчистки. По его поручению.

— Брешет, — Слава тут же косится на мать. — Папа бы в жизни никогда не нанял такую старую чувырлу в секретарши.

Глава 9. Как несправедлив этот мир

— Да, неловко вышло, — говорит шикарная Виктория.

Разглядывает бирку из химчистки так пристально, будто там зашифрован код от ее банковского счёта. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром перебирают пластиковые “язычки” с информацией о заказчике.

Я тем временем аккуратно развешиваю пиджаки по цветам.

Славик сидит на стуле, которым только что размахивал, у выхода из гардеробной.

Насупился, руки скрестил на груди и с подозрительным недоверием за мной следит. Его взгляд сканирует каждое моё движение.

— Ну, вы на Славу не обижайтесь, — воркует Виктория и взъерошивает волосы сыну. Он дёргается, но не отстраняется.

Мать переводит взгляд с его сердитого, надутого лица на меня и ждёт, когда я всё же посмотрю на неё.

Когда я напряженно кошусь на неё, она заявляет:

— Так-то он прав.

Она пожимает плечами.

— Мой бывший муж всегда нанимал в секретарши… немножко другого типажа женщин, — Вика мило улыбается, обнажая идеальные белые зубы. Голос у неё низкий, спокойный, но я все равно слышу в нем ее врождённое превосходство.

А затем смеётся — коротко, звонко, и сквозь наигранный смех говорит:

— Если бы у Руслана раньше были такие секретарши, как вы, Нина, то, возможно, у нас с ним было бы меньше скандалов.

Опечаленно вздыхает. Приглаживает Славе волосы, которые сама же и взъерошила. Разглядывает его лицо с материнской печалью и снова улыбается. Мягче, теплее.

— А Славик так в одну из них даже влюбился.

Слава тут же густо краснеет. От злости. От смущения. Его пальцы впиваются в собственные предплечья.

— Ма-а-ам!

— Как там её звали? — Виктория хмурится, делая вид, что вспоминает. — Ах да… Машенька.

— Хватит, блин! — вырывается у Славика, и он зло бросает на меня взгляд, проверяя готова ли я его стыдить за мальчишескую влюблённость в секретаршу отца.

Виктория вновь смотрит на меня, и её улыбка становится тоньше, острее. В уголках губ появляется ревнивое напряжение.

— В пять лет Слава уже был готов жениться на Машеньке. Ну, Машенька… — Вика замирает на секунду, и её взгляд становится отстранённым, будто она видит что-то далёкое и неприятное. — Машенька была влюблена в моего бывшего мужа.

Она снова напряжённо смеётся — суховато, безрадостно.

— Как несправедлив этот мир. Да, Славик?

Наступает пауза. Я вешаю последний тёмно-синий пиджак.

Виктория смотрит на аккуратные золотые часики на запястье с тонким изысканным браслетом. Мелкие бриллианты красиво переливаются вокруг циферблата. Снова поднимает на меня взгляд, слегка прищуривается.

— Мне пора в аэропорт. Я лишь приехала, чтобы закинуть к Руслану нашего сына. Пора ему вспомнить, — говорит она, и в её голосе появляются нотки презрения, явной женской агрессии, — что он у нас отец-молодец.

— Через недельку вернусь и заберу нашего хулигана, — добавляет она уже с лучезарной, безупречной улыбкой.

— Если захочу остаться, то останусь на две, а то и на три недели, — недовольно заявляет Слава.

И почему-то прищуривается зло не на мать, а на меня. Словно от меня зависит, насколько он останется жить у отца.

Поняла. Он сейчас всячески показывает мне, что тут он решает где и сколько ему жить, а не мамка.

— Через неделю ты опять психанёшь, — фыркает Виктория, уже проскальзывая между спинкой стула и косяком двери гардеробной. — Побежишь к мамочке под крыло как миленький. А потом… — она оглядывается на затылок разозлённого сына, — потом психанёшь уже со мной и опять потребуешь, чтобы я отвезла тебя к отцу. Когда ты уже устанешь туда-сюда бегать.

Она обиженно закатывает глаза. Он, какой идеально отрепетированный жест уставшей, но прекрасной женщины.

— Всё, Слава, я поехала. Последний шанс присоединиться ко мне в моём небольшом спонтанном путешествии

— Я же сказал! — повышает капризный голос Слава, не спуская с меня взгляд. Глаза горят, скулы напряжены. — Я не хочу в Прагу!

— А вот знаешь, другие бы дети с большим удовольствием полетели бы с мамой в Прагу, — её обиженный голос уже затихает, удаляясь в глубину огромной, стерильной квартиры.

Я делаю шаг к Славику.

— Пиджаки я привезла, развесила по цветам, — говорю я, больше для себя, чем для кого-то. Подхватываю с комода пустые полиэтиленовые чехлы, сминаю их в тугой, шуршащий комок.

Перевожу напряжённый взгляд на Славу.

Он всё ещё сидит, словно каменный идол, преграждая путь.

Быстро в уме прикидываю, как бы мне договориться с этим капризным, взрывным подростком и как не создать с ним острого конфликта. Он же сын моего босса.

Слава хмыкает, будто угадывает мои мысли. Окидывает меня с ног до головы презрительным взглядом и наконец произносит, глядя мне прямо в глаза:

— А теперь приготовь мне пожрать, секретарша Нина.

Глава 10. Мелкий говнюк

— А теперь приготовь мне пожрать, секретарша Нина.

Голос Славы громкий, требовательный, с той самой противной ноткой избалованного ребёнка, который привык, что мир крутится вокруг него.

А еще в этом ломающемся голосе я слышу Руслана Александровича. Допустим, я согласилась варить кофе Корушнову Старшему, но вот про Коршунова Младшего меня никто не предупреждал.

— Так, Слава, — делаю глубокий вдох.

Прохладный воздух гардеробной наполняет лёгкие.

Надо говорить тихо, но уверенно:

— Давай-ка мы с тобой кое-что разъясним.

Подхожу к капризному подростку ближе. Отполированный мрамор пола холодно отсвечивает свет встроенных ламп.

Сдержанно улыбаюсь. Напоминаю себе, что передо мной всё же ребёнок. Да, противный. Да, наглый. Но ребёнок, которому не повезло: у него нет полной семьи.

Вся эта его злость, высокомерие и хамство — это крик о помощи израненной души.

— Во-первых, Слава, — начинаю я тихо,, — я не ваш домашний повар, чтобы хозяйничать на вашей кухне.

Славик фыркает, откидывая чёрную, непослушную прядь со лба.

— А во-вторых, — продолжаю, глядя ему прямо в светло-серые, почти ледяные глаза, — твой отец дал мне чёткие указания. Чтобы я вернула пиджаки из химчистки и только.

Слава медленно поднимается со стула. Стул скрипит. Он оказывается почти моего роста и ему не приходится задирать голову, чтобы с вызовом смотреть мне в глаза.

Его ухмылка становится ещё шире и высокомернее.

— Я позвоню отцу, — говорит он, растягивая слова, — и указания… изменятся.

Вся моя женская, материнская мудрость о травмированном ребёнке начинает медленно, с тихим треском, рассыпаться.

На её месте разгорается острое раздражение. Руки сами сжимаются в кулаки. Мне дико хочется стукнуть этого малолетнего наглеца по голове. Не сильно, но так, чтобы он понял.

Хочу назвать его папенькиным сынком, но вовремя одёргиваю себя.

Мне нужна эта работа. Отчаянно нужна и значит, мне не стоит сейчас, в первый же день, устраивать войну с отпрыском моего босса.

— Прости, Слава, но мне пора, — говорю я, и голос звучит плоско, без эмоций.

Осторожно обхожу стул и выхожу из гардеробной.

— Ты просто признайся, что не умеешь готовить! — летит мне в спину.

Я замираю. Поворачиваюсь. Он стоит, привалившись к косяку, и смотрит на меня с таким торжествующим презрением, что кровь снова ударяет в виски яростью.

— Этикет, — говорю я поучительно, — подразумевает, что младшие обращаются к старшим на «вы».

Слава делает ко мне вальяжный, широкий шаг.Он скрещивает руки на груди.

— На «вы» я обращаюсь только к тем, — заявляет он ядовито, — кого я уважаю.

Он окидывает меня с ног до головы медленным, оценивающим взглядом. Скользит по моей скромной юбке, по простой блузке. В его глазах горит ледяное высокомерие.

— А тебя за что уважать? Ты даже готовить не умеешь.

Щёки начинают гореть. В груди что-то тяжёлое и горячее клокочет, рвётся наружу. Я его прибью.

— Я умею готовить, Слава, — говорю я, прищуриваясь. Стараюсь говорить тихо, но голос предательски дрожит от обиды и злостию. — И готовлю я… замечательно.

После этого разворачиваюсь на носочках и спешно выхожу из спальни в длинный, погружённый в полумрак коридор.

Еще не вырос, а такой уже бесячий! Вот уж мажорик!

Иду по коридору, и сама не замечаю, как сжимаю и разжимаю кулаки. Понимаю, что глупо обижаться на ребёнка, на мальчишку, но ничего не могу с собой поделать.

Вот я уже в прихожей. Наклоняюсь, чтобы надеть туфли.

Мимо Слава в носках скользит по мрамору, как фигурист.

— Ты, наверное, даже яичницу не можешь пожарить, — бросает он через плечо и исчезает в дверном проёме, ведущем, кажется, в гостиную. — Пожар устроишь.

Я медленно, очень медленно выдыхаю через нос.

— Вот же засранец…

— Пока-пока, неумёха Нина! — доносится его голос из глубины квартиры.

И всё. Терпение лопается.

Я резко выпрямляюсь. Крепко, до боли, сжимаю ручки сумки, а потом, совсем не контролируя себя, с силой скидываю только что надетую туфлю. Она с глухим стуком прилетает в стену и падает на пол. Вторая туфля следует за ней.

Босиком, с сумкой в руке, твёрдыми шагами иду в ту сторону, где исчез Слава. Иду на кухню.

— Я заставлю тебя уважать меня, мелкий говнюк.

Глава 11. Съедобно, что ли?

В холодильнике нахожу внушительный кусок свежей говядины, завёрнутый в пергаментную бумагу, и хрустящий кочан салата айсберга.

Так, я давно не готовила голубцов.

Покопавшись по другим ящикам нахожу контейнер с идеально белым рисом.

— Будут сегодня голубцы, — говорю я твёрдо, оборачиваясь к Славе, который устроился на барном стуле и наблюдает за мной с видом скучающего императора.

Он высокомерно хмыкает и вскидывает бровь.

— Что еще за голуби?

Коршунов Младший никогда не ел голубцы.

В морозилке нахожу небольшую тушку курицы. Идеальная курица для куриного супчика с вермишелью.

Правда, вермишель я не нашла, но отыскала спагетти, которое мелко поломаю для супа.

Кухня Руслана тоже как с фотографии из каталого: просторная, с высокими потолками, отделанная матовым камнем и тёмным деревом. Встроенная техника поблёскивает хромом.

Ох, мне бы такую кухню.

Курица булькает в бульоне, выпуская первый, самый вкусный аромат. Яркая зажарка из лука и моркови скоро присоединиться к ней.

Измельчаю мясо в фарш двумя ножами. так меня учила мама. Она говорила, что только такой фарш правильный и самый вкусный.

Атмосфера меняется на кухне. Воздух наполняется тёплыми, домашними запахами: бульона, лаврового листа, чёрного перца, томатного соуса.

Я так увлеклась, что сама не заметила, как замесила тесто для песочного и сейчас в духовке золотятся ванильные кругляшки.

Потом я решила сварить и компот: три румяных яблока, две жёлтые груши, горсть замороженной клубники.

Я не просто умею готовить. Я люблю это делать. Для меня это магия, волшебство и я отключаюсь в процессе от всего мира.

Не замечаю, как пролетают три часа. Славик успел сходить поспать и поиграть в приставку.

Перед Славой с тихим, но звонким стуком ставлю глубокую керамическую миску с густым наваристым супом. Рядом кладу ложку.

Всматриваюсь в его наглые, светло-серые глаза.

— Ты маленький, хитрый барчук.

— Кто такой барчук? — недоумённо уточняет он, и в его тоне впервые за всё время нет привычной язвительности, лишь детское любопытство.

— Мажор, — поясняю я, прищуриваясь.

Он пожимает плечами:.

— Не буду спорить. И мне нравится быть мажором.

Он подхватывает ложку как раз в тот момент, когда я уже готова схватить е1 и стукнуть наглеца по лбу. Он явно предугадывает мои мысли.

И тут неожиданно раздаётся:

— Так какого чёрта здесь происходит?

На пороге кухни, застыв в дверном проёме, стоит Руслан Александрович. Он недоумённо смотрит сначала на меня.

А я в этот момент, как в замедленной съёмке, накладываю из чугунного казана сочные, тугие голубцы в томатном соусе на плоскую белую тарелку. Пар поднимается ароматными волнами.

Застываю под его взглядом, ложка замирает в воздухе. Затем его взгляд скользит на затылок Славы, который невозмутимо набирает в ложку прозрачный золотистый бульон, кусочек курицы и два кубика картошки.

— Слава, — голос Руслана низкий и явно раздражённый. — Ты разве не должен быть сейчас вместе с мамой в Праге?

Кажется, он не очень рад родному сыну.

— Нет, не должен, — отвечает Слава, даже не оглядываясь. И отправляет ложку в раскрытый рот.

Раздаётся тихое и презрительное причмокивание.

Руслан Александрович недовольно вздыхает:

— С этим мне всё понятно. Затем строгий, испепеляющий взгляд снова направлен на меня. — А ты тут что устроила? Решила для моего сына в мамочку поиграть?

Он делает шаг вперёд, и я чувствую его агрессивное недоумения. Его скулы напряжены, а взгляд мечется от миски с супом к лицу сына, потом ко мне, к голубцам, к печенью на решётке.

Потом опять долго смотрит на миску с супом.

Он, наверное, сейчас вспоминает мой ядрёный кофе и гадает, а могу ли я отравить его наследника своими кулинарными шедеврами.

— Съедобно, что ли? — уточняет он у Славы, когда тот уже третью ложку отправляет в рот.

Глава 12. Самолётик летит!

— Съедобно, — наконец выдавливает Слава, избегая моего взгляда, и зачерпывает ложкой новую порцию супа.

Голос его звучит неохотно, и даже обиженно, но это — настоящее признание.

Услышать от этого вредного подростка слово «съедобно» — это для меня всё равно что получить кулинарный «Оскар».

Славик даже из врождённой вредности не может сказать, что я приготовила фигню. Нет. Он признаёт признаёт мое мастерство.

И это он еще не пробовал мои голубцы.

Раз он признал, что мой супчик съедобен, то теперь я не намерена слышать от него никаких «ты». Теперь он обязан обращаться ко мне только на «вы» и по имени-отчеству. Пора ему напомнить об этом.

— Нина Ивановна, — говорю я твёрдо и придвигаю тарелку с аппетитными, дымящимися голубцами ближе к голодному Славику.

Он поднимает на меня взгляд исподлобья и прищуривается.

Я поясняю, выдерживав паузу:

— Так меня зовут. Не «секретарша Нина», а Нина Ивановна.

Руслан Александрович внимательно и молча следит за нами. Стоит в двух шагах от стола.

В напряжённом ожидании ответа от сына он даже немного приподнимает густую, тёмную бровь. Не сводит с него тяжёлого, испытующего взгляда.

Славик вновь отправляет в рот ложку с супом, разжёвывает курицу и картошку, сглатывает. Глаза его сужаются и заявляет чётко:

— Вы свободны, Нина Ивановна.

Бровь Руслана Александровича ползёт ещё выше. Он, кажется, искренне удивлён.

Его взгляд перескакивает с сына на меня и обратно. Похоже, он тоже в курсе, что его капризный, высокомерный и непослушный отпрыск называет по имени-отчеству далеко не всех. Только тех, кто прошёл его подростковую проверку.

Затем Руслан делает несколько решительных шагов к столу. Он откидывает полы своего дорогого чёрного пиджака. Тонкая шерсть тёмно-серого обтягивает его плечи, подчеркивая их ширину и мощь.

Вальяжно, по-хозяйски, он садится на стул рядом со Славой.

Он смотрит на меня, не мигая. Его длинные пальцы с чёткими суставами и коротко подстриженными ногтями начинают медленно, ритмично постукивать по краю столешницы из тёмного дуба. Тук-тук-тук. Нетерпеливо. Требовательно.

Он ждёт того, что я сейчас, суетливо налью супчика и для него.

Его наглость на несколько секунд вводит меня в состояние полного ступора. Я просто стою и смотрю на него, на его высокомерно поднятый подбородок, на его губы в кривой ухмылке.

Потом, когда я прихожу в себя и окончательно осознаю, чего же хочет от меня Руслан Александрович, я несколько раз медленно моргаю.

Мой босс, видя моё замешательство, начинает стучать по краю стола сильнее, требовательнее.

— Я жду, — говорит он низко.

— Очень любопытно, чего именно вы ждёте? — тихо, но с отчётливым вызовом уточняю я.

— Ужина, — сухо и зло отрезает Руслан Александрович. — Я голоден.

Я в ответ прищуриваюсь. Затем медленно, с театральной плавностью, выправляю плечи. Чувствую, как ткань блузки натягивается на груди. Раскатываю закатанные рукава

Торопливо, но точно застёгиваю пуговицы на манжетах.

— Позвольте у вас уточнить, Руслан Александрович, — говорю я, приподнимая подбородок. — Вы меня наняли на должность секретаря или на должность домработницы с функцией домашнего повара?

Уголок его рта дёргаетсяв презрительной ухмылке.

— Я тут определяю твои должностные обязанности, Ромашкина. И сейчас твоя задача… — он делает паузу, наслаждаясь моментом, — накормить меня.

— Накормить… с ложечки? — зло парирую я.

Славик, сидящий между нами, одобрительно хмыкает. Он с трудом сдерживает смех, отчего его щёки раздуваются, как у хомяка. Доедает последние ложки супа, отставляет пустую миску с громким стуком и придвигает к себе тарелку с голубцами.

Но Руслан Александрович не сдаётся. Насмешка со стороны сына его совершенно не смущает. Он продолжает буравить меня злым, холодным взглядом и говорит:

— Если прикажу накормить с ложечки… то накормишь с ложечки.

— Я вас поняла, босс, — коротко, почти срываясь, киваю я.

Разворачиваюсь к плите. Мои движения резкие и угловатые. Беру чистую глубокую тарелку цвета слоновой кости. Зачёрпываю половником густой, золотистый, дымящийся бульон.

Три полных половника. Пар пахнет лаврушкой, перцем и сладостью моркови.

Подхватываю чистую столовую ложку и шагаю обратно к столу. Не сажусь на углу стола. Ставлю тарелку с супом рядом с собой, на безопасном расстоянии от царственных рук Руслана Александровича..

Славик аж перестал чавкать. Все его внимание теперь приковано ко мне. Он замер, с вилкой, на которую наколот сочный голубец, и смотрит, как аккуратно разминаю их о край тарелки.

Затем я в ложку набираю бульончик, растолченную картошку и кусочек курицы.

Я поднимаю взгляд. Сначала на Славу, который смотрит на меня с откровенным, детским любопытством. Потом — на Руслана Александровича. На его мрачное, негодующее лицо. На сжатые губы, на резкую складку между бровей.

И говорю тихо, сладко, тем тоном, которым обычно разговаривают с капризными трёхлетками:

— Открываем ротик, Руслан Александрович… Самолётик летит!

Глава 13. Ромашкина, какого чёрта?

— Самолётик летит! — говорит Ромашкина со слащавой подносит ко мне ложку с месивом из бульона, картошки и курицы.

Кончик ложки касается моих губ. Я инстинктивно открываю рот, и всё.

Не успеваю понять, осознать, что, чёрт возьми, происходит, как тёплая жижа уже заливает мне рот.

Я на чистом рефлексе жую нежный кусок курицы и с тупой растерянностью сглатываю. Ромашкина едва заметно прищуривается. В её серо-зелёных глазах вспыхивает злорадство.

Рядом Славик ошарашено молчит. Вижу краем глаза, как голубец соскальзывает с зубьев его вилки, плюхается на тарелку. Брызги томатного соуса летят на тёмную дубовую столешницу. Я медленно, очень медленно моргаю. Один раз. Мозг пытается перезагрузиться, но зависает.

Открываю рот, чтобы выдать «Ромашкина, какого чёрта?», но…

Не успеваю.

Она уже ловко, с проворством фокусника, зачерпывает новую ложку супа и суёт мне в рот. Металл с противным стуком бьётся о нижние зубы. Я вздрагиваю всем телом. Она наклоняет ложку. Тёплая волна заливает язык, я снова сглатываю почти с отчаянием.

Я в шоке. В полном, абсолютном, оглушающем шоке.

Меня, с кем женщины обычно разговаривают шёпотом, на моей же кухне Ромашкина кормит с ложечки! Как малыша! Или как беспомощного старика!

Не знаю, что хуже.

Когда я говорил ей, что она будет выполнять любые мои приказы, я ждал обычной женской истерики.

Ждал, что Ромашкина покраснеет, фыркнет и под мои язвительные насмешки с уязвленной гордостью уйдет. А я бы вслед посмеялся.

Но нет.

Эта женщина решила накормить меня. И, чёрт возьми, ей это удалось.

И вот уже третий «самолётик» медленно летит к моим губам.

Я вскидываю руку и хватаю Ромашкину за запястье. Кожа под пальцами тёплая, тонкая, чувствуется биение пульса. Ложка замирает в миллиметре от моих губ. Бульон в ней колышется.

Наступает тишина. Славик тем временем немного очухался. Обратно накалывает голубец на вилку, откусывает и смачно жуёт, не моргая.

Ему очень интересно, чем всё закончиться между мной и моей новой секретаршей.

Мы с Ромашкиной смотрим друг на друга. Я прищуриваюсь. Она в ответ приподнимает бровь. Её губы поджаты, но уголки губ приподняты в ухмылке.

Ярость во мне клокочет и требует реванша. Она выставила меня идиотом перед моим же сыном.

Я ей этого не прощу..

Свободной рукой я пытаюсь вырвать у неё ложку. Она сжимает пальцы сильнее. Ложка дёргается, часть супа выплёскивается на стол. Жирные, янтарные капли летят на мою белоснежную рубашку.

— Так вы сами справитесь с супом, Руслан Александрович? — тихо, почти учтиво уточняет она.

Но я слышу нотки насмешки в её голосе. Она наслаждается моментом. Наслаждается моим унижением.

Если бы не Славик… Я бы её… К чёрту, я бы её… Не знаю, что бы я сделал, но она бы пожалела, что родилась на свет

— Определённо, я сам справлюсь с супом, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Медленно разжимаю пальцы на её запястье. Она не сопротивляется. Просто опускает ложку на стол с тихим, но победным звоном.

Потом горделиво встаёт. Мне приходится задрать голову, чтобы смотреть на неё.

— Ты свободна, Ромашкина, — говорю я, возвращая в голос привычную власть.

Я снова босс. Не капризный ребёнок, которого кормят с ложечки

Она молча кивает, разворачивается на носочках и шагает к выходу из кухни.

Я провожаю её взглядом.

Я должен её наказать. Поставить на место. Напомнить, кто здесь хозяин, а кто — секретарша с истекающим сроком годности.

— Ромашкина! — голос грохочет на кухне

Славик вздрагивает и перестаёт жевать. С опаской смотрит на меня. Даже он чует мой гнев.

Нина оборачивается. Стоит в дверном проёме, одна бровь снова вопросительно ползёт вверх.

Я встаю. Снимаю пиджак и растёгиваю рубашку. Ромашкина смотрит на меня настороженно и напряжённо.

Снимаю рубашку и затем, одним резким, размашистым движением, я швыряю её ей прямо в лицо.

Белая ткань разворачивается в воздухе, как парус, и рубашка накрывает её с головой.

— Раз замызгала, — говорю я, и в голосе звучит ледяное, самодовольное удовлетворение, — теперь иди и стирай. Вручную. Утром верни ее без пятен жира.

Глава 14. Да, буду крутить шашни!

— Маня, ну хватит, — я подхватываю тяжёлую, пушистую тушку моей персидской кошки и мягко отбрасываю её на диванные подушки.

Но только я хочу забрать рубашку Руслана Александровича с низкого журнального стола, как Маша опять прыгает на неё.

Опять начинает кататься по тонкому белому хлопку с громким, довольным мурлыканьем. Аж пасть приоткрывает и глаза щурит.

— Да что ж такое, — сердито говорю я.

Моя плоскомордая белая бестия с изумрудными глазами игнорирует меня. Распластавшись на животе, она утыкается своим маленьким приплюснутым носиком в левую подмышку рубашки, принюхивается, прищуривае глаза от блаженства и снова начинает перекатываться с бока на бок. Тарахтит, как трактор.

Вот что именно сводит мою Маню с ума? Парфюм Руслана Александровича или его пот?

— Да что с тобой делать? — возвышаюсь я над безумной кошкой.

В кресле-мешке громко и заливисто смеётся моя пятилетняя внучка Юленька. У неё круглое личико, носик кнопкой и такие же, как у меня, серо-зеленые глазки. В них горит детское озорство.

А в проёме двери в гостиную стоит моя дочка Лена, привалившись плечом к косяку. Но она не смеётся. Кошка её совершенно не радует.

Лена напряжённо смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Мам, что это за работа такая, — начинает она, и её голос звучит ровно, но в нём я слышу осуждение, — на которой тебя заставляют стирать вонючие рубашки?

Я опять предпринимаю попытку разделить кошку и рубашку. Наклоняюсь, пытаюсь аккуратно подцепить Маню под живот, но та ловко выворачивается и цепляется острыми коготками за ткань.

Неожиданно шипит на меня. Я растерянно замираю.

Маня торжествующе мурлычет и вновь катается по рубашке в экстазе, прикрыв глаза, будто в наркотическом трансе.

— Слушай, — я распрямляюсь, чувствуя, как от наклона заныла поясница, и разворачиваюсь к дочери. — Он, конечно, мужик своеобразный и сложный, но пока у меня нет других предложений о работе. А кушать хочется.

Моя Лена — моя противоположность. Высокая, угловатая, с упрямым подбородком Вадима, длинным носом и вечно нахмуренными бровями. Природа наградила её тонкими, невыразительными губами, но современная косметология три года назад исправила этот момент. Губы стали пухлее и это хоть немного смягчило её вечно недовольное, напряжённое лицо.

— Вот честное слово, мам, тебе сейчас не о работе надо думать, — говорит Лена, и в её голосе прорывается открытое возмущение.

Я удивлённо вскидываю бровь.

— О чём же мне сейчас думать? — хмыкаю. — Мне надо элементарно хотя бы коммуналку за квартиру оплачивать. А еще я хочу кушать.

— Тебе бы думать, как вернуть отца, — Лена хмурится ещё сильнее, и между её темных бровей залегает резкая складка. — Вот о чём ты должна сейчас думать!

— Вернуть отца? — я чуть не поперхиваюсь собственными слюнями. — Мы развелись, Лена. Раз-ве-лись. Там некого возвращать.

— И ты вот так вот просто смиришься со всем этим? — дочь делает шаг вперёд. Её босые ноги бесшумно ступают по тёплому паркету.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Лен, у меня нет выбора. И, знаешь, лучше я буду рубашки своему начальнику стирать, чем опять буду плакать из-за твоего отца.

— Бабуля, бабуля! — прерывает нас Юленька, её голосок звучит тревожно. Она тычет пухлым пальчиком в сторону кошки. — Манюне плохо! Манюне плохо!

Я обеспокоенно перевожу взгляд на мою пушистую любимицу. Она больше не валяется в блаженстве. Сидит, спину выгибает дугой. Начинает глухо, судорожно кашлять.

— О, нет… — успеваю я прошептать.

А затем, с протяжным и противным звуком «гыыык», Маня исторгает из себя комок шерсти, залитый жёлтой вспененной слизью. Прямо на рубашку. Прямо на дорогой, тонкий, белоснежный хлопок.

Манюня облизывается, деловито спрыгивает на пол и, гордо вздёрнув пушистый хвост. Юля сначала округляет глаза, прикрывает ладошкой рот, а затем она соскакивает с кресла, подбегает к кошке, хватает её в охапку и прижимает к себе. Маня повисает в её объятиях с видом глубоко несчастного и обречённого существа. — Если тебя стошнило, то теперь надо тебя накормить, — строго заявляет Юля и, не дожидаясь возражений, выносит кошку из гостиной. — Желудочек пустой.

Лена провожает её напряжённым взглядом и вновь возвращает его мне. Воздух между нами снова наэлектризован. — Мам, ну у всех мужиков после сорока крышу срывает, — она вздыхаетю — Ну, ты же должна быть гибкой. Да и не в том ты уже возрасте, чтобы… оставаться одиночкой. Я была против вашего развода, но ладно, думала, вы перебеситесь… — она нахмурилась. — Но нет, и ты ведь совсем не старалась всё сгладить.

— Даже интересно, как ты предлагаешь мне возвращать отца, — я прищуриваюсь, скрещиваю руки на груди, зеркая её позу. Чувствую, как закипаю.

— Ну что ты, как маленькая, — Лена качает головой, и её голос становится назидательным, таким, каким она говорит с непослушной Юлей. — Мама, как будто ты не знаешь, как это происходит. Ты сначала… подружись с ним обратно. Я знаю, вы поругались, но подружись. Подгадай время, когда не будет этой… гадины дома. Забеги к нему. За солью, там, за сахаром. Вы же соседи. Или поднимись, попроси, чтобы он с чем-нибудь тебе помог. Например, отремонтировал кран в ванной. А ты его встречаешь… в красивом халатике.

— Господи, Лена! — я прижимаю ладонь к лицу, на секунду совершенно позабыв о рубашке и о кошачьем сюрпризе на ней.

От слов дочери веет таким отчаянным, таким унизительным цинизмом, что меня подташнивает.

— Постепенно, постепенно ты вернёшь папу домой, — продолжает моя дочка, — но для этого тебе не надо забивать голову никакой работой, я же тебе помогаю сейчас деньгами!

— А давай так, — я опускаю руку, и мои слова вылетают резко, отточенно, с холодной яростью. — Я обойдусь без твоей помощи. И без твоего отца. Я лучше буду на побегушках у престарелого самодура, чем начну соблазнять бывшего мужа. Это унизителньо.

Вот теперь я возвращаюсь к позабытой рубашке. Аккуратно, только кончиками пальцами, сминаю её в комок, пряча внутрь кошачью блевотину. Аккуратно поднимаю.

Делаю шаг к двери, намереваясь нести это сокровище в ванную. По пути кидаю на дочку хитрый, вызывающий взгляд.

— Да и начальник у меня, между прочим, мужик в разводе, — говорю я, нарочито беспечно. Подмигиваю. — И видный ещё. Харизматичный. Может быть, получится и с ним устроить мою личную жизнь.

Конечно, я всё это говорю лишь из вредности. Дочка меня задела за живое, унизила и осокрбила. Мои слова о Руслане Александровиче — всего лишь защита против её жестокого удара.

— Так вот ты зачем устроилась на работу? Чтобы шашни крутить? — дочь качает головой, её накачанные губы кривятся в гримасе брезгливости.

— Имею полное право крутить шашни, — парирую я. Иду в ванную, говоря через плечо, — и на работу, наверное, надо купить что-то… покороче. И пособлазнительнее. Спасибо, что подсказала, доча.

Глава 15. Предупреждаю

Протягиваю перед собой плечики. На них висит белоснежная, идеально отглаженная рубашка Руслана Александровича.

Он сидит за своим широким столом в своём королевском кресле. Откинулся на высокую спинку. Медленно, почти бесшумно покачивается.

Он делает неторопливый глоток кофе из белой чашки.

И ни один мускул на его лице не дёргается. Блефует? Мой кофе невозможно пить с таким невозмутимым лицом.

Мой кофе можно пить только с хриплыми матами, гримасой отчаяния и слезами на щеках.

Руслан Алексанрович внимательно смотрит на рубашку. Потом медленно переводит взгляд на меня. Подозрительный, тяжёлый, пронизывающий.

Я смогла выстирать пятна жира и кошачьего желудочного сока. Мне удалось. Я невероятно этим горда, но, конечно, я промолчу, что мою Манюню стошнило на рубашку Руслана Александровича.

Он же не выдержит такой наглости.

Придерживая чашку у самых губ, он ухмыляется. Уголок рта поднимается в знакомой, высокомерной усмешке.

— Руками, надеюсь, стирала?

Я сегодня утром перед зеркалом сказала своему отражению, что я вредного и противного босса перевоспитаю. Если жизнь его не научила быть вежливым и сдержанным человеком, то этому научит Ромашкина Нина Ивановна.

— Да, Руслан Александрович, — киваю я, не разрывая зрительного контакта. — Стирала ручками.

Делаю многозначительную паузу.

— И думала о вас, — добавляю я с вызовом

Руслан Александрович всё так же держит чашку у губ. И мне кажется, что в его глазах мелькает лёгкая, быстрая, как вспышка, растерянность.

Я его смутила? Или мне только показалось?

Но очухивается мгновенно. Торопливо, почти жадно делает ещё один глоток кофе. Глаза сужаются.

— Я думала о том, — продолжаю я, намеренно замедляя речь, — что вы слишком… легко оголились перед чужой и незнакомой женщиной.

Прищуриваюсь. А теперь финальный аккорд

— Неужели вы пытались меня соблазнить, Руслан Александрович?

Вот сейчас его ранимая и чувствительная душа не выдерживает.

Резко и громко поперхнувшись, он выплевывает кофе, который брызгами долетает до белоснежной рубашки на плечиках и впитывается в ткань мелкими коричневыми точками.

Руслан Александрович с громким звоном ставит чашку на блюдце. Он прижимает кулак к губам, прочищает горло. Глаза слезятся от неожиданности и гнева. Смотрит на меня исподлобья.

— Ромашкина, — хрипит он, откашливаясь, — ты что, с дуба рухнула?

Потом его снова пробивает приступ глухого сдавленного кашля. Он откидывается на спинку, пытается отдышаться. Его могучая грудная клетка вздымается под тёмно-серым пиджаком. Я вижу, как напряглись мышцы на его шее, как заиграла челюсть.

Он смотрит на новые коричневые брызги на рубашке. Потом медленно на меня злющий взгляд.

— Ромашкина, — шепчет он хрипло. — Ты опять замызгала мою рубашку.

— Радует одно, — философски отмечаю я, не сводя с него глаз. — Что вы сейчас не станете раздеваться.

Аккуратно снимаю рубашку с плечиков и вешаю её на своё предплечье.

Руслан Александрович продолжает буравить меня взглядом. Я нутром чувствую, как в нём клокочет ярость. Он хочет накричать, прогнать. Вижу, как сжимаются его кулаки на подлокотниках кресла.

Но он не кричит.

Вместо этого он вновь откидывается на спинку, закрывает глаза. Делает глубокий, шумный вдох. Потом выдох. Ещё один. Третий. Лицо каменное, но веко чуть подрагивает.

Открывает глаза. Они опять стали холодными, расчётливыми, без намёка на растерянность.

— Так, ладно, Ромашкина, — говорит он ровно. — У меня есть идея, как мне быть с тобой.

— Я вас слушаю, — перехожу на официальный тон.

— И знай, — тихо заявляет он, — ты сама напросилась.

Наверное, я зря ввязалась в противостояние с моим новым боссом, но он же сам меня вынудил. был бы адекватным начальником, то и я бы не стала думать, как воспитать в нем хоть толику уважения ко мне.

— Ромашкина, ты поработаешь, пока я ищу нормальную секретаршу, — тяжело и недовольно вздыхает, оглядывая меня с головы до ног. — Я понял, ты меня совсем не устраиваешь.

— Я вас поняла, — сдержанно отвечаю я.

Сейчас важно не показывать ему свою женскую обиду.

— Поиски, правда, уже затянулись, — он закидывает руки за голову и вновь медленно покачивается в кресле, — понимаешь, Ромашкина, мне сложно угодить.

— Понимаю, — спорить и ничего доказывать этому стареющему козлу не буду.

Со старыми упрямыми козлами надо себя вести иначе. Это я усвоила еще в детстве, когда гостила у бабушки в деревне. У нее был любимый старый козлик Игнат. Агрессивный рогатый придурок.

Один в один Коршунов.

— И вот тебе первое серьезное задание, Ромашкина, — Руслан Александрович расплывается в улыбке. — Возьми под контроль подбор соискательниц на должность секретаря.

Ох, я тебе такую секретаршу найду, что ты потом взвоешь.

— Хорошо.

— Тогда завтра после обеда ко мне запусти первую порцию курочек, — он смотрит на наручные часы, хмурится и поднимает взгляд. — В два часа.

— Хорошо.

— Если поможешь мне найти ту самую, — строго обещает мой временный босс, — то я тебя, так и быть, переведу в отдел маркетинга. И помни. Я хочу молодую и сочную.

— А если не найду такую? — решаю уточнить вопрос моего возможного провала.

— Уволю тебя по статье, — прищуривается, — и ты если и найдешь потом работу, то только работу поломойки, Ромашкина. Моей сестре стоило тебя предупредить, что лучше меня не злить.

— А я могу уточнить чем конкретно я вас успела разозлить? — я клоню голову немного набок.

— Есть женщины, которые бесят просто своим существованием, — Коршунов подхватывает чашку с блюдца и подносит ее ко рту. — Вот ты из таких.

Делает бесстрашный глоток адского пойла, мрачно вглядываясь в мои глаза:

— И знаешь, Ромашкина, если продолжишь в том же духе, то я тебя перед увольнением еще и придушу. Уволю прямо на кладбище.

— Вы мне угрожаете?

Вот сейчас мне стало не по себе.

— Нет, предупреждаю.

Глава 16. Умеешь?

— Так, девочки, — говорю я и накидываю на плечи пиджак.

Он у меня единственный приличный. Мне его сшила на заказ два года назад моя давняя знакомая швея.

Окидываю потенциальных секретарш Руслана Александровича серьеным взглядом.

Пять пар глаз смотрят на меня с надеждой, любопытством и плохо скрываемым высокомерием молодости и красоты.

Они сидят на стульях у стены: ровные спинки, сумочки на коленях, а на сумочках ладошки.

— Я буду запускать вас по очереди, — делаю паузу, — но…

Смотрю на них. На Свету — блондинку с очками в форме «кошачий глаз» и прозрачной блузкой, сквозь которую угадывается белое кружево.

На Анжелу — рыжую лисичку с идеальным пучком на затылке и хитрым разрезом глаз. Зеленое платье футляр подчеркивает идеальные пропорции тела.

На Надю — шатенку с густыми ресницами и пухлыми соблазнительными губами.

На Веронику — брюнетку с острым провокационным взглядом и высокими скулами. Это тот типаж, который называют “фем-фаталь.”

И на Жанну — вторую блондинку. Ангельская внешность с небесно-голубыми глазами, легкими светлыми локонами и очаровательным курносым носиком.

— Но перед тем как зайти к своему, возможно, будущему боссу, — я четко выговариваю каждое слово, — каждая из вас должна будет сварить по чашечке кофе.

Повисает тишина.

— Кофе? — переспрашивает Вероника.

— Именно, — решаю дать подсказку, — Руслан Александрович любит крепкий кофе.

— Сварить кофе много ума не надо, — фыркает Жанна и поправляет воротник идеально белой рубашки. — Я думала, тут будут проверять навыки работы с документами, оргтехникой, знание языков…

— Всё это будет, — перебиваю я. — Но сначала — кофе.

Из тридцати кандидаток я выбрала все пять. И это было тяжело. Я, зрелая женщина, у которой внучке уже пять лет и которую называют “бабуля”, столкнулась с молодостью и красотой.

Я молодость и красоту потеряла, и мне было… больно пропускать через себя весь этот поток молодого высокомерия, девичьих амбиций и ярких надежд на будущее.

У них, у этих девчонок, глаза горели. Они еще верил, что мир открыт, что все возможно, что принцы существуют, а начальники бывают справедливыми и что эта работа — шанс на безбедное будущее.

Я взяла паузу. Заперлась в туалете. Я смотрела на свое отражение и думала, что я должна уйти и всё бросить. К чёрту этого самодура, к чёрту этих молодушек, к чёрту всех и вся, но тогда бы я проиграла.

А я не могу проиграть Руслану Александровичу. Не позволю ему быть правым в своих словах, что я слабая стареющая разведёнка с кучей комплексов.

— Кто пойдет первой? — спрашивает Света и поправляет очки.

Ее голос — низкий, с легкой хрипотцой. Такой голос нравится мужчинам. Он обещает, манит, завораживает.

— Решим жребием, — говорю я и достаю из ящика стола пять соломинок.

Обычные трубочки для коктейлей, которые я купила вчера в супермаркете. Порезала на пять частей и пятую укоротила вдвое.

Я зажимаю соломинки в кулаке так, что виден только ровный край.

— Кто вытянет короткую — идет первой.

Анжела тянет первой. Ее пальцы с аккуратным нюдовым маникюром на мгновение замирают над моим кулаком, потом решительно выдергивают одну соломинку.

Короткую.

Она смотрит на нее несколько секунд. В ее светло-карих глазах мелькает триумф, а затем она возвращает мне соломинку и решительно шагает к кофемашине.

— Я справлюсь, — обещает она.

Анжела берется за рожок кофемашины. Ее движения точные, уверенные. Она явно имела дело с профессиональной техникой. Наверное, подрабатывала бариста в студенчестве.

Кофе начинает капать в чашку. Густой и ароматный.

А потом коммутатор на моем столе оживает приказным голосом Руслана Александровича.

— Ромашкина.

Я касаюсь кнопки на комутаторе.

— Да, Руслан Александрович?

Пауза. Я почти вижу, как он там, в своем царском кресле, задумчиво постукивает пальцами по столешнице.

— Ты умеешь готовить плов? — спрашивает он

В приемной становится очень тихо.

Глава 17. Выкрутилась, Ромашкина

— Про какой именно плов вы говорите? — спрашиваю я максимально нейтральным тоном. — Ферганский, ташкентский, бухарский, самаркандский?

Анжела замирает с чашкой в руках у кофемашины. Пар от свежесваренного кофе поднимается к ее лицу.

Света перестает дышать. Надя сжимает папку с резюме.

Всем очень интересно, какой плов предпочитает Коршунов Руслан Александрович, а он молчит.

Я представляю его лицо. Как медленно ползут вверх густые брови. Как напрягаются скулы. Думаю, он понятия не имеет, какой плов он хочет.

— А какой самый вкусный, Ромашкина? — наконец строго произносит он.

— Они все вкусные.

— Так, — выдыхает он.

Слышно, как скрипнуло кресло — он откинулся на спинку:

— Ромашка, ты мне всё только усложняешь. Хорошо, спрошу иначе. Какой плов умеешь готовить ты?

Я смотрю на девушек. На их вытянувшиеся лица. Такие милые. Такие напряженные и такие растерянные. Конечно, никто из них не ожидал, что их последнее собеседование коснется такого важного вопроса, как разновидности плова.

— Все, которые назвала, — говорю я в коммутатор, — я и умею готовить все эти виды плова.

На той стороне опять молчание.

А затем за дверью, ведущую в кабинет Руслана Александровича, доносятся тяжелые и злые шаги.

Дверь распахивается резко и мощно.

Руслан Александрович Коршунов стоит на пороге приемной.

Сегодня на нем темно-синий пиджак в тонкую полоску. Белоснежная рубашка без галстука. Верхние пуговицы расстегнуты, открывая полоску смуглой кожи с седыми волосками.

Он прищуривается, окидывая взглядом меня и присутствующих девушек. Света, Анжела, Надя, Вероника, Жанна на секунду замирают.

Надя судорожно сглатывает.

Света нервно поправляет очки.

Анжела, наконец, ставит чашку с кофе на блюдце.

Вероника прячет руки за спину.

Жанна закусывает нижнюю губу и отводит взгляд.

Но Руслан Александрович уже не смотрит на них.

Он смотрит на меня.

— Ромашкина, — говорит он тихо и ласково, но мне от его тона холодно. — Ты сейчас надо мной издеваешься?

— Ни в коем случае, Руслан Александрович.

— Ни в коем случае, — медленно повторяет он.

Делает шаг ко мне. Потом ещё один.

Еще шаг. Теперь между нами не больше метра.

— Мне позвонил сын, — говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на усталость. — Сказал: «Хочу плов». Просто «хочу плов» и сбросил трубку. Я в душе не ведаю, какой он плов захотел.

Я молчу.

Руслан Александрович закрывает глаза и выдыхает:

— Сутки с подростком и я уже готов выть, — открывает глаза и смотрит на меня в упор.-- Вот я таким не был.

— Вы это у мамы спросите, каким вы были в триннадцать лет, — прищуриваюсь.

— Короче, Ромашкина, — выдыхает он. — После работы поедешь и приготовишь моему сыну плов.

— Я не могу.

— Это не обсуждается.

— У меня внучка, — я продолжаю щуриться. — Я должна сегодня забрать мою внучку из детского сада. У моей дочки сегодня организация благотворительного ужина.

Так, ладно. надо эту ситуацию использовать в своих интересах.

Оборачиваюсь к девушкам. Пять пар глаз смотрят на меня с немым вопросом.

— Кто-нибудь из вас умеет готовить плов? — спрашиваю я.

Смотрю на каждую по очереди. Света, Вероника, Жанна, Анжела лишь синхронно и недоуменно моргают в ответ.

И только Надя говорит:

— Я умею.

Все взгляды обращаются к ней.

Она смотрит на свои скромные лодочки на невысоком каблуке. Потом медленно поднимает глаза на Руслана Александровича.

— Я умею готовить плов, — повторяет она громче. — Ферганский.

Боже, какая молодец. Как отлично сыграла женскую покорность и желание угодить! Умничка!

Но я замечаю, как дрогнули ее губы. Она врет. Она понятия не имеет, чем ферганский плов отличается от самаркандского, но… я ее научу. У нее будут в запасе несколько часов, чтобы узнать основные этапы приготовления плова.

Руслан Александрович медленно переводит на нее взгляд.

Я наблюдаю за этим процессом со стороны. Сначала его глаза скользят по ее лицу: изучают, сканируют, оценивают. Потом опускаются ниже обтягивающее платье строго по фигуре, закрытое горло, никакого декольте. Никакой похабщины. В Надежде есть тайна.

Потом Руслан Александрович опять возвращаются к лицу.

— Ферганский? — переспрашивает он. — Хорошо.

Он снова оборачивается ко мне:

— Выкрутилась, Ромашкина, — опять кидает быстрый и величественный взгляд на девушек. — Остальные — свободны. — Его голос снова становится холодным. — Секретарши, которые не умеют приготовить даже плов, мне здесь не нужны.

— Но мы даже не... — начинает Вероника.

— Свободны, — отрезает он. — Резюме останутся в базе. Если передумаю, то вам перезвонят.

Он разворачивается и исчезает в кабинете так же стремительно, как появился.

— Что за абсурд? — Света первой приходит в себя. Она снимает очки, протирает стекла краешком блузки. — Я говорю на четырех языках. Я три года работала ассистентом генерального директора в международной компании. А меня отшили, потому что я не умею варить плов?

— Я вас предупреждала, — вздыхаю я. — Руслан Александрович сложный….

— Признайся, — Анжела обиженно раздувает ноздри от злости. — Ты ни черта не умеешь готовить плов.

— Для такого мужчины — научусь, — с тихим восторгом отвечает Надя, а затем смотрит на меня. — Обсудим детали?

Визуал Ромашкиной

Глава 18. Гравитация — бессердечная ты сволочь

Юля сидит за кухонным столом, поджав под себя ноги в смешных носках с лягушатами. Смотрит новую серию любимого мультфильма с котятами на ммоём телефоне.

Тонкие косички торчат в разные стороны.

Сосредоточенно сосёт клюквенный компот через пластиковую трубочку, не отрывая взгляда от экрана смартфона.

А я стою у плиты и занимаюсь кулинарным садизмом.

В руке у меня сосиска. Обычная молочная сосиска, которую я только что очистила от ярко-розовой плёнки. На разделочной доске лежит горсть сырых спагетти — тонких, длинных, ломких.

Режу молочную сосиску, которую очистила от плёнки на три части. Беру спагеттину и с усилием протыкаю ею розовый цилиндрик вдоль. Тонкая макаронина входит в сосисочную мякоть безвучно.

Пальцы чувствуют сопротивление: спагетти ломается, если поторопиться, поэтому я действую медленно, осторожно, почти нежно, но это все равно садизм с моей стороны по отношению к несчастной сосисочке.

Когда спагетти сварятся и станут мягкими, то у нас получатся волосатые монстрики. Юля их обожает.

Заканчиваю с последним кусочком. На доске теперь лежат шесть розовых цилиндрика с торчащими спагеттинами.

Убираю с кастрюльки, в которой булькает вода, крышку. Аккуратно скидываю будущих волосатиков в кипяток. Спагетти сразу начинают размокать, теряют жёсткость, обвисают.

Я подхожу к холодильнику, достаю кетчуп. Выдавливаю немного в маленькое блюдечко — потом буду рисовать монстрикам рожицы улыбки. Достаю гвоздику из баночки со специями. Эти сухие бутончики будут отличными глазками.

В кухне резко стало подозрительно тихо.

Нет писка мультяшных котят, которые решили стать пиратами.

Как только я обеспокоенно оглядываюсь, то из динамика телефона раздает злой голос Руслана Александровича.

— Ромашкина.

Юля сидит за столом. Перед ней лежит смартфон. На экране высвечивается “Коршунов”.

Юля не просто приняла приняла звонок. Она поставила его на громкую связь.

Юля делает глоток компота, смотрит на телефон и серьёзно отвечает:

— Нет. Это не Ромашкина.

На той стороне повисает пауза. Я слышу, как Коршунов тяжело дышит в трубку. Он явно не ожидал такого поворота.

— А кто? — в его голосе звучит искреннее недоумение, приправленное раздражением.

Юля ставит стакан на стол. Чётко, с достоинством маленькой королевы, отвечает:

— Покровкина Юля. А ты кто? Жених бабули?

— Я... босс твоей бабули, — в голосе Коршунова проскальзывают нотки мужской растерянности.

Он ждал меня, а тут какая-то малявка с ним ведёт беседу.

Юля задумчиво жуёт губу. Смотрит на телефон, потом на меня. Я делаю страшные глаза и показываю жестами: «Положи трубку! Немедленно!»

Она игнорирует.

— Ну, это почти жених, — заявляет Юля в смартфон и хитро-прехитро улыбается.

— Юля! — шиплю я.

Она делает вид, что не слышит.

Я медленно обхожу стол справа. Я должна забрать у Юли телефон.

Коршунов издаёт странный звук. То ли кашляет, то ли крякает.

Я делаю рывок, но Юля ловко соскальзывает со стула, прижав телефон к груди и обегает стол. Кошка Маня, которая до этого мирно дремала на свободном стуле, просыпается и настораживает уши.

Я бросаюсь вперёд. Маня пугается и спрыгивает со стула. Мы встречаемся ровно посередине кухни, в точке пересечения наших траекторий.

Пушистое белое тело проносится прямо под ногами.

— Едрить твою налево, Маша!

Я спотыкаюсь. Мир наклоняется, и я падаю. Локти и колени простреливает болью. Из груди выбивает весь воздух.

Маша с истошным, испуганным мяуканьем отскакивает в сторону, но моего падения ей мало. Она наносит финальный удар, пробегает по моей спине, выпустив когти.

— Бабуля упала! — в ужасе вскрикивает Юлечка.

Она торопливо, даже не глядя, бросает телефон на край стола. Телефон скользит по гладкой клеёнке, замирает на миллиметр от падения.

Юля неуклюже сползает со стула, подбегает ко мне и приседает на корточки. Её глаза огромные, полные тревоги.

Я тяжело, с кряхтением, переворачиваюсь на спину. Потолок надо мной белый, а в люстре одна лампочка перегорела.

— Всё хорошо, — сипло говорю я, пытаясь отдышаться. — Всё хорошо, малыш.

Телефон на краю стола оживает глухим голосом Коршунова:

— Юля, только не говори, что твою бабулю инфаркт схватил!

Юля возвращается к столу, хватает телефон. В две руки. Подносит к лицу, заглядывает в экран, будто видит там не просто надпись «Коршунова», а его самого собственной персоной. Наклоняется надо мной, сканирует моё лицо.

— Бабуля, у тебя инфаркт? — спрашивает она ссерьёзно и деловито.

Я лежу на холодном полу. Поясница немного ноет. На спине горят кошачьи царапины. Я смотрю в потолок, складываю руки на груди и вздыхаю:

— Гравитация — бессердечная ты сволочь.

Юля переводит взгляд на телефон:

— Нет, у бабули нет инфаркта. У бабули гравитация.

— Значит, жива, — мрачно и с угрозой констатирует Руслан Александрович.

— Жива, — обречённо выдыхаю я в потолок.

Чую нутром, что надя так и не приготовила Руслану Александровичу ферганский плов.

— Жива! — энергично и с восторгом кивает Юля.

Она снова подносит телефон к губам. На её лице расцветает лукавая улыбка, от которой у меня начинают дёргаться глаз.

— На свидание она прийти сможет.

— Она придёт плов готовить! — грозно отвечает Коршунов.

Юля округляет глаза. Переводит взгляд на меня и восторженно шепчет в смартфон:

— Это же даже хуже свидания, дядя босс!

Глава 19. Надька-фиаско.

Я внимательно изучила инструкцию Нины. Перечитала три раза. Даже законспектировала основные моменты в телефоне.

Курдючный жир — это основа основ. Зира — обязательно руками растереть. Рис — только промывать до прозрачной воды.

Чеснок — закладывать в рис целыми головками.

Если какая-то замухрышка справилась с приготовлением плова, то и я точно смогу.

Вообще, у меня на этого шикарного мужика родились большие планы, как только я его увидела. Сначала приготовлю плов, а потом я буду той, кого он возьмёт меня прям на кухонном столе… Только надо выгнать его сына куда-нибудь подальше, чтобы нам не мешал, засранец.

Это большая удача для меня, как для женщины, что Руслан Александрович разведён. Я не буду шлюхой, которая увела его из семьи.

Кухня Руслана Александровича — это отдельный вид искусства. Матовый камень, тёмное дерево, хромированные поверхности. Огромный остров посередине, на котором можно танцевать. Подвесные светильники льют тёплый свет. В углу стоит кофемашина, которая, наверное, стоит как китайская легковушка.

Ставлю пакет на столешницу. Выгружаю продукты в шурашщих пакетах: баранина, курдючный жир, рис, лук, морковь, чеснок, зира, острый перец…

Руслан Александрович проходит к холодильнику, достаёт бутылку воды. Наливает в стакан. Садится за барную стойку и просто смотрит на меня.

Молча.

Это выбивает из колеи. Я волнуюсь.

— Я справлюсь, — говорю я, разворачивая пакет с мясом. — У меня всё под контролем.

— Я и не сомневаюсь, — отвечает он и делает глоток, прищурившись. — Ты же сказала, что умеешь готовить плов. Ты бы не стала мне врать.

В его голосе слышна насмешка, но какая-то ленивая, почти добродушная. Он будто ждёт шоу.

Ладно. Я ему устрою шоу. Ты меня, большой босс захочешь после моего плова.

Беру самый большой нож и начинаю нарезать лук полукольцами, как учила Нина.

Уже через минуту глаза щиплет невыносимо. Я моргаю, пытаясь сдержать слёзы, но они предательски наворачиваются.

— Ты чо уже разревелась? — сын Славы стоит в стороне. — Быстро ты.

Вздрагиваю.

Слава прислонился плечом к холодильнику. Смотрит на меня с таким выражением, будто я противная жаба.

— Это просто лук, — отвечаю я, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Со мной всё в порядке.

— Не будь только очередной нюней и слабачкой, — хмыкает он. — С такими неинтересно.

Молчу. Продолжаю резать. Лук летит во все стороны, полукольца получаются разной толщины.

Чёрт.

— А ты в каком классе учишься? — спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку и заодно присмотреться к этому маленьком монстру.

С ним надо подружиться, если я хочу с его папулей замутить.

Слава прищуривается.

— Не твоё дело.

От его тона у меня даже лук перестаёт щипать глаза. Обида распирает горло колючим камнем.

— Извини, — говорю я, поджимая губы.

Ну, мелкий говнюк, я тебе потом устрою сладкую жизнь. Я запомнила твои слова.

— Ты тут не для болтовни, — цедит Слава.

Слышу, как сзади скрипит стул. Это Руслан Александрович меняет позу.

Оглядываюсь на Руслана Александровича в надежде, что он одёрнет сына. Скажет что-то вроде: «Сын, нельзя так с девушками, тем более с молодыми и красивыми».

Но он лишь усмехается. Уголок рта ползёт вверх, в глазах зажигается холодная насмешка.

— Женщинам об этом приходится постоянно напоминать, — говорит он и снова делает глоток воды, прищурившись на меня.

Слава не уходит. Он просто переминается с ноги на ногу и продолжает сверлить меня взглядом.

Отворачиваюсь. Продолжаю резать.

Спокойно, Надя. Спокойно. Ты тут не за этим. Сейчас тебе надо завоевать доверие Руслан Александровича, а после соблазнить и тогда…

Лук нарезан. Морковь — длинной соломкой. Нина написала: «не тереть на тёрке, только руками, только соломкой».

У меня соломка больше похожа на страшные обрубки, но ничего. Сойдёт.

Разогреваю казан. Чугунный, тяжёлый. Красивый.

Дальше по рецепту — нарезать курдючный жир.

Смотрю на пакет с жиром. Оно какое-то мерзкое и пахнет специфически.

— Чо ты такая заторможенная, Надя? — фыркает Слава.

— Дай ей шанс, Славик, — вздыхает Руслан Александрович. — Зато за ней приятно наблюдать.

— Я сейчас хочу не наблюдать, а жрать. Потом можно и понаблюдать.

— Тоже верно, — соглашается мой будущий босс.

Я смотрю на курдючный жир. Потом на казан. Потом на бутылку подсолнечного масла, которую купила на всякий случай.

Нина писала: «курдючный жир — главный ингредиент», но Нине сорок шесть. Она из другого поколения. Они там любят всё жирное, тяжёлое и старорежимное.

Ведь разницы нет, верно?

Какая разница, на чём жарить? Не хочу я этот противный жир трогать. Фу.

Уверенным движением наливаю в разогретый казан подсолнечное масло.

По кухне разносится запах горячего металла, но я же молодец, я же все контролирую.

И тут до меня доходит.

Мясо.

Я не нарезала мясо.

Оно лежит в пакете на столешнице, такое розово-красное, с прожилками, жира.

— Черт, — шепчу я.

— Проблемы? — раздается ленивый голос от барной стойки.

Руслан Александрович сидит в той же позе, потягивает воду, и вид у него такой, будто он в театре.

— Никаких проблем, — улыбаюсь я через силу. — Все под контролем.

Хватаю пакет с мясом, вытряхиваю баранину в раковину. Вода ледяная, пальцы коченеют, пока я промываю эти куски. Жир скользкий, противный, под ногти забивается белая пленка.

Выключаю воду. Хватаю доску, разделочную, которая размером с добрую половину моей кухни в общаге. Кидаю мясо на доску. Беру нож.

Масло в казане начинает уже не “аппетитно дымить”... а оно прям дымит!

Надо срочно что-то делать. Сначала луку или мясо?!

Я бросаюсь к плите, хватаю лук и закидываю первую порцию в казан, но когда первые полукольца касаются масла, вспыхивают языки пламени.

Горячий воздух обжигает лицо, и я отшатываюсь от казана. Вовремя, потому что пламя поднимается чуть ли не до вытяжки, и я на секунду просто столбенею. Языки огня жадно лижут края казана, а позади меня раздается спокойный, даже какой-то скучающий вердикт Славика:

— Пап, мы горим, — после он хмыкает, — Надька, это фиаско. Предлагаю, папа, позвонить Нине Ивановне.

Глава 20. Но он же твой жених, бабуля!

* Руслан *

Я сразу понял, что Надежда врёт. По тому, как она отвела взгляд, когда сказала про ферганский плов. По тому, как дрогнули уголки её пухлых сочных губ.

Красивая девка. Амбициозная и самоуверенная, но лгунья.

А ещё я всё понял по ее хитрому и заговорщическому взгляду Ромашкиной,, когда Надежда сказала: «Я умею».

Они решили, что я дурак и что меня можно так просто обвести вокруг пальца, и я позволил им поиграть.

Мне было любопытно, чем это кончилось и кончилось это пожаром, который я бесстрашно потушил пиджаком.

Надюша сбежала в истеричных слезах позора. Такая красивая и такая тупая. Не будь дома сына, я бы может потребовал встать на колени и поработать своими сочными губками, но увы.

Отцовство накладывает определенные ограничения. Короче, я голоден, раздражен и разочарован тем, что после пожара на моей кухне я не смог наказать глупую самоуверенную Надюшу.

Теперь мы с сыном сидим на провонявшей гарью кухне, смотрим друг на друга и слушаем, как из динамика моего смартфона тараторит детский и восторженный голос:

— А мне бабуля готовит волосатые сосиски!

Слава округляет глаза. Смотрит на меня растерянно, потом на телефон, потом опять на меня. Приоткрывает рот.

— Пап... — шепчет он. — Волосатые сосиски?!

— Я даже думать не хочу, что это такое, — передергиваю плечами.

— Это очень вкусно! — заявляет малявка. — Вкуснее плова! Правда-правда!

Я слышу как на той стороне тяжело дышит и кряхтит Ромашкина:

— Юля отдай телефон.

— Бабуля, а сосиски уже готовы?

— Нет. Отдай телефон.

— Тебе тогда тоже нет, бабуля, — вредно отвечает Юля и вновь обращается ко мне. — Пока сосиски не готовы, я буду с твоим женихом разговаривать.

— Да не жених он мне… Не дай бог такого жениха, Юля…

Я вскидываю бровь. Я три раза был женат и все мои бывшие жёны были невероятно рады тому, что я был их женихом. Все, как одна, оглушительно визжали, когда я предлагал свою руку и сердце.

Правда, потом они так же громко кричали мне проклятия после наших разводов. Все бабы одинаковые и предсказуемые.

И в Ромашкиной сидит визжащая дура, которая только и ждёт, чтобы напялить белое платье и похвастаться перед всеми колечком на безымянном пальце.

— А приезжайте к нам в гости! — продолжает эта Юля, и я прямо вижу, как она там улыбается во все свои молочные зубы. — Я накормлю вас волосатыми сосисками!

Слава теперь вообще не моргает. Сидит как статуя. Только челюсть слегка отвисла.

— Так, Юля, — вновь врывается в разговор голос Ромашкиной, строгий и на грани злой истерики, — никто никуда не поедет. Ни в какие гости. Сейчас ты поешь, за тобой приедет мама, а я буду отдыхать. Я сегодня на работе устала.

— А что это ты устала? — хмыкаю я.

Пауза. Мне кажется, что я даже чувствую злость в груди Ромашкиной, которая медленно выдыхает.

— До свидания, Руслан Александрович. Мой рабочий день давно окончен, — говорит она холодно и отстраненно.

И сбрасывает звонок.

В кухне повисает тишина. Ветер шевелит занавески, вытягивая запах гари из открытого окна на улицу.

Слава медленно медленно сглатывает.

— Пап, — говорит он глухо. — Волосатые сосиски... это как? Я не понял.

Я зло скрещиваю руки на груди. Смотрю в потолок, на котором теперь красуются лёгкие разводы копоти. Потом перевожу взгляд на сына.

— Откуда я знаю? — рычу я. — Намотали на сосиски волосы, которые собрали с пола?

— Фу! — кривится Слава.

— Вот начнёшь с девочками встречаться и поймешь, как много от них волос, — усмехаюсь, — и эти волосы потом везде. на тебе, на подушке, на полу… Вот, может, Ромашкина нашла им применение.

— Да фу же! — громче повторяет пунцовый Славик. — Хватит, папа!

— Ладно, расслабься, — смеюсь я, — волосы у девочек это красиво. Можно и потерпеть их линьку.

А еще волосы у девчат это не только красиво, но и приятно. Особый кайф намотать длинные густые волосы на кулак…

— Достал! — рявкает Славик и раздувает ноздри, в подростковой ярости глядя на меня.

Затем Слава выдерживает в молчании несколько секунд ирезко поднимается со стула. Ножки скребут по плитке.

Он обходит стол, открывает холодильник и начинает выгружать оттуда всё, что видит: Мясо, морковь, лук, жгучий перец и чеснок.

Потом подхватывает со стола пакет с рисом, который остался после Надежды. Всё это деловито складывает в белый пластиковый пакет. Ставит его на стол передо мной.

— Поехали, — заявляет он.

Тон такой, будто это он тут главный.

Всё же Виктории, его матери, стоило настоять на том, чтобы он полетел вместе с ней в Прагу, но нет. Она скинула этого капризного и упрямого мальчишку на меня, будто чувствовала, что в моей жизни появится Надежда, которую я бы мог сегодня оприходовать со всех сторон.

— Куда? — я приподнимаю бровь.

— К этой твоей Ромашкиной.

Я смотрю на пакет. Потом на сына. Потом опять на пакет.

— Слушай, — говорю я устало. — Мы можем поехать в любой узбекский ресторан. Сядем, поедим, как люди, без лишних пожаров.

Слава щурится сильнее и наклоняется ко мне через стол.

— Во-первых, — чеканит он, — мне скучно. Во-вторых, я хочу домашний плов. — Он морщит нос. — А в-третьих…

Он замолкает. Смотрит на меня в упор, и я вижу в его глазах огонь, который ему достался от меня. Славику в будущем женщины будут кричать: «Ты невозможен!».

— А в-третьих? — переспрашиваю я.

— Тебя разве всё это не бесит? — он криво усмехается. — Что тебя эта твоя Ромашкина взяла и кинула сейчас?

Я смотрю на разводы копоти на потолке.

— Или ты не знаешь, где она живёт?

— Узнать-то могу, — задумчиво продолжаю рассматривать потолок, — в личном деле есть вся информация. Только вот… — перевожу взгляд на сына, — я не могу решить насколько я хочу этот ферганский плов.

И тут на столе вибрирует телефон. На экране высвечивается “Ромашка”. Я принимаю звонок и слышу:

— Юля, этот дядя босс самодовольный индюк, который не заслужил ни твоих волосатых сосисок, ни моего плова! Хочет плов, пусть сам его готовит! Или пусть жрёт его в ресторане!

— Кушает, — тихо говорит Юля, почти шепотом, — жрать это плохое слово, бабуля. Ты сама мне так говорила.

— Да только вот дядя босс не заслужил ни одного хорошего слова! Он привык получать от женщин всё, что она захочет, но не на ту напал!

— Бабуля, но он же твой жених…

— Юля!

Затем Ромашкина замолкает и через секунду тихо спрашивает:

— Где мой телефон, Юля?

— У меня. Я его опять у тебя украла.

— Юля… — долгая пауза, — о, нет…

Связь обрывается, и я поднимаю взгляд на Славу:

— Сынок, запомни одну вещь. Мы из той породы мужиков, которые всегда получаю то, что хотят, — я медленно поднимаюсь, — а сейчас…

— Сейчас мы хотим пожра… покушать ферганский плов, — глаза Славика вспыхивают азартом.

Глава 21. Жених приехал!

— Юля, — Лена хмурится, — немедленно одевайся и поехали домой. Я устала и уже очень поздно.

Хочу предложить Лене, чтобы она оставила внучку на ночь у меня, но боюсь, что нарвусь на лекцию о том, что здесь она мама, а я всего лишь бабушка и тому подобное. Иногда она остро ревнует Юлю ко мне.

Юля сидит на диване, поджав под себя ноги в смешных носках с лягушатами. Рядом с ней дремлет Маня, которая одним приоткрытым глазом внимательно следит за Леной.

Когда Лена делает шаг в сторону дивана, Маня начинает тихо и низко урчать с предостережением. Она не подпустит её к любимой девочке Юле. Она чувствует нежелание моей внучкиуходить.

Я сижу на подлокотнике дивана и смотрю на своё надутое сокровище.

— Юля, милая, — говорю как можно мягче, заглядывая в её серо-зеленые глаза, — никто в гости не придёт, уже поздно. Тебе надо возвращаться с мамой домой, к папе.

— Придёт, — Юля упрямо вскидывает маленький аккуратный подбородок и щурится. — Я же позвала его в гости. А мне, бабуля, никто и никогда не отказывает.

Сама внутренне содрогаюсь от мысли, что Руслан Александрович решит заявиться ко мне. Надеюсь, он всё же понимает, что заявляться к подчинённой за пловом — это глупо и неэтично. Это полный абсурд!

— Юля, милая, — я касаюсь её левой растрепавшейся косички. — Тебя папа ждёт.

— Я ему позвоню и скажу, что не могу прийти. Он меня поймёт.

Лена в дверях гостиной растерянно смотрит на меня. На ней элегантное чёрное платье в пол, волосы уложены в гладкий пучок, на губах строгая бежевая помада.

Она вернулась с благотворительного ужина десять минут назад.

— Какой ещё жених? — голос Лены звучит напряжённо.

Я устало оглядываюсь на дочь через плечо и тяжело вздыхаю:

— У нашей Юли новый прикол. Теперь она хочет срочно найти мне жениха. Вот и всё.

В глазах Лены проскальзывает облегчение. Она всё ещё не теряет надежду, что мы с её отцом можем сойтись обратно.

Она переводит строгий взгляд на Юлю:

— Доча, я сейчас начну ругаться, а потом всё расскажу папе, как ты капризничала.

— Ну и рассказывай, — Юля закидывает косички за плечи и фыркает. — Я не боюсь.

— Юля... — начинаю я, но не договариваю.

Потому что в дверь кто-то громко, нагло и настойчиво стучит.

Бум. Бум. Бум.

Три удара. Тяжёлых, уверенных, не терпящих возражений. Вот, чёрт!

Маня моментально просыпается. Её сонная расслабленность исчезает, сменяясь настороженным любопытством. Она приподнимается, навострив уши.

Юля разворачивает ко мне своё круглое личико, и в её глазах разгорается неподдельный детский восторг.

— Твой жених приехал! — взвизгивает она и ловко соскальзывает с дивана. — Приехал!

Маня срывается следом. Белый пушистый хвост взметается вверх.

— Юля! — я торопливо вскакиваю, но она уже просачивается между Леной и дверным косяком.

Лена что-то растерянно говорит, но я не слышу, потому что у меня резко поднимается давление, а сердцебиение учащается.

Я вылетаю в коридор и вижу, как Юля, встав на цыпочки, проворачивает защёлку. Металлический язычок со щелчком уходит в дверь. Затем она двумя руками с усилием давит на ручку , и дверь распахивается...

И мы с Леной замираем.

На пороге моей квартиры стоит мой босс Руслан Александрович Коршунов.

Высокий и плечистый. Невероятно мрачный и грозный, будто он не за пловом пришёл, а явился выбивать из меня многомиллионные долги.

В руке у него белый пластиковый пакет, в котором я угадываею очертания моркови и чеснока.

На нем надета черная рубашка навыпуск, рукава закатаны до локтей, открывая смуглые предплечья с седыми волосами.

Рядом с ним стоит Славик в толстовке и джинсах. Такой же мрачный, такой же решительный.

В прихожей мгновенно становится тесно.

— Приехал, — шепчет Юля с придыханием и медленно отступает в сторону, пропуская Руслана внутрь.

Я краем глаза вижу, как лицо Лены вытягивается. Она прижимает ладонь к груди. Она поверить не может, что в мою квартиру заходит настоящий живой мужик.

Маня останавливается в шаге от Руслана Александровича. Тянет свой розовый носик, принюхиваясь. Усы подрагивают. А затем она совершает нечто неслыханное.

Моя гордая, своенравная, капризная персидская кошка, которая игнорирует даже меня, когда я зову её есть, кидается к ногам Руслана Александровича, падает на спину, раскидывая лапы в стороны, и открывает пушистый живот.

При этом она издаёт низкое, утробное, совершенно неприличное «мур-мяу» и прикрывает глаза в блаженстве.

— Я же говорила! — Юля победоносно оглядывается на нас. — Жених Дядя Босс приедет!

Она вскидывает в сторону молчаливого и угрюмого Руслана руку, как заправский конферансье:

— Вот он! Жених бабули! Вы все не верила, а вот он!

Затем переводит взгляд на Славика. Хмурится.

— А ты кто?

— Я Слава, — медленно переступает порог Славик и скидывает кроссовки. Белые, модные, с подсветкой на пятках.

— А-а, — тянет Юля, ничуть не теряясь, вновь повышает голос с лучезарной улыбкой. — Приехал жених бабули и Слава!

— Здрасьте, — тихо говорит Лена.

Но Руслан Александрович в привычной манере хамства игнорирует её. Он поддевает носками туфли за пятки и разувается. Равнодушно перешагивает Маню, которая всё ещё валяется в экстазе и издаёт своё зазывное мурлыканье.

— Где кухня? — спрашивает он у Юли.

Юлино лицо озаряется широкой улыбкой. Она берёт Руслана за указательный палец.

Потом деловито оборачивается через плечо на Лену и так же деловито говорит:

— Мама, сегодня я домой не поеду. Мы с бабулей будем готовить для её жениха плов и волосатые сосиски. Так папе и передай. Он всё поймёт. он же сам говорил, что бабуле просто надо найти нового мужика. Вот она и нашла.

Лена наконец моргает. Один раз. Второй. В шоке смотрит на меня.

Мимо проплывает наглый Славик. Накидывает на голову капюшон своей белой толстовки с огромным принтом какого-то рэпера, высокомерно зыркает в мою сторону и презрительно ухмыляется:

— Ну что, Нина Ивановна? Не ждали?

Маша, как влюблённая маньячка, кидается на кухню, юркнув у Славика под ногами. Тот чуть не падает, но удерживает равновесие, цепляясь за стену.

— Мама, — тихо-тихо говорит Лена. Я её едва слышу. — Как ты успела так быстро замутить со своим боссом?

После этого она медленно плетётся к открытой входной двери, выходит на лестничную площадку и разворачивается в сторону лестницы.

Я выглядываю за ней. Она уже поднимается на несколько ступеней вверх.

— Ты куда? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Лена тяжело вздыхает.

— Пойду к папе в гости загляну. Попью с ним чай, — оглядывается на меня. — Поговорю с ним...

— О чём тебе с ним говорить, Лена?

— О тебе, мама.

И она исчезает за поворотом лестницы. Её шаги стихают.

Глава 22. Дядя Босс, ты ничего в этой жизни не понимаешь!

— Плов, — строго говорит Руслан Александрович, который расселся во главе моего кухонного стола, будто у себя дома.

Маня на его коленях. Моя гордая и своенравная персидская кошка, которая обычно игнорирует даже меня, если я не вовремя тяну руки, сейчас мурчит так громко и утробно, что вибрация, кажется, отдается в стенах и потолке

Я замираю с пакетом в руках и просто смотрю на этот цирк.

Маня встаёт на задние лапы, упирается передними в грудь Руслана Александровича и с шумными придыханиями трётся своей плоской мордочкой о его подбородок. Глаза закрыты, усы торчат в разные стороны, из пасти вырывается совершенно неприличное.

— Мррр-мяу…

Руслан Александрович терпеливо подхватывает её пушистую тушку и скидывает на пол. Без агрессии, но и без уважения.

Маня приземляется на четыре лапы с возмущённым «мяу», но даже не думает уходить. Садится рядом с его ногой, задирает голову и смотрит на него с обожанием.

— Волосатые сосиски! — возражает Руслану Александровичу Юля и бьёт кулачком по столу.

Она вся подалась вперёд, а глазах горит огонь праведного гнева.

— Плов, — повторяет Руслан Александрович и не отводит насмешливого взгляда от моей сердитой внучки.

Он сидит, откинувшись на спинку стула, руки сложил на груди, ногу на ногу закинул. Чёрная рубашка навыпуск, рукава закатаны до локтей, открывают смуглые предплечья с пробивающейся сединой в тёмных волосах.

В свете моей старой люстры он выглядит чужеродно на моей кухне с обоями в мелкий цветочек и стареньким гарнитуром, который я купила ещё с Вадимом пятнадцать лет назад.

— Волосатые сосиски! — почти кричит Юля. — Они вкуснее! Бабуля, скажи ему! Ты должен выбрать волосатые сосиски!

Я заглядываю в пакет с продуктами, который принес Руслан Александрович, и мир вокруг на несколько секунд перестаёт существовать.

Курдючный жир.

Я внимательно ощупываю его пальцами. Плотный, белый, с тонкой розоватой плёнкой. Рассматриваю со всех сторон, подношу к свету, принюхиваюсь. Мясник постарался для Надежды и положил хороший кусок.

Самый лучший. Свежий, без посторонних запахов, с правильной текстурой. Видимо, был впечатлен ее красотой.

— Нина Ивановна, вы чего там застыли? — доносится голос Славы, но я его почти не слышу. — Или тоже соврали, что умеете готовить плов?

Потом так же придирчиво рассматриваю рёбрышки. Потом перехожу к мякоти. Мясо — тёмно-розовое, почти красное, с тонкими прожилками жира. Нажимаю пальцем: упругое, быстро возвращает форму. Свежая, сочная баранина. Сразу видно, что был заколот молодой, здоровый барашек.

— Хорошее мясо, — шепчу я почти с уважением.

Откладываю пакет с мясом и жиром в сторону. Достаю морковку. Крупная, сочная, с остатками земли на боках.

Включаю воду, и прохладная жидкость бьёт по пальцам, смывая грязь.

Я даже не замечаю, как начинаю её мыть. Пальцы сами находят привычный ритм. Вода шумит, морковка под струёй становится чистой и гладкой.

— Дядя Босс, ты ничего в этой жизни не понимаешь! — Юля упирается двумя руками о столешницу и зло смотрит на Руслана Александровича.

Её глаза мечут искры.

— Мы пришли сюда за пловом, — Руслан Александрович высокомерно постукивает пальцами по краю столешницы. Коротко стриженные ногти, чистые, ухоженные. — И без плова мы никуда не уйдём.

— А я без волосатых сосисок вас никуда не выпущу! — парирует Юля.

Маня предпринимает новую попытку обольщения упрямого мужика. Она вновь прыгает к нему на колени. Руслан Александрович даже бровью не ведёт.

Моя кошка устраивается поудобнее, топчется передними лапами по его бедру, мурчит громче прежнего.

Она тянется носиком к его руке, которая всё ещё постукивает по столу, а затем с громким мурчанием начинает вылизывать его ладонь, но Руслан Александрович, кажется, не впечатлён.

— Да что тебе от меня надо? — он подхватывает Маню под пушистое брюхо и поднимает до уровня своих глаз.

Она смотрит на него. Щурится. Высовывает кончик языка. Тарахтит громче.

— Я не люблю кошек, — говорит Руслан Александрович и спускает Маню на пол.

Она приземляется. И...

Замирает.

Тишина.

Маня перестаёт мурчать. Перестаёт тереться. Просто сидит на полу и смотрит на Руслана Александровича несколько секунд с кошачьим разочарованием. В её глазах я читаю целую гамму чувств: обиду, непонимание, уязвлённую гордость.

А затем она гордо мотает хвостом и выходит из кухни. Величественно. Как королева, которую оскорбили в лучших чувствах.

Я напряжённо провожаю её взглядом и шепчу:

— Ой, не к добру это… Не к добру…

Маня обид не прощает. Маня мстит. Я знаю свою кошку. Наверное, пойдет нагадит Руслану Александровичу в туфли.

Но сейчас нет времени думать о кошачьих интригах. Возвращаюсь к морковке. Беру нож. Он привычно ложится в ладонь.

Чик-чик-чик.

Морковка под пальцами упругая, сочная. Сначала нарезаю на кружочки, а потом каждый кружочек превращаю в толстенькую, но аккуратную соломку. Нож ритмично стучит по разделочной доске: тук-тук-тук-тук. Я даже не смотрю на свои руки. Они сами знают, что делают.

Рядом со мной за каждым моим движением внимательно следит Слава.

Он стоит, опершись рукой о подоконник. Взгляд из глубину капюшона светло-серый, отцовский, сканирует каждый мой шаг.

Ему любопытно. Сейчас тот самый тонкий момент, когда в мальчике можно воспитать любовь и уважение к готовке еды.

Рискну. Может, Славик не совсем уж избалованный барчук.

— Ты не хочешь мне помочь? — напряжённо кошусь на него.

Глава 23. Я отвечу!

— Ты не хочешь мне помочь?

Славик медленно качает головой. Усмехается уголком рта.

Вряд ли он так просто сдаст свои позиции капризного барчука.

— Нет, не хочу.

— Ну, значит, ты недостаточно голодный, — пожимаю плечами и возвращаюсь к морковке.

— Нет, я достаточно голодный, — возражает Слава и хмурится. Между бровей залегает резкая и недовольная складка. — Я едва на ногах стою от голода, если вы не заметили, Нина Ивановна.

Я прекращаю рубить морковку. Разворачиваюсь к капризному подростку. Постукиваю кончиком ножа по разделочной доске.

— Если Нина Ивановна сейчас будет одна всё готовить, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно и даже вежливо без учительских ноток, — то ты не скоро сядешь за ужин.

— Вот поэтому я выбираю волосатые сосиски! — громко и требовательно вклинивается Юля в попытке вновь переубедить Руслана Александровича. — Они готовятся быстро! За десять минут! Оп и готово!

— Плов — это искусство, — парирует Руслан Александрович. — По крайней мере так говорят узбеки

— А волосатые сосиски — это любовь! — выдаёт Юля.

Я тихо хихикаю. Боже, откуда в пятилетнем ребёнке столько мудрости?

Пока Славик отвлёкся на Юлю, я действую быстро. Подхватываю со стены запасной фартук — старенький, в милый горошек, с вышивкой по карману. Накидываю его на растерянного подростка.

— Эй! — пытается дёрнуться он, но поздно.

Я быстро завязываю лямки на его шее.

Затем сую в его руки две луковицы и маленький нож.

— Почисть и помой лук, — строго говорю я.

Слава смотрит на луковицы. Потом на нож. Потом на меня. В его глазах — неподдельная расстерянность и шок..

— Я... чистить лук?

— Да, — киваю я. — Справишься. Ты же мужчина. Мужчины не боятся лука. Или боишься расплакаться?

Это работает. Он выпрямляется. Напрягает челюсть.

— Мужики не плачут. Даже от лука.

— Вот и отлично.

Я шагаю к столу. Ставлю перед вальяжным Русланом Александровичем пакет с рисом. Потом — глубокую стальную миску. Она гулко звякает о столешницу.

— А вы промоете рис.

Он поднимает на меня недоумённый и растерянный взгляд. Светло-серые глаза расширяются, густые брови ползут вверх.

— Чего?

— Мне нужно три стакана риса, — объясняю я терпеливо, как маленькому. — Промыть его нужно до прозрачной воды. Чтобы вода стала чистой, как слеза.

— Ромашкина, — Руслан Александрович медленно наклоняет голову набок, в его взгляде появляется что-то опасное. — Ты не уловила сути. Мы пришли, чтобы ты готовила нам плов. Ты. А не мы.

Я вскидываю бровь.

— Верно, Руслан Александрович. Готовить плов буду я. Я здесь шеф-повар. А вы теперь — мои помощники.

Расплываюсь в очаровательной женской улыбке.

Он смотрит на меня. Молчит. По его лицу пробегает тень.

— И если вы не поняли, Руслан Александрович, — продолжаю я, — то у нас с вами на плов выделено всего час времени. Потому что потом я буду укладывать Юлю спать, а потом я сама лягу спать, потому что мне завтра рано вставать.

Делаю паузу. Наклоняюсь к нему ближе. От него пахнет парфюмом — терпкая кожа, горькая смола и лёгкий дымок. Тот самый запах, который сводил с ума Маню.

— И вы сейчас в моём доме, — говорю тихо, но твёрдо. — А в моём доме очень простые правила. Мне надо помогать на кухне. А иначе я сейчас всё здесь брошу и пойду смотреть сериал.

— Ромашкина, ты премию хочешь? — Руслан Александрович прищуривается на меня.

В его глазах горит надежда, что меня можно подкупить деньгами:

— Просто приготовь нам сама плов.

— Нет, — я наклоняюсь ещё ближе. Вглядываюсь в его бессовестные глаза. Наши лица разделяют сантиметров двадцать. Я вижу, как расширяются его зрачки. — Вы мне либо помогаете, либо не будет у вас сегодня плова.

Юля затихает. Она следит за нами, приоткрыв рот и прижав ладошки к щекам.

— Вот как надо воспитывать мальчиков, — шепчет она.

И вдруг в наш спор с Русланом Александровичем вмешивается Славик.

— Я как закончу с луком, — тяжело вздыхает он, — займусь рисом.

Мы оба поворачиваемся к нему. Стоит, насупившись, в дурацком фартуке в горошек. В одной руке луковица, в другой — нож. Вид у него решительный. Видимо, он очень голодный.

— Вы уже потратили лишние пять минут, — фыркает он и отворачивается к разделочной доске.

— И то верно, — соглашаюсь я, распрямляюсь и возвращаюсь к своей морковке.

На доске уже выросла горка аккуратной оранжевой соломки.

Руслан Александрович молчит около минуты. Я спиной чувствую его взгляд — тяжёлый, недовольный, но... задумчивый.

А затем слышу, как скрипит стул.

Он поднимается из-за стола. Тяжело, с недовольным вздохом. Отодвигает стул так, что ножки скребут по линолеуму. Подхватывает пакет с рисом и миску.

Подходит к раковине. Останавливается. Смотрит на кран. Потом на меня.

— А стакан где?

Я указываю подбородком наверх:

— Верхний левый шкафчик над раковиной.

Он открывает шкафчик. Его длинные пальцы перебирают мою скромную посуду: Синие чашки, которые я купила недавно на барахолке, пузатые кружки, доставшиеся от свекрови, детский поильник Юли с зайчиком.

Находит гранёный стакан. Задумчиво рассматривает его на свет.

— Это он?

— Да. Таких три стакана.

Начинает отмерять рис. Движения неуклюжие, непривычные. Видно, что никогда не отмерял рис стаканами. Ох уж эти богатеи, столько всего проходит мимо их жизней.

И тут на кухонном столе начинает вибрировать телефон.

Я оглядываюсь через плечо. Смартфон Славы. На экране высвечивается «МАМАН».

Руслан Александрович заглядывает в экран и говорит ровно, без эмоций:

— Славик, мама звонит.

Слава замирает с луковицей в руке. На его лице появляется странное выражение — смесь раздражения и вины.

— Не буду брать, — бурчит он.

— Бери, — Руслан Александрович возвращается к рису. — А иначе она начнёт мне трезвонить.

>Слава тяжело вздыхает. Откладывает лук. Вытирает руки о фартук, делает шаг к столу, но не успевает, потому что Юля хватает телефон и говорит:

— Я отвечу!

Глава 24. Тётя, почему молчишь?

— Я отвечу!

Я замираю с ножом в руке. Предчувствую катастрофу. Руслан Александрович продолжает стоять у раковины с миской риса. Слава застыл с луковицей, с которой только что содрал шелуху.

Никто не двигается.

Юля деловито убирает со лба выбившийся светлый локон. Поправляет второй за ухом и распрямляет плечи. Вся такая серьёзная, будто сейчас будет принимать звонок от самого президента.

Под нашими взглядами она аккуратно касается экрана указательным пальчиком и….

Нажимает на громкую связь.

— Юля, что ты творишь, — выдыхаю я.

Экран смартфона загорается иконкой динамика. Слава переводит на отца ошарашенный взгляд. Руслан Александрович только пожимает плечами, подхватывает миску с рисом, неторопливо обходит меня, включаете воду и начинает заливать крупу. Вода шумит, рис под его пальцами аппетитно шуршит.

— Я слушаю, — официально заявляет Юля и хмурится на экран.

Сначала тишина.

Руслан Александрович перебирает рис. Слава нервно, но любопытно сглатывает.

Затем раздаётся напряжённый, шокированный голос Виктории:

— А ты ещё кто?

— Я — Юля, — отвечает моя внучка и откидывается на спинку стула.

— Какая ещё Юля? — в голосе Виктории прорезаются нотки открытого раздражения. — Где мой сын? Где Слава? Он что, опять забыл телефон у друзей?

Я кошусь на Руслана Александровича. Второй раз набрав воды в миску, он погружает ладонь в крупу и начинает медленно промывать рис. Вода опять мгновенно мутнеет, становится белесой. А вот рис Надя купила слишком пыльный.

Он хмурится. Видно, что процесс ему непривычен, но останавливаться не собирается. Раз начал, то обязательно закончит.

Сливает воду. Набирает новую.

Ну, раз Руслан Александрович не паникует из-за того, что его бывшая жена разговаривает с моей внучкой, то и я не буду.

Слава протягивает мне очищенную луковицу. Вторую по счёту. Надо сказать, чистит он умело: движения уверенные, чёткие, шелуха летит в сторону, а сама луковица остаётся целой, без порезов.

Неужели, врожденный талант?

— Вот ты, тётя, что выберешь, — Юля обиженно надувает губы, — волосатые сосиски или дурацкий плов?

Я разрезаю луковицу пополам и начинаю шинковать на полукольца. Лезвие входит в сочную мякоть с тихим хрустом. Глаза сразу начинает щипать.

— Какие, к чёрту, ещё сосиски?! Какой, к чёрту, плов?! — голос Виктории растёт на октаву выше. — Я... что происходит?!

Я напряжённо оглядываюсь через плечо на внучку. Оцениваю ситуацию. Как она поступит? Расплачется от криков ошарашенной женщины? Испугается? Спрячется за меня?

Моя внучка даже не думает плакать.

Она кладёт телефон на стол. Подпирает лицо кулачками и печально вздыхает:

— Я думала, дядя Босс глупый. А оказывается, ты ещё глупее.

— Чего?! — выдыхает Виктория.

— А всё потому, — Юля капризно повышает голос, — что вы ничего не выбрали! Надо было выбрать!

Она снова тыкает пальчиком в экран, отключая вызов, и зло скрещивает руки на груди.

— Уверен, мама сейчас бесится, — Слава вздыхает и кладёт рядом с моей доской очередную очищенную луковицу.

Слышу вибрацию. Идёт со стороны Руслана Александровича.

Тот вздыхает тяжело и устало вздыхает. Сливает из миски мутную рисовую воду в раковину. Раздражённо хватает со стола кухонное полотенце с котятами и вытирает руки.

Лезет в карман брюк. Достаёт свой смартфон. Смотрит на экран. Касается пальцем, принимая вызов, и кладёт телефон на столешницу рядом с собой.

— Слушаю тебя, Вика, — говорит он ровно и вновь начинает набирать воду в миску с рисом.

— Славик опять оставил телефон у друзей? — голос Виктории из динамика звенит негодованием. — Ты знаешь, где он сейчас?

— Знаю, — Руслан выключает воду. Запускает руку в миску, вновь пропускает рис сквозь пальцы. Крупа шуршит, вода опять мутнеет. — Он рядом со мной. Чистит лук.

Тишина.

Я смахиваю со щёк слёзы, которые выступили из-за лука, и продолжаю шинковать. Нож ритмично стучит по доске.

— Что значит «рядом с тобой»? — голос Виктории дрожит нарастающей злостью. — Руслан, ты можешь объяснить, что происходит, или нет?

— Всё просто, — он даже не поворачивается. Стоит ко мне спиной, широкой, мощной, и сосредоточенно полоскает рис. — Мы готовим плов.

— Зачем мой сын чистит лук?!

— Для плова, глупая тётя! — Юля бьёт ладошками по столу, подскакивая на стуле. — Я же тебе сказала! Славик с моей бабулей готовит плов!

Она соскакивает со стула. Топает маленькими ножками в смешных носках с лягушатами по линолеуму. Подходит к Руслану Александровичу. Приподнимается на носочках, чтобы быть ближе к телефону на краю столешницы.

— Тётенька, — говорит она громко и чётко, будто Виктория глуховата, — если не плов и не волосатые сосиски, то, может быть, ты любишь пельмени? — она склоняет голову набок, размышляя. — Если ты любишь пельмени, то ты не совсем дура.

Наверное, бедную Викторию в Праге сейчас разорвёт на части.

Закусываю губы, чтобы не рассмеяться.

— Тётя, почему молчишь?

Глава 25. Явились!

— Нет, Юля, — Руслан хмыкает и медленно сливает воду. Рис в миске уже чище, прозрачнее. — Виктория не любит пельмени. Она в принципе не любит такую заурядную еду. Она любит устрицы или сыр с плесенью, — уголок его рта дёргается в усмешке. — А ещё трюфели.

Юля поднимает на него лицо. Смотрит как на инопланетянина. Переводит недоверчивый взгляд на смартфон. Хмурит свои тоненькие бровки. Разочарованно шепчет в микрофон:

— Я тебе давала шанс, тётенька.

— Руслан! — Виктория взвизгивает так громко и яростно, что у меня на несколько секунд закладывает уши. — Ты объяснишь, что происходит?! И кто эта мелкая наглая засранка. Откуда она взялась?!

Я не выдерживаю.

Лезвие ножа с угрозой стукает о доску. Прекращаю нарезку. Откладываю нож в сторону. Вытираю руки о фартук и делаю шаг к Руслану.

Резко вскидываю руку. Поднимаю со столешницы его телефон.

— Виктория, — говорю я в динамик. Внутри у меня всё клокочет. — Ещё раз здравствуйте. Это Ромашкина Нина Ивановна. Мы с вами встречались. В квартире Руслана Александровича. Помните? Пиджаки из химчискти

Пауза.

— Это ты?! — голос Виктории уже дрожит настоящей истерикой. — Та старая странная... секретарша?

— Да, это я, — киваю, будто она может видеть мой кивок. — Как вам уже объяснили, мы сейчас… ваш бывший муж Руслан Александрович, ваш сын Слава, моя внучка Юля и я заняты тем, что готовим на ужин плов.

Делаю вдох. Слава за моей спиной замирает. Как Руслан перестаёт полоскать рис. Как Юля смотрит на меня снизу вверх с обожанием.

— И я бы попросила, — продолжаю я, и голос мой становится твёрже, — не называть мою внучку наглой мелкой засранкой.

Ещё одна пауза. Короткая, но такая растерянная, что я даже здесь за тысячи километров чувствую шок Виктории.

Решаю побыть стервой. Хотя бы минутку. Хотя бы для этой холёной, высокомерной женщины, которая только что оскорбила мою драгоценную и любимую внучку.

— И я прошу вас не звонить и не отвлекать нас хотя бы в течение часа, — добавляю я ледяным тоном. — Если вы, Виктория, не знали, то приготовление плова — это почти священное действо. Здесь нужна тишина и сосредоточенность, а вы мешаете.

— Ты что несёшь?! — начинает Виктория.

Я сбрасываю звонок.

Нажимаю на экран, выключаю смартфон полностью. Откладываю его на подоконник. Тянусь к телефону Славы. Его я тоже выключаю без лишних церемоний.

Тишина.

Неторопливо возвращаюсь к разделочной доске. Беру нож. Продолжаю шинковать лук. Полукольца выходят ровные, тонкие, красивые.

Слава и Руслан Александрович напряжённо провожают меня взглядами от окна к разделочной доске. Чувствую их внимание кожей, затылком, спиной.

— Знаете, Нина Ивановна, — наконец глухо говорит Слава. Он медленно стягивает сухую шелуху с четвёртой луковицы. — С моей мамой лучше не враждовать.

Он хмурится. В его светло-серых глазах — отцовских, колючих — появляется что-то похожее на тревогу.

— И она точно запомнит этот разговор.

— Да мне начхать, — угрюмо отвечаю я и с силой вгоняю нож в луковицу. — Мне надо вас накормить и выпроводить восвояси. Вот честное слово, лучше бы я была безработной, чем это.

— Если хочешь, можешь завтра уволиться, — усмехается Руслан Александрович. Стоит у раковины, опершись бедром о мой старенький кухонный гарнитур. В руках — миска с рисом, который он наконец-то дополоскал до прозрачной воды. — Но не сегодня.

— Дядя Босс, — Юля дёргает его за рукав чёрной рубашки.

— Чего тебе? — спрашивает он, не отвлекаясь от созерцания риса.

— Когда свадьба?

Я замираю.

Руслан Александрович медленно поворачивает голову. Смотрит на Юлю сверху вниз. Та стоит, задрав голову, руки в боки.

— Что? — переспрашивает он.

В голосе слышится искреннее недоумение.

— Свадьба, — терпеливо, как маленькому, объясняет Юля. — Твоя и бабули. Мне уже надо просить у мамы платье на вашу свадьбу, а её надо долго уговаривать. Она у меня вредная и немного жадная.

Слава издаёт странный звук, то ли кашель, то ли смех, замаскированный под чихание.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд. Он отворачивается к своей луковице, но плечи его мелко подрагивают.

Руслан Александрович молчит. Стоит и смотрит на мою внучку так, будто она только что предложила ему отрезать голову у единорога.

— Я о свадьбами завязал, Юля, — угрюмо отвечает Руслан Александрович.

— Нет, так не пойдёт, — возражает моя внучка. — Ты не завязал.

— Вот умора, — хрипит Славик.

Только я хочу сказать Юле, чтобы она перестала выдумывать глупости, как слышу, что кто-то стучит во входную дверь, а затем… я вспоминаю, что я дверь-то забыла запереть.

Слышу голос любопытный Кати:

— Соседушка…

— Вот же стерва, — я перехватываю нож поудобнее, — явилась…

— О, господи, — шепчет Слава, — мы станем свидетелями того, как в этих жутких хрущевках происходит поножовщина между соседями? Блин, где мой телефон. Это надо заснять.

— Нина, это мы. Мы заходим, дверь у тебя открыта, — голос Кати всё ближе, — знаю, ты нас не ждала, но…

— Мы за Юленькой пришли, — слышу голос моего бывшего мужа Вадима.

Глава 26. Так скоро мужика нашла?!

Я слышу голос Вадима, и мир вокруг схлопывается.

Звуки все разом проваливаются куда-то в бездонную чёрную дыру. Юля перестаёт существовать. Руслан Александрович перестаёт существовать. Слава, кухня, моя старая люстра с перегоревшей лампочкой… всё исчезает.

Остаёмся только я, Вадим, Катя и нож в моей руке.

Я сжимаю рукоять так сильно, что белый пластик впивается в ладонь до боли. Она возвращает меня в реальность ровно настолько, чтобы я могла дышать.

Пальцы левой руки лежат на разделочной доске, рядом с горкой нарезанного лука. Его едкий запах щиплет ноздри, смешивается с ароматом баранины и пряностей.

— Ты на кухне, Нина? — голос Вадима доносится из коридора.

Голос, который сказал «люблю» двадцать пять лет. Голос, который орал перед уходом: «Я тебя никогда и не любил, дура».

— Да! — звонко отвечает Юля. — Мы на кухне! Плов готовим!

Я оглядываюсь и смотрю на кухонную дверь.

Белый шпон и алюминиевая ручка, которая иногда заедает.

Если Вадим и его Катя сейчас переступят порог моей кухни, где я годами кормила моего бывшего мужа. Где я жарила ему блинчики на завтрак, где я встречала его с работы с горячим ужином...

То прольется кровь.

— Ромашкина.

Голос Руслана Александровича врывается в мою реальность грубо и властно, но я не могу на него посмотреть. Я смотрю на дверь.

— Ты чего там удумала?

Он ставит миску с рисом в раковину. Торопливо вытирает руки моим.

Дверь на кухню приоткрывается.

Я начиная разворачиваться.

Но Руслан Александрович встаёт за моей спиной.

Вплотную.

Его грудь прижимается к моей спине. Его рука перехватывает моё запястье крепко, но не больно.

Он разворачивает меня обратно к столу.

— А ну брось нож, — хрипло шепчет он мне в ухо.

Горячее дыхание обжигает мочку, шею. По позвоночнику пробегают мурашки.

— Моему сыну не нужно быть свидетелем поножовщины.

— Пап, ты всё портишь, — тяжело вздыхает Славик.

Слышу, как он разочарованно фыркает и, кажется, прячет телефон в карман джинсов.

— Я их убью, — выдыхаю я.

Слова вылетают сами.

Дверь скрипит и открывается шире.

Руслан сдавливает моё запястье сильнее. Пальцы разжимаются против воли. Нож с глухим стуком падает на разделочную доску, подпрыгивает и замирает рядом с луковой горкой.

— Вот тебе и Ромашка, — хмыкает Руслан мне в ухо. — Вот, кстати, ни одна из моих бывших не прыгала на меня с ножом.

Через пару секунд вновь слышу бывшего мужа.

— Нина... — растерянно говорит Вадим.

Руслан вместе со мной разворачивается на его голос.

Вадим стоит в дверях.

За его спиной замерла Катя.

Круглые глаза, а губы губы приоткрыты. На ней бордовый домашний халат.

Вадим смотрит на нас с Русланом и не моргает.

Я не сразу понимаю, почему у них такие лица. В моей руке уже нет ножа.

Проходит несколько секунд, прежде чем до меня доходит.

Я всё еще в плену Руслана Александровича. Его рука всё ещё сжимает моё запястье…

Со стороны это выглядит так, будто он меня обнимает. Причём обнимает нагло, по-хозяйски, прижав к себе: грудь к спине, подбородок где-то над моей макушкой…

— Здрасьте, — недовольно тянет Славик.

Он подхватывает со стола огрызок морковки, который остался после моей нарезки.

Приваливается пятой точкой к краю столешницы, закидывает огрызок в рот и громко с открытым ртом жуёт. Чавкает демонстративно с вызовом.

— Дедуля! — Юля делает глубокий вдох, расправляет плечи и вскидывает руку в сторону Руслана с таким видом, будто представляет королевскую особу:

— Это жених бабули! Дядя Босс!

Затем переводит руку на Славика, который жуёт морковку и мрачно разглядывает Вадима:

— А это — Слава.

Она на мгновение задумывается. Хмурит лобик. Задумчиво похлопывает себя по пухлой щёчке пухлой ладошкой. И выдаёт:

— Наверное, Славик теперь будет будущим сыночком бабули.

Славик, поперхнувшись, начинает кашлять. Он пытается сглотнуть, но кусок застревает где-то в горле. Глаза округляются. Лицо начинает краснеть.

— Кха... кха-а-а...

Я вырываюсь из захвата Руслана, но кидаюсь я не на Вадима и не на Катю.

Я подлетаю к Славику.

Встаю у него за спиной и начинаю сильно, уверенно бить ладонью ему между лопаток.

Раз. Два. Три.

— Выдыхай, — командую я. — Резко выдыхай!

На третьем ударе он исторгает из себя внушительный, влажный кусок пережёванной моркови. Тот вылетает в раковину с противным чавкающим звуком и прилипает к эмалированному боку.

Слава перегибается через край, тяжело дышит. Из приоткрытого рта течёт оранжевая слюна. Он бледный, как полотно.

Я хватаю полотенце и торопливо вытираю испуганную моську Славика. Потом перехватываю его лицо ладонями, заглядываю в глаза.

— Живой? — спрашиваю строго.

Он смотрит на меня потерянно, по-детски беспомощно.

— Вдохни, — командую я. — Глубоко. И выдохни. Давай.

Он повинуется. Делает судорожный вдох, потом выдох. Ещё один. Медленно кивает.

— Живой, — сипло выдавливает он.

— Бабуля, — говорит Юля, — компотика ему налей! — испуга не слышу.

Слышу только искреннюю, детскую заботу и любопытство. Кажется, тут никто не понял, что произошло.

И Юля тут же, без паузы, она восторженно шепчет:

— Бабуля, а если Славик твой будущий сыночек, то он для меня кем будет?

— Господи, — обессиленно шепчет Славик и снова сгибается над раковиной. — Я чуть не помер… Меня эта малявка в гроб загонит…

— То он тогда тебе будет... — Вадим медленно проговаривает, не сводя ошарашенного взгляда с Руслана, — дядей…

— Вот дела, — тихо тянет Катя, и в её голосе явно проскальзывает зависть. — И правда, мужика нашла… да еще так скоро…

Глава 27. Маленькая предательница!

Вадим смотрит на моего босса так, будто видит привидение. Руслан стоит в двух шагах от меня, скрестив руки на груди. Тёмная рубашка, закатанные рукава, мощные предплечья. На лице — каменное спокойствие, только желваки играют на скулах.

Он тоже смотрит на Вадима. В упор. Не мигая.

Я за это время успеваю дотянуться до холодильника, открыть дверцу и достать кувшин с клюквенным компотом. Наливаю в чистый стакан.

— На, — сую стакан в руки Славику. — Пей маленькими глотками.

Он послушно берёт стакан. Губы дрожат, но он делает первый осторожный глоток. Потом второй.

— Твой папка, кажется, даже не понял, что ты чуть не помер, — говорю я тихо.

Слава косится на отца. Руслан по-прежнему сверлит взглядом Вадима.

— Да я сам этого не понял, — сипло отвечает Слава.

Он делает ещё глоток, потом медленно, держась за столешницу, опускается на табуретку.

Юля тут же подсаживается к нему. Подпирает пухлыми кулачками щёки и смотрит на него с обожанием. Расплывается в улыбке.

— У меня теперь есть дядя, — заявляет она довольно.

​​На лице Кати смешались любопытство и плохо скрываемое восхищение. Она рассматривает моего босса так, будто приценивается.

Вадим тоже смотрит на Руслана. Только иначе. С вызовом, с мужской оценкой и растерянностью. Он не ждал увидеть на моей кухне другого мужика.

И тут меня осеняет.

Нож — это глупо.

Надо бить иначе.

Надо бить по самолюбию, по гордости, по мужскому эго Вадима.

Руслан Александрович, конечно, озвереет после моей выходки. Но я, в конце концов, только что спасла жизнь его сыну и поэтому он простит мне мою наглость.

Я делаю шаг к Руслану.

Прижимаюсь к его плечу. Оно горячее и надёжное. Обвиваю его руку своими руками. Поднимаю лицо и мило, почти кокетливо, улыбаюсь Вадиму и Кате.

— Вадим, Катюш, — голос звучит удивительно ровно, даже ласково, — а мы вас с Русланчиком и не ждали.

Плечо Руслана подо мной каменеет.

Точно придушит за Русланчика, но сам виноват. За плов надо платить.

Руслан Александрович молчит, и его понять можно. не пристало грозному мужику начинать оправдываться перед другим мужиком, что мы не жених и невеста.

— Да мы не ждали! — подтверждает Юля с детской непосредственностью.

Она отрывается от созерцания Славика, который мелкими глотками допивает компот, и поворачивается к Вадиму.

— Мы будем кушать плов и говорить о свадьбе!

Вадим вздрагивает. Переводит взгляд на Юлю.

— О какой свадьбе? — голос хриплый, будто это он только что подавился морковкой, а не Славик

Юля расплывается в счастливой, наивной улыбке:

— О свадьбе бабули и дяди Босса!

Она переводит взгляд на меня. В её серо-зелёных глазках прыгают озорные чёртики.

— Бабуля, а мы дедулю пригласим на свадьбу? — она кивает на Вадима. — А Катю?

Кстати Юля всячески отказывается называть Катю как-то иначе, хотя та не раз уговаривала называть ее бабулей. Настолько она хочет породниться с моей семье1, гадина.

Я чувствую, как Руслан Александрович делает глубокий вдох. Грудная клетка поднимается, расширяется. Медленный выдох.

И молчание.

Катя сглатывает. Глаза бегают по кухне: по казану на плите, по нарезанному луку, по мне и Руслану, по Славе с Юлей.

Вадим стоит столбом.

Он смотрит на нас с Русланом. На мою руку, обвивающую его локоть. На то, как я прижимаюсь к нему и медленно ошеломленно моргает. Всего один раз

— Вы... — начинает он и замолкает.

— Да, — смущенно говорю я, — мы ещё не определились с датой… — поднимаю влюбленный взгляд на Руслана Александровича, который тоже разворачивает и опускает ко мне свое мрачное безэмоциональное лицо.

Но глаза… боже мой, его глаза обещают мне, что меня точно задушат и обезглавят.

Его глаза чуть ли не буквально горят ледяным огнём ярости и ненависти ко мне. Да как я посмела втянуть его в такую абсурдную ситуацию, в которой он оказался моим женихом?!

Я прям слышу в голове его возмущенный низкий рык: «Ромашкина, убью».

Мне страшно, но я улыбаюсь.

Я умею улыбаться, когда надо. Двадцать пять лет с Вадимом научили.

— Мы же... — Вадим говорит, — мы же только развелись…

— Я не хотела, чтобы ты так узнал… — я пожимаю плечами и вновь смотрю на Вадима. Кусаю губы и виновато вздыхаю, — развелись мы, конечно, недавно, но… я Руслана давно знаю. До нашего развода.

А вот второй удар по эго Вадима.

Я признаюсь ему в том, что до развода тоже якобы на стороне искала счастье и любви.

Любой мужик возмутится тому, что его жена, оказывается, изменяла! Ну и что, что он сам не хранил верность и не любил?! Это другое!

— Ты не могла, — выдавливает из себя Вадим.

— И что же ты тогда так плакала? — вопрошает следом Катя, подразумевая под своим вопросом, что с таким мужиком, как Руслан, было глупо плакать из-за развода.

Вадим, конечно, ловит эту ее каверзную и предательскую интонацию и возмущенно смотрит на Катю, а после в привычной ему резкой манере психует.

— Юля, пошли с нами! Ты тут явно лишняя!

— Не лишняя! — Юля капризно повышает голос. — И никуда я не пойду! А еще… — она щурится, — Дядя Босс теперь будет моим новым дедулей!

Обожаю мою внучку. Кто-то скажет, что она наглая и хамовитая и обязательно возмутится, что с воспитанием у неё беда, но только такая Юленька могла нанести такой идеальный финальный аккорд в моей игре.

Славик коротко кашляет и задерживает дыхание. Потом все же медленно выдыхает:

— А я просто хотел плова, — отставляет стакан.

— Новый дедуля? — с угрозой спрашивает Вадим. — Как быстро ты предала родного дедушку!

Глава 28. Обманула!

* Вадим *

Час назад мы с Катей вышли от моей бывшей жены Нины, но меня до сих пор трясёт.

Моя Нина, моя смиренная, тихая и невероятно скучная Нина притащила в нашу квартиру какого-то бандита и его выродка.

— Ты знала, — говорю я дочери в очередной раз. — Ты знала.

Лена вздрагивает. Она сидит за столом, вцепившись в кружку с остывшим чаем, и хлопает своими наращенными ресницами. Жёлтый свет старой люстры выхватывает каждую пору на её лице.

— Пап, что за бред? — шепчет она, вжимая голову в плечи, когда я резко подаюсь в её сторону. — Изменяла? Кто изменяла? Мама?

— Да именно что изменяла, — Катя приваливается своим аппетитным задом к столешнице у раковины.

Она собирает темные густые волосы в хвост, открывая круглые, румяные щёки. На запястье позвякивает золотая цепочка. Это мой первый серьёзный подарок после того, как мы съехались.

Катя презрительно кривит пухлые губы.

— Всех нас обманула, — она морщит нос, и на переносице собираются тонкие морщинки. — Так плакала, так плакала... Мне даже совестно перед ней было, что я решила быть с твоим отцом. А оно вон как оказалось. Меня шлюхой называла, а сама? Сама-то, а? Сама похлеще меня будет! Я вот мужа родного не обманывала!

Лена молчит. Около деяти секунд она просто смотрит на Катю. Я считаю про себя. Раз, два, три... На “десять” она переводит на меня взгляд, и в её светло-карих глазах всё также горит недоумение.

— Пап, — тихо говорит она, — что за глупости?

— Она сама мне призналась! — рявкаю я и указываю широким жестом вниз. — Вместе с этим бандюганом! Что они давно вместе! Пока мы женаты были!

В глотке пересыхает. Кровь гневом бьётся где-то в висках, отдаваясь глухой болью в затылке.

— Вот я тебя и спрашиваю, — я понижаю голос до тихого рыка, почти шёпота, и наклоняюсь к дочери. — Ты это знала? Покрывала мать? Покрывала ее гулянки?! Поэтому ты и не ссорилась со мной, когда я рассказал о Кате? Поэтому?! Чувствовала вину передо мной?!

Лена опять молчит. Только бровь удивлённо приподнимается. Потом она медленно и терпеливо выдыхает и пожимает плечами.

— А теперь-то какая разница, пап? — в её голосе проскальзывает ревность. — Ты же с Катей.

Я выпрямляюсь. В груди разливается тяжёлое, липкое чувство.

и название этому чувству - унижение.

Меня выставили идиотом.

Она разыгрывала из себя бедную несчастную жертву, все её жалели и хороводы водили.

А сама?

Вот же тварь.

Но козлом оказался я.

— Да ещё связалась... — Катя скрещивает руки на своей полной груди. Халат натягивается, под тканью угадываются мягкие округлости. Она качает головой. — С таким бандитом. Клейма негде ставить.

Она переводит строгий взгляд на Лену.

— Иди и забери Юлю. Это опасно — оставлять маленького ребёнка рядом с таким бандюганом. Мало ли что он может сделать.

Катя замолкает на несколько секунд и смотрит на меня:

— Вадим, может, полицию вызвать? Раз они добром не отдают нашу Юлю.

Я падаю на стул. Откидываюсь назад, закрываю глаза. Злость никуда не уходит. Наоборот, с каждой секундой бурлит всё сильнее, поднимается откуда-то из живота, обжигает горло и рвется наружу.

Нина действительно выставила меня дураком.

Я ведь чувствовал вину перед ней, когда переезжал к Кате, когда собирал свои вещи в эти дурацкие чёрные пакеты, когда смотрел, как она сидит на диване и молчит, уставившись в одну точку.

А она, оказывается, только этого и ждала, когда я свалю, чтобы в открытую притащить в наш дом своего любовника.

Не выдерживаю.

Вскакиваю так резко, что стул с грохотом падает на пол. Катя вздрагивает, Лена замирает. Я начинаю расхаживать по кухне. Три шага туда, три обратно.

Останавливаюсь возле стены напротив окна и бью кулаком по стене.

Боль простреливает руку от костяшек до локтя.

— Гадина! — шиплю я, встряхивая ладонью.

Катя тут же подскакивает ко мне. Хватает за руку, прижимает мою ноющую ладонь к своей мягкой теплой груди. Заглядывает в глаза.

— Вадим, да и чёрт с ней, — шепчет она. — Сейчас надо Юлю вытянуть оттуда. А то душа у меня не на месте.

Она гладит мои пальцы, массирует ушибленные костяшки.

— И ты ещё видел этого пацана? Такой же, как и папаша. Ничего хорошего от них не жди.

Я хочу что-то ответить, но в этот момент кто-то стучит во входную дверь.

Торопливо выхожу из кухни. Прохожу по коридору мимо вешалки, на которой висит Катина куртка и моя старая кожаная ветровка.Распахиваю дверь.

На пороге стоит Юля.

В руках она держит пластиковый контейнер. Прозрачная крышка, и под ней — я узнаю этот цвет, этот рисунок. Плов: рис, оранжевая морковь соломкой, куски мяса.

Делаю глубокий вдох и чую баранину, морковь, зиру, чеснок.

— Юля... — выдыхаю я.

Сзади подходит Катя.

— Юля, тебя всё-таки отпустили? — шепчет она.

Моя внучка сердито и важно смотрит на меня снизу вверх. Она вручает мне горячий запотевший контейнер.

— Это тебе, дедуля, — заявляет она чётко, — Ты, наверное, очень-очень давно вкусно не кушал. Катя готовит совсем плохо.

Я стою идиотом с этим контейнером в руках. Катя возмущенно всхрапывает.

Юля тем временем юркает между мной и косяком, ловко проскальзывает в квартиру.

— Мама! Мама! — кричит она. — Я тут что подумала! Если Дядя Босс будет моим дедулей, то он станет твоим вторым папой?

Я медленно поворачиваюсь. Катя стоит, приоткрыв рот, и хлопает глазами.

Юля деловито топает мимо неё на кухню.

Я делаю шаг в сторону кухни. Ноги сами несут меня

— Да будет папой! Богатым папой! — Юля расплывается в мечтательной улыбке. — Вот он бы тебе точно купил пони! Вот у тебя есть бедный папа и будет богатый. Здорово, да?

И тут до меня доходит.

Вот почему моя дочь покрывала Нину. Из-за денег!

— Вадим, — Катя ласково приобнимает меня и шепчет в щёку, — у тебя есть я и это самое главное.

Глава 29. Месть

* Руслан *

— Так. Плов вы поели? — строго спрашивает Ромашкина и сама отвечает. — Поели!

Я сыт.

Сыт так, что, кажется, ближайшие сутки есть вообще не захочется. Ромашкина, надо отдать должное, своё дело знает. Плов вышел, как говорят, пальчики оближешь. Рассыпчатый, ароматный, мясо во рту тает, морковь сладкая, мягкая. Курдючный жир дал ту самую, правильную глубину вкуса.

Но атмосфера за столом была...

Жуть.

Я был молчалив и возмущен тем, что меня выставили чужим любовником без моего на то согласия.

Славик тоже молчал и осознавал тот факт, что чуть не отправился к праотцам из-за куска морковки, а я и не заметил и не понял.

Юлька, мелкая бестия, первой учуяла, что нужно возвращаться к маме. Забрала один из контейнеров и убежала.

Славика рядом шаркает ногами, разыскивая свои кроссовки.

Ромашкина подходит ко мне вплотную и суёт в руки тяжёлый пакет. Я рефлекторно перехватываю его. Внутри — пластиковых контейнера с пловом и бутыль с компотом.

— Вот вам ещё на завтрак,— говорит она, — а теперь, гости дорогие... — она выдавливает из себя натянутую улыбку, — я попрошу вас наконец оставить меня.

Славика уже натянул один кроссовок и теперь прыгает на одной ноге, пытаясь попасть во второй.

— Чот говном воняет, — говорит он, но его никто не слушает.

Славик, наконец, обувается, шмыгает носом и молча выскальзывает за дверь на лестничную клетку. Смылся. Предатель.

Я сую ногу в туфлю и замираю.

Смотрю на Ромашкину и мои глаза начинают расширяться.

— Что? — говорит она.

В туфле меня ждало что-то тёплое, мягкое… И это что-то сейчас размазалось по всей туфле и моему носку.

И сейчас я тоже чую запах говна.

В прихожую выходит Маня, садится в нескольких шагах и презрительно смотрит на меня. Ромашкина оглядывается, потом делает глубокий вдох и переводи напряженный взор на мою ногу в туфле.

— Мяу, — победоносно заявляет Маня, обращая на себя наше внимание.

Взгляда с меня не сводит, и я медленно опускаю пакет на пол:

— Ты мне нагадила в туфли?

— Мяу.

— Это ты зря, — говорю я и по моему телу пробегает судорога брезгливости и тошноты.

— Вы сами виноваты, — Ромашкина встает между мной и Маней. — Вы её обидели.

Из глубин живота вместе с тошнотой поднимается мощная волна гнева и агрессии. Я хочу толкнуть Ромашкину, кинуться к её тупой кошке и свернуть ей шею.

Вот она плата за плов.

Меня сначала выставили каким-то идиотом перед бывшим мужем, а после… после буквально обмазали кошачьим дерьмом.

— Мяу!

— Заткнись! — рявкаю я на мерзкую кошку.

— Руслан Александрович, — терпеливо вещает Ромашкина, — пройдите в ванную комнату. Там снимите туфлю и носок, помойте ноги…

— А, может, ты мне помоешь ноги?! — цежу я в лицо Ромашкиной, а после прихрамывая на ногу в туфле сюрпризом ковыляю по коридору в сторону ванной комнаты.

Я в этот момент ненавижу весь мир.

— Вы отвергли Маню и её любовь, — меланхолично заявляет Ромашкина. — Она такого не прощает.

— Мяу, — говорит пушистая гадина и неторопливо с высокомерной грацией следует за мной.

Останавливаюсь у двери в ванную комнату, смотрю на Маню, которая утыкается мне мордочкой в икру, а затем начинает яростно терется. Я хочу ее пнуть, да так сильно, чтобы улетела в стратосферу через окно, но мне мешает Ромашкина.

— Руслан Александрович, — она замирает в метре от меня, — это было первое предупреждение от Мани, а дальше…

— Дальше? — вскидываю я бровь. — Что может быть ещё?!

— Расцарапает всего в мясо, — Ромашкина ненавидит от меня зловещего взгляда, — живого места не оставит, если решите ей сделать больно. Не надо.

— Она всего лишь кошка…

— Хотите проверить? Придется много швов накладывать.

— Мяу, — подает Маня опять голос и поднимает на меня свою плоскую жуткую мордочку.

Щурит глаза, начинает мурчать, но я теперь вижу в ней опасную коварную стерву. Я весь вздрагиваю, когда в кармане начинает вибрировать телефон.

Думаю, опять Вика. Неужели её правда так задела Ромашкина и её плов? Заревновала? Интересно…

Достаю телефон. На экране высвечивается имя: «Алина».

Алина — моя вторая бывшая жена. Мы с ней родили дочку и развелись тринадцать лет назад.

Мы продержались всего четыре года. С первой Иркой — одиннадцать лет, десять — с Викой. Алина, кстати, до сих пор обижается, что с ней мы были так мало. Считает, что я её обманул, не дал настоящего семейного счастья.

— Слушаю, — отвечаю я и захожу в ванную комнату.

Маня юркает за мной, прыгает на бортик ванной и опять влюбленно на меня смотрит.

— Мне тут Викуся звонила, — раздаётся в трубке ехидный и мурлыкающий голос Алины. — Говорит, у тебя, похоже, новая баба появилась. Я так и думала. Недолго ты в холостяках проходил.

Сажусь на бортик ванной и аккуратно снимаю туфлю, задержав дыхание и шиплю себе под нос.

— Вот же гадина такая…

— Рус, это ты про Викусю сейчас? — Алина охает и хрипло смеется. — Видимо, она тебя совсем достала, да? Кто бы мог подумать… Ты так сильно в неё тогда втрескался после нашего развода, а теперь она… гадина…

— Я тут тапочки принесла, — в ванную комнату заглядывает Ромашкина, — полотенце…

Перевожу на неё угрюмый взгляд. Замолкает, медленно моргает и аккуратно ставит бежевые тапочки на пол, не спуская с меня взгляда.

— И, правда, новую бабу завёл, — Голос Алины становится тише и глуше, — и ты опять захочешь пригласить меня на свадьбу? Хотя… мне уже не так обидно будет, а вот Вика… Вика пусть побудет теперь в моей шкуре.

Глава 30. Увести и бросить

* Руслан *

Ноги унизительно помыл. Носки и туфель в урне под раковиной.

Я сижу на бортике ванны. Маня сидит напротив и смотрит на меня. Глаза наглые, довольные. Усы торчат в разные стороны. Она явно гордится тем, что сделала.

Ванная комната Ромашкиной умилительно розовая. Кафель в мелкий розовый цветочек, шторка с такими же цветочками, на полочке стоит целая армия шампуней и гелей для душа в розовых бутылках.

Только я хочу сунуть ноги в тапки, как Маня подныривает под мои ступни. Плюхается на пол мордой вперёд и своим плоским носом с усилием отталкивает тапки от меня.

Вот какая хозяйка, такая и кошка. бесят обе.

— Какого чёрта? — рычу я.

Маня поднимает на меня глаза. В них вижу абсолютное, непоколебимое упрямство. Она снова начинает тереться о мои голые щиколотки. Шерсть у неё густая, мягкая, как шёлк. Она трётся, трётся, трётся и трётся. Требует от меня ласку.

Я понимаю, что эта кошка меня не отпустит.

Она решила, что я должен её погладить и остальное её не волнует.

Я тяжело вздыхаю и наклоняюсь. Подхватываю Маню под пушистое брюхо. Она не сопротивляется. Наоборот, с блаженным, громким мурчанием повисает у меня на руках.

Я выпрямляюсь.

Ее морда на уровне моего лица. Она щурит свои изумрудные глазищи и начинает тарахтеть так громко, что, кажется, стены вибрируют.

Я смотрю в её плоскую, приплюснутую морду. На её маленький розовый носик. На усы, которые топорщатся в разные стороны.

— Маня, — говорю я тихо, почти устало. — Мы не созданы друг для друга. Дело не в тебе. Дело во мне...

Она чихает.

Прямо мне в лицо.

Мелкие брызги кошачьей слюны оседают на щеке, на губах. Это какой-то кошмар.

Я ненавижу эту кошку.

Из-за приоткрытой двери доносится голос Ромашкиной:

— Руслан Александрович, если вы хотите, чтобы моя кошка от вас отстала, то прижмите её к себе, покачайте, как маленького ребёнка, и почешите носик. Этого ей будет достаточно.

Я медленно поворачиваю голову к двери. Медленно выдыхаю в попытке справиться с гневом.

В груди закипает глухой, тяжёлый рык, который я даже не пытаюсь сдержать.

— Р-р-р...

Но вместо того чтобы заорать на Ромашкину, я делаю то, что она сказала.

Прижимаю Маню к груди. Одной рукой поддерживаю её под задницу, второй — обхватываю за спину. Начинаю покачивать…

Как какого-то чёртова младенца!

Маня закрывает глаза. Её мурчание становится громче, переходит в утробную, глубокую вибрацию. Маня тает в моих руках.

Затем я начинаю чесать ей переносицу. Кончиком пальца — туда, где начинается её короткий, приплюснутый нос. Круговыми движениями, с усилием.

Маня открывает рот. Из него вырывается звук, которого я никогда раньше не слышал. Это не мурчание. Это... какое-то жуткое хрюканье. Глубокое, довольное, совершенно неприличное кошачье хрюканье.

— Хрю-у-у-у... — вибрирует она, и её передние лапы начинают судорожно перебирать воздух, как будто она мнёт тесто.

Я продолжаю чесать. Маня запрокидывает голову ещё сильнее. Глаза закрыты, рот приоткрыт, язык чуть высунут.

И тут она опять чихает.

Громко, оглушительно, и опять прямо мне в лицо.

Сопли и слюни летят во все стороны. Маня встряхивает головой. Раз, другой. Прекращает мурчать. Просто замирает в моих руках, открывает глаза и смотрит на меня.

В её взгляде горит холодное, расчётливое высокомерие.

Потом она резко и ловко выворачивается. Прыгает на пол и приземляется на все четыре лапы. Оглядывается на меня через плечо. Неторопливо облизывается, смакуя момент и выходит из ванной.

Я больше ей не нужен.

Я медленно вытираю щёку тыльной стороной ладони и понимаю, что я сейчас точно взорвусь.

Засовываю ноги в тапки и выхожу в коридор.

Я прохожу мимо Ромашкиной.

— Руслан Александрович, — говорит она мне в спину. — Я попытаюсь спасти ваши туфли, но гарантий не даю.

Я останавливаюсь.

Медленно, очень медленно поворачиваюсь и шагаю к Ромашкиной. Я подхожу вплотную. Она не отшатывается. Не опускает взгляд. Смотрит на меня в ожидании.

Я чувствую, как во мне закипает новая волна ярости. Она горячая, тяжёлая, поднимается откуда-то из живота. Мне нужно спустить пар.

— Это был отвратительный вечер, — говорю я, — я ты зря выставила меня дураком перед моим сыном и твоим бывшем мужем с этой тупой ложью, что я твой любовник.

Она чуть склоняет голову набок. В уголках её губ появляется лёгкая, едва заметная усмешка.

— Это была плата за плов, Руслан Александрович, — говорит она тихо, но отчётливо.

— Это была милостыня с моей стороны, — Я прищуриваюсь. Во мне всё клокочет. — Я тебя пожалел, — проговариваю я по слогам.

Жду, что её глаза наполнятся слезами. Жду, что губы задрожат. Жду, что она опустит взгляд и сломается. Я всех женщин ломаю. Всех до одной.

Я знаю, как их надо унижать, чтобы они заплакали.

Ромашкина смотрит на меня и пренебрежительно пожимает плечами.

— Главное — результат, Руслан Александрович, — говорит она, и голос полон деловым, холодным удовлетворением. — А результатом я довольна. Я своего бывшего мужа ещё ни разу таким ошалелым не видела.

Она расплывается в улыбке. В хитрой, довольнойулыбке.

— Так что... пожалели? Спасибо.

Я замираю.

Я привык к другой реакции. Женщины пугаются моего гнева. Они обижаются. Они начинают плакать, оправдываться, прятать глаза. Они делают всё, чтобы я перестал на них давить.

Ромашкина должна была хотя бы… не знаю… отвести взгляд и обиженно поджать губы.

— Это вас так выбесила Алина? — спрашивает Ромашкина, и в её глазах загорается живой, неподдельный интерес. Она заглядывает мне в лицо, изучает, сканирует. — Это одна из ваших бывших жён? Вторая, верно?

Да что не так с этой Ромашкиной?!

Почему ей всё равно на мои слова о милостыне? Почему её не задевает, что я назвал её жалкой? Почему она не реагирует так, как должна реагировать нормальная женщина?!

Неужели радость от того, что она насолила своему стрёмному мужу, полностью отключила в ней женскую гордость?

Сначала она была готова с ножом на него кинуться. Потом использовала меня, чтобы ему отомстить за развод…

Она его до сих пор любит. Это единственное объяснение.

— Тебе не о моих жёнах думать, — клокочу я в новом приступе ярости и резко разворачиваюсь к выходу. — Ты лучше подумай о своём бывшем муже...

Шагаю в прихожую, громко шаркая тапочками.

Оглядываюсь на неё через плечо.

— Он такой... — я кривлю губы, — жалкий. Хотя каждой твари — по паре.

Ромашкина идёт за мной. Останавливается в двух шагах, привалившись плечом к стене. В тусклом свете прихожей она выглядит странно... беззащитной и опасной одновременно.

— Может, мне его отбить у Кати? — задумчиво хмыкает она.

— Ты совсем дура, что ли?! — рявкаю я так, что, кажется, люстра вздрагивает.

— А что? — она расплывается в зловещей улыбке. — Увести и бросить.

Глава 31. Она же мне не чужая

* Руслан *

— Ромашкина, — подхватываю пакет с пловом и компотом. — Счастливой ты не станешь, если вернёшь этого додика.

— Может, хватит мне указывать, что мне делать с моей личной жизнью? — вскидывает возмущенно бровь. — Бывшего, значит, не возвращай, и с вами тоже ничего не светит. Ну раз с вами ничего не светит, то я тогда с бывшим повеселюсь.

На секунду теряюсь от ее возмущений. Сглатываю. Ромашкина допускала мысль, что между мной и ней может быть что-то?

— Идите уже, Руслан Александрович. Я очень устала.

Я хочу сказать ей ещё что-нибудь про контроль. Про мужскую власть. Про то, что она из-за своего скупого женского ума не знает, как правильно жить, а я вот знаю. И что ей стоит меня послушать.

Но слова не идут. Мысль ворочается где-то в глубине сознания, тяжёлая и неуклюжая, и никак не может оформиться во что-то внятное.

Вместо этого я просто выхожу на лестничную площадку и говорю:

— Какие бабы дуры, прости господи.

— Тогда я вам завтра в кофе плюну за дуру-то, — доносится за спиной тихие, но отчётливые слова.

Я резко оборачиваюсь.

— Что ты сказала?

— Я сказала, руслан Александрович, до свидания, — Ромашкина невинно хлопает ресницами.

И закрывает дверь.

Разворачиваюсь и иду к лифту. Славик стоит, прислонившись к стене, и сосредоточенно корябает острым кончиком ключа слово на выцветшей зелёной краске. Я подхожу ближе, читаю: «ЛОХ». Красиво вывел, ровно и глубоко.

Чуть выше выцарапана мужская гордость с внушительными такими бубенцами. Даже торчащие волосы нарисовал.

У меня растёт художник.

Даю ему лёгкий подзатыльник.

— Пап! — он обиженно трёт затылок, пряча связку ключей в карман. — Ты чего?

Нажимаю кнопку вызова.

— Ты же не женишься на ней? — Слава косится на меня с опаской.

Второй подзатыльник. Уже звонче.

Наконец, двери лифта с протяжным скрипом разъезжаются в стороны. Захожу внутрь. Пахнет плесенью и сыростью.

Слава плетётся за мной, забивается в угол, натягивает капюшон на голову. Нажимаю кнопку первого этажа. Двери закрываются.

Слава молчит секунд десять. Потом из-под капюшона доносится его голос:

— Пап, а может, ты опять с мамой попробуешь?

Я удивлённо оглядываюсь. Он смотрит исподлобья, глаза блестят в глубине капюшона.

— Ну, — поясняет он, — она же явно заревновала. Вон, — он достаёт из кармана толстовки смартфон, светящийся уведомлениями, и тычет им в мою сторону. — Она мне звонила уже раз десять. Она явно напряглась, что у тебя может быть другая женщина. прям бесится.

Я вздыхаю и отворачиваюсь к дверям лифта.

Эх, Виктория. Моя третья бывшая жена. Самый болезненный и тяжёлый для меня развод.

После неё я и завязал с браками. Именно она стала последней женщиной, которую я впустил в своё сердце и открыл душу. Мне было с ней хорошо.

— Пап, — Славик не отстаёт. — Она же завтра точно вернётся из Праги. она так и написала мне. — Он замолкает на секунду, потом добавляет тише, почти шёпотом. — И это был бы хороший шанс вернуть маму.

Хороший шанс вернуть маму…

Стискиваю челюсти до скрипа зубов.

А, может… Может, мне использовать Ромашкину и, правда, вернуть Вику? Может, тогда Славик присмиреет и его подростковые выкидоны станут тише?

— Пап… — сдавленно гвоорит Славик, будто ему сейчас больно, — было бы круто, если бы вы с мамой опять сошлись…

Дыхание спирает и накатывает чувство вины перед сыном, который, как и все мои дети, были лишены нормальной полной семьи.

Славик впервые за долгое время говорит со мной честно и не боится просить.

— Или тебе Нина Ивановна понравилась? — задаёт тихий и абсурдный вопрос мой сын.

— Глупости не говори, — угрюмо отвечаю я. — Не в моём вкусе.

И во рту появляется горечь. и дышать как-то тяжелее.

— Её можно было бы использовать, чтобы вернуть маму, — вздыхает Славик. — На других она не так злилась.

Лифт содрогается и останавливается. Двери открываются и выпускают нас сыном на свободу.

Выхожу на улицу, шаркая неудобными тапочками. Чувствую себя дураком.

Ночной воздух обжигает прохладной свежестью. На небе ни облачка, звёзды горят ярко и холодно. Моя машина стоит немного в стороне под фонарём у трансформаторной будки.

— Пап, ты забыл переобуться?

— Нет, кошка нагадила мне в туфли.

— А, я же говорил говном воняет.

Идём к машине, и вдруг из тени у детской площадки к нам выходит угрюмый Вадимка, бывший муж Ромашкиной.

— И опять что-то говном понесло, — бурчит Славик.

— Слышь, мужик, — Вадим приближается ко мне и сплевывает под ноги. Смотрит на меня. — Вопрос есть… У тебя к моей Нинке серьезно всё? Или решил просто дурочку использовать? она же разведёнка, легкая добыча.

Смотри-ка как завёлся. У Ромашкиной точно есть шанс вернуть этого придурка в белой майке обратно.

Неужели так же завелась и Виктория? Неужели и у меня есть шанс её вернуть.

— Она же мне не чужая, — Вадим хмурится, — волнуюсь я за Нинку. Мозгов-то у неё не особо. может любому уроду поверить.

Глава 32. Бандит!

Я стою посреди кухни и смотрю на гору из грязной посуды в раковине. Печально вздыхаю.

Что-то я не подумала. Что-то я рано отправила Руслана Александровича и Славика домой.

Стоило мне, конечно, заставить их мыть посуду. Это был бы ещё один идеальный момент перевоспитания. Ладно уж, сама помою. Буду мыть посуду и строить свои коварные планы о мести бывшему мужу и Кате.

Всё-таки как они взбесились, когда увидели меня рядом с моим боссом. Конечно, мужик он видный, пусть и характер у него противный и язык злой.

Интересно, а когда Руслан Александрович влюблён, то как он себя ведёт с женщинами? Как ухаживает? Умеет ли быть ласковым…

Так, стоп!

Меня не должны волновать сейчас такие вопросы. Я ведь тоже, как и мой вредный босс, считаю что нам ничего не светит.

Ему подавай сочных и молодых курочек, а я… я пока не хочу связываться с мужиками. Одни проблемы от них.

— Муррр-мяу, — раздается требовательное с подоконника.

Маня сидит, по-королевски вылизывая лапу, а потом резко замирает, глядя в окно. Уши торчком, хвост подрагивает. И снова, громче и настойчивее повторяет:

— МУР-МЯУ!

Она оборачивается на меня, сверкая янтарными глазищами, и опять дергает хвостом в сторону окна.

— Что там опять? — вздыхаю я. — Воробья увидела? Манюнь, ну ты же в прошлый раз пыталась его поймать… ну, не охотница ты, не охотница. Смрись.

Я подхожу к ней, запускаю пальцы в ее теплую пушистую шерсть. Она мурчит, но взгляд не отводит. Выглядываю в окно.

Внизу прямо под моими окнами неторопливо шагает Руслан Александрович с белым пакетом в руках к машине, припаркованной у трансформаторной будки.

Чуть позади плетется Славик. В одной руке — телефон, в который он, естественно, уткнулся, а другую спрятал в карман толстовки.

К ним из тени высокий тополей выходит мой бывший муж собственной персоной. Караулил, что ли?

Сердце пропускает удар. Вадим делает шаг вперед, преграждая дорогу, и что-то говорит. Я даже отсюда, с четвертого этажа, вижу, как мгновенно меняется фигура Руслана Александровича. Плечи расправляются, голова чуть наклоняется… Прямо хищник перед жестоким броском.

— Вот черт, — выдыхаю я.

Разворачиваюсь и лечу в прихожую. Маня кидается за мной. Торопливо пихаю ноги в растоптанные балетки, хватаю ключи с тумбочки, дергаю дверь. Выскакиваю на лестничную площадку, Маня шмыгает за мной, но я этого даже не замечаю.

Кое-как запираю дверь на один оборот и прыгаю к лифту. Табло равнодушно высвечивает «2». Черт, черт! Слишком долго.

Лечу к лестнице, перепрыгивая через ступени. Ладонь скользит по пыльным перилам, подошвы шаркают по бетону. Никогда в жизни я так быстро не бегала вниз, даже в юности, когда опаздывала на свидания с Вадимом.

Всего минута, и я, запыхавшаяся и растрёпанная, вылетаю на крыльцо. Маня юркает между моих ног и замирает рядом, напряженная, как маленькая белая тигрица, но без полосок.

Я выскакиваю на улицу в тот самый момент, когда кулак Руслана Александровича с глухим, страшным звуком впечатывается в лицо охнувшего Вадима. Голова бывшего дергается, брызги слюны летят в сторону.

Чуть поодаль стоит Славик. Он держит телефон двумя руками, и на его лице сияет ехидная улыбка.

— Отличный кадр, пап! — негромко комментирует он. — Давай! Врежь ему ещё раз! За дебила нос ему сломай!

Белый пакет, который я собрала после ужина, валяется на грязном асфальте. Контейнеры с пловом вывалились.

Вадима от удара Руслана Александровича ведёт в сторону, он чуть не падает, но удерживается на ногах. Он сплевывает на асфальт кровавую слюну, глаза наливаются кровью.

С рыком бросается на Руслана. Он по молодости тоже любил драки. Наверное, я поэтому в него и влюбилась, потому что увидела в нём смелого и решительного хулигана.

Правда, сейчас я понимаю, что дрался он обычно или с теми, кто слабее, или когда был в толпе таких же «смелых».

Руслан Александрович встречает его с какой-то ленивой грацией. Он уходит от удара, перехватывает руку и коротко, жестко бьет Вадима в солнечное сплетение. Вадим округляет глаза, открывает рот, и из горла вырывается удивленный, сиплый кашель.

Воздух с хрипом покидает легкие:

— Кха-аа…

— Да что вы творите?! — кричу я, сбегая с крыльца. — Остановитесь!

— Давай, пап, наваляй этому козлу! — вопит Славик.

— А ну спрячь телефон! — рявкает Руслан, оборачиваясь на сына. — Я и тебе сейчас всыплю ремня!

Даже я пугаюсь его разъярённого оскала, а Славик лишь вздрагивает, но телефон не убирает.

И именно в этот момент, когда мой босс отвлёкся на сына Вадим, перехватывает инициативу. Бьет Руслана в висок.

Маня кидается вперед с утробным кошачьим урчанием, распушив шерсть.

— Люди добрые! — визг разрезает воздух. Из подъезда вылетает Катя, запахивая на груди бордовый халат. — Убивают! Убивают! Помогите! Полиция!

Руслан, растерянно мотнув головой, приходит в себя и снова атакует.

Он хватает Вадима за майку. Тонкий трикотаж с треском разрывается, и дарит моему бывшему мужу мощный удар в челюсть.

— Лошара! — восторженно кричит Славик, продолжая снимать драку на телефон. — Получил?! Ща ещё получишь!

Руслан и не думает останавливаться, он снова сгребает Вадима за грудки.

— Помогите! Полицию вызовите! — заходится в истерике Катя и неуклюже бежит к дерущимся. — Не трогай его! Отпусти его, сволочь! Бандит! Тут бандит! Убийца!

Глава 33. Фу!

— Люди добрые! — продолжает орать Катя.

— Да заткнись ты! — рявкаю я на неё, даже не оборачиваясь. — Ещё тебя не хватало тут со своим оперным театром!

Маня, услышав мой злой голос, молниеносно меняет траекторию и бросается под ноги Кате.

Та тормозит перед ощетинившейся кошкой, которая с воинственным мявком прыгает на нее. Катя визжит уже на ультразвуке и бежит обратно к подъезду, но Маня не отстает.

Она подпрыгивает, вцепляется когтями ей в спину, кусает за ухо, а когда Катя пытается ее сбить, ловко спрыкивает на асфальт и со всей дури бьет лапой по толстой икре. Потом опять хочет напрыгнуть на орущую жертву.

Руслан Александрович тем временем дергает Вадима на себя и со страшным хрустом разбивает его нос своим лбом.

Отпускает. Вадим оседает на асфальт, зажимая лицо ладонями, из-под которых течет кровь. Капает черными кляксами на белую майку.

Жуть какая.

— Офигеть, — шепчет Славик и делает шаг ближе, наводя камеру на шокированного, полусидящего Вадима. — Пап, вот это было круто.

Катя с воплями исчезает в подъезде. Маня врезается в железное полотно двери и с возмущенным ором отскакивает.

А я подлетаю к Руслану. Хватаю его за отвороты рубашки, чувствуя под пальцами горячую, влажную от пота ткань, и с силой дергаю на себя. Ткань натягивается, пуговицы жалобно поскрипывают. Вот-вот отрвутся.

— Ты что творишь, идиот?! — рявкаю я прямо ему в лицо.

Славик тут же переводит камеру на нас.

Я вглядываюсь в глаза Руслана Александровича. Они черные, абсолютно бешеные. зрачки расширены так, что радужки почти не видно.

В них плещется такая ярость, что меня пробирает холодная дрожь.

От него разит горьким и едким адреналином, злостью и терпким мужским запахом пота. Это жгучее густое амбре обжигает меня изнутри.

Вразумлять Руслана сейчас — это все равно что голыми руками разъяренного медведя останавливать и просить о дружбе.

— Я твоему бывшему, кажется, нос сломал, — хрипит Руслан, и от его дыхания у меня мурашки по коже. — Ему бы в больничку… — он кривит губы в усмешке, — кривоносый теперь будет… Хорошенький бывший у тебя… был.

И тут до меня доходит, а ведь мне абсолютно, вот ни капельки не жалко Вадима. Сейчас мне всё равно на него, будто его не существует в этом мире.

Ни его сломанного носа, ни его унижения.

Меня волнует только мой злой, взбешенный босс, и у него на виске уже наливается багровый, страшный синяк.

Я, сама не отдавая себе отчета, поднимаю руки и начинаю ощупывать его лицо.

Мои пальцы дрожат, как в лихорадке.

Кончиками я касаюсь его скулы. Под кожей перекатываются желваки.

Провожу пальцами выше до виска. Пульсирующая жилка бьется под подушечками, кожа вокруг синяка горячая, налитая жаром и кровью.

Осторожно, почти невесомо, трогаю припухлость. Руслан даже не морщится, только смотрит.

Потом мои пальцы скользят ниже по колючей щетине на щеке Я чувствую каждую жесткую волосинку его короткой бороды. Челюсть под кожей — каменная.

Руслан сейчас напряжен до предела.

Я замираю, когда вдруг понимаю, что делаю.

Мои ладони лежат на его лице: одна на щеке, другая на виске, бережно, почти интимно.

Тёмный, тяжелый взгляд Руслана выжигает в моих зрачках дыры, проникает прямо в душу и мысли. Я сглатываю, во рту неожиданно пересохло. Кажется, я позволила себе лишнего. Много лишнего. Неприлично много.

В подъезде за железной дверью надрывается Катя.

— Вадим! Ты же говорил, что пошёл просто проветриться! Зачем ты к этому бандюгу полез?! А соседи у нас какие равнодушные! Вы слышите! Там моего любимого убивают!

Рядом с дверью, с угрозой урча и выгнув спину, стоит Маня.

Окна в доме одно за другим загораются и в них темнеют силуэты любопытных соседей.

— Я ща полицию вызову, — сипит Вадим, пытаясь отползти в сторону, его голос звучит гнусаво из-за разбитого носа. — Ты ответишь, падла… У меня тоже есть знакомые… вот же урод криминальный… Отойди от него, Нина! Ты что, ослепла? Ты же видишь, какой он псих! Он же тебя следующую изувечит!

Голос Вадима звучит где-то на периферии, как назойливая муха.

Я смотрю в бездонные глаза Руслана, завороженная их глубокой, бархатной яростью. В них сейчас нет ничего, кроме этого черного пламени первобытной злости и инстинктов.

— Ромашка, — голос Руслана звучит низко и хрипло. Он перехватывает мои запястья, сжимает их и медленно отводит от своего лица. — Уходи по-хорошему. А то и тебе сейчас прилетит.

— И мне нос сломаете? — тихо спрашиваю я удивленно и обиженно. — Но девочек бить нельзя… Тебя этому не учили?

Я взвизгиваю, когда Руслан резко подается вперед. Я зажмуриваюсь, ожидая удара... Но удара нет. Вместо этого он рывком притягивает меня к себе, разжимает мои запястья и грубо запускает обе ладони мне в волосы. Пальцы сжимаются, слегка оттягивая пряди у корней.

— Ты просто должна была заткнуться и уйти… — выдыхает он мне в губы. —

И с рыком безумия впивается в мой полуоткрытый от шока рот.

— Вот чёрт… — снова доносится откуда-то издалека голос Славика, — папа… Ты же сказал… — пауза, — Ну, фу же! Папа! Хватит! Я же в прямом эфире! Чёрт! Ты всё испортил! О, нет… этот эфир и мама смотрела!!!

Глава 34. Что я творю?

* Руслан *

Я буквально вжираюсь в рот Ромашкиной.

В крови кипит чистый адреналин Её ягкий, тёплый рот принимает мой напор, не сопротивляется от шока, и это сносит крышу окончательно.

Её шёлковые волосы путаются в пальцах. Я сжимаю пряди сильнее, притягивая Ромашкину ближе.

Она такая маленькая под моими руками, хрупкая и беззащитная, что мне кажется, что я действительно сейчас могу сожрать. Высосать изнутри, проглотить все её внутренности с костями.

Наш поцелуй — это продолжение драки. Выплеск. Поток. Извержение. Взрыв.

Где-то на периферии, сквозь гул в ушах, пробивается голос Славика:

— Пап, какого чёрта?!

И слышу визг Кати из подъезда. Реальность бьёт обухом по затылку.

Я резко трезвею.

Отлипаю от влажных губ Ромашкиной, но руки ещё в ее волосах. Почему-то не могу отпустить.

Всматриваюсь в её глаза. Они огромные, шокированные, зрачки расширились. Она прижимает пальцы к губам, и в этом испуганном жесте столько растерянности, что я сам впадаю в глухую оторопь.

Что я творю?

Она же… Ромашкина. Ей сорок шесть лет и в ней нет ничего примечательного. обычная тётка средних лет без особых перспектив в этой жестокой жизни.

Она вообще не в моём вкусе. Я люблю других: статных, ухоженных, красивых и предсказуемых. Тех, кого я могу с большим удовольствием продавить под свои правила и стандарты, а Ромашкина нарушает мои правила и не вписывается в мои стандарты.

Но губы у неё мягкие и рот такой горячий, глубоки и податливый. Никогда бы не подумал, что мою простушку-секретаршу так приятно целовать.

Я медленно, с нечеловеческим усилием, убираю руки из её волос. Пряди скользят по пальцам, цепляются, не хотят отпускать. Машинально заправляю ей за ухо выбившуюся прядку, и сам пугаюсь этого жеста.

— Теперь иди домой, Ромашкина, — говорю хрипло, строго, будто отдаю приказ. Голос сел совсем, приходится прочищать горло. — И завтра на работу без опозданий.

Она стоит, не двигается и не моргает. Так и прижимает пальцы к губам.

Отворачиваюсь, потому что если ещё секунду буду смотреть в эти глаза, то опять сорвусь. Пульс долбит в висках. Надо уходить. Быстро!

Просто бабы у меня давно не было! Вот и всё!

На асфальте валяется наш пакет. Сую контейнеры с пловом обратно в пакет. Расправляю плечи, иду к машине. Не оглядываюсь. Я же смелый и крутой мужик. Поцеловал бабу и решительно сбегаю!

Славик молчит.

Проклятье. Мою слабость видел мой сын, и я никак внятно не смогу ему объяснить, что произошло между мной и Ромашкой.

Оборачиваюсь. Сын стоит с телефоном в руке, но уже не снимает. Смотрит на меня круглыми глазами, потом переводит взгляд на Ромашкину, потом снова на меня. Прячет телефон в карман джинсов.

— Бегом в машину, — рычу я. — Тебе тоже давно спать пора. И телефон я у тебя заберу. Ты наказан.

Славик не двигается.

С крыльца раздаётся громкое, требовательное: «Мя-я-яу!»

Маня сидит на верхней ступеньке, белая, пушистая, смотрит на меня в упор. Вот чего ей от меня надо, но я должен признать, она настоящая фурия.

Останавливаюсь. Строго прищуриваюсь.

— И тебе тоже пора спать, хвостатая.

Кошка дёргает ухом, но с места не сдвигается. Только зевает, демонстрируя острые клыки. Кажется, после этой нелепой драки я проникаюсь уважением к Мане.

Славик вдруг оживает. Вновь смотрит на Ромашкину, которая так и стоит под фонарём в шоке, и говорит на повышенных тонах:

— Нина Ивановна, вы специально подгадали такой момент, да?

Она вздрагивает, смотрит на него и тихо, растерянно спрашивает:

— Какой?

— Такой! — Славик разводит руками, будто объясняет прописные истины. — Когда папа совсем думать не может! Не прикидывайтесь дурочкой, нина Ивановна. Всё вы сразу поняли! Какая вы хитрая и коварная!

Славик громко шаркает кроссовками, проходит мимо меня, на ходу накидывая капюшон на голову. Бурчит под нос, но я слышу:

— Это полный пипец. Просто полный пипец. И это всё видели моя подписота… И мама… блин…

Вытаскиваю ключи из карман брюк. Нажимаю на брелок. Машина подает короткий синал, вспыхивают фары.

— Хватит бухтеть, — начинаю я, но он уже ныряет в машину, громко хлопая дверью.

— Руслан Александрович, — едва слышно говорит в спину Ромашкина.

Задерживаю на ее пунцовом лице взгляд на слишком долгую и откровенную секунду, а потом встряхиваю головой.

Открываю дверь, ныряю в салон.

И опять мой взгляд прикован к Ромашкиной.

Она стоит под фонарём. Свет падает на неё сверху, делая волосы золотистыми. Маня подбегает, трётся о ноги и плюхается рядом на пушистую попу.

Вадим поднимается с асфальта и ковыляет к крыльцу, на которое выбегает толстая и бледная Катя. Она опять что-то орёт, кидается к Вадиму и обхватывает его лицо пухлыми ладонями.

Вадим её отталкивает и шагает к подъездной двери.

Ромашкина машинально подхватывает кошку на руки и прижимает к себе, продолжая смотреть на меня.

Этот яркий образ впечатывается в мозг. Я запомню его на всю жизнь, и даже в глубоком маразме вспомню Ромашкину с белой Маней на руках.

— Пап, — с заднего сиденья доносится голос Славика. — Пап, а может, ты специально Нину Ивановну поцеловал на камеру? Чтобы точно позлить маму?

Глава 35. Соскучился, босс?

— Я не буду подавать заявление в полицию, — заявляет мой бывший муж, стоя посреди моей прихожей.

У моих ног сидит напряжённая Маня. Она не сводит взгляда своих умных, янтарных глаз с утреннего гостя. Хвост медленно, ритмично бьёт по линолеуму.

Я уже была готова выходить из дома и ехать на работу. Приняла душ, оделась, расчесала волосы, заколола их в низкий пучок, как всегда. И даже успела накрасить ресницы, но моим планам помешал Вадим.

Заявился ко мне прям перед моим выходом.

Боже, какой же он страшный сейчас.

Его лицо сильно отекло. Нос заклеен и зафиксирован повязкой из толстого слоя ваты и бинта. Кожа вокруг глаз расцвела всеми оттенками синего и багрового. Глаза заплыли до узких щёлочек.

Но мне его не жалко. Вот совсем. Сейчас моё сердце вообще не реагирует на Вадима.

— Ты же понимаешь, — он скрещивает руки на груди. — Что твоему хахалю может светить даже причинение тяжких увечий.

Он пытается ухмыльнуться, но у него ничего не выходит. Рот перекашивает, потому что губа разбита и распухла. Он недовольно вздыхает, морщится от боли и продолжает:

— И у меня есть свидетели и съёмка с камер. Я могу твоему мажорчику жизнь попортить.

Я тоже скрещиваю руки на груди, копируя позу бывшего мужа, и вскидываю бровь. Маня у моих ног издаёт тихое, предостерегающее урчание.

— Ух ты, — говорю я медленно. — Даже так, Вадим?

— Я вполне могу попортить жизнь твоему Русланчику, — глупый Вадим начинает думать, что у него есть власть над ситуацией.

Я смотрю на его заплывшие глаза и понимаю, что за ночь его неплохо так обработала Катя. Мне даже становится любопытно: на что именно она подбила моего бывшего мужа? Какой у неё в итоге план? Как она решила использовать ситуацию с дракой в своих интересах?

— Скажи ей, что и я могу ей жизнь попортить, — раздаётся приглушённый, злой голос Кати из-за входной двери.

Я приподнимаю бровь выше и смеюсь. Коротко, сухо, без капли веселья.

— Катя, ну что ты там стоишь, как неродная? Заходи.

Маня у моих ног тут же поднимается на четыре лапы, прижимает уши и начинает низко, протяжно урчать. Этот звук наполняет прихожую.

Катя за дверью испуганно замолкает.

Маня медленно опускается обратно на пол, но уши не поднимает. Сидит, как статуя, и смотрит на дверь немигающим взглядом.

— Кате... — он запинается, сглатывает, и кадык дёргается на его жилистой шее. — Моей Кате несколько швов наложили. Ты понимаешь, что всё это серьёзно?

— Ближе к сути, Вадим, — чеканю я по слогам, глядя на своего бывшего мужа.

Сегодня у меня в груди совсем ничего к нему не осталось. Ещё вчера вечером, когда он с Катей стоял на пороге моей кухни, я злорадствовала и хотела вызвать в нём ревность, а сейчас мне абсолютно всё равно на него.

Будто поцелуй Руслана расколдовал меня, выжег остатки старых чувств, оставил только пустоту и странное, тревожное ожидание.

Я вижу сейчас перед собой жалкого мужика пятидесяти лет, у которого нет никаких амбиций, будущего и перспектив. И это стареющее чмо пытается меня шантажировать. Жалко. Просто жалко.

Да и целуется Вадим не очень.

Теперь я это знаю, ведь вчера меня наконец-то хорошо и правильно поцеловали. Так поцеловали, что ноги до сих пор дрожат.

— Попроси у своего Русланчика деньги, — Вадим делает ко мне шаг, и в его заплывших глазах я вижу, как разгорается алчный огонёк.

Маня напрягается, но с места не сходит. Только хвост замирает.

— Мы готовы с Катей принять денежную компенсацию, — продолжает Вадим, и его гнусавый голос становится масленым, вкрадчивым. — И тогда мы забудем этот инцидент с моим сломанным носом и твоей... дурной кошкой.

Маня раскрывает свою пасть, и из неё вырывается презрительное шипение.

Вадим испуганно отскакивает к двери, прижимается к косяку.

— И сколько вы просите? — невозмутимо спрашиваю я, разглядывая его жалкую повязку на его лице.

— Три миллиона рублей, — торопливо отвечает Вадим и крепче хватается за дверную ручку, готовый в любой момент сбежать и спрятаться от гнева Мани.

Три миллиона. Я медленно выдыхаю. Потом расплываюсь в широкой и искренней улыбке, потому что ситуация становится абсурдной.

Три миллиона за сломанный нос и кошачьи царапины. Похоже, Вадимка хочет купить машину.

— Хорошо, — говорю я. — Я передам Руслану.

Вадим заметно расслабляется. Даже плечи опускает.

— Но, — добавляю я, и его лицо снова напрягается. — За кошку я получу только административку и штраф.

Я делаю шаг к Вадиму, и Маня вместе со мной приближается к нему. Её лапы бесшумно ступают по линолеуму, шерсть на загривке стоит дыбом.

— И штраф там максимум тридцать тысяч рублей, — продолжаю я, глядя прямо в его щёлочки-глаза. — Ну, я бы за твою Катю и тысячи не дала.

Я улыбаюсь шире.

— Если не будет трёх миллионов, — подаёт из подъезда истеричный и визгливый голос Катя, — то я добьюсь, чтобы твою кошку поганую усыпили! Ты не думай, что я всё вот так спущу тебе!

Кровь отливает от лица. Мои альцы сжимаются в кулаки. В груди поднимается тяжёлая, вязкая волна ярости.

— Пошли прочь, — цежу я в лицо Вадиму.

Он не заставляет себя ждать. Спешно приоткрывает входную дверь и юркает в подъезд, едва не споткнувшись о порог. Я слышу, как Катя что-то кричит, но Маня бросается вперёд, и дверь захлопывается прямо перед носом разъярённой кошки.

— Вот стерва такая! — не унимается Катя из-за двери. Её голос звенит, отражается от бетонных стен подъезда. — Мы теперь будем просить пять миллионов! Слышишь, дрянь такая? Пять миллионов!

Я приваливаюсь к двери спиной и закрываю глаза.

— Катя, успокойся, — устало бурчит Вадим. — Я ж тебе говорил, что ничего не сработает. Говорил. Ну, какие три миллиона?

— Ещё как сработает! — возражает ему угрюмо Катя. — Зря эти мажоры думают, что на них никакой управы не будет. Будет, я это тебе обещаю.

Я дожидаюсь, когда их шаги стихают. Открываю глаза.

Маня сидит у моих ног и смотрит вверх. В её янтарных глазах горит спокойствие и какая-то древняя, кошачья мудрость. Я наклоняюсь, подхватываю её под пушистое брюхо и прижимаю к груди. Она теплая, живая и громко мурчит.

— С этими пока разобрались, — шепчу я ей в ухо, и она дёргает ухом, щекоча мне губы. — Теперь мне надо на работу, Маня. Надо разобраться и с твоим возлюбленным Русланом Александровичем.

Маня мурчит громче, утыкается плоским носом мне в подбородок.

В сумке коротко вибрирует телефон. Оповещает о полученном сообщении. Я торопливо опускаю Маню на пол, хватаю сумку, расстёгиваю молнию.

На экране высвечивается сообщение от Коршунова Р.А.

«Ромашкина, можно поинтересоваться, почему ты опаздываешь? Уже на двадцать минут! Я жду мой кофе!»

Я удивлённо моргаю, смотрю на часы на запястье. До начала рабочего дня ещё целых сорок минут.

Сорок минут.

Я хочу ответить ему: «Руслан Александрович, кажется, вы перепутали время». Но вместо этого мои пальцы сами бегут по экрану, набирая:

«Руслан Александрович, вам так не терпится меня увидеть, что вы явились на работу аж на час раньше?»

Очухиваюсь я только тогда, когда сообщение отправлено. И не просто отправлено, но и прочитано.

— Вот блин, — выдыхаю я. — Теперь я точно влипла.

Глава 36. Вот это кино!

Дверь в кабинет Руслана Александровича приоткрыта, и я толкаю её плечом. Она поддаётся с едва слышным скрипом.

Надо вызвать мастера, чтобы он смазал петли.

— Ваш кофе, Руслан Александрович, — произношу я, переступая порог.

Кабинет утопает в утреннем свете. Солнце льётся из панорамных окон, расчерчивая паркет длинными золотистыми прямоугольниками.

— Наконец явилась, — приветствует меня мой босс.

Он сидит в своём огромном кожаном кресле, откинувшись на высокую спинку, и смотрит на меня исподлобья. Сегодня на нём безупречно белая рубашка без галстука.

Я подхожу ближе, ставлю поднос на край его стола. Мне приходится чуть наклониться, чтобы поставить чашку на безопасном расстоянии от стопки документов, и в этот момент взгляд Руслана Александровича скользит по моему лицу, а затем непроизвольно падает ниже.

Вот же, кобель.

Он задерживается на вороте моей блузки, проверяет, сканирует и хочет узнать, насколько глубоко расстёгнуты верхние пуговицы?

Есть ли там то, что можно разглядеть? Тот самый мужской автоматизм, который включается рядом с любой женщиной

Его ждёт разочарование.

Блузка застёгнута наглухо на все пуговицы.

Он раздувает ноздри. Поднимает взгляд. Щурится.

Я распрямляюсь, прижимаю к груди деревянный поднос. Дежурно и профессионально улыбаюсь.

А теперь надо немного Руслана Александровича подразнить.

— Может быть, вам принести сырники? — спрашиваю я.

В его глазах вспыхивает наивная, не прикрытая цинизмом растерянность.

— Какие ещё сырники, Ромашкина? — глухо спрашивает Руслан Александрович.

И сам того не замечая, быстро, машинально облизывает верхнюю губу.

Я едва сдерживаю улыбку. Угадала, мужик сидит злой и голодненький. На его виске расплылся синюшно-багровый синяк — вчерашний подарок от Вадима. И странное дело: этот синяк не уродует его. Наоборот, добавляет какой-то зловещей, хищной привлекательности

— Сырники, которые я сегодня утром готовила себе на завтрак. Часть у меня осталась, и я их принесла с собой.

Он моргает.

— Для меня? — переспрашивает он.

Его глаза становятся по-настоящему мальчишескими. Густые брови чуть приподняты, в уголках губ застыло что-то между удивлением и смущением? Этот пятидесятилетний мужик, который трижды был женат, который командует людьми и принимает решения на миллионы, сейчас выглядит как пятилетка, которому предложили вкусную конфету.

Сырники я, я на самом деле, взяла для себя на обед. Три аккуратных кругляша, подрумяненных до золотистой корочки, с ванилью и щепоткой корицы. Завёрнуты в пергамент, лежат в контейнере на дне моей сумки.

Но я смотрю на его растерянное лицо, на то, как в его глазах разгорается что-то детское, почти беззащитное, и киваю:

— Для вас, Руслан Александрович.

Я отправляю своего босса в нокаут чисто, красиво и без единого удара. Он сидит в своём огромном кожаном кресле, откинувшись на спинку, и смотрит на меня не мигая.

Я мысленно усмехаюсь. Как же легко манипулировать пятидесятилетними мачо, которые искренне считают себя хозяевами жизни. Всё, что нужно: немного кокетства и капелька заботы.

— Ромашкина, — наконец выдавливает он, и его голос звучит ниже обычного. — Ты сейчас... — Он сглатывает, встряхивает головой, и в следующую секунду его лицо снова становится каменным. — Прекращай.

Он отворачивается, делает глубокий вдох. Я вижу, как расширяется его грудная клетка под белой тканью рубашки. Выдох. Потом снова поворачивается ко мне, и теперь его взгляд — это сталь и лёд.

— Ты нарушаешь все границы субординации, — чеканит он. — Ты сначала целуешь меня, потом пишешь фривольные сообщения с утра, а теперь приносишь сырники. Как это, по-твоему, выглядит?

Я хмурюсь. В груди поднимается волна возмущения, смешанная с обидой.

— Так подождите, Руслан Александрович, — говорю я твёрдо, хотя к концу фразы голос предательски вздрагивает. — Вы избили моего бывшего мужа, — продолжаю я, чувствуя, как щёки начинают гореть, — а после поцеловали. Это вы нарушаете все границы субординации.

— Ты меня спровоцировала, Ромашкина, — медленно произносит мой наглый босс, и ноздри его раздуваются. — И спровоцировала ты меня специально. Чтобы окончательно добить своего бывшего мужа. В тебе никакой жалости к бедному мужику.

Он делает зловещую паузу. Смотрит мне прямо в глаза.

— А я тебя опять пожалел.

Прищуриваюсь, чувствуя, как обида разливается по груди горячей, тяжёлой волной. Козлина!

— Значит, никаких вам сырников, Руслан Александрович, — отвечаю я сипло. — Я поняла.

Разворачиваюсь на носочках. Спина прямая, плечи расправлены. Иду к двери, и в голове только одна мысль: только не споткнуться, только не упасть сейчас, только не показать, как сильно меня задели его слова.

Я почти у выхода. Пальцы касаются холодной бронзовой ручки. Останавливаюсь.

И что? Я так и уйду? Оставлю этого напыщенного индюка наедине с его чувством собственного достоинства? Позволю ему думать, что он победил в этой словесной перепалке? Что он снова поставил меня на место, а я покорно проглотила обиду?

Медленно оборачиваюсь.

Руслан Александрович застыл с чашкой кофе у рта. Видимо, решил закрепить победу демонстрацией того, что пьёт моё адское пойло с королевским спокойствием. Замечает мой взгляд. Щурится с угрозой.

— Ты свободна, Ромашкина. Иди работай.

Если я в молодости не была стервой, не была роковой красоткой, перед которой мужчины падают ниц, то в сорок шесть лет я могу себе это позволить. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас.

Твёрдым шагом, громко постукивая каблуками, возвращаюсь к его столу. Кладу поднос на столешницу.

— Значит, вы, Руслан Александрович, у нас очень жалостливый мужчина? — спрашиваю я, иронично растягивая слова.

Он ставит чашку на стол.

— Да, — угрюмо говорит он. — Что-то я стал очень жалостливый. Сам удивляюсь себе.

Я расплываюсь в улыбке.

— Тогда, Руслан Александрович, — говорю я, — вы обязаны ещё раз меня пожалеть.

Его брови ползут вверх. Зрачки расширяются, и понимаю: он услышал что-то совсем другое. Вот же извращенец.

Я медленно обхожу стол.

Руслан Александрович медленно разворачивается в кресле в мою сторону. Лицо каменное, но на скулах играют желваки.

— Ромашкина, — глухо говорит он, — я бы тебя попросил не приближаться ко мне.

Я делаю шаг. Встаю между его широко расставленных ног.

— А вы что, Руслан Александрович, боитесь меня?

Наклоняюсь, упираясь ладонями в подлокотники его кресла. Чтобы моя поза выглядела одновременно угрожающе и соблазнительно, мне приходится привстать на носочки. Мой рост не позволяет красиво и эффектно нависать над ним, но я стараюсь. Плечи расправлены, взгляд напрвлен в его удивленные глаза.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет власти, нет высокомерия. Есть только озадаченность.

— Пожалейте меня, Руслан Александрович, — выдыхаю я прямо в его лицо. — На три миллиона.

— Ромашкина, — хрипло, слегка запинаясь, говорит он. — Что это у тебя за метафоры такие... витиеватые?

— Мне угрожает мой бывший муж, — поясняю я, и в этот момент Руслан подо мной зло дёргается.

Вместе с ним дёргается и кресло. Движение и мне передаётся по инерции. Я теряю равновесие. Мир наклоняется. Я вскрикиваю, хватаюсь за воздух, но поздно — ноги подкашиваются, и я начинаю падать.

Руслан подаётся ко мне, его руки взлетают, чтобы схватить меня за талию, но я уже сползаю вниз. Колени ударяются о паркет, я заваливаюсь вперёд, и мои руки сами собой обхватывают его за торс, лицо утыкается в его напряженный каменный живот.

Его ладони прижаты к моим плечам.

Пахнет от Руслана терпко и горько. Его живот под моим лицом неожиданно вздымается от прерывистого вдоха.

— О господи, — раздаётся испуганный женский голос от двери. — Руслан, мы не вовремя?

— Вот это кино, — произносит второй голос, в котором слышится плохо скрытое веселье. — Жаль, Викуся не видит, но лично я ей всё в подробностях расскажу. Встречу в аэропорте и сразу всё расскажу.

Глава 37. Чудеса

— Дверь с той стороны закрыли! — угрюмо и властно рявкает Руслан.

— Ой, какие мы злые, Руслан! Надо запираться!

Я продолжаю сидетьна полу, уткнувшись лицом в живот Руслана Александровича, и пытаюсь не дышать. Вообще. Совсем. Будто это поможет мне исчезнуть.

Я задерживаю дыхание до тех пор, пока в лёгких не начинает жечь.

Его ладони на моих плечах слабеют. Медленно, будто нехотя, он убирает руки.

Я отстраняюсь.

Сначала поднимаю голову. Мои щёки горят так, что, кажется, сейчас начнут плавиться. Я смотрю на Руслана Александровича снизу вверх. Он сидит в своём огромном кожаном кресле, мрачный и молчаливый.

Густые брови сведены к переносице, на скулах ходят желваки.

Я отползаю. Неловко, неуклюже, упираясь ладонями в холодный паркет. Всего на полметра.

А потом силы меня покидают.

Я просто сижу на полу, поджав под себя ноги. Юбка задралась выше колен. Моя причёска, которую я так старательно зачесывала и строго зализывала, наверняка превратилась в нечто ужасное. Пряди, выбившиеся из пучка, щекочут шею.

Лицо Горит так, что мне кажется, что если я сейчас дотронусь до щеки, пальцы обожгутся.

Я не моргаю и смотрю на Руслана Александровича.

И он смотрит на меня мрачно прищурившись.

Его руки опускаются на подлокотники кресла. Его длинные, с чёткими суставами пальцы начинают медленно, ритмично постукивать по чёрной коже.

— Так, Ромашка, — начинает Руслан Александрович, — что это было только что?

Я шумно выдыхаю с присвистом. Я сижу на полу перед своим боссом, ошарашенная, уничтоженная и пристыжённая.

Вот тебе и «поиграла в стерву».Молодец, Ромашкина!

— Это ты попыталась меня заставить пожалеть тебя на три миллиона? — Руслан прищуривается сильнее. В уголках его губ появляется что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

Я кашляю и виновато прочищаю горло.

— Я... Я хотела поиграть в стерву. И, как обычно, у меня ничего не получилось.

Руслан Александрович клонит голову набок. Усмешка становится шире, открывая ровные белые зубы. Он откидывается на спинку кресла.

— Так ты у нас, — он делает паузу и продолжает с привычным ему превосходством, — сырниковая стерва?

— Ой, — фыркаю я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, смешанная с обидой, — вам не понять тонкую женскую организацию, Руслан Александрович!

Откидывает голову на высокую спинку кресла и смотрит в потолок, где играют солнечные блики, отражённые от хромированных светильников.

Я, наконец, прихожу в себя. Упираюсь дрожащими ладонями в паркет, поднимаюсь. Стараюсь сделать это грациозно и элегантно. Я должна с достоинством выйти из неловкой ситуации.

Получается у меня, конечно, очень плохо.

Колени дрожат. Руки трясутся. Когда я выпрямляюсь, меня ведёт в сторону, потому что слиш комрезко вскочила и кровь отлила от головы. Выставив вперёд руки, хватаюсь за край его столешницы.

Я замираю в этой позе: спина выгнута, руки упёрты в стол, попа приподнята немного назад.

Мне нужно несколько секунд, чтобы выровнять дыхание и перестать чувствовать, как мир вращается вокруг меня.

— Надо признать, Ромашка, — задумчиво говорит руслан Александрович, — у тебя какая-то своя, женская, душевная организация.

Я медленно поворачиваю к нему голову.

Он сидит в кресле, развернувшись ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, а затем опускается ниже. На спину. На талию. И застывает на моей пятой точке. Я застыла в очень провокационной позе.

Но я не специально, блин! Когда я хочу специально, у меня ничего не получается!

Я открываю рот, чтобы одёрнуть Руслана Александровича, сказать что-то резкое, колкое, поставить на место этого наглого, бессовестного...

Но я резко замираю, потому что мой взгляд падает на его ширинку. Тонкая ткань тёмно-серых брюк натянута, и под ней отчётливо и безошибочно прослеживаются очертания его возбуждения. Я не могу отвести взгляд. Не могу моргнуть. Не могу даже пошевелиться. Очертания внушительные. Более чем.

Я забываю, как дышать. В висках начинает пульсировать кровь.

Потом я испуганно крякаю, выпуская из себя весь воздух разом и в диком женском шоке резко отступаю от стола.

Трясущейся рукой показываю в область его мужского достоинства.

— Ну что вы себе позволяете, Руслан Александрович?! Как это… понимать?!

Он приподнимает бровь.

— Я? — его голос звучит глухо, с угрозой. — Я сидел себе спокойно, — Он делает паузу. Смотрит на меня. Хмурится. — Это ты, — стискивает зубы так, что на скулах вновь ходят яростные желваки, — ты, Ромашкина, провоцируешь меня, чтобы я тебя опять пожалел.

Он подаётся вперёд в кресле. Кожа под ним скрипит. Локти упираются в колени, и он смотрит на меня снизу вверх.

— И ты не поверишь, Ромашкина, — его голос становится тише,, — я сейчас проявляю невероятные чудеса мужской сдержанности и самообладания.

Я сглатываю.

— Я... — голос сбивается, я начинаю запинаться, — я вас поняла.

Медленно отступаю назад. Каблук стучит по паркету. Ещё шаг. И ещё.

— Конечно, — продолжает он, не сводя с меня взгляда, — ты за это должна быть благодарна даже не мне, а моим бывшим жёнам.

Я киваю слишком быстро и слишком усердно.

— Я им очень, очень благодарна. И вам… тоже… за ваши чудеса…

— Поэтому иди, — он выпрямляется, откидывается на спинку кресла и сцепляет пальцы на животе, — приготовь им кофе. Займи их весёлой и непринуждённой беседой. Я уверен, они не ко мне пришли. Они пришли посмотреть на тебя, Ромашка, чтобы потом тебя дьявольской троицей перемыть тебе все кости. Поэтому ты уж постарайся.

— Я им объясню, что они всё не так поняли.

— Не надо ничего им объяснять, — он начинает медленно покачиваться в кресле, и в его глазах загорается что-то опасное и хищное. — Почему бы мне действительно не подразнить Викусю?

— Но зачем? — шепчу я.

Он усмехается жестоко:

— Может быть, я хочу её вернуть.

Глава 38. Бывшие

Бывшие жёны Руслана Александровича сидят на диване у стены. Смотрят на меня и не моргают.

Я ставлю поднос на низкий стеклянный столик. Пар от кофе поднимается вверх, рисуя причудливые узоры в холодном воздухе.

— Ваш кофе, девочки, — произношу я, и голос звучит натянуто, отстранённо.

Распрямляюсь. Плечи назад, подбородок вверх, но куда деть руки? Прячу их за спину. Пальцы сцепляются в замок. Продолжаю улыбаться неловко и натянуто.

А они смотрят и не моргают.

Ирина — первая бывшая жена. Ей около пятидесяти, ровесница Руслана. Невысокая, полненькая, такая уютная и мягкая, как сладкая булочка.

Лицо у неё округлое с аккуратным курносым носиком, который чуть вздёрнут кверху. Глаза — небесно-голубые, ясные, почти прозрачные. Губы пухлые, сложены в лукавую улыбку, и в уголках уже залегли тонкие морщинки. Волосы окрашены в мягкие переходы от светло-пшеничного к русому, падают красивыми лёгкими локонами на плечи. Возраст угадывается, но женщина очень ухоженная.

Одета она женственно и со вкусом: юбка-трапеция из белой кожи — неожиданно смело для женщины её возраста, но смотрится потрясающе, и шёлковая блузка цвета слоновой кости.

В ушах вспыхивают симпатичные аккуратные платиновые серёжки с небольшими бриллиантами. Каждый раз, когда она поворачивает голову, они ловят солнечный луч.

С виду она очень тихая и нежная женщина, но лукавый огонь в глазах выдает в ней ведьмовскую чертовщинку.

Меня не обмануть. Такие, как Ирина, тихо сидят, улыбаются, а потом раз и голову откусили.

Алина — вторая бывшая жена. Ей от сорока до сорока пяти. Стройная, даже хрупкая, с тонкими запястьями и длинными пальцами. Кожа у неё светлая, почти фарфоровая, с лёгкой голубизной под глазами. То ли не выспалась, то ли такая особенность.

Глаза — серые, с высокомерной искоркой. Волосы — уложены в строгое каре с короткой с чёлкой, и эта чёлка падает на лоб, омолаживая лицо.

Одета она более вызывающе, более молодёжно: узкие джинсы с высокой талией, обтягивающие её стройные ноги, босоножки на высокой платформе, маечка из тонкого белого трикотажа, нежно-персиковая, и поверх накинут короткий бирюзовый пиджак.

Смотрю на них и понимаю: Руслан Александрович выбирал женщин совершенно разных. Обычно мужчины всё же стараются подбирать один типаж: один цвет волос, одно телосложение, с определённым разрезом глаз, а тут ни одной похожей черты.

Ирина первой нарушает молчание. Тянется к чашке кофе. Пальцы у неё короткие, с аккуратным маникюром — нежный нюд, почти незаметный. Подносит чашку к губам, замирает на секунду, вдыхает аромат, щурится.

— А ты, я смотрю, шалунья у нас, — произносит она, и голос у неё низкий, с лёгкой хрипотцой.

— Да, Ира, — Алина подхватывает свою чашку, и её длинные пальцы с тёмно-вишнёвым маникюром обхватывают белую керамику. Она тоже щурится, но по-другому, оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. — я таких шалостей не ожидала увидеть. Даже у Викуси было скромности поболее.

Ира улыбается, и от этой улыбки у неё появляются милые ямочки на щеках.

— Просто мы не ожидали, что нам кто-то помешает, — выдыхаю я.

Куда деть себя от стыда? Никуда. Я должна отыграть свою роль, потому что Руслан Александрович пообещал: если я создам иллюзию, что у нас с ним всё серьёзно, и помогу вернуть Викторию, то он решит вопрос с Вадимом и Катей. Он утихомирит их.

Я делаю глубокий вдох.

— Ну и… — Алина тоже подхватывает чашку, подносит к губам, но не пьёт, только вдыхает аромат. Прищуривается, — Справилась с размерами-то Руслана?

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. С ума сошли, что ли, задавать такие вопросы?!

— Алина! — Ира хихикает, пихает её в бок мягким локтем. — Ну что ты такая пошлая?

— Справилась, — отвечаю я с вызовом, поднимая подбородок выше. Задерживаю дыхание в попытке справится с румянцем, который разгорается на щеках ярче.

— А я вот не сразу справилась, — признаётся внезапно Ира и пожимает плечами. — Ну, я молодая была. Нецелованная даже… Когда в первый раз увидала… Чуть не померла от страха.

Она делает глоток моего кофе.

Замирает. Не дышит.

Я вижу, как расширяются её небесно-голубые глаза, как выступают слёзы от шока. Она с трудом сглатывает и сипит, прижимая ладонь к губам:

— Нина, ты совершенно не умеешь варить кофе.

— А Руслану нравится, — говорю я и злорадно улыбаюсь.

Теперь улыбка выходит настоящей без неловкости, потому что руслан Александрович пьёт мой кофе каждое утро. Не морщится и не жалуется. Вот точно извращенец.

Алина, глянув на Ирину, которая торопливо смахивает слёзы с щёк, опасливо отставляет чашку на столик. Она скрещивает руки на груди:

— Нравится? — переспрашивает она, всматриваясь в моё лицо. — Ну, судя по нашему опыту, однажды разонравится.

Она смеётся, коротко, отрывисто, и в этом смехе я слышу что-то горькое, что-то, что не лечится годами. И название этому — женская обиду на бывшего мужа-козла.

— Неужели ты думаешь, что именно с тобой он изменится? — продолжает Алина, и её серые глаза сужаются, становятся колючими. — И что именно с тобой будет любовь до гроба?

Глава 39. А где колечко?

— Такие, как Руслан, не меняются, — подытоживает свою гневную тираду Алина. — Я это и Вике говорила, но она тоже верила, что она та самая.

Я молчу. В висках пульсирует кровь. Какие стервозы, а!

— Ну, вдруг остепенился, — вступается за меня Ира, и в её голосе я слышу неожиданную теплоту. Она оставляет чашку с недопитым кофе на столике, откидывается на спинку дивана. Хитро косится на Алину. — Может быть, в четвёртый раз женится и будет жить-поживать нам всем на радость.

Она замолкает на секунду, потом переводит взгляд на меня. В её голубых глазах неожиданно горит беспокойство, как у матери, за бедового сына.

— Я вот буду только рада, если наш Руслан, — она вновь смотрит на меня и повторяет, выделяя каждое слово: — наш Руслан наконец-то будет счастлив. Наконец-то успокоится. Найдёт свою тихую гавань и будет счастлив.

Наш Руслан.

Я чувствую, как эти слова царапают меня изнутри.

— Наш Руслан? — повторяю я за Ирой, и бровь моя непроизвольно ползёт вверх. — А ваши мужья не против, что вы бывшего мужа до сих пор называете "наш Руслан"?

Алина смотрит на меня. Ира смотрит на меня, а то на одну, то на другую перевожу взгляд

А потом Алина расплывается в широкой и скренней улыбке. Почти даже восхищённой.

— Вроде на вид простушка, — говорит она, качая головой, отчего её чёлка мягко колышется. — А язычок острый.

Она прищуривается, и в её зелёных глазах я вижу не вражду, не желание укусить, а что-то вроде уважения.

— Это хорошо, — добавляет она. — Значит, не дашь нам себя скушать. Викуся много истерила, скандалила с нами и оскорбляла.

Ира тоже улыбается, и её ямочки на щеках становятся глубже.

Чтобы показать бывшим жёнам Руслана, какая я сильная, бесстрашная и мощная женщина, я беру нетронутую чашку с кофе, которую готовила для Алины.

Кофе успел немного остыть. Вдыхаю. Аромат — под благородным запахом кофе, я чувствую жжёную резину, чёрных африканских скорпионов.

Под их внимательными взглядами делаю несколько глотков. Кофе обжигает нёбо, стекает по горлу теплой, тяжёлой волной. Горечь разливается по рту, въедается в дёсны, в зубы.

Я не морщусь и ставлю чашку на столик.

Выдыхаю. Кофеин уже начинает стучать в висках, разгоняя кровь, заставляя сердце биться чаще.

— Думаю, — говорю я, обнажая зубы в предостерегающей улыбке, — я и смогу как раз-таки обуздать нашего Руслана.

Смотрю на них. На Иру — круглолицую, мягкую, с её небесными глазами. На Алину — острую, колючую, с холодным взглядом.

— И наш Руслан станет только моим.

Вот так. Съели? если бы я действительно была невестой Руслана, то не хотела бы того, чтобы его бывшие жёны называли его “нашим”.

С чего это вдруг?!

Я собственница! Он — только мой!

В переговорной становится тихо. За окном солнце отражается от стеклянных фасадов, и блики пляшут на потолке.

— Мы проживём с ним долго и счастливо, — продолжаю я. Кровь в моих жилах после этого адского кофе бурлит и требует драки с бывшими жёнами Руслана, — и, как в сказке, умрём в один день.

Делаю паузу. Наклоняюсь вперёд.

— Держась за руки, — добавляю я зловеще. — Старые, морщинистые и седы

Алина недоверчиво вскидывает бровь. Чёлка сползает набок, открывая высокий лоб с тонкими морщинками. Она явно не верит моей браваде.

Поэтому я допиваю весь кофе.

До дна. Ставлю пустую чашку на столик и с предостережением вглядываюсь в серые глаза Алины.

— И вот я думаю, — говорю я медленно, чеканя каждое слово, — что бывших жён всё же не стоит приглашать на нашу свадьбу.

Молчание в ответ.

— Это будет как-то странно и неловко.

Алина щурится. Её пальцы с тёмно-вишнёвым маникюром сжимаются в кулаки, потом разжимаются. Она хватает с диванчика небольшую, чёрную, с длинным ремнём сумку.

Поднимается на ноги.

— Прости, — говорит она напряжённо, и её голос звучит сухо, — я прерву твои разговоры о вашей свадьбе, потому что мне пора.

Она выходит из-за столика и, громко цокая, двигается к двери. Выходит. Я слышу, как её шаги отдаляются по коридору, как открывается с тихим писком и закрывается дверь лифта.

Когда она уходит, Ира переводит на меня взгляд. Её небесно-голубые глаза теперь кажутся темнее, серьёзнее. Она смотрит на меня несколько секунд, а потом шепчет:

— А меня ты всё-таки пригласи на свадьбу.

Понимаю, что ира просто так не сдастся. Алина слишком эмоциональная и импульсивная, а Ира не такая. Для неё разговор со мной развлечение, и добиться того, чтобы она оставила меня в покое, задачка не из простых.

— А ты, я так, понимаю, была на каждой свадьбе Руслана

— Для меня это уже стало традицией, — вздыхает она, и в её голосе звучит что-то грустное и ностальгическое, — приходить на свадьбу к Руслану и желать ему вечной и светлой любви, а потом спустя некоторое время успокаивать его новую бывшую жену.

Она делает паузу, и в её глазах появляется недоумение.

— И кстати, — она хмурится, и между бровей залегает тонкая морщинка, — колечко-то я на твоём пальчике не вижу.

Чёрт.

Первая бывшая жена Руслана не так проста, какой хочет казаться.

— Я сразу заметила, что кольца на пальчике нет, — Ира не отводит взгляда, и в её мягкости я чую хищное любопытство, — это очень странно… Руслан обычно не скупится на брюлики-то.

Глава 40. Ты ничего не понимаешь в любви, Ромашкина

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Надо выкручиваться, и сейчас я понимаю, почему руслан меня отправил к бывшим жёнам на разговор.

Это очередная проверка с его стороны на мою стрессоустойчивость. Разве я теперь могу ударить в грязь лицом?

Да ни за что!

Не на ту напали, дамочки.

Я смотрю на свои руки, а после поднимаю глаза на Иру. Она глядит выжидающе. Её пухлые губы сложены в лёгкую улыбку, в уголках рта залегла тень сомнения.

— А Руслану сразу сказала, что я откажусь от кольца.

— Вот как? — Ира не верит.

— Я ему сказала, — говорю я, наклоняясь к Ире, и мой голос становится доверительным, почти шёпотом. Серьёзно вглядываюсь в её небесно-голубые глаза, — что вот три раза он дарил кольца. И всё окончилось плохо. Дарить кольцо с брюликами для него это уже плохая примета.

Делаю паузу. Ира не моргает. Её ресницы, светлые и густые, не дрожат.

— В четвёртый раз мы решили поступить иначе.

— И как же? — шепчет она, подаваясь вперёд. От неё пахнет сладким пионом. — Не томи, Ниночка.

Я импровизирую на ходу. Слова приходят сами, будто кто-то диктует их мне.

— Я сказала Руслану выбрать кольцо, — говорю я, и голос мой звучит ровно, спокойно, как будто я рассказываю правду, — а потом…

Ира округляет глаза в нетерпении. Она сейчас такая милая, но это обманчивое впечатление.

— Потом стоимость этого кольца, — продолжаю я, чувствуя, как пальцы сами собой начинают теребить край блузки, — он потратил на кошачий приют.

Я выдумываю эту историю на ходу, но для убедительности даже не моргаю. Смотрю в голубые глаза Иры честно, открыто, без тени сомнения.

Ира молчит несколько секунд. Её лицо становится задумчивым, мягкие щёки чуть розовеют.

— Но Руслан не любит кошек, — наконец произносит она, и в её голосе слышится недоумение. — Совсем не любит.

— С некоторых пор я к ним проникся уважением, — раздаётся за моей спиной голос Руслана Александровича.

Я вздрагиваю. Обернуться не успеваю, а он уже рядом. Его рука ложится мне на плечо, властно, по-хозяйски, притягивает к себе. Его пальцы слегка сжимаются на моём плече.

Руслан улыбается удивлённой Ире.

— Такие дела, Ира, — Руслан прижимает меня к себе крепче. — Я опять женюсь. Сам не верю.

Ира моргает.

— Ооо, — тянет Ира, и её удивление выглядит наигранным, театральным. Она прижимает пухлую ладошку к груди, к белой шёлковой блузке. — Так я могу опять сказать нашему сыну, что ты опять женишься?

На мгновение Руслан Александрович напрягается.

Я чувствую это всем телом: его рука на моём плече становится тяжелее, дыхание сбивается, но через секунду он вновь обретает самообладание. Улыбается. Спокойно и уверенно, но я знаю, что Ира серьёзно и больно укусила его.

— Я на днях сам встречусь с нашим сыном и всё ему расскажу, — произносит он. — Сам с ним объяснюсь. Это мужской разговор.

— Согласна, — Ира грациозно встаёт с дивана. Кожаная юбка обтягивает её полные бёдра, и она поправляет её движением, от которого юбка издаёт лёгкий скрип. Она вскидывает подбородок. — Всё же это мужчина должен рассказывать своему сыну такие новости.

Она прищуривается. В её голубых глазах вспыхивает насмешка и добавляет:

— Новости о том, что горе-отец опять наступает на те же грабли. И я уверена, что он и на эту свадьбу не придёт. И не надейся.

— А вдруг придёт? И, наконец, порадуется за папу? — Руслан хмыкает.

— Папой ему стал Костя, — Ира мило улыбается.

— И это ты постаралась, чтобы мой сын называл чужого мужика папой, — тихо отвечает Руслан, и я слышу в его голосе такую обиду, что у меня самой сдавливает горло. — Я зря после развода позволил тебе столько свободы. И стоило сына забрать.

— Ох, ты опять играешь в грозного бывшего мужа, — она медленно шагает прочь, высокомерно покачивая бёдрами. Оглядывается, — Руслан, ты не обижайся на Толика. Он же такой упрямый и обидчивый в тебя пошёл. Просто не жди от него радости.

— Он уже не мальчик, чтобы обиды таить, — цедит Руслан, — ему тридцать лет, — он прижимает меня к себе ещё крепче. Я уже почти не могу дышать, — и знаешь, только я перекрою ему финансирование его убыточных проектов, так я сразу обратно стану папой.

— Но ты же так не поступишь? — Ира вскидывает бровь и явно напрягается.

— Вы тут все обижаетесь, дуетесь и играете в несчастных жертв только потому, что я вам это позволяю, — Руслан с угрозой щурится, — Ира, ты же не тупая и ты это прекрасно понимаешь.

— Понимаю, — Ира неожиданно становится серьезной и поджимает губы.

После этого она выходит из переговорной. Через стеклянную стену вижу, как она подходит к лифту, нажимает кнопку, ждёт. Её силуэт — невысокий, мягкий, но с прямой спиной и высоко поднятой головой.

— Стерва, — клокочет Руслан

Двери лифта открываются. Она входит. Двери закрываются.

Руслан убирает руку с моего плеча. Ткань блузки помялась, и я машинально расправляю её, разглаживаю складки.

Жду, что Руслан опять скажет какую-нибудь злую грубость о Ире, но он удовлетворённо хмыкает.

— И Ира поверила.

Удовлетворённо усмехается:

— Шансы вернуть Викусю возрастают.

Я смотрю на него. На его широкую спину в белой рубашке, на то, как свет из окна подсвечивает его силуэт, делая его почти нереальным. На синяк на виске, на седые волоски на затылке.

— Определённо, — говорю я отстранённо

Он разминает плечи.

— То есть вы и развелись из-за секретарши, — продолжаю я, чувствуя, как слова выходят сами, без моего разрешения, — и вновь поженитесь из-за секретарши?

В глазах Руслана горит холодное и анализирующее любопытство.

— Ой, а ты, Ромашкина, — говорит он медленно, и в его голосе появляется знакомая насмешка, — как будто бы ревнуешь.

Он делает шаг ко мне. Потом ещё один. Я чувствую его запах — терпкую кожу, горькую смолу, лёгкий дымок.

— Только не говори, — он наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своей щеке, горячее, с горчинкой кофе, — что ты втюрилась в меня.

— Что… за бред?

— А то ты уже, я смотрю, забыла о своих коварных планах возвращать Вадимку.

После этого он опять разворачивается и идёт к двери. Его шаги тяжёлые, уверенные. У самой двери он оборачивается. Улыбается. Хищно, самодовольно, как кот, который наелся сметаны.

— А, может, у меня теперь другие планы! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать.

Он замирает. Рука, уже лежащая на дверной ручке, останавливается.

— Это же какие? — удивлённо приоткрывает дверь.

Прежде чем я осмысливаю сказанное, я с угрозой и азартом выпаливаю:

— Чтобы вы в меня влюбились.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд.

Потом его лицо расплывается в улыбке. Насмешливой, снисходительной, какой улыбаются взрослые, когда слышат глупость от ребёнка.

— Какие абсурдные планы, Ромашка.

— А я так не думаю, — подбочениваюсь, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к ушам, ко всему лицу. — Десять минут назад вы были готовы из штанишек выпрыгнуть.

Его улыбка становится шире. Он закрывает дверь, которую уже почти открыл, и делает шаг обратно. Я не отступаю. Не могу пошевелиться

— Взрослая тётенька, — говорит он, останавливаясь в шаге от меня, — а до сих пор не понимает, что это…

Его ладонь бесстыдно и откровенно указывает на ширинку.

— Никакого отношения к любви не имеет.

— Имеет, — возражаю я, и голос мой звучит возмущённо и обиженно. — Очень даже имеет, Руслан Александрович. Скучная любовь получается без вот этого всего!

Я руками в воздухе перед собой изображаю что-то абстрактное, но очень провокационное. Пальцы рисуют круги, волны, что-то, что должно означать страсть, желание, ту самую химию, от которой у людей сносит головы

Руслан следит за моими руками внимательно и пристально.

А потом заявляет:

— Ты ничего не понимаешь в любви, Ромашкина.

Он уходит в кабинет.

Я стою посреди переговорной и говорю, повышая голос, чтобы он услышал:

— Это только начало, Руслан Александрович!

А потом закрываю лицо ладонями. Щёки горят, а ладони мокрые от пота.

— Заткнись, Нина, — шепчу я в пустоту. — Бога ради, заткнись.

Глава 41. Не чужие же

* Виктория *

Я в напряжении смотрю, как Ира отламывает ложкой кусочек чизкейка. Аккуратно так, по-женски, что её движения граничат с жеманством. Отправляет в рот, жуёт задумчиво, с причмокиванием, и я готова зашипеть от раздражения.

Она запивает ягодным чаем. Мило улыбается мне.

— Я думаю, там всё серьёзно, — говорит она и снова тянется к десерту. — Долго он… Сколько Руслан походил после вашего развода в холостяках?

Дизайн кафе выполнен в светлых тонах. Белые стены, белые столики, белые кресла с тонкими изогнутыми ножками. На столе стоит букетик сухоцветов в матовой вазе.

Из окон льётся послеполуденное солнце, режет глаза, отражается от глянцевого пола. Пахнет ванилью и кофе.

За стойкой бариста колдует над кофемашиной. Шипение пара, звон чашек, металлический лязг рычагов. Какой-то парень в джинсах и фартуке трясёт шейкер, и лёд гремит, как погремушка.

Я вернулась из Праги всего два часа назад.

Думала, Ира и Алина хотят меня поддержать по-женски. Посочувствовать. Вместе похихикать над этой серой мышью, которая умудрилась залезть в постель к моему бывшему мужу.

А они...

— Три года, — цежу я сквозь зубы. — Он три года был один.

Ира облизывает ложку. Медленно так, со вкусом. Потом помахивает ею в воздухе, ловит блик света на полированной поверхности.

— Ну, что-то он засиделся, конечно, засиделся, — прищуривается она на меня хитренько.

— А я вообще помню, — Алина подливает себе в прозрачную стеклянную чашку черный чай. Жидкость тёмно-янтарная, почти чёрная, и я вижу, как в ней плавают крошечные частички заварки. — как он обещал, что больше никогда и ни за что не женится.

Она смеётся. Смех у неё звонкий и неприятный. Смотрит на меня.

— Говорил, что завязал с тупыми бабами.

Я сижу, вцепившись в свою чашку с зелёным чаем. Я даже не притронулась к нему.

— Да, с мужиками так всегда, — фыркает Ира. — Сказали и потом передумали.

Она пожимает плечами, и потом переводит лукавый взгляд на Алину.

— Но надо сказать, что Руслан и Нина в принципе неплохо вместе смотрятся.

— Она какая-то блёклая простушка, — кривится Алина.

Пальцы её с тёмно-вишнёвым маникюром сжимаются вокруг чашки. Она вертит её, вертит, и чай плещется, касаясь краёв.

— Не знаю, — Ира вновь отправляет в рот кусочек чизкейка, причмокивает и продолжает, и от этого её манерного причмокивания у меня сводит скулы. — Мне показалось, что она этой простотой как раз-таки и уравновешивает Русланчика.

Я смотрю, как они едят свои десерты, пьют чай, обмениваются взглядами. Ира с её круглым лицом и невинными голубыми глазами. Алина — остраяи резкая.

Они сидят напротив меня, и я чувствую, как внутри меня с каждой секундой нарастает раздражение. Оно поднимается откуда-то из живота, разливается по груди, сжигает горло.

И мне это совсем не нравится.

Я думала, что после развода с Русланом мне стало совершенно всё равно на него, на его личную жизнь и на то, с кем он спит, кого целует, кому обещает звёзды с неба.

Я думала, что во мне к нему ничего не осталось, кроме снисходительного высокомерия.

Но как только в его жизни появилась эта блёклая простушка Нина — так я и завелась.

Я не хочу, чтобы он был с Ниной. Кто угодно — только не она.

Ведь это будет лично для меня унизительно: меня, настоящую королеву, Руслан променял на глупую и унылую простушку из хрущёвки.

Если он и должен жениться, то только на той, на которую глядя, я могу ахнуть и признать своё поражение. На той, кто будет достойна меня. На той, кто заставит меня сказать: «Вот это да», а не «Какого чёрта?!»

— Я вот не знаю, как скажу дочке, что её папа опять собрался жениться, — Алина обеспокоенно вздыхает и подпирает кулаком подбородок. Косится на меня, а затем переходит на шёпот, будто мы заговорщицы. — Она ему ещё тебя не простила.

Следует недолгая пауза.

— Кстати, — Алина расплывается в ехидной улыбке, и я вижу, как в уголках её губ залегают мелкие морщинки. — Помнишь, как ты кричала, что с тобой, Русланчик, навсегда? Что ты — та самая, особенная? А мы с Ирой просто две дуры. А ты — его судьба. И всё в таком же духе.

Я сжимаю челюсть так, что зубы скрипят.

— Какая ты злопамятная, — фыркает Ира, но я слышу в её голосе одобрение.

Она тоже затаила зло на меня. С того самого момента, когда я по глупости и наивности решила поставить двух бывших жён на место и заявить своё полное право на Руслана.

Да, я тогда наговорила много глупостей.

И что в итоге? Я вступила в их клуб бывших жён. Замечательно.

— Теперь и Нина повторяет те же ошибки, что и мы, — Алина вздыхает, и этот вздох звучит почти сочувственно, но я-то знаю, что это притворство.

— Ой, не знаю, девочки, — Ира отставляет от себя тарелку с недоеденным чизкейком. Крошки рассыпаются по белому стеклу, и она смахивает их кончиками пальцев. Складывает руки на столешнице, как прилежная ученица. — Мне всё же показалось, что между Ниной и Русланом есть что-то такое... чего не было у нас с вами с ним.

Мы с Алиной недоверчиво смотрим на неё.

— Не зря же я психанула, — хмурится она, и между её светлых бровей залегает резкая складка. — Я прямо, можно сказать, взбесилась. Ни с одной из вас такого не было.

— Ты что? Уже готова с ней дружить? — я клоню голову немного набок, вглядываюсь в её лицо.

Ира совершенно не смущается моих обвинений. Она копирует мою позу, тоже наклоняет голову, будто моё отражение в кривом зеркале, и широко улыбается.

— Ну, она меня хотя бы не назвала толстой и старой коровой, как некоторые.

— Вы сейчас явно злорадствуете, — я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди. — Ой, как некрасиво, девочки, помнить старые обиды. — Нам бы сейчас объединиться.

Алина вскидывает свою чёрную острую бровь:

— А ради чего? Ради того, чтобы вернуть тебе Руслана?

Она делает паузу. Я жду.

— Я, если честно, между тобой и Ниной, — Алина расплывается в победоносной улыбке, — выберу Нину. Ира права. Она хотя бы не начала нас оскорблять.

Мир на секунду замирает.

Я понимаю. Ира и Алина сейчас наслаждаются моментом моего поражения. Они годами терпеливо ждали моего позора, моего унижения и моего женского фиаско и наконец дождались.

Я хочу сказать этим ведьмам что-нибудь обидное. Что-нибудь такое, чтобы они запомнили это ещё лет на десять, но Алина не позволяет мне этого сделать. Как только я открываю рот, она сочувствующе вздыхает, как вздыхают у постели умирающего.

— Просто тебе, Викусь, надо уже мужика найти, наверное. Пора бы отвлечься от Русланчика.

Она улыбается шире и переглядывается с Ирой. Теперь мягко и снисходительно улыбается и Ира. Вот она улыбается как психиатр перед душевнобольной.

Ненавижу их.

— Мы-то уже обе давно замужем, — добавляет Алина и встряхивает головой, отчего её чёлка падает на глаза. — А на тебя сейчас... жалко смотреть.

— Ты обалдела, Аля?! — говорю я, и голос мой дрожит.

Меня начинает буквально трясти от гнева. Я не в силах сдержать себя ирезко встаю.

Стул с громким скрипом отодвигается назад, ножки царапают пол. Люди за соседними столиками оборачиваются. Молоденькая официантка в белом фартуке замирает с подносом в руках. Кто-то из мужчин снимает наушники и с любопытством косится в нашу сторону.

Я наклоняюсь к девочкам.

— Я верну Руслана, — медленно проговариваю я. — Он как был моим, так моим и остался. Он аж три года ни с кем не был!

— Викусь, — Ира слабо улыбается. — Ты совершенно не умеешь проигрывать. И знаешь... иногда лучше признать своё поражение и идти дальше.

— Я никогда не проигрываю! — рявкаю я так, что парень за соседним столиком поперхнулся кофе.

Снимаю со спинки стула сумку. Цепляю ремень на плечо, хватаю чемодан за ручку.

Иду прочь. Быстро, громко, цокая каблуками по глянцевому полу. Оглядываюсь на выходе.

— Стервы! — бросаю я.

— Да ладно тебе, — говорит мне вслед печальная Ира. — Не обижайся. Мы же к тебе с добром...

Её голос становится тише, когда я распахиваю стеклянную дверь кафе. В лицо ударяет тёплый и городской ветер. Он приносит в кафе запах выхлопных газов.

— Мы бы могли найти тебе мужика, — летит мне в спину насмешливый голос Алины. — Мы ж всё-таки друг другу не чужие.

Глава 42. Это мои сырники!

Сижу в кресле за своим рабочим столом и медленно покачиваюсь. Кожа подо мной поскрипывает, подстраиваясь под мой возбуждённый, перенапряжённый и злой ритм.

Раздражённо постукиваю пальцами по кожаным подлокотниками и в очередной раз делаю дыхательную гимнастику. Я должен немедленно успокоиться.

Медленный, глубокий вдох, чтобы лёгкие наполнились до отказа. Задерживаю. Раз, два, три, и такой же медленный выдох. Напряжение в груди чуть спадает, но давление в паху — нет.

Чёрт бы побрал эту Ромашкину!

Делаю ещё один вдох. Закрываю глаза.

Вместо того чтобы расслабиться, я вижу скромный облик Ромашкиной: серо-зелёные глаза, которые смотрят на меня с вызовом и насмешкой, а потом будто в реальности чувствую на лице её дрожащие, тёплые и почти невесомые пальцы, которые ощупывали моё лицо вчера вечером.

Я вспоминаю, как прошлой ночью целовал её.

Её губы были такими мягкыми и податливыми. Она сначала замерла от шока, а потом... потом не сопротивлялась. Я чувствую этот вкус снова, будто это было всего секунду назад. Во рту становится влажно. Язык машинально облизывает нижнюю губу.

Давление внизу становится болезненным. Ткань брюк натягивается, сковывает, и я вдыхаю ртом, пытаясь собрать себя в кучу.

Резко распахиваю глаза.

Солнечные блики пляшут на полированном дереве стола. В кабинете тихо. Крепко сжимаю подлокотники.

Шумно вдыхаю и с рыком выдыхаю:

— Быстро успокоился.

Будь мне сейчас лет двадцать — двадцать пять, я бы просто затащил эту подлую и коварную Ромашкину к себе в кабинет, игнорируя её кокетливые протесты.

Взял бы её прямо на этом столе. Скинул бы бумаги на пол, разложил бы её на тёплом дереве, задрал бы эту её скромную юбку…

Сглатываю.

Стоп.

Мне уже давно не двадцать пять и я могу сдерживать свои нелогичные порывы к сомнительным женщинам. И к тому же я помню свои слова, которые адресовал Ромашкиной. «Не в моём вкусе», «Серая мышь», «Не первой свежести».

Хватит ей поцелуя. Пусть радуется. Больше я не позволю себе сорваться из-за её глупых и нелепых провокаций. Она специально меня дразнит и хочет мне доказать, что она ещё сводить мужчин с ума. Эти её сырники, сообщения, взгляды...

Просто бабы у меня давно не было. Вот и всё. Это Недоразумение нужно срочно исправить.

Буду думать, что Ромашкина — рыба с душком, и тогда внизу всё успокоится. Я должен вызвать в себе отвращение к Ромашкиной.

В кармане пиджака начинает вибрировать телефон.

Всё тело вздрагивает, будто меня током ударило. Вот до чего меня довела эта Ромашкина! До такой нервозности, что я уже дёргаться начал! Дожил!

Выхватываю телефон из кармана. Пальцы скользят по гладкому корпусу. Хмурюсь на экран.

Фотография Славика и надпись: «Сын Слава». Надо переименовать, а то записал я его как-то безлико и без любви. Надо не забыть. Так, стоп! Это, что, ещё за лишние сентиментальности из меня попёрли?!

Вздыхаю и нажимаю кнопку принятия вызова. Подношу к уху.

— Да, Слава, слушаю.

Голос у меня, кажется, звучит нормально и спокойно. По-деловому. Да, вот так и надо разговаривать с сыновьями, без лишних соплей и слюней.

— Пап, — голос Славика — шёпот. Такой осторожный, будто он партизанит в тылу врага. — Тут такое дело...

Пауза. Я слышу его дыхание, прерывистое и взволнованное.

— Как я и говорил, — продолжает Славик ещё тише, — мама из Праги вернулась.

Я приподнимаю бровь. В груди разливается тёплое мужское самодовольство. Не удержавшись, расплываюсь в улыбке. Процесс запущен, жертва проглотила наживку.

— И? — спрашиваю я равнодушно, хотя внутри всё ликует. — Вернулась и вернулась.

Теперь я точно знаю: сегодня вечером я сброшу напряжение. Ох, Викуся, держись. Я отыграюсь на тебе за все твои истерики, за все скандалы и за наш развод. Я тебя не пожалею.

Задумываюсь. Может, прикупить наручники? Или плеточку для плохой девочки Вики, чтобы она знала, что она за всё ответит.

А Славика сбагрим бабушке и дедушке. Он не будет против. Он же хочет, чтобы папа и мама опять были вместе.

— Пап, короче, — голос Славика становится ещё тише. Я едва различаю слова. — Она сейчас на кухне.

Замираю.

— Прикинь? — Славик, кажется, сам в шоке. — На кухне.

Мои брови ползут вверх. Вика и кухня — вещи совершенно несовместимые. Это как кошка и вода. Например, как я и утренние пробежки.

— Так, — говорю я медленно. — И что она там делает?

Повисает пауза. Слышно, как Славик сглатывает.

— Готовит, — выдыхает он, и в этом слове столько шока, будто он увидел инопланетянина.

Смотрю в потолок. Вика готовит. Вика на моей кухне. Что за бред?! Вот это её Ромашкина проняла! Так проняла, что Викуся готова сама стать хозяюшкой.

— Она приехала с огромной книгой, — продолжает Славик. — С рецептами и сейчас что-то там готовит. Меня выгнала. Сказала, чтобы я не мешался.

— Пап, — Славик, кажется, не дышит. — Ты когда вернёшься домой?

Смотрю на наручные часы. Стрелки показывают половину первого. Время обеда.

— Скоро буду, — говорю я, и в голосе проскальзывает предвкушение. — Жди.

Сбрасываю звонок. Убираю телефон в карман.

Встаю и одним лихим движением поправляю пиджак, одёргиваю полы.

Решительно иду к двери. Кабинет тонет в солнечном свете, паркет блестит, как зеркало.

Касаюсь бронзовой ручки и замираю.

Сердце пропускает удар. Потом начинает биться чаще, и кровь приливает к вискам. Сглатываю. Там же за дверью, сидит Ромашкина и поджидает меня.

Вот же...

Опускаю руку. Делаю шаг назад. Смотрю на дверь, как на препятствие, которое нужно преодолеть.

Так, Руслан. Успокойся. Ты же не мальчик, чтобы бояться красивую девочку.

Я делаю глубокий вдох. Задерживаю дыхание и читаю до пяти. Медленно выдыхаю.

Задерживаю дыхание ещё раз и решительно распахиваю дверь. Шагаю в приёмную.

Свет здесь мягче, чем в кабинете. Лампы дневного света заливают пространство ровным белым сиянием. Пахнет кофе, бумагой и ванилью.

Ромашкина за своим столом сидит подозрительно тихо. Я стараюсь не смотреть на неё. Иду к выходу, краем глаза вижу, как она замирает, когда я прохожу мимо.

Я не стану на неё смотреть, но я не в силах противостоять желанию оглянуться на неё. Медленно оборачиваюсь через плечо.

Она сидит за столом. Смотрит на меня. В одной руке держит пластиковый контейнер, а у губ замерла вилка с кусочком чего-то творожного и золотистого.

Делаю медленный глубокий вдох и мрачно спрашиваю:

— Ромашкина, — говорю я, и голос звучит глухо, почти рык. — Ты что, ешь мои сырники?

Глава 43. Поиграли и хватит

— Руслан Александрович, вы же отказались от сырников, — медленно проговариваю я.

Он стоит ко мне вполоборота, и я вижу, как его густые брови медленно ползут к переносице. Руслан сейчас смотрит на меня так по-детски обиженно, что я едва могу сдержать умилительную улыбку.

Он сейчас большой, обиженный и невероятно возмущённый бородатый мальчик.

Свет из окна падает на его лицо, высвечивает синяк на виске — багрово-синюшный, страшный. Под его ревнивым и злым взглядом я медленно отправляю в рот кусочек сырника.

Да, это наглая провокация от Ромашкиной. Медленно жую и взгляд не отвожу.

Сырник тает во рту. Нежный, чуть сладкий, с кислинкой творога и хрустящей корочкой, которая рассыпается на языке мелкими золотистыми крошками.

Руслан прищуривается и шумно выдыхает. Его ноздри вздрагивают, расширяются.

— Я просто решила быстренько перекусить, — поясняю я и пожимаю плечами.

Руслан Александрович делает шаг, останавливается в метре от моего стола и смотрит сверху вниз.

Я сижу, он стоит, и мне приходится задирать голову, чтобы видеть его лицо. Шея затекает, но я не отвожу взгляда.

— Перекусить, — глухо повторяет он, и голос его звучит низко, почти рык, — моими сырниками. Я тебе этого не разрешал, Ромашкина.

Кажется, что он сейчас сам не совсем понимает, что происходит, и вряд ли он осознаёт все свои слова и действия. Всё-таки перевозбуждённые мужчины мало умеют думать. У них же мозги просто отключаются, когда кровь уходит вниз.

И если честно, то Руслан в этом растерянном состоянии глубокого возбуждения, над которым он совершенно не властен, очарователен.

Это нелепо, смешно и почему-то очень, очень привлекательно.

Конечно, приличная, скромная женщина сейчас должна босса своего успокоить. Мило, скромно улыбнуться, сгладить конфликт и добиться того, чтобы злой, возбуждённый босс пришёл наконец-таки в себя и отправился по своим делам.

Но я тоже, видимо, не совсем владею собой.

Я опускаю взгляд в контейнер. Там остался последний кусочек сырника. Вновь смотрю на Руслана.

Под его тяжёлым, испепеляющим взглядом я медленно поднимаюсь со своего места. Неторопливо обхожу стол.

Руслан не отступает.

Я останавливаюсь перед ним в полушаге.

— Остался последний кусочек, — спокойно говорю я.

Медленно, под его взглядом, накалываю на зубчики вилки нежную творожистую массу, и маленькие крошки падают обратно в контейнер.

Поднимаю вилку. Кусочек сырника замирает в нескольких сантиметрах от его губ.

— А последний кусочек — самый сладкий, — говорю я.

Не моргаю. Смотрю в его чёрные, расширенные зрачки. И Руслан опять ведётся на мою провокацию. Опять!

Машинально, не осознавая, где он, кто он и перед кем он, он послушно открывает рот. Губы у него сухие, чуть потрескавшиеся, и я на секунду залипаю на них, забывая, что должна дышать.

Он подхватывает губами кусочек сырника.

Жуёт. Проглатывает.

Кадык дёргается на его жилистой шее, и я слежу за этим движением заворожённо.

Затем следует напряжённая пауза. Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

— Ромашкина, — хрипит он, и голос его звучит низко, с хрипотцой, — ты опять провернула со мной этот фокус?

— А вы, Руслан Александрович, — я мило улыбаюсь, — очень любите, когда вас кормят с ложечки... и вилочки.

Он прищуривается.

— Ромашкина, — голос его становится тише, опаснее, — не пытайся меня соблазнять.

Я чувствую его горячее дыхание на своём лице. Улавливаю в нём нотки ванил, корицы и сладкого творога. Такой домашний и уютный запах, который совершенно не вяжется с грозным, хищным видом Руслана.

— А у меня получается… — улыбаюсь шире. — Вас соблазнять? Я с точки зрения женской самодостаточности интересуюсь.

Его руки висят по швам, пальцы чуть сжаты в кулаки, будто он сдерживается из последних сил.

— Видите ли, Руслан Александрович, — продолжаю я, чувствуя, как щёки начинают гореть, — я никогда не считала себя великой соблазнительницей.

Это правда. Вся моя жизнь — один муж, двадцать пять лет брака, ни одного намёка на измену, ни одного флирта на стороне. Я всегда была скучной, правильной, предсказуемой.

Но сейчас, стоя перед этим злым, возбуждённым, опасным мужчиной, я чувствую себя... по-другому.

— Ничего у тебя, Ромашкина, не получается, — наконец выдавливает он, но в его голосе нет уверенности.

Он наклоняется ко мне.

Ближе.

Ещё ближе. Я чувствую тепло его тела, запах пота и парфюма, смешанный с ванилью.

Выдыхает мне в лицо:

— Ничего.

Но я слышу, как дрожит его голос. Вижу, как расширены зрачки. Как напряжены мышцы на шее.

— Вы врёте, Руслан Александрович, — печально вздыхаю я.

Он замирает.

На секунду мне кажется, что он сейчас сорвётся. Схватит меня, прижмёт к стене, поцелует так, что я забуду, как меня зовут. А я только этого и жду.

Но вместо этого Руслан Александрович резко выпрямляется. Лезет в карман брюк и достаёт телефон.

Под моим внимательным взглядом включает его. Экран загорается, освещая его лицо холодным белым светом. Пальцы уверенно нажимают на иконку контактов.

Листает. Я вижу, как мелькают имена, но не успеваю прочитать и нажимает на контакт, который записан как «Бывшая жена Вика».

И вновь Руслан смотрит мне в глаза. Не отводит взгляда и прикладывает телефон к уху.

Я слышу гудки, а затем раздаётся взволнованный, испуганный голос Виктории:

— Руслан?

Руслан без приветствий прищуривается на мрачно и с вызовом меня и приказывает в трубку:

— Приготовь мне сырников, Вика.

И сбрасывает звонок.

— Ты со своей ролью справилась, — хмыкает он, и в его голосе появляется знакомая насмешка. — Теперь можешь успокоиться.

— Бедная Виктория. Поздновато ей становиться хозяюшкой.

После этих слов я возвращаюсь за стол. Пальцы всё ещё дрожат, но я стараюсь, чтобы движения были плавными, уверенными.

Прячу вилку в контейнер.

Закрываю контейнер прозрачной крышкой. Пластик тихо щёлкает, фиксируясь на защёлках.

Контейнер отправляется в сумку, а Руслан так и стоит.

Смотрит на меня и не уходит.

Я перевожу на него наивный взгляд.

— Вика справится с сырниками, — заявляет он.

— Как скажите, — подпираю лицо ладонями. — Спорить не буду. Только после всего этого я больше в вашу игру не играю, Руслан Александрович.

— В какую же это игру? — он приподнимает бровь.

— В игру под названием «Накормить злого голодного босса», — говорю я и прищуриваюсь. — Поиграли и хватит, да?

Глава 44. А вот Нина Ивановна...

* Виктория *

— Сырники у вас есть? — спрашиваю я и нервно прикусываю ногть правого мизинца.

— Конечно, — вежливо отвечает оператор, — классические. Подаются со сметаной и с ягодной начинкой.

— Три порции классических, три порции с ягодной начинкой, — говорю.

— Заказ принят. Ожидайте курьера в течении двух часов.

— А можно побыстрее?

— Предупредим курьера.

— И повара пусть поторопятся! — строго приказываю я. — Чаевы оставлю щедрые!

— Хорошего дня, — вежливо говорит операторша и сбрасывает звонок.

Вот нахалка!

Я откладываю телефон на столешницу. Экран гаснет, и в отражении чёрного стекла я вижу своё напряженное лицо с нервной складкой между бровей. Чёрт. Надо обновить ботокс.

Смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. Я сильно волнуюсь. Надеюсь, курьер успеет.

Я смахиваю со лба выбившуюся прядь.

В дверном проёме стоит Слава, скрестив руки на груди. Капюшон его черной толстовки накинут на голову, и лицо тонет в тени.

— Ну что ты на меня так смотришь? — спрашиваю я.

Молчит.

Как же он сейчас похож на Руслана. Та же манера давить молчанием. Та же неподвижная поза хищника перед броском.

— Мы же с тобой всё обсудили, — говорю я, и голос мой звучит слишком нервно.

Слава медленно кивает и скидывает капюшон.

— Обсудили, — голос у него глухой, недовольный. Он хмурится сильнее, — но, может быть, тебе хоть что-нибудь самой приготовить?

— Милый, — я делаю шаг к нему, протягиваю руку, — уже нет времени для экспериментов. Я всё продумала.

— Чот стрёмно…

— Твоего папу нужно удивить, понимаешь? И удивить надо... приятно.

Слава молчит. Только скрещивает руки на груди плотнее.

— А если я приготовлю какую-нибудь фигню? — печально спрашиваю я. — Что тогда будет?

Слава чешет затылок, отводит взгляд. Фыркает.

— Назовёт тебя неумёхой.

— Вот именно, — я подхожу ближе. От Славы пахнет резким подростковым потом. — Нам сейчас с тобой нельзя ошибаться.

Кладу ладони на его плечи. Он напрягается под моей материнской лаской.

— Сейчас привезут еду, — говорю я, заглядывая в его сердитые глаза. — Я красивенько всё разложу. Ты быстренько выкинешь мусор со всеми упаковками и твой папа ни о чём не заподозрит.

Слава кусает губу.

— Но потом... — он смотрит на меня с надеждой, — потом ты же научишься готовить?

— Ох, — я смеюсь коротко и натянуто. — Ну, если вам так хочется, чтобы я была кухонной рабыней, то придётся чему-то научиться.

— Ну почему сразу кухонной рабыней? — Слава ворчит, скидывает мои руки с плеч и проходит вглубь кухни.

Он тянется к верхнему шкафчику. Его длинные, худые пальцы обхватывают стеклянный стакан и затем он открывает кран с фильтром. Тонкая струйка воды наполняет стакан

Пьёт жадно и большими глотками. Кадык зло двигается на худой шее.

Потом оглядывается.

— Я бы тебе помогал, — говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Да и папу вы тоже заставили вместе с нами готовить ужин. Это прикольно.

— Господи, — я всплёскиваю руками. Нервы сдают. Голос повышаю, и он становится резким, почти визгливым. — Ну мы же как-то жили без этого! Чего ж вас так переклинило на этой стряпне?!

— Не знаю, — Слава сердито отворачивается к окну.

Он делает ещё несколько глотков воды. Потом с громким стуком отставляет стакан на столешницу.

Я вздрагиваю всем телом.

— Мне всё равно не нравится, что мы обманываем папу.

— Ой, ну то есть обманывать меня можно? — я опять повышаю голос, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как начинает гореть шея. — Выставлять меня дурой перед всеми — тоже можно? А папу, видите ли, нельзя обманывать!

Я резко замолкаю, потому что замечаю, как Слава напрягается.

Он молчит, поджав губы, и продолжает смотреть в окно. Только желваки играют на скулах.

— Ладно, милый, — я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких со свистом. — Извини, что кричу. Я не хотела. Я просто волнуюсь.

Подхожу к нему со спины. Мягко обнимаю. Но он не расслабляется в моих объятиях.

— Сыночек мой любимый...

Утыкаюсь носом в его спину.

— Просто сегодня надо нам всем постараться, — шепчу я в ткань толстовки. — А потом... потом у нас всё будет хорошо. Ты же тоже этого хочешь?

Слава молчит.

Я отстраняюсь. Разворачиваю его к себе. Смотрю в его настороженные и уже не детские глаза.

— Славик, — говорю твёрдо, — ты же хочешь, чтобы мама и папа опять были вместе?

Он смотрит на меня долго так хмуро, что я начинаю чувствовать себя неуютно.

— Если ты любишь папу, — наконец тихо говорит он, — то зачем так нервничать?

— Что?

— Вот Нина Ивановна…

Я резко вскидываю руку к его лицу. Прижимаю пальцы к губам. С угрозой прищуриваюсь.

— Не надо мне сейчас говорить про эту старую страхолюдину!

Слава щурится. Медленно перехватывает моё запястье холодными и сильными пальцами. Он убирает мою руку от своего лица.

— Вот Нина Ивановна, — упрямо повторяет он, и в его голосе появляется назидательные и снисходительные нотки, — совершенно не нервничала и не боялась папу.

Он делает многозначительную паузу.

— И даже если бы у неё ничего не получилось с пловом, то она бы не стала вот так переживать из-за этого.

— Не надо меня сравнивать с Ниной Ивановной! — ревниво клокочу я.

Голос срывается на фальцет. Я сжимаю руки в кулаки. Слава разочарованно смотрит на меня.

— Я бы, мама, всё равно сейчас приготовил бы с тобой вместе хоть что-нибудь.

— Хватит! — фыркаю я и торопливо выхожу из кухни.

Каблуки цокают по мрамору. Я почти бегу. В прихожей останавливаюсь, хватаюсь за край консольного столика. Я смотрю на своё отражение: идеальная укладка, безупречный макияж, платье из итальянской белой шерсти.

И чёртова морщинка на переносице!

— Будет так, как я решила! — кричу я в сторону кухни. Голос звенит, отражается от стен. — Я эту жизнь живу дольше и знаю лучше!

Из кухни доносится глухое, обиженное:

— Кажется, я начинаю понимать, почему вы с папой развелись.

Глава 45. Погуляй

* Руслан *

Паркуюсь во дворе моего дома, и в этот самый момент из-за поворота вылетает курьер на байке. Чёрный мотоцикл с огромным квадратным рюкзаком. Он проносится в каких-то сантиметрах от моего бампера.

Выхлопная труба байка плюётся сизым дымом прямо в моё открытое окно. Запах бензина и горячего металла врывается в салон и вызывает волну тошноты.

— Осторожнее, козлина! — рявкаю я в открытое окно.

Курьер даже не оглядывается. Только руку поднимает, и я не могу понять, он то ли извиняется, то ли посылает меня куда подальше.

Паркуюсь кое-как, наспех. Колесо заезжает на бордюр, машина дёргается и замирает под наклоном. Плевать.

Распахиваю дверцу и выскакиваю на улицу.

Ноги сами собой несут меня вперёд. Солнце бьёт в глаза, заставляя щуриться.

Я почти бегу за этим долбанным курьером.

Стоп. Торможу.

Останавливаюсь посреди двора. Втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Ввязываться в драки с курьерами — удел слабых и истеричных мужиков.

А я всё же не истеричка.

Провожу ладонью по лицу. Пальцы скользят по щетине, задевают синяк на виске. Он всё ещё ноет, отдавая тупой болью в глазницу.

Вот до чего меня довела Ромашкина. до глупых истерик. Ни одна баба меня так не выводила из себя, как эта сырниковая стерва.

Моё физическое возбуждение, которое мучило меня всю дорогу преобразовалось в глухое, вязкое раздражение. Меня сейчас всё бесит.

Солнце — бесит. Дети на площадке — бесят. Пчела над цветущими клумбами — бесит.

Эта Рмашкина ещё вздумала угрожать мне. «Больше в вашу игру не играю, Руслан Александрович».

Начинаю расхаживать по двру. Три шага в одну сторону, три — в другую.

Я должен успокоиться. Должен явиться домой к Виктории и к сыну в хорошем настроении. Всё-таки я хочу вернуть в свою жизнь семью, уют, а не агрессию, раздражение и неудовлетворение.

Поэтому я обязан взять себя в руки.

Даже не ради себя.

Ради сына, который верит, как маленький ребёнок, что мама и папа могут быть вместе, что мы снова станем семьёй и что у него будут нормальные, счастливые родители. Я буду мудрым властным папой, а Виктория — милой и покорной женой, которая готовит сырники. Как я всё замечательно решил.

Я останавливаюсь, запрокидываю голову к небу. Вдыхаю глубоко, до боли в лёгких. Задерживаю дыхание. Раз, два, три, четыре, пять. Медленно выдыхаю.

Открываю глаза и замечаю, что курьер-козлина припарковал свой байк возле моего подъезда.

Курьер аккуратно сходит с байка. На нём синяя ветровка, на голове — кепка с логотипом доставки, из-под которой выбиваются русые волосы.

Он поправляет на плечах лямки своего огромного терморюкзака и решительно направляется к двери моего подъезда.

Шестерёнки в голове медленно прокручиваются. Что-то здесь не так. Что-то...

Я следую за курьером. Он, видимо, чувствует мой взгляд. Оборачивается. Ему лет двадцать, не больше.

Он ускоряет шаг. Наверное, подумал, что я хочу набить ему рожу. Почти бегом поднимается на крыльцо. Он торопливо набирает на панели домофона номер моей квартиры.

Я удивлённо останавливаюсь в нескольких метрах. Курьер затравленно оглядывается через плечо.

Из динамика раздаётся напряжённый голос Виктории:

— Да?

— Курьер, — выдыхает парень.

— Долго ты ехал, — капризно заявляет Виктория. — Слишком долго!

— Наоборот, я торопился как мог, — начинает оправдываться курьер. — Я даже чуть тут в аварию не попал.

Виктория и не собиралась сегодня ничего готовить мне на обед.Она поступила в привычной для неё манере. Она решила схитрить.

В домофоне раздаётся писк. Дверь с гулким щелчком открывается. Курьер торопливо исчезает за дверью. Синяя ветровка мелькает в полумраке подъезда.

Я прихожу в себя и кидаюсь за курьером.

Влетаю в подъезд. Курьер уже у лифта. Давит на кнопку, дёргается, оборачивается.

Увидев меня, он издаёт какой-то по-девичьи испуганный звук. Резко разворачивается ко мне, вскидывает руки в защитном жесте.

— Мужик, я ж извинился! — голос срывается на фальцет. — Мужик, я не специально! Просто заказ срочный, обещали хорошие чаевые!

Я срываю с его головы синюю кепку с логотипом курьерской доставки.

Парень замирает. Я напяливаю кепку на себя. Медленно, почти по слогам, проговариваю курьеру в лицо:

— О чаевых не переживай, парень.

Делаю шаг вперёд, а он отступает.

— Отдай заказ. Я сам его доставлю.

— Ну так нельзя... — лепечет парнишка, но под моим угрюмым взглядом сникает.

Он молча скидывает с плеч огромный терморюкзак. Ставит его на пол. Замки щёлкают. Открывает. Внутри — куча пакетов с контейнерами, которые завёрнуты в фольгу.

— Вообще не понимаю, что происходит, — обиженно шмыгает парень.

Он передаёт мне в руки два больших тяжёлых пакета с едой.

— Да что тут понимать, — хмыкаю я. — Меня бывшая жена хотела облапошить.

Парнишка недоумённо смотрит на меня. Я вздыхаю и перехватываю пакеты поудобнее.

— Мой тебе совет, парень, — усмехаюсь. — Не женись.

Нажимаю кнопку вызова лифта. Лифт почти бесшумно спускается сверху. Через пару минут я уже стою у двери своей квартиры.

Виктория опять хотела выставить меня идиотом. Несколько раз раздражённо и зло пинаю дверь.

Дверь открывает Славик.

Он смотрит на мою кепку. Потом на моё лицо. Потом на пакеты в моих руках и вновь на моё лицо.

Тяжело вздыхает.

— Вот чёрт, — шепчет он. — Я так и знал, что так будет, а мама меня не послушала.

— Так, Славик, — прищуриваюсь я на сына. — Иди погуляй пару часов.

Глава 46. Ну и к чёрту

Еду с работы домой. Руслан после обеда так и не вернулся.

Автобус трясётся, как в лихорадке. За окном мелькают дома, машины и прохожие, пассажиры толкаются, дышат в затылок чужими запахами.

Я стою в проходе, вцепившись в липкий грязный поручень, и пытаюсь не думать о Руслане.

Не думаю.

Правда.

Вот ни капельки.

Я просто смотрю в грязное окно и считаю остановки. Одна, две, три... Пальцы немеют от напряжения, сумка давит на плечо, в левом боку заныло.

На четвёртой остановке в автобус заходит старушка. Маленькая, согнутая, в коричневом кардигане. Она держится за спинки сидений дрожащими руками, переступает с ноги на ногу, ищет, куда бы присесть.

А на ближайшем к ней сидении сидит мужик. Лет сорока пяти. В кожанке. С лысеющей головой и наглыми поросячьими глазками. Он уткнулся в телефон, развалился, ногу на ногу закинул — король автобуса.

Я жду. Может быть, он сам догадается?

Ничего подобного.

Он даже не поднимает головы, когда старушка останавливается рядом с ним и начинает тяжело, надсадно дышать. Только пальцы быстрее бегают по экрану. Наверное, переписывается с кем-то, кому тоже плевать на чужих бабушек.

Я чувствую, как внутри закипает.

Это накопившееся за день раздражение, которое ищет выход. И нашло.

— Молодой человек, — говорю я. — Вы не уступите место?

Мужик поднимает голову. Смотрит на меня. Потом на старушку. Потом снова на меня.

— А чё сразу я? — сердито спрашивает он. — Вон полно молодёжи.

Он кивает на двух девушек в наушниках, которые сидят сзади и не видят ничего, кроме своих телефонов.

— Я вас попросила, — чеканю я. — Вы сидите на месте для инвалидов и пожилых людей.

Это правда. Сидушка с краю помечена специальным значком, который мужик, похоже, не заметил или проигнорировал.

— И чё? — он лениво потягивается. — Я тоже, между прочим, устал. Целый день на ногах. Отвали.

Кровь приливает к щекам, в груди разгорается жар. Ох, влип ты, мужик.

— Во-первых, — говорю я, и голос мой звенит, привлекая внимание всего автобуса, — никуда я не отвалю. Во-вторых, если вы сейчас же не встанете, я устрою вам такую весёлую жизнь, что вы пожалеете, что вообще сели в этот автобус.

Мужик щурится. Видимо, оценивает, стою ли я того, чтобы связываться. Я смотрю на него не моргая. Во мне сейчас столько злости, что я готова реально кинуться к нему с дракой.

— Из психушки, что ли, сбежала, — бормочет он, но поднимается.

Отодвигается к выходу, бормочет что-то про «старых ведьм» и «истеричек».

Старушка садится. Поднимает на меня благодарные, слезящиеся глаза.

— Вот зачем ты мальчика прогнала? Почему ты такая злая?

Я аж теряю дар речи на секунда, а после говорю в лицо глупой бабушки:

— А это я злая как-раз тоже из-за мальчика.

Отворачиваюсь к окну. Руки трясутся. В ушах шумит. И где-то глубоко внутри, под слоем гнева и усталости, пульсирует совсем другое чувство. Это ревность.

Да, чёрт возьми. Я ревную.

Осознание приходит внезапно и оглушает, как удар под дых. Я ревную Руслана к его бывшей жене.К этой холёной, красивой, идеальной Виктории, которая сейчас, наверное, порхает по его кухне в красивом кружевном фартуке и кормит его сырниками, которыми я его соблазняла.

А теперь он поехал к ней на сырники, и она, похоже, совсем не против того, чтобы Руслан её вернул, а я ничего не могу с этим сделать.

Автобус дёргается, подпрыгивает на выбоине. Пассажиры качаются, как маятники. Кто-то наступает мне на ногу, даже не извинившись. Запах бензина смешивается с запахом чужого пота.

Я зажмуриваюсь.

Почему мужики такие? Сначала целуют так, что подкашиваются ноги. Потом смотрят с таким голодом, что кажется — сейчас сожрут. А потом… А потом включают режим «я-альфа-самец-и-назразвдёнок-я-не-ведусь».

Руслан не хочет признавать, что его зацепила, сорокашестилетняя разведёнка с морщинками вокруг глаз и сединой в волосах, которую я старательно закрашиваю каждые три недели.

Я слишком обычная. Слишком возрастная. Слишком... не в его вкусе.

Вот он и бесится, а я ревную. Какая глупая, смешная, унизительная ревность.

— Ну и к чёрту, — шепчу я себе под нос.

Автобус останавливается на моей остановке. Двери с шипением открываются, впуская вечернюю сырость. Я спускаюсь по ступенькам, поправляю съехавшую с плеча сумку.

К чёрту Руслана. Пусть прыгает вокруг своей Викуси. Пусть возвращает её, женится во второй раз, разводится в четвёртый. Мне-то что?

В конце концов, он сам не лакомый кусочек.

Пятьдесят один год. Три развода. Трое детей от разных женщин. Это вам не принц на белом коне. Он мало того, что не молодой, но ещё ко всему прочему капризный, как мальчик.

С возрастом мужики только хуже становятся. Ворчливые, капризные, с кучей болячек: сердце, колени, спина, давление... Так что, может, мне ещё повезло, что он меня отверг.

Я гордо вскидываю подбородок и шагаю к подъезду. Каблучки гордо цокают по асфальту. Настроение потихоньку выравнивается, злость остывает, превращаясь в усталость..

В конце концов, я сильная женщина. Я пережила развод, сокращение, унизительные собеседования. Переживу и неразделённую симпатию к начальнику-козлу.

Поднимаюсь на крыльцо.

И тут боковым зрением замечаю на детской площадке знакомую угловатую фигуру.

Тёмная толстовка с огромным принтом, накинутый на голову капюшон, руки в карманах. Он сидит на скамейке у песочницы и смотрит прямо перед собой. Один и это Славик.

Глава 47. Вот пусть и ищут

А Славик тут что забыл? Нет, наверное, показалось. Поднимаюсь на ещё одну ступеньку и оглядываюсь.

Нет. Это точно он: худой, взъерошенный и потерянный.

Я тяжело вздыхаю. В груди что-то ёкает. То ли сочувствие, то ли раздражение, то ли глупое материнское чувство, которое просыпается, когда видишь брошенного котёнка. Ну, Славик, конечно, очень злой и упрямый котёнок.

Перехватываю сумку поудобнее. Спускаюсь с крыльца.

Перехожу дорогу.

Славик медленно поворачивает голову в мою сторону. Бледное лицо кривится, а потом губы упрямо поджимаются.

Сажусь рядом. Я такая жалостливая, что меня это саму бесит.

— Ты что тут забыл, Слава? — спрашиваю тихо.

Он смотрит на меня исподлобья. Натягивает капюшон ещё ниже.

— Гуляю.

— Что значит — гуляю? — приподнимаю бровь.

— То и значит, — фыркает он. — Гуляю, значит, гуляю.

Я слышу в его голосе не только подростковую дерзость. Там ещё растерянность, обида и детская беспомощность.

Кладу сумку на колени, заглядываю в его сердитое лицо.

— Почему именно здесь гуляешь? Ты живёшь на другом конце Москвы.

Он передёргивает плечами.

— Ну, просто захотелось.

— Слава.

Молчит. Только пинает носком кроссовки камешек. Тот отлетает в сторону, стукается о бордюр.

— Сначала у себя погулял, — бурчит он наконец. — Потом сел на метро. Потом на автобус. Туда-сюда...

Шмыгает носом.

— И тут оказался. Сам не понял и уже устал гулять, блин.

Я жду продолжения. Он трёт переносицу, прячет руки в карманы.

— Просто папа и мама дома, — цедит сквозь зубы.

Следует длинная и напряжённая пауза.

— В общем, папа сказал пойти погулять, — голос его становится тише, злее. — Вот я и гуляю.

Хмыкаю.

Понятно. Руслан решил повеселиться с Викусей после моих провокаций и бессовестно выгнал родного сына, чтобы тот не мешал ему сбрасывать напряжение с бывшей женой.

Какой заботливый отец.

— И долго ты так гуляешь? — спрашиваю. — Долго?

Славик скрещивает руки на груди. Молчит. Только желваки играют на скулах.

Я смотрю на его худое лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он сутулится, будто пытается стать меньше, незаметнее.

— Голодный? — тихо уточняю я.

Он отворачивается. Взмахивает рукой, будто отгоняет назойливую муху.

— Нормально всё. Ща пойду дальше гулять.

И вдруг у него громко и предательски урчит живот. Славик замирает. Я вижу, как он в капюшоне краснее.

— Конечно, голодный, — вздыхаю я.

Он не отвечает.

— То есть тебя, голодного, выгнали из дома? — Издаю короткий и горький смешок.

— Ну, выходит, что так, — бормочет Славик и поправляет капюшон.

Сижу несколько секунд. Смотрю на вечереющее небо и потом поднимаюсь. Делаю несколько шагов в сторону подъезда. Оглядываюсь.

Славик смотрит на меня. В его глазах горит недоверие и какая-то детская, почти жалкая надежда.

— Пошли, — говорю я. — Накормлю тебя.

Он вздрагивает. Скидывает капюшон, и в летних сумерках его лицо кажется совсем бледным, почти прозрачным. Хочется его обнять и к себе прижать.

— Что? — переспрашивает он хрипло.

— Пошли, — повторяю терпеливо. — Накормлю тебя.

Разворачиваюсь и иду к крыльцу. У крыльца я оборачиваюсь.

Славик замирает в нескольких шагах от меня, бледный и шокированный. Он, похоже, сам не верит, что я сейчас собираюсь его накормить и что он пошёл за мной, как голодный щеночек.

— Я не хочу... — начинает он и замолкает.

— Хочешь, — киваю. — Не выпендривайся, Славка. На голодный желудок это энергозатратно.

Он делает шаг. Потом ещё один. Равняется со мной.

— А я думал, вы меня прогоните, — говорит он угрюмо, пряча руки в карманы.

Вешаю сумку на правое плечо, вздыхаю.

— Ну, разве я могу прогнать голодного ребёнка?

— А вот папа смог, — обиженно заявляет Славик.

Он сердито, ревниво косится на меня. В его светло-серых, отцовских глазах я вижу такое возмущение, что готова звонить Руслану с криками, что он бросил ребёнка.

— Ну, он, наверное, сейчас с твоей мамой мирится, — пожимаю плечами.

Подхожу к подъездной двери, достаю магнитный ключ.

— И ты должен, как бы, быть этому рад.

Славик стоит рядом, пинает что-то невидимое перед собой. Носок кроссовка шаркает по асфальту.

— Не знаю, — цедит он. — Вот что-то мне совсем не по кайфу.

Прячет руки глубже в карманы. Смотрит исподлобья.

— Как-то стремно всё это.

Дергаю на себя тяжёлую железную дверь. Она поддаётся с привычным скрипом. Пропускаю Славика вперёд.

— Не вешай нос, — говорю я, переступая порог. — Мы сейчас с тобой поедим вареников с картошкой и жареным лучком. Попьём чай с ватрушками и абрикосовым вареньем.

Поднимаемся по лестнице. Шаги гулко отдаются в бетонной клетке и я зеваю.

— Потом я тебя отправлю домой, — продолжаю, перешагивая через ступеньку. — А там папа и мама помирились и ждут тебя.

Славик резко останавливается. Я тоже торможу.

Он стоит на две ступеньки выше. Смотрит на меня сверху вниз. Капюшон снова на голове, лицо в тени, но глаза горят.

— А я не пойду домой, — заявляет он твёрдо.

— Что значит — не пойдёшь?

Он спускается ко мне. Останавливается вплотную.

— Мне вот даже интересно, — щурится он, — заметят они вообще… когда обо мне вспомнят?

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Славик опять поднимается на несколько ступеней.

— Короче, — слышу в его голосе странную смесь вызова и отчаяния, — с вами останусь.

Он продолжает подниматься по лестнице. Не оборачивается. Только капюшон его черной толстовки покачивается в такт шагам.

Я смотрю ему в спину. Худую, угловатую, ещё по-детски неуклюжую.

Вздыхаю.

— Славик, что это значит…со мной останешься?

— То и значит. Вы вряд ли меня выгоните в ночь одного и несчастного, а папа и мама точно не станут меня искать.

— Конечно, они будут тебя искать.

— Вот пусть и ищут, — ворчит он, — а вы папе только не говорите, что я у вас. Пусть понервничает. Ему будет полезно.

— Славик, — говорю спокойно, позабыв о своей ревности, — зато есть шанс, что мама и папа будут вместе. Это же хорошо.

— Я хотел… но не так, — едва слышно и зло отвечает он.

— А как ты хотел?

— Не знаю, — отвечает тише. — Точно фигня получится.

Глава 48. Неужели?

* Руслан *

— Ну, давай посмотрим, хозяюшка, что ты мне сегодня приготовила, — я неторопливо прохожу на кухню. — Чем ты сегодня решила меня побаловать?

Я даже не стал разуваться. Солнечный свет заливает кухню, но в нём почему-то нет уюта и тепла. Хромированные поверхности блестят.

Виктория тяжело вздыхает и бесшумно следует за мной. Я с размаху ставлю пакеты на стол и я перевожу напряженный взгляд на мою бывшую жену.

Она виновато застыла в в проёме и соблазнительно кусает губы. Тупит взгляд, потом смотрит на меня из полуприкрытых ресниц. Белое платье из итальянской шерсти обтягивает её идеальную фигуру. Волосы уложены в безупречную волну. Макияж — стрелки без теней и нюдовая помада.

Опять тяжело вздыхает и хочет что-то сказать.

— Помолчи, Викусь. Тебе сейчас лучше молчать, — я вскидываю в ее сторону руку в требовательном и властном жесте.

Она замирает. Глаза округляются, в них вспыхивает обида, но она послушно сжимает губы. Сейчас она играет для меня довольно предсказуемую роль.

Начинаю неторопливо разгружать пакеты. Шуршит фольга, звенят бутылки с морсом.

Хмыкаю, когда достаю контейнер, обёрнутый в фольгу, и читаю на этикетке:

— Домашние котлетки.

Отставляю в сторону.

Беру следующий контейнер с этикеткой: «Сливочное пюре».

— Неплохо, — говорю я и отставляю контейнеры.

Затем достаю оливье. Несколько бутылок ягодного морса — клюква, брусника, смородина, и дохожу до контейнеров с сырниками.

Ну, надо же.

Держу в руках два тяжёлых, больших контейнера. Сквозь прозрачный пластик вижу золотистые кругляши. Одни — классические. Другие — с ягодной начинкой.

— Ты приготовила мне два разных вида сырников, — говорю я, и в голосе проскальзывает усмешка. — Какая ты у меня умничка, Вика.

Отставляю контейнеры в сторону. Мну с громким шуршанием пустые пакеты, и разворачиваюсь к Вике.

Тонкий полиэтилен противно скрипит под пальцами.

Она стоит всё в той же позе: руки сцепила перед собой, плечи приподняты, голова чуть наклонена. Вид у неё такой несчастный, будто я её сейчас убивать буду.

— Вика, — говорю я медленно, чеканя каждое слово. — Я, конечно, знал, что ты держишь меня за дурака, но не думал, что я настолько идиот в твоих глазах.

Улыбаюсь широко, почти скалюсь. Раздражённо откидываю полиэтиленовый комок в сторону. Он влетает в дверцу холодильника, тихо отскакивает и падает на белую плитку пола.

— Что ты тут за цирк с курьерами устроила?

Снимаю с головы кепку. Голова успела вспотеть, и волосы прилипли ко лбу. Зло отшвыриваю кепку на стол. Кепка скользит по гладкой поверхности, задевает бутылку с морсом и замирает.

Вика наигранно всхлипывает и не смеет на меня смотреть. Прерывисто шепчет:

— Я просто хотела тебя порадовать... и удивить...

— Ну, Вика, — разочарованно смеюсь, и смех выходит горьким, рваным. — Я сам себя так могу удивить. Могу хоть целый день себя так удивлять и развлекать.

Подхожу к столу, опираюсь ладонями о холодную керамическую столешницу. Пальцы чувствуют гладкую, прохладную поверхность.

— Я хотела... — начинает Вика.

Не договаривает.

— Ты хотела меня обмануть, — перебиваю её громко, агрессивно. — Ты хотела сделать из меня идиота. В очередной раз.

Она вздрагивает. Её плечи поднимаются выше, голова опускается ниже.

Ох, и как же я сейчас зол!

И ведь я злюсь даже не на Викторию, которая, если честно, поступила так, как поступала со мной всегда. Она очень много хитрила в наших отношениях: шла на женские уловки, манипуляции, играла роли. Именно с ней я открыл новые горизонты женской изворотливости.

Нет.

Я, конечно же, сейчас злюсь на Ромашкину, которая скормила мне последний кусочек сырника. Она никак желает выходить из головы. Ехидно там сейчас хихикает надо мной.

Это на Ромашкину я хочу кричать!

Это её я должен обвинять в том, что она выставляла и продолжает выставлять меня раз за разом дураком и глупым мальчишкой, который совершенно не знает, как реагировать на её выходки. Который теряется и чувствует себя болваном!

Виктория для меня — изученная книга. Я прекрасно знаю, что дальше меня ждёт: она сейчас, возможно, пустит слезу, опять томно повздыхает, покусает губы, подойдёт и полезет ко мне с лаской и поцелуями, на которые, вероятно, я из-за мужского отчаяния и голода отвечу ей.

Потому что это просто. Потому что это понятно. Потому что это не требует от меня ничего, кроме тела.

А вот с Ромашкиной ведь ни черта не понятно. Вот что ей от меня надо?!

Ромашкина дразнит меня без цели получить с меня выгоду. Да и дразнит она меня не так, как другие женщины, которые годами оттачивали свое мастерство.

У меня сегодня чуть не сорвало крышу из-за того, что она накормила меня сырником, как маленького непослушного мальчика.

Но я не мальчик! Я же мужик! Меня надо соблазнять короткими юбками, короткими декольте, кружевами и томными взглядами.

А тут… простушка с пловом и сырниками!

Какого чёрта всё происходит?!

— Тебя просто переклинило на домашней еде! — обиженно и истерично вскрикивает Виктория, вырывая меня из мыслей о Ромашкиной. — Поэтому я и поступила так!

Она делает ко мне несмелый шаг. Заглядывает в глаза снизу вверх, ведь я выше, и слабо ласково улыбается.

— Но я даже рада, что ты приехал вместе с курьером. Что мне не пришлось тебя обманывать.

— Да неужели? — удивляюсь я.

Глава 49. Пусть напомнит

* Руслан *

— Значит, тебе не нравится меня обманывать? — с злой и горькой усмешкой спрашиваю я. — Не нравится хитрить? Как-то слабо верится, Вика.

— Да! — Виктория делает ещё один осторожный, маленький шажок в мою сторону. От неё пахнет сладким, тяжёлым восточным парфюмом с нотками амбрыи мускуса. — Потому что ты… Зациклился не на том, что важно…

— Поясни, — строго приказываю я и жду от неё реакции.

Интересно, она сейчас фыркнет на мой командирский тон, который раньше её выбешивал до криков. Или всё же она подчинится?

Она медленно и по-королевски указывает своей холеной ручкой с тонкими пальцами на контейнеры с едой. Ноготь указательного пальца направлен на контейнер с сырниками.

— Ты захотел сырников и вот они. Приготовлены, упакованы, и я уверена, что разницы с домашними сырниками ни-ка-кой. То есть… ты зациклен на том, что не имеет никакого смысла.

Я молчу.

Потому что своими циничными мозгами я тоже так думаю. Деньги могут купить всё. Вкусную еду, красивых женщин, уютный дом, идеальный сервис. Я всегда жил по этому принципу.

И ведь не страдал все эти долгие годы. Не требовал от жён домашней еды, не ждал от них того, чтобы они были курицами-наседками, но и сам не был примерным и идеальным мужем и отцом.

Я не страдал! Я не ждал обычных радостей простых мужиков и от меня женщины тоже не просили того, чтобы я умел быть хозяином в доме.

Но вот в груди, в груди с каждой секундой нарастает разочарование.

Виктория даже не попыталась приготовить для меня хотя бы яичницу. Господи, да я бы даже удивился варёному яйцу! Простому, дурацкому варёному яйцу с щепоткой соли, но Викторию не изменить.

Как и меня.

Наверное, я должен принять эту правду. Я — циничный, высокомерный мужик, который всегда презирал радости обычных людей. В том числе и домашнюю стряпню, которую всегда презрительно и некрасиво называл “харчами”.

Я считал, что у женщины должны быть другие навыки и умения, а пожрать мне приготовит повар. Я ему заплачу денег и меня накормят.

А Ромашкина… слишком простая. Слишком бесхитростная. Слишком... уютная Для такого мужика, как я. Я в своей жизни никогда особо не ценил этот самый уют и домашнюю атмосферу, в которой пахнет сладкими ванильными булочками, а не дорогим парфюмом.

Виктория чует, что я с ней согласен. Чует, что я не буду спорить и не стану возражать.

— Всю эту якобы магию домашней еды придумали просто неудачницы, у которых в арсенале больше ничего нет.

Да, наверное, Ромашкина в глазах Виктории неудачница. Да и я сам не раз называл Ромашкину неудачницей, бесперспективной разведёнкой и стареющей тёткой, которая умеет управляться только с кастрюлями и поварёшками.

Только… Я хочу, чтобы на моей кухне сейчас была именно она, а не моя бывшая жена-стерва.

Виктория подходит ближе. Между нами остаётся всего полшага. Я чувствую тепло её тела, слышу её прерывистое и взволнованное дыхание. Вижу каждую ресничку, каждую морщинку у глаз, которые она старательно замазывала тональным кремом. Она тоже уже не девочка, а я… не мальчик. К чему нам все эти истерики с сырниками?

Я уверен, что эти сырники и плов мне достаточно быстро наскучат и опять последуют скандалы, слёзы, расставания. И вновь меня будет ждать глубокое разочарование в женщинах, и с Ромашкиной меня реально затопит.

Оно мне надо?

— Милый... — Вика кладёт свои тонкие, лёгкие руки мне на плечи. Она томно улыбается, обнажая идеальные белые зубы. — Я признаюсь, я была плохой девочкой. И в готовке я — полная неумеха.

Она хитро прищуривается. Проводит медленно и чувственно кончиком языка по верхней губе, как кошка, которая собралась лизнуть сметану.

Понижает голос до вибрирующего шёпота:

— Но кое в чём я… самая настоящая кудесница...

Она приближает ко мне своё лицо. Я чувствую её мятное, свежее и с лёгкой горчинкой дыхание .

Выдыхает мне прямо в губы:

— И ты об этом знаешь.

Её пальцы скользят с моих плеч на грудь. Она расстёгивает верхнюю пуговицу моей рубашки под воротником.

— Да... что-то за три года я всё подзабыл, — хмыкаю я. Слишком поздно меняться и я совсем не тот, кто готов меняться. Обычно я заставляю всех меняться, а сам я костенею и становлюсь жестче и принципиальнее.

Я должен остаться таким же циничным и высокомерным, а Ромашкиной нужен мужик из её лиги.

Это должен быть хозяйственный, стабильный мужичок, который может полку повесит, кран починить и шашлыки пожарить.

Он отвезёт её не на пафосное Бали, а на милую дачку с очаровательным деревянным домиком у речки. Им там будет хорошо. Им там будет уютно, а я в такое счастье никак не вписываюсь.

Я и шашлыки в огороде посреди грядок с огурцами и помидоров? Я и дрель?

Ну бред же!

А со мной должна быть женщина из моей лиги. Они много хитрят, идут на манипуляции ради дорогих побрякушек и путешествий. Они не умеют готовить, зато умеют играть роли. Они не дарят уют, зато дарят статус и вызывают зависть.

Виктория — идеальная женщина для меня. Предсказуемая в своей лжи, понятная в манипуляциях и управляемая в высокомерии.

Вот её тоже нельзя представить на даче в купальнике.

Нельзя представить на кухне с сырниками.

И нельзя представить, как она накрывает нашего сына теплым одеялом, ведь и меня нельзя представить, как я с нашим сыном сижу на заднем дворе и чиню его велосипед.

— Я тебе напомню, почему ты влюбился в меня, — с наивной соблазнительностью улыбается Вика.

Пусть напомнит. Может, тогда Ромашкина опять станет для меня обычной развдёнкой-неудачницей.

Глава 50. Сбежать от бывшей жены

* Руслан *

Стою под прохладным душем, руками упёрся в скользкую кафельную стену. С подбородка и носа стекает вода. Капли срываются с кончика носа и разбиваются внизу у моих босых ступней.

Я смотрю на пальцы ног. На правом большом немного кривой ноготь. Это память о неудачном падении с велосипеда в детстве. Смешная деталь, которую никто не замечает, кроме меня.

Вот интересно, а Рмоашкина бы заметила?

ДАВАШУЖМАТЬ!!! ЭТО РОМАШКИНА УЖЕ К МОИМ ПАЛЬЦАМ НА НОГТЯХ НЕЗАМЕТНО ПОДКРАЛАСЬ!

Вода шумит, заглушая все звуки извне. Она барабанит по плечам, по спине, по затёкшим мышцам.

Во мне больше нет физического напряжения. Надо признать, Викуся очень старалась, чтобы мне было хорошо и чтобы я был ею доволен.

Я не припомню, чтобы она вот так вкладывалась в последние годы нашего брака. А тут прямо… высосала меня досуха. В прямом и переносном смысле.

Но она бы очень сильно расстроилась, если бы знала, что пусть я телом был с ней, но мыслями и фантазиями я пребывал с Ромашкиной.

Это не Вика меня целовала, а Ромашкина.

Не Вика гладила меня ласковыми и шаловливыми ручками, а Ромашкина.

И это не Вика сегодня радовала меня своими сочными и нежными губами, а… РОМАШКИНА!

И, признаться, это было пыткой.

Я хотел изгнать коварную, подлую и упрямую Ромашкину из моей головы. Вытравить её образ резкими движениямии грубыми фрикциями, но она вновь и вновь возвращалась.

На пике наслаждения её лицо вставало перед глазами особенно ярко и остро. Её серо-зелёные глаза смотрели на меня с вызовом и насмешкой.

Мне это не нравится. Совсем не нравится!

Я не контролирую себя. Не контролирую свои мысли. Я — Руслан Александрович Коршунов, который всегда держал всё под контролем. Бизнес, женщин, детей, свою жизнь, а теперь какая-то секретарша с истекающим сроком годности, повариха-самоучка и неудачница-разведёнка с высокомерной кошкой поселилась в моей башке и не желает оттуда выселяться.

С глухим рыком отталкиваюсь от кафельной стены и со злости бью кулаком по плитке. Удар выходит глухой и влажный.

Боли не чувствую. Адреналин ещё гуляет в крови после близости с Викой. Шумно выдыхаю и подставляю лицо под струи воды. Пусть она смоет с меня этот дурман. Пусть вымоет из головы Ромашкину.

Слышу, как позади приоткрывается дверь душевой кабины. По спине и ягодицам прокатывается волна прохладного воздуха, а через секунду по моему позвоночнику пробегают тонкие, тёплые пальцы.

— Я уже соскучилась, — шепчет Вика и прижимается ко мне всем телом.

Её руки обнимают меня, ладони скользят по напряжённому животу вниз. Я чувствую, как её грудь прижимается к моей спине, как её дыхание щекочет мне левую лопатку.

И на меня накатывает паника.

Я хочу сбежать от Вики. Голым, мокрым и злым, но никакой уважительной причины для побега я придумать не могу.

А потом, когда требовательные и цепкие пальцы Вики сжимают мои бубенчики, я вспоминаю о Славе.

Резко выключаю воду. Беру Вику за руки, разжимаю её захват и разворачиваюсь к ней лицом. По её коже стекает вода, волосы намокли и прилипли к плечам. Она смотрит на меня снизу вверх с недоумением и лёгкой обидой.

— Слава, — говорю я тихо.

Вика моргает. На её лице лишь глупое выражение и пустое недоумение в глазах. Она совершенно меня не понимает.

Имя нашего сына её не трогает и не цепляет в её материнском сердце тревогу: А где, собственно, наш сын?

— Где Слава? — спрашиваю я прямо.

Она приподнимает брови. Потом слабо улыбается, обнажая идеальные белые зубы:

— Гуляет, наверное.

Вот она — уважительная причина сбежать.

Я отпускаю её руки и торопливо выхожу из душевой кабины. Мокрые ступни шлёпают по тёплому полу ванной. Мимоходом срываю с хромированного крючка большое махровое полотенце. Небрежно вытираю спину, грудь, живот. Обматываю полотенце вокруг бёдер и выхожу в спальню.

Комната встречает меня полумраком и запахом нашей с Викой близости. Смятые простыни, сбитое одеяло, подушки на полу. На кресле в углу лежит Викино платье из итальянской шерсти, небрежно брошенное. Мои брюки валяются у двери.

— Руслан, — Вика бесшумно следует за мной, — нам надо радоваться, что мы остались наедине и что Слава нас не отвлекает.

Я мрачно оглядываюсь на неё. Она стоит в дверном проёме ванной, мокрая, обнажённая и красивая. Капли воды блестят на её коже в свете бра, но в этот момент она кажется мне чужой, холодной и равнодушной.

Вика по моему взгляду понимает, что сказала лишнее. Что проявила себя как мать-кукушка, которая не волнуется за родного ребёнка.

Она поджимает губы, торопливо обходит кровать, подхватывает с тумбочки свой телефон в золотистом чехле. Тяжело вздыхает:

— Хорошо, я ему сейчас позвоню.

Касается экрана и поднимает на меня кокетливый взгляд и шепчет:

— А потом мы продолжим.

Я не отвечаю. Только хмурюсь сильнее. Она прикладывает телефон к уху и ждёт.

Я ищу свой телефон. Нахожу его в брюках, которые валяются у двери спальни. Приседаю, достаю тяжёлый смартфон.

Экран загорается, но пропущенных нет. Только уведомление от банка о списании комиссии за обслуживание. Оборачиваюсь на Вику.

Она покусывает кончик большого пальца и хмурится. Я понимаю, что наш сын ей не отвечает. Она опускает смартфон и говорит неуверенно:

— Ну, может быть, он опять в протесте отправился к бабушке? Либо к моей, либо к твоей маме…

— Звони им, — приказываю я.

Сам тоже начинаю искать среди контактов «Сын Слава». Нажимаю на вызов, но никто не берёт трубку. Сбрасываю, набираю снова. То же самое.

Вика тем временем обзванивает родственников. Её голос становится всё более напряжённым. Бабушки и дедушки тоже говорят, что Славик у них не появлялся.

И я иду на смертельный номер. Звоню моей сестре.

Ольга отвечает после второго гудка. Голос у неё бодрый, но с нотками беспокойства, потому что она всегда чует, когда я звоню не просто так.

— Нет, Славика не видела, — говорит она. Пауза. — Рус, только не говори, что ты опять с ним поссорился и он решил сбежать из дома. Опять всей семьёй будем искать?

— В том-то и дело, что я с ним не ссорился, — глухо отвечаю я.

— Тогда что же произошло? — в её голосе просыпается женское любопытство. — Ну, позвони Вике, может быть, он с твоей бывшей?

— Вика сейчас со мной, — мрачно отвечаю я и начинаю неуклюже натягивать брюки. Ткань липнет к влажным ногам, путается.

На той стороне воцаряется недоумённое молчание, а потом моя сестра переходит на шёпот:

— В смысле, Вика сейчас с тобой? — в её голосе проскальзывает открытая неприязнь. — Что это ещё значит, Руслан?

Я не отвечаю ей и сбрасываю звонок. Бросаю смартфон на кровать. Застёгиваю брюки, но молния поддаётся не сразу, я дёргаю её с раздражением.

Вика подходит ко мне. Касается моей руки своими тонкими пальцами. Заглядывает в глаза снизу вверх и слабо улыбается:

— Ты зря волнуешься. Просто он, наверное, у друзей.

Но отцовская чуйка подсказывает мне, что у друзей мы его не найдём. Эта чуйка — очень странная штука.

Она просыпается редко, но метко. Когда Слава в два года упал с качелей, я почувствовал за секунду до его крика и успел его поймать.

Когда в семь лет он заблудился в торговом центре, я точно знал, в каком отделе его искать. А сейчас...

И сейчас я тоже знаю, где этот мелкий засранец. Он сейчас, наверное, у Ромашкиной. Эта абсурдная и нелогичная мысль кажется мне единственно верной.

— Я поеду его поищу, — говорю я, подхватывая с пола мятую рубашку.

Шагаю прочь из спальни. На ходу встряхиваю рубашку. Надеваю её Пуговицы застёгиваю через одну, потому что пальцы дрожат от нетерпения.

— Я с тобой, — воркует Вика и торопливо подхватывает с пола свои трусики и платье.

Я резко разворачиваюсь к ней. Она замирает с комком белого кружева в руке.

— Нет, — строго говорю я. — Ты останешься и приберёшь бардак, который мы тут наворотили. Слава не должен этого видеть.

В ожидании прищуриваюсь.

Моя бывшая жена застывает. Возмущённо округляет глаза, приоткрывает рот. Я жду её ответа.

Вот насколько она хочет вернуться в брак со мной? Готова ли она сейчас выполнить мой приказ?

Если она хочет меня вернуть, то горизонтальных игр будет недостаточно. Я жду от неё полного подчинения. А готова ли она подчиняться? Ведь она всегда говорила, что она сильная и независимая женщина. Что она не прислуга. Что она не домработница.

— Но… Руслан… — начинает она, натягивая на лицо обиженное выражение, — я ведь тоже волнуюсь.

Но это всё вранье. Не волнуется она.

Я подхожу к ней вплотную. Она запрокидывает голову, чтобы смотреть мне в глаза. Я касаюсь большим пальцем её острого, красивого подбородка. Кожа у неё гладкая и прохладная после душа.

— Я сказал, что ты останешься, Вика, — говорю я тихо, — и ты останешься и приберёшься.

Глава 51. Потеряли сына?

— Это точно твой отец, — шепчу я.

Кто-то зло и яростно тарабанит во входную дверь. А теперь еще и пинает.

Славик моргает несколько раз. Он крепче прижимает к своей тощей груди меланхоличную Маню, которая безвольно повисла в его руках. Только хвост свешивается вниз и лениво покачивается из стороны в сторону.

Славик наклоняется ко мне и тоже шёпотом, почти одними губами, выдаёт:

— Скажите, что меня тут нет.

После этого он резко разворачивается на пятках и практически бесшумно выскальзывает из гостиной. Я поднимаюсь с кресла и шагаю следом.

Продолжаю шептать.

— Славик, ты чего удумал? Славик!

Но он уже по-хозяйски заходит в комнату, которая раньше принадлежала моей дочери Лене, а теперь обустроена для Юли. Там розовые обои с единорогами, кровать с балдахином из органзы и огромный платяной шкаф с наклейками в виде звёздочек.

Славик, не раздумывая, распахивает дверцу и залезает внутрь вместе с Маней. Дверца закрывается, но не до конца. Остаётся щёлка шириной в палец.

Я подхожу к шкафу и осторожно приоткрываю створку. Славик сидит в шкафу, согнув колени. Перехватывает Маню поудобнее у груди и шепчет в ее плоскую морду:

— Вот я бы тебя Маркизой назвал.

Славик поднимает на меня светло-серые глаза, полные обиды и отчаянной решимости.

— Меня тут нет.

Маня щурится и широко, демонстративно зевает, обнажая розовую пасть и острые белые клыки. Она смотрит на меня и я читаю в её глазах: «Женщина, закрой дверь, ты нам мешаешь».

— Пусть ищет дальше, — добавляет Славик глухо.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как внутри нарастает тревога пополам с раздражением.

— Слава, он же твой отец. Я не могу тебя скрывать. Это противозаконно. Меня же можно будет обвинить, что я ворую чужих детей.

В дверь снова тарабанят. На этот раз удары тяжелее и требовательнее, а затем я слышу приглушённый, разъярённый голос, от которого у меня мурашки бегут по позвоночнику:

— Ромашкина, открывай! Я знаю, что ты дома!

Я снова смотрю на Славика. Сейчас в нём нет ничего от того высокомерного мажорика, который в первый день приказывал мне «приготовить пожрать». В шкафу сидит обиженный мальчишка, который остро нуждается в подтверждении того, что его любят. Что он нужен. Что за него беспокоятся.

Его капризы и игры в прятки — это лишь отчаянная попытка доказать себе: родителям не всё равно. По той же причине он хотел, чтобы мама и папа были опять вместе.

— Тогда сиди тихо, — шепчу я.

Прикрываю дверцу шкафа, оставляя всё ту же узкую щёлку, чтобы ему не было душно, и выхожу из детской. Мои шаги по коридору — быстрые, но осторожные.

— Ромашкина! — гаркает за входной дверью Руслан.

Я набираю в лёгкие побольше воздуха, затягиваю пояс махрового халата потуже и рявкаю в ответ:

— Руслан Александрович, иду я! Не орите так! Иду!

Щёлкаю замком. Дверь распахивается, и на пороге возникает мой босс собственной персоной.

Рубашка безнадёжно помята. Верхние пуговицы расстёгнуты.

Руслан бесцеремонно отодвигает меня в сторону своей широкой ладонью и заходит в квартиру, даже не взглянув в мою сторону.

— Славик! — рявкает он в командном тоне, и его голос разносится по всей квартире.

Я торопливо встаю на пути моего босса, скрещиваю руки на груди и зло щурюсь.

— Руслан Александрович, здесь Славика нету. А я, между прочим, уже собиралась идти спать, а вы мне помешали.

Руслан наконец опускает на меня своё лицо. Медленно, как хищник, который только сейчас заметил мелкую, но наглую добычу у себя под носом. Кривит губы в недоверчивой усмешке.

— Кто ложится спать в семь часов вечера?

— Я и ложусь! В семь часов ложусь, до девяти читаю и потом сплю.

Он прищуривается, и в его светло-серых глазах вспыхивает холодная насмешка.

— И я знаю, что Слава тут. Пусть прекращает свои капризы.

Я не отвечаю сразу, потому что мой взгляд цепляется за деталь, от которой у меня внутри что-то неприятно сжимается. С правой стороны его шеи, чуть ниже уха, алеет свежий засос. Розоватый, с багровым отливом, отчётливый на смуглой коже. Он ещё не успел потемнеть и превратиться в синяк. Значит, Виктория постаралась совсем недавно.

К щекам приливает кровь. Я начинаю злиться.

— Вы что, Руслан Александрович, потеряли сына? — я удивлённо приподнимаю бровь, и в моём голосе звучит едва скрытый сарказм.

Руслан прищуривается ещё сильнее. Его ноздри раздуваются, а на скулах начинают играть желваки.

Он решительно обходит меня, даже не потрудившись разуться. Руслан нагло проходит в гостиную и с подозрением оглядывает её. Его взгляд скользит по старому дивану, по журнальному столику, на котором лежит мой смартфон.

Затем он выходит из гостиной и направляется на кухню. Там тоже никого не находит.

Я тем временем со вздохом запираю входную двери, и шагаю за Русланом Александровичем. Мы сталкиваемся с ним в узком коридоре, который ведёт из кухни в прихожую. Между нами меньше метра.

— Где мой сын? — спрашивает он низко, почти рычит.

Я вскидываю подбородок и пожимаю плечами:

— А я откуда знаю? Я ж ему не мать, чтобы вы сейчас, Руслан Александрович, задавали мне такой вопрос. Да ещё в таком тоне.

Руслан внимательно и цепко вглядывается в мои глаза. Его зрачки расширены. Он наклоняется ниже, так что его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего, и шёпотом спрашивает:

— И где Маня?

Я замираю.

— Спит, — отвечаю я и не моргаю.

И сама понимаю, что именно отсутствие Мани, говорит Руслану, что дело нечисто и что я лгу.

Он медленно выдыхает, и на секунду в его злых, высокомерных глазах всё же проскальзывает настоящее, не наигранное отцовское беспокойство. Его плечи чуть опускаются, а голос становится тише:

— Он у тебя?

И эта живая искра пробивает мою женскую броню. Я поджимаю губы и медленно киваю, не разрывая нашего зрительного контакта. Он всё же отец. Он волнуется за своего сына. Ему не всё равно.

Моё сердце болезненно вздрагивает под тёмным взглядом Руслана, отзывается на его отцовское волнение женским умилением, но я себя обрываю.

Я скрещиваю руки на груди, прищуриваюсь и спрашиваю:

— А вы, я так понимаю, Руслан Александрович, всё же помирились со своей бывшей женой?

Этим злым вопросом я уничтожаю в глазах Руслана Александровича его живую искру отцовской любви. Она гаснет мгновенно, и на меня вновь смотрят ледяные осколки презрения и высокомерия.

— Помирился, — глухо отвечает он, — и теперь самое время вернуть Славика маме и папе, Ромашкина.

— Маме и папе, — я понижаю голос до такого тихого шёпота, что сама себя почти не слышу, — которые ради горизонтальных игрищ выгнали сына из дома?

— А ты не лезь в нашу семью, — клокочет Руслан и делает шаг ко мне, — просто верни моего сына.

Я вскидываю бровь и расплываюсь в коварной улыбке. Медленно, с театральной плавностью, оглядываюсь через плечо на дверь в комнату, где спрятался Славик, и громко спрашиваю:

— Слава, ты пойдёшь с папой?

Повисает тишина. Она длится ровно три секунды. Я считаю про себя: раз, два, три…

Из-за закрытой двери раздаётся обиженный, приглушённый, но отчётливый голос Славика:

— Нет.

И сразу же следом слышу сдавленный, подтверждающий мявк Мани. Судя по интонации, кошка тоже категорически против того, чтобы Славик уходил.

Я перевожу взгляд на Руслана и хмыкаю:

— Это уже два-ноль, Руслан Александрович, в мою пользу. Чужая тётка с варениками выигрывает уже второй раунд у родных родителей.

Руслан непроизвольно сглатывает обильную слюну. Запах картошки, жареного лука и сметаны всё ещё витает в воздухе, и сейчас он, наконец, пробил рецептору в носу моего босса.

— С варениками? — растерянно спрашивает Руслан, и его зрачки становятся ещё шире.

— Я напоминаю, Руслан Александрович, — приподнимаю подбородок, — Ромашкина больше не играет в игру «Накорми голодного босса». Теперь это уже неприлично, раз вы помирились с бывшей женой.

И это уже три-ноль в мою пользу, потому что живот у Руслана предательски урчит.

— А вареники были офигеть какие вкусные! — кричит из комнаты Славик. — И вот я даже не знал, что такое шкварки! А теперь знаю! Понятно?!

— Да что тебе, мелкий ты говнюк, надо?! — Руслан взрывается басом и шагает к двери. — То верни маму, то пошёл в жопу, папа, я теперь живу с Ромашкиной и ем вареники!

— А ну не ори на ребёнка без какого-либо уважительного повода! — рявкаю я и перехожу на ты. — Он, может быть, и говнюк, но это кто его таким воспитал?! А вот у меня он даже посуду помыл!

— Чего?! — Руслан медленно оглядывается и он опять растерян. — Посуду помыл?!

— И Маню вычесал! — с вызовом отвечаю я. — А после даже ее горшок убрал! Побурчал чуток, но убрал.

— Я тебе не верю, — выдыхает через нос Руслан. — Мой сын в жизни бы не стал мыть посуду, а тем более убирать кошачье говно.

Я встаю к Руслану вплотную и заглядываю в его глаза:

— Ты очень мало, что знаешь о своём родном сыне.

— Я наверстаю, — с угрозой отвечает Руслан. — А тебя ждёт перевод в маркетинговый отдел.

— Спасибо, конечно, большое, — заявляю я с издёвкой, — а теперь иди, — вскидываю руку в сторону комнату, где затаился Славик, — поговори с сыном! А то я вас двоих никуда не пущу!

— Ты чего раскомандовалась…

— А ну, заткнулся! — рявкаю я в удивлённое лицо Руслана, а после перехожу злой шёпот. — Ты ему нужен! Как отец! Вот, чего он хочет! Чтобы ты был папой, а Вика мамой, и для этого недостаточно просто помириться с бывшей…

— Не смей меня воспитывать…

Как же он меня бесит!

— Перестанешь быть мальчишкой, то и воспитывать не буду, — цежу сквозь зубы. — А ты сейчас и есть мальчишка!

Раздувает ноздри, кулаки сжимает и не знает, что мне ответить.

— Иди и поговори с сыном, — повторяю я.

Неожиданно Руслан хмурится и признаётся тихо на грани отчаяния:

— Да я не знаю, что ему говорить!

— Да что за мужики сейчас пошли!

Я торопливо обхожу Руслана и толкаю его в спину:

— Тогда иди просто посиди рядом с ним. Просто посиди! Господи! Зачем вы детей-то рожаете, если знать не знаете, что с ними делать?!

Глава 52. Дай папе мозгов

* Руслан *

Захожу в комнату и на секунду замираю на пороге.

Розовый цвет бьёт по глазам со всех сторон. Обои в мелких единорогах — они тут повсюду, скачут по стенам, размахивая гривами и сверкая нарисованными рогами. Кровать с балдахином из полупрозрачной органзы. На подушках расселись плюшевые зайцы с длинными ушами и один здоровенный единорог с серебряным рогом.

На полу лежит пушистый ковёр цвета жвачки. На стенах красуются наклейки в виде звёздочек и маленьких сердечек. Платяной шкаф облеплен такими же звёздочками, и одна почти отклеилась.

Тут так по-девчачьи мило, что самому хочется улыбнуться, честное слово. И, может, даже заплести кому-нибудь косички.

Но я одёргиваю себя. Мне не положено умиляться розовым обоям и единорогам.

Из шкафа доносится сердитое сопение. Замираю и прислушиваюсь.

Сопение прерывается, и раздаётся тихое, сдавленное «мяу». Это Маня. Она будто жалуется на жизнь.

— Я тебя никуда не пущу, — доносится из шкафа приглушённый голос Славика.

Пауза. Шуршание и снова сопение.

— Я тебя сегодня вычесал, — продолжает он, и в его голосе звучит такая обиженная, детская серьёзность, что я невольно задерживаю дыхание. — И какашки твои убрал.

Снова тихое «мяу», но теперь уже более утвердительное, почти согласное.

— Поэтому никуда ты не пойдёшь, — подытоживает Славик. — Я заслужил твою любовь.

Его слова ударяют меня под дых.

«Я заслужил твою любовь».

Где-то глубоко внутри, в районе грудной клетки, что-то болезненно трескается. Словно тонкий лёд на замёрзшей реке, по которому только что ударили чем-то тяжёлым.

Я не позволяю себе чувствовать эту нелогичную боль от слов сына. Сжимаю челюсти до скрежета зубов.

Делаю шаг к шкафу. Встаю перед закрытыми дверцами. Руки скрещиваю на груди. Это привычный жест, который всегда помогал мне держать дистанцию. Смотрю на щель между дверцами, из которой торчит кончик белого пушистого хвоста.

— Славик, — говорю строго, стараясь, чтобы голос звучал по-отцовски властно и уверенно. — Вылезай. Поехали домой.

Тишина.

Только хвост Мани дёргается и исчезает в глубине шкафа.

Я жду. Считаю про себя до пяти. Ничего не происходит.

Тогда я делаю то, чего, наверное, делать не стоило. Резко, одним движением, распахиваю дверцы шкафа.

Славик сидит на дне, согнув ноги в коленях. На его животе лежит Маня. Она вскидывает на меня свою плоскую, приплюснутую морду с огромными янтарными глазами.

Её усы топорщатся в разные стороны. Она вдруг открывает розовую пасть, обнажая острые белые клыки.

И шипит. На меня! Она же должна любить меня! Это что ещё такое?! Что за кошачье предательство?!

Опять шипит с такой неприкрытой угрозой, что я на чистом рефлексе отступаю на шаг назад. Маня не останавливается. Прижав уши к голове, она начинает низко, утробно урчать.

Славик неторопливо, с каким-то королевским спокойствием, поглаживает её по голове. Его пальцы скользят между ушей, спускаются на спину, и Маня чуть расслабляется, но взгляда от меня не отводит.

— Вот, — говорит Славик и смотрит на кошку с искренним восхищением. — Молодец. Ну какая ты Маня, ты Маркиза.

Он поднимает на меня глаза. В них горит мальчишеское, надменное торжество. Он прищуриваетсяю. Точно так же, как это делаю я, когда хочу показать своё превосходство.

— А теперь двери закрой, — чеканит он с вызовом.

Я смотрю на него. На взъерошенные чёрные волосы, которые торчат в разные стороны. На бледное лицо с тёмными кругами под глазами и я подчиняюсь.

Прикрываю дверцы.

— Слава, я тебя не понимаю.

Молчание.

— Ты вот только недавно ныл о том, чтобы мама и папа были вместе, — продолжаю я, и голос звучит глухо, почти устало. — Я же помню. Ты сам меня просил.

По-детски беззащитно шмыгает.

— И вот, когда я ради тебя начинаю...

— Ага, ради меня, — резко перебивает Славик, и его голос звенит от возмущения.

Я замолкаю на полуслове.

— Мама тоже много чего делает «ради меня», — продолжает он, — но... — он запинается, и я слышу, как он судорожно вздыхает, — выходит так, что мне после всех этих «ради меня» мерзко и гадко.

Я поджимаю губы. Опускаю голову и смотрю в угол комнаты. Там, на розовой стене, приклеена ещё одна наклейка — единорог, который скачет через радугу.

Это я зря сказал, что мирился с Викой ради сына.

Потому что это неправда.

Я о Славике и не вспомнил. Выгнал его из дома, как щенка, и забыл. Забыл, потому что был занят собой, своими желаниями, своими попытками вытравить из головы Ромашкину.

— Ладно, — выдыхаю я и медленно опускаюсь на пол.

Ковёр подо мной мягкий, пушистый. Я сажусь, скрестив ноги, и упираюсь спиной в стену рядом со шкафом.

— Не ради тебя, — говорю тихо и смотрю на щель между дверцами.

Славик молчит.

Я слышу, как он прерывисто и взволнованно дышит, а Маня тихо мурчит, успокаивая его своим теплом.

— Да, я хотел, чтобы вы с мамой были вместе, — наконец произносит он. Пауза.

— И хочу, — добавляет ещё тише.

Я жду. Чувствую, как в груди нарастает напряжение.

— Но... — Славик запинается, и я слышу, как он сглатывает, — но это ведь ничего не изменит.

— Ты о чём, Слава? — спрашиваю тихо.

Дверцы шкафа резко распахиваются.

Славик смотрит на меня в упор, и в его глазах горит такая ярость, такая жуткая, недетская ненависть, что я на секунду теряю дар речи. В уголках глаз блестят слёзы, которые он изо всех сил старается сдержать.

— То, что у меня есть старший брат и старшая сестра, — выплёвывает он, — а они со мной не общаются, будто меня и не существует. Потому что у них другие мамы.

Он замолкает, тяжело дыша. Маня на его руках поднимает голову и смотрит на меня с таким выражением, будто говорит: «Ну, давай, ответь что-нибудь, умник».

— У нас какая-то дурацкая семья, папа, — продолжает Славик, и его голос срывается на мальчишеский фальцет. — Есть ты. Есть три тётки, с которыми ты замутил и с которыми родил разных детей.

Он сглатывает. Подбородок дрожит, но он не отводит взгляда.

— А я — просто очередной ребёнок от твоей новой жены. Вот и всё.

— Слава...

— А я хочу, чтобы у меня был нормальный старший брат! — перебивает он, и голос звенит от отчаяния. — Который бы пугал моих одноклассников! Я бы хотел, чтобы у меня была нормальная старшая сестра, которую я бы доставал и дразнил по утрам! Она бы кричала на меня, а я бы от нее убегал…

Он замолкает, прикусывает губу, чтобы не разреветься, но за него возмущается Маня.

Она утробно низко и протяжно урчит. Затем зло мяукает, прищурившись на меня. Снова открывает розовую пасть, обнажая клыки, и шипит.

— Ну, знаешь, Славик, — говорю я и сам слышу, как повышается мой голос. — Всего этого у Ромашкиной тоже нет!

Славик взвизгивает по-мальчишески, срываясь на ультразвук:

— Но у Нины Ивановны хотя бы есть вареники!

Он придерживает Маню одной рукой, а второй пытается зацепить открытую дверцу шкафа, чтобы снова спрятать. Пальцы скользят по гладкой поверхности, срываются. У него ничего не получается.

Я подаюсь вперед и помогаю ему. Прикрываю дверцу, снова оставляя узкую щель.

— С ней мне спокойно, — глухо признаётся Славик из темноты шкафа.

Я молчу. Просто сижу и слушаю.

— И рядом с ней я знаю, кто я.

— И кто? — спрашиваю тихо.

Славик шмыгает носом.

— Я противный, капризный мажор, который любит вкусно поесть и который неожиданно любит кошек.

Он замолкает, и я слышу, как Маня тихо мурчит, уткнувшись мордой в его ладонь.

— Я знаю, что она накормит меня, — продолжает Славик, и его голос становится увереннее. — Я знаю, что она меня никуда одного не отпустит. Я знаю, что она не позволит мне слететь с катушек.

Пауза. Я жду, затаив дыхание.

— Потому что она... — Славик сглатывает. — Потому что она взрослая, папа. Она взрослая. А ты... ты нет. И мама тоже нет.

Его слова повисают в воздухе, тяжёлые и оглушительные.

— Вы как дурацкие друзья, от которых не отвязаться, — выдыхает он. — Которые почему-то решили, что они главные, но они придурки полные.

Я моргаю. В глазах начинает жечь. Предательски щиплет в носу.

— Я... придурок? — спрашиваю растерянно.

— Да, папа, — сердито отвечает Славик. — Ты полный придурок.

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Слова застревают где-то в горле, и я не могу их вытолкнуть. В висках стучит кровь. В груди разрастается горячая, пульсирующая боль.

— Знаешь, сынок, — говорю наконец, и голос предательски срывается на хриплые нотки. — Мне слышать такое очень обидно.

— А мне обидно быть сыном придурка, — ещё тише отвечает Славик.

Я снова открываю рот. Хочу сказать что-то важное, что-то правильное, что-то, что заставит его передумать, что докажет ему: я не придурок, я нормальный отец, я просто... я...

Слов нет.

Я так и сижу с приоткрытым ртом, глядя на щель в дверце шкафа, из которой торчит белый пушистый хвост. Маня лениво помахивает им из стороны в сторону.

Даже кошка разочаровалась во мне. Дожил.

В отчаянии смотрю на дверь комнаты. Жду, что Ромашкина придёт и спасёт меня. Скажет что-нибудь такое, от чего Славик вылезет из шкафа, а я пойму, как быть отцом, но она не приходит.

Только розовые единороги смотрят на меня со стен, и в их нарисованных глазах мне чудится то ли сочувствие, то ли насмешка.

— А потом я сам вырасту таким же придурком, — подытоживает Славик и опят громко, демонстративно шмыгает носом.

Несколько раз моргаю. Пытаюсь проглотить ком в горле, который стал вдруг размером с кулак.

— Ты не хочешь быть, как я? — спрашиваю тихо.

— Нет, — отвечает Славик без колебаний.

Сын уничтожает меня как мужчину. Уничтожает как отца. Худших слов, худших признаний от собственного сына я и представить не мог.

Мой сын не хочет быть мной. Мой сын считает меня придурком и я не могу ничего возразить против.

Я накрываю лицо ладонями. Зажмуриваюсь. Медленно выдыхаю через плотно сжатые пальцы.

Мой сын прав во всём, чёрт возьми.

— И вот вы с мамой типа помирились, — снова начинает Славик, и его голос звучит печально, обречённо, — а за мной приехал только ты один.

Пауза.

— Вот так будет всегда. Ничего не изменилось.

Я опускаю руки.

— Вы на самом деле не помирились, — говорит Славик, и в его вопросе столько тоски, что у меня сжимается сердце, — и ничего опять не получится.

— Но мы постараемся, — говорю я и сам себе не верю. — Мы постараемся, Славик.

— А зачем?

Я открываю рот. Закрываю. Ответа нет. Просто нет.

Славик хмыкает горько, по-взрослому.

— Мама вот хочет быть с тобой не ради того, чтобы быть рядом с тобой. Из-за Нины Ивановны.

Он снова хмыкает.

— Ей пофиг на меня. И на тебя пофиг, на самом деле. Но ей не пофиг на Нину Ивановну. Она просто хочет быть самой крутой девочкой. Вот и всё.

Я молчу. Потому что и здесь он прав. Вика завелась именно тогда, когда узнала о Ромашкиной, о плове, о сырниках и о том, что в моей жизни появилась женщина, которую я хочу целовать.

— А ты, папа? — Славик снова приоткрывает дверцу и смотрит на меня.

Маня на его коленях щурится и дёргает ухом.

— Ты всё-таки... почему вдруг решил помириться с мамой? — спрашивает он тихо и требовательно. — Давай, только честно.

— Слав, ты не поймешь…

— Почему?

— Потому что я сам себя не понимаю! — раздражённо повышаю я голос.

— Опять отмазываешься?!

Маня предостерегающе прищуриваюсь.

— Отмазываюсь? — охаю я. — Ладно, только потом не ной, что я зря был честным.

— А вот и не буду!

— Я не хочу быть с твоей мамой, потому что… поздно мириться, — прищуриваюсь на сына. — Поздно, но… с ней все понятно и изучено, поэтому можно попытаться опять.

— Зачем? — Славик не отводит взгляда.

— Затем, чтобы Ромашкина от меня отстала!

— Да она и не пристаёт к тебе! — Славка фыркает.

— Чтобы я от неё отстал! — рявкаю громче. — Так тебе понятнее?! Пусть меня бесит и раздражает твоя мать и тогда я переключусь!

— Ты, что, влюбился в Нину Ивановну? — Славик приоткрывает дверцу шкафа шире.

Я отворачиваюсь от сына и смотрю в потолок, поджав губы.

— Может быть… Не знаю… Может только начал влюбляться…

— Офигеть, — Славик медленно закрывается в шкафу, — старый ты уже влюбляться.

— Вот посмотрю я на тебя, когда тебе будет пятьдесят, — парирую я.

— Если доживёшь.

Я возмущенно смотрю на дверцу шкафа.

— Доживу, засранец, — с угрозой шепчу.

— Тогда тебе еще жить надо… тридцать восемь лет, — глухо отвечает Славик. — Столько ты с мамой не протянешь… А вот с Ниной Ивановно-ооо-й… Может быть…

— Слава, — хочу сына притормозить сына.

— Она будет тебе склизкие кашки полезные готовить, протертые супчики… И главное, заставит все эту гадость съесть.

— Славик, ей нужен другой мужик, — строго говорю я. — Я так решил. Переведу её в другой отдел, мы разойдёмся, остынем… а я и ты… перевоспитаем твою маму.

— Господи, дай мне сил, как говорит Нина Ивановна, — я слышу, как Славик бьет затылком о стенку шкафа, — а папе… мозгов.

Глава 53. Прекрасный план

Я, конечно, умница и разумница. Руслана отправила разговаривать с сыном, налаживать с ним отношения, а у самой с дочкой дела — полный швах.

Легко воспитывать других людей. А меня кто будет воспитывать?

Поэтому, пока Руслан и беседует на повышенных тонах с сыном, я запираюсь на кухне.

Смотрю на экран. «Дочка Лена».

Фотография — мы с ней на озере три года назад. Она смеётся, запрокинув голову, ветер треплет её длинные волосы. Я обнимаю её за плечи и тоже улыбаюсь. Тогда я ещё не знала про Вадима и Катю. Думала, что у нас всё хорошо.

Нажимаю на вызов.

Гудки. Один. Два. Три.

Четыре.

Пять.

— Алло? — голос Лены звучит настороженно, с каким-то внутренним напряжением, будто она ждёт удара.

Я сжимаю пальцы. Хочется сбросить звонок. Швырнуть телефон на стол, отвернуться, уйти в комнату, лечь на диван и накрыться одеялом с головой.

Но нельзя.

— Мам? Что-то случилось? — её голос вздрагивает, становится выше, в нём проскальзывает беспокойство.

— Нет, ничего не случилось. — Я делаю шаг к окну.

Фонари уже зажгли, их жёлтый свет размывается в синей дымке сумерек. Где-то внизу лает собака, дети кричат на площадке. Обычный вечер.

— Лена, я хочу тебе кое-что сказать.

Молчание.

Я слышу её дыхание.

— Лена, я тебя очень люблю.

— Мам... — она тянет недоуменно.

— И знаешь... — я смотрю на своё отражение в окне. — Мне было очень плохо и больно, когда я узнала, что отец мне изменяет. И мне было очень больно, когда он сказал, что никогда меня не любил.

Голос предательски вздрагивает. На глазах выступают слёзы. Я смаргиваю, но они всё равно катятся по щекам.

— Мам, ну он же просто дурак, — начинает Лена, и я слышу, как в её голосе просыпается привычное желание защитить отца и оправдать его.

— Лена, — перебиваю я, и голос мой становится твёрже, хотя внутри всё дрожит. — Ты должна понять. Мы с твоим папой не будем вместе. После такого нельзя быть опять вместе.

Я замолкаю. В трубке повисает тишина.

— Но я его прощаю, — продолжаю я тихо. — И отпускаю.

Слёзы текут сильнее. Я вытираю их тыльной стороной ладони. Кожа горит, щиплет.

— И сейчас мне горько не от того, что он ушёл, — мой голос срывается на шёпот, — а от того, что мы с тобой отдалились. Я знаю, что ты любишь отца. И, возможно, даже чуть больше, чем меня…

— Мам, ну это точно неправда! — теперь Лена перебивает меня, и в её голосе звенит обида. — Не нагнетай!

— Возможно, я где-то ошибалась как мать, — продолжаю я, и слёзы текут уже ручьями. — И когда ты говорила о том, что я могла бы простить отца, вернуться к нему и забыть всё то унижение, которое я прожила в момент нашего развода...

Я делаю паузу. Провожу ладонью по холодному стеклу.

— Я хотела кричать, Лена. Хотела плакать, а потом я сильно злилась, — я сглатываю горький ком в горле. — Я хотела даже пожелать тебе того, чтобы ты испытала те же эмоции со своим мужем. Вот тогда бы ты меня поняла.

Лена долго молчит.

— Какая ты у меня добрая мама, — наконец бубнит она.

Я вытираю лицо.

— Я не без изъяна, — пожимаю плечами, хотя она этого не видит. — В своё оправдание могу сказать, что я передумала и решила, что желаю тебе счастья и любви с мужем.

— Ну, может быть, тебя порадует, — Лена сердито хмыкает, — то, что я впала в немилость папы. Он считает, что я скрывала твои измены с твоим боссом.

Коротко, горько смеюсь.

— Твой папа никогда не отличался умом и сообразительностью.

— Да уж, — глухо отзывается Лена, и её голос становится тише, почти шёпотом. — Я всегда была на его стороне, а в итоге всё равно оказалась предательницей.

— Было, наверное, неприятно, — усмехаюсь я, смахивая с ресниц последние слёзы.

— Есть такое, — не спорит Лена.

Между нами рождается молчание.

То молчание, в котором родные люди признают свои ошибки. Признают свою любовь друг к другу и признают, что нужно в этой жизни что-то менять, ведь теперь жить, как прежде, с прежними взглядами на жизнь, не получится.

— Короче, мам, — тишину нарушает дочка, и в её голосе я слышу решительность. — Я приду на твою свадьбу.

— На какую свадьбу? — удивляюсь я.

— Ну как на какую? — Лена вздыхает. — С боссом твоим.

Я истерично смеюсь, а потом резко обрываю смех.

— Да не будет никакой свадьбы, Лен.

— Почему? — возмущённо ухает дочка. — Вы же... я думала...

— С женой бывшей он помирился, — смотрю на мальчишек на детской площадке.

— Ну, — Лена выдерживает паузу, а потом спрашивает тихо, почти робко: — Тогда я могу прийти к тебе просто попить чай?

В её голосе проскальзывает детская надежда, от которой моё материнское сердце сжимается тёплой, щемящей радостью.

— Конечно, можешь.

— Попьём чай и перемоем всем косточки, — шепчет Лена заговорщически. — Всем. Всем. Всем.

— И папе? — уточняю я.

— И папе! — подтверждает она. — И боссу твоему!

— И Кате?

— И Кате, — зловеще обещает Лена. — Особенно Кате!

И тут на той стороне раздаётся требовательный голосок моей внучки:

— И Денису!

— А кто такой? — удивляюсь я.

— Новый мальчик из моей группы, — голос Юленьки становится ближе, я понимаю, что она наклонилась к телефону почти вплотную. — Мы с ним уже даже подрались.

— Почему? — с тревогой спрашиваю я. — Он тебя обидел, что ли?

— Нет, — снисходительно заявляет Юля. — Мы подрались, потому что любовь.

— Что-что?

— Денис этого, конечно, ещё не понял, — продолжает Юля с интонацией бывалого стратега, — но скоро поймёт. А когда он поймёт...

Она делает зловещую паузу. Я слышу, как Лена на фоне устало вздыхает.

— То я его уже тогда разлюблю, — завершает Юля. — Вот так. Вот он обалдеет, да, бабуль?

— Не рановато ли тебе такие интриги плести против несчастных мальчиков, — шепчет Лена на стороне.

А Юля громко и с непосредственным нетерпением спрашивает:

— Как тебе мой план, бабуля?

— Прекрасный план, — улыбаюсь я и вытираю последние слёзы с нижних век. — Я его поддерживаю всеми руками.

— Вот! — Юля явно довольна. — А вот нечего этих глупых мальчишек любить, раз они не понимают своего счастья. Пусть ходят несчастные! И не спорь, мама! Я всё решила!

Улыбаюсь.

У меня всё будет хорошо.

Сажусь за стол и делаю глоток остывшего чая. Осталось только выпроводить дурного босса с его сыном из моей скромной обители.

— Ромашкина, мы уходим! — кричит из прихожей Руслан.

На кухню заходит угрюмый Славик с Маней на руках. Я откладываю смартфон.

— Официально признаю, что мой папа не самый умный, — Славик возвращает мне в руки Маню.

— Смею с тобой согласиться, — придерживаю сонную Маню на коленях.

— Мы уходим, — Славик шмыгает, — но я всё ранво буду в гости буду приходить.

— Может, не надо?

— Я решил, что буду приходить, — Слава упрямо пожимает плечами и выходит из кухни. — Кто-то же должен Маркизу вычёсывать.

— Маню, — вздыхаю я.

— Теперь она Маркиза!

Через минуту я слышу, как хлопает входная дверь.

Я подпираю лицо рукой:

— Какие же вы у меня сегодня все решительные, — поглаживаю спину Маши, — но зато завтра я уже буде не секретаршей, а маркетологом.

Ведь Руслан сдержит своё слово?

Или мне ждать от него очередного фокуса?

Глава 54. Молчи и слушай

— Вот приказ о твоём переводе в отдел маркетинга, — Руслан швыряет папку из жёлтого картона на стол с глухим, каким-то обречённым шлепком.

Он смотрит на меня исподлобья. Скулы и челюсть напряжены. Он медленно покачивается в огромном кожаном кресле, и оно под ним жалобно поскрипывает.

Солнце бьёт в панорамные окна, расчерчивая паркет золотыми прямоугольниками.

Сегодня на нём зловещая чёрная рубашка без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты. Я вижу полоску смуглой кожи с седыми волосками, и мой взгляд невольно задерживается там на секунду дольше, чем следовало бы.

Господи, дожилась. Пялюсь в “декольте” босса.

— А я вам кофе принесла, — говорю тихо и делаю шаг к его столу.

Пальцы крепче сжимают блюдце. По стенка чашки стекает микроскопическая капля кофе — пролила, пока несла.

— Молчать, Ромашкина!

Он рявкает так, что я почти физически ощущаю, как воздух волной накатывает на меня. Его кулак с глухим, злым стуком обрушивается на столешницу.

— Молчи, когда с тобой разговаривает твой непосредственный начальник!

И вот сейчас я очень, очень горжусь собой, потому что от этого окрика я даже не вздрагиваю.

Ни один мускул на моём лице не дёргается. Я продолжаю идти спокойно, плавно и с прямой спиной. Три шага до его стола. Я ставлю блюдце с чашкой в центр стола.

Выпрямляюсь и замираю. Не разрываю наш зрительный контакт.

Он смотрит на меня, прищурившись. Его светло-серые, почти ледяные глаза сканируют моё лицо, ищут трещину, слабину, страх, и не находят.

Выкуси, босс-барбос.

— Молчишь, — констатирует он, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на одобрение.

Я молча киваю.

— Вот и молодец. Вот и молчи.

Он берёт чашку. Его длинные, с чёткими суставами пальцы обхватывают белый фарфор. Подносит к губам, и делает глоток. Не морщится.

А он будет скучать по моему кофе? Эту мысль я гоню прочь.

— Ты должна будешь созвониться с той… — он делает угрюмую паузу, и я вижу, как на его скулах снова начинают играть желваки. — С той девкой, которая плов пыталась мне приготовить и чуть мне квартиру не сожгла.

— Её зовут Надежда, — тихо говорю я.

— Вот. Именно.

Руслан Александрович благосклонно кивает, но в его глазах снова вспыхивает раздражение. Что же он так бесится?

— Позвонишь Надежде и скажешь, что она сегодня начинает свою трудовую деятельность вместо тебя.

Я киваю.

Он выжидает несколько секунд. Оценивает мою реакцию, а затем опирается сильными руками о край стола и медленно, тяжело поднимается из кресла.

Я торопливо подхватываю со стола папку с приказом и прижимаю её к груди, но зрительного контакта я по-прежнему не разрываю.

Руслан выходит из-за стола. Идёт к двери и оглядывается через плечо.

— Идём, Ромашкина. Я представлю тебя отделу маркетинга.

Он хмурится. Добавляет, и в его голосе появляются знакомые, назидательные нотки:

— Я надеюсь, Ромашкина, ты понимаешь, что там, на должности маркетолога, тебе придётся себя серьёзно показать, чтобы задержаться.

— Я буду стараться, — обещаю я.

После этого он решительно выходит из кабинета. Я бесшумно семеню за ним.

Мы выходим в коридор. Он идёт впереди — мрачный, злой великан. Широкие плечи расправлены, голова чуть наклонена вперёд, а руки сжаты в кулаки.

А я плыву за ним, покорная и скромная тень.

Что-то он совсем не похож на счастливого мужчину, который очень рад воссоединению с любимой бывшей женой. В нём столько напряжения, что, кажется, даже воздух вокруг него вибрирует гневом и разочарованием.

— Наконец-таки я от тебя избавлюсь, Ромашкина, — глухо говорит он и тыкает указательным пальцем в кнопку вызова лифта.

Где-то в шахте с тихим гулом приходит в движение кабина.

Он оглядывается на меня через плечо и рищуривается. В его глазах горит насмешка, но какая-то злая и почти отчаянная.

— Секретарша из тебя никакущая.

Я пожимаю плечами и мила с издёвкой улыбаюсь.

— А я думаю, я хорошо справилась.

— А я, как твой босс, — он хмурится, —, что ты так себе секретарша.

Двери лифта с тихим, мелодичным «дзынь» разъезжаются в стороны. Я молюсь, чтобы в лифте был ещё кто-нибудь. Хоть кто-то. Уборщица с ведром и шваброй. Курьер с пакетом. Стажёр с испуганными глазами. Лишь бы не ехать один на один с Русланом в этой тесной, зеркальной коробке.

Моя женская чуйка орёт, что сейчас быть рядом с Русланом в закрытом замкнутом пространстве опасно.

Но в лифте никого.

Руслан заходит внутрь. Встаёт у дальней стены, скрещивает руки на груди. Ждёт.

Я медлю. Он приподнимает бровь, и я, отринув все плохие предчувствия, вхожу в лифт.

Встаю рядом с ним. Не слишком близко, но и не в углу. Спина у меня прямая, подбородок вздёрнут. Папку с приказом прижимаю к груди.

Руслан нажимает кнопку третьего этажа. Она загорается белым светом.

Двери закрываются. Лифт мягко трогается с места и движется вниз.

Я про себя отсчитываю секунды.

Одна.

Две.

Три.

Четыре.

На пятой я позволяю себе выдохнуть. И как только я выдыхаю, Руслан резко подаётся вперёд.

Его рука взлетает к панели. Палец с силой вдавливает красную кнопку аварийной остановки.

Лифт резко дёргается и с противным писком останавливается.

Я в шоке приоткрываю рот. Смотрю сначала на палец Руслана. Он всё ещё прижат к кнопке. Потом на его злющее и угрюмое лицо. Потом опять на палец. И снова на лицо.

— Зачем? — спрашиваю я.

Руслан медленно убирает палец с кнопки. Раздражённо поправляет ворот рубашки.

— Не знаю, — глухо отвечает он.

А затем делает глубокий, шумный вдох и такой же шумный выдох.

Он правда растерян и правда удивлён своим поступком. Он сам не понимает, зачем только что запер нас в тесной зеркальной коробке между пятым и четвёртым этажом.

Сначала я умиляюсь.

Этот большой, бородатый, седой мужик сейчас выглядит как растерянный мальчишка, который не знает, куда деть руки. Я почти готова улыбнуться.

А потом… На меня накатывает волна бешенства. Я аж всхрапываю от возмущения. Воздух вырывается из ноздрей с шумом.

Ему пятьдесят один год!

Он давно не мальчишка! И даже не парнишка! Он взрослый, зрелый мужик с сединой в волосах и морщинами вокруг глаз. Он трижды был женат и трижды разведён. Он отец троих детей! Он босс! Он управляет большой компанией!

А я готова стоять и с умилением умиляться его тупости? Его упрямству? Его неспособности разобраться в собственных чувствах?

Да ни за что!

Я топаю ногой.

— Раз ты не знаешь, — рявкаю я, — то тогда я знаю, зачем ты это сделал! И я тебе сейчас всё объясню!

Руслан медленно разворачивается в мою сторону. Его глаза расширяются на долю секунды, а потом снова сужаются, становятся холодными и опасными.

Он наклоняется ко мне. Ближе. Ещё ближе. Я чувствую жар его тела. Чувствую его дыхание на своём лице.

— Да ты что? — выдыхает он мне прямо в губы.

— Да! — я горделиво вскидываю подбородок. Чувствую, как кровь приливает к щекам, но не отвожу взгляда. — Я тебя читаю, как открытую книгу!

Перехватываю папку одной рукой, зажимаю под мышкой.

— Я тебя внимательно слушаю, — хрипло шепчет он. — Расскажи мне свою версию происходящего.

— А вот и расскажу!

Я приподнимаюсь на цыпочки. Стараюсь быть выше, значительнее, убедительнее.

— И, может быть, тогда у тебя хоть что-то в голове щёлкнет и заработает! Потому что пока у вас работает только одно…

— И что именно? — клокочет Руслан. Его ноздри раздуваются. Он подаётся вперёд ещё на миллиметр, и теперь наши лица разделяют какие-то жалкие сантиметры.

— Вот это! — цежу я сквозь зубы.

И сама не осознавая своего порыва, я дёргаю свободную руку вперёд.

Мои пальцы сжимаются. Крепко до боли в суставах.

Я хватаю Руслана Александровича за его… достоинство.

Через ткань дорогих тёмно-серых брюк я чувствую его… ракету. Твёрдую и горячую.

Она готова к запуску.

— Ромашкина… — выдыхает Руслан.

Его голос срывается в испуганный шок.

— Не ожидал такого поворота? — спрашиваю я ехидно.

Лучшая защита — это нападение.

Это я не ожидала того, что схвачу моего босса за его боевой скипетр и теперь мне нельзя показывать испуг и смущение.

А ещё я не могу разжать пальцы. Мышцы ниже локтя свело судорогой, что приходит от сильного напряжения и резкого движения. Рука закостенела в неестественном положении, и приказы мозга "разжать и отпустить" не срабатывают.

Мне надо выиграть время. Надо, чтобы судорога ушла, но пока… я держу Руслана за его сокровище.

А он молчит.

Губы сжаты в тонкую линию. Он дышит тяжело, прерывисто, и его грудная клетка вздымается под чёрной рубашкой.

Я ведь так и знала, что нельзя было заходить в лифт!

Я вдыхаю запах Руслана. Терпкая кожа, горькая смола, лёгкий дымок и нотки животного мускуса. Он заполняет тесное пространство лифта, смешивается с моим парфюмом.

— Сейчас я тебе всё разъясню как следует, — говорю я уверенно, — а ты внимательно слушаешь и молчишь, большой босс.

Глава 55. Напугал ежа

— Вот это у тебя хватка, Ромашкина, — сипло и напряжённо выдыхает Руслан.

Его голос вибрирует где-то у моего виска. Горячее дыхание обжигает кожу, и по моему позвоночнику пробегает предательская дрожь жара, но я давно не трепетная лань.

Буду играть сильную и суровую тётку до конца. Другая просто не справится с Русланом

— Ты сейчас либо мне моё хозяйство оторвёшь, либо выкрутишь. Нежнее, Ромашкина… Нежнее… Это же, в конце концов, больно…

Я прищуриваюсь. Мои пальцы всё ещё сжимают его достоинство. Судорога в кисти никуда не делась, и я ничего не могу с этим поделать.

— Во-первых, — говорю я тихо и раздельно, — Мое имя Нина.

Руслан замирает. Его кадык дёргается на жилистой шее.

— А во-вторых, — продолжаю я, — я попросила тебя молчать.

И он замолкает.

Не дёргается и не моргает. Похоже, правда боится, что я ему откручу “его лампочку”.

Пальцы уже онемели.

— Ты большой, седой и упрямый мальчик, — начинаю я тихо.

Руслан вздрагивает всем телом.

— Другими словами, Руслан, — я делаю паузу, наслаждаясь моментом, — ты эмоционально незрелый и инфантильный мужик.

Он открывает рот. Закрывает. Опять открывает. И закрывает. Ноздри раздувает.

— И ты меня боишься, — говорю я и делаю зловещую паузу.

Руслан шумно выдыхает. Он всё еще твёрдый под моими пальцами.

— Это, конечно, очень мило, что ты заговорила о страхе, — наконец выдавливает он хрипло, — но это ты сейчас должна бояться, а не я.

— Я тебе понравилась с самого первого взгляда, — игнорирую его ответ. — Поэтому ты сразу начал мне хамить. Именно поэтому ты сразу решил меня унижать.

Руслан поджимает губы. На его скулах ходят желваки.

— Я тебе нравлюсь, — продолжаю я твёрдо и без лишненго смущения. — Ты хочешь меня. Тебя буквально колотит от перевозбуждения.

Руслан с присвистом выдыхает.

— Но ты боишься, очень боишься признать того, что тебя, крутого властного мужика, тянет к серой мышке в разводе.

Руслан стискивает зубы так, что на скулах проступают белые пятна.

— И о, ужас, — я приподнимаю бровь, — у тебя встаёт на женщину после сорока. На её морщины, на тело не первой свежести. Ужас какой, да?

Он шумно втягивает воздух через нос. Его ноздри раздуваются, как у быка перед атакой.

— Это ведь совсем не статусно, верно? — я наклоняю голову набок, рассматривая его разъярённое лицо. — Такие, как ты, если и должны кого-то тащить в постель, то молодых и сочных, ведь только такими можно попонтоваться перед другими мужиками.

Я приподнимаюсь на носочках чуть выше. Теперь наши лица разделяют какие-то жалкие сантиметры.

— Но это никак не отменяет того, — говорю я почти шёпотом, — что ты хочешь меня до дрожи в пальцах.

Я делаю паузу. Руслан напряжённо сглатывает и опять не шевелится.

— И ты так этому яростно сопротивляешься, — продолжаю я, — что даже готов обратно сойтись со своей бывшей женой-стервой.

Я качаю головой и позволяю себе снисходительную улыбку.

— Это даже мило.

— Правда? — неуверенно и подозрительно спрашивает Руслан, потеряв контроль над своими эмоциями.

Его голос звучит так по-детски растерянно, что я едва не смеюсь ему в лицо, но тут важно не перегибать. Я не хочу его унижать.

Я хочу показать ему, как глупо он поступает со мной, с бывшей женой Викторией, сыном и с самим собой.

— Это так же мило, — медленно киваю я, — как, например, когда маленький четырёхлетний мальчик описался.

Ресницы Руслана возмущённо вздрагивают.

— А затем, — я выдерживаю театральную паузу, — он спрятался от мамы, чтобы та не увидела его мокрые штанишки.

Руслан медленно расширяет глаза. Его лицо вытягивается, и на нём проступает искреннее и неподдельное возмущение. Он такой пупсик сейчас.

Нельзя смеяться, нельзя.

— Ну, это перебор, Ромашкина, — шумно выдыхает он мне прямо в лицо. — Совсем обалдела…

— И когда ты признаешь, Руслан, — я продолжаю, не давая ему опомниться, — что тебе понравилась сорокашестилетняя тётка в разводе... — я делаю вдох, — тётка, у которой уже есть внучка... — ещё вдох, — и тётка, у которой из-за перемены погоды скачет давление...

Я раздуваю сердито ноздри.

— То тебе, мой дорогой, станет жить намного легче и проще.

Я чувствую, как мою руку отпускает. По предплечью проходит волна тепла и слабости. Пальцы вздрагивают, начинают разжиматься. Судорога уходит, и в этот самый момент глупый Руслан резко подаётся ко мне.

Он делает это слишком резко, и судорога возвращается. Пальцы мои вновь стискивают его богатствою. Теперь уже сильнее прежнего.

Он с присвистом выдыхает и переходит на злой шёпот:

— Если я это признаю, то ты крупно влипнешь, Ниночка. Ни ходить не сможешь, ни сидеть.

Его глаза горят. В них плещется такая ярость, смешанная с таким откровенным, неприкрытым желанием, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

Но я не показываю своего женского сладкого испуга перед грозными угрозами сильного большого мужика.

— Я ж тебя на части порву, — рычит он и сжимает кулаки.

Я хмыкаю и медленно, с театральной ленцой, приподнимаю бровь.

— Ну надо же. Напугал ежа голой жопой.

Руслан опять теряется. Его глаза расширяются, брови ползут вверх. Он недоумённо моргает. “Жопа и ёж” явно не вписывается в его сценарий и внашу словесную перепалку.

Вего голове сейчас с бешеной скоростью крутятся шестерёнки, пытаясь переработать то, что я только что сказала.

Я мило улыбаюсь.

— Я женщина в разводе, Руслан Александрович, — говорю я, растягивая слова, как ириску, — и у этой женщины уже очень, очень давно не было мужика.

Я улыбаюсь шире и не моргаю. Я знаю, что мужики боятся честных голодных баб. Хотят и боятся.

Мы для них, как злые пантеры, которые могут сожрать, но погладить очень и очень надо.

— Тут ещё вопрос: кто кого порвёт на части, — хмыкаю и опять перехожу на официальный тон. — Если вы не знали, Руслан Александрович, — продолжаю я с отстранённым, почти скучающим видом, — то у потасканных, как вы говорите, тёток после сорока начинается вторая дикая молодость. И нас уже ничем не испугать.

Руслан щурится. Его взгляд становится острым, как лезвие. Он медленно, очень медленно наклоняется ко мне.

— Вы меня плохо знаете, Нина Ивановна, — произносит он низко и интимно.

Он тоже переходит на имя-отчество. Он принимает мои правила игры?

— Я умею женщин пугать, — добавляет он, и в его глазах вспыхивает опасный огонь.

— Вот что-то я не верю, — с вызовом отвечаю я. — Девочек, да, но не тёток. Тётки на то и тётки, что мужик в их жизни перестаёт быть угрозой.

Руслан Александрович делает глубокий вдох. Его грудная клетка поднимается, расширяется. Он наклоняется ниже. Его губы почти касаются моих.

И я понимаю.

Ага!

Сейчас он схватит меня. Зажмёт в углу и страстно поцелует, чтобы «как следует напугать». Я вижу это злое и решительное намерение в его глазах, чувствую в том, как напряглись его мышцы, как его пальцы уже тянутся к моим плечам...

Но мы оба вздрагиваем, потому что в динамике над панелью с кнопками раздаётся хриплый мужской голос:

— Здравствуйте. На связи оператор по диспетчерскому обслуживанию лифтов Иванов Алексей Романович.

Руслан замирает. Его лицо возмущённо вытягивается.

Видимо, не только я решила проучить Руслана, но и сама Вселенная присоединяется к моему воспитанию великовозрастного подростка, который не знает как жить эту жизнь.

— Мужик, — хрипит Руслан Александрович, — ты не вовремя..

А я внезапно понимаю, что моя рука вновь принадлежит мне. Судорога ушла окончательно. Пальцы свободно разжимаются.

Я резко убираю руку за спину и невозмутимо отворачиваюсь от Руслана Александровича. Он шумно и зло дышит мне в висок, но я делаю вид, что совершенно не замечаю его.

— Нам в систему, — монотонно продолжает диспетчер Иванов Алексей Романович, — поступил сигнал, что лифт произвёл аварийную остановку.

— Да, Алексей Романович, — отвечаю я ровным, спокойным голосом.

Руслан продолжает шумно горячо и прерывисто выдыхать мне в лицо.

— Мы случайно нажали на кнопку аварийной остановки, — добавляю я с ангельской улыбкой. — Промахнулись…

На той стороне на секунду воцаряется молчание. А затем диспетчер скучающе интересуется:

— Баловались, что ли?

— Можно и так сказать.

Опять молчание, а затем диспетчер вздыхает:

— Вы же в курсе, что в лифтах установлены камеры? И, вероятно, за вашим баловством сейчас наблюдали охранники.

Я медленно поворачиваю и медленно поднимаю лицо на Руслана, который напряжённо смотрит на камеру в правом верхнем углу лифта.

Охрана видела, как я властно держала биг-босса за его мужскую гордость?

— Уволю, — Руслан одними губами говорит в камеру и злобно так щурится. — Всех к чертям уволю.

По плечам пробегают мурашки, и я понимаю, что мне нравится, когда Руслан командует, приказывает и угрожает.

Но главное, чтобы приказывал не мне, а другим.

Мной он должен не помыкать, а восхищаться. Меня он должен любить… поэтому тут уж без перевоспитания совсем никак.

Глава 56. Я на это не куплюсь

— Побаловались и хватит, — диспетчер тяжело и с осуждением вздыхает. Я прямо вижу, как он там, в своей диспетчерской, качает головой.

Продолжает:

— Теперь надо снять блокировку с аварийки, — говорит он назидательным тоном. — Нажмите на кнопку аварийной остановки два раза, и после продолжительного писка нажмите нужный этаж. Лифт продолжит движение, если действительно не было аварии.

— Спасибо за информацию, — говорю я.

— Тогда я отключаюсь, — произносит Алексей Романович. — Всего доброго.

Раздаётся короткий писк, и воцаряется тишина. Только Руслан Александрович шумно и хрипло дышит где-то над моим ухом.

Я протягиваю руку к лифтовой панели. Мои пальцы уже не дрожат. Я следую инструкции диспетчера: два нажатия на красную кнопку, потом протяжный писк, потом кнопка третьего этажа.

Лифт мягко трогается с места.

Но Руслан Александрович опять вскидывает руку к кнопкам. Его длинные пальцы тянутся к панели, чтобы снова остановить лифт.

Но я была уже готова к этому.

Я перехватываю его атаку за предплечье. Мои пальцы сжимаются вокруг его запястья. Я встаю между ним и панелью, закрывая кнопки своей грудью.

— Прекрати баловаться, — строго говорю я.

— У тебя хорошая реакция.

Руслан смотрит на меня сверху вниз. Его глаза горят. Челюсть напряжена, но он не двигается. Не пытается меня отодвинуть.

А затем лифт, слава всем богам, останавливается. Двери с мелодичным «дзынь» разъезжаются в стороны.

Руслан не отводит от меня взгляда. Его глаза сканируют моё лицо, и в них горит такая буря эмоций, что я на секунду теряюсь.

— Здравствуйте, Руслан Александрович, — раздаётся тихий испуганный женский голос.

Я поворачиваю голову. У дверей лифта стоит менеджер Наталья: невысокая брюнетка в строгом сером костюме и с папкой документов в руках.

— И вам, Нина Ивановна, тоже здравствуйте, — добавляет она неуверенно.

— Здравствуйте, — отвечаю я с дежурной улыбкой.

Торопливо выхожу из лифта, пропуская Наталью внутрь. Она бочком проскальзывает мимо Руслана Александровича, стараясь держаться от него как можно дальше.

Руслан молча и угрюмо следует за мной. Я слышу его тяжёлые шаги за своей спиной. Чувствую его прожигающий и почти осязаемый взгляд на своём затылке.

Коридор третьего этажа пуст. По обе стороны тянутся стеклянные двери офисов. Солнечный свет заливает пространство, отражается от глянцевого пола, дробится в хромированных ручках. Где-то в конце коридора гудит принтер, слышны приглушённые голоса сотрудников.

Я иду быстро, почти бегу. Мои каблуки цокают по паркету, сумка подпрыгивает на плече, папка с приказом прижата к груди.

И тут Руслан нагоняет меня.

Резким, грубым рывком он вжимает меня в стену. Папка выскальзывает из рук и с глухим шлепком падает на пол.

Руслан нависает надо мной. Его руки упираются в стену по обе стороны от моей головы. Я оказываюсь в ловушке.

Он заглядывает мне в глаза — глубоко, пронзительно, с каким-то отчаянным вызовом.

— А может быть, ты права? — спрашивает он низко. Его голос вибрирует, проникает под кожу, растекается по телу тёплой волной. — Может быть, мне тебя... отыметь?

Он делает паузу.

— И меня отпустит, а?

Вместе с его угрозой на меня накатывает волна жара и слабости. Колени становятся ватными, в животе разливается предательское тепло, но я вида не показываю.

Я округляю глаза и удивлённо шепчу:

— Что? Вот прям тут? Руслан Александрович, это уж слишком.

Он кивает. Медленно. Угрожающе.

— А почему бы нет?

— Потому что это явное нарушение рабочей атмосферы, субординации и правил приличий, — с наигранной серьезностью отвечаю я. — И что на это скажет Виктория? — я хлопаю ресницами, изображая святую невинность. — Вы только её вернули, а уже собрались опять ей изменять.

Я качаю головой с деланым осуждением.

— Фу таким быть. Такие мальчики мне не нравятся.

— Ты меня опять воспитываешь? — клокочет он.

Его глаза вспыхивают. Он вновь отчаянно дёргается в мою сторону. Опять он хочет властно и грубо поцеловать меня. Заткнуть мне рот. Доказать свою власть, но ему опять… мешают.

— Ой, Руслан Александрович, здравствуйте! — щебечет молодой и вежливый голос.

Мы оба замираем.

Руслан медленно, поворачивает голову в сторону говорившей. Его лицо перекошено бешенством.

У двери отдела маркетинга стоит блондинка. Молодая, лет тридцати, в элегантном синем платье-футляре и бежевых лодочках на низкомкаблуке. Лёгкий макияж и очки в тонкой золотой оправе.

— Да вашу машу — рявкает Руслан Александрович басовито.

Он разворачивается к блондинке всем телом. Его плечи расправлены, кулаки сжаты.

— Здравствуйте и до свидания!!! — рычит он.

Блондинка отшатывается к двери.

— Но... я... мы... — лепечет она, — ждём нового маркетолога... Вы же сами позвонили и сказали, что... Извините...

— Это я! — я выныриваю из-за спины разъярённого Руслана.

Он всё ещё стоит и дышит как загнанный бык. Его грудная клетка ходит ходуном, на виске пульсирует жилка.

— Мы тут обсуждали мой... испытательный срок, — добавляю я, поправляя съехавшую с плеча сумку.

Наклоняюсь и подхватываю с пола упавшую папку с приказом. Мои пальцы чуть дрожат, но я стараюсь, чтобы движения были плавными и уверенными.

Прохожу мимо Руслана. Он так и не шевелится, будто от своей ярости завис и пытается перезагрузиться.

Блондинка с опаской смотрит на него. Потом переводит взгляд на меня. Потом снова на него. В её глазах читается немой вопрос: «Что здесь, чёрт возьми, происходит?!»

— Я тогда покажу вам ваше новое рабочее место, — наконец выдавливает она. — Я Мотылькова Ирина Юрьевна, главный маркетолог...

Она отступает к двери, придерживая её открытой для меня.

Я оглядываюсь на Руслана, который всё ещё стоит у стены. Его глаза прищурены, челюсть напряжена. Он следит за каждым моим движением.

Ну, держись, босс.

— Ой, а мальчики у вас в отделе есть? — спрашиваю я кокетливо и поправляю причёску.

Ирина Юрьевна ошарашенно моргает. Явно не ожидала такого вопроса от нового маркетолога, которого только что чуть не съели в коридоре.

— Конечно, свободные, — отвечаю я за неё. — Кому нужны эти женатики.

Конечно, я сейчас веду себя непрофессионально, но процесс перевоспитания мужика требует некоторых жертв и риска.

— У нас Павлик развелся три месяца назад, — Ирина Юрьевна слабо улыбается и переходит на заговорщический шёпот. — Жалко мужика. Сам не свой.

Я вновь оборачиваюсь на Руслана. Он прищуривается на меня, и в его глазах вспыхивает что-то опасное.

— Я на это не куплюсь, — мрачно говорит он. — Я же тебе не пацан, Нина.

Я расплываюсь в победной улыбке, разворачиваюсь на носочках и захожу в отдел маркетинга. За моей спиной с мягким щелчком закрывается дверь.

Отдел маркетинга встречает меня светом, шумом и запахом кофе. Большое открытое пространство разделено на зоны низкими перегородками. На столах громоздятся мониторы, стопки бумаг, стикеры всех цветов радуги. На одной из перегородок висит гирлянда из разноцветных флажков.

В углу у окна стоит большой, раскидистый фикус, а на подоконнике — целая коллекция кактусов в горшочках. У дальней стены — кулер с водой и кофемашина, вокруг которой собрались несколько сотрудников.

Ирина Юрьевна ведёт меня мимо рабочих столов. Сотрудники поднимают головы от мониторов, провожают меня любопытными взглядами.

— А вот это ваш стол, — Ирина Юрьевна останавливается у аккуратного рабочего места у окна.

Стол, стул на колёсиках, новый монитор, стопка чистых стикеров, подставка для ручек в виде смешного кота. На мониторе приклеен жёлтый листочек: «Добро пожаловать!»

— А это Павлик, — шёпотом говорит Ирина Юрьевна и кивает в сторону.

Я прослеживаю за её взглядом. Через два стола от меня сидит мужчина. Лет сорока, не больше. Широкие плечи, русые волосы без седины, аккуратная бородка. Одет в светло-серый пиджак поверх белой футболки.

Он поднимает голову, ловит мой взгляд и слабо, почти застенчиво улыбается.

— Здравствуйте, — говорит он низким, приятным голосом. — Я Павел.

— Нина, — отвечаю я и улыбаюсь в ответ.

— Если что-то понадобится — обращайтесь, — добавляет он. — Помогу-подскажу.

Я чувствую, как между лопатками пробегает холодок. Оборачиваюсь. В дверях отдела маркетинга стоит Руслан Александрович.

Он не зашёл. Просто стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди. Его взгляд прикован ко мне и к Павлу. Он прищуривается.

— Внимание всем, — говорит он, — новенькой не помогать и ничего не подсказывать. Сама должна справиться, чтобы тут остаться, — теперь он смотрит только на меня, — а теперь вызванивай Надежду. Только потом будешь здесь всем строить глазки.

А после он сурово выходит. Дверь за ним медленно закрывается.

— Он же ни разу в нашем отделе не бывал, — Павел удивленно приподнимает бровь. — За три года его здесь ни разу лично не видел.

— Думаю, мы теперь будем часто видеть нашего босса, — Ирина хмыкает и кидает на меня заинтересованный взгляд. — Верно?

Глава 57. А давай он сам лично решит

— Я очень рада, Руслан Александрович, — воркует Надюша и с наигранной наивностью тупит глаза в пол, — что вы решили дать мне второй шанс.

Она поднимает взгляд. Всего на одну секунду. Хлопает ресницами, и на её пухлых, сочных губах расцветает скромная и застенчивая улыбка.

Какая очаровашка.

Я сижу за столом, подперев лицо рукой. Устало и медленно моргаю.

Безупречна фигура в узком зеленом платье совершенно меня не радует. Она старается, как играет передо мной покорность и желание угодить, что хочется её пожалеть и назвать дурочкой.

Её лживая скромность, её отработанные приёмы соблазнения своей девичьей застенчивостью меня сейчас совершенно не трогают.

Потому что всеми мыслями я сейчас с наглой и бессовестной Ромашкиной, которая с восторгом собрала все свои манатки и сбежала в отдел маркетинга. Даже не всхлипнула на прощание.

Стерва.

И ещё этот её победный взгляд, который она бросила через плечо, прежде чем исчезнуть за дверью…

— Я буду стараться, — Надюша вновь смотрит на меня и позволяет себе мило улыбнуться, — я буду для вас хорошей секретаршей.

Она делает паузу. Затем, томно выдыхая через полуоткрытые губы, накрашенные прозрачным блеском, от которого они кажутся ещё сочнее и пухлее, добавляет:

— Очень хорошей.

— Вот и умница, — отвечаю я без всякого энтузиазма.

— Лучшей секретаршей, — поправляет меня Надежда шёпотом и улыбается шире.

Ах, как она старается. Как томно дышит, как хлопает ресницами. И всё это — мимо.

Мне сейчас не нужна хорошая секретарша. Не нужна лучшая секретарша. Мне нужна Ромашкина в слезах. Чтобы она признала мою власть и мою правоту.

Мою мужскую силу и авторитет.

Но она сейчас строит глазки разведённому Павлику!

Я поскрипываю от злости зубами и шумно выдыхаю через нос. Воздух вырывается с присвистом, и Надежда, заметив резкую перемену моего настроения, испуганно вздрагивает.

Её плечи напрягаются, улыбка меркнет, и она спрашивает дрожащим голосом:

— Я что-то не так сказала?

— Кофе, — приказываю я, откидываясь на высокую спинку кресла. — Иди, приготовь мне кофе.

Надежда тут же расцветает. Её лицо озаряется облегчением, и она пытается пошутить, игриво поведя плечом:

— Вот с пловом у меня ничего не вышло, а вот кофе я точно умею варить.

Она кокетливо смеётся. Ромашкина никогда так не хихикала. Она или презрительно молчала с вызовом или говорила правду в лицо.

Надежда изящно разворачивается на носках туфель. Она делает это медленно, грациозно повиливая крутыми бёдрами, чтобы я определённо мог заценить её задницу.

Я, конечно, провожаю её пятую точку долгим и внимательным взглядом. А почему нет? Вдруг поможет? Вдруг мои мысли перепрыгнут с Ромашкиной на эту сочную, молодую девицу?

Но нет.

Мысли упрямо возвращаются моменту в лифте. К тому, как Ромашкина крепко, до боли схватила мои бубенцы.

Я даже сейчас чувствую фантомное давление её уверенных, твёрдых пальцев. Вот уж точно, смертельная хватка! В штанах опять начинает тянуть и наливаться болезненной тяжестью. Чёрт. Становится тесно и неудобно.

— Через пять минут я вернусь, — воркует милая Надежда и исчезает за дверью.

На столе вибрирует телефон. На экране загорается фотография Виктории. Её идеальное лицо, голливудская улыбка и надпись «Бывшая жена Вика».

Я с тяжелым вздохом недовольства закатываю глаза. Выдерживаю несколько секунд и принимаю звонок.

— Русланчик, — шепчет она в трубку томно и интимно, — а мы со Славиком уже по тебе соскучились. Когда вернёшься?

Слышу, как на заднем фоне Славик недовольно и не согласно фыркает. Его голос доносится приглушённо, но отчётливо:

— Меня в это не втягивай, мам. Это нечестно.

— Вернусь тогда, когда вернусь, — сдержанно отвечаю я.

— Вернусь тогда, когда вернусь, — сдержанно отвечаю я.

Виктория обиженно замолкает. Я слышу её напряженное дыхание в динамике. Она явно хочет возмутиться, потребовать объяснений, устроить скандал, но… она сдерживается. Понимает, что сейчас не имеет никакого права высказывать обиду и возмущение вслух.

Я пытаюсь насладиться моментом своей новой власти над бывшей женой. Она ведь согласилась на своё перевоспитание, она готова терпеть, готова прогибаться, но никакого удовлетворения я не чувствую. Только разочарование и пресную скуку.

— Знаешь, — Вика наконец нарушает блаженную тишину, — я подумала, что я, наверное, могу начать… — она делает паузу, набираясь смелости, — перевозить мои вещи. Ведь я уже могу переехать к тебе? Мы же опять вместе?

— О, Господи, — доносится с той стороны недовольный вздох Славика, и я отчетливо представляю, как он сейчас тоже закатывает глаза. — Мама, ну нафига тебе переезжать, а? Где твоя гордость? Сколько ты орала, что ты гордая и независимая женщина?!

— А ты — молчи, предатель! — Виктория всё же срывается.

Её голос взлетает до агрессивного крика. Я угрюмо спрашиваю, и внутри закипает раздражение:

— Славик, в чём опять провинился перед тобой?

Виктория молчит. Я слышу её шумное дыхание, а затем заявляет с обидой и вызовом:

— Твой сын сказал, что ты влюбился в эту… в эту твою Ромашкину.

Ну, Славик. Ну, засранец.

— Сказал, да! — рявкает Славик. — Потому что я за правду! Потому что ты себя ведёшь сейчас стрёмно! Потому что… мне с вами стрёмно! Я-то раньше думал, что с вами стрёмно, но как же я ошибался!

— Замолчи немедленно! — шипит Вика.

— Я не буду молчать! — с вызовом и громко отзывается Славик. — Папа влюбился в Нину Ивановну! Влюбился! На старости лет! А ты, мама, из-за вредности вернулась!

— Я тебе сейчас ремня всыплю!

— А лучше бы накормила!

— Иди в свою комнату! — кричит Виктория. —- Какой ты неуправляемый! И я все равно перееду! Слышишь?!

Закрываю глаза и запрокидываю лицо к потолку. Я вдыхаю глубоко, а затем говорю медленно и лениво, и слова сына про мою влюблённость не опровергаю:

— Вы теперь так часто будете скандалить?

— Он глупый подросток и ничего не понимает, — в голосе Вики начинает прорезываться женская истерика и ревность.

— Боже мой, — хмыкаю я и начинаю раскачиваться в кресле.

Мерное движение туда-сюда немного успокаивает.

— Где та Вика, которая из-за фальшивых фотографий решила со мной развестись? — спрашиваю я в потолок. — Где та гордая Вика…— я коротко и зло смеюсь. — Где та Вика, которая просто из-за вранья обиженной секретарши похерила наш брак?

— Милый, ну… я признаюсь, я была дурой, — Вика понижает голос до виноватого шёпота. — А те фотографии… были такими реальными…

В этот момент дверь в кабинет приоткрывается. Без стука. Появляется Надежда с подносом в руках. Она неторопливо, стараясь ступать как можно тише, подходит к столу. Ставит белую фарфоровую чашку на блюдце передо мной.

— Ваш кофе, Руслан Александрович, готов, — произносит она чётко.

— А это ещё кто?! — голос Виктории взвивается до капризного окрика. — Кто это, Руслан?!

Я расплываюсь в улыбке. Я смотрю прямо на Надежду, которая смущённо поправляет юбку на своих крутых бёдрах, и громко, отчётливо говорю в трубку:

— А это моя новая секретарша. Молодая, красивая и свежая, — я нагло подмигиваю Надежде, и та моментально краснеет, опуская взгляд, — не то, что эта Ромашкина.

— Руслан… — Вика аж задыхается.

Я слышу, как она глотает воздух, пытаясь справиться с эмоциями.

— Ты же потребовала, чтобы я Ромашкину уволил, — невинно напоминаю я и тянусь к кофе. — Вот я и уволил.

Подношу чашку к губам. Пар обжигает лицо. Делаю глоток.

Слишком слабый. Почти совсем не горчит. Вкус пресный, водянистый, никакой. Ромашкина, чёрт бы её побрал, испортила меня своим адским пойлом из жжёной резины и скорпионов. Я теперь ничего другого пить не могу.

— Я буду бороться за тебя, — неожиданно заявляет Виктория дрожащим от напряжения голосом.

— О, господи, — опять подаёт голос на той стороне Славик. Его стон полон такого отчаяния, что я почти ему сочувствую. — За что мне такое наказание?

— Я с тобой не разговариваю, — отрезает Вика ледяным тоном. — Мать родную предал ради вареников.

Я инстинктивно сглатываю слюну. Вареники. Горячие, с картошкой и жареным луком. Со сметаной. Со шкварками. Я ведь так и не поел их. Слюна заполняет рот, и я тяжело сглатываю.

— Руслан, у нас просто кризис, — Виктория вновь переключается на меня, и её голос становится мягким, вкрадчивым, — мы оба запутались… Но мы обязательно распутаемся. Давай сходим к психологу? И ты поймешь, что тебя тянет к Ромашкиной, потому что ты в ней видишь… маму… или даже бабушку с вкусными пирожками.

— Вам ничего уже не поможет, — Славик не унимается, его голос звучит громче, — только лоботомия, честное слово. И я с вами к психологу не пойду. Сами там позорьтесь.

— Я буду поздно, — недовольно отставляю чашку кофе в сторону.

Фарфор звякает о блюдце. Кофе выплескивается на белую поверхность, оставляя коричневую лужицу.

Пытаюсь придумать причину, почему я задержусь. Глаза Надежды загораются предвкушением. Она облизывает губы, приоткрывает рот и делает крошечный шаг ко мне. Она ведь сейчас думает, что «поздно» касается её скромной персоны и что я планирую остаться с ней.

Вот же дура.

И да, это была бы хорошая дрессировка для Виктории. Пусть понервничает. Пусть знает своё место. Пусть думает, что я развлекаюсь с молодой и красивой кобылкой.

Я открываю рот, чтобы сказать, что займусь новой секретаршей, но вместо этого из меня вылетает:

— Я сегодня с Антоном встречусь.

Тишина.

Надежда замирает, и в её глазах я читаю полное разочарование. Она медленно выпрямляется, отступает на шаг, на её лице проступает обида.

Антон — это мой старший сын. От Ирины. Ему уже тридцать, и он не разговаривает со мной последние несколько лет. Почему я о нём сейчас вспомнил — я не знаю.

— Зачем тебе с ним встречаться?! — охает Вика.

— Не знаю, — честно отвечаю я и смотрю на свои руки. — Но надо. Я так чувствую…

Делаю паузу.

— И Славик со мной пойдёт.

Какого чёрта происходит?! Я не планировал этого. Не обдумывал. Просто вдруг понял, что так надо. Что это важно. Что я хочу, чтобы мои сыновья приняли друг друга, а не игнорировали.

А почему сейчас?

— Ты хочешь взять Славика на встречу с Антоном? — растерянно переспрашивает Вика. — Но зачем?

— Потому что они братья, — отрезаю я.

— И к этим глупым умозаключениям тебя твоя Ромашкина подтолкнула? — в ярости сипит Вика. — Поздновато, Руслан. Даже Славик уже не малыш…И ему ни к чему с Антоном общаться.

— А давай он сам лично решит.

Глава 58. Не учи его плохому!

* Руслан *

Квартира у моего старшего сына Антона под стать ему самому: холодный минимализм, серый бетон стен, чёрный матовый пол. Никаких лишних деталей.

За огромным панорамным горит вечерняя Москва. Огни рассыпаются по стеклу золотыми брызгами.

Мебель совсем неуютная и не выглядит удобной

Диван — низкий, угловатый, цвета мокрого асфальта. Напротив дивана — два таких же кресла. Журнальный столик из чёрного стекла, на нём — раскрытый ноутбук. На полу у стены — стопка каких-то папок, перевязанных бечёвкой.

Антон стоит посреди гостиной. Он только вернулся с делового ужина — дорогой тёмно-синий костюм ещё на нём, галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута.

Он смотрит на нас со Славиком и не моргает.

Мне неуютно под его взглядом.

— Ты зачем его притащил? — голос у Антона резкий и раздражённый.

Он кривится, глядя на Славика, который стоит рядом со мной и смотрит на старшего брата исподлобья и не моргает.

Славик одет в свою неизменную толстовку. Капюшон скинут, волосы взъерошены, глаза горят.

Антон отворачивается, проходит вглубь гостиной и падает в кресло. Он откидывается на спинку и смотрит на нас с выражением усталого презрения.

— Меня не притащили, — угрюмо отвечает Славик и делает шаг вперёд. — Я сам пришёл. Понял?

Он с вызовом прищуривается.

— И можно поинтересоваться, зачем это ты пришёл? — Антон вскидывает бровь, хмыкает, ослабляет галстук ещё сильнее и откидывается назад. По-хозяйски закидывает ногу на ногу.

— Чтобы на тебя посмотреть, чучело, — огрызается мой младший сын и садится на диван напротив, широко расставляет ноги, скрещивает руки на груди.

Я стою в стороне как идиот. Смотрю на одного, на другого.

— Тут явно воспитание хромает, — Антон с осуждением качает головой и переводит на меня презрительный взгляд.

И в этом взгляде нет ничего — ни уважения, ни любви, ни желания общаться. Я для него — чужой человек. Случайный дядька, который без спроса ворвался в его жизнь и теперь не знает, как отсюда выбраться.

Я знаю, что могу управлять Антоном только через деньги. Через его проекты, которые курирую. Через материальные блага. И сейчас, глядя в его холодные, чужие глаза, я чувствую себя не отцом, а спонсором. Кошельком на ножках.

Вот кто я.

— Чего тебе? — глухо и недовольно спрашивает Антон.

Я не хочу отвечать. Я бы сейчас по старой привычке фыркнул и молча ушёл, но я прохожу к дивану и сажусь рядом со Славиком.

— Я пришёл… — говорю с привычной мне претензией, — Пообщаться с сыном.

Антон хмыкает, а потом прерывисто смеётся. Разводит руки в стороны, скалится в неодобрительной улыбке:

— Ну, общайся.

Я хочу уйти. Зачем я здесь? Чёрт!

Антон с вызовм замолкает. Я тоже молчу, потому что если я и могу о чём-то пообщаться с сыном, то это опять об инвестициях, о деньгах, о сделках, о кредитах, но такая беседа никак нам не поможет стать друг другу ближе.

Славик смотрит на нас обоих и разочарованно щурится. Вздыхает.

— Какое увлекательное и интересное общение, — цедит он.

— Цыц, молекула, — отрезает Антон.

Славик резко разворачивается к нему и возмущённо приподнимает брови:

— Ты кого молекулой назвал?

Антон переводит на него невозмутимый взгляд. Улыбается уголками губ:

— Тебя и назвал. Потому что ты и есть молекула.

Он делает паузу, выдерживает театральную тишину и добавляет:

— Хотел назвать тебя мелким говнюком, но это слишком много чести.

Потому что говнюк — это ты? — Слава вскидывает бровь.

Я задерживаю дыхание.

У меня общение с Антоном не складывается, но между ним и Славиком явно что-то очень важное происходит. Да, они сейчас огрызаются друг на друга,оскорбляют и пытаются по-мужски утвердить свой авторитет, но между ними нет холодной расчетливости или меркантильной заинтересованности.

— Я давно перерос статус говнюка, — Антон хмурится. — Я уже большой и серьёзный дядя.

Славик поджимает губы. Думает и потом усмехается:

— Взрослый, серьёзный дядя, который на папулю до сих пор обижен.

Антон замолкает. У него вздрагивают ресницы и расширяются ноздри. Славик попал в точку. В самое больное место.

— Да, — Славик победоносно встаёт, поправляет на животе худи и делает вальяжный шаг к Антону. Смотрит на него сверху вниз. — Ты не говнюк. Ты обиженный по жизни.

Скалится в улыбке и повторяет:

— Обиженный дядька по жизни, а младший брат у него - молекула.

Он наклоняется ближе:

— Не повезло тебе, бро. Чего тут скажешь.

Славик прячет руки в карманы своей объёмной толстовки и отступает на шаг.

Антон молча поднимается. Делает шаг к Славику. Он выше на голову. Шире в плечах. В нём больше массы и силы. Если он сейчас решит ответить физически, то молекула моя несчастная отлетит к стене. Я напрягаюсь, но не вмешиваюсь.

— Если отец в тебе не воспитал уважение к старшим, — тихо и зло говорит Антон, наклоняясь к Славику, — то это уважение в тебе воспитаю я.

Славик агрессивно вскидывает к нему мрачное лицо.

— А может быть, тебе, Антоха, уже пора своих детей рожать и воспитывать?

Антон опять замолкает. Растерянно моргает.

— Может быть, ты вмешаешься наконец? — он переводит взгляд на меня. — Угомонишь своего дерзкого и резкого?

— Ой, а кто это решил за папочку спрятаться? — Славик расплывается в победоносной улыбке. — Вот тебе большой и серьёзный дядя.

Антон в ярости всматривается в насмешливые глаза Славика. Сглатывает. Сжимает кулаки. Я немного подаюсь вперёд, готовый в любой момент разнимать сыновей.

— Убедил, — тихо заявляет Антон. — Ты явно не молекула.

Он делает паузу. Прищуривается и выдыхает в злое лицо Славика:

— Ты мелкий говнюк.

— На говнюка я согласен, — Славик хмыкает, отступает от брата и вальяжно плюхается обратно на диван. Откидывается назад. Широко раздвигает ноги. Лезет в карман за телефоном. Через секунду он уже теряет всякий интерес к Антону.

Антон недоумённо медленно моргает.

— Это его любимая тактика, — тихо поясняю я. — Выводит всех из себя, а потом он утыкается в телефон, и ему на всё насрать.

Смотрю на Антона в упор:

— Хотя ты и сам таким же был.

— Не был я таким, — фыркает Антон, но в его голосе исчезает презрительное напряжение. Он возвращается в кресло, устало смотрит на меня. — Во мне было больше уважения.

— Неа, не было, — качаю я головой и тоже расслабляюсь. Разминаю затёкшую шею. — Ты даже где-то вёл себя жёстче, чем Славик.

— Я не помню, — отвечает Антон. — А если я не помню, то, значит, такого не было.

Славик тут же отвлекается от телефона. Поднимает взгляд на старшего брата и говорит:

— Я запомню эту фразу.

— Не учи его плохому! — возмущённо охаю я.

— Хорошо, — с готовностью отвечает Антон и обращается к брату. — Слава, ну-ка смотри на меня.

Славик нехотя отрывает взгляд от экрана и хмурится. Антон говорит медленно:

— Так говорить можно только тем, кто тебя бесит. Запомнил?

Славик кивает. Снова смотрит в телефон. Хмурится, а затем поднимает телефон к губам и наговаривает кому-то голосовое:

— Слушай, я этого не помню. А если я не помню, то этого не было.

Удовлетворительно шмыгает носом и опять утыкается в экран. Антон переводит на меня взгляд и шепчет:

— А он быстро у тебя учится.

— Да, — соглашаюсь я. — Он очень сообразительный.

И опять в гостиной повисает тишина, и опять я не знаю, о чём заговорить со старшим сыном. Он тоже, похоже, не понимает, как наладить нормальную коммуникацию с отцом.

Но вдруг Антон громко вздыхает и говорит:

— Ладно, пап. Я готов услышать от тебя, что ты опять женишься.

Я приподнимаю бровь. Антон поясняет:

— Мама всё рассказала.

Он закатывает глаза:

— И что ты опять по уши влюблён.

Я медленно моргаю. В голову опять возвращается образ Ромашкиной с её ехидной улыбкой. Сердце начинает стучать чаще и требовательнее.

Только я от неё отвлекся и спрятался за отцовским разочарованием в жизни!

— Ну, влюбиться-то влюбился, — говорит Славик, не отрывая взгляда от экрана, — но со свадьбой там вообще непонятки полные.

— Это как? — Антон напряжённо смотрит на Славика.

Славик поднимает на него глаза и тяжело вздыхает:

— Но он сейчас как бы с моей мамой опять.

Он качает головой с осуждением:

— Там, бро, цирк полный.

Антон не отвечает Славику. Он вновь смотрит на меня. И говорит:

— Господи, пап, ты что творишь?

И я сейчас готов расплакаться, ведь впервые за долгое время я слышу в интонациях старшего сына настоящее беспокойство и живую тревогу.

— Я не знаю, сынок, — тихо отвечаю я.. — Но я сейчас хочу побыть здесь. С тобой.

Глаза Антона расширяются. Он задерживает дыхание, потому что он тоже никогда не слышал от меня честности.

— А давайте похаваем? — Славик откладывает телефон. — Что-нибудь приготовим?

— Ты хотел сказать «закажем»? — Антон хмурится.

— Приготовим, — упрямо повторяет Славик и медленно разворачивается ко мне. — Я сейчас у Нины Ивановны спросил, что я бы мог сам приготовить.

— Слава, ты обалдел? — вырывается у меня.

— Макароны по-флотски, — Славик не моргает. — Она скинула мне рецепт. Выглядит просто. И ещё она сказала, что это та самая настоящая мужская еда.

— Слава… — рычу я. — Я тебе точно ремня всыплю.

— Мне нужен фарш, лук и макароны, — он игнорирует меня и поднимается. — Пойду в магаз.

Он оглядывается и щурится:

— Про тебя ни слова не сказала. И я ей про тебя ничего не сказал. Расслабься.

На меня обрушивается мальчишеское разочарование. Она не спросила обо мне!

Боже, какие всё-таки женщины беспринципные.

Может, Антон и прав, что не женится.

— Да, — Антон внимательно наблюдает за мной. — Такого я точно не ожидал.

Глава 59. И начала она с тебя... и со сладенького?!

Нарезаю медовик на аккуратные кусочки.

Три дня. Три дня я ничего не слышала о Руслане Александровиче. Ни звонка, ни сообщения, ни случайной встречи в коридоре. Только тишина, от которой у меня, кажется, скоро начнёт дёргаться глаз.

Может, Славику написать? Узнать, как у его отца дела? Он ведь тоже после макарон по-флотски загадочно замолчал.

И кому этот поварёнок решил готовить ужин? Неужеле своей капризной мамуле? Эх, как же меня злит, что я ничего не знаю, что происходит в жизни Руслана.

Я тут же одёргиваю себя и с силой втыкаю нож в корж. Нет уж. Я гордая, смелая и решительная женщина. Меня так просто не сломить.

— Нина Ивановна, вы не хотите пригласить Павлика?

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Ирина Юрьевна закидывает в рот виноградину с общего блюда с фруктами и с громким, сочным хрустом её раскусывает. Сок брызжет ей на губы, она слизывает его кончиком языка и хитро щурится:

— Вы тут нам такой пир на весь мир накрыли.

Она обводит взглядом стол. Я сегодня для девочек принесла домашние манты, оливье, тонко нарезанная буженинаи и мой фирменный медовик — высокий, пропитанный, с золотистой крошкой по бокам.

Я задерживаю взгляд на этом великолепии и думаю, что вообще-то готовила я всё это вчера вечером с одной-единственной целью: заглушить мысли о Руслане.

Не помогло.

— Павлик сейчас за отчетом пыхтит, — говорю я и подхватываю чистую тарелку.

Я аккуратно, почти нежно накладываю кусочек медовика. Кладу рядом вилку.

— Отнесу ему на рабочее место. Зачем мужчину отвлекать от работы?

Я уже собираюсь развернуться, как вдруг краем глаза замечаю напряжение у окна.

Варвара Анатольевна застыла над своей тарелкой. В одной руке вилка, в другой — нож, и она с такой силой режет мант, что фарфор жалобно поскрипывает.

Я медленно разворачиваюсь к ней.

Она тут же отводит взгляд и поджимает губы.

Варваре тридцать пять. Брюнетка с приятными, аппетитными формами, которые она упрямо прячет под мешковатыми серыми пиджаками и юбками до колена. Волосы всегда собраны в тугой узел на затылке, из которого не выбивается ни единого волоска.

Лицо круглое, щёки румяные, а глаза серые. Она почти никогда не говорит о себе, не сплетничает и редко смеётся.

Сейчас от неё исходит такая волна напряжения, что я почти физически её ощущаю. Злится она на меня.

Я прищуриваюсь.

Варя отворачивается к окну.

Торопливо, пока моя решительность не испарилась, я подхожу к ней. Я молча забираю у неё тарелку с мантами.

Вместо мантов я вручаю ей тарелку с медовиком.

— Иди, отнеси Павлику, — говорю я тихо и заглядываю в самую глубину её растерянных серых глаз. — Пусть хотя бы чай попьёт, что ли.

Варя вспыхивает.

Румянец заливает её щёки. Она закусывает губу, и тупит глаза в тарелку.

— Он тебе нравится, да? — спрашиваю я шёпотом.

Варя резко вскидывает подбородок и шипит:

— Что вы такое говорите, Нина Ивановна!

— Так-так-так, — тянет Ирина Юрьевна.

Она отвлекается от фруктовой тарелки, и виноградина в её пальцах замирает на полпути ко рту. Брови ползут вверх. Она оглядывается на Варю и расплывается в хитрой, кошачьей улыбке.

— Вот тебе и тихоня наша.

— Вот Нина Ивановна что угодно придумает! — фыркает Варя.

Она вскакивает на ноги, подхватывает тарелку и торопливо, почти бегом, вылетает из кухни.

Мы с Ириной Юрьевной переглядываемся и бесшумно, на цыпочках, кидаемся к двери. Я первая, Ирина — следом. У двери она прижимается плечом к моему плечу.

Я приоткрываю дверь. Всего на пару сантиметров. Мы замираем и выглядываем в щель.

Офисное пространство отдела маркетинга залито послеполуденным солнцем. Лучи падают из панорамных окон. Пылинки лениво танцуют в этих световых колоннах.

Варя застыла перед рядами столов.

Она только сейчас осознала, что её побег от коварной Нины Ивановны привёл её прямо в кабинет. Прямо к одинокому Павлуше.

А Павел сидит за своим столом у окна. Я вижу его широкую спину, обтянутую светло-серым пиджаком. Русые волосы чуть растрёпаны: он запускает в них пальцы, когда нервничает. Перед ним монитор, на экране — таблица с цифрами, и он сосредоточенно клацает по мышке.

Варя делает шаг. Один. Замирает.

Делает второй. Снова замирает.

Я вижу, как поднимается и опускается её грудь. Очень волнуется.

Ирина Юрьевна тихо прыскает мне в ухо. Я пихаю её локтем.

Вдруг Павел замечает присутствие Вари. Он поднимает взгляд из-за экрана и немного хмурится. Солнечный луч падает на его лицо, высвечивая усталые морщинки в уголках глаз.

— Варя? — голос у него низкий, чуть хриплый, будто он долго молчал. — Ты чего-то хотела?

Варя набирает воздух.

Полной грудью.

Я вижу, как расправляются её плечи, как вздёргивается подбородок, как в серых глазах загорается отчаянная, обречённая решимость.

И она шагает.

Нет, не шагает, она марширует! Властно, широко, агрессивно. Юбка чуть колышется вокруг полных бёдер. Она идёт так, будто сейчас будет не десерт предлагать, а выбивать из Павла признательные показания.

Павел замирает. Его рука с мышкой застывает. Он следит за приближающейся Варей с таким выражением лица, будто на него несётся поезд.

Варя с грохотом ставит тарелку на его стол, и Павел вздрагивает.

— Вы отказались с нами пообедать, — угрюмо говорит Варя, и её голос звучит низко и угрожающе. — Так хотя бы съешьте десерт.

Она мрачно щурится на растерянного Павлика. Тот открывает рот, закрывает, снова открывает. Пальцы его машинально тянутся к вилке, потому, что под взглядом Вари невозможно не подчиниться.

А потом Варя разворачивается.

Не сгибая ног.

На прямых, как у оловянного солдатика, конечностях, она напряжённо шагает обратно к кухне. Мы с Ириной отскакиваем от двери.

Я едва успеваю принять непринуждённую позу: опираюсь бедром о столешницу, скрещиваю руки на груди и делаю вид, что очень занята изучением потолка.

Ирина хватает с тарелки дольку яблока и с преувеличенным интересом его разглядывает.

Варя врывается на кухню. Плотно прикрывает за собой дверь. Приваливается к ней спиной.

И на выдохе, одним резким, вымученным рывком, вся целиком краснеет.

Шея. Щёки. Даже мочки ушей становятся пунцовыми. Она прижимает ладони к лицу и сквозь пальцы, жалобно, почти плачуще, говорит:

— Девочки... Скажите, я была милой? Я старалась…

Мы с Ириной переглядываемся.

Ирина на секунду задумывается. Потом выдавливает из себя нейтральное:

— Ну... У каждого своё понятие... Под фразой «быть милой».

Я пихаю её локтем в бок.

Я подхожу к Варе и мягко говорю:

— Ты в следующий раз ещё немного улыбнись, — говорю я ей, — и тогда вообще будет блеск. Красота!

Варя медленно, очень медленно растягивает губы в жутком оскале.

Глаза сужаются в щёлочки. Брови ползут вверх. Она становится похожа на голодную лисицу, которая увидела беззащитного кролика и уже прикидывает, с какого бока его лучше укусить.

Ирина Юрьевна прижимает ладонь к лицу и сдавленно выдыхает:

— Варюш... без обид... но если ты так Павлику улыбнёшься... он подумает, что ты его хочешь сожрать.

Варя обессиленно опускает плечи.

— Вот поэтому у меня ничего не получается с мужиками! — обиженно шмыгает она. — Не умею я быть милой и кокетливой.

Она скрещивает руки на груди, а потом резко разворачивается и топает к окну, где её ждут остывшие манты.

Я хочу кинуться к ней с утешениями, но тут из кабинета доносится громкий и властный голос, от которого у меня по позвоночнику пробегают мурашки, а сердце пропускает удар.

— А я не понял! — рычит Руслан Александрович. — А что это никого нет на рабочем месте? Что за бардак у вас, уважаемые мои маркетологи? Или вас Ромашкина всех разогнала?!

— Так обед, Руслан Александрович, — доносится растерянный, невнятный голос Павлика, который говорит с набитым ртом.

— Ага, ты, значит, обедаешь, — с угрозой тянет Руслан Александрович. — Тортиком балуешься.

Пауза.

— И дай угадаю, — голос Руслана становится тише, но от этого только страшнее. — Тортиком тебя угостила, конечно же, Нина Ивановна, верно?

Тишина.

Я представляю, как Павел сейчас сидит с вилкой в руке и куском медовика за щекой и не знает:то ли дожевать медовик, то ли подавиться и умереть на месте.

— Это же она любит всех вокруг кормить, — продолжает Руслан, и в его голосе прорезается ядовитая насмешка. — И начала она с тебя... и со сладенького?!

Варя у окна резко бледнеет. Её румянец исчезает, будто его выключили. Она напрягается и пугается за судьбу Павлика.

— Сейчас Павлику ни за что влетит, — шепчет Ирина.

И я понимаю: надо Павлика спасать.

Глава 60. Меркантильная особа

Что же, пойду спасать Павлика от гнева ревнивого босса, который его точно задушит за кусочек медовика.

Я вытираю руки о бумажное полотенце. Сминаю его в комок и швыряю в корзину у двери. Расправляю плечи. Пару выбившихсчя прядей волос я заправляю за уши.

Шагаю к двери.

Он всё-таки не выдержал. Первым явился,а значит, мои методы перевоспитания работают.

Ирина и Варя провожают меня напряжёнными взглядами.

Распахиваю дверь и выхожу в кабинет из офисной кухни.

Руслан Александрович тем временем уже успел отжать у бедного Павлика тарелку с недоеденным медовиком и вилку.

Стоит он у рабочего стола Павлика мрачно и монументально, как скала. В одной руке сжимает край белой фаянсовой тарелки, а во второй — вилку.

На мощной шее вздулась жилка, а тяжелая челюсть напряжена до предела. От него волнами расходится такое осязаемое раздражение, смешанное с плохо скрываемой ревностью, что, кажется, воздух вокруг вибрирует.

Павел же смотрит на босса снизу вверх и ничего не понимает. На его щеке прилипла крошка от медовика.

— Руслан Александрович, — тихо и уверенно говорю я. — Добрый день.

А затем спешно шагаю к ним. Не совсем осознавая своих действий, я отбираю у бешеного босса тарелку с медовиком, вилку, и возвращаю все это добро обратно растерянному Павлику.

— Не отвлекайтесь, кушайте, — приказываю я Павлу с улыбкой, которая дается мне с трудом.

Павел неуверенно кивает, берет вилку и под моим пристальным взглядом отламывает кусочек медовика. Золотистая крошка сыплется на стол. Он напряженно косится на Руслана Александровича, который медленно, с присвистом выдыхает, словно бык перед атакой.

— Я ж тебя уволю, Паша, — сипит он, даже не глядя на меня, сверля взглядом несчастного маркетолога.

— Руслан Александрович, — я аккуратно и ласково беру психованного босса под руку.

Моя ладонь ложится на сгиб его локтя, и я увожу Руслана от стола Павлика, который с вызовом, глядя в спину босса, отправляет кусочек медовика в рот и зло жует. Крошка с его щеки наконец-то отваливается.

— Что, начала других мужиков прикармливать? — шипит мне в ухо Руслан Александрович.

Его горячее дыхание обжигает мочку, и по моей спине, вопреки здравому смыслу, бегут приятные мурашки.

Ревнует. И это так приятно!

Я вскидываю к нему лицо, а он раздувает ноздри и поскрипывает зубами. Похоже, я оскорбила его до глубины души. Задела его собственнический инстинкт.

Но, как бы мне ни хотелось сейчас продолжать дразнить Руслана, я понимаю, что мне нельзя перегибать в методах перевоспитания. Женщина в руках должна держать не только кнут, но и сладкий пряник.

— Руслан Александрович, раз вы зашли к нам прямо к обеду, то не хотите ли к нам присоединиться? — говорю я мило.

— И я пришел сюда, Ромашкина, не для того, чтобы обедать, — клокочет он мне в ответ, наклоняясь ближе. — А для того, чтобы обсудить с твоими руководителями твои успехи. Три дня тебе дал и за три дня уже можно сделать выводы.

— Да, Руслан Александрович, — из кухни выглядывает хитрая Ирина Юрьевна.

Она уже успела стереть с лица следы веселья и теперь вежливо улыбается, поправляя очки в тонкой золотой оправе. На ее губах играет профессиональная, ничего не выражающая улыбка, но в глазах пляшут чертята.

— Присоединяйтесь к нам, мы будем только рады.

Руслан Александрович вновь поворачивает ко мне свое лицо и прищуривается. С угрозой. Тихо, так, чтобы слышала только я, спрашивает:

— Что? Все тут накормила?

Он брезгливо морщится:

— Может, тебя не в маркетологи стоило взять, а в кухарки?

— Вы знаете, Руслан Александрович… — вновь подает голос Павлик.

Руслан тут же напрягается и медленно оглядывается на него. Павлик под его строгим взором выпрямляется в кресле, кладет вилку на край тарелки и сдержанно, даже как-то обреченно улыбается:

— Нина Ивановна на днях мне самому помогла в вопросе настройки моей новой рекламной кампании. Подсказала одну хитрую фишечку, о которой я не знал.

— Это ты к чему? — клокочет в ярости Руслан.

— А, это он к томуююю — Ирина Юрьевна подскакивает к Руслану с другой стороны и заглядывает в его агрессивный профиль. — Даже Павлику есть чему поучиться у нашей Нины Ивановны

— И ни в какие кухарки нашу Нину Ивановну…— на пороге офисной кухни появляется решительная Варя.

Она упирается руками в бока, отчего ее бесформенный серый пиджак натягивается на полной груди.

—... не отпустим! — Она прищуривается сильнее и понижает голос до вибрирующей угрозы. — Только если замуж и в декрет.

Кажется, Варюша сейчас пытается быть игривой и шутливой женщиной. Она старается сымитировать беззаботные нотки, но похожа она сейчас не на шаловливую кокетку, а на военного комиссара, который за отказ «жениться на Нине Ивановне и отправить её в декрет» пристрелит Руслана прямо на месте.

— Вот как, — Руслан скидывает бровь, и его губы кривятся в недоброй усмешке. — Видимо, свою любимую Нину Ивановну вы готовы отдать замуж за Павлушу? Я все верно понял? Вместо того чтобы работать, писать отчеты, вы тут устроили сватовство?

Павлик, позади нас, за столом от неожиданности, поперхнувшись, громко кашляет. Звук выходит сдавленный, булькающий. Варвара резко бледнеет. Она исчезает на кухне, и через несколько секунд со стаканом воды в руке уверенно идёт к Павлику.

Мы все замираем.

Затем Варвара, под нашими удивленными взглядами, с размаху хлопает Павлика по спине. Тот вздрагивает всем телом. Затем она по-женски властно отпаивает его водой, придерживая стакан у его губ. Капли воды стекают по его подбородку, и она, недолго думая, хватает со стола бумажную салфетку и вытирает его бледную, мокрую физиономию.

— Живой, Павел? — тихо, с плохо скрываемым волнением спрашивает она.

И в этот момент в глазах Павла вспыхивает яркая искорка внезапной, оглушительной влюбленности и благодарности. Он смотрит на Варвару, будто видит ее впервые. На ее разрумянившееся лицо, на выбившуюся прядь волос, на то, как нежно, несмотря на грубость движений, она держит салфетку. Он, приоткрыв рот, кивает и хрипло отвечает:

— В порядке, Варюш, я в порядке.

Руслан, недоуменно вскинув бровь, наблюдает за Варварой и Павлом. Его взгляд скользит по их лицам, по тому, как взволнованно вздымается грудь Вари, по тому, как Паша ловит ртом воздух. Затем он смотрит на меня. Потом вновь на Варвару и Павлика, и вновь на меня.

— Нина Ивановна, — глухо говорит он. — Что у вас тут вообще происходит?!

А затем, не дожидаясь моего ответа о том, что в нашем кабинете маркетологов происходит самая настоящая, спонтанная любовь, он решительно шагает прочь от меня и от Ирины Юрьевны.

У дверей кабинета, ведущих в общий коридор, он оглядывается. Свет из окна падает на его лицо, высвечивая серебряные нити в черной бороде и розоватый след засоса на шее, который почти сошёл.

Он щурится на меня и громогласно, так, чтобы слышали все, заявляет:

— Надежда варит совершенно непригодный кофе. Вы, Нина Ивановна, должны подняться и научить мою новую секретаршу варить правильный, крепкий кофе.

— Руслан Александрович, я боюсь, что после обеда я должна заняться письмами в местную мэрию по поводу размещения рекламы на билбордах. — Я скрещиваю руки на груди.

— Я этим займусь, — Ира незаметно пихает меня локтем в бок, да так сильно, что я едва не ойкаю, и услужливо улыбается Руслану. — Руслан Александрович, я обязательно отправлю Нину Ивановну к вам вместе с отчётами на подпись.

— Ну, хоть кто-то здесь со мной не спорит, — огрызается Руслан, бросает на меня последний, испепеляющий взгляд и выходит.

Я медленно разворачиваюсь к Ирине Юрьевне, скрещиваю руки на груди и поджимаю губы. Молча на нее смотрю, пытаясь донести своим взглядом все своё недовольство.

— Теперь ты ты ответственная за доставку всех отчетов к Коршунову на подпись.

— Ира, ты что, подыгрываешь ему?

— Ну да, — она расплывается в широкой улыбке, и ее глаза за стеклами очков сверкают откровенным лукавством, — в надежде на премию. Вот такая я меркантильная особа.

Глава 61. Хитрая Ромашка

— Я так с ума сойду, — нервно и быстро шепчет Надежда, расхаживая по приемной перед кофемашиной. — Но я уже не понимаю, что ему надо! Он меня тут загонял… всё ему не так, всё ему не эдак!

Она замолкает, достает из ящика стола бумажную салфетку и торопливо прикладывает к нижнему веку, пряча от меня предательские слезы бессилия.

— Я кофе за сегодняшнее утро уже двадцать раз варила, — шмыгает она носом, и голос её срывается в обиженный писк. — И макияж обновляла уже десять раз. Десять!

Какая бедная и несчастная девочка.

Одета она сегодня вроде бы скромно, но в то же время очень вызывающе: узкая юбка-карандаш на высокой посадке, полупрозрачная блузка, сквозь которую угадываются очертания белых кружев и тонкие бретельки белья. Волосы собраны в высокий пучок, а по бокам свисает несколько очень соблазнительных локонов, которые придают её офисному образу... шлюшьи нотки.

Если она ещё наденет на нос очки в форме кошачьего глаза, то точно могла бы сыграть роль секретарши в фильме для взрослых.

Она явно все эти три дня безуспешно пытается соблазнит Руслана, а он, сволочь такая, не поддаётся её чарам.

Вот теперь стоит передо мной красивая, молодая, сочная девица, а в глазах — отчаяние и полное бессилие.

— Вот как? — она подходит ближе, и в её голосе звучит искреннее, почти детское возмущение. — Как вам удавалось быть такой спокойной рядом с ним?

Я пожимаю плечами:

— Ты просто слишком стараешься, Надя.

Я отворачиваюсь к кофемашине. Хромированная громадина в углу встречает меня тихим, почтительным гулом.

— Не отвлекайся, — командую я. — Смотри и учись.

Надежда торопливо кивает, хватает со стола ежедневник в кожаной обложке и ручку. Она встает в шаге от меня, вытягивает шею, готовая записывать каждое движение. Я чувствую её прерывистое, взволнованное дыхание.

Беру рожок. Насыпаю кофе с горкой, не считая граммов, полагаясь только на чутьё. Пальцы мои двигаются сами, выравнивают слой, убирают лишнее. Надя скрипит ручкой.

— Вот так, — тихо говорю я, вставляя рожок в пазы и проворачивая до тихого, сухого щелчка. — Никаких лишних движений. Никакой суеты. Ты готовишь кофе не для мужчины, которого хочешь соблазнить. Ты готовишь его для начальника, которого ты не боишься.

Слышу, как она выводит в ежедневнике: «Для начальника, которого не боишься».

Она правда это записывает. Она не чует сейчас моего сарказма.

Нажимаю кнопку старта. Кофемашина оживает, начинает низко и агрессивно гудеть. По приемной разносится терпкий, дымный аромат. В белую фарфоровую чашечку начинают капать первые тягучие, смоляные капли.

— Видишь? — я указываю на тонкую струйку кофе. — Не должно быть никакой водянистости. Если видишь, что течет слишком быстро, то ты плохо утрамбовала.

Надя что-то лихорадочно чертит, кивает. Я тем временем выключаю кофемашину ровно за секунду до того, как кофе начинает светлеть. Это важно.

Я отставляю в сторону чашку с готовым, дымящимся кофе. Запах стоит такой, что даже у меня, привыкшей к этому ведьминскому вареву, сводит скулы.

Надя ставит в своём ежедневнике жирную точку. Хмурится, подносит записи ближе к глазам и обиженно шепчет:

— Ну, я же вроде бы всё так и делала. И пропорции те же…

Она поднимает на меня взгляд, полный растерянности. Я лишь сдержанно улыбаюсь.

— Давай, — говорю я и киваю на кофемашину. — Повтори. Мы с тобой проверим Руслана Александровича. Угадает ли он, где мой кофе, а где твой?

— Если я ему занесу кофе, то он всё поймёт, — голос Надежды дрожит от страха. — Я ему точно всё сама расскажу… если спросит…

— Так я пойду к нему с кофе.

Я приподнимаю бровь. Отхожу к её рабочему столу, подхватываю тяжелую папку с отчётами, которые принесла из отдела маркетинга, и поворачиваюсь к ней.

— Мне ещё надо перед ним отчитаться и подписи вытребовать.

— Вы его совсем не боитесь, — Надежда смотрит на меня с удивлением и благоговейным восхищением.

А затем из-за закрытой двери кабинета раздаётся грозный, пробирающий до костей злой голос Руслана Александровича:

— Господи, да когда я уже сегодня выпью кофе?! Уже обед прошёл, а я без кофе!

Надежда вздрагивает всем телом. Её щёки бледнеют, она с опаской смотрит на дверь, кусает губы и, кажется, опять готова заплакать. Она торопливо хватает чистую чашку из шкафчика, что висит над кофемашиной, и ласково, с дрожью в голосе кричит в ответ:

— Сейчас всё будет, Руслан Александрович! Уже-уже! Минуточку!

Пробегает глазами по записям в ежедневнике, решительно выдёргивает рожок с использованным кофе и с глухим стуком выбивает его в мусорный контейнер. Она повторяет мои движения, как заведённая кукла: иногда ошибается, но быстро исправляется. Я молча наблюдаю.

Она вновь оглядывается на меня. Переходит на заговорщический шёпот:

— Но, Нина Ивановна... пока я приготовлю мой кофе, ваш кофе остынет.

— Подогрею в микроволновке, — пожимаю плечами.

Надюша хмурится и шепчет:

— Ну, так же нельзя. Вкус же испортится!

— Ну, тогда твой кофе точно выиграет в этой битве, — я расплываюсь в улыбке. — Ты будешь победительницей.

Надежда моргает, а потом улыбается в ответ. Впервые за всё это время. Улыбка у неё красивая, открытая.

— Какая вы хитрая женщина, Нина Ивановна.

Я опять пожимаю плечами и хмыкаю, поправляя папку с отчётами в руках:

— Жизнь заставила быть хитрой.

— Спасибо, — благодарно шепчет Надежда.

Она думает, что я затеяла эту игру с кофе ради неё. Чтобы помочь ей, глупой дурочке, справиться с грозным боссом, но нет.

Я просто хочу в очередной раз щёлкнуть Руслана по носу. Показать этому самодуру, что он совершенно не видит разницы, где мой кофе, а где кофе Надежды.

— Знаете, — воркует Наденька, аккуратно поправляя выбившийся локон , — я сначала думала, что вы хотели соблазнить Руслана Александровича. Ну, правда… Я еще с девочками посмеялась, что и в таком возрасте тёти верят в любовь.

Надя вытирает салфеткой край чашки.

— Да упаси боже, — холодно хмыкаю я, глядя на её самодовольный профиль. — Мне уже на кладбище надо ползти. Ну, какая уж мне любовь и мужики.

Надя резко оглядывается. На её лице проступает виноватое выражение.

— Ой, вы обиделись... Я не хотела, я неправильно выразилась!

— Вари кофе, деточка, — прищуриваюсь я. Мой голос становится строгим, почти материнским. — Ты слишком много болтаешь, а Руслан Александрович болтливых женщин не любит.

— Вот блин, — шепчет Надя, и её глаза испуганно округляются. — А я прям много болтаю. Никак перед ним остановиться не могу…

Когда я вскидываю бровь, она обречённо кивает и прикусывает язычок:

— Поняла. Молчу.

Она замолкает и возвращается к кофе.

Для игры “угадай, злой босс, где мой кофе” я приготовила приз. В моей сумочке лежит контейнер с кусочком медовика.

Если вдруг Руслан точно и без сомнений определит мой кофе, то получит сладенькое. А если нет... то я этот тортик скормлю айтишнику, который сегодня чинил мне принтер. Симпатичный, кстати, мальчик. Молодой, зеленой и очень худой.

Когда Надя ставит под чёрные капли кофе чистую чашку, я подхватываю свой кофе и прячу в микроволновку на тридцать секунд.

Через минуту я, расправив плечи, захожу в кабинет Руслана Александровича. Поднос не дрожит в руках, а папка с отчётами зажата под локтем.

Руслан сидит в своём кожаном кресле. Огромный, мрачный, а пальцы ритмично постукивают по подлокотнику. Он смотрит на меня исподлобья, не мигая.

— А вот и кофе, Руслан Александрович, — говорю я ровно и ставлю поднос на край его стола.

— И чего ты такая хитрая? — встречает меня Руслан угрюмым вопросом.

Он не смотрит на кофе. Он смотрит только на меня.

— Я такая хитрая, потому что … — честно отвечаю я с милой улыбкой, — я хочу с тобой сыграть в игру сейчас.

Глава 62. Удиви меня, Большой Босс

* Руслан *

Я вызвал Ромашкину не для отчёта и не для кофе.

Я вызвал Ромашкину не для отётов, а чтобы вновь увидеть перед моим столом с подносом в руках с этой её вечной полуулыбкой, в которой смешаны вызов, ирония и женское снисходительство.

Вот есть улыбка Моны Лизы, а есть Улыбка Ромашкиной.

Чёрт.

Я и трёх дней не выдержал.

Она сломала меня сломала меня варениками, сырниками и тем, как она смотрит, как она молчит и как она поправляет выбившуюся прядь за ухо, когда думает, что никто не видит.

Я соскучился.

Соскучился по этой вредной, капризной и упрямой разведёнке, в чьих глазах пляшут сейчас чёртики.

Она заходит в мой кабинет, и весь мир схлопывается и исчезает.

Только Ромашкина.

Я теряю навык дышать. Воздух застревает где-то в горле, и я с трудом выдыхаю. Тихо, чтобы она не услышала.

Не могу моргнуть.

Мне даже кажется, что позади неё сияет ангельский ореол: золотистое свечение, что обволакивает её темно-русые волосы, собранные в низкий пучок на затылке.

Несколько прядей выбились, и они танцуют в этом свете, когда она делает шаг.

Она такая красивая в этой своей блузке, застёгнутой наглухо. Никаких декольте, никаких кружев, никаких томных просветов: только строгий ряд перламутровых пуговиц от ворота до пояса. И юбка ниже колен. Скромная, серая, в мелкую клетку.

И я не могу оторвать взгляд.

А этот запах…

От Ромашкиной пахнет сейчас сладкой молочной ванилью и немного терпким мёдом. Этот аромат плывёт ко мне через весь кабинет, смешивается со шлейфом горьковатого кофе. Я медленно набираю полной грудью воздух.

В моё тело сейчас таким мощным потоком вливаются эндорфины, что у меня слабеют ноги и руки, а пальцы становятся невесомыми.

Мне хочется встать, обойти этот чёртов стол, который разделяет нас… Подойти к ней вплотную, крепко обнять и прижать к груди. Зарыться носом в её волосы и вдохнуть этот сладкий, молочный аромат так глубоко, чтобы лёгкие наполнились ею до отказа.

А после…

После мы обязательно бы сломали стол. Я знаю это точно. Этот дорогой итальянский стол из цельного дуба, про который менеджер в мебельном салоне говорил «выдержит слона». Не выдержит. Мы бы его разнесли. В щепки.

Но пока я просто смотрю на Ромашкину и любуюсь, как блаженный дурачок. Как пацан, который впервые увидел девочку и забыл, как его зовут.

И вдруг меня пронзает резкий, холодный, почти панический. страх.

Я сейчас перед Ромашкиной невероятно слаб и уязвим. Она стоит в трёх шагах от меня, маленькая, хрупкая, с папкой отчётов под мышкой и подносом в руках, а я, огромный, бородатый мужик с сединой в волосах, боюсь её. Боюсь её власти надо мной. Боюсь того, что она делает со мной одним своим присутствием.

Боюсь того, что эта легкая и волнительная дрожь в пальцах опять приведёт через пару лет к скандалам, истерикам и расставанию. Да, мы с ромашкиной не вместе, а я уже боюсь проживать этот цикл “от любви до ненависти и разочарования”.

Я одёргиваю себя. Расправляю плечи. Возвращаю на лицо привычную маску надменности и высокомерия, что никогда меня не подводила. Что заставляла трепетать подчинённых и плакать жён.

Прищуриваюсь.

Она ставит поднос с кофе на край стола. Пар поднимается от двух белых фарфоровых чашек, рисует причудливые узоры в воздухе.

— И чего ты такая хитрая? — спрашиваю я.

Голос звучит ровно. Даже с ленцой. Я почти горжусь собой. Вот так.

Я жду, что она сейчас фыркнет. Гордо вскинет подбородок и с деловитой независимостью кинет мне на стол папку и скажет: «Будьте добры, подпишите отчёты».

Ну, так бы поступила обычная женщина, которая хотела бы показать боссу, с которым у неё сложились очень непростые и напряжённые отношения.

Но Ромашкина…

Она расплывается в милой улыбке. Ямочка на левой щеке становится глубже. В серо-зелёных глазах вспыхивают искры.

— Я хочу с тобой сыграть в игру.

И она опять рушит все мои мужские ожидания. Опять я теряюсь от её улыбки. От этого лукавого взгляда, от того, как она чуть склоняет голову набок, будто изучает меня. Будто знает обо мне что-то такое, чего я сам о себе не знаю.

Напряжённо сглатываю.

И вдруг неожиданно понимаю: Ромашкина… кажется, сейчас со мной заигрывает.

О, господи.

И я опять пугаюсь. Потому что её кокетство обезоруживает меня. Делает беззащитным мальчишкой, который не знает, как реагировать, когда симпатичная девочка хитренько подмигивает на уроке математики и шлёт воздушный поцелуй через весь класс.

Сейчас я должен её одёрнуть. Я должен потребовать, чтобы она вспомнила, кто я.

Я — большой босс, а с большими боссами ни в какие игры не играют. С большими боссами работают, им подчиняются, их боятся.

Но вместо того, чтобы быть серьёзным начальником, я спрашиваю:

— В какую ещё игру, Ромашкина?

Вот чёрт. Я принимаю её заигрывание. Я принимаю её кокетство. Я ведусь на её улыбочку. Я определённо сейчас выгляжу растерянным дураком, которым она сейчас начнёт нагло и подло помыкать.

Она ставит передо мной две одинаковые чашки с чёрной ядреной жижей.

— Мы с Надеждой приготовили для вас два кофе, — говорит она, и в голосе звенит азарт. — Угадайте, где мой, то получите десерт.

Она делает паузу. Чуть заметно улыбается.

— Тортик...

И мне бы сейчас нагло и соблазнительно улыбнуться. Уточнить, что именно она имеет в виду под тортиком. Намекнуть на какую-нибудь возмутительную пошлость. Я же не раз доводил женщин до румянца одной лишь игрой слов.

Но я моргаю и обиженно спрашиваю:

— Только тортик?

Да, Ромашкина права. Я и есть пацан. Не мужик. Не серьёзный, злой и пугающий босс, а наивный, испуганный пацан, который очень боится хитрую и коварную девочку в лице Ромашкиной Нины Ивановны.

Она выдерживает паузу, смотрит мне прямо в глаза и невозмутимо добавляет:

— И поцелуй в щёчку.

Я замираю.

Медленно моргаю.

Чувствую, как начинаю краснеть. Я был трижды женат. В перерывах между жёнами у меня было множество женщин. Я искушён в любовных делах: меня не пугают никакие вычурные позы или эксперименты.

Я видел всё. Пробовал всё. Меня сложно удивить, но поцелуй в щёчку от Ромашкиной ввёл меня в дикое, детское смущение.

Эта наглая баба несколько дней назад держала меня за самое дорогое. Бесстыдно, крепко, до боли. Там, в лифте, между пятым и четвёртым этажом. И я не краснел. Я злился, я хотел её, я готов был порвать на ней одежду прямо там, под камерой, но я не краснел.

А сейчас…

Сейчас от мысли, что её губы коснутся моей щеки, я стою весь такой аленький и милый.

Да что ж такое?!

Она ломает все мои шаблоны. Она выбивает из-под меня пол, и я лечу в какую-то бездну, где нет ничего привычного, знакомого, предсказуемого.

Я возмущён своей нелепой и абсурдной реакцией.

Резко встаю.

Опираюсь руками о столешницу. Дуб скрипит под моими ладонями. Кресло отъезжает назад и с глухим стуком врезается в подоконник панорамного окна. Мрачно смотрю на Ромашкину.

У неё тоже порозовели щёки.

Вот сейчас я её точно выгоню из кабинета. Отберу отчёты и выгоню…

— Давай сыграем, — говорю я.

Ладно. Наверное, надо отпустить ситуацию. Выпью кофе, словлю инфаркт и дело с концом.

Интересно, Ромашкина будет плакать, когда меня увезёт скорая? Будет бежать за каталкой?

Я подхватываю обеими руками две чашки. Фарфор горячий. Подношу к лицу правую чашку.

Вдыхаю: Горечь, дым, и крепость ноздри сводит. Делаю глоток.

Кофе обжигает язык. Густая, смоляная жидкость скатывается по горлу, оставляя за собой шлейф адской горечи. делаю маленький глоток из левой чашки и замираю.

То же самое: Густо, горько, крепко. Два абсолютно одинаковых пойла, от которых у нормального человека свело бы скулы и выступили слёзы.

Но в левой чашке есть что-то ещё.

Я чувствую это не вкусовыми рецепторами. Не сосочками на языке. ой.

В кофе из левой чашки ней есть не просто горечь и крепость, в ней угадывается упрямство и вредный характер Ромашкиной.

Я медленно отставляю правую чашку в сторону. Из левой делаю новый глоток. Лишь капельку пускаю на язык.

Поднимаю на Ромашкину взгляд. Она смотрит на меня с напряжением.

Я ухмыляюсь.

— Ну что же. Я жду тортик и поцелуй в щёчку.

Плевать.

Побуду сейчас глупым и наивным пацаном. В конце концов, Ромашкиной, кажется, этот пацан нравится.

— Да как ты угадал?! — Она удивлённо хлопает ресницами. Щёки её вспыхивают, и ямочка на левой щеке исчезает. — Ты просто выбрал наугад! Тебе повезло!

— Хорошо, — говорю я и отставляю вторую чашку. Фарфор звякает о блюдце. — Усложним игру. Я закрою глаза, а ты поменяй чашки.

— Согласна! — Ромашкина решительно откладывает папку с отчётами на край стола. — Закрывай глаза! Тебе просто повезло!

Я послушно зажмуриваюсь. Погружаюсь в темноту.

Слышу, как она переставляет чашки, и хмыкаю:

— Всё-такие придётся тебе целовать меня в мою бородатую щёку, — делаю паузу, — и давай договоримся. Ты не станешь врать, если я опять угадаю.

— Ты не угадаешь. Это невозможно.

Я улыбаюсь.

Сейчас я — мальчик, а Ромашкина — девочка. Наивные, глупые и упрямые балбесы. Ставки смешные: тортик и поцелуй в щёчку, но…

Может, жизнь и должна быть такой?

Мне ведь и с сыновьями в прошлый раз было сначала сложно и непонятно, а потом… мы просто смеялись. Просто готовили, а потом просто сидели за одним столом и ели обычные макароны по-флотски.

И эта наивная простота пришла в мою жизнь с Ромашкиной, которая говорит:

— Ну что, Большой Босс, второй раунд! Удиви меня!

Глава 63. Вот ты какая, Нина.

Руслан и в третий раз угадывает.

Я смотрю на него, не мигая. Руслан Александрович отставляет чашку на блюдце с тихим, победным звоном.

Он поднимает на меня свои светло-серые, почти ледяные глаза, и в их глубине пляшут бесенята. В уголках его губ прячется самодовольная, почти мальчишеская ухмылка.

Кабинет залит послеполуденным солнцем. Оно льётся сквозь панорамные окна. Пылинки лениво танцуют в этих световых колоннах, и одна, особенно дерзкая, кружится прямо над макушкой Руслана.

Я недоверчиво поджимаю губы. Скрещиваю руки на груди так крепко, что локти начинают ныть. Ткань моей строгой серой блузки натягивается на плечах, верхняя пуговица чуть впивается в горло. Прищуриваюсь на него.

— Ты просто выбрал наугад. Тебе трижды повезло. Этого не может быть.

Руслан самодовольно вскидывает бровь. Откидывается на высокую спинку своего царского кресла. Кожа под ним поскрипывает, подстраиваясь под его вальяжную, хозяйскую позу.

Он складывает руки на животе, переплетает длинные пальцы с чёткими суставами, и я на секунду залипаю на них. Ох, эти пальцы могут сжиматься в кулаки, но могут и нежно, почти невесомо касаться моей щеки.

Сглатываю.

— Ромашкина, — тянет он, растягивая мою фамилию с привычным высокомерием, — и я опять угадал.

Я выдерживаю около минуты, а Руслан наслаждается моментом.

А потом я решительно шагаю к столу. Я подхватываю первую чашку. Фарфор всё ещё тёплый, почти горячий. Подношу к губам, вдыхаю.

Делаю глоток. Адское пойло обжигает язык, скатывается по горлу тяжёлой, смоляной волной. Кофеин бьёт в мозг коротким, ясным ударом. Я почти чувствую, как расширяются мои зрачки.

Ставлю чашку на стол с глухим стуком. Хватаю вторую. Та же горечь. Тот же дым. Та же адская крепость, от которой у нормального человека выступили слёзы на глазах.

Я хмурюсь. Со стуком ставлю вторую чашку рядом с первой. Одинаковые. Абсолютно. До последней молекулы кофеина.

— Они одинаковые, — говорю я, и голос мой звучит возмущённо. — Признайся честно, ты просто угадал. Три раза подряд.

Руслан хмыкает. Медленно, с театральной ленцой, он поднимается из кресла. Его мощная фигура на мгновение заслоняет солнце, и я оказываюсь в его тени. Он обходит стол неторопливым, вальяжным шагом.

Останавливается в шаге от меня.

— Просто у меня более чувствительные вкусовые сосочки, Ромашкина.

Он поправляет небрежно, двумя пальцами ворот рубашки, и от этого легкого движения под тканью перекатываются мышцы.

Засос на его шее почти сошёл, осталось лишь розоватое едва заметное пятнышко, и я ловлю себя на том, что смотрю на него дольше, чем следовало бы.

— Мой язык, — продолжает он, медленно растягивая слова, — способен различать даже самые тонкие оттенки вкусов.

От его слов я всё же смущаюсь.

Ведь я помню его язык во рту. Помню, как он скользил по моим губам, по нёбу, по зубам…

Щёки начинают гореть. Кровь приливает к лицу, и я медленно выдыхаю, сердито раздувая ноздри.

Чёрт.

Он всё-таки выбил меня из равновесия.

— Хорошо, — говорю я с вызовом, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо. — Ты угадал.

Руслан встаёт вплотную ко мне. Теперь нас разделяют какие-то жалкие сантиметры.

Избегая его насмешливого и победоносного взгляда, я лезу в сумочку, которая висит на моём плече. Пальцы дрожат, когда я расстёгиваю молнию. Шарю внутри, среди ключей, кошелька и упаковки бумажных платков. Наконец нащупываю прохладный пластик контейнера.

Достаю его. Нервно и взволнованно ставлю на стол между двумя чашками с кофе.

— Вот твой приз, — говорю я, и голос предательски вздрагивает.

Руслан даже не смотрит на медовик. Его взгляд прикован ко мне.

— Это лишь первая часть моего выигрыша, — произносит он низко, и его голос вибрирует где-то глубоко в моей груди.

Он самодовольно прищуривается на меня. А затем поворачивает голову, немного наклоняется и указательным пальцем касается своей щеки в тёмной, жёсткой поросли. Под смуглой кожей проступает напряжённая челюсть.

— А теперь целуй, Ромашкина, — говорит он тихо.

И ведь я сама предложила этот проклятый поцелуй в щёчку в качестве выигрыша. Сама и никто меня не заставлял.

Казалось бы — это просто поцелуй в щёчку.

Но у меня неожиданно слабеют руки. Пальцы вздрагивают под мощной волной жара, которая поднимается откуда-то из живота, разливается по груди, обжигает горло и приливает к щекам.

Это просто поцелуй в щёчку, но мой организм сейчас воспринимает его так, будто мне вновь восемнадцать лет, и я сейчас лишусь невинности.

— Только, Ромашкина, — Руслан расплывается в улыбке, отчего в уголках его глаз углубляются весёлые морщинки, — ты должна поцеловать меня Основательно и обстоятельно.

Он делает паузу. Улыбается шире. Моим смущением он наслаждается с особым садистским удовольствием.

— Не сачкуй,, — добавляет он.

Его грудь почти касается моей. Я чувствую тепло его тела, слышу его глубокое и ровное дыхание.

Встаю на носочки. Под новой, горячей волной слабости меня немного ведёт в сторону. Руслан, конечно же, замечает. Он в ожидании косится на меня и прищуривается.

Проклятая гравитация.

Чтобы поймать равновесие, я подаюсь немного вперёд и кладу ладони на его мощную грудь. Я чувствую жар его кожи и громкое, сильное сердцебиение.

Я хочу убрать ладони с его груди. Правда хочу, но не могу — они замерли и не двигаются.

Руслан наклоняется чуть ниже, подставляя свою бородатую щёку под мои губы.

— Ну, давай, Ромашкина, — шепчет он. — Ты же сильная, смелая женщина.

— Заткнись, — цежу я сквозь зубы.

И мои губы впечатываются в колючую щёку Руслана.

Его кожа обжигает. Короткая щетина царапает мои губы, и это острое и яркое ощущение пронзает меня насквозь. Я задерживаю дыхание.

И Вселенная останавливается.

Звуки исчезают. Солнечный свет замирает. Пылинки в воздухе застывают, будто кто-то поставил мир на паузу.

Есть только я и Руслан. Его горячая кожа под моими губами. Его громкое сердце под моими ладонями. Его дыхание, которое на секунду сбивается. Я улавливаю этот крошечный, едва уловимый сбой, этот тихий, судорожный вдох, и понимаю, что он тоже не так спокоен, как хочет казаться.

Просто поцелуй в щёчку, но… сколько в нём напряжения, словно сейчас произойдет Большой Взрыв и будет рождена новая Вселенная.

— Чё-то ты слишком молодая, — слышу я возмущённый девичий голос, который доносится из приёмной.

Мир резко включает звук обратно. Я вздрагиваю, но губы всё ещё прижаты к щеке Руслана.

— Ты, что ли, Нина? — продолжает голос, и в нём звенит открытое, агрессивное недоверие.

— Нет, — глухо и испуганно отвечает ей Надежда. Её голос дрожит, срывается. — Нина Ивановна сейчас у Руслана Александровича. они… отчёты… надеюсь, что они заняты отчётами. Что-то тихо… А вы, простите, кто?

— Кто я?! — девичий голос становится громче. — Я дочь Руслана Александровича. Вот кто!

Я резко отстраняюсь от щеки Руслана. Мои ладони наконец отлипают от его груди, и я делаю шаг назад. Руслан тут же напряжённо поворачивает лицо в сторону двери. Его плечи каменеют. Челюсть сжимается.

Дверь в кабинет резко распахивается.

На пороге стоит девушка лет двадцати. Брюнетка с бледной, почти фарфоровой кожей. Одета в чёрные леггинсы, которые обтягивают длинные стройные ноги, массивные кроссовки на толстой подошве и объёмную футболку. Волосы — чёрные, распущены и доходят до талии. В ушах — серьги-кольца, крупные, серебряные, которые покачиваются при каждом её резком движении.

— Ну что, папа, показывай мне свою новую невесту, — капризно заявляет она. — Я устала ждать, когда ты сам сподобишься мне всё рассказать. Или ты просто опять забыл о моём существовании?

— Оксана, — голос Руслана звучит глухо и угрожающе, — тебя стучать не учили?

Оксана проходит в кабинет широкими и уверенными шагами. Она останавливается посреди кабинета, передо мной и Русланом, и скрещивает руки на груди.

— А какие ко мне вопросы? — она вскидывает острый подбородок. — Ты же устранился от моего воспитания, папочка.

Она расплывается в ехидной улыбке. Переводит взгляд на меня. Её светло-серые и холодные глаза достались ей от отца.

Сканирует моё лицо, скользят по блузке, застёгнутой наглухо, по юбке ниже колен, по скромным туфлям на каблучке.

— Ну, здравствуй, — говорит она, и её улыбка становится шире. — Ещё одна жертва престарелого нарцисса.

— Оксана... — рычит Руслан.

А Оксана, не сводя с меня вызывающего взгляда, поднимает руку в сторону отца. Сжимает кулак, а затем оттопыривает средний палец.

— Вот ты какая, Нина.

Она не моргает. Смотрит на меня в упор, и в её глазах я читаю целую гамму чувств: любопытство, презрение, ревность.

— И всё равно под описание мамы не подходишь.

— Я даже боюсь спросить, как меня описала твоя мама, — говорю я.

Глава 64. Научи его не бояться любить тебя

— То есть у тебя свадьба, но ты опять сошелся с этой лохудрой Викой? — Оксана охает и в ярости смотрит на Руслана, который флегматично поедает медовик.

Под спокойствием он явно скрывает дикое раздражение на дочку.

— Ты не так поняла, — вздыхаю. — Я твою маму и Ирину обманула со свадьбой. У нас с твоим папой был уговор… Он хотел вернуть Вику и мы решили её спровоцировать. У нас вышло. Теперь твой папа опять с Викой.

Оксана медленно разворачивается ко мне.

— Что за бред?

— Ну, у меня были свои причины согласится на этот бред, — пожимаю плечами.

— Значит, ты опять с этой гнидой высокомерной сошёлся? — Оксана поворачивает лицо к Руслану, который невозмутимо отправляет в рот очередной кусок медовика.

Жуёт и с набитым ртом говорит:

— Язык прикуси. Если пришла хамить, огрызаться и действовать на нервы, то проваливай…

Я аж сама открываю рот в возмущении. Смотрю на Руслана, а затем на Оксану и обратно на Руслана.

Какой же он говнистый отец!

— Да она не просто гнида, — Оксана подходит к столу, — он подзаборная крыса…

— Я теряю терпение, — Руслан раздувает ноздри, — и то, что я сейчас такой терпеливый, Оксаночка, виновать сладенький тортик… Я буквально заедаю стресс…

— А ты, — Оксана наклоняется к нему, — в принципе и достоин такой женщины. Нарцисс и придурок.

Я чую в Оксане яростное желание того, чтобы Руслан с ней взаимодействовал хотя бы через агрессию. Она жаждет его внимания, участия в своей жизни, даже пусть это будет наказание и скандал.

— Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне, — Руслан поднимается, но контейнер с медовиком не выпускает. — Я твой отец.

— Отец, который забыл о выпускном? — Оксана вскидывает бровь. — Отец, который вечно путал в каком я классе училась? Отец, который до сих пор не может запомнить, на кого я поступила?

— На юриста! — рявкает Руслан.

— Международное право! — взвизгивает Оксана.

— Это одно и то же!

— Нет!

Оставить их?

Позволить разосраться в пух и прах?

Не могу. Я сама тоже разозлилась и завелась. Я тоже была дочерью, чей выпускной забыли, а до этого мой папа не мог никак запомнить, в каком классе я учусь. Даже директор над ним подшучивал, а мне было обидно и стыдно.

Я поджимаю губы. Решительным движением вытаскиваю из сумки маленькую бутылку воды. Сумку с глухим стуком кидаю на пол.

Обхожу стол. Руслан, пользуясь паузой, закидывает в рот новый кусочек медовика. Жуёт и насторожённо вскидывает бровь. Оксана прищуривается на меня, в её глазах горит недоверие и любопытство.

Я подхожу к Руслану почти вплотную. Замираю, задрав голову, и заглядываю в его наглое, бессовестное лицо.

— Тебе чего? — бубнит он с набитым ртом и жуёт.

— Сначала доешь, — говорю я тихо.

Руслан сглатывает. Отправляет в рот последний кусочек. Жуёт тщательно, с показной медлительностью, не сводя с меня глаз. Со стуком отставляет контейнер с крошками в сторону. Внутрь кидает грязную вилку.

Я открываю бутылочку. Протягиваю ему.

— А теперь запей.

— Спасибо, — удивлённо бубнит Руслан и принимает из моих рук бутылку.

Делает несколько жадных глотков. Кадык дергается на жилистой шее. Капли воды стекают по бороде, и он вытирает их тыльной стороной ладони. Выдыхает. Допивает и отставляет пустую бутылку на стол.

— Покушал и попил? — уточняю я с милой улыбкой, от которой у любого нормального человека мурашки побежали бы по спине.

Сама тем временем тянусь к стопке документов у ноутбука Руслана. Хватаю листов десять. Медленно, с хрустом, скручиваю их в тугую трубочку.

— Ага, покушал и попил, — самодовольно отвечает Руслан. Но в его голосе проскальзывает напряжение.

Он чует неладное. Видит трубочку в моих руках, но ещё ничего не понимает.

Я делаю шаг ближе.

— Ты правда пропустил выпускной дочери?

— Да что тут такого? — он пожимает плечами, и это пожатие выводит меня из себя окончательно. — Я потом ей машину купил. Тоже мне проблема.

Оксана возмущённо всхрапывает за моей спиной. Открывает рот, но слова застревают в горле. Она в бессильной ярости смотрит на меня. Ищет поддержки, что ли?

— Ах ты, засранец, — цежу сквозь зубы.

И наношу удар.

Бумажная трубочка с хлёстким шлепком прилетает Руслану по плечу. Конечно, ему не больно, но эффект неожиданности срабатывает. Он ошарашенно отступает на шаг. Потирает плечо. В его глазах — шок пополам с возмущением.

— Ромашкина! Ты чего?!

— Я чего? — я подхожу ближе и наношу второй удар по голове — А вот чего!

Он уворачивается, вскидывает руки, но я не останавливаюсь.

— Даже мой бывший муж Вадим, — рявкаю я. Удар по груди. Бумага хрустит. — Даже этот козёл! — удар по плечу, — не забыл о выпускном моей дочери!

Я перехожу на шею. Руслан пытается сгруппироваться, прикрывает лицо ладонями, но я наношу всё новые и новые остервенелые удары. Бумажная трубочка мелькает в воздухе. Солнечные лучи вспыхивают на белых листах.

— А ты! Ты! — я задыхаюсь от ярости. — Ты забыл!

Я выпускаю сейчас не только обиду за Оксану. Я выпускаю свою собственную, старую, застарелую боль. Боль той девочки, чей отец тоже всё забывал. Чей отец тоже откупался подарками после долгих смен на заводе.

Я тоже тогда хотела побить своего глупого, эгоистичного папу. И я делаю это сейчас. Через Руслана. Вернусь в подростковую обиду.

Удар за ударом.

Руслан отступает. Пятится. Вжимается спиной в угол кабинета, где сходятся панорамные окна. За его спиной — бескрайнее московское небо, затянутое лёгкой дымкой.

— Ей было важно, чтобы ты был на её выпускном! — гаркаю я, и голос срывается.

Я откидываю в сторону измочаленную, разлохмаченную бумагу. Она падает на пол.

Руслан медленно убирает ладони от лица. Смотрит на меня. Потом на бумагу на полу. Потом опять на меня.

— У неё на выпускном была мать и её отчим, — зло говорит он и поправляет ворот рубашки.

— А должен был быть ты! — взвизгиваю я и топаю ногой. — Ты! Должен! Был! Быть! Там! Ты — папа!

— Я перепутал даты! — Руслан повышает голос, и его рык наполняет кабинет, отражается от стен. — Я записал одну дату, а она оказалась другой! Что тут непонятного?

Он делает шаг вперёд, выходя из угла. Теперь мы стоим лицом к лицу.

— Я записал ту дату, которую мне назвали.

Он переводит яростный взгляд на дочь. Оксана сердито поджимает губы. Её подбородок дрожит. Она торопливо, украдкой, смахивает слезу со щеки.

— Я записал, но дата оказалась не та, — повторяет Руслан и вдруг резко замолкает.

Хмурится.

Смотрит на меня. На дочь. Снова на меня. Потом куда-то поверх моей головы, в пустоту, в солнечные блики на стене.

И медленно моргает.

В его глазах что-то меняется. Он смотрит так, будто осознал смысл жизни. Будто раскрыл все секреты этого сложного мира. Будто только сейчас, в эту самую секунду, он понял что-то очень важное.

В моей груди загорается надежда. Может быть, он наконец осознал, каким плохим отцом был для Оксаны? Может быть, прямо сейчас он проживает свой экзистенциальный кризис? Если так — я должна воспользоваться моментом.

У него есть шанс вернуть доверие дочери. Мой папа после многих скандалов с мамой постарался исправиться и у него получилось.

Я оглядываюсь на рассерженную Оксану. Протягиваю к ней руку.

— А ну иди сюда, — командую тихо, но твёрдо.

— Не хочу, — капризно отвечает она и скрещивает руки на груди.

Я позволяю себе поднять голос. Резко, отрывисто:

— А ну не выпендривайся! Быстро подошла сюда!

Оксана растерянно округляет глаза. Не ожидала от меня такой агрессии. Она делает неуверенный шаг. Потом ещё один. Подходит — насторожённая, как дикий зверёк.

Я хватаю её за запястье. Притягиваю к себе. Затем ловко встаю позади неё и толкаю к Руслану.

— Вот такой у тебя отец, — шепчу я Оксане прямо в ухо. Она вздрагивает, но не отстраняется. — И другого у тебя не будет, Оксана. Вот такой он — забывчивый, безалаберный, эгоистичный. Незрелый.

Руслан очухивается от своего транса. Переводит на меня возмущённый взгляд. Ноздри раздуваются.

— А ну замолчи, Ромашкина…

Я игнорирую его злой взгляд. Продолжаю, глядя прямо в его расширенные зрачки:

— А ещё он упрямый, толстолобый и уходит в глухую оборону, когда ему что-то не нравится. Он всегда считает себя правым.

— Да уж, — Оксана скрещивает руки на груди и презрительно смотрит на обалдевшего Руслана, который явно не знает, как меня заткнуть.

— И знай, Оксана, — я кладу ладони ей на напряженные плечи. — Если ты хочешь от него чего-то, оскорблениями ты ничего не добьёшься.

Я печально вздыхаю. В этом вздохе — вся моя материнская мудрость и вся моя детская боль.

— Ничего не добьёшься от него обидами и капризами. Потому что он в ответ сам начинает обижаться и капризничать. И топать ногами.

— Ромашкина, ты переходишь все границы, — цедит Руслан, но я вижу, как дёргается уголок его губ.

Ему не нравится правда. Она колется.

— Ему недостаточно сказать один раз о своём выпускном, — я игнорирую его и продолжаю говорить Оксане. — Ему надо напоминать. Каждый день звонить. Делиться тем, какое платье ты купила на выпускной. Или какие у тебя завтра пары. А ещё ты должна звонить и просить, чтобы он, например, отвёз тебя в университет утром.

Вот как мы с мамой отца перевоспитали. Вечными напоминаниями, долгими разговорами, надоедливыми звонками.

— Или ты должна сама к нему приехать, — я делаю паузу, — как сегодня. Сесть и начать рассказывать, какие у тебя были сегодня лекции.

— А если я так не хочу? — обиженно бубнит Оксана. Её плечи под моими ладонями опускаются. — Если я хочу, чтобы он сам спрашивал, как у меня дела?

— Так его надо сначала к этому приручить, — говорю я сердито и зло. Воспоминания о собственном отце накатывают, как волна. — Приручить твоего отца к твоей жизни. Приручить к тому, что он должен тебя отвести и привести. Приручить к твоей болтовне об учёбе. Приручить к еженедельным встречам, когда вы просто сидите и болтаете. Конечно, сначала тебе придётся постоянно болтать, но потом и он что-нибудь скажет. Глупое, но обязательно скажет.

Я смотрю на Руслана. Он застыл. Слушает. В его глазах больше нет высокомерия.

— Он ничего из этого сам не умеет, — я понижаю голос почти до шёпота. — Не умеет и не будет делать. Потому что он упрямый, эгоистичный мужик. Но вместе с этим, — я поднимаю взгляд на Руслана, — он невероятно боится своих детей.

Высокомерие и злость в глазах Руслана резко сменяются искренним испугом. Я попала в самое яблочко. Я угадала его уязвимость.

Останавливаться нельзя.

— А когда такие, как твой папа, боятся, они начинают отталкивать, закрываться, избегать и откупаться деньгами.

Руслан поджимает губы. Стискивает руки в кулаки так, что костяшки белеют. Прищуривается на меня. Но не перебивает. Не смеет.

— Да, Оксана, — я сжимаю её плечи крепче, — это грустно и обидно, что родители могут быть незрелыми, инфантильными людьми.

Я делаю паузу.

— Но они тоже умеют любить. Их приходится приучать к этому чувству, чтобы оно их не пугало.

Оксана молчит.

— А теперь, — я говорю тише и подталкиваю её вперёд, — иди. И обними папу.

— Ну я так не хочу, — клокочет Оксана. Её голос дрожит.

— А он просто не может этого сделать сам. Сейчас он этого сам не может сделать. — Я наклоняюсь к её уху и зло шепчу. — Ты, конечно, можешь уйти. Можешь обидеться. Не общаться с ним ещё несколько лет.

Я делаю паузу. Чувствую, как Оксана задерживает дыхание.

— Но это не позволит тебе приобрести отца.

— Ненавижу тебя, — всхлипывает Оксана и вдруг резко подаётся вперёд.

Она врезается в Руслана, крепко, в отчаянии, на грани безумия обнимает его.

Руслан замирает.

С круглыми, растерянными глазами. Руки разведены в стороны, будто он не знает, что с ними делать. Будто боится прикоснуться к дочери.

Я делаю глубокий, шумный вдох через нос. Смотрю на него исподлобья. Жду. Ну же. Девочку-то надо обнять.

— Ненавижу тебя, ненавижу, — бормочет Оксана в его грудь. Голос глухой, сдавленный. — Ты отвратительный отец. Тебе вообще нельзя иметь детей!

Руслан сглатывает, и медленно его огромные, тяжёлые ручищи опускаются на Оксану.

Она крупно вздрагивает под его объятиями. Всхлипывает и рычит ему прямо в дорогую ткань пиджака:

— Козёл!

А дальше — ещё много-много оскорблений. Я не могу разобрать слов — они тонут в его пиджаке, в её всхлипах, в его прерывистом дыхании.

Затем Оксана резко отстраняется. Выворачивается из рук Руслана, как змейка. Сильно, от души толкает его в грудь. Он отступает на шаг, потирает грудную клетку.

Она шмыгает носом. Вытирает слёзы на щеках — сердито, почти агрессивно. Её тушь чуть размазалась, но ей плевать.

— Никогда тебя не прощу, — говорит она.

После этого резко разворачивается на пятках. Шагает к двери. Гордая, с прямой спиной, с вздёрнутым подбородком. У самой двери оглядывается.

Хмурится на молчаливого, бледного Руслана. Тот стоит и не шевелится.

— У меня завтра студенческая конференция на Ломоносовском, — говорит Оксана и хмурится сильнее. — В десять часов утра и ты должен меня отвезти туда.

Руслан открывает рот. Оксана, предугадав его ответ, вскидывает руку — точь-в-точь как он сам:

— И никаких водителей! Это должен сделать ты!

— Хорошо, — хрипло выдыхает Руслан и кивает. — Хорошо.

Оксана открывает дверь. Я оборачиваюсь на неё и сдержанно улыбаюсь. В груди разливается тепло — такое, какое бывает, когда видишь, как распускается цветок.

— Ты только ему ещё вечером напомни, перед сном, — говорю я. — А потом и утром позвони.

Оксана смотрит на меня несколько секунд. Поджав губы. И вдруг говорит:

— А ты странная.

Пауза.

— Но прикольная. Ты мне нравишься.

Я усмехаюсь.

— Слушай, а как твоя мама меня описала?

Оксана пожимает плечами. На её губах появляется озорная улыбка.

— Главное, что ты явно моей маме нравишься больше, чем Вика.

И выходит, плотно прикрыв за собой дверь.

В кабинете воцаряется тишина. Я перевожу взгляд на Руслана. Он стоит у окна. Моргает.

— Ромашкина, — тихо говорит он и делает шаг ко мне. — Ты сначала мою сестру так очаровала, что она тебя ко мне притащила…

Ещё шаг.

— Потом моего Славика…

Ещё шаг. Теперь между нами не больше метра.

— А затем, ко всему прочему, ты умудрилась подружиться с моей дочерью.

Он с угрозой прищуривается. Наклоняется ближе.

— Слушай, — он хмыкает, — а может, ты и с моими родителями сможешь подружиться? Раз такое дело?

Подхожу к столу, подхватываю пустой контейнер с крошками, грязную вилку и крышку. Складываю в сумку.

— Уверена, что я и с ними нашла бы общий язык.

Руслан следует за мной.

— А давай проверим, — говорит он с вызовом.

Я медленно оглядываюсь и вскидываю бровь.

Он скрещивает руки на груди. Смотрит на меня сверху вниз.

— Они у меня всех ненавидят сейчас. Со всеми ругаются. Даже с моей сестрой, которая всегда была их любимой малышкой. — Он фыркает. — Что-то я сомневаюсь, что даже у тебя получится нормально пообщаться с моими стариками.

Я театрально прижимаю руку к груди и понижаю голос до заговорщического шёпота:

— О господи, Руслан. Ты решил познакомить меня со своими родителями?

Он не улавливает сарказма. Не понимает намёка. Вот же дубовый пень!

— Ну, я к ним должен в пятницу поехать, — он щурится и безапелляционно заявляет: — Поедешь со мной.

— А может, тебе с Викой… — предпринимаю последнюю попытку намекнуть, что ситуация с знакомством с родителями слишком двусмысленная.

Ведь с родителями знакомя тех женщин, на которых планируют жениться.

— А вот с Викой мне надо точно побеседовать, — Руслан резко щёлкает шейными позвонками.

Он шагает к двери быстрым, решительным шагом.

— Что, прямо сейчас? — охаю я. — А отчёты?

— Отчёты с собой заберу. — Он возвращается к столу, подхватывает папку и вновь направляется к двери.

Останавливается на пороге и глядывается через плечо.

В его светло-серых глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное:

— Торт был вкусный.

Я краснею. Густо, до корней волос. Чувствую, как горят щёки, как предательски расползается по лицу улыбка.

Он выходит.

Я прикусываю губы в попытке сдержать эту дурацкую, счастливую улыбку. Ему понравился мой торт! Так понравился, что он даже не смог сдержать похвалу. Он же никогда и никого не благодарит и не хвалит.

Из приёмной доносится заискивающий голос Надежды:

— Руслан Александрович… — заискивающе начинает Надежда.

— Тебе ничего не светит, Надюша, — равнодушно отвечает Руслан, и я слышу его тяжёлые шаги по приёмной. — Просто работай и хватит фигнёй страдать. Старый я для тебя.

Пауза. А затем он добавляет:

— Что-то на малолеток больше не тянет. Вы скучные.

Глава 65. Не люблю

* Руслан *

Я стою в дверях ванной комнаты и просто наблюдаю.

Пар клубится под потолком, тёплый и влажный, пахнет лавандой и ванилью.. Из маленькой колонки на раковине льётся тихая классика: что-то струнное, нежное.

На белом кафельном полу в художественном беспорядке валяется одежда Вики. Шёлковый халат небрежно перекинут через край корзины для белья. Рядом — кружевные трусики.

А сама Вика лежит в ванне по самую шею в густой, пышной пене, которая переливается в свете встроенных светильников перламутровыми разводами. Её волосы собраны в высокий небрежный пучок, несколько мокрых прядей прилипли к шее и вискам. Глаза закрыты, длинные ресницы чуть подрагивают.

На специальном столике, что крепится к бортикам ванной, стоит большая хрустальная ваза с клубникой. Ягоды — крупные, сочные, тёмно-красные, с яркими зелёными хвостиками.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку и выжидаю.

Из пены медленно, как в замедленной съёмке, выныривает холёная, аккуратная ручка Вики. Тонкие пальцы с идеальным маникюром тянутся к вазе. Она не глядит, действует наощупь, но движения точные, выверенные. Пальчики подхватывают клубнику за зелёный хвостик, подносят к губам.

Вика откусывает кончик ягоды. Сок брызжет ей на нижнюю губу, и она медленно, чувственно слизывает его кончиком языка.

— Красиво жить не запретишь, — хмыкаю.

Вика вздрагивает всем телом. Пена колышется, идёт волнами, едва не переливается через край. Она резко открывает глаза и поднимает на меня — растерянный, испуганный взгляд, но уже через секунду маска испуга сменяется дежурной, отточенной годами улыбкой.

— Ой... — она облизывает губы от клубничного сока, смущённо улыбается. — А ты уже вернулся? Так рано?

Я не отвечаю. Просто прохожу внутрь ванной комнаты. Сажусь на широкий бортик ванной.

Тянусь к вазе, подхватываю клубнику за хвостик. Отправляю сочную ягоду в рот. Медленно жую. Кисло-сладкий сок растекается по языку. Внимательно, не мигая, разглядываю лицо насторожённой Вики.

Она всё ещё улыбается, но в уголках губ залегает напряжение. Пальцы, что лежат на бортике, чуть подрагивают.

— Милый... — шепчет она. — Ты меня пугаешь. Что-то случилось?

Я отбрасываю зелёный хвостик от клубники в сторону. Он приземляется на кафель, маленький и жалкий. Клоню голову немного набок и тихо, почти ласково спрашиваю:

— Помнишь, как Оксана закатила мне скандал, что я перепутал день её выпускного?

Вика хмурится. На её лбу проступает едва заметная морщинка. Она высокомерно ведёт плечом.

— Ну конечно, — хмыкает она. — Как такое можно забыть? Это же был форменный цирк. — Она закатывает глаза. — Все-таки Алина воспитала из неё очень капризную девчонку.

Я прищуриваюсь.

Смотрю на неё долго. Так долго, что она начинает ёрзать в воде, и пена вокруг неё идёт мелкими пузырьками.

Ох, не её я хочу видеть в моей большой ванне с пятнами пышной пены на груди. Совсем не её.

На секунду моё воображение рисует голую Ромашку в пене, но… фантазии мне сейчас помешают.

— Самое время, Викусь, — говорю я наконец, — честно признаться.

Она вскидывает бровь. На её лице — ни намёка на испуг. Ни тени вины. Только лёгкое, почти незаметное недоумение.

Прекрасная лгунья. Виртуозная.

— В чём? — спрашивает она, и в голосе прорезаются нотки открытого раздражения.

— В том, — говорю я и делаю зловещую паузу, — что это ты постаралась, чтобы я перепутал даты выпускного моей дочери.

Наклоняюсь к ней ближе. Заглядываю в её глаза. Сейчас я вижу в них только своё отражение и холодную, расчётливую пустоту.

— Это ведь ты подправила цифру в моём ежедневнике? — спрашиваю я почти шёпотом. — Была четвёрка, а стала девятка, да?

Я улыбаюсь.

— Было двадцать четвёртое июня, а стало двадцать девятое. — Я качаю головой, всё ещё улыбаясь. — Я ведь ещё помню, что мой глаз зацепился за эту чёртову девятку. Она была какая-то не такая. Чуть более угловатая, чуть более... женская, что ли. Но я не придал этому значения.

Я откидываюсь назад, упираюсь ладонями в прохладный мрамор бортика.

— У меня тогда были встречи за встречами. Командировки за командировками. Голова была забита множеством дат, цифр, имён... — Я усмехаюсь. — И ты этим воспользовалась.

Вика молчит. Только ресницы её вздрагивают — раз, другой. Пена вокруг неё замерла, будто тоже прислушивается.

— Хотя... — я пожимаю плечами, — как не воспользоваться таким идиотом, верно? Таким тупым, невнимательным, безалаберным мужиком, который ничего не может удержать в своей голове.

Я смотрю на неё в упор.

— Ну? Что скажешь?

Ресницы Вики вздрагивают сильнее. Зрачки её наконец расширяются, но она быстро берёт себя в руки. Всегда умела это делать.

— Руслан... — она прижимает мокрую ладонь к груди, к тому месту, где под пеной угадывается её идеальный бюст. — Что ты такое говоришь? Да разве я бы могла?..

— Могла, — чеканю я. — Ты могла, Вика. — Я подаюсь вперёд, и она непроизвольно вжимается в спинку ванны. — Ты никогда и не отрицала, что тебя бесят другие мои дети. Никогда не отрицала, что ты ревнуешь меня к ним. Ты всегда говорила, что Славик должен быть выше остальных. Что он — единственный, кто по-настоящему важен. Что Антон — инфантильный эгоист, а Оксана — избалованная кукла.

Я делаю паузу.

— Так что да. Ты могла, а я тебе позволил.

Она поджимает губы. В уголках рта проступает что-то жёсткое и злое.

— Ну разве ты не согласен, что наш Слава должен быть важнее? — голос её взлетает. — Он наш сын! Наш общий! И да, я, как мать, буду всегда защищать только его интересы! Это естественно! Это нормально!

Я медленно поднимаюсь с бортика. Расправляю плечи. Смотрю на неё сверху вниз.

Подхватываю из вазы новую клубнику. Отправляю в рот. Раскусываю. Жую. Сглатываю.

И вздыхаю.

— Нет, Вика.

Она замирает.

— У меня трое детей. — Я говорю это тихо. — Трое. И для каждого из них я — отец. Говно-отец, — я коротко горько смеюсь, — Ну, хоть это радует, что я со всеми своими детьми был одинаково отвратительным отцом и не делал ни для кого исключений.

Я опять смеюсь на грани истерики, потому что это действительно забавно.

— Одинаково всех разочаровал… — выдыхаю я и тру лицо ладонью. — Ладно, Викусь. Ты отдыхай.

Разворачиваюсь и шагаю к двери. У самого порога останавливаюсь и, не оборачиваясь, добавляю:

— А я пока закажу сборщиков и грузчиков.

Тишина.

— Каких... грузчиков? — голос Вики за спиной становится выше, тоньше, в нём прорезывается паника.

Я медленно оборачиваюсь через плечо. Она сидит в ванне, вцепившись в бортик, и смотрит на меня круглыми, непонимающими глазами.

— Соберут твои вещи, — поясняю я тихо и спокойно, — и увезут их обратно на твою квартиру.

— Руслан!!! — взвизгивает она.

Дёргается вперёд — резко, неаккуратно. Её локоть задевает столик. Тот, что крепится к бортику ванной. Раздаётся противный скрежет пластика по мрамору, и столик переворачивается. Хрустальная ваза с клубникой накреняется и с тихим, почти мелодичным звоном исчезает под пышной пеной.

— Руслан! — она уже не визжит, она кричит. — Со мной так нельзя! Нельзя! Ты не можешь так поступить!

Я спокойно выдерживаю её взгляд.

— Пора кончать этот фарс, Вика. — Мой голос ровный и усталый. — Ничего у нас не получится.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я не даю ей шанса.

— Я тебя не люблю.

И от этого страшного, казалось бы, разрушительного признания у меня в груди ничего не шевелится.

Не люблю и ничего нам с Викой не вернуть.

— И ты меня тоже не любишь, — добавляю я. — Поэтому... отдыхай, твоими вещами займутся другие люди.

Разворачиваюсь и выхожу из ванной. За спиной колонка всё ещё равнодушно играет классику.

Через минуту я уже в гостиной.

Славик сидит в кресле. Ноги закинул на подлокотник, в руках — телефон. Большой палец летает по экрану, он весь погружён в игру. На нём его неизменная чёрная худи, капюшон скинут, волосы всклокочены. На полу рядом с креслом — пустая тарелка с крошками и надкусанное яблоко.

Я опускаюсь на диван напротив. Славик мельком поднимает на меня взгляд, тут же снова утыкается в телефон и заявляет:

— Только я никуда не поеду.

Я усмехаюсь.

Я ведь рад, что Славик останется.

— Завтра у твоей сестры какая-то студенческая конференция, — говорю я, откидываясь на спинку дивана. — И мы...

Славик замирает. Палец застывает над экраном. Он медленно поднимает голову, и в его светло-серых глазах я вижу такое искреннее, такое неподдельное изумление, что мне хочется рассмеяться.

— Мы? — переспрашивает он.

— Мы завтра отвезём её на эту конференцию. — Я складываю руки на груди. — Посмотрим, что за конференция-то.

Славик не моргает. Он весь напрягается. Телефон в его руке гаснет, но он этого даже не замечает.

— Это скучно, — наконец фыркает он, но в его подростковом высокомерии я улавливаю детскую растерянность и острое, почти болезненное любопытство.

— Потерпишь, — строго говорю я.

Он молчит. Принимает мою игру строгого отца, а потом театрально капризно закатывает глаза.

— Ну, блин, пап... — он откладывает телефон на подлокотник и скрещивает руки на груди. — Может быть, у меня есть свои дела.

— Перенесёшь, — Я пожимаю плечами. — Сестру поддержать надо.

Славик громко цыкает. Закатывает глаза ещё выразительнее. Резко встаёт с кресла и шагает прочь — к окну.

— Да бесит она! — бросает через плечо.

Затем останавливается. Стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его худые плечи, как он переминается с ноги на ногу.

Оборачивается.

— Во сколько? — спрашивает зло, почти агрессивно. — Придётся рано вставать ради этой дуры?

— Придётся.

— Ну капец, — недовольно тянет он.

Я позволяю ему ещё немного попсиховать. Он ходит по гостиной — три шага туда, три обратно. Бормочет что-то себе под нос, и я разбираю только «Оксанка эта» и «достала уже». Пихает носком кроссовка край ковра.

И в какой-то момент я сам себе удивляюсь.

Я не психую.

Его выпендрёж сейчас меня не раздражает и не злит. Его капризы, его закатывания глаз, его бубнёжь — всё это проходит сквозь меня, не цепляет и не злит. Я... терпелив. И спокоен.

Таким и должен быть отец.

Я задерживаю дыхание. Пытаюсь запомнить этот момент. Момент моей эмоциональной стабильности. Момент взрослого, спокойного пофигизма, который не имеет ничего общего с равнодушием. Я просто понимаю, что сейчас Славику надо побыть капризными ребёнком. Надо.

Как надо было оксане обнять меня и покричать, что она меня ненавидит.

Какой у Нины волшебный тортик, а затем… я вспоминаю тёплые губы Ромашкиной на моей щеке.

Её запах — ваниль и мёд. Её сердитое сопение, когда я сказал «Не сачкуй». Её маленькие, горячие, дрожащие ладони на моей груди.

Я расплываюсь в глупой, мечтательной улыбке.

— Руслан!!! — верещит из глубины квартиры голос Вики, и я слышу, как хлопает дверь ванной, как шлёпают по мраморному полу мокрые ступни. — Со мной так нельзя! Нельзя!

Она влетает в гостиную, кутаясь в махровый халат. Мокрая, растрёпанная.

— Сначала поманил, а теперь выгоняешь?! — она задыхается от ярости. — Ты... ты...

Я поворачиваю лицо в её сторону и продолжаю улыбаться.

— Если я сейчас уеду, — она переходит на свистящий шёпот, — то больше не поверю тебе! И больше не дам тебе шанса! Слышишь?!

Я киваю.

— Мне и не нужен шанс с тобой, Вика. — Мой голос звучит мягко, почти сочувствующе. — Прости. Я поступил в этот раз и правда по-идиотски. Но... всё. Финиш. Я немного поумнел и понял, что нам не по пути. И ты это тоже поймешь, но надо как-то поумнеть…

Она стоит посреди гостиной. Халат сползает с плеча, открывая мокрую кожу. Вода капает на пол.

И тут Вика переводит взгляд на Славика.

— Иди собирай вещи, — приказывает она нашему сыну ледяным тоном. — Мы уезжаем.

Славик стоит у окна. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Я остаюсь.

Он говорит это тихо, но твёрдо. Шмыгает носом и прячет руки в карманы худи.

— Предатель! — взвизгивает Вика.

Славик пожимает плечами. И вдруг фыркает:

— Мам... вот тебе тоже нужен кто-то, кто тебе мозги вправит. — Он выходит из гостиной, но у самой двери оглядывается. — И вправит жёстко и бескомпромиссно. Блин...

Он делает паузу. Чешет затылок.

— Генерал, что ли, тебе нужен какой. Или пожарный. Спасатель, может быть… Омоновец?

И задумчиво исчезает в коридоре.

Глава 66. Довольна?!

Терпеливо жду, когда Юляша закончит обмен прощальными любезностями с Денисом, с которым у неё случилось любовь.

Мы стоим у ворот детского сада. Справа от меня — Юля.

Её светлые косички растрепались за день и сейчас она выглядит маленькой хитрой шкодой.

С другой стороны ворот — Денис со своей мамой. Светловолосый мальчик с очаровательным курносым носиком и сердитыми, умными глазами. Одет он в детские голубые джинсы и смешную белую рубашку с медвежонком. Медвежонок держит в лапах сердечко.

Юля в очередной раз показывает ему язык.

Денис щурится и корчит ей рожу — вытягивает губы трубочкой, сводит глаза к переносице. Старается, но Юлю так просто не впечатлить.

Она показывает ему кулак.

Денис фыркает, задирает нос и отворачивается, делая вид, что ему совершенно безразлична моя наглая внучка, но я замечаю, как он заинтересованно косится на неё, когда мама поправляет у него воротник рубашки.

Я переглядываюсь с его уставшей мамой. Тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный хвост, на плече — огромная сумка с детскими принадлежностями, а в машине её ждет люлька с младшей дочкой. Она слабо улыбается мне.

— До свидания, — тихо говорю я.

Она кивает.

— Пойдём, Юля.

Тяну внучку за собой. Она гордо вскидывает подбородок, поправляет косички и чинно, с королевским достоинством, шагает мимо Дениса. Тот тайком провожает её напряжённым, но очень заинтересованным взглядом.

Когда мы отходим от детского садика метров на тридцать, Юля поднимает лицо ко мне и шепчет:

— Я его почти приручила. Он меня уже перестал дурой называть.

Одобрительно хмыкаю. Солнце уже не такое жаркое, как днём, но всё ещё припекает. Асфальт под ногами горячий, воздух пахнет бензином от припаркованных машин и цветущими клумбами у забора садика.

Краем глаза замечаю на парковке впереди знакомый старенький хэтчбэк. Серый, с вмятинами на задней правой двери. Я узнаю эту машину из тысячи.

Останавливаюсь.

И в этот момент из машины выскакивает мой бывший муж.

— Ну, ещё тебя не хватало, — вздыхаю я.

Вадим энергичным, нервным шагом подходит ко мне. На нём зелёная плащёвка, хотя на улице плюс двадцать пять. Пот уже проступил на воротнике. Он улыбается Юле широкой, немного виноватой улыбкой и лезет во внутренний карман.

Достаёт чупа-чупс. Клубничный, судя по красной обёртке.

Протягивает внучке.

Юля молча забирает конфету, принимается медленно и сосредоточенно её разворачивать.

Вадим переводит на меня взгляд.

— Слушай, давай я вас подвезу домой.

Я скидываю бровь:

— Да мы на автобусе доедем.

— Да ладно тебе, — Вадим хмурится и как-то весь нервно дёргается, оглядывается по сторонам, будто за ним кто-то следит. — Че по автобусам таскаться? Подвезу вас.

Смотрит на меня. Сглатывает.

— Я Лену предупредил, что заберу вас. — Хмурится сильнее. — Она, конечно, сказала, что ты меня пошлёшь далеко и надолго…

Юля суёт чупа-чупс в рот, громко причмокивает и хмурится на Вадима. В её серо-зелёных глазах вспыхивает детское подозрение.

— Что происходит? — спрашиваю я и скрещиваю руки на груди. — Вот на днях ты приходил со своей любимкой ко мне с угрозами и требовал денег, а теперь предлагаешь подвезти?

Вадим вздыхает. Проводит ладонью по лицу, по щетине, которую, кажется, не брил дня три.

— Ну, меня Катька накрутила, — фыркает он и слабо улыбается. — Накрутила, а я перенервничал, Нин. Ну, ты же должна понять. Новость о том, что ты мне, оказывается, изменяла, выбила меня из колеи. Вот и наговорил всякого.

— Ага, — перебиваю его. — Видимо, тебе популярно объяснили, что денег ты не дождёшься от меня?

В глазах Вадима вспыхивает возмущение вместе с обречённым бессилием. Я понимаю: Руслан, видимо, действительно подослал к моему бывшему мужу и Кате людей, которые вежливо попросили не обижать Ромашкину Нину.

Не могу сдержать улыбку.

— Слушай, Нин, — Вадим подходит ближе и заглядывает в мои глаза. — Я всё понял. Честно. Больше от меня плохого слова не услышишь. Ты же знаешь, что я просто мужик слишком эмоциональный...

Он неожиданно берёт меня за руку. Пальцы у него влажные, горячие. Сжимают мою ладонь.

— Просто ты меня шокировала, Нинусь.

— Руку мою отпусти, — тихо проговариваю я.

Вадим тяжело вздыхает, отпускает. Слабо улыбается. Глаза у него виноватые, но в уголках губ я читаю привычное мужское "ну что ты, женщина, капризничаешь".

— Нин, мы оба наворотили дел. — Он хмурится. — Оба. Ты и сама не святая.

— Дедуля, — Юля вытаскивает обслюнявленный красный чупа-чупс изо рта и хмурится на Вадима.. — Бабушка не святая, а ты просто дурак.

Вадим моргает.

— Даже мама теперь тебя дураком называет, — пожимает плечами Юля и прячет чупа-чупс обратно в рот.

Вадим переводит на меня растерянный взгляд. Я смотрю на его посеревшее лицо, на мешки под глазами, на то, как он сутулится. И мне на секунду становится его жалко.

Вздыхаю и дружески похлопываю по плечу. Плащёвка шуршит под ладонью.

— Вадим. Наконец-таки отпустила тебя. — Смотрю ему в глаза. — Я наконец-таки приняла наш развод. И я наконец больше не задаюсь вопросом, где я ошиблась. — Искренне и по-доброму улыбаюсь. — Я желаю тебе большого счастья и большой любви с Катей.

Вадим замирает. Глаза расширяются. Он будто не верит.

— У меня больше нет никаких к вам обид. И давайте жить теперь по новым правилам. Я к вам не лезу — и вы ко мне не лезете.

После этого беру Юлю вновь за руку. Её ладошка тёплая и липкая Медленно разворачиваюсь и неторопливо шагаю вперёд. Наслаждаюсь тёплым летним вечером.

— Нин, — слышу за спиной растерянный голос Вадима. — Не выходит у меня большой любви с Катей. Как-то… душно с ней стало.

Останавливаюсь.

Оглядываюсь через плечо.

— А вот у меня, кажется, как раз и назревает большая любовь, — говорю я. — И вот мне совсем не душно теперь по жизни.

Затем подмигиваю ошарашенному Вадиму.

А мы с Юлей продолжаем нашу неторопливую, лёгкую прогулку до автобусной остановки.

— Видишь, бабуля, — Юля поднимает на меня своё личико. Улыбается во весь рот и грозит мне чупа-чупсом. — Правильно я говорила, что ты зря тогда плакала, когда дедуля ушёл.

— Да, Юлечка, — улыбаюсь шире. — Ты была права, но я тогда не знала, что меня ждёт дядя Босс.

— Теперь знаешь, — важно кивает внучка. — Хотя… иногда надо сильно поплакать, чтобы пришёл в жизнь дядя Босс.

Через сорок минут мы уже шагаем по моему двору. На детской площадке орут малыши, их мамы сидят на скамейках и листают ленты соцсетей. Пахнет жареной рыбкой. Кто-то готовит ужин.

Когда нам остаётся всего метров пятнадцать до моего подъезда, я замечаю со стороны спортивнойплощадки стремительную фигуру.

Вика.

Она идёт ко мне решительным, разъярённым шагом. Белое платье из из тонкого шифона развевается на ветру, а волосы небрежно падают ей на напряжённые плечи.

Я останавливаюсь.Удивлённо приподнимаю брови.

Юля крепче стискивает мою ладонь и шепчет:

— Эта тётя явно хочет подраться. Кто это?

— Бывшая жена дяди Босса.

— Ну, тогда будем драться, — воинствующе кивает Юля, — за дядю Босса.

Сжимаю сумочку крепче. Плечи расправляю. Подбородок вскидываю.

Вика приближается. Её лицо раскраснелось то ли от быстрой ходьбы, то ли от гнева. Ноздри раздуваются. Она останавливается в трёх шагах от меня и сверлит взглядом.

— Довольна?! — цедит она сквозь зубы. — Я тебя спрашиваю, ты довольна?

Глава 67. Кто-то и противных должен любить

— Довольна? — опять спрашивает Вика.

— Довольна! — взвизгивает Юля и топает ногой. — Не знаю почему, но довольна!

— Не совсем понимаю о чем, речь, Виктория, — говорю ровно, спокойно, как учительница перед началом урока. — Чему я должна радоваться?

Она вздрагивает. Пальцы с идеальным маникюром сжимаются в кулаки. Жемчужные серьги яростно раскачиваются.

— Не прикидывайся! — голос её взлетает на октаву выше. — Это из-за тебя! Из-за тебя он меня выгнал! Ты добилась своего, — она выдыхает, — меня ещё так не унижали!

Юля крепче стискивает мою ладонь.

— Тётя, — Юля поднимает на Вику свои серо-зелёные глаза, — у вас противный голос.

Вика переводит на неё взгляд. На секунду теряется, но быстро приходит в себя.

— А маленьких блошек и не спрашивали.

Юля выпучивает на неё глаза и в возмущении приоткрывает рот не в силах найти для Виктории достойный ответ.

— Вот и молчи, блоха, — Вика хмыкает.

— Это очень многое говорит о тебе, Виктория, — я терпеливо смотрю на бывшую жену Руслана. — У меня вот совсем нет вопросов, почему Руслан решил всё же избавиться от эмоционально незрелой женщины.

— Что?! — Вика краснеет. Багровые пятна расползаются по шее, поднимаются к щекам. Она делает шаг вперёд.

Я не отступаю.

— Виктория, чего вы от меня ждёте?

— Я пришла тебе сказать, чтобы ты не расслаблялась, — Она тычет в меня указательным пальцем. — Твоих сырников и плова голову надолго не хватит!

— Кроме сырников и плова есть много другой вкусной еды, — обиженно вставляет Юля.

Вика наклоняется к ней и шипит:

— Когда взрослые разговаривают, дети молчат. Ты меня поняла!

— Нет, не поняла! — рявкает с вызовом Юля.

С детской площадки оборачиваются мамочки. Одна даже привстаёт со скамейки, вытягивая шею. Мужчина с собачкой у соседнего подъезда перестаёт чесать живот и с интересом смотрит в нашу сторону. Пожилая женщина в ситцевом халате открывает окно на втором этаже.

Почуяли скандал.

— Он и тебя вышвырнет, — Вика подходит ещё ближе. Я чувствую её горячее, прерывистое дыхание на своём лице. — И никакие пирожки тебя не спасут, дура ты.

— Виктория, — говорю я тихо, но твёрдо, — вы сейчас выглядите глупо. Правда. На нас люди смотрят.

— А мне плевать! — Она размахивает руками. — Я хочу, чтобы ты знала! Что я тебе такое унижение не прощу! Не прощу! И однажды, — она подаётся в мою сторону, — он тебя вышвырнет из-за меня. Тоже скажет тебя, что ты всего лишь глупый фарс.

— А вот это уже лишнее, — перебиваю я, и голос мой становится жёстче. — Вика, я устала. Мне надо внучку накормить.

Юля вырывает свою ладонь из моей руки, делает шаг вперёд и упирает руки в бока. Вся такая маленькая с растрёпанными косичками, но с видом настоящего генерала.

— А вот тебя никто не накормит, — звонко заявляет она. — И какой никто для тебя не приготовит! Никто тебя не любит!

Вика смотрит на неё свысока. В её глазах мелькает пренебрежение.

— Меня кормили и будут кормит в лучших ресторанах мира, а вы так жрите своё хрючево.

И вот сейчас я реально зверею.

— Виктория, — цежу я сквозь зубы, делая шаг к ней, — вы перешли все границы.

— Но тебя всё равно никто не любит, — Юля прищуривается и повторяет по слогам. — Не лю-бит.

Вика замирает, её ресницы вздргаивают, а в глазах разгорается ненависть к моей внучке-провокаторше.

И в этот самый момент, когда напряжение достигает предела, когда воздух вокруг, кажется, искрит, я слышу тяжёлые, уверенные и яжёлые шаги с лёгкой хромотой.

— Так, дамы! Что у вас тут за трагедия? — зычно спрашивает мужской голос.

Мы с Викой застываем.

Я медленно поворачиваю голову.

В трёх шагах от нас, стоит мужчина. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Коренастый, крепкий и приземистый. Широкие плечи обтянуты простой чёрной футболкой, под тканью угадываются мощные мышцы.

Голова коротко стрижена, почти под ноль, и только седина на висках выдаёт возраст. Лицо грубое, с глубокими морщинами, с тяжёлой челюстью и пристальными, пронзительными серыми глазами.

Он стоит, чуть опираясь на правую ногу, а левая слегка отставлена, но в этой позе чувствуется не расслабленность, а готовность к действию. На правом предплечье я замечаю татуировку — что-то размытое, тёмное, возможно, геральдический символ.

Военный. Сразу видно. Выправка, взгляд, манера держаться.

Вика оборачивается к нему. Гнев на её лице сменяется недоумением и презрительной насмешкой:

— Мужчина, вас не звали.

— Меня звать не надо, я сам прихожу, — его голос низкий и мрачный. — Ишь, какая цаца, — он прищуривается, — и я предпочитаю, чтобы ко мне дамы обращались по имени отчеству. Игорь Геннадьевич.

Он переводит взгляд на Юлю, и в его стальных глазах мелькает что-то тёплое, почти отеческое.

— ты смотри, какая маленькая, а какая уже громкая.

Юля растерянно моргает и шмыгает:

— Это я ещё не кричала.

Мужчина переводит взгляд на Вику. Та опять удивленно замирает, как настороженная цапля перед голодным волком.

— Напряженная ты какая-то, — медленно, чеканя каждое слово, говорит он. — Сначала тут ходила, а потом…

— Вы что следили за мной? — вырывается у Вики.

— Мать моя тебя заметила, — он кивает на бабульку в ситцевом халате на балконе второго этажа. — Сказала, что… “не наша”.

Бабулька с подозрением прищуривается на Вику.

— Не наша, — подтверждает Юля. — Драться хотела!

— Как же я не люблю таких противных детей…

— Замолчи, — приказывает Игорь Геннадьевич.

Не громко, но с такой интонацией, что Вика захлопывает рот, будто у неё внутри сработал какой-то древний, генетический рефлекс подчинения.

— Разве можно с детьми так разговаривать? — он делает шаг вперёд, чуть припадая на левую ногу.

— Но… — начинает она и замолкает под его взглядом.

— Молчи, — Он прищуривается. — Тихо. Со мной не надо спорить. С женщинами, которые со мной спорят, разговор короткий.

Юля восхищённо смотрит на него, а я смотрю то на него, то на Вику, которая начинает медленно, но верно краснеть.

Кажется, она сейчас забыла о Руслане.

— Выдыхайте, — добавляет он почти спокойно.

Вика открывает рот, чтобы что-то сказать, что-нибудь возразить, но Игорь Геннадьевич вскидывает руку ладонью вперёд, как регулировщик на перекрёстке.

— Молчать, я сказал.

Вика опять закрывает рот ошарашенно моргает.

— Приличные женщины много не болтают, — он склоняет голову набок, и внимательнотразглядывает её.

Вика краснеет ещё сильнее. Её уши становятся пунцовыми, даже шея наливается краской.

— Это возмутительно, — наконец выдавливает она, пытаясь вернуть остатки достоинства. — Вы не имеете права… Да кто вам позволил…

— Я и позволил, — соглашается он спокойно. — Вы привлекли слишком много лишнего внимания. Даже дети в песочнице замолчали.

Вика молчит секунду, а потом резко разворачивается на носочках. Белое платье взметается, обнажая колени. Она шагает прочь быстро и нервно.

Игорь Геннадьевич провожает её взглядом.

Вика оборачивается, хмурится на него и ускоряет шаг.

— Какая стервочка, — задумчиво говорит он.

— Игорь, — бабуся со второго этажа подаёт голос. — Она мне не нравится. Тебе бы бабу попроще, сынок.

— С бабами попроще скучно, — говорит он себе под нос, а потом смотрит на меня внимательно и изучающе. В его серых глазах мелькает любопытство. — А контакты этой стервозинки у вас есть?

Я удивлённо приподнимаю бровь.

— Может, не надо? — спрашиваю я.

— Мама переживает, — он усмехается, и в этой усмешке сквозит что-то хищное, охотничье. — Хочет опять меня женить. В гости приехал и давай опять старую песню.

— Ну не на такой же! — охает его мать с балкона. — Игорь, ты опять назло мне решил уши отморозить? Твоя Ольга из могилы встанет!

— Ладно, — он подмигивает Юле. — Я и сам всё узнаю. Номер её машины у меня есть, а остальное дело техники.

— Но она же противная, — печально вздыхает Юля. — Зачем она вам?

— Кто-то же и тётю Вику должен любить, — увожу Юлю. — Любить так, чтобы рот не смела открывать.

Глава 68. Носочки-пуговки

Одиннадцать часов вечера.

Я откладываю книгу на прикроватную тумбочку. Это лёгкий женский детектив, который читаю уже третью неделю. Загадки, взбалмошная героиня и суровый мужчина-сосед.

Маня спит у моих ног. Она дышит ровно, только усы чуть подрагивают во сне.

Тянусь к выключателю лампы. Я уже касаюсь кончиками пальцев шершавого пластмассового рычажка, как вдруг...

Рядом с лампой начинает вибрировать смартфон.

Я чуть ли не подпрыгиваю на кровати. Сердце пропускает удар, а потом учащает бег до громких сильных ударов. Кровь приливает к щекам.

Маня у моих ног лениво приоткрывает один глаз. Зевает во всю пасть: розовая пасть, острые белые клыки, язык трубочкой, и вновь сворачивается клубком.

На экране высвечивается имя: Коршунов Р.А.

Настороженно вскидываю бровь. В груди разливается смесь страха, предвкушения и глупого девичьего трепета, которыйя не испытывала уже лет пятнадцать.

Принимаю звонок.

— Слушаю, — говорю я максимально спокойно, но в голосе всё равно проскальзывает предательская дрожь.

В динамике — тишина. Слышу только глубокое и ровное дыхание, от которого по моему позвоночнику пробегают мурашки.

— Я по делу звоню, Ромашкина, — наконец говорит Руслан.

И замолкает.

Я жду, а он молчит.

— По какому делу? — уточняю я и прикусываю кончик языка. — Уж не по делу ли своей бывшей жены, которая пришла мне разборки кидать?

Пауза.

— К тебе Вика приходила? — голос Руслана теряет холодную отстранённость.

— Приходила, — пожимаю плечами, хотя он этого не видит.

— Вот же...

Он фыркает. Я почти вижу, как он сейчас проводит ладонью по лицу, по щетине, как напрягаются его скулы.

— Так, подожди, Ромашка. Ты на Вику тему не переводи. Про Вику мы поговорим потом. Хорошо? — в его голосе проскальзывают просительные нотки.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Я накрываю ноги одеялом. Поднимаю подбородок и говорю в трубку:

— Говори, какое у тебя ко мне дело? А то я уже спать собралась.

Руслан молчит.

Долго и напряжённо, будто он собирается с мыслями. Будто борется сам с собой.

— Руслан! — не выдерживаю я.

На той стороне он тоже громко и шумно выдыхает, а затем говорит строго, почти приказным тоном:

— Ты должна мне отчитаться, что у тебя было сегодня на ужин.

Я приоткрываю рот.

Медленно моргаю.

Смотрю на стену перед собой — на светлые обои в мелкий цветочек, на рамку с фотографией Юли на комоде напротив кровати.

Я на секунду теряю дар речи, а потом до меня доходит. Похоже, мой босс решил на ночь глядя со мной устроить телефонные заигрывания, но они у него опять выходят какие-то неловкие. Нелепые и по пояс деревянные.

Он сейчас сидит там, в своей огромной холостяцкой квартире, в своём кожаном кресле или на диване, сжимает телефон в своих больших руках и не знает, как начать обычный мужской флирт. Такой забавный.

И я сейчас стою перед сложным выбором.

Могу жестоко обрубить его игривое настроение. Сказать что-нибудь дежурное, официальное, вроде «у меня на ужин был суп и салат, Руслан Александрович, спокойной ночи». И он отстанет, потому что по-мужски обидится и замкнётся.

А могу...

Могу тоже пококетничать. Почему бы и да?!

Кусаю губу с привкусом клубничной гигиенической помады. Думаю, как бы Руслану ответить, чтобы его хорошенько так подразнить?

Я открываю рот, чтобы сказать, что на ужин у меня сегодня были большие запечённые баклажаны с сыром и помидорами. Да, были очень большие баклажаны… Достаточно игриво и провокационно?

Но Руслан меня опережает.

— Хотя... — говорит он медленно, и в его голосе я слышу, как он раздумывает, колеблется, — я... я ведь хотел тебя спросить совсем о другом.

Я продолжаю сидеть с открытым ртом. Язык застыл.

— Я должен был спросить... — он делает паузу, и в этой паузе столько напряжения, что воздух в моей спальне, кажется, сгущается, — что на тебе сейчас надето.

Тон у него напряжённый и злой, будто он сам себя заставляет задать этот вопрос, будто он сам себе враг.

Я инстинктивно сглатываю.

— На мне сейчас надеты... — шепчу я растерянно, — носки.

И тут же сама понимаю, что говорю.

Носки!

Ну какие, блин, носки?!

Это не совсем соблазнительно. Совсем не соблазнительно! Какой мужик хочет представлять женщину в носках? В тёплых, уютных носках?

— Просто я ночью мёрзну, — начинаю торопливо оправдываться. Голос срывается на полушёпот. — Без носков не могу заснуть…

— Какие носки? — перебивает Руслан, и в его голосе просыпается что-то хищное.

Я вытягиваю стопу из-под одеяла и пальцам шевелю под белым носком.

— Беленькие такие, — вздыхаю я. — В крупный рубчик. И с мягкой резинкой. Очень удобно. Нигде ничего не тянет.

Прикусываю кончик языка.

Господи, что я несу? Что за бред? Нина, остановись! Никого не возбуждают носки в рубчик!

Я слышу, как Руслан дышит… Глубже и тяжелее, но я игнорирую его вдохи и выдохи, потому что пытаюсь спаси ситуацию с носками и с моим фиаско-флиртом.

— А ещё... — я зажмуриваюсь, — на мне надета мягкая фланелевая пижама.

ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ?!

Я хотела сказать, что на мне ночнушка из тонкого, мягкого шёлка. Красная такая и с чёрными кружевами.

Но врать я не умею, а отступать уже поздно.

— Пижама, — повторяет Руслан медленно, смакуя слово. — Рассказывай.

Теперь я обязана полностью описать мою пижаму.

Я открываю глаза. Смотрю в потолок

— Пижама, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — обычная такая… из штанов с глубокой посадкой и с очень удобной, просторной рубашки.

— Хм, — выдыхает Руслан.

Какой позор, но позорится буду до конца.

— Штаны свободные, внизу на резинке, чтобы не спадали. С двумя карманами. Спереди. Маленькие такие кармашки, — я провожу пальцами по бедру, по мягкой фланели. — На них вышиты маленькие голубые цветочки.

Я замолкаю. Слышу его дыхание.

— А рубашка? — его голос сел, стал ниже, почти шёпотом.

— Рубашка... — я провожу ладонью по груди, по тёплой, мягкой ткани. — Она длинная. До середины бедра. Воротник маленький, круглый. И на нём...

Я делаю паузу. Медленно расстёгиваю верхнюю пуговицу. Пальцы слушаются не сразу.

— На воротнике пришиты очень милые белый пуговицы. Формы цветочков. Их пять штук, — я замираю, потому что слышу, как в трубке Руслан шумно выдыхает.

А потом этот выдох перерастает в низкий глухой рокот.

Я замираю и внимательно вслушиваюсь в его дыхание.

За рокотом следует облегчённый, низкий, утробный стон. Короткий и сдавленный, будто он пытается его сдержать и не может, а затем уже и не сдерживает.

Я слышу полноценный освобождающий стон, а после глубокий вдох.

Я широко распахиваю глаза.

— Руслан! — охаю я и резко сажусь на кровати.

Одеяло сползает на колени. Маня у моих ног вздрагивает, но не просыпается. Только уши дёргаются.

— Ты... ты что там делаешь?

— Ничего, — хмыкает он в ответ.

Голос у него расслабленный и довольный. И вновь глубоко выдыхает.

— Как тебе не стыдно! — шепчу я возмущённо и чувствую, как к щекам приливает кровь.

— А за что мне должно быть стыдно? — в его голосе ленивая и сытая усмешка.

— За то, что ты сейчас сделал! — продолжаю я напряжённо и возмущённо говорить в трубку. — Прекрати!

— А что я сделал? — с ленивым вызовом спрашивает Руслан.

И вновь делает сладкий вдох и выдох.

— Ты ничего не докажешь, Ромашкина.

— Я всё слышала, Руслан! — мой голос срывается на хриплый, дрожащий шёпот. — Я... я всё слышала и всё поняла!

Я обиженно откидываюсь на подушку. Прячу ногу под одеяло. Натягиваю одеяло на грудь, на подбородок. Щурюсь на потолок.

— Ты сама виновата, — хмыкает Руслан, и мне на секунду кажется, что он лежит рядом. Что его горячее дыхание касается моего уха, моего виска. — Все эти твои носочки с мягкой резиночкой. И белыепуговички. Формы цветочков. Пять штук.

Я краснею.

Лицо горит так, что, кажется, сейчас загорится подушка.

Я опять зажмуриваюсь. Накрываю себя одеялом с головой. Становится душно, темно, но безопасно. Так можно представить, что я не здесь. Что это не со мной.

Но это со мной, и мой босс только что на мои носочки и пижаму… Ох, блин.

Я молчу.

Он молчит.

Мы ничего не говорим. Только дышим. Я слышу его дыхание — ровное, глубокое, но с лёгкой хрипотцой. Он слышит моё — прерывистое, взволнованное.

Я сглатываю. Нарушаю тишину первой.

— Я хочу тебя кое о чём попросить.

— Ну... — он выдерживает паузу, — теперь я вряд ли имею право тебе отказать.

В его голосе привычная шутливость, привычный сарказм, но я слышу под ними внимание и сосредоточенность.

— Руслан.

Я для серьёзности моей просьбы выдерживаю паузу.

— Назови меня по имени, — прошу я едва слышно. — Не Ромашкиной. Не Ромашкой. Не Ниной Ивановной. А просто... по имени.

Долгая и тяжелая тишина.

Он молчит так долго, что я начинаю жалеть о своей просьбе.

Ему сложно. Я знаю. Потому что если он сейчас позволит себе назвать меня просто Ниной, то он подпустит меня к себе слишком близко.

А он уже устал. Устал от расставаний. От разочарований в женщинах. От того, что любовь в итоге приводит к разводам и обидам.

— Нина, — говорит он на одном выдохе.

И я в этот момент делаю вдох.

Вдыхаю его голос. Впитываю его. Запоминаю.

По рукам и ногам растекается густое, вязкое тепло. Оно поднимается от живота к груди, к горлу.

Скидываю одеяло с головы. Переворачиваюсь на спину.

— Назови меня по имени ещё раз, — прошу я шёпотом.

— Нина, — хрипло повторяет Руслан.

Я запрокидываю голову ещё выше. Закрываю глаза. Выдыхаю почти со стоном.

— Если хочешь, я могу сейчас приехать, — говорит он бархатно.

И я, конечно же, хочу. Конечно же, хочу, чтобы он приехал. Хочу, чтобы мы сейчас оказались под одним одеялом. Хочу, чтобы он сорвал с меня эту уютную, тёплую, глупую пижаму с белыми пуговицами.

Хочу.

Но...

Это слишком просто. Слишком просто вот так подпустить к себе мужчину, которому быстро приедается жизнь. Который привык получать всё и сразу. Который никогда не умел ждать.

А его надо научить ждать. Надо научить, что женщина умеет говорить “нет” даже тогда, когда ей очень хочется. Надо научить, что с женщинами не бывает легко.

Я открываю глаза.

— Нет, — говорю я. — Уже поздно.

Руслан ошарашенно и возмущённо молчит.

— Я буду спать, — добавляю я и улыбаюсь в потолок.

— В смысле — спать? — в его голосе детская обида. — Ты серьёзно?

— Да, — киваю я. — Спокойной ночи, Руслан.

— Ясно, — сердито вещает он. — Ты из лиги тех, кто только после свадьбы...

— Конечно, — ехидно отвечаю я. — Я же приличная женщина.

— Приличная женщина, — обиженно иронизирует Руслан, — в носочках и пижаме.

— Не только, — зеваю я, прикрывая рот ладонью. — У меня под пижамой ещё и трусики. Я бы тебе их сфотографировала и показала...

Руслан замолкает и опять начинает тяжело дышать.

Ждёт продолжения.

Молчу одну дразнящую секунду.

— Но приличные женщины трусики показывают только после свадьбы, — со смехом подытоживаю я.

— Я тебя понял... — глухо отвечает Руслан.

И с нескрываемой угрозой добавляет:

— Сладких снов, Нина.

Он произносит моё имя так, будто это клятва. Будто это обещание. Будто это начало чего-то большого, опасного, неизбежного.

Глава 69. Тут и правда происходит нечто загадочно

Стою перед рабочим столом.

Белые носки лежат на клавиатуре моего компьютера. Самые обычные женские носки. Хлопковые, без рисунка, без вышивки. Просто белые. И очень неприличные.

Я аккуратно снимаю сумку с плеча, вешаю её на крючок на столе и вновь недоумённо смотрю на носки.

Солнце из панорамных окон отдела маркетинга заливает рабочее пространство жёлто-белым светом. Пылинки танцуют в воздухе. Где-то за стеной гудит принтер, монотонно, убаюкивающе.

Павлик за своим рабочим столом, не отрывая взгляда от экрана, поясняет:

— С утра заходил Руслан Александрович, положил носки. Сказал, чтобы я не задавал лишних вопросов, и ушёл.

Он пожимает плечами.

— Ну, я вопросов и не стал задавать.

Начинаю медленно краснеть.

Тепло разливается по шее, поднимается к щекам, к ушам. Делаю вдох, медленный выдох. Ирина оглядывается на меня и говорит:

— А вот у меня есть лишние вопросы. Очень много лишних вопросов.

Её глаза хитро вспыхивают за стёклами очков. Она поправляет тонкую золотую оправу, и в этом жесте много кошачьего любопытства.

— Да, что-то подозрительно, — соглашается Варвара и тоже переводит заинтересованный взгляд на носки.

Она отодвигается от своего стола, вытягивает шею, щурится. На её лице — смесь недоумения и неподдельного женского интереса.

Я торопливо хватаю носки, неуклюже и взволнованно прячу их в сумку. Молния заедает, пальцы скользят по пластиковым зубцам, я дёргаю сильнее, и сумка издаёт возмущённый треск. Вот же Руслан меня подставил!

Резко распрямляюсь. Продвигаюсь к столу и включаю компьютер. Системный блок оживает с тихим гудением, монитор загорается голубоватым светом. Делаю вид, что ничего не произошло, но сама чувствую, как горят огнём уши.

— Я ж теперь не усну, — шепчет Ира, качая головой. Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — И буду всё думать и думать, что значат эти носки, какой в них скрытый сакральный смысл для тебя...

Она прищуривается.

— И для Руслана Александровича.

Ирина поворачивается к Павлу. Тот сидит и делает вид, что очень занят настройкой нового рекламного кабинета. Пальцы его замирают над клавиатурой.

— Павел, — Ира сладко тянет, — вот вы как мужчина скажите, что могли бы означать носки для Руслана Александровича?

Павлик кашляет. Глухо, надрывно, прикрывая рот кулаком. Щёлкает мышкой. Вздыхает.

— Я как мужчина, скажу, — он делает паузу, и в его голосе проскальзывает обречённое спокойствие, — что это не наше дело.

Он возвращается к монитору, но я вижу, как напряжены его плечи, как он украдкой косится на дверь, будто ожидая, что сейчас ворвётся Руслан и с охапкой носков.

Ирина пристально смотрит на меня несколько минут. Я не выдерживаю и цежу сквозь зубы:

— Ну, в конце концов, он же не трусы кинул мне на клавиатуру.

Фыркаю. Сама понимаю, как глупо это звучит. Ира вздыхает. Мечтательно закатывает глаза.

— Ну, если бы это были трусы, — она делает паузу, прикусывая губу, — то я бы хотя бы всё поняла. А вот с носками, — она задумчиво тянет, — совсем ничего не понятно.

Отворачивается к монитору. Торопливо пробегает пальчиками по клавиатуре.

— И ни одной догадки.

Варвара молчит. Только буравит меня взглядом. Я чувствую его на своей щеке, на шее. Он тяжёлый, пронизывающий, почти осязаемый.

Я хватаю со стола смартфон. Экран загорается, отражая моё раскрасневшееся лицо. Торопливо печатаю гневное сообщение для Руслана:

«Что за детские выходки?»

Отправляю. Крепко сжимаю телефон в руках. Жду.

Через минуту прилетает ответ.

«Ты знала, что носки в 6 часов утра купить намного тяжелее, чем цветы?»

Следом — грустный смайлик.

«Круглосуточных цветочных магазинов — сотни. А вот с носками совсем беда».

Я пишу ему в ответ:

«Да ты что?»

А он присылает мне наглое сообщение:

«И знаешь, я думаю, что я заслужил увидеть фотографию этих носков на твоих ножках. Это было бы справедливо.».

Я в диком смущении приоткрываю рот. Воздух застревает в горле. Испуганно прижимаю смартфон к своей груди, прямо к бьющемуся сердцу. Смотрю перед собой. Медленно моргаю.

Выдыхаю. А затем зло печатаю большими буквами:

«ИЗВРАЩЕНЕЦ».

«А кто в этом виноват — отвечает мне Руслан. — Ты и виновата».

Я с громким стуком откладываю телефон на стол. Напряжённо стучу пальцами по столу. Раз, два, три, четыре, пять.

А затем решительно лезу в сумку. Молния на этот раз поддаётся легко. Достаю носки. Белые, хлопковые, мягкие и со свободной резинкой. Давить не будут

Скидываю туфли. Пол под ногами прохладный, гладкий ламинат. Снимаю свои носки — черные под цвет брюк. Надеваю те носки, которые принёс Руслан.

Ткань нежная. Облегает пальцы, пятку, щиколотку. Очень приятные носочки.

Обуваюсь.

«Носки я надела, но тебе не покажу».

— Тут и правда происходит нечто загадочное, — говорит задумчиво Варвара, подперев лицо рукой.

Она смотрит на меня с подозрением. Взгляд скользит по моему лицу, затем опускается на мои ноги. На белые носки, которые видны под брюками и очень выделяются

Телефон в моей руке вибрирует. Я читаю ответ Руслана:

«Какая ты бессердечная женщина».

Я усмехаюсь. Экран гаснет, но через секунду загорается снова. Новое сообщение. На этот раз от Славика.

Фотография. Полупустой актовый зал. Пластиковые сиденья, сцена с микрофоном, синие шторы на окнах. В проходе между рядами — Оксана. Она серьезно и сосредоточенно общается с какой-то девушкой.

«Нина Ивановна, вот почему старшие сёстры всегда такие скучные?» — спрашивает он меня в своём сообщении.

Следом летит новая фотография. На этот раз запечатлён Руслан. Он стоит у стены, напряжённо держит в руках смартфон. Что-то печатает большими пальцами и смущённо улыбается.

Такой милый. Увлечённый. Взволнованный. Так вот он как выглядит, пока пишет мне про носки.

Свет из окна падает на его лицо, высвечивает серебряные нити в чёрной бороде, морщинки в уголках глаз. На нём тёмно-синий пиджак, белая рубашка без галстука. Волосы чуть растрёпаны — он провёл по ним рукой, нервничая.

«Нина Ивановна, — пишет Славик, —это папа с вами так переписывается?»

Новое сообщение от Славика:

«А ещё он сегодня, пока мы ехали, звонил по кошачьим приютам. Зачем? Когда я спросил, он сказал, что я ещё маленький понимать взрослые дела».

Третье сообщение от Славика:

«А Оксанка правда зануда. Мы с ней уже несколько раз поругались».

Ещё одно:

«А как там Маня? Я соскучился. Надо было её с собой взять. Был бы тут хоть кто-то умный. И я бы её натравил на Оксанку».

Я уже заношу палец, чтобы ответить Славику, как прилетает сообщение от Руслана:

«Ты что там и со Славиком переписываешься? Мои секреты выведываешь? О чём вы там общаетесь?»

Хмыкаю.

Создаю общую беседу. Добавляю Славика и Руслана. Называю группу«Ясли».

И пишу:

«Мальчики, мне пора работать. Не отвлекайте».

Откладываю телефон экраном вниз.

В отделе маркетинга воцаряется тишина. Я слышу гудение компьютеров, щёлканье клавиш, чьё-то дыхание.

Ира, Варвара и Павлик смотрят на меня с диким любопытством.

Ира первой нарушает молчание. Она подкатывается на стуле к Варваре. Колёсики тихо скрипят по ламинату.

— Слышь, Варь, — шепчет она, но в тишине отдела её голос звучит отчётливо, — давай посмотрим платья.

Варвара хмурится. Кладёт ручку на стол.

— Зачем?

— У меня чуйка на свадьбы, — Ира понижает голос до заговорщического шёпота. — И она опять сработала.

Она делает паузу. Смотрит на меня. На мои ноги в белых носках. На телефон, который лежит экраном вниз.

Ира наклоняется к Варваре ближе. Говорит ещё тише, но я всё равно слышу каждое слово:

— И я тебе уступлю букет невесты.

Она хитренько подмигивает обалдевшему Павлику, а затем смотрит на меня:

— А я, дура такая, увольняться хотела. Скучно было.

Глава 70. Коварная Нина

— Так, я не поняла, — мама хмурит свои седые брови и подливает мне в глубокую тарелку густого горохового супа. — Ты выходишь замуж или нет?

Пар поднимается над тарелкой, пахнет копченостями, разваренным картофелем и укрпочиком. Мамина морщинистая и крепкая рука с замирает с половником над тарелкой. Она ждёт моего ответа.

Папа рядом, тщательно жует хлеб и прищуривается на меня. Отправляет в рот ложку с супом, громко прихлебывает и бурчит:

— Лена говорит, что ты выходишь замуж. Юлька говорит, что ты выходишь замуж, а ты нам ничего не говоришь. Пришла и молчишь.

На подоконнике стоят герань в горшках, фиалки, алоэ с мясистыми листьями. На газовой плите отдыхает кастрюля с компотом, разливая по кухне запах яблок и корицы.

Моей маме — семьдесят два, отцу — семьдесят четыре. Крепкие и очень дотошные старики. Люблю их, и сегодня я решила забежать к ним на обед.

Захотела сегодня побыть не мамой и бабушкой, а дочкой. У меня стресс после носков и я хочу расслабиться

Когда они узнали, что я развожусь с Вадимкой, мама очень расстроилась, даже поплакала, а папа сказал, что Вадим ему никогда не нравился и что пусть катится к чёрту.

Теперь они узнали от Лены и от Юли, что я выхожу замуж, и опять волнуются.

— Ниночка, — мама возвращает кастрюлю с гороховым супом на конфорку и садится за стол. — Ты же вот только развелась и уже сразу замуж, что ли?

Папа медленно разворачивается к ней, прищуривается и говорит:

— Раз берут, то пусть идёт.

Я отламываю кусочек от хлеба. Корочка хрустит под пальцами, мякиш теплый и мягкий. Поднимаю на родителей взгляд. Слабо улыбаюсь.

— Там всё очень сложно, если честно.

— Если честно, — перебивает меня отец, — ты уже скажи нам, будет свадьба или нет?

— И когда она будет, — добавляет мама. — Нам же тоже надо бы подготовиться. — Вздыхает. — Хотя бы морально.

— В нашем возрасте, знаешь, Нина, — папа кивает, — выдавать дочь замуж очень волнительно. И если ты не хочешь, чтобы мы с мамой поймали сердечный приступ на твоей свадьбе, то нас нужно хорошенько подготовить. Помариновать. Ну что ты как маленькая?

Он прищуривается, и я вижу знакомые морщинки в уголках его глаз. они появляются, когда он шутит.

— А ещё было бы неплохо нас всё же познакомить с этим Дядей Боссом, о котором Юля так громко и восторженно рассказывала.

Мама кивает и переходит на хриплый шёпот:

— Если честно, то там, по рассказам, не мужик какой-то, а действительно... настоящий принц, в которого я и сама почти влюбилась.

Я перевожу взгляд с отца на маму, с мамы на отца. Отправляю в рот новый кусочек хлеба, медленно жую, заедаю его гороховым супом. Тёплая жидкость скользит по горлу, оставляя послевкусие копчёностей и перца. Причмокиваю и откладываю ложку.

— Только не говори, — папа хмурится, — что ты просто ради веселья решила всех обмануть.

— Ох, папа, — я смотрю на него исподлобья. — Веселье-то было, я с этим не спорю. Но вот про замуж?

— То есть ты повеселилась, а замуж не берут? — возмущённо округляет мама глаза. — Я понимаю, время такое… да и ты не девочка, но… как-то это неприлично, Нина…

Я подхватываю сумку с пола. Вытаскиваю смартфон. Разблокировав, захожу в сообщения и вижу, что в группе «Ясли» уже сотни непрочитанных.

Бегло пробегаюсь по ним глазами.

Славик отчитывается: конференция у Оксанки была скучная, сама Оксанка — скучная, потом они скучно поехали обедать в каком-то скучном кафе, потом они с Оксанкой опять скучно поругались, папа их разнимал, затем Оксанка потребовала, чтобы они отвезли её на другой конец Москвы в какой-то скучный научный клуб на скучную встречу, потом в скучный магазин за скучными туфлями. И ему купили скучную куртку, которая ему не нравится, но понравилась скучной Оксане.

В итоге всё закончилось хорошо: Оксанку отвезли домой, со Славиком они перед прощанием опять поругались и помирились, потому что папа сказал, что никого не выпустит из машины, пока они не успокоятся.

Улыбаюсь экрану.

Перехожу в личные сообщения, нахожу переписку с Русланом. Вытягиваю ноги из-под стола и фотографирую свои ступни в белых носках.

И пишу:

«Ты готов приехать?»

Ответ летит незамедлительно. Я почти вижу, как он улыбается, когда печатает:

«Конечно, готов, моя шалунья в белых носочках. »

Я прищуриваюсь на экран, быстро набираю адрес родительской квартиры и добавляю подмигивающий смайлик.

«Новая локация? Жди. Буду через час» — игриво отвечает он.

Выключаю телефон, откладываю его в сторону. Экран гаснет.

Папа и мама молчат. Атмосфера накаляется.

Отец всё же не выдерживает. Легонько бьёт ладонью по столу. Ложка подпрыгивает в моей тарелке.

— Так, Нина, объясни, что происходит?

— Жених мой едет, — откашлявшись, хитрю на отца. И отправляю в рот новую ложку супа. Раскусываю мягкую картошку, жую и глотаю. — Хватит меня расспрашивать. К нему приставайте.

— О господи! — Мама вскакивает из-за стола так резко, что её стул отъезжает назад, ножки скребут по линолеуму. Она прижимает сухие, морщинистые руки к груди, поверх старого ситцевого халата в мелкий цветочек. — Вот так скоро? Вот так неожиданно? Нина, ты опять в своём репертуаре! Вот ты также за Вадима своего раз и выскочила замуж, а мы и не поняли, что произошло.

— В жопу Вадима, — пожимаю плечами. — Он пройденный этап.

Мама выбегает из кухни, но останавливается в дверях, хватается за косяк, оглядывается. В её выцветших голубых глазах: паника пополам с азартом.

— Мне же надо себя в порядок привести. Не встречу же я своего будущего зятя в старом застиранном халате!

— Ты у меня всё равно красавица, — папа посылает ей воздушный поцелуй.

Мама хмурится на него и тихо, почти шипит:

— Тебе тоже надо переодеться. Расселся здесь в растянутых трениках и майке. Позорище какое!

— Да, папа, — я ему подмигиваю, тянусь к стакану с компотом. — Что о тебе подумает серьёзный Дядя Босс?

— Да ёлки-палки! — Папа со стуком откладывает ложку. — Спокойно отужинать не даёте. Разорались, панику подняли…

Он Встаёт. Высокий, чуть сутулый, с седой шевелюрой и хитринкой в глазах. Торопливо шагает прочь из кухни. На пороге останавливается, оборачивается на меня.

— И кто так устраивает внезапные знакомства с женихами?

— Да ладно, — тараторит мама из спальни. Голос её приглушён, слышно, как открывается и закрывается дверца шкафа. — Если едет, то пусть едет. Ты только себя прилично веди.

— А когда я это вёл себя неприлично? — охает папа.

— Да кто тебя знает, — фыркает мама. — Вдруг опять шутки свои шутить начнёшь и мужика спугнешь?

— Если он такой пугливый, то зачем он нам?

— И то верно, — соглашается мама из глубины квартиры — Был у нас уже один пугливый... Надо другого.

Экран моего смартфона вспыхивает. Беру его в руки, читаю сообщение от Руслана:

«Носочки не снимай»

Я тихо усмехаюсь.

— Наивный ты мой пирожочек, — шепчу я в пустой родительской кухни. — Но ты сам виноват. С тобой нельзя иначе.

Глава 71. Тот самый

Напряжённые и требовательные удары в дверь заставляют меня вздрогнуть.

По ударам узнаю, что это мой перевохбужённый Русланчик прибежал на носки.

На часах всего половина восьмого, солнце за окнами ещё не село, и золотистый свет красиво и уютно заливает родительскую гостиную.

— Жених явился, — говорю я и поднимаюсь из кресла.

Я выхожу из гостиной в коридор. Проворачиваю ключи в замочной скважине и рывком распахиваю дверь.

На пороге стоит Руслан.

Чёрный пиджак сидит на его мощных плечах безупречно. Белая рубашка без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты.

От него пахнет терпкой кожей, горькой смолой и лёгким дымком. Этот запах заполняет тесную прихожую, смешивается с ароматом маминого горохового супа, который ещё витает в воздухе.

Руслан перешагивает порог уверенно, без лишних приветствий. Туфли гулко ступают по старому линолеуму.

— Я без понятия, почему ты выбрала этот дом, — заявляет он.

Быстро окидывает взглядом скромную прихожую и вновь смотрит на меня.

— Я перестал задавать вопросы в принципе, — добавляет он.

. Взгляд становится хищным, тёмным. Он смотрит так, будто я — его добыча, которую он выслеживал весь день.

— Я принял тот факт, что ты очень непредсказуемая женщина.

— Очень, — соглашаюсь я и киваю. — И ты даже не представляешь насколько я непредсказуемая женщина.

И в следующее мгновение ойкаю.

Руслан ловко перехватывает меня за талию. Отрывает от пола. Воздух со свистом вырывается из лёгких. Мир наклоняется, переворачивается, и вот я уже вниз головой, перекинутая через его плечо.

Мои волосы рассыпаются. Кровь приливает к лицу.

— Руслан! — визжу я и бью кулаком по его пояснице. — Это ты зря! Вот блин…

— Я бы вот по классике всё же снял отель, — вздыхает он и поправляет меня на плече, перехватывая поудобнее. — Но… тут тоже есть свою романтика…Так, и где тут спальня?

— Так я тебе сразу и сказала…

— Понял, — спрашивает он и решительно шагает в сторону гостиной. — Сам найду.

Каждое его движение отдаётся у меня в голове глухим стуком крови. Я слышу, как он отталкивает дверь одной рукой. Та с тихим скрипом распахивается.

Он хлопает меня по бедру.

И резко замирает.

Моя голова покачивается вниз головой.

— Здравствуйте, — тихо здоровается мама.

— Добрый вечер, молодой человек, — подаёт голос отец. — Хотя и не очень-то молодой.

— Так, а я не понял… — растерянно говорит Руслан.

Я бью кулаком по его пояснице и сдавленным шёпотом цежу:

— Сейчас ты всё поймёшь…

А потом всё же не могу сдержать смех. Короткий, ехидный, сдавленный смешок вырывается из горла помимо моей воли.

Руслан аккуратно опускает меня на ноги. Я выпрямляюсь, поправляю растрепавшиеся волосы и заглядываю в его лицо.

Он растерян. Обижен.

Глаза расширены, густые брови приподняты, на скулах играют желваки. Он смотрит на меня так, будто я только что провернула самую изощрённую аферу в его жизни. И я на секунду чувствую укол вины.

Но лишь на секунду.

Потому что мне нравится это выражение его мужской растерянности и беспомощности перед моими пожилыми родителями, которые сидят в нескольких шагах и напряжённо улыбаются.

Мама — руки на коленях, спина прямая, взгляд изучающий. Папа — скрестил руки на груди, одна бровь приподнята.

— Нина вас обманула, — вздыхает мама. Её голос звучит мягко, но с нотками материнского осуждения. — Спальня находится в другом месте. — Она кивает головой в сторону коридора. — Налево от прихожей.

— Ну, вы уж простите, — папа медленно моргает. — Мы вас в спальню не пустим. — Он хмурится. — Потому что это наша спальня.

Руслан сначала круглыми глазами смотрит на мою маму. Потом на отца. Потом переводит взгляд на меня.

— Это мои мама и папа, — говорю я и мило улыбаюсь. — Они хотели с тобой познакомиться, а я не смогла им отказать.

— И, молодой человек, — мама смотрит на туфли Руслана, — вы бы не могли разуться?

— Да уж, некрасиво, — папа хмыкает, — даже в момент дикой страсти всегда надо разуваться.

Руслан несколько секунд напряжённо всматривается в мои глаза. Он медленно отступает назад.

Если он сейчас обидится. Если возмутится и уйдёт…

Да пошёл он тогда в жопу.

Значит, не судьба. Никакой свадьбы нам не видать.

Я задерживаю дыхание.

Руслан со вздохом разувается и послушно и аккуратно отставляет свои туфли на коврик. Он огромный, неловкий в этой тесной прихожейю

Потом распрямляется. Поправляет полы пиджака и переводит на меня суровый взгляд.

Прищуривается с угрозой.

Я облегчённо выдыхаю. Сердце колотится громко-громко, а по телу разливается жар. Грудь поднимается и опускается.

Он не ушёл.

Он готов знакомиться с моими родителями.

— Ну, что ж, — говорит он и заходит в гостиную.

На пороге останавливается. Смотрит на маму, на папу, на старенький диван с вязаными накидками, на буфет с хрусталём.

— Я буду только рад поболтать с твоими родителями.

Оборачивается через плечо. В его глазах мелькает что-то опасное, дразнящее.

— Ты думала, что я испугаюсь?

Я честно и молча киваю.

— Напрасные надежды, Нина.

Он произносит моё имя медленно, смакует его и я задерживаю дыхание.

Прячу дрожащие руки за спину.

С родителями Ромашкиной он бы не стал знакомиться, а вот с родителями Нины… да. Нина — это серьёзно.

Краснею густо, до корней волос, до кончиков ушей. Чувствую, как жар заливает шею, грудь, даже живот.

И вдруг понимаю: это не шутка.

В дом моих родителей зашёл мужчина. Самый настоящий, живой и красивый. С тяжёлым взглядом и неуклюжей нежностью в пальцах.

И этот большой, красивый мужчина не испугался моих родителей.

И, кажется...

Кажется, у нас с ним не только шутки и носки.

Я делаю шаг назад. Пытаюсь незаметно отступить в коридор, ведь я не готова, ведь это слишком серьёзно, слишком по-настоящему.

Но Руслан замечает мою жалкую попытку побега.

Его рука взлетает. Его тяжелая горячая ладонь ложится на моё плечо, и не даёт уйти.

— Ну, невеста, — нетерпеливо говорит папа. — Представь нам своего жениха, Нина.

Я сглатываю.

Смотрю на папу. На маму. На Руслана.

— Это... — голос срывается, и я прочищаю горло. — Тот самый Дядя Босс.

— Да, — Руслан хмыкает. — Тот самый.

Глава 72. Ты меня подставила

— Ты, конечно, меня подставила, — шепчет левым уголком губ Руслан, и затем напряженно улыбается моим родителям. — Такого я от тебя не ожидал.

Мы чинно и благородно сидим с ним на старом диване, который помнит еще мое детство моей Лены и её неистовые прыжки. Пружины слегка просели под нашим весом.

Он такой огромный здесь, в гостиной моих родителей. Воротник рубашки у самой шеи взмок.

Волнуется?

Но главное, что не сбежал, и я этому рада, а то… я бы, наверное, окончательно разочаровалась бы в мужчинах. И потом горько бы поплакала в подушку, ведь я… кажется, влюбилась и совсем не против побыть женой для Руслана.

Мама с папой сидят напротив нас в креслах.

— Вот такая я женщина-загадка, — шепчу я Руслану в ответ. — Никогда не знаешь, чего от меня ожидать.

Руслан продолжает улыбаться и глаз от моих родителей не отводит.

Моя мама приоделась для Руслана в бордовое бархатное платье, а папу заставила облачиться в брюки и голубую рубашку с коротким рукавом.

— Ты со своими родителями влезла вне очереди, — шепчет Руслан, и его челюсть напрягается так. — Нина, — Руслан не моргает, — это сначала я должен был тебя сконфузить моим отцом и матерью.

— Ну, извините, — я тоже улыбаюсь маме и папе. — Оно само так получилось, и я не планировала. А ты… ты мог взять и уйти.

— Не мог, — шепчет Руслан. — Поздно уже бежать.

— Тогда нас точно поженят.

Мама сидит в кресле, выпрямив спину. Бархатное платье мягко переливается в свете торшера, который папа когда-то привез из командировки. Янтарные серьги тяжело покачиваются,, когда она наклоняет голову, рассматривая Руслана. Тонкие губы тронуты розовой помадой.

Папа рядом сидит, положив руки на колени, и смотрит на Руслана с таким выражением, будто оценивает коня перед покупкой для тяжелой работы.

— Ну, ты, правда, красавчик! — резюмирует мама, пристально глядя в лицо обалдевшего Руслана.

Я чувствую, как его плечо напрягается под моей рукой. Он явно не ожидал такого прямого комплимента от пожилой женщины.

— Вот Вадимка невзрачный, такой, что в молодости был блеклый, что сейчас не на что смотреть, — мама одобрительно улыбается. — А ты, — она выдерживает паузу, — серьезный такой мужичок.

— Может, и красивый, — говорит папа, прищурившись на Руслана. — Но три раза уже был женат. — Он прищуривается сильнее — Мужичок-то потасканный.

А вот это и есть те самые жестокие шутки, из-за которых люди часто обижаются на папу.

Руслан переводит взгляд на моего отца, приподнимает бровь и уточняет спокойно, почти лениво:

— Потасканный?

Папа кивает и поясняет с видом профессора, читающего лекцию:

— Три жены. — Он делает паузу. — И в перерывах между браками тоже поди монахом не ходил?

— Что ты слишком грубо начинаешь, — шепчет на ухо моему отцу моя мама, наклоняясь к нему из своего кресла. Бархат платья тихо шуршит. — Ты помягче, помягче, постепенно…

— Помягче? — переспрашивает папа и смотрит на маму.

Мама медленно кивает. Мой отец вновь прищуривается на Руслана, задумывается на несколько секунд и с милой улыбкой выдает:

— Мужчина с сомнительным опытом и скандальным прошлым.

Он переводит взгляд на маму:

— Так лучше?

Мама слабо улыбается и тихо отвечает:

— Все равно обидно.

— Ну, на правду не обижаются, — философски замечает Руслан и вздыхает.

Он откидывается на спинку дивана, расстегивает пиджак и закидывает ногу на ногу.

— Да, я не юный мальчик без прошлого и опыта, — Руслан улыбается отцу спокойной и уверенной улыбкой. — Но… зато со мной не скучно.

— А еще ты — хвастун, — папа с осуждением качает головой.

— Не без греха, — соглашается Руслан и медленно кивает.

— Хвастун-потаскун, — хмыкает папа.

— И правда обидно, — Руслан вздыхает.

— А вот ты сам не хвастун, да? — мама вновь обращается к отцу и сердито щурится. — Кто сегодня соседу хвастался, что в этом году картошки посадил больше, чем в прошлом, хотя, на самом деле, мы посадили даже меньше! — мама выдает это с такой интонацией, будто раскрывает государственную тайну.

— Да ты мне все портишь! — папа возмущенно разворачивается к маме. — Он тебе так понравился, что ты уже начала его защищать, что ли?

— А почему бы не позащищать? — мама скидывает бровь, и янтарные серьги качаются. — Вот Вадимку защищать совсем не хотелось.

Папа хмурится. Косится на Руслана. Затем вновь смотрит на маму и недовольно кивает:

— И то правда.

Он переводит цепкий и изучающий взгляд на Руслана. Тот в ответ с вызовом щурится и медленно покачивает носком. Я замечаю, что Руслан дышит глубже обычного. Он явно нервничает.

— Вот, — говорит папа, — мне нужно на даче забор поменять.

— Могу людей нанять… — начинает Руслан.

Но папа решительно вскидывает ладонь вперед и перебивает:

— Нет, дорогой, так любой дурак может, — Он прищуривается. — Ты руками-то умеешь работать?

Руслан поджимает губы. Молчит. Его тело напрягается, будто он готовится к прыжку.

— Не привык я работать руками, — наконец угрюмо говорит он. — Но... — Руслан делает многозначительную и зловещую паузу, — может, пора это менять.

— Может быть, — папа опускает ладонь на колено.

— Ну, тогда я с собой возьму и моих сыновей. — Руслан прищёлкивает языком . — Только вот младшенький мой будет очень много возмущаться.

— Так и я буду много возмущаться! — папа пожимает плечами. — А ты как хотел? На даче только так.

— Тогда будет тебе забор, — Руслан хмыкает и расслабляет плечи.

Папа одобрительно кивает, смотрит на маму и подытоживает:

— Все, что мне нужно, я узнал.

Я подаюсь к Руслану.

— Представляю, что вы за забор со Славиком построите, — шепчу я в его невозмутимый профиль. — Вы же даже без понятия, как молоток держать.

— А я думаю, что у нас получится замечательный забор, — заявляет Руслан и с легким ехидством косится на меня. — Славик потом на нем с удовольствием напишет ругательное слово... — он замолкает, а затем добавляет почти шепотом, — и нарисует большое волосатое мужское достоинство. Он же у меня художник растет!

Я округляю глаза и шепчу, чувствуя, как кровь приливает к щекам:

— Так, вот это кто возле лифта все письками изрисовал?! У нас в чате соседи ругаются! Папа! — я резко разворачиваюсь к отцу и строго заявляю: — Нельзя им доверять строительство забора! Нам потом будет перед соседями стыдно!

— Да я тоже с удовольствием на заборе порисую, — папа пожимает плечами и улыбается, обнажая крепкий новый зубной протез. А соседи… Главное, чтобы на их заборе письки не появились.

Я перевожу взгляд на маму в поисках поддержки.

Она продолжает с женским восторгом разглядывать Руслана. Заметив мой недовольный взгляд, она неловко улыбается и шепчет, прикрыв ладонью одну сторону лица:

— Ну красавчик же! Глаз не отвести!

Она улыбается такая счастливая, будто всегда мечтала о красивом зяте. Будто все эти годы страдала, что Вадим был невзрачным мужчиной.

Я обиженно скрещиваю руки на груди. Тяжело вздыхаю. Разворачиваюсь вполоборота к Руслану. Хмурюсь на него.

— Ты понимаешь, что нас уже поженили? — шепчу я. — Во-первых, нас поженили уже на нашей работе. Во-вторых, нас уже поженили даже мои родители.

— Ну, — задумчиво тянет Руслан, глядя перед собой на ковер с геометрическим узором, который мама купила лет десять назад, — а мне пришлось нас поженить сегодня ночью. — Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает тёмный огонёк. — Ты же мне выбора не оставила.

Сегодня ночью.

Я вспоминаю наш разговор по телефону и его тяжелое, сдавленное и почти болезненное дыхание.

А потом — тот низкий, расслабленный стон…

Я краснею и возмущённо отворачиваюсь от руслана. Пытаюсь выровнять дыхание.

Руслан лезет в карман пиджака. Достает сложенный вчетверо листок. Протягивает мне.

Я с подозрением смотрю на него. Затем на бумагу в его пальцах и осторожно вытягиваю листок. Разворачиваю.

Я пробегаю глазами по строчкам.

Это выписка из банка о переводе трех миллионов рублей на счет кошачьего приюта Лютик. Да, знаю этот приют. Там нашли защиту сотни кошек и котят.

— Это вторая часть моего делового предложения, — хмыкает Руслан и поправляет нервно ворот рубашки.

— Вторая? — я поднимаю на него глаза.

— Первая часть — были носки, — перечисляет Руслан. — Вторая часть — кошачий приют. — Он делает паузу. — А третья часть... — Руслан решительно встает на ноги. Диван скрипит, пружины распрямляются. Он оглядывается на меня сверху вниз, и в его глазах горит одновременно пугающая и нежная угроза.

— Третья часть еще не готова, но ты ее получишь завтра, после знакомства с моими родителями, — он деловито шагает к выходу из гостиной. У двери останавливается, оборачивается через плечо. — Если ты, конечно, им понравишься.

— А если не понравлюсь? — шепчу я.

Он скалится в хищной и обезоруживающей улыбке]6

— Это исключено. — Он хмыкает. — Ты же упрямая. Ты их заставишь в себя влюбиться. Я в тебе не сомневаюсь.

Мама прижимает ладони к груди. Янтарные серьги вздрагивают.

— Ты уж постарайся, — взволнованно шепчет она. — Я уже готова к вашей свадьбе, ничего не знаю. И уже сегодня всем соседкам похвастаюсь.

Он выходит

— Мам, — я встаю, не осознавая своих движений, — ты у нас тоже хвастунишка?

— Ещё какая, — соглашается мама и пожимает плечами. — И мне не стыдно.

Я выхожу за Русланом в прихожую. Сама не понимаю как, но уже стою вплотную к нему и спрашиваю:

— Тебя, может, накормить?

Глава 73. Хочу только твой суп

— Ты голодный? — шепотом уточняю я, заглядывая в напряженное лицо Руслана.

И вдруг ловлю себя на мысли, что я не хочу, чтобы он так скоро уходил. Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Не хочу, чтобы он исчезал за дверью и оставлял меня здесь, в тихой родительской квартире, наедине с моими мыслями и смущением.

Но признаться в этом обычными словами я не могу. Поэтому я иду на хитрость, чтобы его задержать.

Я предлагаю Руслану поужинать. И, кажется, это срабатывает.

Зрачки его расширяются. Он медленно наклоняется ко мне, и я чувствую тепло его тела, слышу его прерывистое дыхание.

— А чем ты меня накормишь? — тихо спрашивает он.

От его хриплого голоса у меня по позвоночнику пробегают мурашки. Сердце начинает стучать чаще, громче, будто пытается вырваться из грудной клетки.

Я сглатываю.

— Гороховый суп с копченой говядиной и грудинкой, — перечисляю я. — Домашний хлеб. Пирожки с яйцом и луком. И компот. Куда же без компота?

Руслан тоже сглатывает. Он наклоняется ниже, почти касаясь моего лба своим, и прищуривается:

— И это всё ты сама приготовила?

Я закусываю губу. Медленно качаю головой.

— Нет, — шепчу я. — Это мама приготовила.

— Тогда не буду, — выдыхает Руслан, и его горячее дыхание касается моих губ.

Я торопливо оправдываюсь, слова вылетают сами, без контроля:

— Мама тоже вкусно готовит.

— Тыы не поняла, — Руслан прищуривается, и в его светло-серых глазах вспыхивает опасный хищный огонёк. — Если этот суп приготовила не ты, а твоя мама, то мне неинтересно. И тогда я совсем не голоден.

— То есть, — уточняю я, и голос мой становится тише, почти шёпотом, — от моего супчика ты бы не отказался?

— Не отказался бы, — подтверждает Руслан, и в его голосе проскальзывают нотки обиды, почти детской. — И, знаешь, я сейчас даже чувствую лёгкое разочарование от сегодняшнего вечера.

Он прищуривается сильнее. Ноздри раздуваются.

— Ты меня подло приманила, — чеканит он, — но ничем меня не наградила. До этого ты откупалась едой, а сегодня я, выходит, ничего не получу от тебя? А я, может, уже привык.

Он вскидывает свою тёмную, густую бровь.

В прихожей становится тихо.

— А чего бы ты хотел? — тихо спрашиваю я, и голос мой срывается на прерывистый шёпот.

Руслан смотрит на меня не мигая. Его взгляд тяжёлый, почти ощутимый физически. Он скользит по моему лицу, по губам, по шее, и в этом взгляде столько голода, что у меня подкашиваются колени.

— Поцелуй, — невозмутимо заявляет Руслан. — Если мне сегодня не снять с тебя носки и не поужинать, то целуй.

Он не моргает. Ждёт.

Я тоже не моргаю. В груди всё горит, пальцы ледяные, а в животе сладко ноет..

— Согласна, — шепчу я. — Это была бы справедливая цена за моё коварство.

Глаза Руслана расширяются на долю секунды. Он совсем не ожидал, что я соглашусь так легко, без споров, без возмущений.

А потом я кладу ладони на его горячие щёки.

Его челюсти напряжены. Его борода царапает мои ладони, и по рукам разливается слабость и жар, а потом поднимается к плечам.

Я встаю на носочки.

Наши губы разделяют всего несколько сантиметров. Я чувствую его дыхание. Я закрываю глаза и касаюсь его губ легко и почти невесомо.

Мои губы встречают его губы. Они у него сухие, горячие, чуть потрескавшиеся. Я не углубляю поцелуй, не настаиваю. Просто прикасаюсь, замираю. Вслушиваюсь, как учащается его дыхание.

Руслан шумно выдыхает через нос.

Я хочу отстраниться. Медленно, плавно, с достоинством. Показать, что я сдержала обещание, но не больше. Что я — приличная женщина, а не...

Не успеваю.

Его руки не позволяют мне сбежать. Одна ложится на мою талию, вторая — на затылок. Пальцы вплетаются в волосы, слегка оттягивают пряди у корней. И он жадно, властно и бескомпромиссно притягивает меня к себе.

Его губы вдавливаются в мои, и мой лёгкий, почти невинный поцелуй взрывается. Руслан сейчас… пожирает меня.

Я возмущённо мычу. Пытаюсь слабо отбиться. Упираюсь ладонями в его грудь. Мышцы его груди под моими ладонями становятся твёрдыми, а сердце бьется в груди Руслана бешеное и сильное.

Бесполезно. Он не отпускает.

Его язык скользит по моей нижней губе, требует, настаивает. Я сдаюсь. Пальцы, которые ещё секунду назад пытались оттолкнуть его, теперь вцепляются в ткань его пиджака, мнут дорогую шерсть.

Он втягивает мою нижнюю губу в свой рот и легонько кусает. По позвоночнику пробегает дрожь. И сразу же его язык заглаживает укус, влажно ласкает и успокаивает.

Воздух заканчивается. Лёгкие горят. Я забываю, как дышать.

Он резко. отстраняется первым.

С явным усилием. Раскрывает руки, отпускает меня, и я, красная, запыхавшаяся, с припухшими губами, отскакиваю от него на шаг.

Замираю. Хочу ещё, и Руслан это понимает. Он ухмыляется, довольный собой и своей бессовестной провокацией.

Он вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Что же, — говорит он низко и хрипло, — можно сказать, я немного перекусил.

Подмигивает.

Решительно открывает входную дверь, и оборачивается через плечо.

— У тебя очень милые родители, — он добродушно, почти по-мальчишески улыбается. В уголках его глаз собираются весёлые морщинки. — Я явно с ними подружусь.

А я пока даже отдышаться не могу.

Руслан выходит. Дверь за ним бесшумно закрывается.

Я стою в прихожей, прижимая ладони к пылающим щекам. В ушах шумит кровь. На губах и языке — его вкус. В носу и легких — его запах.

А из гостиной доносится тихий, смущённый голос мамы:

— Доченька... Мы за вами не подсматривали и не подслушивали.

Пауза.

— Да, — говорит папа, и в его голосе я слышу старческое ехидство. — Твоя мама совсем не врёт. Она совсем не подсматривала. Я её не пустил. Честное слово.

Ещё пауза.

— Рядом стоял, — добавляет он.

— Ваня, — мама сердито вздыхает, — ты у меня сейчас получишь.

— Надеюсь, получу поцелуй? — хмыкает папа. — А то теперь я тоже хочу...

Я закрываю лицо ладонями и улыбаюсь.

Улыбаюсь так широко, что начинают болеть скулы. Боже мой, какая я сейчас живая и яркая!

Спасибо, Вадим, что ушёл. Спасибо!

Потому что рядом с тобой я бы так и не узнала, какой могу быть рядом с Русланом.

— Подожди, Аля, мне маловато будет, — бурчит папа из гостиной. — А ну-ка, куда пошла?

— Хватит тебе! А то ещё помрёшь от радости! — фыркает мама, и я слышу, как её тапки шаркают по полу. — А нам ещё дочь женить!

Она выходит ко мне в прихожую и по-матерински ласково обнимает меня.

— Когда ты Вадима привела, — вздыхает она, целуя меня в висок, — мне было тревожно. А с Русланчиком... мне любопытно. Понимаешь?

Я отстраняюсь.

— Мне тоже любопытно, — шепчу я. — Справлюсь ли с ним?

— Ты уже справилась, — мама подмигивает.

— Бедный мужик, — папа шаркает мимо нас в коридор, останавливается, прищуривается. — Он уже, как и я, выпрашивает поцелуи.

Он качает головой.

— Бессовестные вы женщины. Бессовестные.

— Ой не начинай, Вань, — цыкает мама. — Целыми днями бурчиш.

— И назло вам я с Русланом точно будем письки на новом заборе рисовать, — папа хмыкает и исчезает на кухне. — Пойду ещё супчика поем.

— Мам, — тихо спрашиваю я, глядя, как мама поправляет ворот моего платья, — я совсем дура, что опять хочу замуж?

— Ну, я бы за такого тоже захотела замуж, — шепчет она и хитро замирает, ожидая гнева папы.

— Я всё слышу! — рявкает папа из кухни. — Я поэтому и не помру, Аля, а то ты сразу навостришь лыжи опять выходить замуж!

Мама с улыбкой подмигивает мне. Неторопливо, с достоинством, следует за папой на кухню.

— А ты бы прям страдал, если бы я померла?

— А вот представь! Страдал бы! — возмущается папа. — Это вы, бабы, не умеете любить!

На кухне становится тихо.

Я слышу только шорох, вздох, а потом тихое и милое причмокивание.

Мама опять целует папу.

Выжидаю несколько секунд, чтобы не смущать родителей.

— Ладно, прощаю, — фыркает папа из кухни, а затем повышает голос: — Нина, иди, я тебе компотика налью!

И я опять, на несколько секунд, становлюсь маленькой девочкой, которую зовут выпить сладкого компота.

— Нина, иди отца спасай немедленно! — кричит папа. — Твоя мать совсем озверела! То на голодном пайке держит, то как тигрица накидывается.

Мама звонко, по-девчачьи смеётся

— Да тебе не угодишь!

— А им и не надо угождать, — с женской самоуверенность говорю я. — Они этого не любят.

Глава 74. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

Останавливаюсь на дорожке, выложенной серой брусчаткой. По обе стороны от меня цветут белые и красные розы. Тяжелые бутоны клонятся к земле, пахнут так сладко и густо, что кружится голова. Некоторые лепестки уже начали опадать.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на двухэтажный коттедж из красного кирпича. Окна занавешены белым тюлем, а на подоконниках стоят фикусы, герань, фиалки, кактусы. Чинно, уютнои, по-домашнему. Солнце отражается в стеклах, слепит глаза.

— Испугалась?

Руслан останавливается на крыльце дома и оглядывается. Смотрит на меня сверху вниз. Высокий, широкоплечий, в тёмно-сером пиджаке и белой рубашке без галстука. Воротник расстегнут, я вижу полоску смуглой кожи с седыми волосками.

Ветер треплет его чёрные с серебром волосы, и он щурится от солнца.

Какой красивый. Аж дух захватывает.

— А чего мне пугаться? — с вызовом уточняю я.

Внутри я, конечно же, встревожена и взволнована. Шутка ли, мой босс серьезно решил взять меня замуж!

Вот, носки подарил, потом бездомных котиков пожалел, а теперь привел к родителям.

Конечно, любая женщина обалдеет от такого развития событий. И я, если честно, до сих пор не верю, что сейчас стою перед домом родителей Руслана. Вот совсем недавно плакала из-за развода, а сейчас дышать боюсь.

Краем глаза замечаю, как на крыльце, за спиной Руслана, выходят две фигуры — его отец и мать. Пока не различаю лиц, только силуэты в проеме двери.

Отец — высокий, сутулый, в строгом коричневом костюме. Мать — в голубом платье до колен, с короткой стрижкой и массивными серьгами-шарами в ушах.

— Вот зачем ты мне врёшь? — Руслан разворачивается ко мне всем телом и спускается с крыльца.

Он делает несколько тяжёлых шагов ко мнеОстанавливается в шаге. Расплывается в хищной улыбке — уголки губ поднимаются, в глазах вспыхивает тёмный огонёк.

— Смелая, суровая женщина, — его улыбка становится шире, обнажая ровные белые зубы. — А испугалась, как девчонка.

Я хочу ответить колкостью. Хочу сказать что-то едкое, острое и шутливое, чтобы скрыть свой наивный испуг.

Делаю глубокий вдох. Розы, пыльца, нагретый асфальт. Вскидываю руку в протестующем жесте — ладонь вперёд, пальцы растопырены.

— Так, подожди, мой дорогой.

Собираюсь с мыслями. Поднимаю взгляд в его светло-серые глаза.

— Тебе не кажется, что вся эта ситуация очень странная?

Руслан лишь приподнимает брови.

— Шутки шутками…

Я подхожу к нему вплотную. Заглядываю в лицо снизу вверх. Слышу его дыхание. Оно ровное, но какое-то слишком контролируемое.

— Но мы ведь такими темпами действительно с тобой поженимся.

Он спокойно кивает, будто речь идёт о его планах провести завтра очередное совещание.

— Ну, да. В этом и смысл.

Разворачивается. Делает решительный шаг в сторону крыльца.

Я сердито хватаю его за предплечье. Дёргаю на себя. Силён, зараза, но он останавливается. Позволяет мне развернуть его к себе.

— То есть всё это — не шутка? — уточняю я и хмурюсь.

— Нет, — пожимает плечами.

Движение широкое, расслабленное, но я вижу, как напряжены мышцы его шеи, как ходит кадык.

— То есть реально не шутка? — переспрашиваю я и вскидываю бровь.

Руслан наклоняется ко мне.

— Нина, что за вопросы?

Он делает паузуи напряжённо сглатывает.

— Ты после носков чётко мне сказала, что я должен взять тебя замуж.

Он замолкает. Коротко кашляет, прочищая горло.

— И я тебя беру замуж.

Он смотрит на меня.

Я молчу.

— Знаешь, мне как-то носков маловато, — цедит сквозь зубы.

Он прищуривается с угрозой и в уголках губ появляется жестокая напряжённая складка.

Отворачивается и опять хочет сделать шаг в сторону крыльца, но я не позволяю.

Хватаю его за предплечье уже двумя руками. Дёргаю к себе. Рявкаю так громко, что, кажется, птицы из кустов вылетают.

— Ты даже мне в любви не признался, чтобы брать меня замуж!

Секундная пауза.

Руслан бледнеет. Лицо теряет краски, становится сероватым, будто пеплом присыпали. Зрачки расширяются. Ноздри раздуваются.

— Так и ты мне тоже не призналась в любви.

Голос низкий, хриплый, срывается.

— Ты должен первым признаться! — упрямо заявляю я.

Чувствую, как под моими пальцами напрягаются его мышцы. Он хочет вырваться. Сбежать и спрятаться в дом, за спинами старых родителей

Поэтому я сжимаю его предплечье крепче.

— Признавайся, — прищуриваюсь. — Прямо здесь и сейчас. Признавайся мне в любви.

Зрачки Руслана становятся ещё шире. Он опять бледнеет. Лоб покрывается белыми пятнами, а затем идёт красными разводами. Шея, скулы, даже переносица наливаются краской.

А потом вновь бледнеет лоб, но уши... уши становятся красными. Пунцовыми. Такими, будто их ошпарили кипятком.

Он приоткрывает рот. Закрывает. Вновь открывает.

Сипит:

— Нина, мы уже не в том возрасте…

— Вот вы все, мужики, одинаковые! — Я привстаю на цыпочки, заглядываю в его полубледное-полукрасное лицо. — Пошебуршить на носки — так пожалуйста. А как признаться в любви — так в кусты!

Родители руслана смотрят на нас и молчат.

— Ты, что, уже начала сцены мне закатывать?, — рычит он мне в лицо.

Он делает шумный и глубокий вдох.

— Прекращай истерику, — приказывает он тихо.

— То есть ты хочешь сказать, — возмущённо охаю я, — что поведёшь меня под венец без признаний в любви?

Я замолкаю. Смотрю на него.

— Я, может быть, так не согласна!

Разочарованно отпускаю его предплечье. Руки падают вдоль тела.

Лицо Руслана сейчас окончательно бледнеет — вместе с шеей, вместе с ключицами, которые видны в распахнутом вороте рубашки. И в месте с ушами.

Он молчит. Не признается.

Не признаётся.

И я вдруг понимаю почему.

Он боится. Боится, потому что сколько раз уже признавался в любви?И что в итоге?

Три развода. Недолюбленные дети. Потерянные дети. Разочарование в себе и в женщинах.

Ему страшно, потому что его признание может стать проклятием,, которое уничтожит между нами то, что заставило его подумать о свадьбе. Что заставило назвать меня по имени. Что заставило его начать болезненные метаморфозы.

Да, он готов жениться. Готов быть мужем. И, вероятно, он никогда мне не скажет, что любит меня. Лишь бы не активировать «разводное проклятие» в четвёртый раз.

Я читаю всё это в его глазах. В них плещется паника, растерянность, страх. Они то расширяются, то сужаются, и он смотрит куда-то в сторону — на розы, на брусчатку, на свои туфли.

Он что-то неразборчиво бурчит. Разворачивается и хочет опять уйти.

Время замедляется.

Шмель пролетает мимо моего лица — тяжёлый, мохнатфй, гудит басовито. Лепесток розы отрывается от бутона и падает мне под ноги. Где-то за домом слышен детский смех.

Если кто и должен разрушить это проклятие — то только я.

Да, это я должна признаться первой. Тогда привычный сценарий Руслана разрушится, ведь, наверное, никто из его бывших жён не признавался в любви первой.

Они же скромные женщины. Они же его этим и цепляли — наигранной скромностью, лживой робостью, показной слабостью.

А я не такая. Я могу взять и признаться. Могу стать той, кто разрушит проклятие Коршунова Руслана.

Со мной всё будет иначе.

Я набираю полной грудью воздух. Лёгкие наполняются до отказа запахами розы, нагретой земли и терпкого парфюма Руслана.

А он тем временем уже поднимается на первую ступень крыльца. Его родители замерли наверху и продолжают молчать.

Они смотрят на нас. Я задерживаю дыхание на секунду.

А затем рявкаю так громко, что, кажется, моё признание слышат на окраинах этого элитного пригорода Москвы:

— Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

Тишина.

Шмель забирает в бутон розы.

Руслан застывает на ступеньке — нога в воздухе, руки напряжены.

После носков мне уже ничего не страшно.

К чёрту! Мне сорок шесть! И я хочу в эти сорок шесть лет быть любить и быть любимой.

Я хочу быть с русланом. Вот с таким вредным, инфантильным и упрямым дураком!

Я влюбилась так, что готова первой признаться. Готова перевоспитывать взрослого мальчика и учить его уму-разуму.

Готова и мне нестрашно. И Руслан готов, ведь он поддаётся моей дрессировке.

— Я тебя люблю, — повторяю я громче, — Коршунов Руслан!

Глава 75. Мне очень страшно

Руслан так и стоит ко мне спиной.

Не двигается. Не оборачивается. Даже дышит, кажется, через раз.

А его родители наверху, на крыльце, тоже застыли. Я развожу руки в стороны. Ладони открыты, пальцы решительно растопырены.

— Вот такая я дура, — продолжаю я, и голос мой звучит ровно, даже весело, хотя внутри всё дрожит. — Взяла и влюбилась в тебя. В мужика после трех разводов и с тремя детьми.

Пауза.

— И, знаешь, меня это совсем не пугает, — хмыкаю я. — И не пугают твои бывшие жены.

Руслан не шевелится.

— И да, ты очень сложный и эгоистичный мужик, — пожимаю плечами, — но ты почему-то ни разу так и не смог довести меня до слез.

Я делаю вдох.

— Рядом с тобой я никогда не плакала, — говорю я тише. — А вот с моим бывшим мужем... у меня почему-то глаза были всегда на мокром месте, — вздыхаю.

Руслан всё еще не двигается, но я замечаю, как его правая рука медленно все же вздрагивает.

— И мне очень интересно, каким ты будешь для меня мужем, — делаю один шаг вперед. — По каким поводам мы будем ссориться? И как будем мириться?

Я останавливаюсь в метре от него. Достаточно близко, чтобы видеть, как под воротником его рубашки напряглась шея.

— И знаешь, что мне еще интересно? — я наклоняю голову набок. — Будем ли мы с тобой драться за одеяло? И кто кого будет спихивать с кровати ночью?

Сверху, с крыльца, доносится приглушенный шёпот. Мать Руслана осторожно и напряженно пихает мужа в бок локтем.

— Руслана, — шепчет она, — случайно, не удар хватил? Что-то он какой-то... бледный. И, кажется, не дышит.

Я делаю еще один шаг. Теперь я почти вплотную к его спине.

— И знаешь, — говорю я тихо, почти шепотом, — ты еще даже не представляешь, как ты влип.

— Если предыдущие жены тебе позволили с ними развестись, то я этого не позволю, — прищуриваюсь в его напряженную спину. — Мне одного развода хватило. И я тебе не позволю сбежать от меня на свободу.

С крыльца снова шёпот. Теперь уже более встревоженный.

— Саш, — охает мать Руслана, — что-то, кажется, правда... Либо инфаркт, либо инсульт…

Она торопливо семенит к лестнице. Голубое платье колышется, серьги-шары раскачиваются. Отец Руслана хмурится и тоже делает шаг вперед.

И в этот момент Руслан вздрагивает всем телом.

Резко, крупно, будто его током ударило. Хватается одной рукой за перила и начинает медленно оседать.

Я вижу его лицо в профиль. Оно бледное. Белое, как мел. На висках блестит испарина, капельки пота скатываются по скулам, теряются в щетине.

— Сыночек! — мать Руслана слетает с крыльца. — Сыночек!

Она приседает рядом с ним, хватает его за руку.

Я ойкаю.

Кидаюсь к Руслану. Я почти падаю, но удерживаю равновесие. Одновременно шарю рукой в сумке. Пальцы лихорадочно перебирают содержимое: кошелек, ключи, пакет бумажных платков, маленькая косметичка...

Где же оно?

Мне же 46 лет. В моей сумочке есть и нашатырный спирт, и валерьянка, и таблетки от головной боли.

Нащупываю маленький пузырек. Стеклянный, с резиновой пробкой. Вытаскиваю его, одновременно приседая рядом с Русланом на ступеньку.

Он смотрит на меня. Поворачивает голову медленно, будто шея затекла. И я вижу его глаза — от радужки почти ничего не осталось. Зрачки расширены так, что светло-серая радужка превратилась в тонкий ободок.

— Господи, — шепчу я.

Он дышит тяжело и глубоко. Грудная клетка ходит ходуном. На лбу блестит пот. Я откручиваю пробку с нашатырем. Едкий, удушливый запах ударяет в нос, щиплет глаза, вызывает слезы. Подношу пузырек к его лицу.

— Дыши, — командую я. — Глубоко. Давай.

Руслан делает вдох. Глубокий, шумный, почти судорожный.

И даже не морщится.

Только говорит хрипло:

— Что это за дрянь вонючая? Решила меня отравить?

Он решительно отбирает у меня пузырек. Протягивает бутылек матери.

— Мама, — командует он, — забери эту дрянь у нее.

А потом снова смотрит на меня.

И молчит.

Я ощупываю его лицо. Ладони ложатся на скулы. Они колючие от щетины. Кожа горячая. Горячее, чем должна быть. Липкая от испарины. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются желваки, как ходит челюсть.

— Сыночек, — мать Руслана садится рядом с ним на ступеньку.

Отец Руслана взволнованно отступает к двери.

— Я пошел скорую вызывать! — голос его срывается на старческий фальцет.

Я хлопаю Руслана по щекам. Не сильно, но ощутимо. Ладони шлепают по горячей, мокрой коже.

— Ты не думай, — говорю я, заглядывая в его расширенные зрачки, — что я тебе позволю сейчас Богу душу отдать. Особенно сейчас, когда я тебе призналась в любви. Это будет совсем подло с твоей стороны! Влюбилась и похоронила?

Руслан моргает. Водит кадыком и вдруг начинает шарить рукой по груди. Его пальцы дрожат, скользят по ткани пиджака, по пуговицам рубашки.

— Господи, — шепчу я, чувствуя, как холодок страха пробегает по позвоночнику, — неужели все-таки сердце?

Поднимаю паникующий взгляд на отца Руслана, который застыл на крыльце с телефоном в руке.

— Вызывайте скорую, — шепчу я, — похоже, все-таки инфаркт.

Руслан тем временем ныряет рукой во внутренний карман пиджака. Пока я паникую, пока представляю, как его увозят на скорой, нн вытаскивает бархатную черную коробочку.

Пальцы его дрожат, когда он раскрывает ее. Крышка откидывается с тихим щелчком.

Вижу кольцо. Небольшой перстень из белого золота… Приплюснутый нос. Широкий лоб. Маленькие аккуратные ушки. И два больших глаза — изумруда, которые смотрят на меня с бархатной подушечки.

Маня. Это Маня. Моя бестия, моя гордая, своенравная, капризная персидская кошка.

Обалдеть.

Руслан вынимает его дрожащими пальцами, а потом резко хватает меня за руку, будто я могу убежать. Решительно, уверенно нанизывает кольцо на мой безымянный палец.

Тяжелое, плотное кольцо мягко скользит по коже. Изумрудные глаза Мани вспыхивают на солнце зеленым огнем.

— А вот теперь можно умереть, — выдыхает Руслан.

И медленно откидывается назад, на ступени.

Голова его осторожно, почти невесомо ложится на одну из ступенек. Он складывает ладони на груди и закрывает глаза.

— Ой, — говорю я.

Глупо, по-детски.

Смотрю на кольцо. Оно плотно сидит на безымянном пальце, будто всегда было там.

Мать Руслана тоже удивленно разглядывает мое кольцо. Наклоняется ближе, щурится. Её седые брови ползут вверх.

— Хм, — повторяет она, — надо же... Какое кольцо! С выдумкой!

Она хватает меня за запястье притягивает мою руку к себе. Рассматривает перстень со всех сторон. Проводит пальцем по изумрудным глазам, по платиновым ушкам.

— Интересно, — шепчет она.

А потом поднимает на меня растерянный взгляд.

— Наш Русланчик не любит кошек, — говорит она тихо, почти испуганно. Переходит на шепот: — Его в детстве поцарапала соседская кошка. Так он зло затаил. На всю жизнь.

С крыльца доносится голос отца Руслана. Он уже набрал скорую, говорит в трубку взволнованно, хрипло:

— Алло, скорая? Моему сыну плохо! Мы не знаем, у него то ли инфаркт, то ли инсульт. Он... он на ступеньках лежит! Глаза закрыл! Не шевелится!

Руслан, не открывая глаз, громко и четко произносит:

— Папа, всё со мной в порядке. Я не умираю. Я просто лежу и отдыхаю. Ну да, я уже не молодой, мне надо часто отдыхать, а с Ниной так вообще каждые пять минут надо ложится и лежать.

— Ах ты, засранец! — бубнит отец в трубку. Я слышу, как он говорит диспетчерше: — Извините, ложный вызов. Сын просто дураком прикидывается. В детстве таким был, и сейчас туда же. Вот так же и в пять лет падал и мать пугал, что умирает, а потом с хохотом убегал.

Он сбрасывает звонок и сердито смотрит на Руслана. Руслан молчит. Только уголки его губ чуть приподнимаются.

Мать Руслана всё еще держит меня за запястье. Она переводит взгляд с кольца на меня, с меня на кольцо.

— Русланчик, — шепчет она, — ты, наконец, перестал бояться кошек?

Он лежит на ступеньках. Пиджак распахнут, рубашка выбилась из брюк. На лбу — капли пота, а щеки всё еще бледные.

— Маня заставила меня пересмотреть мои взгляды на эту жизнь, — говорит он.

Я оглядываюсь на него. Он приоткрывает глаза, щурится на меня из-под полуопущенных век. А затем приподнимает одну ладонь и пальцами подзывает к себе.

— Иди сюда, — говорит он хрипло. — Должен тебе кое-что шепнуть на ушко.

Я разворачиваюсь к нему. Опираюсь ладонями о следующую ступеньку.

Руслан приподнимает голову чуть выше, и я поворачиваю голову ухом к его лицу. Наклоняюсь ниже, прямо к самым его губам.

Его губы почти касаются моего уха.

— Мне очень страшно, — шепчет Руслан.

Глава 76. Женщина, которой надо наслаждаться

* Руслан *

— Мне страшно, — повторяю я свое признание, и рёбра ступеней впиваются до боли в спину, но я не поднимаюсь, потому что именно эта тупая боль помогает мне сейчас говорить и быть честным с Ниной.

— Да, мне очень страшно, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, почти неузнаваемый шёпот. — И боюсь я не только тебя, Нина. Я теперь боюсь очень многого в этой жизни.

Я открываю глаза. Нина немного отстраняется, и мы всматриваемся друг в друга. Солнечный свет подсвечивает её затылок и создает вокруг голову золотой ореол.

Её серо-зелёные глаза сейчас серьёзные, без привычной насмешки. Она слушает.

— Я никогда прежде вот так не боялся, — выдыхаю я. — Я никогда так не боялся за моих сыновей. За мою дочь. За моих родителей. За меня самого. Я никогда не боялся того, что, возможно, мне уже не так долго жить осталось, — горько усмехаюсь. — Всё-таки мне уже пятьдесят один.

Я вздрагиваю, потому что Нина легонько, но сердито шлёпает меня по щеке. Ладонь у неё горячая. Где-то за забором чирикают воробьи, стрекочет кузнечик в кустах роз.

— Это что ещё за разговоры? — хмурится она. — Пятьдесят один — это не приговор. В пятьдесят один жизнь только начианется для мальчика.

Её пальцы задерживаются на моей щеке.

— И мне страшно оглядываться назад. Смотреть на свои ошибки. Раньше я не оглядывался. Раньше я и не думал, что ошибался. Но появилась ты, и теперь... и теперь я боюсь.

Нина молчит. Её тёплое дыхание касается моего лица.

— И мне приходится признавать страшные вещи, — продолжаю я, и каждое слово даётся с трудом. Я их с силой выталкиваю их из себя. — Нина, я — плохой отец. Я был плохим мужем для трёх жён, — криво усмехаюсь. — Они, конечно, тоже не сахар. Но, — я тяжело вздыхаю, — но, справедливости ради, даже самая придурочная стерва никогда не сбежит из брака с хорошим мужиком, а все мои жёны сбегали от меня.

Делаю паузу. Вдыхаю глубоко, до боли в лёгких. Прищуриваюсь на солнце, которое бьёт прямо в глаза, и говорю:

— И, вероятно, я буду плохим мужем для тебя.

Нина хмурится, поджимает губы. Её пальцы, которые всё ещё лежат на моей щеке, чуть заметно вздрагивают. Но она не перебивает. Только смотрит. Ждёт.

— И ведь я даже обещать тебе не могу, что всё с тобой будет иначе, — выдыхаю я. — Ведь всем другим... ведь и прошлым моим жёнам я давал все эти обещания. Клялся. Признавался в любви. Ну, по итогу выходит, что я лгал.

Я сглатываю. В горле встаёт ком, твёрдый и горячий. Глаза начинает жечь. Чёрт. Только слёз мне сейчас не хватало.

— Вдруг и ты однажды уйдёшь? — голос срывается на сиплый, почти неживой шёпот. — Вдруг и ты однажды...

Резко замолкаю, потому что получаю вторую пощёчину.

И она сильнее и больнее, чем предыдущая. Нина сердится.

Она зло хмурится на меня, и в её серо-зелёных глазах вспыхивают искры.

— Это хорошо, что ты боишься, — говорит она. — Это правильно, что ты боишься. Значит, ты тогда понимаешь, что теперь тебе не получится быть прежним Русланом.

Она хмурится сильнее, и между её бровей залегает глубокая складка.

— И ты боишься не того, что я уйду. И не того, что ты совершал ошибки. И будешь совершать ошибки. Ты будешь совершать ошибки, Руслан. И я буду совершать ошибки. И мы обязательно будем ссориться и ругаться, — продолжает она тихо, с поучительными нотками в голосе. — Ты боишься того, мой дорогой, — она похлопывает меня по щеке,, — что тебе придётся очень много работать.

Она наклоняется ниже. Её лицо совсем близко. Я вижу каждую ресничку, каждую крошечную морщинку в уголках её глаз.

Она такая красивая сейчас.

— Тебе придётся учиться быть отцом для двух сыновей, — чеканит она. — Для дочери. Тебе придётся заново учиться быть хорошим сыном.

— А вот тут я Нину твою поддержу, — раздаётся голос моей мамы по другую сторону от меня.

Я поворачиваю голову. Мама сидит на ступеньке, привалившись плечом к перилам. Её голубое платье слегка задралось, открывая колени в сеточке синих вен.

Она поднимает взгляд на отца, который стоит на крыльце, засунув руки в карманы брюк. Он медленно кивает.

— Да, да, да, — бурчит он, поправляя очки на переносице. — Надо бы. Пора бы уже быть хорошим сыном.

— Как ты хитренько и ловко перетянула родителей на свою сторону, — удивлённо охаю я.

И получаю третью пощёчину.

— Помолчи.

Обиженно замолкаю. Раздуваю ноздри. Нина наклоняется ко мне ниже, почти касаясь губами моего уха. Её дыхание обжигает кожу, и по позвоночнику пробегает дрожь.

— Тебе придётся много работать и учиться, как быть мужчиной, — шепчет она.— А ещё тебе придётся учиться тому, как быть бывшим мужем, — её голос становится тише. — Три бывшие жены никуда не денутся. И придется с ними выстраивать тоже другие отношения.

Она выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз. Солнце светит ей в спину, и её волосы кажутся золотистыми, почти прозрачными.

— Тебе придётся учиться очень многому, — она вздыхает. — Это пугает не только тебя, Руслан. Это пугает многих мужчин твоего возраста.

Она замолкает. Я слышу, как мама рядом переводит дыхание. Как отец на крыльце постукивает пальцами по деревянным перилам. Как шмель гудит над розами, перелетая с бутона на бутон.

— Это по молодости можно сказать красивые слова о любви, — продолжает Нина. — Дать клятвы. Восторженно пообещать, что ты будешь самым любящим, самым хорошим. Но сейчас, когда ты знаешь, что ты не справился со всеми своими обещаниями... тебе придётся учиться и работать.

— Вот ты тоже, слушай, — мама смотрит на отца. — Тебе тоже есть чему поучиться.

Отец вздыхает. Отводит взгляд, но не спорит. Впервые за последние тридцать лет не спорит с матерью.

— Но один я не справлюсь, — тихо говорю я и касаюсь щеки Нины. Мои пальцы дрожат. Кончики скользят по её горячей, гладкой коже, и Нина замирает. — Один я не смогу всему этому научиться. Поэтому мне нужна ты.

— Нужна, — Нина хмыкает, и в уголках её губ появляется лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я это и так знаю. А ты скажи мне то, чего я не знаю.

Я молчу. Подбираю слова. Внутри всё кипит, и я чувствую, как кровь приливает к щекам, к ушам, ко всему лицу. Чёрт. Я краснею.

— Я вот сегодня проснулся, Нина, — говорю я, чувствуя, как горят щёки. — Проснулся, лежу один в кровати и думаю, что рядом должна лежать ты, — признаюсь я и сглатываю. — А в ногах должна быть Маня.

Она краснеет и внимательно слушает.

— И я даже представил, как начинаю к тебе приставать, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, низкий шёпот. — А Маня просыпается и лезет своей плоской, слюняво-сопливой мордой между нашими лицами и громко тарахтит. Мешает мне, ревнует.

— Да, похоже на правду… — Нина кивает.

— Я хочу её скинуть с кровати, — говорю я. — А ты мне заявляешь, что Маню нельзя обижать и мне приходится, вместо того чтобы целовать тебя, обнимать эту наглую пушистую засранку, а после идти и кормить её. Ведь, скорее всего, будет так, что, если её не накормлю я, то она, наверное, умрёт с голода.

Ресницы Нины вздрагивают. Она задерживает дыхание. Её губы трогает милая, мягкая улыбка.

— Вероятно, так и будет, — шепчет она.

— И я хочу, чтобы так стало как можно скорее, — выдыхаю я.

Я замолкаю. Смотрю на неё. Красивая. Самая красивая для меня в этот момент. И ведь именно она сама заставила меня увидеть в ней эту красоту, которая останется с ней и через двадцать лет, и через тридцать.

— И я хочу, чтобы ты научила меня быть другим, — говорю я тихо. — Ты согласна на такую сомнительную сделку?

— Так ты уже кольцо надел, — Нина цыкает, и в её голосе проскальзывают лукавые нотки. — Ничего спрашивать не стал, а сразу надел.

— Ну, я для приличия решил всё же спросить, — ухмыляюсь я. — А так-то у тебя выбора нет, — прищуриваюсь. — Ты же в меня по уши влюбилась.

Нина возмущённо приоткрывает рот. Я вижу, как она заносит руку для очередной пощёчины, и даже готовлюсь к удару, но вместо этого она наклоняется ближе. Сжимает моё лицо двумя руками. Пальцы касаются моих скул, подбородка, губ.

И она целует меня на выдохе.

Сначала робко, почти невесомо, будто пробует на вкус. Её губы скользят по моим, и я замираю. Не дышу. Боюсь спугнуть этот момент.

Мама рядом стыдливо ойкает. Отец на крыльце одобрительно покряхтывает. Рёбра ступеней вдавливаются в спину сильнее, но я боли не чувствую. Весь мой мир сосредоточен на мягких, горячих губах Нины и на её вдохах и выдохах.

Она углубляет поцелуй. Медленно, осторожно, будто учит меня заново. Её язык касается моей нижней губы, и по позвоночнику пробегает электрический разряд. Я чувствую каждый миллиметр её губ. Каждое движение. Каждый вздох.

Её пальцы скользят с моего лица на шею, на воротник рубашки.

Я закрываю глаза, а её дыхание сбивается. Она прижимается ко мне ближе, и я чувствую тепло её тела через ткань блузки. Её грудь касается моей груди, а потом она отстраняется.

— Я принимаю эту сомнительную сделку, — шепчет она с угрозой, но уголки её губ подрагивают в улыбке.

Мама рядом всхлипывает. Украдкой смахивает слезу с ресниц, отворачивается, прячет улыбку. Делает вид, что просто кашляет.

Я предпринимаю попытку сесть и распрямиться.

Понимаю, что не могу этого сделать.

Спина затекла. Поясницу простреливает тупой, ноющей болью, и я невольно шиплю сквозь зубы.

Жалобно смотрю на покрасневшую Нину и хрипло шепчу:

— А теперь помоги мне сесть. В пятьдесят один жизнь, конечно, только начинается, но, видимо, не для моей спины.

Я протягиваю к Нине руки. Она со смехом встаёт. Уверенно перехватывает мои запястья и тянет на себя. Я медленно моргаю, поглаживаю поясницу, разминаю затекшую шею.

И рывком притягиваю её к себе.

Она ойкает и садится рядом со мной на ступеньку. Её бедро касается моего.

— Вот, Зоя, я тебе говорил, — мой отец с осуждением вздыхает, и я перевожу на него взгляд. Он стоит на крыльце, засунув руки в карманы, и смотрит на мать с укоризной. — Что надо хотя бы к чаю для гостей что-нибудь приготовить, а ты решила повредничать. Теперь стыдно перед будущей невесткой.

Мама кивает. Пожимает плечами.

— Согласна, — признаётся она и косится на Нину. — Девочка, вроде, неплохая.

— Неплохая девочка, — Нина с хитрой улыбкой смотрит на розы, которые цветут вдоль дорожки. Тяжёлые бутоны клонятся к земле, лепестки уже начали опадать, устилая брусчатку бело-розовым ковром. — Может, взять и приготовить свежее печенье к чаю? Если, конечно, будущая свекровь позволит похозяйничать на её кухне.

— Нет, будущая свекровь не будет против, — мама осторожно поднимается на ноги, держась за перила. — Если будущая невестка позволит немножко на неё побурчать, а то никто, — она с лёгким материнским осуждением смотрит на меня, — никто здесь не позволяет на них бурчать. Сразу обижаются и потом в гости не приходят.

— Ты, что, к родителям редко в гости заглядываешь? — Нина приподнимает брови. — Руслан, так нельзя.

— Влип ты, Русланчик, — хмыкает папа и торопливо шагает в сторону входной двери.

Он явно хочет сбежать, скрыться от женского разговора, но мама не позволяет ему так просто уйти.

— Ты-то сам меня тоже никогда не слушаешь, — бросает она ему в спину.

Я переглядываюсь с Ниной. Она хитро подмигивает мне. А затем целует в щеку. Её губы касаются моей щетины, и по коже пробегают мурашки.

— Ох, чувствую, нам всем будет очень весело, — шепчет она мне на ухо.

— А теперь мне даже интересно, — говорю я, чувствуя, как её тепло проникает под кожу, разливается по венам. — Мои родители с твоими родителями подружатся?

Нина задумчиво приглаживает мои волосы. Пальцы скользят по вискам, по затылку, и я закрываю глаза.

— Тех, кто не подружится, мы заставим подружиться, — отвечает она.

— Иди сюда, — шепчу я.

И сгребаю Нину в охапку.

Прижимаю её к себе. Крепко. Так, чтобы чувствовать каждый вздох. Вдыхаю аромат её волос.

По телу проходит волна жара. Она спускается от груди к животу, а затем направляется ниже, под натянутую ширинку брюк. Я шумно выдыхаю. Чувствую, как пульсирует кровь в висках, как напрягаются мышцы.

Нина учуивает моё возбуждение. По неровному дыханию. По тому, как я замираю.

— После свадьбы, — ехидно шепчет она и повторяет тише, почти неслышно, — Только после свадьбы.

— Ты не боишься, что я в первую брачную ночь откину копыта? — усмехаюсь я. — Поймаю удар и помру.

И позволяю моему напряжению и возбуждению быть во мне. Не прячу. Не борюсь с ними. Просто принимаю как часть себя.

Нина — не та женщина, которую нужно хватать, зажимать в углу и немедленно сбрасывать напряжение.

Нина — та женщина, которой надо наслаждаться.

Нина — та женщина, с которой можно узнать своё желание глубже.

Нина — та женщина, с которой можно никуда не торопиться.

— Зато ты эту свадьбу будешь ждать сильнее меня, — говорит она, отстраняется и расплывается в лукавой улыбке. — Это же самая главная женская хитрость.

Вечернее ласковое солнце светит нам в лица.

И я сейчас я не боюсь того, что будет завтра, потому что завтра... завтра она будет рядом.

Глава 77. Живой и счастливый

* Руслан *

Нина стоит передо мной в свадебном платье.

В моей спальне. Не верится. будто не со мной, будто мне снится сон.

Белое кружево облегает ее фигуру, как вторая кожа. Приталенный лиф с переходит в юбку-хвост, которая сужается к коленям и резко расширяется вниз, образуя шлейф.

Длинные рукава из тончайшего французского кружева обвивают ее руки, исчезая на запястьях невесомой кисеей. По подолу идёт ручная вышивка мелкими жемчужинами, они волшебно переливаются в полумраке.

Вокруг нас, по темному паркету, рассыпаны белые лепестки роз. Моя дочка постаралась.

Я был против. Категорически. Сказал, что это пошло и безвкусно, а она заявила, что мужлан и дурак. Сейчас я с ней согласен. Я — дурак, а лепестки роз — это красиво.

Мне жарко.

И изнутри распирает тянущее, болезненное возбуждение. От него аж немеют кончики пальцев и перехватывает горло.

Я бессовестно схватил Нину посреди нашего свадебного танца. Прямо тогда, когда когда на нас были обращены десятки глаз.

Не сдержался. Захотел опять оказаться с ней наедине без лишнего шума, без лишнего внимания. Только я и она.

Схватил, перекинул через плечо и унёс. Юлька кричала:

— Дядя Босс украл бабулю! Украл!

Но я был так ловок и быстр, что меня никто не догнал.

Чёрт возьми, Нина — моя жена.

Я делаю шаг вперед. Двигаюсь медленно, потому что если потороплюсь — разорву её кружевное великолепие к чертям и … ничего не запомню.

А я хочу запомнить.

Я аккуратно откидываю от её лица легкую, прозрачную фату. Длинный тюль скользит сквозь мои пальцы. Нина не шевелится. Стоит, чуть опустив ресницы, и я вижу, как бьется крошечная жилка у её виска.

Поднимаю руку. Касаюсь её лица.

Кожа бархатная, чуть влажная. Провожу пальцами по скуле, по подбородку, заставляю поднять голову. Она смотрит. В них — смущение и ожидание.

— Ну, здравствуй, жена, — голос хрипит, и я даже не пытаюсь это скрыть.

— Здравствуй, муж, — её губы почти не движутся.

Мне кажется, что меня сейчас разорвет на атомы. Каждый нерв обнажен, каждая клетка кричит, но я не тороплюсь. Я должен насладиться этой ночью. Должен насладиться каждым прикосновением, каждым поцелуем.

Я опускаю взгляд на её шею. Тонкая, хрупкая, с едва заметным пульсом под бледной кожей. Наклоняюсь, провожу губами от подбородка вниз, по яремной впадине. Пахнет от неё сладко.

Так бы и съел.

Она вздрагивает. Чуть слышно выдыхает.

Я веду губами дальше, по ключице. Чувствую, как напрягаются её плечи под кружевом. Мои пальцы скользят по обнаженной коже декольте, туда, где ткань облегает грудь. Она горячая. Живая. Настоящая.

Захожу за спину.

Платье сзади застегивается на бесконечный ряд крошечных жемчужных пуговиц.

— И зачем столько, — бормочу я себе под нос, расстёгивая первую.

— Так красивее, — голос Нины дрожит. Только чуть-чуть, но я слышу. — И чтобы ты помучался.

— Теперь вопросов нет.

Четвертая пуговица не поддается. Я уже начинаю злиться. Пятая, шестая... Пальцы скользят по атласной подкладке, чувствуя тепло её спины через ткань.

Я расстегиваю платье до талии. Оголяю плечо. Бледное, округлое, с родинкой чуть выше лопатки. Наклоняюсь и целую в шею, туда, где волосы пахнут сладким мёдом.

Она вздрагивает, и я слышу её сломанный выдох на грани стона.

— Руслан… Ты такой медленный…

— Тш-ш-ш… Ты тоже должна страдать…

Я медленно освобождаю из кружевного плена её руки. Тяну кружево вниз, по плечам, по локтям. Платье с трудом сползает.

Аккуратным рывком сдергиваю бюстье вниз. Она не сопротивляется. Только голова запрокидывается назад, на моё плечо.

Я обнимаю её сзади.

Мои ладони ложатся на её мягкий живот. Вслышуиваюсь, как часто она дышит. Она дрожит.

Я прижимаю её к себе. Всей грудью, всем телом.

Поворачиваю её к себе. Беру за подбородок двумя пальцами, заставляю вновь смотреть на меня, а потом целую её. Не спеша, но жадно. Её губы мягкие, податливые, они раскрываются под моими, и я чувствую её язык, её дыхание.

Руки скользят по моей спине, сжимают ткань рубашки. Она мнёт её, тянет вверх, освобождая меня от этой ненужной материи. Я помогаю — стягиваю рубашку через голову, отбрасываю в сторону, туда, где на ковре валяются свадебные лепестки.

Она проводит ладонями по моей грудипо животу, твёрдому, напряжённому. Каждое её прикосновение оставляет след, будто огнём выжигает на коже.

Я веду её к кровати.

Под ногами хрустят лепестки, и запах роз поднимается над нами тяжелым, дурманящим облаком. Опускаю Нину на простыни.

Она смотрит на меня снизу вверх. Волосы разметались по подушке, глаза блестят, грудь вздымается.

— Неужели это случится? — шепчет она. — Надо же я дождалась…

— Замолчи немедленно, — отвечаю я.

Уверенным рывком притягиваю её к себе, и она сама льнет ко мне, обвивает руками мою шею, прижимается всем телом.

Горячая и горячая. Пахнет мёдом и мной, моими руками, моими поцелуями, которые я оставляю на её плечах, на ключицах, на тонкой перепонке за ухом. Она шепчет моё имя. Снова и снова, как заклинание.

Я вхожу в неё медленно. Так медленно, как только возможно. Она выгибается, царапает ногтями спину. Её дыхание сбивается, становится прерывистым.

Мы движемся вместе.

Я слушаю её. Каждый вздох, каждый сдавленный всхлип, каждое движение тела. Пальцы скользят по моим волосам, по лицу, по губам. Она целует меня, кусает, царапает…

Вздрагивает всем телом, запрокидывает голову, кусает губу и вскрикивает. Потом и я отпускаю себя волной и взрывом. И в этот миг нет ничего — только она. Её глаза, открытые и распахнутые. Её губы, шепчущие моё имя. Её руки на моей спине.

Я падаю на неё. Тяжело, обессиленно, как после боя. Дышу тяжело и глубоко.

— Живой? — спрашивает она с коротким смешком. — Не умер? Если что корвалол я в тумбочке припрятала…

— Живой…

Эпилог.

Вот и подошла наша история к концу.

Что ж, поговорим сначала про бывших жён Руслана.

Виктория на нашу свадьбу не пришла, потому что у неё была очень уважительная причина: в этот вечер она всячески отбивалась от настырных ухаживаний Игоря Геннадьевича.

Отставной майор в день нашей свадьбы приехал к Вике и… просто похитил её. Сказал, что устал от её капризов и что пора менять тактику.

В тот момент, когда мы с Русланом обменивались кольцами и клялись друг другу в вечной любви, где-то на другом конце Москвы майор в отставке Викторию в деревню.

Конечно же, Виктория, как привычная женщина, яростно отбивалась и громко возмущалась. Наверняка даже била Игоря сумочкой по голове, но ни у кого не просила помощи.

Через неделю, когда Вика вернулась в Москву и объявила обалдевшему Славику и меланхоличному сытому Руслану после завтрака, что выходит замуж.

Славик подавился чаем. Руслан просто моргнул и спросил:

— И за кого?

— За настоящего мужика! — гордо заявила Вика. — Который знает, чего хочет от жизни. И чего хочет от женщины! Не за мальчика! А за мужчину.

И посмотрела на меня с таким выражением, будто это я была виновата во всех её предыдущих ошибках. А я молча сидела и пила чай.

Потом она потащила Славика знакомиться с Игорем Геннадьевичем и они нашли общий язык.

Они вместе сходили в настоящий боевой тир, где они стреляли из настоящих пушек. Потом Игорь учил Славика правильно драться. Потом они учились, как правильно завязывать портянки.

Через полгода, Игорь Геннадьевич начал упрямого Славика называть сыном. А Славик, представьте себе, не возражал. Отцом он его не называл, но против “сына” не выступал против.

Потом мы все узнали, почему Игорь так легко нашёл подход к подростку.

У него была личная трагедия: в автомобильной катастрофе он потерял двоих сыновей и жену. Двоих. Представляете? Он остался совсем один. Много лет просто существовал. Приезжал к матери, помогал по дому, а потом появилась Вика.

Капризная, злая, упрямая, но отставной майор влюбился. Через год после похищения она родила ему дочку, Злату. А потом, ещё через два года, родила сына, Ивана.

Конечно, Игорь не смог окончательно сбить с Виктории всю её высокомерную спесь. Это невозможно в принципе, но она стала тише и терпимее.

Живут они сейчас в большом доме в деревне в тихом подмосковье.

Игорь Геннадьевич сам отстроил этот дом своими руками. Говорят, получилось очень красиво. Баня, веранда, большой сад. Вика теперь увлеклась цветами.

Кто бы мог подумать лет десять назад, что холёная московская стерва Виктория будет в резиновых сапогах полоть грядки?

Но жизнь — удивительная штука.

Они живут и вновь учатся жить счастливо. И, надо сказать, у них получается. А Славик… Славик пытается быть старшим братом и однажды он мне признается, что лучше быть младшим, но не так интересно.

Первые Ирина и Алина, конечно же, с удовольствием погуляли на нашей свадьбе. Пришли в красивых платьях, с дорогими подарками, с широкими улыбками.

Долго потом пытались стать для меня подружками.

Сначала я не понимала зачем. Потом до меня дошло: им просто скучно. Клуб бывших жён распался, Вика ушла в другую лигу, а без общей вражды они остались ни с чем, но я держу дистанцию.

Руслан тоже научился общаться с ними вежливо и отстранённо без лишних провокаций и скандалов.

Со временем они устали от попыток завоевать мою дружбу и внимание Руслана и отстали.

Сестра Руслана, Оля громко и весело гуляла на нашей свадьбе. Она танцевала так, что молодые гости завидовали. Она пела так, что профессиональные музыканты аплодировали.

И когда она говорила тост, она встала, подняла бокал и сказала:

— А это я виновата в счастье моего старшего брата. Я привела к нему его судьбу за руку. И он, и судьба сопротивлялись! А я всё сразу поняла!

Все засмеялись, а она заплакала.

— Я желаю вам прожить долгую, счастливую жизнь, — сказала она, глотая слёзы и улыбаясь одновременно. — И быстро пообещали мне, — сказала она строго, почти требовательно, —, что вы никогда и ни за что не откажетесь друг от друга! Немедленно! А то я вас побью!

Выбора у нас не было и мы пообещали никогда друг от друга не отказываться.

Старший сын Руслана, Антон, через два года после нашей свадьбы сам женился. И тоже, представьте, на своей подчинённой. На скромной девочке Ариночке из архива.

Свадьба у Антона была тихая, но красивая на берегу озера.

Ариночка у него оказалась золото. Не стервозная, не амбициозная, не пытающаяся строить из себя королеву. Тихая, спокойная, с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Она смогла подружиться и с мамой Антона, и со мной.

Через год они родили мальчика. Назвали Димой. Через два появилась на свет девочка Аня. А через три — младший сынок, Илья.

Трое детей за четыре года. И вся эта малышня меня тоже называет бабушкой. Самой вкусной бабушкой, потому что они очень любят мои тортики и вареники с пельменями. А ещё у меня есть Маня, а Маню все любят.

Славик до поступления в университет он жил часто с нами. У него была своя комната в нашей квартире. Он развесил на стенах плакаты каких-то рэперов, поставил компьютер, разбросал носки по углам.

Я сначала пыталась его приучать к порядку, а потом поняла, что это бесполезно. Просто закрывала дверь в его комнату и делала вид, что не вижу. Потом приходил Руслан и заставлял упрямого сына убираться в комнате. Славик требовал нанять клининг, а папа ему говорил, что такими темпами на клининге можно разориться.

Мы со Славиком по вечерам готовили ужины. Я учила его жарить картошку, варить супы, печь пироги. Он учил, как правильно читать рэп.

Обсуждали школу. Точнее, он жаловался на учителей, а я говорила, что они такие же, как тридцать лет назад.

И, конечно же, часто спорили.

Спорили обо всём: о музыке, о политике, о том, сколько соли сыпать в суп. Он считал, что я пересаливаю. Я считала, что он недосаливает.

Однажды он откроет сеть ресторанов, но это будет ещё не скоро. Сначала университет, потом практика, потом работа в чужих заведениях. Он даже не представляет, насколько успешен будет и как мы будем им гордиться.

Конечно, мамой я для него не стала, но мы с ним близко подружились.

Он и сейчас продолжает называть меня Ниной Ивановной в знак своего глубокого уважения, которое я смогла завоевать при первой же встрече.

Дочка Руслана Оксана после завершения университета поступила в магистратуру. С отцом у неё отношения улучшились. Да так улучшились, что она тоже периодически заявлялась к нам в гости с ночёвками. И когда она приезжала, то люто бесила Славика.

Они могли спорить часами. О чём угодно. О том, какой фильм лучше. О том, кто должен мыть посуду. О том, чья очередь брать пульт от телевизора.

Она обзывала его мелким засранцем. Он называл её скучно дурой

Мы с Русланом терпеливо слушали их скандалы, мирили, а потом вновь слушали их крики.

И наше терпение было однажды вознаграждено.

Мы с Русланом наконец-таки смогли сделать общую фотографию со Славиком и Оксаной. И они даже на этом снимке обнимаются и улыбаются.

Я распечатала эту фотографию, вставила в рамку и поставила на камин.

Руслан сначала сказал, что я слишком сентиментальная, а потом я заметила, как он останавливается перед этим снимком и смотрит на него с какой-то тихой, почти грустной улыбкой. Потом на комоде появилась общая фотография с Антоном, Славиком и Оксаной.

Сейчас Руслан и Славик достают Оксану вопросами, когда она выйдет замуж. Она яростно отбивается, говорит, что к замужеству не готова, что хочет сначала закончить магистратуру, построить карьеру, объездить весь мир.

Но я-то знаю по секрету, что она влюбилась в преподавателя по международному публичному праву.

Оксана, бунтарка и феминистка, влюбилась в своего лектора. В мужчину, который старше её лет на десять, носит строгие костюмы и говорит таким голосом, что студенты на лекциях не дышат и не моргают.

Собственно, поэтому она и решила продолжить обучение. Я узнала это случайно. Она пришла ко мне поплакаться, выпила чаю с малиновым вареньем и всё рассказала.

— Нина Ивановна, он даже не смотрит на меня, — жаловалась она. — Козёл.

— Это хороший знак, — сказала я. — Значит, он не пользуется положением.

— Но я хочу, чтобы он пользовался! — выпалила она и сама испугалась своих слов.

Я засмеялась, а она покраснела.

Через пару лет они поженятся, но пока Оксана ходит на пары и печально вздыхает на красивого и недоступного преподавателя.

И приходит ко мне жаловаться. Пьёт чай. Ест варенье и называет его козлом.

Родители Руслана всё же подружились с моими мамой и папой.

Всё началось с того, что папа Руслана позвонил моему отцу и спросил, какую марку цемента лучше брать для фундамента беседки. заявил, что, кажется, строители, которых он нанял, идиоты. Мой отец посоветовал. Потом они обсуждали рассаду помидоров. Потом рецепт квашеной капусты.

А потом и наши мамы подключились.

Теперь каждые выходные они собираются вместе. То устраивают старческий пикничок в парке с чаем в термосах и котлетами. Раскладывают пледы, едят, сплетничают о соседях и обсуждают прохожих..

То ищут себе приключения на свои пенсионерские жопы во время долгих прогулок по городу.

Однажды они заблудились в торговом центре и бродили три часа. Потом позвонили нам с Русланом, и мы их искали три часа, а потом оказалось, что они перепутали названия торговых центров. Руслан тогда долго и громко матерился.

В другой раз они решили поехать на электричке в Подмосковье. Сели не на тот поезд. Уехали в противоположную сторону. Вернулись домой под утро, уставшие, но довольные.

Конечно же, не обходится без старческих скандалов. Ссорятся они красиво:с привлечением всех родственников, с громкими обидами, с обещаниями больше никогда не общаться. Потом мирятся.

Мой бывший муж, Вадим, так и живёт с Катей. Уходил он к ней по великой любви. Помните? «Я тебя никогда и не любил, дура. Просто подвернулась под руку. Хочу теперь иначе жить».

А иначе у него не получилось.

Сейчас они живут в вечных скандалах. Мои бывшие соседи постоянно жалуются, что Вадим с Катей по вечерам кричат, дерутся, бьют посуду.

Однажды Катя вызвала полицию. Сказала, что Вадим её ударил. Приехал наряд, составили протокол. Потом они помирились и забрали заявление.

Потом опять поссорились. Опять подрались. В пылу ссор он вспоминает обо мне и жалеет, что ушёл.

Наша дочь, Лена, почти перестала с ними общаться. Раз в месяц позвонит отцу, получит свою порцию негатива. Вадим вечно недоволен, вечно на всех злится. И вновь берет паузу в общении.

— Мам, прости, что я хотела, чтобы вы сошлись, — говорила она не раз. — Я была такой дурой…

А Юльку к дедушке и Кате совсем не тянет. Она так и сказала однажды:

— У меня теперь новый дедушка. Новый, классный дедушка. Дедушка Босс.

Руслан с ней согласился, что он очень классный и замечательный.. Кивнул важно, поправил галстук и сказал:

— Всем бы такого дедушку.

И стал называть Юлю внучкой.

Но больше всех, конечно же, рада наша Маня.

О, эта кошка!

От Руслана она почти не отлипает. Она спит в его ногах. Она позволяет только ему её кормить. А когда он сидит в кабинете, читает какие-то отчёты или новости, то на его коленях лежит пушистый комок счастья. Только с ним она познаёт настоящее кошачье блаженство.

Ревную ли я?

Да, ревную, но Маня периодически и ко мне ластится, и я ей прощаю то, что она любит Руслана больше чем меня

Юлька даже как-то однажды сказала:

— Бабуля, вы с дядей Боссом должны были пожениться, чтобы Маня была счастливая. Чтобы у нее был настоящий хоязин.

— А я, что, ненастоящей хозяйкой была?

— Выходит, что так, но, бабуль, ты не расстраивайся. Зато теперь у тебя есть Дедушка Босс.

И вернёмся к к моим бывшим коллегам.

После нашей свадьбы через пять месяцев, поженились Варвара и Павлик. Всё у них получилось.

Свадьбу они справили тихую и скромную. Просто загс, небольшой ресторанчик, близкие родственники и друзья. И, конечно, же мы с Русланом. Куда же без нас?

Сейчас они выплачивают ипотеку и растят сына с дочкой, которую назвали в честь меня. Нина Павловна! Очень мило.

А наш главный маркетолог Ирина Юрьевна с чуйкой на свадьбы несколько месяцев спустя сама встретила свою судьбу.

И эта судьба оказалась младше её на целых пять лет.

Представляете?

На место Варвары пришел новый сотрудник, Николай. Молодой, амбициозный, самоуверенный. Ирина сначала к нему цеплялась, много ругалась, бесилась.

— Он ничего не понимает в маркетинге! — кричала она. — Он вообще не знает, как работать с клиентами! А еще он лентяй!

— Может, научите? — предлагала я.

— Я ему не учитель!

Но она учила и чем больше учила, тем сильнее злилась. А чем сильнее злилась, тем чаще думала о нём.

Однажды Николай не выдержал. В один из дней, после того как все ушли, он подошёл к Ирине и поцеловал её.

Ира потом рассказывала:

— Я стояла как дура, а он мной воспользовался! Нагло и бессовестно!

Свадьбу они играли в тёплом кругу. Я была свидетельницей. Ира плакала, когда говорила «да». Николай смотрел на неё с такой нежностью, что я почти завидовала.

Сейчас они живут в большой квартире. Завели лабрадора по кличке Барни. Потом усыновили трёхлетних близнецов — мальчика и девочку, а потом решились усыновить еще одного мальчика Андрея. Было сложно, но они подарили трём детям счастье, будущее и настоящую семью.

Но самое интересное я вам так и не рассказала… Приберегла на сладенькое...

Эпилог 2

* ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ ПОСЛЕ СВАДЬБЫ НИНЫ И РУСЛАНА*

— Блин, Лен, чипсы такие вкусные.

Я говорю это с набитым ртом и сама себя не узнаю. Похрустываю картошечкой на зубах, и я честно кайфую от этого солёно-сырного взрыва на языке.

Подхватываю со стола почти пустую пачку. Внутри осталось несколько заветных золотистых пластинок, и я слышу, как они шелестят, когда я переворачиваю упаковку.

— Блин, ну теперь понятно, почему их Славик так обожает.

Лена сидит напротив. Настороженно поднимает на меня взгляд, щурится.

— Сырные? — тихо спрашивает она.

— Да-да, — киваю я и переворачиваю пачку лицевой стороной к свету.

Солнце из кухонного окна заливает стол, падает на глянцевую поверхность упаковки. Я начинаю читать состав мелким шрифтом, и мне аж плохо становится.

E621, E631, E627, мальтодекстрин, глюкозно-фруктозный сироп…

— Как же это всё вредно, — бормочу я себе под нос.

Но ничего не могу с собой поделать.

Рука сама лезет внутрь пачки. Пальцы нащупывают шершавую поверхность чипсины, подхватывают её и отправляют в мой рот.

Соль обжигает губы. Я облизываюсь и тянусь за следующей.

Лена бесшумно садится за стол. Обхватывает кружку с чаем двумя ладонями и продолжает щуриться на меня.

Юля рядом старательно рисует. Сидит на высоком табурете, поджав под себя ноги. Сосредоточенно так рисует, высунув кончик языка, склонив светловолосую голову почти к самому листу.

Перед ней — фломастеры всех цветов радуги, рассыпанные по столу. Красный закатился почти к самому краю, и я машинально пододвигаю его обратно в центр стола.

Юля рисует милого розового монстрика.

Протягиваю пачку с чипсами дочке.

— Хочешь?

Лена даже не смотрит на упаковку. Только отрицательно качает головой и тихо отвечает:

— Нет, мам, спасибо. Ты же знаешь, я чипсы любила только тогда, когда с Юлькой в животе бегала.

— Да, помню, — киваю я и продолжаю с аппетитом хрустеть.

Солёная сырная крошка сыплется на подбородок, на блузку, на стол. Я облизываю пальцы. По одному, с наслаждением, высасывая каждую крупинку соли.

Очень неприлично, но очень вкусно.

— Ты тогда прям помешалась на сырных чипсах. Вот именно на этих, да?

Показываю Лене пачку лицевой стороной. На ней — яркий жёлтый логотип, весёлые буквы, аппетитные чипсины, разлетающиеся в разные стороны.

— Да, — Лена медленно кивает. — Именно на этих.

И не мигает.

Просто смотрит на меня.

Я сглатываю сырную слюну. Комок соли скатывается по горлу, и я замираю.

Не моргаю.

Лена не моргает.

Юлька отрывает взгляд от розового монстра.

— У бабули тоже, что ли, кто-то в животике?

Рука замирает над столом, потом опускается. Пачка с глухим шуршанием приземляется на деревянную поверхность.

Встаю.

Испуганно отступаю от стола.

— Нет, — шепчу я. — Этого быть просто не может.

Хватаю со спинки стула полотенце. Торопливо вытираю пальцы от сырной крошки и слюней.

— У меня же уже климакс начался.

— Это тебе так врач сказал? — Лена смотрит на меня, так и не моргая.

— Нет, — растерянно пожимаю плечами. — Я сама так решила. Пора же. Мне уже сорок шесть лет!

Выдерживаю паузу. Прикрываю рот ладонью. Кожа ладони горячая, пахнет сыром.

— Вот, блин.

— Так, девочки, — раздаётся барион Руслана из глубины квартиры.

— Я вернулся! Купил всё по списку. Всё, что вы просили: малиновый лимонад, жвачки, мука, сливочное масло. В руках держит два огромных пакета.

Он ставит их на стол. Пакеты тяжело, с глухим стуком опускаются на столешницу, и внутри звякают бутылки с лимонадом.

Застывает. Чует неладное.

Сначала смотрит на Юлю, которая замерла с фломастером в руке. Потом на Лену, которая стискивает кружку с чаем. Потом на меня.

Руслан напряжённо щурится на меня.

— Я тебе клянусь, — говорит он медленно, будто каждое слово выталкивает через силу, — я купил всё по списку.

Лена молчит. Юля молчит.

— А тест на беременность ты купил? — тихо спрашиваю я и издаю короткий отчаянный смешок.

Руслан вздыхает. Лезет во внутренний карман пиджака. Вытаскивает сложенный вчетверо листок.

Пробегает по списку взглядом. Водит указательным пальцем по строчкам.

— Нет, — бурчит он. — В списке нет никаких тестов на беременность.

Потом он замирает.

Не шевелится около минуты. Только ноздри раздуваются.

Поднимает на меня взгляд.

— В смысле, тест на беременность? — шепчет он.

И, да, в его глазах я читаю не только испуг и недоумение, но улавливаю наивную, почти мальчишескую надежду.

— Руслан, — перехожу на отчаянный шёпот. Голос дрожит, срывается. — Ну, мы же уже старые.

— Ничего подобного, — говорит он. И прячет список обратно в карман пиджака. — Ты сама говорила. Жизнь только начинается.

А потом на прямых ногах разворачивается к двери кухни. Шагает прочь.

— Пойду, куплю тесты на беременность, — говорит он. — Вот голова дырявая, всё забыл…

Останавливается в дверях. Оборачивается через плечо и хитро улыбается.

— Значит, — говорит он медленно, растягивая слова, — я стрелял не в холостую.

— Руслан, я тебя убью, — шепчу я. — Задушу!

Да, Руслан стрелял не в холостую. В сорок семь лет я родила малышку Алёнку. Мне было очень страшно.

Очень, но зря.

Роды прошли легко, и даже моя акушерка удивилась тому, как я быстро и просто разродилась.

И вот сейчас я сонно наблюдаю за тем, как Руслан в гостиной строит с нашей пятилетней дочкой замок из разноцветных деревянных кубиков. Рядом в кресле сидит девятнадцатилетний Славик и что-то сосредоточенно читает в телефоне. Смешно морщит нос.

Маня лежит на полу рядом с Русланом.

— Какой? — спрашивает Алёна протягивает в сторону Славы зеленый и красный кубик.

— Красный, — отвечает тот.

— А ты приготовишь нам сегодня лазанью? — Алёна аккуратно ставит красный кубик сверху зеленого.

— Только если ты будешь мне помогать.

— Нет, не буду! — Алёнка фыркает.

— Тогда никакой лазаньи, — Славик пожимает плечами и хитро смотрит на младшую сестру.

— Так нечестно!

— Но справедливо, — Славик расплывается в улыбке. — Спроси у мамы.

Алёнка оглядывается на меня и я киваю:

— Да, справедливо.

— Но я же маленькая!

— Нож мы тебе не дадим, — Руслан хмыкает, а затем переходит на шёпот. — Пока мама будет спать, мы приготовим ужин. Втроём. Либо… Либо отпускаем Славика.

— Нет, не отпускаем, — Алёна округляет глаза. — Ладно, — он откидывает темные косички за плечи, — буду помогать.

Славик встаёт и тихо командует:

— Тогда вперёд!

Алёнка вскакивает на ноги и бежит на кухню. Когда Славик выходит за ней из гостиной, Руслан поднимается, подхватывает Маню с полу и переносит ее мне на живот:

— Пора и хозяйку немного отлюбить, а то опять будет на тебя бручать.

Маня зевает и послушно закрывает глаза.

Садится на край дивана, на котором я, как королева, отдыхаю. Касается моей щеки, пробегает пальцами по линии челюсти, наклоняется и выдыхает в губы:

— Я такой счастливый.

— Убегать от меня не планируешь?

— А ты?

— Я нет, — прищуриваюсь с вызовом.

— Да даже если решишь сбежать, то никуда не пущу.

— Даже так?

— Да, — чмокает в нос. — И не надейся, — молчит несколько секунд, разглядывая моё лицо и шепчет, — я люблю тебя, Нина.

Он больше не боится признаваться мне в любви. Я, наконец, окончательно приручила его.

Поправляет на моей груди плед. Я закрываю глаза и засыпаю.

Сквозь сон слышу звон посуды, смех Руслана, команды Славика, возмущенный голосок Алёны и громкое мурлыканье Мани.

Я безоговорочно счастлива.

И буду счастлива еще долгие и долгие годы.

ღღღКОНЕЦ ღღღ