Теплым августовским вечером мы возвращались из кинотеатра.

Ходили смотреть нашумевшую картину «Путевка в жизнь». Её вокруг все обсуждали. Оно и понятно. Один из первых звуковых фильмов.

Недавно старорежимный кинотеатр «Пикадилли» на проспекте 25-го Октября сменил название. Теперь он назывался свежо, модно, по-революционному — «Аврора». Убрали пианино и старого тапера Ивана Ивановича, который вечно курил во время сеанса и туманил картинку фильма.

С новым названием в кинотеатре появился звук. Только меня звуковым кино не удивишь. Я 3D фильмы про супергероев видел. И «Путевку в жизнь» несколько раз смотрел. В другой жизни. До того, как попал сюда.

В моем времени проспект 25-го Октября назывался Невским проспектом.

Другое дело мои друзья — Пашка, Славка и Катька. Они во второй раз смотрели это кино, но все равно полны эмоций, переживаний и мыслей.

Прогулочным шагом мы шли по улице Марата. У ребят горели глаза, они обсуждали увиденное. Дай им волю они бы сейчас ворвались в кинокартину, чтобы найти и покарать ненавистного бандита Жигана.

— Тяжелое время было. Сколько ребят хороших вот так в бандиты подались. Не всем так повезло в коммуны попасть, — сказала Катька и поправила рукой непослушную русую челку, упавшую на глаза.

— Да мы если вдуматься в прекрасное время живем. Все дороги перед нами открыты. Занимайся чем хочешь. Дерзай. Сейчас столько возможностей. Страна строится. Везде умные головы нужны. А тогда смутное время было. Разруха, голод, раздрай в сердцах и головах. Наши родители герои, что смогли и нас вырастить и себя сохранить, — ответил Славка.

Он среди нас самый рассудительный и серьезный. Умный, начитанный, увлекается шахматами.

Среди дворовых ребят Славку все зовут Гроссмейстером. Кличка намертво прилепилась к нему, когда он со взрослыми соседями на четырех досках одновременно сыграл. Три партии выиграл, одну проиграл.

Славка из интеллигентной семьи, такие еще называют старорежимными. Его родители университетские преподаватели. Папа в Университете читал лекции по истории. Мама была филологом.

Жили они в двух комнатах в коммуналке, как и все мы, и дома у них было полно книг на любой вкус. Мы все брали у Славки книги почитать, в основном приключенческие.

— А вы видели какой этот Жиган подлец? Сволочь какая недобитая. Мне бы дай маузер, я бы в нем дырок сразу наделал. Не думая. Такая контра жить не достойна, — горячился Пашка.

То и дело он обгонял нас, поворачивался лицом и горячо что-то рассказывал на ходу. Его рыжие курчавые волосы нелепо топорщились в разные стороны, а веснушчатое лицо кривилось в гримасах.

Пашка парнишка горячий. У него все просто. Мир черно-белый. Тут враги, здесь друзья. Любой вопрос можно решить кавалерийской атакой в лоб.

Его отец в Гражданскую войну был кавалеристом. Сражался бок о бок с Будённым.

Дома в деревянной рамке под стеклом у них фотография висела — отец Пашки, его друг, погибший на фронте и сам командарм Семен Михайлович Буденный.

— Тебе бы, Пашка, все контриков ловить, да дырки в них делать, — язвительно заметил я.

Мы все выросли в одном дворе, дружили с самого детства и ходили в одну школу.

Я среди ребят был самый старший. У меня день рождения зимой, а у остальных весной и летом.

Вернее, не у меня, а у Тимура Ермакова. В чьем измученном горячкой теле я проснулся две недели назад, переместившись из далекого двадцать первого века в тысяча девятьсот тридцать четвертый год.

— Нам о нашей стране думать надо, — важно сообщила Катька. — Как ее развивать и строить, чтобы у нас никогда не было голода и разрухи. Вон опять пишут, что в Поволжье неурожай. С этим бороться надо.

— С этим безусловно бороться надо, — согласился Пашка Рыжий и внезапно резко встал, да выставил перед собой руку как шлагбаум, останавливая остальных ребят.

— Ты чего? — сурово спросил я.

Не нравилось мне, когда меня вот так грубо останавливают, когда настроение чудесное, а рядом со мной верные друзья и Катька. Я хоть знаю ее всего две недели, но продолжаю на нее смотреть влюбленными глазами прежнего Тимура.

— Кошка черная. Примета плохая. Перейдет черная кошка дорогу, быть беде, — сказал Пашка.

— Тьфу ты. Такой взрослый парень, пионер, а в приметы поповские веришь, — сердито отчитал Пашку Славка.

— Ничего они не поповские. Мне так баба Шура всю жизнь говорила. А баба Шура мудрая женщина была и в Империалистическую, и в Гражданскую выжила, да трех сыновей выходила. Никогда ни в чем не ошибалась, — яростно бросился на защиту приметы Пашка.

Я посмотрел по сторонам и увидел черного тощего кота с белым пятном на кончике хвоста, сидевшего вдалеке на нашем пути возле кирпичной стены.

— Так этот кот не считается, — авторитетно заявил я. — У него на хвосте белое пятно. Он не до конца черный кот. На него приметы не распространяются.

— Ты в этом уверен? — спросил Пашка, с недоверием смотря на облизывающегося довольного кота, которому было совершенно безразлично до нас и наших дурацких примет.

— Абсолютно. Ты чего сомневаешься во мне? — с нажимом спросил я.

— Нет, — неуверенно ответил Пашка.

Я убрал его руку и первым шагнул вперед.

Ребята пошли за мной.

Кот тоже пришел в движение. Он нас заметил и решил с нами не связываться. Может и у котов есть какие-то приметы по поводу рыжих с веснушками парней.

Он бросился нам наперерез, перебежал улицу и скрылся во дворе дома напротив.

Проходя то место, где кот нам дорогу перебежал, Пашка на мгновение задержался. Но уже через минуту горячо спорил со Славкой о футболе. Сможет ли сборная команда их школы обыграть сборную соседней.

Недавно Пашку взяли в команду вратарем, хотя он хотел быть форвардом или на худой случай защитником. Теперь он болел за победу родной команды, а Славка сомневался.

Славка часто во всем сомневается. Времена меняются, а футбольные споры остаются вечными.

Я думал о своем, не слушая споры ребят. Возможно поэтому первым увидел какую-то подозрительную борьбу в одной из подворотен впереди. А затем услышал звуки серьезной драки.

С улицы ничего толком видно не было. Только две фигуры, вцепившиеся друг в друга в темноте арки дома напротив. Но одно было понятно однозначно. Двое ожесточенно дрались.

Возможно, мы случайно стали свидетелями уличного ограбления. Несмотря на то, что времена сейчас были относительно спокойные. Давно уже ушло в прошлое время Леньки Пантелеева, да и Государственное Общежитие Пролетариата на Лиговском проспекте давно закрылось, но бывшие его обитатели разбрелись по всему городу.

Время от времени гопники или по-нашему бандиты, да и просто хулиганье устраивали беспредел, грабили среди бела дня прохожих, совершали квартирные кражи и даже убийства.

Советское общество хоть и было молодым, но все равно болело старыми царскими болезнями, с которыми усиленно боролась народная милиция.

Только вот милиции поблизости не было, а действовать надо было решительно.

— Вперед! Наших бьют! — с этим криком я бросился бегом через улицу в подворотню.

И с чего я решил, что в этой подворотне есть наши, не знаю. Сработала старая тимуровская память.

Ребята без раздумий бросились за мной, даже Катька. Хотя, чему тут удивляться. Катька вообще смелая спортивная девчонка.

Я первым влетел в подворотню и с ходу пнул мужика, который навалился сверху на второго человека и отчаянно наносил ему удары.

Не знаю уж кто тут был прав или виноват. Может наоборот на асфальте лежал грабитель, а пострадавшему удалось одержать верх в схватке.

Некогда мне было в этом разбираться.

Следом за мной появился Пашка и сразу же набросился на стоявшего мужика, который еще не разобрался что к чему, но готовился снова нырнуть в бой.

Мужик ловко перебросил Пашку через себя. Знает специальные приемчики. Подготовленный товарищ, чувствуется не просто уличный бандит из темной подворотни.

Я почувствовал на себе тяжелый опасный взгляд. Нападавший смотрел на меня, оценивая степень угрозы. Он не собирался отступать.

Двое случайных мальчишек не могли помешать его планам. Какие бы там они у него не были.

Но вот появление Катька и Славки заставили его сомневаться. Четверо свидетелей — это серьезная помеха. К тому же Катька закричала на весь двор:

— Караул! Грабят! Милиция!

Захлопали ставни, люди стали высовываться наружу поглядеть, кто это поднял шум, кого это там грабят.

Нападавший смерил меня тяжелым взглядом человека, которому было не привыкать убивать. Я в прежней жизни часто видел такие взгляды. Профессия обязывала общаться с людьми подобного сорта.

Только сейчас мне удалось его разглядеть. Широкое округлое лицо с глубоко посаженными глазами, высокий лоб, толстый мясистый нос и двухнедельная щетина. Колючий холодный взгляд карих глаз и тонкие презрительно скривленные губы. Уверен, он тоже хорошо меня разглядел и запомнил.

Нападавший сплюнул на пол, развернулся и бросился бежать.

Он решил, что сейчас самое правильное отступить. Четверо неожиданно свалившихся на его голову молодых людей его нисколько не напугали. Он боялся лишнего шума и появления милиции.

Если бы не это, то он бы расправился с нами без малейшего сожаления. Мы всего лишь досадная помеха на пути к его цели. А его цель лежала окровавленная у наших ног.

Нападавший пробежал через двор и скрылся в соседнем дворе. Поднявшийся с земли Пашка дернулся было за ним в погоню, но я его остановил:

— Стой. Куда. Брось.

Пашка послушался, хотя ему было обидно, что его вот так просто победили.

Он понять не мог, что случилось. Только хотел нанести удар, как оказался в воздухе, затем впечатался в стену и тут же уже лежал на холодном, пахнувшем сыростью асфальте.

Хлопали новые открывающиеся ставни. Люди выглядывали во двор, пытаясь разобраться в происходящем.

— Славка, дуй за милицией, — приказал я.

В моем мире вызвать милицию не проблема, достаточно просто позвонить по телефону. Но в тридцать четвертом году телефонов в домашних квартирах практически не было. Нужно было самим бежать до участка.

Славка без раздумий бросился выполнять мой приказ.

Я нагнулся к окровавленному человеку на асфальте.

Это был мужчина средних лет с виду простой рабочий в легкой куртке и серой рубашке. Его лицо было разбито. Глаза заплывали опухолями от побоев. Рубашка на груди разорвана, и он что-то держал в крепко сжатом кулаке левой руки. Костяшки пальцев на правой руке были сбиты, что говорило о том, что он оказывал активное сопротивление при нападении.

Пострадавший заметил меня, схватил правой рукой и скривился от боли. Только тут я заметил, что на рубашке в области живота расплывалось кровавое пятно. Похоже нападавший нанес ему как минимум одно ножевое, хотя я ножа у него в руках не видел.

Раненный что-то зашептал разбитыми губами. Только из его горла раздался лишь хрип и кровь запузырилась на губах.

Я наклонился поближе, и наконец разобрал одно лишь слово:

— Спрячь.

После этого он сунул мне в руки то, что сжимал в леаом кулаке. Это был какой-то кусок ткани. Только мне некогда было его рассматривать.

Он просил его спрятать, и я, не раздумывая, засунул эту тряпку в карман. О чем тут же до времени и забыл.

Раненный же успокоился, обмяк и закрыл облегченно глаза. Как бы он тут не умер на месте, пока помощь не подоспела.

Через четверть часа появился Славка в сопровождении двух милиционеров в белых мундирах и касках. Один из них склонился над пострадавшим, пытаясь разобраться чем ему помочь. Второй тут же подступился к нам.

— Милиционер Сахаров, — представился он, поднеся руку к белой каске с большой красной звездой. — Что здесь произошло?

— Мы шли мимо. Из кино. Увидели, как кто-то дерется. Поспешили разнять драчунов. Нападавший убежал вон туда, — я коротко доложил о происшествии.

— И это все?

— Собственно, ничего больше мы не видели, — вставил свои пару слов Пашка.

— Честное пионерское, — поклялась Катька.

— Ему бы к врачу. Его, кажется, ножом ранили, — сказал я.

Милиционер Сахаров тут же насторожился:

— У нападавшего был нож?

— Мы не видели. Но его кто-то порезал. Не сам же он себя порезал, — ответил я.

— Точно не сам, — согласился Сахаров, разглядывая пострадавшего. — Петька, он там как жив?

— Живой, — отозвался второй милиционер.

— Карету скорой помощи мы уже вызвали. Скоро приедет, — сказал Сахаров. — А не откинется пока мы тут ждем?

— Да нет. Человек тварь живучая. Побили его знатно. Ножом только мякотку порезали. Кровищи много, а ничего жизненно важного не пострадало. Так что выкарабкается.

— Хорошо. Тогда так ребята. Я сейчас запишу ваши фамилии и адреса. И жду вас завтра в отделе в одиннадцать утра для дачи свидетельских показаний, — сказал Сахаров.

Он расстегнул планшет, достал блокнот и простой серый карандаш.

Я первым продиктовал ему фамилию имя отчество и свой адрес прописки.

Затем это сделали Пашка, Славик и Катька. После этого нас никто больше не задерживал, но мы все же дождались пока приедет карета скорой помощи, старомодная дореволюционная машина.

Пострадавшего загрузили на носилки и аккуратно поместили в автомобиль через заднюю дверь. Во время этой процедуры он пришел в себя, обвел мутным взглядом близь стоящих, увидел меня и что-то попытался сказать, но я не разобрал.

Захлопнули дверцы, санитары забрались в машину, и она уехала, рыча мотором.

А мы пошли домой. Первое время мы молчали, но потом Пашка не сдержался и заговорил:

— Хорошо, что мы оказались поблизости. А то бы убил бандит этого мужика, как Жиган Мустафу.

— Точно говоришь. Вовремя мы, — согласился Славка.

Я сохранял молчание, размышляя над тем, свидетелем какой сцены мы сейчас стали. Эх, все-таки черная кошка, что перебежала нам дорогу, похожа была настоящей черной. А белое пятно, это она так где — то в краску вляпалась. Не иначе.

Мы вошли в наш двор. Было уже поздно. Дома нас ждали родители. Мы тепло попрощались, договорились встретиться завтра в десять во дворе, чтобы потом идти в милицию, и разошлись.

Только дома, после того как я поужинал горячей отварной картошкой и жареной курицей, я неожиданно вспомнил о какой-то ткани, которую успел передать мне безымянный пострадавший до появления милиции.

Я вышел в прихожую, подошел к вешалке и запустил руку в карман своей куртки.

Я извлек на свет электрической лампочки приятный на ощупь белый платок изящным вензелем «АК».

Платок был явно из прежних буржуазных времен. Такие платки рабочие в карманах не носят, а уж тем более в них не сморкаются.

Но не это привлекло мое внимание, а таинственные иероглифы, написанные красной тушью. Они несли в себе какой-то важный зашифрованный смысл.

Не простой это был платок. Из-за простого платка двое здоровых мужчин не стали бы драться насмерть.

Тогда я не знал и подумать не мог, к каким головокружительным приключениям приведет нас этот платок.

Я еще вечером хотел бежать к друзьям, чтобы показать им этот платок. Но мама сказала, что уже поздно, не стоит друзей беспокоить. Утро вечера мудренее.

В соседнем дворе, говорят, бандиты на прохожего напали и порезали. Опасно просто так по улицам ходить.

Это вернулась со службы соседка Марья Кузьминична и рассказала. Она любитель собирать окрестные сплетни. У нее в каждом дворе есть свои уши и глаза. Столько товарок ни у одной женщины с нашего двора нет. Марья Кузьминична пока к дому идет, успевает узнать все последние события, произошедшие на улице Марата.

Хорошо, что ей никто не рассказал про наше участие в этой драке. Иначе, мама бы сильно распереживалась и весь вечер пила бы успокоительные капли.

Моя мама Ольга Ивановна вставала в шесть утра на работу. Трудилась она неподалеку на шрифтолитейном заводе, бывшем заводе «Словолитня О. И. Лемана». Там изготавливались шрифты для книг и газет, а также выпускались логарифмические линейки, очень важный инструмент в разных сферах народного хозяйства молодой страны. Маме же повезло работать там в новом экспериментальном цеху, где разрабатывали шрифты для народностей СССР, у которых ранее не было своей письменности.

Полтора года назад ее муж и мой отец погиб при исполнении служебных обязанностей. Максим Евгеньевич Ермаков был пламенным коммунистом, членом партии с тысячи девятьсот пятого года. Воевал в Гражданскую войну против Колчака. После войны осел в Ленинграде, где поступил на службу в ряды молодой милиции. Строил молодую республику с самых первых дней. Сражался с бандитами в двадцатые, очищал город от всякой контры и нечисти. Участвовал в множестве задержаний и перестрелок, ликвидировал не одну банду и ни одной царапины. Пошел по карьерной лестнице вверх, возглавил районный отдел милиции. А полтора года назад нарвался на бандитскую пулю во время задержания грабителей заводской кассы. Не его дело было идти на оперативное мероприятие, но он всегда был горячим человеком. Хотел самолично возглавить операцию против бандитов, которые причинили много вреда советским служащим.

Мама тогда чуть с ума не сошла. Плакала днями и ночами. Спасла только работа и забота о сыне.

Я всю ночь не мог уснуть. Ворочался из стороны в сторону. Иногда проваливался в какую-то странную полудрему, где мне мерещился здоровый мужик с ножом, который требовал отдать ему платок с иероглифами.

Поэтому утром первым делом я оделся и отправился к Пашке. Мне надо было обсудить таинственную находку.

Почему именно к Пашке? Да потому, что Славка сегодня с утра на шахматной секции. Занятия у него до одиннадцати, но он обещал отпроситься. А к Катьке я почему-то один стеснялся идти.

Я еще до конца не разобрался в своих нынешних чувствах к Катьке, но одно могу сказать точно — прежний Тимур в нее был влюблен. Но от решительных шагов его останавливал тот факт, что и Славка тоже в нее был тайно влюблен.

Тимур не хотел разрушать их спаянную годами дружбу, поэтому держался в тени, стараясь ничем не выдать своих чувств. Славка придерживался той же тактики. А Катька похоже ни о чем не догадывалась или делала вид, что не догадывается.

Пашка жил в соседней парадной на третьем этаже.

Двор заливало солнце. Весело щебетали воробьи, топорща крыльями в пыльных лужах.

Я вбежал в соседскую парадную, поднялся на нужный мне этаж и три раза крутанул ручку механического звонка. За дверью послышался ржавая входная трель, но никто не спешил мне открывать. Тогда я еще раз повторил процедуру.

За дверью послышались тяжелые шаги. Открыл мне сосед Пашки старик Прохор, служивший счетоводом в соседней сберегательной кассе, но сейчас по состоянию здоровья сидевший дома.

— Чего тебе? — недружелюбно спросил он.

— Мне бы Пашку, — ответил я.

— Пашка во двор побежал, — сказал он и попытался закрыть передо мной дверь, но позади него уже маячила вихрастая рыжая пашкина голова.

— Дед Прохор зачем вы Тимура обманываете. Я дома еще, — грозно заявил он.

Дед Прохор вздрогнул, обернулся, увидел Пашку и сказал:

— Я думал ты во дворе.

Тяжелым шагом, впечатывая ноги в пол, он пошел по коридору и скрылся в своей комнате.

Дед Прохор воевал на Империалистической. Был тяжело ранен, но выжил. Характер правда приобрел склочный и тяжелый. Так все соседи во дворе говорили, кто его раньше знал.

— Ты чего так рано? Мы же в десять договорились? — удивился Пашка.

— Разговор серьезный есть. Про вчерашнюю драку.

— Тихо ты, — сделал страшные глаза Пашка. — Не хватало чтобы тебя кто-то услышал. Тетка Клавдия вчера вернулась. Всем рассказала про страшное бандитское нападение. Мама теперь вообще меня боится одного во двор отпускать. Говорит, что пока отец не вернется из командировки, чтобы я и не думал. А я что маленький что ли?

Отец Пашки после Гражданской войны пошел учиться на инженера железнодорожника.

Теперь занимался тем, что проектировал железные дороги и участвовал в их строительстве. Поэтому постоянно ездил по командировкам, чтобы на местах контролировать процесс строительства.

Он всегда говорил ребятам, что скоро весь Советский Союз опутают железные дороги. Это дело ближайшего и светлого будущего.

— Хорошо буду тихо. Но дело все равно есть, — настаивал я на немедленном разговоре.

Пашка обернулся по сторонам, словно опасался, что их могут подслушать и сказал:

— Мамка за молоком ушла. Тетка на службе. Заходи.

Он впустил меня в квартиру, запер дверь и проводил до своей комнаты, где на пятнадцати квадратных метрах он жил с теткой.

Мама с отцом жили в соседней десятиметровой комнате.

Помимо деда Прохора в коммунальной квартире еще проживала семья Богдановых. Муж электрик, жена прачка и двое малых детей. Ютились они в десятиметровой комнате, отчего с завистью смотрели на семью Пашки. Им на четверых две комнаты досталось.

Сразу, как только Пашка закрыл дверь в коридор, я достал из кармана платок и протянул ему.

Пашка с презрением посмотрел на платок и ответил:

— Спасибо, но я не чихал.

— Да при чем тут чихание? — не понял я.

— И насморка у меня нет. И вообще это какой-то мамзельский платок. Мне такой не нужен. Ты чего ко мне прибежал в такую рань своим новым платком хвастаться? У меня лучше.

Пашка извлек из кармана штанов квадратный кусок парусины.

— Смотри я у Кости Моряка выменял. Настоящий морской. С линкора «Императрица Мария».

— Дурак ты, Рыжий. При чем тут платки. Я тебе не то показываю. Вчера после драки мне потерпевший этот платок отдал. Видишь тут в углу на нем даже пятна крови остались.

— Так. И зачем он тебе его отдал?

— Он сказал только: Сохрани. Видно, важный это платок. Я вообще подозреваю, что из-за него драка эта и началась. Наш потерпевший его крепко в кулаке держал. Нападавший пытался этим платком завладеть, а второй его не отдавал. Вот они и начали драться.

— Вот дураки, — сказал Пашка. — Из-за какого-то платка драку устраивать.

— Так не простой это платок. Ты его рассмотри повнимательнее, — предложил я.

Пашка развернул платок на столе, где он по вечерам делал уроки, и, несмотря на то что в комнате было светло, зажег настольную лампу.

Он долго и внимательно изучал платок, хмурился, потом смотрел на меня и снова на платок. Наконец изрек:

— Я же говорил, что черная кошка к беде. А ты все она с белым пятном. Это не считается. Вот и получите, распишитесь.

— Ни о том ты думаешь, Пашка. Ты вот эти закорючки видишь? — я ткнул пальцем в цепочку непонятных иероглифов.

— Вижу, — серьезно ответил Пашка.

— И что ты видишь? — спросил я, начиная терять терпение.

— Каляки-маляки какие-то детские.

— Ничего то ты, Пашка, не видишь. Какие это тебе каляки-маляки. Это самый настоящий шифр, — твердо заявил я.

Пашка серьезно посмотрел на меня, потом снова уставился на платок, поближе к нему наклонив лампу.

— Аккуратнее платок не спали, — попросил я.

— Не боись, — сказа он, продолжая его разглядывать. — Почему ты решил, что это шифр?

— Ну скажи зачем кому-то на платке рисовать фиолетовыми чернилами какие-то непонятные символы. Затем постоянно носить платок с собой.

— Почему ты решил, что платок с собой носили? — перебил меня Пашка.

— А ты приглядись. Платок он изначально из дорогой ткани и был белый. А от старости и грязи стал серым, — сказал я.

— Точно. Вижу, — согласился Пашка.

— Итак, продолжим. Кто-то его с собой постоянно носил, а потом из-за него случилась драка, чуть до смертоубийства не дошедшая. И после этого ты будешь говорить, что это не шифр?

— Да с чего ты решил, что из-за него⁈

Пашка в сердцах отодвинул лампу от себя и вскочил из-за стола.

— Ну сам посуди. Ты только что подрался. Тебя изрядно отделали…

— Я сам кого хошь изрядно отделаю, — гордо заявил Пашка, не желавший даже потенциально обсуждать свое поражение.

— Хорошо. Не о том разговор. Не ты. А Славка подрался. Его сильно побили, а он в крови, мучается от боли и просит первого попавшегося мальчишку спрятать какой-то там платок. Если бы платок не был важен, стал бы Славка о нем печься так?

Сравнение со Славкой Пашку успокоило.

— Нет. Славка только о важном печется. А о всяких пустяках не беспокоится. Значит этот платок совсем не пустяк, а очень важная вещь. Тут получается тайна какая-то сокрыта.

— О чем я тебе все утро и толкую, железная ты башка. Платок не простой, а с шифром, который ведет к чему-то очень важному.

— К буржуйскому кладу, — тут же предложил версию Пашка.

— Или к каким-то важным чертежам. Да мало ли что тут может скрыто. Может фамилии и явки вражеских шпионов.

Глаза у Пашки загорелись от вспыхнувшего азарта.

— Значит, надо раскрыть тайну шифра и найти то что здесь спрятано. Мы тогда сможем помочь советской власти и о нас в каждой газете напечатают, — гордо заявил он.

— Расшифровать тайну это хорошо. Только вот как мы ее расшифруем. С какой стороны за эти закорючки взяться. Ты вообще представляешь себе? — спросил я.

Пашка отрицательно потряс головой.

— Вот и я нет. И вообще не знаю. Может нам надо этот платок в милицию отнести, — с сомнением в голосе произнес я.

Совсем не хотелось такой находкой с милицией делиться.

— Ты с глузду съехал, шарнирная твоя башка. Вот вроде умный человек. Куда умнее меня. Почти такой же умный как Славка, а такие глупости говоришь. Вот отдадим милиции платок этот. А они спросят, почему сразу не отдали на месте преступления? Что ты ответишь?

— Забыл, — честно сказал я.

— Забыл… — протянул, передразнивая меня Пашка. — Они тебя мигом в сообщники запишут. Не в сообщники, так в пособники. Оправдывайся потом. А если они платку этому внимания не придадут и выкинут. Пиши-пропало. Нет. Нам самим сначала разобраться надо, а потом уже с готовым результатом идти.

— Договорились, — взгляд мой скользнул по стене и зацепился за стрелки настенных часов. Было уже десять. Нас ребята во дворе ждали.

Я сказал об этом Пашке, и мы бросились во двор, но предварительно договорились не рассказывать ребятам о платке. После посещения милиции введем их в курс дела.

Славка и Катька уже сидели на скамейке во дворе. Молча наблюдали за играющими в ножички соседскими пацанами. Увидев нас, они заметно оживились.

— Ну, наконец-то! Чего так долго? — спросил Славка.

— Мальчики, а как думаете, нас в милиции долго промурыжат? — спросила Катька.

— Кто их знает? — сказал пессимистично Пашка. — Может до самого вечера.

Мы вышли со двора и направились в отделение милиции, которое находилось в трех кварталах от нашего дома.

Улицу заливали солнечные лучи. Изредка по проезжей части проносились автомобили. На углу Звенигородской стояла лошадь, запряженная в телегу с какими-то бочками, и трое мужиков разгружали ее.

Милицейское отделение занимало двухэтажное отдельно стоящее здание на углу Звенигородской и Марата. Двести с лишним лет этот дом построили для зажиточного купца. Об этом напоминал только небольшой сквер, разбитый напротив входа. Теперь этот дом служил на благо всего трудового народа.

Возле отделения стояли два автомобиля ГАЗ-А черного цвета с большими красными звездами на бортах. Двое сотрудников в белой форме курили возле крыльца.

Один из них остановил нас звучным голосом:

— Вы к кому, молодёжь?

— К милиционеру Сахарову, — ответил за всех я.

— Вам назначено?

— Да.

— Федор Сергеевич в тринадцатом кабинете. Справа по коридору, — направил нас милиционер, затягиваясь самокруткой.

Мы вошли в отделение, где нас снова остановили. Но я уверенно сказал, что мы идем к Сахарову Федору Сергеевичу в тринадцатый кабинет и нас без задержек пропустили.

— О, ребята. Молодцы что пришли, — обрадовался нам Сахаров.

Он сидел за большим письменным столом и писал что-то чернильной ручкой. Увидев нас, махнул рукой в сторону стульев.

— Присаживайтесь. Еще пару минут, и я вами займусь.

Я совсем не хотел, чтобы нами кто-то занимался. Но у нас не было выбора.

Я с интересом разглядывал милицейский кабинет. И это было не праздное любопытство.

В прежней жизни, в будущем, я служил в Санкт-Петербурге в уголовном розыске в Московском РУВД. Так что я осматривал кабинет Сахарова с профессиональной и исторической точки зрения.

Кто еще их моих коллег может похвастаться, что ему довелось побывать на допросе у советского милиционера эпохи начала индустриализации?

Никто. Вот то-то и оно.

Правда и я не смогу похвастаться, если мне вдруг удастся вернуться назад. За такую информацию легко можно в дурку отъехать на принудительное лечение.

Наконец Сахаров закончил с заполнением своих отчетов. Времена меняются, а бумажная рутина остается неизменной.

И он приступил к нашему опросу. Его интересовало все, вплоть до того во сколько мы вышли из кинотеатра, и кто первым открыл окно во двор на призыв; «Караул! Грабят! Милиция!»

Особо его заинтересовал мое описание нападавшего бандита. Он записал его, потом попросил меня повторить и сверил с записанным.

— Спасибо, ребята за содействие. Когда мы поймаем преступника, я вас вызову для опознания. Пока вы можете быть свободны.

— Скажите, товарищ милиционер, а пострадавший? Как его самочувствие? — спросил я.

— Ранение не опасное. Потерял конечно много крови, но выкарабкается. Пока без сознания в больнице.

— А в какой он больнице?

Сахаров посмотрел на меня с интересом:

— А зачем вам?

— Хотим навестить. Наше пионерское дело поддержать раненного. Может, ему чего-то надо, — ответил я.

— Помочь это конечно дело хорошее, — согласился Сахаров и написал адрес больницы на официальном милицейском бланке, поставил свою подпись и протянул мне.

— Там наш сотрудник сидит охраняет. Если будет не пускать, покажете эту бумажку, пропустит.

Я взял бумажку и сунул ее в карман рубашки. После чего мы попрощались и вышли из отделения милиции.

Впереди нас за сквером виднелся Семеновский ипподром.

Я был там однажды еще с отцом на показательных выступлениях конной милиции Военно-спортивного клуба. Напротив ипподрома стояли скамейки для отдыха гуляющих.

Я предложил ребятам там зависнуть для обсуждения важного вопроса. Они меня не совсем поняли. Зачем висеть для обсуждения важного вопроса? Можно его на ходу или сидя обсудить.

Надо быть осторожным с словечками из будущего.

Мы уселись на скамейку, и я достал свой трофей.

Платок вызвал живой интерес у Славки и Катьки. Сначала они его рассматривали вместе, потом по отдельности. Потом Славка послюнявил палец и попробовал потереть один из символов. Стереть не получилось, и он авторитетно заявил:

— Давно нарисовали. В ткань въелось.

Мы обсуждали платок с четверть часа. Славка и Катька пришли к такому же мнению, как и я, что платок содержит важный шифр и пока что показывать его милиции преждевременно.

Надо попробовать расшифровать эту загадку самостоятельно, а если не получится, то вернуть платок владельцу, когда он придет в себя.

Но как разгадать шифр тем, кто никогда в жизни не сталкивался с шифрами?

— Я знаю, кто нам может помочь, — сказал я.

— Кто? — спросил Пашка.

— Федор Степанович, фотограф. Он старый друг моего отца. И любит всякие головоломки и шифры.

— Тогда чего мы тут сидим. Айда к фотографу, — тут же вскочил со скамейки Пашка.

Если бы я тогда мог знать, какой бедой обернется визит к Федору Степановичу, то никогда бы к нему не пошел.

Федор Степанович Проскурин, или попросту дядя Федор, так его звал я, когда он приходил к нам в гости, работал в фотоателье на углу Марата и Разъезжей улицы. Он делал снимки на документы, праздничные и семейные фотографии, а в свободное от ателье время гулял по городу и снимал на свой портативный фотоаппарат «Фотокор № 1» все что ему нравилось.

Эти снимки он предлагал в разные журналы и газеты и иногда их публиковали.

Помню как приходя к нам в гости, он гордо дарил отцу очередной выпуск «Ленинградского рабочего». Газета пахла свежей типографской краской, а в ней на первой полосе его снимок только запущенного в эксплуатацию паровоза серии «О», построенного на Пролетарском паровозоремонтном заводе.

Мой отец познакомился с дядей Федором на Империалистической. Дядя Федор был старше его лет на десять, и к тому моменту, когда отец пришел на фронт, воевал уже несколько лет.

Тогда-то к нему в руки и попала первая трофейная фотокамера Zeiss ikon volta. Однажды он показывал ее мне, поэтому я хорошо запомнил марку.

Дядя Федор еще говорил тогда, что вот немчура враги страшные, а технику делают хорошую.

Потом они вместе воевали на Гражданской войне, и дядя Федор уже тогда начал снимать на трофейную камеру. Она была очень громоздкая. Тяжело ее было с собой таскать, но он никогда с ней не расставался. Это и определило его будущую профессию. Он решил, что закончится война, и он станет фотографом.

Отец говорил, какие фотографы, когда страну из руин поднимать надо.

Дядя Федор возражал: поднимать это хорошо, но надо чтобы кто-то этот процесс поднятия фиксировал для истории. Чтобы потом потомки смотрели на фотографии и не забывали, какой ценой досталась им эта страна. И никогда не допустили ни капиталистического произвола, ни новой Гражданской войны.

Папа не сразу, но все же соглашался с ним. Говорил, что у каждого свой путь, и своя задача в деле построения Социалистического государства Рабочих и Крестьян.

После смерти отца дядя Федор продолжал приходить к нам в гости. Как мог помогал маме. Своей семьи у него не было.

Но в последние несколько месяцев он перестал приходить. Не знаю уж что там у него случилось. Может сильно был занят по работе или болел. Мама не говорила, а я не спрашивал.

Мы пришли на Разъезжую улицу. Свое название она получила еще в начале восемнадцатого века. Здесь находились конюшни извозчиков и отсюда они разъезжались на работу. Сейчас ничего не осталось от тех конюшен, но извозчики остались, хотя их с каждым годом становилось все меньше и меньше.

На другой стороне улицы Марата стояла пролетка. На козлах, сложив руки на груди крестом дремал извозчик. На лицо был надвинут картуз, так что было не разобрать спит он или притворятся. Хотя с чего бы ему притворятся?

Мы подошли к витрине с образцами фотографий, толкнули дверь под вывеской «ФОТОАТЕЛЬЕ» и вошли внутрь.

Прозвенел дверной колокольчик, предупредивший сотрудников о новых клиентах, и из-за черной бархатной портьеры вышла женщина в простом сером платье, подпоясанном черным ремешком.

— Добрый день, товарищи. Какие фотографии вам нужны? — вежливо спросила она.

— Нам нужно с Федором Степановичем увидеться, — сказал я.

— Вам придется немного подождать. Федор Степанович занят, но скоро освободится. Я ему передам, что его ждут.

Она зашла за портьеру и тут же послышалось тихое невнятное бормотание. Потом она вернулась в зал, села за большой дубовый рабочий стол, раскрыла книгу учета и стала что-то записывать, сверяясь с записями в тонкой тетради.

Когда ты юн и полон энергии любое ожидание кажется вечностью.

Я сел на стул и стал разглядывать фотографии на стенах. Славка последовал моему примеру, а Катька достала из сумочки потрепанный томик с надписью на корешке «Как закалялась сталь».

Пашка же не мог найти себе место. Он расхаживал из стороны в сторону, то и дело посматривая на улицу через стекло. Наконец он не выдержал и заявил:

— Не понимаю я. Чего это на улицах до сих пор извозчики делают? Это же пережиток старого строя. В городе давно уже машины с шашечками ездят. Форды и ГАЗы, а тут извозчик. Давно пора лошадей на покой, если старая, а если молодая, то в кавалерийский полк зачислить.

— Пашка, сядь, не мельтеши, — надоела мне наконец его суета.

Пашка тут же послушно сел, но продолжал ворчать себе под нос что-то про современное таксо и старых извозчиков.

— Что ты разошелся как старая галоша? Чем тебе извозчики мешают? — сделал я замечание Пашке.

Он не успел мне ответить.

— Ух ты, как вас тут много. Пламенный привет, Тимур. Рад тебя видеть. Но ты, наверное, по делу? — приветствовал нас дядя Федор, вышедший из-за портьеры.

Федор Степанович Проскурин был видным мужчиной среднего возраста, склонным к полноте, с густой седой шевелюрой, с аккуратной боцманской бородкой без усов и веселыми серыми глазами, выглядывающими из-под очков. Когда он делал снимки, то сдвигал очки на лоб и потешно щурился, вглядываясь в окуляр объектива.

— Да мы по делу пришли. Можно с вами наедине поговорить, — попросил я.

В родном времени в прежней жизни я бы, конечно, не к старому фотографу за советом пошел, а отдал бы этот платок специалистам, которые подобрали бы ключик к зашифрованному посланию.

Они бы отсканировали изображение, а затем пропустили бы его через дешифраторы. Но в этом времени у меня не было подобных инструментов, поэтому приходится обходиться подручными средствами.

— Да, конечно, заходите ребята, — сказал дядя Федор, приподнимая полу бархатной портьеры.

— Оленька Евгеньевна, не пускайте никого. Я какое-то время буду занят, — попросил он свою помощницу.

— Да, конечно, Федор Степанович, — ответила она ему, не отрываясь от заполнения книги учета.

Я вошел в комнату, где по центру стоял большой деревянный штатив, на котором размещался фотографический аппарат с черной накидкой. Напротив аппарата стояло большое резное деревянное кресло, изящный журнальный столик, а позади типографские фоны, на прикрепленной к стене стальной штанге.

Фоны можно было менять, подбирая под желание заказчика. Сейчас висело изображение морского побережья с пальмами и ярким солнцем.

Я думал мы будем разговаривать здесь, но дядя Федор повел нас в соседнюю комнату, которая оказалась его рабочим кабинетом и одновременно проявочной.

На больших столах вдоль одной из стен стояли банки с химическими растворами, ванночки для проявления фотопластин и аппарат для печатания фотографий. Напротив стоял рабочий стол дяди Федора со стопками бумаг, фотографий и книг. Он обогнул его и сел на стул. Поскольку других стульев в кабинете не было, мы остались стоять напротив стола.

— Так, рассказывайте с чем пришли. Я, к сожалению, с вами ребята не знаком, а вот Тимура знаю с детства.

Я представил дяде Федору своих друзей, после чего достал платок с таинственными знаками и протянул его.

Дядя Федор взял платок, посмотрел на него сквозь очки, потом поднял их на лоб, прищурился, поднес платок ближе к глазам и стал его внимательно разглядывать:

— Любопытно. Любопытно. Давно такого не видел. Ах вот оно даже как. Странно. А это что…

Через несколько минут дядя Федор вернул на переносицу очки, поднял платок перед собой и спросил:

— Откуда это у тебя, Тимур?

— Один хороший знакомый попросил сохранить, — уклончиво ответил я.

Рассказывать дяде Федору о вчерашнем происшествии мне совсем не хотелось.

Дядя Федор стал бы настаивать на том, чтобы мы несли платок милицию, стал бы всячески отговаривать от попытки самостоятельно разобраться в этом шифре. Он всегда был очень осторожным и старался действовать по правилам. В отличии от моего отца, который любил риск и дело для него было превыше всяких правил и регламентов.

— Он сказал, что тут важное что-то зашифровано. А он пока разобраться не может, — добавил я немного отсебятины для правдоподобности легенды.

— А что же твой знакомый сам его не сохранит? — спросил дядя Федор.

— Так он в больницу попал. Острый приступ аппендицита, — я продолжил добавлять детали в оперативную легенду.

— Понятно, — дядя Федор положил платок на стол и огладил бороду. — Любопытную вещицу ты мне принес, Тимур. Очень любопытную.

— Что вы можете о ней сказать? — не выдержал неизвестности Пашка.

— Да, расскажите пожалуйста. Нам очень интересно, — поддержала его Катька.

— Ну что тут сказать. Вещь дорогая. Платок не простой. Простой человек себе такой платок позволить не мог. Он из иностранной ткани пошит, вероятно по индивидуальному заказу. Опять же вензель имеется. Я не специалист по вензелям. Но если дать немного времени, то можно попробовать установить, кому именно принадлежал этот платок. Вензель он же как подпись сугубо индивидуален. Но уже сейчас могу сказать, что платок этот принадлежал кому-то из старорежимных дворян. Вероятно, вы его получили от одного из наследников. Потому что сам бы владелец точно знал, что на платке зашифровано.

Перед моим внутренним взором встал портрет пострадавшего. Грубые простые черты лица, одежда, ничто в нем не говорило о его аристократическом происхождении. Скорее наоборот о рабоче-крестьянской крови в жилах.

— А разве дворянчиков всех этих еще в Гражданскую не побили? А кто уцелел во время НЭПа к ногтю не прижали? — заинтересовался Пашка.

— Дворянчики как ты изволишь выражаться дворянчикам рознь. Есть те, кто активно сопротивлялись новой советской власти, строили козни, воевали с ней. Тех да побили, почти всех. Есть те, кто не принял советскую власть, но мешать не стал. И они эмигрировали из страны. А есть те, кто советскую власть поддержал и активно помогает ее строить, — разъяснил дядя Федор, но Пашка ему не поверил.

— Да, ладно. Все дворянчики контра не добитая. Как это они будут советскую власть строить помогать. Держи карман шире.

— Ты роман «Гиперболоид инженера Гарина» читал? — спросил дядя Федор.

Пашка утвердительно кивнул. Хотя я засомневался в том, что он его читал. Пашка вообще из всех книг предпочитал про Чапаева, да про индейцев. Просто не хотелось ему в глазах такого человека как дядя Федор неучем показаться.

— Так вот его написал писатель Алексей Толстой. Он живет и работает в Советском Союзе, а в то же время граф по происхождению.

Пашка недоверчиво нахмурился, но возражать не стал. Хотя было видно, что сомнения у него остались. Не стал бы он вот так безоговорочно доверять какому-то графу, пускай он и пишет хорошие книжки для советского народа.

— Но мы немного ушли в сторону. Вернемся к нашему платку. Тут самое важное это вот эти значки и закорючки. Что они вам напоминают? — дядя Федор взял платок и развернул его рисунком к нам.

— Японские иероглифы, — ответил я за всех.

— Правильно говоришь, Тимур. Японские иероглифы. В начале этого века среди дворянства в моду вошло увлечение Востоком. Опять же прошла русско-японская война, в которой царский режим одержал обидное поражение. Люди пытались разобраться как же так, такое маленькое государство с такими маленькими военно-техническими возможностями смогло победить огромную Империю. Тем более где? На морских просторах. Хотя Россия еще с петровской эпохи стремилась к статусу владычицы морей. Тогда в моду и вошло все восточное. Люди увлекались Японией, Тибетом, религиозно-мистическими восточными учениями. На основе этих иероглифов и знаний создавались в том числе и шифры. Нужны были они для разного. Просто послание зашифровать или какие-то пространственные координаты. Опять же на фоне всех этих увлечений если бы такой платок попал к жандармам, то никто бы ничего дурного не подумал. Просто какой-то предмет искусства в новомодном стиле, которым мог владеть или коллекционер, или этнограф. К тому же эти иероглифы совсем не похожи на классические стили шифрования типа Абдаш или шифр Вижинера. Эти стили используют сочетание букв и по частоте повторений букв можно разгадать послание. Здесь же явно другой принцип.

— Вы уже знаете, что здесь зашифровано? — спросил рассудительный Славик.

— Нет. Тут не все так просто. Нужен либо ключ, чтобы моментально расшифровать послание. Но я так понимаю, ключа у вас нет. Либо время, чтобы побиться над этим шифром. Видишь символы выписаны строками друг под другом, а вместе они составляют ровный квадрат. Мне это что-то напоминает, но я пока не могу сказать, что.

Дядя Федор нахмурился.

— Над этим надо поработать. Если вы оставите платок мне, то я думаю за пару дней смогу если не разгадать шифр, то по крайней мере найти того, кто мог бы его разгадать, — предложил решение дядя Федор.

— К сожалению, мы не можем его оставить. Нам отдали его на сохранение под честное пионерское. Значит он должен храниться у нас, — твердо заявил я, хотя и с нотками сожаления.

— Что ж, это справедливо и честно. Понимаю. Но есть другой вариант. Сам платок то мне не нужен. Мне нужно только изображение написанного. Я могу перерисовать эти строчки… — дядя Федор задумался, идея перерисовывать иероглифы ему явно не нравилась. — Но я могу ошибиться в рисунках. Тут важные не только сами рисунки, но и как они нарисованы, под каким углом, любая деталь. Все важно. Вплоть до цвета чернил. Мы лучше по-другому поступим. Я отфотографирую платок. Таким образом оригинал останется у вас. Вы свое честное пионерское не нарушите. А у меня будет качественное изображение для работы. Вы не против?

Я посмотрел на ребят, хотя уже принял решение.

— Не против.

Ребята были со мной согласны.

— Тогда пойдемте фотографироваться.

Процесс фотографирования занял чуть меньше получаса. Один предмет фотографировать сложно при наличии такого громоздкого и чувствительного аппарата как «Фотокор № 1».

Это в моем времени чтобы делать качественную детализированную фотографию даже не нужно иметь фотоаппарата, достаточно хорошего смартфона.

Вот бы ребята удивились, если бы увидели смартфон в действии. Какой там гиперболоид инженера Гарина детские сказки по сравнению с каким-нибудь простеньким Самсунгом.

Но в этом мире требовалось намного больше для создания качественной фотографии, тем более если все детали важны. Поэтому дядя Федор сразу предложил, чтобы я встал напротив объектива, развернул платок и замер, пока он будет настраиваться и фотографировать.

Когда он закончил, я спрятал платок обратно в карман. Дядя Федор достал фотопластину и унес в кабинет для проявки и последующей печати с нее фотографий.

— Давайте договоримся так, приходите ко мне завтра с утра. Я попробую что-то предварительное сказать. И мы определимся, что будем делать дальше, — сказал он, вернувшись.

Мы тепло попрощались. Напоследок дядя Федор мне сказал:

— Какую ты мне интересную задачу подкинул, Тимур. А то я в последнее время прямо заскучал на одном месте. Все фотографии, да фотографии. Думал в командировку по Союзу отправиться, фотографировать новые начинания советской власти. Для истории очень пользительно будет.

Мы вышли на улицу, отошли от ателье. Извозчик все еще стоял на месте.

— Зря мы, наверное, дяде Федору позволили фотографию сделать. Теперь в природе два комплекта этого шифра существует, — задумчиво сказал Пашка.

— Чего ты, Рыжий, языком мелешь. Почему это зря? Дядя Федор нам помочь может, — возразил ему Славик.

— Как же помочь? — скептически цокнул языком Пашка. — Вот разгадает он шифр, а потом сам пойдет и достанет клад и себе оставит. А мы с гулькиной фигой останемся. Хотя это мы этот платок нашли.

— Плохо ты, Пашка, о людях думаешь, — сказал я. — Дядя Федор честный человек. Даже если он разгадает шифр. Он сам за кладом не пойдет. Нам обо всем расскажет. И с чего ты взял, что тут клад зашифрован?

— А что еще? Зачем еще такую канитель с закорючками организовывать? Клад, точно я вам говорю.

— Не наговаривай на человека, Пашка. Не просто человека, а героя Гражданской войны. Брось это. Дело дурное, — сказал Славка, и Пашка замолчал.

А я задумался. В словах Пашки была доля истины.

Не знал я тогда, что Пашка окажется прав. Нельзя было оставлять дяде Федору копию платка.

Если бы мы этого не сделали, возможно, беды бы не случилось.

На улице стояла чудесная погода. Тепло. Солнышко припекает.

Домой возвращаться не хотелось.

Тогда я предложил проведать нашего пострадавшего, вдруг пришел в себя. Ведь мы даже его имени, не говоря уже о фамилии не знали. Только адрес больницы, куда его отвезла бригада с подстанции скорой помощи номер два, которая находилась на нашей улицы.

А отвезли они пострадавшего на Петроградскую сторону в Больницу скорой помощи имени Е. П. Первухина. Так было записано у нас на бланке, выданном товарищем милиционером Сахаровым.

Путь, конечно, не близкий, но и у нас настроения просиживать день по своим норам не было. Посовещавшись, мы решили действовать.

Проезд туда и обратно на трамвае до Петроградской стороны стоил двадцать копеек с носа. Деньги у нас были, у всех кроме Пашки.

Он шмыгнул носом и сказал, что забыл кошелек дома. Но мы знали, что все свободные деньги, которые у него имелись, он потратил несколько дней назад на старую подзорную трубу, которую купил у Севки Жмота, мальчишки из нашего двора.

Его все звали Жмотом, потому что он никогда ни с кем ничем не делился, но был готов продать любое старье, заломив за него хорошую цену, как за новую вещь.

Не знаю уж зачем Пашке была эта подзорная труба. К тому же одно стеклышко в ней было треснутое, но теперь она стояла у него в комнате на балконе.

То, что у Пашки не было денег на проезд, не беда. Наших денег хватало оплатить его билеты, еще и на мороженое оставалось. И мы тронулись в путь. Пешком дошли до Гостиного двора, где сели на трамвай и поехали к мосту Равенства.

В дороге мы разговаривали о всяком разном.

О том, что Катька видела в ТРАМе, о ее театральных впечатлениях.

Пашка делился своими планами на будущее, как он поступит после окончания школы в кавалерийское училище и сделается настоящим кавалеристом, отрастит усы и будет как командарм Будённый служить нашей Родине.

Славка все больше молчал, но все-таки рассказал, что мечтает стать чемпионом СССР по шахматам, как Михаил Ботвинник.

Я в основном шутил, отвечал на мечтания друзей, о себе не говорил. Но настала и моя пора делиться сокровенным. Катька спросила:

— Тимур, а ты кем хочешь в будущем стать?

Что я мог ей ответить?

Кем хотел стать прежний Тимур я не знал. Не все области его памяти были мне доступны. Некоторые находились в таком сумраке, что я не решался туда заглядывать.

Я же сам профессию для себя выбрал давным-давно. Честно шел намеченным путем, пока не получил смертельную пулю во время задержания преступника рецидивиста Решето, сбежавшего из колонии строгого режима. После чего каким-то чудесным образом переместился из умирающего тела в затухающую оболочку тяжело больного паренька в тридцать четвертый год.

Я толком и не знал, чем болел Тимур.

Вероятно, он сам не знал, а мама настолько была счастлива его чудесному выздоровлению, что никак не хотела разговаривать об отступившей болезни.

Ре6ята тоже ничего не знали.

Пашка только по простоте душевной однажды сказал:

— Мы думали ты дуба дашь. Все было так плохо.

И все больше никакой информации.

Теперь я обновленная версия Тимура, только предназначение у меня осталось прежним.

— Я в милицию пойду. Буду бандитов ловить. В нашем новом советском государстве не должно остаться преступности. Никакой.

Вот это мечта, всем мечтам мечта.

Я-то знаю, что настанет время, когда казавшийся могущественным Советский Союз распадется, а на его обломках возникнут отдельные национальные государства.

Волна бандитизма захлестнет улицы переименованного из Ленинграда в Санкт-Петербург города. И такие люди как Решето будут пытаться диктовать свои правила.

Но это будет потом, далеко впереди. Если будет.

Потому что сейчас здесь есть только здесь и сейчас. И все что я могу, чтобы помочь своей стране и дорогим мне соотечественникам, сражаться с бандитами ожесточенно до последней капли их крови.

Только так я могу направить ход истории по другим рельсам.

Древние мудрые говорили: «Делай что должно и будь что будет». Вот я и буду заниматься своим делом самоотверженно, а там жизнь покажет.

Использую свой второй шанс, чтобы никакая сволочь вроде Решето не портила честным людям жизнь.

— Я себе так и представляю Тимура милиционером в белой форме в каске с красной звездой. Солидно, — сказала Катька.

— А что? Мы уже сейчас помогаем милиции. Можно сказать, отряд добровольной помощи. Тимур и его отряд. Пытаемся разгадать шифр, найти сокровища и задержать особо опасного бандита, — разгорячился Пашка.

— Тише ты, — одернул я его.

Не зачем привлекать к себе излишнее внимание публичными разговорами о бандитах и сокровищах в толчее трамвайного вагона.

Проехав по мосту Равенства, мы оказались на Васильевском острове, а с него трамвай поехал на Петроградскую сторону. Он часто делал остановки. Ведь трамвайный маршрут один, а желающих переехать с места на место сотни если не тысячи. Поэтому дорога до цели изрядно растянулась во времени.

Наконец кондуктор объявил остановку Больница Скорой Помощи, и мы вышли.

В больнице в регистратуре сначала нам ничего не хотели говорить. Только увидев записку от милиционера Сахарова на фирменном бланке, сказали, где нам искать поступившего больного.

Возле палаты сидел молоденький милиционер на стуле и дремал. Форма висела на нем как на вешалке. Еще вчера он сидел вот так же за школьной партой, но, увидев нас, разважничался. Наотрез не хотел нам ничего говорить о пострадавшем.

Даже документ за подписью милиционера Сахарова его сначала не убедил, потому что он никакого милиционера Сахарова не знал.

— А вдруг вы этот бланк стащили? И сами тут все написали? Зачем вам к товарищу Стукову? — засунув пальцы за ремень, добавив себе тем самым важности, допытывался он.

— Как это не знаете? Когда это товарищ милиционер Сахаров по нашему вызову был на месте нападения на товарища Стукова и вызвал ему скорую, — настаивал я.

Слово за слово и выяснилось, что молоденький милиционер только третий день на службе и еще не со всеми в отделении успел познакомиться.

А вчера вечером его срочно привезли сюда и оставили охранять пострадавшего. И ни о каких добровольных помощниках милиции его не предупреждали.

Это Пашка болтливый язык во время спора успел ввернуть.

В общем новобранец, звали его Игорь, наконец оттаял. Сказал, что пострадавшего зовут Виктор Стуков. Он сам так назвался, когда пришел в себя. Только все равно к нему не пустил, потому что товарищ Стуков еще очень слаб, только недавно после операции и все время спит.

С ним еще товарищ следователь не общался. Игорь посоветовал приезжать через пару дней, когда Стуков окрепнет и сможет нормально разговаривать.

Домой мы не торопились. Когда еще удастся погулять по Петроградке, поэтому мы решили дойти до дома пешком.

Прекрасная августовская прогулка.

По Большому проспекту мы дошли до Заячьего острова, прогулялись вокруг Петропавловской крепости.

Славка рассказывал о политических заключенных, которые содержались здесь в казематах. После чего вышли на Васильевский остров, прошли по мосту Равенства на Адмиралтейскую сторону и по проспекту 25-го Октября двинулись назад к улице Марата.

Вернулись мы в вечерних сумерках. Попрощались.

Мы с Пашкой договорились встретиться утром, чтобы сходить к дяде Федору за предварительными результатами по дешифровке платка.

У Славки была шахматная секция, но после того как он закончат в начале первого, мы договорились встретиться у нас во дворе и обсудить полученную информацию.

Я поднялся к себе в квартиру. Мамы дома еще не было. Она поздно возвращались со службы. К тому же по дороге заходила в продуктовый купить что-нибудь к ужину.

Я отпер дверь своим ключом, прошел по коридору, не включая свет, к нашей комнате. Снял куртку, повесил ее на вешалку и сменил уличные ботинки на простые домашние тапки.

Войдя в комнату, я включил свет и остолбенел.

Я сразу почувствовал, что в комнате кто-то был, еще до того, как включил свет.

По запаху. Пахло махоркой. В нашей семье никто не курил, тем более махорку. Но когда я включил свет, сомнений никаких не осталось.

В комнате не просто был кто-то посторонний, но он изрядно похозяйничал.

Здесь явно производили обыск. Двери шкафов были открыты. На полу валялась одежда и постельное белье. С железной солдатской кровати, на которой спала мама, был скинут матрас. С моей деревянной тоже. Хорошо, что проникнувший к нам в квартиру бандит не стал вспарывать матрасы. До прихода мамы я смогу все убрать, но вот вспоротые матрасы объяснить бы никак не смог. Книжки из шкафа тоже лежали вперемежку на полу, подергиваясь серыми страницами на сквозняке.

Сомнений никаких не было. Вчерашний бандит далеко не убежал. Он занял удобную позицию и выследил, куда я пошел.

Вероятно, он видел, как Стуков передал мне платок с шифром. И сегодня он пришел к нам в квартиру, чтобы найти платок. В такое время все на работе, поэтому в квартиру он проник незамеченным. Также незамеченным и ушел.

Я посмотрел на часы. Времени у меня оставалось чуть меньше часа, чтобы убрать следы погрома.

Работы невпроворот, а времени совсем мало. Одному не справится. Тем более мне страшно не терпелось рассказать о происшествии. Хорошо Пашка рядом живет.

Я сбегал за ним. Его мама сначала не хотела отпускать, но я сказал, что мне нужна помощь в одной интересной задаче по алгебре, и она отпустила.

Хотя, где Пашка и где алгебра, но каждому родителю хочется верить, что их отпрыск семи пядей во лбу, и разбирается во всем на свете.

Пашка никак не ожидал моего появления. Ведь мы только что попрощались. По дороге он атаковал меня вопросом:

— Что случилось?

Но я отбился ответом:

— Дома расскажу. Не время.

Оказавшись у меня дома, Пашка сам все понял.

— Это бандит к тебе приходил. Он знает, где ты живешь.

— Сейчас не об этом думать надо. Надо все привести в прежний вид. Я не хочу, чтобы мама волновалась.

Сначала мы ликвидируем последствия этого шмона, а уж потом я подумаю, как обезопасить себя и маму от дальнейших возможных визитов уголовного элемента.

Пашка поднимал с пола книги и возвращал их в шкаф. Я занялся уличной и домашней одеждой, потом матрасами и постельным бельем.

Вскоре хлопнула уличная дверь. Это соседи возвращались домой. Мы как раз успели полностью прибраться.

Я проводил Пашку до дверей. Договорились, что завтра действуем согласно намеченному плану, запер за ним и только чуть отошел, как услышал пашкин голос снаружи:

— Добрый вечер, Ольга Ивановна.

— Добрый вечер, Паша, — послышался голос мамы.

Я открыл ей дверь и впустил в квартиру.

Вечер прошел спокойно. Мы поужинали, после решили почитать перед сном книги, и тут я услышал удивленный голос мамы.

— Тимур, а что это с книгами?

Она стояла перед открытым книжным шкафом и смотрела на полку, где часть книжек стояла страницами вперед, а корешками вглубь полки.

Пашка дурень такой сильно торопился и в волнении ставил книжки на полку как попало. Пришлось маме рассказывать, что это я искал книжку «Гиперболоид инженера Гарина», мне про нее Славка рассказывал, и так задумался, что поставил книжки неправильно назад.

— Нашел?

— Нет, — ответил я.

— Как это? Вот же она, — мама достала с первой полки коричневый томик Алексея Толстого.

— А я просто другую нашел. А эту передумал читать, — тут же поспешно сказал я.

— Понятно. Ну ладно. А что ты нашел себе? — спросила мама.

Она мне во всем доверяла, но ей казалось странным мое поведение.

Я взял с полки книжку, которую начал читать несколько дней назад, но не продвинулся дальше первых страниц.

Я ее у Славки взял почитать. Мама эту книгу не видела.

— Вот Житкова «Под водой» там про подводную лодку, которая опустилась на дно и застряла. Очень интересно.

Мы сели читать при свете настольной электрической лампы.

Ночью я спал плохо. Все мне мерещилось, что кто-то снаружи царапает стекла, потом открывает окно и влезает в комнату, чтобы завладеть платком с шифром, а меня и маму убить. Но у меня в руке пистолет, и я был готов к встрече с бандитом.

Утром я выпил чаю и выскочил во двор. Пашка и Катька меня уже ждали. Выглядели они встревоженными и перевозбужденными.

— Бандит больше не появлялся? — спросила Катька.

Я вспомнил тут же свой сон и ответил ей любимой фразой бабушки:

— Типун тебе на язык.

Мы отправились в «Фотоателье» дяди Федора.

По дороге Пашка болтал без умолку.

— Как думаешь, бандит и меня выследил?

— Думаешь, он знает, где я живу?

— А как считаешь, он еще вернется?

За эти десять минут пути от нашего дома до ателье дяди Федора Пашка мне надоел хуже горькой редьки, которой нас любили в голодные годы потчевать, так как ничего другого не было.

Но возле самого ателье Пашка внезапно умолк. Я взялся за ручку двери, толкнул внутрь, звякнул входной колокольчик, и мы вошли.

Я ожидал увидеть помощницу дяди Федора, как ее там звали Ольга Евгеньевна, вроде, но никого в первой комнате не было.

Мы остановились по центру. Я осматривался.

Пашка подошел к витрине и выглянул наружу, вспомнил, где вчера видел извозчика. Только сегодня улица была пустой. Катька рассматривала образцы фотографий, вывешенных на стене.

— Дядя Федор, мы пришли, — громко на все ателье сказал я.

Но никто мне не ответил.

Я снова произнес эту фразу и снова в ответ мне было молчание.

И только тут я сообразил, что что-то в ателье сейчас неправильно. Ладно нет помощницы. Проспала на работу, скоро придет. Как потом выяснилось, так и произошло.

Но в комнате пахло махоркой. Точно также, как и вчера у меня дома. Пахло слабо, поэтому я не сразу ее учуял. Запах успел выветрится, потому что форточки были приоткрыты. Но запах махорки говорил о том, что наш бандит успел побывать и у дяди Федора.

Я бросился сквозь бархатную портьеру в фотостудию. Там никого не было, только дорогой фотоаппарат дяди Федора «Фотокор № 1» лежал на полу в осколках разбитого объектива.

Я вбежал в кабинет дяди Федора и остолбенел.

Беглого осмотра комнаты хватило, чтобы понять, что здесь была драка.

Дядя Федор увидел бандита и оказал ему достойное сопротивление. Все вокруг было перевернуто. Разбитые склянки с реактивами, повсюду фотопластины, а по центру комнаты в луже крови лежал на спине, раскинув руки дядя Федор. Рубаха на его груди была бурой от запекшейся крови.

Дядя Федор был убит.

— Чего ты разбегался, как оголтелый? — послышался голос Пашки.

И тут же он и Катя вошли в комнату. Крик ужаса вырвался у девушки из груди.

Ладно я привычный. Мне в прошлой жизни доводилось видеть убитых. А у Пашки с Катей — это первый боевой опыт.

Хоть бы они в обморок не хлопнулись. Откачивай их потом. Но теперь хотя бы будет понятно, способен Пашка в опасных делах участвовать. Можно ли на него в тяжелую минуту положиться.

— Кто его так? — выдавил из себя Пашка. — Неужели из-за платка этого проклятого. Сожги его, Тимурчик. Сожги. Будь он проклят этот платок.

— Кто, кто, бандит наш его убил. Платок искал. Только если я сожгу платок, бандит поиски не прекратит. Все равно искать будет, — сказал я.

А сам в этот момент подумал, что если бы вчера дома оказалась мама или кто из соседей, то не избежать бы им участи дяди Федора.

Преступник этот особо опасный, такой же как Решето из моего времени. Он ни перед чем не остановится.

— Уходить надо, — сказал я.

— Что вот так просто уйдем. И его здесь оставим? — жалобно спросила Катя.

— Мы ему ничем помочь уже не можем, — ответил я.

Но уйти мы не успели.

В дверях появилась помощница дяди Федора, Ольга Евгеньевна. Вот она как Катя стесняться не стала и хлопнулась в обморок, увидев своего мертвого начальника. Пришлось нам приводить ее в чувства.

А потом прибыла милиция во главе с товарищем милиционером Сахаровым задерживать преступников, пойманных на месте преступления с поличным. То есть нас задерживать.

И снова мы оказались в отделе, только на этот раз в непонятном статусе, то ли свидетели, то ли подозреваемые.

Товарищ милиционер Сахаров выглядел злым и раздраженным, словно мы ему в чаю соли от души насыпали. Он бросал на нас свирепые взгляды, супил бровями и крепко сжимал челюсти, но ни слова не говорил. Нервно ходил по кабинету, то и дело выглядывая в окно.

— Как же так получилось, что вы уже второй раз попадаетесь на месте преступления? — наконец спросил он.

— Что значит попадаемся? На первое место преступления мы сами вас вызвали, — рассудительно заявил я.

— Сами то сами, но все равно подозрительно. Два дня подряд мы влипаете во всякие неприятности. Как это понимать, я вас спрашиваю? — Сахаров резко обернулся к нам и вопросительно уставился.

— Понимать. Понимать. Как хотите, так и понимайте. Только у вас под боком преступники расхрабрились, а вы к честным пионерам претензии имеете, — обиженным голосом сказал Пашка.

— Хорошо. Тогда давайте по порядку. Зачем вы приходили к убитому фотографу Проскурину? Какие отношения вас связывают?

Сахаров обогнул рабочий стол и сел за него. Он притянул к себе бумажную папку, развязал завязки, достал чистые листы и приготовился записывать показания ребят.

— А что там рассказывать. С Федором Степановичем я знаком давно. Это друг моего отца. Он часто к нам в гости домой приходил, пока отец не погиб, — начал я рассказ.

— Когда погиб? Как погиб? При каких обстоятельствах? — спросил Сахаров.

— Давно погиб. При выполнении служебного долга. Участвовал в задержании особо опасных бандитов.

— Бандитов говоришь? — задумчиво произнес Сахаров. — Так получается твой папа был милиционером?

— Да. В уголовном розыске сразу после Гражданской.

— А как папу твоего звали? — спросил Сахаров.

— Максим Евгеньевич Ермаков.

При упоминании фамилии моего отца, лицо товарища милиционера Сахарова вытянулось и стало каким-то трагически-торжественным.

— Так ты что получается сын Максима Евгеньевича?

— Да, получается так, — спокойно подтвердил я.

— Вот тебе и офсайд, — сказал Сахаров, откладывая перьевую ручку в сторону.

Я посмотрел на товарища милиционера с недоумением, что он хочет этим сказать.

— Я ведь отца твоего хорошо знал, — голос Сахарова заметно смягчился. — Работать мне с ним не доводилось. Юн я был тогда для работы с такими зубрами, но видеть и общаться посчастливилось. Твой отец легенда уголовного розыска. А ты, наверное, ничего такого о нем не знаешь?

Я отрицательно помотал головой. Вот уж точно новый поворот. Кто бы мог подумать о таком развитии событий.

Я, конечно, знал, что мой отец был значимой фигурой в уголовном розыске, но это так давно было. К тому же мама ничего мне такого про него не рассказывала. А вот передо мной сидит человек, который знал его лично и, судя по тону, восторгался им.

— Ладно. Будет еще время. Я потом тебе расскажу. Кто бы мог подумать, сын Максим Евгеньевича, вот это да. Ребятам расскажу, не поверят. Бывает же, — бормотал он, макая перьевую ручку в чернильницу непроливайку. — Рассказывай давай, зачем ты к фотографу ходил?

Теперь уже разговор напоминал не допрос, а участливую дружескую беседу.

— Я иногда заходил к Федору Степановичу посоветоваться. Мне нужно было взрослое мужское мнение. Сами понимаете, отца у меня нет…

— И по какому вопросу тебе потребовалось мнение сейчас? — тут же спросил Сахаров.

Надо было отвечать быстро, а я не знал, как правильно ответить. Нельзя же рассказывать всю правду про платок, иначе у нас его отберут, и мы не раскроем его секрет. Но и врать старому товарищу моего отца не хотелось. Пришлось придумывать что-то среднее между правдой и ложью.

— Федор Степанович любил разные головоломки и шифры. И я хотел с ним посоветоваться относительно одного шифра, который мне встретился в одной книги.

— Очень любопытно. И что это за шифр? — вцепился в информацию товарищ милиционер Сахаров.

Ну что он за ищейка такая. Дали кусок палки, так ухватил и теперь не отцепиться. Надо стряхнуть во чтобы то ни стало.

— Мы в журнале «Пионер» вычитали детективную загадку. Дан носовой платок, на нем в квадратную форму вписаны специальные символы в виде иероглифов. В этом квадрате зашифровано послание. Мы все бились, бились над разгадкой, но никак не смогли найти ответ. Вот и решили, может Федор Степанович поможет, — решил я пойти в ва-банк.

Открыть полуправду. Зато легче будет узнать удалось ли на месте преступления найти какие-нибудь фотографии, пластины или записи по нашему вопросу. Федор Степанович собирался ночь потратить на раскрытие тайны шифра. Быть может, ему удалось. А убийца не догадался, что искать.

— А в каком номере говоришь была эта загадка?

Вот же и въедливый этот товарищ милиционер Сахаров.

— Не помню я номер.

— Очень жаль. Люблю я такие загадки. Так что было дальше?

— Мы показали картинку с иероглифами Федору Степановичу. Он сказал, что очень интересно, попросил дать ему время на размышления до утра. Вот мы утром и пришли.

— Все? — уточнил Сахаров.

— Все. А вы случайно на месте преступления не находили какие-нибудь записки с расшифровками иероглифов или просто изображения иероглифов или фотографии.

Я понимал, что, наверное, выгляжу цинично в глазах милиционера.

Убили друга семьи, а я тут про какую-то детективную головоломную загадку спрашиваю, но я должен был спросить. Иначе смерть фотографа была напрасной. А я был уверен, что убили его из-за таинственного платка и нашего визита.

— Нет. Вроде ничего такого не находили. Но я посмотрю. Скажите, а вам не показалось, когда вы накануне приходили, что Проскурин был чем-то встревожен. Старался вас выпроводить побыстрее? Не было ли у него в ателье посторонних подозрительных людей. Не отирался ли рядом кто-то подозрительный?

— Да нет, вроде, — неуверенно ответил я.

— Как это нет. Очень даже да. Отирался там. На углу лошадь стояла, экипаж. Там мужик на козлах сидел, спал. Чего ему посреди дня на козлах спать. Дел что ли других нет? Мне этот мужик сразу не понравился. Подозрительный очень мужик, — тут же встрял в разговор Пашка.

— Мужик на козлах, — записал на бумагу Сахаров.

— Но он вряд ли какой-то интерес представляет. Он просто ждал пассажира, — рассудительно заметил Славка.

— Проверим, — сказал Сахаров. — А когда вы пришли утром, как вы попали в ателье?

— Дверь была открыта. Мы подумали ателье открыто. Рабочее же время, — ответил я.

— А помощницы Проскурина не оказалось на рабочем месте. Вас это не удивило?

— Нет. Мы же не знаем ее рабочего расписания.

— Хорошо. Заметили ли вы что-то необычное в ателье? Что-то что бросилось в глаза?

— Да нет. Вроде все как обычно. Ничего такого, — неуверенно ответил я.

— Ну как это ничего такого. Одежда уличная была свалена в кучу на диван. Хотя накануне она аккуратно висела на вешалке. Так же на рабочем столе помощницы фотографа лежало все не на своем месте. Накануне у нее все по стопочкам было разложено. Бумажка к бумажке, а тут беспорядок какой-то, — неожиданно возразила мне Катька.

— Да Ольге Евгеньевна тоже об этом говорила. А ты я смотрю наблюдательная девушка, — похвалил Катю товарищ Сахаров.

— Заметили ли вы что-то странное на убитом? Положение тела? — спросил он.

— Да нет ничего такого, — задумчиво ответила Катя.

— Хорошо. Вам есть что добавить к сказанному? — Сахаров обвел нас взглядом, пытаясь вчитаться в лица.

— Нет, — дружно ответили мы.

— Тогда подпишите здесь, что записано с наших слов верно. Дата и подпись. И как говорится, матч окончен. По крайней мере этот матч.

Мы по очереди подходили к столу, внимательно сверялись с записями Сахарова, после чего ставили подпись. Когда с формальностями было покончено, он убрал опросной лист в папку, завязал ее и сказал:

— С этим вопросом пока все понятно. Вернее, не понятно ничего. Но вы у меня еще по-другому делу проходите. И нужно нам сделать одно важное дело, — сказал товарищ милиционер Сахаров. — Наш пострадавший пришел в себя, сейчас он в здравом уме и твердой памяти. Поэтому надо для подтверждения ваших слов устроить вам встречу. Простая формальность, но служебно необходимая, как переигровка в решающем матче после ничьей. Поэтому я сейчас подготовлю транспорт и съездим в больницу. Сидите, ждите.

Как только Сахаров вышел из кабинета, Катька сказала:

— Когда милиционер спросил про положение тела, я тут же вспомнила. Фотограф лежал, раскинув руки, но как-то неправильно раскинув. Одной рукой он словно показывал на что-то. Палец указательный у него был вытянут вперед.

— На что он там показывал? — заинтересовался я.

— Сейчас. Сейчас. Попробую вспомнить, — Катя зажмурила глаза, пытаясь мысленно вернуться на место преступления. Она заводила руками по сторонам, словно ощупывала воображаемое пространство, расставляя предметы интерьера по местам. — Так. Так. Это тут. Это вон там.

Она резко открыла глаза и сказала:

— Фотограф указывал рукой на шкаф. Там шкаф стоит книжный. Зачем в ателье книжный шкаф?

— Федор Степанович всегда читать любил, — сказал я, а Пашка добавил:

— Да и для антуража. Захочет кто-нибудь умную фотографию сделать, а вон тебе и шкаф с книгами разными, пожалуйста.

— Получается что-то в шкафу есть, о чем Федор Степанович нам хотел рассказать, — сказал задумчиво я.

— Получается так, — согласилась Катька.

— А почему нам? — засомневался я. — С чего вы вообще решили, что фотографа убили из-за нас?

— Кому еще интересен старый фотограф? Неужели ты всерьез думаешь, что кто-то обиделся на него за неудачно сделанный портрет? — возразил мне Пашка, но продолжить не успел, вернулся Сахаров.

— Все готово. Поехали.

Мы вышли на улицу, где у дверей нас уже ждал автомобиль. Сахаров открыл заднюю дверь, и мы втроем забрался внутрь. Сахаров сел на переднее сидение рядом с водителем.

Водителем был незнакомый милиционер, младший лейтенант, если судить по нарукавному знаку.

Ехали мы минут двадцать. На трамвае до больницы добираться значительно дольше, а тут никаких остановок, прямая дорога без пробок, до боли знакомых мне по двадцать первому веку.

В больнице Сахаров нас без всяких задержек провел к палате задержанного, где на стуле сидел охранник. Сержант читал книгу. На серой обложке, перечеркнутой четырьмя бороздами, было написано Н. Г. Смирнов «Джек Восьмеркин американец». Книжку я эту не читал, а вот в предыдущей жизни смотрел веселый фильм.

При виде начальства сержант вскочил, не зная куда деть книгу, и бросил ее на стул.

— Вольно, товарищ милиционер. Как там больной?

— Нормально. Лежит.

— Никто им не интересовался? — спросил Сахаров.

— Да вот только эти ребятишки вчера приходили, — ответил сержант.

— Вот как, — Сахаров вопросительно посмотрел на меня, и я тут же ответил:

— Узнавали, как здоровье потерпевшего. Но нас к нему не пустили. Сказали еще слаб.

— Понятно, — сказал Сахаров и посмотрел на сержанта.

Тот тут же подтвердил наши слова.

— Потерпевшего вашего зовут Виктор Стуков, — сообщил нам Сахаров.

Он первым вошел в палату. Мы за ним.

В узкой палате стояла одна койка, рядом прикроватная тумбочка с граненным стаканом в подстаканнике, тарелкой, на которой лежал ломтик хлеба и надкусанное яблоко, и двумя стульями.

Сахаров тут же уселся на один стул. Нам он сесть не предложил, да и некуда тут садится. Не втроем же на единственно свободный стул.

Мы встали возле двери и уставились на больного. Он сел в кровати, придерживая одной рукой одело и посмотрел на нас.

У него было худое изможденное лицо заядлого курильщика, об этом и говорили подпаленные с желтизной усы.

Желтые пытливые глаза буравили меня насквозь, словно он пытался разглядеть ответы на какие-то незаданные вопросы.

— Знакомы ли вам эти молодые люди, Виктор Васильевич?

— Ну как знакомы. Помогли они мне. От смертушки спасли. А то замудохали бы меня окончательно. А так вот жив, почти здоров. А лично я с ними, конечно, не знаком. Не довелось как-то. Но ребята хорошие. Спасибо им.

Стуков приложил левую руку к груди в знак благодарности, но его желтые глаза смотрели холодно с вызовом.

Не нравились мне его глаза.

— Значит, раньше вы с этими ребятами знакомы не были? — еще раз уточнил Сахаров.

Он держал на коленях блокнот, в который записывал все, что говорил пострадавший.

— Да откуда. Я же говорю в первый раз их тогда увидел.

— А что вы делали на улице Марата? — спросил Сахаров.

— Я шел к старому другу. Он на углу Разъезжей и Марата живет.

На углу Марата и Разъезжей находилось ателье Проскурина. Это что просто совпадение.

— Как зовут вашего старого друга? — спросил Сахаров.

Стуков назвал фио, и товарищ милиционер записал информацию.

— Как вы думаете, почему на вас напали? Что хотел от вас нападавший?

— Откуда я могу знать? У меня как-то не было время с ним пивка выпить за дружбу-встречу, — возмутился Стуков.

— То есть нападавшего вы не знали? — еще раз зачем-то спросил Сахаров.

— Вот чудак-человек. Прямым текстом говорю, не знаю, кто на меня напал и что хотел, — сказал жестко Стуков.

— Ладно. Так и запишем, — Сахаров сделал последние пометки в своем блокноте, захлопнул его и убрал в сумку.

— Так, ребятки, я схожу к лечащему врачу, уточню кое-что и вернусь.

Сахаров вышел из палаты.

— Юноша, подойди ко мне, пожалуйста, — попросил Стуков.

Обращался он явно ко мне.

Я подошел. Было интересно, что он от меня хочет.

Я собирался его спросить про платок. Может, он знает, что означают эти странные иероглифы, из-за которых завертелись все события и погиб старый фотограф. Но я не успел ничего спросить.

— Платок у тебя? — резко схватил меня за руку Стуков.

— Да у меня, — подтвердил я.

— Никому его не отдавай. Храни. Я пока не знаю, когда смогу отсюда выйти. Как выйду, так сразу к тебе приду. Ты где живешь?

Я назвал свой точный адрес, прекрасно понимая, что при желании Стуков его сам найдет, хоты бы при помощи милиции.

— Тогда жди. Через пару дней приду. Надеюсь выпустят. Надоело отлеживаться. И опасайтесь человека с рваной щекой. Платок же лучше спрячьте где-нибудь поглубже, чтобы ни одна ищейка не нашла.

— А что это за платок? Что это за иероглифы? — я не мог не задать этот вопрос.

— Не твоего ума дело. Я сказал спрячьте, значит спрячьте.

В палату вошел Сахаров, и Стуков тут же отпустил руку.

Не нравился мне этот Стуков. Старым оперским чутьем я чуял, что он совсем не тот человек, за которого себя выдает.

Вовсе он никакой не пострадавший. Они с нападавшим одного поля ягодки. Один другого стоят. И я совсем не хотел отдавать ему платок.

Значит, нам надо во что бы то ни стало до выписки Стукова из больницы расшифровать иероглифы на платке. Легко сказать, но трудно сделать.

Я пока понятия не имел, с какой стороны подступиться к этому вопросу.

Мы вышли из больницы, расселись по машинам и вернулись назад.

Сахаров нам за всю дорогу ни слова не сказал. Ехал молча, размышлял о чем-то своем.

Когда мы приехали к отделу и вышли из машин, Сахаров подошел ко мне, протянул руку и сказал:

— На сегодня матч закончен. Рад познакомиться с тобой, Тимур. Уверен, что ты достойный сын своего отца. Из города пока не уезжайте, вы можете нам потребоваться для уточнения кое-каких деталей.

Я пообещал ему, что мы никуда не уедем и по первому же требованию, явимся в отделение для дачи разъяснений.

После этого мы пошли назад к дому.

Утро у нас выдалось сложным и насыщенным событиями. Мозг кипел от обилия информации, а главное я никак не мог сообразить, что нам теперь делать дальше.

— Не нравится мне этот Стуков. Подозрительный он какой-то. Толи жиган залетный, толи нэпман недобитый, — сказал Пашка. — Нельзя ему платок отдавать.

— Но это его платок, — возразил я. — Как мы ему можем его не отдать?

— А вот так. Сказать, что потеряли или что милиция у нас забрала, — тут же нашелся Пашка.

— Нельзя так. Надо нам до встречи со Стуковым найти разгадку платка, — авторитетно заявил я.

— Но где мы ее найдем? — спросила Катька.

— А у меня есть кое-какая мысль, — сказал я.

И правда, пока мы ехали назад, я придумал, как решить вопрос с загадочным платком.

От отдела милиции до дома мы шли пешком. По пути встретили Славку. Он уже знал от соседей, что нас увезли из фотоателье в милицию и бежал в отдел узнать, что случилось.

Я вкратце пересказал ему последние события. Славка не успел ничего сказать, как Пашка заявил мне:

— Почему ты все время говоришь загадками? Ты единоличник, Тимур, все время от нас все скрываешь? Не нравится мне это твое темничанье.

Он стоял напротив меня, уперев руки в бока. Выглядел он воинственно и сурово.

— Ничего я не темничанью. Я всегда к вам открыт. А то, что я немного больше знаю, так это потому, что надо читать больше. И обо всем на свете. Вот ты Пашка в основном по зоологии книжки читаешь. Тебя, Славка, от книжек по шахматам за уши не оттянешь. Ты Катька художественную литературу любишь читать, пьесы там разные. В театре вон выступаешь. Но у вас всех однобокий подход. Нету системности мышления. Я же всеядный, поэтому вам и кажется, что я в темную играю, — горячо заявил я.

Вернее, во мне говорил норов прежнего Тимура. Я настоящий просто бы пропустил упреки Пашки мимо ушей.

— Зато я знаю разницу между орлом халзаном и орлом курганником, — заявил Пашка.

— Хорошо. Пусть будет так. Наша задача разгадать тайну платка. Для этого нам надо его расшифровать. Какие у нас есть мысли и варианты? — спросил я.

— Никаких, — честно признался Пашка.

— Никаких, — подтвердили ребята.

— Вот именно. Поэтому у меня появилось предложение. Фотограф Проскурин говорил, что иероглифы на платке восточные, возможно японские. Кто мог бы нам помочь с переводом этих иероглифов? — спросил я.

— Тот, кто знает японский язык, знамо дело, — ответил Пашка.

— У кого из нас есть знакомые японисты? — продолжал я допытываться.

— Ни у кого, — растерянно ответила Катька.

— Ну как это ни у кого. Когда у Славки папа служит в Большом Университете. А там есть исторический факультет и преподаватели, которые знают японский язык. Они-то и могут нам помочь. Так что надо идти к Славкиному папе за советом, — сказал я.

— А ведь точно, — согласился Славка. — Папа может нам помочь.

— Только я считаю, что нельзя ему подробно про платок рассказывать. Если он всю правду узнает, то в помощи откажет и сам нас за ручку отведет в милицию к Сахарову. Так что надо придумать удобную версию нашего запроса, — сказал я.

— Скажем, что нам для школьной работы нужно придумать шифр на основе японских иероглифов. Пойдем, так сказать, от обратного, — предложил Славка.

— Хорошая идея. Славка, голова, — похвалил его Пашка и тут же попробовал потрепать за прическу, но Славка вывернулся. — Только какая сейчас школа, когда каникулы?

— Тогда предлагаю другую версию. Нам для спектакля в ТРАМе нужна информация, — предложила Катька. — Вы нам, ребята, помогаете ставить спектакль про борьбу с беляками на Дальнем Востоке.

— Хорошая идея. Тогда идем к Славкиному папе, — одобрил я.

Мы гордо зашагали по улице Марата к нашему двору.

— Какая ты молодец, Катька, какая у тебя память идетическая, — похвалил я подругу.

Катька почему-то обиделась, а Пашка заступился за нее.

— Зачем ты нашу Катьку обижаешь?

— Это как так? — удивился я.

— Называешь ее идиотической. Разве она это заслужила. Вон сколько всего вспомнила, — сказал Пашка.

— Не идиотическая, а идетическая, дубина ты деревенская, — сказал я и рассмеялся.

— Это что значит идетическая? — не понял Пашка.

— Это такой вид памяти, при котором человек запоминает зрительные картинки в мельчайших деталях, а потом может воспроизвести увиденное. Такие люди раз что увидели, ни разу в жизни ничего не забудут, — объяснил я.

— Аааа, — протянул Пашка. — Опять ты умничаешь, Тимур.

— Ничего я не умничаю, это научный факт.

— Факт, не факт, а фотограф явно что-то хотел нам показать, — сказал Пашка. — Умирал, но не хотел тайну с собой унести. Неужели мы дадим его смерти оказаться напрасной?

— А что ты предлагаешь? — спросил Славка. — Ателье закрыто до окончания следствия. Опечатано. Даже если бы его не закрыли и не опечатали, нас все равно бы никто на место преступления не пустил бы.

— А мы никого бы и не спрашивали. Нам надо и это не для нашего развлечения, а на благое дело. Для общего коллективного будущего, — сказал Пашка.

— Эк ты широко размахнулся, — заметил Славка. — Про общее коллективное будущее заговорил. А что, если на платке этом какое-нибудь старое любовное послание зашифровано. И из-за него такой сыр-бор.

— Скажешь тоже любовное послание, — засмущалась Катька.

— Что это за буржуазные предрассудки? Какие это такие любовные послания? Карта клада там зашифрована. Зуб даю, — горячо заявил Пашка.

— Какого такого клада? — спросил Славка.

— Как будто ты не знаешь? После Революции сколько дворцов, да поместий оставили после себя графья, да князья. У каждого сколько награбленных народных сокровищ припрятано. Ведь все с собой не увезти. Вот я слышал, что при НКВД специальный отдел ГПУ сделали, который занимается поисками «бытовых» кладов. Бывшие дворяне в стенах своих домов, подвалах, дымоходах спрятали несметные сокровища. Их то чекисты и ищут. Нашему молодому государству, вступившему в сложный этап становления индустриализации очень нужны денежные средства. Так что у нас каждый такой клад на своем счету. Каждое найденное сокровище идет в копилку государства, помогает купить новые станки для заводов, сырье, технологии. Ничто не пропадет даром, — горячо рассказывал Пашка, словно это он сам вместе с ГПУ искал эти клады за-ради общественного блага.

— Я слышала, что ГПУ работает в тесном сотрудничестве с объединением «Госфонд» и конторой «Антиквариат». Там трудятся специалисты в области искусств. Вот вместе искусствоведы и чекисты ищут клады. Обходят особняки, простукивают стены, ищут полости, проверяют дымоходы и подвалы, — рассказала Катька.

— При таком системном подходе, все клады давно найдены, — скептически заметил Славка.

— Вот и не говори. А ты про зеркало Дракулы слышал? — горячо спросил Пашка.

— Какое такое зеркало Дракулы? — удивился Славка.

— Вот умный вроде человек. Книжки читаешь, а про Дракулу не слышал. Был такой царь в Румынии. Звали его Влад Цепеш, был он лютого нрава и любил людей на кол сажать. За этого его прозвали Колосажателем, попросту Дракула. По преданиям он был бессмертный и пил человеческую кровь. До Революции книжка такая была про «Дракулу». Ею буржазия зачитывалась. И вот один богатей катался по Европе и купил Зеркало Дракулы, привез в наш город и у себя в особняке повесил. А после Революции зеркало пропало. Говорят сила у этого зеркала чудодейственная. Вот его все ищут и ищут, а найти не могут, — сказал Пашка. — Может на платке этом путь к тайнику с Зеркалом Дракулы указан.

— Вот ты сказал, Пашка, на платке то иероглифы японские, а Дракула родом из Румынии. При чем тут тогда платок? — возразила ему Катька.

Пока они разговаривали, я размышлял над тем, как нам попасть в запертое ателье.

Проверить его было просто необходимо. Сам я не помнил положение тела, не знал, права ли Катька или ошибается.

Память Тимура подсказывала, что она и правда обладала уникальным даром, из-за которого появилось глупое недопонимание с Пашкой. А раз она права, то надо выяснить, на что показывал Проскурин.

Быть может, фотограф нашел ответ на наш шифр и успел его записать и спрятать, перед тем как его убили.

Надо было вернуться к ателье и осмотреть его внимательно. Я знал черный вход в помещение. Но я не успел поделиться своим предложением с друзьями, как мы подошли к нашему двору, где столкнулись с Петром Валерьевичем Малиновским, отцом Славки.

Он как раз входил во двор, держа за руку мальчишку лет восьми, в простой полотняной куртке, штанишках, подпоясанных потертым кожаным ремнем и черном картузом на вихрастой белоснежной шевелюре. На спине у мальчонки висел толстая полотняная сумка.

— Славка, как ты вовремя, — обрадовался Петр Валерьевич. — Знакомься это твой двоюродный братик Коля. Он приехал к нам из Ржевска. Какое-то время поживет с нами. Ты за ним пригляди.

Мы встали как вкопанные напротив Малиновского и мальчишки.

К такому повороту событий мы явно не были готовы. У нас тут убийства, нападения, клады, а тут мальчишка нам в довесок. С таким захребетником не больно то мы навоюем.

Мальчишка посмотрел на нас с вызовом и вдруг заявил:

— Это еще кто за кем приглядывать будет.

Голос у него был звонкий, яркий.

— А у нас к вам, Петр Валерьевич, вопрос важный назрел. Мы хотели с вами посоветоваться, — обратился я к Малиновскому.

— Раз вопрос назрел, то пойдем-те к нам домой там и обсудим его.

— От клякс в тетрадках беспредел, переписать — вопрос назрел, — вдруг заявил мальчик Коля и довольно уставился на нас.

Смелый мальчишка. Он совершенно нас не стеснялся, хотя только недавно приехал в город.

Мы поднялись в квартиру к Малиновским. Петр Валерьевич разделся и прошел в гостиную, где тут же послышался его звучный голос.

— Матушка, к нам гости пришли. Поставь-ка нам чаю с малиновым вареньем и булочками. Есть у нас булочки с малиновым вареньем?

— Есть. Все есть.

Мама Славы Елизавета Никитична выглянула в прихожую, увидела нас и разулыбалась.

— Как вас много, ребята. И Коля наконец-то приехал.

— Да я наконец-то приехал, — самодовольно заявил Коля, стягивая с себя башмаки.

— Так всем быстро мыть руки и в гостиную, — распорядилась Елизавета Никитична.

Коля бросил свою сумку на пол, снял курточку и положил ее на тумбочку под вешалкой. И первым пошел в ванную мыть руки. С дороги он явно был голодный.

— Ты чего нам про своего братика не говорил? — толкнул локтем в бок Славку Пашка.

— А я ничего и не знал, — растерянно ответил Славка.

— Не знал, что к тебе братик приехать должен? Не свисти.

— Да я и не свищу. Правда не знал.

— Надеюсь нам не придется за твоим братиком постоянно присматривать, а то нам не до кладов станет однозначно, — сказал я.

Мы по очереди помыли руки и прошли в гостиную, где за большим накрытым столом уже сидел Петр Валерьевич.

Вот что значит семья университетских преподавателей. Все у них было не про пролетарски.

Отдельная квартира, хотя мы все жили в коммунальных, хорошая старая мебель еще с дореволюционных времен, пережившая годы Гражданской войны и послевоенной разрухи, книги в шкафах и фарфоровая посуда с рисунком.

Славку в школе раньше часто дразнили Буржуем. Он на это сильно обижался. Потом мы с Пашкой объяснили злопыхателям, что дразниться не хорошо. И они перестали.

— Так, о чем вы хотели попросить меня, товарищ Тимур? — обратился ко мне Малиновский.

— Понимаете, Петр Валерьевич, Катя у нас играет в ТРАМе, — начал я издалека.

В гостиную вбежал Коля и с ходу выпалил:

— Раз, два, три, четыре — Места нет в пустой квартире. Прыгай в трам, едем к нам — Вопрос назрел: кто смел, тот и съел!

Кажется, мы еще намучаемся с этим мальчишкой. Вот же егоза, в каждой бочке затычка. С ним явно надо что-то делать. Иначе он нам житья не даст.

Я продолжил, стараясь не обращать внимания на Колю, который в этот момент полез в книжный шкаф за фарфоровыми слониками.

— Вы же в университете лекции читаете. Всех знаете. А у нас вопрос назрел по Японии.

— Очень интересно. Что же вы, молодые люди хотите узнать про Японию? — заинтересовался Малиновский. — Тема и правда обширная и интересная, а если учесть обострившиеся сейчас политические отношения с Японией она становится еще более интересной. Вы слышали о таком государстве в Манчжурии как Маньчжоу-Го? Очень любопытный кадавр получился. Сейчас вам расскажу.

Я почувствовал, что мы сейчас погрузимся в длинную, но безусловно захватывающую лекцию про Японию, а у нас не было времени слушать лекции. Нам нужна была информация.

— Это, конечно, безусловно очень интересно. И мы с ребятами с удовольствием послушаем ваш рассказ. Но можно потом. У нас интерес в другом ключе. Мы решили написать пьесу про Японию и нам надо придумать как при помощи иероглифов зашифровать послание.

— Что-то про шпионов? — заинтересовался Малиновский.

— Да про шпионов и диверсантов, — подхватил я идею только что придуманной пьесы.

— Очень любопытно. А время действия? Сейчас в наше время? Вам тогда мой рассказ будет весьма полезен.

— Нет, мы думаем скорее про начало двадцатого века. Как раз перед самой русской-японской войной.

— Да, хорошее для историков время. Много всего было совершено. Много ошибок царское правительство сделало. Так, так, так… — задумался Малиновский. — Иероглифы говорите. Кто бы вам мог помочь

В гостиной появилась Елизавета Никитична с чайником и подносом с печеньем.

— Мальчики, сходите на кухню и принесите себе чашки. Мы не князья. У нас самообслуживание.

Славка, Пашка и Катька отправились на кухню за чашками, а я остался, дожидаясь решения Малиновского.

— Думаю Аркадий Викторович Долматовский может вам помочь. Он японовед. Крупный специалист. Сейчас, ребятушки, попробуем с ним договориться.

Малиновский встал из-за стола и направился к себе в кабинет. По пути он взглянул на меня и сказал:

— Пойдем.

Я пошел за ним.

Кабинет Малиновского был типичным профессорским кабинетом. Большой письменный стол с множеством книжек и тетрадок и стоявшей в углу печатной машинкой. По стенам стояли большие шкафы, забитые книжками.

Здесь были книги из любых областей знаний от художественной литературы до «Вольфианской экспериментальной физики» Ломоносова.

На столе у Малиновского стоял карболитовый черный телефон с диском, на котором были цифры и буквы.

Телефонный автомат в частной квартире у меня не вызывал удивления. В моем мире это привычное обыденное дело. А вот других ребят он удивлял.

Мы раньше, когда Петра Валерьевича дома не было, приходили к Славке в гости, чтобы на телефон посмотреть, да диск покрутить. Ни у кого из моих знакомых не было подобного аппарата. Телефоны в частных квартирах в Ленинграде большая редкость.

Малиновский подошел к столу, снял трубку и набрал короткий номер, состоящий из букв и цифр. Некоторое время он стол и молчал, пока шли гудки вызова, затем широко улыбнулся и начал говорить:

— Аркадий Викторович, добрый день. Давно не виделись. Как ваши дела?

Некоторое время он стоял и слушал новости от профессора Долматовского. Обязательная дань вежливости.

— Да у нас тоже все без перемен. Сами понимаете недавно вот вернулся с раскопок Рюрикового городища. Планируем продолжить в следующем году. Раскопки будем вести на Славенском холме и в Юрьевом монастыре. Масса интересных открытий. При встрече обязательно вам расскажу. Но я к вам по другому вопросу, любезный Аркадий Викторович. У меня тут ребятки пионеры очень Японией интересуются. Хотят пьесу написать. Нужен материал. Можно они к вам подскочат и посоветуются с вами?

Малиновский умолк, слушая собеседника.

— Тогда добро. Можно сегодня к вам подъехать? Да. Тогда так и поступим. Спасибо большое, Аркадий Викторович. До свидания. Надеюсь, до скорого.

Малиновский повесил трубку и сказал мне:

— Все очень хорошо складывается. Долматовский сейчас у себя. Готов вас принять.

Он наклонился к столу, взял листик бумаги и написал что-то.

— Держи. Это адрес.

Я спрятал бумажку в карман куртки.

— Спасибо большое. Пойдемте чаю попьем и езжайте. Тут недалеко.

Мы вернулись в гостиную, где уже было накрыто на стол.

Чаепитие с Малиновскими заняло у нас полчаса. Колька вертелся, крутился на стуле. Никак не мог усидеть на месте. Все время норовил слямзить лишнюю конфету.

— Сущее наказание, — вздыхала Елена Никитична, но не спешила его наказывать.

Жалко ей его было. Год назад Коля потерял маму. Она приходилось сестрой Елене Никитичне. Мальчишка остался один с отцом. Недавно он нашел себе новую жену, которой Коля совсем не нужен был. Зачем молодой жене в семье обуза от старого времени. Вот отец и договорился с Еленой Никитичной, что Коля поживет пока у них.

Мы вышли из квартиры Малиновских, и я тут же рассказал ребятам о договоренности славкиного папы.

— Ага. Покажем мы этому профессору платок. А он спросит, откуда у нас такой платок? Что мы ему на это ответим? — высказал свои сомнения Пашка. — Отберет он у нас этот платок как пить дать.

— Что ты предлагаешь, Рыжий? — спросил я его.

— Перерисовать иероглифы. Пусть по рисунку изучает.

— Можно попробовать. Давайте тогда ко мне идем, — предложил я.

Мы вернулись ко мне в квартиру, и целый час, высунув язык, тщательно перерисовывали иероглифы с платка. Пять раз запороли рисунок, прежде чем у нас вышла точная копия. Теперь встал вопрос, что делать с самим платком, не таскаться же с ним по всему Ленинграду.

— Предлагаю его спрятать, — сказал Пашка.

— Спрятать, но куда? Судя по тому, что убийца приходил ко мне домой, то хранить его дома опасно, — сказал я.

— Вот так вопрос. Гроссмейстер, что думаешь? — спросил Пашка Славку.

— Давайте на чердаке. В нашем месте, — предложил он.

— Хорошая идея, — согласился я и остальные ребята меня поддержали.

Чердак с давних времен был нашей штаб-квартирой. Там мы собирались для обсуждения планов, обменивались книжками и новостями.

Просто сбегали подальше от родителей и назойливых сорванцов со двора. Там можно было посидеть в тишине и спокойствии, подумать о самом важном.

На чердак вела дверь, на которой висел железный замок, но мне в свое время довелось договориться с дворником Тихоном и сделать дубликат ключа.

Тихон только предупредил, чтобы мы там не шалапутничали. И я крепко пообещал не шалопутничать.

Мы поднялись на последний этаж и оказались перед чердачной дверью. Открыли скрипучий замок, вошли внутрь и плотно заперли за собой.

Пашка настоял на том, чтобы пять минут постоять, посмотреть не было ли за нами хвоста. Сказал он это с таким важным видом, словно настоящий пинкертон. Хвоста за нами не было.

Платок мы спрятали в дальнем конце чердака за печной трубой, предварительно завернув его в тряпку, чтобы не испачкался.

После этого мы отправились к профессору Долматовскому.

Тогда я и представить себе не мог, что скоро мы узнаем тайну скрытого послания на платке.

Профессор Аркадий Викторович Долматовский проживал на Моховой улице в двадцать втором доме. В доме с грифонами, как в народе называли это место. Такое название он получил благодаря скульптурам грифонов, которые украшали фасад здания. Пашка встал по центру тротуара, упер руки в бока, задрал голову и восторженно произнес:

— Умеют же устраиваться буржуи.

— Ты кого это буржуем назвал? — поинтересовался Славка.

— Профессора этого. Кого же еще, — ответил Пашка.

— Получается, Рыжий, что если он профессор, то сразу буржуй? — допытывался Славка.

— А кто он по-твоему пролетарий что ли?

— Не пролетарий конечно. Но получается тогда и мой отец буржуй? — с вызовом спросил Славка.

Пашка тут же замялся, не зная, что ответить. Об этом он как-то сразу не подумал. Вмешалась Катька.

— Не ссорьтесь, мальчики.

— Правильно. Тоже мне нашли время ссориться, когда вокруг такие дела кипят, — сказал я Пашке и Славке. — Идем к профессору. Чего время зря терять?

Мы вошли в парадную и поднялись на четвертый этаж, остановились возле черной деревянной двери с единственной табличкой с номером «19».

Профессор жил на отдельной жилплощади, таких людей как он не уплотняли и не выселяли. Советская власть уважала заслуги выдающихся людей, прославляющих своей работой молодое государство.

Я позвонил в звонок и вскоре мы услышали тяжелые шаги за дверью.

Никто не спросил, кто мы и зачем пришли. Дверь открыли сразу.

Советское государство хоть и было государством справедливости, но на улицах было полно всякого рванья, которое радо было бы проникнуть в богатую квартиру и поживиться профессорским имуществом.

Очень опрометчиво открывать дверь первым встречным.

Профессор оказался полным мужчиной, разменявший шестой десяток лет, с опрятной седой бородой и аккуратно уложенными волосами. Он был одет в строгий костюм и серую рубашку. Пиджак на животе не застегивался.

— Здравствуйте, мальчики. Я вас давно жду. Проходите.

Он впустил нас в квартиру, запер дверь и провел в гостиную, где предложил сесть за стол.

— Рассказывайте, что вас ко мне привело? Чем смогу, помогу, — сказал Долматовский.

Квартира у профессора была шикарной с дорогой старинной мебелью, массивной стеклянной люстрой, большим ковром на стене, на котором висела коллекция холодного оружия.

Главным предметом коллекции была японская катана.

Повсюду лежали книги, словно профессор одновременно читал несколько десятков томов одновременно.

Пашка изучал обстановку с широко открытым ртом. Его версия про буржуйское происхождение профессора находило свое документальное подтверждение.

Славка и Катя отнеслись к обстановке, куда спокойнее, но все равно сидели скованно, стеснялись важного человека.

Мне же стесняться было нечего. Мы пришли по делу.

— У нас возник вопрос.

Я достал из кармана куртки лист бумаги с перерисованными иероглифами.

— Петр Валерьевич что-то говорил про пьесу на тему Японии.

— Да у нас была идея написать про шпионов. Мы в одной книге нашли странный шифр и никак не можем разгадать. Не могли бы вы нам помочь?

Я протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.

Он развернул его, посмотрел, положил бумагу на стол, после чего потянулся во внутренний карман пиджака, откуда извлек футляр. Открыв его, он достал очки и водрузил на нос.

Снова взял бумагу и всмотрелся в нее.

— Очень и очень любопытно. Что я вам скажу… — Долматовский замялся и спросил: — Как вас зовут?

— Тимур, — представился я. — А это Паша, Слава и Катя.

— Очень приятно. Так вот что я вам скажу, Тимур. Очень странную вы записку мне принесли. Иероглифы мне эти не знакомы. Вы знаете, чем отличаются японские иероглифы от китайских?

— Нет, — ответил я за всех.

— В Китае каждый иероглиф означает отдельное слово, а в Японии иероглиф означает слово, но его могли также использовать как просто для обозначения звука. Например, иероглиф олень, также означает звук «ка». Этот принцип называется манъёгана. В Японии изначально не было своей письменности, и заимствовали они ее у Китая, но не напрямую, а через Корею. Знать обучалась у местных корейцев наукам. Так вот тут нет ни одного знакомого иероглифа. То есть что-то похожее есть, но трудно уловимое.

— И что получается это тупик? — спросил я.

— Ну не скажите, молодой человек. Попробуем разобраться.

Я уже почувствовал, что сейчас он попросит оставить записку у себя на пару дней. История опять затягивалась, меня это не устраивало.

— Я думаю надо попробовать разные варианты дешифровки. Даже очень любопытно поиграть с этой историей. Надеюсь, вы никуда не торопитесь?

— До вечера мы совершенно свободны, — с серьезным видом заявил Пашка.

— Вот и чудесно. Подождите немного. Сейчас я.

Профессор тяжело поднялся со стула и вышел из гостиной, оставив ребят одних.

Пашка тут же наклонился вперед над столом и зашептал:

— Вы это видели? Как живут шикарно буржуи. Отдельная жилплощадь. Да тут три семьи минимум с комфортом устроятся. Почему одним все, а другим ничего?

В Пашке явно проснулось классовое сознание. На что я тут же резко отреагировал:

— Таким людям требуется уединение и комфорт. Они много работают на благо нашей страны. Не могут они суп варить на одной кухне с тремя поварихами. Тогда они ничего нового и полезного не сделают. Так что угомонись ты, Рыжий, опять тень на плетень наводишь.

Профессор вернулся с большой толстой книгой.

— Так откуда вы говорите у вас взялся этот шифр?

— Один товарищ очень увлекается всякими загадками и шифрами. Он нам принес этот листок, и мы поспорили, что разгадаем, но как не бились не получается, — озвучил я нашу легенду.

— Понятно, — сказал профессор и по тону его голоса было понятно, что он в нашу легенду совсем не поверил.

— Значится так. Есть разные способы расшифровки скрытых посланий. Самый простой и примитивный, от этого популярный называется решетка Кардано. Этот метод носит имя знаменитого ученого средневековья Джероламо Кардано. Удивительный был человек. Получил медицинское, а затем математическое образование. Преподавал медицину. Увлекался гороскопами и астрологией. На заказ делал гороскопы богатым вельможам. Однажды составил гороскоп Ииуса Христа, за что был арестован, обвинен в ереси и несколько месяцев провел в тюрьме. После чего вынужден был ехать в Рим и просить у Папы Римского отпущения грехов. Несмотря на то, что он был медиком, но большой вклад внес в алгебру. Создал формулу Кордано. Написал «Книгу об игре в кости», исследование по математической теории игр. Один из первых серьезных трудов по комбинаторике и теории вероятности. Он много совершил технических изобретений. Масляную лампу с автоматической подачей масла, кодовый замок и карданный вал. Хотя этот механизм был известен еще со времен Леонардо да Винчи, но Кардано первым опубликовал это изобретение. Надо сказать, что Кардано в медицине не достиг столь больших высот, но он составил первое детальное описание болезни тиф, придумал, но не реализовал проект переливания крови, а также сделал предположение, что причиной многих инфекционных заболеваний являются невидимые из-за своих малых размеров живые существа. Но нас с вами интересует другое его изобретение, а именно решетка Кардано.

— А что это такое? — спросил рассудительный Славка.

Я когда-то слышал про решетку Кардано, но это было давно и в прошлой жизни, поэтому в памяти информация давно затерлась.

Долматовский положил книгу на стол и стал ее листать. Наконец он нашел нужное место, ткнул в него пальцем и сказал:

— Вот оно.

Он развернул ко мне книгу и показал на изображение, похожее на шахматное поле с белыми и черными клетками. Где черные клетки являлись вырезанными ячейками. Этот трафарет нужно было наложить на зашифрованное послание, и тогда проступят нужные нам символы. Только вот как понять, какие символы нам нужны. В моем времени можно было бы загрузить это изображение в компьютер, прогнать его через множество комбинацией решетки и получить нужный результат, но как поступить сейчас.

— Но это нам мало что даст. Потому что, чтобы разгадать послание надо иметь ключ. Правильную решетку. Мы не можем создать бесконечное множество решеток, чтобы подобрать нужную. Кажется, это путь ведет в тупик. Или у вас нужная нам решетка Кардано? Быть может, вы знаете, где ее найти?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда точно тупик.

Профессор развернул к себе книгу и принялся задумчиво листать страницы.

— А что если это не японские иероглифы, а редкий вид иероглифического письма «нюй-шу», так называемое «женское письмо». А ведь похоже. Где это у меня была книжка по «женскому письму». Подождите, подождите…

Профессор снова куда-то ушел. На этот раз он его не было больше времени. Вернулся он с новой книгой, которую роднил с предыдущей синий коленкоровый переплет и толщина тома.

— Так это вот здесь. Ну-ка взглянем на ваш шифр.

Он положил лист с иероглифами рядом с книгой.

— Да что-то определенно похожее есть.

— А что такое «женское письмо»? — не выдержал Пашка.

— Это такой вид фонетической слоговой письменности. Его использовали женщины уезда Цзяньюнь на юге китайской провинции Хунань. Женщины использовали его для вышивки. Им украшали пояса, одежду, ленты. Оно носило сакральный характер. Мужчины называли этот вид письма «муравьиными» или «комариными» буквами. Еще называли «письмо для надписей на веерах». Но если это «нюй-шу», что нам это дает. Попробуем разложить этот листок на отдельные столбцы как веер. У нас он собран по горизонтали и находится в определенной последовательности. Так мальчики и девочка, сейчас я дам вам листы бумаги и надо чтобы вы тщательно перекопировали этот шифр на несколько листков. Для чистоты эксперимента нам нужны еще копии этого письма.

Полчаса мы трудились над составлением копий.

Во второй раз у нас получилось значительно быстрее и лучше по качеству.

После этого Долматовский вооружился большими канцелярскими ножницами и разрезал несколько копий. Одну по горизонтальным столбцам, другую по вертикальным. Полоски все разложил отдельно, чтобы не перепутались.

После чего начал составлять разные комбинации. Он хмурился, морщил лоб, каждую комбинацию сверял с книгой, лихорадочно перелистывал страницы в поисках нужных ему изображений. Но снова и снова отвергал полученный результат.

Наконец он отложил в сторону полоски с иероглифами, снял очки с переносицы и устало стал тереть глаза.

— Чепуха какая-то получается, — вынес он вердикт. — То читаем «Рыба есть глаза», то «Ухо от селедки», то вообще какая-то абракадабра получается. Ничего толкового. Ладно чтение «веером» у нас не получилось. Попробуем еще пару методов.

Он взял неразрезанный лист и положил перед собой.

— Попробуем прочитать иероглифы по спирали, исходя из центра. Так. Так. Так. Галиматья чистой воды.

Я спокойно наблюдал за безуспешными попытками профессора разгадать тайну платка.

Неужели создатель этого шифра настолько усложнил задачу, что профессор, специалист по восточным культурам не может добиться разгадки.

Что-то Стуков не производил впечатление большого интеллектуала. Вряд ли он смог бы расшифровать это письмо. А платок был у него. Скорее всего разгадка является более простой, а сейчас Долматовский все усложняет.

— Попробуем метод бустофедона, или имитацию движения быка с плугом, — предложил сам себе профессор.

— Это как? — удивился Пашка.

— Начинаем читать слева-направо, потом меняем направление и так снова и снова читаем вперед-назад, словно бык плугом борозду пашет. Нет. Сразу видно, этот метод тоже не подходит. Отдельные иероглифы понятны, но вместе получается словесная каша. Ничего толкового.

Профессор отложил еще одну испорченную копию шифра в сторону.

— Тогда попробуем магический квадрат. Какие магические квадраты нам известны? — профессор спросил сам себя и тут же ответил. — Квадрат Ло Шу, но там три на три столбца. Нам это не подходит. Магический квадрат шестого порядка Ян Хуэя. Так, так, так это тоже не то…

— А что такое магический квадрат? — не выдержал Пашка.

— Это такая математическая таблица, в которой сумма чисел в каждой строке, в каждом столбце и на обеих диагоналях одинаково. Существует несколько таких квадратах. Что если мы найдем нужный нам квадрат. Соответственно присвоим нужные цифры каждому иероглифу. А затем прочитаем иероглифы по возрастанию или убыванию цифр и тогда у нас появится смысл. Вполне себе рабочая версия. Но это явно не квадрат Ян Хуэя. И это не квадрат Альбрехта Дюрера. У нас большее количество иероглифов. Тогда может быть это один из квадратов Афанасия Кирхера, немецкого ученого энциклопедиста. Так, так, так. Раз у нас шесть на шесть стороны, то это квадрат Солнца. Где-то у меня была соответствующая книжечка. Сейчас, сейчас.

Профессор снова ушел и вернулся с книжкой. На этот раз он вернулся быстро. Сел за стол, отодвинул все предыдущие книги и нанес на лист с иероглифами числа, так что каждое число легло на определенный иероглиф.

— Так. Посмотрим, что у нас получилось. Попробуем прочитать от наименьшего числа к наибольшему. Нет. Получается галиматья. А вот если от наибольшего к наименьшему. А вот это уже любопытнее. Запишем-ка, результат.

Профессор аккуратно записал полученные данные на чистый лист бумаги и затем прочитал вслух:

— Тень медленно накрыла спящий царский остров

Луны сиянье серебром венчало эти воды

Полноводье черных рек затопит прошлого следы

Спит страж зажав в руке часы

Там бездна ждет когда проснется дух

Самопожертвование дракона разорвет связь прошлого настоящего.

Профессор обвел нас торжествующим взглядом, снял очки с переносицы и протер устало глаза.

— Итак, вам это что-то говорит? — спросил он.

— Галиматья какая-то, — ответил Пашка разочарованно. — Что это за дракон? Какой такой страж? Какой дух должен проснуться и когда? И что это за царский остров? Ничего не понимаю.

— Я тоже ничего не понимаю, — задумчиво произнес я. — Похоже разгадав одну загадку, мы обнаружили другую.

— Получается так, — сказал профессор, поглаживая бороду. — Но мы уже приблизились к финишу. Теперь все намного проще.

— Почему такие странные слова выбраны для слов. Все слова вроде простые, а одно прямо сложное и трудно выговариваемое. Самопожертвование. Почему дракон должен самопожертвоваться. Не нравится мне это слово. Оно выбивается из контекста, — задумчиво произнес я. — И смысла в этих строках никакого нет.

— Что обычно шифруется в тайных посланиях? — спросил меня профессор.

Я не успел ответить. Меня опередила Катя.

— Координаты местности.

— Правильно координаты обычно считаются по широте и долготе и это числа. У нас слова. Но в каждом слове могут быть зашифрованы числа. Например, каждое слово состоит из определенного количества слогов. Конечно, если посчитать у каждого слова слога получится большое количество цифр. И явно из них многое будет лишним. Скорее всего нам нужно посчитать конкретные слова. Тебе не нравится слово самопожертвование. Точно ухо режет, выбивается из звучания, — рассуждал профессор.

— А что, если это акростих и нам нужны только первые слова строчек, — внезапно меня озарило.

— Хорошая идея. Итак, выпишем их. Получается у нас следующее: Тень, Луны, Полноводье, Спит, Там, Самопожертвование. Посчитаем слога.

Профессор записал полученный результат на листок:

Тень — 1 слог

Луны — 2 слога

Полноводье — 4 слога

Спит — 1 слог

Там — 1 слог

Самопожертвование — 8 слогов

— У нас получаются следующие цифры: Один, Два, Четыре, Один, Один, Восемь, — сказал Долматовский. — Так на координаты это не сильно похоже. Вернее, похоже только на одну строчку координат по долготе или широте. Не хватает еще одного ориентира.

— А если это точный адрес. Какие-то цифры указывают на улицу, какие-то на дом, какие-то на квартиру или что-то такое, — предположил я.

— Знаешь сколько в городе улиц с одинаковыми цифрами в домах. А улицы у нас названия имеют. А не порядковые числа, — сказало профессор.

— Как это так? Не всегда? У нас есть Первая Красноармейская улица, а всего их тринадцать. И на Васильевском острове не улицы, а линии, и они все пронумерованы, — тут же возразил Долматовскому Славка.

Когда я услышал это, тут же перечитал текст послания:

— Смотрите тут говорится о царском острове. И Васильевский он тоже остров. А что такое царский?

— Не было у нас никогда царей Василеев, — горячо возразил Пашка.

— Необразованная ты голова, Рыжий. Еще как были. Только давно, — тут же ответил я ему.

— Правильно Василий Темный например. Но какое он отношения к посланию имеет и к координатам, — поддержал меня профессор. — Думаю тут дело не в конкретном царе. Как у нас по-гречески царь будет?

— Басилевс, — тут же не задумываясь ответил я.

— Правильно Басилевс или Василевс. То есть Василий. И остров тут же превращается из царского в Васильевский, — радостно сообщил нам профессор.

— Получается это все-таки адрес. Урра, — радостно захлопал в ладоши Пашка.

— Адрес то, адрес, но мы пока точно не установили какой. Давайте возьмем справочник по городу.

Профессор снова ушел за нужной книгой. Сколько же книг по всевозможным темам в библиотеке этого профессора. Вернулся с картой, на которой было написано «Новый план Ленинграда», выпущенный издательством Леноблисполкома и Ленсовета.

Профессор развернул карту и углубился в изучение Васильевском острова, изучая его улицы.

— У нас здесь линии. Домов не так много. А что, если это Двенадцатая линия, дом сорок один. Тут еще корпуса есть и литеры они буквенные. Последняя цифра у нас восемь. Тогда получается, что это буква «Ж». Итак, у нас получается адрес Васильевский остров, Двенадцатая линия, дом сорок один, корпус один, литера «Ж». Кажется, мы разгадали ваш шифр, — устало откинулся на спинку стула профессор.

— А что там у нас находится, — задумчиво произнес я, вглядываясь в карту. — Какой-то старый дом.

— Буржуинский особняк, как пить дать, — сказал радостно Петька.

— Вероятно так, — согласилась с ним Катька.

— Теперь вы знаете принцип расшифровки подобных посланий. Так что сможете использовать его для своей пьесы, — сказал Долматовский.

— Спасибо вам, Аркадий Викторович, вы нам очень помогли, — поблагодарил я профессора.

— Всегда рад помочь. Очень интересно решать такие логические загадки. Передавайте пламенный привет Петру Валерьевичу, — попросил он.

Мы пообещали передать привет Малиновскому.

Я попросил забрать все листки с промежуточными расчетами и табличками. Потому что мало ли нам в будущем это может пригодится.

Профессор, конечно, же разрешил забрать нам все материалы и сказал, что если у нас возникнут какие-то еще вопросы или потребуется помощь, мы можем к нему обратиться в любое время через Петра Валерьевича.

Пусть предварительно предупредит.

На этом мы попрощались с профессором и вышли из квартиры.

Нам предстоял трамвайный путь назад.

Пашка был воодушевлен. Он не шел, а подпрыгивал через шаг. Его так распирало от значимости того, что мы сегодня сделали.

Катька и Славка радостно улыбались, но были более сдержанными.

Я же размышлял над тем, что нам делать дальше. Мне не давала покоя указующая поза мертвого фотографа. Он перед смертью хотел нам что-то сказать.

Мы, конечно, теперь знаем адрес места предполагаемого клада. А клад ли это? Но проверить, на что указывал нам фотограф все-таки надо было.

Я сказал об этом ребятам, и они меня поддержали.

Мы договорились, что в ателье пойдем завтра утром. На сегодня с нас приключений было достаточно.

Вечер уже накрыл Ленинград.

Мы возвращались домой. Пашка строил планы, что нас ждет в старом особняке на Васильевском острове. Какие несметные сокровища.

Я же отмалчивался, размышляя над тем, что сейчас известно убийце. Быть может, он завладел фотографией платка, и ему удалось расшифровать скрытое послание. Тогда наша встреча с убийцей просто неизбежна.

Я и не догадывался насколько скоро мы с ним столкнемся лицом к лицу.

Теперь мы знали адрес, но только я чувствовал, что мы что-то упускаем из виду. Что-то, о чем знали практически с самого начала. Только вот что? Я никак не мог уловить.

И главное меня очень тревожил наш убийца, остающийся все время в тени. Что он знает, после того как убил Проскурина? Почему до сих пор не нанес новый удар? Где скрывается?

Быть может, ему удалось докопаться до адреса на Васильевском острове и пока мы ездили к профессору, он давно уже добрался до двенадцатой линии и нашел старобуржуйский клад. Пока мы доедем до нужного адреса, нам там останется лишь дырка от бублика.

Но что это за клад? Как нам его там искать? Что он из себя представляет?

Адрес то мы знаем, но мы не знаем, что нам искать на этом адресе.

Вопросов множество.

Если бы моя воля, то я бы прямо сейчас сорвался на Васильевский остров и вооружившись мощным электрическим фонарем обшарил бы этот дом от верхнего этажа до подвала, простучал бы все стенки, заглянул бы в дымоход, а если бы потребовалось, то и разобрал его.

Но я понимал, что вылазка на Васильевский остров в ночное время вызовет массу вопросов, да и ребят вряд ли отпустят родители, поэтому придется вооружиться терпением и подождать до завтра.

Но что же я все-таки упускаю из вида? Не сразу, но, уже подходя к дому от трамвая, я вспомнил.

Фотограф Проскурин перед смертью пытался нам что-то показать, о чем-то предупредить. Но что хотел сказать фотограф?

И ведь если бы не идеальная память Кати, вряд ли бы мы когда-нибудь узнали об этом. Только она запомнила странную указующую позу мертвого тела.

Теперь нам во что бы то ни стало надо проверить эту версию. Не стал бы Проскурин последние минуты своей жизни тратить на какие-то пустяки. Этот человек высоко ценил время и каждое мгновение жизни.

Ведь он был фотографом, человеком, который стремился ценные мгновения запечатлеть для вечности.

Итак, решено. Сегодня вечером мы идем в фотоателье, проверим память Кати. Я хотел было идти на дело вдвоем с Пашкой. Он может постоять на стороже, а я пойду внутрь опечатанного ателье, но без Катьки мне не обойтись.

Ее память подскажет, где и что нам искать. Так что и Славку придется брать с собой, потому что иначе обидится, скажет, что отстранили от дела, не доверяют.

Но Славка ничего не сказал такого.

Когда я рассказал ребятам о своих планах, Пашка пришел в восторг. Он прямо с места рвался совершить набег на ателье. Если его не остановить, то он сразу и на Васильевский остров помчится.

Катя сомневалась. Как так можно влезть в опечатанное милицией помещение. К тому же это помещение еще и является местом преступления. Но она не отказывалась помочь, просто сомневалась.

Славка же сразу сказал, что он сегодня никак не может. Он сильно занят. Завтра утром он с отцом должен идти на шахматный районный турнир в дом культуры. И от этого никак не отвертеться, потому что место турнира и время его проведения было определено заранее.

Вечером же он должен хорошо поужинать, сыграть с отцом пару партий и лечь спать пораньше. Такая у них семейная традиция. И если он придет и скажет, что вечером его не будет, он с друзьями во дворе, то это вызовет у родителей массу вопросов.

Я согласился, что лишние вопросы нам сейчас не нужны. Надо усыпить бдительность старшего поколения, потому что впереди у нас путешествие на Васильевский остров за кладом.

И тут меня осенило, что турнир у Славки завтра, значит с нами на Ваську он не сможет поехать.

Славка это тоже понял и сильно расстроился. Ведь все это время мы вместе вели дело, а тут, когда клад уже в двух шагах, он оказывается на скамейке запасных.

Знал бы Славка как он ошибается, то не сильно бы расстраивался.

Славка ушел первым. С ребятами мы договорились встретиться в девять вечера, а пока разошлись по домам. Надо было показаться родителям на глаза, пообедать, пускай и поздно, да что-нибудь сделать общественно-полезное по дому.

Дома меня ждала печеная картошка, да отварная куриная ножка с куском ржаного хлеба.

Мама была на службе, поэтому разогревать обед я не стал, а съел холодным.

После чего завалился на кровать с книжкой «Республика ШКИД» в желтой обложке с надписью «Дешевая библиотека Госиздата».

В прежней жизни я бы не стал читать такую книгу, но старому Тимуру нравилась эта история, да и мне надо было соответствовать. Все мальчишки сейчас зачитывались этой книгой.

Я и сам не заметил, как пролетело два часа и надо было собираться на операцию.

Я надел ботинки, плотно зашнуровал шнурки, чтобы не развязались в самый неподходящий момент, накинул куртку и вышел.

Я спускался по лестнице и прикидывал, как относительно безопасно мы попадем в фотоателье. Главный вход опечатан милицией, да и ключей от дверей у нас нет. Вскрывать замок, но у нас ни у кого нет навыков взломщика и подходящего инструмента.

Хотя каждый уважающий себя сыщик просто обязан иметь в собственном рабочем арсенале коллекцию отмычек. Вспомним хотя бы великого Шерлока Холмса. Книжками о его приключениях зачитывались все ребята, что во дворе, что в школе.

Вот вроде бы книжка про капиталистический мир, их проблемы, чуждые нам классово, а герой свой родной, близкий.

Раз мы не можем войти с парадной входа, надо искать запасной черный ход. Других вариантов у нас нет.

Ребята ждали меня во дворе. Пашка сиял, словно свеже начищенный самовар. Катя заметно нервничала и перебирала косу. При виде меня Пашка тут же заявил:

— Чего ты так долго? Давно пора клад доставать, а мы еще даже загадку фотографа не разгадали.

— Ты куда торопишься? Всему свое время, — рассудительно заявил я. — Ты вот лучше мне скажи, как мы попадем в ателье? Двери то заперты и опечатаны.

Мои слова поставили Пашку в тупик. Все его хорошее настроение тут же растаяло. Сияние потухло. Он растерянно хлопал глазами и открывал рот, но ни звука не произнес. Не знал он что мне ответить.

— Вот то-то и оно. А храбрится. Клад, клад. А сам то и не знает, как в ателье забраться, — нарочно поддразнил я Пашку.

Пусть не бежит впереди паровоза. Спешка, как говорила баба Маня, местный дворовый авторитет, хороша при ловле блох.

— Идем к ателье. Осмотримся на месте. Должен быть безопасный вариант.

В моем времени такой вариант точно бы отсутствовал. Помещение находилось бы под сигнализацией и любое тайное проникновение вызвало бы срабатывание на тревожном пульте у охраны. И тут приехали бы доблестные архаровцы, которые под белы рученьки повязали бы взломщика.

Но здесь кроме замков и ночных сторожей других средств безопасности не было.

Фотоателье не продуктовый склад, ему сторож с берданкой не требуется.

Мы вышли со двора и направились к Разъезжей улице.

Вечерело. Сгущались сумерки.

По улицам проезжали одинокие автомобили. Горожане торопились со своих служб домой поближе к родным и близким, к вкусному ужину и интересной книге.

В этом мире еще не было телевизора, и вечерний досуг составляло семейное чтение за большим столом при свете чаще всего керосиновой лампы, да прослушивание спортивных матчей по радиоточке.

Были конечно и другие варианты досуга. Студенты, как и в моем времени, корпели над учебниками и конспектами. Учителя проверяли тетради. Редактора сидели над рукописями, вооруженные химическими карандашами.

Кто-то сидел на кухне в тесной компании и пил вино, а может водку. Кто-то играл с друзьями в преферанс. А мы шли на дело, не подозревая даже, как мы его перевернем.

Фотоателье встретило нас закрытыми ставнями и большим амбарным замком на двери. Между дверью и косяком висела полоска бечевки с двух сторон припечатанная к поверхности сургучной лепешкой, на которой была выдавлена гербовая печать милицейского отдела. Парадная дверь, как мы и предполагали, для нас закрыта.

— Пойдем посмотрим, что во дворе. Скажи, Пашка, а ты хорошо эти дворы знаешь? — спросил я.

— А то, как же. Мы с парнями в казаки-разбойники, да в войнушку тут множество раз играли, — тут же гордо заявил Пашка.

— Это хорошо. А подвалы ты хорошо знаешь? — продолжал я допытываться.

— Ну как сказать. Я, конечно, бывал в разных подвалах. Сам понимаешь, но вот в этом доме точно не был.

— Но подвалы то везде одинаковые. Правильно я думаю?

— Правильно, — сказали Катя и Паша одновременно.

— А вот и неправильно. У фотоателье есть отдельный спуск в подвал. Его, когда оборудовали, то и сделали такой черный вход. Чтобы разный с виду хлам хранить, а не складировать в ателье.

Всю дорогу я пытался понять, как нам проникнуть в ателье. Не бывает безвыходных положение, бывает только отдельный индивидуальный приступ слепоты, когда не видишь этот выход. И мне удалось его найти.

Тимур и раньше бывал у Проскурина в ателье. И с отцом и один, когда несколько лет назад внезапно увлекся фотографией.

Проскурин рассказывал ему о премудростях своей профессии и показывал все в ателье. Однажды ему что-то понадобилось в подсобном помещении, и он вместе с Тимуром спустился в подвал, где оно и находилось.

Ребята обрадовались, что я нашел запасной путь.

Но, прежде чем лезть в подвал, мы решили посмотреть на окна ателье со двора. Я как раз подумал, что убийца же как-то проник в помещение. Вряд ли он вошел через главный вход.

Конечно, Проскурин мог ему сам дверь открыть, но стал бы он в ночи кому-то дверь открывать. Не думаю, что он знал про складское помещение в подвале. Вероятно, убийца нашел какую-то лазейку, но мы эту лазейку в результате так и не обнаружили.

Во дворе мы быстро нашли окна ателье. Они были затемнены изнутри, полностью непрозрачные. Вероятно, это окна мастерской проявочной. Окна были закрыты.

Я попробовал нажать на них снаружи, но они не открывались. Тогда мы вошли в подъезд со двора.

Пашка повел нас к дверям в подвал. Они оказались не заперты. Там при входе дворник держал свой инвентарь.

Мы спустились по ступенькам и оказались в темном подвале. Хорошо я догадался захватить фонарик. Другое дело, что я не подумал, что мой фонарь слишком шумный для секретной вылазки, хотя и абсолютно автономный, а значит никогда не подведет.

Я взял с собой на дело «Жучок», динамо-фонарь, который вырабатывал электричество за счет того, что я ритмично сжимал рукой рычаг, который раскручивал через шестерни тяжелый маховик с постоянным магнитом. Вращающийся внутри катушки маховик вырабатывал электричество, питавшее лампочку.

Правда свет от такого фонарика был прерывистый, то тусклый, то яркий, да и при работе он издавал характерный жужжащий звук, за что его и прозвали «Жучок».

Мы прошли несколько пролетов подвала и оказались перед стеной с дверью, за которой находилось складское помещение ателье.

Дверь, конечно, же была заперта.

Пашка застонал от разочарования, а Катя, кажется, наоборот обрадовалась, что не надо никуда влезать без разрешения. Но я поспешил их обрадовать и разочаровать одновременно.

Память Тимура подсказала мне как открыть эту дверь.

Проскурин жил один. Жены, детей у него не было. Вся его жизнь была посвящена работе, поэтому он часто дневал и ночевал в ателье. Днем работал с клиентами. Ночью трудился над своими собственными авторскими фотографиями. Для этого ему требовался беспрепятственный вход и выход в ателье в любое время суток. А поскольку Проскурин так же иногда по вечерам выпивал, то боялся потерять ключ и прятал запасной комплект в подвале под старым ящиком. Ключ оказался на месте.

— Если нас кто поймает в ателье, то Сахаров нас по головке не погладит, — сказал я и открыл замок.

— Влетит нам знатно, — согласился Пашка. — Могут и из пионеров погнать.

— За что из пионеров? — обеспокоилась Катя. — Мы же ничего плохого не делаем.

— Ну это с какой стороны посмотреть. Может мы в опечатанное помещение проникли, чтобы улики уничтожить. Следователи должны рассматривать все варианты, — сказал я.

— Не нравится мне все это, — протянула разочарованно Катька.

Но природная авантюрность не дала ей отступить в сторону.

Мы вошли внутрь. Я повесил замок на стену, запер дверь на засов изнутри и, подсвечивая дорогу «Жучком», мы прошли через небольшой склад с реактивами, какими-то деревяшками, ящиками и прочим с виду хламом к деревянной лестнице. По ней мы поднялись в помещение ателье.

Мы были на месте. В помещении ателье было темно. Зажигать свет нельзя. Его будет видно снаружи и это привлечет внимание с улицы, поэтому мы пошли вперед, подсвечивая дорогу фонариком.

Я хорошо разбирался во внутренних помещениях ателье и быстро привел нас в нужную комнату, где мы обнаружили труп фотографа.

Мертвого тела на месте не было, только белым мелом на полу был обозначен контур.

Я осветил помещение по кругу. Вдоль стен стояли шкафы с расходниками, разными книжками, папками с готовыми фотографиями и другими рабочими материалами.

— Итак, что хотел нам сказать фотограф? — сказал я вслух задумчиво. — Катя, покажи нам, куда он указывал.

Катя подошла к меловому контуру, потопталась вокруг него, пытаясь найти правильное положение, потом присела для удобства. Таким образом она вспоминала, что видела тогда. И наконец протянула руку и показала указательным пальцем на дальний шкаф слева.

— Вон туда он показывал.

Я направился к шкафу, но Пашка опередил меня. Он уже был у шкафа и быстро стал трогать все подряд. Брал с места и переставлял, пытаясь что-то искать.

— Рыжий, а ну отойди. Ты тут все сейчас напутаешь, — приказал я.

Пашка отошел чуть в сторону, но выглядел при этом обиженным, словно у него пионерский горн отобрали.

Я стал внимательно осматривать шкаф. Но ничего интересного не видел. Ничего такого, что выбивалось бы из стандартного набора вещей, которые могли бы находиться в фотографической лаборатории.

С виду ничего странного и необычного. Папки как папки, книжки как книжки. Ничего интересного. На что мог показывать Проскурин перед смертью? Что ему казалось так важно в последние минуты жизни?

Похоже мой метод поиска безрезультатен. Надо зайти с другого конца.

— Пашка, давай-ка ты тут поищи, — неожиданно для самого себя попросил я.

Пашка обрадовался оказанному доверию и тут же принялся лихорадочно рыться в шкафу, перебирая все и переставляя с места на место.

На пол из одной из папок выпал сложенный вчетверо листок бумаги. Я поднял его и развернул. Пашка и Катя встали рядом, заглядывая ко мне через плечо.

На листке был рисунок — лежащий на лапах черный дракон с крыльями за спиной. В лапах он держал пепельницу. Вокруг дракона были уже знакомые нам иероглифы с платка. И надпись: «ИСКАТЬ ДРАКОНА».

— Что это? Дракон какой-то? — удивился Пашка. — Сказки для детей. Зачем Проскурин нам на дракона показывал? Может это не то, что мы ищем?

— Иероглифы с платка узнаешь? — спросил я.

— Да это наши иероглифы, — согласился Пашка.

Я на всякий случай достал одну из копий платка, которую мы сделали у профессора Долматовского.

Листок с драконом и рисунок платка положил рядом. Сомнений тут никаких быть не могло, это одни и те же иероглифы.

— Что это может означать? — спросил Пашка.

— Похоже, платок помимо иероглифов содержал что-то еще, — догадалась Катя.

Какая она все-таки умничка. Подумал я, а вслух сказал другое:

— Вероятно, на платке какими-то невидимыми чернилами был сделан рисунок. При проявке фотографии Проскурин обнаружил контуры рисунка. И зарисовал их. Я вот что думаю, если иероглифы обозначают место нахождения, то рисунок показывает на то, что мы должны найти в этом месте.

— Дракон пепельница, — фыркнул Пашка. — Стоило ли ради этого весь огород городить.

— Думаю, что если это так, то это не простая пепельница. Стали бы простую пепельницу так тщательно прятать. Значит, эта пепельница очень дорогая. Какое-то большое сокровище, — сказала Катя.

— Или это пепельница с секретом, — высказал я еще одну версию. — Ладно. Теперь мы хотя бы знаем, что нам надо искать. Возвращаемся.

Мы расставили все вещи по местам и покинули ателье тем же путем, как и пришли. Теперь мы знали, что нам хотел сказать фотограф.

Осталось только на месте проверить его догадку.

Впереди нас ждала поездка на Васильевский остров за пепельницей драконом, который сам по себе не был сокровищем, но скрывал в себе новую тайну, указывающий дальнейший путь к сокровищам.

Я вышел во двор в семь утра, как мы и договорились. Взял с собой портфель, куда положил фонарь «Жучок», книжку «Республика ШКИД», на всякий случай, перочинный нож и моток веревки.

Мама удивилась, куда я собрался в такую рань. То меня и до десяти из кровати не выгонишь, то вот ни свет, ни заря проснулся и без завтрака во двор побежал.

У мамы сегодня был выходной день. Она планировала затеять стирку, приготовить суп на несколько дней и второе. По поводу второго она пока не определилась, а вот суп она решила варить куриный. Проще всего и дешевле, а мне эта простота уже была хуже горькой редьки.

Как же хотелось наваристого борща или сибирских пельменей, да от попсового Том Яма или лукового супа я бы тоже не отказался. Но все эти деликатесы остались в прошлой жизни. Здесь у меня были другие ценности и интересы. Например, пепельница в виде дракона.

Во дворе меня уже ждали Пашка и Катя.

— Дед Прохор меня из дома не хотел выпускать. Сказал, что я какое-то очередное хулиганство задумал. Обещал в домком написать жалобу. Ух же же и вреднючий старик, — пожаловался тут же Пашка.

— А ты его не провоцируй. Вечно ты его задираешь своими шуточками, — посоветовал я.

— Да как я его задираю. Как? Сам он ко мне цепляется, — возразил Пашка. — Тоже мне, задираю я его. Этот дед Прохор явно до революции в охранке работал. Вечно за всеми следит. Все записывает. Подозрительный он тип. Надо к нему присмотреть.

— Я же говорю, что задираешь.

— Мама тоже удивилась. Я обычно так рано не встаю, — сказала Катя.

Наши родители, как будто сговорились. То мы целыми днями во дворе пропадаем и никого это не интересует. То стоит выйти из дома на полчаса раньше, то сразу это вызывает излишние подозрения.

— Поехали. Пусть неблизкий, — сказал я, и мы отправились к обстановке трамвая.

Нам нужен был маршрут номер два, который шел по улице Марата, затем по Литейному проспекту, через улицу Пестеля мимо Марсова поля на мост Равенства, в моем времени его называли Троицким.

Дальше его маршрут следовал мимо Петропавловской крепости на Мытнинскую набережную, где по мосту Строителей, в моем времени его называли Биржевой, мы попадали на Васильевский остров прямо к нужной нам двенадцатой линии.

На остановке толпился народ. Время раннее, и люди спешили на работу.

Громыхая по шпалам к остановке подошел трамвай.

Еще каких-то два года назад по городу бегали старые красные трамваи без дверей серии «МС», что расшифровывалось как Моторный Стальной. Производили их на заводе «Красный путиловец» в Ленинграде.

Но совсем недавно на маршруты были выпущены трамваи новые образца с раздвижными деревянными дверями, скопированные с американских аналогов. За что в народе и прозвали их «Американка».

Строили их на Ленинградском вагоноремонтном заводе на Чугунной улице. Новые вагоны были удобнее и просторнее.

В народе люди судачили, умеют мол в Америке люди красиво жить. Но говорили это тихо, оглядываясь.

Мы забрались в вагон, дождались, когда к нам подойдет кондуктор и оплатили проезд до двенадцатой линии.

Трамвай тронулся, загромыхал по рельсам.

Вагон был заполнен торопящимися по своим делам людьми, но на каждой новой остановке подсаживалось людей больше, чем выходило.

Вскоре нас прижало к окошку.

Справа нависал полный мужчина в сером плаще и шляпе, прижимающей к груди кожаный потрепанный портфель. От него пахло репчатым луком и одеколоном «Шипр».

Слева молодая женщина лет двадцати пяти в платье из легкого ситца в мелкий горошек с закрытым воротником стойкой и чуть присобранными рукавами фонариками. На голове у нее был красный фетровый берет. Лицо чистое, без косметики, только губы чуть тронуты помадой марки «ТЭЖЭ», популярной в народе, так что даже частушку придумали: «На губах ТЭЖЭ, на глазах ТЭЖЭ. Сзади — арлекин, спереди — ТЭЖЭ».

Народ у нас веселый, он по любому поводу частушку придумает.

Женщина держала за руку мальчишку лет пяти в коротких штанишках на лямках и фетровой кофте в полоску. Она ему выговаривала, что нельзя драться с другими ребятами и отбирать у них игрушки, это не по-товарищески.

Мальчишка смотрел на нее исподлобья и молчал. Мамины нотации явно не достигали его сознания.

В этой вагонной толкучке все ехали вместе, но каждый был занят своим делом, поэтому можно было без оглядки разговаривать на любые темы.

— Тимур, а ты читал «Машину времени», — спросил неожиданно Пашка. — Я вот слышал, что книжка хорошая. Недавно вот писатель этот Уэллс в Москву приезжал, со Сталиным общался. Говорит, что надо строить общемировое государство, где власть будет не у капиталистов, а у инженеров, ученых, творческой интеллигенции. Сталин же говорил, что техническая и творческая интеллигенция служит тем силам, которые находятся у власти. Я вот тоже так считаю, но идеи Уэллса мне понравились. Как бы хорошо, если бы мир объединился под нашими коммунистическими флагами.

— Читал я «Машину времени». Хорошая книжка. У меня дома есть. Напомни, когда дома будем, дам почитать. Уэллс вообще хороший писатель, — ответил я Пашке.

— Как думаешь, что мы найдем в этом доме? — спросил Пашка. — Что это за дракон такой с пепельницей?

Я обернулся по сторонам. Пассажиры трамвая ехали, погруженные в свои мысли. Им было все равно до наших разговоров.

— Не знаю пока. Даже ни одной мысли. Разберемся на месте.

— Вот будет здорово, если золото. Это сколько стратостатов можно построить или самолетов на эти деньжищи. А интересно, а нам за это дадут значок «Будь готов к труду и обороне». Да и свой процент за клад мы должны получить. Вот вы что на свою долю купите? Я хочу себе настоящие коньки «Нурмис», не «Снегурки» какие-то малышковые. Да и маме надо пальто новое купить, а то старое совсем износилось, — продолжал пространно рассуждать Пашка.

На что я ему строго сказал:

— Ну и трепло ты. Правильно говорят, болтун находка для шпионов. Тише едешь, дальше будешь.

На нас уже стал коситься полный мужчина в пальто и шляпе. Еще бы, мальчишки какие-то о кладах треплются. С одной стороны, это вполне себе привычное дело для мальчишек. С другой, а вдруг это не игра, а что-то серьезное. Может стоит доложить об этом, куда следует.

Пашка осекся и умолк, но через несколько минут он заговорил снова. На этот раз стал рассуждать о челюскинцах, которые застряли во льдах, и относительно недавно были спасены отважными летчиками, которым дали первые звезды «Героев Советского Союза».

Все-таки Пашка неисправимый болтун. Не может он в одиночестве и молчании находиться. Ему постоянно нужно быть в центре внимания.

Катька смотрела на него с сочувствием, а я смотрел на нее и любовался.

Вскоре наш трамвай приехал на место. Мы вышли возле двенадцатой линии и наконец-то сумели вдохнуть полной грудью.

Мы бодро зашагали по улице к нужному нам адресу и вскоре оказались возле невысокого двухэтажного деревянного особняка. Первый этаж имел шесть заколоченных досками окон. На втором этаже находилась надстройка на два окна и мезонин с изящными перилами с балюстрадной.

Вот это место и было зашифровано иероглифами на загадочном платке. Что это за дом? Что в нем находилось? Сейчас он выглядел основательно запущенным, словно в нем давно никто не жил.

— Какой скромный домик. Совсем не похож на буржуйский дворец. Разве могут в таком домике водиться клады? — изумился Пашка. — Что-то не верится. Может быть весь этот шифр на платке обманка. Да и дракон. Где мы тут дракона искать будем? Тут драконом и не пахнет.

— Нам надо решить, как попасть внутрь. Снаружи мы ничего не узнаем, — сказал Катя и тихо улыбнулась.

Сначала мы несколько раз прогулялись по тротуару вдоль дома, разглядывая его со всех сторон. Но ничего интересного не обнаружили.

Дом как дом, больше похожий на загородную дореволюционную дачу. У меня пока не было никаких мыслей, как проникнуть в дом. Как и то, где нам там искать дракона.

К дому прилегал приусадебный участок, окруженный высоким забором и парадным входом под треугольной крышей.

Я не видел другого выхода, как перемахнуть через забор. Только надо это сделать так, чтобы не привлечь лишнего внимания. Как известно и у домов есть уши, а уж глаза точно.

Соседи по улице, конечно, не следят, но любопытствующих везде много. Кто-нибудь обязательно выглядит и заметит. Как этого избежать? Или прикинуться, что мы обычная детвора, которая полезла в соседский двор яблочек спелых нарвать. Привычное дело для мальчишек всех времен и народов.

Я оглянулся по сторонам. По улице шли немногочисленные прохожие, которые не обращали на нас никакого внимания. Проезжали, чадя бензиновыми выхлопами, машины. Пахло чем-то легко уловимым фруктовым. Окна дома напротив были занавешены и выглядели безжизненными.

— Ладно. Была не была. Лезем, — сказал я.

Но тут неожиданно Пашка воспротивился.

— А что, если в этом доме мертвецы живут?

— Какие такие мертвецы? — опешил я.

— Да вот бывшие владельцы этого дома, что клад спрятали. Думаешь они просто так спрятали. Наверняка оставили мертвецов своих охранять. Вот сунемся мы туда, а нас запрут внутри, да нападут на нас живые мертвецы. А потом пиши-пропало. В лучшем случае, разорвут на части. В худшем, нас самих в живых мертвецов обратят.

Я смотрел на Пашку с широко вытаращенными глазами. Передо мной стоял пионер и всерьез рассказывал о живых мертвецах, охраняющих клады.

Как в прагматичном пионерском сознании могли соседствовать вера в идеалы светлого коммунистического будущего и старорежимные, какие-то деревенские суеверия? В моей голове это не укладывалось.

— Нет никаких живых мертвецов. Ты чего это сказки рассказываешь? Не стыдно, а еще пионер называешься? — спросил я его.

Но Пашка гордо тряхнул головой и сказал, что не стыдно. И вовсе это не сказки, а он слышал, как Жмот давече рассказывал про старый заброшенный особняк, в котором уже пятеро детей пропали. Там по ночам призраки ходят, да людей морочат, а потом умерщвляют.

Жмот это был наш местный дворовый хулиган Севка Жмот, с которыми водились мальчишки разных возрастов из числа неблагонадежных. Мы их так называли.

Жмот сколотил уличную банду, с которой прогуливался по улицам, пугая прохожих. Но только никаких преступлений он не совершил. Правда дважды его в милицию уже вызывали, чтобы припугнуть.

— Нашел кого слушать. Одно трепло слушает другого пустобреха. Нет никаких живых мертвецов и призраков. Сказки это старорежимные. Ты бы еще про домовых и русалок рассказал. Брось заливать, — отчитал я Пашку.

— Да, несерьезно это как-то, — поддержала меня Катя. — А можно я вас снаружи подожду. А то как-то жутко там, да и через забор мне неудобно лазить.

Катя была одета в легкое летнее платье, совсем не пригодное для лазанья по заборам.

Я согласился, что лучше ей подождать снаружи.

Дождавшись, когда ближайшие похожие скроются из виду, я забрался на спину Пашке и залез на забор, после чего протянул ему руки и втянул его наверх. Через мгновение мы были уже в саду, скрытые от посторонних глаз.

Сад выглядел заброшенным, но из него открывался вид на высокое многоэтажное кирпичное здание какой-то фабрики. Вот откуда тянуло разными фруктовыми ароматами.

Я тогда и не знал, что здесь до Революции производили разные эфирные масла для парфюмерии и составы для лимонадов.

В государстве победившего трудового пролетариата эта продукция также была востребована, поэтому производство не прекращалось, а дом, который стоял перед заводом и прикрывал его с улицы, оказался никому не нужным.

Можно было предположить, что раньше здесь проживал владелец этого предприятия.

Мы с Пашкой аккуратно обошли дом с внутренней стороны, пытаясь найти лазейку внутрь.

Здание было старое, сильно пострадавшее от времени. Никто о доме не заботился, вот он и пришел в запустение.

Одно из окон, выходящих в сад, было разбито и заколочено досками, но они не плотно прилегали к стене. Я показал на это место Пашке. Мы взялись вдвоем и отодрали одну, успевшую сгнить доску, затем вторую, и освободили окно.

После чего залезли внутрь. Я первым. За мной Пашка.

Оказавшись внутри, я замер, ожидая пока глаза привыкнуть к полумраку. Потом достал из своего портфеля «Жучка», а сам же портфель поставил рядом с окном на пол, чтобы не мешался при осмотре дома.

Нестойкий электрический свет выхватил стены дома. Я осветил помещение, определяясь с направлением поисков.

Комната была просторной, почти лишенной мебели. В годы разрухи во время и после Гражданской войны отсюда вынесли все, что представляло интерес. Остались только ломанные стулья, старая детская лошадка-качалка, старинные напольные полуразобранные часы и старый книжный пустой стеллаж.

— Брр, как здесь неуютно, — шепотом сказал Пашка.

— В любом заброшенном доме неуютно. Отсюда давно жизнь ушла, — возразил ему я. — Пошли.

Мы приступили к обследованию дома. И начали с первого этажа. Обошли все комнаты, осветили все углы и закоулки. Проверили всю уцелевшую мебель. Даже забрались внутрь камина в одной из комнат и пробовали просветить дымоход.

Ничего интересного не обнаружили. Только испачкались в саже. Как назад домой такими чумазыми ехать?

Дом как дом.

Затем поднялись на второй этаж и исследовали его, но и тут нас ничего не заинтересовало. Точно такие же комнаты, в которых когда-то жили люди, а теперь лишь сквозняки. Тут и правда можно в живых мертвецов или призраков поверить.

Оставалось проверить только подвал, но я начал опасаться, что мы ничего не найдем. Клад, если он есть и его не нашли до нас, может быть спрятан в стенах, не будем же мы раскатывать старый дом по бревнышку. На это у нас ни сил, ни времени нет.

Минут десять мы потратили на поиски двери в подвал. Для этого нам пришлось снова обойти первый этаж и изучить каждый закоулок. Мы открыли каждую дверь и заглянули внутрь.

За одной из неприметных дверей обнаружилась лестница, которая вела вниз. Я подсветил деревянные ступеньки. Они выглядели старыми и ненадежными, могли сгнить от времени.

Так что на первую ступеньку я вступил осторожно и шаг за шагом прощупывал каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес тела.

Пашка шел за мной уже без опаски. Оказавшись внизу, мы приступили к изучению подвального помещения.

Подвал был просторным. Сразу бросалось в глаза его захламленность и заброшенность. Здесь была в груду свалена старая поломанная мебель, стопками лежали связанные книги, покрытые толстым слоем плесени.

Целый простор для кладоискателей. Можно спрятать что угодно и где угодно. В хаотичном беспорядке можно укрыть любой клад. Только вот весь этот беспорядок, вероятно, был создан после того, как владелец дома спрятал сокровище. Весь этот хлам сюда снесли значительно позже.

Я попробовал представить, что могло здесь быть изначально. Мысленно убрал все лишние вещи и остались только стены, балки, перекрытия и большая печка с топкой и дымоходом.

Я задумался. Интересно, зачем кому-то отапливать подвал? Хотя, возможно, здесь раньше могло храниться что-то, чему требовалась теплая температура зимой.

Я сказал Пашке осматривать стены и балки, а сам полез к печке. Я открыл дверцу печной заслонки и заглянул внутрь. Ничего, кроме грязи, сажи и мусора там не обнаружил. Тогда я сначала ощупал печную трубу, затем стену возле трубы. Ничего подозрительного не обнаружил.

В это время Пашка пытался пробраться сквозь завалы хлама к стенам и прощупать их. Он ругался, поминая всяких хламолюбов и проклятых буржуинов. Но получалось у него плохо. Не к каждой стене можно было подобраться.

Я снова вернулся к изучению печки. Заглянул внутрь и стал ощупывать ее изнутри, перебирая сажу и хлам. И в тот момент, когда кажется я на что-то наткнулся, мы услышали громкие тяжелые шаги наверху.

— Ты это слышал? — шепотом спросил Пашка. — Кто-то наверху ходит.

— Да не может там никого быть. Наверное, мы окно открытым оставили, сквозняк по дому пошел гулять. Шум создает, — выдал я успокоительную версию, но в нее сам не верил ни на грамм.

Сверху раздавались отчетливые шаги. Тяжелые, грузные.

Явно не Катька, потеряв терпение нас ожидая, в дом забралась.

Шаги принадлежали мужчине. Интересно, это пришли нынешние владельцы дома? Или охотник за картой выследил нас и теперь решил перейти к активным действиям?

Если последнее, то нам угрожает опасность. Надо где-то спрятаться, только мы в подвале, где мест для укрытия много, но преступник не остановится и обыщет весь подвал. Ведь он знает, что мы спустились сюда.

Я лихорадочно пытался выйти из этой тупиковой ситуации. Мы оказались в ловушке. Только Пашка похоже не догадывался об этом. Он с любопытством смотрел наверх и прислушивался беспечно к шагам.

Я перестал нажимать на ручку фонарика. Свет потух, и мы погрузились в темень, разряженную пробивающимся сквозь заколоченные подвальные окна светом.

Скоро охотник за кладом найдет дверь в подвал, спустится вниз и обнаружит нас. Клад мы, конечно, никакой не нашли, но мы знаем о его существовании. Таким образом мы станем опасными свидетелями, которые не только знают о кладе, но и видели лицо преступника.

Как он поступит? Что сделает? Попытается нас убить?

Времени оставалось мало. Надо было срочно что-то делать.

Я бросился к заколоченному окну и попытался выдавить наружу доски, но не получилось. Заколочено было намертво. Тогда я снова стал нажимать ручку фонарика, чтобы осветить подвал и найти нам укрытие.

Электрический луч метался по подвалу, также лихорадочно, как и мои мысли.

— Ты чего делаешь? — спросил Пашка шепотом.

— Нам надо спрятаться. Мало ли что, — ответил я также шепотом.

Пашка подключился к поиску укрытия. Шаги тем временем продолжали доноситься сверху. Кто-то расхаживал по комнатам. Судя по звукам, переставлял вещи, передвигал мебель.

Охотник искал нас. Мы искали укрытие.

Я уже не прятался и активно копался в старых вещах, найти место чтобы спрятаться. Но мы плохо знали подвал, да и света нам не хватало. Оставалось только надеяться, что преступник тоже плохо знает подвал и, если нам удастся укрыться, не сможет нас отыскать. Но какая-то смутная, зыбкая надежда.

Мой оперативный опыт подсказывал, что правильным было бы подстеречь охотника за сокровищами у входа в подвал, напасть на него, оглушить и выбраться через лестницу и главный вход.

Но мы так и не нашли дракона, за которым пришли сюда. И я сейчас нахожусь в теле хоть и спортивного, но все же юноши-пионера, а не в теле опытного, прокаченного в полевых действиях и спортивных качалках оперативника. Преступник может легко с нами двумя справиться в случае прямого физического контакта. Так что это этот выход надо оставить на запасной случай.

Наконец я нашел нишу в стене, которая была задвинута старой ржавой кроватью со спинкой. Вместе с Пашкой мы ее отодвинули и попытались спрятаться.

Пашка вскрикнул. Он обо что-то поцарапался и порвал куртку на рукаве.

— Мамка голову оторвет, — прошипел он.

Шаги направились к дверям в подвал, и в этот момент в противоположном от нас углу что-то зашевелилось и в помещение проник свет.

В круге света показалась лохматая голова мальчишки, который окинул нас быстрым цепким взглядом и сказал:

— Эй, кенты, стрема здесь кантоваться. Ай-да со мной на хазу, есть чего пошамать.

Теперь, когда мы видели выход, дважды нас просить не надо было. Хотя парнишка и говорил на специфическом языке, но я его прекрасно понял.

Мы бросили трудновыполнимую попытку втиснуться в нишу между стеной и кроватью и метнулись к нашему спасителю.

Оказалось, что в подвальной стене имелся запасной выход с деревянной дверью и ступеньками, который прикрывались железными створками. Быть может, раньше через этот проем загружались в подвал дрова, уголь или съестные припасы. Сейчас же он был заброшен, как и сам дом. И только местные знали об этом.

Парнишка, который пришел нам на выручку, был явно из местных.

Мы аккуратно прикрыли за собой дверь, поднялись по ступенькам в придомовой сад и затем аккуратно, не создавая лишнего шума, закрыли вход железными створками.

Спаситель еще для надежности всунул в замочные проушины палку, которая валялась рядом. Теперь изнутри подвала дверь было не открыть.

Пригибаясь к земле, словно партизаны, мы направились вслед за парнем к забору, в котором имелся лаз. Он отодвинул доски, и мы пролезли на соседний участок, где стоял трехэтажный деревянный дом с заколоченными окнами.

Когда-то здесь, вероятно, находились мебелированные комнаты, но сейчас дом пустовал. Рано или поздно этот дом снесут или отреставрируют и в него въедут трудящиеся, но сейчас здесь жил совсем другой люд.

Друзья-товарищи нашего спасителя толпились возле покосившихся входных дверей. Их было трое. Все как один не старше пятнадцати лет. Из-за их спин выглядывал парнишка постарше, в теплом не по сезону пальто с оторванными рукавами. На голове у него была старая фетровая засаленная шляпа с обвисшими полями. Выглядел он вожаком этой беспризорной компашки.

Конечно, вопрос с беспризорниками не был решен окончательно, но все же на улицах Ленинграда их стало меньше, чем десять лет назад.

Давно уже работали трудовые коммуны, школы-интернаты, детские дома. Брошенных на улице по разным причинам детей подбирали и пристраивали к учебе, а затем и к делу.

Но оставались еще те, кому вольный ветер улиц был милее казенной койки и бесплатных харчей. С каждым годом их становилось все меньше и меньше.

Наш спаситель был мальчишкой лет пятнадцати. Одет он был в теплые потасканные тканные штаны коричневого цвета, такого же цвета куртку, из-под которой выбивалась грязная, порванная, но аккуратно заштопанная в нескольких местах цветастая рубаха. На голове у него была кепка восьмиклинка. Шея была обмотана каким-то черно-белым шарфом, а на ногах были стоптанные башмаки на босу-ногу. В зубах парнишка держал какую-то обструганную ножом палочку, которую беспрестанно жевал, перекидывая из одной стороны рта в другую. При этом смотрел он на нас с Пашкой нагло и с вызовом.

— Воробей я, — протянул он мне руку.

Я пожал его грязную ладонь.

— Айда в дом. Чего на кислороде глаза празднолюбам мозолить, — приказал вожак и все один за другим скрылись в темноте дома.

Я с Пашкой переглянулся. Беспризорники, конечно, народ подозрительный, уличный, который и разными бытовыми преступлениями не брезговал. Как говорится, дают — бери, бьют — беги. Но и оставаться на улице было опасно. Наш преследователь обнаружит подвал пустым, заподозрит нехорошее и отправится на наши поиски.

Я первым вошел в дом. Пашка за мной.

Сначала нас обняла темень. Мы прошли узким коридором вслед за Воробьем и вышли в большую комнату, по центру которой стоял большой продавленный старый диван с вытертой засаленной обивкой, два старых, удивительно, что целых дореволюционных стула и несколько табуреток. На диване вольготно раскинулся вожак беспризорников.

На полу стояла керосинка, походный котелок с каким-то варевом, от которого поднимались вкусные ароматы, и старая гитара с бантом на грифе.

В дальнем углу стояла самодельная буржуйка, с трубой выходящей сквозь дыру в окне наружу. Рядом друг на друге стояли ящики, в которых виднелись папиросы марки «Бокс» и «Ракета».

По всей видимости сбытом этого курева и пропиталась эта банда.

На стене напротив окна виднелся плакат, на котором мальчишку беспризорника держал за руку милиционер. Над ними была надпись:

«Улица не воспитает! Воспитает труд и школа!»

— Вы чего совсем наивные. За вами хвост всю дорогу болтался. Мужик подозрительный. На фраера не похож. Но и не из блатных. С виду опасный. Вы только в дом юрк, а он через пару минут за вами. Идет тихо, крадется. Нам сразу не понравилось. Не хорошее задумал. Вот мы и порешили, что Воробей пойдет проверит, — сказал вожак, улыбнувшись щербатым ртом.

— Мы не видели слежки, — честно признался Пашка.

— Фраера что ли? — спросил вожак.

— Пионеры, — сказал я с вызовом.

— Пионеры, дело хорошее. Но не наше. Мы люди вольные. Свободой дышим. Я Чеснок, — представился вожак стаи.

— Почему Чеснок? — не удержался от вопроса Пашки.

— Потому что честный дюже. И никому спуску не даю, — ответил он. — Чего вы в том доме забыли?

— Гуляли. Подумали, что дом хороший для трудовой коммуны, — сказал я.

— С какого района будете, залетные? — продолжал он допрос.

— С улицы Марата, — с вызовом ответил Пашка.

— Эк, вас далеко засквозило. Чего на родной Марата домиков свободных мало? К нам поперлись?

— Видно мало. Вот к вам и поперлись, — я держался смело и где-то дерзко.

Но с этим народом по-другому было нельзя. Это тертые калачи, воспитанные улицей.

Когда-то они жили в семьях, потом жизнь разрушила то, что у них было, и они вынуждены были оказаться на улице. Но это уже не были дети Гражданской войны. Это были дети коллективизации и других социальных трудностей процесса ломки старого строя и установления нового строя социальной справедливости.

Они догуливали последние свои деньки на свободе. Уже комиссары в больших кабинетах решали, как окончательно покончить с беспризорностью, как всем дать крышу над головой и пропитание, да приучить к труду на пользу молодого советского государства.

— Проходите. Садитесь. Не тушуйтесь. Шамать будете? — предложил Чеснок.

— Мы не голодные, — ответил я за двоих, хотя Пашка с подозрительным любопытством смотрел на варево в котелке.

— Дело хозяйское. А мы похарчимся. Шкет наклади нам по полной, чего ты там скухарил, — распорядился Чеснок.

Самый маленький из всей компании схватил тарелки и стал накладывать в них кашеобразную субстанцию из котелка.

Чеснок сказал:

— Не знаю уж, что там от вас хочет этот мужик, но явно не червонцами одарить. Думаю, вам с ним встречаться не резон. Нехороший он человек, опасный. Я такую породу за версту чую. Из старого режима он людишек. Такому человека сожрать раз плюнуть. Не поперхнется даже. Он даже похож на пса, на бульдога. У того мертвая хватка. Вцепится, не оттащишь. Так что перекантуетесь у нас. Когда он уйдет, пойдете по своим делам.

— Договорились, — сказал я.

— Падайте там.

Чеснок показал на два свободных кресла.

Мы сели. Ребята взяли по тарелке из рук Шкета, расселись на свободные места и стали хлебать железными ложками варево.

Ели они молча и жадно. Видно было, что пищу они ценят, потому что добывают сами, а не живут на всем готовеньком, как некоторые.

Когда они наелись, Чеснок сыто рыгнул и сказал:

— Воробей, спой свою жалостливую.

Наш спаситель Воробей тут же вскочил, схватил в руки гитару, поставил ногу на табурет и затренькал жалостливую мелодию. Вскоре он запел:

— Ох, жизнь моя зараза!

Живу я, не тужу.

Глотаю дым фабричный

И кошек тормошу.

Такого поворота событий я никак не ожидал. Наивно было полагать, что Бульдог просто отступит в тень, зная, что мы где-то ищем клад. Его спрятанный клад.

Чеснок же говорил, этот человек очень опасен, у него хватка бульдожья. И вот мы стояли напротив него, не зная, что дальше делать.

Этот человек и правда походил на бульдога. Тогда в подворотне мне не удалось его толком рассмотреть. Невысокого роста, крепкого телосложения, с короткими руками и крепкими, увесистыми кулаками профессионального бойца.

Лицо у него было квадратное, с выступающим вперед, покрытым щетиной подбородком. Глубоко посаженные карие глаза, пухлый, круглый нос и тонкие кривые в усмешке губы.

Одет он был в легкий летний серый плащ, под которым виднелся коричневый пиджак и серая рубаха, коричневые штаны и стоптанные черные сапоги военного образца. На голове старая армейская фуражка без кокарды. На плече у него висел мой портфель

— Ребятушки, не хорошо чужие вещи брать. Верните не свое. А я на вас в милицию заявлять не буду, — тихо с угрозой произнес Бульдог.

— Кто бы говорил. Портфель верни, — с вызовом заявил Пашка.

Понятное дело, что ни на кого он в милицию заявлять не будет. Не в его это интересах. Но на улице, как назло, людей мало, да и далеко они. Может попробовать отобрать сумку силой. Не беда в том, что драка завяжется. Плохо, если мы дракона потеряем.

— Так держи портфель. Твой что ли? А я нашел, думал нечейный.

Бульдог сбросил портфель с плеча в руку и протянул Пашке.

Пашка потянулся к портфелю. Сейчас Бульдог его схватит и у нас не будет другого выхода, как поменять нашего друга на дракона. Нельзя было терять ни секунды.

И я решительно крикнул клич, понятный каждому пионеру. Мы столько раз отрабатывали этот маневр на сборах, что он был доведен у нас до полного автоматизма.

— Врассыпную!

Пашка бросился влево по Большому проспекту.

Катька устремилась вправо, а я развернулся и побежал назад по двенадцатой линии в сторону старого особняка.

Я не сомневался, что Бульдог побежит за мной. И я услышал тяжелые бухающие звуки ударов сапогов по асфальту.

Не смотря на свою видимую грузность и неуклюжесть бежал он достаточно резво. Хотя шансов догнать меня у него не было, но как долго я смогу от него убегать.

Нужно свернуть куда-то, запутать следы, но, как назло, ни одного подходящего поворота. И тут впереди я увидел подворотню и шкодливое лицо выглядывающего Воробья, который махнул мне рукой, приглашая следовать за ним.

Я бросился к подворотне, нырнул в нее и побежал вслед за Воробьем. Он добежал до ближайшей парадной, дернул дверь и скрылся за ней.

Я последовал за ним и оказался на просторной площадке с кафельным полом, откуда уходила лестница на верхние этажи, а под лестницей виднелась дверь подъезда, которую уже открывал Воробей.

Он очень хорошо знал окрестные территории. Свободно ориентировался в домах, проходных дворах и улицах, поэтому я без сомнения следовал за ним.

Воробей стрелянная птица знает, как запутать следы.

Выскочив из подъезда, он перебежал к соседнему дому и влетел в парадную. Я за ним. Но на этот раз Воробей помчался по лестнице наверх, перепрыгивая через ступеньку.

Я не понял его маневр. Из этой парадной можно было также выскочить в соседний двор, а потом двором попасть на соседнюю улицу, но Воробей следовал одному ему известным маршрутом.

На последнем этаже он не остановился, взбежал еще на один лестничный пролет и оказался перед чердачной дверью. Она была открыта.

Воробей заскочил внутрь, дождался меня, после чего закрыл дверь и заложил засов. Дальше мы продолжили путь по чердакам в полусумраке.

Воробей двигался уверенно, словно обладал кошачьим зрением. Я же постоянно обо что-то спотыкался, обо что-то ударялся. Однажды чуть было не наступил на кошку, которая выпрыгнула у меня из-под ног с диким воплем и шипением одновременно.

Наконец, Воробей подбежал к чердачному окну и выбрался на крышу.

Я от него не отставал.

Оказавшись на крыше, на высоте шестого этажа, дух захватило от открывшегося пейзажа ленинградских крыш и пропасти под ногами, на дне которой находился двор колодец.

— Кажется, оторвались. Так я и знал. Ничего Шкету поручить нельзя. Простое поручение прокашляет. Малец совсем, — сказал Воробей, с верхотуры крыш осматривая ближайшие дворы.

Я тоже посмотрел вниз. От непривычки голова закружилась. Я зажмурился и вцепился в ограждение крыши.

Взяв себя в руки, я открыл глаза и жадно впился взглядом во двор. Но сколько я не смотрел, нигде не видел ни намека на Бульдога. Он как сквозь землю провалился.

Но вдруг крайняя дверь в нашем доме распахнулась и во двор выбежал Бульдог собственной персоной. Он выскочил на центр двора, задрал голову и стал разглядывать крыши,

Воробей тут же отпрянул в сторону, схватил меня за рукав и увлек с крыши назад на чердак.

— Оторвались, да не совсем. Так чего ему от вас нужно? Чего вцепился? Хорошо я решил вас проводить. Чуйка у меня собачья. Сразу беду чую за версту. Вот и думаю, дай провожу. Лишним не будет. Погоди, сейчас.

Воробей аккуратно выглянул из чердака на крышу и посмотрел вниз, так чтобы снизу его было не увидеть.

— Кажется ушел, — сказал он.

— Мы случайно свидетелями одного преступления были. Вот он и решил, что надо нас выследить и поговорить, запугать, чтобы мы ничего лишнего не сболтнули, — сказал я полуправду.

Ну не рассказывать же мне первому встречному, пускай он и спас нас от Бульдога, о тайне, в которую мы оказались случайно вовлечены. Беспризорники народ авантюрный по природе. У нас могут появиться серьезные конкуренты в нашем деле. К тому же Воробей парень не самостоятельный. Он под Чесноком ходит, а Чеснок для меня товарищ подозрительный. Вроде он держался с нами весьма дружелюбно. Только явно себе на уме. И кто знает, в какую игру он играет.

— Хорошо если просто запугать. Такому на ножичек поставить, что два пальца об асфальт. Держитесь от него подальше. Я тебя провожу чердаком до безопасного выхода. А там адью вам с кисточкой, товарищ пионер.

Воробей спрыгнул с крыши на чердак и уверенно зашагал направо.

Я молча пошел за ним, думая о том, как этот парнишка оказался на улице. Почему не пошел в трудовую коммуну или не попросился в школу-интернат.

Там и кров, и стол, и ночлег. Там можно было профессию получить, а главное уверенность в завтрашнем дне. Но он всему этому предпочел свободу улиц.

— Воробей, а ту песню, что ты пел, кто написал? — неожиданно спросил я.

— Песню то, то я написал. Ну слова мои, а музыка, так сказать, народная, — гордо ответил он.

— Хорошо у тебя получилось. Сильно. С душой. Почему ты идешь таким путем? — спросил я.

— Потому что из шестой парадной самый безопасный выход. Там Бульдог точно ждать не будет. А туда только так пройти можно, — ответил Воробей, толи не понял, толи сделал вид, что не понял, о чем я спрашиваю.

Но я переформулировал вопрос:

— Почему ты стал беспризорником? Сейчас столько возможностей дает государство. Оно о каждом способно позаботиться, помочь каждому.

— Да я как-то уже привык к такой жизни, — туманно ответил он.

— Ты что всегда на улице жил? Не поверю, что ты на улице родился? Где твои мама с папой?

Воробей резко обернулся и схватил меня за грудки. Несмотря на то, что он был ниже меня ростом и явно младше по возрасту, сила в нем чувствовалась, а главное ярость, которой во мне никогда не было.

— Чего прицепился? Душу теребишь? Один я. Сирота. Нет у меня никого.

Я стряхнул его руки с себя и спросил:

— Зовут то тебя как?

— Воробьём кличут.

— А по-человечески?

— Сережа.

— Извини, Сергей, я не хотел. Просто обидно смотреть, как такие здоровые ребята, жизнь свою так бездарно тратят. А ведь могли бы учиться, а потом в люди выбиться. Вот тебе что нравится?

— Мне картошка вареная нравится с докторской колбасой, — мечтательно сказал Воробей.

— Да я же не об еде. А о жизни. Вот что тебе нравится? Может книжки читать или истории рассказывать? Или цифры считать? Может ты бы летчиком хотел бы стать?

— Мне железная дорога нравится. Вагоны, поезда, — сказал Воробей. — Люблю ездить на поездах. Меня один раз дяденька машинист пожалел и к себе на паровоз взял. Я смотрел как паровоз ревет и тащит за собой вагоны. Какая сила в нем. Захватывает. Я может машинистом хотел бы стать.

— Вот. Видишь, а ты по улицам беспризорничаешь вместо того, чтобы на машиниста идти учиться, — с жаром сказал я.

— Ты чего это проповедуешь? Чего это ты меня агитируешь? — вскипел Воробей. — Да я бы сам пошел. Только кто меня возьмет.

— Советская власть возьмет и всему научит. Железная дорога только растет в разные стороны. Строятся новые подвижные составы. Кто знает, быть может ты потенциальный инженер-конструктор. И в будущем сможешь создать скоростной поезд, который часа за три от Ленинграда до Москвы сможет доехать.

— Эк ты хватанул за три часа. Не бывает такого.

— Это сейчас не бывает, а в будущем вполне может быть. Раньше вот и самолетов не было, а сейчас они в небе летают.

Воробей крепко задумался об этом.

— А что может быть. Не знаю я, — протянул наконец он.

— Так откуда ты? Как на улицу попал?

— Я с Кубани. Два года назад голод там начался. Не сразу, но постепенно все к этому шло. Мама тогда решила, что надо ехать к дядьке до Воронежа. В городе с пропитанием легче. Можно и на завод устроиться. Она долго решиться не могла. А потом мы поехали, когда уж совсем невмоготу было. В дороге мама заболела тифом и умерла. Вот я и остался один.

— А отец?

— Он за год до этого погиб на Днепрострое. Грунтом засыпало при проходке. Мы с мамой одни остались. Быть может, если бы папа был жив, то и все было бы хорошо, по-прежнему. Так я остался один в какой-то станице. Там мне не рады были. Чужих там не сильно жаловали. А беспризорников своих хватало. Я ночевал в заброшенных сараях, питался на базарах, что стянуть смогу, что среди обрезков найду. Так вроде сначала привык, а потом меня местные поколотили и пригрозили, что поры бы и честь знать. Пришлось мне с места сниматься. Тогда я и решил добираться до дядьки самостоятельно. И добрался только поздно. Дядька мой к тому времени в Ленинград перебрался. И я решил продолжить путь до Ленинграда. Там то я дядьку найду, хотя у меня ни адреса, ничего не было. В Воронеже то я знал адрес, но адрес в Ленинграде никто не знал. Там в Воронеже я к Чесноку и прибился. Он обещал жизнь сытую, довольную и вольную, что главное. А к вольнице то я уже привык. Уже сколько месяцев землю сам топтал. Вот и стал с Чесноком ходить. А у него цель была. Ему нравилось по стране кататься. Хотел он найти хорошее место для жизни. Мы сперва в Крым подались. Все в Крым стремятся. Там даже зимой тепло. А потом направились к Ленинграду. Только тут я понял, что Ленинград город большой. Дядьку мне здесь никак не сыскать. Я ведь о нем ничего не знаю.

— Сергей, слушай меня. Приходи завтра, послезавтра, когда хочешь ко мне домой. Я с тобой схожу в райком комсомола. Сначала мы тебя в школу-интернат пристроим. А потом попробуем твоего дядьку найти. Сам ты, конечно, его не найдешь. Но мы с ребятами тебе поможешь. Да и пионеры с комсомольцами тоже в стороне не останутся.

Воробей посмотрел на меня как-то по-особому. В глазах его появилась надежда.

— Запоминай адрес, — я продиктовал ему свой адрес на улице Марата.

Воробей слушал внимательно.

— Запомнил, — спрашиваю.

— Запомнил, — сказал он.

Воробей вывел меня с чердака. Вместе мы спустились во двор, потом он показал мне дорогу к ближайшей остановке трамвая, который привезет меня к дому на улице Марата. И дальше наши пути разошлись.

Воробей отправился назад к Чесноку. Я же бодро зашагал по улице, поддерживая правой рукой холщовую сумку с пепельницей-драконом, которая висела у меня на левом плече.

Я шел и все время оглядывался по сторонам. Мне повсюду мерещился Бульдог.

Я понимал, что такой человек ни перед чем не остановиться, чтобы завладеть драконом. Даже на убийство пойдет.

Пока пепельница с секретом находится у меня, я не могу быть спокоен ни за свою жизнь, ни за жизнь друзей. Надеюсь, они добрались до дома целыми и невредимыми. Все-таки Бульдог побежал за мной. Вряд ли у него в таком деликатном деле были напарники.

Какой у меня был выход. В сущности, тайну платка с иероглифами мы разгадали. Платок привел нас к пепельнице-дракону.

Надо идти в милицию к товарищу Сахарову, рассказать ему обо всем произошедшем. Да, придется признаться в том, что я утаил важные улики, а к тому же еще и информацию по делу о нападении на Виктора Стукова.

Вот только посмотрит на меня товарищ милиционер Сахаров, как на фантазера, и не поверит ни одному слову. Ладно бы мы нашли настоящий клад, а то какую-то буржуйскую пепельницу. Тоже мне великое сокровище.

Примет конечно от нас товарищ Сахаров заявление, пепельницу эту заберет, да отправит в отдел вещественных доказательств, где она и останется на долгие годы всеми забытой.

Нет, так дело не пойдет. Надо самому во всем разобраться. Но и забывать о Бульдоге нельзя. Он знает, где я живу, и обязательно попробует отобрать у меня пепельницу.

Значит надо докопаться до ее тайны раньше, чем он появится на горизонте.

О Стукове тоже нельзя забывать. Он хоть вроде и пострадавшая сторона, но мне совсем не нравился. Что-то в нем было гнилое. Одни они с Бульдогом поля ягодки.

За этими размышлениями я и не заметил, как дошел до остановки трамвая. С трудом втиснулся в него и поехал назад на улицу Марата.

Я плотно прижимал к себе сумку с пепельницей, чтобы не потерять, а также внимательно следил по сторонам.

Помимо Бульдога в городе полно криминальных элементов. Воришки-карманники часто по трамваям работают. Надо всегда держать ухо востро. Рано или поздно у советской власти и до них руки дойдут.

Друзья ждали меня во дворе. Выглядели они взъерошенными, все на нервах.

Увидев меня, они бросились навстречу и быстро заговорили, перебивая друг друга.

— Как ты? Цел? — спрашивал Пашка, пытаясь меня ощупать на предмет целостности.

— Я так за тебя испугалась, когда этот мужик за тобой побежал, — причитала Катька. — Рожа у него бандитская. Я уже думала, что тебя догонит. Хотела в милицию бежать.

— Мы когда увидели, что он за тобой погнался, то назад вернулись. Вместе потом домой ехали, — сказал Пашка.

Затем внезапно хлопнул себя по лбу, вспомнив о чем-то важном.

— Бульдог этот портфель твой выкинул, когда за тобой побежал. Так я его подобрал. Вещь хорошая.

Пашка сбегал до скамейки и вернулся с портфелем.

Я повесил его на плечо.

— Нормально я. Бульдог не догнал. Потому что Воробей помог.

— Хороший парень. Наш человек, — с гордостью заявил Пашка так, словно это он сам вырастил и воспитал такого хорошего, нашего человека.

— Дракон у тебя? — спросила Катя почему-то шепотом.

— В целости и сохранности, — потряс я холщовой сумкой. — Пошли ко мне, посмотрим на наш трофей.

Но пойти ко мне нам не удалось.

Из окна выглянула мама Пашки и позвала его срочно домой. Она говорила жестким, приказным тоном.

Когда она переходила на такой тон, значит ничего хорошего не жди, и надо срочно идти домой.

Пашка бросил на меня огорченный взгляд и попросил:

— Без меня клад не ищите.

Я сказал:

— Постараюсь.

Катька тут же засуетилась, вспомнив, что дома ее родители заждались, переживают, наверное.

Так что домой я пошел один с драконом.

Пришел, сказал маме, что ужинать буду попозже и сел за свой письменный стол. Снял холщовую сумку с плеча, вытащил из нее пепельницу и поставил на стол.

Она была выполнена в виде дракона со сложенными за спиной крыльями. Скаленная пасть, чешуйчатый хвост, свитый кольцом. В лапах он держал саму пепельницу, которой явно никто никогда не пользовался.

Вещь была отлита из бронзы, но при этом для бронзового изделия была слишком легкой. Я даже специально взял ее в руки и покачал, пытаясь понять, сколько она весит. Потом снова поставил на стол и стал разглядывать.

Через минуту меня осенило. Дракон внутри полый. В нем скрыт тайник, а вот как его открыть, тут придется поломать голову. Где-то есть скрытая пружина, которая откроет полость внутри туловища.

Что нас там ждет? Вероятно то, из-за чего схватились не на жизнь, а на смерть Стуков и Бульдог. А именно — тайна чужого сокровища.

Пепельница-дракон не давала мне покоя всю ночь. Я только о ней и думал. Что спрятано внутри? Какие сюрпризы нам еще готовит это дело?

Возможно, я оказался в этом времени именно ради того, чтобы разгадать тайну бронзового дракона и найти сокровище, которое поможет нашему молодому государству пройти этапом индустриализации и стать ведущей мировой державой.

Я знал, что ждет нас всего через каких-то семь лет. Но может мое появление во времени, где меня не должно быть, способно изменить ход истории.

«Ишь размечтался» — одергивал я себя каждый раз, когда мои мысли забегали так далеко.

Время покажет, кто на что способен. И кому предстоит менять историю, а кому просто строить ее. Но сейчас моя голова была полностью заполнена бронзовым драконом.

То, что он внутри полый и содержит в себе какое-то послание, не давало мне покоя.

Ночью я спал плохо, в какой-то полудреме, в глубокий сон мне не удалось погрузиться ни разу.

Я похоже знал, как открывается дракон, но решил, что без Пашки, Славки и Катьки не буду экспериментировать. Мы вместе разгадывали тайну платка с иероглифами. Вместе искали бронзового дракона. Открывать тайник без них будет не по-товарищески

Я проснулся рано утром и сразу же хотел бежать во двор, но мама остановила меня.

— Куда такой прыткий? А завтракать кто будет? Тебя до вечера домой не загонишь. Так что поешь сейчас.

Мама поставила на стол блюдце с отварным яйцом, ломтик серого хлеба и какой-то рыбный паштет. Налила чаю и села напротив меня. Поставила локти на стол, положила лицо в ладони и с отчего-то печальной улыбкой смотрела на меня.

— Совсем уже большой стал. Вырос, возмужал. На отца похож стал. Чистая копия.

Я отхлебнул чаю, принялся счищать скорлупу с яйца. Чистилось яйцо плохо. А мне было очень неловко от ее слов.

Ведь, в сущности, я не тот человек, о которым она говорила. Пусть внешне я и похож на ее сына, но я пришел из далекого будущего, где погиб от рук бандита. И вот теперь у меня второй шанс, а у ее сына второго шанса нет.

Он остался в этом теле, растворился внутри моей личности. Стал частью меня, но при этом полностью утратил самостоятельность.

Но мама не должна об этом знать. Она даже заподозрить ни о чем таком не должна. Я обязан сделать ее счастливой. Она не заслужила потерять сына. Поэтому я терпел, хотя мне и было очень неловко.

В два укуса съев яйцо с солью, я сжевал бутерброд с рыбным паштетом, запил чаем и отправился во двор.

Дракона я положил в холщовый мешок, так было удобнее, да и мешок надо было вернуть Катьке.

Во дворе меня ждал Пашка. Он обрадовался, вскочил со скамейки и бросился навстречу.

— Наконец-то. Я тебя уже тут полчаса дожидаюсь. Без завтрака на улицу выскочил. Ты уже расковырял этого дракона? — затараторил он.

— Без тебя не трогал, — сказал я.

— Это ты молодец. Это тебе большое пионерское уважение, — серьезно сказал Пашка и сразу успокоился.

Он всю ночь переживал, что Тимур без него откроет тайну дракона и найдет карту клада.

— Я заходил за Славкой. Он сказал, что придет сразу на чердак. Катя тоже собирается. Так что можем идти, — сообщил Пашка.

И мы отправились в нашу штаб-квартиру.

Раскрыть тайну бронзового дракона это полдела, а вот что с этой тайной потом делать тут вопрос намного сложнее.

Я собирался поднять этот вопрос на общее обсуждение нашей маленькой частной пионерской ячейки.

Мы вошли в соседний дом, поднялись на последний этаж и выбрались на чердак.

Когда мы облюбовали это место, Пашка предлагал подниматься на чердак по пожарной лестнице. Мол это героический поступок, к тому же очень полезно для физического развития.

Я резко запретил лазанье по пожарным лестницам. Мы что жулики-грабители какие-то, чтобы по лестница лазать. А что, если граждане, проживающие в нашем доме, напишут жалобы в домком или еще хуже в милицию. Тогда и без штаба останемся, да могут еще не пионерское поведение выставить на обсуждение всего отряда.

На чердаке было темно. Сквозь приоткрытые чердачные окна пробивались световые туннели.

Мы шли — полоса тьмы, полоса света и снова во тьму. Наконец добрались до своего штаба.

Пашка плюхнулся на диван и тут же потребовал предъявить ему дракона. Я сказал, что надо дождаться остальных ребят. Бросил холщовую сумку на диван и открыл чердачное окно.

Мы свой штаб специально возле окна расположили, чтобы можно было наблюдать за двором, да к тому же из нашего окна Красная площадь, конечно, не видна, но зато вдалеке виден шпиль Адмиралтейства.

Вдалеке послышались шаги. Это к нам Катька пробиралась. Она увидела нас и сказала:

— Я всю ночь никак заснуть не могла. Столько приключений и впечатлений вчера было.

— Да кто тут вообще спал, — поддержал Пашка.

— Наверное только я, — сказал подошедший Славка. — Что у вас там такое вчера случилось?

Пашка тут же принялся рассказывать, какое приключение мы вчера пережили. В красках он описал Бульдога, и как он дважды нас преследовал: сначала в доме, а затем пытался поймать на улице.

Потом он рассказал о банде беспризорников Чеснока и закончил рассказ тем заявлением, что Чеснок ему совсем не понравился. Есть в нем что-то плохое, гнилое, только он это хорошо прячет, даже от своих подручных.

А вот Воробей Пашке понравился. Хороший парнишка. Да и песня у него жалостливая, хорошая.

Я сказал, что у Воробья судьба тяжелая. Не по своей воле он стал беспризорником. Где-то в Ленинграде у него родной дядька живет, который мог бы о нем позаботиться. Только вот Воробей не знает даже приблизительного адреса.

Пашка тут же взвился, что надо оказать пионерскую помощь Воробью в поисках дяди. Надо выяснить, кто его дядя по профессии, а затем обойти все заводы и артели и найти его.

— Это все потом. Воробей обещал прийти к нам. Тогда и решим, что с ним делать, — сказал я.

А Славка тут же добавил:

— Я бы его в наш пионерский отряд отвел. Там товарищ Катюнин придумает, как помочь правильно Воробью.

Катюнин Олег Борисович был нашим школьным наблюдателем от Ленинградского горкома комсомола. Он отвечал за идеологическую работу в школе, координировал работу классных пионерских отрядов, руководил советом пионервожатых. К кому как ни к нему идти с проблемой Воробья.

— Согласен. Теперь же о нашем деле. Я вчера рассмотрел наш трофей и обнаружил, что внутри он полый.

Я взял с дивана холщовую сумку, достал из нее бронзового дракона и поставил на стол.

Пашка и Катька пепельницу уже видели, а вот Славка нет. Он принялся ее рассматривать со всех сторон, но в руки не брал, словно боялся что-нибудь повредить.

— Дракон сделан из бронзы. Но вот только для бронзового изделия он слишком легкий.

Славка взял дракона в руки и взвесил, как я накануне вечером.

— Точно легкий, — согласился он.

— Я сделал предположение, что внутри он полый. Смотрите какое у него вместительное пузо, — сказал я.

— Не такое вместительное, чтобы туда сундук с золотом влез, — скептически осмотрел живот дракона Пашка. — Хотя небольшой самородок, сюда можно засунуть. Как думаете?

— Кто о чем, а Пашка все о драгоценностях, — сказала Катя.

— Какой-то совсем маленький самородок получается. И стоило из-за такого камешка весь сыр-бор разводить. Как-то не сходится, — сказал Пашка.

— Ну почему там обязательно должно быть золото-драгоценности. Там может быть много чего другого. Дворяне и помещики, когда покидали нашу страну после Революции, не могли вывезти все свое имущество. И оставляли предметы искусства, дорогие фамильные столовые приборы… — возразил ему Славка.

— Мы что тут вместо клада ложки-вилки искали? — разочарованно сказал Пашка.

— Иная ложка или вилка может стоить больше, чем кусок золота или брильянт. В особенности если эти ложки из золота с брильянтами и выполнены каким-нибудь известным мастером. Ты про яйца Фаберже слыхал? — сказал ему Славка.

— Совсем эти богатеи с дуру съехали ложки брильянтами посыпают. Ложками надо суп хлебать, — отчего-то разозлился Пашка. Вероятно, на этих самых богатеев.

— Вы уже закончили обсуждать частную жизнь дореволюционных помещиков? — спросил я.

Пашка тут же смолк и выжидательно уставился на меня. Славка сделал вид, что он ни в каком споре не участвовал. Его дело сторона, и он вообще только недавно пришел.

— Смотрите вот тут на боку у дракона есть небольшие зазоры между чешуйками. Так-то их не видно, если не присматриваться. Здесь явно в боку есть дверца. Надо только найти, как ее открыть, — сказал я.

Пашка тут же выхватил у меня дракона со словами:

— Ну-ка сейчас я открою.

Он вертел дракона туда-сюда, пытался нажать ему на крылья, выдавить глаза, подковырнуть ногтями боковину, но у него ничего не выходило.

— Нож нужен. Сейчас мы его подковырнем сбоку и откроем, — авторитетно заявил он.

— Ты еще предложи топором его рубануть, — насмешливо сказала Катька.

— Топор бронзу не возьмет, — серьезно заявил Славка.

— Заканчивай играться. Не знаешь, как открыть, так не мельтеши, — я отобрал у Пашки дракона.

— Дракон цельнолитой. Единственное, что тут выглядит вставной частью это…

— Пепельница, — глаза у Пашки загорелись.

— Точно. Пепельница, — подтвердил я. — К тому же зачем сложности городить, когда секрет платка уже раскрыт. На мой взгляд, это уже перебор.

Я ощупал пепельницу в руках дракона и попробовал ее забрать у него.

Пепельница была плотно зафиксирована в лапах.

Тогда я решил не отбирать пепельницу, а повернуть ее. Сначала ничего не получилось. Драконом долго никто не пользовался.

Но через минуту я почувствовал, что пепельница поддалась. Один оборот по часовой стрелки и в боку дракона стала открываться дверца.

Я повернул до упора, дверца открылась полностью, и мы дружно заглянули в открывшуюся нишу. Внутри лежало несколько листов бумаги, скрученных в трубочку.

— И это все? — разочарованно протянул Пашка. — Какие-то бумаженции?

— Может это акции ценных бумаг, — сказал Славка, подкованный в вопросах экономики.

— И что нам с этими бумагами делать? Печку топить? — возмущался Пашка.

Я вытащил эти трубочки из пуза дракона и развернул. Всего бумажек было пять. На каждой из них был написан городской адрес и одно слово. Я разложил бумажки на столе. Пять бумажек — пять адресов.

Невский проспект дом сто двадцать шесть — филин.

Садовая улица дом пятьдесят — пятьдесят семь — коршун.

Каменноостровский проспект дом двадцать шесть — ласточка.

Невский проспект дом двадцать восемь — орел.

Невский проспект дом четыре — лебедь.

— Что это такое? Это все наше сокровище? — лицо у Пашки было зеленое и разочарованное.

Он явно ожидал увидеть здесь брильянтовый самородок или слиток золота, а увидел какие-то адреса.

— Хозяин платка и этого дракона явно был еще тот конспиратор, — сказал Славка.

— Что находится по этим адресам? И при чем тут эти птицы? — задумчиво произнесла Катя.

Я тоже ничего не понимал.

Я думал, что после того, как мы расшифруем иероглифы на платке и приедем по адресу, то уже там найдем сокровища. Но нашли этого бронзового дракона, который тоже не являлся кладом, сокровищем или чем-то таким.

Он просто был очередным вместилищем новых адресов, где нас ждут новые загадки и новые целеуказания.

Да пока мы будем ходить по этим адресам, Бульдог нас найдет и порвет на мелкие клочки. Но когда мы так далеко зашли, уже не имели права отступать.

— Адреса это место нахождения. А птицы это указания, где искать внутри этих зданий. Я так думаю, — сказал я.

В моей прежней жизни мне не доводилось разгадывать ничего подобного. Убийства, кражи, ограбления, разные другие преступления, много бумажной работы. Все эти отчеты, протоколы, отчеты об отчетах.

Сейчас я чувствовал себя настолько счастливым и абсолютно свободным человеком, каким никогда себя не чувствовал в прежней жизни.

— Я думаю, что Тимур прав. Получается, что владелец этих сокровищ настолько хотел обезопасить свои богатства, что так сильно все зашифровал, — сказала Катя.

— Это же какие там несметные сокровища. Представьте, когда мы их найдем и передадим государству, то на такие деньжищи целый самолет построить могут. А может и не один, — размечтался Пашка. — Получается мы искали один клад. А тут их целых пять.

— Ребята, я вот что думаю. Нам нельзя забывать, что по нашему следу идет Бульдог. Он от нас не отстанет. Он хочет заполучить этого дракона. Если он его получит, то мы для него не будем представлять никакого интереса. Поэтому, я вот что думаю. Нам надо сделать обманный ход. Направить Бульдога по ложному следу, — сказал я.

— Это как? — удивился Пашка.

— Надо написать несколько адресов, вложить в дракона, а потом отдать его Бульдогу. Пусть идет по ложному следу. Это избавит нас от его назойливого внимания. Мы сможем обыскать все пять адресов беспрепятственно.

— Хорошая мысль, — поддержал меня Славка. — Но какие адреса мы напишем?

— Первое, подальше от наших адресов, чтобы мы случайно не встретились. Второе, нужны адреса, в которых постоянно много народа. Какие-нибудь государственные учреждения, куда сложно проникнуть с улицы. Таким образом мы парализуем его на время и сможем спокойно заняться нашими поисками.

Сначала нам нужно было найти пять подходящих листиков бумаги, которые визуально походили бы на оригиналы. Мало ли Бульдог видел их ранее или знал лично того, кто написал эти записки.

С этим нам помог Славка. Он сказал, что у него есть что-то похожее и сбегал до дома. Вернулся через четверть часа со старинным блокнотом с отрывными листами.

И правда листики очень были похожи на те, что мы достали из дракона.

Затем мы решали, кто будет писать адреса. Для этого по очереди мы написали строчку из стихотворения Пушкина «вечор, ты помнишь вьюга злилась».

Пашка взял у нас записки и долго их изучал, сверяя с оригиналами. Наконец вынес решение. Лучше всего у Кати получалось. Наиболее похоже выходило.

Катя села за стол и приготовилась писать ложные адреса. И тут мы задумались, а что писать.

Ленинград мы знали не плохо, в особенности центр, но стоило крепко задуматься над выбором адреса, тут же все из головы вылетело.

— А вы заметили, что наши адреса все на нашей стороне Невы. Значит, нам надо отправить Бульдога куда подальше. Путь на Васильевском клад ищет, — предложил я.

— Или на Петроградке, — поддержал меня Пашка.

— Но нам нужны реальные адреса, чтобы не получилось, что он приедет, а там пустырь или дом снесен недавно, — сказал я и вспомнил, что у нас в штабе был городской план.

Славка несколько недель назад притащил. Мы тогда хотели устроить пионерские игры по городскому ориентированию.

Я достал с полки карту, расстелил ее на столе, чтобы Кате не мешать, и принялся ее изучать.

— Так записывай, — сказал я.

И я за двадцать минут изучения карты продиктовал ей пять адресов, показавшихся мне наиболее интересными:

— Большой проспект Петроградской стороны дом тридцать два.

— Улица Карла Либкнехта, дом тридцать два А.

— Улица Некрасова дом десять.

— Каменноостровский проспект дом тринадцать.

— Университетская набережная дом семь.

По двум адресам находились жилые дома, в одном адресе работал детский садик, в другом располагался Ленинградский университет, а на улице Некрасова находился комбинат национальных домов просвещения, который объединял двенадцать домпросветов.

Я прямо представил, как Бульдог ходит по этим адресам и ломает голову, что и где он там должен найти.

— Тимур, тут ошибка в адресе, — сказал Славка и протянул мне листок.

Я взял его, прочитал и не понял, что не так. Спросил.

— До Революции не было улицы Карла Либкнехта. А записки писали до Революции, — пояснил Славка.

— Точно. Как же эта улица до Революции называлась, — задумался я.

Мы минут двадцать голову ломали, но не вспомнили. Тогда Пашка предложил сбегать во двор и спросить бабушек на скамейке. Они до Революции жили. Они точно должны знать. Он сбегал, а когда вернулся, довольный сообщил:

— До Революции она называлась Малой Екатерининской и вообще она в Кронштадте находится.

Пришлось бумажку переписывать.

Каждому из адресов мы присвоили свое мифическое существо. Так на записках возле адреса Университета у нас поселилась сова. По адресу домпросветов зажил своей жизнью грифон. На каменностровском проспекте медуза. На Малой Екатерининской единорог, а на Большом проспекте кентавр.

Пашка придумывал животных и ржал, как сивый мерин. Он в лицах показывал, как Бульдог будет читать эти записки и искать в Кронштадте единорога.

Катя все старательно записала и сложила записки в брюшко дракона. Я повернул пепельницу, и дверца закрылась.

Дракона мы решили оставить здесь на чердаке. Для нас он больше не представлял интереса. Я засунул его в тайник, где уже лежал платок с иероглифами. Надо будет решить, как его сбагрить Бульдогу, чтобы он не заподозрил, что его отправили по ложному следу.

Мы спустились во двор.

В кармане у меня лежали верные адреса, которые мы решили тут же разведать.

И отправились на первый понравившийся адрес, не представляя с какими трудностями мы столкнемся.

В далеком уже тысяча девятьсот восемнадцатом году революционеры переименовали знаменитый Невский проспект воспетый Пушкиным и Гоголем и другими классиками в проспект Двадцать пятого октября в честь годовщины Октябрьской революции.

Много тогда улиц было переименовано, но именно это переименование встретило резкое неприятие у горожан. Как называли они проспект Невским, так и продолжали называть, хотя в картах и справочниках его называли по-другому.

В народе еще шутку пустили: «только в Ленинграде октябрь с июлем соседствовать может».

В это время Садовая улица называлась улицей Третьего июля в память о трагических событиях июля семнадцатого года, когда войска Временного правительства открыли огонь по антиправительственной демонстрации рабочих и солдат у Публичной библиотеки.

Мы решили, что первым делом проверим здание на Невском проспекте. Начнем с двадцать восьмого дома и дойдем до четвертого.

— Проведем рекогносцировку, — сказал Пашка.

А Катька добавила:

— Совершим пешую прогулку от орла к лебедю.

По Марата мы дошли до Невского проспекта и спокойным шагом направились по улице.

Уютно светило солнце, по тротуарам гуляли модно одетые женщины в шляпках и с зонтиками от солнца.

Чуть больше месяца назад в двенадцатом доме на Невском открылся «Дамский универмаг», где шились роскошные платья на заказ по образцам из лучших модных французских журналов. Сшить платье в этом ателье стоило больших денег. Один заказ стоил как хорошая зарплата инженера, но отбоя от клиентов не было.

Часто очереди за платьями выплескивались на улицу. Из-за высокой стоимости пошива ателье в народе прозвали «СМЕРТЬ МУЖЬЯМ».

По проезжей части гудя клаксонами проезжали многочисленные автомобили: воистину народные фаэтоны «ГАЗ-А» соседствовали с престижными иномарками Линкольнами и Бьюиками, на которых разъезжали высокопоставленные граждане.

Изредка можно было встретить грузовую Полуторку, легендарный ГАЗ-АА, рычание его мотора добавлял грозные нотки в какофонию улицы. По рельсам громыхали красные трамваи, старые модели и новомодные «американки».

Я шел по Невскому в компании друзей, наслаждаясь этим днем, прогулкой, тем что я молод и мир вокруг меня молодой, только строящийся. В нем столько возможностей и перспектив, что дух захватывает.

Главное только не дать таким людям, как Бульдог завладеть ситуацией и уничтожить все молодые начинания. Достаточно одного-двух разлагающих элементов, чтобы любая позитивная конструкция начала разрушаться.

Наконец мы дошли до нужного нам дома и остановились, широко открыв рот.

По первому выбранному нами адресу находился знаменитый ленинградский Дом книги.

Он был построен в начале этого века для немецкой компании «Зингер», которая прославилась своими доступными моделями домашних швейных машинок.

Солидное здание с большими панорамными окнами, большим стеклянным глобусом на вершине башни, у основания которой сидел, широко раскинув крылья, орел.

Сомнений не оставалось, мы пришли точно по адресу.

Хотя если быть точным, то это вовсе не орел, а белоголовый орлан символ Америки.

В годы Первой Мировой войны здесь располагалось американское посольство, на память об этом и остался орлан, а еще осталась городская легенда, что в то время в глобусе работала немецкая шпионская радиостанция, которая передавала противнику передовые новости из столицы Российской империи.

Но все же это была скорее легенда, потому что стеклянный глобус был изначально рекламной конструкцией дома «Зингера», которая в темное время суток подсвечивалась электричеством и была видна издалека.

— Вот это поворот, раз-два, — сказал Пашка. — Орла я вижу. По всей видимости нам нужно как-то попасть в купол. Но как мы туда попадем?

— Не знаю, пока, — сказал я.

И я правда не представлял себе, как мы попадем внутрь этого красивого, но такого неприступного купола.

— Пойдем зайдем внутрь, — предложила Катя.

Если раньше в этом здании находилась штаб-квартира американской компании «Зингер», а потом и посольство, то после Революции дом этот стал настоящим дворцом литературы.

На первом этаже находился Ленинградский дом книги, где можно было не просто купить новинки советских издательств, но и приобрести раритетные и букинистические издания, а также прийти на встречу с любимым писателем или поэтом.

Совсем недавно в конце июля в Ленинград приезжал знаменитый писатель-фантаст Герберт Уэллс. Первого августа с ним состоялась встреча, о ней много писали в газетах. Инициатором встречи выступила редакция научно-популярной литературы, которая как раз располагалась на втором этаже Дома Книги.

Только вот встреча прошла в гостинице «Астория», куда в гости к писателю пришли знаменитые советские литераторы: Александр Беляев, Яков Перельман, автор знаменитой «Занимательной физики», Николай Рынин, автор уникальных трудов по космонавтике, которая в то время выглядела скорее фантастикой, и другие.

Я читал об этом в газетах и очень жалел, что не смог прийти на эту встречу. Очень мне хотелось увидеть вживую писателя, чьими книжками я зачитывался: «Война миров», «Человек-невидимка», «Машина времени» и, конечно же, «Россия во мгле», книга о поездке Уэллса в голодную и разрушенную Россию, переживавшую последствия Революции и Гражданской войны.

Читать эту книгу было особенно интересно, читаешь и сравниваешь ту Россию и нынешнюю. Какие глобальные позитивные изменения произошли в стране и обществе с момента предыдущего приезда Уэллса и его общения с Лениным.

Мы походили по первому этажу, посмотрели на книжки, выставленные на стеллажах, понаблюдали за людьми, которые листали книги и совершали покупки.

Поднялись на второй этаж, где в нескольких залах продолжалась торговля книгами. Но в большую часть второго этажа, как и на другие верхние этажи путь простым гражданам был закрыт.

Здесь помимо книжного магазина находился Ленинградский облит, главный цензурный орган Ленинграда, и государственные издательства Ленгиз и Лендетизд.

Чтобы попасть в купол Дома Книги нам надо было каким-то образом проникнуть в одно из издательств, что было сложно сделать, не являясь его сотрудником.

— Вот это загадка посложнее, чем иероглифы на платке разгадывать, — сказал Славка.

— Все сушите весла. Дырку от бублика нам, а не клад. Раскатали губу на золотые червонцы, — сказал разочарованно Пашка.

— Отставить панику. Не впадать в уныние. Мы чего-нибудь придумаем, — пообещал я.

У меня и правда появилась мысль, как пробраться к куполу. Но мой план требовал серьезной предварительной подготовки. Просто так с наскоку его не реализовать.

— Пойдем. Здесь нам пока делать нечего, — сказал я.

Мы вернулись на Невский проспект. Называть его проспектом Двадцать пятого октября у меня язык не поворачивался. И направились к следующему адресу.

С Орлом мы уже познакомились. Теперь нас ждала Лебедь.

Следующий адрес находился совсем рядом с Адмиралтейством. Легким прогулочным шагом мы направились вперед, ориентируясь на шпиль с корабликом. По дороге Пашка болтал, не умолкая.

— Чего эти буржуи удумали. Клады прятать в таких труднодоступных местах. Все сделают, чтобы трудовому народу жизнь утяжелить. Поймать бы этого кладовщика, да настучать бы по загривку. Он видите ли спрятал, а нам теперь голову ломай, как достать.

— А ведь до Революции в это здание тоже было трудно попасть, — задумчиво произнес Славка. — Там находилась штаб-квартира торговой компании «Зингер», а потом американское посольство. Получается бывший хозяин клада имел свободный доступ в эти помещения. Значит по каким-то делам был связан с «Зингером».

— На немцев что ли работал? — спросил возмущенный Пашка.

— Почему сразу на немцев? — спросил Славка.

— Зингер же немецкая компания.

— Ошибочное представление. Зингер американская компания. Сам создатель компании Исаак Зингер был немецким евреем, но эмигрировал в Америку, где и сделал свои изобретения и построил свою компанию. Поэтому компания американская. А вы, кстати, знаете, что моделью для Статуи Свободы стала одна из жен Зингера, — сказал я.

— Немцы, американцы, не важно это все. Буржуи одним словом, — подытожил Пашка. — Я вот что думаю, а что, если на каждом адресе нас будут ждать такие трудности. Как мы сокровища то отыщем. Тут у нас издательства, куда с улицы хода нет.

— Почему хода нет? — встрял в разговор Славка. — А мы из тебя, Рыжий, писателя сделаем. Или поэта детского. Придешь ты в издательство со своими рукописями показывать серьезным людям, чем молодежь дышит. А мы вместе с тобой в качестве группы поддержки. Не могут же пионеры друга в сложном деле бросить одного. Вот тебе и первый вариант проникновения в Дом Зингера.

— Мысль хорошая. Если что так и поступим, — тут же поддержал я Славку. Скорее в шутку, чем всерьез, но Пашка тут же возмутился.

— Как это детский поэт? Какой из меня писатель? Да мне же чтобы прийти в редакцию надо правда что-то написать. Меня же сразу на смех поднимут. Что я им покажу то? Я же писать совсем не умею.

— Не переживай. У тебя будет пару дней на подготовку, — обнадежила его Катька.

Но Пашку это совсем не успокоило. Всю оставшуюся часть дороги до Дома Лебедя он возмущался и ворчал:

— Нашли тоже мне писателя. Да из меня писатель, как из Славки трубочист.

— А что из Славки хороший трубочист получится. Интеллигентный, — подтрунивала над Пашкой Катя.

Славка отчего-то покраснел.

Мы дошли до реки Мойки, перешли по мосту и продолжили пусть в сторону Адмиралтейства. Наконец мы оказались на месте.

По адресу Невский проспект дом четыре находилось дореволюционное пятиэтажное здание оливкового цвета в стиле классицизм. Ничего примечательного. Один из множества доходных домов.

Только на этом доме висела вывеска «Военно-топографический отдел Главного штаба».

Перед нами находился закрытый военный объект, куда попасть было еще сложнее чем в купол Дома Зингера.

Единственное доступное посетителям помещение находилось на первом этаже и это был книжный и писчебумажный магазин военной типографии.

— Итак, подводим предварительные итоги, — серьезно заявил я. — Второй адрес военный объект, куда просто так проникнуть мы не сможем. Тут вопрос намного сложнее и требует более тщательной проработки.

— Какая тут проработка? Тут карты военные чертят и печатаются. Секретный объект. Нас и на пушечный выстрел не подпустят, — возмутился Пашка. — Похоже, не видать нам золотых червонцев, как колец Сатурна. Другие ребята клад найдут, сдадут государству и их за это в газетах пропечатают. Опять же получат свои полагающиеся от государства проценты. Не судьба у нас.

— Что ты все панику наводишь, — сказал Славка. — Не подпустят, не найдем. Ты пионер или балаболка деревенская. Хватит разводить базар. Давайте лучше думать будем, как нам быть.

— А кто-нибудь лебедя на здании видит? — спросил я.

Никто лебедя не видел, а по логике послания он должен быть. Мы несколько раз прошли вдоль здания, внимательно рассматривая его, но ничего похожего на лебедя не увидели.

— Лебедь может находиться внутри, — сказала Катька. — Кто обещал, что он будет снаружи. Может он над одним из кабинетов висит или на потолке изображен. В старое время потолки росписью украшать любили.

— Пока мы не проникнем внутрь, ничего не узнаем, — подытожил я. — Теперь нам надо проверить три оставшихся адреса и составить план дальнейших действий. Ситуация тяжелая, ребята. Но кто сказал, что старые сокровища сами в руки прыгать будут. Интересно, по какому принципу хозяин дракона выбрал места схронов для своего сокровища. Здания разные с разным назначением. Что между ними общего.

— Тут мы ничего не поймем, пока остальные адреса не проверим, — подытожил Славка.

На остальные адреса мы решили идти завтра.

У Славы во второй половине дня был шахматный кружок.

Пашка записался в кружок радиолюбителей.

У Кати была репетиция в театре рабочей молодежи.

Я же собирался дойти до школы и найти там товарища Катюнина. Надо поговорить с ним о Воробье, а также об остальных ребятах в банде Чеснока.

Воробей тертый калач, а вот Шкет совсем еще ребенок. Не дело ему по улицам колобродить. Вопрос надо было решать быстро и окончательно.

Мы дошли до дома и расстались до утра. Пашка только сказал, что вечером забежит ко мне, расскажет про радиокружок.

Я этим кружком тоже интересовался, но предпочел записаться в стрелковый кружок в нашей школе, основанный в рамках системы Осоавиахима.

Перед тем как идти в школу я решил зайти домой и перекусить. Время было послеобеденное. В животе призывно урчало, да и страшно хотелось пить.

Во дворе стояла милицейская машина. Я обратил на нее внимания, но не придал значения. Мало ли по каким делам к жителям нашего дома милиция приезжает. В нашем доме жили законопослушные граждане, но милиция на то и милиция, чтобы держать ухо востро.

Я вошел в парадную, поднялся по лестнице на свой этаж, достал ключи из кармана куртки и отпер дверь. Вошел в прихожую и замер.

Что-то не так было в домашней обстановке. Появились чужие запахи, тяжелые мужские, да какая-то обстановка напряженная. Хотя я еще ни одного человека не увидел.

Я снял куртку, повесил ее на крючок, сбросил ботинки и в тапках пошел к себе в комнату.

Открыв дверь, я обнаружил маму со слезами на глазах и товарища милиционера Сахарова, который сидел напротив нее за столом, на котором лежал раскрытый военный планшет и лист бумаги. Милицейская фуражка лежала рядом с ним.

— А вот и Тимур вернулся, — сказал безрадостно он.

— Что происходит, мама? — спросил я.

— Это тебя я сыночек должна спросить, что происходит, — каждое мамино слово было как тяжелый камень. Оно падало мне на грудь и давило к земле.

Я понятия не имел, о чем она говорит и что здесь делает товарищ милиционер Сахаров.

— Заявление на вас поступило, Тимур. Гражданин Кучков Степан Ефимович утверждает, что вы украли у него дорогую ему вещь серебряный портсигар. Вы знаете гражданина Кучкова? — спросил Сахаров.

— Я не знаю никакого гражданина Кучкова, — честно ответил я.

— Любопытно. А вот он утверждает, что вы знакомы. Вчера днем на Васильевском острове вы завладели вещью, которая принадлежит ему. Вот тут все подробно описано, — Сахаров взял из папки лист бумаги, исписанный мелким почерком, и показал мне, но в руки не дал.

— Я понятия не имею, кто такой этот Кучков. Мы вчера и правда с друзьями были на Васильевском острове, но никого там кроме беспризорников не видели, — четко ответил я. — О каком таком серебряном портсигаре идет речь, я не знаю.

Похоже это дело рук Бульдога. Она нанес свой удар. Зашел с неожиданной стороны.

Я должен был разнервничаться, но я был абсолютно спокоен. Обвинение в краже серебряного портсигара серьезное заявление, но я был уверен, что за этим ничего не последует.

Бульдогу нужен не я, а бронзовый дракон. Он захочет со мной договориться. Так что визит милиционера Сахарова — это скорее элемент запугивания, за которым последует деловое предложение.

— Товарищ Кучков утверждает, что у тебя вчера был с собой черный портфель, — сказал Сахаров.

— Был.

— Покажи его пожалуйста, — попросил он.

Я подошел к своему письменному столу, снял со спинки стула портфель и протянул милиционеру.

— Нет. Ты сам его открой и покажи, что находится внутри, — отказался брать в руки портфель Сахаров.

Я открыл портфель, достал из него блокнот с ручкой, книгу в потрепанной обложке и… серебряный портсигар, которого там не должно было быть.

— Кажется, именно об этой вещи говорил товарищ Кучков, — сказал Сахаров. — Тимур, вы не потрудитесь объяснить, как этот предмет попал в ваш портфель?

И все-таки Бульдог их обыграл. Он не просто так забрал его портфель, а потом подкинул.

Пашка же радостно принес портфель с закладкой мне.

И почему вчера вечером я его не проверил. Увидел бы портсигар, выкинул бы и вся схема Бульдога разлетелась бы вдребезги.

— Понятия не имею, — честно ответил я. Хотел добавить, что мне этот портсигар подкинули, но промолчал. Слова эти выглядели, как стандартное оправдание любого преступника.

— Тогда пройдемте до отдела, а там разберемся на месте, — предложил Сахаров. — Такой вот оффсайд.

Мама до этого момента молчавшая, заплакала и закрыла лицо руками.

— Да не переживайте вы так сильно. Уверен, что мы во всем разберемся. Ваш сын ничего ни у кого не брал без спроса. Это какая-то ошибка, — попытался успокоить ее Сахаров.

Через несколько минут я покидал свою квартиру в сопровождении милиционера.

Я не был арестован, но по самые уши увяз в неприятной ситуации. Меня обвинили в краже серебряной вещи. За это можно было и срок получить, и уж точно распрощаться с пионерским галстуком.

— Как ты сам понимаешь, брат, это заявление не моего поля ягодка. Я такими мелочами не занимаюсь, — сказал Сахаров, оказавшись в машине. — К тебе должен был Иваныч, ваш участковый прийти. Но я когда в увидел твою фамилию, то признаться честно оторопел сперва. Ты в курсе я знал твоего отца. И как сын уважаемого милиционер, героя Гражданской войны мог стать вором, ума не приложу.

— Я не вор, — твердо заявил я.

— А как тебя называть. Если у тебя в портфеле оказался предмет из заявления. Мы замять это дело не можем. Виноват, отвечай. Такой вот дриблинг.

— А если не виноват?

— Тогда надо доказать, что ты не виновен.

— А как же презумпция невиновности, — блеснул я знаниями из прежней жизни.

— Эк ты брат хватил. Есть такая презумпция, только мы у тебя искомый предмет из заявления нашли. Так что теперь тебе придется объяснять как он в твой портфель попал. Кучков этот конечно товарищ весьма мутный. Я с ним общался лично. Не понравился он мне. Но это не отменяет факт, что в твоем портфеле мы нашли его вещь. Он сейчас в отделе, устроим вам очную ставку. А там будем разбираться. Я, конечно, твоей маме сказал, что все будет хорошо. Но только я сам в этом не уверен. В твоей виновности я конечно же ни на грамм не верю. Тут что-то другое, но вот что я никак понять не могу.

Я размышлял над тем, что быть может стоит рассказать Сахарову о бронзовом драконе, о платке с иероглифами, о найденных адресах с местами предполагаемых кладов. Но я до сих пор сомневался, стоит ли рассказывать.

Будь на моем месте Пашка, он, вероятно, уже все бы вывалил милиционеру. Обвинение в воровстве очень серьезно. Но я не торопился.

В конце концов, мы решили пустить Бульдога по ложному следу. Сейчас наиболее подходящая ситуация для этого.

Через пять минут Сахаров остановил машину возле знакомого мне отдела на Звенигородской улице. Наручники он на меня не надевал. Спасибо и за это.

Я вышел из машины, держа на плече портфель с злополучным серебряным портсигаром. А, все-таки ловко Бульдог подставил меня. И ведь не побоялся засветиться в милиции с заявлением.

Хотя такие люди, как он должны за версту избегать правоохранительных органов.

Бульдог опасный противник. Теперь в этом нет никаких сомнений.

Сахаров отвел меня в свой кабинет. Предложил стул. Сам занял место за рабочим столом, взял телефонную трубку и позвонил по внутреннему номеру. Попросил привести товарища Кучкова.

— Сейчас попробуем во всем разобраться, — сказал Сахаров, кладя трубку на рычаги.

Ждать пришлось недолго.

Дверь в кабинет открылась и вошли двое: милиционер и уже знакомый мне Бульдог. Он скользнул по мне взглядом, расплылся в довольной улыбке и с порога затараторил:

— Взяли-таки изверга. Очень хорошо. Будет знать, как чужие вещи воровать. Портсигар ему мой понравился. Не удалось купить, так стянуть решил, ворюга.

— Успокойтесь, пожалуйста, товарищ Кучков. Присаживайтесь.

Сахаров указал на свободный стул слева от меня. Бульдог послушно уселся на стул, положил ногу на ногу, снял фуражку, положил себе на колени и пригладил вздыбившиеся непослушные волосы.

— Вам знаком этот молодой человек? — спросил Сахаров.

— Ну как знаком. Чаев я с ним не распивал. Имени, фамилии его не знаю. А вот парой слов перекинуться довелось. Я в городе то недавно. Решил вот наличностью разжиться. Поиздержался в дороге…

— Откуда вы? — перебил его Сахаров.

— Что? — переспросил Бульдог.

— Откуда вы приехали в Ленинград? — переформулировал вопрос Сахаров.

— Из Твери мы. Решил вот в город на Неве податься. Думаю, на Кировский завод пойти работать, но пока решил обустроиться. Вот денег не хватает. Стал портсигар на барахолке продавать. Тут этот молодой человек. По чем говорит. Я ему цену называю. Он торговаться…

Я внимательно следил за Бульдогом, который во всех красках рисовал то, как я у него пытался сторговать серебряный портсигар, а затем воспользовался моментом, когда он отвернулся на другого покупателя и стянул ее с импровизированного на деревянном ящике прилавка.

Хотелось задать вопрос, а зачем некурящему пионеру портсигар, но я молчал, просто слушал его словесный поток.

Товарищ Сахаров тоже слушал и больше не перебивал. По выражению его лица было видно, что он не верит ни одному слову Кучкова.

И дело не в том, что я сын его старого знакомого, заслуженного милиционера, погибшего при исполнении служебных обязанностей. Нет.

Дело в том, что он своим оперативным чутьем чувствовал, кто сидит перед ним. Явно не потенциальный рабочий Кировского завода, а бывший НЭПман, бандит и проходимец, которому человека оболгать, как в туалет сходить.

У товарища милиционера Сахарова на таких людей глаз-сканер. Он только посмотрит, а перед ним уже вся внутренняя гнилая сущность раскладывается на составляющие.

Только вот этот глаз-сканер и особое оперативное чутье к делу не подошьешь. На нем доказательную базу не построишь. Вот и приходилось слушать всю эту брехливую тарабарщину Кучкова.

— Почему вы решили, что именно этот молодой человек ваш портсигар украл?

— Очень она ему приглянулась. Другу своему хотел подарить. Он уже и купить был готов. Только у него с собой столько денег не было, — продолжал нагло врать Бульдог или, если выразиться по-другому, выстраивать свою альтернативную версию событий.

— И потом вы обнаружили, что он пропал?

— Да, я обернулся, а не пионера, ни портсигара. Ноги ему приделал, ловкач какой.

— А откуда вы узнали, как зовут и где искать этого пионера? — задал очень сложный вопрос Сахаров.

И ведь правда откуда он узнал мой адрес и точное фио, которое указал в заявлении.

— Так у мальчишки денег не оказалось нужных. Он хотел мне расписку оставить. Назвал имя, фамилию и адрес. Но я отказался. Ищи дурака. А если бы соврал, то, где бы я потом свои денежки искал.

— То есть мальчик сказал вам фамилию, имя и адрес, при чем настоящие, а потом украл у вас вещь? Вам не кажется, что это как-то не сходится? — спросил Сахаров.

— Дак дурак, потому что. Мальчишка сопливый. Чего с него еще взять? Ни опыта жизненного. Пороху еще не нюхал. Вот и совершил ошибку. А так бы, где я его искал? Вот то-то и оно…

Версия Кучкова была шита белыми нитками.

Сахаров сам это понимал, но игнорировать заявление потерпевшего он не имел права.

— Серебряный портсигар в указанном вами месте мы нашли.

Сахаров кивнул мне.

Я раскрыл портфель и поставил портсигар на стол.

Кучков бросил на него быстрый равнодушный взгляд и сказал:

— Да, это мой портсигар. Подтверждаю.

— Тогда пишите расписку о получении своего портсигара и можете быть свободны, — устало произнес Сахаров.

— А с мальчиком что будет? — участливо спросил Бульдог.

— Мальчик задержан и ответит по всей строгости закона, — сурово заявил Сахаров.

Бульдог посмотрел на меня, посмотрел на Сахарова, тяжело вздохнул и сказал:

— Ну, я так не могу. Я что не человек что ли? Я что без понимания. Ну с кем не бывает. Оступился мальчишка. Предлагаю его пожалеть. Нельзя же мальчику вот так жизнь ломать.

— Что вы предлагаете? — заинтересовался Сахаров.

— Я заберу заявление. Портсигар у меня. Так что и заявление никакого не надо. Ущерб ликвидирован. А вы с мальчиком проведите разъяснительную беседу, или что там полагается. И пусть живет дальше. Если уж снова отступится, то тогда выхода другого не будет. Надо карать безоговорочно, — сказал Бульдог.

— Вы имеете полное право забрать заявление, — сказал Сахаров, не давая оценку этому действию.

— Тогда я забираю.

Сахаров вытащил лист заявления из планшета и протянул его Бульдогу. Тот забрал его, сложил несколько раз и засунул за пазуху.

— Спасибо большое, господин начальник, — сказал он. — Я тогда пойду.

— Идите. Не смею вас задерживать, — сказал Сахаров.

Бульдог встал со стула, забрал портсигар со стола, засунул его тоже за пазуху и вышел задом из кабинета.

Я проводил его молча взглядом.

Сахаров тоже не сказал ни слова. Только лишь закрылась дверь и прошло некоторое время от его ухода, как он неожиданно спросил:

— Вот это финт. Ты что-нибудь понимаешь?

— Не совсем, — сказал я.

Я, конечно, кое-что понимал. Бульдог решил меня припугнуть. Для этого и написал заявление. Для этого и пошел в милицию.

Конечно, ему было известно где я живу. Однажды он уже был у меня дома с обыском. Удалось ему и узнать, как меня зовут.

Таким образом он показал мне полную осведомленность и дал право выбора. Сдать ему бронзового дракона, чтобы он не предпринимал больше никаких шагов.

— Темнит этот Кучков. Очень темнит. И ты тоже темнишь. Ты его все-таки знаешь… нет. Он, конечно, не является твоим старым другом, товарищем. Но ты знаешь, кто он такой и из-за чего вся эта свистопляска.

— Я не знаю, кто он такой и только что в первый раз услышал его фамилию. Но я догадываюсь, кто он, — сказал я. — Мне кажется это он тогда в подворотне на Стукова Виктора напал. Но я не уверен. Темно было.

— Вот так поворот. Не мог об этом раньше сказать. Мы бы его задержали. И поговорили бы серьезно. Хотя какой там поговорили. Стуков то тоже заявление забрал. Сказал никто на него не нападал. Мальчикам померещилось. А он просто пьяный был и головой сильно ударился. Вот такие дела, брат.

Сахаров закрыл планшет, застегнул на ремни и повесил на край стула.

— Мутное дело тут какое-то. Оффсайд на оффсайде, что никакой дриблинг не поможет. И все-таки ты что-то не договариваешь. Но мне тебе предъявить нечего.

— Я недоговариваю, потому что сам не до конца понимаю, что происходит. Разберусь во всем и тут же приду к вам, — пообещал я.

— Договорись. Только будь осторожен. Я таких людей как Кучков насмотрелся уже. Ему через человека переступить, как тебе кусок хлеба съесть.

Вот и снова меня предупреждают об истинной сущности Бульдога. А мне предстоит вскоре с ним встреча. Не просто так он заявление забрал. Это был всего лишь первый ход в партии.

Я еще немного поговорил с товарищем милиционером Сахаровым. Убедился в том, что он человек положительный и надежный. В трудную минуту ему можно довериться.

Я попрощался с ним и вышел из отдела милиции.

На прощание Сахаров сказал мне:

— Стуков выписался из больницы. И уехал в неизвестном направлении. Как бы контрпрессинга не вышло.

Еще одна не очень хорошая новость. Получается, как только я разберусь с Бульдогом, на меня вполне вероятно выйдет Стуков с требованием отдать ему его вещь.

Я и отдам ему платок с иероглифами. Пусть сам разгадывает его, а потом ищет бронзового дракона на двенадцатой линии.

Я вышел из отдела и бодро зашагал по улице Марата к дому.

Я знал, что далеко не уйду. Бульдог где-то в темном месте поджидает меня.

И он неожиданно появился у меня на пути, выйдя из ближайшей подворотни.

— Ну, здравствуй, Тимур, далеко собрался?

— Домой, — сухо ответил я.

— Пойдем я тебя провожу до дома, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

— Мне провожатые не нужны.

— Выбора у тебя нет. Ты у меня теперь вот где, — он показал правую руку, сжатую в кулак. — Ты же понимаешь, что я как забрал заявление, так могу и передумать.

— И что вы скажите, товарищу милиционеру?

— Да уж найду, что сказать, поверь мне. И он заявление снова примет и закроет тебя за решеткой железной очень надолго. Зачем тебе, такому молодому, биографию себе портить. Из пионеров пинком под зад вышвырнут. Дорога в комсомол навсегда закрыта. В институт не поступишь. Так и будешь всю жизнь неприкаянно жить. Перекати-поле.

— Что вам от меня надо? — спросил я, зная ответ.

— Ты же умный мальчик. Ты все понимаешь сам. Отдай мне вещь, которую вы нашли в том заброшенном доме. Она вам не принадлежит.

— А вам она принадлежит? — с сарказмом спросил я.

Ну, нельзя же просто так взять и передать ему эту вещь без сопротивления. Надо немного поиграть, потянуть время, чтобы моя покладистость не выглядела излишне подозрительной.

— Мне да. Принадлежит. Старый князь был моим начальником. И перед смертью он обещал все передать мне. А потом сынок его нарисовался и свистнул платок у меня прямо из-под носа. Хотя никакого права на это не имел. Князь ненавидел его, считал, что он позорит честь его семьи.

Каким-то образом мне удалось получить крупицы информации о происхождении платка и бронзового дракона.

Бывшим владельцем этих предметов был какой-то князь. Может монограмма на платке подскажет, кто он. У него был непутевый сын и опасный помощник.

Помощник — это мой старый знакомец Бульдог. А сын… уж не Стуков ли это? Тогда вся картинка складывается, пускай и без подробностей.

— Что мне будет за то, что я верну вам эту вещь? — я старался держаться спокойно, но сердце выпрыгивало из груди от волнения.

Я понимал, что рядом со мной идет опасный преступник. Который убьет меня, не задумываясь, и останавливает его от этого шага только то, что он не знает, что я нашел в том заброшенном доме и где это прячу.

— Я от тебя отстану на веки вечные. Больше ты меня не увидишь, — серьезно сказал Бульдог.

А ведь и правда отстанет, потому что я не буду представлять для него интереса.

А вот когда путешествие по ложному маршруту приведет его в тупик, он разъярится не на шутку, и тогда меня ничто не спасет, кроме родной милиции и собственной смекалки.

К этому времени мы должны разгрызть все пять головоломок и найти спрятанные старым князем сокровища.

Тут явно не об одном самородке речь идет. Стал бы Бульдог так метаться и суетиться, если бы только об одном.

— Хорошо. Ждите меня на Разъезжей у старого фотоателье.

Я специально назвал этот адрес, чтобы понаблюдать за реакцией Бульдога. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Я через четверть часа принесу вам вашу вещь. И мы разойдемся как в море корабли.

— А если обманешь и не придешь? — спросил Бульдог.

— Вы же знаете, где я живу. Да и сами сказали, что снова отнесете на меня заявление, — ответил я.

— И то верно, — согласился он.

Бульдог направился легким прогулочным шагом к фотоателье, а я свернул в наш двор.

Сердце продолжало бешено стучать. Несмотря на то, что я действовал по строго продуманному плану, но не мог сдержать волнения.

В прежней жизни я работал с многими опасными преступниками и так не волновался. Но сейчас я был в теле подростка. В одиночку в прямом силовом столкновении с Бульдогом мне не справится. Я могу его только обмануть.

Я вошел в нужную парадную, поднялся на последний этаж, вошел на чердак и направился к нашему штабу.

Я достал из тайника бронзового дракона с подложными адресами. Хотел было и платок Бульдогу отдать, но вовремя передумал

Внутреннее чутье оперативника остановило меня.

Я положил дракона в холщовую сумку и покинул чердак.

Бульдог дожидался меня в указанном месте. Он стоял возле витрины, спиной к улице и рассматривал ее.

Я подошел и сказал:

— Забирайте вашу вещь.

Я вытащил из сумки сверток с драконом и протянул его Бульдогу. Он схватил его с жадностью. Развернул. Глаза алчно вспыхнули, но он тут же взял себя в руки. Замотал дракона снова тряпкой, сунул сверток себе под мышку, смерил меня взглядом и сказал:

— Живи парень. Живи и не высовывайся. Тебе очень повезло, что я такой добрый.

С этими словами он развернулся и зашагал по Разъезжей в сторону Загородного проспекта.

Я долго стоял на месте, провожая его взглядом. Неужели мы на какое-то время избавились от этого опасного типа. Теперь нельзя терять время. Когда он поймет, что я его обманул, вернется. К этому времени мы должны во всем разобраться и заручиться поддержкой милиции в лице товарища Сахарова.

Я вернулся домой. Мама сидела в комнате в той же позе, что мы ее оставили.

Увидев меня, она всплеснула руками и что-то заговорила невнятно, давясь слезами.

— Мама, все хорошо, заверил я ее. Меня отпустили. Оказалось это ошибка.

— А откуда портсигар в твоем рюкзаке? — не поверила мама.

— Этот заявитель сам ее мне подсунул. Случайно. В общем дело закрыто без открытия. Пойдем пообедаем.

И мы пошли обедать.

Я думал, что впереди нас ждут относительно спокойные деньки. Но я очень сильно ошибался. Приключения и опасности только начинались.

Пашке я первому рассказал о ловушке Бульдога. Вечером он, как и договаривались пришел ко мне домой. Я не хотел дома разговаривать о наших делах, чтобы лишний раз не тревожить маму, и мы спустились во двор.

— Вот же гад какой. А я даже и не почувствовал, что тебе что-то подкинули. Радовался, что портфель удалось спасти.

— Так портсигар то серебряный, а значит легкий, — сказал я. — Сам виноват, надо было проверить вечером. А я так увлекся этим драконом, что не до рюкзака было.

— С другой стороны. Мы же хотели подбросить ложный след Бульдогу. Как бы мы это сделали. Пришли бы к нему с драконом и сказали бы, забирай давай. Он нам не нужен. А тут очень естественно все вышло, — оценил ситуацию Пашка. — К тому же мы не знаем, где его искать.

— Стуков из больницы выписался и заявление на Бульдога забрал. Мы в этой ситуации выдумщики, фантазеры оказались. Не было никакого нападения. Он сам упал.

— Вот же фрукт порченный, — возмутился Пашка.

— Он не знает, что мы разгадали тайну платка и нашли дракона. Так что в скором времени может прийти за платком.

— И его надо отдать.

— Надо отдать. Только сначала надо выяснить, кто хозяин платка и дракона. Только поняв всю предысторию этого клада, мы сможем найти в адресах нужные тайники. Сложно искать, не понимая психологию прячущего, — сказал я.

— И как нам найти эту предысторию? — спросил Пашка.

Я рассказал ему те крохи информации, что мне удалось узнать у Бульдога.

Другой намек на направление поиска был вензель «АК» на платке. Можно попробовать установить кому он принадлежал. Но самостоятельно мы это сделать не сможем. Нужно идти в архивы, искать исследования, поднимать документы. У нас на это не было времени.

Нам был нужен специалист, который сможет помочь расшифровать тайну личности хозяина клада. И, кажется, я знал, кто нам может помочь.

Я сказал Пашке, что надо попробовать обратиться к профессору Долматовскому. Аркадий Викторович не откажет нам в помощи. Он уже помог нам расшифровать иероглифы на платке.

Пашка хлопнул себя по лбу и сказал:

— Точно. Долматовский. Как я сразу не догадался.

Мы договорились, что утром соберемся все вместе и отправимся в гости к профессору. Надо только попросить Славку, чтобы он договорился о встрече.

Пашка сказал, что это он берет на себя. Сейчас сходит к Славке, и они договорятся с профессором. На этом мы и расстались, договорившись встретиться утром.

Но утро внесло свои изменения в наши планы.

Я наскоро позавтракал и собирался бежать во двор к Пашке и Славке, когда во входную дверь позвонили два раза, ровно столько нужно было звонить семье Ермаковых,

Мама удивилась. Мы никого не ждали и пошла открывать. Через минуту она вернулась и сказала:

— Тим, это тебя.

Теперь настал мой черед удивляться. Ведь я тоже никого не ждал.

Я вышел в коридор, подошел к входной двери и увидел на пороге Воробья. Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Было видно, что ему очень неудобно. Он переборол себя, чтобы прийти сюда, но не мог позволить себе дать слабину. Если бы хоть на минуту усомнился бы в своем решении, уже бежал бы по лестнице вниз куда глаза глядят.

— Сергей, здравствуй. Как хорошо, что ты пришел, — сказал я. — Проходи, чего мнешься на пороге.

Воробей нерешительно вошел в квартиру, и я захлопнул за ним дверь, чтобы птичка не вылетела на волю.

Я предложил ему снять куртку и ботинки и провел в комнату, где мама сидела за столом. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Мама. Это мой товарищ Сергей. Он попал в затруднительную ситуацию. Сегодня я отведу его к нашему куратору по линии комсомола товарищу Катюнину, и мы будем решать, как ему помочь.

Мама вздохнула и сказала:

— Это очень хорошо. Только мог бы предупредить, что ждешь гостей.

— Так я сам ничего не знал. Мы только позавчера познакомились.

— Ладно проходите, Сергей. Садитесь к столу. Сейчас я вас накормлю. Не хорошо на голодный желудок к товарищу Катюнину идти.

Мама ушла на кухню, а я остался с Воробьем наедине.

— Ты молодец, что решился прийти. Мы с ребятами поговорили и уже придумали, как тебе можно помочь. Мы соберем совет нашего пионерского отряда, распределим заводы и фабрики по ребятам и один за другим обойдем их. И таким образом если твой дядя в Ленинграде найдем его. С другой стороны, товарищ Катюнин может помочь по линии комсомола. Посоветуемся с ним сегодня.

Через десять минут мама вернулась с кружкой с горчим чаем, ломтем хлеба и уже знакомым мне рыбным паштетом.

Воробей накинулся на еду с жадностью, словно не ел несколько дней.

Мама села напротив и смотрела на него с сожалением. В ее глазах читалась жалость ко всем таким же обездоленным детям, которые вынуждены скитаться по стране без постоянного крова, перебиваясь случайными заработками.

— Скажи, товарищу Катюнину, что Сергей может пожить у нас, пока его судьба не определится. Если он, конечно, хочет.

— Хорошо, я передам, мам, — пообещал я.

— Меня зовут Ольга Ивановна, — представилась мама.

— Сергей я, Юрьевич, — сказал с набитым ртом Воробей. — Меня еще Воробьем кличут.

— Тогда располагайся с удобствами, Сергей Юрьевич, — сказала мама. — Я сейчас пойду к тете Тамаре. Буду у нее до вечера. А завтра мне назад на службу. Короткий отдых кончился.

— Хорошо, мама, — сказал я.

Мама собралась, оделась и ушла.

Мы остались с Воробьем вдвоем. Я дождался, пока он доест, после чего сказал:

— Ты готов?

— Да, — твердо сказал Воробей.

— Тогда пошли.

Мы спустились во двор, где меня уже дожидались Слава и Пашка. Славка держал за руку Кольку.

— Не с кем дома оставить, — сказал он, извиняясь.

Колька с вызовом посмотрел на меня и заявил:

— Я вам не чемодан, чтобы оставлять под присмотром.

Славка и Пашка уставились на Воробья удивленно, но ни слова не сказали.

Колька же заявил:

— А это что за попугай?

— Я тебе не попугай, шкет, а Воробей, — ответил ему беспризорник.

— Папа позвонил профессору Долматовскому, — доложил Славка. — Потом передал мне трубку, и я поговорил с ним. Профессор готов помочь нам, но сможет принять нас только завтра в первой половине дня на рабочем месте у себя на кафедре. Так что нам надо будет съездить в Университет.

— Это очень хорошо, потому что сегодня как оказалось у нас есть важное дело. Мы идем с Воробьем к товарищу Катюнину, — сказал я.

— Это хорошее дело. Молодец, что решился. Нельзя вот так на улице жить, — обрадовался Пашка и похлопал одобрительно Воробья по плечу.

Славка ничего не знал о Воробье, поэтому мы вкратце ввели его в курс дела, пока выходили со двора и шли по улице к школе.

Наша школа находилась на берегу реки Фонтанки рядом с мостом Ломоносова и была одной из старейших школ в городе. Ее основали еще в тысяча восемьсот восьмидесятом году. Когда-то эта школа была Петровским коммерческим училищем и воспитывала детей помещиков и дворян, а сейчас служила на благо рабоче-крестьянской державы.

Несмотря на то, что сейчас были летние каникулы, в школе продолжала идти педагогическая работа. Были организованы летние кружки: противовоздушной и химической обороны, связистов и сигналистов, авиамоделизма, радиокружок, плакатного искусства и летняя школа юннатов. Поэтому в течении дня в школе было много людей, которые всегда при деле.

Товарищ Катюнин вместе с вожатыми активно участвовал в работе кружков, а также контролировал выпуск еженедельной стенгазеты, в которой освещалась школьная работа во время летних каникул.

Так что у нас был хороший шанс застать товарища Катюнина на рабочем месте.

Но нас ждало разочарование. Товарищ Катюнин уехал в райком с докладом о проделанной работе.

Об этом нам сообщил старший пионервожатый Иван Карасев, которого мы застали в кабинете Совета Дружин. Он как раз занимался редактированием свежих статей для стенгазеты, склонившись над большим столом.

На вопрос, когда товарищ Катюнин вернется из райкома, Карасев помахал химическим карандашом в воздухе и сказал:

— Завтра. Завтра. Все завтра.

— Завтра, завтра не сегодня, так лентяи говорят, — выпалил в ответ Колька и довольно разулыбался.

Карасев посмотрел на него с интересом.

— Какой бойкий мальчик. Далеко пойдет, — сказал он.

Колька хотел что-то сказать в ответ, но Славка опередил его, зажав рот рукой.

Пришлось нам уходить ни с чем, но я твердо заявил Воробью, что отчаиваться не надо. Завтра мы обязательно застанем товарища Катюнина и обо всем договоримся, а пока он может с удобством обустроиться у нас.

Тут же Пашка громко возмутился:

— А почему это Воробей будет в тебя ночевать? Он может спокойно пожить у меня.

Насилу удалось отговорить Пашку от столь опрометчивого гостеприимства. У них в семье больше людей, и места значительно из-за этого меньше. Вряд ли мама с папой обрадуются новому уплотнению.

Мы дошли до дома, но возвращаться домой не хотелось, поэтому мы решили показать Воробью наш штаб. Заодно обсудить текущие дела, не связанные с поиском клада.

Признаться честно, я пока не хотел посвящать Воробья в нашу историю. Не знаю уж почему, но мне казалось правильным, что эта тайна только наша с ребятами и ничья больше.

Славка только сказал, что надо Колю отвести домой к маме. Она уже должна была вернуться из Университета. Скоро он к нам присоединиться.

Коля наотрез не хотел уходить, но пришлось.

Мы поднялись на чердак.

Воробью понравился наш штаб. Он развалился на диване и мечтательно заявил:

— Так бы здесь и прописался. Уютное место.

— Прописаться здесь не получится, потому что это чердак, — сказал Пашка. — Нас управдом первое время гонял. Мол не хорошо на чердаках пропадать. Но потом смирился. Мы никому не мешаем. Делами нехорошими тут не занимаемся. Все чинно и благородно.

— Понятное дело. Нас тоже все время с чердаков гоняли. Говорят, керосинку палить будете или курить. Так и весь дом спалить можно. Ах, а так балдежно. Считай под куполом неба спишь. Звезды считать можно, — закинув руки за голову мечтательно рассуждал Воробей.

— Давайте займемся нашими текущими делами, — предложил я.

Текущими делами я называл план оказания помощи нуждающимся, который мы разрабатывали до того момента, как к нам в руки попал платок с иероглифами.

Где-то месяц назад на заседании пионерской дружины, зашел разговор о соседях по дому.

Лена Пирогова, наша одноклассница, пожаловалась, что в квартире напротив живет пожилая женщина, которой уже тяжело самой в магазин ходить, да стирать белье.

У нее есть взрослый сын, только он редко бывает у мамы. Живет на другом конце города и постоянно занят на работе.

Лена иногда заходит к ней в гости и помогает по-соседски.

Но не у всех одиноких людей есть рядом Лены Пироговы. А людей таких много, поэтому Лена и предложила создать отряд помощи нуждающимся в рамках общественной нагрузки.

Идея эта очень понравилась в дружине и было принято решение разбиться на несколько звеньев по четыре-пять человек и чтобы каждое звено взяло на себя несколько домов на контроль.

Надо было выяснить количество нуждающихся и одиноких людей. Провести перепись, составить список оказываемой помощи и приступить к работе.

Почти вся дружина уже трудилась над своими проектами, и только наше звено пока было в отстающих. Потому что платок с иероглифами, бронзовый дракон и Бульдог полностью заняли все наше воображение и силы. Ни о чем другом мы в последнее время и думать не могли.

Но нельзя было забывать о пионерской помощи, а то получается закрепленные за нами дома обделены вниманием. Это не порядок. Так быть не должно.

Так что мы вполне могли сейчас заняться этим вопросом. Список жильцов у нас уже был составлен, осталось только составить определить самых нуждающихся, составить график и приступать к работе.

Я разложил на столе список жильцов нашего дома, чистый лист бумаги и карандаши. Тут на чердак вернулся Славка, словно почувствовал, что дело пахнет чертежами и планированием. Очень он любил эту работу.

Славка стал чертить таблицу по дням недели и по нуждающимся в помощи жителям. Обсуждением и заполнением этой таблицы мы занимались следующие полтора часа.

Решили начать с товарища Камардина, жителя сто двенадцатой квартиры. Камардин Иван Петрович — герой Гражданской войны, инвалид жил с соседкой по коммуналке бабушкой Фросей, но недавно она умерла, и теперь за ним некому ухаживать.

Пашка сказал, что героем займется сам. Пойдет к нему послезавтра, потому что завтра нам надо днем ехать к профессору. При этих словах он хитро подмигнул мне. Вид при этом имел заговорщицкий, но я не стал ему отвечать, чтобы не привлекать внимания.

Славка взял на себя обязательство помочь вдове Лопухиной, которая проживала в тринадцатой квартире. Недавно она схоронила мужа. Сама бездетная, так что и позаботиться о ней некому. Живет одиноко.

Кате досталась разведенка Званцева. Муж ушел от нее полгода назад. И она одна растила двух малолетних детей. Кате предстояло оказать бедной женщине посильную помощь по хозяйству.

Я взял на себя гражданина Чернобокова Юрия Петровича, жителя тридцать третьей квартиры. Пожилой мужчина до Революции был бойким журналистом, печатался в разных изданиях, как под родной фамилией, так и под псевдонимами.

Но после Революции и Гражданской войны газетам больше не нужны были его старорежимные статьи. Тогда он переключился на составление ребусов и кроссвордов, но за них платили мало, и он постоянно нуждался в средствах.

В доме все считали его чудаком. Общения сторонились. Я решил, что пожилому мужчине нужна помощь. Пора пионерии взять его под свою опеку.

Воробей сидел и с интересом слушал нас, не говорил ни слова. Видно было, что он и сам готов предложить свою помощь, только вот какую он может помощь оказать, когда ему самому помощь требуется.

— Вот вроде уже сколько лет советская власть существует, а столько еще обездоленных людей в нашей стране, — сказал огорченно Пашка. — Столько работы. Прямо не переработать.

— Потому что сначала советской власти надо было удержаться у власти, потому удержать страну от разорения, а теперь вот надо строить новые заводы и фабрики, чтобы они работали на благо всего народа, — сказал Славка. — Иногда об отдельных взятых гражданах позаботиться и некому. Но уверен, что скоро будут организованы специальные социальные службы, которое возьмут на себя заботу о несчастных и обездоленных.

— Глупости это все. Скоро будет такое светлое будущее, в котором не будет никаких несчастных и обездоленных, — сказал уверенно Пашка.

— Несчастные и обездоленные были и будут. Просто, потому что не у всех есть семьи и часто старики остаются одни, — возразил ему Славка.

— Ничего. Мы построим специальные дома для пожилых, где такие одиночки будут жить вместе под присмотром специально обученных людей, — горячо заявил Пашка.

Я понимал, что этот спор бессмыслен, потому что будут работать и дома престарелых, но и одинокие пенсионеры останутся. Поэтому помощь таким людям надо брать на себя. Потому что кто другой если не ты.

Когда мы закончили с составлением графиков, договорились о планах на завтра. Встречаемся в десять утра во дворе. Надо доехать до профессора и посетить оставшиеся адреса для визуального осмотра.

Пашка сказал:

— Но сначала нам надо отвести Воробья к товарищу Катюнину. С утра у нас есть шанс его поймать.

Так и договорились.

Мы вернулись домой. Мама накормила нас вкусным ужином. Перед сном почитали.

Я уступил Воробью место на кровати. Сам же улегся спать на полу.

Мама положила теплые одеяла и застелила их простыней.

Спать на полу мне было привычно, когда к нам приезжали родственники из деревни, часто приходилось так ночевать, но, не смотря на это, я полночи не мог заснуть, ворочался из стороны в сторону.

В голову лезли разные мысли, связанные с нашими адресами. Я волновался перед встречей с профессором, ведь нам предстояло посвятить его в нашу историю. Пускай и не полностью.

Под утро я наконец-то заснул, а когда проснулся, оказалось, что Воробей ушел из дома.

Он проснулся раньше всех, никого будить не стал. Его выпустили Егоровы. Они вставали на работу первыми в квартире.

Воробей ушел и не оставил даже записки. Не понятно было он просто вышел погулять или передумал начинать новую, честную жизнь. Если он так колебался, зачем вообще приходил.

От этой истории у меня остался какой-то горький привкус и чувство, что она еще не закончилась.

Почему-то меня не покидало ощущение надвигающейся беды, которая разразилась несколькими часами позднее.

Бегство Воробья меня расстроило в первую очередь тем, что оно было непредсказуемым и не поддающимся логическому объяснению.

Зачем было приходить ко мне за помощью, если потом с легкостью от нее отказаться? Неужели свобода уличного бродяги оказалась привлекательнее, чем перспективное будущее и хорошая работа, которая гарантирует стабильность в жизни.

Я в это не верил. Мне казалось, что я хорошо разобрался в Воробье, но его поступок перечеркнул все мои представления о нем. Или все-таки в основе его бегства лежит что-то другое?

Сейчас у нас не было времени в этом разобраться. Но я бы сел на трамвай и на двенадцатой линии попробовал бы отыскать его, чтобы задать ряд неудобных вопросов.

Ладно, оставим пока этот вопрос открытым. Быть может, Воробей нагуляется и вечером вернется домой.

Надо надеяться на лучшее в людях. Все-таки мы пионеры, люди светлого другого будущего.

Хотя мой предыдущий жизненный опыт подсказывал, что лучше оставить все надежды заранее, чтобы не испытать жестокое разочарование.

Итак, первый пункт утренней программы у нас отвалился сам. Оставались только визит к профессору и посещение оставшихся адресов. Я вышел во двор к друзьям и увидел только Пашку и Славку.

— Катя заболела? Я за ней заходил. Мама сказала простудилась где-то, — сообщил Славка. — Так что на несколько дней она выбыла из игры.

— Очень жаль, — сухо сказал я.

Сам же немного разволновался, представив Катю с красным шмыгающим носом, в теплом шарфе с кружкой горячего чая с лимоном.

Надеюсь, это правда легкая простуда и ничего серьезного.

— А где Воробей? — спросил Пашка, изучая пространство за моей спиной, словно в надежде увидеть там невидимого беспризорника.

— Утром ушел куда-то. Не знаю. Может быть навсегда, — ответил я.

— Я так и знал. Пшик это все. Беспризорники народ ненадежный, — тут же заявил Пашка.

— Эк, ты, Рыжий, заговорил. А вчера Воробей то, Воробей сё. Переобуваешься на ходу, — поддел я его.

— Ничего я не переобуваюсь. Просто правду говорю. Я всегда говорю правду. Вчера думал, что он наш товарищ. А сегодня вижу, что ошибался. Жалко, конечно, но что поделать, — тут же подал на попятную Пашка.

— Тогда поход к товарищу Катюнину откладывается. Но сходить я считаю надо, поговорить о команде беспризорников с двенадцатой линии. Вместе я думаю, мы решим, что с ними делать. Пионер не должен оставлять без внимания явную социальную неприветливость. Но это потом. Сейчас едем в Университет. На обратном пути посетим пару адресов. Надо осмотреться на месте и принимать решение. Запас времени у нас небольшой. Пока Бульдог откроет дракона, изучит адреса и поймет, что его пустили по ложному следу. Думаю, у нас не больше недели.

— Тогда вперед. Не будем терять времени, — раскомандовался Пашка.

— Только сначала надо забрать платок. И трепло ты, Пашка, вчера при Воробье про профессора стал распространяться. Хорошо еще про сокровища фантазировать не начал, — сделал я ему замечание.

— А я что, я ничего. Я же не знал, что при Воробье нельзя. Ты не предупреждал. Я случайно про профессора сказал, а потом подумал, что не стоит распространяться и не стал, — попытался оправдаться Пашка.

Хороший он парень только чересчур горячий. Сначала что-то сделает, не подумав, а потом будет переживать, огорчаться и пытаться это исправить. Правда не долго. Потому что новым делом он загорается очень быстро, забывая о прошлых своих ошибках.

Мы поднялись в наш штаб, где я достал из тайника платок.

Пока доставал, меня не покидало смутное ощущение, что что-то не так. Вроде бы все также и все на месте, но в штабе что-то неуловимо изменилось.

Я обошел все наши владения и осмотрел внимательно, но ничего не обнаружил. Ребята смотрели на меня вопросительно, но я ничего не сказал. Чего тут говорить?

Признаваться, что я, быть может, заболел паранойей? В таком лучше не признаваться. Тем более я был уверен, что мне не показалось.

Кто-то чужой был в нашем штабе. Но ничего не тронул и не взял. На первый взгляд.

Главное платок был на месте, а на нем вензель, по которому у нас был шанс выйти на хозяина кладов.

Добраться до Университета можно было несколькими путями. Можно было сесть в четвертый трамвай на улице Марата и доехать по прямой на Васильевский остров, но этот трамвай шел очень медленно со всеми остановками, поэтому мы решили дойти до Невского проспекта и сесть на пятый или шестой маршрут, которые шли намного быстрее и останавливались возле Университета.

Мы дошли до Невского проспекта, где сели на трамвай номер шесть и поехали в гости к профессору.

У Славки была точная инструкция, как найти профессора Долматовского в Университете. Преподавал он на историческом факультете, который недавно открыл свои двери в здании на Менделеевской линии Васильевского острова.

Его основали совсем недавно в начале мая этого года, выполняя постановление «О преподавании гражданской истории в школах СССР».

В школах требовались учителя истории и их надо было где-то подготавливать. Вот и был заложен исторический факультет, который существовал до Революции, но был упразднен в рамках борьбы с «буржуазным» прошлым.

Не знаю уж чем советской власти не угодила историческая дисциплина, но ее лишили самостоятельности, сделав частью Факультета общественных наук, а затем передав в факультет Языкознания и истории материальной культуры, на базе которого пытались сформировать новую «пролетарскую» историческую науку.

Но как волка не корми, он известно смотрит в лес. Поэтому как не крути и не обзывай историю, она все равно останется историей.

И вот наконец в этом году решили покончить с научными экспериментами и вернуть все в традиционное русло.

В этом году первого сентября начнет учится первый поток обновленного Исторического факультета.

Почему я все это знаю? Тут ответ простой.

Это наследие памяти прежнего Тимура. Его любимым школьным предметом была история и, когда в газетах стали писать об открытии Исторического факультета, он тут же решил после окончания школы поступать на этот факультет. До моего появления в этом мире его решение было твердым и окончательным.

Мы вышли на остановке Университет и направились к Менделеевской линии. Исторический университет находился в старинном здании восемнадцатого века. Здесь раньше располагался склад городской милиции, но теперь здание отдали под нужды Университета и основательно перестроили.

Профессор Долматовский преподавал на кафедре истории Колониальных и зависимых стран, где преподавал историю Древней Японии. Там мы его и нашли.

Он работал с какими-то документами за своим рабочим столом и пил горячий чай с лимоном. Увидев нас обрадовался, отодвинул документы в сторону и сказал:

— Проходите, друзья. Располагайтесь. Вы спокойно прошли? Вас там наша Царь баба не пыталась остановить.

Вероятно, профессор говорил о вахтерше, полной властной женщине, которая и правда сначала нас не хотела пускать. Потом услышала, что профессор Долматовский их ждет, потребовала назвать фамилии, нацепила на нос большие очки в красной роговой оправе, долго изучала свои записи, после чего сняла очки и сказала:

— Проходите. Вас ожидают.

Я сказал профессору, что никаких проблем с проходом не было.

— Ну и чудесно. Рассказывайте, что вас привело ко мне? Слава говорил, что хотите о чем-то посоветоваться.

— У нас вот какое дело? Вы, наверное, помните иероглифы, которые мы с вами расшифровывали в предыдущую встречу? — спросил я.

— Безусловно. Очень любопытная головоломка получилась. Хотел бы я познакомиться с ее автором. Весьма изощренный ум ее создал. Вы говорили, кто-то из ваших товарищей для спектакля? — профессор вопросительно посмотрел на меня с ироничной улыбкой.

Похоже, он догадывался, что всю эту историю мы выдумали.

Пашка нервно заерзал на стуле.

— Вот об этом я как раз и хотел с вами поговорить. Дело в том, что иероглифы эти не какой-то пионер нарисовал для спектакля. Они были на старинном платке, который попал к нам своеобразным способом. И мы бы хотели узнать, кто хозяин этого платка.

— Любопытно. Любопытно, — сказал Долматовский. — И как я могу вам в этом помочь?

— На платке есть вензель. Надо полагать, что по нему можно идентифицировать бывшего владельца этого платка, — сказал я.

— Можно то можно, но часто бывает сложно. Вензель — это усложненная монограмма с добавлением художественных элементов. Если гербы принадлежали роду, то вензель строго индивидуально одному человеку. Если ваш персонаж человеку известный и чем-то отличился в общественно-политической жизни, то вероятно мы сможем установить его личность. Если же он рядовой дворянин, помещик, ничем не прославился, то боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Единого полного справочника по вензелям не существует. Хотя есть работы по наиболее известным вензелям и монограммам. Позвольте взглянуть на источник?

Я достал платок из куртки и протянул его профессору. Он аккуратно взял его, разложил на столе и надел на нос изящные очки, которые до этого висели у него на серебряной цепочке на груди.

— Так, так, так. Посмотрим, что тут у нас. Вензель «АК». Любопытно, любопытно. Мне кажется, я где-то что-то подобное уже видел.

Долматовский снял очки. Они свободно повисли у него на шее.

— Здесь у меня нет под рукой нужной литературы. Поэтому пройдемте-ка мы в вузовскую библиотеку. Там точно есть нужный нам справочник по вензелям. Правда есть небольшая трудность. Наш факультет еще не начал полноценную работу. Сейчас мы все готовимся к открытию. Так что библиотека может быть закрыта.

— Надо попробовать, — сказал я.

— Тогда пойдемте, — профессор взял платок со стола, аккуратно сложил его квадратом и убрал во внутренний карман пиджака.

Библиотека находилась на первом этаже неподалеку от большого лекционного зала на четыреста человек. Нам повезло она была открыта.

Библиотекарь, пожилая женщина интеллигентного вида, с аккуратными уложенными в баранку седыми волосами на голове и строгом деловом костюме выглядела очень сурово, но, увидев, профессора тут же разулыбалась.

— Марья Ильинична, голубушка, добрый день. Нам помощь ваша нужна. Мне нужен справочник Пожанского по вензелям и монограммам Российской империи девятнадцатого — двадцатых веков. Скажите, у нас есть здесь эта книжка или придется идти в Главное здание на набережную?

— Пожанский у нас был. Подождите, Аркадий Викторович, я посмотрю.

Мы сели за большой стол в читальном зале и стали ждать возвращения Марьи Ильиничны.

Она не заставила себя долго ждать и вскоре появилась с толстым фолиантом. Долматовский взял у нее из рук книгу, поблагодарил, положил ее на стол, но, прежде чем раскрыть, положил рядом платок.

— Итак, итак. Судя по вензелю нас интересуют фамилии, начинающиеся на букву «К». Посмотрим, посмотрим.

Он открыл книгу в самом конце, нашел оглавление, нашел нужную страницу и раскрыл книгу на ней, после чего стал пролистывать страницы, бегло просматривая информацию. Наконец, он остановился на одной из них и низко наклонился к странице, снова надел очки, взял в руки платок и стал сравнивать изображение в книге и на платке.

— Кажется, вот оно. Видите характерные орнаменты вокруг букв. Я уже сказал, что где-то видел. Я хоть и специалист по истории Востока, в первую очередь Японии, но как любой уважающий себя историк я разбираюсь и в отечественной истории. Генеалогия же и геральдика в свое время были обязательными знаниями, которыми должен был обладать каждый уважающий себя человек. Еще в орнаменте вензеля присутствует шестиконечная звезда и полумесяц с человеческим лицом, повернутый вниз над буквами, как шапочка. Видите? — профессор указал пальцем на элемент вензеля.

— Вижу, — подтвердил я.

— Это все элементы родового герба княжеского рода Корягиных. Один из древнейших дворянских родов Российской империи. Представители этого рода в разное время оставили заметный след в отечественной истории. Так, теперь нам нужен еще один справочник. Подождите, сейчас принесу.

Долматовский тяжело вылез из-за стола и вернулся с большой толстой книгой «Справочник по дворянским родам Российской империи».

В этом томе содержались фамилии на букву «К». Он открыл справочник на статье «Корягины, княжеский род» и углубился в чтение. Через некоторое время он заговорил:

— Как я и говорил род старинный. Но не настолько как Долгорукие или Куракины. Он известен со времен Ивана Грозного. Основатель рода Григорий Коряга, упоминается в опричных списках царя. Прозвище свое получил за небывалую крепость и силу, а также угрюмый, древесный нрав. Во время Смутного времени род прославился тем, что Коряга участвовал в обороне Смоленска от поляков. Когда воевода Шен капитулировал, Коряга взял самых непокорных и стойких стрельцов и ушел в леса партизанить. Отряд же так и называли «корягинцы». За смелость и отвагу в войне против польских захватчиков первый царь из рода Романовых пожаловал Коряге землю под Вязьмой и княжеский титул. Есть основание считать, что сам Коряга был родом из «подлых людей», но при записи в Бархатную книгу, его записали как потомка одного из дружинников черниговского князя Михаила. Далее правнук основателя рода Дмитрий Коряга прославился при Петре Великом. Сначала он был яростным противником петровским реформ. Отказывался брить бороду и одеваться по-немецкой моде. Но во время Северной войны угодил в плен к шведам, где с ним произошли значительные изменения во взглядах на жизнь. Князь Дмитрий выучился фортификации у выдающегося инженера Дальберга и можно сказать вернулся на Родину «новым человеком». Это отметил сам Петр. Дмитрий участвовал в проектировании кронверка Петропавловской крепости, за что получил шпагу с брильянтами лично из рук Императора. При Анне Иоанновне за свое свободомыслие был сослан в Сибирь, но до Сибири так и не доехал. Императрица вернула его. Требовался ремонт шлюзов Вышневолоцкой водной системы, а кто как не Дмитрий мог возглавить эти работы. Внук Дмитрий Федор Корягин-Телепень прославился тем, что был не только одним из фаворитов Императрицы Екатерины II, но и своим меценатством. Также он построил родовую усадьбу рода Корягиных в Останкино. Следующий яркий представитель рода князь Андрей Корягин, герой Бородинского сражения. После Отечественной войны ударился в мистику, основал кружок «любителей старины глубокой», изучали труды древних философов и мистические учения. Вот именно его прямым потомком и является ваш «АК», а именно князь Александр Корягин. Родился он в тысяча восемьсот восьмидесятом году и прославился, как наследник философских идей своего предка Андрея. Он тоже изучал историю, создал можно сказать кружок по интересам. Он стал основателем тайной организации «Союз Русского Ренессанса», в который входили многие выдающиеся личности начала двадцатого века. Как мы знаем в начале двадцатого века Российская империя переживала кризис за кризисом, требовалось как экономическое, так и политическое обновление страны. Но императорская власть не сильно то хотела каких-то изменений. СРР объединил богатейших и выдающихся людей своей эпохи, которые не могли равнодушно смотреть, как прозябает страна, погружаясь в революционные настроения. СРР выступал за реформаторское обновление, но также поддерживало и революционные партии. Вот именно Александру и принадлежит этот вензель. После Революции Александр остался в России, но был арестован и расстрелян. Его сын Виктор сбежал за границу, в Британию. Там его следы теряются. Собственно говоря все. Кстати, любопытный нюанс. В СРР ради конспирации члены пользовались тайными прозвищами птичьего происхождения. Филин, Коршун, Ласточка, Орел, Лебедь наиболее известные представители Союза.

Я насторожился. Ведь именно эти птицы указывались в наших адресах.

— А кто скрывался за этими масками птиц? — спросил я.

— Орел — это сам Александр Корягин. Филин — Федор Филинов. Коршун — Олег Коршунов, Ласточка…

— Понятное дело, какой-то Ласточкин, — сказал Пашка.

— Нет, Ласточка — Петр Сперанский. Ну и Лебедь — Константин Лопушанский. Все богатейшие люди своего времени. Все они после Революции эмигрировали за границу. Но не все свои богатства они смогли вывести. Большую часть они оставили в России. Но местонахождение имущества этих людей до сих пор точно не установлено, — закончил свой рассказ профессор.

Кажется, мы напали на след. Теперь зная, кто стоит за каждым из адресов можно установить местонахождение клада. Получается, что, убегая из России, они спрятали свои сокровища, а местонахождение оставили хранителю Союза князю Корягину. Только он знал, где и что находится. Он оставил адреса в пепельнице, которую спрятал, а место схрона зашифровал иероглифами на платке. Таким образом, подстраховался дважды.

— Спасибо, профессор. Вы нам очень помогли. А мы можем если нам потребуется, приехать и воспользоваться университетской библиотекой? — спросил я.

— Конечно, приезжайте в любое время. Я предупрежу Марью Ильиничну и оставлю распоряжение «Царь-бабе» пускать вас в любое рабочее время, — ответил профессор.

Мы распрощались с профессором и уехали из Университета.

Перед тем как пройтись по оставшимся адресам, я решил заглянуть домой, где меня ждал неприятный сюрприз.

Снова милиция в квартире. Заплаканная мама за столом, хотя она должна быть на работе. И убийственная фраза, которую она сказала мне, лишь только увидев:

— Нас обокрали!

— Что значит обокрали? Кто обокрал?

Я был ошеломлен услышанным.

— Я не знаю. Петр Егоров с работы вернулся сегодня пораньше, а у нас входная дверь открыта. Он в квартиру, а тут все перевернуто вверх дном. И у нас, и у соседей. Забрали деньги, кое-какие драгоценные вещи. Часы командирские твоего отца, наградные. И все. Петр сбегал вызвал милицию, да мне на работу дозвонился. Пришлось отпрашиваться и бежать домой.

Дверь в комнату открылась и вошел наш старый знакомый, которого мы знали не больше недели, товарищ милиционер Сахаров.

Увидев меня, он кисло скривился и сказал:

— Смотрю, мы к вам зачастили. Не можете объяснить, как так получается? Что за незапланированное пенальти случилось? То вы разбойное нападение предотвращаете, то на вас заявление пишут о краже, то вас самих обносят. Прямо какой-то замкнутый криминальный круг получается.

— Я не знаю, как так случилось, — ответил я.

— А вы где были? — спросил Сахаров.

— Мы с друзьями ездили в Университет на Исторический факультет, — честно ответил я.

— С какой целью?

— После школы думаю поступать туда. Сегодня профессор Долматовский рассказывал нам про дореволюционные вензели и монограммы. А также о разных тайных обществах начала этого века.

— Откуда такой интерес появился? — спросил Сахаров.

Все мои ответы он записывал в записную книжку.

— Недавно гуляли по городу, наткнулись на вензель на стене под цоколем крыши. Вот и заинтересовались.

Я не хотел посвящать Сахарова в нашу тайну. К тому же сейчас она меня мало волновала.

Я думал о том, кто мог забраться к нам в дом. Ответ, который напрашивался сам собой, мне совершенно не нравился.

— И профессор Долматовский вот так просто принял вас и согласился прочитать лекцию о вензелях? Об этих старорежимных пережитках?

— Профессор Долматовский друг семьи моего товарища Славы Малиновского. Он всегда рад, когда пионеры интересуются историей, — постарался закрыть неприятный мне разговор.

— Хорошо. Как вы думаете, кто мог забраться к вам в квартиру? — спросил Сахаров на этот раз у мамы.

— Не знаю, — честно сказала она.

В этот момент она явно не помнила, что накануне у нас ночевал Воробей. Да и помыслить о том, что нас мог обокрасть человек, которому мы дали стол и кров, в голове не укладывалось.

— Сергеев, запиши у гражданки список вещей, которые были украдены. А мы молодой человек продолжим с вами общение на кухне, — предложил Сахаров.

Мы вышли на кухню, где никого не было. Соседи вместе с милиционерами были в своих комнатах, проверяли все ли вещи на месте.

Сахаров сел за кухонный стол и предложил мне сесть напротив. Перед собой он положил блокнот и карандаш.

— Вчера дома к тебе приходил беспризорник. Вместе вы ходили к вам школу. Потом он остался у вас ночевать. Утром ушел. Кто он такой?

Сахаров уже все знал о Воробье. Вероятно, ему сосед Петр рассказал. Он то я думаю первым делом на него подумал. Накануне он был очень недоволен, что у нас остался ночевать такой сомнительный элемент.

Пока мы ходили в школу, а потом разрабатывали план помощи нуждающимся в штабе, он провел разъяснительную беседу с мамой. Что нельзя приводить в дом кого попало, к тому же такое сомнительное попало.

Любой ребенок беспризорно болтающийся на улице потенциальный преступник. И если мы не решим вопрос с его местопребыванием в ближайшее время, он будет обязан доложить обо всем участковому, чтобы тот принял меры.

Мама заверила его, что Тимур как раз решает вопрос по беспризорнику с представителем комсомола, в ближайшее время его пристроят в школу-интернат или трудовую коммуну.

Но это объяснение Петра Егорова не сильно убедило. Кто знает, быть может, пока мы спали он выставил Воробья на улицу, сказав, что он сам ушел. А Воробей обиделся и обнес нашу квартиру.

Хотя в таком случае пострадал бы Егоров, а нас бы он не тронул. Но у нас тоже вещи пропали. Не вяжется все это.

— Сергей Воробьев. Мы недавно познакомились. Он с Кубани. Отец давно умер. Мама поехала от голода с ним в Воронеж к дяде. По дороге она заболела и умерла. Он до Воронежа сам добрался. Но там дяди уже не оказалось. Он переехал в Ленинград. Вот Воробей и рванул за ним. А тут адреса не знает, а город большой. Мы хотели ему помочь. Вчера ходили к товарищу Катюнину он из комсомола, ведает нашей пионерской школьной дружиной. Хотели заручиться его поддержкой. Но он уехал в горком. Мы должны были сегодня идти, но Воробей ушел.

Вкратце рассказал я историю нашего приятеля.

— Так, хорошо, а как вы познакомились? — спросил Сахаров.

— Случайно. Мы гуляли по Васильевскому острову. И там наткнулись на коммуну беспризорников. Сначала на Воробья, а он нас уже к себе отвел.

— Коммуна говоришь, — задумался Сахаров. — И много там человек?

— Человек пять при нас было. А сколько всего не знаю. Мы там всего с час были.

— И там за главного ваш Воробей?

— Ну, во-первых, он не наш. Или пока не наш. Нет там за главного парень постарше будет. Лет шестнадцати-семнадцати. Он себя Чесноком называет.

— Чеснок говоришь, — записал Сахаров информацию в блокнот. — Как думаешь мог Воробей этот на вашу квартиру Чеснока навести.

— Не знаю, — честно признался я. — Мог, наверное.

— Сегодня утром на Марата видели несколько подозрительных ребят с виду беспризорники. Они крутились возле вашего двора. Дворник Тихон прогнал их. Но они потом похоже вернулись. Так что есть основание полагать, что Воробей и Чеснок сработали вашу квартиру.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором всплыл образ Воробья.

Я никак не мог понять, как он так мог обмануть меня. Я хорошо разбираюсь в людях. Опыт прежней жизни и оперативной работы сделал из меня хорошего психолога. Уж что, что, а преступника я мог вычислить практически в любом человеке.

Так что могу поклясться своей второй жизнью, что Воробей был искренен, когда пришел ко мне с просьбой помочь ему начать новую жизнь. Он был искренен, когда мы ходили в школу. И если бы нам удалось застать товарища Котюнина, то ничего бы этого не было.

Но вот потом что-то произошло, что толкнуло его на скользкую дорожку. Быть может, это был Чеснок. Если допустить тот факт, что Петр Егоров выставил Воробья на улицу, и он столкнулся с Чесноком. То Чеснок мог сыграть на обиде Воробья и заставить его навести на квартиру. Он мог и просто запугать его. Все-таки Воробей уже привык, что Чеснок над всем верховодит.

— Конечно, вряд ли это что-то даст, но мы должны проверить. Назови адрес лежки банды Чеснока. Думаю, что там уже никого нет. Ищи ветра в поле.

Я назвал адрес. Сахаров записал.

— Будь очень осторожен. Мне пока не понятно, почему вокруг тебя происходят все эти уголовные явления. Мне кажется, что ты что-то не договариваешь. У всех этих событий есть связующая причина. Если это так, то лучше тебе сказать это прямо сейчас.

Я отрицательно покачал головой. Не хотел я ничего рассказывать милиционеру Сахарову, когда мы в двух шагах от разгадки тайны «Союза Русского Ренессанса».

— Хорошо. Да, кстати, Виктор Стуков, тот кого вы тогда отбили от бандита, выписался из больницы. Очень интересовался местом твоего проживания. Я, конечно, адрес ему не дал. Но это мне тоже очень не нравится. Он сказал, что хочет поблагодарить. Я ответил ему, что пионер в благодарности не нуждается. Он делает добрые поступки не за награду. К тому же за что благодарить, если, по вашим словам, на вас никто не нападал. Заявление вы забрали. В общем, я думаю этот Стуков попробует тебя найти. Будь осторожен. Это не человек, а инсайд.

Я не сомневался, что Стуков будет меня искать. Ведь у меня его платок с картой клада. А Стуков по всей видимости сын Александра Корягина. Сбежавший за границу наследник. Кто в таком случае Бульдог?

Сахаров закрыл блокнот и убрал его в планшет. После чего встал из-за стола и замер. Он словно о чем-то задумался, внимательно меня рассматривая.

— Если ты захочешь о чем-то мне рассказать, ты знаешь, где меня найти, — сказал он и ушел с кухни, оставив меня одного.

Милиция ушла через час.

Егоров вышел ко мне на кухню, встал в дверном проеме, уперев руки в бока, и заявил:

— Ты зачем эту дрянь к нам домой притащил?

— Я никакую дрянь домой не таскал, — угрюмо ответил я.

— Как это не таскал, когда он нас обчистил, ворюга. Украл у меня полтыщи рублей честных накоплений, да еще серебряный портсигар старинный.

Сговорились они что ли? Опять серебряный портсигар. Как будто других ценных вещей в природе не существует.

— Куртка кожаная тю-тю, а еще пистолет наградной. Где мне теперь все это искать? Не знаешь? Вот и я не знаю? — не утихал Егоров.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? Не я же украл. Мы тоже пострадали.

— Потому что ты эту дрянь в дом притащил, — вернулся к началу разговора Егоров.

Я не хотел продолжать разговор в таком тоне, поэтому встал и ушел в комнату. Но и там мне не было покоя.

— Это все твой Воробей. Его рук дело. А с виду такой хороший мальчик, — с осуждением в голосе сказала мама.

Она сидела все в той же позе за столом, что и час назад при милиции.

— Как мы теперь выживем до конца месяца. Они же еще и карточки продуктовые украли.

— Даже если это он, то его заставили. Он сам бы на такое не пошел. Я найду его и заставлю все нам вернуть, — твердо заявил я.

— Не смей больше связываться с этим преступником, — потребовала мама, но я промолчал.

Я не верил, что Воробей предатель. Ведь он тогда помог мне уйти от Бульдога на Ваське. Зачем ему это делать, если он прожженный уголовник.

— Мне надо к Пашке и Славке сходить. Узнать все ли у них хорошо. Может воры и к ним забрались.

— Сходи, — равнодушно ответила мама.

Я не понимал, что нам делать дальше. Кража продуктовых карточек и наличных денег серьезный удар по жизненному укладу нашей семьи. До конца месяца оставалось еще две недели, которые нам надо было как-то прожить, чем-то питаясь.

Я пока не знал, как помочь маме. У нее сейчас все мысли только об этом.

Надо срочно найти Воробья и устроить ему темную. Пусть знает, как своих обносить. Надо вернуть карточки. Вряд ли беспризорники смогут их быстро отоварить. Так что если найдем Воробья и Чеснока, то сможем и решить вопрос с продуктами до конца месяца. Но как их найти?

Я встретил Пашку и Славку во дворе. Они как раз направлялись к нам домой.

Весь дом уже был в курсе кражи и обсуждал ее. Новости в наших дворах расходятся со скоростью звука.

Соседка из одной квартиры высунулась в окно и крикнула другой соседке в окне. И пошла новость гулять из окна в окно. Никакого телефона не нужно.

— Это дело рук Воробья, — заявил Пашка.

Я предложил вопросы решать не на улице, и мы пошли в штаб.

— Воробей это. Его рук дело, — настаивал Пашка.

— Даже если он, то не сам, его заставили. Я в этом твердо уверен. Чеснок битый калач. Он в трудовую коммуну или в школу интернат не пойдет. Он привык, что ему все подчиняются. А тут какой-то малец выбился из-под чуткого руководства. Вот он и решил справедливость восстановить. Так что это дело рук Чеснока, — горячо заявил я.

— Полностью согласен с Тимуром, — поддержал меня Славка. — Я вот еще что подумал. Мы вчера Воробья сюда приводили. При нем обсуждали нашу пионерскую помощь. Он мог и сюда Чеснока привести. Все ли у нас тут на месте?

И тут я вспомнил свои утренние ощущения от чужого присутствия.

Мы стали осматривать штаб и вскоре обнаружили, что пропали списки наших подшефных домов.

В них содержалась очень ценная для нас информация, но похоже не только для нас. Там было информация кто в какой квартире проживает, а также кто кем работает и другая полезная для вора информация.

По сути, мы им самим в руки отдали подробную инструкцию, где что можно брать. Выступили невольными наводчиками.

— Это очень плохо, — сказал я. — Мы не можем допустить, чтобы по нашей вине пострадали другие люди.

— Но что мы будем делать? — спросил Пашка.

— Нам нужны пионерские добровольные патрули. Нужно чтобы мы обошли все дворы в районе в поисков следов беспризорников, — сказал Славка.

— Да ищи их как ветра в поле. Они давно уже ноги сделали. Зря мы только ходить будем.

— У них есть теперь список квартир. Они пока не пройдутся по ним, не успокоятся, — сказал я.

— Их сейчас милиция ищет. Для них опасно вот так просто по квартирам шастать, — возразил Пашка.

— Чеснок парень рисковый, да к тому же жадный. Он мог Воробья отпустить, но он за ним пришел. Потому что это его собственность. Так что пока он этот список не отработает, не успокоится, — сказал я.

Мы договорились, что утром обязательно идем к товарищу Катюнину. Расскажем ему Воробье, квартирной краже и возможных целей преступников. Нам надо получить поддержку комсомола по Воробью.

Если мы выясним, что он стал невольным орудием в руках Чеснока, то необходимо, чтобы комсомол вступился за него, взял на поруки. Нельзя такому молодому парню идти в тюрьму. Это сломает всю его жизнь.

Потом мы договоримся о пионерских патрулях. А уже потом отправимся по оставшимся адресам, которые хотели пройти сегодня, но не смогли.

На этом мы разошлись, и я вернулся домой.

Мама лежала на кровати, завернувшись в одеяло, лицом к стене и не хотела со мной разговаривать.

Я понимал ее состояние и с разговорами не лез. Но пообещал, что обязательно что-нибудь придумаю, и мы дотянем до конца месяца.

Но придумывать ничего не пришлось.

Через полчаса позвонили во входную дверь. Я пошел открывать.

На пороге стояла наша соседка по лестничной площадке Полякова Надежда Степановна. В руке у нее был мешок с сушеным горохом, полкирпича серого хлеба и маленький пакетик сахара. Она протянула мне и сказала:

— Вам нужнее.

Я поблагодарил и отнес продукты на кухню. Как в дверь опять позвонили.

На этот раз это был сосед сверху офицер Красной Армии в отставке, Окунев Петр Ильич. Он держал в руках тряпицу, в которую был завернут ломоть сала.

— Из деревни братовья прислали. Держите. Я вам половину отделил.

В следующие два часа у нас на пороге образовалось настоящее паломничество из сердобольных соседей, которые услышали о нашем горе и теперь несли нам, кто чего мог.

Ивановы — банку меда из деревни.

Сидоровы — квашенной капусты и мешок картошки.

Малиновские принесли кругляшок Краковской колбасы и полбатона Чайной.

Головы орехов и манной крупы.

Топоровы гречневой крупы и муки.

Игнатьевы десяток яиц и пачку чая.

Саловы принесли полкилограмма макарон и кусок свинины, аккуратно завернутой в бумагу.

Одним из самых последних к нам пришел товарищ милиционер Сахаров.

Вот уж кого я не ожидал увидеть так скоро.

Он держал под мышкой курицу, завернутую в бумагу, из которой выглядывали ноги в перьях.

— Я рассказал о вашем горе в отделе. Завтра ребята принесут, кто что сможет. Голодными не останетесь, — сказал он перед тем как уйти.

К вечеру в нашей квартире продуктов было больше, чем в соседнем продуктовом магазине.

Теперь до конца месяца хватит и нам, и соседям. Проживем.

Мама услышала весь этот шум, и сама встречала соседей и благодарила со слезами на глазах. Потом вечером сказала:

— В какое удивительное время мы живем. Трудное, но все равно замечательное, когда вокруг столько отзывчивых и хороших людей.

Я не стал маме портить настроение, что на такое количество отзывчивых и хороших найдутся свои мерзавцы и негодяи, такие как Чеснок.

Последним в квартиру вернулся Петр Егоров. Был он в изрядном подпитии. В руках у него была коробка. Он сходил за инструментом и за полчаса врезал во входную дверь новый замок. После чего выдал всем соседям по ключу. Один на комнату.

— Дубликаты за свой счет, — сказал он.

Узнав о том, что соседи оказали нам посильную продуктовую поддержку, обрадовался и вынес бутылку красного сухого вина к ужину.

Ужинали мы все вместе на кухне, сдвинув столы.

Вечером перед сном я твердо решил, что не отступлю и найду Воробья. Если он еще не пропал для общества, то я его спасу.

Я и не знал, что не я его найду. А очень скоро он сам меня отыщет.

Утром я спустился во двор к ребятам.

Катя еще болела. Славка опять к ней заходил проведать и доложил, что пока без изменений. Бабушка кормит ее малиновым вареньем с чаем и делает спиртовые компрессы.

Я испытал легкий укол ревности и поставил себе задачу тоже к ней заглянуть, а то как-то не по-товарищески получается.

Пашка громко рассуждал о открывшемся несколько дней назад Первом Всесоюзном съезде писателей в Москве. Новость была горячая. Об этом писали все газеты, подробно освещая ход заседания, обсуждали все от мала до велика. Даже на последнем Совете дружины было принято решение провести каникулярные уроки политинформации, на которых обсудить ход съезда и его итоги.

Для меня такая заинтересованность всей страны в писательских делах была удивительной, но для друзей ничего удивительного не было.

Страна начинала жить по-новому, дышать по-новому, логично, что ей требовались и совершенно иные книги, написанные по-новому. И перспективы от создания таких книг, а уж тем более их прочтения будоражили фантазию пионеров.

— Слышали, как Жданов сказал, нам нужны не просто писатели, а «инженеры человеческих душ». Как сказано то? Инженеры человеческих душ, — сказал Пашка и поднял указательный палец правой руки вверх, чтобы придать этой фразе еще большее значение.

Мы отправились в школу на встречу с товарищем Катюниным. По дороге обсуждение писательского съезда продолжилось.

— А я считаю правильно. Хватит писать о всяких там Печориных и Онегиных. Надо писать о простых советских людях. О рабочих. Об их жизни. О том, как они строят коммунистическое будущее. Только правдиво писать. Честно, чтобы об всей души, — горячо говорил Пашка. — Такие книги должны читать школьники. Такими книжками мы должны формировать новое поколение строителей коммунизма.

— Только написано это должно быть интересно, захватывающе, а не скучно, иначе мы не новых строителей воспитаем, а новых зевателей коммунизма, — сострил Славка.

— А кто скучно пишет? Назови примеры, — горячился Пашка.

— Ну, например роман «Цемент» Гладкова. Вроде хорошая книжка и тема важная. Восстановление промышленности после разрухи Гражданской войны через историю цементного завода. Но только вот я не смог дочитать до конца. Скучно написано. Пресно. Все эти плакатные, картонные диалоги, еще и насыщенные каким-то местным диалектом и выдуманными словами. А главный герой, это же не герой вовсе, а прямо персонаж с агитационного плаката. Если все книжки такие будут, то никакое светлое будущее мы не построим. Строители просто уснут по дороге, — рассказал Славка.

— Да есть отдельные перегибы на местах. Но я уверен, что такие писатели как Горький и Толстой напишут прекрасные, зовущие вперед к светлому будущему, книги. У них хватит таланта, — сказал Пашка.

— Толстой фантаст. Сможет ли он социалистический реализм написать, — усомнился Славка.

— А представляете какая фантастика появится в будущем. Книжки про ученых и исследователей космоса, которые будут жить ради идеи и прогресса человечества, — сказал мечтательно я, вспомнив книги Братьев Стругацких о «Мире Полудня».

— Я бы такие книги почитал. Я сейчас читаю Беляева «Прыжок в ничто». Прекрасная книга. Какой герой профессор Цандер, — сказал Славка.

За такими разговорами мы не заметили, как дошли до школы.

Товарищ Катюнин был на месте и тут же принял нас.

Олег Борисович Катюнин было молодым человеком лет двадцати пяти. Улыбчивый, кареглазый, с непослушными рыжими волосами, которые вырывались из-под фуражки без кокарды. В моем времени сказали бы, что он любил стиль милитари. Катюнин носил простые коричневые брюки, военный френч времен первой мировой войны, с которого были спороты погоны и все знаки отличия, остался только комсомольский значок, и кожаную куртку. На ногах он носил тяжелые кожаные ботинки, которые всегда у него были начищены до блеска.

— Здравствуйте товарищи пионеры, — приветствовал он нас. — Наслышан о ваших приключениях. Тимур, комитет комсомола окажет вашей семье и семьям из вашей квартиры посильную материальную помощь. Советская власть не даст вам погибнуть с голоду из-за каких-то мерзавцев.

— Мы к вам приходили недавно, но не застали.

Я рассказал о Воробье, о его тяжелой жизни, о банде Чеснока и о том, что надо помочь парню, а то сгинет на улице или в тюрьму попадет. Я поделился своими соображениями насчет его роли в квартирной краже и сказал, что вероятно Воробей если и участвовал, то только по принуждению.

Катюнин выслушал меня внимательно и сказал:

— Беспризорники это плохое явление, гнилой нарыв на теле нашего общества. Советская власть борется с этим. Но, к сожалению, сейчас большая часть беспризорников — это люди, осознанно выбравшие такой жизненный путь. Они не хотят менять свою жизнь. Хотят жить на улице и промышлять воровством и другими мелкими преступлениями, от которых один шаг до тяжелых преступлений. Таким людям мы помочь никак не можем. Мало этого советская власть будет бороться с такими людьми по всей строгости закона. Планируется ввести уголовную ответственность за беспризорничество. По всей видимости ваш Чеснок, как раз из таких ребят. Что же касается Воробья, если Тимур ты за него ручаешься, то мы окажем ему помощь и поможем в смягчении возможного наказания.

— Сначала я должен найти Воробья и убедиться в его порядочности. Тогда и поручусь за него, — сказал я.

И я изложил свое предложение по созданию пионерских патрулей.

Предложение понравилось товарищу Катюнину. Он пообещал, что прямо сейчас отправится в обком и добьется принятия этого решения. Надо помочь милиции и найти беспризорников самим. Он предложил нам вернуться в школу часам к пяти вечера, когда у него на руках уже будет конкретное решение обкома.

— У нас еще одно дело, товарищ Катюнин. Сейчас идет съезд писателей. Много интересных решений принимается на нем. Новая эпоха советской литературы начинается. И мы тут подумали, а нет ли возможности устроить экскурсию в издательство Детгиз. Это будет очень полезно. Пионеры увидят своими глазами, как вершится судьба литературного будущего нашей страны, — спросил я.

— Это очень хорошее предложение, Тимур. Я его тоже подниму в обкоме. Думаю, что сегодня решим этот вопрос, — сказал Катюнин.

Мы вышли от товарища Катюнина воодушевленные. Осталось дело за малым, найти Воробья и уговорить его начать новую жизнь. Всего делов-то.

До пяти часов вечера было полно времени, и мы решили начать взламывать загадку князя Корягина.

Первый адрес из брюха дракона — дом сто двадцать шесть по Невскому проспекту. Он находился рядом с площадью Восстания.

До него мы дошли пешком.

По дороге Пашка не унимался и рассуждал, что решение сделать пионерские патрули правильное и идеологически верное. Таким образом мы сможем помогать нашим гражданам. Не только беспризорников отлавливать, но и кошек с деревьев снимать, старушек через дорогу переводить и массу других полезно-общественных дел.

Но он тут же поскучнел лицом и сказал, что кошек снимать с деревьев и переводить старушек это пусть другие занимаются, а лично их звено будет преступников ловить, да бороться с пожарами и прочими бедами. Как будто пожары у нас были повседневным делом.

Через полчаса мы дошли до нужного нам дома. Четырехэтажное здание дореволюционной постройки, украшенное разнообразной лепниной с использованием мифологической тематики.

По центру здания под козырьком крыши красовался улыбающийся человек с острой бородкой и в пенсне, под ним была подпись «Мефистофель». Он распахивал руки навстречу, словно приглашая людей в гости. Здесь были головы рыцарей и единорогов, сов в окружении роя пчел, разнообразные ангелочки с крыльями, стреляющие из луков.

Кого тут только не было.

— Ищем филина? — сказал Пашка. — В этой кунсткамере просто обязан быть филин. Корягин сам на это указывал в записке.

Мы пошли вдоль дома, высоко задрав головы. Но обход дома результатов не дал. Филина мы не нашли.

Возле дома на скамейке на солнышке грелись бабушки в летних платьях, плащах и косынках. Одна вязала, другая в очках читала книжку.

Я решил, что если эти женщины жили здесь раньше, до Революции, то они могут знать важную для нас информацию.

Я подошел к ним и спросил:

— А вы давно здесь живете?

— С какой целью интересуешься, милок? — спросила бабушка, закрывая книжку.

— Да вот если давно, то может вы жителей этого дома прежних знали?

— А кто тебя интересует, сынок? — спросила старушка. Ей явно нравилась роль пытливого следователя.

— Здесь говорят до Революции жил Федор Филинов.

— Филинов. Филинов, — задумчиво сказала бабушка, пытаясь вспомнить. — Да жил человек с такой фамилией в нашем доме. Барином был богатым. Владел всем третьим этажом. Апартаменты у него были шикарные. Он был известным ювелиром. У него было собственный ювелирный дом. Так и назывался «Дом Филина». Делали украшения. Много продавали за границу. Пользовались его изделия большим спросом. Еще он типографией владел. Она здесь на первом этаже располагалась. Журналы разные печатались тут. «Охота и рыболовство». Мой муж любил его. Так Филинов ему номер приносил, так сказать по хорошему знакомству. Добрый человек был. Много хорошего для города сделал. Благотворительностью занимался. Даже в депутаты Думы Первого созыва баллотировался, но не прошел. Ему не нравилось, что творилось в стране при Николае. Он хотел что-то изменить, полезное сделать. Хороший был человек. Здесь вообще много хороших людей жило. Яков Самуилович Магазиннер, врач, владел собственной клиникой. Прекраснейший человек.

Слушать о других прекраснейших людях, которые когда-то проживали в этом доме, у меня не было времени. Старушка же явно была не прочь поболтать. Она могла рассказывать истории жильцов этого дома до самого вечера.

— А что случилось с этим Филиновым? — спросил я.

— Ему пришлось срочно уехать из страны. После Революции. Типографию отобрали и национализировали. Ему удалось перевести свое ювелирное дело куда-то за границу. Станки то и мастеров он кое-каких потерял, понятное дело. Но нескольких лучших увез с собой, а также все секреты своего мастерства. А уж как он там дальше не знаю.

— Так с чего такой интерес к Филинову? — спросила старушка.

— Нам доклад в школе делать надо про достойных дореволюционных граждан. Каждому дома раздали. Вот мне этот дом достался. А у Филинова этого фамилия очень яркая. Не мог не спросить.

Я поблагодарил женщину и вернулся к ребятам. Рассказал им, что удалось узнать.

Пашка серьезно заявил:

— Ясное дело. Не все ювелир с собой увезти сумел. Камни драгоценные. Брильянты тут и оставил. Спрятал в тайном месте. Ювелиры мастера делать тайники. Надо в квартире его искать. Получается на третьем этаже.

— В квартире каждый дурак искать станет. Вряд ли в квартире клад, — усомнился Славка.

Я же продолжал рассматривать дом, пытаясь понять, где тут может спрятаться филин.

На Доме Зингера мы нашли орла.

Правда на втором адресе Лебедя не нашли. Он мог быть внутри.

Разумно было предположить, что филин тоже может находиться внутри дома.

Я высказал свое предположение ребятам, и они меня поддержали.

Мы отправились в первую парадную. Решили обойти все лестничные площадки в поисках филина.

В первой парадной мы ничего интересного не обнаружили. Только Пашка обратил внимания на окна лестничных пролетов.

Верхнюю часть окон украшали витражи, в которых среди разноцветных стекол имелись изображение животных. Но филина среди них не было.

— Если в первой парадной есть витражи, то вероятно они есть и в остальных парадных, — сказал я.

Но во второй парадной витражей не было. Судя по всему, здесь недавно заменили окна. И если даже раньше они здесь были, то от них ничего не осталось.

Тогда мы проверили третью парадную. Здесь витражи были, но филина также мы не обнаружили.

А вот в четвертой парадной на третьем этаже мы нашли филина. Он был в самом верху почти под потолком в окружении ветвей сказочного дерева.

Филин был выложен из стеклышек разных цветов. Один глаз у него был красный, словно налитый кровью, а второго глаза словно не было. Пустое белое стекло, сквозь которое пробивался солнечный луч на лестничную площадку.

Мы встали напротив филина. Я смотрел на него и думал вслух:

— Почему у филина один глаз цветной, а другой нет. Сам филин цветной. Глаз один цветной, а другой пустой. Чтобы это могло значить.

— Стекла кончились, — высказал предположение Пашка.

— Филинов был ювелиром. У таких людей не может что-то просто так кончиться, — возразил Славка. — У ювелиров все на вес.

Я смотрел на филина и размышлял.

Славка то прав. Не может у ювелира быть просто пустой глаз. Если филин является указанием на местоположение клада. То глаз скорее всего подсказка.

И тут я вспомнил рассказ Эдгара Аллана По «Золотой жук». Там фигурку золотого жука привязали к веревочке и спустили через пустую глазницу вниз. Таким образом пустая глазница была целеуказанием на местоположение клада.

И тут у меня возникла идея. Я присмотрелся, куда светит солнечный луч, который проходил сквозь глаз филина. Солнечный луч упирался в старинную чугунную батарею отопления гармошкой, находящуюся между третьим и четвертым этажом.

Я подошел к батарее, сел на корточки и стал ее внимательно осматривать.

Ребята увидели, что я делаю и тоже приступили к осмотру батареи.

Она была холодной. Понятное дело, что ее не топили, потому что на дворе был август месяц. Но мне почему-то казалось, что эта батарея в принципе не работает. Она как будто ни к чему не была подключена. Ее трубы уходили внутрь стены. Хотя быть может эта была архитектурная задумка.

Я стал ощупывать батарею, поминутно оглядываясь на филина и пытаясь определить, куда он смотрит своим простым глазом.

Солнце как раз, как назло, спряталось за хмурые тучи, и луч больше не проходил сквозь глаз.

Если бы условный луч проходил сквозь глаз, то он по всей видимости должен был упираться в заглушку внизу батареи.

взялся за заглушку, ощупал ее и попробовал повернуть против часовой стрелки. Она не поддавалась, но я обнаружил, что заглушка была нажимной.

Тут выше этажом открылась дверь, кто-то завозился, запирая ее, и послышались тяжелые мужские шаги. Мы отпрянули от батареи и вернулись к витражу, сделали вид, что рассматриваем его.

На лестнице сверху показался пожилой мужчина в костюме тройке, шляпе и с старой потертой тростью. Увидев нас, он нахмурился и спросил:

— Мальчики, что вы здесь делаете?

— Здравствуйте, — я вежливо поздоровался, намекая гражданину, что он как раз проявил ко мне невежливость, — нам в школе дали задание на каникулы написать доклад о дореволюционных домах и архитектурных решениях. Одна из задач написать про ленинградские витражи. Вот мы осматриваем вашего чудесного филина.

— Да у нас замечательные витражи, — подобрел пожилой мужчина. — Здесь раньше жил известный мастер ювелир. Витражи были выполнены по его заказу.

— А почему во второй парадной нет витражей? — спросил Славка.

— Несколько лет назад домком не разобрался и уничтожил их. Заменили на простые стекла. Потом разобрались, виновных наказали. Теперь наши витражи охраняет советское государство. Ладно, мальчики, не буду вам мешать.

Мужчина продолжил свой путь. Вскоре мы услышали, как хлопнула дверь парадной.

Тогда мы вернулись к осмотру батареи.

Я нажал на заглушки. Ничего не произошло, но я обнаружил, что при нажиме заглушка проворачивается. Я повернул ее против часовой стрелки, и батарея чуть сдвинулась в сторону.

На месте трубы, которая уходила в стену, в стене была небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы спрятать там среднего размера коробку.

Сердце у меня бешено колотилось в груди, когда я засовывал руку в отверстие.

Я нащупал какой-то предмет, взял его и потянул. Я вытащил из тайника металлическую коробку, похожую на сейфовую ячейку.

Пашка присвистнул от удивления.

Славка же изумленно сказал:

— Не может быть.

Я открыл коробку, внутри лежали ценные бумаги царской России и черный бархатный мешочек, внутри которого оказались крупные драгоценные камни.

Я сразу понял, что держу в руках брильянты. При чем очень крупные брильянты.

В прежней жизни мне приходилось по работе сталкиваться ювелирами и брильянтами, так что немного я разбирался в этой теме. И сразу увидел, что один из камней был очень крупным. Может быть до самого большого брильянта в мире «Золотого юбилея» он и не дотягивал, но очень старался.

Я вернул драгоценности в мешочек, закрыл металлическую коробку и засунул ее в свой портфель. После чего вернул батарею в исходной положение.

Мы уходили из дома довольные.

Тайна Филина была разгадана. Теперь нам оставалось еще четыре клада. Но нужно было решать, что нам делать с найденными сокровищами.

Теперь, когда они у нас в руках, скрывать их от советской власти нельзя. Нужно было идти к товарищу Сахарову и обо всем рассказывать ему.

В тот момент я и не знал, что мы Филин самая простая птица из нашего набора.

Первым делом надо было разобраться с кладом ювелира Филинова, а именно сдать его советской власти.

Металлическая коробочка с брильянтами буквально прожигала дыру в моем портфеле. Если сейчас нас остановит милиционер по любой причине и попросит предъявит содержимое портфеля, мы разом угодим в неприятность, из которой будет очень трудно выбраться.

Получается больше скрывать историю с платком и драконом мы не можем. Придется обо всем рассказать, и нас тут же отстранят от дальнейших поисков. Мне эта перспектива очень не нравилась, и я пока не знал, что с этим делать.

— Интересно, сколько стоят эти каменюки? Нам полагается двадцать пять процентов от стоимости. Это даже если на четверых, Катю мы тоже считаем, большие деньжищи, — размечтался Пашка.

Всю обратную дорогу до дома он рассуждал на что потратит свою долю вознаграждения. То он хотел купить беговые лыжи и заняться профессионально лыжным спортом. То мечтал о коньках марки «Нурмис». То хотел приобрести автомобиль для папы, чтобы они могли ездить в выходные дни за город на отдых. То мечтал отправиться к морю, обязательно в Крым, там тепло и яблоки вкусные круглый год.

Я почти его не слушал, размышляя о том, как построить встречу с Сахаровым.

Я видел только один путь развития событий. Честно во всем признаться и дальше пытаться договориться о нашем дальнейшем участии в поиске остальных частей клада.

Если нас как добровольных помощников милиции подключат к поискам, то Пашка может не мечтать о двадцати пяти процентах. Тогда нам никакого вознаграждение не полагается, потому что мы будем искать клады по поручению органов власти.

Был у меня один железный аргумент, который, возможно, убедит товарища Сахарова.

— Если милиция сама будет искать клад, то тогда Бульдог и Виктор Стуков исчезнут. Вы не сможете их поймать. Если же клад будут искать пионеры, то Стуков и Бульдог сами к нам придут. Тут вы их и изловите. Можно сказать на живца, — вот какой у меня был железный аргумент.

Я поделился своими соображениями с ребятами.

Пашка тут же расстроился. Перспектива потерять двадцать пять процентов его сильно огорчила. Но потом он рассудил, что лучше мы и дальше продолжим искать сокровища, чем останемся на обочине следствия, но с деньгами в кармане.

— В конце концов, о нас может в газетах напечатают. А что было бы здорово. Пионерское звено Тимура Ермакова нашло старый буржуинский клад. Быть может, это поможет нам попасть в комсомол, — все-таки Пашка был весьма честолюбивым товарищем.

Я в этом ничего плохого не видел. Пионер должен не только думать о других и стремиться всем прийти на помощь, но он доложен стремиться достигнуть и личных профессиональных высот. Это послужит на благо всему социалистическому обществу.

Товарища милиционера Сахарова в отделе не было. Он куда-то уехал, но пообещал вернуться к трем дня. Так нам сказал дежурный милиционер.

Я спросил можно ли нам его подождать внутри.

Дежурный разрешил и показал на стулья для посетителей.

Ждать было скучно и тяжело. Столько сил и эмоций мы потратили на поиски клада, и вот сейчас, когда клад был у нас, нам нужно было ждать должностное лицо, чтобы его сдать. Хотя душой мы рвались немедленно на новый адрес, чтобы закрепить успех с Лебедем или Коршуном.

Наконец приехал товарищ Сахаров. Он решительно вошел в отдел, увидел нас и строго спросил:

— Вот так камбэк. Что у нас опять случилось?

— У нас к вам дело, — серьезно ответил я.

— Тогда пойдемте ко мне, — предложил он.

Мы поднялись на второй этаж.

Сахаров отпер кабинет и впустил нас внутрь. Снял фуражку, положил ее на шкаф с бумагами и указал нам на стулья.

— Садитесь. Рассказывайте с чем пришли.

Я снял портфель с плеча, сел на стул и поставил его себе на колени.

Я приступил к рассказу, начав с просьбы раненного Виктора Стукова спрятать старинный платок с иероглифами.

Я не сильно углублялся в подробности, но основные моменты нашего расследования осветил: расшифровку платка, находку бронзового дракона, встречу с Бульдогом, как я пустил Бульдога по ложному следу.

В самом конце, я расстегнул портфель, вытащил металлическую коробку с драгоценностями и поставил ее на стол следователя.

Я поведал, как мы нашли при помощи подсказки эту коробку на адресе, найденном в брюхе дракона.

Сахаров придвинул коробку к себе, открыл ее и сначала достал ценные бумаги. Он внимательно из изучил и отложил в сторону, затем достал шелковый черный мешочек, развязал тесемки и вытряхнул на стол драгоценные камни.

Сахаров присвистнул от удивления, увидев эти сокровища.

В это время я рассказывал о тайном обществе «Союзе Русского Ренессанса», которое возглавлял хозяин платка и дракона князь Александр Корягин.

Я рассказал, что знал о целях этого обществам и высказал предположение, что князь был не только главой организации, но и ее казначеем, поэтому и хранил секрет пяти кладов, самых богатых представителей своей организации.

— Я, конечно, догадывался, что вы что-то скрываете от меня. Темните, так сказать, но вот представить весь масштаб вашего секрета, я и представить не мог. Да, удивили вы меня, товарищи пионеры. Что с этим делать? Пока не понимаю. Акции эти ныне не представляют никакой ценности. Путиловский, Брянцевский, Коломенский заводы, товарищество «Братья Нобель», насколько я помню, нефтяное предприятие национализировано еще в восемнадцатом году. Так что эти бумажки разве что в печку на растопку годятся. Хотя во времена царской России эти акции стоили целое состояние. Другое дело драгоценности. Я не специалист. Но на первый взгляд на большую сумму денег они тянут. Сейчас я сделаю опись этого клада. После чего вызову комиссара НКВД, потому что такими делами у нас занимается госбезопасность. И дальше мы будем ждать, когда к нам приедут представители НКВД. После чего вам придется повторить всю вашу историю от начала и до конца. Процедура понятна? — спросил меня Сахаров.

— Понятна. Тогда приступаем.

Сахаров достал из ящика стола чистый лист бумаги, взял в руку перьевую ручку, обмакнул в чернильницу и стал заполнять бланк описи сданного клада.

Закончив с описью, он перевернул лист бумаги к нам и попросил расписаться. Мы расписались, после сего он поставил свою подпись, отложил лист в сторону, сложил драгоценности назад в коробочку и придавил ею опись.

После этого он взял в руки трубку и набрал телефонный номер. Попросил соединить с Главным управлением НКВД по Ленинграду и Ленинградской области и доложил о сданном пионерами кладе.

Внимательно выслушал инструкции, сказал, что будет исполнено, и повесил трубку.

— Ждем, — сказал он и устало откинулся на спинку стула.

Ждали молча. Сахаров работал с какими-то документами. Мы откровенно скучали.

Я пожалел, что не взял с собой какой-нибудь книги. Я разглядывал пейзаж за окном. Обычно бойкий и вертлявый Пашка притих и, кажется, задремал, привалившись головой к стенке шкафа. Слава сидел с закрытыми глазами и шевелил губами, проговаривая что-то про себя. Хорошо ему, он мысленно мог разыграть любую шахматную партию. Чем он сейчас и занимался.

— Почему сразу не рассказал мне про клад? — неожиданно заговорил со мной Сахаров.

— Потому что сначала думал, что не поверите. Какой-то платок с иероглифами, пепельница дракон. Кто в такое поверит? Потом хотели проверить хотя бы один из адресов, чтобы убедиться, что клад и правда существует, — честно признался я.

— Фотографа Проскурина знаете кто убил?

— Точно нет. Но скорее всего Бульдог. Мы обращались к Проскурину с просьбой помочь расшифровать иероглифы.

— Понятно, — больше Сахаров мне ничего не сказал.

А через полчаса в его кабинет вошел высокий мужчина средних лет в форме НКВД и представился:

— Капитан госбезопасности Максим Ефимович Портной. Насколько я понимаю, это вы нам звонили по поводу клада.

— Именно так, — подтвердил Сахаров. — Клад нам принесли эти пионеры. Вот он.

Портной посмотрел на металлический ящик на столе, потом на меня, перевел взглядом на моих товарищей. У него было суровое, закаленное в боях лицо, с резкими, словно рубленными кавалерийской шашкой чертами, большие зеленого цвета глаза и глубокий шрам на правой щеке.

— Мы можем пообщаться с ребятами так, чтобы нам никто не мешал? — спросил Портной Сахарова.

— Мой кабинет в вашем распоряжении. Здесь вам никто не помешает.

Сахаров поднялся из-за стола и вышел из кабинета.

Портной занял его место. Притянул к себе металлическую коробку и лист с описью. Ознакомился с начала с документом, потом с содержимым коробки.

— Я представляю отдел НКВД по раскрытию преступлений, совершенных представителями старых правящих классов царской России. В моем ведении также находятся вопросы кладов царских времен. Убегая из нашей страны, дворяне, промышленники и прочие деловые люди часто не могли взять с собой все нажитое имущество и прятали его в своих домах или в любых доступных им местах. К тому же они надеялись, что молодая советская республика долго не просуществует и прежний государственный строй будет восстановлен. Соответственно они смогут вернуться и вновь владеть своими сокровищами. Совместно с сотрудниками музеев мы проводим рейды по старым дворянским усадьбами и дворцам и буквально сантиметр за сантиметром изучаем строения на предмет скрытых кладов. Но наших сил часто не хватает на все. Да и клады буржуи прятали так надежно, чтобы их нельзя было найти случайному человеку. Поэтому то, что вы нашли клад, говорит о ваших розыскных талантах. И это весьма интересно. Теперь рассказывайте все подробно. Ничего не упускайте из виду. Важная каждая деталь.

Портной умолк. Мы с ребятами переглянулись, и я приступил к рассказу.

Мне пришлось повторить все, что я рассказывал до этого Сахарову. На этот раз я старался припомнить все подробности нашего дела, ничего не упустить из виду.

Портной слушал внимательно, не перебивал. Только в конце спросил:

— Кто помог вам расшифровать иероглифы на платке?

— Профессор Долматовский, друг отца Славы.

— И я так понимаю, он вам помог идентифицировать личность бывшего хозяина платка и пепельницы?

— Именно так, — подтвердил я.

— А где платок? И эта пепельница? — спросил Портной.

— Платок у нас в тайнике. Пепельницу пришлось отдать Бульдогу, — только тут я понял, что забыл рассказать про дракона.

— Зачем собаке пепельница? — удивился Портной.

Я объяснил, что Бульдог это прозвище преступника, который напал на предположительно сына князя Корягина. Вернулся еще раз к этому нападению и нашим встречам с Бульдогом. Также рассказал про банду беспризорников Чеснока и парня по прозвищу Воробей. О том, что мы уже заручились поддержкой комсомола для помощи этому Воробью.

— Это все? — устало уточнил Портной.

— Все, — сказал я.

— Захватывающая у вас история получилась. Прямо детективная. Где остальные адреса?

Я выложил на стол листочки с адресами из брюха дракона.

Портной взял их и несколько минут внимательно изучал.

Я расстался с этими адресами без сожаления, хотя бы потому что я уже знал их наизусть, да к тому же вчера вечером я скопировал их в блокнот, который использовал для рабочих записей.

— Итак, как я понимаю помимо вас за кладом князя Корягина охотится преступник по прозвищу Бульдог, личность не установлена, и сын князя. Вам удалось найти один клад из пяти возможных кладов тайного, как я понимаю, политического общества «Союза Русского Ренессанса». Про это общество я раньше никогда не слышал. Но до Революции политических кружков, обществ и партий было великое множество. Я сейчас пытаюсь решить, что мне с вами дальше делать. То, что вы нашли клад и сдали, это хорошо. Но то, что не поставили своевременно в известность милицию о возможности существования этого клада, плохо. Но не смертельно. А вполне объяснимо. Я вижу, что вы настоящие пионеры и верные ленинцы, поэтому стремитесь помочь нашей стране в меру своих сил. И это похвально. Но тут у нас с вами вырисовывается большая проблема. Даже две. Первая мы не знаем, где сейчас Бульдог и князь. Они в любом случае придут к вам. Если же увидят представителей органов, то залягут на дно, и мы их не отыщем. Второе, я могу вам запретить дальше искать клад, но проконтролировать выполнение запрета будет затруднительно. Для этого мне нужно посадить вас за решетку и держать там, пока все не закончится. Я не могу так поступить. Вы, конечно, еще дети, но надо помнить, что в годы Гражданской войны много таких же ребят воевало и отважно воевало в рядах Красной Армии. Так что думаю, мы поступим следующим образом. Вы продолжите разгадывать загадки князя Корягина, но уже на правах добровольных помощников госбезопасности. Мы приставим к вам прикрытие. На случай если Бульдог и молодой князь придут к вам. И окажем всяческое содействие. Лучший сейчас вариант действовать скрытно, как вы действовали до сих пор. Но уже с нашей невидимой помощью.

Портной на минуту умолк, снова изучил адреса и продолжил.

— Я вижу, что тут есть несколько адресов, куда будет сложно проникнуть вот так с улицы. В этих зданиях находятся государственные учреждения. Вы уж думали о том, как вы это сделаете?

— При поддержке комсомола мы пытаемся организовать экскурсию в издательство Детгиз. Когда окажемся внутри здания, то сможем проникнуть к куполу Зингера. Где по всей видимости находится клад, — сказал я.

— Хорошее прикрытие. Одобряю. Мы поможем с организацией экскурсии. А вот как вы «Военно-топографический отдел Главного штаба» проникнуть собирались?

— Тут пока мы не поняли как, — признался я.

— Хорошо. Оставим этот адрес на самый конец. Рассчитываем, что других претендентов на клад нам удастся нейтрализовать раньше. Тогда подведем итоги. Сегодня никаких больше кладов. Займитесь другими своими делами и обязанностями. Что вы там собирались делать?

Я рассказал о пионерских патрулях для выявления беспризорников.

— Хорошая идея. Завтра утром я заеду к вам и обсудим план дальнейшей работы. Сначала я все должен согласовать с командованием. Вот такие трижды три восемь. Пока же благодарю за службу, — сказал Портной и поднялся из-за стола.

Мы тоже встали. Он каждому пожал персонально руку и сказал:

— Можете идти.

Мы вышли из кабинета Сахарова и увидели самого хозяина кабинета. Он сидел на стуле напротив дверей и смотрел на нас.

— Вы закончили?

— Да.

— Хорошо.

Он поднялся и пошел к себе. Нам он не задал ни единого вопроса.

Из отдела милиции мы направились в школу.

Было уже почти пять часов. Нас ждал товарищ Катюнин. Он уже был на месте и радостно сообщил нам, что вопрос с пионерскими патрулями решен. Завтра в двенадцать совещания Совета Дружины. Нужно составить график дежурств и закрепить за каждым пионерским звеном конкретные улицы.

Также он порадовал, что вопрос с экскурсией согласован. Он сам звонил в редакцию Детгиза, и руководство редакцией очень обрадовалось, что пионеры интересуются их работой.

Но всех принять сразу в один день не смогут. Потому на Совете проведем опрос и составим список пофамильно, кто в первую очередь пойдет на экскурсию, кто во вторую.

Товарищ Катюнин пожал нам руки, поблагодарил за проявленный энтузиазм и сказал, что всех ждет завтра в полдень. На этом мы распрощались и ушли.

Домой мы возвращались воодушевленные. Столько полезных дел сделали за один день.

— Не у всех такое получится. А у нас получилось, — хвалился Пашка. — Я вот только не понял. Нам теперь полагается двадцать пять процентов или уже нет.

Кто о чем, а Пашка о процентах,

Мы распрощались возле дома.

Я вспомнил, что собирался проведать Катю и пошел к ней. Но мама не пустила, сказала, что Катя спит, но ей уже лучше. Я попросил передать ей, что я приходил и зайду тогда завтра во второй половине дня. Вернее постараюсь. Мама обещала передать.

Я попрощался с ней и пошел домой, но сначала я решил заглянуть в штаб и забрать платок, чтобы завтра передать его товарищу Портному.

Я поднялся на чердак, достал платок из тайника и собирался уже уходить, когда услышал позади себя шаги. Я резко обернулся, получил сильный удар по голове и потерял сознание.

Я пришел в себя на чердаке. Голова страшно болела. Платка при мне не было. Я понятия не имел, кто на меня напал, но этот человек завладел платком. Теперь мне придется все объяснять товарищу Портному. Как бы он после такого не отстранил нас от дела.

В конце концов, я живой, правда голова трещит, но целый. Я ощупал голову. На затылке выросла большая шишка. Но крови не было, значит не было и рассечения. Надо бы ее спрятать, а то мама увидит, придется что-то рассказывать. Врать я не хотел.

Тут я вдруг встрепенулся. А сколько сейчас времени? Сколько я был в отключке. Может я провалялся несколько часов. Сейчас глубокая ночь, и мама ищет меня вместе с милицией. Тогда можно и не волноваться по поводу шишки.

Как я мог так проколоться. Я обычно всегда настороже. Контролирую пространство вокруг себя, а тут не заметил, как ко мне подкрались и пропустил удар. Позор мне. Глупая ошибка.

Я выглянул в окно. Во дворе еще играла ребятня. Сумерки затянули город в вечер. Значит, не долго я был в отключке. Не все еще потеряно.

Я спустился с чердака и направился к дому. Навстречу мне попался Пашка. Он как раз выходило из моей парадной.

— Ты куда пропал? Два часа назад вроде разошлись, а до дома ты так и не дошел, — затараторил он, но, увидев мое выражение лица, тут же спросил: — Что случилось?

— На меня напали, — ответил я.

— Как? Когда?

Я подробно рассказал о нападении, но рассказывать, собственно, было нечего.

Пашка был ошеломлен. Только сейчас похоже до него дошла вся сложность и опасность дела, которое мы на себя взвалили.

— Как думаешь, кто это мог быть?

— Да кто угодно. Бульдог, княжеский сынок или Чеснок со своими подручными. У нас в последнее время много разных врагов обнаружилось.

— Будем об этом Портному рассказывать?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Иначе, нам больше кладов не видать. Все найдут без нас.

— Понятное дело.

Тут я сообразил, что Пашка меня зачем-то искал:

— Ты чего меня искал?

— Тут такое дело. К нам гость пришел. Он постеснялся к тебе приходить, но хочет говорить с тобой.

— Какой такой гость? Много слишком непрошеных гостей на сегодня, — проворчал я.

— Сам увидишь. Пойдем.

Пашка повел меня к себе.

— Мама, конечно, очень недовольна. Говорит, что когда у нас тут квартиры грабят, я всяких подозрительных в дом таскаю. Но не на улицу же его выгонять, — тараторил Пашка.

Похоже, я понял какого гостя он имеет ввиду.

Вот всегда он так, сначала надувается важно, мол у него есть важная тайна, а потом сам же эту тайну и выдает.

Правда стоит отдать должное, если ему доверить реально важную тайну и взять слово, что он будет ее хранить, из него никакими раскаленными щипцами эту тайну не вытащишь.

Мама Пашки мне обрадовалась. А я обрадовался Воробью, который сидел за обеденным столом и уминал варенную картошку, посыпанную солью и укропом.

Похоже моя версия поведения Воробья была верной.

Я сел напротив него и вопросительно уставился. Воробей смутился, прекратил есть, отложил в сторону ложку и сказал тихо:

— Поговорить надобно.

— Ясное дело, говори.

— Один на один говорить буду, — сказал Воробей твердо.

— Хорошо. Пошли погуляем.

Странное дело, стоило мне вновь окунуться в дела, пострадавшая голова перестала болеть. Или я просто перестал замечать эту боль.

Мы вышли на лестничную площадку. Пашка вместе с нами. На него правило «один на один» не распространялось.

— Рассказывай, — приказал я. Именно, что приказал. Я чувствовал за собой право приказывать.

— Я когда ушел, Шкету проговорился, что буду на Марата счастья искать. Шкету я доверял, как себе. Только что Шкет против Чеснока? Чеснок отточенный улицами ржавый нож. Опасный и очень острый. Мы для него не люди, а собственность. Его имущество, которым он может распоряжаться, как хочет. Сродни инструменту. Очень он не любит просто так со своим имуществом расставаться. Ладно бы выменять на кого, или дело провернуть отвальное. И то сомневаюсь, что отпустил. В общем Чеснок отправился за мной.

— Марата улица большая, как он тебя нашел? — спросил я.

— Я Шкету дом назвал. Я же говорю Шкет мальчишка с головой и добрый. Жалко мне его. Не хочу я, чтобы он дни свои закончил под Чесноком. Я думал, смогу сам в школу-интернат пристроиться, потом Шкета за собой перетащу. Вот и назвал ему адрес, где будут знать, где меня искать. А Чеснок Шкета расколол.

— Кто такой Чеснок? — спросил я.

— Никто толком не знает, а он не сильно то откровенничает с нами. Изображает из себя нашего старшего брата, который заботится о нас. Но по факту он заботится о нас, как о полезном инструменте. Когда Петька Паровоз заболел сильно. Мы как раз планировали делать ноги из Сосновска, Чеснок без долгих раздумий оставил его на прежней лежке. Оставил правда денег на прокорм и чутка продуктов. Не знаю уж выжил тогда Паровоз, но кашлял он страшно. Чеснок вроде из дворянских будет. Как-то он проговорился, что семью его расстреляли во время погрома усадьбы. А ему удалось бежать. Тогда смутное время было. Вот он и стал скитаться. Улица его заново воспитывать стала.

— Чеснок опасный? — спросил я, хотя знал ответ на этот вопрос.

— Очень опасный. Ему через человека переступить, что тебе высморкаться.

— Ладно рассказывай, как ты навел Чеснока на нашу квартиру.

— Случайно все получилось. Егоров сосед твой очень недоволен был, что я у вас поселился. Я утром вышел на кухню, водички попить, а он начал меня пилить, что, итак, мол тесно в квартире. Столько людей живут. А тут еще я на птичьих правах. Надо бы к участковому сходить, чтобы он меня проверил. И он все никак уняться не мог. Я слушал, слушал, мне прямо тошно стало. Я его и попросил меня выпустить. Думал, что посижу на улице или в штабе вашемдождусь, когда он уйдет и вернусь. Мы же должны были к комсомольцу идти, вопрос мой решать. Тогда Егорова я и не увижу больше. В общем, я вышел на улицу, пошел в штаб. Думал о своем. Я и не заметил, что за мной оказывается следили. В штабе же меня накрыл Чеснок. Он был очень зол, что я попытался бежать. А когда Чеснок злится, он разговаривает очень мягко, елейно, словно слова свои в меду вымочил. У нас даже примета есть, если Чеснок мягко стелет, то падать будет очень больно. Чеснок начал меня отчитывать, что мол как я мог сбежать, когда он столько для меня сделал. И Шкета вон подставил. Шкет честным корешком хочет быть, а ему пришлось от старшего брата утаивать информацию. Пришлось его проучить. Но легонько. Я сказал Чесноку, что хочу жить честную жизнь. Хочу на завод пойти, а он и слушать меня не стал. Все свое продолжал талдычить, что он для меня столько всего сделал, от смерти верной спас. А я его бросил. И все одно об одном. Я-то понимаю, куда он клонит. Не выпустит он меня живым или без хорошего откупа. И тогда Чеснок перешел к своей обязательной программе. Его очень интересовало, зачем вы в старый заброшенный дом возвращались. Что там искали? А главное, что нашли? А я-то про то ни сном, ни духом. Мне ему сказать нечего Чеснока этот ответ не устроил. Он сказал, что после моего ухода вернулся в тот дом, но ничего интересного не нашел. Но нюхом чуял, что там что-то было. Пришлось мне рассказать ему, о ваших планах пионерской помощи. Тогда он заинтересовался списком и потребовал его предъявить. Я видел, куда вы убирали список накануне, и решил отдать его, откупиться, так сказать. Чеснок список взял, сказал «чекавая вещь», но его аппетиты на этом не закончились. Он потребовал, чтобы я рассказал, что в квартиру у тебя Тимур есть ценного. Я не хотел говорить, но он пригрозил, что Шкет сильно пострадает, если я не скажу. Я не хотел, чтобы Шкет страдал, пришлось рассказывать. После этого Чеснок вместе со мной отправился на твою квартиру. Дальше вы все знаете. Я должен был уйти с ним, чтобы убедиться, что Шкету ничего не будет.

— Где сейчас Чеснок? — спросил я.

— Тут неподалеку лежка новая.

— Сколько человек в банде?

— Банда, — криво усмехнулся Воробей. — Разве это банда, так гоп-компания. Но человек десять имеется.

— Оружие?

— Откуда у беспризоры оружие. Ножи, кастеты разве что.

— Хорошо. Где вещи украденные из нашей квартиры? — спросил я.

— Там же на лежке.

— А Чеснок где?

— Когда я уходил, был у себя. С парнями планировал налет на квартиры из вашего списка. Изучают фамилии и планируют, где что взять можно.

— Они понимают, что их ищут?

— Да. Но они решили взять одну-две квартиры и с кушем уйти. Но список сохранят. Говорят, пройдет время, жильцы никуда не денутся, а про них мол забудут. Можно будет и вернуться с гастролями.

— Хорошо. Тогда будем действовать так. Пашка и Воробей остаетесь здесь. Я иду к Сахарову. Все ему докладываю. Дальше пойдем банду Чеснока брать. Похоже сегодняшний день никогда не закончится.

Но первым делом я забежал домой и сказал маме, чтобы она не беспокоилась. У меня общественная пионерская нагрузка в помощь милиции. Мне надо сходить к товарищу милиционеру Сахарову и рассказать ему, что удалось узнать о банде беспризорников.

Маме такие мои общественные нагрузки очень не понравились, но она сказал лишь:

— Весь в отца.

И спросила, когда я вернусь. Я сказал, что постараюсь вернуться до ночи.

Сахарова в отделе уже не было. Отбыл домой, сообщил дежурный.

Я сказал, что у меня дело, не терпящее отлагательств. Дежурный к моим словам отнесся несерьезно. Прибегает какой-то парень с улицы и требует командира на домашнем отдыхе побеспокоить.

Дежурный этот молодой милиционер был мне незнаком, и он меня раньше не видел. Но мимо проходил один из боевых товарищей Сахарова, с которым мы уже встречались, и сказал дежурному, что я хороший знакомый товарища Сахарова и если он говорит что у него важные новости, надо с внимательностью отнестись к этим словам.

После такого заступничества, дежурный позвонил Сахарову и после непродолжительного разговора, передал мне трубку.

Я коротко доложил Сахарову о том, что появился Воробей, что нам известно место лежки банды Чеснока, и что Чеснок готовит новые квартирные кражи.

Сахаров приказал дожидаться его в отделе, он скоро будет и попросил передать трубку дежурному.

Я не слышал какие распоряжения он отдал дежурному, но тот что-то записал аккуратным почерком и повесил трубку. После чего куда-то ушел.

Я остался ждать товарища Сахарова.

Он приехал через полчаса. Похоже он жил где-то рядом, раз так быстро доехал. Вошел решительным шагом в отдел, собранный, деловой, посмотрел на меня, потом на дежурного и приказал:

— Группа задержания на выезд, — потом посмотрел на меня и сказал: — По дороге все расскажешь.

Мы вышли из отдела и сели в машину. В нашу машину помимо меня и Сахарова забралось двое милиционеров с винтовками. В соседнюю машину еще пятеро милиционеров, вооруженных также винтовками.

Такое чувство, что они не группу беспризорников отправились брать, а банду убийц рецидивистов. Но я прекрасно понимал, что времена такие, не понятно, что за кренделя выкинет Чеснок. К тому же он вооружен украденным трофейным пистолетом.

Первым делом мы заехали за Воробьем. Он должен был показать нам новую лежку Чеснока.

Пашка тоже хотел ехать с нами, но его мама возмутилась.

— Это милицейское дело. Зачем с собой пионеров брать? Не пущу.

Товарищ Сахаров ее полностью поддержал. Пришлось Пашке смириться и остаться дома.

Меня сначала тоже хотели высадить, потому что нельзя на опасную операцию по поимке преступников детей брать, но тут Воробей громко так во всю силу своего воробьиного голоса заявил, что если Тимур не пойдет, то и он отказывается.

А то получается несправедливо, он пусть не пионер, но одного возраста с Тимуром. Его на дело берут, а Тимура нет. В государстве социалистической справедливости такой подход является в корне ошибочным и вредительским.

Я такой речи от Воробья не ожидал. Он оказался серьезно идеологически подкованным товарищем. Такого на неразменном пятаке не проведешь.

Сахаров скривился, словно с размаху половину луковицы откусил, но вынужден был согласиться.

Поэтому меня не высадили, и я отправился на задержание вместе со всеми.

Я ехал вместе с Воробьем и видел, как ему страшно. Никогда еще он не участвовал в милицейской операции. И с одной стороны он понимал справедливость этого задержания, но с другой он так долго жил рядом с этими ребятами, делил с ними кровь и пищу, что невольно чувствовал себя предателем.

Чеснок долгое время оставался для него старшим братом и наставником. Сможет ли он так просто отказаться от всего этого.

Пионер Тимур вряд ли мог понять эти колебания, но я со своим опытом оперативника прекрасно это понимал.

Чеснок со своей бандой прятался на Боровой улице в доме номер сорок.

Здесь находились Извозчичьи дворы. Здания, где на первых этажах находились конюшни, сеновалы, мастерские шорников, кузнецов и коновалов, на втором этаже жили извозчики, а квадратные внутренние дворы использовались для парковок грузовых телег, пролеток и других экипажей.

Здесь же находились и питейные заведения. На вывесках было написано «Чайная», но наливали здесь не только чай.

За столиками сидели угрюмые большие люди, которые кормились лошадиным делом, надо сказать постепенно уходящим в прошлое. Здесь обсуждались последние криминальные новости, новости с железной дороги. Здесь костерили во всю силу конструкторов автомобилей, автомобилистов и тех, кто постепенно приходил на их место, вытесняя их с улиц.

Они понимали, что скоро их время закончится, но мириться с этим не хотели. Хотя с каждым месяцем работы у них становилось все меньше и меньше.

Для лежки банды беспризорников лучше места и не придумаешь.

Мы остановились в квартале от указанного Воробьем места и вышли из машин. Двух милиционеров оставили охранять транспорт, сами направились по Боровой к месту лежки.

Впереди шли милиционеры в форме и с оружием, позади Сахаров и я с Воробьем. Он четко указал адрес, а также где именно искать ребят.

Чеснок обосновался на заброшенной конюшне, которой не пользовались уже больше года. Формально эта конюшня принадлежала гужевой артели «Красный помовик», но в последнее время она переживала тяжелые времена, сворачивая свою деятельность.

Часть извозчиков вышла из артели и перешла в ведомство государственного объединения «Ленгужтранс». Те, кто сохраняли еще свою независимость продолжали работать на Боровой, понимая, что дни их сочтены.

Милиция окружила территорию заброшенной конюшни. Сахаров еще раз переспросил Воробья уверен ли он в своей наводке, после чего отдал команду к штурму.

Перед этим он пробормотал себе под нос, что привел мало людей. Слишком много здесь лазеек и возможностей для отступления.

Я тоже видел, что при желании Чеснок легко может уйти из расставленной ловушки. Оставалось надеяться, что нам удастся «взять его на бздо».

Меня и Воробья оставили на улице, настрого запретив идти внутрь. На охрану поставили молодого милиционера по имени Кондратий. Он был совсем юн и безус, и видно было, что очень трусил, но старался не показать вида.

Сама операция заняла не больше получаса и прошла без единого выстрела.

Из здания заброшенной конюшни вывели шесть беспризорников разного возраста. Воробей тут же увидел Шкета и очень обрадовался, что тот был цел и главное жив. Но среди арестованных беспризорников я не видел Чеснока.

Его среди них не было. Это подтвердил Сахаров.

— Ушел, подлец. Теперь на дно ляжет. Хренушки мы его поймаем. Страна то большая.

Но Сахаров в тот момент ошибался. Мне предстояло обезвредить Чеснока в скором будущем.

Воробей остался на ночевку у Пашки, а утром мы отвели его к товарищу Катюнину, который занялся его дальнейшей судьбой.

Остальным беспризорникам грозило тюремное заключение. Только Шкета сразу забрали в школу-интернат, поскольку в кражах и других преступлениях напрямую он задействован не был, да и возраст у него под уголовную ответственность не попадал.

Меня это сильно обрадовало. Не хорошо такому мальчишке жизнь калечить тюремными нарами. В школе его перевоспитают, сделают полезным членом общества.

Кто знает, быть может, из него вырастет в будущем отважный летчик-полярник или храбрый пограничник, или простой советский инженер, который будет проектировать разные детали для машин будущего. Нам не дано предугадать, кто вырастет из наших детей, но главное, что обязательно вырастет.

Несмотря на то, что банда беспризорников была поймана, мы решили, что ввести пионерские патрули необходимо, потому что на свободе самый главный бандит Чеснок, а также пионерская помощь может пригодится в любом дворе в любую минуту.

О чем я и заявил на Совете дружин, когда двадцать человек вожатых пионерских отрядов собрались в актовом зале школы.

На Совет также пришли и простые пионеры, которые права голоса не имели, но активно высказывались по любому вопросу.

Особенно старался Мишка Говоров по прозвищу Трубач. Его так назвали за громкий, трубный голос, так не вязавшийся с хрупким телом тринадцатилетнего белобрысого мальчика.

Если Трубач скажет на дальнем конце актового зала, слышно было даже на сцене. А высказывался он по любому поводу был ли он согласен с говорившим, или наоборот имел возражения.

По поводу создания пионерских патрулей Совет дружин однозначно меня поддержал, а Трубач заявил из зала:

— Дело говорит, Тимур. Айда патрули на улицах.

Дальше подняли вопрос о неправильном поведении отдельных товарищей, которое не вязалось с образом честного пионера, верного ленинца.

Слово взял Сергей Огуреев, пионервожатый отряда «Искра»

— Как это понимать товарищи? Недавно вскрылось, что Семен Постовалов носит под пионерским галстуков нательный крестик. Разве может пионер носить крестик? Как на это смотрит наша партия? Товарищ Карл Маркс в своей работе «К критике гегелевской философии права» писал… — произнося свою пламенную речь Огуреев подглядывал в тетрадку, где у него было все записано, — Религия — это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа. Так как мы можем спокойно смотреть, как наш товарищ добровольно предается вдыханию религиозного опиума. Не имеем мы на это права товарищи.

— Семен Постовалов в зале? — спросил товарищ Катюнин.

— В зале он, — громко заявил со своего места Трубач. — Вон тама сидит.

— Товарищ Постовалов объясните своим товарищам, почему вы носите крестик?

Рослый мальчишка с телосложением грузчика поднялся со своего места и потупив взгляд, сказал что-то неразборчивое.

— Тише, товарищи. Ничего не слышно. Повтори Семен, — попросил Катюнин.

— Моя бабушка верующая. Она говорит, что Бог все видит и за нами приглядывает. С Богом жить легче.

— А ты как считаешь? — спросил товарищ Катюнин.

— А я считаю, что с бабушкой моей лучше не спорить. Она у меня суровая, — с серьезным видом заявил Семен.

Актовый зал взорвался хохотом. Очень не вязалось это заявление с грубым суровым обликом пионера Постовалова.

— Большой какой, а бабушку боится, — хлопнув ладонями по коленям, заявил Трубач на весь зал.

— Не боюсь, а не хочу расстраивать, — поправил его Семен.

— Может ты еще и в церковь ходишь? — спросил сурово товарищ Катюнин.

— Был несколько раз с бабушкой, — сказал Семен, глядя в пол.

— Понятно. Значит, пока мы занимаемся полезными для всего общества делами. Помогаем старшим, подтягиваем по учебе младших, учимся в кружках новым полезным навыкам товарищ Постовалов ходит в церковь и бьет поклоны иконам. Не хорошо это товарищи, не хорошо. Пережиток это старого времени. Что думает об этом сам товарищ Постовалов?

— Я думаю, что бабушка моя старенькая. Поздно ей уже переучиваться. Я же крестик сниму. Не буду носить, — сказал Семен.

— В школе носить не будет, дома будет щеголять, — заявил на весь хал Трубач.

— Пионер Говоров, видите себя потише, — сделал ему замечание товарищ Катюнин.

— А я что, я ничего. Мое дело сторона, — развел примирительно руками Трубач.

— Что скажет Совет дружин по поводу поведения товарища Постовалова? — спросил Катюнин.

— Я предлагаю вынести письменный выговор товарищу Постовалову, — сказал Ромка Миронов, пионервожатый отряда «Октябрь».

— Снять с него пионерский галстук, исключить из пионеров. Не навсегда. Исправится. Снова примем, — сказал Огуреев.

— А я предлагаю понять и простить, — сказал я. — Постовалов не совершил никакого страшного преступления. Он всего лишь не хотел огорчать свою бабушку. А что должен делать пионер по отношению к старым людям? Правильно. Помогать. Так что ношение крестика и походы в церковь, нельзя оценивать иначе, как пионерскую помощь.

Я сам не ожидал, что так поверну этот сюжет, но мне было жалко этого парня, который ничего плохого не совершил.

К тому же это сейчас «религия — опиум для народа», а в скором будущем во время войны над осажденной Москвой будет совершен молебен в воздухе с иконой, партийная элита начнет посещать сама церкви и ношение партийного билета и нательного крестика одновременно не будет смотреться диким поступком.

— Так товарищи пионеры, я поддерживаю предложение Тимура. Не стоит принимать радикальных мер по отношению к товарищу Постовалову. Считаю, что мы вынесем устный выговор товарищу Постовалову. Он уже, итак, все понял. И больше не повторит свой поступок. Переходим к следующему вопросу в повестки дня. Товарищ Огуреев, вам слово.

Снова встал со своего места Сергей Огуреев и произнес:

— Недавно наш товарищ Михаил Говоров произнес анекдот во время работы кружка радиолюбителей. В анекдотах нет ничего плохого, когда они правдивые и направлены на благие цели. Но когда такие анекдоты лживы и нацелены на искажение сути советской действительности, то они наносят вред окружающим.

— А что за анекдот то? — спросил товарищ Катюнин.

— Очень неудобно произносить такое вслух товарищи, — засмущался Огуреев, — Но, если вы настаивает.

Он заглянул в свою тетрадь и с важным видом зачитал:

— Однажды учительница спросила: Дети, расскажите, в какой стране самые хорошие продукты, красивые игрушки и самое счастливое детство? Дети ей хором ответили: В Советском Союзе! И только Вовочка на задней парте заплакал горько. Учительница спрашивает его: Вовочка, почему ты плачешь? Вовочка сквозь слезы отвечает: Я тоже хочу жить в Советском Союзе.

Огуреев поднял взгляд и посмотрел в зал на Трубача, который весь сжался, словно пытался спрятаться внутри кресла.

— Я считаю, что такие анекдоты являются политически безграмотными, а также вредоносными. Считаю, что человек, рассказывающий такие анекдоты, совершает морально-нравственное преступление по отношению к другим товарищам пионерам. Считаю, что раз товарищ Говоров рассказывает такие анекдоты, то он нам совсем не товарищ. Нужно товарища Говорова призвать к ответу.

Тут с места вскочил Постовалов, повернулся к Говорову и громко сказал:

— Что Трубач притих и не трубишь на всю ивановскую.

Вопрос с анекдотом решался еще полчаса.

После чего Совет дружин вынес решение наказать Говорова запретом на ношение пионерского галстука на месяц. На этот месяц назначить ему испытательный срок. Если Говоров не угомонится и будет наступать на те же грабли, выгнать его из пионеров.

Дальше обсудили еще несколько вопиющих проступков пионеров нашей школы. Так подняли вопрос о неблагонадежном поведении Олега Дымова за то, что он курил и сквернословил. Маша Помник видела его в нехорошей компании с папиросой во рту.

Совет дружин вынес письменный выговор Дымову с занесением в личное дело, а также лишением на месяц пионерского галстука. Разобрали еще несколько более мелких нарушений кодекса поведения настоящего пионера.

Все это время я нервно поглядывал на наручные часы. Мы тут разбираем поведение пионеров, а где-то там на воле ходит Чеснок, Бульдог и княжеский сын.

Кто из них напал на меня? Вот в чем вопрос.

Там же на верных адресах спрятаны клады. И пока мы тут решаем как правильно вести себя пионеру, кто-то из них может эти клады найти и присвоить себе.

Я не мог этого допустить.

Совет дружин закончился. Товарищ Катюнин подвел итоги и отпустил нас. Напоследок напомнил, что на завтра запланирована экскурсия в Детгиз, пионерам из первой группы быть к одиннадцати утра в школе. В первую группу входил я и мой отряд.

Я сразу же нашел друзей Пашку и Славку, и мы пошли на улицу, где как оказалось нас ждал товарищ Портной. Одет он был в гражданскую одежду, так что никто не заподозрил бы в нем сотрудника госбезопасности.

— Я вас жду, товарищи пионеры. Слышал про ваше вчерашнее задержание банды беспризорников. Это хорошо. Плохо, что Чеснока упустили. Но думаю, ваш товарищ Сахаров решит этот вопрос. Нам же нужно заняться нашим вопросом. Он не терпит отлагательств. Садитесь в машину.

Портной открыл дверцу черного «Форда», припаркованного на набережной Фонтанки, и мы забрались внутрь. Портной сел на переднее сидение. Водитель, пожилой мужчина с кавказскими чертами лица и большими седыми усами, сказал:

— Гамарджоба, генацвали.

— Здравствуйте, — хором ответили мы ему.

— Едем на Каменноостровский проспект, дом двадцать шесть.

Портной назвал один из наших адресов, тот на котором мы еще не были.

— Пора брать быка за рога.

— Вы же хотели, чтобы мы действовали самостоятельно, но под вашим прикрытием, — спросил я.

— Так и будете действовать. Мы довезем вас до адреса и высадим за пару кварталов. А товарищ Серго прогуляется по вашим следам, так чтобы не вызвать подозрение. Правильно, Серго.

Водитель одобрительно кивнул и завел машину. Мы отъехали от школы и взяли курс на Каменноостровский проспект.

— Командование вынесло вам ребята благодарность за отлично проделанную работу, — сказал Портной. — Никто бы не придал значение этому платку с иероглифами. Уверен, если бы вы сразу сдали этот платок в милицию, то его бы просто поместили в хранилище вещдоков и благополучно о нем забыли. Кстати, Тимур, а где платок? Мы договаривались, что ты его отдашь нам.

Портной обернулся и пристально посмотрел на меня.

Автомобиль в этот момент выезжал на Невский проспект.

Я тяжело вздохнул. Ничего не поделать, придется рассказывать о вчерашнем нападении. Хотя признаваться в том, что я основательно оплошал мне не хотелось. Вдруг товарищ Портной передумает насчет нашего участия в дальнейшем поиске кладов.

Я рассказал о нападении. Рассказ получился короткий, но очень важный.

Портной внимательно выслушал меня. Повернулся назад лицом к дороге и сказал через минуту.

— Надо ускориться. Напал на тебя кто-то из троих. Бульдог, или вернее Казанский Петр Игоревич, бывший секретарь и особый поверенный старого князя. Он также участвовал в деятельности «Союза Русского Ренессанса». Через него проходило вся деловая переписка. Раньше до поступления на службу Бульдог был профессиональным боксером. Выступал даже в Англии, которая гордится своей школой бокса. Мы тоже времени зря не сидели и навели справки про этот Союз. Прелюбопытная была организация. По сути, началось как благотворительное общество с ясно поставленными целями и уставом. Они организовали фонд, куда каждый участник вносил посильный ему денежный вклад. Фонд расходовал средства на постройку бесплатных воскресных школ для рабочих, бесплатных лечебниц, организовывал бесплатные столовые для рабочих и бедняков, также помогал вдовам и сиротам. Много всего хорошего сделал. В годы Первой Мировой оказывал поддержку инвалидам и ветеранам. В общем, положительная организация, полезная. Но благотворительность у князя Корягина быстро переросла в политическую деятельность. На базе благотворительного общества он обосновал тайную революционную организацию, которая поставила себе целью свергнуть императора Николая II и привести государство к демократическому строю по английскому или французскому образцу. Организация была не коммунистической. Идеи марксизма-ленинизма не разделяла. И при формальной общей цели — свержения монархии, прекращения абсолютной вседозволенности знати, исполнение и идеи были разные. Корягин мечтал ликвидировать научно-техническое отставание царской России от процветающей Европы. У власти должны были оказаться ученые и экономисты, те кто знают, как двигать прогресс общества, а не получившие право управлять всем только по праву своего рождения. В общем они планировали свержение царя путем вооруженного переворота. На базе своих благотворительных учреждений создали развитую коммуникационную сеть, через которую шел информационный обмен различных революционных организаций. Их деятельность оказала большое влияние на февральскую революцию. Без Союза этой революции могло бы и не быть. Но дальше пути Союза начали расходиться с пришедшими к власти личностями. Когда же власть взяли большевики, то князь Корягин понял, что ему больше не место в России. Один за другим его соратники стали покидать страну, но правлением Союза было принято решение оставить стратегический финансовый запас в виде золота, акций и драгоценностей в России на случай своего возращения, когда власть большевиков в стране окончится. Пять влиятельных членов правления оставили свои клады в надежных как они думали местах. Там, где их случайно не могли найти, но чтобы не забыть. Адреса были спрятаны в тайнике пепельнице драконе. Саму же пепельницу тоже спрятали, зашифровав место ее нахождения на платке, которое князь всегда носил с собой. Надо сказать, что тот дом, где вы нашли пепельницу принадлежал Союзу. Там была одна из их организаций. Князь Корягин же принял решение остаться в России. Он решил сотрудничать с новой советской властью. Присмотреться к ней. Правление приняло решение, что если новая власть будет достойна в своих государственных начинаниях, то вклады будут ей переданы на развитие страны. Корягин и пытался определить для себя стоит ли передавать эти вклады. В общем, он не успел принять решение. Как его арестовали, как одного из участников антисоветского заговора и расстреляли в начале двадцатых. Платок же все это время оставался в его старой квартире. И вот недавно в Россию вернулся его сын. Он также участвовал в деятельности Союза, но отец его не подпускал к управлению. Не доверял. В дневниках Корягин старший писал о ненадежности и легкомысленности своего отпрыска. Сын нашел платок. Каким образом не знаем. Поймаем его, сможем установить этот факт. Бульдог ваш все это время оставался в Ленинграде. Пристроился на заводской склад, где и работал кладовщиком. О кладе старого князя он знал, но не имел представления, где его искать. О существовании платка тоже слышал, но опять же где он находится не знал. Каким-то образом он узнал о возвращении младшего Корягина, выследил его, напал с целью завладения платком-картой, но тут вмешались вы и оставили с носом, что секретаря, что князя. Так что на тебя мог напасть кто-то из этих двоих, но и Чеснока я бы не сбрасывал со счетов. Чеснок знал, что вы что-то искали в том доме. Знал местоположение вашего штаба. Выследил тебя и напал с целью опять же завладения картой сокровищ. Он же не знал, что платок уже ложный след. Так что у нас трое подозреваемых и пока ни одной к ним ниточки. Так что дело с сокровищами старого князя надо закрывать срочно. К твоей квартире и твоих друзей будет приставлена охрана.

Портной смолк. А через несколько минут мы остановились возле нужного нам дома.

Впереди нас ждал не только спрятанный клад, но и очень интересная встреча с легендарным жителем этого дома.

По адресу Каменноостровский проспект дом двадцать шесть располагался дом, а вернее комплекс домов, в народе называемый Дом Трех Бенуа.

Это был большой жилой комплекс, корпуса которого были соединены друг с другом целым комплексом внутренних дворов.

Построили это здание в начале двадцатого века по заказу Первого Российского Страхового Общества как доходный дом. Строили его по проекту трех архитекторов, которые принадлежали одной прославленной семьи Бенуа, откуда вышли многие известные деятели искусств: художники, меценаты, актеры, писатели, коллекционеры и архитекторы.

По тем временам это был самый продуманный и технически совершенный дом со своей канализацией, водопроводом, паровым отоплением, электрическими лифтами, прачечной, мусоросжигательной печью, снеготаялкой и даже собственной телефонной станцией.

Дом имел собственные встроенные каретные и даже гаражи для немногочисленных автомобилей начала века. По тем временам это был самый большой жилой комплекс в городе.

Квартире состояли из пяти — семи комнат, а сам комплекс обслуживался дворниками, истопниками, швейцарами и сторожами, общее количество которых достигало более чем ста человек.

Проживание в таком здании было немногим по карману, поэтому селились здесь люди состоятельные: известные актеры и режиссеры театра и кино, адвокаты и государственные чиновники самого высокого полета, ученые и композиторы, архитекторы и литераторы, а также деловые люди самых разных мастей.

После Революции часть квартир была отдана под коммунальные, с уплотнением прежних жильцов, часть квартир отдана была под нужды партийных работников высшего городского уровня

Всю эту информацию я прочитал заранее, чтобы понимать, в какое место мы отправляемся.

Перед тем как нас отпустить в поиск, Портной рассказал нам, что им удалось выяснить о Петре Сперанском, в «Союзе Русского Ренессанса» скрывавшегося под маской лебедя. А известно было не так много. Купец первой гильдии, меценат, владелец текстильных мануфактур и доходных домов. Родился в семье обрусевших немцев и волжских купцов. Получил образование в Технологическом институте в Петербурге, но вместо карьеры инженера выбрал коммерцию. Он владел собственным роскошным особняком на Каменном острове, но в Доме Трех Бенуа после его постройки выкупил две семикомнатные квартиры, снес между ними перегородки и сделал общим жилым помещением. Эту квартиру он использовал, как рабочий кабинет и контору, где проводил рабочие совещания и творческие встречи с различными влиятельными людьми. Неоднократно «Союз» собирался по этому адресу для плановых встреч. Революцию Сперанский не принял, но и из России не спешил уезжать. Все его мануфактуры были национализированы, особняк также отошел государству с большой коллекцией картин и антиквариата. Квартиру в Доме Бенуа уплотнили, сделав из нее большую коммуналку. Сперанского же сперва трогать не стали. Вспомнили его поддержку Революционного движения, оказанного через «Союз», но все-таки в августе двадцать второго года его арестовали, но не стали отправлять в лагерь или расстреливать. Лично Троцкий включил его в список так называемого «философского парохода», и Сперанский покинул Россию. Дальнейшая его судьба не известна.

Теперь нам был понятен психологический портрет человека, скрывавшегося под маской «ласточки»

Мы вошли во двор нужного нам дома со стороны улицы Рентгена.

Улицу и внутренний двор отделяла двухрядная колоннада, которая вызвала восхищенный присвист у Пашки:

— Умели же буржуи красиво жить.

— Зато здесь живут простые трудящиеся, — сказал Славка, а я не стал возражать против слова «простые».

Я понятия не имел с чего начать поиски клада.

Судя по всему, отталкиваться надо от образа ласточки. Найти ее, а дальше она подскажет местоположение схрона.

Но вот как найти ласточку в такой огромном жилом комплексе. Придется обходить все парадные одну за другой, и мы обязательно ее увидим. Правда, если ласточка скрыта где-то внутри квартир, то наш поиск закончится провалом.

Я предполагал, что Сперанский должен был спрятать свой клад, где-то в общедоступном месте, чтобы в любое время после возвращения в Россию можно было до него добраться.

Во внутреннем дворе стоял шикарный черного цвета представительский автомобиль.

Я плохо разбирался в отечественном автопроме этих лет, да и разбираться особо не в чем было. Автомобильная промышленность только вставала на рельсы отечественных моделей.

Но эту машину я знал. Это был «Студебекер Президент» редкая машина в Ленинграде.

На ней в городе ездил Первый секретарь Ленинградского обкома ВКПб Сергей Миронович Киров, которого благодарные граждане звали просто «Мироныч».

Товарищ Портной предупредил нас о высокопоставленных жителях этого дома, но я не ожидал, что смогу столкнуться с кем-то из них.

Неподалеку от машины стоял крепкий, подтянутый мужчина с серьезным сосредоточенным лицом в черной кожаной куртке-тужурке, высоких кожаных сапогах с галифе и в фуражке. Он курил папиросу и напряженно смотрел на дверь одной из парадных.

Мы не стали останавливаться и вошли во двор. Решили начать с парадной, которая находилась вдалеке от автомобиля и его водителя, чтобы случайно не столкнуться с главой города. Кто знает, как он отреагирует на снующих без видимого дела мальчишек.

Мы уже подходили к нашей парадной, когда дверь, за которой наблюдал водитель, открылась и на улицу вышел мужчина плотного крепкого телосложения, с открытым, добрым лицом с волевым подбородком и густой шапкой волос, выглядывающих из-под фуражки.

Одет он был в удобного кроя толстовку защитного цвета, подпоясанную ремнем, в начищенных до блеска сапогах военного образца с галифе. В руке он держал кожаный портфель.

Он сразу направился к машине. Водитель тут же бросил папиросу на асфальт, раздавил ее носком сапога и бросился открывать дверь.

Серьезный мужчина с портфелем забрался на заднее сидение. Водитель закрыл дверь, обежал машину, сел в водительское кресло и завел мотор. Без промедления машина выехала со двора.

— Вот, а ты говорил простые люди живут, — сказал Славка.

— Это кто был? — спросил удивленный Пашка.

— Это был Сергей Миронович Киров. О нем нас Портной предупреждал. И раз он уехал. Предлагаю начать обход дома с его парадной. Потому что если он вдруг вернется, то нам будет не до этого места, — сказал я.

Ребята меня поддержали.

Обход первой парадной не принес никакого результата. Никакого намека на ласточку там не было. Мы осмотрели всю лестничную площадку, поднялись на чердак, но попасть на него нам не удалось. Дверь оказалась заперта на большой амбарный замок.

— Нам надо на будущее изучить технологию взлома замков любых конструкций. Если будем заниматься поиском кладов разных буржуев, очень даже может пригодится, — высказался Пашка.

— Ишь ты как размечтался, Рыжий. Кто тебя потом допустит до поиска кладов. Это сейчас так получилось, что мы втянуты в эту историю, а потом нас и на пушечный выстрел ни к чему такому не подпустит, — сказал рассудительный Славка.

— Поживем, увидим. Мы теперь специалисты в разгадках тайных посланий. Увидишь, наши услуги еще пригодятся, — смело заявил Пашка.

Мы вышли на улицу и вошли в соседнюю парадную.

Я заметил, что в дальнем конце двора на скамейке сидел водитель Серго, курил и листал свежую газету.

За нами присматривали на случай, если появится кто-то из старых владельцев и попытается отобрать у нас находку. Так что прикрытие у нас было, можно было заниматься поисками без опаски.

Но и следующая парадная не принесла нам никакого результата. Так парадная за парадной мы обошли первое здание жилого комплекса, потом перешли ко второму, затем к третьему, но все без результата.

Надо было узнать у Портного, где находилась квартира Сперанского. Можно было предположить, что он сделает тайник неподалеку от своего места жительства.

И как я раньше до этого не догадался. Можно было, конечно, сходить до машины и уточнить, но это все же потеря времени.

Я решил продолжить поиски без подсказок, но постараться поставить себя на место Сперанского. Где лучше всего прятать клад?

Главный двор и парадные рядом находились на виду у всех швейцаров, обслуживающего персонала, а также царских филеров и прочих шпионов. Вряд ли он стал бы прятать клад здесь, скорее выбрал бы более укромное, тайное место.

— Ребята, давайте обойдем весь жилой комплекс. Посмотрим, как он устроен. Кажется, мы начали не с того конца, — сказал я.

— Я тоже так считаю. Слишком тут роскошно и помпезно, — сказал Пашка. — Мне тут не нравится.

Но слова его звучали не очень искренне. Предложи ему поселиться в одной из квартир, пускай и коммунальных этого дома, вряд ли бы он отказался.

И мы пошли в обход по сплетению внутренних дворов, осматривая дома снаружи.

Комплекс Дома Трех Бенуа представлял собой настоящий автономный город-лабиринт, состоящий из трех друг друга дополняющих организационных систем: парадной, хозяйственной и тайной.

С парадной частью, главными воротами, роскошным внутренним двором и самыми дорогими квартирами, чьи окна выходили на этот двор, мы уже ознакомились, пускай и поверхностно.

Хозяйственная система активно эксплуатировалась, так что спрятать там клад представлялось также неразумным, поскольку его могли найти совершенно случайно, во время эксплуатации или ремонта котельной, электростанции или телефонного узла.

Здесь нас могли интересовать лишь черные лестницы, которыми были оборудованы все парадные. Не будет же прислуга подниматься в квартиры с дровами для камина, льдом для ледников или продуктами для кухни по парадной лестнице.

Этих черных ходов в доме было множество, и я решил оставить их напоследок.

Меня больше интересовала «тайная» система, которая объединяла в себе десятки внутренних дворов-колодцев, соединенных сводчатыми арками.

Помимо хозяйственных дворов в доме находились и световые колодцы, которые были сделаны для того, чтобы уличный дневной свет хоть как-то достигал окон кухонь, ванных комнат, чуланов и самых дешевых квартир в этом доме.

Если бы можно было взлететь на дирижабле над этим двором, то мы бы увидели, что сверху он напоминает геометрическую решетку или осиные соты. Все строго продумано и рационально.

В одном из таких внутренних дворов Сперанской мог и спрятать свое наследство.

Нам надо было обойти все дворы и попытаться найти ласточку, и мы приступили к поискам.

Мы начали обход внутренних дворов и вскоре поняли, что запутались. Их было слишком много. Они соединялись друг с другом, так что из одного двора можно было попасть в другой, откуда в следующий, а потом вернуться к исходной точке.

Но мы не теряли надежду разобраться в этом доме-лабиринте, где нам предстояло отыскать ласточку.

Также я заметил, одну особенность, что все внутренние дворы и проезды были зеркальны друг к другу, так что, не зная точного маршрута, можно было легко заблудиться. Хотя что говорить, мы и сейчас уже заблудились.

Мы, конечно, отвергли парадную и хозяйственные части жилого комплекса, но все равно оставалось очень большое пространство для поиска. Как сузить круг поиска? Вот в чем вопрос.

Время неумолимо шло. Уходили минута за минутой, из которых складывались часы.

Казалось, мы тут блуждаем целую вечность.

Мы осматривали замковые камни арок, пространство под окнами первых и вторых этажей, где чисто теоретически что-то можно было спрятать и достать при необходимости, металлически козырьки над входами на черные лестницы, но нигде не было видно ласточки.

В каждую их таких дверей мы забегали по очереди и проходили по всем этажам. Ходили по одному, чтобы сократить время на поиск. Но все безрезультатно.

Пашка начал ныть, что мы так ничего не найдем. Этот Сперанский был еще тот жук, может он вообще клад не прятал, а просто адрес на бумажке написал, а сам на этом философском пароходе уехал вместе со всем золотом и брильянтами.

Славка его поддержал. Сказал, что очень может быть.

И тут я увидел над входом на одну из черных лестниц птичье крыло. Просто птичье крыло, которое висело полу дугой над дверью. Очень странное украшение для входа для прислуги.

Я показал ребятам на крыло. Пашка сказал:

— А что очень может быть.

И мы, пройдя под крылом предполагаемой ласточки, вошли на черную лестницу.

Ласточку мы нашли между третьим и четвертым этажом. Она украшала арку над окном и была выполнена, кажется, из металла.

Ласточка висела над окном, словно пыталась улететь с лестничной площадки.

— Кажется, нашли, — сказал Пашка.

Теперь оставалось понять, где именно находится клад и на что указывает ласточка.

Я забрался на подоконник и дотронулся до ласточки. Она была и правда из какого-то металла и была явно вмурована в стену на каком-то несущем штыре.

Я попробовал ее повернуть. Не получилось.

Попробовал повернуть ей клюв, но он не поворачивался.

Попробовал найти какая из ее деталей может быть съемной или подвижной, но все было монолитным и литым.

Тогда я спрыгнул с подоконника, отошел к противоположной стене и уставился на ласточку.

Славка подошел и встал рядом, а Пашка наоборот забрался на подоконник и стал пробовать открутить ласточке голову. Пыхтел, старался, но у него ничего не получалось.

Если сейчас кто выйдет из квартиры и увидит нас, без вопросов вызовут милицию. Какие-то вандалы ломают памятник архитектуры.

Но меня сейчас не интересовали старания Пашки.

Я размышлял над тем, почему так странно висит ласточка над окном. Она была достаточно крупная размером и висела так, что одно крыло верхнее было прижато к туловищу, а нижнее крыло указывало куда-то вниз под углом.

На эту черную лестницу нам указывало крыло ласточки, которое было над дверью на черный ход. А что если это крыло не просто крыло, а снова указатель, и тогда оно указывает вниз.

Я подошел к тому месту, куда указывало крыло и обнаружил, что если провести незримую линию от крыла к полу, то оно упиралось в подножие первой ступеньки.

Пол был мозаичный с орнаментом, а тут крыло указывало на элемент узора — открытый глаз в цветном квадрате.

Я склонился над ним и стал ощупывать, но тут же понял, что это тупик. По полу постоянно ходят, тайник не может открыться от какого-то там нажатия. Что я упускаю?

А что, если глаз тоже указатель? Куда он смотрит?

Если глаз, указывает куда смотреть, то он смотрит на лестничную площадку.

Я посмотрел в указанном направлении и обнаружил, что первая ступенька лестничной площадки выглядит чуть больше и толще чем последующие, а также под ней есть небольшой зазор, словно она подвижная. Но как ее тогда открыть?

Господин Сперанский, товарищем этого человека язык не поворачивался назвать, похоже был еще тот изобретатель.

Но что, если вернуться к Ласточке. Мы кажется, всю ее осмотрели и ощупали. Ничего там не получалось.

— Пашка, а попробуй одновременно нажать на прижатое крыло и хвост. Попробуй их вместе соединить, — попросил я. — И не отпускай, если что.

Распахнутое крыло вряд ли задействовано в процессе. Оно же является указателем.

Пашка запыхтел, пытаясь удержаться на подоконнике и одновременно с этим произвести манипуляции с ласточкой.

У него получилось нажать на прижатое крыло, а затем на хвост.

Что-то внутри ласточки щелкнуло, и первая ступенька въехала внутрь лестницы, открывая тайник.

В нем лежала металлическая коробочка в грязи и паутине. Точно такая же, что мы уже нашли в доме с филином. Я достал коробочку и убрал ее тут же в портфель.

— Отпускай, — приказал я.

Пашка отпустил и тут же, потеряв равновесие, соскочил на площадку.

Тайник в ступеньке закрылся.

Второй клад был в наших руках. Очень хотелось открыть коробку и посмотреть, что внутри. Но я не стал. Надо было срочно уходить, пока нас жильцы не застукали.

Портной взял у меня металлическую коробку, когда мы оказались в машине и тут же открыл ее.

Серго, сидевший рядом, заглянул внутрь и присвистнул.

Нам же с заднего сидения ничего видно не было, но Портной показал нам, что внутри.

Там снова были ценные бумаги на предъявителя, которые как мы уже знали не представляли сейчас никакой ценности, а также солидный мешочек с чем-то тяжелым.

Развернув его, мы обнаружили драгоценные камни. Снова брильянты. Под мешком был еще конверт.

Портной открыл его, пробежал глазами лист бумаги и убрал лист назад в конверт.

— Что там? — не удержался и спросил я.

— Ключи к банковским счетам и ячейке в одном из швейцарских банков, — ответил Портной. — Похож Сперанский основательно подготовился. Создал доступ для его наследников к своему состоянию. Наследниками могли быть как прямые наследники, родственники, так и правление «Союза Русского Ренессанса». В общем, это очень хороший результат. На сокровища что вы нашли, а мы еще заберем из швейцарского банка, ни один станок можно купить за рубежом, а возможно и целый завод построить. Молодцы, товарищи пионеры. Что будем делать? На сегодня домой? Или поедем на следующий адрес?

Мне почему-то совсем не хотелось домой. Хотя день приближался к своему исходу. Поэтому я высказался за то, чтобы попробовать еще один адрес из нашего списка.

И мы выбрали Садовую улицу дом пятьдесят-пятьдесят семь. Мы до нее в свое время так и не дошли. Любопытно было хотя бы взглянуть одним глазом на это здание.

— Хорошо. Серго, поехали. Кстати, скажи было ли что-то интересное, пока ребята искали свою ласточку.

— Ничего такого. Только когда ребята вошли во двор, Мироныч как раз уезжал из дома.

— Мироныч. Ясно.

Портной задумался. Потом заговорил.

— Итак, в выбранном вами адресе у нас будет коршун. Под маской в «Союзе» Коршуна скрывался Олег Иванович Коршунов. Владелец Волжско-Каспийского транспортного товарищества «Коршунов и Ко». Этой компании принадлежали флот грузовых пароходов, барж, а также сеть портовых складов по всей Волге, Каме и на выходе в Каспийское море. Его суда перевозили грузы от различного зерна, бакинской нефти, продукции винодельческих хозяйств и другие. Коршунов от лица «Союза» строил бесплатные приюты и столовые в портах. Занимался просвещением среди моряков и их семей. Строил храмы по стране. В то же время Коршунов тайно помогал революционным организациям переплавляя на своих судах тайную литературу, оружие, а также укрывал и перевозил разыскиваемых жандармами революционеров. Это был очень полезный для дела Революции человек. Однако он не разделял всей полноты наших взглядов. У него были свои взгляды на социальное и политическое устройство страны после свержения царизма. Поэтому наши пути с Коршуновым разошлись. В восемнадцатом все его предприятия были национализированы, а сам он бежал за границу. Как мы знаем, оставив часть своего состояние на сохранение князю Корягину, а состояние у него было большое, так как через него проходили нефтяные грузы. Не знаю, чем может вам помочь эта маленькая историческая справка. Дом куда мы едем был построен в начале века и принадлежал городу. Это так называемый Дом городских учреждений. В нем находился деловой центр Петербурга. На первом этаже и в подвальных помещениях располагались магазины и конторы различных коммерсантов. Второй этаж занимали государственные учреждения различного толка. Третий и четвертый этаж Исполнительная комиссия городской управы. Пятый этаж двенадцать классов городского народного училища. Там еще находилась типография и много других разных учреждений. Но в нашем случае нас интересует, что в этом здании на первом этаже по Садовой улицы работала контора Волжско-Каспийского транспортного товарищества «Коршунов и Ко».

— Где именно находилась контора? — спросил я, чтобы иметь отправную точку поиска.

— На третьем этаже углового корпуса, который выходит окнами на Екатерининский канал, сейчас он называется канал Грибоедова. Там в пяти помещениях находилось деловое представительство общества в Петербурге. Там часто бывал сам Коршунов. Тут мы вас одних не отпустим. Я провожу вас.

— Почему? — спросил я.

— Потому что просто так вам туда не пройти. Это здание и сейчас является деловым центром. Только сейчас там располагается Районный отдел коммунального хозяйства, в которых содержатся архивы дореволюционного Петербурга, планы водопровода, старые чертежи домов. В общем много всего. На верхних этажах вечерняя школа для рабочих. Типография районной газеты. Остальные помещения отданы под квартиры государственных служащих, но нас это все не интересует, вероятно. Потому что контора пароходства находилась в помещениях, где сейчас находится Районный отдел коммунальных хозяйств, а туда детей и подростков без взрослых не пускают. Поэтому я пойду с вами.

— Договорились, товарищ Портной, — сказал я и умолк.

У меня было полно вопросов, но я не хотел их задавать, потому что они были несвоевременны. К тому же мне надо было подумать.

В первых двух адресах клады мы нашли по птичьей подсказке. Значит и сейчас нам нужно будет искать коршуна.

В первых двух адресах клады находились не там, где проживали их владельцы.

С чего тогда мы думаем, что Коршунов спрятал свою долю вклада в деятельность «Союза» у себя в конторе?

Потому что так было надежнее для него. Он всегда имел доступ, а в остальные помещения доступа ему не было, поэтому разработать и спрятать тайник было куда проблематичнее.

Интересно, а как с этим справился Сперанский. По всей видимости архитекторы Бенуа были членами «Союза Русского Ренессанса», тогда и тайник был спланирован в доме еще при постройке. Но это сейчас не важно.

Я решил выбросить посторонние мысли из головы и сосредоточиться на тайне коршуна, а чтобы начать ее разгадывать, я должен был осмотреться на месте.

До Садовой улицы мы добрались за полчаса. В этот раз нас не высаживали из машины за квартал от адреса. Серго подвез нас прямо к дому, остановился у тротуара и заглушил мотор.

Мы выбрались из машины, и я посмотрел на здание, чей архитектурный облик совсем не вязался с официальным названием.

Дом городских учреждений больше всего напоминал средневековый сказочный замок, вырвавшийся из сказки в реальность современного города.

Огромная угловая башня ракетой пронзала хмурое ленинградское небо. Большие полукруглые и стрельчатые окна напоминали порталы в другие миры, а по всему фасаду здания в каменных орнаментах, под карнизами, на гранитных выступах и у основания арок прятались мифические существа всех мастей и пород.

Здесь были крылатые грифоны, грозные химеры, угрюмые горгульи, ящерицы и таинственные совы. Среди этого сказочного бестиария могли прятаться и коршуны.

Только вот перспектива ползать по фасаду здания выискивая коршунов меня совсем не впечатляла.

Хорошо здесь не было такого количество дворов-колодцев, парадных и черных лестниц. К тому же мы предполагаем, что знаем исходную точку поиска.

— Серго, оставайся в машине. Охраняй коробку. Никого не подпускать, — распорядился Портной, и мы вошли в здание.

Портной уверенно вел нас внутри. Сразу чувствовалось, что он здесь не в первый раз, хорошо ориентируется во внутренних помещениях.

По центральной лестнице мы поднялись на третий этаж и подошли к массивной дубовой двери с латунными ручками и табличкой рядом с дверь «№ 14 АРХИВ».

— Здесь до Революции находилась приемная пароходной компании. Сейчас архивный зал. Пойдемте внутрь, — сказал Портной и открыл дверь.

Мы вошли и оказались в большой комнате, заставленной старыми царскими шкафами со сбитыми эмблемами пароходной компании, от них остались лишь выгоревшие пятна, стеллажами с папками, рабочими столами, на которых стояли настольные лампы с зелеными абажурами.

Пахло книжной пылью с легкими нотками плесени.

За столами работали женщины разных возрастов. При виде нас одна их них пожилая женщина в коричневом платье с седыми волосами, по всей видимости здесь самая главная поднялась и направилась нам навстречу.

Вид у нее был важный и сердитый, словно мы оторвали ее от какого-то очень важного дела.

— Что вам надо, товарищи? Это закрытое учреждение. Сюда с улицы нельзя. К тому же с детьми. Попрошу покинуть помещение.

Портной, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана пиджака красную книжечку с советским гербом, раскрыл ее и предъявил удостоверение сотрудника НКВД.

Начальница архива сразу же присмирела, а Портной потребовал.

— В любое закрытое учреждение у нас есть право входить. Сейчас попрошу покинуть помещение. Проводится следственное мероприятие. Также выведите людей из остальных ваших помещений. Нам они потребуются все.

— Но как же так можно? У нас рабочий день, товарищи, — попыталась она возразить.

— Я вам что сказал? Проводится следственное мероприятие. Попрошу не препятствовать работе госбезопасности. Вас кстати, как зовут?

— Ольга Петровна Филиппович

— Ольга Петровна, мы вас надолго не отвлечем. Нам нужно полчаса максимум. Так что устройте себе перекур или чаепитие. Да еще, скажите, здесь проводилась какая-нибудь реконструкция помещения?

— Перегородки ставились. Куда нам такие большие просторы. Служащих много. Помещений мало.

— Понятно. Тогда погуляйте пожалуйста.

Портной разговаривал сухо, строго, без агрессии в голосе, но в нем чувствовалась сила, которой хотелось подчиняться.

Ольга Петровна больше не возражала. Она подошла к своим сотрудницам, дала указания, и они дружно покинули помещение.

После чего она прошла в соседние помещения и вывела оттуда остальных сотрудников.

— Приступайте к поискам. Кстати, а что будем искать? — спросил Портной.

— Пока не знаю. Но, вероятно, коршуна, — ответил я.

На улице сгущались сумерки. Наступал вечер.

Мы разбрелись по помещению архива и стали осматривать комнату, затем перешли в соседнюю комнату, потом в следующую.

Когда-то большая приемная пароходной компании была разбита несколькими перегородками на отдельные помещения, которые теперь были тесно заставлены мебелью, но ничего интересного и напоминавшего тайник мы тут не нашли.

Ни одного коршуна, ни одной подсказки. О чем и сообщили Портному. Тогда он предложил исследовать бывший кабинет Олега Коршунова, в котором сейчас также находился архив Коммунального хозяйства, а также рабочие столы для работы с документами.

Мы перешли в это помещение и сразу обнаружили, что здесь осталось куда больше от пароходной компании, чем в предыдущих комнатах.

Первое что бросалось в глаза огромная труба, покрытая изразцами, с камином, потемневшие дубовые панели, покрывавшие стены, в левом углу встроенный сейф с рисунком коршуна, эмблемой пароходства, а также еще один коршун, декоративная лепнина под потолком.

Теперь у нас были сразу две птицы. Какая из них указывала на клад?

— То ноги стираешь пока птаху найдешь. То нате вам пожалуйста сразу две штуки, — сказал недовольно Пашка.

— Очень любопытно, — задумчиво произнес я. — Какой из коршунов верный.

— Думаю, что сейф давно открывали. Там ничего нет, — сказал Славка.

— В сейфе понятное дело ничего нет. Коршунов не такой простак, чтобы свой клад в сейфе прятать. Но коршун на сейфе может быть ключом к поиску клада.

— Смотри коршун на сейфе смотрит в пол, а коршун на потолке на печную трубу. К тому же у него странным образом скошено крыло. Посмотрите. Правое крыло вниз смотрит. Может быть это что-то значит? — обратил внимание на птичьи особенности Славка.

— Вижу. И это очень любопытно. Пашка посмотри, может что-то на полу под коршуном у сейфа есть. Славка неси стул, будем птицу на потолке ощупывать, — распорядился я.

Славка тут же подтащил стул к птице.

Тем временем Пашка с важным видом расхаживал возле сейфа, разглядывая пол под своими ногами.

Я забрался на стул и стал ощупывать птицу, и тут же обнаружил, что она металлическая. Вероятно, раньше была покрыта краской, которая облупилась, а теперь ее покрывал слой сажи и грязи, отчего она стала похоже издалека на гипсовую. Это конечно, очень любопытное наблюдение, только вот чем оно могло нам помочь?

Портной в наши рассуждения не вмешивался. Он стоял в стороне и наблюдал за тем, что мы делаем.

Пашка доложил:

— Ничего подозрительного на полу нет. Птица просто смотрит вниз и все.

— А если открыть дверцу сейфа и поставить ее перпендикулярно стене? — предположил я.

— Сейчас посмотрю, — сказал Пашка и вскоре добавил: — Тоже ничего нет.

— Хорошо. Попробуем второго коршуна на зуб. Может его удастся расколоть.

Но сколько я не щупал металлическую птицу, ничего в ней не поворачивалось, не нажималось, ни вместе, ни по отдельности. Неужели это тоже ложный след.

Дом то большой. Может и правда Коршунов не в своей конторе спрятал клад, а где-то в подвале или на чердаке.

Тогда мы не управимся своими силами за один день. Нужно много людей в форме. Все-таки здесь государственные учреждения располагаются, а не частные картины.

Я развернулся спиной к стене, встал под коршуном и посмотрел туда, куда указывало правое крыло, а оно указывало на угол стены рядом с печкой и саму печку.

Печная труба была выложена зелеными изразцами, но на этой стене изразец был зеленым, но более темного, насыщенного оттенка.

Я спрыгнул со стула, подошел к печке и стал ощупывать ее поверхность.

Больше всего меня интересовал более темный изразец. Если к нему не присматриваться и не знать, что тут нужно что-то искать, то никогда и не обнаружишь тайной кнопки.

Я надавил на этот изразец. Сначала он не поддавался, и я уже решил, что это снова обмана. Но вдруг он ушел внутрь печки, и одна из дубовых панелей рядом с печкой открылась, как дверца.

Я распахнул ее, и мы обнаружили внутри на полке ровные ряды золотых слитков с чеканенным царским гербом на каждом.

Портной подошел ко мне и заглянул поверх головы.

— Молодцы, товарищи пионеры, еще одну головоломку разгадали. И ведь все было на поверхности, а никто не догадался.

— Догадались бы, когда стену стали бы сносить при перепланировке, но рядом с камином никто стену трогать не станет. На то и расчет был, — сказал я.

Портной подошел к рабочему столу в кабинете, взял телефонную трубку с рычага и набрал номер. Через минуту он попросил его соединить с конкретным номером, а затем потребовал вооруженную группу сотрудников госбезопасности с деревянными пустыми ящиками для транспортировки особо ценных предметов.

За один день мы разгадали загадки двух птиц и нашли два клада, а наше государство стало значительно богаче.

Мы дождались приезда оперативной группы. Золото забрали из тайника, выложили на рабочий стол, пересчитали количество слитков. Их было двадцать.

Портной составил протокол изъятия клада. После этого золото погрузили в деревянные ящики, закрыли крышками и вынесли из бывшего кабинета Олега Коршунова.

Последними кабинет покидал я с ребятами и товарищем Портным. Он спустился вместе с нами вниз, посадил нас в машину и попросил Серго отвезти нас домой. Сам же он собирался поехать с оперативной группой оформлять находку клада.

— Завтра у вас экскурсия в Детгиз. Поеду вместе с вами. Осталось всего два клада. Надо их найти как можно быстрее. Спасибо за проделанную работу, товарищи пионеры.

Ехали мы домой усталые, но довольные. У Пашки даже не было сил болтать, но он весь светился от счастья.

Серго высадил нас у дома, попрощался и уехал, а мы разошлись по домам.

Я поднимался к себе на этаж, погруженный в свои мысли. Мог ли я в своей прежней жизни представить, что мне придется разгадывать такие увлекательные загадки. Ловить преступников приходилось, участвовать в перестрелках тоже, но никогда еще расследование не было таким интересным и захватывающим.

— Ну вот мы и встретились, щенок, — раздался за моей спиной знакомый голос.

Я обернулся. Позади меня на нескольких ступеньках ниже стоял Чеснок с пистолетом в руке.

Я думал Чеснок давно залег на дно и планирует пути отступления из Ленинграда, но он стоял на лестничной площадке несколькими ступеньками ниже трясущийся от злости и предвкушения крови. Пистолет в руке он держал уверенно. Такое чувство, что ему раньше приходилось с ним обращаться. Не так уж прост этот Чеснок оказывается.

— Что тебе от меня надо? — спросил я уверенным голосом.

Чеснок не должен даже на секунду подумать, что ему удалось меня испугать. Ему и не удалось, хотя признаться честно получилось застать меня врасплох.

Я слегка развернулся, занимая удобную позу для атаки. Старался двигаться незаметно, чтобы не спугнуть товарища, который нам вовсе не товарищ.

Мне в одиночку придется вязать Чеснока, потому что мое индивидуальное прикрытие скорее всего уже разъехалось по домам, поскольку миссия по поискам кладов на сегодня окончена.

За квартирой Портной обещал установить пригляд, но вряд ли успел это сделать. Так что рассчитывать приходилось только на себя.

— Ты моих ребят всех повязал, — сквозь зубы процедил он.

Ствол пистолета опустился к полу, но тут же вернулся в исходное положение — выстрел от живота.

— Я никого не трогал, — ответил я.

— По твоей наводке повязали. Это не играет никакой роли.

— Что ты хочешь лично от меня?

— Ты в тот дом по соседству не просто так ходил. Там богатеи до Революции жили. Верняк, что-то спрятали на черный день. Ты за этим и приходил. Скажи нет. Не скажешь, потому что вранье, а ты пионер. Если бы не за этим, то когда того Бульдога мы срисовали, ты бы сразу из дома смылся, а ты вернулся. Значит не мог уйти без чего-то из того дома. Логично рассуждаю? Отдай мне то, что нашел в доме. И я тебя оставлю в живых. Мне будет на что когти рвать и отлежаться, пока муть тинная в болоте не утихомирится.

— Тебе зачем те ребята были? Ты же не за них печешься, а за себя. Здоровый взрослый лоб малолетками прикрываешься, — я тянул время, стараясь сообразить, как мне выкрутиться из этой ситуации.

Кроме лобовой атаки в голову ничего не шло, но велик шанс нарваться на пулю. Если бы кто сейчас вошел в парадную или вышел из квартиры, Чесноку пришлось бы спрятать пистолет, и тогда я мог бы атаковать. Но, как назло, все расселись по своим берлогам, готовятся ужинать.

— Ни черта ты не понимаешь. Я сам был когда-то таким же как они. Хорошо их понимаю. Кто кроме меня может о них позаботиться?

— Государство. А ты не о них заботишься, ты о своем кармане заботишься. Иначе зачем бы ты их в квартирные кражи втянул, а когда за вами пришли, бросил. Так что не втирай мне очки, папочка родный.

Чеснок зло осклабился и в этот момент внизу скрипнула открывающаяся входная дверь.

Он инстинктивно посмотрел вниз. Пистолет сместился чуть в сторону, а я прыгнул на него с верхних ступенек.

Я ударил его в живот, вложив в удар всю силу, перехватил руку с пистолетом, произвел залом, так что пистолет переместился в мою руку, а затем от всей души приложил справа в челюсть.

Чеснок резко дернулся, ударился затылком о стену лестничной площадки и упал на пол без сознания.

— Смачно ты его приложил, — оценил голос откуда-то снизу и между этажами появился подтянутый молодой парень лет двадцати пяти в штатском с пистолетом в руке.

Пистолет он тут же убрал.

— Где так драться научился? — спросил он.

— А вы кто? — удивленно спросил.

— Младший сержант госбезопасности Родин, — представился парень. — Меня по приказу Портного приставили присматривать за твоей квартирой. Я вижу за тобой какой-то подозрительный хмырь вошел. Ну я за вами. Чуть было не опоздал.

Родин склонился над Чесноком. Сразу забрал пистолет, после чего быстро и профессионально проверил карманы на предмет иного оружия.

За голенищем сапога у Чеснока был найден острый портновский нож. Таким даже легче и сподручнее на тот свет отправить. И шума меньше.

Чеснок явно любил понтануться перед окружающими.

Покончив с досмотром, Родин достал из кармана пиджака наручники, свел руки Чеснока за спиной и защелкнул браслеты на запястьях.

После чего наградил его пробудительной оплеухой, благодаря которой он очнулся, лихорадочно задышал, как рыба, вытащенная на берег, и заозирался по сторонам, не понимая сперва где он и как здесь очутился.

— Вы арестованы, Чеснок. Пройдемте в отдел милиции для оформления и выяснения вашей истинной личности, — сказал Родин, затем посмотрел на меня и добавил. — Я его провожу. Теперь тебе ничего не угрожает. Преступник задержан.

Похоже этого Родина плохо проинструктировали, иначе бы он знал, что по моему следу ходит, как минимум трое опасных врагов. Одного из них поймали, двое еще на свободе. Так что не время еще расслабляться.

Я поднялся к себе в квартиру, открыл дверь своим ключом, вошел внутрь и запер за собой. Повесил на вешалку куртку, поменял ботинки на домашние тапки и прошел в комнату.

Сегодняшний день был настолько насыщенным, что я чувствовал себя эмоционально вымотанным и физически обессиленным.

Даже ужинать не хотел, но не скажешь же маме, что отказываешься от ужина. Она тут же заподозрит, что ты заболел или уже поел где-то и брезгуешь ее стряпней.

Мамы они обидчивые часто. Поэтому я сел за стол и навернул скромную порцию картошки с растительным маслом и куском вареной рыбины, опознать которую мне не удалось.

После чего забрался с книжкой в кровать и сам не заметил, как заснул.

Утром я проснулся довольно рано. Мама уже ушла на службу, поэтому я не стал завтракать, а прихватил с собой яблоко и отправился на улицу.

До встречи с экскурсионной группой оставалось еще полно времени, поэтому я решил навестить Катьку, проведать ее здоровья, а заодно рассказать все последние события.

Дверь мне открыла ее бабушка, сказала, что Катя уже проснулась, ей намного лучше и у нее гости.

Последнее мне совсем не понравилось, но я не стал задавать вопросы. Сейчас сам все увижу.

Я разулся, куртку снимать не стал для важности вероятно и прошел в ее комнату. Катя сидела за столом в домашней одежде, прикрытая пледом и пила чай с малиновым вареньем. Горло у нее было закутано шарфом, словно на улице зима, а не вторая половина августа.

Рядом с ней сидел Славка и тоже пил чай.

— Ура, Тимур пришел, — обрадовалась мне Катя.

Я хмуро посмотрел на Славку, но ничего не сказал. Наш пострел, везде поспел.

Славка еще тот тихоня, но все-таки молодец. Не смотря на всю нашу загруженность, не оставляет Катю одну болеть. У меня же с этими кладами и Чесноками ни на что времени не хватает.

Я улыбнулся и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо. Лучше. Малиновое варенье прямо волшебное какое-то. Любого на ноги поставит. Славка мне тоже скучать не дает. Почти каждый день приходит. Рассказывает, как вы там. Книжки приносит почитать. Он правда еще последние новости не успел рассказать. Может ты расскажешь?

— Конечно.

Я вкратце рассказал о том, как мы нашли клад под крылом ласточки и отобрали сокровище у двух коршунов.

Начал рассказ сухо, скупо, потом увлекся и стал рассказывать с подробностями и в красках. Кажется, у меня хорошо получилось.

Глаза у Катьки загорелись, она вздохнула с сожалением и сказала:

— Как не вовремя я заболела. Столько всего пропустила.

— Тебе когда можно будет уже на улицу выходить? — спросил Славка.

— Не раньше конца недели, — ответила она.

— К тому времени мы весь клад достанем. Но ты все равно в нашей команде числишься. Так что благодарность на всех будет, — попытался я ее утешить. — Да забыл рассказать. Я же вчера с Чесноком встретился.

Я в красках рассказал о своей схватке с Чесноком. В глазах Катьки я прочитал испуг. Славка посмотрел на меня с восхищением. В одиночку обезвредил опасного преступника. Это безусловно заслуживало восхищения, по его мнению.

— Будь осторожен, — попросил Катя и взяла меня за руку.

Я пообещал на рожон не лезть и вообще больше не рисковать.

Мы еще немного поговорили и попрощались.

Пора было нам с Славкой идти к школе. Скоро начнется экскурсия в издательство Детгиз, которая являлась прикрытием для нашего проникновения в купол Дома Ленинградской книги.

Можно было действовать уже без прикрытия, но Бульдог с княжеским сынком были еще на свободе. Не хотелось их упустить.

На улице нас ждал Пашка. Пришлось заново рассказывать о встрече с Чесноком.

Я постарался быть лаконичнее, но у Пашки глаза загорелись. Он замахал кулаками и заявил:

— Всегда тебе Тимур все самое интересное достается. Ух я бы этому Чесноку показал.

У школы стояло десять пионеров, товарищ Катюнин и, к нашему удивлению, товарищ Портной.

Увидев нас, Катюнин обрадовался и представил сотрудника госбезопасности.

— Это товарищ Портной Максим Ефимович, представитель издательства Детгиз. Он вам проведет экскурсию. Поскольку до Дома Книги совсем близко, то дойдете пешком. Оставляю наших ребят на ваше попечение, Максим Ефимович.

Катюнин зашел в школу, а Портной нам подмигнул.

Хорошее прикрытие он себе выбрал. Теперь мы под присмотром и у нас развязаны руки для поиска сокровища князя Корягина.

Выстроившись в колонну по двое, мы зашагали по набережной Фонтанки в сторону Невского проспекта.

Я шел рядом с Пашкой первыми в колонне.

Портной шел рядом. Он посмотрел на меня загадочно, снова подмигнул и тихо сказал, так чтобы услышал только я:

— Слышал про твои приключения вчера. Герой. Не ожидал, что ты в одиночку справишься. Но больше так не рисковать. В случае опасности надо дождаться вмешательства группы прикрытия.

Я пообещал, что больше не буду рисковать.

Мы дошли до Дома Книги за двадцать минут.

Портной провел нас по первому этажу, рассказывая об истории этого здания.

Ребята слушали его с интересом. Даже Пашка и Славка.

Я же ничего нового для себя не узнал. В своей прежней жизни об истории города я много читал, в том числе и Дома Зингера. У нас в школах был обязательный курс краеведения, да и я всегда увлекался историей.

Но вот откуда Портной столько всего знает. Либо он специально подготовился к нашей экскурсии, либо был настолько серьезно эрудирован, что без подготовки мог провести любую экскурсию.

— Сейчас мы поднимемся на пятый этаж в редакцию Детгиза. Вы, ребята, познакомитесь с самим Самуилом Яковлевичем, — с загадочным видом сообщил Портной.

Я понятия не имел, кто такой Самуил Яковлевич, но, судя по всему, остальные ребята были о нем наслышаны.

Мы подошли к парадной мраморной лестнице, которая вела наверх, обвивая шахту лифта, огороженную кованной решеткой.

Портной вызвал лифт, и мы по очереди вошли в кабину, которая поражала своей роскошью. Кабина была выполнена из литого металла, с элементами из ценных пород дерева и с позолотой. Но подниматься в лифте не стали, потому что максимум в нем можно было разместиться двум-трем людям.

Пашка восхищенно присвистнул и сказал тихо:

— Красиво жить не запретишь.

Портной тут же рассказал историю лифта, который на момент постройки здания был сделан по последнему слову науки и техники. Лифт построили и установила американская компания «Отис».

На пятый этаж мы поднялись по мраморной лестнице, которая также поражала своей красотой и роскошью и попали в редакцию детского издательство.

Здесь было на удивление относительно тихо, только стучали печатные машинки и стрекотал телеграф. Между кабинетами расхаживали люди с папками и листочками бумаги в руках. Кто-то что-то подписывал, что-то согласовывал, что-то вычеркивал. Кипела обычная будничная редакторская жизнь.

По стенам висели обложки журнала «Чиж» и плакат с лозунгом «За качество детской книги!».

Из-за приоткрытых дверей одного из кабинетов слышался разговор редактора и поэта:

— Даниил Иванович, ну позвольте мы же тут серьезным делом занимаетесь. Вот вы тут пишете «И с тех пор пропал…». Как это пропал? Куда пропал? Зачем пропал? Мы же про человека новой формации пишем. Он просто так пропасть не может.

— Вышел из дома. Пошел в дальний путь. Если человек вышел, то он что пропасть не может? — монотонно рассуждал молодой поэт. — Это закон физики.

Мне стало любопытно, и я осторожно заглянул в кабинет.

За столом напротив редактора сидел длинный, худой человек в клетчатом не по размеру пиджаке, словно снятом с чужого плеча, в зубах он держал фарфоровую трубку и отчаянно дымил.

Напротив него сидел редактор, мужчина значительно старше своего собеседника со скучающим видом. Он словно бы не понимал, что он здесь делает. Мог бы делом полезным на другом направлении заниматься, а тут стишки обсуждать вынужден.

— При чем тут физика. Человек не может выйти просто так из дому и раствориться в воздухе. Нас спросят: его похитили классовые враги? Или он сбежал? Или вообще шпион иностранный? Нет так не пойдет. С. Я. требует от нас ясности во всем. Тем более в вопросах формирования нового советского человека. А мы его формируем нашими стихами. Давайте допишем строчку, что человек в одном месте пропал, а в другом приехал в колхоз. Так будет политически грамотно.

— Да при чем тут колхоз, — душно простонал поэт в клетчатом.

Я пошел дальше.

Они видно, так могли вечно разговаривать, обсуждая каждую строчку. Не хотел бы я быть поэтом в это трудное для всей страны время формирования нового советского человека.

Тем временем Портной привел нас к дверям, на которых висела табличка «Главный редактор С. Я. Маршак».

Так вот о каком Самуиле Яковлевиче говорил Портной.

Как же я сразу не догадался. Впрочем, я уже давно читал Мистера Твистера и Рассеянного человека с улицы Бассейной.

Портной открыл дверь, и мы вошли внутрь. За большим старинным письменным столом, заваленным книгами, рукописями, гранками материалов и сигнальными экземплярами сидел человек невысокого роста, плотного телосложения с крупными, подвижными и очень выразительными чертами лица.

За его спиной виднелись большие окна, из которых виднелся купол Казанского собора, блестящий в лучах солнца.

Он был одет в коричневый костюм, из нагрудного кармана которого торчали несколько карандашей и перьевая ручка. На его носу сидели большие очки в толстой роговой оправе, которые он тут же сдвинул на лоб, чтобы получше рассмотреть визитеров.

Увидев нас, он тут же преобразился. Деловое сосредоточенное выражение лица сменилось радостью и искренним интересом.

Он поднялся нам навстречу и сказал:

— Здравствуйте товарищи пионеры, проходите, садитесь.

У него был чарующий, хриплый, прокуренный голос с легкими нотками грассирования.

— Самуил Яковлевич, — обратился к нему Портной. — Я тут с несколькими ребятами отойду ненадолго. Они хотели посмотреть, как работают редактора с готовыми текстами.

— Да, да, да, конечно. А вы ребята, кто хочет посмотреть новые иллюстрации художника Лебедева к Мистеру Твистеру?

Все дружно загалдели:

— Я…

— Я…

— Я…

Мы вышли вместе с Портным из кабинета Маршака.

Пашка тяжело вздохнул и сказал:

— Жалко. Я бы остался. Тоже бы иллюстрации посмотрел. И с таким замечательным человеком, когда еще поговорить удастся.

— Не переживай. У тебя будет еще такая возможность, — обнадежил его товарищ Портной.

Мы вернулись к мраморной лестнице и поднялись на шестой этаж, где находилось руководство Гослитиздата.

Здесь парадная лестница заканчивалась, и мы пошли к служебной лестнице, спрятанной за массивными дверями, куда посторонним вход был воспрещен. Правда, как сюда могли попасть посторонние.

Лестница была винтовой и очень узкой. Мы поднимались по одному.

До Революции на последнем седьмом этаже находилась швейная мастерская Зингера и технические службы. Сейчас же здесь располагались ведомственные архивы, которые нам были не нужны. В них точно князь Корягин ничего не мог спрятать.

По седьмому этажу мы подошли к основанию гранитной башни, которую венчал стеклянный глобус.

Раньше он служил рекламой компании Зингер, но сейчас был просто архитектурным украшением и местом поиска вдохновения для писателей и поэтов и гостей редакции.

Внутри башни была еще одна винтовая лестница, чугунная с ажурными ступенями. Друг за другом мы стали подниматься наверх в купол. С каждым шагом стены вокруг нас становились все более прозрачными, потому что мы восходили внутри стеклянного купола, скованного стальным каркасом.

И вот мы оказались под самим глобусом, внутрь которого вела простая лестница-стремянка.

Глобус был техническим помещением, не предназначенным для посещения экскурсионными группами или праздными зеваками. Только обслуживающий технический персонал по правилам мог туда забираться.

Я полез первым.

Я первым оказался внутри стеклянного глобуса. Отошел в сторону, чтобы дать остальным подняться и осмотрелся.

И у меня захватило дух от открывшегося панорамного вида Ленинграда с куполами Казанского собора, Храма Спаса на Крови, стоявшего сейчас в строительных лесах, и множества разноцветных крыш, залитых солнцем. А под нами дышал своей шумной жизнью неутомимый Невский проспект, заполненный людьми, трамваями, легковыми автомобилями и конным транспортом.

Следом за мной в глобусе появился Пашка. Он тут же присел, схватился за металлическое ребро платформы, на которой мы стояли, втянул голову поглубже в плечи и изрядно позеленел.

— Ты чего спросил я?

— Жуть какая, — просипел Пашка.

— Что значит жуть? Смотри как красиво.

— Красиво то может и красиво. Только высоко больно. Я за этим только высоту вижу.

— Ты чего высоты боишься? — спросил я насмешливо.

Вот уж не подозревал, что бесстрашный Пашка способен на такие беспочвенные страхи.

— Может и боюсь, — с вызовом ответил Пашка. — Ты посмотри, как высоко. А что, если эта конструкция рухнет. Мы же вниз сверзанемся. Костей не соберешь.

— Чего она должна сверзануться? Двадцать лет стояла, не падала. А тут сверзанется? — спросил я.

— А вдруг землетрясение, вот и сверзанется, — похоже о таких допытливых читателях говорил редактор клетчатому поэту.

— Не боись, Рыжий. Зингеры строили на века. Потому что немцы, — обнадежил я его.

Следом появился Славка, увидел Пашку в обнимку с полом и серьезно заметил:

— В страхе высоты нет ничего зазорного. Для наших далеких предков приматов падение с высоты было травмой, которая была равносильна смерти, поэтому в нас прочно засел этот толи страх, толи разновидность инстинкта самосохранения.

Вечно этот Славка умничает, спаса от него нет.

Но его слова Пашку кажется немного успокоили.

Последний появился товарищ Портной, и тут мы сразу почувствовали, что внутри глобуса тесновато, хотя нам и удалось разместиться.

Положение спасал Пашка, который буквально слился с полом и наотрез отказывался от него отлипать.

Портной тоже постарался отойти в сторону, так чтобы не мешать поискам. Тем более мы по размерам меньше, проворнее, нам будет легче ползать внутри глобуса.

Мы приступили к поискам.

В предыдущих адресах птицы являлись указателем. Значит и сейчас нашим указателем на местоположение клада является орел.

Но орел у нас был только один. Тот что снаружи держит купол на своих крыльях.

Глобус же держали девы воительницы. Портной назвал их Валькириями. Они никакого отношения к орлу не имели.

Да и спрятать внутри глобуса клад не было никакой возможности. Мало того что здесь было очень тесно, так еще и все пространство вокруг было затянуто стеклянными панелями. Никаких вариантов для тайника.

— Предлагаю спуститься в башню. Здесь вряд ли что-то есть.

Ребята восприняли мое предложение с радостью.

Особенно Пашка, который отлип от пола и сполз обратно на лестнице.

Портной покидал глобус последним.

Мы снова оказались внутри башни, и я подошел к тому месту, где снаружи находился орел.

Встав за его спиной, я постарался посмотреть в ту сторону, куда он смотрит. А смотрел он далеко вперед за пределы города. Куда-то туда в сторону Пулковских высот.

Неужели клад находится за пределами этого здания? Но тогда ориентир слишком расплывчатый, да и в предыдущих адресах местоположение клада не уходило за пределы адреса.

Значит, даже думать об этом не будем. Как о ложной версии.

Внутри башни Пашке изрядно полегчало. Все-таки пространства здесь было больше и возможности на что-то опереться, за что-то зацепиться тоже. Он сел на пол и стал громко командовать.

— Славка, смотри есть ли тут где-то бессмысленные выступающие части, куда можно нажать. Чую где-то есть рычаг.

Портной наблюдал за нами с любопытством, сидя на металлической ступеньке лестницы в глобус, но ни во что не вмешивался. Предпочитая, чтобы мы сами решили загадку.

Если мы потерпим поражение, то они сами тут все перевернут без нашей помощи. Если надо, то и орла вскроют, чтобы посмотреть, что у него там внутри.

Славка решил, что делать все равно нечего, и стал осматривать пространство башни.

Я же продолжал крутиться возле орла. То посмотрю на него, то повернусь спиной и посмотрю внутрь башни.

Я пытался, как и раньше в случае с коршуном, поставить себя на место князя. Где бы я расположил тайник, так чтобы на него нельзя было случайно наткнуться.

Понятное дело, что здесь вряд ли стали бы проводить перепланировку. Ремонт в ближайшие десятилетия тоже под вопросом. Разве что косметический. Только вот деталей интерьера внутри башни очень мало.

Лестница в глобус была по центру. От нее лучами к куполу уходили дорожки, по которым можно было передвигаться. Дорожки упирались в металлические каркасы, которые и держали купол. Между металлическим каркасом были стеклянные вытянутые окна.

Как бы я не крутился. Я никак не мог понять, где здесь можно спрятать сокровища.

Тогда я вернулся к орлу и обратил внимание, как странно у него повернута голова. Он смотрел одним глазом в город, а другим глазом внутрь башни, но чуть под косым углом.

Может это и есть указание.

Тогда я обернулся и постарался провести условную линию взгляда орла. Она упиралась в металлическую держащую конструкцию, в ее основание.

Я подошел к ней, встал на колени и стал осматривать соединение пола и конструкции. Просто визуальным осмотром я не стал ограничиваться. Стал все щупать вокруг, пытаться повернуть, покрутить, нажать.

Металлическая конструкция состояла из двух параллельных шпал, соединенных на равных отрезках перекрытиями, так что образовывались квадратные соты. Соты же внутри для прочности скреплялись двумя поперечными шпалами, за которыми было углубление. Но вот спрятать тут ничего было нельзя.

Кажется, пора было признать, что загадка князя Карягина была мне не по зубам, но тут я обратил внимание на место где дорожка упиралась в каркас.

Куда-то сюда и смотрел орел. Тут аккуратно стоял металлический ящик, где раньше стоял электрический щиток. По каркасу внутрь глобуса уходили электрические кабели подсветки рекламной иллюминации глобуса. Но точно такой же щиток стоял и напротив.

Зачем нужно два щитка?

Я попробовал сдвинуть щиток в сторону, но он не поддавался. Я попробовал его открыть, тоже безрезультатно.

Сбоку на коробке находился металлический диск с прорезками, похожий на телефонный. Внутри прорезей цифры. Сверху металлическая стрелка. И тут меня осенило.

Я вставил палец в цифру «два» и попробовал прокрутить, но диск упорно не хотел сдвигаться с места.

Я тянул и тянул, и наконец у меня получилось. Я довел палец в отверстии до стрелки и отпустил. Диск замедлено вернулся в исходной положение.

Я вставил палец в цифру «восемь», довел ее до стрелки и отпустил.

«Двадцать восемь» номер Дома Зингера.

Когда диск вернулся в исходное положение внутри ящик что-то щелкнуло и часть пола перед ним поднялась.

Внутри оказалась небольшая емкость, достаточная для того, чтобы спрятать уже знакомый нам металлический ящик. Похоже их сделали на одном заводе.

Я аккуратно достал ящик из углубления и поставил рядом с собой. После чего нажал на плитку пола сверху, и она вернулась на место, с щелчком закрылась.

Загадка князя Корягина оказалась разгадана.

— Тимур, голова. Я всегда говорил, что Тимур у нас голова, — гордо заявил Пашка, даже не пытаясь подняться с пола.

Славка тут же подошел ко мне и посмотрел на ящик.

— Он меньше, чем остальные, — сказал он. — Вряд ли тут что-то большое могло поместиться. Наверное, самый маленький клад.

— Маленький, да удаленький, — сказал я обнадеживающе, хотя коробка в моих руках весила не больше чем просто коробка.

Я начал опасаться, что она внутри пустая.

Я подошел к Портному и передал коробку ему.

Портной взял, поставил на пол и открыл ее. Внутри были бумаги, свернутые трубкой и стянутые резинкой.

Портной взял бумаги, стянул резинку и развернул их. Всего листов было пять. Он внимательно изучил каждый и сказал:

— Похоже, мы нашли царь клад. Это всем кладам клад.

— Да что там такое? — Пашка выглядел разочарованным.

Он из-за каких-то бумажек испытывал столько дискомфорта. Что там в этих бумажках может быть такого царского?

— А здесь у нас ребята. Большой список ячеек в швейцарском банке в Цюрихе и письмо-доверенность на предъявителя. По этому письму любой может прийти в банк и получить доступ к ячейкам, а в бумагах секретные коды, которые откроют ячейки. Там хранятся несметные сокровища. Напротив каждой ячейки есть опись содержимого. Мы на эти сокровища сможет сотню заводов построить, или не тысячу. Да мы такое нашли…

Всегда невозмутимый Портной потерял дар самообладания и захлебнулся словами от восторга.

Он аккуратно свернул листы назад в трубочку, оплел резинкой и положил внутрь жестяной коробки.

Больше нам в башне делать было нечего.

Мы возвращались назад победителями.

Больше всех сиял Пашка. Он шел с высоко задранной головой и сиял как начищенный пятак. Не только от того, что мы нашли клад, но также и от того, что ему удалось справиться с боязнью высоты.

Когда я нашел коробку, Пашка от нетерпения забыл обо всем и вскочил на ноги. И все время пока Портной открывал коробку, переступал с ноги на ногу от желания самому ее открыть.

Когда же Портной достал бумаги, Пашка сперва в кладе разочаровался и только тут заметил, что твердо стоит на ногах и думать забыл о своих страхах.

Первым шел я, за мной Пашка, потом Славка. Последним Портной с металлической коробкой в руках.

Мы спустились по лестнице из башни в служебное помещение, вышли на седьмой этаж и тут дорогу нам преградил Бульдог с пистолетом в руке.

— Ну вот мы и встретились, щенок.

Кажется, у меня какое-то дежавю. Где-то я уже это слышал. Рассказать ему, что тот кто мне говорил это в прошлый раз, плохо кончил? Я воздержался.

Бульдог обращался ко мне. Он толи не видел стоящего за нами Портного, толи просто Портной был в тени и его не было видно.

— Что думал обхитришь старика Казанского? Да я такие авантюры проворачивал, что тебе не снилось. Я, брат, из таких ловушек выходил целым, что ты от зависти лопнешь. Что мне твои поддельные записюлки? Тьфу и растереть. Я на пару адресов сходил, посмотрел и понял, что липа. Тогда и вернулся к тебе. Стал следить. А ты сам по адресам ходишь. Хотел я сразу у тебя все отобрать. Только какой в том толк. Самый важный клад сам князь спрятал. Я его просил рассказать где, дать ключ. Только старик никому не доверял. Даже своему паскуднику сыну. Вот я и дождался пока ты клад старого князя найдешь. Давай сюда находку. Иначе я здесь всех положу.

— Клад у меня, — раздался суровый голос Портного из-за наших спин.

Бульдог прищурился и посмотрел за нас.

Он похоже и правда его не видел. К тому же вероятно был близоруким.

Тогда зачем Портной себя рассекретил. Мог бы просто пристрелить Бульдога из такого удобного положения.

И я понял, что Портной не стал стрелять, потому что мы ему мешали. Боялся, что если промажет, то Бульдог откроет огонь и убьет кого-нибудь из нас. Или если попадет, то Бульдог дернется и нажмет на пусковой крючок автоматически и опять же кто-то из нас мог пострадать.

Портной оттеснил нас в сторону, прошел вперед и заслонил нас своей широкой спиной майора госбезопасности.

— Опусти оружие. Твоя песенка спета. Ты же понимаешь, что здание охраняется нашими сотрудниками. Живой ты отсюда не выйдешь. А если будешь сотрудничать, то я помогу тебе выжить, — спокойно сказал Портной.

— Ты кто такой? — спросил встревоженный Бульдог.

Он ожидал что легко расправиться с пионерами, а оказался лицом к лицу с взрослым и похоже матерым человеком.

— НКВД, — эти слова прозвучали как приговор.

Бульдог побледнел, но сдаваться не спешил.

— Тогда раз моя песенка спета. Отсюда никто не выйдет живым.

— Ты как сюда проник? Здание закрытое. Просто так не пройти, — спросил Портной.

— Здесь еще один вход есть. Его только члены Союза знали.

— Компания Зингер тоже в него входил?

— Нет. Компанию в России возглавлял инженер Альберт Флор. Он разделял наши взгляды. Компанию же возглавлял Фредерик Борн. Он согласился оказать нам помощь после ходатайства Флора. Они все-таки американцы. Чуяли возможную выгоду и пытались вложиться в дело заранее. У компании Зингер была огромная сеть в России по продаже швейных машинок. Они не хотели терять такой большой рынок, поэтому нам и помогали.

Портной похоже заговаривал Бульдогу зубы. Разговорил его, рассеял внимание и скоро нанесёт удар.

Так и было. Портной внезапно подался вперед. Одной рукой вцепился в руку с пистолетом, отвел его в сторону, а второй нанес удар металлической коробкой снизу-вверх по челюсти Бульдога. Его голову нелепо подбросило вверх. Громыхнул выстрел. Бульдог рухнул на пол коридора.

Портной тут же вырвал у него пистолет из руки, отбросил в сторону, положил шкатулку, достал наручники. После чего перевернул Бульдога на живот, завел руки за спину и сковал браслетами.

Второй преступник был пойман.

— Повезло нам всем, ребята. Я подумать не мог, что компания Зингер помогала «Союзу Русского Ренессанса» и здесь могут быть другие ходы. Все известные то мы взяли под свой контроль. Я догадывался, что Бульдог сунется, но думал мы его скрутим на входе. Не знал, что он проберется так глубоко.

Пашка восторженно сказал:

— Вот это ух ты.

Остальные слова от восторга у него похоже выветрились из головы.

Славка сказал:

— Хорошо, что вы были с нами.

— Это ты верно, брат, подметил, — ответил Портной.

— Но рано расслабляться. На воле же еще княжеский сын, — сказал я.

— Мы его еще вчера задержали. Он же напал на тебя, отобрал платок. Расшифровал послание. Платок же начало пути. Вот он и отправился на двенадцатую линию Васильевского острова за драконом-пепельницей. Там мы его и повязали. Он уже дает показания. За ним многие грешки водятся. Ждет его лесоповал и телогрейка на долгие годы. Если, конечно, суд не даст высшую меру.

— Получается. Остается последний клад в здании «Топографического отдела Главного штаба», — сказал я.

Портной довольно улыбнулся и сказал:

— Не хочется вас, ребята, расстраивать. Но тот клад мы нашли.

— Без нас? — возмутился Пашка.

— Да вы тогда еще пешком под стол ходили, когда его нашли. Когда здание проходило перепланировку под наши социалистические нужды, то случайно и наткнулись на тайник. Тогда никто не мог и подумать, что этот тайник первый в цепочке нескольких. Когда вы мне рассказали про свою первую находку и назвали адреса, то я сразу вспомнил, что мы уже его нашли.

— На тайник тоже указывала птица? — спросил я.

— Это я не могу сейчас сказать. Тайник нашли случайно. Указывал лебедь на тайник или нет, сейчас не известно. Но, вероятно, всего да. Не стал вам сразу рассказывать, чтобы не сбивать боевой настрой. Так что похоже тайна платка с иероглифами и бронзового дракона полностью раскрыта.

В этот момент я испытал разочарование, облегчение и восторг одновременно. Ядреный коктейль чувств. Судя по вытянутым физиономиям моих товарищей, они испытывали схожие чувства.

— Вы, ребята, отлично поработали. Просто молодцы. Но теперь пора остановиться. Клады найдены. Пора возвращаться к мирной, школьной жизни. К тому же скоро начнутся занятия.

Бульдог зашевелился на полу, приходя в себя. Портной отвесил ему пощечину, что окончательно привело его в чувства, и поднял на ноги.

— Гражданин Казанский, вы арестованы, — сообщил ему Портной.

Бульдог как-то разом постарел и обмяк. Он понимал, что сопротивление бессмысленно. В наручниках далеко не убежишь.

Мы пошли назад.

Первым теперь шел Бульдог. За ним шел Портной. Он периодически подталкивал арестованного пистолетом, который держал в левой руке перед собой. Правой он прижимал к боку металлическую коробку с сокровищами, которые теперь принадлежали Советскому государству. За ним уже шел я с ребятами.

Мы не стали возвращаться в Детгиз, чтобы продолжить экскурсию. Даже встречу с Маршаком затмила находка клада и поимка преступника. Поэтому мы просто спустились вниз на улицу.

У входа в Дом Книги стояли машины госбезопасности. И тут произошло то, что никто из нас не предвидел.

Бульдог резко обернулся и ударил коленом Портного в живот. После чего бросился бегом прочь по Невскому проспекту в сторону Гостиного двора.

Место тут такое, что далеко не уйдешь. Все улицы прямые. Ни одного поворота или закоулка. До ближайших дворов или парадных, где можно попробовать укрыться, еще бежать и бежать.

Я не понимал, на что рассчитывает Бульдог. Ему все равно не уйти.

Несколько сотрудников госбезопасности бросились бегом за Бульдогом. Хотя тот, не смотря на свою внешнюю неуклюжесть, оказался очень проворным, и бежал с заметным отрывом вперед.

Портной пришел в себя почти мгновенно. Пресс у него вероятно был накачен до стального состояния. Такой пресс простым ударом в живот не пробьешь. Он распрямился. Поднял пистолет, прицелился и сделал всего один выстрел.

Бульдог в этот момент пробегал по мосту. Он резко дернулся, споткнулся, упал на чугунные перила ограды моста, перевалился через них и рухнул вниз. Тут же раздался всплеск, и воды канала проглотили его тело.

— Вот зараза. Не захотел живым сдаться, — сказал Портной.

Смерть Бульдога на нас произвела странное, гнетущее впечатление.

Вроде и преступник. Но вот был человек и нет человека.

— Ладно, ребята, на этом точно финальная точка, а вернее выстрел поставлены. Пора домой.

Мы сели в машину к уже знакомому Серго.

Портной с нами не поехал. Он на другой машине повез шкатулку с сокровищами в управление.

Когда мы отъезжали, сотрудники пытались выловить всплывшее тело мертвого Бульдога.

Всю дорогу до дома мы молчали. Каждый переживал произошедшие события в себе, не желая ни с кем делиться сокровенными впечатлениями. Даже вечно неугомонный Пашка молчал и думал о чем-то.

Серго высадил нас во дворе. Теперь, когда все преступники пойманы, этот двор казался таким тихим и безопасным, что и не верилось, что буквально еще вчера вечером я дрался здесь с бандитом Чесноком.

Идти домой не хотелось. Мы пошли к Катьке. Она знала, что у нас сегодня был запланирован адрес, сидела дома, болела и переживала.

Даже Пашка пошел, хотя всегда очень боялся заразиться от больных.

Мы рассказали обо всем Кате. О том что расследование закончено, клады все найдены, и нам больше ничего не угрожает. Она нас выслушала, похлопала радостно в ладоши и спросила:

— И что на этом все?

Я тоже задавался этим вопросом. И не мог поверить в том, что на этом все.

Но похоже это и правда был конец. И мы не узнаем, что нашли в швейцарском банке, удалось ли вывезти находки из Швейцарии. Куда пошли деньги, вырученные от найденных кладов.

Дни тянулись за днями. От Портного не было слышно ни звука. Дважды к нам заходил товарищ милиционер Сахаров, проверить все ли у нас с мамой в порядке. Но и он ничего не знал. Госбезопасность никогда не спешила делиться своими секретами.

Начались занятия в школе. Мы начали готовиться к поступлению в комсомол. События августа этого лета начали постепенно забываться. Все текло своим чередом.

Однажды во время заседания Совета дружины после решения всех рутинных вопросов, товарищ Катюнин поднялся и взял речь:

— Товарищи пионеры, к нам поступило письмо из управления НКВД.

Слова эти прозвучали как пушечный выстрел посреди ночи. Ребята в зале все замерли и похоже затаили дыхание. Что могло потребоваться грозной, но справедливой госбезопасности от простых пионеров.

Катюнин зачитал письмо. В нем выражались слова благодарности пионерам Тимуру, Павлу, Владиславу и Екатерине за оказанную помощь государственным органам безопасности в поимке особо опасных преступников и поиске и обнаружении кладов большой ценности.

А также каждого из нас наградили именными чесами «Молния» с индивидуальной гравировкой, но одной общей формулировкой «За героизм».

Награды мы приняли из рук Катюнина под оглушительные аплодисменты пионеров из зала.

Пашка был красный от удовольствия. Славка и Катька бледные от волнения.

Только я снаружи сохранял спокойствие (нас не забыли), а внутри ликовал (нас не забыли!!!)

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.