Поменять артрит и заслуженную пенсию на молодое тело в магическом мире? Заверните!
Планы на новую жизнь были самые мирные: ловить духов на медовую приманку, строгать руны на оберегах и гонять чаи в тёплой мастерской.
Но спокойная жизнь закончилась, не успев начаться. Сестра притягивает духов как магнит, уличная гопота требует долю с улова, а мастер хочет втянуть нас в передряги высших Домов.
Да ещё чего!
Они думают, что загнали в угол сопливого подмастерья, но не в курсе, что опыт не пропьешь, а ловушки на крупную дичь я ставить умею отлично.
P.S. Никто не видел духа в виде зайца, бегающего со скоростью звука? У меня к нему серьезный разговор.
— Стой! Кому говорят, стой!
Дух Зернового Тепла и не подумал останавливаться. Ушей у него, впрочем, не имелось — зерновые духи глухи к человеческому голосу, потому я и позволял себе орать. Единственное в этой погоне, что не стоило мне ни сил, ни дыхания.
Медовое пятно размером с детский кулак плыло над черепицей шагах в двадцати впереди. Я бежал за ним по коньку, перебирая ступнями вдоль гребня, а внизу просыпался Район Щепок. Дым из печных труб, скрип повозок на повороте к Торговому Кольцу, баба у колодца, честившая соседку через весь двор. Молодое тело шло легко, колени пружинили, и я в который раз поймал себя на дурацкой радости от того, что просто могу так двигаться.
Дух нырнул за печную трубу. Я срезал по скату, обогнул трубу с другой стороны и почти достал его — выбросил руку с плошкой наперехват, пальцы прошли сквозь тёплый воздух сантиметрах в десяти от медового бока.
Дух вильнул, ушёл свечой вверх и поплыл дальше как ни в чём не бывало.
— Да чтоб тебя…
Я рванул следом, перепрыгнул провал на соседний скат, погасил удар приседом — и на втором шаге подошва поехала по росной черепице. Колено ударилось о глину, меня протащило боком до самого жёлоба, и там я наконец остановился, вцепившись пальцами в кровельный край.
Я лежал у жёлоба и наблюдал, как уходит лучший заработок за неделю.
Старый, крупный дух, какие попадаются раз в сезон. Я разглядел его ещё с мастерской, когда вылез на крышу подышать, и сразу понял, чей это будет оберег. Пекарь Густав третий день жаловался на сырость в хлебном подвале и обещал три серебряных за хорошего духа. Три серебряных сейчас неторопливо уплывали к северу. Спокойно так, без рывков, будто их несло течением.
Если уйдёт за Торговое Кольцо, искать его придётся неделю по всем тамошним амбарам. Не вариант.
Догнать его на ногах я не мог. Это стало ясно ещё у трубы. Вместо того чтобы вставать, я прижался щекой к нагретой солнцем глине и перестал двигаться. Грудь ходила тяжело, в боку кололо, но это уходило. Когда гонишься за дичью на скорости, ты её теряешь. Дичь читается в покое.
В прошлой жизни я простаивал в камышах по четыре часа, по колено в холодной жиже, пока выпь не решит, что меня нет. Камера на штативе, объектив в триста миллиметров, и терпение — единственное, что отделяет хорошего полевого орнитолога от человека с дорогой техникой. Птица не верит твоим ногам. Птица верит твоей неподвижности.
Я лежал и смотрел.
Дух Зернового Тепла шёл не куда попало. Дух, которого спугнули, мечется, ныряет в первую щель, теряет голову. А этот, хоть я и дышал ему в спину минуту назад, уже выровнялся и плыл размеренно, по одной линии, чуть забирая к северо-востоку. Меня он за угрозу больше не принимал. Так движется тот, кто возвращается домой: так идут по привычке
Я поймал щекой ветер. Тянуло с северо-запада, ровно, поверху крыш. Дух шёл не по ветру и не против — он шёл к чему-то осознанно, и ветер ему был безразличен. Оставалось понять, куда.
Зерновые духи любят старое тепло, отстоявшуюся муку и солод. К юго-востоку отсюда, через четыре дома, помнится был заброшенный амбар у самых южных складов. Сейчас он стоял пустой, но наверняка пропитанный зерновой пылью так, что доски пахли хлебом даже сейчас. Туда дух и тянулся.
Перед глазами проступили золотистые буквы, тонкие, будто выведенные пером.
Я кивнул сам себе. Значит, амбар.
Гнаться по крышам бессмысленно. Дух придёт туда раньше и устроится, а я приду загнанный и спугну его на влёте. А вот если спуститься сейчас, пройти низом напрямик через два переулка, я окажусь в амбаре первым. И буду ждать его уже там, в темноте и тишине, как ждал выпь.
Я съехал с крыши по водостоку, спрыгнул в проулок и пошёл низом.
Щепки внизу пахли иначе, чем сверху. Печной золой, навозом от стойла за углом, дублёной кожей. Поверх всего этого катил тёплый, сытный дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул.
Куры рылись в грязи у плетня, разбегаясь из-под ног с возмущённым квохтаньем. Я перемахнул через широкую лужу, нырнул под верёвку с мокрым бельём и вышел к амбару с тыльной стороны, где доска в стене отходила ровно настолько, чтобы пролез худой парень.
Внутри стояла плотная амбарная тишина, от которой звенело в ушах. Свет падал косыми пыльными полосами через щели в крыше. Я постоял, привыкая к полумраку, потом присел в центре, под главным проёмом, и достал из сумки всё нужное.
Сперва насыпал круг из муки. Прямо на утоптанный земляной пол, аккуратной и тонкой линией, шириной в две ладони с растопыренными пальцами. Там же пристроил осиновую плошку, гладко выскобленную изнутри, с вырезанной по дну руной Якоря. Три линии равностороннего треугольника были тщательно вырезаны по центру.
В центр же положил кусочек сушёного яблока и капнул сверху прошлогоднего липового мёда.
— Спасибо, что подтвердила, — шепнул я Системе одними губами, и стал ждать.
Пылинки висели в косом луче, медленно поворачиваясь. Где-то под полом скреблась мышь, потом затихла. Тишина затягивалась. Я дышал ровно, коротким вдохом длинным выдохом, и не двигался. Ничем не шевелил, лишь бы не спугнуть духа. Колени затекли почти сразу, но это была старая, привычная боль засидки, и я её отпустил.
Прошло, наверное, минут десять.
Доска в крыше пропустила медовое пятно света, и оно поплыло вниз. Дух Зернового Тепла втёк в амбар через верхнюю щель, помедлил у балки, потом опустился к полу. Двумя тонкими усиками-щупальцами он ощупал воздух, нашёл запах мёда и потянулся к кругу.
Сердце частило. В грудь садилась охотничья дрожь, которая приходит сама, сколько бы раз ты ни ловил. Голова при этом была спокойной и холодной. Я считал.
Дух навис над яблоком. Усики тронули мёд, и пятно мягко осело на приманку, присосалось, начало кормиться. По его медовому телу прокатилась довольная волна.
Раз.
Я не шевелился.
Два.
Дух почти на плошке. Расстояние меньше ладони.
Рука моя пошла вниз медленнее капающего мёда.
Три.
Дверь амбара рванули наружу с грохотом, который ударил по ушам.
Свет хлынул внутрь.
В проёме встали двое, и сразу за ними в амбар вломился белый луч магического фонаря размером с дыню, в руке тощего, суетливого парня. Луч заметался по стенам, по балкам, по полу, выжигая все тени разом. Дух вздрогнул всем телом, оторвался от мёда и метнулся под пол, в первую же щель, мигнув напоследок медовой искрой.
Да что ж такое-то, а!
Здоровяк впереди шагнул через порог, и его сапог опустился ровно в мой мучной круг. Белая линия размазалась в кашу.
Я остался сидеть на корточках посреди растоптанной муки, с осиновой плошкой в теперь пустой ловушке, а затем поднял голову.
Двое взрослых смотрели на меня сверху вниз. Здоровяк лет тридцати с небольшим, в кожаном фартуке, перетянутом крест-накрест ремнями, на которых болтались пустые деревянные плашки. Лицо обветренное, спокойное, без злости. Тощий с фонарём немного мельче и явно моложе, остроносый, с быстрыми бегающими глазами.
— Это ещё что такое, Шило? — медленно проговорил здоровяк, разглядывая меня, муку, плошку.
— Доброе утро, — сказал я. — Похоже, мы пришли за одним и тем же.
Тощий хохотнул и опустил фонарь. Свет упал мне на лицо.
— А я его знаю, Гридень, — он ткнул в меня пальцем. — Это Велесов щенок. Подмастерье, который по крышам скачет.
Гридень посмотрел на меня внимательнее. Перевёл взгляд на плошку и руну, а затем на размазанный круг муки под своим сапогом.
— Подмастерье, значит, — сказал он. — А разрешение на самостоятельную ловлю у тебя есть?
Горло у меня перехватило. Я знал, к чему он ведёт.
— Нет разрешения, — сказал тощий с удовольствием, будто сам читал её отсутствие у меня на лбу. — Откуда у подмастерья разрешение. Это значит что, Гридень?
— Это значит, мальчик ловит сам, без мастера, на чужой территории, под наш контракт, — ровно проговорил здоровяк. — А штрафуют за такое кого? Не мальчика. Мастера штрафуют.
Шило подошёл к моей ловушке и протянул ладонь.
— А это я конфискую, — поднял он мою плошку с Якорем.
Драться с двумя взрослыми ловчими с разрешениями было нельзя. Бежать тоже было нельзя, они знали, чей я подмастерье. Да что там, где лавка Велеса находится, знал любой в Щепках.
Тощий повертел плошку в пальцах, поднёс к фонарю, рассмотрел руну.
— Осина, — фыркнул он. — На осине режет, молодо-зелено. Дешёвка. И руна кривовата, гляди, грань вот тут гуляет.
Грань не гуляла. Я резал её сам, вчера вечером, по волокну, и она была чище, чем всё, что этот тощий вырезал в своей жизни. Но я промолчал.
Лавка и без того была в долгах. Это не выговор и не запись в реестре. Это лишние монеты, которых нет, и которые добьют лавку.
Где-то под рёбрами проснулся мой внутренний голос. Тот, кем я был пятьдесят шесть лет в прошлой жизни. Мысленно сел в продавленное кресло, поправил очки и тихо сказал: вот так оно и бывает, мальчик. Делаешь всё чисто, а платят за тебя другие.
Я задавил самокопания в зародыше и поднял глаза.
Шило всё ещё крутил мою плошку и ждал, когда я начну оправдываться.
Оправдываться я не стал. Вместо этого опустил взгляд на пояс Гридня и посчитал.
Три плашки и все три пустые — индикаторы в центре не светились. За утро двое ловчих обошли не один амбар: грязь на сапогах Гридня и запавший бок выдавали пару узких лазов. И не поймали ничего.
Гридень тронул крайнюю плашку большим пальцем. Не нарочно, просто рука потянулась, как тянется язык к больному зубу.
— А скажи мне, Шило, — проговорил я, не вставая с корточек. — На сколько амбаров у вас контракт?
Тощий дёрнулся. Глаза его метнулись к Гридню, потом к двери.
— Тебе какое дело, — буркнул он.
— Да никакого. Просто думаю вслух, — я выпрямился, медленно, держа руки на виду. — Хозяин восточных складов нанял вас вычистить амбары от лишних духов. Утро на исходе, а у вас на двоих ни одного духа. И если контракт у вас обычный, с авансом, то к вечеру, когда хозяин спросит улов, возвращать его придётся из своего кармана.
Гридень молчал. Лицо у него не дрогнуло, но палец на плашке замер.
— Складно поёшь, — сказал он наконец.
— Вот эта штука вас и топит, — невозмутимо продолжил я и кивнул на белый фонарь в руке Шила. — Амбарные духи боятся резкого белого света. Они уходят под пол и замирают, как мыши в спячке. Вы прошли амбары, посветили, духи зарылись. Вы их не выловили, вы их спрятали поглубже.
Шило открыл рот, чтобы огрызнуться, и закрыл. Гридень опустил взгляд на свои пустые плашки и долго на них смотрел.
В амбаре стало очень тихо. Где-то под полом снова заскреблась мышь.
— Допустим, — сказал Гридень. — И что ты хочешь этим сказать, умник?
Я перевёл дыхание. Сердце колотилось ровно и быстро, но голова работала холодно, по-старому, как в дни, когда нужно было уговорить лесника не сносить гнездо.
— Я наловлю вам духов. Прямо сейчас, здесь, вашими плашками. Улов будет, что надо. Хозяин склада доволен, вы получаете оплату. Взамен вы забываете, что видели тут какого-то подмастерья, и возвращаете мне плошку.
— С чего нам тебе верить? — Шило сжал мою осиновую плошку крепче.
Я посмотрел на него и улыбнулся.
— Верить мне не надо, но у вас сейчас два пути. Первый: уходите отсюда с полными плошками и довольным хозяином. Второй: уходите с пустыми руками, а я иду к Велесу и говорю, что двое ловчих попортили инвентарь мастерской. Плошка с руной Якоря — собственность мастера, и Велес подаст заявление в магистрат. И там уже будут разбираться, кто у кого что отнял на чужом амбаре. Вам оно надо, господа хорошие?
Здоровяк хмыкнул, провёл ладонью по лицу. Усталость на нём проступила разом, будто я её этим вопросом вытащил наружу.
— Ладно, но сперва духи, — сказал он.
Я выдохнул.
— Тогда первое. Погасите фонарь и встаньте у стены, оба. И не двигайтесь, пока я не скажу.
Шило фыркнул, но Гридень глянул на него, и тощий послушно щёлкнул заслонкой. Белый луч умер. Амбар снова налился пыльным полумраком, и косые полосы света из щелей в крыше легли на пол, как раньше.
Из сумки я достал три дубовые дощечки, каждая с вырезанным по центру Якорем, и разложил их веером по утоптанной земле, шагах в трёх одна от другой. Теперь нужна была приманка, и разная.
— Чего ты там копаешься, — буркнул Шило от стены.
— Тише, — сказал я, не оборачиваясь.
Дальше пошла работа, которую я любил больше всего. На первую дощечку капнул мёда и положил половину сушёного абрикоса. На вторую раскрошил сухарь и тоже мазнул мёдом, втёр его в крошки пальцем. На третью только яблоко, политое сверху. Три разные приманки на три разных духа.
Гридень за моей спиной шевельнулся.
— Зачем по-разному? Дух один, приманка одна.
— Дух один, да приходит не один, — я опустил последнюю дощечку и выпрямил спину. — Поставишь три одинаковых блюда, и второй с третьим учуют подвох. Духи не дураки. Чуют, когда их зовут слишком навязчиво. Это как стая чирков на воде: одна птица вскинулась, и снялись все разом.
Гридень с Шилом замерли у дальней стены, но я слышал, как тощий переминается с ноги на ногу.
— И меньше топчитесь, — сказал я через плечо. — Всех духов распугаете.
Шило замер.
Я отступил от дощечек и снова опустился на корточки в стороне, где тень от балки ложилась гуще. Слышно было только их дыхание да мышиную возню под полом.
Выровнял дыхание, сделал его длинным и тихим, опустил плечи. В охоте главное не приманка и не ловушка. Главное — научиться исчезать.
Прошло несколько минут, и щель в полу пропустила первое медовое пятнышко.
Маленькое, с горошину, бледнее того старого. Молодой дух втёк в амбар, помедлил у балки и потянулся вниз, к запаху. Усики его тронули воздух, нащупали сухарь с мёдом. Пятно осело на вторую дощечку и присосалось.
Дух дрогнул, попробовал подняться и не смог. Руна затянула его в дерево мягко, без сопротивления, как затягивает вода брошенный камень. На дощечке в самом центре Якоря остался светиться маленький медовый шарик, как индикатор того что внутри есть дух.
— Один, — шепнул я.
Шило у стены подался вперёд, и я не глядя поднял ладонь. Тощий замер.
Второй пришёл скоро, через щель пониже. Этот сразу метнулся к яблоку, жадный, неосторожный. Я взял его так же, щепотью. Третий помедлил дольше, покружил под потолком, спустился, поднялся снова, и я не торопил его, ждал, дышал ровно, пока он сам не выбрал первую дощечку с абрикосом.
Старого крупного духа всё не было. Я скосил глаза к дальней щели, через которую тот ушёл под пол, и не увидел медового света. Сидит ещё, отлёживается. Оно и к лучшему. Этого я возьму себе, позже, своей плошкой. Сам поймаю, жалко такого отдавать.
Три дощечки светились ровными кружками на земляном полу. Я поднялся, размял затёкшие пальцы и обернулся к ловчим.
— Давайте плашки.
Гридень отцепил все три от пояса и шагнул ко мне, осторожно ступая мимо дощечек. Я взял первую, поднёс к первому Якорю. В центре светящегося кружка дрожала крохотная горошина самого духа, вокруг которого расплылось медовое тело. Большим и указательным пальцем я подцепил её, отделил от руны коротким движением, будто снимаю клеща, и тут же опустил в отверстие плашки. Дерево вспыхнуло изнутри. Дух внутри развернулся обратно в полное тело, медовый шар закрутился, толкнулся в стенки и затих.
Я протянул плашку Гридню.
Он принял её обеими руками. Поднёс к лицу, повернул так и эдак, глядя на тёплое свечение внутри. Что-то в его обветренном лице сдвинулось. Так смотрят на деньги, которых не ждали к вечеру.
— Гляди-ка, — выдохнул он.
— Вторая, — сказал я и протянул руку.
Он отдал мне две оставшиеся плашку сразу, торопливо. Я пересадил духов один за другим, тем же движением щепотью, и оба раза стекло вспыхивало и наливалось медовым теплом. Гридень принял их так же бережно, как первую, развесил по поясу. Теперь три палшки на нём светились, и он то и дело косился на них, будто проверял, не приснилось ли.
Шило стоял в стороне и молчал. Фонарь свой он опустил к самой земле.
Гридень сунул руку за пазуху, порылся и вытащил серебряную монету. Шагнул ко мне и положил её на ладонь, сверху прижал своим заскорузлым пальцем.
— За работу, — сказал он. — Чисто сделал.
Я покачал головой.
— Деньги оставь себе, мне другое нужно.
Гридень нахмурился, не убирая монеты.
— Чего тебе?
— У восточных складов есть ряд амбаров со стороны переулка кожевников, — я кивнул в ту сторону. — По утрам, до полудня, вы туда не суётесь. Это моё. Хозяину скажете, что та сторона чистая, лишних духов нет.
Шило у стены дёрнул головой.
— Ишь чего захотел. Да тут лучшие амбары как раз…
— До полудня, — перебил его Гридень, глядя на меня. — После полудня сторона наша. И только до конца месяца. Дальше как контракт ляжет.
Я прикинул. До конца месяца чистого хода по восточным амбарам мне хватало с лихвой. К тому времени Густав получит свой оберег, а у меня будет постоянный угол для ловли, о котором никто из ловчих не знает.
— По рукам, — сказал я.
Гридень убрал монету за пазуху, помолчал, потом коротко кивнул, будто ставил печать. Повернулся к двери.
— Шило. Уходим.
Тощий шагнул к выходу, потом задержался. Сунул руку за ремень, вытащил мою осиновую плошку и протянул её мне, держа за самый край.
— До полудня, щенок, — процедил он, не разжимая пальцев лишнюю секунду. — И ни минутой дольше. Я проверю.
— Спасибо, — сказал я, забирая плошку.
Шило буркнул что-то в нос и пошёл следом за Гриднем. Дверь амбара закрылась, на этот раз тихо, и косые полосы света снова легли на пол ровно.
Я убрал три дощечки обратно в сумку, расчистил мучной круг подошвой и насыпал свежий. Поставил осиновую плошку, ту самую, что вернул Шило, капнул в Якорь мёда, положил ломтик яблока и отошёл к балке.
Старый дух вышел через час, когда солнце дотянулось лучом почти до самого круга. Осторожный, как селезень, переживший три охоты, он долго висел у балки, оглядываясь, и я взял его тем единственным, что у меня против такого было, — неподвижностью.
— Попался, дружище. Вот теперь, — улыбнулся я, поднимая плошку, — будет тебе оберег, Густав. Отличный оберег будет.
Дерево потеплело у меня в ладони, будто я взял кружку с горячим чаем, и внутри я ощутил мягкую пульсацию. Дух привязался к ловушке и был готов к переноске.
Я потянулся всем телом. Спина после долгой погони и падений отозвалась только лёгким гулом, колени даже не вспомнили о себе. В прошлом теле я после такого утра неделю глотал бы ибупрофен.
Совсем недавно я был пятидесятишестилетним мужиком с больными коленями, седой бородой и диссертацией по миграционным маршрутам овсянки-ремеза, которую уже никто не читал. Как я оказался в теле голодного парня из трущоб и с золотыми буквами перед глазами, я до сих пор не понимал. И, честно говоря, не слишком усердно пытался понять.
Здесь было тепло, была магия и был дом, где сестрёнка Мила хихикает по утрам, а бабка Звана ругается на кота и варит кашу на весь двор.
Душевно так.
Я уложил плошку с дрожащим внутри духом в сумку, обернул мягкой ветошью, чтобы не стучала при ходьбе, закинул сумку на плечо и вышел из амбара.
Я втянул носом запах. Поверх всего накатывал тяжёлый дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул. Он будет благодарен за сухой подвал. Надо было подумать насчёт скидки на ржаной.
Я пошёл по знакомой дороге к лавке Велеса, обходя лужи и тощих облезлых кур, которые рылись в грязи у забора с таким видом, словно искали ответ на главный вопрос мироздания. Плошка в сумке мягко пульсировала теплом.
Впереди ждала спокойная работа в мастерской под запах свежей стружки и, может быть, Велес даже окажется в настроении и покажет тот приём подрезки волокон, который обещал показать уже третий день и каждый раз откладывал, потому что трактирщица Зоя опять присылала за ним мальчишку с напоминанием о долге.
Лавку Велеса я услышал, ещё не дойдя до поворота. Из-за угла донёсся деревянный грохот, словно кто-то опрокинул шкаф, следом прошел жалобный звон глины, а сразу за ним зычный голос мастера, который я узнал бы из тысячи.
Прокуренный бас Велеса умел в одном предложении дважды помянуть всю родню до седьмого колена и закусить это перечислением имён местных духов. Такие связки природа генерирует один раз и навсегда.
Я ускорил шаг, завернул за угол и оказался перед знакомой дубовой дверью с криво вырезанным знаком Колодца. Знак этот сам Велес нанёс, когда-то играючи, после третьей кружки медовухи.
Из-за двери неслась канонада: мат мастера набирал обороты, обретая всё новые слова, часть из которых, я был уверен, Велес сочинял прямо на ходу.
Я толкнул дверь и остановился на пороге.
Мастерская выглядела так, словно по ней прошёл медведь — тот самый, камчатский, что безуспешно ловил бабочку, только этот был покрупнее и держал в лапах сачок.
Длинная полка с готовыми болванками валялась на полу, светлые деревянные заготовки раскатились по всей комнате. Перевёрнутая табуретка упиралась ножками в стену рядом с осколками глиняной миски, в которой вчера была каша. Пучки сушёных трав, которые Велес развешивал под потолком для просушки, оказались сбиты на верстак, и тот теперь был завален крошевом из мяты и зверобоя.
Сам Велес был невысоким. Жилистый мужик лет пятидесяти с лишком, с красным носом бывалого выпивохи и пальцами в мелких шрамах от резцов. Он сидел на высоком верстаке, забравшись на него с ногами, и обеими руками прижимал к груди двухлитровый глиняный кувшин с медовухой.
Прижимал крепко, самозабвенно, и всем видом давал понять, что с кувшином расстанется последним. Тогда, когда в мастерской уже ничего другого не останется разносить.
А посреди этого погрома метался здоровенный парень в расстёгнутой рубахе. На голову выше меня и в полтора раза шире в плечах, с мокрыми от пота русыми волосами, прилипшими ко лбу.
Он носился от стены к стене с огромным сачком на длинной рукояти. Я опытным глазом отметил оснастку: армированная рама, двойная сетка с медной нитью и тяжёлым противовесом на конце.
Громоздкая штука, бесполезная в закрытом помещении. Парень замахивался ею так, будто рубил дрова, и каждым взмахом сшибал со стены очередную связку заготовок или сухих трав.
Под потолком метался объект охоты. Крошечный, с напёрсток размером, Дух Посудного Звона. Он сверкал и верещал на высокой ноте, летал зигзагами, рикошетя от стен, тянул за собой тонкий серебристый след и каждый раз, пролетая мимо чего-нибудь глиняного или стеклянного, заставлял это дребезжать и трескаться.
Я прислонился плечом к дверному косяку, сложил руки на груди и стал смотреть. Классический тетерев на току — перья распушены, глаза горят, хвост раскрыт веером, а толку ноль.
Велес заметил меня первым. Лицо его просветлело, и он ткнул трясущимся пальцем в сторону парня с сачком, перекрикивая грохот.
— О, Лука! Слава богам и их дедушкам! Знакомься, это Бран, твой новый напарник. Второй подмастерье, мать его за ногу. Умоляю тебя всеми святыми, сделай с ним что-нибудь, пока он не снес нам несущую стену!
Напарник? И на кой он мне сдался? Конкурентов и так полные Щепки. А тут еще один нарисовался прямо у меня под боком.
Парень сбился с шага, опустил сачок и обернулся ко мне. Он тяжело дышал, рубаха на груди потемнела от пота, с волос капало, и при этом он улыбался широкой улыбкой счастливого идиота. Такая бывает у собак, когда они разносят весь дом и не понимают, что их сейчас будут ругать.
— Здорово, Лука! — Бран махнул мне свободной рукой, забыв, что в ней сачок, и рукоять с гулким стуком ударила по балке под потолком. — Ты же Лука, да? Я Бран! Я почти поймал эту блестящую дрянь, смотри, она уже устала, сейчас я её…
Дух Посудного Звона, словно услышав его слова, спикировал вниз, на бреющем полёте прошёл над столом мастера и с разгону вмазал в любимую кружку Велеса.
Это была старая глиняная посудина, потемневшая от заварки, с отбитой ручкой и выцарапанным на боку непристойным словом, и Велес берёг её как память о покойном учителе.
Сейчас она подпрыгнула на столе, тонко звякнула и рассыпалась мелкими осколками. Велес перевёл взгляд с осколков на Брана, прижал кувшин крепче и закрыл глаза.
Бран почесал затылок рукоятью сачка и виновато пожал широченными плечами.
— Ну… Почти.
Я тихо вздохнул, снял с плеча сумку с плошкой, аккуратно поставил её в угол у двери, подальше от зоны поражения, и начал неспешно, по-деловому закатывать рукава рубашки. Перед глазами привычно всплыл золотистый текст, и я скользнул по нему взглядом, даже не сбавляя темп.
Девяносто восемь процентов. Задачка для первого дня обучения.
Я даже позволил себе усмехнуться. Дух был мелкий, напуганный, загнанный в угол бестолковой погоней Брана, и ловить его следовало проще простого: подождать, пока он выдохнется и сядет на ближайшую кружку, а потом накрыть плошкой.
— Спокойно, мастер, — я поднял ладонь в сторону Велеса. — Бран, брось сачок. Сейчас я покажу тебе, как работают профессиона…
Бран послушался мгновенно. С солдатской исполнительностью и полным отсутствием какого-либо понимания момента он разжал пальцы. Тяжеленный сачок с дубовой рукоятью, армированный железом и медной сеткой, рухнул с высоты его роста на пол мастерской.
Склянки на полках подпрыгнули и зазвенели хором, половица под моей ногой отозвалась тупой дрожью, а с потолочной балки посыпалась мелкая труха. Я почувствовал этот звон всем телом. Он был сухим и плотным, как будто кто-то ударил в колокол внутри моей черепной коробки.
Дух Посудного Звона под потолком дёрнулся.
Я ожидал, что он рванёт к окну, просочится сквозь щель в раме и растворится в утренней мане над крышами Щепок. Мелкие Эхо так делали всегда. От громкого звука они рассыпались или бежали.
Этот дух сделал ровно обратное.
Серебристый огонёк напёрсткового размера вздрогнул, замер на долю секунды и вобрал в себя звон, как губка вбирает воду. Я увидел, как его тело расширилось рывком, будто кто-то вдохнул в мыльный пузырь втрое больше воздуха.
Серебро мутнело, наливалось красным, из светлого становясь тёмным, и дух рос, пока из напёрстка не стал размером с два кулака, а потом с небольшую дыню, и всё ещё продолжал раздуваться.
От него пошёл тонкий, нарастающий гул на самой границе слышимости, от которого мелко задрожали стёкла в окнах мастерской.
Золотистые буквы перед моими глазами мигнули, смазались, и на их месте проступил красный текст, с незнакомой угловатой каллиграфией, которую я видел впервые за месяц активной ловли духов.
И ниже, деловым, но уже ощутимо торопливым почерком:
Я перевёл взгляд на полки вдоль стен — три ряда стеклянных колб с заготовками, деревянные рунные болванки, тонкие пробирки с настоянной маной, всё то, что Велес копил годами и что составляло капитал его мастерской. Стекло уже дрожало. Мелкая рябь бежала по поверхности жидкости в колбах, и стенки ближайшей пробирки подёргивались, готовые лопнуть в любую секунду.
Сорок золотых — это стоимость всей мастерской вместе с верстаком, инструментами и, пожалуй, обеими почками мастера Велеса, если продавать их по рыночной цене Района Щепок.
19 секунд…
— Лука, осторожно! Он сейчас взорвется! — крикнул Велес.
Девятнадцать секунд. В общем-то, это не так мало, если не паниковать.
Я приземлился на корточки у двери, в три движения указал на Брана, на себя, и изобразил застёжку на рту. Второй рукой ткнул резко вниз, к полу. Жесты, понятные без слов любому дуболому.
Бран моргнул круглыми глазами, но опустился рядом со мной и замер так, что даже дышать перестал, надувая щёки.
Молодец. Хоть с этим не надо объяснять дважды.
Багровая дыня под потолком раздулась уже до размера тыквы и выла, выгибая воздух вокруг себя в дрожащее марево. Стёкла в окнах звенели мелким бесперебойным звоном. На полке прямо надо мной начала медленно сползать с края крайняя колба с зелёной настойкой.
Услужливо проступило сбоку, мелким научным почерком. Хоть в чём-то Система не подводила.
Понятно. Этот дух сейчас как бьющаяся птица в клетке. Значит, нужно лишить его раздражителей, а не пугать ещё больше.
Нужно чем-то его накрыть… Войлок!
Велесов выходной плащ висел на гвозде у двери, как старая туша медведя. Толстый, серый, валянный в две зимы, тяжёлый, с ворсом в палец. В прошлой жизни я видел такие плащи в коллекции этнографического музея, и куратор с гордостью говорил, что в них пастухи спали на снегу. Сейчас этот плащ был лучшим звукопоглотителем в радиусе километра.
Я снял его с гвоздя одним плавным движением. Ткань легла мне на руку тяжёлой грудой, пахнущей дымом и старым мастером. Прости, Велес, лучше плащ, чем вся лавка.
Пятнадцать секунд.
Из левого кармана я достал дубовую дощечку, которую держал как раз на случай, если на чём-то нужно будет срочно вырезать руну. Из-за пояса вытащил нож.
Я закрыл глаза на секунду, переключаясь в то состояние, которое Велес называл «духовным зрением», а я по привычке — «тёмной комнатой». Внутри век проступила тонкая золотистая решётка волокон маны, и я повёл ножом, не глядя, на ощупь, тремя точными движениями.
Якорь. Равносторонний треугольник, каждая грань ровно по три ногтя для дуба нужна была глубже посадка, чем для осины. Нож шёл по дереву мягко, как по сливочному маслу из погреба.
— Лука, — просипел Велес с верстака сдавленным шёпотом, не разжимая объятий с кувшином. — У меня там пробирки с маной двухлетней выдержки. Если они…
— Тише, мастер, — я даже головы не поднял.
Десять секунд.
Дух раздулся до размера приличного арбуза и теперь висел под потолком неподвижно, наливаясь багровым изнутри, как угольный шлак в горне. Гул из тонкого стал низким. Я почувствовал его уже не ушами, а грудной клеткой — будто кто-то поставил мне на рёбра ладонь и нажал.
Я прижал дубовую дощечку с руной к изнанке плаща, между двумя слоями войлока, у самой середины. Дуб влип, словно его всю жизнь там не хватало. Якорь у меня в руке потеплел, и я ощутил знакомое чувство — руна проснулась и хотела работать.
Семь.
Я поднялся. Лишнее движение сейчас могло спугнуть и без того нервного духа. Затем медленно сделал три шага к центру мастерской. Плащ лёг у меня на плечах горбом.
Под потолком висела моя цель, но прямо подо мной не было ничего удобного, только пол. А вот сбоку, в полутора шагах, сидел Бран. Очень удобный, очень устойчивый Бран.
Пять.
— Бран, — шёпотом, почти губами, сказал я. — Спина.
Он кивнул на инстинкте, расправил плечи и напряг широченную спину. У него на лице было такое благоговейное недоумение, какое бывает у телёнка, которого впервые гладят между ушей.
Четыре.
Я отступил на полшага, разбежался в два коротких приставных, поставил левую ногу на согнутое колено Брана, правую — ему на лопатку. Бран только крякнул сквозь сжатые зубы. Я оттолкнулся.
Тело пошло вверх легко, почти бесшумно, как ныряет в воду крачка. В короткой невесомости я успел развернуть плащ обеими руками широким колоколом, увидел перед собой багровую пульсирующую тушу и накинул войлок сверху, прижимая края к воздуху, словно надевал колпак на клетку с попугаем.
Гул оборвался, как обрезанная ножом нить. В мастерской вдруг стало так тихо, что я услышал собственное дыхание, скрип рассохшегося верстака под Велесом и далёкий лай собаки через два двора.
Я приземлился на ноги мягко, согнул колени, и тут же скрутил плащ в тугой узел снизу двумя оборотами, локтем прижимая ткань к боку. Изнутри в войлок ткнулось что-то тяжёлое и упругое, как шмель в спичечный коробок, и затихло, придавленное Якорем.
Бран медленно повернулся, отлепил мою воображаемую подошву от своей лопатки и уставился на меня снизу вверх. Рот у него был полуоткрыт.
Я подмигнул ему и поправил узел на плаще. Изнутри донеслось обиженное «вжжжж», и снова тишина.
И снова каллиграфический почерк. Я еле заметно выдохнул.
Велес слез с верстака осторожно, как кот с горячей печи, и поставил кувшин на стол с такой нежностью, будто это был его первенец. По дороге ко мне он подобрал с пола осколок своей старой кружки, посмотрел на него, вздохнул и сунул в карман на память. Подошёл вплотную. Постоял. Понюхал плащ.
— Лука, — сказал он наконец. — Ты без спроса взял и использовал мой выходной плащ!
— Я знаю, мастер.
— Я в нём тёщу хоронил, между прочим! — пытаясь нагнать важности, пробубнил Велес.
— Соболезную, — с некоторым сомнением ответил я, не понимая, жалеет он или нет.
— Но спасибо, — добавил мастер. — И за лавку тоже. Молодец!
Велес ещё раз посмотрел на узел, прищурился, повёл носом, как старая гончая, и я увидел, как в глазах у него проступает взгляд опытного резчика. Велес-пьяница исчез, остался Велес-мастер, и этот Велес уже считал в уме.
— Это Тень, настоящая, — сказал он медленно. — Хотя и совсем молодая, без своего Якоря, но кто ж об этом узнает. Тень, есть Тень! У ювелиров с Торгового Кольца за такую дают золотой, а если правильно поставить в серебро — то и полтора!
— Именно! И Якорь у этой Тени будет. Наш. Какая собственно разница, залез Дух в понравившийся ему предмет сам, или ему помогли советом? Главное что у нас сегодня хороший улов, мастер.
— Очень хороший, Лука, — поднял на меня палец Велес. — Моя доля тридцать процентов. За аренду помещения, инвентарь и моральный ущерб от потери кружки.
— Двадцать, — сказал я ровно. — И кружку надо спрашивать не с меня.
— Двадцать пять, и ты сегодня не моешь пол. Бран это сделает за тебя, за себя. И за кружку.
— По рукам.
Бран всё это время стоял и смотрел на нас с открытым ртом, переводя взгляд с меня на узел, с узла на Велеса и обратно. Наконец он шумно втянул воздух носом, как человек, который ненадолго забыл, что нужно дышать.
— Лука, — голос у него сел до хриплого шёпота. — Лука, как ты это сделал? Я думал, мы сейчас все оглохнем. Я думал, у меня уши потекут. Научи, а?
Я хлопнул его по широченному плечу. Плечо было как тёплая каменная стена, и от хлопка Бран даже не шелохнулся.
— Правило первое, здоровяк. Сачок — это для бабочек. Для духов нужны мозги и тишина.
— И войлок, — встрял Велес из-за моей спины.
— И войлок, — согласился я. — Подними железяку с пола, пока о неё кто-нибудь не запнулся.
Бран кивнул так, словно я ему открыл тайну мироздания, и пошёл поднимать сачок на цыпочках, осторожно, как будто боялся разбудить ещё какого-нибудь духа.
Мы расселись: мастер на своём верстаке, я на табурете, Бран на перевёрнутом ящике у двери, с сачком на коленях, как послушный пёс с палкой. Я достал из сумки утреннюю плошку с Духом Зернового Тепла и поставил на стол. Дерево тихо пульсировало под пальцами, и по столешнице растекалось еле уловимое уютное тепло.
— Хороший экземпляр, — оценил Велес, прищурившись. — Только в ясень его, не в сосну. Густав искал оберег от сырости. Если хорошо сделать, даст за такого в ясене не три, а три с половиной. И булку в придачу.
— Я и сам думал про ясень.
— Думал он. Все вы думаете, пока я не подскажу.
Я отхлебнул иван-чай, обжёг язык и подумал, что утро удалось на славу. Минимум три серебряных за Эхо, золотой за Тень, минус четверть мастеру, плюс новый напарник, который выглядит как ходячая катастрофа, но весит, по моим прикидкам, как небольшой шкаф. С таким трамплином далеко можно прыгнуть, проверено.
Бадух!
Дверь лавки от пинка снаружи влетела в стену так, что с притолоки посыпалась мелкая щепа. Кружки на верстаке подпрыгнули, узел с духом обиженно вжикнул.
На пороге, занимая собой почти весь дверной проём, стоял десятник Тарас, местный стражник. Усы топорщились боевым веером, на животе кожаный пояс с тремя пряжками подряд, на плече арбалет, а на лице выражение человека, который пришёл портить людям утро и пришёл не зря.
Маленькие глазки скользнули по разгромленной мастерской, по разбитому окну, по сачку у Брана на коленях и остановились на мне.
— Так-так-так, — пророкотал Тарас, и под его сапогом хрустнул осколок Велесовой кружки. — Бездельники.
Ну вот и очередной тетерев пожаловал.
Велес на верстаке тихо застонал и потянулся к кувшину медовухи, как утопающий к доске.
— Десятник, — сказал я ровно, не вставая. — Доброе утро. Чаю?
— Я тебе не чаю пришёл пить, Лучок, — мою кличку Тарас выговорил с тем особым удовольствием, с каким мясник выкладывает на прилавок самый жирный кусок. — Я пришёл с проверкой. И что же я наблюдаю? Разбитое окно. Сломанный инвентарь. Незарегистрированный магический выброс! У трёх соседей стёкла зазвенели, бабка Ходорыхина прибежала жаловаться, что у неё кошка со страху на стену полезла. — Толстый палец с обкусанным ногтем упёрся в скрученный плащ на верстаке. — А это что у нас за подозрительный свёрток гудит?
Из плаща, словно нарочно, донеслось утробное «вжжж». Бран нервно сглотнул и поторопился заслонить узел собственной спиной, хотя Тарас его уже и видел, и слышал.
В прошлой жизни я однажды три часа разговаривал с инспектором лесхоза, который пришёл штрафовать нашу экспедицию за «несанкционированное гнездовое наблюдение». Через три часа инспектор ел с нами уху, рассказывал про дочку и обещал «прикрыть на местах, если что». Я с тех пор знал главное: с тетеревом нельзя спорить. С тетеревом нужно соглашаться так обволакивающе, чтобы он сам забыл, зачем распушил перья.
Сбоку, мелким научным почерком, проступила одинокая строка:
Спасибо, я заметил.
Я поставил кружку и медленно встал — плавно, как встаёт хозяин дома, когда гостя пора усадить. Тарас на полступни откатился назад: привык, видимо, что юнцы при его виде либо лезут в драку, либо втягивают голову в плечи. Я не сделал ни того, ни другого, и десятника это сбило с темпа.
— Господин десятник, — сказал я мягко. — Вы абсолютно правы.
Усы Тараса замерли на половине движения.
— Чего?
— Абсолютно правы. Окно разбито, инвентарь повреждён, выброс был, не отрицаю. Бабка Ходорыхина, кошка, всё как вы говорите. Грубейшее нарушение «Уложения о хранении одушевлённой маны в жилых кварталах», параграф седьмой, пункт «в», если не путаю.
Я не помнил никакого параграфа седьмого и даже не был уверен, что в этих уложениях есть параграфы. Но Тарас вытянулся и важно кивнул, потому что когда тебе цитируют параграф, нужно кивать, иначе как ты потом будешь сам им угрожать.
— Вот именно, — пророкотал он. — Семь «в». Молодец, что грамотный. Тем более штраф.
— Безусловно, штраф, — кивнул я. — Поэтому, если позволите, оформим всё по правилам. Сядем, заполним бумаги, выслушаем вашу профессиональную консультацию. Бран, налей десятнику чаю.
Бран подскочил к ящику с посудой с такой готовностью, что чуть его не перевернул, поймал мой взгляд, замедлился и налил кипятку так бережно, как только мог при его комплекции.
— Я при исполнении, — буркнул Тарас, косясь на кружку, из которой тянулся уютный парок с запахом иван-чая и мёда.
— Так это не выпивка, господин десятник, это лечебный отвар. У вас служба нервная.
Тарас фыркнул в усы, но опустил свою тушу на табурет. Табурет тихо охнул и устоял. Я мысленно поставил ему галочку.
Пока десятник снисходительно нюхал пар, моя левая рука ушла к плошке на верстаке. Лёгкая осиновая плошка с Якорем на дне, внутри мирно дремал утренний Дух Зернового Тепла. Подвид Амбарный, склонный к покою и сонной благости — той самой, что делает зерно лежалым и тёплым. А ещё, как я выяснил два дня назад в разговоре с Велесом, эта благость прекрасно работает на крупных млекопитающих с дефицитом сна. Как успокоительное.
Я насыпал в плошку свежих сухарей из хлебницы и поставил перед Тарасом, будто миску с закуской.
— Угощайтесь, господин десятник.
Тарас потянулся за сухарями и взял плошку в руку. От дерева к его ладони прошла короткая тёплая волна. Дух зевнул в своём домике, потянулся усиками, обнаружил рядом большое нервное тело и удовлетворённо к нему прижался — незаметно для самого десятника.
В прошлой жизни за такой фокус с должностным лицом я лишился бы лицензии, гранта и доброго имени, причём в один день. Совесть моя шевельнулась, приподняла голову, оценила разницу между сонным благодушием и пятью серебряными штрафа, которых у лавки не было, и легла обратно. Но галочку себе я поставил и тут: жульничаю. Пусть мягко, пусть во благо, но жульничаю, и злоупотреблять этим не стоит.
— Ну так, значит, штраф, — продолжил Тарас, уже жуя сухарь. — Пять серебряных. По уложению.
— Пять серебряных, — согласился я. — Справедливо. Хотя окно мы вставим к завтрашнему дню за свой счёт, инвентарь уже чиним, а выброс, строго говоря, был погашен до прибытия стражи силами самой мастерской. Что, насколько я понимаю, по тому же уложению считается добровольным устранением.
— Добровольным устранением, — повторил Тарас медленнее. Сухарь хрустел у него за усами, тёплая плошка грела ладонь, и было видно, как формулировка укладывается в нём поудобнее, словно кот на подушке.
— А парень-то у вас новый, — он повёл подбородком в сторону Брана. — Здоровый! В стражу не звали? Нам нужны крепкие.
Бран открыл рот. Я наступил ему на ногу, мягко, но точно по большому пальцу. Бран закрыл рот.
— Подумаем, господин десятник. Парень способный, но пока учится.
— Учиться — это правильно, — Тарас отхлебнул и вдруг расплылся в усах в широкой тёплой улыбке. — Я вот в его годы пироги с печёнкой у матери с подоконника таскал. А усы три года росли как мышиный хвост, пока не загустели.
Велес смотрел на меня с верстака так, словно я у него на глазах превратил воду в медовуху. Бран жевал собственный кулак, чтобы не заржать.
Через десять минут Тарас допил вторую кружку, тяжело поднялся, поставил плошку на стол и оглядел мастерскую, словно впервые её видел.
— Хорошо у вас тут, — сказал он мечтательно. — Травами пахнет. Стружкой. По-домашнему.
— А штраф?.. — осторожно подал голос Велес.
— Какой штраф, — отмахнулся Тарас уже от двери. — Окно вставите. Я в следующий обход загляну, проверю. И чаю ещё высушите, у вас тут чай лечебный.
Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Мы трое молчали ещё секунд десять. Потом Велес медленно опустил кувшин на стол, аккуратно, как реликвию, и произнёс с уважением:
— Лука, ну ты молоток. Весь в меня.
Бран выпустил кулак изо рта и гулко расхохотался на всю мастерскую, так что задребезжало уцелевшее окно.
— Лука! А меня так научишь зубы заговаривать?
— Научу, здоровяк. Только сначала уборка, таким видом мы клиентов распугаем. И, Велес, насчёт ясеня для Густава…
— Двадцать пять процентов. За готовую заготовку.
— Двадцать, но заготовку вырежу сам.
— По рукам.
Вскоре Бран загрёб обломки в мешок и ушёл во двор вырезать новые полки. Со двора донёсся деревянный треск и сосредоточенное сопение, переходящее в негромкий монолог о судьбе сачка и того, кто этот сачок придумал.
Велес слез с верстака, размял спину, охнул и плеснул в надколотую кружку медовухи на два пальца. Подумал, плеснул ещё на палец, сделал глоток и прикрыл глаза. Я смотрел, как с него стекают последние пятнадцать минут напряжения.
— Мастерски ты Тараса спровадил, — сказал он негромко. — Да и духа ловко спеленал. Ни капли паники: деревяху достал, руну вырезал, плащ мой выходной испохабил, в Брана ногой упёрся, в потолок прыгнул. С твоей прытью у нас дела быстро в гору пойдут.
— С вашими наставлениями, мастер, делам только в гору. Если, конечно, гора не закрыта на учёт в трактире у Зои.
Велес фыркнул в кружку, отчего по медовухе пошла рябь. Зоин трактир он считал вторым домом и нередко гудел там до утра.
— Зоя меня в гроб сведёт, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Но это разговор отдельный.
Я понизил голос до того уровня, на котором говорят о деньгах и коллегах.
— Мастер, а если серьёзно. Зачем нам этот ходячий камнепад?
Велес медленно опустил кружку и потёр переносицу, в той точке, где у него зрела утренняя головная боль. На переносице у мастера белел старый шрам, кривая запятая от соскочившего в молодости резца, и сейчас Велес тёр его так, будто хотел стереть совсем.
— Тебе одному в лавке тяжело, — сказал он наконец. — Заказов всё больше, за это тебе же спасибо. Ещё и Хмарь за стеной густеет, ты сам видишь, какие духи в город лезут — раньше таких в Щепках не было. Нужны лишние руки. И плечи. У парня плечи, сам видишь, как у мельничного жернова.
— Лишние руки сегодня чуть не стоили нам мастерской.
— Научится ещё.
— Ну, Велес…
— Лука.
Мастер посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел, что мастер чего-то не договаривает. Не врёт — врать он умел красиво и с огоньком, я бы заметил, — а именно не договаривает.
— Привыкнешь, — сказал он мягче и хлопнул меня по плечу с той особой мужской весомостью, которая означает: разговор окончен, остальное потом, не дави.
Велес ушёл к своей каморке в дальнем углу, к низкой двери с занавеской из мешковины, за которой держал кровать, сундук и ещё один кувшин «на чёрный день».
— Я прилягу на полчасика, — донеслось из-за занавески. — Стар я для приключений с утра пораньше. Разберись с добычей, укротитель полтергейстов. Да, и вот ещё. Вчера заходил мельник Прохор, ему нужен оберег с Духом Сквозняка. Покупать у Ловчих я не хочу, когда есть ты. Прохор платит две серебряных, полторы твои. Сквозняки в Щепках на каждом углу, поймаешь в два счёта.
Занавеска опустилась, и через минуту из-за неё послышался храп.
Внутренний дед под рёбрами поправил очки и проворчал, что ему было хорошо одному: тишина, резцы по линеечке, и никто не роняет тяжёлый магический инвентарь в радиусе слышимости. Я цокнул языком, и дед замолчал, потому что был всё-таки умный и понимал: раз Велес чего-то не договаривает, рано или поздно станет ясно, зачем мне этот напарник.
А узел в плаще ждал распаковки.
Я подвинул к себе войлочную тушу и принялся за работу. Сперва нащупал сквозь ткань дубовую дощечку с Якорем и дал руне время. Дух лениво, нехотя начал уменьшаться — с тыквы до дыни, с дыни до кулака, пока не усох до горошины и не втянулся в свой новый домик. Я развернул плащ виток за витком.
Войлок отходил с тихим шорохом, отдавая запах старого мастерского пота и табака. Дощечка лежала во втором слое, потемневшая, как медный пятак, побывавший в кислоте. Якорь на ней набух, и в самом его центре темнела маленькая ямка, которой утром не было.
Я взял дощечку двумя пальцами. Якорь оказался в полтора раза тяжелее, чем выглядел. Я поднёс его к уху, и изнутри донёсся звон тысячи мелких колокольчиков на пределе слуха, нескончаемой россыпью, будто где-то очень далеко по очень длинному столу рассыпали стеклянный бисер. Звон не раздражал, он успокаивал, как шум далёкого дождя по жестяной крыше, и я поймал себя на улыбке.
Я убрал дощечку во внутренний карман, ближе к телу, повесил плащ на гвоздь — таким вещам сносу нет — и стал собираться за Сквозняком. Сумку через плечо, осиновую плошку в боковой карман, две чистых дубовых дощечки про запас, моток бечевы, рабочий нож.
Дверь во двор скрипнула, и в мастерскую завалился Бран, потный, в стружке, довольный, с видом человека, который в одиночку оборонял мастерскую от половецкого набега и выстоял.
— Я там полки сколотил, двор подмёл. Чего дальше?
— Остаёшься за старшего, здоровяк. Велес отдыхает, я ухожу за духом.
— Я⁈
— Ты. Других кандидатов нет.
Я усадил его к верстаку, выдал самый тупой из учебных ножей, с закруглённым концом, об который трудно порезаться даже если очень стараться, и брусок сосны размером с ладонь.
— Сосна. Нож. Тренируешь руну Колодец: треугольник, равные стороны, центр чуть глубже, чем у Якоря — дух в нём живёт, а не гостит. Образцы в верхнем ящике. И, Бран, очень тебя прошу. Постарайся не отрезать себе пальцы, они тебе ещё пригодятся.
— Не отрежу! — Бран принял нож и брусок с торжественностью, с какой принимают королевскую печать.
Я уже взялся за дверную ручку, когда дверь распахнулась сама, мне навстречу.
В мастерскую влетел мальчишка лет восьми, соседский, Стёпкин младший, босой, красный, с разинутым ртом. Он упёрся ладонями в колени, хватая воздух, и выпалил между двумя вдохами:
— Лука!.. Тебя бабка Звана зовёт!.. Бегом велела!..
Под рёбрами у меня сделалось холодно.
— Что случилось?
— У вас… — мальчишка сглотнул и вытаращился на меня так, словно сам не верил тому, что собирался сказать. — У вас стул из окна вылетел! Сам! Со второго этажа! Висит над двором и не падает! Я сам видел, честное слово, вот не сойти мне!..
Бран за моей спиной выронил учебный нож. Деревянный стук, короткое «упс».
Я не стал дослушивать. Подхватил сумку и вышел в дверь раньше, чем мальчишка закончил клясться.
Щепки я пролетел не разбирая дороги. Мимо мужиков, жаривших у ворот бараньи рёбра, мимо лотка зеленщицы Маланьи, орущей про лук «слаще мёда, дешевле слёз», через лужу, под верёвкой с бельём, срезая дворами там, где знал дыры в плетнях. Прохожие шарахались, кто-то ругнулся вслед. В голове стучало одно: стул не летает сам. Стул летает, когда рядом с ним что-то завелось. А заводится оно в нашем доме всегда около одного и того же человека.
Мила.
Я нырнул в свой переулок и увидел дом. Двухэтажный, перекошенный влево, как старый запойный сосед, опирающийся на собутыльника: низ из самана с латками глины, верх из горбыля, крыша из черепицы, ворованной ещё прадедом. Дворик за плетнём, кривая, но крепкая калитка, крыльцо в три ступени.
На крыльце стояла бабка Звана.
В руках у неё была скалка — длинная, отполированная за тридцать лет до бронзовой смуглости, та самая, которой бабка двадцать лет назад загнала на дерево пьяного драгуна, и драгун, по её же рассказам, не слезал до утра. Скалку Звана держала наперевес, как пику.
Только лицо у бабки было не боевое. На её круглых щеках, обычно красных от печи и ворчания, проступила тонкая бледность по краям — та, какая бывает у людей, которые уже всё себе представили и теперь живут с этим представлением.
— Лука, — сказала она, увидев меня, и голос у неё был тише обычного раза в три. — Твоя сестра.
Скалка ткнула вверх, на окно второго этажа.
— Опять искрит. И теперь она тянет к себе не только табуретки. За ней летает всё в доме. Лука, она сама летает.
Я поднял глаза.
Окно нашей кухни треснуло. По стеклу разбежалась тонкая косая молния, сверху вниз, как трещина по льду. Стекло секунду продержалось, словно прислушиваясь к себе, и с громким музыкальным звоном рассыпалось наружу, во двор, осыпая лопухи мелкой блестящей крошкой.
В открытый проём, медленно и торжественно, как ладья на смотровом параде, выплыл наш дубовый кухонный стул. Тяжеленная мебель неспешно повернулась вокруг своей оси, будто проверяя, всё ли в порядке с миром, и зависла в воздухе, мягко покачиваясь.
Следом за стулом из окна выплыла моя сестра.
Мила, двенадцать лет, ростом мне по грудь, в синем будничном платье, босиком. Распущенные светлые волосы стояли над её головой пушистым нимбом, отдельно от тяготения, и в нимбе плясали голубые искры, потрескивая короткими сухими щелчками.
Босые пятки висели в полуметре над подоконником. Подол платья колыхался, словно сестра стояла по колено в невидимой воде.
Она увидела меня внизу, и лицо её озарилось чистейшим восторгом.
— Лука! — заорала Мила сверху, и от крика стул качнулся, как лодка на волне. — Ты только посмотри! Я летаю! По-настоящему! И стул со мной! Бабушка ругается, а он не падает!
— Не падает, — мрачно подтвердила бабка Звана с земли. — Я ей двадцать минут говорю: Милочка, опусти стул. А он не опускается. И она не опускается. И кошка наша, Лука, тоже сейчас полетит. Муська под лавкой когтями за доски держится, шерсть дыбом. Я такого у кошки отродясь не видела.
Я стоял с сумкой на плече и смотрел вверх.
У сестры был перевёрнутый Очаг. Болезнь такая. Одна на десять тысяч, может даже на сто. Велес за тридцать лет в ремесле встречал такое дважды, и оба раза дело кончилось плохо. Обычный Внутренний Очаг отталкивает мелких духов, как кожа отталкивает воду. У Милы он работал наоборот и тянул к себе каждую шальную тварь в округе. С каждым месяцем тянул сильнее.
И прямо сейчас он тянул её саму.
Я видел это без всякого духовного зрения, по простой геометрии. Десять минут назад, если верить бабке, сестра висела над полом кухни. Сейчас её пятки поднялись выше подоконника, а сама она сместилась к проёму, наружу, и под ней уже была высота второго этажа и утоптанная земля двора с воткнутыми в неё граблями.
Дух, который её держал, не умел держать. Он умел только тянуть, пока не наестся, а потом отпускал всё разом. Я видел такое с табуретками у соседей. Табуретка падала и теряла ножку. Здесь вместо табуретки была Мила.
— Мила, — окликнул я, держа голос ровным и скучным. — Лети-ка обратно в дом. Через окно, потихоньку.
— А я не умею обратно! — радостно сообщила сестра. — Я пробовала! Оно само решает, куда!
Стул рядом с ней качнулся и поплыл выше, к самому коньку крыши. Мила потянулась за ним, как привязанная, и поднялась ещё на ладонь. Голубые искры в её волосах затрещали чаще.
Бабка Звана издала горлом тихий звук и стиснула скалку обеими руками.
Я снял сумку с плеча, аккуратно положил на верхнюю ступеньку крыльца и пошёл к дому, на ходу прикидывая. Кричать нельзя, испуг кормит духа. Лезть на крышу и хватать — тем более, рывок кормит его вдвое. Оставалось то, что я умел лучше всего: убедить тварь, что в другом месте кормят сытнее.
— Ба, — сказал я через плечо. — Неси из погреба молоко. Парное, самое жирное. И блюдце. Бегом, но без топота.
Звана глянула на меня, на внучку над двором, развернулась и побежала в обход, к погребу, ступая с пятки на носок, как ходят по тонкому льду грузные люди. Скалку она так и не выпустила.
Я вошёл в дом, поднялся в сени и толкнул дверь на кухню.
Кухня жила в режиме невесомости. Под потолком висели три табуретки, медленно поворачиваясь, как подвешенные на невидимых нитках. Две чугунные сковородки парили над печью и тихо позвякивали боками.
Связка лука распустилась веером и плавала посреди комнаты, глиняный горшок с прошлогодним вареньем покачивался над столешницей. Кошка Муська, рыжая, толстая, с порванным в драках ухом, сидела под лавкой, держась за половицу всеми когтями сразу, и в её круглых жёлтых глазах я прочёл самый настоящий философский ужас.
Я прошёл к разбитому окну и выглянул. Мила висела в трёх шагах от проёма и в полутора над уровнем подоконника. До неё было не дотянуться даже с табуретки. Прыгать за ней означало в лучшем случае повиснуть на ней и оборвать обоих вниз.
Я сфокусировал зрение, уходя в то состояние, которое Велес называл духовным, а я по привычке держал в голове как «тёмную комнату». Контуры предметов поплыли, цвет ушёл в полутона.
Источник висел над левым плечом сестры. Крошечный сгусток голубовато-белого свечения размером с горошину, и от него во все стороны расходились тонкие нити, цепляясь за табуретки, за сковородки, за стул, за связку лука. И за Милу. На сестре нитей было больше всего, они оплетали её, как паутина оплетает севшую на неё стрекозу, и сгусток подтягивал их к себе короткими ленивыми рывками. С каждым рывком Мила поднималась на палец.
Перед глазами проступили золотистые буквы.
Я перечитал последнюю строку дважды.
Сбрасывает все объекты. Одновременно. Включая двенадцатилетнюю девочку на высоте второго этажа.
— Лука! — Мила болтала ногами над двором. — А я отсюда всю улицу вижу! И мельницу Прохора! Хочешь, рукой помашу?
— Не маши, — сказал я ровно. — Мила, у нас новая игра. Называется «замри». Кто первый пошевелится, тот неделю моет Муськину миску.
— Фу-у, — сестра сморщила нос, но руки прижала к бокам. — А ты тоже играешь?
— Я веду счёт. Висишь смирно, дышишь тихо, смеяться нельзя. Каждый смешок — лишний день с миской.
— А почему нельзя смеяться?
— Правила такие.
Объяснять, что её собственный восторг кормит тварь у её плеча, я не стал. Испуг кормил бы ещё лучше, и испуга я допустить не мог. Пусть это будет игрой до самого конца.
Снизу, из сеней, донеслись шаги бабки — старательные, на цыпочках, отчего половицы скрипели вдвое громче обычного. Звана внесла на кухню глиняное блюдце с отколотым краем и кружку, от которой тянуло свежим коровьим теплом.
— На, — выдохнула она. — Только блюдце верни целым.
— Верну дороже, чем взял.
Я поставил блюдце на лавку, вытащил нож и закрыл глаза. Под веками проступила золотистая решётка волокон маны, идущих сквозь обожжённую глину лучами от центра к краю. Я открыл глаза, наметил четыре точки и провёл четыре линии, по два ногтя каждая, сводя их в овал. Аркан. Кончик ножа шёл по донышку со скрипом, и под лезвием поднималась мелкая глиняная пыль.
— Скрипишь, — не выдержала бабка. — Расколешь.
— Не расколю. Ба, теперь самое трудное. Стой у печи и молчи. Что бы ни происходило.
Звана открыла рот, посмотрела на болтающиеся в проёме босые пятки внучки и закрыла. Сжатая в её кулаках скалка мелко подрагивала.
Я перевернул блюдце руной вверх, поставил на пол точно под окном, на прямой линии между духом и кухней, и наклонил кружку. Белая гладь поднялась к самым краям. Под слоем молока тёмным овалом просвечивал свежий Аркан.
И я отступил на три шага.
— Мила, — позвал я, не глядя вверх. — Сейчас будет самое интересное место игры. Ты начнёшь спускаться. Сама. Твоя задача спуститься так медленно, как только сможешь. Кто плюхнется — проиграл.
— А я начну?
— Начнёшь. Считай про себя до десяти.
Я замер. Бабка у печи окаменела, повторив мою позу с поправкой на скалку. На кухне стало так тихо, что я услышал, как под лавкой нервно, на одной ноте мурлычет Муська, как старый чайник, набирающий пар.
Голубая горошина над плечом сестры дрогнула.
Запах жирного парного молока дополз до неё по тёплому воздуху из разбитого окна. Дух вытянул в сторону блюдца тонкий прозрачный усик, замер, пробуя воздух, и потянулся дальше. Я следил за ним и считал нити.
Связка лука первой потеряла подъём и мягко осела на стол пёстрым колечком. За ней опустились сковородки, звякнув глухо и по-домашнему. Табуретки пошли вниз по очереди, и каждая встала на пол на все четыре ножки, будто её поставила невидимая рука.
Мила не опускалась.
Дух полз к блюдцу, отпуская мелочь, но сестру он держал крепче всего: она была кормушкой, а кормушку не бросают ради одного блюдца. Горошина зависла в проёме окна, на полпути между молоком и Милой, и я увидел, как нити вокруг сестры натянулись.
Тварь выбирала.
И тогда стул, висевший у конька крыши, сорвался.
Дух отпустил его последним из мелочи, и дубовая громадина рухнула с высоты крыши вниз, во двор, ударилась о землю с треском, от которого у меня заложило ухо, и развалилась на спинку и ножки. Мила вздрогнула всем телом и впервые посмотрела вниз. На стул. На высоту под собственными пятками.
Восторг сошёл с её лица, и подбородок у сестры задрожал.
— Лука… — голос стал тонким, она схватилась за конёк. — Лука, а я высоко…
Испуг. Самая жирная пища из всех. Горошина в проёме окна качнулась обратно к сестре, и нити начали наливаться светом.
— Мила, глаза на меня, — я шагнул к окну и встал так, чтобы она видела моё лицо. Говорил я медленно и скучно, тоном, каким в прошлой жизни рассказывал студентам про кольцевание куликов на третьей паре. — Смотри сюда. Игра продолжается. Ты выигрываешь. Осталось чуть-чуть. Помнишь, как Муська слезает с шкафа? Не прыгает, а перетекает. Вот и ты сейчас перетечёшь. Дыши со мной. Вдо-о-ох. Вы-ы-ыдох.
Сестра вцепилась взглядом в моё лицо и задышала, длинно и старательно, как я показывал. Подбородок ещё дрожал, но искры в её волосах затрещали реже.
Голубая горошина помедлила, повисела между испуганной девочкой и блюдцем парного молока и выбрала молоко.
Нити вокруг Милы погасли одна за другой, и сестра пошла вниз. Медленно, толчками, как идёт ко дну лист в стоячей воде. Я протянул руки через подоконник, поймал её под мышки на последнем полуметре и втащил внутрь, на кухню, на твёрдый пол. Босые пятки встали на половицу, колени подогнулись, и Мила повисла на мне, вцепившись в рубаху обеими руками.
— Я выиграла? — спросила она мне в грудь.
— Вчистую, — сказал я. — Миска Муськи остаётся за мной.
За моей спиной голубая горошина опустилась на край блюдца и нырнула в молоко. По белой глади пошли мелкие круги, бегущие к центру, и поверхность подёрнулась лёгкой синевой, будто кто-то капнул в молоко синьки.
Я дождался, пока дух допьёт до последнего глотка и зависнет над свежевырезанным Арканом, тихо подошёл и накрыл его плашкой с Якорем. Руна на блюдце вспыхнула золотыми нитями, тварь втянулась в дерево, и треск в кухне оборвался.
В наступившей тишине стали слышны скрип рассохшейся половицы, далёкий собачий лай и тяжёлое дыхание бабки Званы. Из-под лавки донёсся длинный обиженный мяв.
Звана опустила наконец скалку, прошла через кухню и молча, без единого слова прижала внучку к себе. Поверх седой бабкиной макушки Мила скорчила мне рожу: мол, опять обнимают, спасайте.
Я сел на лавку. Колени у меня подрагивали, и я разрешил им это, потому что игра кончилась и притворяться спокойным было больше не перед кем.
Стул во дворе лежал четырьмя обломками. Дубовый, дедовский, переживший три поколения. Упади дух на полминуты позже выбора, на земле лежал бы не он.
— Мила, — позвал я. — Сядь-ка рядом. Я на тебя посмотрю.
Сестра выбралась из бабкиных объятий и устроилась на лавке, подобрав под себя ногу. Я присел перед ней на корточки и ушёл в духовное зрение.
Бабка у печи проступила тёплым ровным силуэтом в плотной золотистой оболочке — обычный человеческий Очаг, чуть тусклый по возрасту, но крепкий. Такая оболочка отталкивает мелкую Хмарь сама собой, и все нормальные люди ходят с ней, даже не подозревая о её существовании.
У Милы вместо оболочки висела воронка.
Узкое горлышко у самой груди, широкий раструб, уходящий вверх и наружу, за пределы тела. Воронка медленно поворачивалась против часовой стрелки и тянула из воздуха золотистые пылинки маны, которыми наполнен любой обжитой дом. Пылинки уходили в горлышко, оседали где-то в груди сестры и давили изнутри.
У орнитологов есть термин «кормушка-ловушка». Хозяин вешает кормушку в саду, а вместо синиц туда слетаются крысы, белки и сойки, и катастрофа растёт с каждым днём именно потому, что корм хороший. Очаг Милы работал так же: любой шальной Эхо, пролетавший мимо нашего дома, чувствовал воронку и сворачивал на огонёк.
Сегодня заглянуло Статическое Озорство, и дело кончилось разбитым стулом. Завтра заглянет Дух Скисшего Молока. Послезавтра — Дух Заикания, и сестра неделю будет говорить через слог. А когда Очаг разгорится сильнее, на воронку начнут слетаться твари посерьёзнее Эха, и блюдцем с молоком уже не отделаешься.
Перед глазами развернулись золотистые буквы, и почерк у Системы на этот раз был ровный, без обычных шуточек на полях.
Я перечитал прогноз, и под рёбрами у меня сделалось холодно и просторно.
Семь месяцев. Может, девять, если повезёт. А потом к моей сестре придёт первая Тень, и Тень не разожмётся, наевшись, как разжалась сегодняшняя горошина. Тень останется.
— Что, Лука? — Мила склонила голову набок, как любопытный воробей. — Я опять светилась?
— Светилась, Милка, — я взял её ладошку, развернул кверху и провёл по тёплой коже большим пальцем. — Слушай меня внимательно. Я тебе обещаю одну вещь. Очень серьёзно, без шуток.
— Какую?
— Я тебя вылечу. Найду способ, чтобы ты спокойно ходила, спала, и чтобы ни один дух к тебе больше не цеплялся.
Золотистые буквы мигнули и перестроились.
Неизвестна. Впервые за три месяца Система не назвала ни цифр, ни монет, ни процентов. Видимо, и она понимала, что некоторые награды в графу не вписываются.
Мила тем временем прищурилась.
— А мне нравится летать.
— А мне нравится, когда стулья в этом доме стоят на полу. Целые.
Сестра посмотрела через окно на обломки во дворе, посерьёзнела и кивнула.
— Ладно. Лечи. Только не сразу, а то скучно будет.
Семь месяцев, подумал я. Постараюсь уложиться раньше, сестрёнка.
Бабка Звана уже гремела самоваром. На столе появилась тарелка с горбушками, плошка с мёдом и три щербатых кружки. Чай был крепкий, с листом смородины и щепоткой мяты, и по языку прошло знакомое домашнее тепло.
— И вот скажи мне, Лука, — заговорила Звана, не глядя на меня. — Кто такую девку замуж возьмёт, а? Сваты придут, посмотрят, а у нас приданое по потолку скребётся, кошка по стенам бегает. Слыхала я давеча у колодца, как Прохориха своей куме шептала, что у Званы внучка с придурью.
— Бабушка, — Мила фыркнула в кружку. — Ну какая придурь. Это духи.
— Духи, — передразнила Звана. — Духи пользу приносят, когда они у мастеров да купцов с Торгового Кольца водятся. А у нас придурь и битая мебель.
Я допил чай и поднялся. Стул я пообещал бабке починить к выходным, благо столярному делу в этой лавке учили раньше, чем духоловству. Звана поворчала для порядка, но по глазам было видно: после сегодняшнего она простила бы мне и три стула.
— Я к Прохору, ба. Заказ ждёт.
— Иди. Только вечером домой, у Велеса не ночуй. И не пей с ним медовуху.
— Не пью я, ба.
— Все так говорят.
Я поцеловал сестру в макушку, подхватил с крыльца сумку и вышел за калитку.
До мельницы Прохора было четверть часа ходу, на северную окраину, где над низкими крышами поднимались четыре деревянные лопасти. Я шёл и прикидывал розу ветров, и мысли о Сквозняке для оберега то и дело съезжали на цифру «семь». Семь месяцев. Для задачи, у которой, по словам Системы, неизвестны даже шаги.
На углу у колодца я заметил парня в щегольской кожаной жилетке с вышитой по вороту гончей в круге. Парень стоял, привалившись плечом к срубу, лениво грыз семечки и смотрел на меня. Без угрозы и без интереса, как смотрят на прохожих от скуки. Я кивнул ему, он не ответил, и я пошёл дальше, отметив жилетку в памяти, как отмечают в полевом дневнике незнакомую птицу: вид не определён, поведение странное, понаблюдать.
Гильдия Ищеек. Молодёжная артель ловчих, которая последние полгода подгребала под себя жирные заказы в северной половине Щепок. На моей памяти они ещё ни разу не забредали так глубоко в наши переулки.
Прохор стоял у входа на мельницу, высокий тучный мужик в посеревшей от муки рубахе, и пересчитывал на пальцах мешки у стены. Сбивался, начинал заново, шевелил губами. Меня он заметил, только когда я подошёл вплотную.
— Здорово, Прохор.
— А, Велесов парнишка, — прищурился мельник. — Лука, верно? Чего пришёл?
— По делу, и попутно по второму делу. Первое: заказ твой беру, к завтрашнему вечеру оберег от сквозняков будет готов. Второе: для этого оберега мне нужен сам Сквозняк, а у тебя их на мельнице, что блох на собаке. Пустишь под крышу на полчаса?
Прохор почесал усы. Я видел, как у него в голове скрипят жернова, перемалывая просьбу на «выгода» и «возможный убыток».
— А мне с этого что?
— Тебе с этого небольшая ирония. Я заберу самого сквозняшного духа с твоей мельницы, посажу в оберег, и этот же дух будет сушить твоё зерно. Получается, ты сдаёшь мне собственного работника, а через день получаешь его обратно — натасканного и при должности.
Мельник помолчал, потом хохотнул в усы.
— Складно говоришь. Лезь. Только балки старые, под крышей не топай. Упадёшь — твои проблемы, сломаешь — отработаешь.
Внутри мельницы пахло сухим тёплым деревом и мукой. Я поднялся по двум приставным лестницам на верхний ярус, прошёл по толстой тёмной балке до перекрестья, где сходились два сквозняка из противоположных слуховых окошек, вырезал на медной дощечке Якорь и замер с ней на раскрытой ладони. Режим цапли. Сквозняк вытек из правого окошка через восемь минут — маленький, прозрачный, с воробья, с тонким хвостом-веером, — покружил вокруг моего неподвижного тела, ткнулся носом в медь, и руна сомкнулась.
«Получен: Дух Сквозняка (Редкость: Эхо). Подвид Мельничный. Совет натуралиста: мельничный ценится выше уличного на половину серебряного — привык к работе в помещениях».
Я убрал дощечку во внутренний карман и начал спускаться.
И вот тут моё семнадцатилетнее тело решило, что с него на сегодня хватит.
Я успел пройти по балке шагов пять и опустить вниз правую ногу, нащупывая перекладину. Пальцы левой руки, державшей верхнюю балку, вдруг затряслись мелкой усталой дрожью, которую ничем не успокоишь.
Перед глазами мигнуло красным.
«Внимание: нехватка выносливости. Тело не тренировано к длительной статической нагрузке. Рекомендуется немедленный отдых».
— Поздновато ты, — пробормотал я.
Пальцы разжались сами.
Балка ушла вверх, мельница повернулась вокруг своей оси, и я полетел вниз спиной. Высота была небольшая, метра два с половиной, и в короткой секунде падения я успел подумать только одно: хорошо, что подо мной мешки, а не жернова.
Удар вышел мягким. Штабель мешков принял меня, как принимает усталого пьяницу старый продавленный диван — со вздохом, с просадкой, без обиды. Вверх взметнулось белое облако, мука хлынула в нос, в рот, за ворот рубахи. Рёбра отозвались тупой обиженной болью, но дышали.
— Эй! — донеслось снизу. — Парень, ты живой там?
— Живой, Прохор. И мука твоя цела. Просто слегка сменила место хранения.
— Я тебе сменю. Слезай, чудо в перьях.
Я выкарабкался, отряхнулся как мог и сполз по лестнице. Прохор оглядел меня, бывший аккуратный штабель и качнул головой.
— Ловчие. Все как один. Поймал хоть моего Сквозняка?
— Поймал. Оберег завтра к вечеру.
— Ладно, духи с тобой, за муку спрашивать не буду.
Назад я шёл медленно. Рёбра поднывали на каждом шагу, мука в волосах въелась намертво, и ближайший час мне предстояло выглядеть, как дед Мороз на летней побывке. Вывод из падения был простой и неприятный: голова у меня взрослая, а транспорт под этой головой детский, выросший на хлебе и каше, без всякой работы над собой. С завтрашнего утра — пробежка по периметру Района и подтягивания. Семь месяцев — срок, в который слабое тело может не уложиться, а сильное обязано.
Я свернул в узкий переулок, ведущий к лавке. Дома здесь сходились крышами почти вплотную, солнце заглядывало сюда только в полдень, под ногами хлюпала вечная щепочная грязь.
Поперёк переулка стояли трое.
Крепкие парни лет по двадцать, и на всех троих были те самые щегольские кожаные жилетки с гончей в круге по вороту. От них пахло дешёвым приторным парфюмом с нижних рядов рынка, а сквозь парфюм пробивалась кислинка вчерашней попойки. Тот, что грыз семечки у колодца, стоял слева и больше не скучал.
Рослый детина с тяжёлой дубинкой на поясе стоял по центру. Он смерил меня взглядом, деловито сплюнул в грязь и шагнул навстречу, растягивая губы в ухмылке.
— Эй, умник без лицензии. Говорят, ты на нашей территории много духов ловить стал. Делиться будем?
Смотрел я на эту троицу и думал о грифах-падальщиках.
Ведь на самом деле Гриф, птица в общем-то полезная. Санитар степи, как-никак. Но если ты сам ещё дышишь, а он уже примеривается клювом к твоему боку, симпатии к санитарной функции как-то резко убывают.
Здешние Ловчие из «Гильдии Ищеек» производили похожее впечатление: формально при деле, а по сути — три мужика в кожаных куртках, которые перегородили мне переулок и явно собирались пополнить дневной улов за мой счёт.
Лидер у них был узнаваемый. Я таких видел в каждой экспедиции, где приходилось договариваться с местным начальством: подбородок выставлен, плечи развёрнуты, в руке короткая дубинка с медными вставками.
Двое других держались на полшага позади и старательно изображали угрозу, хотя у одного на штанине расплывалось пятно от лужи, а второй явно нервничал и теребил ремень сумки.
— Духи в этом квартале наши, — повторил лидер. — Малец, отдавай улов по-хорошему.
Я неторопливо перехватил сумку поудобнее.
— Господа, — сказал я ровно, тем тоном, каким объясняют студенту, что глухарь — это не курица. — Духи здесь, вообще-то, общие. Они не ваши, не мои и даже не градоначальника. Они просто водятся.
Лидер моргнул. Видимо, в его картине мира с ним так не разговаривали.
— Что ты сказал?
— Я сказал: духи общие, — я спокойно повторил мысль. — И вот что мне любопытно. Если вы такие грозные опытные Ловчие, что у вас хватает свободного времени караулить подмастерьев в переулках — может, вы тогда тенями займётесь? Их в городе сейчас, говорят, развелось. Платят за тень, насколько я помню, прилично. Только надо, конечно, выйти из переулка и реально работать, а там, где обычно обитают тени, сыро и страшно.
Двое за спиной у лидера переглянулись. У того, что с пятном на штанине, дёрнулся уголок рта. Не от веселья, а от того характерного выражения, какое бывает у человека, который сам бы рад уйти, но не он тут решает. Полезное наблюдение. В стае всегда есть один, который остался в ней по инерции.
Лидер набрал воздуха. Видно было, как он перебирает в голове ответы и не находит ничего достойного. Кроме того, что у него в руке дубинка, а у меня нет.
— Слишком умный, — сообщил он наконец и поднял руку.
Я уже прикидывал, в какую сторону уходить. По правую руку позади меня бочка, и если бочку толкнуть на ближнего…
Прикинуть до конца я не успел, потому что сзади раздался треск.
Полноценный такой треск доски, выламываемой плечом наружу. Обернувшись, я увидел как из-за примыкающего к одному из зданий заборчика вывалился Бран.
Хотя точнее было бы сказать не вывалился, а «прошёл напрямик, не справившись с траекторией». В руках у человека было бревно, и бревно было крупным.
Как минимум мне по пояс, в обхвате с хорошее ведро. А ещё, криво обструганным, с торчащими щепками, и по всей его длине светились синеватые каракули, выведенные явно с большим старанием и полным непониманием каллиграфии.
Бран приземлился в переулке с грохотом, от которого голуби сорвались со всех ближайших крыш сразу. Колени у здоровяка подогнулись, он качнулся, удержался, выпрямился и сиял.
— ЛУКА! — завидев меня заорал Бран на весь переулок, не видя ни Ищеек, ни накалившейся атмосферы. — Я ВЫРЕЗАЛ «КОЛОДЕЦ»! ЛУКА, ОНО РАБОТАЕТ!
Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь успокаивающее. Что-нибудь вроде «Бран, отойди». Но не успел.
Бревно засипело.
Сипение было такое, с каким набирает воздух очень крупное и очень обиженное животное перед тем, как чихнуть. Каракули на бревне заискрили, побежали по дереву синими дорожками, и в воздухе вокруг светящейся деревяшки образовалась лёгкая воронка.
Я успел только подумать, что Бран явно что-то перепутал, потому что вместо того, чтобы просто ловить в себя духов, бревно начало куда-то что-то засасывать. И очень активно.
Сначала ушло перо с мостовой. Чисто, аккуратно, словно его выдернули ниткой. Потом обрывок старой газеты, прилипший к забору. Потом бревно распробовало добычу покрупнее и взялось за лужу.
Лужа поднялась столбом.
Не вся, конечно. Сантиметров на двадцать — высокий, тонкий, серо-коричневый столб жидкой городской грязи, который завис на секунду, оценивая жизненные перспективы, а после этого, повинуясь свисту бревна, рванул на донельзя счастливого Брана.
Мимо бревна, потому что Бран именно в этот момент закинул бревно на плечо, и грязевой столб, сменив траекторию на противоположную, прошёл по красивой дуге прямо через Ищеек.
Лидер получил полную порцию в лицо.
Тот, что с пятном на штанине, получил пятно теперь уже на все штаны и часть куртки. Третий присел, избежав позорного купания в луже, но получил дубинкой по лбу от неудачно размахнувшегося лидера.
Бран наконец заметил, что в переулке кроме нас кто-то есть.
— Ой, — сказал Бран. — Здрасьте.
Бревно сипело и набирало обороты. Перья, мусор, чьи-то рыбьи кости, забытая возле забора щепка — всё это вертелось вокруг здоровяка по неровной спирали и постепенно прибавляло в скорости.
Я понял две вещи. Первая: руну надо гасить, и срочно, потому что после мусора она возьмётся за что-нибудь поинтереснее. Вторая: до этого момента у меня есть секунд десять, и потратить их можно с пользой.
Я спрятал усмешку, поправил сумку на плече и сделал самое серьёзное лицо, на какое был способен в свои семнадцать лет.
— Господа, — сказал я Ищейкам. — Я бы на вашем месте отошёл. Оно сейчас рванёт.
Лидер вытер лицо ладонью. Грязь размазалась по подбородку аккуратной полосой, придав ему вид человека, который очень торопился позавтракать и не угадал с ложкой. Дубинка в его руке заметно опустилась. Третий, с шишкой на голове, поспешил на всякий случай отойти назад.
— Чего рванёт? — спросил он сипло.
— Бревно, — пояснил я. — Это экспериментальная модель. Видите искры? Когда искры становятся жёлтыми, обычно… ну, вы понимаете.
Я понятия не имел, что это за бревно, как Бран вообще его сделал. Но я с честным лицом сказал самое очевидное, подогревая страхи и ожидания. В моей прошлой жизни это отлично работало с городскими чиновниками, у которых нет специального образования, в этот же раз всё сработало даже лучше.
Тот, что нервничал, бросился бежать первым. За ним последовал третий, битый. Лидер задержался ещё на секунду, обдумывая, как уйти красиво, не нашёл варианта и ушёл некрасиво — боком, не сводя глаз с искрящегося бревна.
У орнитологов на этот счёт есть старое наблюдение. Стая, которую отогнали от добычи силой, запоминает силу и обходит её стороной. Стая, которую отогнали смехом, запоминает смех и возвращается злее, причём приходит уже за самим обидчиком. Я проводил взглядом грязную спину лидера и понял, что видел этих троих не в последний раз.
Я подождал, пока шаги стихнут за углом. После этого аккуратно подошёл к Брану и наклонился к бревну с торца. И сразу нашёл причину «неполадки».
Там, где у руны должен был быть пустой центр равностороннего треугольника, сейчас красовалась не пустота, а лучи из углов, сходящиеся к центру. Здоровяк явно решил, что больше, равно лучше.
Решение я нашёл быстро. Пока Бран замер, с недоумением наблюдая за мной я достал нож, и в два движения сковырнул участок коры с этими лучами.
— Вот теперь, это Колодец, — хмыкнул я, наступив на лучевую кору, к которой всё ещё слеталась мелкая пыль.
Бревно икнуло. Сипение пошло на убыль. Мусорная спираль обвисла и осыпалась обратно в переулок, добавив к общему художественному беспорядку ещё немного художественного беспорядка.
— Бран, — сказал я, «добив» лучевую кору. — Это прекрасно.
— Правда? — Бран засиял ещё ярче. — Я уж думал, оно всё вокруг поднимет!
— Оно почти подняло, — утешил я. — Только не делай так больше. Пойдём.
Я взял здоровяка под локоть и развернул в сторону лавки Велеса. Бревно Бран так и понёс на плече, всё ещё гордый и всё ещё сияющий.
Лавка Велеса встретила нас странным запахом. Обычно изнутри пахло сухими травами, нагретым деревом и тем самым пойлом из его кувшина. Сегодня к этому добавилось что-то приторное, навязчивое, с нотой подгоревшего сахара. Как будто кто-то набил жаровню розовыми лепестками и забыл о ней на полчаса.
На дверном косяке была прибита записка: «Ушёл по делам. Никому ничего не продавать без меня. В. С.» Слово «Никому» было подчеркнуто три раза.
Пока я читал, Бран тоже был занят делом. Сначала он прислонил бревно к стене у входа, но бревно сползло. Бран его поправил, бревно сползло снова. На третий раз здоровяк махнул рукой и оставил его лежать криво.
Я аккуратно сложил записку и вошёл внутрь. У прилавка стоял человек.
Я этого человека прежде не видел, но узнал сразу.
Узнать таких не сложно, один типаж. Определяются по тому самому набору признаков, по которому в любой экспедиции узнаёшь местного перекупщика, скупающего у браконьеров шкуры по бросовой цене.
Невысокий, сухой, с быстрыми пальцами и ещё более быстрыми глазами. На нём был зелёный халат с жёлтыми разводами, а через плечо висел тощий бархатный мешочек на витом шнурке. От халата и шёл сладкий приторный дух.
Глаза у мужичка пробежали по мне, оценили возраст, рост, потрёпанную сумку и потеряли ко мне интерес со скоростью, с какой охотничья собака теряет интерес к незрелой ягоде. После этого глаза нашли Брана.
В глазах у мужичка зажглась тёплая искренняя радость.
— О, хозяин! — пропел он, разводя руки. — Какой видный, крепкий и уважаемый человек! Сразу видно — мастер с размахом. А я, понимаете, мимо шёл, дай, думаю, загляну. Меня зовут — Жарило, к вашим услугам.
Бран растерянно посмотрел на меня, потом на Жарило, потом снова на меня. В иерархии этой лавки Бран твёрдо знал своё место, и место это было «принеси-подержи». Когда тебя называют «хозяином», ты теряешься.
— Эээ, — сказал Бран. — Я не…
— Скромность! — восхитился Жарило. — Скромность — украшение мастера. Слушайте, у меня к вам разговор. Эксклюзивный.
Я молча отошёл к полке с заготовками и сделал вид, что разбираю бересту. Мне было любопытно, до какой именно цифры дойдёт этот пёстрый барыга. Называть его торговцем язык бы не повернулся.
Жарило снял с плеча мешочек, неторопливо развязал шнурок, с показным уважением к собственному товару, и высыпал содержимое на прилавок.
По доскам разбежались гладкие, тёмно-синие камешки с прожилками, очень красивые. Штук пятнадцать, они тихо стукнули и легли красивой россыпью. Жарило слегка пододвинул их к Брану, чтобы тот мог как следует рассмотреть.
— «Камни Истинной Силы», — сообщил Жарило проникновенно. — Заряжены на удачу. Лично. В горном святилище. По древнему обряду. Только для вас, как для понимающего человека, по серебряной монете за штуку. В лавках, между прочим, по три просят, и то подделка.
Бран наклонился к прилавку. Глаза у здоровяка стали круглые и счастливые, как у ребёнка над блюдом с пряниками.
— Ого, — выдохнул Бран. — Какие красивые! Лука, гляди какие. Может, возьмём для работы?
Я медленно повернулся от полки.
В прошлой жизни я насмотрелся на этот жанр. Шаман в горах продавал нам с напарником «корень от лихорадки», который оказался обычной редькой, выкрашенной свекольным соком. А один особенно одарённый предприниматель в портовом городе торговал «слезами морской девы» в стеклянных пузырьках, и это была честная морская вода с песчинкой на дне.
У всех у них было общее выражение лица. С таким же Жарило сейчас смотрел на Брана.
Я подошёл к прилавку, не торопясь. Запах подгоревшего сахара стал гуще и теперь, вблизи, я едва сдержался, чтобы не зажать нос.
Вместо этого я подобрал один камешек со стола. Он лёг в ладонь приятной обкатанной тяжестью, тёмно-синий бок поблескивал в свете окна.
Я мысленно потянулся к нему так, как меня учил Велес. Лёгким касанием, без напора, как трогают пальцем поверхность воды, проверяя температуру.
Внутри не было ничего.
Не «ничего» в смысле слабой искры или приглушённого отклика, какой бывает у речной гальки, пролежавшей пару лет на солнце. А ничего в смысле полной пустоты, какая бывает у куска асфальта или у фабричного стекла. Камешек был мёртв ровно настолько, насколько вообще может быть мёртв предмет.
— Красивые, — согласился я. — Бран, дай-ка свой нож на минутку.
Бран, не отрывая счастливого взгляда от россыпи, протянул мне свой рабочий нож, заточенный по-плотницки, чтобы снимать тонкую стружку. Жарило сделал короткое движение рукой, будто хотел прикрыть товар ладонью, но передумал и сменил жест на радушный.
— Молодой человек интересуется качеством? — пропел Жарило. — Понимаю, понимаю. Подмастерье. Дотошность — это хорошо. Только аккуратнее, камешки нежные, древние, не люблю, когда щупают…
— Я аккуратно, — пообещал я.
Я положил камень на угол прилавка, прижал большим пальцем и провёл по синему боку лезвием. Не глубоко, а так, как соскребают воск со столешницы. Под лезвием тихо хрустнуло. Лезвие пошло легко, слишком легко для камня, и за ним потянулась тонкая синяя стружка, скрутившаяся на ноже в маленький завиток.
Под синим оказался серый.
Не благородно-серый гранит, не сланец, не хотя бы базальт. Обычный речной голыш. Таких сотни лежат в полусотне шагов отсюда, под мостом, у воды. С одной стороны на нём даже сохранилась белёсая полоска от прежнего лежания в иле. Я снял ещё пару стружек, для убедительности, и положил нож рядом.
В лавке стало тихо. Слышно было, как Бран медленно соображает: взгляд у здоровяка переехал с камня на стружку, со стружки на Жарило, с Жарило обратно на камень. Лоб у Брана пошёл складками.
— Жарило, верно? — мягко спросил я. — Скажи, а «Истинная Сила» — это та краска для заборов, которую вчера у маляров на площади недосчитались? Потому что пахнет она именно так.
Я положил камешек обратно на прилавок, синей частью кверху, серым царапучим боком к Жарило.
Жарило открыл рот. Краска отлила у него от щёк, потом прихлынула обратно, и через секунду его сухое лицо приобрело замечательный цвет. Что-то между варёным раком и редиской. Глаза забегали по лавке в поисках выхода, нашли дверь, нашли окно, нашли почему-то даже потолок.
— Ты… — выдавил Жарило. — Ты, малец, соображаешь, что сейчас…
— Эй, — сказал Бран медленно. Лоб у здоровяка собрался в тяжёлую складку, и стало видно, что в Бране всё-таки два метра роста и плечи в дверной проём. — Эй, ты чего? Ты камни крашеные нам впарить хотел? За серебро?
— Я не… — Жарило начал сгребать камешки обратно в мешочек, причём руки у него тряслись, и пара камней укатилась под прилавок. — Это недоразумение! Это другая партия! Меня самого обманули, я пострадавшая сторона, я…
— Ты — пострадавшая сторона, — согласился я. — Это, пожалуй, скоро будет верно.
Жарило подобрал последний камень, дёрнул шнурок мешочка зубами, потому что пальцы не слушались, и попятился к двери, не сводя с меня глаз. И тут я разглядел то, что раньше прятала пёстрая расцветка халата. На бархатном мешочке, у самого узла витого шнурка, мелкими жёлтыми стежками была вышита гончая в круге. Та самая, что красовалась утром на жилетках троицы из переулка. На пороге он остановился и нашёл в себе достоинство для прощальной реплики.
— Вы ещё пожалеете, — пообещал Жарило, брызгая слюной. — Оба. И мастер ваш тоже. Жарило не забывает.
— Жарило не забывает тырить краску для заборов, — уточнил я. — Это я уже понял.
Дверь хлопнула так, что зазвенели жестянки на новой полке. Сладкий приторный дух остался висеть в лавке, к счастью постепенно растворяясь в привычном запахе сухих трав.
Гончая в круге на мешочке барыги. Жилетки в переулке. Скучающий парень с семечками у колодца. Три встречи за одно утро складывались в картину, которая мне не нравилась: Ищейки прощупывали нашу лавку с разных сторон — силой, наглостью, обманом, по очереди, как простукивают забор в поисках слабой доски. Сегодня доска не поддалась. Только тот, кто ищет слабину так старательно, редко останавливается после первой неудачи.
Бран медленно сел на табурет у прилавка. Табурет под здоровяком крякнул.
— Лука, — сказал Бран виновато. — Я ж чуть не…
— Не чуть, — утешил я. — Я бы тебе не дал.
— Спасибо, — серьёзно сказал Бран.
— Не за что. Лучше скажи, как ты вообще про «Колодец» додумался.
Бран немедленно засиял заново и начал объяснять про бревно, в которое он, оказывается, переписал руну с потолочной балки в собственном сарае, перепутав верх с низом, потому что смотрел на балку лёжа.
Я слушал вполуха и думал о том, что день складывается интересно: за одно утро меня успели прижать в переулке, отпугнуть местных гопников магическим пылесосом и попытаться продать ведро речной гальки по серебряному за штуку. Если такими темпами пойдёт до вечера, к ужину я успею пережить пожар, наводнение и сватовство.
Велес пришёл часом позже.
Я услышал его шаги ещё с улицы. Узнал их по особому ритму, с которым мастер вступал в собственную лавку: два неровных шага, пауза, скрип половицы у порога. Сегодня к ритму прибавилась тяжесть. Велес вошёл, сутулясь, и я сразу понял, что у мастера был трудный день. Возможно, куда труднее моего.
На плече у Велеса лежал длинный свёрток, обмотанный плотной серой тканью и перевязанный накрест бечевой. Свёрток мастер придерживал обеими руками, бережно, как держат не груз, а пациента. Под глазами у Велеса легли тени, на сапогах налипла белёсая дорожная пыль, в седой бороде запутались две сосновые иглы.
— Мастер Велес, — начал я, — у нас тут…
Велес поднял ладонь коротким жестом, который означал «потом». Поставил свёрток на рабочий стол, сам пошёл к двери и аккуратно задвинул засов. После этого подошёл к окну и опустил холщовую штору, какую обычно опускал только на ночь.
Я переглянулся с Браном. Бран перестал улыбаться.
— Мастер, — спросил я ровно, — всё в порядке?
Велес сел на свой высокий табурет у стола. Опёрся локтями. Помолчал. Потом потёр ладонью лицо снизу вверх — жест уставшего человека, который собирается с мыслями перед тем, как сказать вслух то, что давно сидит в голове.
— Наша лавка, парни, — медленно сказал Велес. — В плачевном состоянии.
Бран издал какой-то звук. Не вопрос, а что-то похожее на «эм?». Я молчал.
— У меня долги перед Магистратом, — продолжал Велес, глядя в стол. — Старые. Накопились за зиму, когда был неурожай на материал и заказов почти не было. Я тянул, перезанимал, обещал. Дотянул до того, что в Магистрате на меня смотрят уже не как на мастера, а как на статью в реестре. Если до конца месяца я не закрою сумму, лавку опечатают. Инструмент уйдёт за долги, вывеску снимут. Меня самого в работный дом… скорее всего, не сошлют, староват уже. А вот вас обоих запросто.
Бран сглотнул. У Брана было простое, открытое лицо, и на нём отчётливо проступила взрослая, нехорошая тревога.
Я молчал. В голове у меня в этот момент шёл быстрый, привычный подсчёт — сколько у бабки Званы отложено на жизнь, на сколько хватит этой заначки при моём заработке подмастерья, и как этот расчёт меняется, если меня из этой лавки выкинут на улицу. Расчёт получался плохой.
— Но, — сказал Велес и поднял глаза. — У нас есть заказ. Один. Который закроет всё разом.
Велес положил ладони на серый свёрток и развязал бечевку. Ткань разошлась двумя половинками, как занавес, и под ней оказалась кость.
Я невольно подался вперёд.
Кость была длинная, в локоть с лишним, изогнутой плавной дугой, какая бывает у крупных рёбер. Цвет был белый, но не обычный белый кости, выцветшей на солнце, а тёплый, изнутри светящийся белый, какой бывает у хорошего фарфора, когда сквозь него просвечивает свеча. По поверхности шли тончайшие серебристые прожилки, почти прозрачные, складывающиеся в узор, который явно был не нарисован, а вырос изнутри. Я мысленно потянулся к кости тем же лёгким касанием, каким час назад трогал крашеный булыжник, и сразу отдёрнулся.
Кость отозвалась.
Не громко, не агрессивно. Она отозвалась глубоким, ровным, чистым гулом. Именно так гудит на затухании хорошо отлитый колокол.
Я сразу понял, что вижу действительно ценный материал. С такого материала, если правильно вырезать Колодец и правильно посадить дух, можно сделать вещь, которая будет работать сто лет.
— Красивая, — тихо сказал Бран. — Мастер, это…
— Это рог, — сказал Велес. — Не спрашивайте, чей. Я сам не до конца уверен. Мне его выдали с заказом и сказали не задавать вопросов. Я задавать не буду, и вы не будете.
— А заказчик кто? — спросил я.
Велес поднял на меня глаза, и я в первый раз за всё своё короткое знакомство с мастером увидел в этих глазах настоящий страх. Он знал, во что ввязался, и знал, что отступать поздно.
— Глава Дома Воронов, — сказал Велес. — Из Внутреннего Города.
В лавке стало очень тихо. Я никогда прежде не слышал ни про какой Дом Воронов, но по тому, как у Брана отнялся язык и как у самого Велеса на скуле дёрнулась жилка, я понял всё, что нужно было понять.
— Заказ — Тотем, — продолжал Велес ровно. — Из этой кости. Идеальный. За работу платят столько, что хватит закрыть долги, выкупить лавку из-под Магистрата и ещё останется. Если сделаем хорошо.
— А если плохо? — спросил Бран.
Велес посмотрел на здоровяка долгим взглядом.
— А если плохо, — сказал мастер так же ровно — Нас не просто закроют, ещё и скормят его гончим. У Главы Дома Воронов с этим просто. У него вообще со всем просто.
Бран тихо охнул.
Я смотрел на кость. Кость гудела на одной ноте. Как будто ей было всё равно, чьи долги она сейчас закроет и чьи души под утро будут на её совести.
— Сколько у нас времени? — спросил я.
— Неделя, — сказал Велес. — И время уже пошло.
Неделя. Я мысленно положил её на весы, где с другой стороны уже лежали семь месяцев Милы. Целая неделя из этих месяцев уходила на чужую кость, и я отдавал её без колебаний, потому что считать умел: без лавки не будет ни инструмента, ни знаний Велеса, ни денег на всё то, чего потребует лечение. Опечатают лавку и мой единственный шанс успеть сгорит вместе с вывеской. Выходило, что Тотем для Воронов я буду резать в том числе для сестры.
Я снял сумку с плеча, аккуратно поставил её на пол у стены. Закатал рукава. Бран рядом со мной молча сделал то же самое, и было видно, что здоровяк собран и серьёзен. Оказывается, он и таким умел быть, когда надо.
— Почему мы не можем отложить до завтра? — заныл Бран.
— Потому что по-хорошему на изготовление этого тотема нужен месяц. Но здесь нам не дали времени. Тотем нужен еще вчера. За работу, парни, — сказал Велес и встал из-за стола. — Ночь будет долгой.
Кость Велес унес к себе в коморку и тщательно спрятал. Было у него там одно местечко, которое он никому не показывал. Но я знал что оно там есть.
Велес расчистил верстак одним движением локтя. По широкой дуге сгрёб в сторону остатки сухих трав, отодвинул кувшин, смахнул стружку и довольно крякнул.
На освободившееся место он положил толстый лист серой бумаги, развернул его, разгладил ладонями. Бумага была старая, заломленная по сгибам, в пятнах от пальцев в саже и от донышка кружки. Однако чертёж на ней был выведен чётко, тонкими линиями — рука его в трезвом состоянии знала своё дело лучше, чем в любом другом.
Я подошёл ближе и наклонился над листом.
Чертёж был сложный. Это вам не игрушечная плошка с одним Якорем, какую я мог вырезать с закрытыми глазами, и не оберег для Прохора в одну руну. На бумаге был вычерчен Тотем.
Высотой в три моих ладони, составной, собранный из отдельных секций — башенка из положенных друг на друга колец. Каждое кольцо несло свой узор рун, а узоры переплетались тонкими линиями переходов, складываясь в общую вязь. И сверху из него торчала кость.
— Дом Воронов держит склады, — заговорил Велес, водя по чертежу обкусанным ногтем. — Большие. На границе Внутреннего Города, у самой стены. И там у них беда. Хмарь сквозь стену сочится тонко, но постоянно, и в этой Хмари заводится дрянь. Мыши-мутанты, которые жрут не зерно, а само дерево, прямо с балками. Плесень, которая по сырому камню расползается за ночь на сажень. Обычный Тотем такое не держит, нужен составной, под три задачи разом.
— Три задачи… значит, нам нужно будет три духа, — сказал я.
— Соображаешь, — Велес ткнул ногтем в нижнее кольцо чертежа. — Вот сюда — Дух Подвальной Сухости, чтобы сырость не шла и плесень дохла. Сюда, — ноготь поднялся на кольцо выше, — Дух Скрипучего Колеса. Грызунов отпугивает, мыши его на дух не переносят, разбегаются за квартал.
— А третий?.. — подойдя поближе, прогудел Бран.
— А сюда, наверх, в венец… — ноготь Велеса замер на самом верхнем, самом сложном кольце. — Нужен дух посерьёзнее. Тут пограничный слой, на стыке с Хмарью. Нужен такой, что саму Хмарь будет держать, а не последствия.
Я смотрел на верхнее кольцо. Узор там был плотнее, линии сходились гуще, и в самом центре стоял знак, которого я раньше не встречал — что-то среднее между Колодцем и Тропой, но с лишним завитком.
— И что за дух туда нужен? — спросил я.
— До этого ещё дойдём, — Велес выпрямился и потёр поясницу. — Сначала про работу по порядку. Слушайте оба, повторять не буду.
Он загнул толстый палец.
— Первое — болванка. Кость пойдёт только на верхний венец, её мало и она дорогая, на ней ошибиться нельзя. А вся основа, все нижние кольца будут из железной лиственницы. Дерево это тяжёлое, тонет в воде, и твёрдое, как камень. Его пилить — это тебе не сосну строгать. Работа как минимум на двоих, и работа долгая. А у нас на всё запас в неделю!
Он загнул второй палец.
— Второе. Духи. Три штуки, я сказал. Двух поймать дело плёвое для любого Ловчего, оба в городе водятся. Третьего… — он чуть запнулся, — третьего будем думать. Но ловить придётся тебе, Лука. Тут я тебе не помощник, глаза не те уже и руки трясутся.
Третий палец.
— И третье. Сама резьба. Многослойная. Сперва черновая обдирка, потом тонкая резьба рун по каждому кольцу, потом лакировка, потом пропитка маной слой за слоем, и сушка между слоями. Это не за вечер. Вся неделя, каждый божий день, от рассвета до ночи. И сборка в самом конце, когда все кольца готовы и все духи на руках.
Велес опустил руку и обвёл нас взглядом.
— Понятно объясняю?
— Понятно, — кивнул я.
Бран рядом со мной сосредоточенно кивал, и видно было, как он честно пытается удержать в голове всё разом — болванку, три кольца, три духа, лакировку. Лоб у него собрался складками от усердия.
Велес повернулся к нему, и лицо мастера смягчилось. Он подошёл к Брану, задрал голову, потому что Бран был выше его на голову с лишним и хлопнул по плечу. Плечо было такое, что ладонь Велеса на нём смотрелась детской.
— А вот, медведь, ровно зачем я тебя в лавку и взял, — сказал Велес. — Думаешь, для красоты? Нет. Железную лиственницу таскать. Пилить эту дубину пополам. Держать болванку, когда она под резцом гулять начнёт, а она начнёт, духи в ней будут ворочаться и вырываться. Я с Лукой вдвоём над такой бы надорвались — он лёгкий, я старый. А ты эту колоду один на плече донесёшь и не крякнешь.
Бран выпрямился. Плечи у него развернулись сами собой, спина выпрямилась, и на лице проступило тихое счастье большого пса, которому наконец дали по-настоящему важную команду, а не просто потрепали за ухом.
— Донесу, мастер, — сказал он, и в этой серьёзности было больше веса, чем во всех его утренних воплях. — И распилю. И держать буду, сколько надо. Хоть всю ночь.
— Вот и молодец, — Велес ещё раз хлопнул его по плечу и отвернулся к чертежу. — Иди пока в сарай, разгреби хлам и найди нам бруски покрепче, точно помню что там такие были. Нам ещё обычных оберегов делать нужно будет, и немало. Заготовки нужны.
— Я мигом!
— И большую пилу прихвати, её как раз под тебя делали.
Бран кивнул и пошёл к задней двери. И впервые за день не задел по дороге ни одной полки. Важность задачи, кажется, прибавила ему аккуратности.
Я остался стоять над чертежом.
Пока Велес снова склонился к бумаге и забормотал что-то про порядок пропитки, я под столом, у бедра, незаметно свёл два пальца в короткий привычный жест. Мысленно потянулся к Системе, как тянутся к карману, проверяя, на месте ли монеты.
— Покажи, — тихо, одними губами, попросил я. — Где водится то, что мне нужно ловить.
Перед глазами привычно расцвели золотистые буквы, и поверх них развернулась карта. На вид словно бумажная, но тонкая, полупрозрачная, наложенная на реальный мир. Я узнал очертания: вот наш переулок, вот колодец, вот пекарня Густава тёплым жёлтым пятном, вот мельница Прохора на северной окраине.
По карте были рассыпаны метки.
Три зелёных огонька зажглись на карте тут же, рядом. Один в подвале под старой пивоварней через две улицы. Другой в погребе у бабки Званы, и я мысленно усмехнулся: вот уж где сухо, бабка следила за погребом строже, чем за мной. Третий где-то под складами зеленщицы Маланьи.
Ещё несколько зелёных огоньков. Эти жались к дорогам у телег водовоза, у ворот, где вечно скрипела несмазанная створка, у Косого Рынка, где колёса повозок не смолкали с рассвета. Один огонёк горел совсем близко, в пяти минутах ходьбы.
Я выдохнул. Две цели и правда лёгкая прогулка. Полдня работы, если не лениться, а то и меньше. Оба духа достаточно смирные, оба ловятся в простую дубовую дощечку т оба сидят в черте Района, куда я мог дойти с закрытыми глазами.
— А третий? — так же тихо спросил я.
Карта дрогнула. Зелёные огоньки померкли, отошли на задний план, и изображение поплыло. Сначала поехало вбок, а затем вверх, за пределы Щепок, мимо Торгового Кольца, мимо тесных кварталов, к самому краю карты. Туда, где город заканчивался и начиналась серая ломаная линия Внешней Стены.
И там, на самой стене, в зоне, залитой тревожным мутным серо-багровым — цвет Хмари, я уже знал его, — загорелась одна-единственная метка.
Красная.
И ниже, мелким, на этот раз не шутливым, а словно бы предупреждающим почерком:
Я смотрел на красную точку и молчал.
Велес всё ещё что-то говорил рядом. Кажется, про то, что лак надо класть в три слоя и непременно давать каждому просохнуть, иначе поведёт. Я же смотрел на тонкую серую линию стены на краю карты и на одинокий красный огонёк в зоне соприкосновения с Хмарью.
Двух духов в городе я возьму играючи, между делом.
А вот третий сидел там, куда подмастерью с осиновой плошкой или дубовой дощечкой хода не было. Там ходили пограничники в железе. И ходили Охотники хотя бы первого ранга — те, что качают Внутренний Очаг не для ловкости, а для удара, способного развалить мутировавшего зверя надвое. Там из щелей в стене сочилась настоящая Хмарь, та, что за одну ночь превращает мышь в тварь, грызущую дубовые балки.
Сунуться туда сейчас, как есть, с нетренированным телом, которое сегодня само свалилось с мельничной балки от усталости, значило не поймать духа, а пополнить собой статистику.
Я мысленно поставил на красной точке пометку. Аккуратную, как закладку в полевом дневнике.
Туда я пойду потом, в последнюю очередь.
— Лука, — Велес постучал ногтем по чертежу. — Ты меня слушаешь или ворон считаешь?
— Считаю, мастер, — отозвался я. — Воронов. Дом которых нам этот заказ и принёс.
Велес фыркнул.
— Шутник. Иди лучше помоги медведю с брусками, пока он там сарай по брёвнышку не раскатал.
Из сарая как раз донёсся глухой деревянный грохот, сосредоточенное сопение и приглушённое «да куда ж ты, зараза…».
Я свернул карту, и золотистые буквы растаяли в воздухе.
В голове у меня тем временем уже выстраивался план на вечер. Два духа в городе. Дух Подвальной Сухости и Дух Скрипучего Колеса. Оба смирные, ловятся на простую приманку. Если выйти прямо сейчас, к закату оба будут сидеть по дощечкам, а завтра можно браться за резьбу и…
Руки у меня уже зачесались. Знакомое чувство, какое накатывало в прошлой жизни, когда я замечал в кустах редкую птицу и понимал, что объектив у меня с собой, плёнки полно, а день только начался.
Хотелось схватить сумку и бежать ловить прямо сейчас, проверить новые навыки, посмотреть, как поведёт себя Дух Скрипучего Колеса под дощечкой.
Я снял с гвоздя сумку и закинул на плечо.
— Мастер, я тогда за духами. Пока светло, возьму обоих, чтобы завтра уже…
— Стоять.
Велес даже головы от чертежа не поднял. Сказал негромко, но так, что я остановился на середине шага.
— Ты куда собрался?
— Духов ловить. Вы же сами сказали — три штуки нужно. Двух городских я возьму до заката, чего время терять. Они тут рядом, я знаю, где искать.
Велес наконец оторвался от бумаги и посмотрел на меня поверх очков тем самым взглядом, каким старый кладовщик смотрит на молодого грузчика, бодро схватившего ящик не с того конца.
— Сядь, — сказал он. — И послушай старого пья… мастера!
Я сел на табурет и медленно кивнул. Велес выудил из-под чертежа огрызок карандаша, послюнил его и пометил что-то на полях.
— Духи, Лука, в кармане не живут, — заговорил он. — Поймаешь ты их сегодня и что? Куда посадишь? В дубовую дощечку, на временный Якорь? Они там сутки-двое посидят смирно, а потом начнут чахнуть. Дух в плохом Якоре, что рыба в ведре. Живой пока, но вкус уже не тот. А нам их в железную лиственницу сажать, в готовые кольца. Колец нет. Болванок нет.
— Болванку Бран найдёт в сарае, — начал я.
— Бран в сарае найдёт сосновые бруски на простые обереги, — перебил Велес. — А болванка для Тотема, основа, нижние кольца — это железная лиственница. А его, Лука, у нас нет. Она в сарае не валяется. Она у перекупщиков на Косом Рынке водится, и стоит тридцать серебряных за чурбак нужного нам размера.
Я прикинул. Тридцать серебряных. У нас в кассе…
— А в кассе у нас, — Велес словно услышал мысль и постучал карандашом по пустой жестяной коробке из-под чая, в которой держал выручку. — Пыль и одна сонная мышь. Я сегодня почти всё серебро отнёс в Магистрат, чтоб они нам эту неделю вообще дали, а не опечатали лавку прямо завтра. А на остаток купил духов у Ловчих, чтоб было из чего обереги на продажу делать.
В коробке и правда что-то одиноко звякнуло, когда он её качнул. Судя по звуку там пара медяков, не больше.
Я молча переварил услышанное. Внутренний дед под рёбрами поправил очки и одобрительно покивал. Дед уважал людей, которые сначала считают деньги, а потом строят планы.
— То есть, — медленно сказал я. — Сначала деньги на материал.
— Сначала деньги на материалы, — кивнул Велес. — Соображаешь, когда захочешь.
Он отложил карандаш и махнул рукой в дальний угол мастерской. Там, у стены, грудой лежали тонкие сосновые дощечки. Светлые и дешёвые, в палец толщиной. Велес скупал такие мешками у плотника Стёпы, по бросовой цене, как отход от тёса.
— Видишь гору работы? — спросил Велес. — Вот твоя железная лиственница на сегодня. Мы с тобой сейчас не редких духов ловим, а делаем ходовой товар. Обереги от сырости, обереги от сквозняков, обереги от мышей — то, что в Щепках любая хозяйка с руками оторвёт по полсеребряного. У тебя духи на это есть? Есть. Сквозняк, Зерновое Тепло…
— Ещё вот, Дух Статического Озорства, и Резонирующий Полтергейст, — достал я дубовые дощечки, и передал Велесу.
— Да, и эти тоже, — мастер деловито присмотрелся к временным якорям, и вернул их обратно мне. — Хотя, не совсем. Тень мы пока трогать не будем, это товар штучный, не на горячую голову такое сбывать. А вот Статическая твоя горошина неплоха… И где только достать успел? А, не важно. Вот их и пустим в дело, как и те, что я у Ловчих скупил. Не так выгодно будет, как если бы ты их сам ловил, но нет у нас сейчас на это времени.
— Зерновое Тепло я Густаву обещал, под оберег от сырости. А Сквозняка для Прохора, уже виделся с ним, договорился.
— Вот и хорошо. Пара заказов уже есть. Сделаешь Густаву в ясене, как договаривались, остальное — в сосну, на продажу. Пара твоих оберегов это пять-шесть серебряных минимум. Ещё с десяток обычных, бытовых, сделаем. Я их завтра на рынке сбыть постараюсь. Глядишь, к завтрашнему вечеру наскребём на чурбак железной лиственницы. И вот тогда, — Велес поднял палец, — тогда ты пойдёшь ловить своих городских духов под готовые кольца. А не таскать их в дощечке, как пескарей в банке.
Я цокнул языком. Логика была железная, не подкопаешься. Обидная, но железная.
— То есть духи мне сегодня не нужны, — подытожил я.
— Сегодня ты, духолов, работаешь резчиком, — Велес уже усаживался поудобнее и пододвигал к себе точильный камень. — Пока болванки нет духи подождут. Они никуда не денутся, твои сухость с колесом. А долги денутся, если их не платить. В очень неприятную сторону денутся.
Чтобы стать духоловом надо освоить азы резчицкого искусства. Иначе, что за духолов, который даже банальную ловушку для духов вырезать не может.
Предыдущий владелец тела зашел далеко в искусстве резки дерева. Велес определил его в ловчего незадолго до моего появления. Потому что резчицкая без собственного духолова это просто столярная мастреская, вынужденная всегда покупать духов на базаре.
Я снял сумку с плеча и повесил обратно на гвоздь. Руки всё ещё чесались от желания пойти на охоту, но спорить было не о чем. Внутренний дед под рёбрами вообще откровенно злорадствовал: ну что, мол, молодой да резвый, посиди-ка теперь за верстаком, как все нормальные люди.
— Ясень для Густава у нас есть? — спросил я, закатывая рукава обратно.
— В углу, под ветошью. Один кусок, как раз на хороший оберег. Остальное — сосна. Не до жиру сейчас.
Я выудил из-под ветоши тот самый кусок выдержанного ясеня, на который облизывался ещё утром, и взвесил в руке. Плотный, тяжёлый, с красивым свилеватым рисунком. Густаву повезёт.
В этот момент дверь из сарая распахнулась, и в мастерскую боком протиснулся Бран. В охапке он держал столько сосновых брусков, что из-за них видны были только его макушка и сияющие глаза.
— Нашёл! — гордо сообщил он из-за поленницы. — Тут их целая гора! И пила нашлась, большая!
— Клади на верстак, — кивнул Велес. — И не на чертёж, медведь, не на чертёж!
Бран в последний момент развернулся, едва не смахнув бумагу локтем, и ссыпал бруски на свободный край стола с грохотом небольшого камнепада.
— А теперь чего? — спросил он, отдуваясь.
Я взял один брусок, повертел в руках, прикинул. Хорошая сосна, сухая и без сучков. Под простой оберег самое то.
— А теперь, здоровяк, — сказал я. — Ночная смена. Будем делать заготовки под обереги. Много. Наловим или купим духов, сделаем обереги, и Велес их продаст. Потом купим железную лиственницу, и пока ты его три дня пилить будешь, я пойду ловить нужных духов.
— Три дня? — опешил Бран. И его макушка смешно поднялась наверх.
— А ты как думал? Железная лиственница она такая! — не унимался я, наблюдая как с каждой фразой все ниже опускаются плечи Брана.
Что самое странное Велес мою невинную шутку не пресекал. Видимо, тоже хотел посмотреть на реакцию Брана. И здоровяк проверку на прочность успешно проходил.
— Я понял! — Бран явно ничего толком не понял, кроме того, что предстоит работа и что работать будем вместе. Этого ему хватило для полного счастья. — А сейчас я чего делаю?
— А ты, — Велес сунул ему в руки тот самый учебный нож с закруглённым концом. — Обдираешь. Берёшь брусок, снимаешь кору, обрубаешь лишнее, доводишь до вот такого размера, — он показал ладонями, — и кладёшь сюда. Без рун. Руны — забота Луки. Понял задачу?
— Обдирать! — обрадовался Бран. — Это я могу!
— Только ровно и без самодеятельности, — добавил я. — Не так, как бревно в переулке.
Бран засопел, ухватил первый брусок, и работа началась.
День в мастерской пошла своим чередом, и я, признаться, давно так не работал — спокойно, размеренно, без спешки, под три разных звука, которые скоро слились в один ровный рабочий ритм.
Первым звуком был Бран. Здоровяк устроился на низком чурбаке у стены, зажимал брусок в тисках и обдирал его широкими, размашистыми движениями. Поначалу выходило криво. Первый брусок он обстругал так, что из ровного бруса получилось что-то вроде кривой морковки, и виновато показал мне результат. Я молча забрал морковку, бросил в ящик для растопки и дал ему новый.
— Не дави на нож, — сказал я. — Пусть нож сам режет. Ты не дерево пересиливаешь, ты ему помогаешь раскрыться. Длинное движение, от себя, спокойно.
Бран кивнул, насупился, взял следующий брусок. Этот вышел чуть лучше. Третий — ещё лучше. К десятому, где-то к концу дня, я с тихим удивлением заметил, что грани у бруска под его ножом ложатся почти ровные, а углы почти прямые. Руки у здоровяка были хоть и огромные, но, оказывается, не безнадёжные. Опыт с отцовского двора, про который он хвастался, всё-таки был не пустым звуком.
Вторым звуком был я сам.
Я сидел за верстаком, под лампой, и выводил Колодцы. Тонким резцом, не ножом. Для чистой работы у меня был набор настоящих резцов, пусть и не из белой стали, о которой я мечтал, но добротных. Брал обдёрнутый Браном брусок, уходил на секунду в тёмную комнату, и под веками проступала золотистая решётка волокон маны, идущих сквозь сосну. Система подсвечивала текстуру — где волокно идёт ровно, где закручивается у невидимого глазу сучка, где Колодец ляжет чисто, а где даст трещину.
Я вёл резец по подсвеченным линиям, и треугольники ложились один к одному, ровные, глубокие, чистые. Стружка завивалась из-под лезвия тонкими светлыми кольцами и падала на верстак, на колени, на пол. Пахло смолой, свежим деревом и горячим маслом от лампы. Хороший запах. Запах сделанной работы.
Так незаметно спустилась ночь.
Третьим звуком был Велес.
Мастер не обдирал и не резал. Мастер делал то, что умел лучше всех нас — пересаживал духов. Я подавал ему готовый брусок с вырезанным Колодцем, он брал временный Якорь с пойманным духом — мою дощечку со Сквозняком, осиновую плошку с Зерновым Теплом, плашку со статической горошиной, и проводил пересадку.
Это было красиво. Велес-пьяница на ночь куда-то делся совсем, остался Велес-мастер. Он клал дощечку рядом с бруском, вырезал на бруске короткую руну Тропы — знак, что прокладывает маршрут — и тихо, на выдохе, что-то бормотал, выводя на временном Якоре руну Тиски.
Дух нехотя выползал из тесной дощечки, тёк к Тропе тонкой светящейся струйкой и оседал в новом, просторном сосновом Колодце. Брусок на секунду вспыхивал изнутри ровным светом и гас, успокаивался. Готовый оберег.
— Духов в новый домик пересадить работа не самая сложная, ловить их по мне так куда сложнее, — приговаривал Велес, работая. — Только это тонкая работа и делать надо с первого раза, а то дух и сбежать может. Так что это я сам, ты пока не лезь, рано тебе.
Я и не лез. Больше смотрел и запоминал. Так мы и работали.
Бран обдирал и подавал мне. Я резал идеальные руны и подавал Велесу. Велес сажал духов и складывал готовые обереги в ровный рядок на дальнем краю верстака. Конвейер. Маленькая ночная мануфактура в одну лампу.
Где-то к середине ночи Бран начал клевать носом, не переставая при этом строгать, и один раз чуть не уснул прямо с ножом в руке. Я отобрал у него нож, налил ему холодного иван-чая из чайника и велел десять минут подышать у открытой двери. Он подышал, вернулся и строгал дальше, уже бодрее.
Где-то ближе к утру я поймал себя на том, что напеваю. Тихо, под нос. Какой-то лесной мотив без слов, что вспоминался мне ещё с Земли, из долгих засидок в камышах.
Велес покосился, но ничего не сказал, только уголком рта усмехнулся в седую щетину. А Бран, услышав, тут же подхвати. Фальшиво, гулко, но с таким искренним удовольствием, что я не стал его останавливать. Так и допели вдвоём, каждый своё, под скрип резца и шорох стружки.
Рассвет пришёл серый и тихий. Первый бледный свет лёг в окно и расчертил верстак поперёк.
Я отложил последний резец, выпрямил спину, и она отозвалась длинным, тягучим гулом. Шея затекла, в глазах стоял лёгкий песок от бессонной ночи, но на дальнем краю верстака ровным рядком лежали десять оберегов. Десять штук. Чистые Колодцы, спокойные сытые духи внутри, готовый ходовой товар.
Велес взял крайний оберег, поднёс к свету, повертел, поднёс к уху, прислушался. Потом положил обратно и оглядел весь ряд.
— Хорошо, — сказал он наконец. Просто и веско. — Чисто сделано, Лука. Колодцы ровные, духи сидят как влитые. За такие не стыдно серебро брать.
— Старался, — отозвался я.
Велес перевёл взгляд на Брана. Здоровяк сидел на своём чурбаке, осоловелый, в стружке с головы до ног, с прилипшей к щеке светлой завитушкой, и смотрел на мастера с той же щенячьей надеждой, с какой смотрел всегда.
— И ты, медведь, — буркнул Велес, отворачиваясь, чтобы не показать, что доволен, — к утру обдирать научился. Последние бруски — почти ровные. Толк будет.
Бран расцвёл так, что в полутёмной мастерской словно прибавилось света. Похвалу от Велеса он, судя по всему, слышал нечасто, и сейчас сидел и сиял, не зная, куда девать руки от счастья.
Велес тем временем поднялся, кряхтя, подошёл к ведру с водой в углу и без всякого перехода окунул туда голову целиком. Постоял так пару секунд, фыркнул, вынырнул, отряхнулся по-собачьи, разбрызгивая ледяные капли по всей мастерской, и крякнул так, что задребезжало уцелевшее окно.
— Хорошо, — сообщил он, утираясь рукавом. — Лучше всякой медовухи. Иногда.
Он собрал обереги в холщовый мешок, бережно, перекладывая каждый ветошью, чтобы не стукались. Закинул мешок на плечо, нахлобучил шапку на мокрую голову и пошёл к двери.
— Я на рынок, — бросил он от порога. — Раздам заказы, продам что продастся, соберу серебро. Может, к полудню уже и на железную лиственницу хватит. А вы тут… — он оглядел нас двоих, осоловелых и в стружке, и махнул рукой. — А вы тут поспите. Толку с вас сейчас всё равно как с козла молока. Лука, остаёшься за старшего. Лавку никому не открывай, особенно если Тарас припрётся.
Дверь за ним закрылась. На улице звякнул мешок с оберегами, протопали по утренней грязи знакомые неровные шаги. Два шага, пауза, и стихли за углом.
В мастерской стало тихо.
Я повернулся, чтобы сказать Брану, что неплохо бы прибраться перед сном хотя бы для виду, но говорить было уже некому.
Бран спал, прямо так, как сидел. Сполз с чурбака на пол, привалился спиной к стене, запрокинул голову и спал глубоким, мгновенным сном смертельно уставшего здорового человека.
Огромные руки лежали на коленях ладонями кверху, в стружке. И уже через пару секунд из этой горы мышц и опилок раздался богатырский храп. Ровный, раскатистый такой, что у дальней полки аж тихонько отозвалась дребезжанием жестянка.
Я постоял над ним с минуту, усмехнулся, снял с гвоздя Велесов войлочный плащ — тот самый, многострадальный, и набросил здоровяку на плечи. Не из особой нежности. Просто под утро в мастерской тянуло холодом от пола, а заболевший напарник мне в ближайшую неделю был совсем ни к чему.
Сам я спать пока не собирался. Сел на табурет у верстака, в островок света от догорающей лампы, вытянул гудящие ноги и обвёл взглядом тихую мастерскую.
Сначала глянул на спящего Брана, затем на пустой ряд на верстаке там, где ещё час назад лежали обереги, и наконец на груду стружки на полу. Хорошо поработали, до́бро.
Снаружи, за стеной, просыпался Район Щепок. Где-то заорал петух у Густава, скрипнула чья-то калитка, протарахтела по утренней грязи первая телега.
А я сидел за старшего в едва не закрытой за долги лавке, слушал храп нового напарника и думал, что эта странная новая жизнь, со всеми её Хмарями, Воронами и Духами, нравится мне всё больше.
Спать не хотелось.
Знакомое дело. В прошлой жизни я мог отмахать за сутки тридцать километров с полным рюкзаком, упасть в палатку и лежать, глядя в брезент, пока за стенкой ворочается медведь, а в голове сами собой крутятся завтрашние маршруты.
Тело валится, а та его часть, что отвечает за «подумать перед сном», только-только разогрелась и потирает руки. Дедовская бессонница, никуда от неё не деться, даже в семнадцать лет. А сегодня к ней прибавился ещё ровный гул в груди. Не страх, скорее предвкушение. Кость.
Я сидел в круге света от догорающей лампы, слушал, как раскатисто храпит на полу Бран, и от нечего делать ковырялся в Системе.
Делал я это так, как другой человек крутит на пальце кольцо или перебирает монеты в кармане. Без особой цели, просто чтобы занять руки. Только руки у меня были заняты иначе: я листал золотистые страницы перед глазами.
Перечитал записи о пойманных за день духах. Полюбовался свежей прибавкой к Восприятию после полтергейста. Открыл карту, свернул. Снова открыл энциклопедию и от скуки прочёл статью про Дух Скисшего Молока, хотя знал её наизусть.
И вот тут, в самом углу зрения, что-то изменилось.
Раньше там было пусто. А теперь тихо, мерно пульсировал маленький значок — сложенный лист бумаги с печатью, размером с ноготь. Он то разгорался золотом, то притухал, как уголёк под слоем пепла. Я мог поклясться, что вчера его не было. И позавчера. И все три месяца, что я живу с этой штукой за глазами.
Я нахмурился и потянулся к значку мыслью, как тянутся пальцем потрогать незнакомую кнопку: а что будет?
Значок развернулся.
Ниже шёл список. Я скользнул по нему взглядом и медленно выпрямился на табурете.
Сонная вялость разом куда-то делась.
Я перечитал дважды. Пространственный карман. Невидимая сумка размером с хороший сундук, которая ничего не весит. В прошлой жизни я отдал бы за такое годовую зарплату.
Сколько раз я тащил на горбу через тайгу штатив, оптику, спальник, трёхдневный паёк, и мечтал о волшебном кармане, в который всё это влезает само. А тут за одну Тень, которую мне и так нужно ловить для Тотема.
Перевёл взгляд ниже… и сердце сделало один тяжёлый, неровный удар.
Я замер.
Перезапуск аномального Очага. Три месяца я смотрел на Милу, знал что эта воронка у неё в груди — это ловушка, которая тянет к сестре всех окрестных духов, заставляет молоко скисать, а саму её чихать искрами. Я обещал ей, что найду способ. Думал, годы уйдут. Копить деньги, искать редких духов, кланяться лучшим Резчикам. Даже не знал, с какого конца подступиться.
А Система знала. Знала и молчала, пока я не дорос до нужного порога. Теперь показала путь, и путь этот вёл далеко за городские стены, в глубь Хмари, откуда Охотники первого ранга возвращаются через раз.
Дух Абсолютного Покоя, редкости Древнее Эхо. Такого я даже в справочниках Велеса ни разу не встречал. Тварь, из чьих останков этот дух мог зародиться, я и представлять себе не хотел.
Получится ли? Эликсир обещал перезапуск, а перезапуск это шанс, что воронка закроется и Мила перестанет собирать на себя всю окрестную шваль. Шанс, что сестра сможет спокойно спать, пойти учиться, жить без летающих табуреток и чихания искрами. Гарантий Система не давала, но я и без гарантий готов был лезть за этим духом хоть на край света.
Только сперва нужно было до этого края дорасти.
Я заставил себя выдохнуть и дочитать до конца. Были и другие. «Картограф» — за исследование незнакомых участков. «Коллекционер» — за первую дюжину разных видов духов, тут я был уже на полпути. И в самом низу — то, от чего у меня азартно зачесались ладони:
Вот это было по-настоящему вкусно. Не предмет, не зелье, а умение, которое прирастёт ко мне навсегда. Орнитолог во мне облизнулся: подобраться к добыче вплотную, раствориться в тишине, ни одна половица не скрипнет…
Я завёл мысленный палец над строчкой и задержал. Глянул на пункт про эликсир. Перевёл взгляд обратно на «Шаг цапли». Хмыкнул себе под нос.
Жадность до добра не доводит. Сначала надо поймать ту Тень, что для Тотема, а она при удаче закроет сразу два пункта — и «Первый якорь», и…
Дверной колокольчик зашёлся истеричным звоном.
Не «дзинь», как от обычного посетителя. Дверь распахнули так, что медный язычок заколотился под потолком захлёбывающейся дробью, а с притолоки порхнула вниз тонкая струйка пыли.
Бран на полу всхрапнул, дёрнулся и сел рывком, выпутываясь из войлочного плаща. На щеке у него отпечатался след половицы, в волосах застряла стружка.
— А? Чего? Велес, я не сплю, я…
И осёкся.
На пороге, в светлеющем утреннем проёме, стояла девушка.
Светлые волосы убраны в безупречную причёску — ни одной выбившейся пряди. Дорожный костюм такой, какого в Щепках отродясь не видали: тёмное тонкое сукно, серебряное шитьё по вороту, перчатки из мягкой кожи, высокие сапожки без единой капли грязи.
Хотя, чтобы добраться сюда, грязь нужно было перейти вброд. Красивая до неприличия. До той степени, когда красота перестаёт радовать и начинает слегка раздражать, как чересчур яркий свет.
Бран издал звук.
Что-то среднее между выдохом и подвыванием. Челюсть у здоровяка медленно отъехала вниз, глаза остекленели, и на лице проступило выражение полного, блаженного отключения мысли.
Классический ретривер, который вместо палки увидел богиню и забыл, как его зовут, где он и зачем вообще существует. В уголке рта у него собиралась слюна.
Я отложил Систему, поднялся с табурета и взял с верстака тряпку. Неторопливо вытер о неё руки, хотя они и так были чистые. Просто чтобы дать гостье секунду осмотреться, а себе секунду оценить гостью.
— Доброе утро, — сказал я ровно. — Чем могу помочь?
Девушка переступила порог. Обвела взглядом мастерскую. Один тонкий изгиб брови поднялся чуть выше другого. Носик она сморщила едва заметно, но красноречиво. Так морщатся, когда наступают в нечто, чего предпочли бы не касаться даже подошвой.
— Так вот она, прославленная мастерская, — произнесла она ровным голосом. — Я ожидала большего.
Я улыбнулся самой вежливой из своих улыбок и продолжил вытирать чистые руки.
Девушка стянула одну перчатку. Медленно, палец за пальцем. И посмотрела на меня снисходительно.
— Я из Дома Воронов, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Изготовлять этот тотем опасно для ваших жизней!
Слова повисли в мастерской вместе с пылинками, плававшими в утреннем свете.
Бран на полу так и не закрыл рта. Он медленно переводил взгляд с девушки на меня, обратно на девушку, и было видно, как у него в голове две новости — «красавица» и «опасно для жизней» — никак не желают укладываться рядом и толкаются локтями.
Я же дотёр тряпкой чистые ладони, аккуратно сложил её вчетверо и положил на край верстака. Спешить было некуда. Я не первый десяток лет наблюдал, как существа, влетевшие на чужую территорию с громким заявлением, выдают себя следующими тремя секундами тишины. Подождать. Дать договорить. Хищники, пришедшие убивать, не предупреждают. Предупреждают те, у кого внутри свербит.
Девушка ждала реакции. Дрожи в коленях, охов, вопросов. Я не дал ни того, ни другого, и это её слегка сбило — точно так же, как прошлым утром сбивало Тараса. Она ещё раз обвела взглядом мастерскую, и на этот раз я заметил то, чего не заметил сразу: смотрела она не презрительно, а проверяюще. Считала окна, прикидывала, кто ещё может быть в доме. Так смотрит не брезгливая дама, а человек, который привык, что у стен есть уши.
— Опасно, — повторил я ровно, без вопросительной интонации. — Хорошо. Присаживайтесь. У нас, правда, из мебели только табурет, который случайно пережил эту ночь, и ящик, на котором спал мой напарник. Но я бы послушал, что вы хотите сказать.
Девушка не села. Конечно, не села. Зато плечи у неё чуть опустились. Всего на палец, не больше, но я заметил. Она готовилась к спору, а спорить было не с кем.
— Меня зовут Эвелина, — сказала она. — И я здесь не ради приличий. У меня мало времени, поэтому слушайте и не перебивайте.
— Лука, — представился я. — Вон тот, на полу — Бран. Он сейчас придёт в себя. Продолжайте.
Эвелина бросила на Брана короткий взгляд, отметила отвисшую челюсть, и в уголке её губ мелькнуло что-то — не улыбка, скорее тень привычного раздражения от того, что на неё всегда так смотрят. Она снова повернулась ко мне.
— Ваш мастер по уши в долгах, — начала она, и голос у неё стал суше, деловитее. — Перед Магистратом. Это вы, полагаю, знаете.
— Слышали краем уха, — не стал отрицать я.
— Так вот, эти долги выкупил мой Дом. Тихо, через подставных людей в Магистрате, — она стянула вторую перчатку и теперь держала обе в одной руке, постукивая ими по ладони, словно отбивая ритм собственным словам. — Магистрат больше не ваш кредитор. Ваш кредитор — Дом Воронов. А потом мой дядя пришёл к вашему Велесу и сделал ему щедрое предложение. Невыполнимый заказ — этот ваш Тотем. В обмен на полное списание долга. С одним маленьким условием в бумагах. Залог.
— Здание? — догадался я.
Эвелина чуть приподняла бровь. Впервые за разговор посмотрела на меня так, будто я перестал быть частью обстановки.
— Здание, — подтвердила она. — Эта мастерская. Земля под ней. Всё. В случае невыполнения заказа в срок — отходит Дому.
Я кивнул. Картинка складывалась прелестнейшая. Так складываются только правдивые истории, ведь у вранья всегда торчат лишние нитки.
— И вот тут я перестаю понимать, — сказал я мягко. — Велес может быть и пьющий и постаревший, но опытный резчик и духолов. Я знаю как он ведет себя за работой. Он может вырезать Тотем, какой не вырежет половина мастеров Торгового Кольца. Заказ тяжёлый, но выполнимый. Недели, конечно, мало, но мы успеем. Так в чём опасность? Сделаем работу, закроем долг, останемся при лавке. Где здесь повод бить тревогу и пачкать руки?
Эвелина усмехнулась. Невесело, одними лишь губами.
— Именно поэтому, — сказала она. — Именно потому, что он может выполнить заказ, ему и не дадут это сделать.
Она шагнула ближе к верстаку. Запах её дорогих духов потеснил привычный дух смолы и стружки. Я втянул воздух. Интересный запах, что-то холодное, цветочное, но с горчинкой. Флакон с такими духами тянет явно не на один золотой.
— Вы рассуждаете, как честный человек, — продолжила она. — Думаете, дяде нужен Тотем. Дяде не нужен Тотем. Дяде нужна эта земля.
— Зачем?
— Неподалеку скоро пройдёт новая стена Внутреннего Города, и участки у старой границы взлетят в цене втрое. Ваша мастерская, и ещё с десяток дворов вокруг — это для него мелкие фишки на доске, которые надо смести, чтобы освободить клетку. Тотем лишь предлог. Красивый и законный, так что не подкопаешься. Велес сам подписал бумаги, сам взял невыполнимый срок, сам не справился — кто виноват?
— Но мы можем справиться, — повторил я.
— Вот этого он и не допустит, — Эвелина посмотрела мне прямо в глаза, и взгляд у неё был холодный, но не злой. Усталый. — Мой дядя прекрасно знает, на что способен Велес. Он не дурак, чтобы ставить на «авось не успеют». Он подстраховался. Если станет ясно, что вы идёте с опережением, в дело вступят его люди. Однажды ночью кто-то перевернёт сохнущие кольца. Заготовка треснет от «случайной» сырости. Или сломается инструмент. Не весь, конечно, а самый нужный, перед самой сдачей, — она помолчала. — Или с одним из подмастерьев приключится беда. Поскользнулся в переулке, напоролся на нож. Пьяная драка в Щепках, дело житейское, кто будет разбираться. А Велес без рук… вернее, без вас, работу в срок не сдаст. Особенно самую сложную часть — ловлю духов. Не тот возраст.
В мастерской стало совсем тихо.
Бран наконец закрыл рот. Медленно поднялся с пола, отряхивая со штанов стружку, и выпрямился. На лице у него теперь была не влюблённость, а что-то похожее на оторопь, какая бывает у человека, которому только что спокойным голосом объяснили, что его, возможно, зарежут в переулке для ровного счёта.
— Нас? — с трудом выговорил Бран, заикаясь. — Нас что, прямо бить будут? Прямо по-настоящему?
Эвелина перевела на него взгляд, и впервые за весь разговор в её голосе мелькнуло что-то живое, даже по-своему человечное.
— Да, могут, — сказала она просто. — Но не обольщайтесь, мальчики, не вас лично хотят убить. Вы так-то для них никто, уж не обижайтесь. Но если вы окажетесь между моим дядей и землёй, которую он уже считает своей, он просто вас устранит. Снимет вас с этой шахматной доски так же спокойно, как ферзь съедает пешку. И не смотрите на меня так — это его любимое выражение, не моё.
— Ничего личного, просто бизнес, — усмехнулся я.
Бран сглотнул и посмотрел на меня, затем на Эвелину и вновь на меня. Но, не дождавшись от меня паники, он тяжело вздохнул и начал понемногу успокаиваться.
Я же прищурился, внимательно разглядывая Эвелину. На первый взгляд всё сходилось, но одна нитка всё-таки торчала. Я за неё слегка потянул.
— Звучит складно, — сказал я, делая шаг вперёд. — И похоже на правду. Врать так подробно было бы слишком хлопотно. Проще опустить детали, если хочешь соврать. Но один вопрос остаётся открытым, Эвелина. Самый простой, но тем не менее важный.
— И какой же? — прищурилась девушка.
— Зачем вы нам это рассказываете? — спокойно спросил я.
— Я… — Эвелина осеклась и замолчала. После чего впервые за наш разговор отвела взгляд. Не от стыда явно. Скорее так отводят глаза, когда в разговоре внезапно касаются больного места. Темы, которую не хочется так просто раскрывать другим.
— Ладно, я расскажу, — сказала она наконец, тихо. — У меня есть должок перед вашим мастером. Давний, но оттого не менее важный. Велес когда-то оказал мне большую услугу. Такую, о которой даже мой Дом не знает и узнать не должен. Потому что если об этом узнают, плохо будет не вашему мастеру, а мне. А уж этого мне точно не хочется. Без обид.
Она снова надела перчатку. Медленно, палец за пальцем. Но на этот раз движение вышло чуть резче, чем ей хотелось показать.
— А я не люблю быть никому должна, — продолжила Эвелина, холодно глядя мне в глаза. — Особенно людям из Щепок. Вы не представляете, как это меня раздражает. Так что просто считайте, что я возвращаю долг и закрываю этот вопрос раз и навсегда.
— Тогда почему бы вам не предупредить самого Велеса? — заметил я. — Логичнее будет, не думаете?
— Бесполезно, — фыркнула Эвелина, и на мгновение сквозь её маску холёной дамы показалась живая, немного злая на всю эту ситуацию девчонка.
— Почему же? — уточнил я.
— Я его знаю, — вздохнула девушка. — Упрямый старый осёл. Скажешь ему «не делай так» — назло сделает наоборот, просто из принципа. Скажешь ему, что он ошибся или его обманули, будет стоять на своём и доказывать, что он умнее всех. Предупреждать его об опасности — гиблое дело. Так что я рассказываю об этом вам. Если вы не первый день с ним работаете, то сами должны знать характер этого старика.
— Что есть, то есть, — не стал спорить я.
— Ну вот о чём я и говорю. Велесу лучше вообще не знать о моём визите, — продолжила Эвелина. — А вот вы двое…
Бран тут же подобрался и встал по стойке смирно, едва Эвелина перевела взгляд на него. Но девушка уже снова повернулась ко мне и внимательно прошлась по мне взглядом с ног до головы, словно оценивая.
— Да, вы, кажется, не совсем безнадёжны, — задумчиво кивнула она. — По крайней мере один из вас выглядит как человек, которому стоило услышать то, о чём я только что рассказала. Так что смотрите в оба и берегите материалы с инструментами. Уж про ваши жизни говорить не буду, не маленькие.
Она задумчиво перевела взгляд на Брана, отчего-то тихо усмехнулась, покачала головой. После чего она поправила ворот и шагнула к двери, прямая как струна, оставляя за собой в воздухе лёгкий шлейф запаха своих духов.
На пороге обернулась.
— И ещё, — добавила она ровно. — Этого разговора не было. Меня здесь не было. Если хоть слово дойдёт до моего Дома — я скажу, что вы лжёте, и мне поверят.
— Насчёт этого я бы не был так уверен, — спокойно заметил я. — Откуда бы обычные подмастерья узнали такие подробности. Но можете не волноваться, мы ведь не идиоты.
— Удачи с Тотемом, — хмыкнула Эвелина. — Она вам понадобится.
Дверь за ней закрылась, и на этот раз тихо, аккуратно, без хлопка. Шаги простучали по доскам крыльца, мягко удаляясь, пока не стихли, а мы с Браном остались стоять посреди мастерской, в плавающей пыли и тишине.
— Лука, — сказал Бран сипло и сорвался с места и заметался от стены к стене, сшибая бедром табурет. — Лука!
— Бран, — спокойно кивнул я. — Сядь.
— Нас же убить хотят! Слышал? У-бить! Нас! Надо мастеру сказать, прямо сейчас, он придёт, мы ему всё, и пусть он этот заказ к лешему, и…
— Сядь, — повторил я. Не громко, я вообще редко повышаю голос.
Бран посмотрел на меня с пару секунд и с размаху сел на ящик. Ящик крякнул.
Я подошёл, оперся бедром о верстак, скрестил руки на груди и посмотрел на него сверху вниз. Внутренний дед под рёбрами поправил очки, поудобнее устроился в кресле и подсказал нужные слова.
— А теперь слушай меня, здоровяк, и слушай внимательно, — сказал я тихо, глядя ему в глаза.
— Слушаю, — медленно кивнул Бран.
— Отлично, — ответил я и продолжил. — Вот смотри, что будет, если мы прямо сейчас возьмём и выложим Велесу всё по ситуации. Что думаешь?
— Думаю, думаю… — Бран наморщил лоб и начал агрессивно тереть виски. Похоже, и правда основательно задумался. — Думаю, он всё поймёт, не станет рисковать и бросит заказ, — с надеждой посмотрел на меня здоровяк.
— Нет, неправильно ты думаешь, — вздохнул я и покачал головой. — Ты пойми, Бран, я тоже достаточно давно знаю Велеса, и Эвелина права. Если всё ему рассказать, он не бросит это дело. Да и выбора у него сейчас особого нет. Ты же и сам понимаешь, лавку он не отдаст. А другого способа рассчитаться с Домом Воронов у нас не появится. Так что, узнав об опасности, Велес только начнёт нервничать, спешить, а то и выпивать.
— Ну, пожалуй, да, — осторожно кивнул Бран. — Но может…
— Нет, Бран, не может, — твёрдо ответил я. — Этот заказ Велес не бросит в любом случае. Вопрос только в том, в каком состоянии он будет его выполнять. Если в нервном и пьяном — шанс того, что мы сможем отстоять лавку, честно говоря, невелик. Если уж Велес начнёт пить, то не остановится до самого закрытия. И тогда мы провалим этот заказ сами, без всяких угроз и попыток саботажа. Подарим им нашу лавку без боя. Понимаешь?
— Понимаю, — тяжело вздохнул Бран, массируя переносицу.
Выглядело это немного комично, но в такой ситуации было как-то не до смеха.
— Поэтому мы сделаем наоборот, — продолжил я. — Мы ничего Велесу говорить не будем и продолжим работать так, как работали. Сделаем этот Тотем за неделю, а лучше раньше. Сдадим заказ в срок так, что не подкопаться.
— А у нас получится? — нервно улыбнулся Бран.
Но по его взгляду было видно, что сдаваться он тоже не собирается. Бран просто хотел услышать от меня личное подтверждение.
— У нас получится, но нам придётся постараться, — кивнул я и поднял палец. — Во-первых, будем всю оставшуюся неделю внимательно смотреть по сторонам. Всех незнакомых лиц сразу подмечать и докладывать друг другу. У нас не настолько много клиентов, чтобы рядом с лавкой околачивались те, кого мы не должны знать.
— Понял, — кивнул Бран. — Звучит логично.
— Да. Теперь во-вторых, — поднял я второй палец. — Я займусь духами, а пока меня нет, ты следишь за лавкой и самим Велесом, а также за инструментами и материалами.
— Понял, понял.
— И по переулкам поодиночке не шастаем, — усмехнулся я. — Эвелина в этом плане верно подметила.
— Согласен, — моргнул Бран и на мгновение мечтательно посмотрел в сторону входной двери. Но быстро собрался и серьёзно добавил: — Всё, понял. Молчим, работаем как и раньше, смотрим в оба. Ну, а если к нам ночью кто-нибудь залезет, я его того самого, поломаю.
— Нет, Бран, вот этого нам не надо, — положил я ему руку на плечо. — Если кто-то к нам ночью полезет и ты это заметишь первым, в первую очередь будишь меня и Велеса. А своим басом лучше и вовсе ори так, чтобы половина Щепок была в курсе, что нас грабят. Хотя нет, если такое случится, кричи, что начался пожар. На это слово люди в Щепках отреагируют на порядок быстрее, чем на просьбы о помощи.
— Умно, — во все глаза уставился на меня Бран. — Умеешь же ты зубы заговаривать, Лука.
— Ничего, ты тоже когда-нибудь так научишься, — покачал головой я.
— Уж надеюсь, — улыбнулся Бран и протянул мне руку для рукопожатия. — Сделаем этот заказ вместе.
— Да, ещё как сделаем, — ответил я на рукопожатие.
И собирался добавить, что с таким настроем продолжать и нужно, но не успел.
Дверь снова распахнулась, и снова с грохотом. Только на этот раз грохот был другой, родной, знакомый. Не предупреждающий, а ликующий.
На пороге стоял Велес, и выглядел он необычно. Шапка съехала на затылок, борода топорщилась, глаза горели.
В кулаке он сжимал кожаный кошель и тряс им так, что монеты внутри отзывались звонкой, жирной, многообещающей дробью.
— Парни! — заорал он с порога на всю мастерскую. — Парни, получилось! Я всё продал! Подчистую! Обереги ушли влёт, бабы за них чуть не подрались, а Густав с Прохором ещё и сверху накинули за срочность и качество! — он шагнул внутрь, потрясая кошелём. — Осталось чуть-чуть! Ещё пара монет, и мы покупаем железную лиственницу! Слышите? Дело пошло!
Мы с Браном переглянулись.
Бран открыл было рот, и я по глазам увидел, что внутри у него уже рвётся наружу всё разом: и Эвелина, и долг, и переулки, и ножи. Я едва заметно качнул головой. Бран закрыл рот и сделал каменное лицо.
Получилось у него так себе. Лицо вышло не каменное, а как у мальчишки, который прячет за спиной разбитую вазу, но Велес на радостях от успешной торговли ничего не заметил.
— Отличные новости, мастер Велес, — сказал я ровно и улыбнулся. — Значит, дело и правда пошло.
— Ещё как пошло! — Велес бросил кошель на верстак, и тот сыто звякнул монетами.
Мастер развернулся, потёр руки и направился прямиком в дальний угол. Аккурат туда, где за старой бочкой, прикрытый рогожей, стоял пузатый глиняный кувшин с элем, который Велес держал «на большие праздники».
— Это, — объявил он, любовно сдёргивая рогожу с горлышка кувшина. — Нам надо обмыть! Самую малость, для почину! Чтоб дерево хорошо легло под резец!
И похоже, тот самый большой праздник, по его расчётам, наступил уже сейчас. Только не это!
Я перехватил кувшин раньше, чем Велес успел сорвать с него глиняную пробку. Просто положил ладонь поверх горлышка и мягко повёл сосуд обратно к бочке, как уводят от края стола чашку, которую вот-вот заденут локтем.
— Мастер, погодите.
Велес поднял на меня глаза. В них ещё плескалась радость от удачной торговли, но под ней же шевельнулось его знакомое упрямство.
— Лука, ты чего? Одну кружку, для почину. Я полжизни так работаю.
— В том и беда, — сказал я ровно, не отпуская кувшин. — Завтра вам класть руны по кости. По той самой кости, которой у нас один кусок и второго не будет. Рука дрогнет на финальном завитке и мы все трое останемся без штанов, без лавки и, если верить вашему же рассказу, без особых видов на будущее. Эль никуда не денется. Он терпеливый, и со временем становится только вкуснее, сами же знаете.
— Это да, — горячо встрял Бран и шагнул ближе, заслоняя собой и кувшин, и бочку, и половину дальнего угла разом. — Мастер, а давайте, как этот ваш… Тотем у Воронов встанет! Вот тогда и обмоем! По-настоящему! Я вам сам кружку поднесу, две поднесу!
Велес перевёл взгляд с меня на Брана, с Брана обратно на кувшин. Пальцы у него ещё держались за рогожу, но хватка уже ослабла. Я видел, как в нём борются мастер и пьяница, и как мастер, просидевший всю ночь над чертежом, медленно берёт верх.
— Сговорились, щенки, — буркнул он наконец и убрал руку. — Один спаивать не даёт, второй грудью на кувшин ложится. Ладно, парни, ваша взяла.
Он сам накинул рогожу обратно, пристукнул сверху ладонью и отвернулся с таким видом, словно делал нам великое одолжение. На деле, я думаю, мастер был даже рад, что решили за него.
— Когда у Воронов встанет тотем и долгов у лавки больше не будет, — повторил он, садясь на табурет. — Тогда гуляем. Запомнил, медведь? Будешь должен выпить не меньше меня.
— Запомнил, мастер! — просиял Бран.
Велес ещё с минуту поворчал для порядка, потом оглядел нас двоих мятых, в стружке, с красными от бессонной ночи глазами и махнул рукой.
— А вы оба идите-ка спать. Толку с вас сейчас всё равно ноль. Глаза как у вареных раков. Дерево я сам куплю, до полудня управлюсь с мелочёвкой по оберегам, и сразу куплю-продам. А пилить его всё одно на свежую голову и твёрдые руки надо. Мы сейчас идём с опережением, парни, уж можем себе позволить пару часов.
Дважды повторять не пришлось. Я снял с гвоздя сумку и сунул в неё пару пустых дубовых пластинок. Всегда нужно держать запас на случай, если по дороге попадётся что-нибудь стоящее. Бран тоже забрал свою котомку, и мы вместе вышли на улицу.
В том, что Велес не притронется к кувшину я был уверен. Он пил, но слово свое всегда держал.
— Рано он начал радоваться, — тихо отметил я, оглянувшись на закрытую дверь лавки.
Велес-то праздновал победу, которую ещё предстояло одержать. Впрочем, пусть лучше будет в хорошем настроении. На этой неделе хорошее настроение мастеру пригодится намного больше, чем правда.
— Рано, — задумчиво прогудел Бран.
Утро уже встало над Щепками в полный рост. Грязь подсохла коркой, над крышами висел печной дым, у колодца переругивались бабы. Мы шли вдвоём по узкой улочке, и почти всю дорогу Бран молчал так тяжело, что это молчание было слышно лучше всякого крика. Наконец он не выдержал.
— Лука, ну как так-то? Что же это такое делается? — выдохнул Бран. — Мы обычные люди, простые работяги. Живём себе, трудимся, никого не трогаем, а они нас вот так, между делом, в расход пустить могут. Знать эта проклятая. У них что, совести совсем нет?
— Совесть у них есть, только не для нас, — ответил я, обходя лужу. — Для знатных людей земля и деньги важнее жизней каких-то работяг, которых они даже в лицо не знают. Но ты пойми ещё одну вещь, брат. То, что нас могут устранить между делом, ещё не делает их всех злодеями.
— Ладно, насчёт всех я, пожалуй, погорячился, — прогудел Бран. — Но этот-то, конкретный, из Дома Воронов, ведь тот ещё отморозок, верно?
— Этот конкретный, судя по всему, да, — кивнул я. — Только и тут не всё так просто. Велес сам подставился. Знал бы он меру в выпивке да относился бы к деньгам серьёзно — не было бы у лавки никаких долгов. А не было бы долга — не появилось бы залога. А без залога и заказ такой не поступил бы, и у дяди Эвелины не было бы повода отжать землю под нашей лавкой.
— Так это что, Велес выходит виноват, что нас в расход пустить могут? — нахмурился Бран.
— Грубо говоря, да. Мы-то на долги лавки никак повлиять не могли. Ты вообще и пары дней тут не отработал.
— Да, и то верно, — прогудел здоровяк. — Но мы ведь его не бросим?
— Конечно, не бросим, — я хлопнул его по плечу. — То, что Велес наделал ошибок, не значит, что мы кинем его в такой момент. Все ошибаются, Бран. Разница только в том, делает ли человек выводы и есть ли рядом кто-то, кто поддержит в тяжёлый час. У Велеса есть мы.
— Есть, — кивнул Бран. — И мы его поддержим.
— Поддержим, — повторил я. — Только когда с Тотемом будет покончено, к этому разговору мы обязательно вернёмся. Вместе с самим Велесом. Не для того, чтобы похвастаться, какие мы ответственные и надёжные, а чтобы он сделал выводы. Во всяком случае, хотелось бы верить, что сделает.
— Ясно. Значит, сначала разбираемся с проблемой, а потом докладываем обо всём мастеру, — кивнул Бран и замолчал шагов на десять, задумчиво шевеля губами. Потом лицо у него снова стало обычным, весёлым и беззаботным, и он добавил: — А повезло мастеру, что у него такие хорошие подмастерья, как мы. Сделаем всё, что в наших силах.
— Обязательно сделаем, — кивнул я.
Так мы дошли до перекрёстка, где наши дороги расходились.
— Ну, бывай, здоровяк, — я протянул ему руку. — Выспись сегодня как следует. Завтра у нас будет тяжёлый день. Да и следующие вряд ли окажутся легче.
— И ты бывай, Лука, — Бран сжал мою ладонь своей лапищей. — Увидимся.
Он зашагал в свою сторону, я в свою. Уже на границе слышимости я уловил, как здоровяк негромко затянул свою любимую песню про коня и дорогу. Главное, что к нему вернулся боевой настрой. Угрюмый напарник мало чем поможет. Пусть уж лучше остаётся беззаботным, как обычно. Лишь бы про возможную опасность не забывал.
Вскоре я свернул в свой переулок.
Дома меня ждали тишина и порядк, что само по себе было редкостью. Двор был начисто выметен, осколков вчерашнего разбитого стекла нигде не наблюдалось — видать,
Звана за время моего отсутствия аккуратно их собрала. В раму кухонного окна уже вставили новое стекло, слегка мутноватое и с потёртостями, но целое. Плотник Стёпа не зря ел свой хлеб и получал за работу медяки да серебрушки.
Остановившись у калитки, я втянул ноздрями воздух. Пахло свежеоструганным деревом от заколоченной рамы и сытным варевом из печной трубы. Бабка времени даром не теряла.
Пока я стоял, задумавшись о своём, входная дверь скрипнула, и из сеней вылетела Мила. Я улыбнулся и шагнул навстречу сестре.
— Лука! — Она с разбегу повисла у меня на шее. — Ты где был всю ночь? Я волновалась. И бабушка тоже. Правда, она сказала, что ты опять у Велеса за работой на верстаке уснул или носился за духами. И что всё с тобой будет в порядке. Но я-то знаю, она тоже волновалась.
— Работал, Мила. Это Звана верно сказала, — я поймал сестру, покружил вполоборота и поставил на землю. — Большой заказ выдался. Ещё неделю над ним работы.
— Настолько большой? — Мила округлила глаза и с восторгом уставилась на меня.
— Настолько большой, — усмехнулся я и похлопал её по голове, заодно внимательно присматриваясь к сестре.
Никаких искр в волосах, ничего подозрительного вокруг. Ни летающих табуреток, ни выбивающих окна столов, ни шальных духов. Значит, сегодня без приключений. Уже повод для радости.
Со стороны крыльца послышался красноречивый скрип, и я перевёл взгляд на звук. В дверях стояла бабка Звана с поварёшкой в руке и оглядывала меня с ног до головы тем самым взглядом, в котором уживались упрёк и облегчение.
— Я ж тебе говорила, Лука, — завела она привычное ворчание. — Ночуй дома, а не в этой твоей мастерской. На верстаке, духи знают в какой ещё позе. Спина к старости отвалится, помяни моё слово.
— Постараюсь, ба, — коротко ответил я, пользуясь тем, что Звана перевела дыхание.
— Ишь, исхудал-то как за одну ночь, аж смотреть тошно, — покачала головой бабушка. — Кожа да кости. А туда же — работа важная. Работа важная, а здоровье, значит, не важное? Вот сляжешь ты с таким режимом, Лука, и кто о нас тогда позаботится?
Я поднялся по ступеням и обнял её прямо так, вместе с поварёшкой в руке и фартуком в муке.
— Ба, не ругайся. Заказ и правда важный. Закроем и тут же заживём по-человечески.
Звана покряхтела для приличия, но обмякла, и я почувствовал, как её ладонь похлопала меня по лопатке.
— Иди уж, важный. Похлебка поспеет, разбужу.
Меня хватило ровно на то, чтобы дойти до своей каморки под крышей. Комнатушка была с овчинку — узкая кровать у стены, скрипучая на каждом повороте, над ней под балками пучки сушёного чабреца и зверобоя, которые я сам туда повесил. Маленькое окошко выходило на крыши Щепок, на дымы, на дальнюю серую полосу Внешней Стены. Я столько раз засыпал, глядя на эту стену, и сегодня тоже хотел посмотреть.
Не вышло.
Я сел на край кровати, и она знакомо застонала подо мной. Мила прошмыгнула следом, устроилась рядом и тут же затараторила:
— Лука, а правда, что бывают духи, которые умеют летать выше крыши? А ты поймаешь мне такого, маленького, чтоб ручной? Я бы его молоком кормила, как ты тогда показывал, а он бы…
Голос её доносился до меня всё глуше, словно через слой воды. Я хотел ответить про ручных духов, что так не бывает, а если и бывает, то это плохая затея, но язык уже не слушался. Спина коснулась стены, потом подушки. Потолочные балки с травами поплыли вверх.
Откуда-то издалека донёсся властный шёпот бабки:
— Мила! А ну марш на кухню! Не видишь брат с ног валится. Дай человеку поспать.
— Ну ба-абушка…
— Кому сказала.
Дверь тихо притворили.
Я провалился в сон сразу. Даже сапоги снять не успел.
Проснулся я от сытного, чуть кислого запаха капустной похлёбки. Будоражащий аромат пробрался по щелям в половицах прямо ко мне под крышу, и стоило мне втянуть его ноздрями, как желудок тут же отозвался. Повело его так, что я открыл глаза ещё до того, как сообразил, где нахожусь и который теперь час. Урчание разнеслось на всю комнату.
Протерев глаза, я огляделся и прикинул, сколько прошло времени. Привычных карманных часов в этом мире у меня не было, так что ориентироваться приходилось по старинке — по солнцу. По косому свету в окошке выходило, что проспал я часа четыре, не больше.
В прошлой жизни после такого я встал бы с чугунной головой и ватными ногами, помянул бы недобрым словом бессонницу и весь оставшийся день вливал бы в себя кружку за кружкой крепкий кофе.
А тут, делов-то. Чуть потянулся, поднялся, сделал короткую разминку, и готово. Тело отозвалось ровной, отдохнувшей лёгкостью.
Молодой организм восстанавливался сам, без всяких уговоров вроде вечерних ритуалов и утренней заправки двойным эспрессо. Единственное — рёбра после вчерашнего падения с балки ещё чуть поднывали, да в ногах ощущалась лёгкая тяжесть. Сапоги я так и не снял перед сном, что телу впрок не пошло.
Закончив с разминкой, я стянул обувь и сполоснул ноги в деревянном тазу с водой. Обтёр ступни тряпицей, сунул их обратно в сапоги. Вот теперь можно жить.
Спустился вниз по скрипучей лестнице, ведомый чудесным ароматом. На кухне над печью висел замасленный чугунок, и Звана как раз снимала с него крышку. По комнате тут же поплыл пар, отчего запах усилился, и я невольно сглотнул.
— Проснулся, Лука, — отметила бабка, не оборачиваясь. — Садись, садись. Только руки вымой, а то одни духи знают, где ты ими шарил.
— И то верно, — усмехнулся я и тщательно вымыл руки в рукомойнике, после чего сел за тот самый дубовый стол, который вчера едва не вылетел из окна.
Звана поставила передо мной полную миску. Внутри плескалась густая капустная похлёбка с разварившейся картошкой и золотистыми кружками жира на поверхности. Рядом легла горбушка ржаного хлеба, тяжёлая, с плотной коркой, ещё тёплая от печи.
— Спасибо, ба.
— Ешь давай, ешь.
Первая ложка обожгла язык, но я не стал ждать, пока похлёбка остынет. Отломил хлеба, обмакнул кончик в колечки жира и принялся за еду всерьёз. Кислая капуста, наваристая картошка, мелкие кусочки рубленой свёклы — всё это растекалось по телу горячей волной и возвращало силы не хуже восьмичасового сна.
Ржаной хлеб отдавал лёгкой горчинкой и отлично шёл под кислую гущу. Я ел молча, и Звана тоже молчала, что для неё редкость. Заметив, что у меня кончается хлеб, подкинула мне вторую горбушку, не дожидаясь просьбы.
Милы было не слышно и не видно. Видать, бабка всё-таки выслала её играть во двор, чтобы не мешала. Словно в подтверждение, прямо через новое стекло до меня донёсся сначала её смех, а затем возмущённое мяуканье Муськи.
Продолжая жевать, я мысленно потянулся к Системе.
Золотистый значок в углу зрения будто ждал приглашения и сразу развернулся в Доску заданий. Одним глазом продолжая следить, чтобы ложка попадала в рот, я начал просматривать список заново, уже на свежую голову, и заодно сверялся с картой.
Тень для Тотема никуда не делась — красная точка висела на том же месте, недалеко от Внешней Стены. Туда мне явно было ещё рановато. Покачав головой, я продолжил перечитывать строчки, обмакивая хлеб в похлёбку.
Истина была неприятная, но от того не менее верная. Моё новое тело, хоть и молодое, и здоровое, но всё ещё слабое. Будь у меня в запасе несколько месяцев на подготовку, всё было бы куда проще.
Взять хоть ту же вчерашнюю балку на мельнице. Голова знала, как всё делать, а нескольких минут предельной нагрузки хватило, чтобы пальцы разжались сами. Любой серьёзный прыжок или бросок к настоящей добыче требовал не только выносливости, но и силы, а её у тела, выросшего на одной каше и без всяких тренировок, попросту не было.
Можно было, конечно, развивать себя по старинке. Да банально, бегать по Району Щепок и отжиматься до седьмого пота. Но это, во-первых, долго и скучно, а во-вторых, при наличии Системы жутко неэффективно. И тут же, чуть ниже строчки про «Коллекционера», я зацепился взглядом за то, что искал.
«Задание „Поймать Духа Черепичного Ветра“. Семейство: Ветряные, подвид Кровельный. Обитает исключительно на крышах, гнездится в коньках и под печными трубами. Условие: во время охоты запрещено передвигаться по земле. Награда: +1 к Выносливости; пассивный навык „Кошачья акробатика“».
Я перечитал задание дважды и медленно отложил ложку в сторону.
Да, вот это и было то, что нужно. Не нудная пробежка и не силовые тренировки до седьмого пота, а настоящая охота, со своими правилами, с заданным маршрутом и с наградой, которая останется со мной навсегда, невзирая на возраст.
Кошачья акробатика. Узнать бы ещё, насколько силён эффект, но подробностей Система, к сожалению, не давала. Впрочем, даже без них можно было прикинуть, что это будет значить на деле.
Условно мягкие приземления, чувство равновесия, способность пройти по узкому коньку и не навернуться. Будь у меня вчера такая штука под рукой, она бы вполне спасла меня от падения на мешки с мукой.
А в будущем точно ещё не раз пригодится, хоть для мягкой посадки, хоть для лазания по Внешней Стене. Там уж проверю на деле, насколько заметным окажется эффект.
Ну а выносливость и сила в любом случае нарастут сами, в процессе. Так что буду совмещать приятное с полезным. Тренировка, замаскированная под работу, а работа — под игру, всегда идёт легче, чем нудное повторение одних и тех же движений.
Довольно кивнув своим мыслям, я ещё раз перечитал задание.
Условие «не спускаться на землю» меня одновременно и слегка смущало, и раззадоривало. По крышам в Районе Щепок я уже успел полазить немало. Не так часто, конечно, как по амбарам, складам, подвалам и улицам, но всё же прилично. К тому же там, в отличие от переулков, тише, и никто не караулит ни чужую добычу, ни чужую землю. Да и с крыш намного легче ловить направление ветра.
А Дух Черепичного Ветра, судя и по названию, и по описанию, был тем же Сквозняком, только привыкшим жить конкретно на кровле. Значит, и повадки, и приманка у него схожие. Осталось только такого найти, что тоже не должно стать проблемой, учитывая любопытство мелких духов.
Я доел вторую горбушку, аккуратно допил из через край миски и подобрал коркой остатки жира со дна миски.
— Спасибо, ба. Готовка у тебя, как всегда, на высоте.
— Ещё бы не на высоте, когда сам голодный да не евший. У тебя сейчас не то что похлёбка, любая щепка за щёку пойдёт, — проворчала Звана, забирая миску.
— И всё равно спасибо, — улыбнулся я, поднимаясь и спиной отступая к выходу.
— Ну и куда ты опять намылился? Отдохнул бы как следует после еды.
— Нет, ба, не отдохну. Дела, — продолжая отступать к двери, ответил я.
— Ну дела так дела, — вздохнула Звана и для виду отвернулась, понимая, что спорить со мной смысла нет.
Я ещё раз проверил, что ничего не забыл. Две запасные дубовые дощечки лежали в сумке, нож был на поясе, а больше для ловли Духа Черепичного Ветра ничего и не требовалось. Сыграю на его любопытстве и на собственном терпении.
Дойдя до двери, я тут же шустро направился к лестнице и забрался обратно к себе под крышу. Там, в торце каморки, было небольшое низкое окошко в одну створку, выходящее прямо на скат нашей черепичной крыши.
Я столько раз вылезал из него, чтобы прилечь на тёплую черепицу и посмотреть на Внешнюю Стену вдали, что смог бы проделать это и с закрытыми глазами.
Створка поддалась со знакомым скрипом. В лицо пахнуло нагретой солнцем глиной, печным дымом и тем самым кровельным ветром, который ходил поверху над всем Районом Щепок.
Я подтянулся, перекинул ногу через подоконник и вылез на крышу.
Охота началась.
Черепица под ладонями оказалась тёплой, шершавой, прогретой полуденным солнцем до того состояния, какое бывает у камней на южном склоне после ясного дня. Я постоял на скате с минуту, давая глазам привыкнуть к свету, а телу — к покатой опоре под ногами. Скат у нашего дома шёл не круто, в две ладони на шаг, и если ставить ступни поперёк ската, а не вдоль, идти по нему было ничем не сложнее, чем по обычной утоптанной тропе.
Я поднялся к коньку, перекинул через него ногу и сел, оглядывая владения.
С крыши Район Щепок открывался иначе, чем с улицы. Внизу, под ногами у обычного человека, это было путаное переплетение узких переулков, заборов и сараев, в котором мог заблудиться даже тот, кто прожил здесь всю жизнь. А отсюда, сверху, всё лежало как на ладони. Кривые крыши с красной черепицей касались друг друга, складываясь в удобные тропы по верхнему ярусу Щепок. Печные трубы торчали неровными зубцами, между домами тянулись жидкие нитки бельевых верёвок с цветными лоскутами сохнущей одежды.
Ветер сегодня был тихий, едва заметный. Я смочил палец слюной и на морской манер определил направление. Дуло с запада на восток, и пахло приятно, по-домашнему. Поток сносил снизу запах нагретой глины, сажи и сытный дух хлеба от пекарни Густава.
Я мысленно потянулся к Системе.
Карта развернулась послушно и легла поверх настоящего вида тонким полупрозрачным слоем. По крышам рассыпались несколько меток, и одна из них горела ярче остальных — жёлтая, ровная, мерно пульсирующая. Через пять-шесть домов к северо-востоку, на коньке высокого двухэтажного домишки с покосившейся трубой, значилась цель задания.
Я сфокусировал внимание на метке, и Система услужливо выдала короткую сводку своим каллиграфическим почерком.
«Дух Черепичного Ветра. Расстояние: около ста пятидесяти шагов. Совет натуралиста: подвид крайне чувствителен к вибрациям от шагов».
— Спасибо, утешила, — хмыкнул я и перебросил вторую ногу через конёк.
После чего ещё раз сверился с картой и мысленно свернул Систему. На такой высоте лучше не загораживать себе зрение лишним.
Проморгавшись, я пошёл по коньку, ставя ступни вдоль гребня, как ходят канатоходцы. Не задумываясь, не глядя под ноги, удерживая взгляд впереди, на следующей точке опоры. Молодые ноги шли пока неуверенно, чуть подрагивая в коленях, но шли.
С нашей крыши на соседскую я перешёл через короткий перешеек — две доски, сколоченные и переброшенные ещё старым Лукой лет десять назад для удобства. За эти годы доски успели прогнить посередине, так что я проскочил по ним быстро, как переходят через тонкий лёд. Затем миновал вторую и третью крышу. Там было проще, дома стояли вровень друг к другу.
С четвёртой крыши я уже увидел свою добычу без всякой карты.
Дух сидел на коньке трубы. Даже с такого расстояния было заметно, что на обычного Сквозняка он не так уж и похож. Внешне дух выглядел как маленький смерч высотой в локоть, полупрозрачный, с голубоватым отливом по краям. Внутри него крутились сухие травинки, перья и обрывок какой-то старой бумаги.
Смерч медленно поворачивался вокруг своей оси и совершенно не обращал на меня внимания. Похоже, он и правда ориентировался больше на звук шагов, чем на зрение, если оно у него вообще было.
Я подобрался ближе, насколько это было возможно, и медленно опустился на четвереньки. До духа оставалось всего ничего, так что я смог даже смутно учуять его запах. От смерча тянуло одновременно озоном, как после недавней грозы, и старой пылью — по-видимому, от его трофеев внутри.
Стараясь действовать как можно медленнее и тише, я пошёл по скату на четырёх точках, почти прижимаясь к черепице всем телом. Подобраться к чувствительному к вибрациям духу по открытому скату незаметно — задача из тех, что решаются не хитростью, а терпением.
Подобравшись на десяток шагов, я задержал дыхание, перенёс вес на левую руку, переставил правое колено и замер.
Дух остановился.
Смерч перестал крутиться, и трофеи внутри него посыпались на крышу. Обрывок бумаги мягко опустился на черепицу, а листья и перья тут же сдуло обычным ветром. Дух, не обращая на это внимания, чуть подался вперёд, словно прислушиваясь, и из его верхушки вылетела короткая струйка воздуха — тонкая, ровная, с воющим свистом, какой бывает, когда дунешь в горлышко пустой бутылки.
Свист явно был предупреждением. Меня заметили.
После чего дух не стал дожидаться моей реакции, сорвался с места и плавным длинным скольжением перетёк на соседнюю крышу.
— Ну, не зря же говорится, что хитрая дичь интереснее всего, — пробормотал я. Да и для такой награды стоило как следует напрячься.
Дождавшись, когда дух остановится, я поднялся с четверенек и пошёл за ним. Сначала шагом, потом, замедляясь, снова перешёл на четвереньки. Но на этот раз дух повёл себя иначе. Уже однажды потревоженный, он не стал дожидаться моего приближения и снова пришёл в движение. Я опять замер, продолжая следить за ним, а когда стало ясно, что ход он не сбавляет, побежал.
— Не уйдёшь! — усмехнулся я, почувствовав знакомый азарт.
Вот тут-то и началось то, ради чего я брался за это задание.
Черепица под ногами оказалась не такой уж удобной для быстрого бега. На втором скате я угодил подошвой сапога в участок чего-то скользкого, и нога ушла вбок без всякого предупреждения. Я едва успел перенести вес на другую и удержался.
— Фух, чуть не сорвался, — выдохнул я и побежал дальше, уже внимательнее глядя под ноги.
Дальше дело пошло быстрее. Я перепрыгивал с конька на конёк, обегал печные трубы, подныривал вперёд на ровных участках и продолжал преследовать добычу. Застройка здесь была плотной, так что труда особого это не составляло. Дух теперь плыл всего в двадцати шагах от меня, и расстояние медленно сокращалось.
Дух Черепичного Ветра не торопился, словно нарочно выдерживал именно такой темп, чтобы я не мог догнать его одним рывком.
— Дразнится, — усмехнулся я. — Хочет проверить, у кого раньше кончится терпение и выносливость. Ну что ж, дружочек, проверим.
К десятой крыше лёгкие у меня уже горели. Не привычным, приятным жжением, как после хорошей разминки, а обжигающим огнём, когда каждый вдох даётся чуть тяжелее предыдущего. Спустя ещё пару крыш в боку, под правым ребром, вспыхнул короткий укол. Такая резь была мне хорошо знакома ещё по прошлой жизни. Напоминание, что тело пока не готово к подобным нагрузкам.
Система, заметив моё состояние, тоже не осталась в стороне. Перед глазами мигнуло красным, и в углу зрения нервным каллиграфическим почерком начали проступать строчки.
«Внимание! Выносливость близка к нулю. Рекомендуется немедленный отдых. Продолжение нагрузки повышает риск травм».
— Да знаю я, — выдохнул я сквозь зубы. — Не останавливаться же.
И побежал дальше.
Каждый шаг к этому моменту уже ощущался так, словно мне в сапоги налили свинца. Мышцы икр забивались на ходу, и я чувствовал, как они твердеют под кожей, отказываясь пружинить. На тринадцатой крыше горло пересохло как следует, и я уже не дышал, а глотал воздух короткими рваными порциями.
Но главное сейчас было не это. Расстояние медленно сократилось до десяти шагов.
Дух впереди проскользил на крайнюю крышу со стороны нашего переулка и замер у самого края.
Я постоял на гребне пару секунд, упираясь руками в колени и стараясь хоть немного выровнять дыхание. Внутренний дед под рёбрами поправил очки, неодобрительно крякнул и принялся перечислять все известные ему случаи, когда взрослые люди прыгали через такие провалы между крышами. Случаев набралось не слишком много, но все они заканчивались переломами.
— Да-да, я в курсе, — отмахнулся я от внутреннего голоса и сосредоточился на деле.
В условии задания чётко было прописано: спускаться на землю нельзя. А обойти этот провал по соседним домам означало потерять слишком много времени. К тому моменту дух уйдёт в отрыв в сторону Косого Рынка. И даже если я сумею его там нагнать, долго бегать на виду у всех не получится. Первая же бабка с синдромом вахтёра поднимет крик, а там и десятник Тарас подтянется. А значит, сделать всё нужно быстро, чисто и незаметно. И сделать прямо сейчас.
Я отступил на пять шагов от края, выровнял дыхание, насколько смог, и разбежался.
Молодое тело сделало всё, что могло. Я толкнулся правой ногой от самого края, выбросил вперёд левую и пошёл по широкой дуге над переулком. В этот короткий миг невесомости я успел понять одну простую вещь.
Я немного, но не долетал.
Понимание это было спокойным, без особой паники. На панику у меня сейчас не было времени. Вместо этого я уже видел противоположный карниз, видел расстояние до него и видел, как моя левая нога идёт чуть ниже, под него.
Вариантов было всего два. Либо пытаться достать ногой, вывернувшись в полёте, что почти гарантированно отправляло меня вниз, либо встретить край руками.
Я выбрал второе. Выбросил руки вперёд, и кончики пальцев зацепились за тонкий жестяной край водостока.
Жесть была ржавая, с острыми завальцованными краями, и под моим весом она тут же прогнулась с тонким, противным «к-х-р-р». Тело тряхнуло так, что в плечах коротко, но ярко полыхнуло. Левая ладонь сорвалась, повисла. Правая держалась тремя пальцами.
Я не смотрел вниз.
В прошлой жизни на скалолазных сборах нас, молодых, учили простой вещи. В момент срыва запрещено думать о том, что под тобой. Думать нужно о том, что в твоей руке, и куда ты дотянешься следующим движением.
Я подтянул левую руку, нащупал жестяной край рядом с правой и вцепился в него уже четырьмя пальцами. Ржавая жесть резанула по подушечкам пальцев. Пока без боли, на чистом адреналине я только почувствовал, как под ногтями стало тепло и липко.
Потом я подтянулся.
Не одним красивым рывком, как в книжках, а коротким, рваным, на полпальца. Ещё раз, и ещё. Подбородок вышел на уровень водостока, я зацепился им за карниз, переложил правую ладонь выше, на черепицу, нашёл там зазор между двумя пластинами и продел туда два пальца до второй фаланги. Потом подтянул колено, поставил его на жестяной край. От этого водосток снова застонал, но выдержал, и я наконец перевалился на скат.
Я лежал на тёплой черепице минуты две, не двигаясь, и просто дышал.
Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза, в пальцах звенело тонкое металлическое жжение от порезов. Под левой щекой черепица была сухая и пахла солнцем. Я повернул голову.
Дух Черепичного Ветра сидел на коньке в десяти шагах от меня и смотрел.
Сидел спокойно, не крутился, не свистел. Внутри него медленно крутилось новое перышко, но смерч стал почти прозрачным, превратившись в тонкое голубоватое марево, которое можно было разглядеть только потому, что за ним чуть мерцал воздух.
В этот момент мне показалось, что он, в своей бессловесной духовной манере, ждал, чем у меня дело кончится. С каким-то вежливым любопытством, с каким старый профессор смотрит на студента, провалившего первый экзамен, но всё-таки дотянувшего до пересдачи.
— Ну, малец, — прохрипел я ему, не поднимая головы от черепицы. — Один — ноль, ты ведёшь.
Дух свистнул в ответ. Коротко, без издёвки. Скорее даже признавая, что игра пошла дальше, чем он ожидал.
Я закрыл глаза и лежал на тёплой черепице ещё с минуту, давая восстановиться дыханию, а потом медленно сел. Всё это время Дух Черепичного Ветра по-прежнему смотрел на меня с конька в десяти шагах. Под конец в его прозрачном теле снова закрутилось пёрышко. Медленно, как будто он только что заскучал и решил себя развлечь.
— Ладно, Черепок, — сказал я ему вполголоса. — Хватит бегать. У меня для тебя новый домик.
Я осторожно поднялся и сделал короткий шаг вперёд. Дух тут же снялся с конька и плавным дугообразным движением ушёл за трубу. Толстую, обмазанную глиной печную трубу с покосившимся жестяным колпаком. Я только и успел заметить, как голубоватое марево втягивается в узкую вертикальную щель между двумя кирпичами кладки. Втянулся целиком и пропал.
Я подобрался к трубе, обошёл её по кругу. Щелей в кладке оказалось не меньше десятка. Раствор между кирпичами выкрошился временем и дождями, и труба сейчас походила на кусок старого сыра. Куда именно нырнул дух было не разобрать. Все щели одинаково тёмные, узкие, с палец толщиной и в ладонь длиной.
Рукой оттуда не достать. Пальцы пролезут, а ладонь нет.
— Ладно, теперь надо подумать, — выдохнул я. — Бегать я уже набегался. Дух — это что? Дух — это поток воздуха. Подвид Кровельный, но по сути те же привычки, что и у любого Сквозняка. Воздух идёт туда, где разница давлений. Загони ему в спину поток посильнее и он выйдет с другой стороны, потому что просто не сможет иначе.
Я оглядел трубу заново, уже не как охотник, а как инженер. Кладка проходила насквозь, это была обычная печная труба, внутри которой шёл вертикальный канал. По сторонам виднелись мелкие щели. С наветренной стороны, со стороны западного ската, дуло слабо, но ровно.
— Есть идея, — ухмыльнулся я. — Сейчас я тебя выманю оттуда, Черепок.
Я скинул сумку, расстегнул и снял свою куртку. Взвесил в руке. Хорошая вещь, плотная, из вощёной парусины.
Куртка сразу пошла в дело. Я подошёл к подветренной стороне трубы и принялся плотно затыкать парусиной все щели, до которых дотягивался. Рукав в одну дыру, полу в другую, ворот скомкал и забил в самую большую трещину у основания. Куртка села по трубе как тёплый чепец на чайник. Ткань легла плотно, без зазоров.
С наветренной стороны я оставил всё как есть. Туда дуло ровно, западный поток шёл вдоль ската, и теперь, когда выход был запечатан с одной стороны, давление внутри кладки начало расти и раздражать духа.
Дальше нужно было подготовить ловушку.
Я накинул сумку обратно на плечо, достал одну из дубовых дощечек с вырезанным Колодцем и положил рядом на черепицу.
— Этого мало, — прикинул я вслух. — Дощечка хороша на открытом воздухе, когда дух идёт к ней сам, на любопытстве. А здесь дух полезет наружу не из любопытства, а потому что вылезет из-за раздражения. На такой случай Колодца мало, нужна Тропа — чтобы было куда идти, чтобы он не метнулся в сторону и не ушёл по соседнему скату.
Я снял с пояса нож, нашёл на черепице один свободный, слегка отколовшийся фрагмент кладки и провёл по её обожжённой поверхности две точные линии Тропы. Глина пошла под лезвием с тонким скрипом, но я работал чисто, как делал это уже сотни раз с Колодцем. Подумаешь, две линии а не три, и направление другое. Принцип то тот же!
Готовая Тропа подходила прямо к ближайшей щели на наветренной стороне трубы и втыкалась в неё кончиком линий, как стрелка указателя.
«Иди сюда, — говорила Тропа духу. — Здесь выход».
дубовую дощечку я положил сверху, затем отполз на полтора шага в сторону, лёг животом на скат, упёрся локтями в черепицу и стал ждать.
Сначала ничего не происходило. Я слышал, как ветер шуршит по куртке, плотно сидящей на трубе, как где-то внизу у Маланьи звякнули весы, как кричат чайки над Косым Рынком в полукилометре отсюда. Потом из глубины кладки донёсся слабый, тонкий присвист. Словно кто-то дунул в чайник через носик.
Дух понял, что выход с подветренной стороны закрыт.
Свист стал гуще, набирая силу. Кладка чуть задрожала, а куртка на трубе слегка вздулась изнутри. Я мысленно поблагодарил вощёную ткань за плотность.
И вот, наконец, голубоватое марево вытекло из щели рядом с дубовой дощечкой.
Дух растерянно вывалился наружу и тут же попытался уйти в сторону, но поток воздуха сзади толкал его в спину, а руна Тропы на плитке вела прямо в Колодец на дубовой дощечке. Пытаясь избежать пленения, дух дёрнулся раз-другой для приличия и, наконец, нехотя нырнул во вспыхнувший светом треугольник.
Где-то на границе слуха я уловил тихий, почти неслышный щелчок, с каким обычно захлопывается крышка табакерки. Дубовая дощечка под Колодцем слегка потемнела, а гудение духа мгновенно оборвалось.
— Пойман, дружочек! — выдохнул я и устало улыбнулся.
Система тут же отреагировала, появившись у меня перед глазами своим каллиграфическим почерком.
— Да я уж заметил, — хмыкнул я. — Давай дальше.
Система, ничуть не обидевшись, растворила предыдущие буквы и вывела новые.
Внутри тут же прокатилась тёплая волна, какая бывает, когда выпьешь крепкого чая на морозе. Я прислушался к ощущениям. Ничего экстраординарного, но как будто стало немного свободнее в плечах и появилась плавность в движениях. А может, это во мне говорила усталость, и мне только казалось. Всё это нужно будет ещё проверить на практике.
Я полежал на скате крыши ещё с минуту, давая этому ощущению устояться, после чего аккуратно отлепил куртку от трубы, хорошенько встряхнул, снял сумку, накинул на себя куртку и положил дубовую дощечку с духом во внутренний карман. Затем достал нож и, подойдя к плитке с руной Тропы, сделал несколько точных движений, отключая руну. Любой порядочный резчик понимает, что оставлять рабочие руны где попало не стоит.
Закончив с этим, я вернул нож в ножны, перевернулся на колени, оттолкнулся ладонями от крыши и резко встал. И в тот же момент понял, что встал слишком резко. В глазах на мгновение потемнело, а левая нога встала не туда, куда мне бы хотелось. Под подошвой сапога оказался не сухой скат крыши, а зелёная полоса старого мха, нараставшего вдоль желоба годами. Как раз в этот момент я коснулся его и сбил с поверхности тонкую сухую корочку. А под ней мох был очень влажный и скользкий, так что сапогом я ступил словно на лёд.
Ногу тут же повело в сторону, и я вдруг ощутил, что «Кошачья акробатика» действительно имеет место быть, а не просто является плодом моего воображения или строчкой, показанной Системой. Я ещё только успел почувствовать начало падения, а моё тело уже на одних рефлексах попыталось сгруппироваться, поджать ноги, выйти в кувырок и встать на четвереньки.
Будь я в своей лучшей форме или будь у меня больше практики, скорее всего, всё бы получилось. Но не в этот раз.
Скат принял меня боком, и я покатился. Не просто упал, а именно покатился кубарём из-за излишней инерции. Вот и попытался выйти в кувырок, называется.
Подо мной коротко хрустнула, ломаясь, черепичная плитка, а из горла вырвались самые отборные ругательства, которые я только успел узнать за свою новую жизнь. Продолжая падение, я хватался за всё, что встречалось на пути, но толку от этого было мало. В лучшем случае я выигрывал себе секунду-другую ценой ободранных пальцев, а тело как продолжало идти вниз по скату, так и продолжало это делать с упорством хорошо разогнанного бревна. Сумка била меня по спине, нож на поясе впивался в бок, и я только и успел, что порадоваться, что как следует закрепил его в ножнах.
Край ската приблизился быстрее, чем я успел остановиться. Внизу мелькнул жёлто-синий полосатый навес, плотно натянутый над чьей-то лавкой. Я ударился об него спиной, и ткань сначала поддалась, прогнулась, попыталась удержать мой вес. Спустя долгую секунду невесомости она наконец лопнула с тонким противным треском.
В следующее мгновение меня поглотила темнота. Я запутался в полотне и продолжил падение, пока не оказался на чём-то тёплом, мягком, а ещё очень крикливом.
«Не повезло сегодня торговцу», — промелькнула мысль в голове.
В общем-то, на этот раз повезло. Удар вышел не сильным. Видать, навес справился со своей задачей и успел достаточно погасить падение. Вдруг подо мной кто-то выдохнул так, что сразу стало понятно: как только выберусь из-под навеса, лучше мне здесь не задерживаться.
Не успел я закончить мысль, как раздался второй звук, чем-то даже хуже первого. Длинный медленный треск рвущейся дорогой ткани, который продолжался до того момента, пока я опускался вниз, пока наконец не коснулся брусчатки.
Нащупав опору, я тут же откатился в сторону, выпутываясь из остатков навеса. Проморгавшись, я увидел, как в паре шагов от меня медленно поднимается на ноги высокий и грузный человек лет пятидесяти. Он тоже заметил меня и, указав в мою сторону пальцем, явно пытался подобрать слова.
Видок у него был соответствующий ситуации. Лицо багровое, обвисшие щёки трясутся, а нижняя губа подрагивает от ярости. Под носом вскинутые подкрученные усы ходят ходуном, а ушибленное плечо потирают пальцы с массивными золотыми кольцами. Но большего внимания заслуживала его одежда. Несчастный сюртук на этом человеке выглядел так, словно его уже никогда не починят. Тонкое тёмно-синее сукно, расшитое по плечам и спине золотыми листьями, было разорвано безупречным разрезом от воротника до самой поясницы. Половинки сюртука прямо у меня на глазах медленно разошлись в стороны, и из-под них выглянула прежде белоснежная, а теперь очень сильно измятая сорочка.
— Ах ты ж… — на выдохе процедил сквозь зубы торговец, очень медленно поворачивая ко мне голову и находя меня взглядом. — Ах ты ж… да я тебя сейчас…
Я открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь смягчающее. Что-нибудь вроде банального «приношу свои извинения, готов компенсировать ущерб в разумные сроки». В прошлой жизни это всегда работало с теми же инспекторами лесхоза. Может, и здесь сработало бы, но этого я уже не узнаю.
Торговец сориентировался на секунду быстрее и поднял визг раньше.
— Стража! — заорал он так, что от его крика у меня заложило одно ухо. — Стража, сюда! Держи вора, держи его!
Я не стал извиняться. На извинения нужны были силы, а сил к этому моменту не осталось даже на короткое внятное предложение. Лёгкие горели огнём, в боку отдавало резкой болью, а в пальцах гнездилось тупое жжение от свежих порезов о ржавую жесть. В таком состоянии объясняться с багровым от ярости торговцем, у которого только что лопнул сюртук ценой в небольшую ферму, было бессмысленно. В лучшем случае это закончилось бы штрафом, который мне сейчас точно был бы не по карману. А в худшем десятник Тарас мог и закрыть меня на пару суток для профилактики. Допускать этого было никак нельзя.
Поэтому я просто откатился ещё на полоборота в сторону, оттолкнулся от площадки ладонями, поднялся на четвереньки и сразу перешёл в низкий старт. Рядом, у самого края лавки, стояла телега, доверху гружённая капустой. Возница куда-то отлучился, оставив её прямо посреди улицы. Я нырнул под телегу между колёс, прокатился по утоптанной земле под брюхом повозки и вынырнул с другой стороны, не сбавляя хода. Припустил вперёд, между двумя торговыми рядами.
— Стой, держи его! — захлебнулся новым воплем торговец где-то у меня за спиной.
И там же, ещё дальше, отозвался короткий и резкий свисток стражи.
— Фух, не зря решил отступить, — выдохнул я, уходя в переулок.
Очевидно, что задержись я там, рядом с торговцем, который во всю глотку орёт «держи вора», слушать меня никто бы не стал. Так же, как и сейчас догонять никто не станет. Стража в Щепках разбирается, кто прав, а кто виноват, ровно до тех пор, пока виноватый не убежал. Ведь Район Щепок — настоящий лабиринт. И лабиринт этот Лука к своим семнадцати годам успел выучить не хуже собственного двора. А как известно, чем теснее улочка и чем больше на ней поворотов, тем труднее за тобой угнаться человеку в кованых сапогах и с арбалетом за спиной.
Я бежал по узким проходам между домами, где не разойдутся и двое, по сквозным дворам с дырами в плетнях. Сворачивал не единожды на поворотах, пару раз перепрыгнул через корзину с рыбой и едва не пнул вставшую на пути кудахтающую курицу. Ноги сами несли меня туда, где темнее и больше поворотов.
Свисток стражи напоследок прозвучал ещё раз — тонко и противно, на одной высокой ноте — и затерялся между стен переулка.
Я пробежал ещё немного по инерции, после чего нырнул в совсем уж глухой проход между двумя стенами, куда при всём желании не пролез бы человек в полном снаряжении. Тарас тут точно бы не пролез.
Переведя дыхание, я осмотрелся. Вокруг три стены без окон, груда поломанных ящиков в углу и лужа в центре, отражающая холодный лоскут закатного неба. Тупик. Дальше дороги не было, но и погоня отстала окончательно, если за мной вообще погнались.
Я прислонился к стене и согнулся пополам, упёршись ладонями в колени. Дышать получалось плохо. Воздух входил в лёгкие короткими рваными глотками, и каждый из них отдавался в боку острой болью. В глазах потемнело по краям, как будто кто-то накрыл мир чёрной тряпкой и оставил только узкий тоннель прямо перед носом.
Ноги дрожали так, что я не решился стоять, даже прислонившись к стене, и осторожно опустился на перевёрнутый ящик, стоявший неподалёку. Ящик жалобно скрипнул, но выдержал мой небольшой вес.
Так я и просидел пару минут, привалившись затылком к шершавой холодной стене, и просто дышал. Пот заливал глаза, а сердце от остатков адреналина в крови колотилось как бешеное. В прошлой жизни после такого забега я бы неделю в стационаре отлёживался. А здесь — всего лишь полная выработка ресурса. Молодое тело выдало всё, на что способно, и этого оказалось вполне достаточно.
— Кажется, оторвался, — выдохнул я в тишину тупика.
Спустя ещё пару минут дыхание из рваного стало почти ровным, а темнота в глазах отступила. Резь в боку тоже притупилась. Я прислушался к себе и с удивлением отметил, что восстанавливаюсь заметно быстрее, чем ожидал.
Наконец, придя в себя, я выпрямился, осторожно расправил плечи и обратился к Системе. Золотистый текст, написанный всё тем же идеальным каллиграфическим почерком, послушно развернулся у меня перед глазами. Я ещё раз открыл список наград за последнее задание и мысленно попросил подробностей.
— Ну да, всё верно, — задержался я на этой строчке и довольно кивнул.
И правда заметная прибавка. Даже и не скажешь, что всего на единичку. Узнать бы ещё, эта единичка вообще из скольки. Я отдыхал меньше пяти минут, а дыхание уже почти выровнялось, и мышцы ног, ещё недавно забитые от бега, наливались силой обратно.
Довольно потянувшись и сделав небольшую растяжку, я перелистнул системное окошко дальше, к описанию пассивного навыка. Второй тоже хотелось прочитать целиком. От одной мысли об этом Система тут же услужливо проявила новую страницу поверх предыдущей.
— Да, я заметил, — усмехнулся я. — Скользкий мох по-прежнему остаётся скользким мхом, а навес встречает меня спиной, а не ногами. Я ведь не кошка, чтобы извернуться в падении. Но спасибо за честность, Система.
То падение с крыши и правда вышло на удивление мягким для своей высоты. Если, конечно, не обращать внимания на конечную точку приземления. Тело само шло в попытку группировки, само потянулось в кувырок. Просто опыта пока не хватило, чтобы довести движение до конца. Но это дело наживное. Успею ещё привыкнуть и потренироваться.
Я свернул описание навыка и ещё с минуту просто сидел, прислушиваясь к своему телу. Дыхание выровнялось окончательно, и в мышцах теперь ощущалась приятная усталость, как после хорошей разминки. Даже порезы от жести оказались неглубокими, кровь уже подсохла. До завтра заживёт.
Закончив с коротким отдыхом, я поднялся с ящика. Тело тут же отозвалось ровной, собранной готовностью, какую я не чувствовал в нём ни разу за три месяца. Я качнулся с пятки на носок, проверяя баланс, и остался полностью доволен ощущением.
Выйдя из тупика, я повернул направо, уходя подальше от рынка, пока через пару десятков шагов снова не остановился. Передо мной стояла стена — глухой бревенчатый забор соседнего двора в полтора моих роста. Обычно я бы стал искать обход, или хотя бы бочку, или ящик, чтобы подпереть под стену и подтянуться наверх. Но сейчас я решил попробовать иначе.
Я отступил на шаг, чуть присел, перенося вес на согнутые колени, после чего резко оттолкнулся. Тело легко пошло вверх, ровно, без надрыва. Подошва сапога на короткое мгновение коснулась гладкого бревна, нашла на середине высоты опору и толкнула меня выше. Ладони легли на верхний край забора, и лёгким движением я подтянул себя вверх. Локти приняли вес тела, и я вытолкнул себя дальше, делая выход силой.
Уже наверху я понял, что даже не запыхался. Дыхание было ровное, сердце стучало спокойно, нигде ничего не тянуло и не ныло. Я сел верхом на гребень забора, перекинул ногу на ту сторону и тихо рассмеялся.
Да, вот этого мне и не хватало все три месяца. Да что уж там говорить, последние лет двадцать, если брать в расчёт и прошлую жизнь. Этого простого, давно забытого ощущения, когда тело делает ровно то, что ты хочешь. Без скрипа суставов, без оговорок и боли в коленях. В прошлой жизни последний раз я чувствовал такое лет в тридцать пять. И с тех пор только провожал это ощущение всё дальше — год за годом, сустав за суставом.
«А ну-ка, что если попробовать?» — ухмыльнулся я, прикинув расстояние отсюда до лавки Велеса. По крышам шагов триста, не больше, если смогу залезть. И почему бы не смочь?
Я с готовностью перебрался с забора на покатую крышу сарая. Затем одним прыжком забрался на пристройку, а оттуда на крышу двухэтажной хибары. И пошёл по коньку, не задумываясь о ногах. Они теперь сами ставились правильно, носок к носку. Перемахнул через печную трубу, упёршись в неё одной рукой, и ушёл в кувырок просто потому, что мог. Скатился по пологому скату вниз, к самому краю, в последний момент подобрал ноги, оттолкнулся и перелетел на следующую крышу, гася удар мягким приседом.
Я резвился как мог. Делал сальто на ровных участках, перекаты там, где хватило бы обычного шага. Не для скорости и не для дела, а для простого, ничем не замутнённого человеческого удовольствия. Ветер свистел в ушах, черепица летела под ногами тёплой рыжей рекой. Где-то внизу шла обычная вечерняя жизнь Района Щепок. А я шёл поверх всего этого, по самому верхнему ярусу города. И впервые с того момента, как проснулся в этом теле, чувствовал себя в нём настоящим хозяином.
— Не знаю уж, как так вышло, но я счастлив, — сказал я тихо, с улыбкой.
Теперь мне семнадцать лет, у меня здоровое сердце и лёгкие, которые вдыхают воздух без малейшей одышки. И ноги, которые несут туда, куда я захочу. О чём ещё можно мечтать? Да на самом деле о многом. Но сейчас, в эту минуту, мне хватало и этой маленькой радости жизни.
Наконец я перемахнул последний провал, узнал впереди покосившуюся трубу над лавкой Велеса и сбавил ход, переходя на ровный шаг по коньку. Аккуратно спустившись вниз, я остановился перед знакомым двором и с теплотой посмотрел на дубовую дверь с криво вырезанным знаком Колодца.
Пришёл я раньше, чем мы договаривались, но на месте мне сейчас совсем не сиделось. Лучше буду полезен здесь, отдохнул я уже достаточно.
Дверь резчицкой я толкнул с разбегу, бодрый и ничуть не запыхавшийся после прогулки по крышам. Тело отозвалось ровной, собранной готовностью, и я даже на секунду пожалел, что путь оказался коротким.
Внутри уже кипела работа.
Бран сидел за дальним концом верстака, высунув от усердия кончик языка, и стругал деревянную заготовку. Перед ним выстроился целый ряд готовых болванок, светлых, ровных, обточенных. Рядом громоздилась горка стружки, и было видно, что здоровяк сегодня не сидел без дела.
Велес поднял на меня голову раньше, чем я успел переступить порог, и тут же завёл свою привычную песню, с той самой иронией, под которой у него обычно пряталось что-то вроде довольства.
— Опять где-то шлялся! — пробасил мастер, отложив резец. — Бран уже десяток болванок подготовил, пока ты по Щепкам прохлаждался! Время — деньги, парень, заруби себе на носу!
— Прохлаждался, — согласился я, подходя к столу.
Я снял с плеча сумку, неторопливо достал из внутреннего кармана куртки дубовую дощечку с пойманным духом и с глухим стуком поставил её перед мастером на верстак.
— Дух Черепичного Ветра, мастер. Пришлось побегать, но он наш.
Велес замер на полуслове. Глаза его округлились, и он подался вперёд, склонившись над дощечкой так близко, что едва не уткнулся в неё носом. Ворчание на лице мастера медленно сменилось знакомым жадным блеском, тем самым, что появлялся у него всякий раз при виде хорошего товара.
— Уел, — выдохнул он наконец и поднял на меня взгляд. — Уел старика. Это же Кровельный подвид, редкий! За такую штуку торговцы пряностями отвалят гору серебра, у них там вечно товар отсыревает на верхних полках. — Велес выпрямился и махнул рукой в сторону свободного места за верстаком. — Ладно, чего стоишь. Садись, режь руны на продажу. Нужно копить на основу для Тотема, сама железная лиственница к нам не приедет!
Спорить я не стал. Прихватил один из обточенных Браном брусков, придвинул табурет и сел рядом с напарником.
— Здорово, Лука, — расплылся в улыбке Бран, не отрываясь от работы. — Видал, сколько я наделал? Велес даже не ругался почти.
— Молодец, здоровяк, — кивнул я, взвешивая брусок в руке. — Ровно вышло. Толк будет.
Бран засиял ещё ярче и заработал резцом с удвоенным усердием.
Дальше пошла та самая спокойная, размеренная работа, какую я любил больше всего. Я уходил на короткое мгновение в тёмную комнату, ловил под веками золотистую решётку волокон маны и вёл резцом по подсвеченным линиям. Колодцы ложились один к одному, чистые и глубокие. Рядом шуршала наждачка в руках Брана, поскрипывал его резец, а из дальнего угла доносилось мерное бормотание Велеса, который пыхтел над пересадкой духов.
Стружка завивалась тонкими светлыми кольцами и падала на колени. Пахло смолой, нагретым деревом и горячим маслом от лампы. Хороший запах, спокойный.
И в этой ровной рабочей тишине дверной колокольчик зашёлся истеричным звоном.
Дверь распахнулась от пинка так, что медный язычок заколотился под потолком захлёбывающейся дробью. В лавку тяжело ввалился новый посетитель, заполнив собой почти весь проём.
Велес, не поднимая глаз от пластинки с духом, привычно расплылся в медовой коммерческой улыбке.
— Добро пожаловать в лучшую резчицкую района, господин! — пропел он. — Чем мы можем…
— ТЫ! — рёв клиента оборвал мастера на полуслове.
Голос дрожал от неконтролируемого гнева, но смотрел вошедший не на Велеса. Налитые кровью глаза упёрлись прямо в меня, сидящего за верстаком.
Я медленно поднял голову от заготовки.
На пороге стоял тот самый багровый торговец. Тот самый, грузный, с трясущимися щеками и подкрученными усами. А на спине у него, обращённый ко всем нам, красовался разорванный по шву сюртук. Тонкое тёмно-синее сукно с золотыми листьями расходилось двумя половинками от воротника до самой поясницы.
— ТЫ ПОРВАЛ МОЙ СЮРТУК! — взревел торговец на всю лавку, тыча в меня пухлым пальцем, унизанным золотыми перстнями.
Бран от неожиданности дёрнулся, и резец сорвался с заготовки. Раздался глухой стук, за ним короткое сдавленное «ой» — инструмент приземлился здоровяку прямо на ногу. Велес медленно, всё ещё с остатками медовой улыбки на лице, перевёл взгляд с разъярённого гостя на меня, невозмутимо сидящего за верстаком.
Я тяжело вздохнул, аккуратно сдул стружку с готового Колодца и мысленно проклял свои новенькие навыки паркура.
Торговец сделал тяжёлый шаг внутрь, и под его сапогом зловеще скрипнула половица. Палец с золотыми перстнями всё ещё указывал на меня, дрожа от негодования.
— Этот щенок, — бушевал он, обводя взглядом мастерскую в поисках сочувствия, и, кажется, свирепел ещё больше, натыкаясь только на непонимание. — Он свалился мне на голову прямо с неба, как куль с мукой, и порвал мой сюртук, между прочим, столичной работы. Я за него семьдесят золотых отвалил! А он сразу удрал, как крыса. И что я вижу? Он тут в лавке работает, как ни в чём не бывало.
Велес медленно сполз с верстака. Радость от удачной торговли и пойманного мной кровельного духа стекала с его лица прямо на глазах, уступая место бледности. Я видел, что мастер узнал гостя, и это узнавание его совсем не обрадовало.
— Господин Вивальд, — осторожно выговорил Велес. — Какая неслыханная честь! Сам почтенный поставщик сукна с Торгового Кольца — и в нашей скромной мастерской.
— Честь! — Вивальд развернулся к мастеру так резко, что щёки его колыхнулись. — Я тебе сейчас покажу честь, Велес! Я подам жалобу в магистрат. Порча имущества состоятельного горожанина, а именно моего столичного сюртука. И у меня свидетели на всём Косом рынке. Знаешь, чем это пахнет для твоего утырыша? Каторгой, пока каждую монетку мне не отработает в счёт ущерба!
Велес выслушал его тираду и посмотрел на меня. В глазах у него стояла такая тоска, что я сразу понял: дело и правда хуже, чем просто испорченный сюртук.
— Лука, — тихо, одними губами выдохнул мастер, отведя меня на полшага в сторону. — Ты хоть знаешь, кто это? Это не просто торговец, он в магистрате на короткой ноге с судейскими. И правда подаст жалобу за порчу имущества и на каторгу тебя отправит, если не блефует.
Бран за моей спиной тихо ухнул и втянул голову в широченные плечи, став при этом ненамного ниже. На лице у нашего здоровяка читалось одно сплошное виноватое страдание, будто это он лично успел накосячить.
Я же слушал Велеса, кивал в нужных местах, а сам внимательно смотрел на гостя. Точнее, на его спину. Привычка орнитолога никуда не делась и в этом теле. Даже когда вокруг шум, паника и все машут руками, я по инерции замолкаю и начинаю наблюдать. Так я, бывало, часами лежал в засаде, отслеживая, какая из птиц в стае поведёт остальных на взлёт. Сейчас же объектом моего внимания был один-единственный разъярённый Вивальд, и я просто смотрел на него, подмечая детали.
Разрез на сюртуке прошёл чисто, от воротника до поясницы. Сукно разошлось, подкладка лопнула вместе с ним, и в прорехе у самой лопатки виднелось что-то, что не было сорочкой. Это я мог сказать точно. Между двумя слоями ткани прятался плоский предмет размером с ладонь, зашитый прямо в подкладку у спины. И от этого предмета шло слабое, практически незаметное для обычного человека мерцание.
Я сфокусировал зрение и на мгновение ушёл в тёмную комнату. Сразу заметил грязное, багровое с прозеленью мерцание, как от гнилушки в темноте. Стоило мне разглядеть эту странность, как Система тут же отозвалась. Текст вспыхнул перед глазами рваными мазками, и почерк на этот раз был не каллиграфический, а угловатый и красный — такой я видел всего раз, когда дух посудного звона мутировал в полтергейста.
— Вот это дела, — тихо выдохнул я, выходя из тёмной комнаты и глядя на место обитания духа обычным взглядом.
Если внимательно не всматриваться, даже мне сейчас было сложно заметить тварь, хотя я уже знал, куда смотреть. Система, словно соглашаясь со мной, проступила перед глазами уже обычным золотистым каллиграфическим почерком.
Я медленно выдохнул, и картинка в голове сложилась целиком. Своим падением я не просто порвал дорогущую тряпку, которую кто-то решил оценить аж в семьдесят золотых. Я разорвал зашитый в неё проклятый оберег, в котором сидела маленькая мерзкая тварь, вытягивавшая из этого человека силы. И посадили её туда явно не он сам. Кто станет зашивать себе в одежду штуку, от которой начнёшь постепенно загибаться от утраты сил?
Я перевёл взгляд на багровое лицо Вивальда. Сразу заметил серьёзную одышку и лопнувшие сосуды в белках глаз. Да и дрожь нижней губы шла не только от ярости. Такая же бывает у людей с проблемами с сердцем. Сейчас он срывался на крик, хотя по одежде и манерам видно было, что человек привык держать себя в руках.
Велес тем временем продолжал пытаться договориться на рассрочку и уверял торговца, что долг перед ним мы отработаем. Но Вивальд уже набирал воздух для нового крика. Я хлопнул ладонью по верстаку. Не сильно, но в маленькой мастерской звук вышел резкий и сухой, так что все разом замолчали и посмотрели на меня. Вивальд медленно повернул ко мне налитые кровью глаза.
Я поднялся с табурета, выпрямился и посмотрел на этого огромного разъярённого человека с ледяным спокойствием. Так смотрит врач на пациента, который устраивает скандал в приёмной, ещё не зная, что серьёзно болен.
— Да, я порвал ваш сюртук, господин Вивальд. Это правда, — сказал я ровно, без тени заискивания. После чего продолжил, чеканя слова: — Но я спас вам жизнь. И это тоже факт.
В мастерской стало так тихо, что слышно было только сопение Брана.
— Чего? — поперхнулся Вивальд заготовленным криком.
Следующие несколько секунд он только и делал, что открывал и закрывал рот, как вытащенный на берег сом. В глазах у него боролись ярость и чистое, незамутнённое изумление от такой наглости.
— Чего ты сказал? — повторил он наконец. — Ты мне жизнь спас тем, что чуть хребет не переломил?
— За это я приношу свои извинения, — продолжил я тем же спокойным, размеренным тоном. — Но скажите, вы ведь плохо спите в последнее время? Просыпаетесь под утро, как от удара или нехватки воздуха, и больше не можете уснуть?
Ярость на лице Вивальда дала первую трещину.
— Сердце колет, — продолжал я ровно, словно зачитывая список его болезней. — Здесь, под левой стороной груди, особенно к вечеру. Аппетит пропал, и вес тает. Сюртук-то, я погляжу, шили по более плотной мерке, если вы, конечно, не любите носить одежду сильно на вырост.
— Да что ты такое говоришь? — выдохнул торговец.
— Раздражаетесь по любому поводу, орёте на окружающих и сами потом не понимаете, чего так вспылили, — продолжал я. — И усталость у вас накапливается. Постоянная, тяжёлая, будто весь день мешки таскали. Хотя вы только проснулись.
С каждым моим словом краснота отливала от лица торговца, сменяясь нездоровой бледностью. Палец, которым он всё это время тыкал в меня, медленно опустился.
— Так. Погоди, — прохрипел Вивальд. — Тебе-то откуда знать об этом?
— Потому что вас, господин, целенаправленно сводят в могилу, — спокойно ответил я. — И явно уже не первый месяц.
Я обошёл верстак и приблизился к нему без угрозы, держа руки на виду.
— Позволите вас посмотреть?
Вивальд не ответил, только уставился на меня расширившимися глазами. И в этом молчании было уже не возмущение, а растерянность человека, испуганного за свою жизнь и здоровье. Я расценил это как разрешение и медленно зашёл ему за спину, к разорванной подкладке. Бран и Велес с интересом вытянули шеи и подошли на шаг ближе, но не издали ни звука, стараясь не отвлекать меня.
Я аккуратно поддел пальцами лопнувший край ткани, нащупал зашитый плоский предмет и с силой потянул. Нитки, и без того ослабленные после разрыва, поддались с тихим треском, и в руке у меня оказался плоский костяной медальон на грубом шнурке, размером с крупную монету. Когда-то он был начисто отполирован, но сейчас потемнел, и от углов к центру пошёл сеткой мелких трещин, из которых и сочилось то самое грязно-багровое мерцание.
В самом центре, внутри коряво вырезанного знака колодца, бился, как пойманное насекомое, маленький сгусток черноты. Суетливый и злой, он пытался выбраться из оберега, разрушая всё, к чему прикасался, с удвоенным рвением. Я поднял медальон повыше, на свет, чтобы все видели.
— Вот ваша бессонница, господин Вивальд, — сказал я, протягивая оберег на ладони. — И ваше больное сердце в том числе. Это дух гнилой алчности, паразит, что сидел в обереге, зашитом в вашу одежду, и тихонько вытягивал из вас все соки — удачу, силы, здоровье. Сами-то вы ведь такую гадость к себе на спину пришивать бы не стали, верно? Значит, постарался кто-то. Тот, кому вы доверяете и кто имеет доступ к вашему гардеробу. Подумайте на досуге, кому выгодно, чтобы почтенный поставщик сукна тихо зачах от неизвестной хвори.
Пока я говорил, Вивальд внимательно смотрел на бьющуюся в медальоне черноту. Я видел, как у него в голове со скрипом проворачиваются шестерёнки. Ярость на испорченный сюртук сменилась сначала недоверием к моим словам, а потом ужасом и пониманием. Человек он, судя по статусу и роду деятельности, был неглупый, и считать выгоду умел как торгаш до мозга костей. Прямо сейчас он считал, кому было бы выгодно, если бы его не стало.
— Конкуренты, — прошептал он сквозь зубы. — Или племянник. Только он мне костюмы заказывает. О, духи, за что мне это?
Вивальд схватился за сердце и покачнулся, и стоявший рядом Бран на всякий случай подставил свою здоровенную руку ему под локоть.
— Надо эту дрянь уничтожить, — указал на медальон торговец. — И срочно.
— Согласен. И мы этим займёмся, — кивнул я. — Повезло вам, что удалось обнаружить заразу своевременно.
Паразит внутри злобно заводился, словно понял, что в скором времени ничего хорошего его не ждёт.
— Предлагаю так, господин Вивальд, — обратился я к нему спокойно, по-деловому, как равный к равному. — Мы эту тварь уничтожаем прямо сейчас, при вас. Мастер Велес, — кивнул я на уже навострившего уши Велеса, — лучший резчик в этой части города. И взамен мы сделаем вам настоящий защитный оберег, чтобы впредь никакая подобная пакость к вам и близко не подобралась. Для здоровья вам полезно будет: меньше стресса, засыпать лучше начнёте, а там и сердце успокоится. Хотя вот с весом, по правде скажу, стоило бы поработать отдельно, но это уже не к нам вопрос.
Вивальд закивал так часто, что его щёки затряслись.
— Согласен я, на всё согласен.
— А вы, продолжу, забываете про сюртук, — сказал я. — Вещи, даже такие дорогие, дело наживное. Новый закажете или этот зашьёте, а голова и жизнь у вас одна. Как думаете, это справедливый выход из ситуации?
— Справедливый ли? — задумчиво повторил Вивальд. — Не совсем. Что по цене за оберег и за молчание о моих делах?
— Пятьдесят серебряных, — не моргнув глазом, ответил я.
— Пятьдесят? — машинально переспросил Велес, и по голосу его было слышно, что он явно не успевает следить за ситуацией. Только что мы были должны уважаемому человеку кучу денег, а сейчас уже договаривались с ним на крупный заказ.
— Пятьдесят, — твёрдо повторил я, не сводя глаз с торговца. — Надёжный оберег стоит дорого. А спокойный сон и здоровое сердце вообще бесценны.
— Да-да, пятьдесят, конечно, — отмахнулся Вивальд, явно не собираясь торговаться. Сейчас он смотрел на медальон в моей руке, как кролик на удава, и единственное, чего искренне хотел, — чтобы причины его проблем поскорее не стало. — Пятьдесят, сто, да неважно. Сколько скажете, заплачу. Только уберите эту штуку подальше. И оберег, оберег мне нужен сегодня же. Я заплачу вперёд, заплачу за срочность. Только уберите её, сожгите или что вы там с ней делать планируете.
— Конечно, господин Вивальд, — спокойно кивнул я.
Торговец, продолжая говорить, лихорадочно сорвал с пояса увесистый кошель. Тот глухо звякнул о верстак, и судя по весу, серебра там было заметно больше полусотни запрошенных мной монет.
— Вот, берите всё, — указал на кошель Вивальд. — Только прошу вас, сделайте всё побыстрее. И в первую очередь займитесь этой дрянью. Я ведь всё это время чувствовал, что мне хуже становится, но думал — старею да нервы сдают. А оно вот, значит, как.
— Сделаем, господин Вивальд, — повторил я и улыбнулся ему успокаивающей улыбкой. — А пока присядьте вон на тот табурет. Бран, завари нашему гостю травяного чая. А мы с мастером займёмся делом.
Я повернулся к Велесу и протянул ему медальон с бьющейся внутри тварью. Мастер принял его осторожно, двумя пальцами, и в глазах у него уже разгорался профессиональный азарт пополам с откровенным восхищением моей изворотливостью.
— Ну, мастер Велес, — тихо сказал я ему, — покажем нашему почтенному гостю, как работают в лучшей резчицкой Района Щепок.
Велес взял медальон двумя пальцами и поднёс его к лампе, после чего несколько долгих секунд смотрел на бьющуюся внутри черноту. Лицо у него сделалось сосредоточенным, какое бывало у мастера только за самой ответственной работой.
— Сжечь оберег мало будет, — сказал он наконец. — Эта дрянь, если её просто бросить в печь, выскочит из медальона раньше, чем займётся дерево. А ловить тень-паразита на воле, даже в закрытой лавке, удовольствие сомнительное. Ещё вцепится в кого-нибудь да начнёт тянуть. Приятного в этом будет мало. Надо сперва загнать его в другой временный якорь.
— Значит, мы не дадим духу выскочить из оберега, — отозвался я.
Велес посмотрел на меня поверх медальона и одобрительно хмыкнул.
— Соображаешь, Лука, — кивнул мастер. — Сперва расчистим место у печи.
Спустя пару минут я выгреб золу и выложил ровную поленницу из сосновых чурок. А Велес тем временем сел за верстак и принялся за дело. На двух поленьях, что должны были лечь сверху, он вырезал по руне на концах: на одном колодец, на другом тропу.
— Колодец затянет эту дрянь, если сможет выбраться, — пояснил Велес, не отрываясь от работы. — А тропа проложит ей дорожку так, чтобы наверняка ушла куда нам надо, а не куда ей захочется.
— Подожжём медальон, паразит дёрнется наружу, а его уже ждёт ловушка, — усмехнулся я. — Из старого дома выберется в новый, не менее горячий. И на второй побег силёнок уже не хватит.
— А она точно второй раз не вырвется? — хитро выдохнул Бран, заглядывая мне через плечо.
— Не вырвется, — уверенно сказал я. — Да и удрать ей будет некуда. До побега нужно будет миновать две наши ловушки. А чтобы тень смогла покинуть временный якорь хотя бы единожды, это уже очень большая редкость.
— Верно Лука говорит, — поддержал меня Велес, кивая на медальон. — Смотри, Бран, видишь эту подделку, которую и оберегом-то называть стыдно порядочному мастеру. Грязная работа, халтурная. И руна колодца корявая, будто резали её второпях или руки у мастера не из того места росли. Из такого оберега тень выскочить сможет, когда тот полыхать начнёт как следует. А вот из наших ловушек — нет уж. Не для того я их делал, чтобы какая-то погань сбежать смогла.
Вивальд тем временем сидел на табурете в углу, держа обеими руками кружку с чаем, который ему заварил Бран, и смотрел на наши приготовления не моргая. Чай он за всё время так и не отпил, только грел о кружку пальцы и переводил взгляд с медальона на печь и обратно.
Вскоре всё было готово. Велес выложил поленья в очаг колодцем и тропой кверху. Медальон с бьющейся внутри тварью я положил между ними, в самую сердцевину будущего костра. Паразит словно почуял неладное и тут же заметался в своём тесном костяном плену. Но, несмотря на халтурность исполнения, колодец держал духа всё ещё достаточно крепко.
— Поджигай, — кивнул мне Велес.
Я взял растопку, поднёс к нижнему чурку и высек искру. Сухая сосна занялась быстро, охотно. Пламя пошло вверх, полезло на поленья с рунами и основательно принялось за медальон. Кость треснула с сухим щелчком, и наружу рванулась чернота. Не дым, а именно сгусток, плотный и маслянистый, размером с крупного воробья, но с тонкими отростками по бокам, которыми он хватался за воздух, ища к чему прицепиться.
Я увидел, как паразит дёрнулся в сторону Вивальда по старой памяти, отчего торговец охнул и вжался в стену. Но дальше сил у духа не хватило. Руна тропы притянула его к себе, а затем колодец на ближайшем полене вспыхнул золотом, и паразита втянуло в новый временный якорь. Чернота ушла в горящее полено с громким обиженным воем, после чего дух гнилой алчности притих, обессилев.
Огонь тем временем добрался уже и до второго полена. Свежая руна вспыхнула золотом по контуру, удержала духа намертво, а пламя сделало остальное. Грязно-багровый сгусток съёжился, потемнел, из злого сделался жалким и с последним тонким, оборвавшимся на полуноте визгом лопнул, как перегретый пузырь.
Визг стих. По мастерской прокатилась короткая волна духоты, будто кто-то на миг прикрыл заслонку, а потом всё разом отпустило. На прогоревших углях, там, где лежал медальон, осталась лужица чёрной смолянистой жижи. Пламя ещё пару минут полыхало мутным багровым цветом, выбрасывая в воздух стойкий чёрный дым, и я, глядя на эту картину, невольно поморщился и отступил на полшага. Затем дерево с руной в один момент резко осело, просыпавшись углями и пеплом.
— Готово, — заключил Велес. — Теперь от этого духа гнилой алчности не осталось ничего, кроме этой смолянистой жижи. Господин Вивальд, можете быть уверены, теперь вам ничего не угрожает.
Я выдохнул и мысленно обратился к Системе. Золотистые буквы проступили коротко и буднично.
Вивальд сидел, вжавшись в стену, и продолжал смотреть на догорающие угли так, словно только что своими глазами увидел, как из него вынули болезнь и сожгли прямо при нём. В каком-то смысле так оно и было, хотя утраченных жизненных сил устранение духа, конечно, вернуть не могло.
— Спасибо, — тихо проговорил торговец. Кружка в его руках мелко подрагивала.
Вивальд медленно поднялся, подошёл к печи и с минуту стоял над ней в тишине, втягивая носом воздух.
— Мне кажется, теперь мне дышится легче.
— Не кажется, — ответил ему Велес, потирая ладони. — Привыкли уже к одышке из-за этой пакости. А теперь можете дышать полной грудью.
— И то верно, — Вивальд тяжело опустился обратно на табурет и наконец отпил из кружки.
Вивальд посидел ещё немного, задумчиво доедая грушку, после чего грузно поднялся, в три глотка допил чай и важно поправил на себе остатки сюртука. Я сразу заметил, как плечи у него медленно расслабляются, а дыхание становится ровнее. Сейчас торговец выглядел лет на десять старше своего возраста, и это была работа духа, а не прожитых лет или образа жизни. Ничего, месяц хорошего сна, и половину лет ему вернет его собственный Очаг. Живучая штука, человеческое тело, если ему не мешать.
— Насчёт оберега, — заговорил Вивальд.
Голос у него заметно изменился. Крепкий купец куда-то подевался, остался тихий и сосредоточенный человек, привыкший считать прибыль и платить по счетам.
— Когда будет готов мой заказ?
— Завтра к полудню, — ответил Велес. — Для хорошей защиты нужен дух посильнее обычного эха. Такой, чтобы любой паразит от вас шарахался. Подходящий материал для оберега у нас имеется, а вот духа подходящего в запасе не держат. Покупать нужно. Или ловить специально для дела. Подготовка требует времени.
— Понимаю, — кивнул Вивальд. — Ну что же, я тем временем займусь племянником. Отвечу ему тем же. Устрою всё по-тихому. Но вы, господа духоловы, теперь имеете во мне постоянного клиента. И не только в моём лице. У меня на торговом кольце знакомых с полряда наберётся, кто плохо спит да на сердце жалуется. Уж за мной не заржавеет, посоветую им хорошую мастерскую.
— Будем очень признательны вам, господин Вивальд, — широко улыбнулся Велес.
— Полно вам, главное, сделайте оберег поскорее, — отмахнулся Вивальд. — Завтра в полдень я пришлю своего человека забрать заказ. Деньги на столе. Хватит с запасом.
— Вас проводить? — из вежливости предложил я.
— Нет. Не нужно, — покачал головой торговец.
Раскланялся. Развернулся и ушёл. Дверь за ним тихо затворилась, и с минуту в мастерской стояла полная тишина.
Потом Велес медленно повернулся к верстаку, на котором лежал увесистый кошелёк Вивальда. Взял его, взвесил на ладони. Заглянул внутрь и присвистнул.
— Тут не пятьдесят серебряных. Тут все восемьдесят, не меньше. Лука, ты хоть соображаешь, что сейчас произошло? Он же только что грозился тебя на каторгу отправить. А теперь стал нашим постоянным клиентом и других с торгового кольца обещал привести.
— Соображаю, мастер, — отозвался я. — Падать с крыши иногда оказывается полезно. Правда, лучше не злоупотреблять.
— Это точно, — фыркнул Велес, ссыпая монеты в жестяную коробку из-под чая.
Протерев руки, мастер оглядел нас с Браном деловым взглядом.
— Так, парни, не расслабляемся, — объявил Велес. — Денег теперь хватает на железную лиственницу. Это да. Но на хорошего духа для оберега Вивальда тоже деньги нужны. На всё может и не хватить. Так что делаем так. Сейчас режем заготовку под защитный оберег для Вивальда, раз обещали ему завтра к обеду. И заодно ещё десяток бытовых оберегов на продажу, как и планировали, чтобы запас был. А завтра с утра я сам схожу на Косой рынок, закуплю нам чурбак железной лиственницы и перекуплю духа посерьёзнее.
Мы снова расселись по местам. Велес взялся за оберег для Вивальда, решив работать на хорошем куске ясеня. Я придвинул табурет, взял в руки заготовку, занёс резец и принялся корпеть над своей долей.
Дальше пошла та самая ровная, размеренная работа, от которой обычно хорошо думается. Бран обдирал бруски с его привычным, иногда чрезмерным старанием. Велес склонился над ясеневой плашкой и тихо бормотал себе под нос, выводя руны для Вивальда. Я же брал очередную заготовку, уходил на несколько секунд в тёмную комнату, ловил под веками золотистую решётку волокон маны и вёл резец по подсвеченным линиям.
Вот только усидеть на месте никак не выходило. После недавней пробежки по крышам и оживлённых, пусть и коротких дебатов, молодое тело отказывалось признавать, что рабочий день ещё не кончился. Каждая мышца помнила вечернюю прогулку по черепице и тот восторг от обретения новой силы. Я и сам жаждал повторения. Хотелось поскорее опробовать пассивный навык и возросшую выносливость в более серьёзном деле. Так я и сидел, выводя Колодец на заготовках, пока нога под верстаком сама собой отбивала нетерпеливый ритм. Тянулся за новой дощечкой, а плечи разворачивались к двери. Внутри всё ощущалось натянутой струной, и привычная рутина начинала раздражать, хотя и совсем немного, чего я за собой обычно не наблюдал.
Третий колодец я едва не запорол. Резец дёрнулся, одна из граней треугольника ушла чуть в сторону, и я вовремя остановил руку, выдохнул и положил инструмент на верстак. Так дело не пойдёт. Голова занята совсем не тем, чем стоило бы, когда руки делают тонкую работу. Рано или поздно пострадает или заготовка, или мои пальцы.
Я поднял взгляд к окну. За мутным стеклом небо над Щепками наливалось закатной медью, а дым от печных труб становился всё темнее и гуще. Самое время для охоты на духов. То самое время, когда из всех щелей города выползает вечерняя жизнь, ещё ленивая и любопытная. У меня внутри всё подобралось от одной этой мысли.
— Лука, — окликнул Велес, не поднимая головы от ясеневой плашки. — Я слышал, как у тебя резец взвизгнул. Ты сейчас чуть отличную заготовку не угробил.
— Виноват, мастер, — честно признал я. — Что-то мне сегодня не сидится.
— Не сидится ему, — хмыкнул Велес, отложил резец и, наконец, оторвался от работы.
Прошёлся по мне внимательным взглядом.
— Я на тебе вижу, чего тебе не сидится. Дёргаешься, как блоха на сковородке. Ногой стучишь, на дверь косишься одним глазом. Я в твои годы тоже такой был. Всё рвался куда-то.
Поднявшись на ноги, мастер покряхтел, разминая спину, протёр очки на переносице и махнул рукой.
— Хорен с тобой, духолов. Иди на охоту, от тебя сейчас всё равно толку нет.
— А обереги? — прищурился я.
— А обереги мы с Браном и без тебя достругаем, — кивнул Велес в сторону пыхтящего над бруском напарника.
Бран закивал так усердно, что чуть не выронил свою заготовку.
— Бытовые обереги простые, я их хоть с закрытыми глазами вырежу, — продолжил Велес. — Так что иди уж, пока совсем не стемнело. И пока ты мне тут оставшиеся заготовки не попортил от нетерпения.
— Спасибо, мастер.
Я благодарно кивнул и принялся быстро собираться. Несколько пустых дубовых колодцев-ловушек на пояс, нож в ножны, сумку на плечо.
— Лука, — Бран проводил меня завистливым взглядом, — а меня с собой не возьмёшь?
— В следующий раз не обещаю, но как-нибудь точно возьму, здоровяк, — хлопнул я его по плечу. — И не забывай, смотри в оба.
— Помню я, помню, — приосанился Бран, делая важное лицо. — Гляжу в оба.
Я толкнул дверь и вышел из тёплой, пропахшей стружкой и дымом мастерской на вечернюю улицу. Воздух снаружи оказался прохладным и свежим, особенно после душной лавки, и я с наслаждением вдохнул его полной грудью. Над Щепками уже опускались сумерки. Закат догорал где-то за крышами багровой полосой. Тени между домами вытянулись и слились в сплошную синеву.
Я прошёл несколько шагов по переулку, выбирая, откуда бы половчее забраться наверх, и почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.
После вчерашнего разговора с Эвелиной, целой ночи за верстаком, погони за духом по крышам и напряжённого разговора с орущим торговцем, мне сейчас хотелось только одного. Побыстрее оказаться там, наверху, наедине с ветром и вечерними духами.
У ближайшего двора мне приглянулась рассохшаяся бочка для дождевой воды. Отличный трамплин. Я разбежался в три коротких шага, оттолкнулся от её края носком сапога и взлетел на низкую пристройку одним движением. Кошачья акробатика отработала чисто. Подошва нашла опору сама, тело пошло вверх ровно, без рывка. Я выпрямился в полный рост и прислушался к себе. Дыхание ровное, в мышцах ни следа усталости, несмотря на тяжёлый день. Только лёгкость и азарт.
С пристройки одним прыжком ушёл на черепичный скат двухэтажного дома и зашагал по верхнему ярусу Щепков. Бежать пока не торопился, двигался ровным экономичным шагом. Ставил ступни поперёк ската, перетекая с крыши на крышу. Ветер к вечеру поднялся сильнее, чем несколько часов назад. Трепал волосы, забирался под ворот рубахи и нёс с собой запахи печного дыма, жареного хлеба, кислой капусты и мочёной кожи. Внизу в переулках текла обычная жизнь района. Кто-то загонял кур, кто-то звал домой детей, где-то ругались супруги, а где-то отмечали конец рабочего дня. Работяги. А я шёл поверх всего этого, и на меня никто не обращал внимания.
Сумерки постепенно сгущались. Духи пока не попадались. То ли время было ещё не совсем то, то ли ветер выдался неудачный для ловли. Но меня это не расстроило. Я держался темноты, перетекая из тени в тень, и наслаждался вечерней охотой. Каждый прыжок, каждое мягкое приземление, каждый глоток свежего воздуха наполняли меня силой и уверенностью. Давно мне не было так хорошо.
Я перемахнул очередной провал между домами, приземлился на конёк высокой двухэтажной развалюхи и замер на самом гребне, чтобы перевести дух и оглядеться. Отсюда открывался вид на весь район. Крыши уходили во все стороны рыжими и серыми волнами, вдалеке темнела громада внешней стены. Над всем этим разворачивалось вечернее небо, на котором уже проступали первые звёзды.
И в этот момент система вдруг проступила перед глазами своим каллиграфическим почерком. Только цвет был не обычный мягкий золотой. На этот раз свечение оказалось резким, тревожным, настолько ярким, что я невольно прищурился. Прямо перед глазами, заслоняя вид вечернего города, развернулась строка незнакомого прежде вида.
Я смахнул сообщение и тут же сфокусировал взгляд на окружении, выискивая источник. Сердце застучало чуть чаще. Охотничье предчувствие духолова, которое не спутаешь ни с чем. Так бывало в прошлой жизни, когда после многочасовой засады в камышах краем глаза вдруг замечаешь движение и сразу понимаешь, что вот оно, то самое, ради чего ты сюда пришёл.
Я медленно повёл взглядом по крышам и провалам внизу, и вскоре увидел то, что искал.
Подо мной, чуть в стороне, лежал заброшенный внутренний дворик, зажатый между четырьмя глухими стенами соседних домов. Из тех, что образуются сами собой в небогатых районах, когда дома и пристройки лепят друг к другу как попало, оставляя посередине глухой колодец, куда нет нормального входа и где годами копится всякий хлам.
Сейчас этот дворик был почти полностью погружён в тень, но среди старого мусора, поломанных ящиков и битой утвари в самом центре мерцало сияние.
Я задержал дыхание. Сияние было не похоже ни на что из виденного мной за три месяца этой жизни. Невероятно мягкое и ровное, молочно-белое с лёгким перламутровым отливом. Оно не дрожало и не металось, а медленно дышало, разгораясь и притухая. От одного взгляда на него по телу разлилось тепло, какое бывает, когда засыпаешь у камина после долгого зимнего дня. Мышцы в плечах обмякли сами, и я поймал себя на том, что стою с полуоткрытым ртом.
Система проступила перед глазами новыми строчками. Ещё только зацепив текст краем зрения, я ощутил, как сердце пропускает удар.
Я смотрел на эти строчки и не верил собственным глазам. Это был он. Тот самый дух, способный увеличить ёмкость маны. Тот, что должен был стать целью многих месяцев подготовки, тренировок и накоплений. Сейчас он сидел прямо подо мной, в заброшенном дворике района Щепков, на расстоянии одного прыжка.
Древнее Эхо. Странное сочетание для обитателя здешних трущоб. Настоящие древние духи обладают чудовищной силой и появляются из останков сильнейших тварей в Хмари, за стеной. Этот же скорее отголосок чего-то великого, неизвестно как забравшийся в город и осевший в тихом, забытом всеми углу. Но сейчас это было неважно. Система никогда не обманывала. А чистота маны этого духа превосходила всё, что я встречал прежде.
Додумать я не успел. Мягкое молочное сияние внизу начало медленно тускнеть. Не гаснуть, а истончаться, становиться прозрачнее, будто дух собирался уйти. Эхо не привязаны к якорям. Они вольны двигаться куда пожелают, и поймать их можно лишь пока не скрылись из виду.
Раздумывать было некогда. Рука сама нащупала на поясе дубовую дощечку. Пальцы с силой сомкнулись на гладком дереве. Я не стал просчитывать прыжок, не стал прикидывать высоту и угол. Даже внутренний голос деда в голове, который наверняка уже ворчал про возможный перелом, я отодвинул в сторону. Времени на это просто не осталось.
Я оттолкнулся от конька и нырнул вниз, в синюю темноту заброшенного дворика, прямо на тускнеющий молочный свет ускользающего духа.
Приземление вышло мягче, чем я ожидал. Колени спружинили в момент контакта с землёй, сапоги чиркнули по влажной глине, и я качнулся вперёд, гася инерцию перекатом. Кошачья акробатика отработала чисто. Тело само нашло баланс, и уже через секунду я стоял на ногах в тесном квадрате дворика. Помятый, с перемазанной глиной спиной, но целый.
Вокруг пахло сыростью, прелым деревом и мышами. Стены четырёх домов уходили вверх на полтора этажа, нависая козырьками крыш, с одной из которых я только что и спрыгнул. Под ногами лежали позеленевшие от времени доски сломанных ящиков, битая черепица и рваные тряпки.
Я на мгновение поежился. Повезло, что приземлился на относительно ровное и чистое место. Иначе грязной курткой я бы не отделался.
Молочное сияние теперь находилось в каких-то десяти шагах от меня и постепенно тускнело. Я сфокусировал взгляд и мысленно обратился к системе, запрашивая всё, что она могла дать. Золотистые буквы проступили перед глазами почти печатным почерком.
Я мысленно хмыкнул. Впервые за три месяца система не смогла выдать ничего полезного. Даже Тень духа полтергейста, которого я поймал накануне, была полностью опознана. Дух Камня для Тотема система вообще обнаружила практически за городом, за Стеной. Там я лично даже никогда не бывал, и всё равно она снабдила меня подробной справкой.
Здесь же дух сиял прямо передо мной, а я не знал о нём ничего. Кроме того, что должен его поймать. Не обязательно в этот раз, но должен.
Ладно, пускай так. Справочник годится, когда добычу кто-то изучал до тебя. А когда перед тобой зверь, которого никто из составителей в глаза не видел, остаётся только одно. То самое, чему я учился большую часть прошлой жизни. Наблюдать и делать выводы.
На полусогнутых ногах я двинулся ближе. Каждый шаг сперва проверял носком сапога, прежде чем перенести вес. Доски от ящика, мокрая глина, битое стекло.
Под правой подошвой вдруг хрустнул осколок черепицы, и я замер, прислушиваясь. Сияние впереди не дрогнуло.
Не услышал, или притворяется? Не важно. Шаг, ещё шаг.
Оставалось каких-то три шага, когда я увидел его целиком.
Дух абсолютного покоя оказался вовсе не бесформенным сгустком маны. Все эхо, которых мне доводилось ловить прежде, выглядели примерно одинаково. Расплывчатые комки, горошины, облачка с усиками. Полупрозрачные пятна энергии, лишённые какой-либо анатомии. Этот же оказался молочно-белым зайцем, размером с настоящего беляка. Полупрозрачный настолько, что сквозь его бока проглядывали очертания примятой лапами глины.
Его длинные уши стояли торчком, тонкие, с перламутровым отливом по краям. Задние лапы подобраны под округлое тело, передние упирались в какой-то предмет на земле. Хвоста я различить не мог, зато глаз был отчётливо виден: круглый, чёрный, блестящий, и в нём горела осмысленность, какой у обычных эхо и в помине нет.
Прямо сейчас заяц ел.
Передние лапы прижимали к земле что-то тёмное и округлое, похожее на свёклу или редиску. Дух наклонял голову, откусывал от предмета кусочек коротким, деловитым движением, жевал и сглатывал. При каждом глотке по его полупрозрачному телу пробегала тёплая волна свечения, от морды к крупу, и гасла у основания задних лап. Заяц трапезничал с выражением спокойной сосредоточенности, какая бывает у зверя, уверенного, что его никто не потревожит.
Трапеза подходила к концу. Свёкла между белыми лапами уменьшилась вдвое с тех пор, как я начал наблюдать. Заяц торопился, откусывал крупнее и жевал быстрее, и мягкое молочное свечение по его бокам с каждым глотком набирало плотность. Ещё пару хороших укусов, и он закончит.
Я сжал дубовую дощечку в левой руке, переложил дыхание на длинный выдох и начал сокращать расстояние. Ноги переступали по мусору на ощупь, ступни ложились с пятки на носок, вес переходил медленно и ровно.
Когда до духа остался один шаг, я смог различить отдельные пряди перламутрового меха на загривке. Увидел, как подрагивают тонкие прозрачные усы, и уловил на коже тёплую пульсацию маны, исходившую от духа. Левая рука с дощечкой пошла вперёд, медленно, плавно, так, как протягивают ладонь пугливому зверю.
Вдруг заяц вздрогнул.
Одно ухо повернулось в мою сторону, на четверть оборота, как антенна. Тело духа перестало светиться. Свечение погасло разом, молочно-белый мех стал прозрачным почти до невидимости, и на долю секунды мне показалось, что заяц растворился в воздухе. Потом чёрный глаз нашёл меня. Посмотрел прямо, в упор, с тем особенным выражением, какое я видел у птиц сотни раз в прошлой жизни: не страх, не любопытство, а холодная, древняя оценка угрозы. Мгновенное решение.
Заяц рванул.
Лапы ударили по глине, вскинув маленький фонтанчик грязи, и белое тело прошло мимо моей вытянутой руки с такой скоростью, что пальцы ощутили только лёгкий, тёплый сквозняк. Дубовая дощечка поймала пустоту. Я успел довернуть голову и поймать взглядом молочный росчерк вдоль стены, стремительный уход вверх по битой черепице, мелькание белых лап между ящиками и трещинами в кладке. Заяц взлетел по вертикальной стене, как белка по стволу, оттолкнулся от козырька крыши и исчез за гребнем.
Весь бросок занял меньше секунды.
Я медленно выпрямился, повернулся и поднял глаза выше, к линии крыш. Далеко на северо-востоке, через шесть, а то и восемь домов, над черепицей мелькнул едва различимый молочный огонёк. Мигнул, качнулся и пропал за печной трубой.
Догнать его было совершенно невозможно. Даже с новой выносливостью и кошачьей акробатикой по крышам я прошёл бы эти восемь домов минут за пять, считая время на подъём из дворика.
Толку от такой погони не было ровным счётом никакого. Заяц покрыл такое расстояние за время, которого мне хватило на один вдох. Любая попытка преследовать духа с такой скоростью превратилась бы в издевательство над собой. Старая истина орнитолога: если объект перешёл в активный отрыв и ты его видишь только в оптику, охота окончена.
Я опустил дубовую дощечку и сунул её обратно в карман. Постоял, глядя на тот гребень крыши, за которым пропал заяц, и медленно выдохнул.
— Ну и быстрый же ты, ушастый, — пробормотал я вполголоса.
Перед глазами проступили золотистые строчки, деловито подытоживая неудачу.
— Спасибо, утешила, — вздохнул я.
«Чистое русло» по-прежнему висело на доске заданий, с новой сухой пометкой «данные о местонахождении духа отсутствуют».
Я присел на перевёрнутый ящик, уперев локти в колени, и посмотрел на тот клочок глины, где минуту назад сидел молочный заяц. Остатки его ужина лежали в неглубокой вмятине, где он по всей видимости и хранил свои запасы. Но вряд-ли он в ближайшее время вернётся сюда, после того как его потревожили. Наверняка у него много таких вот заначек по всему городу.
Несколько минут я просидел, привалившись спиной к кирпичной кладке, и прикидывал масштаб задачи.
Дух Абсолютного Покоя двигался быстрее любого существа, какое я встречал в обоих своих жизнях. Подкрасться к нему на расстояние шага, как я только что проделал, было возможно, но бесполезно. Заяц услышал меня или почувствовал ещё до того, как я смог коснуться его Колодцем. Да и не думаю, что обычная ловушка смогла бы его удержать, с такой-то прытью.
Значит, обычная тактика, которая работала на сквозняках, на зерновых духах и даже на полтергейсте, здесь не работает. Тут нужно что-то принципиально другое.
Что именно, я пока сформулировать не мог. Мне не хватало опыта и информации. Повадки неизвестны, приманка неизвестна, среда обитания неизвестна. Сегодняшняя встреча была случайностью, и рассчитывать на повторение такого везения не стоило.
Одно я знал точно: прежде чем выйти на Древнее Эхо во второй раз, мне нужно собрать те навыки, которые Система уже положила передо мной на доску заданий. Прежде всего, «Тихую поступь». Пассивный навык, судя по названию, гасящий звук шагов. С ним я получал хотя бы шанс приблизиться к зайцу и коснуться его раньше, прежде чем тот меня засечёт.
А для «Тихой поступи» требовалось поймать Тень, оставаясь незамеченным всеми живыми существами в радиусе ста шагов. Сама Тень, вероятно, живым существом не считалась, иначе задание было бы практически невыполнимым. Значит, при определенных условиях трактовать задание можно было иначе. «Поймать Тень без помощи других», более корректно.
Тень для тотема Воронов, Дух Несокрушимого Камня, подходил для этого задания идеально. За Внешней Стеной, в пограничной зоне, живых существ почти не водилось. Хмарь или поглощала в себя, или отпугивала всех, даже насекомых.
В городе же такой поблажки не было. И мне бы очень не хотелось поймать Тень, но не выполнить задание из-за того, что меня в этот момент видела сидевшая поблизости крыса.
Я поднялся с ящика и отряхнул колени. Расстраиваться или злиться на неудачную ловлю я не собирался. Глупо злиться на дичь за то, что она оказалась хороша. Вместо этого у меня в груди ворочался азарт, какой я помнил по экспедиционным утрам, когда после трёх часов поисков наконец находишь нужный свежий след и понимаешь, что птица где-то рядом.
— Я найду тебя, ушастый, — уверено заявил я вслух. — И во второй раз я приду подготовленным.
Но всё это будет потом. Сейчас же я собирался продолжить ловлю и заняться делами более насущными. Первым делом нужно было поймать двух духов для тотема, и ближайший из них был…
Я задумчиво развернул карту. Зелёные метки духов горели на прежних местах. Ближайшая в паре кварталов к западному въезду на Косой рынок. Дух скрипучего колеса.
— То, что нужно, — ухмыльнулся я и свернул карту.
После чего как следует разогнался, подскочил от стоящего у стены старого ящика, схватился за выступ стены и в два движения подтянулся на козырёк крыши. Закинув ногу, перевалился на скат и поднялся на конёк.
— Самое время пробежаться, — улыбнулся я, набирая скорость.
Ноги несли меня ровно и уверенно. Выносливость после выполнения задания ощутимо прибавилась, так что лёгкий бег теперь был для меня действительно лёгким. Дышалось спокойно, и на прохладном вечернем ветру быстро смывался тот небольшой осадок, оставшийся от неудачной охоты за зайцем. К тому моменту, когда я добрался до нужного перекрёстка и присел на краю крыши прямо над дорогой к рынку, настроение уже полностью вернулось к боевому.
Я лёг на живот на остывающую черепицу, свесил голову за край и посмотрел вниз. Дорога внизу уже опустела. Последние возницы разъехались после заката, и сейчас вдоль утоптанной колеи виднелись только следы от колёс. Тишину нарушало только мурявканье котов где-то вдалеке, да завывание ветра. Ночные Щёпки постепенно отходили ко сну. Только мне сейчас не спалось.
— Духолов вышел на охоту, — ухмыльнулся я и сфокусировал духовное зрение, уходя в тёмную комнату, начиная осмотр.
Фонарный столб, забор, бочки у стены, дорожная колея. Нашёл. Я улыбнулся, замечая в глубине колеи, шагах в тридцати от меня, небольшую светящуюся точку. Точка пульсировала медленно, лениво и слегка раскачивалась, словно маятник. Я мысленно обратился к системе, кивая в сторону обнаруженного духа. Система тут же откликнулась, проступив перед глазами знакомыми буквами.
«Дух скрипучего колеса. Редкость: эхо. Семейство: резонансные. Подвид: тележный. Повадки: активен в вечерние часы после отъезда повозок. Привязан к дорожной колее. Крайне не любит покидать насиженное место. Питается остаточными вибрациями. В тишине засыпает. Приманка: ритмичный скрип дерева о дерево. Вероятность поимки при текущем уровне ловкости: 88 %. Совет натуралиста: реагирует на вибрации почвы в радиусе 20 шагов. Подходить не рекомендуется.».
Неплохо, 88 %. Я кивнул и смахнул окно. Меньше, чем я привык, но и дух тут посложнее обычного сквозняка. Раз кормится вибрацией телег, значит, чувствителен к ним даже сильнее, чем дух черепичного ветра. Не так просто.
Я потёр подбородок и задумался. Дух чувствителен только к тем вибрациям, которые исходят от земли. Пока я наверху, можно хоть песни петь, его это не спугнёт. Значит, нужно действовать хитрее.
Я поднялся, обошёл по крышам нескольких домов, приблизился к колее, в которой дремал дух, после чего опустился на черепицу и присмотрелся. Внизу в колее сидел гладкий тёмно-рыжий кругляш размером с крупное яблоко.
— Да это же колобок, — усмехнулся я, заметив забавное сходство, и продолжил наблюдать.
Дух скрипучего колеса медленно покачивался вперёд-назад, издавая едва слышный скрип, который я сумел уловить только сейчас, приблизившись. Скрип шёл на самой нижней границе слуха, тонкий, монотонный, напоминающий звук несмазанной оси телеги. Тихий, но въедливый. Стоило мне его поймать ухом, как он уже не отпускал, постоянно кружась на грани слышимости.
— Теперь нужно подготовить ловушку, — задумчиво сказал я, осматриваясь.
Скрипеть мне было нечем, разве что дубовые дощечки друг о друга тереть, но это явно не то, что так просто привлечёт духа.
Я ещё раз внимательно осмотрелся.
— То, что нужно.
Слева от дороги между двумя домами стояла старая телега, лишённая колёс, просевшая на ось, с расшатавшимися бортами и сваленной наверху грязной соломой. Рядом валялось сломанное колесо. Отличный вариант для приманки.
Я снова пробежался по крышам, сместившись к старой телеге. Вниз спускаться лишний раз не стал, чтобы не рисковать и не спугнуть духа. Одного удравшего зайца на сегодня достаточно. Этого колобка нужно ловить надёжно и чисто.
Добравшись до нужного места, я аккуратно спустился по водосточной трубе. Жесть слегка гудела и скрипела под пальцами, пока я спускался, но кругляш в колее никак на это не отреагировал. Дух продолжал покачиваться как ни в чём не бывало. Видать, и правда реагирует только на вибрации от шагов. Если к нему не подходить, а подманить к нужному месту, будет самая хитрая ловля из тех, что у меня были.
Спустившись вниз, я аккуратно подошёл к телеге и подобрал колесо. Ступица внутри ещё держалась, но ось давно разболталась, и стоило немного надавить… Так оно и вышло. Протяжный скрип. Кругляш в колее напрягся, поверхность его выгнулась, и покачивание сменило направление в мою сторону.
— Отлично, значит, тебя такое интересует, дружок, — ухмыльнулся я, оттаскивая колесо к трубе.
Встав у стены, я прижал колесо к бедру и провернул ступицу пальцами. Раздался тихий натужный скрип. Потом ещё раз, чуть громче, когда я надавил сильнее. Ритмично. Скрип, пауза, скрип. Так я имитировал звук настоящего колеса телеги в ритме шагающей лошади.
Кругляш поднялся, оторвался от колеи, повис в воздухе на ладонь от земли и начал катиться ко мне по воздуху. Рыжая поверхность подёрнулась мелкой рябью, и из его центра выползло что-то, напоминающее усик, только короткий и толстый, как конец спицы. Усик потянулся в мою сторону, прислушиваясь.
Я скрипел колесом медленно, ровно, не сбавляя ритм. Кругляш двинулся ко мне. Покатился по колее, набирая ход и раскачиваясь, словно подпрыгивая на кочках. При каждом таком подскоке из него вырывался радостный скрип, гармонирующий с моим.
Когда расстояние между нами сократилось примерно до двадцати шагов, я аккуратно опустил колесо на землю и запрыгнул на водосточную трубу, крепко удерживаясь над землёй и продолжая легонько попинывать стоящее рядом колесо, чтобы оно продолжало скрипеть. Тональность звука ожидаемо изменилась, что не осталось незамеченным для духа. Колобок на мгновение насторожился, прислушался, после чего скрипнул и взмахнул своим усиком, словно махнул рукой, и продолжил движение.
Продолжая удерживаться на трубе, я достал из кармана дубовую дощечку и крепко сжал в ладони. Поймать этого колобка у меня будет только один шанс. Потом придётся повторять такую хитрость снова, и не факт, что один раз обжёгшись, дух скрипучего колеса клюнет на ту же ловушку. Нужно сделать всё максимально чисто.
Когда расстояние сократилось до пятнадцати шагов, я перестал давить на колесо и замер. Дух скрипучего колеса вновь задумчиво скрипнул и начал водить усиком из стороны в сторону, потеряв источник вибрации. Теперь оставалось только два варианта. Или он проявит любопытство и пойдёт в нужную сторону по памяти, выискивая источник звука, или оставит эту затею и вернётся обратно.
По счастью, дух выбрал первый вариант и, словно указателем, точно направил свой усик в сторону лежащего колеса, после чего, продолжая покачиваться, имитируя поездку, пошёл на сближение. Десять шагов, семь, пять, три, два, один, и кругляш был уже совсем рядом, практически на расстоянии вытянутой руки. Колобок начал внимательно прощупывать колесо своим усиком, совершенно не обращая внимания на меня.
Я же, задержав дыхание, хоть в этом и не было особого смысла, покрепче перехватил дощечку и направил в сторону духа. Настал момент истины. Используя на максимум гибкость, полученную от пассивного навыка, я оттолкнулся от водосточной трубы, сгруппировался в полёте и щёлкнул кругляша дощечкой прямо по макушке. Получилось так, что колобок ткнулся усиком прямо в центр руны, и в этот момент колодец тут же сработал. Тихий щелчок, мягкая вспышка рыжего света, и духа скрипучего колеса втянуло в дерево. В центре руны осталось маленькое тёмное пятнышко, из которого чуть слышно пробивался тонкий, слегка обиженный скрип.
— Извини уж, дружок, работа такая, — развёл руками я. — Скоро у тебя будет новый домик. Там тебе точно будет куда веселее, чем спать на улице.
Стоило мне договорить, как система выставила перед глазами золотистый почерк. Коротко и по делу.
Получен дух скрипучего колеса. Редкость: эхо. Семейство: резонансные. Подвид: тележный. Захвачен во временный якорь в виде дубовой дощечки.
Ну вот, теперь пора возвращаться. Я вытянул спину. Хватит на сегодня ловли духов. Второе эхо поймаю уже завтра с утра. Как говорится, утро вечера мудренее. А этого надо бы Велесу сдать. Надёжнее будет, чем таскать с собой.
Положив дубовую дощечку с духом обратно в карман, я заскочил на крышу, поднявшись по всё той же водосточной трубе, и направился к лавке Велеса по верхнему ярусу Щепок. Теперь, когда передвижение по крышам давалось мне с такой лёгкостью, совсем не хотелось месить глину внизу, когда наверху был такой свежий воздух и освежающий ветерок.
С такими мыслями я преодолел несколько десятков домов, пока вдруг откуда-то поблизости не расслышал знакомые слова. Слух у меня был очень чуткий, и хоть подслушивать я не любил, в этот раз пришлось сделать исключение. Ведь услышал я конкретные три слова. Врежет, тотем и Велес.
— И кто это про нас вспоминает тёмными ночами, — задумчиво прошептал я и пошёл на звук.
В одной из чердачных комнат за полуприкрытыми ставнями горел слабый свет. Оттуда же доносились голоса двух мужчин, явно в возрасте, не сильно младше Велеса. Тихо и осторожно приблизившись, я присел под самым окошком и прислушался.
— Дом Ворона зашёл слишком далеко, — застал я обрывок фразы на повышенных тонах.
— Верно говоришь, Тифон. Нужно с ними разобраться.
— Именно. Опустить их влияние, пока не помешали. Они ещё верят, что в их проблемах на складах виновата хмарь. Ну, пусть думают так и дальше!
— Пока всё не будет готово и все их склады разом не начнут полыхать сегодня ночью, ха-ха!
— Пу-пу-пу, — тихо выдохнул я, потирая лоб.
Вот ведь, гулял по крышам, никого не трогал, а всё равно умудрился вляпаться в какие-то интриги знатных домов. Надо бы валить отсюда, пока не заметили…
Но мысль закончить я не успел.
— Эй, пацан, а что это ты тут делаешь? — высунулся из окна здоровенный мужик.
Нож блеснул в лунном свете, и я увидел лицо мужика целиком. Шрам рассекал его левую бровь и уходил к виску рваной бороздой. Глаза громилы сузились, мышцы предплечья напряглись под закатанными рукавами.
Я на мгновение скосил взгляд вниз. Подо мной была покатая черепица, мокрая от вечерней росы. Один неверный шаг, и я рискую скатиться вниз. И если на этот раз подо мной не найдётся удобной лавки торговца, точно ведь переломаю себе всё.
Я растянул губы в самую дурацкую улыбку, на какую был способен.
— Мужики, простите ради всего святого, кота ищу! Рыжий такой, с рваным ухом. Бабка убьёт, если не найду.
Мужик со шрамом на секунду замер. За его спиной, в проёме чердачного окна, мелькнула ещё одна тень.
— Кота, — повторил он глухо. И ударил.
Лезвие прошло там, где полсекунды назад находилась моя шея. Колени согнулись сами, ступни нашли стык между черепицами, тело качнулось вправо и вниз. Навык «Кошачья акробатика» сработал на рефлексах. Ноги перенесли вес к водостоку, пальцы вцепились в жестяной край.
Мужик выпрыгнул следом, черепица хрустнула под его сапогом. Тяжёлый и неповоротливый дуболом. Уверенный, что мелкий мальчишка вроде меня никуда от него не денется. Ну-ну!
Левая рука нырнула в карман. Временный Якорь из дубовой дощечки лёг в ладонь привычной тяжестью. Дух Скрипучего Колеса, пойманный только что, чтобы стать частью чего большего.
— Ну, — я крепко сжал дощечку и выдохнул. — Извини, приятель, не быть тебе частью тотема.
После чего как следует прицелился, хрустнул дощечкой об колено и швырнул надломленную ловушку прямо в тёмный провал чердачного окна, мимо второй тени.
Полсекунды тишины, после чего мансарду залило звуком обиженного скрипа, который с каждым мгновением только набирал обороты.
Несмазанная телега, гружённая камнем, ползущая по булыжнику. Десять таких телег. Сто. Железные ободья скребут по стеклу, деревянные оси визжат, и всё это умножается, отражается от стен замкнутого чердака, бьёт в черепные коробки.
Мужик со шрамом отшатнулся от окна и выронил нож. Лезвие скользнуло по черепице, кувыркнулось, пропало во тьме переулка. Изнутри чердака кто-то завыл, что-то тяжёлое упало, загрохотало.
Я развернулся и побежал по коньку крыши, ловя равновесие выставленными руками. Ночной воздух пах дымом из труб и речной сыростью. Перепрыгнул на соседнее здание и обернулся.
— Приятного вечера, господа, — я приложил два пальца к виску и отдал честь. После чего развернулся и побежал по коньку крыши, ловя равновесие выставленными руками.
Ночной воздух пах дымом из труб и речной сыростью. Колени пружинили. Сердце колотилось у горла. Привкус меди ощущался на языке.
Я перешёл на быстрый шаг, вписываясь в тени переулков Района Щепок. Обернувшись, проверил что оторвался, для надёжности ещё раз перепрыгнул на соседнее здание и направился в сторону лавки.
Первым, что я услышал после возвращения, был храп.
Храп мастера раскатывался из подсобки ровными волнами, монотонный и густой. Бран вторил ему на лежанке у печи, присвистывая на вдохе.
Велеса будить я не стал. Старик и так сейчас спит от силы четыре часа в сутки, а остальное время работает. Отнимать у него эти четыре часа означало получить такой поток ругани, после которого до конца недели в ушах звенеть будет. Не говоря уж о том, что будет будить мастера сейчас не к месту.
Прикрыв за собой дверь и заперев засов я подошёл и схватил Брана за плечо. Мышцы под моими пальцами были словно стальные. Такой ведь и правда заломать может, если кто в лавку полезет. Особенно если ему в руки бревно выдать.
— Бран. Бран, вставай, — с силой потряс я его.
Здоровяк мотнул башкой, заворочался. Лежанка жалобно скрипнула.
— Мм… чего…
— Вставай говорю, дело есть. Срочное.
Бран сел, протирая глаза кулаком. Моргнул на меня мутным взглядом, потом на окно, за которым стояла глухая темень.
— Лука, ночь же на дворе. Ты чего весь… — он осёкся, разглядев меня получше.
Я представил, как выгляжу сейчас со стороны. Рубаха вся в глине, волосы слиплись от пота, взгляд дикий. Красавец, ничего не скажешь.
— Дом Воронов хотят опустить, — на одном дыхании выдал я, присаживаясь на край верстака. — Сегодня ночью их южные склады подожгут.
Бран уставился на меня. Сон слетел с его лица, зрачки сфокусировались.
— Откуда…
— Слышал сам. На крыше, над Тряпичным переулком.
Бран помолчал. Потёр затылок. И вдруг лицо его просветлело.
— Погоди. Так это же… нам повезло! Если Вороны огребут, нам же не надо будет клепать этот Тотем! Велес свободен от заказа, и мы свободны. Они же нас кинуть хотели, помнишь? Эвелина сама говорила, что дядя её…
— Бран.
— … собирался нас прирезать, и ты ещё говорил, что…
— Бран, включи мозги.
Бран замолчал. Обиженно шевельнул бровями, но рот закрыл.
— Если Вороны ослабнут, что случится? — вкрадчиво спросил я.
— Ну… — Бран наморщил лоб. — Другие Дома обрадуются?
— Другие Дома полезут на их территорию, все разом. Потому что южные склады Воронов, это половина торговли в Щепках. Ткани, зерно, соль. Кто это контролирует, тот держит район.
— Ну и пусть делят, нам-то…
— Район Щепок сгорит вслед за складами, и не исключено, что буквально, — спокойно пояснил я. — В даже если нет, когда начнётся передел, наша лавка в любом случае в стороне не останется, Бран. И это я ещё молчу про деньги.
— Какие деньги?
— Вороны может и сволочи, но не идиоты. Если мы спасём их склады, а потом ещё и Тотем поставим вовремя, нам заплатят. Может, даже сверху накинут из благодарности.
Бран почесал подбородок. Конструкция выстраивалась у него в голове медленно, я видел это по тому, как двигались его глаза.
— То есть… мы должны спасти тех, кто хотел нас обмануть и пришить?
— Мы должны спасти равновесие, которое позволяет нам жить и работать. А заодно заработать свои монеты. Это не благородство, это здравый смысл.
— Ладно. И что делаем?
— Идём к единственному представителю закона, который достаточно жаден, чтобы нам поверить.
Бран открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Тарас?
— Тарас.
Здоровяк тяжело выдохнул и потянулся за сапогами.
— Явиться среди ночи к Десятнику с доносом на поджигателей. Лука, он нас пошлёт.
— Не пошлёт, если всё правильно подать.
— Ладно, у тебя язык подвешен, поверю. А Велесу?..
— Утром расскажем, наверное. И без подробностей. Эвелина так-то просила не говорить ему про её визит.
В этот момент из подсобки донёсся особенно раскатистый храп. Мы с Браном переглянулись.
— Собирайся, — кивнул я. — Идём.
Я сунул руку в карман и нащупал только пустоту. Дубовая дощечка, а вместе с ней и Дух Скрипучего Колеса остались на чердаке, разносить мозги бандитам. Жаль, хороший был колобок. Но жизнь дороже.
Я быстро пополнил свой запас, взяв новый временный Якорь из заготовок. Бран тем временем уже успел собраться, так что кивнув друг другу, мы вышли в ночь.
Щепки спали. Мостовая блестела от влаги, между булыжниками проступала трава. Где-то далеко залаяла собака, другая откликнулась, и обе продолжили свой ночной разговор.
— Лука, — тихо сказал Бран, шаркая рядом. — А если Тарас захочет долю? Ну или оплату, ты ведь что-то про жадность говорил.
— Захочет конечно, и получит. Но не нашу, а от Воронов. Мы дадим ему красиво выглядеть перед начальством и знатным домом. Раскрытый заговор, предотвращённый поджог. Он получит повышение или премию, а мы получим результат.
— Хорошо, если всё будет так просто… — с сомнением прогудел Бран, но спорить не стал.
Вскоре мы свернули на Верёвочную, миновали закрытую лавку сапожника, и вышли к казармам. Времени до рассвета хватало, но южные склады могли запылать в любой момент.
Казарма Тараса стояла на углу Цеховой и Грязного проезда. Двухэтажное здание с облупленным гербом Гильдии Порядка над входом. Фонарь у крыльца чадил, пуская жирную струйку копоти. Часовой дремал на скамье, привалившись к стене, положив руку на рукоять дубинки.
Я остановился за десять шагов.
Сердце колотилось. Причём дело было не в страхе, а в расчёте. Тарас по своей сути был человеком, который умел считать чужие деньги лучше, чем собственные. Сейчас он мог как помочь, так и отмахнуться. А в худшем случае мог решить, что мы над ним шутим, и запереть нас до утра из вредности.
Последний вариант означал, что склады сгорят, а мы выйдем к пепелищу.
— Бран, — шепнул я. — Когда войдём, молчи, что бы он ни говорил. Я веду разговор.
— Угу, — медленно кивнул Бран.
Я поправил рубаху, провёл ладонью по волосам и шагнул к крыльцу.
Я толкнул дверь казармы и она открылась с противным скрипом ржавых петель. Часовой на скамье даже не пошевелился. Только всхрапнул громче, отвернувшись щекой к стене.
Внутри пахло вчерашним пивом, лежалой кожей и дешёвым жиром от ламп. Узкий коридор уводил вглубь здания, где за второй дверью угадывалось жилое крыло. Я знал эту планировку. Десятники жили прямо при казарме, в отдельных комнатах. Так заведено по уставу Гильдии Порядка, чтобы ночной вызов не превращался в поиск нужного человека.
Бран позади меня прикрыл дверь за нашими спинами и наступил мне на пятку.
— Извини, — шепнул он.
— Ничего, — я двинулся по коридору, считая двери.
Третья справа, если память меня не подводит. Лука был у Тараса «в гостях» один раз, года полтора назад, когда его на профилактическую беседу притащили сюда за «громкое поведение в общественном месте». Это самое поведение заключалось в том, что он подметал во дворе мастерской и пел при этом песню про мельника и хитрую девицу.
Так вот, пел, оказывается, слишком громко, по мнению проходящего мимо Тараса.
Третья дверь была слегка приоткрыта, из-за чего изнутри пробивалась тонкая полоска света и доносилось мерное чавканье. Я остановился, прислушался. Внутри кто-то ел с большим аппетитом и совершенно без стеснения.
Я усмехнулся и толкнул дверь, тихо заходя в комнату.
Тарас лежал на узкой кровати поверх покрывала. Сапоги стояли у изголовья, мундир висел на спинке стула. В одной руке десятник держал крупное румяное яблоко, в другой полупустую кружку. На животе у него лежала развёрнутая книжечка с дешёвыми гравюрами, явно из тех, что продают на рынке для скучающих солдат.
Тарас вгрызся в яблоко, прожевал, и только потом поднял на нас глаза.
— Ах ты ж!.. — он подскочил на кровати, едва не пролив содержимое кружки. Яблоко брякнулось ему на колени. — Да вы совсем страх потеряли⁈ Стучаться надо! Я тут, между прочим, отдыхаю!
— Извините, господин Десятник, — с трудом сдердал улыбку я. — Дело срочное.
— Срочное! — Тарас сел на кровати, спустил ноги на пол. Усы его топорщились с одной стороны больше, чем с другой, видимо, от лежания на боку. — Срочное у них! Лучок, я тебя в первый и последний раз спрашиваю, ты вообще соображаешь, какой сейчас час?
— Соображаю, но дело срочное, поэтому и пришёл. С утра уже не надо будет.
Бран за моей спиной шумно дышал и старался не привлекать к себе внимания. Получалось плохо. Здоровяк занимал собой почти весь дверной проём.
— Слушайте сюда, — Тарас гневно разгладил усы и потянулся за яблоком. — Если это шутка, малец, я вас так просто не отпущу. Запру в камере до утра, потом до обеда, потом до вечера. Будете там мариноваться, как огурцы, пока я не решу, что вы достаточно подумали о своём поведении. Понятно?
— Понятно, — я сделал шаг вперёд, и глядя ему в глаза уверенно доложил. — Господин Десятник, сегодня ночью подожгут южные склады Дома Воронов.
Тарас замер с огрызком у рта.
— Чего?
— Сегодня ночью, — повторил я, чеканя слова. — Южные склады. Дома Воронов. Будут гореть, если мы не вмешаемся.
Тарас медленно положил огрызок на тарелку рядом с кроватью. Вытер ладонь о штаны.
— Откуда знаешь?
— Услышал разговор, случайно. Двое мужиков на чердаке над Тряпичным переулком делились планами на ночь, когда я шёл по крыше.
— На чердаке, значит. А ты там что забыл, на крыше, после заката?
— Гулял, — я выдержал его взгляд.
— Гулял он. По крыше, — Тарас фыркнул в усы. — Лучок, ты меня за дурака не держи. По крышам гуляют либо воры, либо…
— Либо духоловы, выслеживающие добычу, — закончил я. — Что я и делал. И ровно поэтому оказался в неподходящем месте в подходящее время.
Тарас посмотрел на меня. Потом на Брана, который изо всех сил пытался делать вид, что не слушает. Получалось у Брана так себе.
— Допустим, — медленно проговорил Тарас. — Допустим, ты не врёшь. Хотя я уверен, что врёшь, но допустим. И что я должен сделать? Поднять наряд стражи посреди ночи и тащиться к складам Воронов на основании того, что ты что-то там услышал пока гулял на крыше?
— Не весь наряд. Только себя.
— Себя? — Тарас поднял бровь. — И зачем это мне, позволь спросить?
— А вы, господин Десятник, представьте себе картину.
Я сделал шаг вперёд и понизил голос. Тарас сам собой подался ближе. Так уж устроены люди. Когда им говорят тихо, они тянутся слушать.
— Представьте. Глухая ночь. Поджигатели подкрадываются к складам Высшего Дома. И тут вы. Один, единственный представитель стражи. Без свидетелей, способных оспорить вашу версию. Берёте их с поличным. Утром в Магистрате всё начальство узнаёт, что Десятник Тарас в одиночку спас имущество Дома Воронов.
Тарас сглотнул. Я видел, как у него дёрнулся кадык.
— Что это значит, господин Десятник? — продолжал я тем же ровным тоном. — Это как минимум медаль и благодарность от самого Главы Дома. Как максимум, перевод во Внутренний Город, в районы поприличнее. Тёплое кресло, жалование втрое больше нынешнего, своя комната с окном на парк, а не на грязный проезд. И, главное, имя человека, на которого Высшие Дома могут положиться.
В комнате разом стало тихо. Глаза у Тараса медленно загорелись. Я видел знакомое выражение, какое бывает у кота, заметившего движение под ковром. Жадность, азарт, голод. Всё разом.
— А если врёшь? — глухо спросил он.
— А если вру, запрёте нас обоих в камере. Я сам приду. Бран тоже.
— Сами, ага, как же, — повторил Тарас с явным сомнением, но встал. После чего подошёл к стулу, стащил с него мундир и принялся одеваться. Натянул сапоги, поправил пояс. Затем подошёл к стойке у двери, снял с неё арбалет, проверил тетиву пальцем. Тетива тонко звякнула.
— Сами, — повторил я. — Всё равно ведь найдёте, смысл нам убегать?
— Ладно, — пыхтя, проговорил десятник, застёгивая пряжку. — Ладно, Лучок. Но запомни. Если это шутка, или если там никого не окажется, или если поджигатели уже свалили из-за того что ты услышал их планы, я тебя выпорю лично. А потом запру обоих и оставлю мариноваться до вечера в камере. Понял?
— Понял, господин Десятник.
— И сидеть будете без кормёжки, — повторил он с нажимом. — Чтоб думали!
— Без кормёжки, — согласился я. — Воды то можно будет?
— Воды, можно. Мы ведь не звери тут!
Тарас затянул последнюю пряжку и махнул рукой в сторону двери.
— Ладно, двигайтесь. Только тихо. Часового не будить, коли спит. Пусть будет как сказал, без свидетелей.
Мы вышли из казармы тем же путём. Часовой по-прежнему похрапывал на скамье. Тарас покосился на него, покачал головой, но трогать не стал.
На улице десятник пристроился между мной и Браном и зашагал быстрым, тяжёлым шагом. Арбалет ритмично постукивал ему по спине.
— Лучок, — заговорил он на полпути. — А почему ты сам не побежал к Воронам? У них своя стража. Сказал бы им, тебе ещё и приплатили бы.
— Господин Десятник, — я искоса глянул на него. — Кто пустит к Воронам подмастерье из Щепок посреди ночи? Меня бы ваши же коллеги от ворот завернули. А если бы и пустили, разговор был бы коротким. Откуда знаешь? Может, ты сам и подослан? Меня бы потом продержали в подвале до конца недели, выясняя. И вряд-ли я бы целым после этого остался.
— Это да, — кивнул Тарас. — Это они умеют.
— А вы, господин Десятник, представитель закона. Слову которого Дом Воронов поверит сразу. И только вы получите всё уважение за раскрытие.
Тарас крякнул и прибавил шагу.
Мы шли по пустынным улицам, минуя редкие пятна света от газовых фонарей. Воздух к ночи похолодал, изо рта при дыхании шёл лёгкий пар. Бран справа от меня молчал и смотрел под ноги. Тарас слева пыхтел и поглядывал по сторонам.
Через четверть часа мы вышли на широкую улицу, ведущую к границе богатого квартала. Здесь брусчатка была ровнее, фонари горели чаще, и пахло уже не угольным дымом, а чем-то более тонким. Цветами из чьего-то ночного сада, влажным камнем фасадов.
Мы свернули за угол и едва не сбили с ног троих человек, шедших нам навстречу.
Тарас среагировал первым. Вытянулся во фрунт так резко, что арбалет за спиной звякнул. Каблуки его сапог щёлкнули по брусчатке.
— Ваша светлость! Госпожа Эвелина!
Я поднял глаза.
Эвелина стояла посреди улицы, в трёх шагах от меня. На ней было тёмное вечернее платье с серебряной вышивкой по корсажу, и тонкий плащ с капюшоном, отброшенным на плечи. Волосы убраны в сложную причёску, в ушах поблёскивали серьги. Она выглядела так, словно только что вышла с приёма, и так оно, видимо, и было.
По обе стороны от неё держались двое мужчин в тёмной униформе с гербом Дома Воронов. Гвардейцы. Не местная стража, а личная охрана. Это было видно по выправке, по тому, как они держали алебарды, и как мгновенно сместились, прикрывая хозяйку, едва мы вынырнули из-за угла.
Эвелина окинула нас взглядом. Меня в перепачканной в глине куртке, потного Брана и пыхтящего Тараса с арбалетом. Уголок её рта дрогнул, но она удержала лицо.
Бран, как и положено, разинул рот и завис, восхищённо разглядывая молодую аристократку.
Я просто наклонил голову.
— Доброй ночи, госпожа Эвелина, — сделал я вид, что повторил за Тарасом.
— Доброй ночи, уважаемые, — она ответила сухим кивком, будто видела меня впервые. В её глазах не мелькнуло ни единого огонька узнавания. Настоящая актриса!
Гвардеец слева чуть переместил алебарду, давая нам понять, что разговор окончен. Эвелина пожала плечами и двинулась дальше, обходя нас по краю улицы. Шёлк платья прошуршал в ночной тишине.
Тарас выдохнул только когда её шаги стихли за поворотом.
— Уф, — он провёл рукой по лбу. — Сама племянница Главы. Не повезло столкнуться носом к носу.
— Почему не повезло? — я пошёл дальше.
— А потому что если бы она спросила, куда мы посреди ночи топаем, мне пришлось бы говорить. А говорить нечего, пока поджигателей не взяли. Если они вообще существуют! А дёрнулись бы зря, а потом получили бы от неё же по шапке. И хорошо, если только от неё.
Я промолчал. Мы прошли ещё шагов десять, и тут я остановился.
В голове щёлкнуло. Так щёлкает в орнитологическом дневнике, когда сверяешь две страницы и вдруг понимаешь, что одна и та же птица отмечена в двух разных местах в одно и то же время. Значит, либо ты дурак, либо имеешь дело с двумя птицами, либо что-то понимаешь неправильно.
Эвелина шла по этой улице. Одна, с двумя гвардейцами. Поздно ночью, с приёма. Она шла к себе домой, ничего не зная, а мы шли спасать имущество её Дома. Сами, без её ведома. И с куда большим риском, чем если с нами будут её гвардейцы.
— Бран, Тарас, — я повернулся. — Идите к ограде складов и садитесь в засаду в кустах. Если поджигатели появятся раньше, чем я подойду, не лезьте в драку без нужды. Тарас, у вас арбалет. Стреляйте по ногам и зовите подмогу свистком.
— А ты чего это раскомандовался⁈ — Тарас уставился на меня. — И куда ты собрался?
— Я вас догоню. Через минуту.
— Лучок!.. — рявкнул он, но я уже развернулся и побежал.
Я услышал, как Бран сзади что-то говорит Тарасу, но не разобрал слов, ведь уже свернул за угол.
Силуэты троих маячили шагах в двадцати впереди. Я ускорился.
— Госпожа Эвелина!
Гвардейцы среагировали мгновенно. Развернулись на пятках, алебарды описали короткую дугу и упёрлись остриями мне в грудь. Я остановился, поднял руки ладонями вперёд. Дыхание сбилось. Не от бега, а от понимания, что лезвия двух алебард в трёх пальцах от моей грудины.
— Стоять, — рыкнул левый гвардеец. — Имя, цель.
— Подмастерье Лука. Лавка резчика Велеса. Мне нужно сказать госпоже Эвелине одну вещь.
— Госпожа не говорит с подмастерьями посреди ночи.
— Это вопрос её Дома.
— Госпожа ясно дала понять, разговор окончен.
Эвелина обернулась. Капюшон чуть сдвинулся, открывая её лицо. Она поджала губы. В её глазах сейчас читалось чистое раздражение, и я видел чёткий посыл, направленный мне взглядом. «Не вздумай упомянуть наш предыдущий разговор ни единым словом».
— Что вам нужно, подмастерье? — сказала она холодно. — Мне казалось, у меня нет никаких дел с лавкой Велеса. И вас я сегодня вижу впервые.
Эвелина сделала настолько отчётливое ударение на «впервые», что это выглядело слегка подозрительно. Даже её гвардейцы переглянулись, но алебарды не опустили и вопросов задавать не стали.
Я помотрел Эвелине в глаза и увидел, что у меня есть ровно одна попытка сказать то, что нужно. Без реверансов, без подводок, без объяснений, откуда я знаю.
— Госпожа, ваши южные склады подожгут этой ночью. Мы идём брать поджигателей. Можете мне не верить, но не могу вас не предупредить.
Я ждал чего угодно. Высокомерной усмешки, приказа гвардейцам убрать наглеца, обвинения в сумасшествии. Готов был услышать «откуда вам это известно?» и заранее подбирал в голове, что отвечать.
Эвелина не сказала ничего из этого.
Её лицо изменилось за одну секунду. Раздражение схлынуло, как смытое волной. Глаза сузились, и в них вспыхнуло что-то совсем другое. Острое, цепкое, хищное. Так смотрит не светская барышня, возвращающаяся с приёма, а управляющая, которой только что доложили о пожаре в главном амбаре.
— Вольно, — бросила она гвардейцам, не оборачиваясь. — Убрать оружие.
Алебарды поднялись. Левый гвардеец хотел возразить, открыл рот, но Эвелина даже не посмотрела в его сторону, и он закрыл рот обратно.
После чего она шагнула ко мне.
— Зовите своих спутников, — сказала она негромко. — И за мной. Быстро.
Я кивнул и собрался развернуться. Но Эвелина шагнула ещё ближе. Так близко, что запах её духов накатил волной. И сказала совсем тихо, чтобы услышал только я.
— Если это правда, мой Дом ваш должник.
В её голосе не было ни высокомерия, ни покровительства. Простая, ровная фраза, произнесённая искренне. От такого тона у меня по спине прошёл холодок. Я слышал такой тон в прошлой жизни от одного человека. Старого охотоведа, который пожимал руку после того, как мы вытащили его из полыньи. Слово человека, который умеет помнить должников и расплачиваться по счетам.
— Понял, госпожа, — кивнул я, после чего развернулся и побежал.
Тараса с Браном я нашёл у южной ограды складов, в густой полосе кустов бузины, которая тянулась вдоль каменного забора. Нашёл по звуку, и причём по такому, от которого у меня свело скулы.
Из кустов доносилось яростное шипение, а ветки трещали так, будто в зарослях ворочался раненый кабан. Я пригнулся, проскользнул вдоль забора и нырнул в щель между двумя кустами, откуда и лилась вся эта какофония.
Тарас и Бран сидели на корточках друг напротив друга, нос к носу, и спорили. Здоровяк упирался ладонью в грудь десятника, отжимая его от себя, а Тарас двумя пальцами держал Брана за ворот рубахи и тянул к себе, пытаясь что-то втолковать.
— Я тебе говорю, я здесь главный! — шипел Тарас, брызгая слюной прямо в лицо Брану. — Я представитель закона! Ты вообще гражданское лицо, ты здесь свидетель, и только!
— А я говорю, Лука сказал не лезть! — гудел Бран в ответ.
— Да мне плевать, что он сказал! Я старше вас обоих, вместе взятых! Моё решение!
— Вы уже решили куда-то полезть, а Лука просил ждать!
Я протиснулся между ними и одной рукой положил ладонь на плечо Тарасу, другой ткнул Брана в грудину коротким тычком. Оба замерли.
— Идиоты, — произнёс я еле слышно, вдавливая каждое слово в тишину. — Вы тут на весь квартал базар устроили. Какая засада, вас за три улицы слышно!
Тарас набычился, усы задрожали от обиды. Бран открыл рот для оправданий, но я прижал палец к губам и покачал головой.
Бран проглотил свои слова. Тарас отпустил его ворот, дёрнул вниз мундир, расправляя складки, и сцепил руки на арбалете с видом человека, которого жестоко оскорбили, но который великодушно решил промолчать. Пальцы у него подрагивали на прикладе.
— Лука, — зашептал Бран, наклоняясь ко мне, — я не орал, клянусь. Просто он хотел бежать вперёд один, а ты говорил ждать, и я…
— Потом, — я сжал его локоть и кивнул в сторону складов. — Бран, смотри туда.
У стены склада уже суетилась фигура.
Человек в тёмном плаще, с капюшоном, натянутым по самые брови. Он двигался вдоль стены быстро, пригнувшись, и в правой руке держал что-то тяжёлое, тускло блеснувшее в свете далёкого фонаря. Металлическая канистра, литра на четыре, с узким коротким горлышком.
Поджигатель остановился у дальнего угла склада, присел на корточки и начал плескать содержимое канистры на нижние доски. Плавными, размеренными движениями, слева направо, пропитывая древесину. Струя била глухо, с жирным журчанием.
Ветер дунул в нашу сторону, и по носоглотке мне ударило так, что слёзы навернулись. Керосин. Густой, маслянистый, тяжёлый. Тот самый дешёвый фонарный керосин, которым в Щепках заправляют уличные светильники.
— Тарас, — шепнул я, не сводя глаз с фигуры. — Берите его сейчас, пока не зажёг.
Тарас уже доставал из-за пояса короткую дубовую дубинку. Лицо у него окаменело, усы топорщились, глаза сузились. Бран рядом расправил плечи, напрягая спину, и начал вставать на ноги, медленно, как поднимающийся медведь.
— На счёт три… — кивнул я. Раз… Два…
За миг до того, как Тарас шагнул бы вперёд, кусты позади нас взорвались.
Ветки ломались с гулким хрустом, листья полетели фонтаном, и сквозь зелёную стену протиснулось нечто большое, шуршащее и совершенно не скрывающееся.
— Тебя слишком долго не было, подмастерье!
Я обернулся, выставив локоть, и увидел Эвелину. Её вечернее платье поверху было накрыто походным плащом, застёгнутым до горла, в волосах запутался обломок ветки.
За её спиной, раздвигая бузину латными плечами, ломились оба гвардейца в полной выкладке. Алебарды цеплялись за каждый сук, латы скрежетали.
— Я решила лично проконтролировать арест этих мразей, — объявила Эвелина громким, звенящим шёпотом.
Тарас мгновенно побагровел. Я видел, как кровь прихлынула к его щекам, налила их тёмной краснотой, и усы десятника встопорщились так, будто их накрахмалили. Дубинка в его кулаке описала короткую дугу, ткнувшись рукоятью в плечо ближайшему гвардейцу.
— Это городская земля, госпожа! — прошипел он, загораживая Эвелине путь собственным телом. — Стража Дома здесь юрисдикции не имеет! Я, Десятник Тарас, провожу арест! Лично! И никто мне тут мешать не будет, уж извольте!
Гвардейцы Эвелины переглянулись и, не сговариваясь, заслонили свою госпожу. Тот, что был слева, чуть подался вперёд.
— С дороги, служивый, — процедил он. — Когда аристократия работает, городские свистуны не командуют.
Тарас развернулся к нему всем корпусом. Гвардеец толкнул Тараса в грудь. Тарас упёрся сапогами в глину и толкнул в ответ, и в следующий момент они уже пихали друг друга грудными пластинами, как два петуха на одной жёрдочке, прямо посреди кустов, и ветки осыпа́ли обоих дождём из листьев.
Второй гвардеец попытался обойти Тараса слева, но Тарас выставил локоть и подсёк его дубинкой по щиколотке. Гвардеец споткнулся, выругался и перехватил алебарду.
Эвелина стояла позади всего этого, прижав пальцы к переносице, и на лице у неё читалось то самое выражение, какое бывает у хозяйки, обнаружившей, что собака опрокинула кастрюлю с ужином.
— Господа, — начала она, но эти трое уже не слушали.
— Мой арест! — рявкнул Тарас в лицо гвардейцу. — Мой! Район! Моя! Юрис!.. Дик!.. Ция!
Бран, зажатый между двумя враждующими фракциями, втянул голову ещё глубже и смотрел на меня глазами побитого телёнка. Мне оставалось только закрыть ладонью лицо.
Потому что фигура у стены склада уже обернулась.
Я увидел, как капюшон качнулся в нашу сторону. Человек замер, присев у жестяного бидона с керосином, и несколько секунд смотрел на кусты, из которых доносился этот нелепый грохот. Затем, медленно и отчётливо, поджигатель поднял правую руку и покрутил указательным пальцем свободной руки у виска. Так же спокойно поставил уже пустой бидон на землю, выпрямился и, не торопясь, пошёл в темноту.
Не побежал. Ушёл шагом. Свернул за угол склада и растворился в ночи с ленивой уверенностью человека, которому подарили фору в полжизни.
— Эээ… — прогудел Бран, смотря ему в след. — А почему он просто ушёл?
— Потому что понял, что его спалили, и что спалить склады не спалившись не получилось, — пожал плечами я, продолжая прикрывать лицо ладонью. — А значит и зажигать нет смысла. Это и время, и риск поймать болт в спину от стражи, и ворошение гнезда Воронов без реального эффекта.
— Но…
— Даже если склад загорится, высока вероятность, что успеют его потушить, когда столько народу рядом, — добавил я. — Наверняка он решил, что лучше придумать новый план. Или попробовать позже, чтобы поджечь уже несколько складов за раз, когда к поджогу будет готово сразу несколько точек в разных местах, а не только одна.
Я выдохнул и посмотрел на продолжавшуюся свалку в кустах. Тарас и гвардеец до сих пор пыхтели, как два паровых котла, упёршись друг в друга лбами. Эвелина наконец вцепилась в плечо своего охранника и дёрнула назад. Бран теперь смотрел куда-то мимо всех, с открытым ртом, и тыкал пальцем в сторону склада.
— Господа, — сказал я ровно, не оборачиваясь. — Он уходит.
Кусты перестали трещать.
— Чего? — выдохнул Тарас.
— Поджигатель уходит, — повторил я и наконец обернулся. — Пока вы тут выясняли, кто его будет вязать, он бросил пустую канистру и пошёл домой. Я думаю, он уже довольно далеко.
Все четверо посмотрели в ту сторону, куда я кивнул.
Полоса пустыря у стены была пуста. Только жестяная банка для керосина валялась на боку у досок, и от неё в темноту тянулся блестящий маслянистый след.
В кустах повисла очень полная, очень глухая тишина. Где-то за оградой склада, в глубине Дома Воронов, лениво гавкнула сторожевая собака и тут же замолчала, словно сама засомневалась, стоило ли вообще лаять по такому поводу.
Эвелина первой нашла в себе силы говорить.
— Тарас, — сказала она ровным, очень спокойным голосом, от которого у десятника заметно подогнулись колени. — Идите за ним. Сейчас же. И когда поймаете… мы с вами очень подробно поговорим о юрисдикции.
Тарас тут же подобрался, будто с него в один миг стряхнули десяток прожитых лет. Выкатил грудь колесом, резко вздёрнул подбородок и вздохнул так боевито, что усы у него начали топорщиться задиристым веером.
— Будет сделано, госпожа Эвелина! — рявкнул он так, что с ближайшего куста осыпались листья. — Уж я то этого гада я из-под земли достану!
С этими словами он сорвался с места и с явным усилием понёсся вперёд, гремя арбалетом и коваными сапогами, ломая ветки и разбрызгивая воду из луж. Я проводил его взглядом и мысленно прикинул расстояние до поджигателя.
— Не догонит. Не та комплекция у старого вояки для этого, — прокомментировал я. — Да ещё в своих доспехах.
— Хорошо, что он тебя не слышит, — буркнул Бран, глянув в сторону Тараса, успевшего убежать на приличное расстояние.
Тем временем, гвардейцы Эвелины, как и мы, остались стоять на месте. Дочка головы дома Воронов с достоинством поправила капюшон, словно вовсе не она только что выясняла отношения со стражником на повышенных тонах, и важно посмотрела на меня. Затем отчего-то медленно перевела взгляд на Брана, который всё ещё пялился на неё, не закрывая рта.
— А вы чего тут застыли? — Девушка скрестила руки на груди и приподняла бровь.
Я похлопал по куртке с прилипшими комьями глины, отряхнулся и так же неторопливо, важно пожал плечами.
— Так мы ведь не стражники, госпожа Эвелина, — заметил я. — Поджигателей ловить мы не обучены и не обязаны.
— Именно, — поддакнул Бран. — Не обучены и не обязаны.
Эвелина хмыкнула и озорно улыбнулась, как обычная девчонка, вновь показывая, что её маска ледяной леди из дома Воронов иногда даёт трещину. Склонила голову набок, задумчиво приложила палец к подбородку.
— А кто, интересно, привёл сюда этого, — она щёлкнула пальцами, делая вид, что вспоминает, после чего изобразила в воздухе кавычки, — «юрисдикционного стражника»?
— Ну, мы, — стушевался под её взглядом Бран.
— Вот и давайте бегом за ним. — Эвелина кивнула в ту сторону, куда умчался Тарас. После чего посмотрела на меня, очень внимательно посмотрела. — Твоя правда, далеко он не уйдёт. Я сейчас про стражника.
— В таких доспехах не за поджигателями гоняться, а стоять с важным видом на посту, — согласился я.
— Именно, — едва сдерживая ухмылку, кивнула Эвелина.
— Так-то ему за это жалование платят, — вставил Бран.
— А вам жалование платить буду я, если сможете задержать этого поджигателя! — сказала девушка на тон выше обычного.
— В каком смысле? — усмехнулся я.
— Точно не в том, чтобы поймать, — поджала губы девушка. — Но хотя бы проследить, куда он направится, сможешь. Всё, давай быстрее! — она толкнула меня в бок и, словно нехотя, добавила: — Если поймаешь, буду должна. Лично.
— Вот это уже совсем другой разговор.
Я кивнул и сорвался с места.
— А эти твои так и будут стоять? — донёсся мне в спину задумчивый голос Брана.
— Конечно, — ровно отозвалась Эвелина. — Или ты думаешь, я отпущу свою охрану? Вот ещё.
— Вот все вы такие. Аристократы хреновы, — буркнул Бран себе под нос, но так, чтобы все слышали.
— Ты что-то сейчас сказал, дуболом? — возмущённо вскрикнула Эвелина, но тут же сменила тон на распорядительный и бросила уже дёрнувшимся гвардейцам: — Не трогать его. Да вижу я, что идиот. Сама с ним разберусь.
Я, не сдерживая улыбки, прибавил ходу.
Тараса я нагнал спустя пару минут активного бега. Это было несложно. Десятник маячил впереди тёмной грузной тушей, тяжело переваливался с ноги на ногу и пыхтел, гремел доспехами так, что его было слышно через всю улицу. К этому времени он уже сбавил ход до тяжёлой трусцы и, обливаясь потом, держался за бок. Заслышав меня, обернулся, и на его багровом лице проступило облегчение.
— Лучок, — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Как ты вовремя. Беги за ним, я не могу больше.
С этими словами Тарас вскинул арбалет, кое-как навёлся на тёмную фигуру, уже почти растворившуюся в дальнем конце улицы, и спустил тетиву. Болт ушёл в темноту, чиркнул по стене дома далеко в стороне от цели и со звоном отскочил куда-то в переулок.
— Промазал, — констатировал я, проносясь мимо.
— А то я не вижу! — рявкнул мне вслед десятник.
Поджигатель тем временем бежал, не сбавляя хода. Услышав звон болта о камень, он на бегу оглянулся, оценил расстояние до пыхтящего Тараса и до меня и быстро принял решение. Резко свернул к ближайшему дому, в три движения взлетел на поленницу у стены, оттуда на низкий козырёк, перемахнул на крышу пристройки и уже через пару секунд бежал поверху, перепрыгивая со ската на скат.
Неплохо. Наконец-то достойный соперник.
Я разогнался, оттолкнулся от той же поленницы, и тело само пошло вверх, ровно и надолго. Подошва нашла опору на бревне, толкнула меня выше, ладони легли на край козырька. Потянулся, перевалился, выпрямился и погнал следом.
— А вот теперь, приятель, посмотрим, кто из нас мастер бегать по крышам, — выдавил я между вдохами, старательно контролируя дыхание и экономя выносливость.
Поджигатель бежал над Тряпичным переулком так, будто за ним гнались собаки. Тёмный плащ мелькал, когда он совершал очередные прыжки между домами, силясь от меня оторваться. Я же шёл за ним по верхнему ярусу легко, даже почти не запыхавшись. Новая выносливость держала дыхание ровным, а благодаря кошачьей акробатике я и сам делал отличные рывки вперёд, пересекая крышу за крышей и приближаясь ровно настолько, чтобы не потерять цель из виду.
Наконец поджигатель приземлился на крышу рядом с тем самым окном, где я не так давно подслушал разговор о поджоге, присел и заглянул внутрь. В полумраке чердака появилась физиономия того самого мужика со шрамом, который чуть не задел меня ножом.
— Тифон, ты чего как ошпаренный? — рявкнул Шрам и вдруг осёкся, заметив меня. — Опять этот щенок! — взревел он, и голос его разнёсся на полулицы. — Да я тебе сейчас капусту порублю. За мной, Тифон!
— Есть! — рявкнул только что убегающий, а теперь, по всей видимости, догоняющий.
Двое разъярённых мужиков с ножами припустили по крыше в мою сторону с такой прытью и яростью, что черепица под их сапогами начала трескаться. Паниковать я не стал. В прошлой жизни знакомый охотник доходчиво объяснил мне простую вещь про разъярённого кабана. Когда секач прёт на тебя в лоб, не нужно встречать его грудью. Нужно просто уйти с траектории, и пусть несётся дальше. Ситуация, конечно, не один в один, но мысль хорошая.
Я развернулся и пошёл по скату прочь. Двое здоровяков рванули следом, как два сорвавшихся с привязи бульдога. Черепица хрустела под их сапогами, сыпалась вниз битыми плитками. Шрам ещё и успевал ругаться так, что уши в трубочку сворачивались. Не первый день бандитизмом занимается, сразу видно.
Так эти двое и гнались за мной, тяжёлые, злые, но очень упрямые. А ещё совершенно не созданные для долгого бега по крышам. Но я не расслаблялся.
Даже имея преимущество в ловкости, просто убегать от них, затея так себе. Если не повезёт, рано или поздно меня загонят в тупик или к слишком большому провалу между крышами.
Нужно их притормозить а потом вывести к Тарасу. Пусть сам с ними разбирается. Ему за это, так-то, жалование положено.
С такими мыслями я на ходу окинул крыши взглядом. Шагах в двадцати передо мной, над приземистой печной трубой, виднелось мутное облачко, мелкое, серое и противное. Система тут же выступила перед глазами короткой строчкой.
«Дух Внезапного Чиха. (Редкость: Эхо). Семейство: Пыльные. Повадки: гнездится на чердаках, кормится трухой и пылью. При контакте вызывает неудержимое чихание».
То, что нужно.
На полном ходу я достал из кармана пустую дубовую дощечку и выдернул из ножен нож. В несколько уверенных движений, едва не задев пальцы и едва не навернувшись с крыши, ведь полностью сосредоточился на деле, я вырезал на обратной стороне дощечки руну Тропа.
Пробегая мимо трубы, я бросил дощечку под ноги преследователям так, чтобы она легла руной кверху. Серое облачко над трубой дёрнулось, словно прислушиваясь, и медленно потекло вдоль крыши к свежей, только что вырезанной руне. Преследователи же не успели разглядеть маленького, но вредного духа, и Внезапный Чих вылетел прямо им в лица.
Шрам резко сбавить ход и встал на месте. Лицо у него скуксилось, нос сморщился, и он выдал такой чих, что качнулся всем телом к самому краю ската, едва не свалившись вниз. Тифон чихнул следом, согнувшись пополам и отскакивая назад, ошалело озираясь и не понимая, что это сейчас было.
— А-пчхи! Да что за духи, разбери… а-пчхи! — спотыкаясь и выкрикивая отборные ругательства сквозь чих, преследователи размахивали руками, утирая текущие сопли рукавами, но с упорством двух носорогов продолжали бежать за мной дальше.
Я же вёл их прямиком к перекрёстку, откуда уже слышался знакомый лязг и тяжёлое пыхтение Тараса откуда-то снизу. Вот только своим пыхтением десятник привлёк не только моё внимание, но и бандитов. Шрам остановился, утёр нос тыльной стороной ладони и придержал напарника за руку.
— Тифон, отбой. Там стража. Уходим через старую голубятню, разделимся внизу.
— Понял, — бросил второй.
Оба резко свернули вправо и нырнули в огромную тёмную чердачную пристройку соседнего дома. Чёрный зев поглотил обоих разом.
Я резко затормозил на коньке и задумался.
Лезть за ними внутрь, в эту темень, было бы чистым безумием. Двое амбалов с ножами в знакомой им берлоге просто выпотрошат меня, как птицу на вертеле. Но и ждать снаружи тоже без толку: сейчас они спустятся по внутренней лестнице, выйдут снизу, разделятся и растекутся по переулкам.
Гнаться за кем-то одним по всем Щепкам, тоже идея сомнительная. Это сейчас их двое, а кто знает, может, у них есть и прикрытие на случай отхода. Не хотелось бы терять инициативу и рисковать получить стрелу в колено, если забегу не туда.
И тут перед глазами развернулась Система. Каллиграфия на этот раз была деловая, сухая, как строка из рапорта.
Я медленно расплылся в улыбке. Спасибо, системушка, это очень любезно, и своевременно.
— Похоже, эти двое только что забрались в гости к очень неприветливому духу, — ухмыльнулся я.
Тем временем изнутри надстройки донёсся грохот. Бандиты в темноте налетели на что-то тяжёлое, затем что-то брякнуло, покатилось и разбилось. После чего грохот тут же сменился криком.
Причём не тем криком, каким бранятся, налетев в потёмках на сундук, а тем, каким зовут на помощь, когда зовущий уже не уверен, что помощь придёт. К крику примешался хрип, долгий, рваный, с присвистом на вдохе. Так дышит человек, которому воздух стали выдавать порциями.
Я представил себе Духа Затхлого Удушья, и быстро прочитал описание в справочнике Системы. И правда, агрессивный подвид! Заставляет жертву рефлекторно запрокидывать голову и хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. И не отпускает, пока не уйдут с его территории.
Тем временем поджигатели не стояли на месте. Дверца на нижнем ярусе надстройки вылетела наружу с треском, будто её выбили плечом изнутри. Видимо, так оно и было.
Шрам и Тифон вывалились в переулок, не смотря под ноги. Сейчас они вообще никуда не смотрели. Головы задраны к небу, руки рвут вороты рубах, и оба тянут, тянут в себя воздух с тем самым тонким присвистом, который я слышал сверху.
А прямо под ними, из-за угла, выбежал Тарас.
Запыхавшийся, красный, с арбалетом наперевес, давно потерявший след поджигателя и явно злой на весь мир, он остановился и уставился на двух хрипящих мужиков, ничего не понимая.
Я свистнул с конька. Коротко, в два пальца, как подзывают собаку.
— Господин Десятник, это про них я рассказывал! Принимайте посылку!
Тарас задрал голову, нашёл меня взглядом, и уже открыл рот чтобы ответить, но в этот момент его рефлексы сделали своё дело быстрее мыслей. Тарас коротко, без замаха, ударил ближнего сапогом под колено, второму прихватил поперёк спины древком арбалета и повалил на брусчатку.
Бандиты не сопротивлялись и вообще, кажется, не заметили Тараса. Стоило им выкатиться из надстройки, прочь из зоны, где висело Удушье, как воздух к ним вернулся. Теперь они оба валялись в грязи, хрипели, кашляли и были откровенно счастливы уже от одного того, что снова могут дышать.
Тарас придавил Шрама коленом, выкрутил ему руки за спину и обернулся ко мне, открыв рот для вопроса.
— Вяжите их, вяжите, — поторопил я. — А я скоро!
После чего сделал глубокий вдох и полез в окно.
Внутри надстройки стоял спёртый, давящий полумрак. Пахло прелым деревом и чем-то затхлым, отчего сразу захотелось вдохнуть ещё поглубже. Удушье висело в дальнем углу, под балками, и я увидел её сразу.
Тёмно-серый сгусток, плотный, как застоявшийся в погребе дым. Он медленно поворачивался вокруг себя, и от него во все стороны тянулись тонкие тёмные нити, шарящие по воздуху. Так дух помечал свою территорию.
После двух мужиков сгусток обмяк, отяжелел, нити шевелились вяло. Сытая и ленивая тварюшка.
— Вот ты какой, — выдохнул я и осторожно, на полувздохе, шагнул ближе.
Перед глазами проступил золотистый текст.
Я достал из кармана дубовый Якорь, прижал его к балке у самого Духа, вырезал на обратной стороне деревяшки короткую руну Тропы остриём ножа.
Дерево потеплело под пальцами. Дух нехотя качнулся, потянулся к свежей руне тонкой нитью, помедлила, словно прикидывая, стоит ли вообще шевелиться, и пошёл на снижение. Подловив момент, я развернул дощечку стороной с Колодцем, и тварюшка втянулась внутрь с тихим сытым вздохом.
Якорь налился тяжестью и тёмным теплом. Я ещё на мгновение задержал дыхание, спрятал дощечку во внутренний карман и быстро выбрался обратно на воздух.
Внизу Тарас уже затягивал последний узел на запястьях Шрама, Тифон же валялся уже связанным. Я спустился по водостоку и спрыгнул в переулок.
Десятник стоял, выпятив грудь и попирая сапогом связанного бандита, с таким видом, будто в одиночку взял штурмом крепость. К переулку из-за угла уже подбегали Бран с гвардейцами и Эвелина, чуть отстав. Стоит отдать девушке должное, поспевать за мужиками в сапожках на таких каблуках, по мне так то ещё достижение.
Эвелина оглядела двух связанных головорезов, хрипящих и грязных. Потом запыхавшегося Тараса. Потом меня, неторопливо отряхивающего с куртки прилипшую труху и остатки глины.
— Ваша работа, Десятник? — спросила она с лёгкой усмешкой, и по глазам было видно, что она всё понимает.
Я сделал полшага назад и едва заметно кивнул Тарасу.
— Так точно, госпожа! — рявкнул Тарас, краснея от гордости. — Гнал их по крышам, взял в клещи, обезвредил в рукопашной!
Эвелина тихо фыркнула. Взгляд её скользнул по мне, отметил, кто кому уступил славу и зачем, после чего она достала из-под плаща увесистый кошель и кинула его мне. Я поймал не глядя.
— Это вам, подмастерье. На развитие мастерской, от меня лично, — она поправила капюшон, подошла ближе и тихо добавила. — Мой дядюшка будет крайне удивлён, что его склады целы, и разумеется не узнает о вашем участии. Удивите его ещё раз, когда принесёте готовый Тотем.
После чего резко развернулась, чуть не щёлкнув меня косой волос, и ушла быстрым шагом. Гвардейцы двинулись следом.
Тарас, кряхтя, поднял первого пленника на ноги, пнул второго, и потащил обоих в сторону казарм стражи, уже прикидывая в уме, как ловчее доложить о подвиге начальству.
— И это всё? — подошёл ко мне Бран.
— Всё, — пожал плечами я. — А чего ты хотел? Мы своё дело сделали, пошли обратно. Не знаю как тебе, а мне этой ночью хотелось бы ещё успеть поспать.
Назад мы шли по уже светлеющим переулкам. Ночная сырость постепенно уступала место утренней свежести, а небо над крышами Щепок из чернильного становилось бледно-сизым.
Бран всю дорогу грыз ноготь и то и дело косился на меня. Здоровяк сопел, тяжело шагал и явно мучился от того, что мысли в его голове никак не желали укладываться на нужные полки. Наконец, когда до нашей улицы оставалось всего ничего, он не выдержал.
— Лука… — Бран шумно выдохнул, убирая руку от лица. — Вот скажи мне. Как ты это делаешь, а? Стражником крутишь, как хочешь. Аристократке в глаза смотришь, будто вы с ней ровня. Бандитов помогаешь поймать. Ты же вроде обычный парень, подмастерье как и я… Откуда в тебе всё это?
Я не сбавляя шага, улыбнулся и пожал плечами.
— Просто я люблю наблюдать за повадками, здоровяк. Люди мало чем отличаются от лесного зверья или птиц. Если знаешь, где у них гнездо, чего они боятся и что любят клевать — они становятся предсказуемыми. Никакой магии, Бран. Только терпение и внимательность.
Бран озадаченно почесал затылок, явно не до конца поняв метафору, но спорить не стал. Только уважительно засопел.
В лавке нас встретил густой, настоявшийся за ночь запах сухих трав и древесной стружки. А ещё, богатырский храп мастера. Велес спал в своей каморке за занавеской, свесив мозолистую руку с кровати так, что пальцы почти касались пола. Даже не пошевелился, когда мы отодвинули засов.
Я подошёл к верстаку, снял с плеча сумку и достал тяжёлый, пузатый кошель, который бросила мне Эвелина. Развязал шнурок.
Как говорится, в мире есть звуки, способные поднять мёртвого. А для мастера, над чьей лавкой висит неподъёмный долг, нет звука громче, чем перезвон чистого серебра. Я аккуратно, но с достоинством высыпал звенящую горку монет прямо на верстак.
Храп в каморке оборвался на полуноте, затем дёрнулась занавеска, и Велес выскочил наружу так стремительно, будто его окатили кипятком.
Его взгляд метнулся ко мне, потом к Брану, а затем намертво прилип к серебряной горе на верстаке, в которой тускло отблёскивал утренний свет.
— Вы кого ограбить успели, ироды⁈ — хрипло гаркнул Велес, переводя ошалелый взгляд с монет на наши перепачканные физиономии. — Если за вами сейчас стража придёт, я вас сам свяжу и выдам!
— Никого мы не грабили, мастер, — я спокойно придвинул к нему кошель. — Просто ночная охота выдалась на редкость удачной. И для лавки полезной.
С этими словами я достал из внутреннего кармана куртки дубовую дощечку. Она стала заметно тяжелее и ощутимо грела ладонь. Я положил её на верстак рядом с серебром.
— И вот. Главный улов.
Велес осёкся. Ругательства, готовые сорваться с языка, так и остались непроизнесёнными. Как только его глаза распознали духа в центре руны Колодца на деревяшке, Велес-паникёр исчез. Проснулся Велес-мастер, и медленно подошёл к столу.
Игнорируя целое состояние в серебряных монетах, старик благоговейно протянул руку к дощечке. Кончиками пальцев коснулся дерева, закрыл глаза, уходя в тёмную комнату и рассматривая духа внутри временного Якоря. Внутри деревяшки глухо и агрессивно заворочался Дух Затхлого Удушья.
— Такое сильное Эхо… — выдохнул Велес. — Да ещё и агрессивного подвида! Лука… как? Когда успел?
— Как вы и учили. Наблюдал, ждал, использовал правильный момент, — я устало улыбнулся. — И немного помощи от местных гопников, которые любезно загнали себя прямо в её логово.
Велес открыл глаза. Он посмотрел на серебро, потом на дощечку, потом снова на нас. Только сейчас он, кажется, по-настоящему разглядел, в каком мы виде. Моя куртка была измазана в глине так, словно я вспахал ей половину Щепок, на рукаве красовалась свежая прореха, а пальцы были в засохшей крови от ржавой жести. Бран выглядел не лучше, весь потный, в репьях и паутине после засады в кустах.
Мастер аккуратно сгрёб серебро, пересыпал монеты обратно в кошель. Поднёс к лампе пару монеток, механически проверил одну на зуб, словно всё ещё не веря в реальность происходящего, и только потом надёжно спрятал кошель в жестяную коробку из-под чая. Дощечку с Удушьем он бережно опустил обратно на верстак, в угол для хранения Якорей.
— Ну ты даёшь… — сказал он наконец, тяжело опускаясь на табурет и утирая ладонью лицо. — Оба даёте. Я вас спать отправил, а вы мне тут капитал сколотили за одну ночь.
Велес помолчал, разглядывая нас со странной смесью гордости и отеческого беспокойства.
— Ладно, потом разберёмся с вашими подвигами, — махнул он рукой, возвращая себе привычный ворчливый тон. — Сначала помойся в бочке, Лука, на тебе глины хватит, чтобы новый очаг сложить. Куртку замочи, и марш спать оба. Если я вас через пять минут на ногах увижу — выпорю, как щенков. Завтра… то есть уже сегодня днём расскажете, кого вы там по крышам гоняли.
Лишних вопросов он задавать не стал, и я был ему за это искренне благодарен.
Я ополоснулся в холодной бочке во дворе, смыл с себя глину и труху, замочил куртку в корыте и забрался на лежанку у печи рядом с уже храпящим Браном.
Бабка Звана опять будет ругаться, что спал не дома, но это ладно, дела завтрашнего дня. Точнее, и правда уже сегодняшнего. Спать оставалось часа три, не больше.
Молодое тело меня снова удивило. Я провалился сразу, без всяких мыслей, а проснулся бодрым, будто отлежал целую ночь. Рёбра, плечи, ободранные о жесть пальцы, всё ныло, но это была честная, рабочая боль, а не та свинцовая тяжесть, что наваливалась бы на меня в прошлой жизни после трёх часов сна.
Я открыл глаза. Сквозь мутное стекло окна уже вовсю пробивался утренний свет, расчерчивая пол косыми пыльными полосами. С улицы доносился привычный гул проснувшихся Щепок: скрип тележных колёс, отдалённый лай собак, ругань соседей.
С тихим кряхтением я сел на лежанке, разминая затёкшую шею. Поморщившись, осмотрел ободранные пальцы. Ссадины подсохли и саднили терпимо, резец удержать смогу. Бран по соседству всё ещё спал, разметав огромные руки и периодически присвистывая во сне, но день уже начался. Я спустил ноги на пол, потянулся до хруста в позвоночнике и подошёл к умывальнику. Пара пригоршней ледяной воды в лицо окончательно смыли остатки сна.
Утро в лавке тем временем шло своим чередом. Мастер Велес, судя по всему, встал уже давно. На печи уютно пыхтел чайник, по мастерской плыл запах заваренного чабреца и свежей стружки. Сам мастер деловито хлопотал у верстака и сейчас явно собирался на рынок, аккуратно перекладывая в холщовый мешок готовые бытовые обереги, которые мы с Браном настрогали накануне.
Глухой стук деревянных плашек наконец разбудил и здоровяка. Бран заворочался, шумно зевнул на всю комнату и сел, непонимающе хлопая заспанными глазами.
— Так, парни, — объявил Велес, затягивая горловину мешка и поворачиваясь к нам. — Я сейчас всё это сброшу. Серебра у нас теперь куры не клюют, благодаря вашим ночным похождениям. Заодно зайду к Ловчим, куплю духа пожирнее для оберега Вивальду. Гуляем!
— Стоп, мастер, — я поднял ладонь. — Не сорите деньгами.
Велес обернулся, приподняв бровь.
— Это с чего вдруг?
— Барыги Ловчие сдерут с нас три шкуры за хорошего духа, да ещё накинут за срочность, раз вы прибежите утром с горящими глазами, — пояснил я. — Дайте мне время до обеда. Я вчера по крышам так напрыгался, что теперь духа с конька сниму быстрее, чем вы до рынка дойдёте. Защитный дух для Вивальда поймаю сам. Не успею до одиннадцати, тогда уже покупайте.
Велес пожевал ус, прикинул что-то в уме. Логика про сэкономленное серебро легла ему на душу мягко, как кот на тёплую печь. Деньги лишними не бывают, особенно когда над лавкой висит долг Воронам.
— Хитро, — согласился он наконец. — Ладно, духолов, лови. До обеда не справишься, куплю сам, но тогда не ной, что стало ещё дороже. Этим я заниматься буду, ыть-ха! А я пока товар сброшу и насчёт железной лиственницы поспрашиваю, заодно прицеплюсь к перекупщикам.
Договорив и раз всё проверив Велес закинул мешок на плечо и ушёл.
Я мысленно обратился к Системе и развернул карту. Золотистые метки рассыпались по Щепкам привычным узором, и я принялся высматривать что-то подходящее под задачу. Вивальду нужен был дух, отгоняющий чужую алчность и паразитов. Значит, нужно что-то колючее или звонкое, неуютное для всякой энергетической дряни.
Взгляд зацепился за две метки. Первая на пустыре за кожевенными рядами, Дух Колючего Чертополоха, обитающий в бурьяне и отпугивающий энергетических паразитов своей колкой аурой. Вторая поближе, у Косого Рынка, Дух Звонкой Меди, который вьётся вокруг касс и денежных мест и не терпит чужой жадности рядом.
Я задержался взглядом на второй метке. Дух Звонкой Меди. Для торговца с Торгового Кольца, которого едва не извёл паразит, подходил идеально, как влитой. И обитал совсем недалеко, на крышах рыночных рядов.
— То, что нужно, — пробормотал я и свернул карту.
Бран в углу затачивал огромную двуручную пилу, готовясь к завтрашней войне с железной лиственницей. Камень шёл по зубьям с мерным шорохом, здоровяк сосредоточенно сопел, высунув кончик языка. Идиллия.
Я снял с гвоздя сумку, распихал по карманам новые дубовые дощечки, сам немного заточил нож. До обеда времени было вагон. Лёгкая утренняя прогулка по крышам, не больше.
Я уже взялся за дверную ручку, предвкушая ветер и черепицу под ногами, когда дверь распахнулась мне навстречу сама. Да так резко, что я едва успел отскочить, чтобы не получить дубовым краем по лбу.
На пороге стояла моя бабка Звана. В одной руке она сжимала свою знаменитую скалку, а другой намертво вцепилась в шитый золотом воротник пёстрого халата. Обладатель халата — щуплый, с бегающими глазками — отчаянно извивался, пытаясь вырваться, но хватка у Званы была железная.
Шарлатан Жарило собственной персоной.
— Ба? — я удивлённо моргнул. — А ты что тут…
— Принимай гостинец, внучок! — грозно гаркнула Звана, вталкивая упирающегося барыгу прямо в мастерскую. — Иду я, значит, на рынок за луком, смотрю — а этот цветастый павлин под вашим крыльцом на карачках ползает! Да не просто ползает, а бутыль какую-то мутную прямо под половицу суёт! Я его за шкирку-то и хвать!
— Пустите, полоумная женщина! — взвизгнул Жарило, пытаясь вырваться. — Это моё личное имущество! Я просто споткнулся!
Бран в углу отложил пилу и медленно поднялся. При виде надвигающейся на него двухметровой горы мышц Жарило резко перестал вырываться и как-то жалобно пискнул.
— Спасибо вам, бабушка, — прогудел Бран, закатывая рукава. — Этот павлин уже один раз хотел нас обмануть, давайте его сюда!
— Бить меня собрались⁈ — взвизгнул Жарило, рывком вырываясь из хватки Званы. — Да я вас всех…
Я сразу понял, что ничем хорошим нам эта угроза не сулит, и бросился на перехват, было поздно. Шарлатан уже швырнул под ноги пузатую стеклянную бутыль, запечатанную сургучом, которую прятал под полой.
Бутыль ударилась о половицу и с глухим звоном разлетелась на куски.
Из осколков тут же вырвалось густое, грязно-жёлтое облако. Оно не стало задерживаться в мастерской, а стремительно вытекло на улицу через открытую дверь, словно его вытянуло сквозняком, и растворилось в утреннем воздухе Района Щепок.
В ту же секунду перед моими глазами вспыхнул золотистый текст Системы:
Я даже моргнуть не успел, как с улицы донёсся первый крик.
— А я тебе говорю, что твоя собака вчера у меня сосиску стянула, морда ты жадная! — это надрывался пекарь Густав, обычно миролюбивый и мягкий, как утренняя булка.
— Моя собака твои сосиски даже нюхать не станет, в них мяса нет! У меня покупать надо, дурак ты старый! — густым басом взревел колоритный здоровяк, мясник Горазд.
Грохнул перевёрнутый лоток. Завизжала какая-то женщина. С жалобным звоном брызнуло разбитое стекло.
Я покосился на побледневшего Жарило.
— Не только шарлатан, но и нарушитель спокойствия, — констатировал я, скидывая сумку с плеча. — И где носит десятника Тараса, когда он реально нужен?
— Это не я! Оно само! — затараторил Жарило, вжимаясь в стену. — Вы меня унизили позавчера! А Ищейки сказали, что заплатят, если я вам бизнес попорчу, и бутыль эту сами всучили!..
Перед глазами мигнули строчки Системы:
До полудня оставалось уже не так много времени, как я изначально думал. Дух Звонкой Меди ждал меня на рынке, а прямо под окнами назревал грандиозный мордобой, грозящий мастерской закрытием.
— Бран, — я кивнул на сжавшегося барыгу. — Держи этого любителя крашеных камней, чтобы никуда не делся. А я пойду успокаивать наших дорогих соседей.
Бран молча опустил свою лопату-ладонь на плечо Жарило. Тот пискнул и осел на табурет.
Я шагнул за порог. Улица встретила меня тем, что в орнитологии называется «групповым возбуждением колонии».
Возле колодца намертво сцепились пекарь и мясник. Густав отчаянно лупил Горазда длинным чёрствым караваем, во все стороны летела мучная пыль. Мясник отмахивался здоровенным свиным окороком и на весь район поминал чью-то родню. Чуть дальше зеленщица Маланья с визгом швыряла луковицами в соседку, и каждая луковица находила цель.
Бабка Звана, забыв про сданного нам пленника, уже стояла на нижней ступеньке крыльца и воинственно потрясала своей отполированной скалкой.
— Я им сейчас покажу, как хлеб и мясо свежее портить! — орала бабка, явно собираясь нырнуть в самую гущу.
Над всей этой кашей, перескакивая с макушки на макушку, скакал жёлтый сгусток размером с упитанного воробья. На каждой голове он на долю секунды притормаживал, разбухал от поглощённой злобы и с довольным писком срывался к следующей жертве.
Лезть туда с дубовой дощечкой было недальновидно. Дух слишком вёрткий, а народ злющий — пришибут и не заметят. Стаю, которая уже сцепилась клювами, уговорами не разнять. Нужен резкий внешний раздражитель. Или корм, на который кинутся все разом.
Я вернулся в сени на два шага, молча подошёл к Жарило и бесцеремонно засунул руку в безразмерный карман его халата. Выгреб оттуда целую горсть тяжёлых синих голышей.
— Эй, варуют! — истошно взвыл шарлатан, пытаясь дёрнуться под рукой Брана. — Среди бела дня! Люди добрые… и не добрые!
— Помолчи, — бросил я, возвращаясь на крыльцо.
Я набрал в лёгкие побольше воздуха, высмотрел глубокую лужу посреди улицы и заорал так, что заныли голосовые связки:
— Стража! Тарас идёт! И серебро рассыпали! — и с размаху швырнул горсть фальшивок прямо в грязную воду.
Камни ударили по луже звонкой, тяжёлой россыпью. Брызги взлетели веером. На магическое слово «серебро» драка запнулась. Густав замер с занесённым батоном. Горазд опустил окорок. Десяток голов разом повернулся на звук, высматривая в мутной воде блестящие монеты.
Жёлтый сгусток замер.
Дух только что оттолкнулся от чьей-то макушки, но злости вокруг вдруг не стало. Лишившись эмоциональной подпитки, Дух Свары растерянно завис в воздухе прямо над лужей.
Я разбежался по доскам крыльца и оттолкнулся от стоящей около лужи телеги. «Кошачья акробатика» послушно подхватила тело, ноги спружинили идеально. Я вытянулся в полёте и отвесил зависшему духу смачный, звонкий чапалах прямо центром дощечки.
Раздался вакуумный щелчок. Жёлтая вспышка мазнула по дереву, и дух бесследно втянулся в Колодец. Я приземлился на корточки у самой лужи.
— Пойман, — выдохнул я.
Наваждение спало окончательно. Соседи часто моргали, оглядываясь на перевёрнутые лотки и куски мяса в собственных руках. Густав смущённо спрятал помятый хлеб за спину. Мясник Горазд неловко откашлялся и принялся отряхивать окорок. Народ спешно и молча расходился.
Бабка Звана, мгновенно оценив обстановку, юркнула обратно в мастерскую, плотно прикрыв за собой дверь. И вовремя! Из-за угла, тяжело топая коваными сапогами, вылетел запыхавшийся десятник Тарас. Красный, взмокший, с арбалетом наперевес.
Улица уже была почти пуста. Я стоял у крыльца и неторопливо подметал грязные доски наспех взятой метлой.
— Что тут было⁈ — рявкнул Тарас. — Мне доложили, драка!
— Какая драка, господин десятник? — я опёрся на метлу. — Тихо у нас. Смотрите, вот, прибираемся.
Тарас подозрительно обвёл улицу взглядом, не нашёл, к чему придраться, и, бурча про ложные доносы, потопал прочь. Система проступила перед глазами, оповещая о выполненном квесте.
Я отмахнулся от текста и вернулся в лавку.
Внутри Бран уже оторвал Жарило от пола. Здоровяк держал шарлатана за шиворот одной рукой, и ноги того жалко болтались в воздухе. А сбоку, уперев руки в бока, стояла бабка Звана. Скалку она держала наготове, выразительно похлопывая ею по левой ладони.
Я прислонил дощечку с пульсирующим духом к стене и встал напротив пленника.
— Рассказывай, — сказал я ровно. — С самого начала. Кто, зачем, и сколько заплатили.
Жарило сглотнул. Висеть в кулаке Брана ему откровенно не нравилось, а скалка перед носом пугала ещё больше.
— Ищейки! — выпалил он. — Гильдия Ищеек! Они меня наняли, велели подбросить вам под крыльцо запечатанного духа Свары. Расчёт простой! Соседи передерутся, Тарас придёт, увидит бардак и опечатает вашу лавку за нарушение порядка. А Велес работать не сможет!
— Ищейки, значит. По своей инициативе?
— Им самим серебром жирный задаток отсыпали! — затараторил барыга. — Я слышал, как ихний главарь болтал. Богатый, мол, господин дал. В тёмном сюртуке. С птицей на воротнике. С вороном!
— Значит, сам ты вроде как ни при чём, просто мимо шёл? — хмыкнул я.
Жарило только открыл рот, чтобы выдать очередную порцию оправданий, но тут Звана от души, с глухим стуком, приложила его скалкой по хребту. Барыга взвизгнул и мелко задёргался.
— Не ври старшим, паразит цветастый! — прикрикнула бабка. — Я ж своими глазами видела, как ты бутыль мостил!
Я медленно кивнул. Слова Эвелины подтверждались на сто процентов, Дом Воронов начал саботаж чужими руками. Гопники, шарлатаны — в ход шло всё.
— Камни оставшиеся выкладывай, — велел я. — В счёт морального ущерба. И чтобы меньше людей разводил своим мусором.
Жарило заскулил, но торопливо вывернул карманы. Синие, пахнущие дешёвой краской голыши посыпались на пол.
Я кивнул напарнику. Бран развернулся, в два шага донёс болтающегося барыгу до двери и придал ему ускорение хорошим пинком. Жарило вылетел в грязь переулка, вскочил на ноги и припустил прочь.
— И Ищейкам своим передай! — крикнул я вдогонку удаляющейся спине барыги. — Пусть сами приходят, если не трусят!
Я проследил его взглядом и как только Жарило скрылся за углом, глянул на небо. Солнце припекало вовсю — до полудня оставалось уже не так много времени, как хотелось. Надо бы не задерживаться.
Звана удовлетворённо хмыкнула, поправила фартук и убрала свою грозную скалку.
— Ладно, мальчики, разбирайтесь тут сами, не мешаю, — проворчала она, направляясь к выходу во двор. Уже на пороге она обернулась и ткнула в меня узловатым пальцем: — Но, Лука, к тому, что ты опять не дома спал, я не забыла! Вечером поговорим!
Дверь за ней хлопнула. Я лишь покачал головой.
— Бран, я на рынок, — сказал я, подтягивая ремень сумки и проверяя нож на поясе. — Вивальду нужен дух, а время поджимает.
— А мне чего делать? — прогудел напарник.
— Лавку стеречь. И хватит уже мучить пилу, зубья сотрёшь. Завтра наработаешься.
Здоровяк покладисто кивнул и отложил брусок.
Я выскочил во двор. Знакомая бочка, короткий разбег, толчок ногой — и я наверху. С новыми навыками прыгать по крышам стало так же обыденно, как ходить по ровному полу. Никакой одышки, ноги сами находили нужный угол ската.
К Косому Рынку я выскочил на звук. Гвалт там стоял такой, что закладывало уши: торговки орали про свежую рыбу, скрипели несмазанные оси телег, ругались грузчики. Спускаться в эту толкатню я, конечно, не собирался. Куда проще работать с высоты. Я пробрался по черепице до старого приземистого склада у самых ворот. Уселся на свес крыши, свесил ноги и стал наблюдать.
Рынок подо мной бурлил. Классическое токовище — каждый петушится и пытается переорать соседа. Меня интересовал конкретный пятачок: навесы из грязной парусины, где сидели местные менялы. Там всегда крутились самые чистые деньги.
Я переключил зрение. Привычно приглушил обычные краски, вглядываясь в изнанку мира. Долго искать не пришлось.
Дух Звонкой Меди оказался вовсе не комком маны. Прямо над столиками менял, там, где постоянно звенели монеты, висела крошечная мерцающая стайка. Десятки золотистых мотыльков размером с ноготь. Они суетливо носились друг за другом, и от этого движения исходил тончайший, очень приятный перезвон — словно кто-то пересыпал в руках новенькие медяки.
Стайка кружила над честными сделками, кормилась чистым звоном меди и человеческой радостью от удачной мены.
— Красавцы, — выдохнул я.
Смотря на Дух Звонкой Меди мне отчего-то вдруг вспомнился тот самый, здоровенный сачок Брана, которым он чуть не разгромил всю лавку. Раз Дух на этот раз не один сгусток, а целый рой мелких частиц, от этого задача усложнялась вдвое.
— Сачком за вами гоняться без толку, — пробормотал я, разглядывая стайку. — Рассыплетесь, как вспугнутые чижи.
Мой опыт подсказывал другое. Стаю не ловят, стаю приманивают. Им нужен корм, эмоция честной сделки и чистый звон монет. Значит, такой корм я им и дам.
Я перевел взгляд на менял и понаблюдал за роем ещё с минуту. Мотыльки держались дольше всего над теми столиками, где шла оживленная торговля, где монеты переходили из рук в руки и звенели чисто, без обмана. Стоило одному из менял схитрить, подсунуть клиенту стертую монету, как часть стайки отдергивалась прочь, будто от дурного запаха. А там, где сделка шла честно и медь била о медь звонко, рой густел.
Дух кормился чистым звоном и удовлетворением честного обмена.
Я полез во внутренний карман и достал пустую дубовую дощечку с заранее вырезанным Колодцем. Спрятал её в рукав так, чтобы выскользнула в ладонь одним движением. Потом спустился с козырька склада по водостоку и обогнул толпу с краю, выходя к рядам со стороны, где торговали едой. Желудок уже во всю сводило от голода, так что почему бы не совместить приятное с полезным.
У ближнего прилавка Клавдия, румяная баба в платке, как раз выкладывала свежую партию. Пар поднимался от теста, запах мяса и лука ударил в нос так, что желудок свело.
— Один с мясом, — сказал я и протянул руку с тремя медяками.
Но вместо того чтобы просто отдать монеты, я подбросил их над прилавком. Три медяка пошли вверх, столкнулись в воздухе и ударились друг о друга звонко, чисто, и со звоном вернулись мне обратно в ладонь.
Эмоция честной сделки. Чистый звон меди.
Над дальними рядами стайка золотистых мотыльков дрогнула вся разом. Перезвон их сбился, потом выровнялся, и стайка сорвалась с места. Рой сорвался с ряда менял и пошел через рынок ко мне, к источнику чистого звона, не в силах устоять перед таким кормом.
Я выждал, держа дыхание ровным. Мотыльки слетелись над монетами, закружились плотным золотым колечком, перезвон стал гуще и слаще.
Баба Клава тем временем сняла с жаровни румяный пирожок, завернула в обрывок чистой холстины. Я протянул руку с монетами и в последний миг ещё раз подбросил их над прилавком.
Три медяка взлетели, столкнулись в воздухе и упали мне обратно в ладонь с чистым, ясным звоном. Один к другому, без фальши, без дребезга. И в тот же миг я ощутил тихое, искреннее удовлетворение честной покупки, какое бывает, когда отдаешь ровно столько, сколько стоит товар, и получаешь ровно то, чего ждал.
Золотистая стайка дрогнула. Мотыльки спикировали к моей ладони с тонким нарастающим перезвоном, окружая медяки золотистым облаком.
Попались!
Дощечка выскользнула из рукава мне в ладонь. Одним движением, плавным, как опускают крышку на банку, я накрыл звенящую медь сверху.
Раздался тихий вакуумный щелчок, золотая вспышка мазнула из-под дерева, и перезвон оборвался. Когда я поднял дощечку, под ней лежали три обычных медяка, а Колодец в центре руны налился теплым золотистым светом. Стайка втянулась в Колодец вся, до последнего мотылька, и перезвон оборвался.
— Пойман, — выдохнул я, и тут же перед глазами развернулась золотистая строка.
— Эй, парень, ты чего над моими пирогами руками машешь? — нахмурилась торговка, принимая медяки.
— Муху отгонял, — я подхватил горячий пирожок и сунул его в зубы, а затем спрятал дощечку с пойманным духом во внутренний карман. — Хороший товар у вас. Бойко идёт.
Я выбрался из толпы с пирожком в зубах и добычей в кармане. Управился даже раньше, чем рассчитывал. До одиннадцати оставалась ещё уйма времени, и я уже прикидывал, как обрадую мастера. Серебро Эвелины целёхонько, как и аванс Вивальда, а дух для торговца пойман мной лично, без всяких барыг-Ловчих. Велес будет доволен.
Доедая пирожок прямо на ходу, я обогнул толпу, забрался по водостоку обратно на крыши и бодрым шагом двинулся к лавке. Мясная начинка обжигала язык, ветер трепал волосы, а в кармане грел грудь свежепойманный дух. Утро складывалось так, что лучше и не придумаешь.
Дверь лавки я толкнул плечом, дожёвывая последний кусок пирожка, и замер на пороге.
Внутри должен был быть только Бран, но на своём табурете, сгорбившись, сидел Велес.
Мастер вернулся раньше меня. Бледный, осунувшийся, плечи опущены так, будто на них легла каменная плита. Мешка с оберегами рядом не было. А на верстаке, прямо перед мастером, стоял пузатый глиняный кувшин с медовухой. Тот самый, который я отвоевал у него прошлой ночью. Велес уже держался пальцами за глиняную пробку, готовясь её сорвать.
Бран стоял рядом, опустив пилу к полу, и смотрел на меня с потерянным лицом, не зная, что делать.
Если мастер достал кувшин днём, до сдачи заказа, нарушив собственное слово, случилась настоящая беда.
Я в три шага пересёк мастерскую и мягко, но крепко перехватил его руку на кувшине.
— Мастер, мы же договорились. Сначала Тотем, потом медовуха.
Велес поднял на меня глаза. В них стояла такая пустота, что у меня под рёбрами похолодело.
— Тотема не будет, Лука, — глухо ответил он.
Я не отпустил кувшин. Полез свободной рукой во внутренний карман и выложил на верстак дубовую дощечку с пойманным духом. Колодец в центре руны тепло засветился.
— Смотрите. Дух Звонкой Меди. Поймал сам, бесплатно. Оберег для Вивальда обеспечен, серебро на Ловчих тратить не надо, — я говорил быстро, пытаясь сбить с мастера это серое оцепенение. — А как там наша железная лиственница? Купили чурбак?
Велес даже не взглянул на дощечку, он смотрел в стену перед собой.
— Нет железной лиственницы, — сказал он. — И не будет.
— Перекупщики цену задрали? Так у нас теперь серебра хватает, заплатим сколько…
— Не задрали, — Велес наконец повернулся ко мне, и в голосе у него прорезалось что-то вроде горькой усмешки. — Нет её на рынке, Лука. Совсем. Я весь Косой Рынок обошел, всех перекупщиков обил. Ни единого чурбака.
— Как так? — я нахмурился. — Её там всегда в достатке. Стёпа помнится говорил, что с северных делянок возят регулярно.
— Возили, — Велес наконец повернул ко мне голову. — Ещё на рассвете по всем складам прошли люди. В хорошем сукне, не из наших. Скупили весь запас железной лиственницы в Районе Щепок. Подчистую. По двойной цене, если требовалось. Никто не отказался, ясное дело. Заплатили честным серебром, без угроз и без драки. Всё законно.
В мастерской стало совсем тихо. Тишина повисла такая, что было слышно, как в углу Бран сглотнул вязкую слюну. Вороны просто перекрыли нам кислород. Всё встало на свои места, и от этой донельзя простой схемы стало по-настоящему паршиво.
— Решили убрать нас с доски без шума, — протянул я.
— Именно, — хрипло отозвался Велес. — Магистрат носа не подточит. Пришли богатые люди с монетами, скупили товар. Их право. Выгребли всё, Лука. До последней щепки.
Мастер опять потянулся к кувшину. Пальцы мастера легли на глиняную пробку. Я всё ещё сжимал его запястье, но рука старика была вялой. Из него словно вынули стержень.
— Дерево не мана, из воздуха не берется, но обозы-то ходят, — попытался я нащупать выход. — У плотников поспрашиваем, к Стёпе сходим. С севера лес везут постоянно…
— Везут, — согласился старик так равнодушно, что мне стало не по себе. — Я всю обратную дорогу в уме прикидывал.
— И когда ближайшая поставка? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.
Велес посмотрел на меня. Взгляд у него был пустой. Так смотрят должники, у которых забирают последнее.
— Через три дня, — он снова уставился в столешницу. — Раньше никак. А чтобы эту железную дубину распилить да кольца под Тотем вырезать, нам втроем горбатиться надо еще трое суток кряду. Три дня ждём, три режем. Итого шесть.
Мастер замолчал. Бран у стены шумно и прерывисто задышал, словно ему не хватало воздуха.
— А срок сдачи через пять, — закончил мастер. — Мы не успеваем, Лука. Физически. Лавка потеряна.
Велес снова потянулся к пробке кувшина. Медленно, без сопротивления, как человек, признавший поражение. Я стоял рядом и смотрел на тёплый золотистый Колодец на дощечке, на пойманного честного духа, который теперь оказался не нужен, на серое лицо мастера. И где-то под рёбрами у меня, вместо холода, поднималось знакомое упрямое тепло. То самое, что приходило в прошлой жизни, когда лесник говорил, что гнездо все равно снесут, а я находил способ его сохранить.
Сначала подкинутый под крыльцо Дух Свары через шарлатана. А теперь экономическая блокада, тихая, чистая, без единой угрозы. Закрывали каждую щель, через которую мы могли проскользнуть. И эта последняя ловушка была чище и страшнее всех предыдущих, потому что против неё нельзя было выставить ни Тараса, ни Эвелину, ни кулаки Брана. Ни закон, ни советы благородных девиц, ни личная сила тут не поможет.
— Значит, играть по правилам Вороны не хотят, — подытожил я. — Пришли, всё скупили и захлопнули капкан, не запачкав рукава. Что ж. Значит, придётся менять правила игры.
Я накрыл кисть Велеса своей ладонью. Пальцы мастера мелко дрожали, шершавая глина кувшина под ними отдавала подвальным холодом. Мягко, без единого резкого рывка, я разжал его хватку, отвёл руку в сторону и отодвинул сосуд с медовухой на дальний край верстака. К самой стене, куда не дотянуться, не вставая с табурета.
Велес исподлобья уставился на меня. Под рёбрами привычно шевельнулся мой внутренний дед, поправил невидимые очки и отодвинул в сторону юношеские эмоции.
— Напьёмся сейчас, и Дом Воронов заберёт лавку даром, — я понизил голос до ровного, глухого тона, каким в прошлой жизни отчитывал нерадивых практикантов. — Им даже стараться не придётся. Сами сдадимся, сами отдадим вывеску. Этого добиваетесь?
Мастер промолчал. Кадык на его худой шее дернулся. Бран в углу перестал возиться с пилой и затаил дыхание.
— У нас есть сегодняшний день и весь завтрашний, чтобы решить проблему с деревом. — Я вытащил из кармана дубовую дощечку. Нагретое моим телом дерево легко легло на столешницу. В центре руны мягко пульсировал пойманный на рынке Дух Звонкой Меди. — Это не конец света, а просто рабочая накладка. А вот обязательства перед Вивальдом нужно закрывать прямо сейчас.
Я сдвинул поближе к Велесу вчерашнюю ясеневую заготовку. Гладкий, идеально отшлифованный овал пах льняным маслом.
— Оберег вы вырезали вчера. Нужно только пересадить духа в новый дом. Сели, сделали, отдали клиенту. Делов на пару минут.
Велес неотрывно смотрел на золотистое свечение Колодца. Серая пелена в его глазах неохотно, со скрипом отступала. Пьяница внутри него требовал залить отчаяние элем, но старый резчик, почуяв хорошую ману и качественный материал, брал верх. Мастер шумно втянул носом воздух, растер лицо мозолистыми ладонями и придвинул к себе резец.
Я вытащил из-под стола свежий сосновый брусок и с глухим стуком опустил на столешницу.
— Мы тоже без дела сидеть не будем, мастер. Чтоб вам работалось лучше, в правильной атмосфере. А заготовки для оберегов и временные Якоря лишними никогда не будут.
Бран понятливо кивнул. Здоровяк отложил заточенную пилу, пересел к своей колоде и с натужным скрежетом вогнал лезвие рубанка в светлую древесину. В воздухе тут же запахло смолой и терпкой древесной пылью. Шуршание наждачной бумаги задало мастерской ровный, привычный ритм.
Я придвинул табурет, перехватил тонкий резец поудобнее и на секунду прикрыл глаза, проваливаясь в тёмную комнату. Золотистая решётка маны подсветила плотные волокна сосны. Металл пошёл по дереву с сухим, хрустящим звуком. Угол, линия, срез. Треугольники Колодцев ложились точно по текстуре, не ломая древесных жил, а стружка тугими кольцами осыпалась мне на штаны.
Велес низко склонился над своим краем верстака.
— Развелось командиров на мою голову… несносные юнцы, — глухо ворчал он себе в бороду.
Но пальцы старика больше не дрожали. Выверенным, почти незаметным движением лезвия он нанёс Тропу, и золотистая стайка Звонкой Меди нехотя покинула дубовую дощечку. Мелкие светящиеся искры потекли по воздуху, плавно втягиваясь в благородный ясень. Дерево коротко полыхнуло изнутри тёплым светом и погасло, запечатав духа намертво.
Всего двадцать минут спустя всё было готово. Гладкий овал лежал на столе, источая едва уловимый перезвон на самом краю слуха. Идеальная работа.
Я стряхнул налипшую стружку со штанов и поднялся с табурета. Окинув взглядом нашу команду, я мысленно прикинул расположение сил. В лесу, чтобы поймать осторожную дичь, нужно знать её повадки и правильно разложить приманку. Сейчас нашим лесом был весь город, а дичью — железная лиственница.
— Ну вот, с обязательствами разобрались, — я опёрся бедром о край верстака. — Теперь перейдём к главной проблеме. Вороны скупили весь доступный лес в Щепках, но мир на нашем районе не заканчивается. Значит, пойдём искать там, куда их люди не добрались.
Бран тут же вытянулся в струну, переминаясь с ноги на ногу, готовый прямо сейчас бежать, крушить и таскать. Велес же только скептически хмыкнул и скрестил руки на груди.
— И где ты собрался её искать, умник? — Велес хлопнул ладонью с амулетом по верстаку. — У нас времени в обрез.
— Один из вариантов у вас сейчас в руках, мастер, — я кивнул на лежащий перед ним амулет. — Вивальд.
Велес нахмурился, с силой потерев шрам на переносице.
— Хочешь, чтобы я пошёл к нему побираться? Думаешь, я пойду в ноги кланяться из-за куска дерева?
— Ни в коем случае, — я покачал головой. — Вы пойдёте не просить, а закреплять сделку. Клиент получил от нас товар высшего качества, лучший в Щепках. Самое время пригласить его в трактир, выпить хорошего эля за здоровье и заодно прощупать почву. У него связи по всему Торговому Кольцу, вы сами его слышали.
Велес пожевал ус. Я видел, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерёнки, оценивая выгоду и риски.
— Зайти издалека, значит, — пробормотал он.
— Именно. В лоб про нашу беду — ни слова. Спросите про его бизнес, про самочувствие после изгнания паразита. А потом, между делом, вбросьте мысль. Заказов, мол, навалилось столько, что материал уходит быстрее, чем успеваем закупать. Вот бы пару чурбаков железной лиственницы найти, да чтоб без лишней суеты. Люди его полёта обожают чувствовать себя всемогущими. Дайте ему возможность оказать мелкую услугу своему спасителю, и он сам перевернёт всё Кольцо, чтобы блеснуть связями.
Велес медленно кивнул, задумчиво подцепляя пальцами готовый амулет. Расставленная ловушка явно пришлась ему по вкусу.
Я повернулся к полке и открыл жестяную коробку из-под чая. Гладкий металл привычно холодил подушечки пальцев. Выудив изнутри тугой кошель, доставшийся от Эвелины, я взвесил его на ладони. Тяжёлый. Я перебросил мешочек напарнику.
Здоровяк поймал добычу на лету обеими лапищами.
— Держи, вот мешочек серебра, не потеряй! — я встретился взглядом с Браном. — Твоя задача — грубая сила и поиск. Прочеши частников. Обойди соседние районы, стройки богатеев, загляни в мастерскую плотника Стёпы. Договаривайся покупать хоть за двойную плату, сгребай нужный объём с любой наценкой. Лишь бы лиственница была.
Велес тут же подался вперёд, цепко провожая глазами наши финансы.
— И мусора не бери, если не уверен! — мастер ткнул в сторону здоровяка узловатым пальцем. — Надо будет, просто договорись о сделке, а я потом сам приду и проверю!
Бран сглотнул, закивал и бережно спрятал кошель глубоко за пазуху, прихлопнув сверху широкой ладонью.
— Найду, — выдохнул он. — Из-под земли выкопаю.
Я закинул ремень сумки на плечо и поправил ворот куртки. Надо было зашить прореху, а то рваная парусина неприятно царапнула шею.
— А я — пойду прогуляюсь.
Велес смерил меня долгим взглядом, пряча амулет Вивальда в глубокий карман фартука.
— Опять духов ловить и ворон считать, пока мы лавку спасаем?
— И ворон считать, и одну конкретную Ворону ловить, — я переглянулся с Браном. Здоровяк качнулся вперед, готовый подтвердить каждое слово. — В общем, этой ночью…
Я выложил мастеру ночной расклад без лишней воды, словно зачитывал сводку из полевого дневника. Подслушанный на крыше разговор бандитов. Наш визит к Тарасу. Засада в кустах бузины, бидон керосина у Южных Складов и внезапное появление Эвелины с гвардейцами. Бран изредка вставлял гулкие замечания, махая пудовыми кулаками для наглядности.
Велес слушал молча. Пальцы мастера механически потирали белый шрам на переносице, а брови ползли всё выше к седой линии волос.
— Надо понять, как до неё добраться, — подытожил я, опираясь ладонями о шершавый край верстака. — У нас есть козырь в рукаве. Долг за несостоявшийся пожар.
Мастер шумно выдохнул, запустив пятерню в бороду.
— Вот оно как… А она ведь и мне… — он вдруг осекся, отвёл глаза и дёрнул плечом. — А, не важно. Ну, попытаться стоит. Может, у этой юной егозы с шилом в одном месте память за один день не отшибло.
Велес поскреб ногтем столешницу.
— Хотя деньги ты зря взял. Она может теперь сказать, что вы уже квиты. Бросила кошель, и концы в воду.
— Не скажет. Кошель был на развитие мастерской. А спасенные склады — совсем другой масштаб, — я отстранился от стола, чувствуя, как в груди разгорается знакомый охотничий азарт. — План готов. Все согласны?
Велес и Бран переглянулись и одновременно кивнули, а в следующую секунду в дверь постучали, и не дожидаясь приглашения сразу вошли.
На пороге нарисовался явно человек Вивальда. Такой же румяный, рыхлый парень лет двадцати пяти, по комплекции ничуть не уступающий своему нанимателю. С него градом катил пот, а грудь тяжело вздымалась после быстрой ходьбы.
Едва переступив порог, посыльный тут же защебетал, засыпая мастера вопросами. То ли ему и правда было любопытно, что за чудо-лавка спасла его хозяина, то ли просто готовил почву, чтобы потом выслужиться перед начальством и поддержать светскую беседу.
— А дуб у вас как сушат? А цены не кусаются, если партию брать? А сроки какие обычно держите? — трещал он, утирая блестящий лоб широким рукавом.
Я поправил лямку сумки на плече, ожидая, что Велес сейчас привычно рявкнет на гостя за лишний шум. Но старик лишь сдержанно крякнул. План уже плотно засел в его голове. Мастер на удивление терпеливо выслушал всю эту трескотню, спокойно расписал расценки на материалы и работу, а затем с достоинством выложил на прилавок гладкий ясеневый овал.
— Вот, держи. Точно в срок, как и оговорено, — старик пододвинул амулет к пухлой ладони гостя.
Парень уважительно присвистнул, разглядывая благородное дерево.
— Только знаешь, что, — Велес небрежно стянул через голову рабочий фартук и бросил его на верстак. — Вещь тонкая, заказ штучный, не стоит ей без опыта и объяснения пользоваться. Пойду-ка я с тобой. Лично покажу господину Вивальду, как эта защита работает, да проверю, всё ли в порядке с дорогим клиентом.
Посыльный радостно закивал, перехватывая амулет поудобнее, явно довольный таким вниманием к своему нанимателю.
— Ладно, парни, бывайте, — бросил мастер, накидывая на плечи свой многострадальный войлочный плащ. — Удачи нам всем сегодня!
Велес шагнул за порог, на ходу продолжая обстоятельно отвечать на непрекращающиеся вопросы рыхлого посыльного про сушку ясеня. Дверь закрылась. Шум улицы мгновенно отрезало толстым дубом, и в мастерской повисла тишина, нарушаемая только скрипом половиц под сапогами здоровяка.
Я повернулся к напарнику.
— Слушай меня внимательно, Бран. Действуй быстро, но грамотно. Не ведись на шарлатанов вроде нашего утреннего гостя Жарило. Как и сказал Велес, лучше договаривайся, а не покупай. Так ты покажешь серьёзность намерений. А с серьёзными людьми торговцы соглашаются куда охотнее, чем с простаками, и это сразу добавляет солидности.
Бран почесал затылок. Его широкая ладонь зашуршала за пазухой и вытащила тяжёлый кошель Эвелины. Монеты внутри глухо звякнули.
— А деньги мне тогда зачем?
Я осёкся.
— А и правда, — я потёр подбородок, чувствуя короткий укол досады. — Бывает, и я иногда сгоряча действую. Давай кошель сюда, со мной надёжней будет.
— Угу…
— Да и мало ли что, — добавил я, принимая из его широких ладоней увесистый мешочек. — Вдруг Эвелина и правда начнёт лицо кривить. Скажет, мол, ничего не должна, коли денег дала. А я ей эти монеты верну, и оп — долг снова на месте.
Бран коротко хохотнул, оценив хитрость, развернулся и выкатился за дверь. Его сапоги тяжело протопали по утоптанной глине переулка и вскоре стихли вдали.
Я спрятал серебро на самое дно сумки, плотно затянул ремешок и вышел следом. Солнце уже ощутимо припекало затылок через ворот куртки. Привычный разбег во дворе, толчок мыском сапога о рассохшуюся дождевую бочку — и тело взмыло вверх. Колени мягко спружинили на деревянном козырьке, пальцы намертво ухватились за край черепицы. Я подтянулся, перевалился на скат и сразу взял нужный темп.
Ноги несли меня на юг, к границе богатого квартала. Встречный ветер плотно бил в лицо, выбивая пыль из одежды, а в груди ширилось приятное чувство свободы. Черепица под подошвами сменялась жестью, узкие провалы переулков мелькали внизу размытыми серыми полосами.
Вскоре рыжие крыши Щепок привели меня прямо к цели. Я сбавил ход, перешёл на мягкий, крадущийся шаг и подобрался к крайнему ряду приземистых зданий, выходящих прямо на Южные склады Воронов. Взгляд зацепился за слуховое окно старого чердака напротив главных ворот. Идеальная позиция для наблюдения!
Я скользнул по скату вниз, ухватился за расшатанную раму и протиснулся внутрь. Здесь стоял густой, спёртый запах голубиного помёта и сухой древесины. В горле сразу запершило. Я сглотнул вязкую слюну и прислушался. Темно, пыльно, под сапогами тихо хрустит труха, но главное — абсолютно пусто. Пробравшись к самому окну, я осторожно опустился на колени у щели в рассохшихся досках и замер, сливаясь с густой тенью.
Охота началась!
Внизу кипела жизнь. Я смотрел на склады привычным взглядом полевого исследователя, переключившись в рабочий режим и машинально фиксируя детали. Обычная, муравьиная суета без малейших следов ночного происшествия. Грузчики таскали на горбах пузатые мешки, тяжело дышали, иногда роняли поклажу и громко спорили. Снизу долетали обрывки хриплых фраз.
— Эй, косорукий, куда прёшь! — орал кто-то у дальнего амбара. — Левее бери, стену снесёшь!
— Да пошёл ты, сам этот куль тащи! — огрызался второй.
К воротам то и дело подкатывали крытые телеги. Тенты из толстой парусины были натянуты наглухо, так что разглядеть груз не выходило. Железная там лиственница, зерно или сукно — оставалось только гадать.
— Свои, пропускай! — донеслось от очередного возницы. Мужик стянул шапку, утирая блестящий лоб, и пожаловался караулу: — Ух, уработался! Жара, трясёт на каждом ухабе, спины не чую!
Его гнедая лошадь, покрытая мыльной пеной, в ответ на эту тираду громко фыркнула и тяжело ударила копытом по брусчатке. Словно говорила: «Ага, это ты тут работал, конечно».
Уголки моих губ дрогнули. Я вспомнил старую советскую шутку про то, как в колхозе больше всех работала лошадь, но председателем так и не стала.
Выдохнув, я снова сосредоточился на наблюдении.
Стоило признать, территория охранялась на совесть. У ворот и вдоль каменного забора стояли гвардейцы в тёмной униформе с гербом Дома Воронов. И это вам не ленивые городские стражники, протирающие штаны в казармах. Эти держали алебарды крепко и постоянно сканировали взглядом улицу, ни на секунду не расслабляясь. Им за такую работу платили прилично, но и ответственность была соответствующей. С Высшими Домами не забалуешь — следят качественно, за любую оплошность шкуру спустят. Пролезть внутрь и проверить содержимое складов незамеченным не было ни единого шанса.
Я перенёс вес на другую ногу, и затёкшее колено тут же отозвалось тупой тянущей болью. Сухая чердачная пыль осела глубоко в горле, оставляя на языке горьковатый, вяжущий привкус.
Смотреть дальше не имело смысла. Пытаться проскользнуть мимо такой охраны — всё равно что полевой мыши танцевать перед голодным филином. Тенты на телегах прилегали слишком плотно, внутрь амбаров взгляд не проникал. Проверить груз напрямую не выйдет.
В такие моменты в полевой работе применяется старая, проверенная тактика. Если гнездо недосягаемо, не нужно лезть на колючее дерево. Достаточно проследить за птицами попроще, когда они полетят на водопой.
Я сместил фокус с вооружённых гвардейцев и закрытых повозок на обычных работяг. Взгляд быстро зацепился за стайку молодых грузчиков у боковых ворот. Парни примерно моего нынешнего возраста, худые, жилистые, перемазанные угольной пылью и мукой. Они утирали шеи грязными тряпицами, толкали друг друга в плечи и живо переговаривались. В них не было той угрюмой, вымотанной молчаливости, с какой таскали кули мужики постарше. Эта молодёжь явно собиралась где-то спустить заработанные за день медяки.
Над двором гулко ударил медный колокол. Звук прокатился над крышами трижды, плотный и тяжёлый. Конец смены.
Грузчики тут же побросали на пустые телеги свои кожаные фартуки. Зачерпнули воды из ближайшей бочки, наспех плеснули в лица и шумной, пёстрой стайкой потянулись к выходу с территории складов.
— Пора!
Я отодвинулся от щели в досках, развернулся и протиснулся обратно на залитый солнцем скат. Прохладный ветер обдул лицо, и я наконец-то вдохнул чистый воздух полной грудью. Стая мигрировала вглубь района, и я отправился прямиком за ней.
Вскоре работяги свернули в переулок и гурьбой ввалились за тяжелые дубовые двери трактира Зои. Я переждал на крыше пару минут, давая им устроиться, перекинул ноги через край и спустился по водостоку. Подошвы сапог мягко стукнули о булыжную мостовую, колени привычно спружинили.
Внутри трактир встретил меня упругой стеной жара. В нос тут же ударил густой, тяжелый дух жареного с луком мяса, пролитого кислого пива и въевшегося в доски мужицкого пота. В горле мгновенно скопилась вязкая слюна, а пустой желудок предательски сжался. Гул в зале стоял такой, что с непривычки слегка заложило уши: стук глиняных кружек о столы, пьяные споры, чей-то раскатистый хохот. Я протиснулся сквозь плотную толпу, инстинктивно прикрывая локтем всё ещё ноющие после дневного падения рёбра. Моя стайка грузчиков уже оккупировала длинный стол в самом дальнем, тускло освещенном углу.
Я двинулся прямиком к стойке. Тёмные доски столешницы привычно липли к пальцам. По ту сторону, среди пузатых кувшинов и бочонков, хозяйничала Зоя. Жгучая брюнетка лет тридцати пяти, с тяжелым, прямым взглядом и осанкой истинной хозяйки. Местная роковая женщина, гроза всех холостяков Района Щепок. Добрая половина работяг спускала здесь заработок только ради того, чтобы лишний раз поглазеть, как она протирает стойку или наливает эль. Ну и мой мастер, само собой, числился в списке её вечных, безнадежных должников.
Зоя смахнула тряпкой пену с края столешницы, подняла темные глаза и сразу меня узнала. Суровое лицо чуть смягчилось. Ко мне она относилась нормально — пьяных дебошей я не устраивал, в долг не просил.
— Вечера, Зоя, — я облокотился о стойку, чувствуя кожей лица приятный жар, идущий от растопленной кухонной печи позади неё. — Жизнь кипит?
— Бурлит и выкипает, — она отбросила тряпку в таз. — Ты чего один? Мастер твой опять где-то на дне кружки истину ищет?
— Мастер в трудах праведных. Зашиваемся с заказами, — я скользнул взглядом по залу и небрежно мотнул головой в сторону тёмного угла. — Слушай, а что за парни там осели? Шумные такие.
Зоя прищурилась, проследив за моим жестом. Губы её тронула ироничная ухмылка. Трактирщица перевела взгляд на меня, оценивающе прошлась по худой шее, торчащей из ворота куртки, и уперла крепкие руки в бока.
— Это с Южных складов, Вороновские, — хмыкнула она. — Что, Лука, решил в грузчики податься? Силёнок-то, боюсь, маловато будет для таких мешков. — Она окинула меня насмешливым взглядом, откровенно задержавшись на худых плечах. — Хотя… потаскаешь кули с месяц-другой, глядишь, и мясо на костях нарастёт. Тебе полезно будет. Давно я тебе говорю, вали от этого выпивохи Велеса, пока он тебя за собой в синюю яму не утащил. И это ещё в лучшем случае. Как бы и в обычную не свёл.
— Что-то вроде того, — я примирительно поднял ладони. — И не надо так о мастере. Вы же сами знаете, он старается, как может.
Зоя фыркнула так резко, что выбившаяся из причёски чёрная прядь упала ей на лицо.
— Старается он. Как же! Старается собрать побольше долгов, лодырь старый!
На её скулах вдруг проступили тёмно-красные пятна. Трактирщица резко отвернулась, с остервенением принявшись тереть и без того чистую доску прилавка.
Я спорить не стал, прекрасно поняв этот намёк. Пальцы нырнули на самое дно сумки, нащупали холодный серебряный кругляш из заначки.
Я выложил монету на стойку. Металл звонко клацнул по влажному дереву.
— Три большие тарелки мяса, — я пододвинул серебро ближе к ней. — И эля на всю компанию. В хороший кувшин, чтоб не бегать.
Зоя бросила быстрый взгляд на монету, потом на меня. Покачала головой, явно не одобряя подобных трат от простого подмастерья, но серебро проворно смахнула в карман передника.
Спустя пару минут мои предплечья оттянуло тяжестью огромного дубового подноса. Глиняные миски источали такой жар, что кожа на запястьях быстро покрылась испариной. Зоя с глухим стуком водрузила рядом с мисками пузатый кувшин эля. Тёмная пена перевалилась через край и кисло-сладко запахла солодом.
— Лука, — она смахнула пену с досок и упёрла тяжёлый взгляд мне в переносицу. — Передай своему мастеру. В следующий раз пусть без звонкой монеты даже на порог не суётся. Он мне за тот месяц ещё торчит столько, что впору инструменты из лавки выносить.
Я перехватил поднос поудобнее. Дубовый край врезался в ладони, мышцы на предплечьях натянулись от веса.
— Обязательно передам, Зоя. Прямо слово в слово.
Развернувшись, я двинулся сквозь плотную толпу. Дышать в центре зала было тяжело, густой табачный дым драл горло и оседал на зубах горьким налётом. Чей-то локоть едва не вышиб у меня кружки. Я качнул вес на правую ногу, пропустил пьяного мимо себя и вышел к дальнему столу.
Парни как раз делили вяленую воблу. Четыре чумазых грузчика с въевшейся в поры серой пылью и сбитыми костяшками.
Я подошёл вплотную и с гулким стуком опустил свой груз прямо в центр их стола. Глиняные миски жалобно звякнули. Сочный дух жареного мяса мгновенно перебил запах дешёвой рыбы. Разговоры за столом оборвались. Четыре пары глаз уставились на исходящее паром угощение, потом медленно переползли на меня.
Я подцепил носком сапога свободную табуретку, подтянул её к столу и невозмутимо уселся, давая гудящим икрам короткий отдых. Подвинул кувшин поближе к самому широкому в плечах работяге.
— Парни, угощаю. Налетайте, пока не остыло.
Грузчики настороженно переглянулись. Самый старший, широкоплечий детина с грязной тряпицей на запястье, сглотнул вязкую слюну, но рук к мясу не протянул.
— С чего вдруг? Мы тебя первый раз видим.
Я состроил максимально простодушную физиономию и откинулся спиной на бревенчатую стену. Дерево приятно холодило лопатки.
— Так я для того и проставляюсь, чтобы познакомиться. Слышал на рынке, у Воронов платят хорошей монетой. Хочу к вам податься. Работаю тут в резчицкой, в стружке задыхаюсь, платят медяками. А кули таскать — дурное дело не хитрое, хребет выдержит. Как оно там у вас? Стоит к Воронам идти?
Широкоплечий не заставил себя упрашивать дважды. Он сгрёб кусок свинины, сок потёк по подбородку, и тут же запил это дело щедрым глотком эля. Остальные мгновенно последовали его примеру, набросившись на еду. Я сделал маленький глоток из своей кружки. Кислый, металлический привкус пойла осел на языке. Трактирная духота давила на виски, кожа на затылке неприятно взмокла от пота, но грудная клетка расслабленно опустилась. Мои пальцы ритмично поглаживали шершавый край глиняной посудины. Свободные уши и чужое горячее угощение всегда развязывают языки лучше любых уговоров.
— Не ходил бы ты к Воронам, пацан, — прошамкал старший, активно работая челюстями. Он вытер блестящие от жира губы рукавом грязной рубахи. — Монетой там не обижают, это да. Да только жилы из тебя вытянут все до единой.
— Надсмотрщики чистые псы, — встрял второй, тощий и сутулый, налегая на мясо. — Мешки пудовые. Рассыпал зерно — штраф. Присел дух перевести — штраф. У меня по вечерам поясница хрустит, будто я поленья ломаю.
Третий грузчик слизал пивную пену с усов и с раздражением припечатал пустую кружку к столешнице.
— Да ещё эта… молодая хозяйка ихняя. Эвелина. Лютует, спасу нет!
Парень сыто икнул, воровато оглянулся через плечо и заметно понизил голос, подавшись ближе к центру стола.
— Припирается с самого утра. Ровно в восемь часов, как заведённая! Всюду свой нос суёт, с проверками ходит, над душой стоит. Житья от неё никакого.
Я медленно сделал ещё один глоток. Холодный эль прокатился по пересохшему горлу, окончательно смывая чердачную пыль. Под ключицей довольно и ровно стукнул пульс. Бинго! Восемь утра — просто прекрасное время, чтобы совершенно случайно прогуляться у Южных складов и вежливо напомнить молодой аристократке о спасённом имуществе.
Я проглотил остатки кислого эля и сладко потянулся. Мышцы в икрах приятно потяжелели, готовясь к отдыху. План на завтра был готов, выверен и надежен. Восемь утра, Южные склады. Я упёрся ладонями в липкий край стола, собираясь встать.
В этот самый момент тяжелые дубовые двери трактира распахнулись с оглушительным грохотом. Медные петли истошно взвизгнули. Удар створок о стену отдался гулом в моих барабанных перепонках. Резкий сквозняк мазнул по разгоряченной коже щек ночной прохладой, сдувая сизый табачный дым к потолку.
На пороге возникла неразлучная на вид пара. Мастер Велес и почтенный поставщик сукна Вивальд стояли в крепкой обнимку, тяжело навалившись друг на друга. Оба еле держались на ногах, раскачиваясь, как маятники на сильном ветру. Лицо Вивальда налилось сочным свекольным румянцем. Купец отчаянно размахивал свободной рукой и фальшиво, на весь притихший зал, горланил:
— А девка мельника пошла-а-а к ручью-ю-ю… И потеряла там… ик!.. юбку свою-ю-ю!
Велес повис на его шее. Старый резчик дышал тяжело, с хриплым присвистом, и упрямо тянул купца к себе.
— Брат! — орал Велес, обильно брызгая слюной на ворот дорогого купеческого сюртука. — Ты мне теперь как брат, Вивальд! Век не забуду! Да мы с тобой такое дерево найдем… Ух! Всех порвем!
Мокрая тряпка с хлестким шлепком впечаталась в стойку. Зоя резко скрестила руки на груди. Тонкая ткань её платья опасно натянулась, выразительно подчеркивая формы. Добрая половина сидящих поблизости работяг мгновенно потеряла интерес к пьяному концерту у дверей и плотоядно уставилась в глубокий вырез трактирщицы. Зоя же метнула через зал испепеляющий взгляд прямо в мою сторону.
— Ну конечно! — её звенящий голос легко перекрыл кабацкий гул. — Я отлично вижу, как он работает! В трудах праведных!
Я так и замер, приподнявшись над табуретом. Пальцы намертво вцепились в шероховатые доски столешницы. В груди шевельнулся тяжелый, очень долгий вздох.
«Похоже, осторожные переговоры свернули куда-то не туда, — мелькнула в голове философская мысль, пока я разглядывал двух „братьев на век“. — Ну, хотя бы поладили…»
— И потеряла там… ик! — выдал Вивальд, раскачиваясь на пятках у самого входа.
— Юбку свою-ю-ю! — подхватил Велес, едва не снеся подбородком макушку купца.
Жар от растопленной кухонной печи плотно давил мне между лопаток, а на языке всё ещё оседал кислый привкус дешёвого эля.
Я обогнул стол с полупустой посудой и шагнул к распевающей парочке.
Стойку бара у меня за спиной уже выразительно протирали. Чую, на этот раз Зоя мокрой тряпкой не ограничится!
На моей памяти она дважды… в день выпроваживала загулявших работяг скрученным мокрым полотенцем, метко хлестая мокрой тканью прямо по раскрасневшимся лицам. Хотя, кому-то из них такое даже нравилось, раз эффект был скорее обратным.
Покачав головой я сбросил лишние мысли, приблизился к мастеру и тронул его за локоть. Пальцы нащупали сквозь грубый плащ влажную от пота рубаху.
— Мастер, — негромко произнёс я, наклонившись к самому его уху и коротко кивнув себе за спину. — Пора сворачиваться. Зоя уже полотенце мочит. Рука у неё тяжёлая, сами помните.
Велес запнулся на высокой ноте. Голова его дёрнулась, и он с трудом сфокусировал мутный взгляд поверх моего плеча. Там, у бочонков, трактирщица как раз свернула влажный холст тугим жгутом.
Кадык на худой шее мастера подпрыгнул, он резко захлопнул рот и попытался отстраниться от своего нового названого брата.
Но Вивальд отпускать собутыльника не собирался. Купец тяжело навалился на старика, обдавая нас обоих густым перегаром пополам с цветочным запахом дорогого одеколона.
— Брат Велес! — торговец с трудом сфокусировал на мне налитые кровью глаза и ткнул свободным пальцем в мою сторону. — А, это твой толковый пацан! Смотри, пацан! Я же обещал брату Велесу подсобить! Я проблему решил!
Скулы у меня слегка свело от нехорошего предчувствия, но лицо я удержал совершенно спокойным.
— Какую проблему, господин Вивальд?
— С деревом! — рявкнул купец так, что двое пьющих за соседним столом вздрогнули. — Брат Велес плакался, что на всём Косовом Рынке нет лиственницы! А я что? Я купец Торгового Кольца! Я всё найду!
Вивальд отпустил шею Велеса, опасно качнулся назад и запустил руку под полы своего многострадального, зашитого на спине сюртука.
Ткань жалобно затрещала по свежим швам. С кряхтением и победным сопением торговец вытащил на свет здоровенную деревянную плиту и она с глухим, тяжёлым стуком рухнула на ближайший свободный стол.
Массивная, пропитанная застарелым жиром и глубоко изрубленная ножами разделочная доска. Овальная, толщиной в два пальца, с выскобленной серединой.
— Железная лиственница! — Вивальд шлёпнул по ней пухлой ладонью. — В кабаке у Хромого Ганса на кухне приметил! Повар, скотина, упирался. Дедовская, говорит, вещь, топором не разрубишь! А я ему золотой в морду! Два золотых! Выкупил! Забирай, брат Велес!
Я опустил взгляд на доску. Дерево и правда то самое, твёрдое как камень, тёмное от въевшейся грязи и мясного сока. Под кожей на виске у меня мелко забилась жилка. Тяжёлая плита лежала на липком столе, и её размера едва хватило бы на десяток плоских бытовых оберегов. Выточить из этого тонкого кухонного овала сложный, объёмный многоярусный цилиндр для Тотема было физически невозможно.
Дипломатическая миссия рухнула прямо на моих глазах.
Пора было менять тактику. Раз кусок пропитанного салом дерева нам не поможет, значит, придётся брать с этого названого брата не материалом, а статусом.
Я подхватил Вивальда под влажный от пота локоть. Велеса ухватил за плечо другой рукой. Сдвинуть с места двух обмякших мужиков оказалось непросто, мышцы спины тут же натянулись от натуги. Кое-как я дотащил их до свободного столика в углу и усадил на лавки. Доски жалобно скрипнули под двойным весом.
Оставив парочку переводить дух, я вернулся к стойке. Кожа на щеках горела от густого кабацкого жара. Определённо, от жара.
— Зоя, — я перехватил её тяжёлый взгляд и оперся о столешницу. — Я понимаю, как это выглядит, но на этот раз это правда часть работы — он наш важный клиент. Хотя мастер явно перестарался и заслужил пару шлепков полотенцем.
Трактирщица поджала губы и с такой силой грохнула перед моим носом две полные кружки эля, что работяги за соседним столом дружно вздрогнули и втянули головы в плечи. Холодные капли брызнули мне на костяшки.
— Ла-а-адно, пусть пьёт, — процедила она сквозь зубы, сверля глазами обмякшего в углу Велеса. — Но если и в этот раз мне не заплатят, я за себя не ручаюсь!
Я благодарно кивнул, подхватил ледяные глиняные ручки и понёс добычу к нашему столику.
Вивальд тяжело дышал, расстегнув ворот сюртука. Велес и вовсе уронил голову на скрещенные руки и тихонько посапывал. Я отодвинул старую разделочную доску в сторону и поставил перед купцом свежий эль.
Торговец жадно приложился к краю, шумно глотая кисловатое пойло. Густая пена осела на его усах. Я дождался, пока он со стуком опустит посудину, и подался вперёд.
— Господин Вивальд, — я понизил голос, вкладывая в тон максимум убедительности. — Доска отличная, слов нет. Сразу видно хватку. Но вы ведь важный человек! Вы же можете бумагу выписать? Такую, чтобы любой вопрос решался одним вашим словом?
Глаза купца медленно сфокусировались на моём лице. Хмель в них на секунду уступил место непомерной купеческой гордости. Вивальд шумно выдохнул через нос, расправил плечи и сжал пухлые кулаки.
— Бумагу? — он гулко хлопнул ладонью по липким доскам. — Да я… да моё слово на Торговом Кольце весит больше, чем всё серебро в этом клоповнике! Я любую бумагу выпишу! Подать мне чернила! И бумагу несите, живо!
Я снова оказался у стойки, упираясь ладонями в липкий край.
— Зоя, выручай, — я перекрыл голосом трактирный гул. — Бумага, перо и чернила. Буду должен, а вы меня знаете. Моё слово твёрдое.
Трактирщица смерила меня долгим, колючим взглядом. Влажная тряпка с треском опустилась на столешницу. Из-под прилавка вынырнула пузатая чернильница и с громким стуком встала передо мной. Следом Зоя придвинула свою пухлую счётную книгу. Плотный пергамент громко хрустнул, когда она без жалости вырвала чистую страницу.
— Ла-а-адно, держи, Лука, — процедила она, всучив мне лист. — Но не думай, что я это забуду. Понадобится помощь — тоже возьму услугой!
— По рукам, — не раздумывая, кивнул я.
Я вернулся к столу, сдвинул пустые кружки и расстелил пергамент перед купцом. Скрипучее гусиное перо легло прямо в его пухлые, взмокшие пальцы. Вивальд запыхтел, прищурился, высунул кончик языка от непомерного усердия. Чёрные капли срывались с острия, оставляя на бумаге жирные кляксы, но купец упрямо выводил букву за буквой.
Корявый, плывущий почерк сложился в нужные слова. «Официальное Распоряжение Торгового Кольца на изъятие строительного леса для нужд магистрата».
Я пододвинул сальный огарок свечи, наклонил его над листом. Горячий воск закапал под кривыми строчками, в нос ударил едкий запах горелого фитиля и плавленого сала. Вивальд вскинул руку и с размаху впечатал свой массивный именной перстень в горячую лужицу. Бумага получилась липой чистой воды. Зато печать — подлинная, с гербом и сложным вензелем, к такой не придерёшься.
Спустя полчаса, когда плотный ужин осел в желудке спасительной тяжестью, пришло время сворачиваться.
Вивальд с размахом опустил ладонь на залитую элем столешницу. Золотая монета ударилась о дерево густо и веско. Подошедшая Зоя тут же подхватила кругляш, прикусила край ровными белыми зубами и довольно ухмыльнулась. Щедрый торговец разом оплатил свой кутёж, наш ужин и выпивку Велеса за несколько последних дней, после чего зычно затребовал добавки, совершенно не собираясь идти домой.
Я подхватил храпящего мастера под мышки, рывком поднял и взвалил на себя. Велес обмяк, превратившись в безвольный куль с песком. Мышцы спины туго натянулись, а колени коротко хрустнули под двойным весом, когда я двинулся сквозь толпу к выходу. И правда что-ли немного мешки потаскать, мышц поднабрать…?
На улице ночной холод приятно обжёг влажную от пота шею. Вдохнув свежий воздух, я высмотрел у обочины дремавшего возницу с пустой телегой. Пять медных кругляшей перекочевали в чужую ладонь. Я свалил спящего резчика на колючую солому, запрыгнул следом и привалился к борту. Деревянные колёса застучали по брусчатке, увозя нас к мастерской. Глубоко за пазухой, плотно прижатый к телу, лежал свежеиспечённый мандат.
Возница притормозил у знакомого крыльца. Я стянул обмякшего Велеса с соломы, и плечи ожидаемо тут же заныли от резкого рывка.
Кое-как дотащил мастера до его каморки, перевалил тяжелое тело на топчан. Велес тут же пустил густую слюну в подушку и захрапел.
Я вернулся в мастерскую, задвинул тяжёлый железный засов на входной двери и с трудом дополз до лежанки у остывшей печи. После чего рухнул на доски прямо в одежде и провалился в глухой сон.
Утро началось с жалобного мычания.
Я открыл глаза. Солнечный свет уже пробивался сквозь мутное стекло окна. За занавеской каморки кто-то страдальчески ворочался. Я сел на лежанке, разминая затёкшую шею. В горле пересохло от печной золы.
Велес выполз из своего обиталища, держась обеими ладонями за виски.
— Воды, — просипел мастер. — Лука, будь другом…
Мастер тяжело опустился на ближайший табурет всем видом показывая что в ближайшее время с места не сдвинется.
Я зачерпнул ледяной воды из ведра, подал ему полный ковш. Велес жадно припал к краю, проливая капли на всклокоченную бороду.
Снаружи раздался тяжёлый, скрежещущий грохот. Дверь лавки содрогнулась от удара, с полок посыпалась мелкая щепа и опилки.
— Лука! Открывай! — донёсся с улицы приглушённый бас Брана.
Я шагнул к выходу и откинул засов. На пороге стоял наш здоровяк. Лицо его покрывала блестящая плёнка пота, грудь ходила ходуном. На правом плече он удерживал здоровенную деревянную колонну.
Бран шагнул внутрь и с натужным выдохом сбросил груз на пол.
Половицы жалобно треснули, в воздух взметнулось облако серой пыли, а в нос тут же ударил густой, въедливый запах речной тины, мокрой гнили и старой ржавчины.
— Нашёл! — Бран утёр лоб тыльной стороной ладони. — Всю ночь бродил, все Щепки обошёл, и даже дальше. У заброшенной пристани выторговал за три медяка у какого-то рыбака. Железная лиственница!
Я опустился на корточки перед добычей.
Это была старая мостовая свая. Повидавшая на своём веку сотни паводков и тысячи сапог. Я провёл пальцем по её краю. Влажная, склизкая труха забилась под ноготь. Дерево щетинилось погнутыми гвоздями, ржавыми железными скобами и толстым слоем высохших водорослей.
— Это лиственница, — признал я, поднимаясь на ноги. — Только чистить и пилить эту махину мы будем целую неделю. И это ещё если повезёт.
Велес оторвался от ковша, сфокусировал мутный взгляд на свае и тихо застонал.
— Инструмент угробим на первых же гвоздях, — мастер обхватил голову руками.
— А живой древесины внутри останется очень мало, — закончил я мысль. — Нам в любом случае не хватит рабочего материала.
Улыбка медленно сползла с лица Брана. Здоровяк виновато опустил плечи, разглядывая принесённый мусор. Ночная пробежка по частникам дала закономерный итог.
Я тяжело выдохнул, разминая затёкшую шею. В груди от скопившейся пыли неприятно свербило.
— Ладно, все молодцы, — сказал я, обходя грязную сваю. — В любом случае материалы пусть будут, в хозяйстве пригодятся, когда лавку отбить сумеем. Но скалки и гнилой деревяшки нам недостаточно. Пришло время идти к Воронам! Точнее, к Вороне, и стребовать с неё долги.
Бран расплылся в зубастой улыбке, разминая огромные кулаки. Хруст суставов гулко разнёсся по мастерской.
— Выщипать из неё пару перьев, ага!
— Главное, в её присутствии так не шути, дуболом, — просипел Велес и страдальчески поморщился, прижимая ладони к вискам. — И вообще молчи, пусть лучше Лука говорит. А я пока тут… лавку буду охранять.
С этими словами мастер с трудом оторвал себя от табурета. Шаркающей походкой он побрёл обратно к себе в каморку. У самой занавески Велес остановился, потянулся до хруста в пояснице и громко скомандовал пустому углу:
— Ну, за работу!
Раздался скрип промятого топчана. Спустя секунду из-за шторки донёсся ровный, заливистый храп.
Я хмыкнул и похлопал внутренний карман куртки. Сложенный пергамент с настоящей сургучной печатью Вивальда на месте, фальшивый мандат Торгового Кольца ждёт своего часа.
— Пошли, здоровяк, — я хлопнул напарника по плечу. — Будешь у меня сегодня за старшего грузчика.
Мы вышли из мастерской на залитую солнцем улицу. Я плотнее прикрыл за собой дверь и поправил лямку сумки. Привычно скользнул взглядом по крышам, прикидывая маршрут для прыжков, но перевёл глаза на дорогу.
— Своим ходом пойдём, по дороге, — бросил я Брану, шагая по утоптанной глине переулка. — Для разнообразия можно и так прогуляться. Не бросать же тебя внизу.
— Эх, я бы тоже хотел уметь по крышам бегать! — Бран с тоской посмотрел на рыжую черепицу ближайшего дома. — Научи, а?
Я остановился и окинул напарника взглядом от макушки до тяжелых сапог. Прошелся глазами обратно, оценивая пудовые кулаки и массивную грудную клетку.
— Не завидую я крышам, если ты серьёзно, — хмыкнул я. — Но если хочешь, как-нибудь потом можем попробовать. А сейчас ты мне нужен целый, с непереломанными костями. Так что пошли. Солнце уже высоко, а у нас последний день, чтобы поймать Ворону в её гнезде.
Мы зашагали дальше, к складам. Утренняя прохлада быстро уступала место жаре. Солнце ощутимо припекало затылок через плотную ткань куртки. В горле оседала поднятая проезжающими телегами мелкая пыль.
Южные Склады Дома Воронов возвышались за крепкой каменной оградой. У широких створок ворот дежурила стража. Двое рослых парней в тёмной униформе цепко осматривали улицу, перехватывая древки алебард.
Я выровнял дыхание. Сбросил с лица все эмоции, расслабил челюсть. Бран навис за моей спиной глухой, широкой скалой. Здоровяк тяжело сопел и переступал с ноги на ногу. Тяжелая поступь напарника добавляла нашему визиту нужного веса.
Мы двинулись прямо к входу.
Алебарды скрестились перед моей грудью. Древки стукнулись друг о друга с сухим деревянным лязгом.
— Посторонним ходу нет, — отрезал правый стражник.
Мои пальцы нырнули во внутренний карман куртки. Они нащупали сложенный пергамент, вытянули его наружу. Я развернул лист резким движением и ткнул им прямо в лицо охраннику. Сургучная печать с гербом Торгового Кольца блеснула на свету. Застывший воск неприятно холодил подушечку моего большого пальца.
— Изъятие древесины, — я чеканил слова, не отводя взгляда от лица гвардейца. — Мы забираем один чурбак железной лиственницы.
Гвардеец моргнул. Его взгляд скользнул по кривым строчкам, но намертво вцепился в багровую бляху сургуча. Парни они были простые, и с первого взгляда распознали, что печать настоящая, дорогая, с личным вензелем. Такую на Косом Рынке не подделаешь.
— Торговое Кольцо, значит… — пробормотал охранник, опуская алебарду на пол-ладони и переглядываясь с напарником. Второй охранник неуверенно пожал плечами и кивнул в сторону двора.
— Вы это… погодьте тут, — правый охранник попятился. — Я сейчас. За управляющим. Без начальства мы со склада ничего не выдаём.
Гвардеец развернулся и побежал рысцой вглубь территории, придерживая брякающее снаряжение. Левый остался стоять, нервно переминаясь с ноги на ногу и стараясь не смотреть в глаза нависшему над ним Брану.
Ждать пришлось недолго.
Со стороны конторы послышались быстрые, легкие шаги. На мощенный двор вышла Эвелина. Сегодня на ней не было ни шелков, ни походных плащей — строгий тёмный костюм для утренних проверок сидел идеально. Волосы туго стянуты на затылке. Никаких украшений, только холодный блеск пуговиц.
Главная Ворона этих складов величаво подошла к воротам. Окинула внимательным взглядом меня, затем Брана, и наконец посмотрела на бумагу в моей руке. Правая бровь девушки медленно, иронично поползла вверх.
— Я сама разберусь с господами из магистрата, — холодно бросила она охранникам.
Гвардеец торопливо отступил на пару шагов, освобождая проход. Эвелина сделала жест рукой, и стража удалилась вглубь двора, оставив нас один на один.
Девушка протянула руку. Я вложил ей в пальцы развернутый мандат.
Эвелина взяла бумагу, зажав двумя пальцами, пробежала глазами по строчкам, хмыкнула и небрежно отпустила лист, отправив его в свободное падение.
— Липа, — ровно произнесла она. — Причем откровенная. Вивальд, должно быть, был в стельку пьян, когда ставил здесь свою печать. Я могу сдать вас страже прямо сейчас за подделку официальных бумаг.
Пергамент коснулся брусчатки с тихим шорохом. В груди у меня бился ровный, спокойный пульс. Я даже не дёрнулся поднять лист.
— Липа, — легко согласился я, глядя ей прямо в глаза. — А вот спасённые южные склады — нет. Вы сами сказали прошлой ночью, что ваш Дом у нас в долгу. Мне нужно одно-единственное бревно железной лиственницы, и мы в расчёте.
Эвелина не стала возмущаться или звать стражу. Тёмные глаза сузились, изучая моё перемазанное глиной лицо. На её губах мелькнула слабая, едва заметная тень улыбки. Она не злилась. Аристократка прикидывала мою наглость на внутренних весах и, кажется, осталась впечатлена.
— Хорошо, духолов, — она качнула головой. — Одно бревно, и мы квиты за склады.
Девушка повернулась вполоборота и сделала властный жест рукой суетящемуся неподалёку бригадиру грузчиков.
— Выдайте им железную лиственницу из свежего завоза. Самую крупную.
Рабочие выкатили из темноты амбара массивный тёмный чурбак. Древесина отливала тусклым металлом, плотная и гладкая. Бран с готовностью шагнул вперёд. Здоровяк подсел под бревно, крякнул так, что у него сухожилия на шее натянулись толстыми канатами, и рывком взвалил колоду на правое плечо. Сапоги напарника тяжело впечатались в мостовую. По его лицу расплылась широкая, абсолютно счастливая физиономия человека, получившего достойную работу.
Я кивнул девушке и развернулся к выходу.
— Стоять.
Короткое слово хлетско ударило в спину. Я замер. Кожа на затылке неприятно стянулась. Медленно обернувшись, я встретил её ровный, внимательный взгляд.
— Раз мы в расчёте за склады, — произнесла Эвелина, чеканя слоги. — То верните мне мой кошелёк с серебром. Это была моя благодарность, а не благотворительность… — и ткнув в мою сторону ювелирным пальчиком, резко добавила. — Вы сами выбрали дерево, а не мою доброту!
Я мысленно хмыкнул, и с силой сдержал улыбку. Обиделась, всё таки! И правда, егоза с шилом в одном месте, как и говорил Велес.
Тем временем внутренний голос под рёбрами уважительно поаплодировал. Несмотря на эмоции, у девчонки чистая купеческая хватка Высшего Дома. Своё она не упустит, уважаю.
Я молча скинул сумку с плеча, распустил ремешок и запустил руку на самое дно. Пальцы нащупали тяжелый, набитый монетами бархат. Вытянув кошель, я протянул его аристократке.
Эвелина забрала серебро быстрым, отточенным движением.
— Удачи с Тотемом, подмастерье.
— Взаимно, госпожа, — я вскинул два пальца к виску.
Мы зашагали к воротам. Бран тяжело дышал, бревно на его плече чуть покачивалось в такт шагам, но здоровяк пёр вперёд с упорством локомотива. Проблема с материалом была решена чисто, и теперь оставалось только пустить в ход пилу Брана и резцы Велеса.
Уже на самом выходе с территории складов я вытер набежавший на лоб пот и случайно поднял голову.
Над нами нависало двухэтажное здание конторы. В широком окне второго этажа, за мутноватым стеклом, застыла высокая фигура. Мужчина средних лет в дорогом тёмном сюртуке. На высоком воротнике тускло поблёскивал вышитый серебряной нитью ворон. Я видел его впервые, но догадаться было не сложно.
Глава Дома не смотрел на суету грузчиков или на свою племянницу. Его тяжёлый, немигающий взгляд был прикован прямо ко мне.
Задумчиво протерев подбородок, мужчина чуть повернул голову и проводил глазами уходящее на плече моего напарника бревно — тот самый материал, отсутствие которого должно было гарантированно раздавить лавку Велеса. После чего, дядя Эвелины медленно развернулся, и вышел из поля зрения.
— Пу-пу-пу…
Холодок скользнул между лопаток и осел где-то в животе, а зубы сами собой плотно сжались. Похоже, изящная игра в поддавки закончилась и теперь нас начнут давить по-настоящему.
— Чего застыл? Случилось чего? — прогудел Бран, перехватил бревно, тяжело выдохнул и скосил на меня глаза.
Я моргнул, отрывая взгляд от мутного стекла на втором этаже, и покачал головой. Холодок между лопатками медленно рассасывался, сменяясь липкой испариной.
— Нет, дружище, ничего особенного. Просто задумался. Вороны нам эту выходку так не оставят. Стоит поторопиться, пока они не передумали и не отобрали деревяшку обратно.
Напарник сглотнул, перехватил лиственницу покрепче и заметно прибавил шагу. Сапоги застучали по брусчатке быстрее.
Мы двинулись к воротам под хмурыми взглядами гвардейцев. До них похоже дошло, что их пытались развести, и в каком-то роде у нас это даже получилось.
У самого выхода со складов я приметил знакомую четвёрку. Вчерашние грузчики с перемазанными пылью лицами как раз закидывали пудовые мешки в телегу, щедро дополняя процесс жалобами на жару и сорванные спины.
— Здорово, работяги! — окликнул я их, поравнявшись с повозкой.
Старший из них утёр грязной тряпицей мокрый лоб, признал меня и расплылся в щербатой улыбке.
— О, это ты, пацан. Живой после вчерашнего?
Остальные тут же побросали мешки, найдя для этого удобный повод, и с интересом уставившись на нас. Точнее, на Брана. Широкоплечий детина с целым бревном на плече производил впечатление.
— Слышь, парень, — старший шагнул к моему напарнику, игнорируя меня. — Айда к нам в бригаду! Уж с таким-то здоровяком мы заживем! Норму в два счёта закрывать будем.
Бран выпрямил спину. Дерево на его плече даже не качнулось.
— У меня уже есть работа, — гордо ответил он. — Я своих не бросаю.
— Да ты подумай! — встрял тощий грузчик. — У нас условия шикарные! Плата звонкая, перерывы…
Я не удержался и фыркнул, чувствуя на губах ехидную ухмылку.
— Вчера вечером в трактире вы мне совсем другие песни пели про ваши шикарные условия. И про штрафы, и про спины.
Грузчики переглянулись, поняли, что пойманы на горячем, и старший примирительно поднял грязные ладони. Спорить они не стали. Уважительно кивнули Брану, признавая чужую преданность. Мы по очереди пожали их жёсткие, мозолистые руки и двинулись прочь с территории складов.
Солнце припекало макушку. Жаркий воздух Района Щепок пах навозом и пережаренным маслом.
— А мы таки выщипали у Вороны перо! — довольно прогудел Бран, когда мы свернули на широкую улицу.
Я похлопал ладонью по кожаному боку своей сумки, где теперь не было серебра.
— Выщипали. Но она в ответ тюкнула клювом и свистнула наши блестяшки.
Бран раскатисто заржал. Я тоже улыбнулся, шагая в такт его тяжёлой поступи. Какое-то время мы шли легко, перебрасываясь шутками, но к середине пути веселье напарника сошло на нет.
Его дыхание сбилось, превратившись в сиплые, короткие рывки. Пот заливал глаза, широкая грудная клетка ходила ходуном. Кованые сапоги чиркали по земле, не поднимаясь высоко.
— Слушай, Лука, — прохрипел Бран, останавливаясь и переминаясь с ноги на ногу. Мышцы на его шее вздулись буграми. — Давай через переулки срежем. Нет, всё же эта штука для меня великовата, я сам скоро как дерево под землю уйду и корни пущу, под этой тяжестью.
— Сворачиваем, — сразу согласился я. — Нам тут направо, через дворы выйдем к Косому Рынку. Держись, здоровяк.
Мы свернули в узкую щель между глухими стенами двухэтажных домов. На разгорячённое лицо легла приятная прохлада. Я стёр испарину со лба тыльной стороной ладони и сбавил шаг, подстраиваясь под тяжелую поступь напарника. Как вдруг…
— Погоди-ка! — тихо бросил я Брану, и остановился сам.
Впереди, там, где переулок делал резкий изгиб, от стены отделились три фигуры и встали прямо на нашем пути, перегородив проход от кирпича до кирпича.
— Знакомые кожаные жилетки с вышитой гончей на вороте, — хмыкнул я, присматриваясь.
Трое парней лет двадцати, все крупные, плечистые. Посередине как и в прошлый раз стоял их лидер. Тот самый, что получил от Брана порцию грязи из лужи. Слева от него переминался тощий, справа нервно дёргал ремень сумки третий.
— Ну что, щенок, — лидер Ищеек скривил губы в ухмылке, закладывая большие пальцы за ремень. — Вот ты и добегался. Конец тебе.
Бран за моей спиной шумно втянул воздух через нос и качнулся в сторону. Массивная колода железной лиственницы соскользнула с его плеча и рухнула вниз.
Удар вышел такой страшной силы, что аж брусчатка под моими сапогами завибрировала. Глухой деревянный лязг ударил по ушам, а из стыков между камнями брызнула многолетняя серая пыль.
Бран шагнул вперёд, заслоняя меня своим широким корпусом. Мышцы под промокшей рубахой бугрились, он медленно повёл плечами, разминая затёкшие суставы. Пальцы здоровяка сложились в тяжёлые кулаки.
— Сейчас я вам концы-то пообрубаю, — глухо прогудел он. — Это ведь вы на нас того прохиндея выслали?
Один из Ищеек отшатнулся на шаг, другой сглотнул и покосился на стену, явно прикидывая пути к отступлению. Лидер Ищеек торопливо вскинул обе руки ладонями вперёд.
— Э, полегче, дуболом! — главарь отступил, упираясь спиной в кирпичную кладку. — Мы не драться пришли! Кулаками махать любой идиот может. Мы теперь по-умному работаем.
Я выглянул из-за плеча напарника. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Бандиты, отказывающиеся от драки в тёмном переулке, всё равно что птицы, игнорирующие рассыпанное зерно. Значит, они уже сыты.
— И что же умного умеет делать Гильдия Ищеек? — я скрестил руки на груди, сохраняя ровный тон.
Главарь снова растянул губы, возвращая себе самодовольный вид.
— А мы, малец, сегодня утречком заглянули в Магистрат, — главарь опустил руки и стряхнул невидимую пылинку с кожаной жилетки. — И подали официальную бумагу. Жалобу, по всей форме.
Мои челюсти плотно сомкнулись. Не Ищейки, а настоящие Крысы!
— В бумаге той написано, — главарь с наслаждением растягивал слова. — Что подмастерье резчика Велеса промышляет ловлей духов на чужих территориях. Забирает чужой хлеб. Лицензии Ловчего не имеет. Следовательно, налог магистрату не платит. Закон нарушает!
— Бумага всё стерпит, — отозвался я. Пульс под ключицей застучал быстрее, но лицо оставалось неподвижным. — Доказательств у вас нет. Слово против слова. Магистрат такие доносы в печь кидает.
— А нам и не надо доказывать то, что было, — главарь радостно оскалился. — В Магистрате сидят люди неглупые. Они жалобу приняли и на карандаш тебя взяли. И мы за тобой теперь присмотрим. В оба глаза.
Он шагнул вперёд, ткнув пальцем в мою сторону.
— Стоит тебе, малец, хоть раз достать свою деревяшку. Хоть одного дохлого духа на улице приманить — мы тут же свистнем патрулю. Тарас или кто другой, плевать. Поймают с поличным, когда лицензии в кармане не водится — впаяют такой штраф, что ваш старый алкаш свою лавку вместе с инструментом с молотка пустит. Вот и весь расклад.
Главарь сплюнул на брусчатку у самого носка моего сапога. Развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь по переулку. Двое его братков бросили последний взгляд на Брана и торопливо засеменили следом.
Бран шумно выдохнул, подсел под сброшенную колоду и с натужным кряканьем снова взвалил железную лиственницу на плечо. Мостовая отозвалась глухой дрожью под его подошвами, когда мы зашагали дальше по узкому переулку.
Напарник тяжело пыхтел рядом, тяжёлое дерево ритмично покачивалось в такт его шагам. Пройдя вторую дюжину шагов в тишине, здоровяк всё же не выдержал.
— Слушай, Лука, — сипло выдавил он. — А что это за лицензия такая? И почему у тебя её нет? Вроде же полезная бумажка, раз из-за неё столько шума.
Я сглотнул вязкую слюну. В груди ворочался тугой ком раздражения от только что состоявшегося разговора.
— Полезная, — согласился я, потирая ноющую переносицу. — Только это не бумажка, здоровяк. Это узаконенный грабёж. Магистрат берёт налог на воздух. Духи никому не принадлежат, они сами появляются из Хмари, людских эмоций, и из много ещё чего. Летают себе где им вздумается. А городские чиновники постановили, что за право их ловить нужно платить.
Бран перехватил бревно поудобнее и недовольно засопел.
— Базовое разрешение на «ширпотреб», как они называют Эхо, стоит ровно один золотой, — продолжил я раскладывать цены. — Право ловить Теней обходится уже в десятку. Обычный независимый Ловчий такую сумму копит годами, откладывая каждый медяк и питаясь пустой кашей. Ну а если кто-то захочет легально работать с Древними, придётся отвалить казне целую сотню золотых монет.
— Сотню⁈ — Бран поперхнулся воздухом и едва не выронил свой груз. Лицо его пошло красными пятнами от натуги и возмущения. — Да за такие деньги можно две мастерских отстроить!
— Вот именно, дружище, — я провёл ладонью по лицу. — У артели этих крыс в жилетках тоже имеется своя выгода. Они ведь такие же жулики, просто прикрыты официальной печатью. У их главаря есть лицензия на Теней. Если они чудом заарканят опасного духа, то по бумагам проведут сделку так, словно поймал он лично. С мелочью вроде Эха схема работает точно так же. Вот те двое, что стояли по бокам, наверняка ходят пустыми. Ловят духов, а оформляют через главаря, будто просто мимо проходили или рядом постояли.
Я пнул попавшийся под ногу мелкий камешек и он со звоном отскочил в кирпичную кладку.
— Они бесятся, что я работаю один, забираю заказы и в ус не дую. Эти падальщики рано или поздно прицепились бы ко мне даже без щедрой подначки от Дома Воронов.
Бран угрюмо кивнул, полностью соглашаясь с такой политикой.
— Да какие там Ищейки… — вздохнул Бран. — Крысы, не иначе!
— Согласен с тобой, дружище, — усмехнулся я. — Тоже так думаю.
— Угу… — прогудел Бран и замолк.
Так мы и шли дальше. Здоровяк тяжело переступал по брусчатке, а я погрузился в собственные мысли.
Капкан захлопывался слишком плотно. Ищейки будут пасти меня на каждом углу, выискивая малейший повод свистнуть страже. Выходит, чтобы лавку не пустили с молотка по первому же доносу, придётся выложить этот проклятый золотой и купить базовую лицензию на Эхо.
Наконец мы дотащились до крыльца. Бран навалился плечом на тяжелую дубовую дверь лавки, открывая проход. В лицо пахнуло прохладным сквозняком, в котором смешались запахи сушеной мяты, древесного масла и вчерашней пыли. Мой напарник сделал еще два шага вперед, тяжело дыша через рот, и скинул бревно с плеча прямо на пол.
Железная лиственница рухнула сокрушительным грохотом. Тяжелая вибрация ударила меня по подошвам сапог, поднялась по костям до самых коленей и заставила звякнуть жестяные колбы на верхней полке верстака, а в воздух взметнулась тонкая серая взвесь из опилок
Занавеска каморки дернулась и из темноты медленно вывалился мастер. Велес зажимал виски ладонями, лицо его было бледным, а веки слиплись от тяжелого сна.
— Пи-и-ить… — прохрипел он, едва шевеля сухими губами. — Лука, налей ещё холодной…
Велес осекся на середине слова. Мутный взгляд зацепился за поваленный на пол цилиндр. Сизая кора лиственницы тускло блеснула в солнечном луче, обнажая плотную серебристую прожилку на месте скола. Велес замер, пальцы его соскользнули с висков, а спина мгновенно выпрямилась. Вся утренняя вялость слетела с него за долю секунды, уступив место цепкому, почти хищному блеску в глазах. Он сделал три быстрых шага, опустился перед бревном на колени и провел ладонью по шершавой коре.
— Духи мои пойманные… — прошептал мастер, втягивая носом сухой воздух. — Настоящая. Недосушенная ещё, тяжелая, смола внутри живая. Из такой лучший Тотем выйдет, когда распилим…
Бран довольно выпятил грудь, отер пот со лба широким рукавом и раскатисто хохотнул.
— Да я эту колоду за день распилю! — заявил здоровяк, хватаясь за рукоять двуручной пилы. — Буду пилить весь день, к вечеру одни колечки останутся!
— Нет, дуболом, это не так делается! — вырвалось у нас с Велесом в один голос.
Мастер вскочил на ноги, подбежал к печи и выудил из кучи золы крупный уголек. Его пальцы мгновенно покрылись черной пылью.
— Пилить он собрался, — ворчал старик, ползая на карачках вокруг лиственницы. — Такой материал испоганить ума много не надо!
Велес опустился на карачки, выудил из кармана уголёк и начал медленно ползать вокруг бревна, принюхиваясь к запаху смолы и прикладывая ладонь то к одному боку колоды, то к другому.
После чего мастер встал, достал бумаги из ящика верстака и аккуратно примерил чертеж к торцу лиственницы.
— Ну, поехали… — тяжело выдохнул Велес, сощурил левый глаз и провел первую жирную черту. Уголь заскрипел по сухой поверхности, оставляя темный, ровный след.
— Чего это он…? — шепнул мне Бран, но так, что слышно было на всю мастерскую.
— Материал стоит состояние, нечего разбрасываться деньгами, дуболом! — прохрипел Велес, не поднимая головы. — Вот из этой части мы потом элитный амулет сделаем, а вот этот кусок пойдет на рукояти для инструментов. Пили строго по черте, понял⁈
— ПОНЯЛ!!
— Тогда, готово, — кивнул мастер, садясь на табурет. — Приступай. И не торопись, у тебя три дня впереди, не трать силы зря!
Бран довольно ухмыльнулся, вытер мокрый лоб ладонью и взялся за рукоять тяжелой двуручной пилы.
— Давай, за работу, медведь, — Велес уселся на низкий чурбак рядом со сваей железной лиственницы. — И не смей торопиться. Это дерево вязкое из-за живой смолы. Потянешь быстро, полотно зажмет, и прощай инструмент. Пили ровно, в один ритм. Нам на это три дня надо, так что береги силы.
Бран шумно выдохнул и потянул пилу на себя слишком резко. Стальные зубья с визгом вгрызлись в сизую кору, металл опасно выгнулся и заскрипел на всю мастерскую. Мои зубы заныли от этого сухого звука.
— Да не так, дуболом! — вскинулся Велес, замахав руками. — Дай сюда, покажу!
Мастер бесцеремонно отодвинул здоровяка плечом, ухватился за рукоять и медленно потянул пилу, налегая всем весом.
— Ахкха.!! — Велес тут же зашелся кашлем от поднявшейся пыли, а на его лбу вздулась вена.
— Как стальной слиток пилишь, — прохрипел мастер, утирая пот. — Давай дальше сам, Бран. Принцип понял?
— Понял!! — прогудел Бран.
Стальные зубья коснулись темной древесины. Здоровяк потянул полотно на себя. Визг металла о плотное, как железо, дерево ударил по ушам сухим, вибрирующим звуком. Тяжелая работа началась.
Воздух в мастерской сразу наполнился горьким, смолистым запахом, от которого неприятно запершило в горле. Бран мерно двигал плечами, под его мокрой рубахой ходили плотные пласты мыщц. Полотно пилы медленно уходило вглубь лиственницы, выбрасывая во все стороны мелкие, темные опилки.
Я сел за верстак рядом с Велесом и придвинул к себе жестяную коробку из-под чая, которая нам служила кассой.
— Давай считать, — сказал я, раскладывая монеты по стопкам по десять штук. — Начнем со старого. Из той мелочи, что оставалась в кассе после твоего визита в Магистрат, брать нечего. Сколько ты тогда им отдал?
Велес вздохнул, утирая пот с виска, и шрам у него на лбу побелел.
— Почти все подчистую выгреб, — проворчал он. — Пару медяков оставил, чтобы глаза им не мозолить.
— Ладно, — я кивнул. — Зато бытовые обереги разошлись отлично. Сколько ты выручил за те две ходки на Косой рынок?
— Сорок серебряных, — Велес коснулся пальцами монет, пересчитывая стопку. — Бабы за них едва не подрались.
— Плюс Вивальд, — добавил я. — Он за свой амулет отвалил щедро, с лихвой, целых восемьдесят серебряных. Повезло, так повезло. Не зря ему на голову тогда свалился… Получается, это всё, что у нас есть.
Велес удовлетворенно крякнул, но тут же нахмурился, переводя взгляд на мою пустую сумку.
— А где кошель этой егозы? — спросил он, прищурившись. — Эвелины? Там ведь тоже тяжелая пачка была.
— Вернул, — ответил я и поймал его взгляд. — Пришлось отдать его в обмен на бревно лиственницы. По-другому она эту колоду отдавать не хотела.
Старик хмыкнул и покачал головой.
— Как знал, что эта девка своего не упустит, — пробормотал он. — Вся в своего дядюшку, хватка стальная…
— Итого у нас ровно сто двадцать серебряных монет, разным номиналом — я вывел пальцем цифру на запыленном верстаке. — Или один золотой и двадцать серебряных.
— Получается, так… — кивнул мастер и мы наконец открыли крышку коробки. — Надо пересчитать…
Пару минут спустя перед нами стояли ровные стопки серебрушек и медяшек. Всё сошлось ровно как и прикидывали.
— Богатство, — Велес потянулся к стопкам, но я накрыл монеты ладонью. Холодный металл приятно охладил кожу.
— Рано радуешься, мастер, — натянуто улыбнулся я. — Один золотой нам придется отдать за лицензию Ловчего на мое имя.
Велес замер. Его брови удивленно поползли вверх и он посмотрел на меня так, будто я предложил ему вылить всю медовуху в помойную яму.
— Чего это ты вдруг, Лука? — тихо спросил он, и голос его стал сиплым. — Ты ведь всегда был против этого налога на воздух. С чего такая щедрость к Магистрату?
— Ищейки донос накатали, — я ответил, и пальцы мои коснулись холодных монет на верстаке. — Главарь их в Магистрат бумагу сдал. Хотят меня поймать за ловлей, когда разрешения на это нет. Если хоть одного духа приманить попробую и это заменят, сразу стражу кликнут. И если поймают, штраф такой выпишут, что нам ещё один Тотем понадобится чтобы расплатиться.
Велес тяжело вздохнул, потирая пальцами ноющий висок.
— Крысы подзаборные, — проворчал он, глядя на кувшин с медовухой. — Придется отдавать золото. Иначе точно нам работать не дадут.
Мастер потянулся к стопкам, но вдруг замер. Его глаза расширились, уставившись на золотую монету, а дыхание стало прерывистым.
— Погоди, — прошептал он, и пальцы его вцепились в край стола. — Лука. Базовая лицензия за золотой дает право брать только Эхо. Самых мелких Духов. Но для верхней части Тотема Воронов нужна Тень. Дух Камня. Его ты как ловить собрался? Мало того, что его в этой Хмари у Стены отыскать надо за оставшиеся несколько дней, так ещё и закон…
— Я его уже нашел, — сказал я, ощущая сухость в горле. Врать не хотелось, но не говорить ведь мастеру про Систему? — Дух Несокрушимого Камня сидит на Внешней Стене, на северном участке. Видел его, хотя и издали.
Велес уставился на меня и медленно открыл рот от удивления.
— И как ты их находишь постоянно? — прохрипел старик, переводя дыхание. — Духи ведь часто водятся, но выследить нужного, конкретного — всегда головная боль для Ловчего. Из-за этого перекупщики цены и задирают, если вещь редкая.
— Чутье хорошее, — ответил ч. — И везет пока. Но надо решить, что делать. Мы можем рискнуть. Попытаться купить всех духов для Тотема у посторонних Ловчих. Только денег у нас на это не хватит, если сейчас отдадим золотой за лицензию. А если не брать лицензию, а за оставшиеся дни сделать еще оберегов из тех духов, что у нас есть, и продать…
Велес покачал головой, и в глазах его отразилось тусклое пламя лампы.
— Лука, те духи, что у нас в запасе остались, слишком узкие. Свара, Удушье, Полтергейст тот же, тем более… Такое обычный покупатель в лавке не возьмет. Спроса на них нет на рынке Щепок, а на Торговом Кольце и без нас хватает Резчиков, туда нас не пустят. А в Щепках… одно дело под готовый заказ резать, там всегда цена хорошая, когда человеку уже оно нужно. А вот если…
— А если самим предлагать, совсем копейки дадут, — согласился я. — Зато за нужную нам Тень Ловчие сдерут три шкуры. Сами нищими останемся.
— Именно, — вздохнул мастер. — Куда ни кинь, везде риск. Либо берем разрешение и надеемся на твои руки, либо торгуемся с перекупщиками до хрипа и надеемся, сойдется ли касса.
— Лавка ваша, мастер, — пожал плечами я. — Вам и решать.
Велес посмотрел на меня очень серьезно и задумался.
— Нет, решать тебе, Лука, — наконец тихо произнес Велес. — Потому что Дух Камня — это Тень. И брать ты его будешь, не имея нужного разрешения. Если патруль Магистрата или Охотники у Стены поймают тебя с поличным за ловлей Тени по базовой лицензии… За это тебя отправят на каторгу, обычным штрафом тут не отделаешься.
В груди у меня разлилась тяжесть. Каторга. Холодные, сырые рудники, откуда люди редко возвращаются. Риск был настоящим, но перед глазами сразу встало лицо Милы. Ей осталось семь месяцев до того, как воронка Очага окончательно сожрет сломает ей жизнь. Если мы потеряем лавку, я лишусь возможности спасти сестру.
Кто будет покупать у меня обереги, даже если я продолжу заниматься тем же? А быть обычным Ловчим даже с лицензией не так просто. Настолько завышать цены, как делают все, мне совесть не позволит. А начну демпинговать, и меня точно где-то подкараулят парни посмелее Ищеек.
— Я готов рискнуть ради лавки, мастер, — сказал я, не отводя взгляда, после чего отсчитал ровно сто серебряных монет и пододвинул стопку к краю стола.
Велес долго смотрел на серебряные стопки. Металл тускло поблескивал под лампой. Мастер перевёл взгляд на меня, вглядываясь в лицо, и я спокойно встретил этот прищур. В моих глазах не было мальчишеского азарта или глупого желания покрасоваться. Я знал, что за ловлю Тени без патента светят сырые рудники каторги, но страха не было. Моя челюсть оставалась расслабленной, а дыхание шло ровно, согревая остывающий чай в кружке.
Велес тяжело, прерывисто вздохнул, и в этом вздохе ещё угадывался вчерашний эль. Протерев шрам на переносице, мастер сгреб монеты со стола обеими ладонями, заставив их громко звякнуть, и ссыпал в потёртый кожаный мешочек.
— Бери, — Велес протянул мне потяжелевший мешочек. — Я в тебя верю, Лука. Если кто и сможет провернуть такое дело, то только ты.
Серебро легло в ладонь и вес ста монет приятно оттянул руку. Я спрятал мешок во внутренний карман куртки, и плотная кожа прижалась к моей груди, холодя ребра сквозь холстину рубахи.
Мастер развернулся к моему притихшему напарнику. Бран неторопливо переминался с ноги на ногу, сжимая рукоять двуручной пилы, и вместо работы грел уши.
— А ну, за работу, медведь! — Велес уселся на низкий чурбак рядом со сваей железной лиственницы. — И не отвлекайся, пили как следует!
Губы сами собой дрогнули в усмешке, их слаженная возня у бревна успокаивала. Я поправил ремень сумки и вышел на улицу, плотно прикрыв за собой дубовую дверь. Дорога вела на юг.
Я прибавил шагу, оставляя позади кривые заборы и покосившиеся крыши Щепок. Привычный запах кислой капусты, мокрой золы и булок Густава постепенно редела.
Какое-то время под подошвами хлюпала жидкая глина, но вскоре звук шагов изменился. Сапоги жестко застучали по брусчатке. Сначала камни торчали вразнобой, затем улеглись ровным, плотно подогнанным панцирем.
Тяжелый мешочек давил на ребра сквозь грубую ткань рубахи, а пальцы правой руки то и дело нащупывали его через куртку, пока я шёл в задумчивости.
План выстраивался в голове предельно четко. Отдать сотню серебряных клеркам Магистрата и получить базовую бумагу на отлов мелочи. Эта сделка свяжет Ищейкам руки, они потеряют повод натравливать на меня патрульных.
Затем придется раздобыть хорошую веревку, пару железных крюков и плащ поплотнее. Только после подготовки я смогу выдвинуться к северному участку Внешней Стены. Изучать повадки Духа Камня предстоит долго и осторожно, имея в кармане лишь право на Эхо. Попадаться никак нельзя.
Незаметно по углам улиц начали появляться высокие газовые фонари с начищенными медными вентилями, а воздух сменил вкус. Теперь на языке оседала сладость трубочного табака, жареных орехов и густого цветочного парфюма.
Прохожие теперь попадались все более нарядные. Мужчины носили плотные суконные пальто темных цветов и чистые шляпы, а женщины рассекали в платьях, цену которых я даже представлять не хотел.
Моя парусиновая куртка казалась здесь чужой. Грубый воротник, зашитый бечевой, неприятно царапал шею. Прохожие косились на меня, провожая холодными взглядами грязные пятна на моих плечах.
Подумаешь, немного не в форме! Несколько дней было не до стирки, ведь я то в отличие от этих неженок был занят реальным делом.
Несмотря на косые взгляды, мой пульс стучал ровно, а ноги несли меня мимо чистых витрин, где блестели медные часы и ровные ряды кожаных сапог.
До площади Магистрата оставалось два квартала. Шагнув в сторону, я выбрал узкий проулок, вымощенный ровной квадратной плиткой. Здесь пахло свежим хлебом и ванилью из кондитерской. Дома сходились высоко вверху, закрывая солнце.
Внезапно впереди раздался мерный, сытый стук копыт. Из-за поворота выкатился экипаж, перекрывая проход. Огромная черная карета, покрытая блестящим лаком, перегородила всю улицу от стены до стены. Пара породистых вороных коней шумно выдохнула, когда кучер натянул вожжи. Копыта зацокали по плитке и стихли.
Я остановился в трех шагах от морды левого коня, и животное покосилось на меня влажным глазом.
— Хмм… — протянул я, уже чуя, что ничем хорошим закончиться точно не может.
Карета была роскошной. Лакированные бока сияли чистотой, а на дверце тусклым серебром поблескивал вырезанный герб. Ворон со сложенными крыльями смотрел на меня с деревянной панели.
Дверца кареты плавно отворилась, петли даже не скрипнули. На подножку опустился плотный мужской сапог. Следом показался слуга в безупречно скроенной ливрее. Широкие плечи и бугристые мышцы шеи выдавали в нём скорее вышибалу, чем обычного лакея.
Здоровяк выпрямился, окинул меня цепким взглядом и сделал плавный жест рукой. Приглашение подойти ближе, исключающее любой отказ.
— Лорд Регулус вызывает вас на разговор, — пробасил вышибала, отходя чуть в сторону.
Я медленно кивнул и сделал пару шагов к экипажу. Подошвы сапог мягко стукнули по плитке.
Из глубокой тени салона на меня смотрели глаза цвета старого графита. Тот самый мужчина с властным, жестким лицом, которого я совсем недавно приметил за мутным стеклом конторы складов. Глава Дома Воронов собственной персоной. Вблизи от него тянуло терпким ароматом дорогого табака и разогретой кожи.
Мужчина откинулся на бархатную спинку сиденья и сложил ладони вместе.
— Ты спас мои южные склады прошлой ночью, — произнес глава Дома ровным, глуховатым голосом, напрочь лишенным угрозы или гнева. Он говорил спокойно, словно обсуждал сделку с давним партнером. — Моя племянница с тобой расплатилась. Мы квиты.
Регулус чуть подался вперед, ловя мой взгляд. В груди у меня шевельнулся колючий холодок, а пальцы рефлекторно сжали край куртки.
— Но я умею ценить хватку, — продолжил аристократ, скользя глазами по моей измазанной глиной одежде. — Ты умен, подмастерье. Слишком умен для гниющей лавки пьяницы Велеса.
— Спасибо конечно на добром слове, но давайте уже, к делу? — я перенес вес на другую ногу, чувствуя, как мешочек с серебром тянет внутренний карман вниз и давит на ребра. Загонять меня в угол этот человек приехал далеко не ради светской беседы.
Лорд перевел взгляд, ровно туда, где я держал монеты и уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Идешь в Магистрат за лицензией? — хмыкнул Регулус. — Можешь не торопиться.
В желудке образовалась неприятная пустота. Я стиснул челюсти, слушая мерный стук собственного пульса в висках.
— Я уже послал нужным людям весточку, — голос Главы Дома оставался совершенно ровным. — Клерки найдут тысячу мелких бюрократических причин отказать тебе в выдаче лицензии. Испорченная форма, нехватка подписей, утерянный бланк. У Ищеек в районе Щепок теперь почти монополия, а мелкие частники не рискнут пойти против моего слова. Велес обречен.
Регулус неспешно сунул руку во внутренний карман своего сюртука, извлек на свет тонкую папку и медленно покрутил её в длинных пальцах. У меня по спине пробежал ледяной озноб. Так и чую какую-то подставу!
— Я навел о тебе справки, Лука, — произнес лорд, и моё имя в его устах прозвучало веско, словно удар судейского молотка. — Я знаю про твою младшую сестру Милу. Знаю про её Очаг и аномалию Обратного Русла.
Воздух в переулке мгновенно стал тяжелым. Пальцы правой руки сами собой сжались в кулак, ногти до боли впились в ладонь. Дыхание на секунду застряло в горле.
— Старик Велес её не спасет, — продолжил мужчина, глядя на меня со скучающим превосходством. — У него нет денег и связей с алхимиками Торгового Кольца. А у меня есть всё необходимое.
Лорд раскрыл папку, мазнул взглядом по ровным строчкам и захлопнул картон с сухим щелчком.
— Бросай старика и переходи работать в мой Дом, — Регулус выпрямился, заполняя собой всё пространство окна кареты. — Взамен ты получишь патент на ловлю Теней прямо в руки. Я умею быть щедрым и инвестировать в потенциал.
— Я…
— И кроме того, подумай, — выставив вперёд ладонь, добавил Глава Дома. — Лучшие лекари Внутреннего Города стабилизируют Очаг твоей сестры, а будешь хорошо работать, и за полным излечением дело не постоит. Выбор за тобой. Жду ответ до заката.
Слуга на подножке неуловимым движением скользнул обратно внутрь салона. Дверца захлопнулась, отрезая меня от тяжелого взгляда Главы Дома. Кучер коротко свистнул, вожжи хлопнули по спинам коней. Экипаж тяжело тронулся с места, загремел колесами по плитке и быстро скрылся за поворотом, оставив меня стоять посреди улицы богатого квартала.
Пальцы разжались. Мешочек с серебром за пазухой теперь ощущался мертвой, абсолютно бесполезной тяжестью. Во рту появился горький привкус желчи, а воздух передо мной вдруг пошел рябью.
Привычная золотистая каллиграфия Системы треснула, уступая место агрессивному, угловатому шрифту багрового цвета.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: