Игорь Ковалев сидел передо мной, сжимая подлокотники кресла так, словно готовился к взлету на реактивном лайнере. Костяшки побелели. Челюсть ходила ходуном. Классический случай подавляемой агрессии с вероятностью выброса процентов под девяносто.

Я сделал пометку в блокноте, не потому, что нужно, а потому, что некоторые клиенты любят, когда психолог что-то записывает. Создает иллюзию, что их проблемы достойны документирования. Хотя на самом деле я нарисовал очередную сову. У меня получались отличные совы.

— Геннадий Иванович, — жена Ковалева, Надежда Юрьевна, теребила кружевной платочек, который явно купила специально для нашего сеанса. — Может, хватит на сегодня? Игорь устал, он весь день работал…

— Я не устал! — рявкнул Игорь, и я мысленно повысил вероятность выброса до девяноста пяти процентов. — Я просто не понимаю, на кой черт мы сюда ходим! Три месяца уже! А толку ноль!

За окном моего кабинета садилось мартовское солнце, окрашивая Петроградскую сторону в оттенки старого золота. Я любил этот вид, он напоминал мне, что где-то там, за стенами этого кабинета, существует прекрасный мир, а я застрял здесь с очередной парой, которая через полгода все равно разведется. Статистика штука упрямая.

Впрочем, они мне платили. Хорошо платили. Достаточно, чтобы я мог снимать хорошую квартиру в историческом центре и делать вид, что моя работа имеет смысл.

— Игорь Владимирович, — я снял очки и протер их краем свитера. Это всегда помогало выиграть несколько секунд на обдумывание. — Давайте вернемся к тому моменту, когда вы упомянули секретаршу. Светлана, кажется?..

Надежда Юрьевна всхлипнула. Игорь покраснел, я видел, как краснота поднимается от воротника рубашки к вискам. Забавно наблюдать за физиологией эмоций, когда сам находишься в безопасности за массивным письменным столом красного дерева. Этот стол мне достался от деда, профессора филологии. Дед умел выбирать мебель, солидную, внушительную, способную даже пережить своего владельца.

— Какая, на хрен, Светлана⁈ — Игорь вскочил с кресла. Метр восемьдесят пять, вес килограммов сто двадцать, руки как у грузчика. Я сглотнул. — Вы что, издеваетесь⁈

— Игорь, присядьте, — я старался сохранять спокойный тон. Самое главное в такие моменты не показывать страха. Они чувствуют страх, как собаки. Хотя нет, общество собаки в таких случаях даже поприятнее. — Мы здесь для того, чтобы…

— Я знаю, для чего мы здесь! — он шагнул к столу, и я инстинктивно откинулся на спинку стула. Вот оно. Девяносто пять процентов в действии. — Чтобы ты, умник в очочках, копался в моей жизни! Чтобы моя жена слушала весь этот бред про «подавленные чувства» и «травмы детства»!

— Игорь, пожалуйста… — Надежда попыталась встать, но он резко обернулся к ней.

— Сиди! Я еще не закончил!

Я оценил расстояние до двери. Метров пять. Игорь стоял как раз посередине. У меня не было ни единого шанса. Сорок восемь лет, третий разряд по шахматам, последний раз бегал на физкультуре в университете. А Игорь — мужик, который явно умел применять силу. Я видел это по тому, как он двигался, уверенно, резко, привычно к конфликтам.

— Игорь Владимирович, — я попробовал еще раз, сложив руки на столе. Дед говорил, что открытые ладони успокаивают. Хотя дед вряд ли имел много дел с разъяренными качками. — Давайте сделаем перерыв. Выпьете воды, или, может быть, чай, кофе?..

Обычно в таких случаях мы не предлагаем успокоиться, это еще больше раззадоривает агрессора. Лучше перевести его внимание на что-то материальное, предложить чай или кофе, задать неожиданный вопрос. К примеру, «какой сегодня день»? Или:

— Что у вас в руке?

Но в этот раз мои теоретические построения… разбились о быт. Я не успел понять, что именно он взял со стола.

— Что у меня в руке⁈ — он потряс в воздухе бронзовой статуэткой Фрейда. Подарок от коллеги на юбилей. Восемнадцать сантиметров венской бронзы, старик Зигмунд с сигарой. Массой килограмма в полтора, не меньше. — Ты меня три месяца доводишь своими вопросами! Лезешь в душу! А теперь еще и про Светку!

Я успел бросить взгляд на статуэтку в его руке и подумать, как же абсурдно будет выглядеть мой некролог: «Геннадий Иванович Рябов, семейный психолог, убит статуэткой основателя психоанализа».

— Игорь, положите это, — я встал из-за стола, выставив руки вперед. Голос подрагивал, несмотря на все попытки контроля. — Мы можем поговорить. И все обсудить.

— Говорить⁈ Да мне твои разговоры вот где! — он сделал характерный жест свободной рукой, и я понял, что все кончено.

Надежда закричала. Игорь замахнулся. Я увидел, как бронзовый Фрейд описывает дугу в воздухе, и подумал: «Как же глупо, как же невероятно глупо вот так все заканчивается!»

Удар пришелся в висок. Я услышал хруст, очень четкий, почти музыкальный звук. Стол дедушки поплыл вбок, книжные полки закружились в странном танце. Пол ударил в спину, выбив остатки воздуха из моих легких. Последнее, что я увидел — трещину на потолке, которую собирался замазать еще полгода назад. Она была похожа на профиль Ницше. Или на сову. На очень печальную сову.

А потом вдруг стало темно.

И очень, очень тихо.

В полдень я стоял перед дверью с облупившейся зеленой краской и пытался заставить себя постучать. Адрес нашелся довольно быстро. Он был записан прямо на стене моей квартиры, рядом с телефонами экстренных служб…

Но рука зависла в воздухе. Эта широкая, покрытая шрамами рука, которая все еще не ощущалась моей, несмотря на часы, проведенные в попытках освоиться с новым телом. Часы, за которые я умудрился порезаться бритвой (оказалось, что бриться с трясущимися руками плохая идея), обжечься о конфорку газовой плиты (попытка сварить кофе закончилась лужей на полу) и три раза удариться о дверной косяк (пространственное восприятие нового тела еще требовало калибровки).

Воспоминания Винсента подсказывали, что я обещал сюда прийти. Сегодня. К обеду. Мать готовила что-то особенное, то ли это был день рождения кого-то, то ли просто воскресный обед. Детали расплывались, как тараканы при включенном свете.

Дверь распахнулась раньше, чем я успел что-либо предпринять.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, худая, изможденная, в выцветшем домашнем платье. Рыжие волосы с проседью собраны в тугой пучок. Лицо бледное, с сеточкой морщин вокруг глаз и рта. Но глаза, ярко-зеленые, живые, смотрели с таким облегчением, что у меня сжалось сердце.

— Винни! — она всплеснула руками, на которых я заметил следы ожогов, старых и новых. Руки медсестры. Или кухарки. Или просто женщины, привыкшей работать. — Слава Богу! Я уж думала, ты не придешь!

Мэри. Мать Винсента. Урожденная О’Коннор, дочь богатых ирландских эмигрантов, сбежавшая с сицилийским водителем против воли семьи. Воспоминания выдавали информацию порциями, как неисправный автомат.

— Привет, ма, — я попытался улыбнуться, но получилось кривовато. Слово «ма» прозвучало странно в моем, то есть его, Винсента, рту. Я всегда называл свою мать «мама». Интеллигентно. По-петербуржски. А тут…

Она схватила меня за руку и втащила внутрь. Пальцы сухие, костлявые, крепче, чем можно было ожидать от такой хрупкой женщины.

Квартира встретила запахом чеснока, томатов, базилика и чего-то еще, тяжелого, застарелого. Запахом бедности, который не выветришь никакой готовкой.

Узкий коридор, стены когда-то были бежевыми, а теперь просто грязными. Линолеум стерт до дыр, особенно у порога. На стенах дешевые репродукции религиозных картин: Дева Мария с младенцем, распятие, какой-то святой с нимбом.

— Проходи, проходи, — мать суетилась, поправляя платье. — Я как раз заканчиваю. Макароны почти готовы, соус сама делала, с утра, знаешь же, твой отец любит погуще…

Она замолчала на полуслове, глядя на мое лицо.

— Господи, Винсент! — она вскинула руку и коснулась моего подбитого глаза. Я поморщился. — Опять дрался? Опять⁈

— Это… — я замялся. Воспоминания молчали. Откуда синяк? Когда? С кем? — Ерунда, ма. Не переживай.

— Не переживай, говорит! — она всплеснула руками и перекрестилась. — Боже милостивый, что мне делать с этим мальчиком! Двадцать восемь лет, а ведет себя как уличный хулиган!

Из глубины квартиры донесся хриплый мужской голос:

— Это кто там орет? Винни приперся?

Мать сжала губы в тонкую линию. Я увидел, как она напряглась, почти незаметно, но все тело подалось назад, словно готовясь к удару.

— Да, Сал, это Винни, — крикнула она, и в голосе прозвучала осторожность. Такую осторожность я слышал в голосах жертв домашнего насилия. Сотни раз. В моем кабинете в Петербурге. — Я звала его к обеду, помнишь?

— Помню, помню, — голос приближался. — Пусть входит, раз уж явился.

Мы прошли через крохотную гостиную, где стояли диван с протертой обивкой, телевизор с деревянным корпусом и круглым экраном, журнальный столик, заваленный газетами и пустыми бутылками из-под пива. А на стене — фотографии в дешевых рамках. Свадьба: молодая, красивая рыжеволосая девушка и смуглый жилистый парень с дерзкой улыбкой. Потом дети: трое, разного возраста. Винсент был средним.

Кухня оказалась еще меньше гостиной. Газовая плита, на которой булькали кастрюли. Холодильник цвета увядшей мяты, весь в магнитиках и списках покупок. Стол на четверых, покрытый клеенкой с выцветшим цветочным узором.

За столом сидел мужчина. Сальваторе Ла Руссо. Отец.

Лет пятидесяти пяти, широкоплечий, с животом, натягивающим застиранную футболку. Лицо грубое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Нос крупный, мясистый, с лопнувшими капиллярами, признак пьяницы. Волосы седые, жесткие, торчат во все стороны. Не брился дня три, на щеках серебрится щетина.

Но самое страшное — глаза. Темные, почти черные, злые. Они смотрели на меня с таким презрением, что я невольно отступил на шаг.

— Ну, здравствуй, сынок, — он протянул слово «сынок» так, что оно прозвучало как оскорбление. — Соизволил навестить старика?

Перед ним на столе стояла початая бутылка виски. Не дешевого, заметил я машинально. «Four Roses». Значит, деньги были. Просто тратились не на ремонт квартиры и не на одежду для жены.

— Привет, па, — я опустился на стул напротив. Дерево скрипнуло под моим весом.

— «Привет, па», — передразнил он и плеснул виски в стакан. Не предложив мне. — Две недели тебя не видно, не слышно. Мать с ума сходит, думает, тебя в канаве скоро найдут. А ты «привет, па».

— Сал, пожалуйста, — мать поставила на стол тарелку с хлебом. Руки дрожали. — Не начинай. Мальчик пришел, это главное.

— Мальчик! — отец хлопнул ладонью по столу, я вздрогнул. — Ему двадцать восемь лет, Мэри! Двадцать восемь! А он все еще «мальчик»! Все еще на посылках у Толстяка бегает!

Толстяк. Рэй Эспозито. Мой капо. Воспоминания подкинули образ массивного мужчины в дорогом костюме, перстни на пальцах, запах дорогой сигары.

— Я работаю, — сказал я тихо, стараясь не встречаться взглядом с отцом. Инстинкт подсказывал: не провоцируй. Винсент усвоил это правило с детства. Я пока еще привыкал.

— Работаешь! — отец залпом выпил виски, поморщился. — Работой это не называется! Это называется: бандит! Позор для семьи!

— Сал, господи, замолчи! — мать метнулась к плите, начала накладывать макароны в тарелки. Движения резкие и нервные. Половина соуса пролилась мимо. — Соседи услышат!

— И пусть слышат! — он налил себе еще. Рука дрожала, виски пролился на клеенку. — Пусть все знают, что мой сын — мафиози! Что он опозорил имя Ла Руссо!

Я сжал кулаки под столом. Чужие мышцы напряглись, готовые к драке. Тело Винсента помнило эти сцены. Помнило, как они заканчивались криками, битой посудой, иногда кулаками. Отец бил. Регулярно. Мать. Детей. Когда напивался, а напивался он часто.

— Я приношу деньги, — сказал я, все еще глядя в стол. На клеенке были нарисованы розы. Когда-то красные, теперь выцветшие до розового. — Помогаю вам.

— Деньги! — отец рассмеялся, коротко, но злобно. — Грязные деньги! Кровавые! Ты думаешь, я не знаю, откуда они? Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься⁈

— Сал, пожалуйста, — мать поставила передо мной тарелку. Макароны с томатным соусом, посыпанные тертым сыром. Запах потрясающий, желудок свело от голода. Когда Винсент последний раз ел? — Давайте просто поедим. Спокойно. По-семейному.

— По-семейному, — отец покачал головой, отпив еще виски. — У нас нет семьи, Мэри. У нас есть позор. Старший сын в тюрьме за вооруженное ограбление. Младшая дочь замужем за этим… как его… ирландцем-алкоголиком. А средний… — он ткнул пальцем в мою сторону, — средний — на побегушках у мафии. Поздравляю. Прекрасная семья!

Мать тихо всхлипнула. Я видел, как по ее щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони.

— Прекрати, — я поднял голову, встретившись взглядом с отцом Винсента. Что-то во мне щелкнуло. Что-то из Геннадия Ивановича, который не любил несправедливость. Или из обладателя нового тела, который устал терпеть. — Хватит. Не при ней.

— Что? — отец прищурился. — Что ты сказал?

— Я сказал: прекрати, — я почувствовал, как челюсти сжались. — Хочешь орать на меня, ори. Но оставь ее в покое. Она ни в чем не виновата.

Повисла тишина. Мать замерла у плиты, прижав руки к груди. Отец медленно поставил стакан на стол. В его глазах появилось что-то опасное.

— Ты мне указываешь? — он медленно поднялся. Широкие плечи, тяжелые руки. Он был ниже меня, но массивнее. И пьян. А пьяные непредсказуемы. — В моем доме? Ты, ничтожество, мне указываешь⁈

— Не надо, — прошептала мать. — Винни, пожалуйста, не надо…

Но я тоже уже встал. Тело двигалось само, инстинктивно. Встал, выпрямился во весь рост. Винсент был выше. Сильнее. Моложе.

— Я не указываю, — сказал я ровно, стараясь контролировать голос. — Я просто прошу. Оставь ее в покое.

Отец шагнул вперед. Я почувствовал запах виски и пота. Увидел, как его правая рука сжимается в кулак.

И тут зазвонил телефон.

Резкий, пронзительный звонок старого дискового аппарата, висящего на стене у двери.

Мы замерли. Телефон надрывался, заполняя кухню этим звуком, который в последний раз я слышал в детстве.

— Я возьму, — мать бросилась к трубке, схватила ее дрожащими руками. — Алло? Да, это… да, он здесь… одну минуту…

Она протянула трубку мне. Лицо побелело.

— Это… это тебя, Винни. Это… от мистера Эспозито.

Толстяк.

Мой капо.

Память Винсента подкинула некоторую пищу для размышлений. Спасибо, хоть гуглить тут не надо.

Я взял трубку. Пластик был теплым от ладони матери.

— Да?

Голос в трубке был хриплый, грубый, бандитский:

— Винни, это ты? Слушай внимательно. Тебе нужно быть в клубе через час. Ровно через час. Толстяк хочет тебя видеть. Понял?

Я переложил трубку к другому уху и смог выдавить из себя только:

— Ок.

— Не опаздывай. И приведи себя в порядок. Говорят, выглядишь как бомж. — Щелчок, гудки.

Я повесил трубку. Рука занемела. В голове проносились обрывки воспоминаний Винсента. Затемненная комната в задней части клуба, запах сигар, лица в тени, Толстяк говорит: «Пятьдесят тысяч, Винни. Три месяца. Или ты покойник».

— Что он сказал? — мать схватила меня за руку. — Винни, что случилось?

Я посмотрел на нее. На ее испуганное, измученное лицо. На отца, который стоял у стола, пьяный и злой, но и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Мне нужно идти, — сказал я тихо. — Прости, ма. В другой раз.

— Но макароны… — она беспомощно показала на нетронутые тарелки.

— Я не голоден.

Я направился к двери. Отец окликнул меня:

— Винни!

Я обернулся.

Он стоял, держась за спинку стула. Лицо осунулось и постарело. В этом свете, в этой убогой кухне, он выглядел не страшным. Просто старым. Уставшим. Сломленным.

— Будь осторожен, — сказал он.

Но это «осторожен» прозвучало как крик о помощи.

Я кивнул и вышел.

В коридоре мать догнала меня, сунула в руку что-то завернутое в салфетку.

— Съешь по дороге, — прошептала она. — И помолись, Винни. Пожалуйста, помолись!

Я посмотрел на нее, на эту маленькую, хрупкую женщину с руками, обожженными жизнью и глазами, полными слез.

— Я постараюсь, ма.

— И приходи еще, — она коснулась моей щеки. — Обещай, что придешь!

— Обещаю.

Я вышел на улицу. Полуденное солнце било в глаза. Развернул салфетку, там был сэндвич. Белый хлеб, ветчина, сыр, листья салата. Простой. Итало-американский. Материнский.

Я откусил. Вкус удивительный, настоящий, живой, совершенно не похожий на еду из моей прошлой жизни. На шаверму, которую я время от времени беру на перекрестке Невского проспекта с Литейным, так уж точно.

Пошел по улице, жуя сэндвич. Вокруг кипела жизнь Маленькой Италии: старики играли в домино у магазина, дети гонялись друг за другом между раритетными (для меня) иномарками, из открытых окон неслась музыка. Фрэнк Синатра пел «My Way», он же «Мой путь». Это вам не Киркоров.

Я рассмеялся, но смех вышел горький. Какой, к черту, мой путь? Я семейный психолог из будущего, застрявший в теле мафиози в 1978 году, с долгом в пятьдесят тысяч баксов и вызовом к боссу через час.

Час до встречи с человеком, который может меня убить.

Час, чтобы решить, как, черт возьми, выжить в этом безумном мире.

Я доел сэндвич, смял салфетку и сунул в карман. И пошел навстречу своей новой жизни. Ну или новой смерти. Время покажет…

Хотя погодите. Кто это так истошно орет? В проулке рядом с самой широкой улицей этого небезопасного района Нью-Йорка определенно кто-то попал под раздачу. Вот прямо сейчас. Этого кого-то убивали или насиловали. А местный люд привычно делал вид, что ничего не происходит, прикрываясь чем угодно: газетками с несвежими новостями за 1978 год, «авоськами» с продуктами, или как они тут называются, детскими колясками с мелкими итальянскими головорезами. Полиция? Нет, не слышали. Тут заправляла семья Пистолоцци. И к ней, по доходящим до меня сведениям, отныне принадлежал и я.

Конечно, настоящий гангстер в душе не чаял, что кому-то могла понадобится помощь и вообще мог считать, что смерть, насилие, кровь — это даже весело. Но я-то был — не он! Из моей головы еще не окончательно выветрился психолог, кандидат наук и петербуржец в четвертом поколении Геннадий Иванович Рябов.

Последней каплей стало то, что крайний крик из подворотни оказался женским. По-видимому, ей нужна была моя помощь. И, мысленно проклиная собственную слабость, я шагнул в переулок. Выдавливать по капле потомственного интеллигента предстояло еще долго.

Что я увидел дальше? Трое парней. Бандит на бандите и бандитом погоняет. Не хотелось бы, знаете ли, оказаться рядом с такими ночью в темном переулке. Да и днем тоже.

Самый рослый — большой ребенок, на физиономии которого едва проклюнулись итальянские усы и бакенбарды по моде того времени. Но он же и самый отмороженный. Тут к психологу не ходи, тип читается легко и непринужденно. Жесток, резок, прямолинеен, его стихия — конфликт. Хочет доказать себе и другим, что он большой и сильный. Именно он наносит сейчас серию ударов ногой по ребрам, печени и почкам.

Рядом не менее рослый, но более низкоранговый товарищ. Сам бы никогда на такое не пошел. В банду, наверняка, попал случайно. Какой-нибудь сын маминой подруги одного из взрослых гангстеров. Но держится за банду, потому что с ней чувствует себя в безопасности. А имея не менее внушительные кулаки, чем у первого, послушно отправляет их в дело, когда требуется.

Третий… лежит сейчас на земле. Установить психотип затруднительно. Вместо лица, которое обычно является маркером для психологов — сплошное месиво, сборная солянка из крови, слез и соплей. Хорошо его отделали. Будь на его месте… Гена Рябов… меня бы вырвало прямо здесь! Но на его месте стоял Винсент Ла Руссо. Как минимум, частично. И я даже не паникую при виде крови. Но относительно спокойно взираю на все это безобразие и мысленно продолжаю свой анализ.

Да. Есть еще и четвертый, вернее, четвертая. Молодая девушка. Та самая, чей крик привлек мое внимание. По всему выходило, что помощь требовалась сейчас не ей. Пацанка. Оторва. В драных джинсах, с кучей татуировок, насколько можно было разглядеть с моего места и со спутанным подобием прически, кричащей о том, что ее обладательница не желает иметь ничего общего с аккуратными бигудями добропорядочных итальянских женщин. Девица заливалась отвратным американским пивом и одновременно лопала пузыри «бубль гума».

— Давай, Серый, кончай его! — подначивала барышня того, что с редкими усами, но самыми здоровенными кулачищами.

Серый… Серджио, небось. По-русски было бы Сережа.

Но это не относится к делу.

Нужно вмешаться.

И я, как рыцарь на белом коне, въезжаю в этот отвратный переулок.

Хук справа. Хук слева. Апперкот. Сальто в воздухе. И все недоброжелатели раскиданы по углам. Жертва спасена. А пацанка в драных джинсах бросается мне на шею.

Ну да, так все и было, конечно.

Но я все-таки не полный идиот. Чтобы на второй день пребывания в новом теле ввязываться в сомнительные драки. Заступаться за черт знает кого. Да еще и будучи мафиозо.

В душе продолжая быть практикующим психологом, я осторожно спрятался за бочкой, которые здесь повсеместно используются для обогрева бездомных. И оттуда наблюдал за происходящим. Наблюдал недолго, потому что часы тикали, и меня ждали совсем в другом месте.

Убедившись, что хотя бы девушке ничего не угрожает — эта сама порешит кого угодно — я развернулся, и направил стопы по первоначальному маршруту.

По пути под ноги попалась какая-то собака. Но я спешил. И пнул ее в сторону. Нет, никакой я не герой, если вы об этом! Я — Винсент, мать его, Ла Руссо!

В английском языке есть выражение «kick the dog» или пнуть собаку! Но узнал я его задолго до перемещения в тело итальянского отморозка в Нью-Йорке. Психологи, писатели, сценаристы легко могут ответить на вопрос: как всего одним эпизодом показать, что человек — злодей? Достаточно, чтобы он… пнул собаку.

И, да, я в самом деле сделал это, когда торопился на встречу со своим капо — caporegime, главой отряда дуболомов семьи Пистолоцци. «Дворняга…» — подумалось мне, то есть петербургскому психологу Геннадию Рябову. «Сам ты дворняга… Бродячая беспородная сучка!» — закончил мысль уже Винсент Ла Руссо, с которым я временно (надеюсь!) делил его тело.

Но Рябов все еще жил во мне. И следующей мыслью стала: «А что будет с тем, за кого я не заступился в подворотне?»

Я остановился. Чертыхнулся. Вернее, выругался по матушке. Сразу на двух языках: итальянском и русском.

Я всегда с трудом принимал решения. Отголоски тревожного радикала в характере, доставшегося как раз от матери. Благодаря психотерапевтическим практикам я частично изжил это в себе, но необходимость делать выбор, не важно по какому поводу, по-прежнему тяготила меня.

Выбору и резким движениям до сих пор я предпочитал наблюдение, анализ положительных и отрицательных сторон и лишь затем точечные решения в конце. Теперь предстояло проделать все это… быстро!

Итак, что мы имели? Какие-то отморозки отмудохали при мне неизвестного алкаша, а, может, и не алкаша, ни по лицу, превращенному в кровавое месиво, ни по заляпанной кровью одежде, определить это было нельзя. Вступиться за него — тем более рискованно, я еще не знаю всех раскладов, ни в своей банде, ни в городе, ни даже в этом времени.

Кроме того, пострадавшим вполне мог оказаться точно такой же отморозок, как и напавшие на него. И при других обстоятельствах, возможно, мне и самому пришлось бы пинать его по разным частям тела.

С другой стороны — жертва вполне могла быть и добропорядочным жителем Нью-Йорка. А с учетом того, что я мог застрять в этом городе и времени надолго, если не навсегда, начинать новую жизнь с косвенного участия в тяжком преступлении — тоже как-то не очень…

Вывод — нужно постараться очистить совесть. Но при этом и самому не запачкаться.

Я оглянулся. Маленькая Италия, по сути, была большими трущобами. В весенней пыли резвились дети из числа тех, кого воспитывала улица и кто вырастет закоренелыми преступниками. Играли в войнушку. Все, как обычно.

Пару минут я наблюдал за ними. А потом поймал одного из оборванцев, который был помельче и поспокойнее, и, держа за горло жесткими руками Винни, оттащил в сторону. Так, что он не видел моего лица. А остальные не успели увидеть, куда он делся.

— Не вопи! — рявкнул я и для острастки надавил немного на кадык.

Юный итальянец всхрипнул. По-видимому, я немного не расчитал силу Ла Руссо. Все-таки опыта такого у меня не было.

— Слушай сюда! — прорычал я. — Есть для тебя работенка. Если готов продолжать, кивни.

До сих пор пацан делал все, чтобы высвободиться из моих тисков, но теперь замедлился, перестал трепыхаться и почти успокоился.

— Молодец, умный парень. Если не будешь делать глупостей, через полминуты я тебя отпущу. Но еще через полминуты ты… добежишь до ближайшего телефона. Понял меня? — я уже взмок, старательно подбирая нужные английские слова.

А руки Винни снова «обняли» шею мальчугана.

Тот, как мог, кивнул.

— И позвонишь… копам, — продолжил я.

Вероятно, пацан изменился в лице. Но я этого не видел.

— Шучу. Позвонишь в «911». Понял меня? — снова рявкнул я, изо всех сил стремясь походить на страшного бандита.

А мой собеседник затрепыхался в знак согласия.

— Скажешь, что в соседнем переулке лежит человек, ему плохо. Понял меня? — добавил я.

Молчание, как известно, знак согласия.

— Молодец. Я дам тебе пару баксов. Купишь мороженого или сходишь в кино, — я ослабил хватку. — Обо мне ни слова. А если проболтаешься… — я вновь намекнул на силовое развитие событий. Но пацаненок все понял правильно и уже сам закивал кудрявой головой. — Вот и хорошо!

Я быстро отпустил пацана. Всучил ему обещанную мелочь, которую незадолго до того нащупал в своих карманах. И на всякий случай… влепил подзатыльник, чтобы лишний раз не бузил.

После этого моя совесть была чиста…

Итак, я замахнулся здоровенной ручищей, доставшейся мне от Винни. Волосатой, потной, мозолистой и очень-очень сильной. А потом, что есть мочи, вдарил с ее помощью своему непосредственному боссу по спине.

Не знаю уж, попал ли кончик сигары Рэя «Толстяка» Эспозито в то горло, которое было нужно. Но в ответ жирдяй… врезал мне с ноги. Отчего уже я пролетел примерно две трети бара и сложился пополам, встретив на пути препятствие в виде противоположной стены.

Думаю, если не перелом, то сильный ушиб нескольких ребер мне был обеспечен.

А Толстяк, наконец, откашлялся и даже повеселел.

— Не лезь ко мне, Ла Руссо. Еще раз так сделаешь, я отправлю тебя к сицилийским праотцам.

А затем просто отвернулся от меня. И занялся своими делами. Аудиенция была окончена.

Я пошел к выходу, все еще почесывая ушибленный бок. Дин Мартин уже сменился на Тони Беннетта, который что-то исполнял про Сан-Франциско. Два картежника по-прежнему сидели на узких итальянских табуретах и резались в «Блэкджек».

Кармайн протирал тот же стакан. Или другой. Стаканы, в отличие от людей, все на одно лицо.

На улице Маленькая Италия тоже жила своей жизнью. Малберри-стрит сияла огнями кафе и ресторанов, из открытых дверей «Умберто» доносился хохот и звон бокалов, перед кондитерской, название которой я не успел выучить, выстроилась очередь за канноли, толстая синьора в черном платье торговала жареными орехами с тележки, а горячий карамельный запах смешивался с бензиновым выхлопом проехавшего мимо «Кадиллака», длинного и белого, как лимузин на похоронах.

Я остановился на тротуаре, сунув руки в карманы. Левая нащупала листок с адресом букмекера Фортуны, из которого предстояло выбить часть долга перед мафией. Правая ничего не нашла. Ни оружия, ни денег, ни плана.

Первый же экзамен грозил провалом.

Семейный психолог из Петербурга, кандидат наук, специалист по деструктивным моделям поведения в супружеских парах, должен ехать в Бронкс и заниматься рэкетом. С напарником, которого я пока в глаза не видел. Я сплюнул и пошел искать Джорджи.

Винсент «Винни» Ла Руссо — или попросту Я! — сжимал трубку телефона так, что побелели костяшки пальцев. Джорджи стоял рядом, нервно постукивая ногой по полу телефонной кабинки. А в трубке звучал лишь голос Толстяка. Благодаря ему я выучил множество устойчивых выражений, как из итальянского, так и английского языков.

— Винни, ты совсем рехнулся⁈ — орал мой «капо» в этот раз совсем не бархатным баритоном. — Весь Бронкс гудит, будто там землетрясение стряслось! Дети плачут, женщины орут, соседи звонят в полицию! Ты что, решил устроить карнавал посреди недели⁈ — это было самое безобидное, что он сказал.

А я лишь слушал: как дурак, как идиот, как нашкодивший нью-йоркский школьник. И одновременно буравил глазами своего напарника. Ты-то где был? Почему я один должен отдуваться? Я на такое вообще не подписывался!

Джорджи в ответ сделал большие глаза и беззвучно прошептал:

— Он нас убьет.

— Я… — я попытался вставить хоть слово, но Толстяк не дал мне шанса.

— Молчать! — рявкнул он. — Ты — идиот, Винни! Я всегда это знал, но сегодня удостоверился в этом окончательно. Если я даже случайно увижу тебя где-то в ближайшие три недели, то закопаю лично! Понял⁈

Я кивнул. Но собеседника на другом конце провода это не устроило.

— Ты понял меня⁈ — заорал он так, что трубка едва не обожгла мне руку.

Видя мое замешательство, напарник вдруг набрался храбрости и быстро прокричал Толстяку:

— Да, мистер Эспозито!

Но в этот момент наш капо, по-видимому, отвлекся. И даже не сообразил, что за меня ответил другой человек. Зато продолжил наседать на Ла Руссо:

— Деньги, которые вы взяли у Фортуны, пусть занесет мне Джорджи.

Я посмотрел на товарища волком. А он лишь развел руками, мол, слово боссов — закон.

— И еще одно, — голос Толстяка стал чуть тише, но от этого еще более угрожающим. — Твой личный долг, Винни. Пятьдесят тысяч. Помнишь?

Я снова хмыкнул что-то маловразумительное.

— Хорошо. Потому что если забудешь, я напомню. И тогда тебе будет не до детских садов и плачущих младенцев. Понял?

Все это время я собирал в голове пазл из знакомых мне английских и итальянских слов. И уже прикидывал, как выступлю с какой-никакой ответной речью. Но в ответ услышал лишь:

— Свободен.

После чего в трубке раздались гудки.

В отличие от меня, Толстяк не играл в мафиози. Он был им. И проверять, насколько его слова расходятся с делом, отчего-то не хотелось.

— Ну чо? — спросил Джорджи, когда я повесил трубку.

А я посмотрел на него так, что если он еще раз задаст какой-нибудь столь же глупый вопрос, я сам его закопаю. В конце концов, он все слышал и даже поучаствовал в диалоге.

— Мы в ж…пе, — констатировал Джорджи. — И на тебе еще долг висит.

Долг. Долг. Как они задрали меня с этим долгом.

— Слушай, а как так вышло, что я работаю на «семью» и при этом ей же должен? — спросил я.

Теперь уже Джорджи посмотрел на меня как на идиота. По-видимому, он знал что-то, чего не знал, а, вернее, не помнил я.

Отрывочные воспоминания Винсента не сильно помогали. Похоже, этот итальянский отморозок был в долгах как в шелках, и вычленить оттуда только один долг пока что не представлялось возможным.

Все же я решил немного спровоцировать собеседника:

— Ладно, я понимаю, долг в пятьдесят штук — для тебя… центы (читай — копейки), у самого куры не клюют, чтобы еще думать о «мелких неприятностях» у лучшего друга…

Джорджи это задело. Он сплюнул нам под ноги:

— За свои грехи каждый расплачивается сам! — Но потом добавил: — Последний раз спасаю…

Это означало, что девятьсот с чем-то «лишних» баксов, отжатых у Фортуны и заработанных на двоих, так и быть, пойдут сейчас мне. Вернее:

— Твоя получка в «семье» идет в счет долга, — пояснил он как маленькому. — Но ее не хватает. Надо больше вкалывать. Или найти бабло где-то на стороне.

— Где-то на стороне? — усмехнулся я. — Ты мне не банк ограбить предлагаешь?

— Дубина, — Джорджи вздохнул, недвусмысленно давая понять, как тяжело ему было работать со мной все эти месяцы, или годы, — такому дуболому, как ты, не доверят обнести даже крупный торговый центр. Ты еще даже не солдат семьи Пистолоцци! А так, соучастник.

Ну, ничего себе! Для меня это была новая информация. В будущем надо будет получше разобраться в мафиозной иерархии.

— Да иди ты! — напутствовал я вслух. — Тебя Толстяк заждался…

Бар «У Тони» в три часа дня выглядел как человек, который проснулся, но еще не решил, стоит ли жить дальше. Половина стульев перевернута на столы, то ли уборка, то ли траур по вчерашнему вечеру. За стойкой копошился незнакомый бармен, замещавший того, предыдущего, который, видимо, тоже кому-то задолжал и теперь протирал стаканы в каком-нибудь другом измерении.

Тони сидел в своем углу, за столиком у стены, и ел спагетти. Золотые зубы при каждом жевательном движении поблескивали, как маленькие маяки, предупреждающие неосторожных моряков о рифах. Передо мной стояла деликатная задача: вернуть человеку деньги и объяснить, почему я их не потратил.

В мире, где я вырос, это называлось «нестандартная обратная связь клиенту». В мире, где я теперь жил, это могло называться «последняя ошибка».

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения. Достал из внутреннего кармана куртки увесистый конверт и положил на стол. Рядом с тарелкой спагетти.

Тони перестал жевать и уставился на конверт, потом на меня, потом снова на конверт.

— Это что? — спросил он с набитым ртом.

— Деньги, — ответил я. — Те, что ты дал на покупку склада. Минус аренда за первый месяц.

— Минус что?..

— Аренда, — повторил я. — Склад не продается. Хромой Джек не продал и не продаст. Но он сдает часть ангара. На твоих условиях. Рукопожатие и честное слово.

Только не со мной, а с тобой лично.

Тони медленно положил вилку. Вытер рот салфеткой. Откинулся на стуле и посмотрел на меня так, как кот смотрит на мышь, которая вместо того, чтобы бежать, начинает читать лекцию по биоэтике.

— Ты что несешь, Ла Руссо?

— Несу тебе деньги обратно. Тридцать девять с чем-то тысяч. Можешь пересчитать.

— Я задал тебе купить склад. Ку-пить. Два слога. Даже ты должен был запомнить.

— Зачем покупать, если можно арендовать?

Лицо Тони начало наливаться краской, которая по шкале итальянского темперамента располагалась где-то между «недоволен» и «сейчас кого-нибудь убью».

Золотые зубы сверкнули, но на этот раз без улыбки.

— Потому что, — Тони понизил голос и наклонился вперед, — арендатора можно выкинуть. Арендатор никто. А хозяин это хозяин. Разница, Винни, как между мужем и любовником.

— Любовника не делят при разводе, — заметил я.

Тони замолчал. Открыл рот, закрыл рот. Я видел, как за золотой оградой его зубов перемалывается не пища, а мои слова. Медленно. С хрустом.

— Объясни, — потребовал он наконец.

— Если ты покупаешь склад за сорок тысяч наличными, без документов, без нотариуса, то по закону он все равно не твой. Бумаги остаются на имя Джека. Если завтра полиция, или ФБР, или кто угодно заинтересуется складом, нитка ведет к ирландцу, не к тебе. Ты вложил сорок штук и получил ноль гарантий.

Тони нахмурился. Я продолжил:

— При аренде ты не вложил ничего. Точнее, вложил тысячу в месяц, копейки по твоим меркам. Пользуешься складом на тех же условиях. Хранишь что хочешь. Но если что-то пойдет не так, ты тут ни при чем. Ирландец владеет складом, ирландец отвечает. А ты просто проходил мимо.

Тони долго молчал. Забрал конверт, не пересчитывая. Сунул за пазуху. Потом снова взялся за вилку и накрутил спагетти с такой яростью, будто те были лично виноваты в усложнении его бизнес-модели.

— Допустим, — процедил он сквозь пасту, — допустим, в твоих словах есть смысл. Хотя мне это до сих пор не нравится.

— Тебе не нравится, что я сэкономил тебе тридцать девять тысяч?

— Мне не нравится, что ты стал слишком умный! — Тони ткнул вилкой в мою сторону. С зубцов свисала макаронина, и все это выглядело бы комично, если бы не глаза собеседника, в них не было ни капли юмора. — Раньше ты был тупой, но надежный. Как молоток. Дал задание, стукнул. А теперь ты стал как… как…

— Отвертка? — предположил я.

— Как адвокат, — Тони выплюнул это слово так, будто оно было хуже ругательства. — А я не люблю адвокатов, Винни. Запомни.

Я промолчал. Молчание — великая штука. Иногда оно стоит дороже самой блестящей реплики. Эту истину я усвоил еще на Петроградской стороне, когда работал с парой, где муж зарабатывал втрое больше жены и не упускал случая об этом напомнить. Лучшей моей терапевтической интервенцией за весь курс было тридцатисекундное молчание после очередной его тирады. Жена тогда расплакалась, муж испугался, и процесс пошел.

Тони доел спагетти. Вытер рот. Достал из кармана пачку купюр, отсчитал, бросил на стол.

— Четырнадцать, — сказал он. — Как договаривались.

Я посмотрел на стопку.

— А премия за смекалку? — спросил я ровным голосом. — Ты же сам говорил: если проявлю находчивость…

— Я говорил? — Тони выпучил глаза. — Я такого не говорил!

— Говорил. Не этими словами, но смысл был именно такой.

— Винни, ты обнаглел.

— Я сэкономил тебе тридцать девять тысяч и решил проблему со складом без единого выстрела, без полиции и без «скорой». Без трупов. Без шума. Хромой Джек доволен, ты доволен, Пистолоцци получили доступ к складу. Все счастливы, кроме меня. Потому что мне еще сорок девять тысяч возвращать.

Тони смотрел на меня. Золотые зубы не блестели, он сжал рот так плотно, что даже свет не проникал.

— Тысячу, — наконец выдавил он. — Сверху. И это последний раз, когда ты торгуешься со мной, Ла Руссо. Я тебе не блошиный рынок.

Он швырнул на стол еще несколько купюр и встал, вытирая руки о штаны.

— И еще, — Тони повернулся ко мне уже от двери. — Если Джек кинет меня с этой арендой, я кину тебя. С крыши. Ясно?

— Яснее некуда, — согласился я.

Тони ушел. Бармен тут же начал судорожно протирать стойку, делая вид, что не слышал ни слова. Обычная реакция обычного человека в необычных обстоятельствах. Защитный механизм. Диссоциация. Я бы написал об этом статью, если бы все еще был психологом и если бы статьи печатались не на пишущих машинках.

Я собрал деньги со стола. Пятнадцать тысяч. Четырнадцать от Тони плюс тысяча премии. Плюс пять тысяч, обещанных Хромым Джеком. Итого двадцать.

Из этих двадцати мне нужно отдать Толстяку максимум, чтобы скостить долг. Но и на жизнь нужно что-то оставить. Жизнь в Нью-Йорке семьдесят восьмого года стоила дешевле, чем в Петербурге двадцать шестого, но все равно дороже, чем мне хотелось бы.

Подведем итоги. Из начальных пятидесяти тысяч долга я вернул почти тысячу за Фортуну. Осталось сорок девять. Если отдам Толстяку пятнадцать прямо сейчас, останется тридцать четыре. Если Джек не подведет с пятеркой, то двадцать девять. Плюс-минус.

Прогресс? Безусловно. Было пятьдесят, стало двадцать девять. Почти половина. За неделю.

Но мне от этих цифр легче не становилось. Потому что вторая половина всегда тяжелее первой. Это как диета: первые пять килограммов уходят сами, а последние пять как будто приклеены к тебе суперклеем и молитвами бабушки, которая считает, что ты и так слишком худой.

Я сунул деньги в карман, допил остывший кофе и вышел на улицу.

Найти Хромого Джека оказалось несложно. Гораздо сложнее оказалось найти его деньги.

Мало у меня было проблем, так я нашел себе на пятую точку еще парочку. Во-первых, долг перед семьей мафии. Неизвестно где и как образовавшийся.

Пятьдесят тысяч. И не рублей. А долларов.

Слава богу, двадцать из них уже были в кармане Пистолоцци. Но еще тридцать были как пропасть, в которую я каждый день всматривался с замиранием сердца. Нужно быстро придумывать, где раздобыть бабло — это я заговорил уже языком Винни, некультурного и необразованного человека, который осчастливил меня своим телом. В общем, из двух недель, отведенных мне на возврат долга, осталось чуть больше одной. Рефлексировать особо некогда.

А тут еще Джорджи. Кому вообще пришло в голову поставить нас в пару? Это как тупой и еще тупее, только фильм с одноименным названием был хотя бы смешной. По логике, минимум один из двух напарников должен обладать качествами, позволяющими хотя бы иногда включать голову и действовать так, чтобы не запороть дело.

Но Джорджи, придурок Джорджи — опять я включаю Винни с его сильно ограниченным речевым запасом — пусть и был поумнее меня, то есть прежнего обладателя моего тела, но умом практическим, а также здравомыслием и осмотрительностью, судя по всему, не обладал вовсе. Вместо того, чтобы планировать силовые операции и делать что-то полезное для нас или для мафии, он почти все свое время проводил с продажными тетками с Мотт-стрит. Много пил. И, не знаю, возможно, что-то нюхал.

А дальше был тот телефонный звонок в переулке. Зачем он оглядывался? Почему говорил так долго и сосредоточенно? Это не было похоже на обычные разговоры о бабах и ставках. А походило на нечто недоброе. Для меня.

Вот я и предположил, что напарник заподозрил во мне… путешественника во времени. И с этим тоже нужно что-то делать. Причем, срочно. Пока раковая опухоль подозрений не слишком разрослась.

Понятно, что Рябов в теле Винсента Ла Руссо априори ведет себя иначе, чем вел до того реальный итальянский гангстер. По всему выходит, что этот имбицил до моего появления здесь умел только размахивать кулаками. Соответственно задачей нового Винсента остается придумать — как доказать, что эти изменения, из тупого качка в неглупого парня, произошли неким естественным образом.

Задача для опытного психолога. Да еще и со звездочкой.

Почему я возвращаюсь к этому снова и снова? Да потому что не могу думать ни о чем другом. Я б на вас посмотрел на своем месте!

Короче, надо действовать. И желательно сразу по нескольким фронтам. А поскольку любимой фразой «мозгоправа» Рябова была — «убить сразу двух зайцев» — я и подумал, почему бы не перестрелять всех разом?

Есть вещи, к которым никакой психологический опыт не готовит.

Принятие смерти готовит. Работа с агрессией готовит. Даже жизнь в чужом теле и чужом времени с чужими долгами — и к этому, как выяснилось, можно приспособиться. Человек вообще существо удивительно гибкое. Особенно когда выбора нет.

Но вот стоять перед дверью Анджелы в половине одиннадцатого вечера, держа в одной руке бутылку кьянти, добытую у Тони способом, который лучше не уточнять, и при этом совершенно не понимать, кто именно сюда пришел, Геннадий Рябов или Винсент Ла Руссо, вот к этому меня не готовили нигде. Ни в университете, ни на практике, ни в одной из книг по клинической психологии, которые я честно прочитал за двадцать лет.

Бруклин. Наконец, доехал и до этого района Нью-Йорка. С географией у психолога Рябова отныне будет полный порядок. За моей спиной жил своей обычной ночной жизнью Бруклин. Где-то на соседней улице надрывалось радио. Элвис, кажется, или что-то похожее, неразборчиво и гулко, как из другой комнаты. Пах асфальт, нагретый за день и теперь медленно отдающий тепло ночному воздуху. Под фонарем у угла двое мужчин в майках играли в кости прямо на капоте «Бьюика». Не спеша, как будто им некуда было идти и незачем торопиться. Один засмеялся чему-то. Громко, без причины, просто потому что был жив и ему было хорошо.

Я ему позавидовал.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать.

Анджела стояла на пороге. Без фартука, без таблички с именем, без той конкретной брони, которую она надевает за барной стойкой вместе с рабочей формой. Просто девушка, в старом халате в мелкий цветочек, явно купленном не ради красоты, с распущенными рыжими волосами и выражением лица, которое я, профессионал с двадцатилетним стажем, классифицировал бы как «сложный случай, требующий осторожного подхода».

— Поздновато явился, — сказала она.

— Знаю.

— Я уже ложилась.

— Вижу.

Она посмотрела на бутылку. Потом на меня. Потом снова на бутылку, с тем особым женским взглядом, который одновременно оценивает и осуждает, но при этом уже видно, что она приняла какое-то решение.

— Это кьянти?

— Лучшее, что нашлось у Тони. Не спрашивай, как оно ко мне попало.

— Я и не спрашиваю, — сказала она. И чуть отступила в сторону.

На языке Анджелы, как я уже успел выучить, это означало «входи, но не думай, что я тебе рада».

Я вошел.

Квартира была маленькой и чистой той особой чистотой, которая достигается не деньгами, а упрямством. Все на своем месте, все аккуратно, и при этом видно, что долларов здесь немного и никогда особо не было.

Занавески на окне выцветшие, но выглаженные. Стол накрыт скатертью с вышитыми по краям цветами, явно чья-то работа, не купленная. На подоконнике горшок с геранью, пышной и совершенно неуместной среди всего этого бруклинского пейзажа за стеклом.

И запах. Корица или что-то похожее. Может, что-то печеное, уже остывшее, оставшееся от другого времени суток. После недели, проведенной в барах, подворотнях и душных комнатах, где пахло табаком, дешевым виски и чужим страхом, этот запах ударил мне в ноздри как искупление.

Я поставил бутылку на стол. И огляделся.

Память Винсента, как обычно, услужливо подкинула несколько обрывков. Вот он сидит здесь же, за этим же столом, пьяный, что-то орет. Вот она швыряет в него чем-то, кажется, полотенцем, а не тарелкой, но поручиться не могу. Вот они оба смеются над чем-то, чего я уже никогда не узнаю, потому что это было их воспоминание, а не мое.

Анджела прошла на кухню. Я слышал, как она открывает шкафчик и достает бокалы. Звук был домашним и очень конкретным. Таким, которого мне, оказывается, и не хватало.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стой столбом посреди комнаты.

Я сел. На стул у окна, к которому, судя по потертости подлокотников, привык кто-то крупный. Видимо, Винсент сидел здесь часто. Или вообще какой-то совсем другой мужчина из долгой истории этой квартиры.

За окном Бруклин продолжал жить своей жизнью… Но я об этом уже говорил.

Анджела открыла бутылку без штопора, ловко, как человек, который делал это много раз. Села напротив. Налила обоим.

Мы не чокались. Просто выпили, каждый сам по себе.

Вино было кислым. Тони, при всем уважении, не разбирался в кьянти.

— Ты опять влип во что-то, — она впервые посмотрела на меня, вернее, заглянула куда-то внутрь меня.

— Ничего серьезного.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда оказываюсь прав.

— Не всегда, — она покачала головой. — В прошлый раз мне пришлось три часа сидеть в приемном покое и ждать, пока тебе зашьют порез на боку…

— Не помню! — ответил я честно.

А она снова посмотрела на меня. И довольно долго не отводила глаз.

— Ты опять какой-то не такой.

— Может, я всегда был такой? Просто ты не замечала.

— Винни, я знаю тебя с тех пор, как ты засунул мне лягушку за шиворот. Нам было по шесть лет.

— Звучит как что-то, что вполне мог сделать Винсент, — согласился я.

— Ты и сделал это!

— Тогда я, вероятно, был другим человеком.

Анджела нахмурилась. Покрутила бокал в пальцах.

— Ты боишься? — спросила она вдруг.

Вопрос застал меня врасплох. Не потому что был неожиданным, а потому что она попала в точку.

— Иногда.

— Раньше ты никогда бы в этом не признался!

— Раньше я был идиотом…

— Я не привыкла к тебе такому, — заметила она. — Но ты… можешь остаться.

Она сказала об этом просто. Без кокетства, без той игры, какую иногда затевают женщины.

Гена Рябов мог бы ответить что-нибудь умное. Но он уже очень устал. И был очень одинок. Он лишь отодвинул стол. И вгляделся в ее рыжие волосы, в свете тусклого вечернего света, который создавала вокруг себя единственная лампочка. Вторая давно перегорела — в этой квартире явно не хватало мужских рук, и Винсент наверняка был в этом повинен.

А Анджела теперь была совсем не похожа на официантку из бара, с колючим взглядом и руками на боках. Этими же самыми руками, но ставшими неожиданно мягкими, она коснулась моего лица. Осторожно, как будто проверяла, настоящий ли я, провела пальцами по скуле, по старому шраму над бровью, памятью о драке, которую я не помнил.

— Больно было?

— Нисколько.

Лампочка на кухне мигнула и погасла окончательно. Очень вовремя.

В темноте Бруклин за окном казался еще тише. Где-то далеко пел одинокий саксофон. Немного фальшиво и гнусавым голосом чернокожего исполнителя. Но слова нам больше были не нужны.

Я наклонился. Она не отступила.

Поцелуй получился неловким, с моей стороны. Я целовал чужими губами женщину, которая ждала другого человека, и это несоответствие я чувствовал физически, как будто носил одежду не своего размера.

А она закрыла глаза. И я тоже закрыл. И через секунду мне стало плевать на размер. А в звуках из окна послышалось что-то родное, петербургское.

Затем ее руки оказались у меня на плечах, и требовательно меня раздели. Я сделал то же самое. Халат в цветочек остался на спинке стула. А психолог во мне, стараясь не растерять остатки профессионализма, разглядывал то, что было под халатом. В полосе лунного света, которая на этот раз очень удачно легла между нами.

Потом она взяла меня за руку и отвела в комнату. Томный вечер продолжился чудесной ночью.

Можно ли сказать, что я был счастлив?

Да я даже не анализировал. В кои-то веки я выключил психолога и просто смотрел на нее, а потом в потолок. Без усилия. Без необходимости как-то ко всему этому относиться и что-то решать.

Чудесное чувство.

Анджела что-то пробормотала сквозь сон. Впервые отвернулась от меня к стенке. И я, забыв убрать руку с ее груди, тоже вскоре уснул.

Есть такое выражение «знать свое место». В Петербурге двадцать первого века оно звучало как архаизм, пережиток советской психологии подчинения, с которым я регулярно работал на консультациях. Клиенты приходили ко мне именно с этим, с ощущением, что им отведено какое-то место, и они либо не могут с него сойти, либо не понимают, как на него попали.

Я им объяснял. Терпеливо, методично, с примерами из практики.

Теперь мне объяснял Нино Гальярди. Младший капо семьи Пистолоцци. И делал это значительно менее терпеливо.

О существовании этого человека мне рассказал Джорджи.

— Толстяк все еще зол, — сообщил он вместо приветствия однажды утром. — Видеть тебя не хочет. Но есть кое-что от Пистолоцци. Не от него лично. Через Нино.

— Нино это кто? — спросил я.

Джорджи посмотрел на меня с той смесью изумления и усталости, которая у него означала «ты точно Винни?».

— Нино Гальярди. Младший капо. Ты с ним три раза в карты играл.

— И как сыграл?

— Проиграл, — вздохнул Джорджи. — Как обычно.

Нино Гальярди назначил встречу в час дня, в кафе на Артур-авеню, в самом сердце итальянского Бронкса, там, где на веревках между домами сохло белье, а запах свежей моцареллы из соседней лавки конкурировал с выхлопами грузовиков.

Передав поручение, Джорджи поспешил дальше, сказав, что ему надо забежать еще в кучу мест. Брехун.

А кафе называлось «Да Лука». И выглядело так, словно его интерьер застрял в 1955 году и с тех пор не менялся. Клетчатые скатерти, фотографии Неаполя на стенах, пожилой официант с такими пышными усами, что они, казалось, жили отдельной жизнью.

За угловым столиком сидел человек лет сорока, худощавый, жилистый, в светлом льняном пиджаке, который явно стоил больше, чем весь мой нынешний гардероб. Темные волосы, аккуратные усики, взгляд человека, который знает себе цену.

Нино Гальярди.

Память Винсента на этот раз сработала прилично. Младший капо семьи Пистолоцци. Умный, осторожный, предпочитает договариваться там, где другие предпочитают давить. В иерархии на ступень ниже Толстяка, но с амбициями. Толстяк это знает и не любит Нино примерно так же, как не любит сквозняки, то есть постоянно и безрезультатно.

— Винни, — сказал Нино, когда я сел. — Слышал о складе. Неплохо провернул.

— Спасибо.

— Нестандартно, — добавил он. Тон был нейтральным, но я уловил в нем что-то, не совсем одобрение, но интерес. Тот особый интерес, с которым умные люди смотрят на неожиданные решения.

Нино пил эспрессо, маленькими глотками, не торопясь. На столе перед ним лежала сложенная газета, которую он, судя по всему, уже прочитал, но не убрал, как реквизит, создающий образ человека, у которого все под контролем.

Я тоже пил эспрессо. Молчал и ждал.

Это была еще одна вещь, которой меня научила профессия. Иногда самое умное, что можно сделать в разговоре, это не говорить ничего. Люди не переносят тишины. Они ее заполняют. И в том, чем они ее заполняют, обычно и содержится все самое важное.

Нино тишину переносил хорошо. Это говорило о многом.

— Сегодня вечером, — сказал он наконец, не поднимая глаз от чашки. — Перевозка. Маршрут простой, Бронкс, из конца в конец. Наличные. Двадцать, может двадцать пять минут, если без пробок.

— Сколько людей?

— Трое. Ты, Марио и Зуб.

Марио я видел пару раз в клубе «Везувий». Вроде бы. Крепкий мужик лет тридцати пяти, с лицом профессионального боксера и манерой держаться человека, который всегда ожидает удара. Зуб известен мне только по имени, от Джорджи, молчаливый, но надежный, хотя зубов у него действительно не хватает, вот откуда прозвище.

— Понятно, — сказал я.

— Это несложно, — добавил Нино. И я почувствовал в этой фразе не столько успокоение, сколько предупреждение. Несложно, значит, провалить это было бы особенно стыдно.

Официант принес вторую порцию эспрессо, которую Нино не заказывал, но которая, видимо, появлялась автоматически. Старый итальянский бар, там всегда знают, кому когда нести кофе. Это тоже своего рода иерархия.

Слово само собой всплыло в голове, и, судя по тому, что произошло дальше, Нино Гальярди умел читать мысли. Или просто давно ждал этого момента.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил он.

Я поднял глаза.

— В смысле?

— В семье. В иерархии. — Он наконец посмотрел на меня, внимательно, без выражения, как смотрит человек, которому важно убедиться, что его поняли правильно. — Ты знаешь, кто ты?

Я знал, разумеется. Но на всякий случай промолчал, пусть говорит сам. Люди всегда объясняют лучше, когда чувствуют, что их слушают.

— Ты соучастник, — сказал Нино. — Не солдат. Соучастник. «Приятель», если хочешь. — Он произнес это последнее слово без иронии, просто констатируя факт. — Знаешь, что это значит?

— Догадываюсь.

— Нет, — он покачал головой. — Ты думаешь, что догадываешься. Поэтому я объясню.

Он отставил чашку. Сложил руки на столе.

В семье Пистолоцци, как и в любой другой семье Нью-Йорка, структура была простой и железной, именно в том смысле, в каком железо не гнется. Внизу soggetti, причастные, соучастники. Те, кто выполняет работу, знает людей, крутится рядом. Им платят. Их используют. Но они не приняты. У них нет присяги. У них нет защиты. Если что-то пойдет не так, семья от них откажется без малейших колебаний, как отказываются от инструмента, который сломался в неудобный момент.

Выше — soldati, солдаты. Made men. Люди, прошедшие ритуал посвящения: omertà, кровь, свеча, сожженный образок святого. После этого ты в семье. Навсегда. Тебя нельзя убить без разрешения комиссии. Тебя не сдадут просто так. Ты под защитой.

Еще выше capodecina, капо. Командует десятком солдат, иногда больше. Отвечает за свою группу, докладывает наверх, получает свою долю со всего, что происходит на его территории.

Над капо — sottoсаро, андербосс. Правая рука.

И на вершине — boss di tutti boss, хотя этот титул в 1978 году уже был скорее историческим. Конкретно в семье Пистолоцци наверху сидел Альдо «Малыш» Пистолоцци, сын старого дона, принявший власть год назад после смерти отца.

Все это Нино изложил ровным голосом, без украшений, как излагают правила игры человеку, чтобы потом с него же спросить за их нарушение.

— Прежний Винни сидел внизу уже давно, — добавил он под конец. — Слишком давно. Его не брали, потому что ему не доверяли. Слишком горячая голова. Слишком непредсказуем. — Пауза. — Но в последнее время говорят, что ты изменился.

— Говорят?

— Говорят, — подтвердил он нейтрально. — Я не знаю, правда ли это. Сегодня вечером посмотрим.

Он достал из кармана пиджака небольшой листок, адрес, написанный от руки, без имен. Положил на стол, придавил пальцем.

— Семь вечера. Вот куда тебе надо явиться. Марио будет ждать.

Взял газету и встал. Бросил на стол несколько долларов, аккуратно, не демонстративно, как человек, который привык, что за него платят, но делает это сам из принципа.

— И Винни, — он уже уходил, но остановился у двери. — Не геройствуй. Просто сделай, что я тебе сказал.

Дверь закрылась. Официант с усами убрал чашки. За окном Картер что-то говорил про инфляцию.

Я сидел и смотрел на листок с адресом.

Соучастник.

Расходный материал.

В Петербурге я был кандидатом наук, практикующим психологом с двадцатилетним стажем и собственным кабинетом с лепниной на потолке. Здесь я был соучастником без присяги и без защиты, которого в любой момент могли использовать и выбросить, и никто не обязан был даже объяснить, почему.

Я взял листок. Убрал в карман.

Надо поработать на семью. Хотя сколько у меня осталось до возвращения долга ей же? Неделя, не больше, если я ничего не путаю…

Осталось три дня… Только три дня…

«Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой!» — напевал про себя Геннадий Рябов, пока Винсент Ла Руссо потягивал остывший кофе в квартире Анджелы. Прилипчивая мелодия из моей прошлой жизни. Знакомый мотивчик засел в голове, как заноза. Только теперь я никак не мог вспомнить даже следующей строчки.

Я сидел у окна, глядя, как рассветные лучи солнца пробиваются сквозь недавно вымытые Анджелой стекла. Внизу, на улице, уже начиналась обычная суета: перекликались разносчики утренних газет, грохотали крышки мусорных баков, где-то невдалеке завывала сирена полицейской машины.

Но всяко лучше, чем сидеть в маленькой холостяцкой квартирке на Манхэттене, где слишком воняет грязным бельем нищих соседей, пережаренным репчатым луком и толстым слоем пыли, который месяцами не вытирал мой предшественник, предыдущий обладатель моего тела.

Я невольно усмехнулся.

Теперь вместо той убогой каморки — квартира любящей Винсента Анджелы, цветы на подоконниках, мягкое и свежее постельное белье и все такое прочее.

Позади была еще одна «ночь любви». С девушкой Винни. Девушки с характером: днем официантка и набожная католичка, ночью Анджела превращалась в сущего дьявола. И что любопытно, мне это даже нравилось. К хорошему быстро привыкаешь.

Я уже почти забыл и про свой неудачный «студенческий» брак — там, в будущем. И про болезненный развод. Который, собственно, и сделал психолога Гену Рябова тем, кем он был. И даже про то, что бывшая жена укатила за границу, вспомнил только потому, что, возможно, она поселилась где-то неподалеку. В Штатах. Просто мы не общались уже много лет, и я не знал наверняка. А теперь, даже если бы я вдруг вернулся в Петербург, идти мне, по большому счету, было некуда.

Казалось бы, никаких душевных терзаний? Спи с кем хочешь! Начинай новую жизнь! Но семейный психолог в моем лице все еще испытывал непривычные ощущения. От того, что я — не я, а потому и любовью он занимается, по сути, с незнакомой женщиной. И это еще куда ни шло, с кем не бывает. Но штука в том, что Анджела-то знала меня хорошо! Вплоть до отдельных интимных привычек, которые, по-видимому, я унаследовал от любвеобильного Ла Руссо.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, мыслей о прошедшей ночи, равно как о далеком и почти нереальном уже Петербурге. Посмотрел на «свою» подругу, которая все еще спала и недовольно выговаривала что-то какому-то «козлу». Возможно, даже мне.

Тихо встал, стараясь не шуметь. И прошел во вторую комнату — небольшую гостиную со стареньким телевизором. Впрочем, в моей холостяцкой берлоге на Манхэттене не было и такого. Включить «ящик» мне удалось не с первого раза. Какое-то время я крутил ручки настройки и вертел в разные стороны напоминающую огромную мухобойку антенну. Пока не поймал новости. Чем-то подобным в последний раз приходилось заниматься еще в 90-е, на даче, где не всегда хватало напряжения в сети. Но если голова забыла, руки помнили.

Экран сперва замигал. Потом затрещал. Знакомо.

После чего появилось изображение диктора в строгом костюме. Не Екатерина Андреева и не Петр Марченко. Ну и ладно.

Диктор рассказывал о ратификации договора Торрихоса-Картера. Джимми Картер — это наш, американский, президент в 1978 году. А по договору Панама наконец получала контроль над Панамским же каналом, построенным еще в 1914 году.

Про мою далекую советскую Родину — молчок. Ни про успехи в народном хозяйстве, ни про легендарную стабильность, которую культивировал генеральный секретарь Коммунистической партии Леонид Ильич Брежнев и которую иные называют застоем, ни про гастроли в Союзе знаменитой группы «Бони М», которые произвели фурор в свое время.

После Панамы сразу перешли к событиям в Израиле и на Ближнем Востоке. Пятьдесят лет прошло, а ничего особо не поменялось. Премьер еврейского государства и президент исламского договаривались о заключении предварительного соглашения о мире. Но я слушал вполуха. Меня больше интересовало то, что происходило здесь, в Нью-Йорке, в той стране, гражданином которой я теперь являлся.

А ведь в этом году распалась самая знаменитая панк-рок-группа в мире — Sex Pistols! После последнего концерта в Сан-Франциско ушел вокалист Джонни Роттен, а еще более знаменитый басист Сид Вишес чуть позже, в октябре, будет обвинен в убийстве своей подруги Нэнси и после заключительного наркотического трипа последует за ней же, в 21 год.

Я все это знал. То есть знал будущее. Был своего рода провидцем. Однако никак не мог повлиять на развитие событий. На американской рок-сцене, так уж точно.

Что же касается нас, бандитов… В голове потихоньку складывалась следующая картина. Конец 1970-х — время глобального передела рынка. Улицы Нью-Йорка и городов помельче уже наводнили наркотики, банды объединялись в мощные картели, итальянцев теснили чернокожие, азиаты, латиноамериканцы.

Скажем, знаменитый Медельинский картель Пабло Эскобара уже наладил поставки запрещенных веществ в самые разные штаты Америки. Если до того колумбийский товар попадал в США окольными путями и небольшими партиями, которые курьеры перевозили в себе или в багаже, Эскобар со товарищи придумали доставку напрямую, с помощью частных самолетов. Идею подсмотрели у соседей, мексиканцев. А поскольку Колумбия примерно вдвое дальше, мафии пришлось купить целый небольшой остров в Карибском море, который стал перевалочным пунктом для авиации наркобарона. В воздухе витало ощущение перемен — опасных и кровавых, разумеется.

Я вспомнил, как Джорджи, напарник Джоржи, рассказывал Винни о героиновой эпидемии: почти 20 процентов черного населения нашей страны сидели на игле, наркодилеры украшали обложки таких влиятельных изданий как «Нью-Йорк таймс», а полиция лишь разводила руками. Да, периодически проводились рейды, с экранов телевизоров политики объявляли наркоманию «врагом государства №1». Но здесь, на улицах, все было иначе.

Я выключил телевизор и подошел к окну.

Три дня… Три счастливых дня было у меня… Чтобы вернуть должок семье Пистолоцци.

Иначе… Как-то даже не хочется проверять, что будет, если просрочить выплату.

Анджела возникла в дверях, завернутая в одеяло. Волосы растрепаны, глаза все еще сонные. Я пока плохо знал ее, но уже почувствовал — моя девушка встала не с той ноги.

— Опять смотришь эти дурацкие новости? — проворчала она. — Лучше бы помог мне с завтраком.

Я попытался улыбнуться:

— Конечно, дорогая. Сейчас все будет.

Но ответ ее не устроил.

— Что опять не так?

Анджела скрестила руки на груди.

— Если ты не скажешь словами, я вряд ли догадаюсь.

Наконец, она заговорила.

— Ты больной, Винни! Как-то это даже называется… Биполярное расстройство? Месяц назад орал и бросался на меня, как маньяк. А теперь: «конечно, дорогая, сейчас все будет!»

Я вовремя остановился, чтобы не прочитать своей девушке краткий экскурс в историю психологии. Но так и не рассказал Анджеле, что то самое биполярное расстройство в России долгое время называлось маниакально-депрессивным психозом.

Вместо этого решил погасить конфликт в зародыше:

— Тебе, как сейчас, разве меньше нравится?

— Да ты псих! — не унималась она. — Что с тобой опять? Снова думаешь о деньгах? О долге своего Джорджи?

Надо же, как она это помнит…

— Просто…

— Не надо «просто»! — она резко развернулась и пошла на кухню. — Если для тебя важны только грязные деньги бандитов, так и скажи! А не строй из себя героя-любовника!

Странно. О чем это она?

Может, в один из прошлых разов я не убрал носки. Потом не так прикрыл дверцу шифоньера. Сегодня слишком громко смотрел телевизор. Мелочи, которые превращались в поводы для скандала.

Или?..

Ах да, совсем забыл. В прошлый раз я… написал на ее теле имена и контакты должников Пистолоцци, у которых собирался отжать что-то и для себя. Анджела обещала не мыться ради того, чтобы нужная мне информация не стерлась. Но в прошлую — и в первую для меня на американской земле — «ночь любви» я элементарно забыл об этом.

Теперь предстояло напоминать по новой.

— Анджела…

— Чего тебе?

— Мы с Джорджи просто пытаемся разобраться с долгами.

— А если не разберетесь, то что? — она резко обернулась, держа в руке приличных размеров острый кухонный нож. — Они тебя убьют? — добавила Анджела.

— Вероятность мала, но никогда не равна нулю.

— Так пусть убьют уже! И ты больше не увидишь всей красоты моего тела. Ни имен должников, не фамилий гангстеров! Счастливых вовремя целуют, Винни! Если тебя интересуют только деньги, то иди и тряси их с кого-нибудь другого. А я устала быть ходячей записной книжкой!

Дальше началась форменная истерика. Анджела демонстрировала итальянский характер, даром, что была ирландкой. Она выкидывала вещи Винни из своей квартиры на 26-м, по-моему, этаже — с той легкостью, с какой иные поливают цветы на балконе или моют посуду.

Можно было, конечно, попрепираться и даже попробовать «построить» даму. Но я решил, что нервы мне пригодятся в другом месте. Да и времени было в обрез.

Я все еще стоял «на счетчике».

Флешбэками в памяти пронеслись несколько прошлых выяснений отношений. Однажды я спускался с 26-го этажа по веревке, связанной из постельного белья и других подручных средств. Слава богу, не сегодня.

Мне повезло сесть в лифт. Хорошо, что в 1978 году их уже изобрели.

Осталось два дня.

Сначала разобраться с долгом. Потом с Феррарой. Каким-то образом. Они уже дважды пытались меня убить. И я свободен.

Но легко сказать…

Я повторял это снова и снова, стараясь унять дрожь в руках, ногах и пульсирующих висках.

Я все еще лежал на полу расстрелянной телефонной будки на углу Спринг-стрит и Кливленд-плэйс. В собственной крови, пусть и не в луже, но в мелких порезах вперемежку с осколками. Как говорят в таких случаях, родился в рубашке. Повезло мне выжить здесь, в Нью-Йорке 1978 года. Хотя сам я предпочел бы благополучно закончить сеанс психотерапии там, в Санкт-Петербурге 2026-го.

Здесь в меня стреляли боевики Феррара. Без сомнений. Главные конкуренты нашей мафиозной семьи Пистолоцци. Но с другой стороны, послезавтра уже сами Пистолоцци грозились меня расстрелять, повесить, четвертовать, закатать в асфальт или бетон — если я не верну им 50 штук баксов. Вот такие пироги.

Я медленно поднялся, отряхивая пыль и мелкие кусочки стекла с куртки. Попортили хорошую, добротную вещь, которую в моем родном времени ни за какие деньги уже не купишь. И которая, вероятно, служила Винсенту Ла Руссо верой и правдой не один год.

Руки все еще дрожали, но голова, сердце и другие жизненно важные органы вроде на месте. Огляделся. Все та же улица, которая сначала резко стала пустынной и тихой — сразу после налета гангстеров. А теперь столь же естественным образом превратилась в обычный итальянский район Нью-Йорка. Будто ничего и не было.

Расстрел телефонной кабинки? Подумаешь. Одними разбитыми стеклами больше, одними меньше. Тут даже не разберешь, какие следы от пуль новые, а каким уже несколько недель. Граффити поверх будки попортилось только. С Элвисом. Но поделом этому косматому. Молодежь, конечно, по нему с ума сходит. Но то ли дело настоящая музыка. Ревущие 20-е. Эпоха джаза. Бесси Смит. Этель Уотерс. Дюк Эллингтон…

Словом, старушки привычно бурчали на лавочках, клеймя подрастающее поколение. Дети катали мяч или играли в американский аналог казаков-разбойников. Похоже, только я один знаю, что за этой идиллией скрывается мир, где каждый шаг может стать последним.

Долг. Мне все еще не хватает пятнадцати тысяч долларов. И остается два дня. Два чертовых дня, чтобы найти выход, иначе… Может, если меня пристрелят, я снова очнусь в родном городе на Неве, спустя 48 долбанных лет?

Но, может, и нет. С тем же успехом я могу оказаться еще в чьем-нибудь теле. К примеру, во времена покорения Америки. Причем, необязательно в Христофоре Колумбе. Но в каком-нибудь безоружном индейце, которых, как известно, почти полностью истребили европейские колонизаторы.

Или, скажем, в России. Но во времена Ивана Грозного, правившего почти на век позже. И неизвестно, что хуже. Оказаться краснокожим при Колумбе или представителем какого-нибудь древнего боярского рода, которого вспыльчивый царь решит посадить на кол.

Наконец, я могу отправиться и прямиком в ад. Никто не знает, как работает эта машина времени. Потому приходится выкручиваться и импровизировать. В голове крутятся варианты, один безумнее другого. Но пока что остановимся на самом реальном.

У меня остался один неохваченный адрес, из украденной записной книжки Тони, где гипотетически можно было выбить какие‑то деньги. Потенциальную жертву моего «развода» звали Альберто «Косой» Палермо. Насколько сильно у него выражена проблема с глазами, не знаю, потому что в глаза его не видел. Только имел с ним один короткий телефонный разговор. Во время которого успел лишь заикнуться о его долге перед Пистолоцци.

И получил краткий и емкий ответ:

— Это не телефонный разговор.

Также мне было известно из записной книжки, что Альберто прячется где-то за гаражами, за баром «У Тони».

Остался один день до срока.

Проснувшись, я сначала думал, что один день это много. Целых двадцать четыре часа. Тысяча четыреста сорок минут. Восемьдесят шесть тысяч секунд. Если считать секунды, то вроде и жить можно.

Потом я посмотрел на часы и понял, что уже десять утра.

Минус тридцать шесть тысяч секунд. Итого пятьдесят тысяч четыреста. Ну и как вам? А у меня на руках пятнадцать долларов и двадцать два цента. Это все, что осталось после ночи у ди Ромы.

Вернее, не совсем ночи. Скажем так, после продолжительного визита.

Все началось, как и положено историям о падении хорошего человека, с самого разумного решения.

В подпольное заведение ди Ромы я вошел около девяти вечера с тридцатью пятью тысячами долларов в сумке. По тем временам целое состояние. По моим последний шанс.

Внутри пахло табаком, потом и особым видом отчаяния, который нигде больше не встречается. Только в игорных домах и в кабинетах семейных психологов. Что в принципе одно и то же.

Помещение оказалось неожиданно просторным для того, что скрывалось за ржавой дверью в табачной лавке. Низкий потолок с мигающими лампами.

Несколько столов, карты, кости и рулетка. У дальней стены будка с принимающим ставки, это делал жирный тип в подтяжках с лицом человека, которому давно не бывает ни весело, ни грустно. Просто деньги туда, и деньги сюда.

Народу было много. Самого разного.

За крайним столом сидел представительный мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме. Галстук ослаблен, манжеты расстегнуты.

Перед ним лежал нетронутый стакан виски, потому что ему было не до виски. Он смотрел на карты с таким выражением лица, с каким хирург смотрит на операционное поле: абсолютная концентрация, ноль эмоций.

Профессионал. Или человек, который потерял здесь так много, что эмоции кончились еще несколько часов назад.

Рядом с ним молодой парень, почти мальчишка, лет двадцати от силы. Рыжий, веснушчатый, явно не итальянец.

Ирландец, может, или поляк. Этот выигрывал. Это было видно по тому, как он не мог усидеть на месте, вскакивал после каждой раздачи, хлопал соседей по плечу.

Те морщились. Он не замечал. Когда выигрываешь, замечаешь только деньги.

У стола с костями стояла компания, трое мужчин. Один бросал, двое наблюдали с напряженными лицами.

После каждого броска кто-то из двоих издавал короткий горловой звук, не то стон, не то молитва. Я наблюдал за ними минуты три. За это время они потеряли примерно четыреста долларов и приобрели еще двадцать минут полной жизни, чтобы было чем заняться.

В углу, прямо на полу, сидел человек в рабочей куртке и смотрел в пространство. Перед ним не было ни карт, ни фишек, ни стакана.

Просто держал руки на коленях. Он закончил играть. Все. Пришел с деньгами, теперь уйдет без них.

Только он еще не ушел. Сидел на месте не шевелясь. Психологи называют это острой реакцией на стресс.

Я видел такое зрелище в прошлой жизни, знакомое дело. Такое бывало в Петербурге не раз, ко мне приходили после развода, внезапного увольнения или крупного провала. Люди иногда просто садятся. И сидят.

Я отвел взгляд.

Геннадий Иванович, сказал я себе, ты пришел сюда не наблюдать.

Верно. Пришел я сюда с конкретной и, в моем профессиональном понимании, совершенно безумной целью, превратить тридцать пять тысяч в пятьдесят. Минимум.

Желательно больше.

Это займет час, подумал я. Сделаю несколько грамотных ставок и уйду.

Ах, как смешно это теперь звучит.

Первые полчаса я выигрывал.

Не так чтобы сильно, но стабильно. Держался рулетки, вещь максимально понятная, красное-черное, никакой тебе психологии соперника, никаких блефов.

Просто шарик и везение. Мне везло.

К одиннадцати вечера у меня было сорок две тысячи.

Восемь тысяч за два часа. Неплохо. Осталось поднять еще восемь, и я могу идти домой, лечь спать и встать завтра утром живым и счастливым.

Уходи сейчас, сказал внутренний голос. Тот самый, который несколько лет профессионально предупреждал клиентов о деструктивных паттернах поведения.

Еще немного, ответил я ему.

К полуночи у меня было шестьдесят тысяч.

Это был момент, который, если бы я его описывал на приеме, назвал бы «точкой триггера». Когда человек выигрывает не просто достаточно, а больше, чем нужно, и именно тогда перестает играть ради цели и начинает играть ради самой игры. Потому что мозг регистрирует мысль о том, что «я не только достиг результата», а «я могу достичь еще больше».

Я видел тоже самое, когда наблюдал за тем рыжем парнем-ирландцем. Он уже выиграл достаточно, чтобы уйти довольным, но вместо этого хохотал и ставил больше, хлопая ладонью по столу.

Я подметил это в человеке с манжетами, который проигрывал и двигался все медленнее, будто не хотел, чтобы кончалось.

Я заметил это в себе.

Шестьдесят тысяч, Гена, сказал внутренний голос. Тебе нужно пятьдесят.

Разница в десять. Ты уже победил.

Еще один кон, ответил я.

Что интересно, я прекрасно знал, что происходит. Я мог поставить диагноз себе с точностью до запятой.

Патологическое влечение, фаза ажиотажа, снижение критического контроля на фоне серотониновой стимуляции. Все это я знал. Все это я объяснял клиентам. С примерами. С упражнениями. С домашними заданиями. И тем не менее поставил еще раз.

Потому что знать и остановиться это, как выяснилось, принципиально разные вещи.

К часу ночи у меня было уже сорок восемь тысяч.

Еще немного, и я отыграюсь. Еще чуть-чуть.

К двум у меня осталась тридцать одна тысяча.

К трем — восемнадцать.

В какой-то момент я встал из-за стола, прошел к стойке, взял воды и остановился. Смотрел на свои руки. Руки Винсента. Крупные, с разбитыми костяшками, татуировка-крест на запястье.

Это не мои руки, подумал я. Но деньги в них настоящие. И долг настоящий. И то, что со мной сделают завтра, тоже будет настоящим.

Я вернулся к столу.

В четыре утра рыжий ирландец все-таки проигрался. Не полностью, но серьезно. Хохот исчез.

Он сидел тихо, смотрел на карты, и в нем больше не было ничего от того человека, который вскакивал и хлопал соседей по плечу. Просто парень с пустыми глазами.

В половине пятого человек в дорогом костюме встал, аккуратно застегнул манжеты, поправил галстук и ушел. Не сказал ни слова. Не оглянулся. Опытный игрок, что сказать.

В пять я посмотрел на то, что осталось у меня.

Пятнадцать долларов и двадцать два цента.

Вот тебе и психолог.

Обратно в квартиру я шел пешком, потому что на такси жалко тратить остатки. Мусоровозы уже выехали собирать пакеты с мусором. Пьяный на ступенях подъезда многоэтажного дома пел что-то по-итальянски тихо, для себя, довольно мелодично.

Я шел и думал о том, что Геннадий Иванович Рябов, кандидат психологических наук, практикующий семейный терапевт с двадцатилетним стажем, только что проиграл в подпольном казино все до последнего цента. Ну почти.

Это было, пожалуй, рекордом даже по меркам Винни Ла Руссо.

В квартире я сел на кровать. Не лег, именно сел. Как тот человек в рабочей куртке, которого видел в углу заведения. Просто сидел. Держа руки на коленях.

Потом встал, прошел на кухню, поставил чайник. Чай был последним, что у меня еще было.

Итого пятнадцать долларов и двадцать два цента. Долг в пятьдесят тысяч перед людьми, которые не присылают напоминание на электронную почту.

Первого соперника звали Рамон. Это я узнал случайно, когда вышел на пятак, кто-то со скамейки крикнул: «Давай, Рамон!». С той интонацией, с которой кричат человеку, которого знают и на которого поставили солидную сумму.

Рамон был примерно моего роста, но килограммов на десять легче. Жилистый, быстрый, с той особой пружинистостью в ногах, которая предупреждала, что этот человек явный профессионал в бойцовском деле.

Возраст лет двадцать пять. На груди татуировка с картой Пуэрто-Рико и датой рождения. Смотрел на меня спокойно, с легким прищуром.

Оценивал меня. Я тоже его оценивал.

Скоростной боец, отметил психолог в моей голове. Будет работать первым номером. Атаковать раньше, чем ты успеешь среагировать. Рассчитывает на то, что ты либо запаникуешь, либо начнешь гоняться за ним, и потратишь силы впустую.

Константинос ударил в ладоши. Никакого гонга не было. Просто хлопок, и все началось.

Рамон действительно атаковал первым. Быстро, с правой, целясь в подбородок.

Я не успел отработать блок, просто отшатнулся.

Кулак прошел в сантиметре от уха. Толпа загудела.

— Бешеный! — крикнул кто-то сзади. — Ты что, спишь на ходу⁈

Нет, мысленно ответил я. Наблюдаю.

Рамон атаковал снова. И снова. Короткие серии, каждый раз с немного другого угла.

Я уходил, пропускал, снова уходил. Один раз пропустил нормально, в ребра, слева. Больно. Действительно больно. В мозгу появилось нечто похожее на панику.

Спокойно, сказал я себе. Ты видел этот бой раньше. Жилистый и медведь.

Жилистый работает скоростью. Медведь ждет своего момента.

Сейчас мне надо стать медведем.

Я начал пропускать намеренно. Не подставляться, нет, просто перестал убегать. Встал чуть устойчивее. Дал Рамону понять, будто я устал. Что я медленный и меня можно достать.

Рамон поверил. Они все верят, потому что это выглядит правдоподобно. Потому что это и есть правда. Я был медленнее. Но не настолько.

Он зашел с левого фланга, и вот тут я смог сделать то, что готовил все это время. Не я принял решение. За меня сработал рефлекс.

Резкий шаг вправо, смещение корпуса, и правая рука ударила коротко, без замаха, прямо в челюсть.

Рамон не упал сразу. Сделал шаг назад. Потом еще. Потом сел на задницу.

Толпа взорвалась криками.

Я стоял над ним и думал о том, что Геннадий Иванович Рябов только что отправил человека в нокдаун. В 1978 году. В подвале под прачечной в Бронксе.

Это было, подумал я, эффектно.

Рамон попытался встать. Не смог. Константинос хлопнул в ладоши один раз, коротко и быстро. Все.

В углу Рамону поднесли воду. Кто-то из пуэрториканцев у стены что-то крикнул, не злобно, скорее удивленно. Рамон отмахнулся, не без достоинства.

Константинос поймал мой взгляд и чуть кивнул. Мол, неплохо.

Я вернулся за занавеску. Сел на скамейку. Посмотрел на руки, они почти не дрожали.

Почти.

Между боями прошло минут двадцать. Толпа пила, курила, спорила о ставках. Кто-то принес тарелку жареных колбасок, и запах горячего мяса странно смешался с запахом крови и дыма.

Я сидел за занавеской, пил воду из ведра (решил не думать, откуда она), и думал о том, что у меня впереди еще два боя. И что первый, при всем уважении к Рамону, был разминкой.

Константинос заглянул за занавеску.

— Готов?

— Нет. Но это не имеет значения.

— Следующего зовут Шон Маккормик. Ирландец из Вудлона.

— Что о нем знаю?

— Много весит. Много бьет. Мало думает.

— Это диагноз или характеристика?

— По мне одно и то же. — Константинос уже уходил. — Он старше тебя лет на десять. И тяжелее килограммов на пятнадцать.

— Отлично. Что-нибудь ободряющее напоследок?

Он остановился. Подумал.

— Он медленный, — сказал Константинос. — Но если попадет, ты не встанешь.

— Это чтобы меня приободрить?

— Это для сведения. Приободрить за отдельную плату.

Занавеска опустилась.

Шон Маккормик вышел на пятак, и толпа, преимущественно итальянская, притихла. Не из уважения. А из почтительности.

Он был большой. По-настоящему большой, не так, как принято говорить о крепких парнях. Килограммов сто десять, не меньше, с руками, которые, казалось, были приделаны к плечам напрямую, минуя шею.

Рыжеватые волосы, стриженные коротко. Нос, не однажды переломанный, судя по рельефу, трижды. На скулах старые шрамы цвета слоновой кости.

Он посмотрел на меня. Без злобы, без азарта. Просто оценил расстояние.

Это, сказал психолог в моей голове, человек, который дерется не ради денег.

Он делает это потому, что умеет. И привык так делать.

Хлопок Константиноса.

Маккормик двигался медленно. Я не шутил, когда внутренне согласился с Константиносом, он действительно был медленный.

Каждый его шаг был уверенным, как движение чего-то очень тяжелого и неотвратимого. Как мусоровоз. Мусоровоз тоже едет медленно, пока не въедет тебе в бампер.

Теперь уже я играл роль жилистого. Держал дистанцию. Двигался. Нырял под его руки, они были длинными, черт возьми, удивительно длинными для такого корпуса.

Первый удар я пропустил в плечо. Не в голову, повезло, тело среагировало само, чуть довернулось. Но даже в плечо я почувствовал так, словно меня ударили кувалдой. Я отлетел на полшага, ребра заныли.

Толпа ахнула.

— Ла Руссо! — голос Джорджи. Он все-таки пришел. Я услышал его где-то сбоку. — Не лезь в клинч, он тебя там задавит!

Полезная информация. Спасибо, Джорджи.

Маккормик не разговаривал. Не злился. Просто шел вперед, планомерно и неотвратимо, как сборщик долгов, и вот тут мне стало смешно, потому что метафора была слишком точной для моей ситуации.

Хорошо, сказал я себе. Думай. Ты психолог. Что ты знаешь про этого человека?

Он привык побеждать давлением. Он не умеет проигрывать позиционно.

Если его лишить уверенности, если он промахнется несколько раз подряд, он начнет торопиться. А торопливый тяжелый боец это уже другой противник.

Я начал уходить. Не убегать, именно уходить. Чуть вправо, чуть влево. Заставлял его тянуться. Ускорять шаг. Один раз он дотянулся, снова попал в плечо, снова как удар кувалдой, но я уже знал, куда это прилетит, и успел смягчить его атаку.

Второй промах. Третий.

Маккормик засопел. Не от усталости, а от досады.

Вот оно.

Он ускорился. Именно тогда, когда не надо.

Широкий замах справа, я увидел его за секунду, потому что такие замахи анонсируют сами себя, и нырнул под руку. Нанес два коротких удара в корпус, левой-правой, в то место под ребрами, про которое всякий, кто хоть раз получал туда, знает, что там не рекомендовано пропускать.

Маккормик охнул. Согнулся. Не упал, просто остановился.

Этого было достаточно.

Я ударил сверху, не в голову, а в шею, сбоку, туда, куда подсказала память Винсента. Маккормик осел на одно колено. Постоял так секунды три. Потом лег.

Тишина была почти оглушительной.

Потом кто-то свистнул. Потом еще. Потом загудело все помещение.

Джорджи появился из-за чужих спин с видом человека, который не верит своим глазам, но изо всех сил делает вид, что так и задумывалось.

— Я знал, — сказал он громко. — Я всегда знал, что ты это можешь.

— Ты же сказал «не умирай там», — напомнил я.

— Это чтобы ты не слишком возгордился, — объяснил Джорджи.

Перед третьим боем Константинос принес мне стакан воды и маленький кусок льда в тряпке. Лед для ребер. Они чертовски болели, бой с Маккормиком все-таки дался нелегко.

— Третий, — сказал Константинос, — его зовут Дантe Бруно. Приехал из Чикаго три месяца назад. Выиграл здесь восемь боев.

— Восемь?

— Подряд, — уточнил Константинос. И добавил по-настоящему ценную информацию: — Он улыбается.

— Что?

— Во время боя. Улыбается, как будто сидит на концерте. — Грек помолчал. — Мне это не нравится в людях.

— Мне тоже, — согласился я.

— Бешеный. — Он остановился у занавески. — Ставки на третий бой сейчас идут три к одному не в твою пользу.

— Понятно.

— Если хочешь, можешь не выходить. Скажем, что получил травму. Ты уже поднял приличную сумму за два боя.

Я посчитал в уме. Приличная сумма это не пятьдесят тысяч. Это хорошие деньги, но не те, что нужны.

— Сколько ставок поставлено на меня?

Константинос чуть помедлил.

— Достаточно. Если выиграешь, получишь хорошие деньги. Мои люди тоже поставили.

— Ваши люди поставили на меня?

— Они видели два боя. — Он пожал плечами. — Я за это не отвечаю.

Я встал со скамейки. Размотал и снова намотал бинт на правой, чуть плотнее.

— Выхожу, — сказал я.

Данте Бруно действительно улыбался.

Он стоял на пятаке и улыбался, не насмешливо, не злобно, а как-то спокойно, будто ему здесь было хорошо. Высокий, широкоплечий, двигался легко для своей комплекции.

Темные волосы зачесаны назад. Лет тридцати пяти по возрасту. На запястье четки, намотанные как браслет. Католик, отметил я автоматически.

Он посмотрел на меня с тем же спокойным интересом, с каким профессор смотрит на студента, пришедшего на экзамен без подготовки.

— Бешеный, — сказал он. Голос низкий, чуть с акцентом, чикагским, характерным. — Слыхал о тебе.

— Хорошее или плохое?

— Разное. — Он улыбнулся чуть шире. — Но два выигранных боя за сегодня — это серьезно.

— Приятно слышать.

— Но ты устал.

— Немного.

— Ребра болят?

— Незначительно.

— Это видно, — указал Данте Бруно, — по тому, как ты держишь левую руку.

Я опустил взгляд: действительно, левая рука опущена чуть ниже, чем нужно. Инстинктивно берег бок.

Вот почему он улыбается. Он видит все. Он умный.

Умный и самоуверенный — это тоже информация. Самоуверенные люди делают одну и ту же ошибку, они предсказуемы в своей уверенности. Они делают то, что умеют лучше всего, и не ждут, что противник узнает об этом заранее.

Хлопок Константиноса.

Данте Бруно не торопился. Это говорило само за себя. Он знал, что время работает на него. Что я устал. Что мои ребра ушиблены.

Он начал давить, планомерно, без суеты. Не так тяжело, как Маккормик, но точнее.

Каждый удар шел туда, куда надо, в левый бок, чуть ниже ребер, в то место, которое уже болело. Один раз он попал.

Второй раз я успел отвести его руку. Но затем он снова попал.

Я зашипел сквозь зубы. Толпа услышала меня.

— Винни, держись! — крикнул Джорджи откуда-то из темноты. Голос его чуть дрожал.

Держусь, согласился я мысленно. Но это не тот план, чтобы выиграть такого противника.

Данте снова улыбнулся. Он видел, что я терплю. И это ему нравилось.

Терпение присуще человеку, который уже проигрывает.

Или, поправил я себя, тому человеку, который ждет.

Я вспомнил одно простое правило, которое однажды прочитал в книге по переговорной психологии. Если человек уверен в своем преимуществе, он перестает защищать слабые места.

Потому что зачем ему это надо? Он же и так выигрывает.

Данте Бруно был правшой. Сильная сторона у него правая. Левая рука работала у него как связующая, направляющая. Когда он бил правой, всегда чуть открывал левый бок, подбородок уходил вперед.

Всегда. Без исключений. За все время боя ни разу иначе.

Я начал считать. Не удары, а паузы между ними. Раз, два, правая. Раз, два, снова правая.

Ритм как метроном. Данте не знал, что у него есть ритм. Люди никогда не знают о своих ритмах. Это, собственно, и делает психолога полезным человеком.

Толпа между тем жила своей жизнью, отдельной от того, что происходило на пятаке. Я отмечал краем глаза, вечная привычка психолога все держать под контролем.

Кто-то у скамей спорил о ставках, громко, с жестикуляцией, едва не хватая соседа за воротник. Почти все курили, и дым от дешевых сигарет тянулся к качающейся лампе и там завивался в желтоватые кольца.

Радио у дальней стены, маленький транзистор, тихо играло что-то, что я не сразу опознал. А потом опознал: Донна Саммер, «I Feel Love», и ритмичный пульс этой песни странно рифмовался с тем, что происходило на пятаке, здесь тоже ритм, и еще есть счет, который течет и его невозможно остановить, как время.

Данте попал снова. В левый бок, туда же. У меня потемнело в глазах на секунду, ровно на секунду, но не больше.

— Держи руки, чтоб тебя! — крикнул кто-то из темноты. Не Джорджи, кто-то другой.

Держу, подумал я. Просто не так, как вы думаете.

Я пропустил еще раз, специально, в плечо, это не смертельно. После чего отступил на полшага и дал себе чуть ссутулиться.

Левая рука опустилась, видимо, окончательно, наверное, совсем устала. Данте это видел, потому что именно за этим и следил.

Он улыбнулся чуть шире. Вот оно.

Когда человек решает, что выиграл, он перестает думать о том, как не проиграть. Это базовый механизм, я объяснял его студентам на втором курсе, на лекции про ошибки атрибуции.

Победитель перестает защищаться. Победитель атакует.

Данте собрался. Я видел это по тому, как чуть изменилось его дыхание, стало глубже, короче. По тому, как правое плечо отошло назад на сантиметр, выдавая то, чего он сам не замечал. По тому, как ноги перенесли вес.

Лампа над пятаком качнулась, от сквозняка, или от топота, или просто так, потому что привыкла качаться весь вечер. Тени прыгнули в сторону.

На секунду лицо Данте оказалось в темноте, потом снова в свете, и улыбка на нем была уже не спокойной, а сосредоточенной.

Он ударил.

Размах был широким и красивым, он вложил в него все силы, потому что был уверен в себе, и правая рука пошла по дуге, которую я уже видел пятнадцать раз за этот бой и которую ждал именно сейчас.

Я нырнул. Не назад, а вперед и влево, под руку, туда, где у него не было ничего, кроме открытого подбородка и чуть удивленных глаз.

Левый хук я бил коротко, без замаха, так, как это умело делать тело Винсента Ла Руссо, не спрашивая разрешения у мозга Геннадия Рябова. Снизу вверх, в точку чуть левее подбородка, туда, где проходит челюстная ветвь тройничного нерва, это я уже знал как психолог, хотя и не планировал применять эти знания таким образом.

Удар прошел правильно. Это чувствовалось, не болью, а тем, как рука вдруг встретила не сопротивление, а пустоту, потому что то, во что я ударил, уже полетело в другую сторону.

Данте Бруно не упал красиво. Он просто перестал стоять, сразу, без промежуточной стадии, как гаснет свет, когда выключают рубильник.

Колени подогнулись, корпус пошел вправо, и он оказался на опилках, лицом вверх, и смотрел в потолок с тем выражением искреннего недоумения, которое бывает у человека, когда реальность расходится с его ожиданиями кардинально и без предупреждения.

Улыбка никуда не делась. Просто стала немного растерянной.

Тишина в подвале длилась ровно две секунды. Я считал подсознательно.

Потом помещение словно взорвалось.

Кричали все: итальянцы, ирландцы, двое пуэрториканцев у стены, которые, кажется, поставили на меня в последний момент и теперь об этом не жалели. Кто-то свистел. Кто-то хлопал соседа по спине так, что тот чуть не упал.

Транзистор у стены продолжал играть Донну Саммер, и в этом было что-то сюрреалистическое, электронный пульс семьдесят восьмого года, дым, опилки, запах крови и горячих колбасок, и я стою посреди всего этого в чужом теле, в чужом времени, с кучей выигранных денег, которых у меня еще час назад не было.

— Что это было? — спросил Данте у потолка, продолжая лежать, не двигаясь.

Голос был ровным, без обиды. Профессиональное любопытство.

— Психология, — сказал я.

Он моргнул. Подумал.

— Надо же, — сказал он.

И больше ничего не добавил.

Константинос считал деньги долго и аккуратно, как человек, для которого это любимое занятие. Деньги лежали стопками на столе, мятые, разномастные, в пятнах табака и масла.

Он пересчитал дважды. Потом поднял глаза на меня.

— Пятьдесят семь тысяч четыреста, — сказал он.

Я смотрел на стопки.

Пятьдесят семь тысяч. Только что мне удалось за один вечер, тремя боями в подвале под прачечной, решить проблему, которую я не мог решить все предыдущее время.

— Вычти свой процент, — сказал я.

— Уже вычел, — ответил Константинос. — Это без него.

Я кивнул. Начал пихать деньги в карманы куртки, аккуратно, стопка за стопкой.

Джорджи стоял рядом и молчал. Это было подозрительно, Джорджи редко молчал.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто… Ты же раньше не умел так.

— Как?

— Вот так, — он неопределенно махнул рукой в сторону пятака. — Думать во время боя. Ты раньше просто бил. И тебя тоже просто били. Иногда ты выигрывал.

Иногда нет.

— Люди меняются, Джорджи.

Он помолчал.

— Мозгоправ, — сказал он наконец, с интонацией, в которой было что-то среднее между вопросом и констатацией. — Ты сейчас точно Винни Ла Руссо?

Я застегнул куртку. Похлопал себя по карману, деньги на месте.

— Кем же мне еще быть? — ответил я вопросом на вопрос.

Джорджи посмотрел на меня еще немного. Потом медленно кивнул, как человек, который решил не думать об этих странностях дальше, потому что некоторые мысли лучше не додумывать до конца.

— Пойдем, — сказал он. — Выпьем. Ты заслужил.

— Если хочешь, пей сам, — сказал я. — Мне завтра к Пистолоцци.

На улице была ночь, уже почти утро. Бронкс спал тем тревожным сном, которым спят города, не вполне уверенные в завтрашнем дне.

Где-то далеко выла полицейская сирена. Привычный звук для этих мест. Как будильник. Под ногами хрустело битое стекло.

Я шел и думал о том, что в кармане лежат пятьдесят семь тысяч четыреста долларов. Что завтра я иду к Пистолоцци. Что ребра болят серьезнее, чем я признавал вслух.

И еще о том, что когда Данте Бруно из Чикаго спросил у потолка «что это было», я ответил «психология». Это была правда. Только немного не та психология, которую он имел в виду.

Ночь. Нижний Манхэттен. Все та же холостяцкая квартирка Винни — тесная, душная, пропахшая пылью, носками и дешевым одеколоном.

Эх, Гена, Гена. Подзапустил ты свою жизнь. Когда-то ведь был отличником. Окончил школу с серебряной медалью. Институт с красным дипломом. Подавал надежды. Твое фото с лучезарной улыбкой висело на доске почета. Однажды чуть не стал даже депутатом. Муниципального совета своего района. Хотя, может, оно и к лучшему, что не стал. Это не твое.

И вот ты здесь.

Лежишь на скрипучей кровати, уставившись в потрескавшийся потолок. Рядом жужжит пропеллер древнего вентилятора. С каждым оборотом чиркая обо что-то.

В Нью-Йорке жарковато. Особенно в сравнении с Питером.

А мысли в твоей голове крутятся, будто лопасти поломанного механизма. Сегодня последняя ночь. А утром будет последний день. День долга перед мафией.

Сейчас в дом влетят шкафоподобные ублюдки Пистолоцци. Вышвырнут за волосы из кровати. Затем бросят мордой в пол. И поволокут по грязному линолеуму к дону Альдо. Не обращая внимания на крики экспрессивных баб из соседних квартир. И прочие прелестей, присущие итальянскому кварталу.

Я резко сел. Зажег свет. Геннадий не курил. Но Винсенту Ла Руссо очень захотелось. Спасло только то, что спросонья не нашел его папирос и зажигалки.

Вокруг тихо. На улице только редкие идиоты, которые не боятся ходить по ним посреди ночи. Да одинокий клаксон соседской машины, которую прямо сейчас обносят какие-то не… афроамериканцы.

Хотя, откуда мне знать? Может, и свои, уроженцы Сицилии, к примеру.

Нет, еще слишком рано. Слишком рано, чтобы меня тащили по полу. Выбивали зубы. И все такое прочее.

Да и вообще, к чему такой пессимизм? Вчера я честно заработал на кулачных боях 50 штук баксов и даже больше. Долг погашен. Волноваться не о чем.

Я вдруг подумал, что все плохое мне просто приснилось. Осталось только передать деньги мафии. И дело с концом. Меня снова будут любить и уважать. Дон, оба его капо, солдаты Пистолоцци.

Ну да, конечно, начнут целовать взасос! С чего ты вообще взял, что тебя кто-то из них любил и уважал? Не попытка ли все это просто свести с тобой счеты? Вернешь деньги — придумают что-то еще. Ты же — никто. Даже не солдат. А всего-навсего со-у-част-ник.

Я прошел на кухню и выпил воды прямо из-под крана. Надеюсь, в Нью-Йорке 78-го года уже придумали что-то вроде канализации и централизованной системы очистки воды. Если нет, хоть увезут в больницу с какой-нибудь дизентирией. Будет даже забавно, если я скончаюсь здесь не от бандитской пули, а от банальных проблем с кишечником.

Я пил. Но насыщения не наступало. Холодная жидкость по большей части стекала по подбородку. Как говорил Александр Сергеевич Пушкин, по усам текло, да в рот не попало. Он бы меня понял.

А я вернулся в комнату. Лег. Но сон так и не шел. В голове снова и снова прокручивался один и тот же сценарий. Плохого боевика. Дешевой мелодрамы. Фильма ужасов. Несмотря на все мои достижения последних часов, дверь все равно слетала с петель, врывались громилы, хватали меня за что придется, били, тащили куда-то.

Но надо все же поспать… Утро вечера мудре…

Мастанджело позвонил в восемь утра.

Не в дверь, а по телефону. Коридорный аппарат на моем этаже надрывался так, что я услышал его сквозь стену и сквозь сон, который, честно говоря, сном назвать можно было лишь условно. Назовем это «горизонтальным состоянием с закрытыми глазами».

Я встал. Дошел до коридора. Снял трубку.

— Ла Руссо.

— Жду тебя, — сказал Мастанджело. — Через час. Кафе «Санта Лючия» на Артур-авеню. Приходи один.

И бросил трубку.

Вот и весь разговор. Ни «доброе утро», ни «как здоровье после вчерашнего».

Хотя после вчерашнего здоровье было примерно никакое. Ребра, те самые, которые Маккормик отметил в подвале Константиноса, а потом добавили люди Гальярди, напоминали о себе при каждом вдохе. На правой скуле наливался синяк, который к утру приобрел цвет итальянского флага, только без зеленого оттенка.

Я посмотрел на себя в зеркало в ванной. Отражение глядело в ответ с нескрываемым состраданием.

— Ничего, — сказал я своему отражению. — То ли еще будет.

Отражение промолчало, но явно выражало со мной согласие.

Я снова брел куда-то по узким улочкам Бронкса. Уже таким знакомым. И местами даже набившим оскомину.

Сколько я здесь? В новом теле, месте и времени? Уже даже не дни. Не недели. Месяц? Как говорил герой известного советского фильма, для Атоса это слишком много, а для графа де ля Фер слишком мало.

Но, по ощущениям, один месяц здесь — за год у нас там. Я уже не один раз имел возможность распрощаться с жизнью в Америке. Ну или, как минимум, стать инвалидом.

Но, видно, родился под счастливой звездой.

Да и навыки психолога помогали в стрессовых ситуациях.

Не говоря уже о тяжелых кулаках Винни. Без них тут вообще делать нечего.

В общем, как-то дожил до сегодняшнего дня. Взял понемногу от обоих своих сущностей. Большую часть — от Геннадия, меньшую — от Винсента. Хотя в последнее время иногда даже думаю, как он. Встаю утром с кровати и первая мысль: Мамма мия, где этот долбаный носок? Вчера только был здесь!

Типичный Винни.

Кстати, пора бы навестить родителей. Моих итальянских родителей, назовем их так. Еще месяц назад эти двое были для меня совершенно чужими людьми. Но в некотором роде я унаследовал их от предыдущего носителя своего тела. И со временем начал относиться к старикам с почти сыновней теплотой и благодарностью.

Дом предков стоял на восточной окраине все того же Бронкса, почти у Ист-ривер. Ничего сверхъестественного. Трехэтажная многоквартирная халупа с облупившейся краской по стенам и небольшим общим палисадником. Все вокруг жили плюс-минус также.

Отец Винни, когда‑то грозный и властный домашний тиран, теперь был капризен, как ребенок. С недавних пор я знал, что он смертельно болен. И это вызывало у меня смешанные чувства — жалости вместе с остатками прежнего раздражения, которое окончательно еще не развеялось.

Мать встретила сына с искренней улыбкой:

— Винни, сынок! Как давно ты не заходил!

Да не то чтобы очень давно. Но все матери одинаковы.

— Мам, я принес кое‑что…

Решив не тянуть интригу, протянул ей пухлый конверт с примерно десятью тысячами долларов.

Это была моя чистая прибыль. Разница между заработанным в бандитских разборках и отданным Пистолоцци.

— Что еще я могу сделать? С какими врачами поговорить?

— Не волнуйся, сынок, — мать погладила меня по руке. — Мы сами со всем справляемся, спасибо. Но…

Она вдруг замялась.

Но? Не люблю таких сюжетных поворотов. И вообще с недавних пор ненавижу сюрпризы!

— Когда ты вернешься на работу? Совсем позабыл о ней? — спросила мать обеспокоенно.

— О какой еще работе? — Гена Рябов внутри меня и слыхом о ней не слыхивал. За исключением собственной психологической практики в далеком Петербурге, разумеется.

— У дядюшки Томмазо, в магазине товаров для мелкого ремонта, — терпеливо объяснила мать. — Ты же там работаешь, официально. Я столько сил приложила, чтобы наконец-то тебя хоть куда-нибудь пристроить!

Мать моя женщина. Еще и дядюшка у меня какой-то есть. И работа на него. Не понос, так золотуха!

А я все думал, чем Винни жил вообще? До меня. Как сводил концы с концами?

Если у Пистолоцци он не больше, чем мальчик на побегушках. Даже не солдат. А всего навсего соучастник.

Значит, в свободное от рэкета и уличных драк время я работаю продавцом.

Наконец я получил задание и от семьи Феррара.

Еще недавно они были нашими главными врагами. Да, в общем-то, ими и остались.

Только я по заданию консильери семьи Пистолоцци — Аурелио Мастанджело — внедрился в ряды конкурентов. И, по мнению старика, те вскоре должны были меня проверить.

Так и случилось. Только в отличие от Мастанджело, те предпочитали не выдергивать меня каждый раз на другой конец города. Но приходили сами. И неизвестно еще, что хуже.

Я бы предпочел лучше увидеть двух придурков. Тех, что следили за мной на улицах Бронкса. С «повесткой», предваряющей встречу со своим боссом. А не его правую руку, которая сама приперлась в мою скромную нью-йоркскую квартирку.

Проведать меня вдруг решил сам Лука Сантини. Правая рука дона Витторио Феррары. А по мнению некоторых — вообще главный человек, принимающий у них решения.

В прошлую нашу встречу он по большей части молчал. И лишь разглядывал меня исподлобья. Типичный стратег по складу личности. Ну или паранойял, как записал бы в своей записной книжке психолог Геннадий Рябов.

Правда, теперь Сантини вел себя несколько иначе. Его тактика заключалась и в том, чтобы вывести меня из привычной зоны комфорта.

Гангстер пришел без предупреждения и без звонка. Просто явился, как будто это его квартира, а не моя. Пистолоцци все же вели себя по-другому!

Я открыл дверь и увидел массивную фигуру Луки Сантини в дорогом пальто. Судя по всему, зарабатывали они тоже побольше, чем в нашей банде. Хотя и не совсем по сезону, но носили вещи, которые стоили больше, чем аренда моей квартиры за месяц.

Не дожидаясь приглашения, гость прошел мимо меня. Не стал разуваться. Впрочем, в этой Америке плюс-минус все пренебрегают правилами чистоты в квартирах. И направился прямиком на кухню.

— Пожрать что-нибудь есть? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, раскрыл настежь холодильник. — Я еще не завтракал.

Лука достал сыр и остатки ветчины. В хлебнице обнаружил зачерствевший багет. И принялся сооружать сэндвич из моей еды. Будто мы были старыми друзьями, которые договорились встретиться за чашечкой кофе.

Я стоял в дверях и молча наблюдал за этим вторжением. Но Сантини, казалось, совсем не замечал моего присутствия.

Он намазал свой бутерброд толстым слоем масла. Откусил. И только тогда посмотрел на меня.

— Садись, Винни, — кивнул он на мой же стул. — Поговорим.

Я сел. Внутри все начинало закипать. Как маленький литровый чайник, который успел поставить на плиту аккурат перед приходом Сантини. И большую часть содержимого которого бандит уже успел вылить себе в чашку.

Но как психолог я знал: показывать эмоции раньше времени — последнее дело. Сиди. Наблюдай. Делай вид, что в твоих рукавах козыри, которых противник еще не видел.

— Итак, — Лука прожевал кусок дорогой ветчины, на покупку которой я сподобился лишь спустя месяц проживания в Америке. — Ты теперь работаешь на нас. Витторио решил дать тебе шанс. Но я, — он сделал многозначительную паузу, часть которой ушла на прожевывание пищи, — этого не одобряю.

Прямоту второго человека в иерархии семьи Феррара можно было бы принять за грубость. Но в то же время она вызвала у меня уважение. По крайней мере, он не играл со мной в игры. Я мог расслабиться относительно поиска мнимых подозрений в свой адрес. Все подозрения были явными. Основные карты мой психологический противник поспешил выложить на стол.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Все просто, — Сантини вытер губы салфеткой, чем напомнил мне привычку консильери из моей предыдущей семьи. — Расскажи, что там творится у старика Мастанджело, у Пистолоцци.

И я рассказал то, что недавно узнал от Джорджи. О внутренней борьбе в семье, о разногласиях между Толстяком и Гальярди, о нерешительности Малыша и уверенности в себе Мастанджело. Но аккуратно, без подробностей — чтобы не сильно прослыть стукачом, если бы меня застукал за этими откровениями кто-то из старой банды. Под видом инсайда — но лишь то, что и так могло быть известно конкурентам.

Скорее всего, они просто проверяют меня. На предмет общей осведомленности и будущей полезности.

Сантини слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы.

А когда я закончил, он отложил гигантский недоеденный сэндвич и посмотрел мне прямо в глаза:

— Это не экзамен, Винни. Экзамен будет потом.

Мое сердце пропустило пару ударов. Сантини умел одним своим видом, выражением лица, вселять холодный ужас в собеседников.

— А задание такое, — уточнил он. — Следить за боссами Пистолоцци. В первую очередь за Мастанджело. Докладывать лично мне. Дона Витторио беспокоить не нужно. Он бывает очень занят.

Я сглотнул.

Это что получается? Мастанджело просил следить за Феррара и Сантини, докладывая лично ему. В то время, как Сантини просит докладывать лично о деятельности Мастанджело.

И как прикажете вести себя мне⁈

Двойная игра затягивалась все туже. Как удавка на шее будущего повешенного.

А если я окажусь в ситуации выбора?

— Что будет, если случится «стрелка» между семьями? — спросил я осторожно. — На чьей стороне буду я?

Сантини пожал плечами:

— До этого вряд ли дойдет.

Ага, конечно. Двадцатый век на дворе. Гангстеры уже не такие кровожадные, как в 30-е годы. Вопросы привыкли решать с помощью переговоров. Пушки нужны лишь для устрашения.

— Но если? — не отставал я.

— Тогда выбирай, кто тебе ближе. Но знай: вторая семья тебе этого не простит. И прикончит.

В комнате повисла зловещая тишина. Я обдумывал его слова.

— Кстати, — я вдруг решил воспользоваться моментом, — зачем семья Феррара пыталась меня убить? Причем, дважды.

Сантини усмехнулся.

— Ну не убили же.

— Зато выпустили мимо меня пару очередей из автомата.

— Много будешь знать, состаришься раньше времени, — Лука типа пошутил. Хотя смешно было только одному из нас. — Но раз уж спрашиваешь. Всему виной Кармине Галанте…

Опа! Опять эта фамилия.

Я облокотил щеку на руку и приготовился слушать.

— До его появления семьи сосуществовали относительно мирно. А Кармине — выродок. Урод. Козел, который спутал всем планы и тянет одеяло на себя.

Мой собеседник с силой обхватил чашку. И мне показалось, что я лишусь части своего чайного сервиза.

— Его «сицилийскость» — иллюзия, — продолжил непрошеный гость. — Дед Галанте не из Сицилии, а из Неаполя. Прадед вообще еврей. Нужно будет сделать все, чтобы избавить мир от этого лжеца. Главный талант Кармине Галанте — приносить проблемы туда, где раньше их не было.

Я кивнул. Уже слышал от Джорджи, что Галанте мог плохо кончить. Просто не вдавался в подробности. Кажется, при старом доне Пистолоцци среди семей было какое-никакое согласие по поводу устранения Галанте. Но при Малыше все снова пошло наперекосяк. В какой-то момент он «переобулся» и решил быть на стороне Кармине.

— Ваш Малыш отбитый, безбашенный, глупый, — подтвердил мои опасения Лука Сантини. — Хотя об этом должен докладывать мне ты.

Я кивнул. Почти подобострастно. Но одновременно, не теряя собственного достоинства. Психология общения — полезная вещь!

— Решение Малыша — ошибка, и все Пистолоцци со временем поплатятся за это, — подытожил главный советник семьи Феррара.

А я подумал о том, что ночной клуб «Дон Страпон», из-за которого был последний сыр-бор, — всего лишь маленькое звено в цепочке запутанных взаимоотношений банд Нью-Йорка.

Хотя сильно легче от этого и не стало.

Накануне стрелки я решил не думать о смерти.

Это был профессиональный совет самому себе. Двадцать лет я объяснял клиентам, что катастрофизация — враг продуктивного мышления. Представление наихудшего сценария не помогает его избежать, оно только парализует.

Думайте о том, что вы можете контролировать. Работайте с реальностью, а не с ее воображаемыми версиями.

Прекрасный совет. Жаль, что в моей реальности завтра меня собирались использовать как расходный материал сразу две банды итальянской мафии.

Я сидел на краю кровати и смотрел на пистолет, который лежал на тумбочке рядом с будильником. Будильник «Westclox», механический, с двумя колокольчиками сверху, который каждое утро поднимал меня с таким энтузиазмом, будто хотел убить первым. Рядом с ним пистолет выглядел почти уютно.

В дверь постучали.

— Открыто, — сказал я, накрывая пистолет газетой. Рефлекс уже выработался за этот месяц.

Вошел Джорджи. Разумеется с пивом.

— Привет, — сказал он и немедленно направился к холодильнику за второй бутылкой. — У тебя есть еще?

— Ты же уже туда идешь, — заметил я.

— Значит, есть.

Он плюхнулся на единственный стул, который в этой квартире выполнял роль как стула, так и вешалки и тумбочки одновременно. Что-то под ним хрустнуло.

Джорджи не обратил внимания.

Мы сидели молча. По радио, небольшому «Sony» на подоконнике, играло что-то медленное, не то Барри Уайт, не то кто-то старательно его изображал. За окном город занимался своими стандартными вечерними делами, ругался, гудел и кашлял выхлопными газами.

— Завтра стрелка? — спросил Джорджи, глядя в пиво.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Сам понял. — Он поднял взгляд. — Ты последнее время такой, будто что-то жуешь и не можешь проглотить.

Наблюдательный, отметил я мысленно. Когда хочет.

— Все нормально, — сказал я. — А тебя не позвали?

— Неа, — только и сказал Джорджи.

Немного непривычно для него. Обычно напарника было не заткнуть. А в его молчании при желании можно было прочитать действительно высокую степень беспокойства за меня.

Мы снова помолчали. Барри Уайт или его заменитель допел и уступил место рекламе зубной пасты.

Диктор говорил о белоснежной улыбке с таким воодушевлением, будто это самая важная новость недели. Для кого-то, наверное, так и есть.

Джорджи встал и поставил бутылку.

— Ладно, — сказал он в дверях. — Смотри там, Мозгоправ.

— По сторонам?

— В том числе, — он обернулся и посмотрел на меня. — Просто смотри внимательно. Когда будешь там.

Дверь закрылась.

Я убрал газету и посмотрел на пистолет.

Потом встал, достал из-за батареи другой, тот, что поменьше, хотя он помещался за пояс под пиджаком и весил примерно как кирпич, только неудобнее.

Проверил обойму и убрал обратно.

На переговоры с оружием не ходят, вспомнил я правило, усвоенное за последний месяц.

А кто говорил, что правила созданы для того, чтобы их нарушать?

Боль пришла не сразу. После перестрелки между конкурирующими бандами прошло уже несколько часов. Ни Феррара, ни тем более Пистолоцци — так и не удалось меня прикончить.

Я все еще крепко стоял на своих двоих. Точнее — на нижних конечностях Винни.

Ранение в плечо — для такого накачанного монстра как Винсент Ла Руссо — все равно что слону дробина. Ерунда. Бандитская пуля. Как говаривали в моем прекрасном советском прошлом.

Но неожиданно пустяковая рана оказалась серьезнее, чем казалось на первый взгляд. И человек, который все последнее время корчил из себя Супермэна, потерял сознание прямо во время перевязки. В больнице. В присутствии симпатичной медсестры. Стыд да и только!

Сначала появилось необычное ощущение невесомости. Будто падаю в глубокий колодец. И по пути даже не за что зацепиться!

А вокруг мелькают обрывки воспоминаний. Как кадры старой, местами зажеванной пленки.

Потом резкий тычок в больное плечо. Я ору и окончательно проваливаюсь в темноту.

— Пациент теряет сознание! — кричит голос медсестры.

Но мне все равно. Я лечу сквозь время и пространство. В Питер. Обратно. В свою прошлую жизнь.

Кабинет на Петроградке. Знакомая лепнина на потолке и небольшое, едва различимое пятнышко на стене — его невозможно выдумать или с чем-то перепутать. Я дома!

Из окна — ностальнический вид на Неву. Не так уж далеко маячит шпиль Петропавловки. На столе остывает мой кофе. Под рукой лежит старый блокнот с пометками.

Тишину нарушает только негромкое жужжание диктофона. Устройство привычно записывает сеанс.

Я — снова семейный психолог Геннадий Иванович Рябов, обладатель множества дипломов и сертификатов, говорящих о моих профессиональных успехах.

Я вылечил и направил на путь истинный десятки благодарных клиентов. Воссоединил сотни семей. Помог советом тысячам петербуржцев.

Вот только напротив сейчас сидит он — тот самый клиент. Крайний. Последний. Мужчина лет сорока, с красными от бессонницы глазами и немного трясущимися руками. Почему я сразу не придал этому значения?

Он сжимает и разжимает кулаки, будто готов в любой момент броситься на меня. Почему я думал, что окажусь сильнее, проворнее, умнее?

— Вы не понимаете! — снова кричит он. — Они все против меня! Жена, дети, коллеги… Они сговорились!

Я киваю и стараюсь говорить спокойным голосом:

— Давайте разберемся, что именно вас беспокоит? Может, попробуем посмотреть на ситуацию иначе?

Но он вскакивает. И тяжелый стул с грохотом падает на пол.

— И вы туда же⁈ Тоже решили поучить меня жизни⁈

Я помню, как пытался успокоить его словами. Мягко. Психологично. Экологично.

— Послушайте, давайте не будем горячиться, я здесь как раз для того, чтобы помочь…

Вот же идиот! Ты видел, что он на грани. Не мог не видеть признаков острого психоза. Но нет, решил поиграть в спасителя душ! Надеюсь, хоть теперь ты станешь умнее… И будешь действовать по-другому. Не сюсюкаться и церемониться.

Надо было сразу вдарить ему по башне! Так, чтобы звезды увидел над головой.

Так, как это сделал бы Винни Ла Руссо. Вот у кого не мешало поучиться бедолаге Рябову.

И лежал бы теперь не в бронкской больнице, а сидел в кабинете с открыточным видом на Эрмитаж.

Ладно. Следующий кадр. Летний вечер, белые ночи. Мы с Настей идем по набережной Малой Невки, смеемся, едим мороженое. Она в легком платье, ветер играет с ее волосами.

— Смотри! — любимая (тогда еще) показывает на разведенный мост. — Прямо как в кино!

— Про «Приключения итальянцев в России»? — отчего-то мне смешно.

— Дурак! — притворно обидевшись, она ударяет меня по больному плечу. Только тогда еще оно не болело. — Там про каких-то бандитов… А мне нравятся фильмы про любовь!

Дальше мы садимся на прогулочный кораблик. Вода отражает огни города на Неве. Где-то рядом поет Пугачева. Или Юрий Антонов.

Настя берет меня за руку:

— Гена, я так счастлива…

И я улыбаюсь как идиот. В тот момент кажется, что так будет всегда. Питер, романтика, будущее, полное надежд.

Не то что здесь. В этом грязном, вонючем Бронксе, где каждый божий день — борьба за место под солнцем. Где дружба измеряется пулями, а верность — молчанием.

Хорошо сказал? А то!

И вот я снова дома. Наконец-то! Где не был уже целую вечность. Дверь квартиры на пятом этаже бывшего здания какого-то купца на Каменноостровском. Запах пирожков, которые мать печет всегда, когда я приезжаю.

— Сынок! — она обнимает и целует меня в щеку. — Проходи, я как раз накрыла на стол.

Я сажусь и выгребаю из плетеной корзинки с пирожками столько, сколько хватило бы накормить целую большую семью. У меня ее не было. Но я всегда поступал так.

Все вокруг такое родное. Настоящее. А, может, и вся моя американская эпопея — просто один длинный кошмарный сон? Точно! Как я сразу не догадался? Это сон — всего-навсего сон!

Дальше я спускаюсь от матери вниз. Лифт в старой пятиэтажке не предусмотрен. Но не беда.

Выхожу в петербургский двор-колодец. Где… как раз и рассыпается возникшая было идиллия:

— Дядь, прикурить есть? — раздается недобрый голос из подворотни.

Я уже знаю, что будет. Можно даже не оборачиваться, чтобы спрогнозировать дальнейший ход событий.

Пятеро или шестеро отморозков. Я видел их в 90-е. В руках — биты, в глазах — бессмысленная злоба. Самый говорливый тащится от ощущения собственной крутости.

— Что молчишь? Не слышал вопроса? Больной что ли?

Я, конечно, могу попытаться заговорить ему зубы. Я ж психолог. Я этим зарабатываю на жизнь.

Но в этот раз я просто смотрю перед собой и пытаюсь понять, где я и что я там делаю⁈

— Мочи глухонемного! — раздается сразу после.

Они бросаются на меня всей толпой. Удары сыплются со всех сторон. В воздухе пахнет кровью. Моей кровью, конечно же.

Я — скромный петербургский интеллигент в четвертом поколении. Я еще не умею драться. Противников в шесть раз больше. Эх, был бы на моем месте один итальянский головорез из Нью-Йорка…

Выстрелы мне не приснились. Они были настоящие — резкие, сухие хлопки, от которых вибрировали стекла в окнах. Я лежал в отдельной палате больницы имени президента Линкольна, а в ее коридорах разворачивался натуральный ад.

В глубине души, да даже и не в глубине, а просто по логике вещей, я понимал, что Феррара так дело не оставят. По мне шмаляли уже дважды, чтобы только припугнуть. Дальше я перешел под их крыло и на короткое время все успокоилось. Но потом я оказался еще и «предателем» — не дав убить их главного конкурента, Аурелио Мастанджело. А мафия убивает и за меньшее.

Судя по интенсивности перестрелки, солдаты Феррара решили укокошить всех Пистолоцци разом. А значит и меня в том числе. Если не в первую голову.

Я был все еще болен и безоружен. Но нужно было что-то предпринять.

Я вскочил с кровати и резко выдернул катетер, который связывал меня с капельницей. Боль в плече предательски напомнила о себе, но сейчас было совсем не до нее. Время замедлилось, а мысли наоборот работали с лихорадочной скоростью.

Я быстро напялил поверх больничной пижамы брюки и обычную рубашку. Кое-как всунул босые ноги в тапки и подбежал к окну.

Второй этаж. Всего лишь. При большом желании можно спуститься вниз, хоть бы даже по водосточной трубе. Уже не впервой.

Но какие‑то умники установили на окне решетки! Попробовал их расшатать — бесполезно. А слесаря искать мне сейчас совсем не с руки.

Тогда решил забаррикадироваться изнутри. В ход пошла собственная койка. Еле сдвинул тяжеленную металлоконструкцию к входной двери. Рука в плече разболелась еще больше, но я дал себе зарок думать о ней в последнюю очередь. Важнее было выжить.

Кстати, довести баррикаду до конца я так и не успел. Потому что дверь в палату резко распахнулась, в сторону коридора — я не учел этого момента.

На пороге стоял Слон, телохранитель Мастанджело. Он был такой же огромный и грозный, как обычно. Только во взгляде — какое-то очень странное выражение. Спустя пару мгновений я догадался — Слон был уже мертв. Убит. Просто еще не упал.

Но его спину уже изрешетили несколькими пулями. И те из них, что прошли навылет, прямо на моих глазах заставили покраснеть от крови его футболку с надписью «USA». Еще несколько секунд — и он рухнет плашмя на пол, окончательно забрызгав мою палату кровью.

Но тогда он погубит и меня!

А так… Это был хороший щит. Я укрылся за ним.

И Слон успел принять на себя еще пару пуль, посланных мне от дона Феррара или Луки Сантини.

— Он там! В палате! — заорал кто-то из глубины коридора.

Что делать дальше? Я вцепился в правую руку Слона. Даже уже не живой, он мертвой хваткой удерживал свой парабеллум. Похоже, коллега и не успел из него выстрелить.

А я с большим трудом вытащил оружие из сомкнутого кулака огромного падающего тела. И первым успел направить его в… своего несостоявшегося киллера.

Один, два, три. Попал! Причем, все три пули точно в цель.

Во всяком случае, в конце коридора упало еще одно тело. И, кажется, это тот самый бандит, который следил за мной на улицах Бронкса. Поделом!

А еще один киллер испугался. Бездумно отстреливаясь, убежал вниз по лестнице.

Когда я научился стрелять? А никогда — это все Винни, его наследие!

Для меня же это первое в жизни убийство… Чем бы оно ни объяснялось. Ни необходимостью обороны. Ни чем-то еще. Я убил. И это клеймо просто так не сотрешь.

И что? Короткая рефлексия — и нужно бежать дальше. Сейчас точно не до раздумий и глубокомысленного анализа! Феррара еще не закончили. Да и с Пистолоцци ничего не понятно.

Оглянулся. Весь опустевший коридор в крови. Еще недавно здесь было полно людей: врачей, пациентов и их посетителей, случайно оказавшихся под огнем. Теперь это один коллективный морг!

Недалеко от мертвого Слона лежал и его напарник. Ковбой, кажется. При жизни он был злым и неприятным человеком, но сейчас какая разница? Он тоже охранял мою палату и лишился жизни как раз из‑за этого!

А где Мастанджело? Он ушел от меня не так давно. А вдруг недалеко⁈

Раненый, охая при каждом движении больного плеча, я побежал по опустевшим коридорам больницы. Заглядывая по дороге в приоткрытые двери и проверив таким образом большую часть второго этажа, бросился на лестницу.

Дона Аурелио нашел лежащим в одиночестве на лестничной площадке первого этажа.

Впереди — всего несколько спасительных метров. Он уже почти ушел. Но упрямая пуля догнала и ветерана боевых действий.

Где‑то вдалеке раздался вой полицейской сирены. Легки на помине.

Но пока еще недостаточно громкий.

Хотя времени у меня было в обрез.

Но Мастанджело умирал.

Я не мог просто пройти мимо. И подсел рядом.

— Винни… — он открыл глаза и сразу же узнал меня.

Голос был слабый, прерывистый. Но смысл всего сказанного я уловил прекрасно.

— Малыш… Пистолоцци… за моей спиной… заключил негласный союз с Феррара…

Я слушал дальше, затаив дыхание.

— Малыш давно тяготился моими советами… — старик продолжал, но давалось ему это тяжело: — Я был лучшим другом его отца… нянчил его самого ребенком… А теперь он решил разобраться со мной… чужими руками… Феррара и так считали меня… мозгом семьи Пистолоцци… и давно хотели это… это сделать…

Консильери начал задыхаться.

— А я? — по ощущениям, мне сейчас было не сильно легче. — Что теперь делать мне⁈

— Не переходи дорогу Малышу… Лучше держись Толстяка… — прошептал Мастанджело уже почти неразборчивым шепотом. — Он… он… не всем нравится… но предан… как собака… если ты не предашь… за тебя… до конца…

Старик почти отключился. Но я переборол в себе обычную человеческую этику. И дополнительно потряс его за плечи.

— А Гальярди? Ему можно доверять⁈

— Он… он… способный… — успел прошептать умирающий консильери. — Но… но… жена… Малыша…

Да, я припомнил, что Нино «Сицилиец» Гальярди и Альдо «Малыш» Пистолоцци были женаты на родных сестрах. Видимо, это вынуждало свояков действовать заодно, по-родственному. Как бы одному из них это ни претило.

— А Галанте? — не унимался я. — Он же угроза для всех семей Нью‑Йорка! Феррара выступали против него. А Малыш — за. Как же семьям удалось договориться сейчас?

— Это… это… политика… — возможно, это были последние слова из уст старого гангстера.

Мне стало жаль этого человека.

Он умирал даже красиво. Не проронив ни слезинки. До конца держа себя в руках.

Наконец, и я поймал за руку какую-то испуганную медсестричку.

Проорав ей прямо в ухо:

— Немедленно перенесите его в палату! Окажите человеку помощь!

Хотя Мастанджело был уже не жилец. Это явно читалось в его взгляде.

Своим уверенным видом он будто говорил мне: «Успокойся, Винни! Что ты дергаешься? Сделанного назад не воротишь. Без паники. Все равно уже поздно».

Я резко выпрямился. И тут же вспомнил про плечо. Оно болело. Тупой саднящей болью, которая не настолько остра, чтобы в моменте заорать. Но как будто имеет отложенное действие. «Парень, я теперь с тобой надолго», — будто говорила она.

Самое время заняться собственным здоровьем?

Но нет. Еще. Мастанджело все-таки не сказал своего последнего слова.

Я снова присел на корточки и прислонил ухо непосредственно ко рту гангстера.

— Хррр… Хоррро…

— Хорошая⁈ — догадался я.

— … н…вость…

— Новость? Хорошая новость⁈ — его слова в контексте сложившейся ситуации показались чем-то из разряда фантастики.

Но перед смертью старик в самом деле сказал, что есть во всем этом и хорошая новость! Лично для меня… Мол, из-за нехватки людей и тяжелого положения банды — Винни Ла Руссо таки произведут в солдаты Пистолоцци!

На этих словах бывший андербосс как раз и испустил дух. Прямо у меня на глазах. И руках.

Я все еще сидел рядом с телом Мастанджело. Сжимая в руке пистолет, который еще недавно был зажат в кулаке Слона.

А рядом уже вовсю орала полицейская сирена.

Не хотелось бы встречаться с этими людьми. Особенно сейчас. Давать показания. Тем более, что я просто не представлял, что буду им говорить! «Да, офицер, я тут случайно застрелил человека, но он первым начал, честно‑честно?»

Вдобавок, в голове все еще крутились слова старика. «Не переходи дорогу Малышу». И «скоро станешь солдатом». Умирающий бандит просто заговаривал мне зубы? Или во всем этом был какой-то смысл?

Подумаю об этом позже…

Кое‑как, в десяток прыжков, я добрался до черного хода. Но запасной выход из госпиталя оказался закрыт.

…! Выругался сквозь зубы. Тихо, но от души! Затем огляделся. Рядом окно. С узкой, но высокой форточкой. Раскрыв створку и стиснув зубы от боли в плече, с превеликим трудом протиснулся наружу. Благо, и дверь, и окно — на первом этаже. Хоть по трубе лезть не надо, рискуя окончательно расшибиться.

В итоге-таки вывалился на асфальт. И тут же вскочил на ноги, даже не отряхнувшись. Куда бежать дальше?..

Домой? Но мою квартиру наверняка «пасут» Феррара. Один неверный шаг — и я вознесусь на небеса. В лучшем случае. А скорее закопают под землю.

В «свою» банду? К Толстяку? А если там тоже стрельба и разборки? Мастанджело только что умер у меня на руках. Малыш явно играет в свою игру. Кто знает, что творится в штабе Пистолоцци прямо сейчас?

К Джорджи? Мне до сих пор неизвестно, на чьей он стороне. Да, мы напарники. Он притащил вкусную пиццу. Но в мире мафии даже дружба проверяется пулями.

К Анджеле? Анджела… Я же решил с ней завязать. Нельзя прятаться за нее каждый раз. Мы оба отлично понимаем, что не созданы друг для друга. Мы не будем парой в будущем. Мы слишком разные. Да и втравливать ее снова в историю я не хочу.

Кто остается? Родители. Ну нет. Они будут последними людьми, которых я рискну подставить! Тем более, что отец болен, а моя набожная ирландская мать — вообще практически святая женщина. Она и так слишком много пережила из‑за «дел» своего неразумного сынка. Добавлять ей седин я не буду.

Думай, Винни, думай!

Ах да. Есть у меня еще престарелый дядюшка. Томмазо Ла Руссо. Брат итальянского отца. Я с ним мало знаком и почти уже забыл о нем. Но, кажется, мало кто знает, что я на него работаю. И вообще он еще почти не фигурировал в этой истории.

Решил на время схорониться у него.

Итак. Я решил залечь на дно в восточном пригороде Нью‑Йорка. Там же, где находились лавка и мастерская по мелкому ремонту дядюшки Томмазо. Но смотреть целый день телевизор, тем более бейсбол — который я вообще не понимаю! — стало невыносимо даже для человека в моем теперешнем положении. То ли дело футбол, Эль-Класико «Реала» с «Барселоной»… Да на худой конец дерби «Ахмата» с махачкалинским «Динамо»! Жаль, что в Америке обычный футбол (он же «соккер») не популярен, его почти не показывают.

Плечо еще побаливало, но в целом жить можно. И я решил, что уже готов к работе. Впервые встал за прилавок. Впервые с головой Гены Рябова, но с замашками Винсента Ла Руссо. Не знаю уж, как он работал здесь раньше — пустоголовый итальянский жеребец — но как‑то же справлялся. Раз до сих пор не выгнали.

Клиентов поначалу — ноль. Тишина. И только стылый ветер с Гудзона. Да старые механические часы тикали над дверью. Да гудел за стенкой холодильник с пивом.

Но я вошел во вкус. И вскоре сам стал зазывать людей с улицы. Возможно, подобное желание передалось от прежнего обладателя этого тела. Такие типы нравятся женщинам. К примеру, вон той симпатичной блондинке:

— Эй, дамочка, не хотите починить молнию? На любой вашей сумке, куртке, кофте, платье! Вторая молния — со скидкой, третья — вообще бесплатно!

Но на мой зов откликнулась ее смуглокожая подруга. Далеко не такая симпатичная, да еще и страдающая от ожирения — в Америке это вообще проблема!

Я рассчитывал немного не на это. Но в любом случае — плюс один клиент и лишний доллар для хозяина бизнеса, дела у которого, судя по всему, шли не очень.

А дядя снова был чем-то недоволен — лишь бы поворчать. На этот раз о том, что я распугаю своими криками всех клиентов.

— Ты что тут цирк устроил? — нахмурился он. — Люди сюда за ремонтом приходят, а не на твои фокусы смотреть!

— Зато теперь у тебя есть клиенты, — возразил я. — А то сидели бы тут вдвоем и молча смотрели друг на друга.

Дядя махнул рукой и ушел в подсобку. Что ему оставалось делать, когда я за прилавком?

А вечером мы снова объединились перед телевизором. Только на этот раз показывали американский футбол. «Нью-Йорк Гайянс» — то бишь, гиганты из Нью-Йорка — против «Чикаго Бэарз» — медведей из Чикаго. Хрен редьки не слаще. По сравнению с бейсболом. В регби я тоже ничего не понимаю. Игроки бегают, толкаются, создают кучу-малу — и все это под истеричные вопли экспрессивного комментатора. Итало-американца, разумеется.

Решив разрядить обстановку, я придумал поговорить с дядей о нашей семье.

— Отца давно видел? — спросил я. — Ты ведь знаешь, он болен…

— Все мы не здоровы, — пробурчал Томмазо Ла Руссо. — А твоему отцу не следовало выкуривать по три пачки сигарет каждый день, на протяжении всей жизни. По большей части мы сами виноваты в том, что с нами происходит.

Ок. Ладно.

— А почему вы с отцом оба такие ворчливые, суровые, немногословные?

Мне действительно было интересно. И как сыну, и как племяннику, и как психологу. Налицо детская травма. Пережитый стресс. Гиперкомпенсация.

Вот только дядя не спешил откровенничать. Молча уставился в экран, хотя там уже пару минут шла реклама. Не увлек же его настолько процесс нанесения зубной пасты!

Но когда я предложил еще пива и сам же за ним сбегал, язык у собеседника начал развязываться:

— Мы с твоим отцом покинули Сицилию… — он сдул с кружки слой пены, — … вот такими пацанами, — опустил ладонь вниз, демонстрируя, какого роста они были. — В трюме грузового парохода. Как животные, как скот. Чтобы начать здесь новую жизнь. А еще верней, бежать от старой. От проблем в другом месте. Ну прямо как ты сейчас…

Я аж присвистнул. Дядюшка только притворялся равнодушным старым нытиком, который ничего не знает и ничем не интересуется. Как минимум, он в курсе, что у меня есть проблемы. А, может, знает и больше.

— Ты знаешь, где я работаю? — спросил я. — Помимо твоей лавки?

Дядя хотел уклониться от ответа. Но я дожал, повторив вопрос еще раз.

— Я же не идиот, — наконец признал он. — А с доном Мастанджело мы вообще вместе начинали… в подобной лавке. Это потом уже Аурелио пошел на повышение. А я однажды залег на дно, вот прямо как ты сейчас. И не высовываюсь оттуда лет тридцать кряду…

Так дядя Томмазо участвовал в больших делах? В тихом омуте черти водятся!

— Сейчас ты тоже поддерживаешь связь с Пистолоцци? — спросил я аккуратно.

Старик замялся. Но я пояснил, что для меня это очень важно.

— Не хочу, чтобы ты выходил отсюда и в это ввязывался, — ответил он наконец.

— Во что «в это»? — уточнил я.

— Не спрашивай, а то пожалеешь.

— Да о чем, дядя⁈ — не выдержал я. — Говори уже! Или пожалеешь, что на свет родился!

Итало-ирландская истерика дала результат.

Но прежде старший родственник высказал мнение, что ему не нравится мой выбор.

— Какой выбор? — снова не понял я.

— Твоей девушки.

— Девушки? Ты об Анджеле? А она‑то тут при чем⁈

— Вот…

На этих словах он достал из кармана клочок бумаги и протянул мне. На нем было написано, что головорезы Феррара удерживают Анджелу фактически в заложницах. И требуют от меня прийти в назначенный день и час (ближайший вторник, 22:00) в «Дон Страпон». Читай, на финальный разговор с Витторио Феррара и Лукой Сантини.

— … Иначе девушку я больше не увижу, — докончил я вслух. — То есть, если не приду, они ее убьют?

— Они могут сделать с ней все что угодно, — уточнил дядя.

— Но почему ты не передал записку сразу⁈ — нервные клетки Ла Руссо явно не восстанавливались. Я почувствовал прилив гнева. Пока еще контролируемого, но уже с трудом.

— Не ходи туда, — вместо ответа рекомендовал старик. — От женщин одни беды. Думаешь, почему я тут сижу один?

— Женщины бывают разные, — возразил я. Вспомнив соответствующую классификацию из учебника по популярной психологии. Но в этот раз не стал читать лекцию.

— Они не только слабый пол, но и наше слабое звено, — старый сицилиец стоял на своем. — Ахиллесова пята, на которую всегда можно наступить. Не ходи!

Но я уже решил. Пора уже закончить эту главу — или даже целый том — моей сложной, противоречивой и драматичной жизни. Я пойду в «Дон Страпон», что бы меня там ни ждало.

— Дурак, — отозвался дядя, отпивая еще пива.

Я бы ему ответил. Но в моей стране с детства учили: старость надо уважать. И всегда помогать попавшим в беду женщинам.

Церемония посвящения в солдаты семьи Феррара заняла ровно двадцать две минуты.

Я засек время, не из педантизма, а потому что иначе не мог отделаться от ощущения, что нахожусь на каком-то производственном инструктаже.

Пожарная безопасность. Охрана труда. Правила поведения на рабочем месте. Геннадий Иванович Рябов прошел через несколько таких за карьеру и не испытывал по этому поводу никаких иллюзий.

Здесь примерно то же самое. Только вместо инспектора по технике безопасности Лука Сантини с листком бумаги в руке.

Обстановка в задней комнате «Дон Страпона» была торжественной ровно настолько, насколько позволял интерьер, явно не рассчитанный на торжества. Круглый стол, несколько стульев, лампа под потолком с абажуром цвета слоновой кости.

На стене портрет Синатры. Разумеется, в итальянском заведении Нью-Йорка без Синатры на стене примерно как без солонки на столе. Пустота, неуют, нехватка чего-то важного.

Витторио Феррара сидел во главе стола в костюме, который, возможно даже, надел специально для этого случая. Темно-синий, хорошего кроя, с нагрудным платком. Он выглядел как человек, которому сказали «будет торжественное мероприятие», и отнесся к этому серьезно.

Сантини стоял сбоку, без костюма, в обычном пиджаке.

Кроме них еще четверо свидетелей. Молчаливые, как мебель.

За окном гудело Тремонт-авеню. Мимо прошел мусоровоз, и его грохот на несколько секунд перекрыл все остальное. Никто не обратил внимания, все привыкли.

— Ла Руссо, — начал Сантини, — ты вступаешь в семью Феррара как солдат. Это означает преданность, дисциплину и молчание. — Он сделал паузу. — Молчание особенно.

— Понял.

— Преданность семье выше преданности кому-либо еще, — продолжил он. — Жене, детям, другу, священнику, президенту.

— Картеру я и так не предан, — сказал я.

Дон Витторио поднял взгляд. Сантини не изменился в лице, но что-то в его глазах чуть дрогнуло, то ли раздражение, то ли смех.

— Это не смешно, — сказал он.

— Я не смеялся.

Наступило молчание.

— Повторяй за мной, — Сантини посмотрел в листок и начал читать по-итальянски, медленно, с расстановкой.

Я повторял за ним. Мой итальянский достаточен для бытовых нужд, чтобы заказать кофе, объяснить, где болит, понять, когда тебя оскорбляют.

А вот для сложных конструкций с архаичными оборотами, которые очевидно пришли из другой эпохи, из той, когда подобные клятвы сочиняли у кого-то на ферме на Сицилии, хватало едва-едва…

«Клянусь кровью и честью служить семье до последнего дыхания, — переводил я про себя примерно то, что произносил вслух. — До последнего дыхания, — повторил мой внутренний голос. — Геннадий Иванович, ты только что поклялся в вечной верности людям, которые трижды пытались тебя убить! В психологии это называется Стокгольмским синдромом. Да еще и в особо крупном размере!»

Дон Витторио встал. Крепко пожал руку, с тем выражением, с каким пожимают руку новому сотруднику отдела, которого не особо хотели брать, но взяли, потому что так сложились обстоятельства.

— Добро пожаловать, — сказал он.

— Спасибо, — сказал я.

Кто-то из свидетелей достал бутылку граппы. Разлили по маленьким стаканчикам, тем самым, которые в Италии называют «амаро» и пьют не чокаясь.

Выпили молча. Граппа была хорошая, теплая, с послевкусием чего-то более сложного, чем виноград.

Двадцать две минуты.

Для справки: мое посвящение в кандидаты наук заняло примерно столько же, если считать только саму процедуру, без банкета.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.