Я проснулась в постели из чёрного гранита, укрытая тяжёлыми шкурами снежных медведей. Первым в грудь ударил запах дыма — вечные кузницы Тарнхолда никогда не спят. Сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра. Я помнила всё.

Меня, старшую дочь короля Боррина Железного Кулака, отравили на Совете Кланов. Всего три недели назад. Яд в кубке с вином и мёдом, невинная улыбка сестры. Селин считали чистой и безобидной. Вместе с лордом Кейлом Файрфорджем они обставили всё идеально. Я умерла, захлёбываясь алой пеной, уверенная, что это конец.

Но боги решили, что моя смерть им не подходит. Я вернулась за несколько недель до той ночи. Узнала своё лицо: бледная кожа, чёрные косы с серебряными нитями, серые глаза — вот только теперь из них смотрит кто-то другой. Более старый и злой.

Меня, старшую принцессу Тарнхолда, готовят к браку с наследным принцем Цзиньлуна, чтобы скрепить руду и шёлк, границы и древнюю магию. Все видят во мне послушную пешку. Только я теперь знаю: этот брак — моя единственная щель в стене. Если доберусь до Нефритового Порта живой, если ступлю на палубу «Серебряного Клыка» и уйду за Штормовое Море до того, как яд снова коснётся губ, — я вырвусь.

Тарнхолд — не сказка про весёлых бородачей с топорами. Это подземный лабиринт, где семь великих кланов грызутся за рудники, трон и руны, способные поднять мёртвых или обрушить гору. Боррин держит власть железной рукой, но его жена, леди Мира из клана Глубинных Теней, уже шепчется с Кейлом. Им нужна моя смерть. Не просто чтобы ранить короля — чтобы сорвать восточный союз.

Первый ход я сделала на следующий день. На Совете улыбнулась Кейлу — тому, чьи руки в прошлой жизни поднесли мне смертельный кубок. «Лорд Файрфордж, ваш клан всегда был опорой трона. Может, стоит скрепить союз… ближе?» Слова выбрала сладкие, и он клюнул. Пригласил на «частный осмотр новых рун» в своей кузнице. Я согласилась. Не ради флирта. Ради времени. Ради того, чтобы понять, как далеко раскинулась паутина, и найти хоть одного человека, который не желает мне гибели.

В той кузнице я встретила его. Торн Гримстоун. Кузнец-изгой из клана Пепельных Сердец. Высокий даже для дварфа, плечи — литой обсидиан, в бороде запутались искры, а глаза — цвета расплавленного золота. Он чинил рунический молот, когда я вошла. Один взгляд — и я поняла: это он. Он не поклонился. Просто отложил молот и посмотрел мне прямо в глаза. Без страха. Без лести. «Принцесса. Вы не за рунами пришли. Говорите прямо».

Я не стала играть в недомолвки. Времени не было. «Мне нужно дожить до отплытия «Серебряного Клыка». Четырнадцать дней. Умру раньше — брак сорвётся, отец потеряет Восток. Поможешь мне остаться в живых — получишь прощение клана и место среди королевских кузнецов. Откажешься — найду другого. Но ты первый, кого я спросила».

Он молчал долго. Потом кивнул — коротко, резко. «Я не люблю королей. Но предателей ненавижу сильнее. Если Кейл и твоя сестра охотятся за твоей жизнью, я встану между тобой и ядом. Не из жалости. У меня есть условие». Конечно, у него есть условие. Никто не помогает просто так. Никогда.

Так началась наша сделка. Только расчёт. Только железная клятва. Торн стал моим невидимым щитом. Пока я отвлекала Кейла фальшивыми улыбками и намёками на близость, Торн двигался по теням коридоров. Проверял каждый кубок, каждый подарок, каждый клинок, поднесённый «от чистого сердца». У алхимиков Пепельных Сердец он добыл капли-антидоты — горькие, обжигающие горло, но они давали мне несколько лишних часов. Достаточно, чтобы добежать до лекаря или хотя бы закричать.

Дни таяли. Я считала каждый. Избегала оставаться наедине с Селин — её улыбка больше не грела, как в детстве. Лгала отцу, что «чувствую слабость», и просила ускорить отплытие. Боррин хмурился, но кивнул: корабль подготовят на три дня раньше.

Последняя ночь. Я стояла на балконе, глядя в бездонную тьму над шахтами. Торн выступил из теней — в саже, с топором за спиной, в плаще, пропахшем раскалённым металлом. «Я не поплыву с вами открыто, — сказал он тихо. — Но буду на борту. В трюме. Среди груза. Если кто-то попробует нанести удар ночью — я окажусь там первым. Не бойтесь. Пока я дышу, с вашей головы не упадёт и волос». Я посмотрела на него. В серых глазах отражались далёкие кузнечные огни. «Спасибо, Торн. За то, что стоишь между мной и смертью».

Он усмехнулся — криво, без тепла, но честно. «Я не рыцарь из баллад, принцесса. Я кузнец. Мы куём щиты, а не поём серенады. Идите спать. Завтра тяжёлый день». Он отступил в тень и растворился. Как всегда — бесшумно, без следа.

Я вернулась в покои. Сердце билось быстро, но уже не от ужаса. От холодного, металлического спокойствия. У меня есть щит. И есть знание, острое как клинок. Считанные часы до рассвета. Я не остановлюсь, пока не встану на палубу «Серебряного Клыка», глядя, как Тарнхолд тонет за горизонтом.

Я почти поверила, что всё позади.

Что больше не придётся вздрагивать от каждого шороха в коридорах, спать с кинжалом под подушкой и ловить каждый глоток вина на привкус горечи. Что шторм — просто каприз богов, а не их последняя злая шутка. Но море не отпускает легко.

Он пришёл ночью — чёрный, как смола в плавильне, с воем, от которого зубы звенели. Волны вставали выше мачт, ветер рвал паруса в лохмотья. Капитан, старый дварф с лицом, высеченным из гранита, только стискивал штурвал и ругался на древнем наречии. Компасы сходили с ума. Мы потеряли курс. Потеряли счёт дням. Еда кончилась через неделю, вода зацвела зеленью. Я держалась на горьких каплях Торна и на его присутствии: он стоял у борта, не смыкая глаз, словно мог одним упорством удержать корабль на плаву.

Когда наконец проступили сквозь туман шпили Нефритового Порта, я едва их узнала. Мы опоздали. На сколько — я ещё не знала. Но сердце уже знало.

Нас встретили… не так, как должны встречать невесту будущего императора.

Ни фанфар. Ни шёлковых знамён с золотыми драконами. Ни рядов придворных в белом, склонивших головы до земли. Только несколько стражников в чёрно-золотых доспехах да пара слуг с пустыми глазами. Они смотрели на меня так, будто видели призрака. Или, хуже, кого-то, кого давно похоронили.

Когда сундуки были сгружены, ко мне подошла женщина в высоком шёлковом головном уборе, расшитом цветами лотоса. Лицо идеально спокойное, но в уголках губ пряталась та самая улыбка, которую я слишком хорошо знала по Тарнхолду.

— Наследный принц Лун Юэ не сможет лично встретить свою невесту, — произнесла она голосом мягким, словно шёлк, и ядовитым, как шёлк, пропитанный мышьяком, — он передаёт глубочайшие извинения. Дела двора… требуют его внимания.

Я кивнула. Не спорила. Не требовала объяснений. Опоздание само по себе — приговор. Должного почёта не будет. Но что-то в её тоне, в том, как она чуть дольше задержала взгляд на моём лице, заставило кожу покрыться мурашками.

Повозка ждала у причала — закрытая, с занавесками цвета ночного неба. Когда двери захлопнулись и колёса застучали по мраморной мостовой в столицу, Торн наклонился ко мне и заговорил так тихо, что слова почти тонули в стуке копыт.

— Я выяснил. Пока мы дрейфовали в тумане… ваша сестра опередила нас.

Селин прибыла на восемь дней раньше. Якобы её «спасло» судно, посланное императором на поиски пропавшей невесты. Она предъявила перстень с печатью Стоунхарт — тот самый, который отец подарил мне в детстве, а она украла ещё до отплытия. Сказала, что старшая сестра погибла в шторме. Что она — единственная выжившая. И что теперь именно она должна исполнить долг и выйти за принца.

Я закрыла глаза. В груди сжалось что-то — не боль, а холодная, ясная ярость.

— Она уже прошла церемонию представления двору. Уже пила вино долголетия из рук Лун Юэ. Уже подписала брачный договор от имени дома Стоунхарт. Её называют «будущей женой». А вас… вас уже не ждали.

Повозка въехала в ворота Золотого Дворца. Откуда-то из глубины донёсся отдалённый звон колокольчиков — ритуал вечерней молитвы нитям судьбы. Где-то там, в сердце дворца, моя младшая сестра уже сидела на подушках рядом с принцем, которого я должна была назвать мужем. Уже плела свои нити вокруг его трона. Уже готовилась родить наследника, который свяжет Тарнхолд и Цзиньлун навсегда — но под её рукой.

Торн смотрел на меня — не с жалостью, а с той же холодной решимостью, что и всегда.

— Что дальше, госпожа?

Я открыла глаза. Пальцы сами собой скользнули к груди, туда, где под платьем висел амулет — подарок матери перед её смертью. Когда мне было четыре. Он слабо светился под пальцами. Никогда не гас полностью. Словно ждал.

— Дальше мы войдём во дворец.

Я не гостья. Не как опоздавшая. Как та, кого похоронили заживо. Селин думала, что шторм — её удача. Что я мертва. Что она может просто надеть моё звание, как платье.

Я откинула занавеску. Вечерний свет Нефритового города падал на золотые крыши, на шёлковые знамёна, на лица придворных.

— Но я не мертва. И я не позволю ей украсть мою жизнь второй раз.

Повозка остановилась. Двери открылись.

Я вышла — в том же чёрно-серебряном платье, в котором покидала Тарнхолд. С косами, заплетёнными серебряными нитями. С глазами, в которых больше не было страха — только сталь.

Торн шёл за мной — на шаг позади, с топором за спиной, как молчаливый страж.

Я стояла посреди узкой залы, чувствуя, как каждый вдох отдаётся эхом в нефритовых колоннах, увитых золотыми нитями. Нити шевелились — живые, змеиные, готовые ужалить. В воздухе слоями висел ладан, смешанный с чем-то металлическим — так пахнет кровь под руническим молотом. Моё платье ещё хранило соль шторма и дым кузниц Тарнхолда. Косы растрёпаны ветром. Никакой восточной шёлковой грации. Только подземная сталь, которую они пока не сумели сломать.

Императрица сидела на возвышении — выточенная из того же нефрита, что и трон. Улыбка знакомая до тошноты: та самая, которую я видела тысячу раз в подземных залах дома. Улыбка человека, уже подсчитавшего цену моей головы. Она прошла мимо меня, шелестя шёлком, села, сложила руки. Никто не говорил. Даже нити замерли, как вороньё над полем, где вот-вот упадёт последний труп.

Один из Ткачей — старик с бородой, заплетённой в тонкие косицы, с каплями ртути на кончиках пальцев — шевельнул кистью. Тонкая, почти неощутимая нить скользнула по моей шее. Не сдавила — коснулась, пробуя тепло кожи, пульс, страх. Я заставила себя не дёрнуться, вспоминая уроки Торна: «Страх — это тоже оружие, если его не показывать». Нить медлила, почти ласкала, но я знала: один неверный ответ — и она затянется.

«Интересно, — подумала я, чувствуя, как уголок губ дёрнулся в усмешке, — они хотя бы притворятся виноватыми? Или сразу предложат откуп — шелка, нефрит… или голову Селин на блюде?»

Императрица смотрела с лёгким, почти ленивым интересом. Хищник, который ещё не решил, стоит ли пачкать руки.

Двери в дальнем конце залы открылись бесшумно, и вошёл император.

Высокий. Задумчивый. В шёлке цвета ночного неба, с нефритовой шпилькой в чёрных волосах. Глаза — спокойные, как поверхность пруда перед тем, как в него бросят камень. Он не улыбнулся. Просто сел рядом с женой, и в зале будто щёлкнул невидимый замок. Нити натянулись. Советники подались вперёд. Евнухи опустили головы ещё ниже. Императрица выдохнула — облегчение, смешанное с голодом.

— Принцесса Айрис Стоунхарт, — произнёс он тихо, но голос падал, как камень в бездну, — или та, кто носит это имя. Мы получили вести, что старшая дочь Боррина Железного Кулака погибла в шторме. Её младшая сестра, принцесса Селин, прибыла к нам несколько дней назад. Она подтвердила всё печатью дома. Она уже приняла вино долголетия. На глазах всего двора.

Пауза тяжёлая и вязкая. Все ждали, что я сломаюсь. Заплачу, закричу. Или брошусь в ноги с отчаянным, глупым предложением.

Я подняла подбородок и заставила пальцы разжаться — там, где под платьем грелся амулет матери. Он никогда не гас полностью, а сейчас отозвался слабым, уверенным теплом, словно говорил: «Пора».

— Тогда отмените всё.

Императрица резко втянула воздух — почти шипение.

— Что? — вырвалось у неё. Слово сорвалось само, и она тут же об этом пожалела.

Один из советников кашлянул, едва слышно. Но я увидела: пальцы под мантией дрогнули. Даже Ткач на мгновение замер, и нить на моей шее чуть ослабла — на волос, не больше, но этого хватило, чтобы я улыбнулась.

Императрица открыла рот снова:

— Да как ты смеешь…

Но император поднял ладонь. Один жест, и она замолкла. Губы поджаты, глаза горят, но она подчинилась. Пока.

Он посмотрел на меня. Так долго, что по коже пробежал холод — не страх, а что-то другое. Его взгляд на миг опустился к моей груди, туда, где под тканью прятался амулет, и мне показалось, что он его "видит". Или чувствует.

— Не стоит принимать поспешных решений, — сказал он наконец; каждое слово падало медленно, как капля расплавленного металла. — Вас проводят в ваши покои. Вам нужно отдохнуть после долгого пути. До свадьбы наследного принца ещё есть время. И, возможно, не только время.

Императрица сжала подлокотники так, что нефритовые браслеты тихо звякнули. Она хотела возразить. Хотела приказать Ткачам затянуть нити. Хотела увидеть, как я падаю на колени и признаю, что я — подделка, самозванка, ошибка.

Но взгляд мужа заставил её проглотить слова.

Потому что этот человек — император Цзиньлуна — только что дал мне время. И, возможно, нечто большее.

Меня одели, причесали, натёрли маслами до блеска. После ванны, которая тянулась целую вечность, я больше не пахла дымом кузниц дома — теперь от меня веяло цветущим садом после дождя. Лотос, жасмин и что-то ещё, сладко-горькое, незнакомое. Кожа лоснилась, волосы, тяжёлые от масла, были уложены в сложную конструкцию из серебряных шпилек и нефритовых бусин.

Традиционное платье Цзиньлуна — шёлк цвета утренней зари, расшитый золотыми фениксами. Двигаться в нём было непривычно: каждый шаг заставлял ткань шелестеть, будто она шептала чужие секреты.

Служанки окружили меня стайкой бабочек и мягко, почти ласково повторяли:

«Не волнуйтесь о будущем, госпожа. Всё будет хорошо».

Легко сказать. Я улыбнулась им — улыбкой, которой научилась в Тарнхолде: сладкой, но с холодным, острым краем. После лёгкого, изысканного обеда — блюда с названиями, которые я едва выговаривала, — мне сообщили: императрица приглашает на чаепитие в компании молодых дам двора. Отличная возможность… или ловушка.

Две служанки вели меня через череду дворцов — каждый со своим именем, которое я знала наизусть ещё до того, как научилась ходить. Дворец Небесной Гармонии, Павильон Лунного Света, Сад Десяти Тысяч Лотосов… Меня готовили к этому браку задолго до моего рождения. Чужой язык поначалу резал рот, как необработанный обсидиан, традиции казались паутиной, в которой легко задохнуться.

Мы вышли во внутренний двор — и я замерла. Чистый, протяжный звук, похожий на вздох ветра в горах. Гуцинь. Мелодия плыла над водой пруда, над каменными мостиками, над цветущими магнолиями.

Служанки обернулись. Одна из них улыбнулась — легко, с гордостью матери:

— Наш будущий император не только искусен в военном деле, но и одарён редким музыкальным талантом, — сказала она тихо, почти благоговейно.

Другая кивнула, глаза сияли:

— Он играет, когда хочет подумать. Или когда… радуется.

Они смотрели на меня так, будто это их собственный сын, их муж, их надежда. Я много слышала о наследном принце Лун Юэ. О его победах на поле боя, о мудрости в совете, о том, как одним взглядом он заставляет Ткачей замолкать. Порой казалось, что боги наделили его всеми талантами мира — и оставили лишь один изъян: он должен жениться на мне. Или на той, кого выдадут за меня.

Пару лет назад я видела его портрет — в Тарнхолде, когда отец показывал мне свиток с предложением союза. Высокий, с лицом, выточенным из того же спокойного нефрита, что и императорский трон. Тёмные глаза, лёгкая улыбка, которая могла быть и тёплой, и смертельной. Тогда это было последнее, что меня интересовало. Теперь… теперь я уже не была уверена. Ритм гуциня отдавался в груди, и на мгновение мне почудился в нём другой ритм — далёкий, железный, молот кузнеца, выбивающий искры из наковальни. Я тряхнула головой, отгоняя непрошеное сравнение.

Служанки мягко потянули меня дальше, но я задержалась ещё на мгновение. Пруд отражал небо и цветущие ветви, а где-то за изгибом галереи, в тени павильона, я увидела силуэт. Высокий. В тёмно-синем шёлке. Пальцы на струнах — точные, уверенные.

Войдя в павильон императрицы, я на миг замерла на пороге. Он был размером с малый тронный зал Тарнхолда, только вместо чёрного гранита и дыма здесь царили белый мрамор, золотые ширмы и воздух, пропитанный белым чаем и свежими пионами. Прохлада ударила в лицо — лёгкая, как северный ветер в подземных коридорах, но другая: искусственная, наигранная, с привкусом скрытого льда. Невидимые нити едва заметно коснулись запястий и висков — не больно, но настойчиво, словно Ткачи и здесь не спускали с меня глаз.

Дамы сидели полукругом — цветник из пастельных шёлков: нежно-розовые, мятные, персиковые, лавандовые. Каждая — воплощение той воздушной грации, которую здесь ценят дороже золота. Они повернули головы ко мне одновременно, точно стайка экзотических птиц, и их взгляды скользнули сверху вниз: от сложной конструкции волос до подола платья, которое я всё ещё ощущала чужим на коже. Интерес. Любопытство. Лёгкое презрение. И где-то в глубине — холодный расчёт.

А потом я увидела Селин.

Моя младшая сестра сидела по правую руку от императрицы, на месте, которое по всем правилам предназначалось мне. В платье цвета утренней зари, волосы уложены в высокую причёску, и в них мерцали нефритовые фениксы, на губах — та самая улыбка невинной тени, с какой она когда-то поднесла мне отравленный кубок. Она посмотрела на меня прямо, спокойно, почти ласково. Как будто мы не были врагами. Как будто я не знала, что её пальцы уже касались моей смерти.

Императрица восседала в центре, неподвижная, словно нефритовый идол. Её глаза — холодные, оценивающие — задержались на мне ровно столько, сколько требовалось, чтобы дать понять: она видит всё.

Служанка — молодая женщина с опущенными ресницами и слишком идеальной улыбкой — подошла и мягко повела меня к месту. Не на почётное, рядом с императрицей. Не в дальний угол, где сидят те, кого хотят унизить. Посередине. Достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать себя равной.

Я едва не рассмеялась вслух.

Эта женщина действительно считает себя гениальной интриганкой. Посадить меня не слишком высоко, чтобы не дать почувствовать себя признанной, и не слишком низко, чтобы не спровоцировать открытый бунт. Рассчитывает, что мы, молодые северянки, неопытны в тонкостях шёлкового двора, где каждый взмах веера — удар кинжалом, а каждый комплимент — яд в меду.

Она забыла одну простую истину: королевский двор везде одинаков. Неважно, выкован ли он из железа и камня или соткан из шёлка и нефрита. Интриги пахнут одним и тем же — предательством и кровью.

Я села. Плавно, не торопясь. Подняла взгляд на Селин. Улыбнулась ей улыбкой, которой она когда-то смотрела на меня перед Советом Кланов.

— Сестра, — произнесла тихо, но так, чтобы услышали все, — как приятно видеть тебя в добром здравии. Восток пошёл тебе на пользу. Ты выглядишь… расцветшей.

Селин всегда была красива. Золотистые волосы, голубые глаза — от этого очарования мужчины теряли дар речи. В мягких объятиях Востока она стала только прекраснее. Её глаза дрогнули — всего на миг. Но я заметила. Она наклонила голову, изображая скромность.

— Благодарю, старшая сестра. Я молилась, чтобы боги сохранили тебя в пути. Шторм бывает таким… непредсказуемым.

Императрица сделала лёгкий жест, и служанки начали разливать чай. Тонкие фарфоровые чашки звякнули. Запах жасмина смешался с напряжением в воздухе.

Одна из дам, девушка с волосами, усыпанными крошечными жемчужинами, наклонилась ко мне с прелестной улыбкой.

— Расскажите, принцесса Айрис, правда ли, что в Тарнхолде женщины носят бороды и дерутся на топорах столь же ловко, как мужчины?

Смех — лёгкий, серебристый — прокатился по павильону. Я взяла чашку, поднесла к губам, но не отпила. Только вдохнула аромат.

«Как предсказуемо», — подумала я с усталой насмешкой, которой научилась в кузницах. Словно их действительно интересует такая ерунда.

— Правда, — ответила я спокойно, — но бороды мы оставляем мужчинам. А топоры… топоры мы берём, когда нужно защитить то, что нам дорого. Или когда нужно отсечь то, что нам угрожает.

Я посмотрела прямо на Селин. Она улыбнулась шире, но её пальцы на подлокотнике сжались — едва заметно.

И я не солгала. Наши женщины умеют себя защищать — на этом в своё время настоял отец, и я до сих пор благодарна ему за это. Вот только от яда, поданного рукой собственной сестры, это меня не уберегло.

Императрица откинулась назад.

— Как поэтично, — произнесла она медленно. — Здесь, в Цзиньлуне, мы предпочитаем защищать себя нитями судьбы. Они тоньше, но прочнее стали.

— Нити можно перерезать, — ответила я, не опуская глаз. — Сталь — нет.

Тишина упала, как тяжёлая занавесь. Это было подвластно не каждому — только тем, в ком течёт древняя кровь Тарнхолда. К счастью, моя сестра была обделена этим даром. Её мать не принадлежала к древнему роду, как моя, и отец при её рождении ничего не смог сделать — только развести руками. Даже древние обряды не помогли.

Селин кашлянула — тихо, почти нежно, прикрыв губы кончиками пальцев, унизанными тонкими золотыми кольцами. Жест был отточен до совершенства: скромный, трогательный, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие у всех, кто смотрит. Дамы вокруг неё тут же зашептались — «ах, бедняжка», «шторм всё ещё мучает её душу», «как она держится, наша принцесса Селин». Словно она была хрупким цветком, пережившим бурю, а не той, кто эту бурю и подстроила. Я почти уверена, что она добралась до Цзиньлуна без труда.

Императрица не шелохнулась. Только её веер дрогнул — один раз, едва заметно. Это был сигнал. Не мне. Селин.

Младшая сестра опустила ресницы, потом подняла взгляд — влажный, полный невинной боли.

— Сестра… — голос её дрожал ровно настолько, чтобы казаться искренним, но не настолько, чтобы показаться слабым. — Я так боялась, что ты не вернёшься. Когда корабль твой не прибыл в срок, я… я думала, что потеряла тебя навсегда. Поэтому я… я решилась. Я не могла допустить, чтобы союз наших домов рухнул из-за моей трусости. Я приняла на себя твою ношу.

Она сделала паузу — идеальную, выверенную. Слёзы блеснули в уголках глаз, но не пролились. Мастерская работа. Возможно, я могла бы поаплодировать, но не стану.

— Прости меня, если я поступила неправильно. Я лишь хотела… защитить то, что нам дорого. Как ты всегда учила.

Дамы ахнули. Кто-то даже всхлипнул — тихо, театрально. За спиной Селин едва заметно качнулась служанка с низко опущенной головой, словно подтверждая каждое слово госпожи. Императрица позволила себе лёгкий вздох — сочувственный, материнский. Всё было сыграно безупречно.

Я сидела неподвижно. Чашка чая в моих руках уже остыла. Я не отпила ни глотка.

— Защитить, — повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Как трогательно. Ты всегда была такой… заботливой, Селин.

Подтекст почувствовали все, но он был слишком тонким, чтобы кто-то осмелился назвать его вслух.

Я медленно откинулась на подушках, не отрывая взгляда от той, что сидела по левую руку от императрицы. Она не участвовала в нашем обмене колкостями — просто сидела, опустив ресницы, сложив руки на коленях так, будто боялась помять собственный шёлк. Её платье было цвета первого рассвета над Нефритовым Хребтом — почти белое, с лёгким перламутровым отливом, расшитое тончайшими серебряными нитями. При каждом дыхании они ловили свет и переливались, словно живые. Волосы — чёрные, как ночь без луны, уложены в низкий узел с одной-единственной нефритовой шпилькой в форме цветка. Ни лишних украшений, ни ярких красок. Только совершенная, почти болезненная хрупкость.

Если Селин была белой лилией с обманчиво чистыми лепестками, то эта девушка была пионом: мягким, полным, таким, от которого невозможно отвести взгляд, даже если знаешь, что внутри может таиться шип. Её кожа казалась прозрачной, словно свет проходил сквозь неё, а не отражался. Губы — едва тронуты розовым, глаза — огромные, цвета тёплого мёда.

Императрица положила ладонь на её запястье — жест лёгкий, почти материнский, но я видела, как пальцы слегка сжались. Владение. Защита. Предупреждение.

— Леди Юэлин, — произнесла императрица, не глядя на меня, — будь добра, налей нашей гостье ещё чая. Ей, должно быть, холодно после долгого пути.

Девушка — Юэлин — подняла взгляд. На миг наши глаза встретились. В них не было ни страха, ни любопытства — только спокойная, почти сонная ясность. Она кивнула, грациозно наклонилась к чайнику и налила мне чай — медленно, без единой капли мимо. Когда она подала чашку, её пальцы едва коснулись моих. Кожа была прохладной, как нефрит, оставленный на ночь в саду. Амулет под платьем, обычно тёплый, на мгновение стал чуть холоднее, словно узнавая что-то родственное.

— Благодарю, — сказала я тихо.

Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Улыбка не дошла до глаз.

— Не стоит благодарности, принцесса Айрис. Здесь все мы… заботимся друг о друге.

Слово «заботимся» она произнесла так же, как я минуту назад произнесла его в адрес Селин. С тем же подтекстом. Только мягче и опаснее.

Селин напряглась — едва заметно, но я видела: её ногти впились в подлокотник. Она не ожидала, что императрица так открыто продемонстрирует расположение к другой. Я отпила чай — маленький глоток, ровно столько, чтобы не оскорбить. Аромат жасмина смешался с чем-то горьковатым, почти металлическим. Не яд — пока нет. Просто напоминание: здесь ничто не бывает случайным.

— Леди Юэлин, — произнесла я, глядя прямо на неё, — кажется, я не имела чести быть представленной вам раньше. Вы… из какого дома?

Она опустила ресницы, словно смутилась. Но я знала: это игра.

— Из дома Линь Шуэ, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Моя мать была двоюродной сестрой нынешней императрицы. Мой отец… служил в Золотой Страже до своей смерти.

Императрица улыбнулась — тонко, удовлетворённо.

— Юэлин выросла при дворе. Она знает все наши обычаи. Все наши… правила.

Подтекст был ясен, как удар топора: она — кровь императорской семьи. Она — запасной вариант. Если Селин вдруг окажется недостаточно послушной, или если я создам слишком много проблем.

Я глянула на сестру, и уголок моих губ дёрнулся. Какая ирония: выстраивать шахматные партии, чтобы избавиться от меня, но наткнуться на очередную преграду в виде возможной детской любви наследного принца. «Это становится всё более интересным», — мелькнуло в голове. Где-то далеко, за пределами павильона, мне почудился ритм — не гуцинь, а иной, железный, словно молот бил по наковальне. Я тряхнула головой, отгоняя видение. Не время думать о Торне. Сейчас — только этот бой.

Я медленно повернула голову к Юэлин. Она сидела всё так же неподвижно, опустив взгляд в чашку, но я видела: её дыхание чуть участилось. Она слышала каждое слово. Чувствовала каждый взгляд. И не дрогнула. Только пальцы на фарфоровой чашке сжались сильнее — белые костяшки на фоне нежно-розового.

— Леди Юэлин, — произнесла я тихо, но так, чтобы услышали все дамы вокруг, — вы, должно быть, очень близки с наследным принцем. Раз императрица так… заботится о вас.

Она подняла глаза — медленно, как будто каждое движение стоило ей усилий. В них не было ни злобы, ни страха. Только та же сонная ясность, что и раньше.

— Мы выросли вместе, — ответила она почти шёпотом. — Он учил меня играть на гуцине. Я учила его… терпению.

Селин резко вдохнула — слишком громко для той, кто должна выглядеть спокойной. Императрица не шелохнулась, но её веер снова дрогнул.

— Терпению, — повторила я, глядя на Юэлин. — Полезный навык.

Я откинулась на подушки. Чай в чашке давно остыл, но я всё равно сделала глоток — демонстративно, глядя на Селин поверх края фарфоровой чашки. Она посмотрела на меня — впервые без улыбки. В её глазах была чистая, ледяная ненависть.

А Юэлин просто сидела — тихая, прозрачная, почти невесомая. И всё же я чувствовала: она — самая опасная фигура в этом павильоне. Потому что я до сих пор не понимала, чего она хочет.

В Тарнхолде есть старая поговорка: «Когда две лисицы дерутся за одну нору, третья всегда уходит с добычей». Кажется, здесь, среди шёлка и нефрита, эта поговорка была выкована заново.

Следующие два дня я бродила по Золотому Дворцу, словно мне действительно дали свободу. Если только постоянную слежку можно назвать волей. Слуги императрицы даже не пытались прятаться: они шли за мной тенью, не отводя глаз и не скрывая улыбок. Она явно считала меня глупой северной дикаркой, которую можно держать на коротком поводке. Или же ей было просто всё равно. Она уже выбрала своего фаворита в этой игре.

Селин, кажется, совсем забыла, что мы выросли в одном доме. А я помнила. Когда-то я недооценила её улыбку. Больше этой ошибки я не повторю.

Я бродила по коридорам, проводя пальцами по холодному нефриту стен, вдыхая запах благований и ладана, и пыталась придумать выход. Но выхода не было. Только вопросы, которые жгли меня изнутри, словно раскалённое железо в кузнице Торна.

Почему Селин пошла на это? У неё было всё: любовь отца, роскошь Тарнхолда, свобода выбрать любого мужчину и жить в золоте до конца дней. Зачем ей красть моё место? Зачем свадьба с принцем, зачем весь этот риск? Неведение убивало меня сильнее, чем любой яд. Я крутила эту мысль снова и снова, пока она не начала пульсировать в висках.

Я остановилась перед огромными резными дверями Зала Коронации. Чёрное дерево, оплетённое золотыми драконами и фениксами, чьи глаза из рубинов и нефрита смотрели на меня так, будто знали все мои тайны и уже подсчитали, сколько я проживу.

Служанки замерли напротив меня живым заслоном. Та, что постарше, поклонилась, но голос её дрожал от напряжения:

— Простите, госпожа, но туда нельзя. Только члены императорской семьи могут войти в Зал Коронации. Либо в день коронации нового императора.

Я знала это, но промолчала. За этими дверями стояли два трона — не просто символы. Трон императора — из чёрного оникса, холодный, как ночь в самых глубоких шахтах Тарнхолда, готовый поглотить любую слабость. Трон императрицы — из красного нефрита, тёплый, как свежая кровь. Я чувствовала их даже сквозь дерево.

Нахмурившись, я пошла дальше и уже почти решила вернуться в свои покои, когда увидела её.

Селин стояла у края пруда, в тени цветущей магнолии. Она казалась дёрганой: плечи напряжены, пальцы теребили край шёлкового рукава, взгляд то и дело скользил по воде, будто она ждала кого-то. Или чего-то.

Я уже хотела развернуться и уйти незамеченной, когда она заметила меня. Её глаза вспыхнули — быстро, хищно.

— Айрис! — окликнула она, и голос её прозвучал почти нежно. — Подойди, сестра. Не стоит бегать от меня по всему дворцу.

Подходить ближе желания не было. Совсем. Но я сцепила зубы, натянула на лицо улыбку и двинулась вперёд.

«Что же ты задумала на этот раз?» — чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Когда я подошла ближе, Селин улыбнулась мне так, словно я сама только что подала ей будущего императора на золотом блюде, украшенном рубинами. Она мялась несколько секунд, перебирая пальцами край рукава, будто решала, стоит ли говорить, или ждала, пока кто-то выйдет из-за кустов. Это меня почти позабавило. Как эта девчонка, которая когда-то боялась даже спуститься в нижние кузницы, смогла провернуть моё отравление? Или раньше я была настолько слепа, что даже такая простая змея сумела обвести меня вокруг пальца?

— Сестра… ты же не злишься на меня? — она хлопнула ресницами, изображая ту самую невинность, которую когда-то приберегала для Файрфорджа.

Я хмыкнула, не скрывая холода в голосе:

— Нет, что ты. Ты всего лишь украла моё будущее. С чего бы мне злиться?

— Злишься, — кивнула она, словно разговаривала сама с собой. — Я вижу по глазам.

— Чего ты хочешь, Селин?

Она не ответила. Просто повернула голову к гладкой поверхности пруда и уставилась на отражение облаков, будто размышляла о наших «сестринских» отношениях. За её спиной, достаточно далеко, чтобы не разглядеть лиц, но достаточно близко, чтобы заметить одежду, шли трое мужчин. Не слуги. Тёмно-синий шёлк, золотая вышивка. Придворные или кто-то повыше.

Селин резко обернулась, чтобы посмотреть на них, и на секунду её плечи напряглись. Я должна была заподозрить неладное. Но, видимо, жизнь до сих пор ничему меня не научила.

В следующее мгновение она проворно схватила мою руку — цепко, как клещ, — и с диким, почти звериным воплем потянула меня к краю пруда. Я даже не успела выругаться. Ещё доля секунды — и мы обе рухнули бы в воду, но у самой кромки она внезапно выпустила мою ладонь и с громким плеском полетела вниз, раскинув руки, словно настоящая жертва.

Разумеется, её вопль услышали все.

Люди сбежались со всех сторон: служанки, евнухи, стражники. Я стояла, пытаясь сохранить на лице хотя бы подобие достоинства, хотя внутри кипела ярость.

«Не гнушаешься даже такими примитивными способами?»

Селин барахталась в воде, ловко изображая, будто вмиг разучилась плавать. Намокшее платье прилипло к телу, золотистые волосы разметались по поверхности, словно водоросли. Кто-то уже прыгнул за ней — молодой придворный в дорогом шёлке.

Я выпрямила спину, чувствуя, как щёки горят от несправедливости. Со стороны это выглядело так, будто старшая сестра из ревности пыталась утопить младшую. Глупо, грязно и очень в духе Селин.

И только когда толпа немного расступилась, я наконец разглядела того, кто стоял чуть в стороне и наблюдал за всем происходящим с холодным, почти скучающим интересом.

Наследный принц Лун Юэ.

Он был выше, чем на портрете. Тёмно-синий шёлк обтягивал широкие плечи, нефритовая шпилька в волосах поблёскивала на солнце. Спокойные глаза сначала скользнули по барахтающейся Селин, потом медленно, очень медленно перешли на меня.

Наши взгляды встретились. Я заставила себя не опустить глаза.

Принц сделал шаг вперёд. Его голос был тихим, но разнёсся над водой чётко и ясно:

— Помогите принцессе Селин выбраться. И проводите её переодется.

Потом он снова посмотрел на меня. Оценивающе. В его глазах не было ни осуждения, ни жалости — только холодный расчёт и что-то ещё, что я не могла сразу прочитать.

— Принцесса Айрис, — произнёс он ровно, — вы не пострадали?

Я заставила себя вежлево улыбнуться.

«Только моя гордость».

— Нет, ваше высочество.

Селин в этот момент «слабо» застонала, когда её вытаскивали из воды. Мокрое платье облепило тело, подчёркивая каждую линию, и она выглядела трогательно-беспомощной — именно так, как нужно было для зрителей.

— Прискорбный случай, — заметил один из спутников принца, и в его голосе мелькнула едва заметная насмешка. — Сёстры иногда… не ладят. Особенно когда делят…

Рядом с ним молодой человек резко пихнул его локтем, намекая, что надо помалкивать.

«Чтобы я боролась из-за мужчины?!»

Не бывать этому.

Люди начали шуметь, требуя призвать меня к ответу. А наследный принц лишь едва заметно усмехнулся, развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Лишь на миг его рука чуть замедлилась на рукояти веера — будто он хотел добавить что-то, но передумал.

Главный евнух увёл меня ловко и быстро, пока толпа всё ещё гудела вокруг пруда, сочувственно причитая, какая же она милая, бедная, невинная девушка — эта Селин, которую чуть не утопила собственная старшая сестра. Шепотки летели вслед: «Как можно так ревновать…», «Северянки — такие дикие…», «Бедная принцесса Селин, она же такая хрупкая…»

Я позволила себя увести. Не потому что испугалась — ярость во мне кипела так, что хотелось вырвать горло первой же служанке, которая осмелится открыть рот. Но я держала себя в руках.

В моих покоях евнух остановился у двери, склонил голову и произнёс мягко, почти ласково:

— Госпожа, прошу вас не выходить до особого распоряжения. Ради вашего же блага.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

И сразу начала ходить из угла в угол, как разъярённая кошка в клетке. Каждый шаг отдавался в висках — ритм, чем-то напоминающий молот кузнеца в глубинах Тарнхолда. Единственное желание, которое жгло меня изнутри, — найти Селин и собственными руками сжать её тонкую шею, пока глаза не вылезут из орбит. Я уже видела, как это будет: медленно, с наслаждением, чтобы она успела понять — я не та наивная старшая сестра, которую можно отравить.

Я не успела даже развернуться к двери, как она распахнулась.

В комнату ворвалась императрица. Шёлк её платья шелестел змеиной кожей. Лицо — белое от ярости, глаза — два чёрных колодца. Она подошла вплотную без единого слова и отвесила мне такую пощёчину, что голова дёрнулась в сторону. Щека мгновенно вспыхнула огнём. Я прижала ладонь к горящей щеке, ошеломлённая не столько болью, сколько унижением.

— Как ты смеешь покушаться на жизнь будущей императрицы?! — прошипела она. — Кем ты себя возомнила?

Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас вырвется из груди. Не от обиды — от чистого, ледяного унижения. Как она смеет поднимать на меня руку? Как смеет бросать мне в лицо эту лживую чушь? Краем глаза я заметила, как её рука снова взметнулась для второго удара. Но на этот раз она не достигла цели. Я перехватила запястье в воздухе — резко, сильно, так что кости хрустнули под моими пальцами. Одним движением дёрнула её на себя, заставив императрицу потерять равновесие. Наши лица оказались в считанных дюймах друг от друга.

— Вам больше никогда не удастся поднять на меня руку, — прорычала я ей прямо в лицо, низко и яростно, как дварфский кузнец перед плавильней. — Ни вы, ни ваша любимая кукла в мокром платье. Не забывайте, — я понизила голос, — сейчас вы ударили не безродную чужеземку, а принцессу соседнего королевства. Видимо, чтобы обуздать ваш темпераментный характер, в компаньоны вам требуется сам император.

Служанки, пришедшие с ней, дёрнулись вперёд, но императрица остановила их одним коротким жестом.

— Оставьте нас, — бросила она нетерпеливо, не отводя от меня глаз.

Они исчезли мгновенно, словно их и не было. Воздух в комнате сгустился. Императрица фыркнула, вырвала руку и грациозно опустилась на подушки, указав мне место напротив.

— Сядь.

Я не села. Стояла, всё ещё чувствуя жжение на щеке и вкус крови во рту — я прикусила язык, чтобы не зарычать. Она смотрела на меня долго, оценивающе, как смотрят на коня перед тем, как решить: пристрелить или оставить в стойле.

— Ты опасна, — наконец произнесла она тихо. — Я думала, ты просто глупая северная девка, которая не понимает, в какую игру ввязалась. Но ты… ты смотришь на меня так, будто уже видишь, как перерезаешь мне горло.

Императрица явно рассчитывала на покладистую дурочку, а получила меня.

Я улыбнулась и всё же присела на край предложенного места.

— Не горло, Ваше Величество. Я бы начала с нитей, которыми вы так гордитесь. Одну за другой, пока вся ваша красивая паутина не развалится у вас в руках.

Императрица наклонилась вперёд. В её глазах мелькнуло нечто новое — не только гнев. Интерес. Почти желание.

— Младшая, во всяком случае послушна...

— Послушна? — рассмеялась коротко, без веселья. — Она только что инсценировала собственное покушение, чтобы утопить меня в глазах всего двора. И вы это знаете.

Императрица молчала несколько долгих секунд. Потом произнесла почти шёпотом:

— Знаю. Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь, а не в подземной темнице. Потому что я ещё не решила, что с тобой делать.

Я склонила голову в подобии уважения, хотя внутри всё кипело.

— Я, возможно, не умею так льстиво плести слова, как вы, императрица. У нас в Тарнхолде принято высказываться прямо, не обматывать правду шёлком. Я родилась и выросла в замке Железного Кулака. Я знаю об интригах всё. Но не обольщайтесь милым лицом моей сестры. Если думаете, что в будущем сможете управлять ею, вас ждёт самое горькое разочарование в вашей жизни.

— Но она предсказуема. Ты — нет.

— Зачем воевать, когда можно договориться?

Слова вырвались прежде, чем я успела прикусить язык. Императрица прищурилась. Договариваться — это последнее, чего хотела эта женщина. Я наклонилась ближе и чуть понизила голос:

— Хочу вам напомнить: я не моя сестра. И даже не леди Юэлин. Считайте меня следующей правительницей Тарнхолда.

"Кажется, эта женщина совсем обезумела, если думает, что первая дочь Железного Кулака и наследница всей силы его рода будет молчаливо сносить все эти оскорбления."

Я потянулась к маленькому серебряному колокольчику и резко позвонила. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: "Отец учил меня использовать ярость как оружие, и сейчас самое время."

Дверь открылась почти мгновенно. Вошла одна из приставленных ко мне служанок.

— Передайте императору, что я прошу аудиенции. Немедленно.

Девушка поклонилась и выбежала исполнять приказ. Императрица нахмурилась, её пальцы сжали веер с едва слышным треском — она явно не ожидала, что я решусь на такой прямой ход.

Императрица ушла, презрительно фыркнув в мою сторону, и хлопнула дверью так, что тонкие ширмы в моих покоях дрогнули. Звук получился резким. Я стояла посреди комнаты и понимала: если сегодня не пресечь такое отношение на корню, завтра они все будут вытирать об меня ноги, как о грязную циновку у входа в кузницу. Мне нужно было решить, что делать дальше.

В дверь тихо постучали. Вошла служанка, склонила голову так низко, что я едва видела её лицо.

— Его величество император желает видеть вас перед ужином, госпожа.

Я облегчённо кивнула, чувствуя, как внутри немного отпустило. Уже открыла рот, чтобы отпустить её, когда в покои без предупреждения вошёл наследный принц Лун Юэ.

— Оставьте нас, — бросил он служанке, даже не взглянув на неё.

«Это уже не покои, а проходной двор какой-то», — подумала с раздражением.

Принц остановился посреди комнаты и медленно осмотрелся, словно ему действительно было любопытно, как живут «гостьи» с далёкого севера. Я же рассматривала его. Высокий. Широкие плечи воина, которых не скрывал даже тонкий шёлк. Красивое лицо — точёное, спокойное, с той самой лёгкой тенью задумчивости, которая так нравится женщинам Востока. Возможно, в другой жизни, если бы я прибыла сюда как положено — с флотом, почестями и без предательства за спиной, — всё могло сложиться иначе.

Его взгляд наконец остановился на мне.

— Принцесса, — произнёс он спокойно и указал на низкие подушки у окна, — присядем.

Я уже наседалась за сегодня. Но вздохнула и покорно опустилась на шёлковые подушки, думая, что будет интересно послушать, что он скажет.

Лун Юэ сел напротив. Некоторое время молчал, словно подбирал слова.

— Ситуация вышла… несколько щекотливой.

Он говорил, как говорят древние императоры на шёлковых свитках: витиевато, с ленцой, каждое слово — будто отполированный нефрит. Но в этом нефрите я слышала лишь звон стали, и звон этот резал уши.

— Я известен как человек слова и намерен оставаться им и впредь, — продолжил он. Движения его были медленны, точно воды священного пруда, но я чувствовала: под этой гладью прячется острый камень. — Вино долголетия уже испито, и брачная нить проведена. Однако Небо порой плетёт узоры куда сложнее тех, что видит человеческий глаз.

Он умолк, словно позволяя мне оценить глубину его мудрости. Я молчала. Желала понять, как далеко он осмелится зайти.

— С пяти лет мне было ведомо, — заговорил Лун Юэ вновь, и в его голосе зазвучала почти мечтательная нота, — что Нефритовый трон получит в пару северную звезду. Мне докладывали о тебе из года в год: твои походы в нижние кузницы, твои тренировки с топором, твои споры с отцом… Я знаю о тебе больше, чем ты можешь вообразить, принцесса Айрис.

Он чуть наклонил голову, позволив себе тень улыбки — той самой, от которой таяли придворные дамы. Но я видела только снисходительность. Холодную, выверенную, точно у мастера, разглядывающего незаконченную заготовку.

— И когда в Зал Тысячи Свечей вошла твоя сестра, я был… потрясён. Не очарован, — он вскинул ладонь, упреждая мои слова, и жест этот был почти царственным. — Потрясён. Ибо Небо вверило мне одну судьбу, а люди подсунули иную. Но я не из тех, кто рвёт договоры, как дешёвый шёлк.

Он подался вперёд — самую малость, но этого хватило, чтобы я ощутила запах сандала и чего-то ещё, сладко-горького, незнакомого.

— Если твоё желание стать моей женой столь же крепко, как сталь твоих предков, — возможно, мы найдём выход, достойный обеих сторон. Статус главной наложницы в Цзиньлуне не уступает в почёте иным королевам. Ты будешь жить во дворце, носить лучшие шелка, повелевать слугами и…

"Наложница. Он что, издевается?"

Слово гулко ударило в виски. Перед глазами встала картина: мать, сжимающая рунный амулет перед смертью; отец, вкладывающий мне в ладонь первый топор; кузнецы, склоняющие головы, когда я прохожу мимо. Старшая дочь Железного Кулака. Наследница силы, что меняет саму судьбу. И этот нефритовый мальчишка, ни разу не державший в руках ничего тяжелее кисти для каллиграфии, предлагает мне стать "одной из? Второй? Запасной?"

Ярость поднялась из живота, затопила грудь, стиснула горло. Я смотрела на него — на это красивое, точёное лицо, на эти спокойные глаза, в которых читалась уверенность, что мне некуда деваться, — и чувствовала, как внутри закипает лава.

— Ты предлагаешь мне, — мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли, — наследнице Тарнхолда, дочери Железного Кулака и будущей королеве, стать твоей…

— Главной наложницей, — закончил он с лёгким поклоном, будто делал мне величайшее одолжение. — Это почётное положение. Ты не будешь знать нужды. Многие знатные дамы сочли бы такую участь благословением.

"Благословением."

Меня затрясло, я старалась дышать ровно и не закричать. Пальцы вцепились в подушку, чтобы не вцепиться в его горло. Вся выдержка, всё умение носить маску, которому я училась годами, в этот миг осыпались пеплом. Он говорил со мной, как с просительницей. Как с вещью, которую можно положить на полку повыше — и ждать благодарности.

Я медленно поднялась. Ноги держали плохо, но я заставила себя выпрямиться во весь рост. Он тоже встал — плавно, всё с той же невыносимой грацией.

— Тебе не по нраву моё предложение? — спросил он, и в его тоне мелькнуло искреннее, почти детское удивление. — Любая другая на твоём месте…

Договорить он не успел.

Ладонь взлетела сама. Звонкая пощёчина обожгла его щёку. Голова принца едва заметно качнулась. Он замер. На безупречной коже медленно расцветал алый след.

Тишина повисла такая, что слышно было, как в саду за окном осыпаются лепестки магнолии.

— Быть вашей законной шлюхой? — прошипела я, и голос мой дрожал от ярости так, что слова почти ломались. — Вы предлагаете мне миску с вашего стола и ждёте, что я упаду на колени от счастья? Вы, наследник Нефритового трона, даже не поняли, кто стоит перед вами!

Я шагнула ближе, почти вплотную. Его глаза — тёмные, глубокие — расширились на долю мгновения, но он не отступил. Не ударил в ответ. Просто смотрел, и в этом взгляде я не прочла ни гнева, ни обиды. Только… интерес. Проклятый, голодный интерес.

— Я не одна из ваших фарфоровых кукол, — выдохнула я ему в лицо, — и не сестра моя. Я не гну спину ни перед королями, ни перед богами. А перед вами, принц Лун Юэ, — тем более.

Он коснулся пальцами горящей щеки. На его губах мелькнула тень улыбки — не снисходительной, не вежливой, а почти… довольной?

— Ты первая, — произнёс он тихо, и голос его уже не был ни спокойным, ни скучающим, — кто осмелился.

Меня трясло так, что к горлу подступили слёзы — не слабости, а бешенства. Чтобы не наделать ещё больших глупостей, я резко развернулась и вышла из покоев, хлопнув дверью. Грохот прокатился по коридору, как эхо выстрела.

Уже шагая к приёмной императора, я прижимала ладонь к груди, где под платьем часто пульсировал амулет, и пыталась унять сердцебиение. Мысли неслись галопом. Я ударила наследного принца. Я унизила его. Я сказала ему в лицо то, за что в любом другом дворце меня бы уже волокли на плаху.

Но он улыбался. Он, чёрт возьми, улыбался.

И это пугало меня куда больше, чем любая угроза. Возможно, он сумасшедший.

Меня провели в кабинет императора. Он сидел за массивным столом чёрного дерева, заваленным свитками и письмами, и писал быстро, уверенно, будто каждая строка могла переломить ход войны или решить чью-то судьбу. Мою, например.

Он даже не поднял головы, когда я вошла. Просто продолжал водить кистью по бумаге, словно меня здесь не было.

— Принцесса Айрис, — произнёс он наконец, не отрываясь от работы. — Надеюсь, вас не смущает, что я немного занят. Вести с западных границ не терпят отлагательств. Вы хотели аудиенции — говорите.

Я внутренне собралась. Ощущение было такое, будто я — простая служанка, которой даже взгляда не удостоили.

— Я буду благодарна вашему императорскому величеству, — начала я ровным голосом, — если вы прикажете подготовить корабль к моему возвращению домой.

Кисть замерла и это заставило его отвлечься.

Император медленно поднял голову. Его взгляд — холодный, проницательный — впился в меня. В нём мелькнуло что-то очень похожее на разочарование.

— Столь поспешное отплытие… — нахмурился он. — Ещё пару дней назад вы требовали аннулировать все обряды между наследным принцем и вашей сестрой. Что изменилось?

Я чуть наклонила голову, изобразив спокойную покорность.

— Одной из нас надлежит вернуться домой. Так велят традиции. И раз уж они уже обменялись вином долголетия на глазах всего двора… кто я такая, чтобы становиться преградой? — я позволила себе лёгкую улыбку. — В конце концов, я не чудовище, чтобы мешать счастью собственной сестры.

Император не купился. Конечно же, нет. Ему наверняка докладывали о каждом моём шаге.

— Обмен клятвами ещё не произошёл, — заметил он тихо.

— Это лишь вопрос времени, — парировала я.

Он поднял бровь. Уголок его губ дрогнул в улыбке, опасной, как у старой лисы, почуявшей добычу.

— Даже не останетесь на свадьбу сестры?

— Она переживёт моё отсутствие. Как вы, несомненно, заметили, у нас с ней не самые тёплые чувства, — я устала заворачивать правду в шелка. — К тому же я уже написала отцу. Через месяц одна из его дочерей должна вернуться в пенаты родного дома.

Император посмотрел на меня с неподдельным удивлением. Он явно прикидывал в уме, когда именно я успела отправить письмо.

На самом деле я и сама об этом забыла, едва ступив на чужую землю. Но Торн передал весточку моему отцу. Это был ещё один слой моей защиты. Если через месяц никто из нас не вернётся в Тарнхолд, Боррин Железный Кулак поднимет все семь кланов и выжжет половину восточного побережья. Отец никогда не отличался терпением.

— Что ж… — император кисло улыбнулся, складывая в голове мою шахматную партию. — Я прикажу немедленно начать приготовления к вашему отплытию.

Я вошла в свои покои, на ходу вынимая шпильки из волос. Каждая выскальзывала с тихим металлическим звоном, словно маленький кинжал, выпущенный из ножен. Нефритовые бусины тихо звякали, напоминая, что я уже далеко не в Тарнхолде, где всё решалось одним моим словом — или ударом топора. Мысль о побеге всё ещё крутилась в голове, пока очередная «особа» не устроила новое представление с утоплением.

Одна серебряная шпилька выскользнула из пальцев и со стуком упала на мраморный пол. И только тогда я его заметила.

Наследный принц Лун Юэ сидел на моих подушках — совершенно спокойно, словно это был его личный трон, а не временное ложе гостьи, которую едва не объявили самозванкой. Ноги скрещены, спина прямая, тёмно-синий шёлк лежал на нём так, будто ткань сама подчинялась его воле. Руки покоились на коленях. Лицо безмятежное. Только щека, по которой я влепила пощёчину, слегка розовела — как свежий рубец на полированном камне.

Я замерла. Что он здесь делает? Дождался, чтобы отплатить за удар? Или решил, что одной унизительной сделкой дело не ограничится?

— Чего застыла? — спросил он и улыбнулся.

Улыбка вышла лёгкой, почти ленивой, но в глазах стояла такая спокойная, холодная глубина, что по спине пробежал мороз. Я сглотнула. Сердце колотилось, но не от страха — от той самой холодной ярости, которая всегда приходила перед тем, как я брала в руки кинжал или рунический молот.

— Если вы здесь за извинениями, то зря потратили время. Я не жалею о пощёчине. И не собираюсь становиться вашей… главной наложницей.

Лун Юэ не шелохнулся. Только чуть наклонил голову, словно я была интересной фигурой на доске го, которую он только что переставил.

— Извинения? — тихо повторил он. — Вы — единственный человек в этом дворце, который ударил меня и при этом не опустился на колени после. Это… заставляет задуматься. Возможно, вы задумали всё это задолго до того, как сели на корабль в Тарнхолде.

— Вы переоцениваете меня. — усмехнулась я. — Или таким способом вы решили аннулировать брак?

Он не ответил сразу. Просто смотрел с тем самым спокойствием, которое уже начинало откровенно бесить.

— Возможно, ваш льстивый язык и может обвести вокруг пальца мою матушку и придворных дам, — продолжил он, — но не меня.

— Переходите к делу, Ваше Высочество. Не стоит попусту раздавать угрозы.

Лун Юэ улыбнулся — медленно, почти сладко. Так сладко, что захотелось всадить зажатую в кулаке шпильку ему прямо в горло.

— Принцесса Айрис, — произнёс он тихо, — я даже не начинал. Если я захочу вас обмануть, вы поймёте это только тогда, когда уже будете обмануты.

Он сделал долгую паузу — такую, какую делают лишь те, кто привык, что время — их слуга.

— Сядьте, — сказал он наконец и указал на подушки напротив. Не приказ. Предложение. Но в голосе звенела та сталь, которая ясно давала понять: это не просьба.

Я не села. Осталась стоять, сжимая шпильки в кулаке, как импровизированное оружие.

— Я предпочитаю говорить стоя. Особенно когда не понимаю, в какую игру меня пытаются втянуть.

Лун Юэ откинулся чуть назад, не сводя с меня глаз.

— Никаких игр, принцесса, — сказал он.

«Сдаётся мне, что для него игры — хлеб насущный, который он лопает каждое утро, даже не задумываясь о завтраке. Но он не ушёл. Значит, не так прост, как хочет казаться. Возможно, его ум окажется поострее, чем у отца.» Выбор у меня и правда невелик. Пришлось надеть маску той, кем я должна была стать, — его невесты. Тихой. Скромной. Но не дурочкой. В дурочку он бы не поверил ни на миг.

Я всё же опустилась на подушки напротив, не удостоив его даже намёка на поклон.

— И каковы же правила? — спросила, почти равнодушно.

Он улыбнулся — на этот раз тепло, почти ласково. Но я слишком хорошо знала, как выглядит оскал, когда его прячут под бархатом.

— Никаких правил нет, — ответил Лун Юэ. — Как и самой игры. Не стоит выдумывать сказки и искать врагов там, где их нет.

«Хитрый лис. Сколько бы он ни растягивал губы, хвост всё равно выдаёт его. А иногда за этой улыбкой можно разглядеть зубы — острые и готовые сомкнуться на горле.»

— Хотите что-то узнать — спрашивайте напрямую, — сказала я.

— Вы всё равно не ответили бы, даже если бы я спросил о ваших секретах.

— А вы попробуйте.

Он откинулся на подушки, приняв обманчиво расслабленную позу хищника, который только что поел и теперь решает, не загрызть ли ещё одну овцу просто потому, что может.

— Ладно, — произнёс он почти лениво. — Правда ли, что королевская семья Стоунхарт владеет тайной практикой плетения нитей?

"Вот оно." Эта практика известна лишь мудрецам и старейшинам Цзиньлуна. Для его семьи она, конечно, не тайна… но и не то, о чём говорят за ужином. Проверка? Или он просто кружит, как акула, выжидая, когда кровь окрасит воду?

— Да, — ответила я ровно. — Это не секрет для императорской семьи. Наш союз заключили наши отцы не только ради земель и границ, но и ради крови. Из поколения в поколение эти силы и знания передаются в моей семье. Собственно, как и в его.

Я намеренно упустила важные детали. Принц вроде бы расслабился, но его взгляд остался острым, как лезвие нового меча. Я смотрела в ответ, не отводя глаз. Эти проклятые обряды и сила предков уже достаточно отравили мне жизнь. Пусть его семейство потом захлебнётся удивлением, когда поймёт, что моя драгоценная сестрица пуста, как винный кувшин после пира. Отец долго сетовал, когда понял, что истинная сила обошла Селин стороной. Великая магия предков утекала сквозь пальцы, словно песок. Он даже подумывал предложить императору целую гору золота, лишь бы один из моих будущих детей когда-нибудь сел на трон Тарнхолда, но не знал, как подать это так, чтобы никто не учуял запах предательства и скрытой тайны.

— Странно… — произнёс Лун Юэ наконец.

— Что именно?

— Тебя всю жизнь готовили мне в жёны. А ты даже слова поперёк не сказала, когда узнала обо всём.

Я поправила прядь волос — медленно, почти лениво.

— Почему же. Сказала. Но ни император, ни императрица не приняли мои слова всерьёз. Я их понимаю. И вас понимаю тоже. Будущий император должен быть человеком слова. Выпил брачное вино с девушкой — будь добр, женись.

На секунду его взгляд изменился. В нём мелькнуло что-то острое, почти растерянное, словно он впервые услышал эти слова. Но эмоция исчезла так же быстро, как и появилась, растворившись в привычной маске.

«Странно… Неужели он знает не всё?»

— Время позднее, — я поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Я устала и хочу остаться одна.

Лун Юэ встал молча, бросил на меня тяжёлый, оценивающий взгляд. Потом развернулся и покинул покои без единого слова.

Когда дверь за ним закрылась, я наконец выдохнула и прикрыла глаза, позволяя плечам опуститься. Надо быстрее покинуть эту империю и выйти замуж, пока я ещё вольна решать свою судьбу.

Я прогуливалась по огромному саду дворца, где каждый камень под ногами казался отполированным до зеркального блеска, а воздух был густым от аромата магнолий и жасмина. Цветущие ветви склонялись над мраморными дорожками, словно шептали чужие секреты, но я слышала только стук собственного сердца и тихий шелест шёлка моего платья.

Торна не было с утра. Ни с докладом, ни с его привычным суровым молчанием, которое стало для меня почти щитом. Это беспокоило. Сейчас он — единственный, кто стоит между мной и кинжалом в спину. Меня больше волновал корабль, стоявший в Нефритовом Порту под ненадёжной охраной. Я не доверяла ни капитану, ни местным стражникам. Надеялась лишь, что император не юлит, выигрывая время. В моём случае время стоило дороже золота и крови.

Я свернула на узкую тропинку, ведущую к пруду с карпами. Вчера вечером я видела Селин. Она стояла в окружении придворных дам в новом платье цвета персикового рассвета и смеялась — искренне, с той лёгкостью, которую я помнила ещё из детства. Служанки болтали, как стайка испуганных птиц: подготовка к свадьбе идёт полным ходом. Её свадьбе. С Лун Юэ. Шёлковые знамёна уже развешивали по стенам, вино долголетия разливали по новым кувшинам, а Ткачи плели дополнительные нити «для благополучия союза». Селин выглядела счастливой.

"Это, к моему стыду, резало глубже, чем должно было. Ведь это должна была быть моя свадьба."

Я остановилась у края пруда. Золотые и алые карпы лениво кружили под поверхностью воды. Моё отражение дрожало, искажённое, словно уже предчувствовало удар.

— Красиво, не правда ли? — раздался мягкий, бархатный голос у меня за спиной.

Я обернулась медленно, не торопясь показывать тревогу.

Молодой человек стоял в нескольких шагах, опираясь на резной поручень мостика. Высокий, изящный, чёрные волосы были собраны в свободный узел, одна непокорная прядь падала на висок. Улыбка — тёплая, почти обезоруживающая, с лёгкой ямочкой на щеке, которая делала его моложе. Глаза — тёмно-карие, с золотистыми искрами, как у человека, привыкшего, что ему повинуются не только из страха, но и с удовольствием. И всё же я сразу разглядела в нём воина. Человека, который знал, как держать меч и когда пустить его в ход.

— Подслушивать чужие мысли — некрасиво, — сказала я ровно.

Он рассмеялся тихо, мелодично — звук, похожий на перебор струн гуциня в пустом зале.

— Я не подслушиваю. Просто заметил, как вы стоите здесь одна, будто весь этот сад принадлежит вам, а не императорской семье. Это редкость. Большинство дам здесь либо улыбаются, пряча яд за зубами, либо прячутся, чтобы не стать следующей жертвой. А вы… вы смотрите на этих карпов так, будто прикидываете, сколько ударов топора понадобится, чтобы разрубить пруд пополам или карпа.

Я невольно усмехнулась. Он умел говорить — легко, но с острым краем. Как хорошо заточенный кинжал, скрытый под слоем шёлка.

— Всё зависит от количества рыбы, — ответила я.

Он шагнул ближе, но остановился на почтительном расстоянии. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на глазах дольше, чем следовало.

— Ваша сестра выглядит… расцветшей. Двор уже шепчется, что она идеально подходит принцу. Мягкая, где нужно, и твёрдая, где требуется. А вы… — он сделал паузу, словно взвешивал каждое слово на лезвии. — Вы — как необработанный обсидиан, принцесса Айрис. Красивый. Но опасный. Один неверный удар — и порежетесь сами.

— Признаю, вы поёте красиво. Но я не люблю баллады.

Он запрокинул голову и рассмеялся громко, возможно, даже искренне. Ветер принёс его запах — сандал и что-то свежее, как горный воздух после дождя.

— Вы задели мои струны, принцесса. А ведь я долго практиковался, чтобы щёки дам краснели так же быстро, как я достаю меч из ножен.

Я лишь подняла бровь. Он был занятен. Опасно занятен.

Он замолчал, глядя на пруд. Карпы продолжали кружить, равнодушные к человеческим интригам и разбитым судьбам.

— Как вас зовут? — спросила я наконец.

— Линь Кай. Генерал армии Цзиньлун. И, по совместительству, лучший друг принца Лун Юэ. Мы выросли вместе. — он улыбнулся. Улыбкой, от которой, наверняка, таяли половина придворных дам.

— Никогда бы не подумала, что у наследного принца вообще есть друзья, — сказала я тихо.

— Это ещё почему? — с искренним интересом спросил Кай.

Я лишь неопределённо пожала плечами. "Не могла же я сказать лучшему другу принца и генералу императорской армии, что его драгоценный Лун Юэ — неотёсанный чурбан, который до сих пор не может решить, какую из сестёр ему подадут на золотом блюде."

Генерал Линь Кай предложил проводить меня до дворца, и всю дорогу его голос лился легко. Он рассказывал о своём детстве, проведённом в этих самых стенах. Мать его умерла рано, и мальчишкой он рос здесь, бегая по галереям и садам вместе с маленьким Лун Юэ и его младшей сестрой. Позже он ушёл на западную границу, к отцу, — учиться военному делу и продолжать семейную традицию.

Он говорил о шалостях наследного принца с такой тёплой, почти ностальгической лёгкостью, будто именно я должна была стать той, кто услышит эти истории у очага в супружеской опочивальне. Будто это мне полагалось знать, как семилетний Лун Юэ стащил с кухни целую корзину засахаренных фруктов и три дня прятался от евнухов на крыше Павильона Лунного Света, пока весь дворец стоял на ушах.

Я не понимала, зачем он рассказывает мне всё это. Но останавливать его не стала. В его голосе не было яда — только тихая, почти грустная улыбка, и мне это было… приятно. Давно никто не разговаривал со мной просто так, без спрятанного расчёта за каждым словом.

Мы почти дошли до главных ворот внутреннего дворца, когда я заметила впереди группу мужчин. Они явно ждали генерала. Линь Кай остановился и повернулся ко мне. Его глаза в золотистых искрах поймали свет вечернего солнца.

— Если вам понадобится спутник для прогулок, принцесса, не стесняйтесь звать меня. Я буду верным провожатым. Ни одна дама под моей защитой не пострадает… и уж точно не упадёт в пруд.

Я хмыкнула, слегка качнув головой.

— Как я могу отказать такому галантному предложению?

Он усмехнулся, а потом чуть понизил голос, чтобы только я услышала:

— Я видел то представление. У вашей сестры явно талант. Если вдруг ей надоест придворная жизнь и она захочет вольной судьбы — у нас по империи ходят отличные бродячие труппы.

Я улыбнулась против воли. Этот Линь Кай умел держать лёгкий, почти дерзкий тон, и в последние дни мне отчаянно не хватало именно такого — глотка свежего воздуха в удушливом дворце интриг.

— Мы ждём только тебя, Кай, — раздался нетерпеливый голос впереди.

Я подняла взгляд. В центре группы стоял наследный принц Лун Юэ. Он смотрел на нас со склонённой набок головой, с лёгким, почти ленивым интересом. Рядом — несколько молодых придворных и офицеров, все в шелках и латах.

— Не обращайте внимания, принцесса, — улыбнулся Линь Кай, не теряя лёгкости. — Это просто зависть.

Он легко поклонился мне. Остальные последовали его примеру. Все, кроме принца. Лун Юэ продолжал смотреть на меня — пристально, не мигая, словно пытался прочитать каждую мысль у меня в голове.

Мы попрощались. Я уже сделала несколько шагов по мраморной дорожке, когда Линь Кай вдруг крикнул мне в спину — достаточно громко, чтобы услышали все:

— Принцесса, вы очаровательны! Если принц не желает жениться, — он широко, дерзко улыбнулся, — я с удовольствием сделаю это за него!

Я остановилась. Медленно обернулась через плечо. Оглядела генерала с ног до головы — медленно, оценивающе, с той хищной усмешкой, которая редко появлялась на моём лице при дворе.

— Я обдумаю это предложение, генерал.

Линь Кай рассмеялся — искренне, звонко, запрокинув голову. Придворные за его спиной тоже заулыбались, но как-то напряжённо, словно боялись, что улыбка может стоить им языка. А принц… принц больше не улыбался. Его взгляд потемнел, стал тяжёлым, как грозовая туча над западными горами. В нём проступило что-то древнее — ревность, собственничество, холодный расчёт. Несколько офицеров рядом с ним переглянулись, явно заметив перемену в настроении наследника.

Я повернулась и пошла дальше по мраморной дорожке, чувствуя спиной сразу два разных взгляда: один — тёплый, искрящийся, полный дерзкой игры; другой — тяжёлый, оценивающий, словно его обладатель уже примеривался, где именно вонзить клинок.

И впервые за долгое время я не была уверена, который из них опаснее.

Чаша с чаем так и застыла в моих руках. Пальцы сжали её так сильно, что, казалось, ещё немного — и хрупкий фарфор треснет. Горячий аромат жасмина смешивался с горечью во рту. Судьба сегодня явно не желала быть ко мне благосклонной.

Торн стоял у окна, скрестив мощные руки на груди. Его широкая фигура отбрасывала тяжёлую тень на нефритовые стены.

— Ты выдвинула ультиматум самому императору, девочка, — тихо сказал он. — Это логичный исход.

"Не думала, что задеть эго императора так легко." Один звонок в колокольчик, одно требование аудиенции — и вот уже вся паутина задрожала. Император решил перенести свадьбу и сыграть её через две недели. Я знала, чем это грозит мне, если я останусь во дворце. "Он явно что-то подозревает и хочет получить всё."

— Это был не ультиматум, — произнесла я ровным голосом, хотя внутри всё кипело. — Лишь дружеское напоминание о том, что будет, если он решится на более рискованные действия, чем просто оттягивать мой отъезд.

Торн не кивнул. Он никогда не кивал, когда не был полностью согласен. Просто смотрел на меня своими глазами, без лести и жалости. Он напрямую не спрашивал, но я видела: он хочет знать, почему я так спешу покинуть империю до свадьбы сестры.

— Наверняка он даже не шелохнулся, чтобы подготовить мой отъезд, — добавила я тихо.

— Наверняка, — эхом отозвался Торн.

Я поставила чашу на низкий столик. Фарфор тихо звякнул — слишком громко в этой тишине.

— Есть идеи, как добраться до дома? — я подняла взгляд на него.

Торн помолчал, почесав бороду, и тихо произнёс:

— Путь по морю самый быстрый. Если его исключить — остаётся суша. Через Перевалы Тумана или по Великому Шёлковому тракту. Не только император может перехватить нас.

Да, я это понимала. Слишком хорошо.

В голове снова всплыло вчерашнее предложение. Генерал Линь Кай — друг наследного принца, один из самых влиятельных военных Цзиньлуна. Он не будет лоялен ко мне. Будь он обычным человеком, я могла бы уже вечером стать замужней женщиной. Я покачала головой, отгоняя эту мысль.

— Надо решать, что делать, — напомнил Торн, и голос его стал ещё ниже. — Император ведь может передумать и назначить свадьбу не через две недели, а уже завтра.

— Тогда подготовь всё для побега, — сказала я, уже прикидывая в уме, как лучше улизнуть из империи, чтобы нас хватились как можно позже.

Я осматривалась вокруг, гадая, зачем императрица устроила этот пышный фарс под сладким предлогом «празднования долгой жизни и гармонии союза».

Сад был огромен, куда больше, чем я могла себе представить. Целая россыпь маленьких павильонов искусно расставлена так, что каждый виделся из другого, — идеальная сеть для наблюдения и предательства. Магнолии, пионы и лотосы переплетались в буйном цветении, создавая иллюзию свободы, но на деле это была всего лишь красивая клетка. Придворные собрались засвидетельствовать почтение императрице, однако истинным их намерением было поглазеть на чужестранок — особенно на ту, что должна была стать будущей императрицей.

Меня посадили не в главном павильоне, где рядом с принцем сидела моя сестра. Меня усадили в боковой, чуть в стороне, словно я была не гостьей империи, а служанкой, прислуживающей своей младшей сестре. Императрица сделала это намеренно. Император ей потакал. И это мне совсем не нравилось.

Такой дёшевый фарс мог впечатлить разве что пятилетнего ребёнка. Эти низкие методы не стоили даже упоминания. "Они так боятся за своё положение? Боятся, что одна северная принцесса способна разорвать их тщательно сплетённую паутину?"

Я опустила чашку на блюдце слишком резко. Фарфор звякнул, словно маленький колокольчик, объявляющий начало войны. Я не скрывала раздражения. Сидела здесь и изображала почтение, которого не испытывала ни на грош.

— Знаю, это раздражает, — тихо произнесла девушка рядом со мной. — Есть столько интересных занятий, а приходится сидеть здесь и делать вид, будто мы счастливы выразить почтение.

Я обернулась, глядя на ту, кто только что озвучила мои собственные мысли.

Она была словно рождена в этом саду. Нежная и хрупкая, как цветок лотоса, выросший в искусственной красоте, где каждый лепесток лежит на своём месте. Кожа почти прозрачная, чёрные волосы уложены в изящный низкий узел с единственной нефритовой шпилькой в форме цветка вишни. Платье цвета первого рассвета — почти белое, с лёгким перламутровым отливом — переливалось при каждом движении. Глаза — спокойные, слишком спокойные.

Я всматривалась в её красивое лицо, и меня не покидало ощущение, что я уже где-то её видела.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Это столь важно? — она надула губы с наигранной детской обидой.

— Хочу знать, с кем откровенничаю. Поносить императорскую семью может караться жизнью, — нахмурилась я.

— Вы не похожи на ту, кто ей благоволит.

— Слова — одно, поступки — другое, — я отпила уже остывший чай, глядя, как принц склоняется к моей сестре, а та сияет от счастья так ярко, что это почти слепило. — Пусть мои мысли и вольны, но действиями я не посрамлю честь моего отца, который воспитал меня. Я живу в императорском дворце и ем пищу, предоставленную императором.

Я позволила тишине опуститься между нами, давая ей ясно понять: сегодня она не вытянет из меня ни слова сверх дозволенного.

— Вы интересный человек, принцесса Айрис, — произнесла она мягко, наклоняя голову набок. — Любая другая на вашем месте уже рвала бы на себе волосы. Сестра увела жениха. Да ещё и будущего императора. В гареме уже идёт тихая война за его расположение, а он ведь ещё даже не сел на трон.

Я коротко выдохнула.

— Не могу их винить. Каждая заботится о своём будущем. А какими способами — это уже другой вопрос.

Девушка слегка прищурилась, изучая меня поверх края чашки.

— Но Лун Юэ довольно красив, вы не находите?

То, как она произнесла его имя — легко, привычно, почти ласково, — кольнуло меня странным ощущением. Слишком по-семейному.

— Если вы одна из тех, кто так высоко ценит его красоту, — ответила я спокойно, — то боюсь, вы подсели не к той сестре. Бороться за его сердце нужно не со мной.

Она широко улыбнулась — искренне, почти по-детски — и грациозно налила мне ещё чаю. Движения её были плавными, отточенными, словно она делала это каждый день с самого детства. Я нахмурилась, вглядываясь в её лицо внимательнее.

— Сердце моего братца мне ни к чему, — сказала она, протягивая мне чашку. — У меня есть его братская любовь, которая не требует сражений. А вот дружба с вами куда интереснее, чем пустые разговоры с будущей императрицей.

"Значит, передо мной — младшая сестра Лун Юэ."

Я взяла чашку, но пить не стала. Просто держала в руках, чувствуя тепло фарфора, которое никак не могло согнать холод, поселившийся в груди. Несмотря на всё, эта девушка вызывала у меня странное, почти неожиданное чувство. Она напоминала ребёнка, который ещё не до конца понимает правила взрослой игры, но отчаянно пытается в неё играть. Это было… почти мило.

— Я довольно долго нахожусь здесь, ваше высочество, а вижу вас впервые. — улыбнулась, перенимая её правила. — И почему у меня странное чувство, что вы чего-то хотите?

Она рассмеялась — почти мелодично, но в смехе скользнула та же сталь, что и у её брата.

— Брат верно говорил: вы слишком прямолинейны. Словно глоток свежего воздуха в этом душном дворце. Но вы должны знать, принцесса, что здесь так не принято.

Я не стала это комментировать. Просто смотрела на неё, пытаясь прочитать, что скрывается за этими тёмными, слишком умными глазами. Она молчала несколько долгих мгновений, потом тихо произнесла:

— Я правда хотела лично убедиться, что о вас говорят. Поэтому сегодня утром сослалась на недомогание и не пошла в главный павильон. — она кивнула в сторону роскошного шатра, где собралась вся императорская семья. — Вот и братец меня сразу заметил.

Я проследила за её взглядом. Павильон находился не очень близко, но было хорошо видно, как императорская семья сидит за чаем. Взгляды их действительно могли убить любое желание свободы. Особенно взгляд императрицы — острый, готовый резать плоть не хуже кинжала.

— Они наверняка недовольны, — заметила я, поднося чашку к губам.

— Очень, — подтвердила принцесса с лёгкой гримаской.

— И всё же, принцесса… что движет вами?

— Хочу переубедить брата сменить невесту.

Чай едва не вырвался у меня изо рта. Я подавилась и закашлялась. Принцесса заботливо похлопала меня по спине, при этом широко улыбаясь, словно нашкодивший котёнок, только что опрокинувший драгоценную вазу. "Ну точно ребёнок."

— Боюсь, это не в ваших силах, — выдохнула я, взяв себя в руки. — Всё давно решено.

— Но я не хочу её в невестки, — обиженно протянула она, как маленькая девочка, которой не дали любимую игрушку.

— Вижу, вы уже успели с ней пообщаться, — усмехнулась я.

По большей части Селин имела влияние только на мужчин. С её внешностью и сладкой улыбкой это не составляло труда. Женщины же обычно раскусывали её уловки быстрее.

— Вам остаётся только смириться, ваше высочество, — посоветовала я. — Моя сестра…

Я подбирала слова, но не могла найти ни одного в её поддержку. После пятнадцатого дня рождения Селин сильно изменилась. Особенно после того, как отец негласно объявил меня своей наследницей — даже несмотря на то, что я уже была обещана Цзиньлуну. Тогда её словно подменили. Та милая младшая сестрёнка исчезла, а на её месте появилась холодная, расчётливая тень.

— Дворец большой, — продолжила я. — Контактировать с ней вам придётся не так часто. Особенно когда вы выйдете замуж.

На это принцесса лишь тихо рассмеялась — низко, почти опасно.

— Вы умеете подбодрить, принцесса Айрис.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри медленно, но верно нарастает напряжение, смешанное с лёгкой симпатией. Эта девушка была гораздо умнее, чем хотела казаться, но в то же время оставалась наивной — возможно, потому, что её ещё не успели предать так, как предали меня. И почему-то это вызывало желание её защитить. Хотя бы взглядом.

Слуги сновали вокруг нас, словно бесшумные тени. Где-то неподалёку в пруду тихо пели лягушки, а я мысленно считала минуты. Время, проведённое вот так — в праздном щебетании и чаепитии, — было для меня настоящей пыткой. В Тарнхолде я никогда не сидела без дела: либо в кузнице, либо на Совете, либо в шахтах, где нужно было следить за рунами и рудой. Я не привыкла к безделью. Возможно, даже к лучшему, что всё так сложилось и я теперь могу вернуться домой.

"Вот только почему на сердце лежит эта странная, тяжёлая печаль, смешанная с досадой?"

Принцесса что-то щебетала про своего брата и его «бесхребетность», с чем я в глубине души была не согласна. Лун Юэ знал, что делал. Он был не мягкотелым принцем, а демоном в шелках — каждый его шаг был рассчитан, каждый взгляд взвешен. За него принцессе стоило переживать в последнюю очередь.

Я смотрела на гладь пруда, где дневное солнце играло яркими бликами, отражаясь золотом на резных стенах павильона. Лучи красиво скользили по воде, когда резкий звук — смена чайника — отвлёк меня.

Я подняла взгляд на евнуха, который убирал со столика. И сразу почувствовала неладное.

Его руки.

Под ногтями — тёмная грязь, будто он только что копался в земле или в угле кузницы. Движения были неловкими, он путал порядок предметов. В Цзиньлуне все слуги и евнухи всегда безупречно чисты — это было одним из первых, что бросилось мне в глаза по прибытии. Но этот… этот был другим.

Наши взгляды встретились.

Он замер.

Это был не взгляд прислуги. Это был взгляд убийцы — холодный, сосредоточенный, не опускающий глаз перед госпожой.

Тело моё напряглось, как тетива перед выстрелом. Принцесса осеклась на полуслове и замолчала. А в следующую секунду он выхватил кинжал — короткий, узкий, с тёмным лезвием, которое жадно поймало солнечный свет.

Я успела увернуться. Резко, без всякой грации. Одной ногой опрокинула весь низкий столик — фарфор, чай, сладости — прямо на него. Горячая жидкость плеснула убийце в лицо, он зашипел, как ошпаренная кошка.

И тут начался настоящий кошмар.

Крики взорвали сад. Подосланные убийцы, прятавшиеся среди слуг, принялись за дело. Шум опрокидываемой мебели, звон разбивающегося фарфора, визг придворных дам. Где-то вдалеке раздалось: «Защитите императора!»

Убийца бросился на меня снова, уже не скрываясь. Я отскочила, схватив тяжёлую нефритовую вазу и швырнув её ему в голову. Он увернулся, и ваза разлетелась вдребезги о колонну. Осколки рассыпались во все стороны, словно острые зубы. Всё вокруг мгновенно превратилось в хаос.

Из-за ширм и за колоннами поднялись ещё двое — тоже в одежде евнухов, но теперь я видела ясно: это были не слуги. Движения слишком точные, взгляды слишком холодные. Убийцы, ожившие под личиной прислуги.

Я оттолкнула низкий столик, преградив путь первому, и быстро огляделась. Принцесса стояла у самого края павильона, вжавшись спиной в резную колонну. Её лицо было белее самого тонкого шёлка.

— Принцесса! Вы умеете плавать? — крикнула я, уворачиваясь от очередного выпада.

— Д-да… а что? — дрожащим голосом ответила она.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, я резко развернулась, схватила её за плечо и с силой толкнула в пруд. Вода плеснула высоко, принцесса вскрикнула, но я уже знала: там, в глубине, среди лотосов и тёмной воды, ей будет безопаснее, чем здесь, среди убийц.

Один из убийц бросился следом за ней, но я перехватила его, врезавшись плечом в бок. Мы покатились по полу. Острое лезвие полоснуло по рукаву, оставив жгучую царапину на предплечье. Боли почти не было — только ярость и та холодная, привычная сосредоточенность, которую я вынесла из подземелий Тарнхолда.

— Северная сука… — прошипел он, пытаясь прижать меня к полу.

Я ударила его локтем в лицо, услышала хруст хряща и выкрутилась из-под него. Вскочила на ноги, схватила один из фарфоровых чайников, что ещё не разбился, и с размаху обрушила ему на голову. Чайник разлетелся, обдав нас обоих кипятком и осколками.

Второй убийца уже приближался сбоку — быстрее, чем я ожидала. Его кинжал блеснул в солнечном свете. Я отступила, чувствуя, как шёлковое платье мешает двигаться, — проклятый восточный наряд! В Тарнхолде я бы уже держала в руках топор или хотя бы короткий кинжал.

Он сделал выпад. Я ушла в сторону, но недостаточно быстро — лезвие задело бок, оставив длинный, жгучий порез. Горячая кровь тут же пропитала шёлк. Я зашипела сквозь зубы, но не позволила себе упасть.

Принцесса в пруду отчаянно плыла к дальнему берегу, кашляя и хватаясь за стебли лотосов. По крайней мере, она была в воде — там её сложнее достать.

Я схватила острый обломок нефритовой вазы и метнула его в ближайшего убийцу. Осколок вошёл ему в плечо с влажным хрустом. Он взвыл, но не остановился.

Их было трое. Я одна. Раненая. В этом проклятом шёлковом платье, которое путалось в ногах. Преимущество было не на моей стороне.

Я не успела даже шагнуть назад, когда один из них бросил мне в лицо горсть зелёного порошка. Резкая, едкая горечь ударила в нос и глаза. Я закашлялась, ослепнув на несколько секунд, и в этот миг потеряла момент. Сильные руки схватили меня за горло, пальцы сдавили трахею, как железные клещи. Меня с размаху отбросили в сторону — прямо через низкую ограду павильона.

Я тяжело рухнула на мраморные ступени, ведущие к пруду. Воздух выбило из лёгких. Бок горел от пореза, горло пульсировало болью. Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Сознание начало уплывать, словно я тонула в густом, тёмном дыму кузницы.

Я слышала только приближающиеся шаги. Тяжёлые. Уверенные.

Один из убийц с плеском бросился в пруд — за принцессой. Вода забурлила. Где-то дальше раздался её приглушённый вскрик.

Я лежала неподвижно, пальцы слабо скребли по мрамору. Сил встать не было. Зелёный порошок всё ещё жёг глаза и горло, мир плыл передо мной размытыми тенями. Шаги остановились совсем близко. Я увидела тень, нависшую надо мной. Клинок блеснул в солнечном свете.

«Вот и всё», — мелькнула мысль.

Но в следующий миг воздух разорвал резкий, командный голос:

— Взять их!

Топот множества ног и звон стали.

Наследный принц Лун Юэ ворвался в сад во главе небольшой группы стражников. Его тёмно-синий шёлк был распахнут на груди, будто он бежал сюда без единой остановки. В руке он держал меч с изогнутым лезвием, которое блестело, как холодная вода под луной. Он даже не замедлился — оценил картину боя одним взглядом и бросился в гущу схватки, словно ястреб на стаю крыс.

Стражники ринулись вперёд. Зазвенела сталь. Один из убийц попытался сопротивляться, но принц сам сделал шаг и одним точным, почти ленивым движением вонзил меч ему в бок. Убийца захрипел и рухнул на колени.

Второй бросился на принца сбоку. Лун Юэ развернулся с пугающей грацией, парировал удар и ударил локтем в лицо нападавшего. Тот отлетел назад, а стражники уже навалились на него.

Третий — тот, что прыгнул в пруд, — пытался вытащить принцессу из воды, держа нож у её горла. Но принц не колебался ни секунды. Он шагнул к краю пруда и метнул свой меч, как копьё. Клинок вошёл убийце точно между лопаток. Тот выгнулся, выпустил принцессу и рухнул лицом в воду, окрасив её красным.

Принцесса судорожно закашлялась, хватаясь за стебли лотосов. Один из стражников тут же прыгнул за ней и вытащил на берег.

А Лун Юэ уже стоял надо мной.

Он опустился на одно колено, осторожно, но уверенно перевернул меня на спину. Его пальцы коснулись моей шеи — проверяя пульс. Потом скользнули ниже, к ране на боку. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах плескалось что-то тёмное, почти яростное. Сейчас, без обычной ленивой маски, он выглядел иначе — опаснее и… человечнее.

— Принцесса Айрис… — тихо сказал он. Голос был ровным, но в нём слышалась нотки беспокойства. — Вы слышите меня?

Я попыталась кивнуть, но получилось только слабое движение. Горло горело. Глаза слезились от порошка.

Он не стал ждать ответа. Сорвал с себя верхний слой шёлковой накидки и прижал ткань к моей ране, останавливая кровь. Движения были быстрыми, умелыми — явно не первый раз он перевязывал раненого.

— Лекаря! — бросил он через плечо, не отрывая от меня взгляда. — И принести чистую воду. Быстро.

Стражники разбежались выполнять приказ.

Принц всё ещё держал меня, одной рукой поддерживая за плечи, другой прижимая ткань к боку. Его лицо было совсем близко. Я видела тонкие капли пота на его виске, напряжённую линию челюсти. От него пахло сандалом и кровью — чужой кровью, которую он пролил, чтобы спасти меня и сестру.

— Вы не умрёте здесь, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не сегодня.

Я хотела ответить что-то колкое — «Спасибо, что разрешили», или «Сама как-нибудь справлюсь», — но из горла вырвался только хриплый кашель.

Вода в пруду ещё колыхалась, окрашенная кровью. Где-то неподалёку стонал раненый убийца. Принцесса тихо плакала на руках у стражника.

А я лежала в объятиях наследного принца Цзиньлуна и чувствовала, как его тепло медленно пробивается сквозь холод и боль. В голове билась только одна мысль — не о том, что я едва не умерла, а о том, что этот человек, которого я считала холодным, расчётливым интриганом, только что бросился спасать меня, не раздумывая.

Это было… странно. Ведь, если бы я умерла сегодня. Это решило множества их проблем.

— Он мой жених! — крикнула Селин, врываясь в комнату так резко, что створки дверей ударились о стены с громким деревянным стуком.

Я только открыла глаза. Торн уже стоял возле моей постели — неподвижный, как гранитная статуя, с руками, скрещёнными на широкой груди. Он терпеливо дожидался моего пробуждения, словно страж, охраняющий не просто сон, а саму жизнь. Позже он поведал: в той битве меня отравили и ранили. Последнее, что я помнила, — как теряла сознание в объятиях Лун Юэ. Если бы могла, я бы покраснела от стыда. Я провалялась без сознания несколько дней.

Торн уже рассказал мне всё: император сдвинул дату свадьбы из-за нападения. Это известие совсем меня не радовало. Он также сказал, что мне вовремя оказали помощь, а на самого императора тоже покушались. Но внутри меня грызло подозрение — не всё было так просто. Почему напали именно на меня? Или целью была принцесса? На Лун Юэ тоже пытались напасть, но его героически заслонили. Селин — вместе с Юэлин.

Я хмыкнула. Лун Юэ повезло: столько прекрасных дам готовы защищать его ценой собственной жизни.

— И тебе доброе утро, сестрица, — произнесла я спокойно и подала знак Торну. Тот коротко кивнул и бесшумно вышел, оставив нас наедине.

Селин стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Её золотистые волосы были слегка растрёпаны, глаза горели лихорадочным огнём.

— Он мой будущий муж, и я не хочу видеть тебя рядом с ним. Никогда.

Я приподнялась на постели, морщась от боли в боку, и внимательнее взглянула на неё. Вид у неё был растерянный — почти детский. Это было ново. Я медленно улыбнулась. Улыбка смыла её растерянность, мгновенно сменив её на чистую, неприкрытую злость.

— Неужто моя сестрёнка влюбилась? — спросила я тихо. — Глазам своим не верю.

Раньше мужчины готовы были горы свернуть ради её расположения. А сейчас она бесилась от ревности из-за одного-единственного мужчины. Селин нервно переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

— Спасибо, что спросила, сестрица. Я в порядке. Жить буду.

Она раздражённо плюхнулась в кресло возле кровати, словно капризный ребёнок, который не желает говорить о настоящей проблеме.

— Это не наш дом, Селин, — продолжила я спокойно. — Эти дикие кошки сожрут тебя, не успеешь ты и глазом моргнуть. Любовь — не то, чем нужно вооружаться во дворце. Когда очередная наложница твоего мужа решит тебя отравить, любовь тебя не спасёт.

— Ты несёшь чушь, — огрызнулась она.

Я лишь вздохнула и покачала головой. Она не хотела меня слушать. Или делала вид, что не слышит.

— Это всё? — спросила я, поправляя одеяло.

Селин возмущённо обернулась, глаза её расширились:

— Ты… выгоняешь меня?

— Лишь напоминаю, что так будет и впредь. Ты больше не любимая дочь короля Тарнхолда и больше не сможешь помыкать людьми, как тебе вздумается. Правила игры теперь другие, Селин. И в них ты — не ведущая фигура.

— Любимая дочь! — фыркнула она. — Кто бы говорил. Мне пришлось всю жизнь бороться за любовь отца лишь потому, что я не дочь той женщины.

Мы смотрели друг на друга через пропасть, которую не смог бы перекинуть даже самый прочный мост.

— Мы видим это по-разному, — ответила я тихо. — Когда мне приходилось не спать ночами, трудиться не только в учёбе, но и во всём остальном… Когда тебе было достаточно одного взгляда на отца или учителей — тебе спускали всё с рук. Тебе многое позволяли. Пока у меня не было ни одной свободной минуты. Словно это я остаюсь в королевстве, а не ты. Словно меня готовили занять трон.

Я помолчала, давая словам осесть. Я лишь сейчас начинаю понимать, для чего отец затеял эту сложную игру в кошки-мышки. Ведь враги и шпионы не спят.

— Ты хотя бы знаешь, когда мой день рождения?

Селин открыла рот… и не вымолвила ни слова.

Прошло много лет с тех пор, как мы праздновали его вдвоём. Потом я получала лишь тихие подарки поутру от отца. Все словно забыли о нём. Со временем — и обо мне. Время шло, а я всё надеялась, что приеду в Цзиньлун как будущая императрица — и всё изменится. Я перестану быть тенью чьего-то величия. Но сестра и здесь меня опередила.

Селин резко встала. Лицо её побледнело, губы сжались в тонкую злую линию. Она ничего не сказала. Просто развернулась и вышла из покоев, хлопнув дверью.

Тишина, которая осталась после неё, была тяжёлой и липкой. Прикрыла глаза, а перед внутренним взором сами собой поплыли совсем другие картины. Когда-то, много лет назад, мы были просто девочками, которые прятались вдвоём в нижних галереях, пугая служанок, и секретничали до рассвета под одним одеялом. Селин тогда смеялась иначе — звонко, без острых краёв. Она забиралась ко мне в постель, когда боялась грозы, и мы засыпали, сцепив мизинцы в глупом детском обещании всегда защищать друг друга. Я вспоминала это и гадала — в какой именно момент та девочка исчезла. Что сломало её: отцовская холодность, моя негласная роль наследницы, или же зависть, что прорастает в сердце медленно, как рудная жила, пока не расколет камень изнутри? Ответа у меня не было. Только горький осадок и чувство, что настоящую Селин я потеряла задолго до того, как она впервые поднесла мне яд.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как рана в боку снова заныла — тупо, настойчиво, напоминая, что тело ещё не простило мне недавней глупости. Торн вернулся почти сразу — бесшумно, как всегда. Он остановился у изголовья, глядя на меня сверху вниз.

— Она боится, — сказал он низко. — Не тебя. Того, что ты можешь забрать.

— Я ничего не собираюсь у неё забирать, — ответила я устало. — Я просто хочу вернуться домой.

Торн хмыкнул — коротко, без веселья.

— В этом дворце «просто вернуться домой» уже давно стало самым опасным желанием.

Он замолчал, потом добавил тише:

— Пока ты спала, генерал Линь Кай приходил дважды. Просил передать, что хочет поговорить с тобой, как только ты сможешь встать. И… принц тоже спрашивал о твоём здоровье.

Я закрыла глаза. Их внимание мне было совсем не к месту.

— Когда свадьба? — тихо спросила я.

— Через неделю.

Всё это сплеталось в одну тугую нить, и я чувствовала, как она затягивается вокруг моей шеи, медленно, но неумолимо.

— Выяснили, кто стоял за нападением?

— Ниточки ведут на запад. К Хэйюй.

— У Хэйюй конфликт с Цзиньлуном, не с Тарнхолдом, — задумчиво произнесла я.

Он кивнул коротко.

— Всё куда запутаннее, чем кажется на первый взгляд. Я уже ищу. Но будь осторожна, девочка. В этом саду даже цветы кусаются.

Я помолчала, переваривая услышанное. "Пока конфликт не касается меня и моего королевства, можно жить. Или незаметно сбежать. Главное — чтобы по пути нас с Торном случайно не задели в бою, как невольных свидетелей." Но тревога не унималась: меня беспокоило, что я не могу открыто противостоять императору. Вдруг он знает мою тайну? Маловероятно: знай он правду — давно бы избавился от меня. Но полностью исключать такую вероятность нельзя. Никто не знает, что у него в голове, к чему он готов и чем готов поступиться ради своей цели.

Не успел Торн откланяться, как в дверь постучали — резко, без всякого ожидания ответа, — и сразу же вошли.

Наследный принц Лун Юэ переступил порог моих покоев так, словно это была его личная спальня.

Торн мгновенно выпрямился и поклонился — коротко, без малейшей лести.

— Ваше Высочество.

Лун Юэ ответил едва заметным кивком, но в его глазах мелькнуло что-то острое. Два мужчины посмотрели друг на друга всего секунду, но воздух между ними словно сгустился, потяжелел от невысказанной угрозы.

— Оставь нас, Торн из Тарнхолда. Твоя госпожа в безопасности.

Торн не шевельнулся сразу. Его глаза скользнули по мне — короткий, быстрый вопрос, — потом он коротко кивнул и вышел.

Я приподнялась на подушках, морщась от боли. Рана всё ещё ныла, но ярость и подозрение жгли сильнее любой отравы.

— Ваше Высочество, — произнесла я холодно. — Вы снова без приглашения. В Тарнхолде это называют вторжением.

Лун Юэ улыбнулся — той самой, почти ленивой улыбкой, которая уже начинала меня бесить. Он подошёл ближе и опустился на низкое кресло у кровати, даже не спросив разрешения. Теперь мы были почти на одном уровне. Его взгляд медленно скользнул по моей перевязанной ране, задержавшись чуть дольше, чем следовало.

— Это мой дворец, принцесса, — напомнил он спокойно.

Служанка бесшумно поставила на столик перед кроватью поднос с лекарствами и так же бесшумно исчезла. Принц поднялся, подошёл к столику и начал неторопливо открывать склянки, смешивая по нескольку капель в одной чашке. Его движения были точными, уверенными — как у человека, который не раз делал это сам.

Закончив, он сел прямо на край моей постели, не спрашивая разрешения, и протянул мне чашку.

— Выпейте, принцесса.

Я не спешила брать её. Столь внезапная перемена в нём настораживала сильнее, чем любая угроза.

— С этим прекрасно справятся слуги, — сказала я, всё-таки принимая чашку, но не стала пить. — Не стоило себя утруждать.

— Вы как-никак были моей невестой много лет.

— В эту чушь я уже не верю.

— Вы пытались спасти мою сестру ценой своей жизни.

— Это больше похоже на правду, — поднесла чашку к лицу и принюхалась. Горький, травяной запах. Ничего подозрительного, но доверие всё равно не приходило.

Лун Юэ лишь улыбнулся, не отвечая.

— Это лекарство для вашего плеча.

Я приподняла бровь.

— Вы вывихнули плечо, когда боролись с убийцей, преграждая ему путь к моей сестре.

Я действительно помнила этот момент — резкий рывок, когда я пыталась удержать второго нападавшего. Боли почти не почувствовала тогда.

— Было бы жаль потерять такой талант, — добавил он тихо.

Я взглянула на него, сбитая с толку.

— Лучшей лучницей Тарнхолда.

"Откуда он знает?"

— Я же говорил, — принц слегка наклонил голову, — мне регулярно докладывали, как живёт моя будущая невеста. Одна из лучших лучниц королевства.

Отец настаивал на том, что я должна уметь защитить себя в случае чего. Равноценным бойцом я быть не могла — во мне не было столько грубой силы, как в мужчине, — но я могла компенсировать это другим способом.

Я молча отпила из чашки. Лекарство было отвратительно горьким, но я даже не поморщилась.

— Спасибо, ваше высочество.

Принц вдруг резко поднялся, словно его ужалили. На миг в его глазах мелькнуло что-то странное — почти сожаление.

— Что ж… выздоравливайте, принцесса.

Он развернулся и направился к двери, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, тихо добавил:

— И передайте своему кузнецу… чтобы он не стоял за дверью с топором. Я не собираюсь вас убивать. Пока.

Дверь закрылась. Я откинулась на подушки и прикрыла глаза. "Кузнецу. Значит, он знает и про Торна. Что ещё ему известно?"

Я вдруг пожалела, что не умею читать мысли, — было бы куда проще. У меня уже голова болит от размышлений о чужих мотивах.

Несколько дней я бесцельно бродила по дворцу, делая вид, что всё в полном порядке. Улыбалась служанкам, вежливо кивала придворным, даже пару раз обменялась ничего не значащими фразами с Юэлин. Всё это время внутри меня кипела холодная ярость, которую я старательно прятала под маской усталой северной принцессы, ещё не оправившейся после ранения.

Торн готовил наш побег.

Мы уйдём под вечер свадебного пира, когда большинство гостей уже будут пьяны, а память их станет размытой, как отражения в нефритовом пруду. Большинство просто скажут потом: «Да, я видел принцессу Айрис на празднике». Этого будет достаточно, чтобы выиграть время.

Торн выяснил, что император приставил ко мне не только следящих людей, но и усиленную охрану — якобы «для безопасности». Два молчаливых воина в тёмно-синем шёлке теперь следовали за мной на почтительном расстоянии, куда бы я ни пошла. Стоило мне свернуть в боковой коридор — и они появлялись за спиной, словно тени, отлитые из ночного мрака.

«Да как он смеет», — стискивая зубы. Хочет перестраховаться. А это значит, что он либо знает, либо сильно подозревает. Но откуда? О семейной тайне — о том, что течёт в моей крови, — знаем только мой отец и я. Даже Селин, сколько ни рылась в старых свитках, так и не докопалась до настоящей сути. Если император об этом пронюхал…

Я даже на Торна стала поглядывать странно. Он, конечно, заметил. Его золотые глаза слишком хорошо читали меня. «Подумаешь, свадьба сестры, стоит ли так переживать?» — говорил его взгляд. Но я не могла не переживать. От этого зависела не только моя свобода, но и жизнь.

Императрица пригласила меня «в гости» под видом того, что мы скоро станем родственниками. Я гадала, чего она хочет на самом деле. Но не ожидала именно этого.

Евнух проводил меня в её личный павильон. Стоило мне войти, как я сразу увидела Селин.

Она примеряла свадебный наряд — красный, словно свежая кровь, обшитый золотыми нитями и тяжёлыми украшениями. Фениксы и драконы переплетались на шёлке, будто живые. В этом платье она выглядела по-настоящему царственно. Красиво. Во мне разом вспыхнуло несколько чувств, и какое из них было сильнее, я сама не могла понять.

Императрица начала свою тщательно спланированную игру сразу же. Невзначай брошенные слова, мягкие улыбки, лёгкие касания руки Селин — всё было рассчитано до мелочей. Она хвалила вкус Селин, её грацию, её «природную способность очаровывать». Юэлин тоже была здесь — стояла чуть в стороне, с идеальной улыбкой на лице. Но я видела, как она сжимает пальцы на веере сильнее обычного. Её взгляд то и дело опускался, пряча тихую, жгучую ярость. Она понимала, что проигрывает, и ненавидела это.

Я допила чай, чувствуя, как горький жасминовый аромат смешивается с желчью во рту. Потом встала и подошла к сестре. На глазах у всех — медленно, спокойно — обняла её.

Селин напряглась от неожиданности.

— Остерегайся этих змей вокруг себя, — тихо прошептала я ей на ухо, так, чтобы услышала только она. — Особенно тех, кто улыбается шире всего.

Отстранившись, я посмотрела ей прямо в глаза и произнесла уже громче, чтобы услышали все:

— Ты очень красивая невеста, Селин. Твоему будущему мужу повезло. Причуды судьбы — и ему досталась такая прекрасная невеста.

Я не лукавила. В этом алом платье Селин была словно небожительница, сошедшая с древних картин: золотые волосы, сияющие глаза, идеальная кожа. Она выглядела именно так, как должна выглядеть будущая императрица Цзиньлуна.

Императрица наблюдала за нами с лёгкой, довольной улыбкой, словно только что получила очередной козырь в свою игру. Юэлин же едва заметно побледнела — веер в её руках дрогнул. Селин смотрела на меня растерянно. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение… или страх.

Я улыбнулась ей — так же, как она когда-то мне, перед моей самой смертью, — и тихо добавила:

— Я лишь надеюсь, что всё это ты проделала не зря.

Какой бы она ни была, она оставалась моей младшей сестрой. И эта глупая привычка приглядывать за её благополучием всё ещё жила во мне, как старая, незаживающая рана.

Я молча вышла, ничего больше не сказав. Тяжёлая тишина павильона осталась за спиной, а в груди осела новая, ещё более горькая тяжесть.

Я шла по пустому коридору, и каждый шаг отдавался гулким эхом. "Надо вытравить эту жалость. Выжечь калёным железом, как выжигают заразу в рудниках." Отголоски былой теплоты, эта глупая детская привязанность к сестре, которая когда-то была моей тенью, а не врагом, — всё это мешало думать рационально. Сейчас, когда на кону стояла не только моя жизнь, но и судьба Тарнхолда, я не имела права на сантименты. Селин сделала свой выбор, и я не смогу тащить её за собой, даже если бы захотела. Пора перестать видеть в ней ту маленькую девочку, что пряталась у меня под одеялом во время грозы. Если я не вырву эту слабость из сердца прямо сейчас, она меня погубит. Окончательно и бесповоротно.

Мы нашли небольшой заброшенный домик на самой окраине Шафэнчжоу[1]. В нём не жили уже больше десяти лет. Понадобилось несколько дней, чтобы отскрести полы и стены, вымести толстый слой пыли и хоть немного проветрить помещение.

Деревня была маленькой и тихой. Местные жители сначала отнеслись к нам насторожённо и холодно — чужаки в таком захолустье всегда вызывают подозрения. Поэтому первое время мы старались не показываться все вместе на центральном рынке.

Вэйлань всё ещё плохо владела «нитями». «Обманный лик» давался ей с трудом, и она часто снимала иллюзию, как только возвращалась домой, — бледная, с дрожащими руками. Но день ото дня у неё получалось всё лучше. Через пару недель мы уже могли спокойно выходить из дома с поддельными лицами.

Многие в деревне облегчённо выдохнули. И мы тоже.

Наконец-то появилось ощущение, что хотя бы какое-то время мы в относительной безопасности.

Мы планировали переждать здесь всего несколько дней, максимум — неделю. Но Торн, разговорив местных, принёс неутешительные вести: зимняя пустыня по ночам становится смертельно опасной. Днём — обжигающий холод, ночью — ледяной ветер, который проникает даже сквозь тёплую одежду. Для меня и Торна это было бы терпимо, но Вэйлань могла серьёзно заболеть в пути, а это неизбежно затормозило бы нас всех.

К тому же в деревне так и не нашлось человека, который за деньги и обещание молчания согласился бы провести нас безопасной дорогой через пустыню.

Поэтому мы остались ждать, пока погода не наладится.

Мы и сами не заметили, как пролетела зима и наступила весна.

Из чужаков, вынужденных делить тесный домик, мы постепенно превратились… нет, не в семью. В друзей — тех, кто может терпеть друг друга при необходимости, иногда даже улыбаться и молча передавать друг другу чашку горячего чая по вечерам.

Вэйлань больше не дулась по каждому поводу. Торн перестал смотреть на неё как на обузу. А я… я начала ловить себя на мысли, что иногда мне почти спокойно в их компании.

Почти.

Император не оставлял попыток найти нас. Посты на дорогах постепенно уменьшались, но это не успокаивало — скорее, говорило о том, что поиски стали более тихими и изощрёнными.

Однако сейчас меня волновало совсем другое.

Мой отец.

Как только он не видел меня в родном гнезде. К началу зимы, скорее всего, просто негодовал. А сейчас, когда весна вступила в свои права, он, должно быть, исходил тихим, тяжёлым бешенством. Его нрав даже я порой не могла предугадать. Отец никогда не кричал и не размахивал руками — он становился пугающе спокойным. И именно в такие моменты от него можно было ждать самого страшного.

Я не знала, что он предпримет дальше.

Отправит ли гонцов с требованием вернуть меня любой ценой?

Поднимет ли кланы и двинет флот к берегам Цзиньлуна?

Или затаится и начнёт готовить нечто более холодное и разрушительное?

Одно я знала точно: чем дольше я не появляюсь в Тарнхолде, тем сильнее становится его ярость. А когда Железный Кулак по-настоящему разъярён, он не останавливается, пока не получит то, что считает своим.

Я сидела на старой деревянной скамье у дома, глядя на далёкие холмы, и невольно сжимала кулаки. Весна уже полностью вступила в свои права, но внутри меня по-прежнему царила зимняя стужа.

Мы с Вэйлань пришли на небольшой базар на центральной площади деревушки рано утром, пока солнце ещё не припекало. Нужно было купить рис, сушёное мясо и немного специй — запасы в доме подходили к концу. Мы обе были под «Обманным ликом»: я — обычная крестьянка средних лет, Вэйлань — молодая девушка с простым, ничем не примечательным лицом.

Торговец сушёными фруктами, щербатый мужчина с маслянистым взглядом, как раз пытался всучить нам два мешка явно подпорченного товара по цене свежего.

— Лучший товар в округе, уважаемые! — заливался он. — Только вчера привезли! За два ляна серебра отдам оба мешка!

Я уже открыла рот, чтобы жёстко осадить наглеца, когда рядом раздался спокойный, приятный голос:

— Дядюшка, ты, кажется, ошибся. Эти финики сушат уже третий месяц, и плесень на них видна даже слепому. За такой «лучший товар» и полляна будет много.

Мы одновременно обернулись.

Рядом стоял молодой мужчина, примерно моего возраста. Высокий — на голову выше меня, широкоплечий, но при этом гибкий, как хороший клинок. Чёрные волосы были небрежно собраны в хвост, несколько прядей падали на лицо. Красивое, резко очерченное лицо с лёгкой, почти ленивой улыбкой. Глаза — тёплого янтарного оттенка — смотрели на торговца с насмешливым превосходством.

Торговец мгновенно сник и начал бормотать извинения, торопливо меняя мешки на свежие.

Незнакомец повернулся к нам и слегка поклонился — ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо, но не подобострастно.

— Прошу прощения, что вмешался. Но смотреть, как честных людей пытаются обобрать, выше моих сил, — он улыбнулся шире, и улыбка вышла неожиданно обаятельной. — Линь Чжэ. Прибыл вчера вместе с проходящим караваном. Весна наконец-то вступила в свои права, госпожа.

Я почувствовала, как напряглась Вэйлань рядом со мной. Она стояла очень тихо, почти не дыша, и смотрела на незнакомца с откровенной подозрительностью. Я тоже была настороже.

— Благодарю за помощь, господин Линь, — ответила я ровно, стараясь говорить простонародным тоном. — Но мы сами справились бы.

— Не сомневаюсь, — легко согласился он, хотя в глазах мелькнуло понимание. — Просто иногда полезно иметь лишнюю пару глаз. Особенно в незнакомом месте.

Он не стал навязываться. Просто кивнул нам обоим, сказал ещё пару ничего не значащих вежливых фраз и отошёл к соседнему ряду, где торговали тканями.

Мы быстро закончили покупки и направились обратно.

Только когда мы отошли достаточно далеко от базара и свернули в узкий переулок, Вэйлань наконец заговорила. Она почти прижалась ко мне и прошептала так тихо, что я едва расслышала:

— Он кажется знакомым… Но я не помню откуда.

Я резко остановилась и посмотрела на неё.

— Ты уверена?

Вэйлань покачала головой, кусая губу.

— Нет… Но лицо… голос… что-то в нём есть. Я точно его где-то видела. Во дворце? Или… — она замолчала, не договорив.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Новый человек в деревне. Красивый, обаятельный, слишком хорошо воспитанный для простого караванщика. И теперь ещё Вэйлань говорит, что он кажется знакомым.

Это могло быть совпадением. А могло быть очень большой проблемой.

На следующий день после встречи на базаре Линь Чжэ снова появился в нашей жизни — и на этот раз не один.

Мы с Торном пошли к колодцу за водой ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату. У старого каменного колодца стояла небольшая группа людей: семеро мужчин и три женщины в потрёпанной дорожной одежде. Рядом были привязаны крепкие верблюды и две повозки, крытые выцветшим холстом.

В центре группы стоял Линь Чжэ. Он негромко разговаривал со старшим караванщиком — высоким, обветренным мужчиной с седой бородой. Когда мы подошли ближе, Линь Чжэ обернулся и одарил нас своей фирменной лёгкой, опасно-привлекательной улыбкой.

— Опять встречаемся, госпожа. Мир тесен, особенно в такой маленькой деревне.

Торн едва заметно напрягся рядом со мной. Я почувствовала это по тому, как изменился его хват на ведре.

— Это ваш караван? — спросила я спокойно.

— Не совсем мой, — Линь Чжэ пожал плечами с небрежной грацией. — Я присоединился к нему в Лунбэе[2]. Везём шёлк, нефрит и лекарственные травы из западных провинций в Хайлань[3]. А оттуда… кто знает. Может, дальше на юг. А может, и через пустыню, если погода позволит.

Лунбэй. До моего дома рукой подать. Тогда зачем делать такой огромный крюк через Хайлань? В обход столицы?

Он сделал паузу и посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Правда, в последние дни у нас возникли… небольшие сложности. Двое проводников слегли с лихорадкой ещё в прошлом городе. Теперь нам нужен кто-то, кто хорошо знает местные тайные тропы через западную окраину пустыни. Особенно те, что обходят официальные посты.

Последние слова он произнёс значительно тише, почти шёпотом, и посмотрел мне прямо в глаза.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он знал. Или, по крайней мере, сильно догадывался.

Торн шагнул вперёд, частично загораживая меня собой.

— А зачем честному каравану обходить официальные посты, господин Линь? — спросил он низким голосом.

Линь Чжэ тихо рассмеялся. Смех был приятным, но в нём не было тепла.

— Честный караван боится многого, друг мой. Особенно когда в грузе не только шёлк и травы. — он понизил голос ещё сильнее. — Среди ящиков есть несколько… особенных. За такие императорская стража готова платить золотом. Или рубить головы тем, кто их перевозит.

Он оглянулся на своих спутников, убедившись, что никто не подходит слишком близко, и продолжил:

— Я ищу надёжных, молчаливых людей, которые проведут нас тайной тропой. Плачу хорошо. Очень хорошо. Пятьдесят лян серебра каждому проводнику. Плюс безопасный выход из провинции.

Вэйлань, которая подошла чуть позже и услышала последние слова, побледнела под своим «Обманным ликом». Она стояла позади меня и молчала, но я чувствовала, как она мелко дрожит.

Я смотрела на Линь Чжэ и понимала: это не простое предложение.

Это была либо ловушка, либо шанс. Или и то, и другое одновременно.

— Почему вы решили обратиться именно к нам? — спросила я тихо.

Линь Чжэ улыбнулся шире, но глаза остались холодными и оценивающими.

— Потому что вы — не те, кем притворяетесь. И потому что я видел, как вы смотрите на западную дорогу. Так смотрят только те, кому очень нужно исчезнуть.

Он сделал шаг ближе и добавил почти ласково:

— Решайте быстрее, госпожа. Караван уходит через три дня. А императорские ищейки становятся всё настойчивее. Особенно после того, как нашли след северной принцессы где-то в этих краях…

Мы вернулись домой уже в сумерках. Торн сразу запер дверь на тяжёлый засов и встал у окна, внимательно наблюдая за улицей. Я поставила корзину с покупками на стол и только тогда заметила, как сильно побледнела Вэйлань.

Она стояла посреди комнаты, прижав ладони к щекам. Её «Обманный лик» дрожал и медленно сползал, открывая настоящее лицо — испуганное, растерянное, почти детское.

— Вэйлань? — тихо позвала я.

Она вздрогнула.

— Я вспомнила… — прошептала она дрожащим голосом. — Я знаю, где видела Линь Чжэ.

Торн резко обернулся. Я подошла ближе.

— Говори.

Вэйлань нервно теребила край рукава, делая несколько шагов по комнате.

— Это было прошлой осенью, за два месяца до твоего приезда в столицу. Я зашла в Павильон Лунного Света искать Юэлин… Двери в малый зал были приоткрыты. Я услышала голоса.

Она сглотнула.

— Там был мой брат… и ещё трое мужчин. Один из них — Линь Чжэ. Я запомнила его именно из-за глаз — этот странный янтарный цвет. Они говорили о «Спящей крови Феникса». Брат сказал, что я плохо расслышала, что мне показалось, и велел никому не рассказывать, чтобы люди не подумали лишнего.

Вэйлань сделала шаг назад и прислонилась спиной к стене.

— Он второй сын наместника Хуанмо[4].

Торн тихо выругался сквозь зубы.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как внутри всё холодеет. Линь Чжэ пришёл именно за нами. И этот караван — скорее всего, обманный манёвр.

Я медленно выдохнула, собираясь с мыслями.

— У нас есть несколько часов. Выбираемся из дома под покровом ночи. Торн, узнай, сколько людей следит за домом и как можно прошмыгнуть мимо. Вэйлань, тебе придётся за два часа сплести новое плетение.

Мы быстро собрали вещи и стали ждать возвращения Торна с разведки. Вэйлань сидела на полу, старательно плетя нити тишины. В деревенской местности это давалось проще, чем в городе.

— Как думаешь… мы могли бы осесть здесь? — вдруг тихо выдохнула она. — Было бы неплохо…

Я посмотрела на неё. Да, неплохо. Если бы я была обычной девушкой с простыми талантами, которые позволяют просто выжить, возможно, так и поступила бы. Но меня всю жизнь готовили возглавить королевство или империю. Я умею только это. И тайную магию, за которую убьют, даже не задумываясь.

Долго в таких условиях мы не протянем. Мы держимся только за счёт оставшихся денег и охотничьего мастерства Торна.

— У нас с тобой другая судьба, — мягко сказала я, взяв её руки в свои. Её ладони уже немного огрубели от непривычной работы. — Даже если бы ты не была принцессой, с твоими способностями было бы кощунством не развивать силу. Не учиться.

Вэйлань тихо кивнула.

— Да… ты, как всегда, права.

— Переживаешь?

Она посмотрела на меня щенячьим взглядом.

— Мой брат… он не злодей. Я в это не верю.

— Мы не знаем всего, — успокоила я её. — Рано строить предположения.

Она словно повторяла мою собственную судьбу. И в этот момент мне очень сильно захотелось её защитить.

Торн задерживался, и мы с Вэйлань начали уже всерьёз переживать. Мы потушили свет во всём доме и сидели в полной темноте, прислушиваясь к каждому шороху за окном.

— Говорят, если выпить «крови Феникса», можно обрести небывалую силу… — тихо произнесла Вэйлань.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Ты плохо училась? Если в твоих венах не течёт кровь потомков, ты просто сгоришь изнутри через пару недель. Буквально.

— Оу… — Вэйлань покачала головой, явно расстроенная собственной наивностью.

Я помолчала, обдумывая её слова.

Если Линь Чжэ действительно везёт запрещённый товар… тогда зачем он ему? Он сам не сможет им воспользоваться. Ради денег? Он в их не нуждается. Не думаю, что он вместе с принцем будет рисковать своей жизнью просто так.

Если бы такой артефакт мог пробудить мою истинную силу, я бы сейчас не сидела здесь в темноте. Я бы уже бежала к стоянке его каравана. Но выпив её, я, скорее всего, почти ничего не получу. Моя сила и так намного сильнее, чем у любого монаха, всю жизнь практикующего плетение нитей. Отец был предельно чёток: только после свадьбы.

Я наблюдала, как Вэйлань отрабатывает плетение до автоматизма. Её пальцы уже двигались гораздо ловчее, чем несколько недель назад. И вдруг в голову пришла неожиданная, очень неприятная мысль.

Селин.

Если Линь Чжэ связан с принцем, то эта кровь возможно — для неё?

Если она её примет, то это несомненно подействует. Сейчас её умения я бы сравнила со способностями Вэйлань. А после принятия крови… я даже не представляла, какой это даст результат.

Я прикрыла глаза и тяжело, удручённо выдохнула.

«Почему просто нельзя выйти за первого встречного? К чему все эти сложности?!»

От осознания собственной беспомощности я едва не ударила ладонью по столу, но вовремя сдержалась, вспомнив, что я не одна в комнате.

Торн вернулся на три часа позже, чем мы планировали. К тому моменту мы с Вэйлань уже извелись от беспокойства. Как только он тихо постучал условным сигналом, мы выскользнули из дома под покровом ночи, не сказав ни слова.

— Были некоторые неприятности, — коротко бросил он, когда мы уже двигались прочь от деревни. — Но я их решил.

Мы выбирались просёлочными и скрытыми тропами. За то время, что мы жили здесь, Торн успел изучить и найти не один путь, пока охотился. Он сумел раздобыть только двух лошадей. На одну сел он, на вторую — я с Вэйлань.

Мы гнали их так, словно за нами действительно гнался бог преисподней.

Только к рассвету мы наконец остановились на привал в небольшой роще у подножия холмов. Лошади тяжело дышали, покрытые пеной. Мы быстро перекусили сухарями и вяленым мясом, напоили и накормили животных, после чего присели отдохнуть.

От долгой скачки болело всё тело. Даже Торн, обычно не подававший виду, слегка морщился, потирая поясницу.

Он встал на колени, развернул потрёпанную карту и ткнул пальцем в нужное место.

— Мы недалеко от границы с Юльлань.

Я посмотрела на карту и тяжело вздохнула.

— Это похоже на западню, — удручённо пробормотала я. — Впереди Хуанмо. В обход гор мы практически упрёмся в столицу. Идти через тёмные горы — это займёт целую вечность. Нужно как-то попасть в Хэйфэнлин[5].

Торн покачал головой.

— Безопаснее всего будет идти именно через Хуанмо, — сказал он спокойно. — У столицы наверняка куча постов и усиленные патрули. Там нас будут ждать в первую очередь.

Два месяца, которые мы провели в дороге, дались нам тяжело. Мы устали не только физически, но и морально. Скудная провизия, постоянные лишения, ночёвки под открытым небом — в итоге мы сильно похудели. Большую часть еды мы отдавали Торну. Если что-то случится, именно он должен был остаться в силах, чтобы защитить нас.

К тому моменту, как мы добрались до Хуанмо, единственное, о чём мы с Вэйлань мечтали — это принять горячую ванну, выспаться в настоящей постели и поесть досыта. Приоритеты меняются удивительно быстро, когда несколько дней подряд приходится голодать.

Торн, под личиной простого путешественника, которую мы выбрали для въезда в город, подошёл к хозяйке небольшой гостиницы.

— Нам пару комнат, хозяйка. Для меня и моей семьи.

Женщина расплылась в широкой улыбке и проводила нас наверх, непрерывно кланяясь и что-то приговаривая.

Я видела, как дрожали руки у Вэйлань — не от напряжения плетения, а от голода. Сама я поднималась на второй этаж из последних сил, держась рукой за перила. Каждый шаг давался с трудом.

Когда дверь за нами закрылась и мы остались наконец одни, Вэйлань прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол, закрыв глаза.

— Я больше не могу… — тихо прошептала она. — Ещё один день без нормальной еды, и я просто упаду.

Торн запер дверь и только после этого позволил себе тяжело выдохнуть.

— Сегодня отдыхаем по-настоящему, — сказал он низким голосом. — Завтра будем решать, что дальше.

Я подошла к узкому окну второго этажа и слегка отодвинула потрёпанную бумажную занавеску.

Утреннее солнце только-только поднялось, окрашивая небо в мягкий тёмно-розовый цвет. Вид открывался на главную улицу небольшого приграничного городка Хуанмо. Воздух здесь был сухим и пыльным, с горьковатой примесью песка и полыни. Даже на рассвете чувствовалось дыхание пустыни.

Внизу по улице неспешно двигались люди. Большинство — местные жители в практичной одежде западных провинций: свободные полотняные и хлопковые халаты песочного, серо-бежевого и выцветшего синего цветов, с широкими рукавами и высокими воротниками, защищающими от ветра и песка. Многие мужчины носили поверх халатов короткие кожаные безрукавки и головные повязки или войлочные шляпы с широкими полями. Женщины одевались скромнее — длинные туники с разрезами по бокам, часто с тёмными накидками или шарфами, закрывающими волосы и нижнюю часть лица.

По улице проходили караванщики в пыльных дорожных плащах, торговцы с тележками, груженными сушёными фруктами, вяленым мясом и глиняными кувшинами. Двое стражников в потрёпанных кожаных доспехах с эмблемой местного наместника лениво прогуливались вдоль улицы, почти не глядя по сторонам. Здесь, на краю империи, порядок держался больше по привычке, чем по строгому надзору.

За крышами низких глинобитных и деревянных домов виднелись рыжеватые холмы и далёкие силуэты гор, уже подсвеченные первыми лучами солнца. Ветер иногда поднимал тонкую песчаную пыль, которая кружилась в воздухе, словно золотистый дым.

Я смотрела на эту картину, чувствуя странную смесь усталости и осторожного облегчения. Мы наконец-то были в относительной безопасности… хотя бы ещё на одну ночь.

Сзади тихо подошла Вэйлань. Она выглядела измождённой, но решительной.

— Я схожу за новой одеждой, — прошептала она. — Идём со мной.

Я кивнула, не отводя взгляда от окна.

— Идём.

Мы спустились вниз и медленно пошли по улице. Я то и дело поглядывала на Вэйлань, гадая, что же заставило её пуститься со мной в бега. Мы уже достаточно долго были вместе, пережили немало невзгод. Торн даже учил её ловить рыбу. Это чего-то да стоило.

Наконец я решилась и спросила тихо:

— Почему ты сбежала из дома?

Вэйлань хмыкнула, но я заметила, как на мгновение она напряглась.

— Ты долго держалась, — ответила она с лёгкой улыбкой. — А почему сбежала ты?

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Погоди… — я невольно усмехнулась. — Всё это время ты бежала с человеком, даже не подозревая, от чего он бежит и почему?

Меня это так позабавило, что я рассмеялась — по-настоящему, впервые за несколько месяцев. Смех вышел немного хриплым, но искренним.

Вэйлань тоже улыбнулась, хотя в её глазах всё ещё оставалась настороженность.

— А вдруг я убийца или человек, которому совсем не стоит доверять? — тихо сказала я, глядя на Вэйлань. — Ты совершенно не разбираешься в людях. Так нельзя.

Она вдруг взяла мою руку и крепко сжала пальцы. Её ладонь была неожиданно тёплой и сильной.

— Ты спасла мне жизнь, рискуя своей, — произнесла она серьёзно. — Я знала, что ты не причинишь мне вреда.

Я поджала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Твоя вера в меня… беспочвенна.

Я не заслуживаю её.

Сколько раз я думала о том, чтобы бросить их с Торном на произвол судьбы. Если Вэйлань выживет — император щедро наградит любого, кто её вернёт. А Торн… он солдат. Он выживет или нет.

Я корила себя за эти тёмные мысли, пыталась убедить себя, что у меня нет выбора. Но не получалось. А сейчас я просто шла рядом с ней по пыльной улице к лавке, чтобы купить новую одежду.

Вэйлань всё ещё держала мою руку. Не сильно, но уверенно, словно боялась, что я исчезну, если она отпустит.

— Может, и беспочвенна, — тихо ответила она, не глядя на меня. — Но я всё равно верю. Потому что кроме тебя и Торна у меня сейчас никого нет.

Я промолчала.

Слова застряли в горле.

Вместо ответа я лишь слегка сжала её пальцы в ответ — коротко, почти незаметно.

Мы продолжили идти по улице, две беглянки в чужом городе, под чужими лицами, держась за руки, словно это могло защитить нас от всего мира.

— Ну так как? — я заглянула ей в глаза. — Почему ты сбежала?

Вэйлань отвела взгляд и посмотрела куда-то в сторону, на пыльную улицу. Она явно не хотела отвечать.

— Ты будешь смеяться…

— Из-за мужчины? — не смогла я скрыть разочарования в голосе.

Она нахмурилась, но всё же продолжила, уже переступая порог небольшой лавки:

— Не только… — тяжело выдохнула она. — Отец хотел выдать меня замуж, чтобы укрепить своё положение. Настроение при дворе и среди министров за последние четыре года сильно изменилось.

— Выдать за кого? — спросила я, мысленно перебирая имена тех, кого знала.

Вэйлань остановилась у прилавка с тканями, провела пальцами по грубому холсту, словно это помогало ей собраться с мыслями.

— За одного из западных наместников, — тихо ответила она. — Он старше моего отца.

Она говорила очень тихо, но с надрывом, словно снова проживала всё это заново. В её голосе слышалась горечь и отвращение.

— Ему уже за пятьдесят. У него три жены и куча наложниц. Отец сказал, что это «выгодный политический союз»… — она горько усмехнулась. — А я должна была стать четвёртой женой, чтобы западные кланы не взбунтовались.

Вэйлань замолчала, сжимая в пальцах край ткани так сильно, что побелели костяшки.

Я стояла рядом и не знала, что сказать. Всё вдруг стало ещё более мерзким и понятным.

— Поэтому ты и сбежала… — тихо произнесла я.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Я не хочу быть разменной монетой. Ни для отца, ни для брата, ни для кого-то ещё. Лучше уж голодать и прятаться здесь, чем… чем это.

— Я принцесса, дочь самого императора! — прорычала Вэйлань, и в её голосе смешались ярость и боль. — А меня — в четвёртые жены… Я лучше умру, чем потерплю такой позор.

Я молчала, давая ей выговориться.

— Когда я тогда спросила тебя при побеге, из-за кого всё это… в твоём голосе не было злости. Там было смущение, — тихо заметила я.

Вэйлань отвела взгляд. Её пальцы нервно теребили край грубой ткани на прилавке.

— Мне нравится один человек… — наконец выдохнула она. — Но он сказал, что ни за что не…

Она резко замолчала, прикусив губу. Я не стала допытываться. Захочет — сама расскажет. По тому, как горели её щёки и как она избегала моего взгляда, было видно: она всё ещё влюблена. До сих пор.

Но то, что при дворе неспокойно, я услышала впервые. И это странно. Ведь когда отец отправлял меня в Цзиньлун, он ничего не сказал об этом. Ни слова.

Или умышленно умолчал?

Эта мысль холодной иглой кольнула в груди. Если даже отец скрывал от меня настоящую обстановку при дворе… значит, ситуация гораздо хуже, чем я думала.

Вэйлань стояла рядом, опустив голову, и казалась сейчас совсем маленькой и беззащитной. Совсем не похожей на ту надменную младшую принцессу, которую я когда-то видела во дворце.

Я тихо вздохнула и положила руку ей на плечо.

— Мы разберёмся, — сказала я мягче, чем обычно. — И с твоим отцом, и с этим… человеком. Но не сегодня. Сегодня нам нужна просто одежда и горячая еда.

Спустя луну тяжёлого пути мы наконец добрались до Хуанмо-Чэн — главного города западной провинции.

Город встретил нас пылью, густым запахом жареного мяса и пряностей, гомоном улиц и далёким звоном колоколов с дозорных башен. Мы остановились в скромном, но чистом постоялом дворе «Лунный Ветер» на окраине торгового квартала. Хозяйка — немолодая женщина с усталыми глазами — молча проводила нас в две смежные комнаты на втором этаже.

Вэйлань едва дождалась, пока за нами закроется дверь.

— Айрис, пожалуйста… — она умоляюще посмотрела на меня. — Этот наряд я случайно порвала ещё три дня назад. Я больше не могу в нём ходить. Давай сходим в лавку прямо сейчас.

Я устало кивнула. После месяца скитаний даже простая смена одежды казалась немыслимой роскошью.

Лавка готового платья находилась всего в двух кварталах. Мы вошли под тихий звон медных колокольчиков. Внутри пахло новой тканью, сандалом и лёгкой плесенью.

Мы медленно перебирали платья, когда в лавку почти влетела девушка немного старше нас. Высокая, с надменным выражением лица и идеально уложенной причёской. Она окинула нас быстрым, презрительным взглядом и едва заметно скривила губы, словно мы были грязью у неё под ногами.

Хозяин лавки поспешно наклонился к нам и почти беззвучно прошептал:

— Это госпожа Лань, дочь главы уезда. Она часто сюда заходит… прошу вас, не обращайте внимания.

Вэйлань едва заметно поморщилась.

Я хотела проверить своё отражение и повернулась к большому бронзовому зеркалу в углу.

И замерла.

На меня смотрело красивое, совершенно незнакомое лицо. Слишком красивое.

Тонкие аристократические черты, слегка приподнятые глаза с мягким разрезом, изящный нос, нежные губы. Лицо молодой благородной девушки, на которое невольно хочется смотреть дольше, чем следует.

Сегодня утром, в спешке после ночного перехода, я полностью доверилась Вэйлань и не проверила результат.

Вэйлань, заметив моё оцепенение, подошла ближе и тихо выдохнула:

— Ой…

Я медленно повернулась к ней. В моих глазах ясно читался вопрос: «Что ты натворила?»

Она виновато опустила взгляд, но в уголках губ всё равно дрожала предательская улыбка.

— Я… немного увлеклась, — прошептала она. — Хотела сделать тебя красивее. Получилось… слишком хорошо.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, стараясь сохранить спокойствие.

— Надо же было додуматься, — бормотала я всю дорогу обратно, низко надвинув капюшон и глядя себе под ноги.

— Я же извинилась… — виновато протянула Вэйлань, едва поспевая за мной. — Просто хотелось, чтобы ты была немного красивее. Ты всегда выбираешь такие ужасные лица.

Я резко обернулась.

— С безобразным лицом никто не будет смотреть тебе вслед и пытаться завести разговор. Чем меньше людей мы привлекаем, тем лучше.

Пока я это говорила, проходящий мимо мужчина вдруг приостановился и повернул голову в мою сторону. Его взгляд задержался дольше, чем следовало.

Я зарычала от досады, схватила Вэйлань за руку и почти силой потащила в сторону постоялого двора.

— Айрис, подожди! — тихо засмеялась она, хотя и пыталась выглядеть виноватой. — Ну правда же… ты теперь выглядишь как настоящая аристократка. Разве это плохо?

— Плохо, — отрезала я. — Потому что аристократки не бегают по пыльным дорогам.

Вэйлань шла рядом, чуть прикусывая губу, но в её глазах всё ещё плясали весёлые искорки.

— В следующий раз я сделаю тебя чуть менее красивой, — пообещала она шёпотом. — Честно.

— В следующий раз, — процедила я сквозь зубы, — ты вообще не будешь…

Прервалась на полу слове сохраняя терпение.

Она тихо хихикнула, но тут же замолчала, увидев мой тяжёлый взгляд.

Я плотнее надвинула капюшон и ускорила шаг.

Теперь даже простая прогулка за одеждой превратилась в проблему.

А до Тарнхолда было ещё очень и очень далеко.

Мы почти дошли до постоялого двора, когда впереди, на перекрёстке двух узких улочек, раздались крики и звуки ударов.

Несколько человек дрались посреди пыльной дороги. Кулаки, ругань, глухие удары о тело. Толпа зевак уже начала собираться, но никто не спешил вмешиваться.

Среди дерущихся я сразу заметила высокую фигуру в тёмно-синем дорожном халате.

Линь Чжэ.

Он отбивался от троих нападавших с холодной, почти ленивой грацией. Один из противников уже лежал на земле, держась за сломанную руку. Второй попытался ударить его ножом, но Линь Чжэ ловко ушёл в сторону и ответил точным ударом локтя в челюсть. Третий, самый крупный, замахнулся дубинкой.

Вэйлань невольно схватила меня за рукав.

— Это он… — тихо выдохнула она.

Я не ответила. Мой взгляд был прикован к Линь Чжэ. Даже в драке он двигался красиво — экономно, точно, без лишних движений. Как человек, который привык, что его тело слушается беспрекословно.

В следующее мгновение он перехватил дубинку нападавшего, вывернул её из рук и одним мощным ударом в солнечное сплетение отправил здоровяка на землю. Тот рухнул с тяжёлым стоном и больше не поднимался.

Линь Чжэ выпрямился, отряхнул пыль с рукава и огляделся. Его янтарные глаза скользнули по толпе… и остановились на нас.

На миг его лицо изменилось. Удивление, потом что-то похожее на удовлетворение. Он улыбнулся — той самой опасно-привлекательной улыбкой, которую я уже ненавидела. Такая же улыбка была у принца Лун Юэ, улыбка превосходства.

— Госпожа… — начал он, делая шаг в нашу сторону.

Я мгновенно развернулась, потянув Вэйлань за собой.

— Не останавливайся, — тихо процедила я сквозь зубы. — Идём.

Но было поздно.

Линь Чжэ уже шёл к нам, легко перешагивая через стонущих противников. На его лице не было ни капли усталости или злости — только лёгкое любопытство и что-то ещё, чего я не могла сразу прочитать.

— Какая неожиданная встреча, — произнёс он, когда оказался достаточно близко, чтобы говорить тихо. — Я думал, вы уже далеко от этих краёв. А вы, оказывается, всё ещё здесь. И… — его взгляд скользнул по мо

Вэйлань напряглась рядом со мной. Я чувствовала, как она дрожит.

— Это не твоё дело, — холодно ответила я, не останавливаясь.

Линь Чжэ легко догнал нас и пошёл рядом, словно мы были старыми знакомыми.

— Возможно, и не моё, — согласился он спокойно. — Но когда я вижу двух беглянок, которые пытаются спрятаться в моём родном городе, мне становится… любопытно. Особенно когда одна из них выглядит так, будто только что сошла с придворного портрета.

Он наклонился чуть ближе и почти шёпотом добавил:

— Красивая работа, принцесса Вэйлань. Но, боюсь, слишком красивая для этого места.

Я резко остановилась и повернулась к нему лицом. Мой голос был тихим, но твёрдым:

— Если ты сейчас же не отойдёшь, я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще открыл рот.

Линь Чжэ посмотрел на меня сверху вниз. В его янтарных глазах мелькнуло что-то опасное и одновременно восхищённое.

— Ого, — тихо сказал он. — А ты действительно та, о ком говорят.

Он сделал шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте, но улыбка с его лица никуда не исчезла.

— Не бойтесь. Я не собираюсь вас выдавать. Пока. Но нам всё равно нужно поговорить. И чем скорее, тем лучше.

Он кивнул в сторону переулка.

— Сегодня вечером. У старого колодца за восточными воротами. Приходите одни. Или не приходите вовсе. Выбор за вами.

Не дожидаясь ответа, Линь Чжэ развернулся и спокойно пошёл обратно к своим поверженным противникам, словно ничего не произошло.

Я стояла на месте, чувствуя, как сердце тяжело стучит в груди.

Вэйлань тихо выдохнула:

— Он знает…

— Знает, — мрачно подтвердила я. — И теперь мы в ещё большей беде.

Поздней ночью мы уже были готовы к отъезду. Тени в комнате казались гуще обычного, будто сама тьма не хотела отпускать нас. Вэйлань тихо бормотала что-то себе под нос — о том, как ей хотелось бы остаться здесь подольше, как всё могло бы сложиться иначе, если бы не Линь Чжэ…

Дальше я уже не слушала. Я не собиралась идти на встречу у старого колодца. Слишком очевидная ловушка. Слишком предсказуемый ход. Я почти видела это: он ждет в тени, опершись о каменный край, с этим своим спокойным, внимательным взглядом. Сначала — слова. Осторожные, выверенные. Затем — давление. Угрозы, замаскированные под заботу. Уговоры, от которых не так-то просто отказаться. И, в конце концов, попытка втянуть меня в союз, который выгоден только ему.

Нет. Борьба за императорский трон меня не касается. Больше нет.

Я чужая в этой империи. Пусть они разрывают друг друга на части — меня это не касается. Я не обязана спасать то, что никогда не было моим.

Но одна мысль упрямо возвращалась, не давая покоя.

Как Линь Чжэ понял, кто скрывается за маской из судьбоносных нитей?

Я остановилась, машинально проверяя крепления плаща, и нахмурилась. Эта маска была не просто иллюзией.

«Может, он владеет магией, о которой я не слышала?» — мелькнула мысль.

Возможно.

Но это не объясняло всего.

Он явно связан с принцем — слишком много совпадений, слишком уверенно ведет себя. Но при этом… он не выглядел человеком, который служит. В его словах, в его взгляде не было покорности. Только расчёт.

И это настораживало сильнее всего.

Мы снова покидали город окольными путями. Уставшие и изможденные от бесконечной дороги, которая казалось никогда не кончится. Но впепеди нас ждал Хэйфэнлин.

И чем ближе я становиласть к дому тем спокойней мне на душе.

— Стойте! — шикнул нам Торн. Подовая знак рукой остановится.

Вэйлань сжалась позади меня, обхватывая талию посильнее:

— Что такое? — шепнула она.

Я лишь коротко матнула головой, давая понять чтобы была тише.

Листья деревье шелестели, что сложно было разобрать звуки, ветер гнал писок под ногами, мешая услышать опасность. Но долго нам прислушиватся не пришлось. Буквально из всех щелей повылазели люди в чёрном. Со всех сторон. Из-за деревьев, из-за валунов, из провалов между кустами. Их было больше, чем казалось на первый взгляд

— Разбойники, — глухо прорычал Торн, уже перехватывая оружие.

Один из них шагнул вперёд.

Невысокий, но сбитый, словно каменная глыба. Плечи широкие, движения уверенные. Он не спешил — знал, что перевес на их стороне.

— Отдавайте всё ценное, — сказал он спокойно, почти лениво. — И, возможно, уйдёте живыми.

Вэйлань позади меня вздрогнула.

— Мы всего лишь бедные путники, — ответила я, выдержав его взгляд. — Единственное наше богатство — лошади. Без них мы не переживём путь дальше.

Он усмехнулся.

— Тогда вам не повезло, — протянул он. — Потому что лошади нам тоже пригодятся.

Тишина натянулась.

«И что нам делать?.. Их слишком много».

Мысль пронеслась в голове быстро, почти панически — и тут же натолкнулась на холодный, трезвый расчёт.

Вариантов было всего два.

Бежать.

Я на мгновение представила это: рывок в темноту, ветки, хлещущие по лицу, крики за спиной, топот погони. Вэйлань не выдержит темпа. Торн будет прикрывать до последнего… и, скорее всего, останется там.

А дальше — лес. Чужой и безжалостный. И удача, на которую я не привыкла полагаться.

Второй вариант — сила. Моя сила.

Если применю её сейчас… по-настоящему, всё закончится быстро. Слишком быстро. Эти люди даже не успеют понять, что произошло.

Но поймут другие.

Торн.

Он не глуп. Он уже подозревает. Видит слишком много, замечает детали, которые остальные пропускают. Ему хватит одного взгляда, одного неверного движения, чтобы сложить всё воедино.

Вэйлань… возможно, не сразу. Но и она не слепая.

А потом — слухи. Слухи ползут быстрее огня по сухой траве.

И если правда вырвется наружу…

Я стану не просто беглянкой, стану целью. Добычей.

Той, за кем начнут охотиться — не из страха, а из жадности. Из желания заполучить силу. Подчинить. Уничтожить.

Каждый второй в этой проклятой империи захочет либо склонить меня на свою сторону… либо увидеть мою голову на пике.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как холод возвращается на своё место.

Нет. Так не пойдёт.

Я уже была готова пустить коня в галоп.

Мышцы напряглись, пальцы крепче сжали поводья — ещё мгновение, и мы сорвёмся с места, разрывая кольцо, пока оно не сомкнулось окончательно.

И в этот самый момент… из кустов буквально выплыл человек.

Не вышел. Не выбежал. Именно выплыл — тихо, неестественно, словно тень, решившая обрести плоть.

Мы вздрогнули все. Даже разбойники.

Напряжение было натянуто до предела, и любое движение могло сорвать его — резкое, глупое, смертельное. Появление незнакомца ударило по нервам сильнее любого крика.

Он шатался.

Медленно, неровно, будто пьяный или раненый. Плечи опущены, шаги сбивчивые. Он бормотал что-то себе под нос — слова сливались в вязкую кашу, неразборчивую и раздражающую.

Один из бандитов выругался и шагнул вперёд, резко вскидывая меч.

— Эй! Ты ещё кто такой?

Незнакомец остановился. Резко. Будто его дёрнули за невидимую нить. И медленно поднял руки. Капюшон всё ещё скрывал лицо.

— Господин… — пробормотал он, запинаясь.

Голос был странный. Слишком мягкий для пьяного. Слишком… трезвый.

Он икнул.

Почти театрально.

— Не стоит… — добавил он, чуть покачнувшись, — угрожать мне.

Всё произошло в одно мгновение. Незнакомец, до этого почти безучастный к нашей персоне, внезапно поднял голову и устремил на нас с Вэйлин взгляд — ясный, холодный, лишённый и намёка на пьяное помутнение.

Он хмыкнул — тихо, почти насмешливо — и сделал едва заметное движение рукой.

Этого оказалось достаточно.

Наша лошадь резко взвилась на дыбы, с диким ржанием сбрасывая Вэйлань. Та вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула на землю. Лошадь сорвалась в галоп.

Я едва успела вцепиться в поводья — пальцы сжались до боли, тело дёрнуло вперёд, но я удержалась, повиснув на рывке.

Лошадь вырвалась на открытую местность.

Ветер хлестнул в лицо, мир распался на рывки — тени, свет, глухой топот копыт. Всё происходило слишком быстро, чтобы успеть подумать.

И так же внезапно — остановка.

Резкая, как удар.

Лошадь взвилась, тормозя всем корпусом, и меня выбросило из седла, будто я ничего не весила.

Мгновение — и земля рванулась навстречу.

Последнее, что я запомнила, — это как лечу вниз.

Я почувствовала сильный, сладковато-терпкий запах благовоний. Он проникал глубоко в лёгкие, слишком густой и тяжёлый, отчего меня сразу же затошнило. Я поморщилась и с усилием открыла глаза.

Я села на широкой постели. Комната была богато убрана: тёмное дерево, тяжёлые шёлковые драпировки, резные ширмы и тусклый свет масляных ламп. Ничего похожего на постоялый двор или заброшенный домик.

Последнее, что я помнила — как лошадь в панике сбросила меня с седла.

«Вэйлань! Торн!»

Я резко вскочила на ноги, но комнату тут же качнуло. Ноги подкосились, и я рухнула вперёд, хватаясь за первое, что попалось под руку. Раздался звон падающего бронзового подсвечника.

Я стояла на коленях, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло, голова кружилась так сильно, что тошнота подкатила к горлу.

— Всё хорошо… — раздался спокойный, мягкий голос. — Не пытайся вставать так резко.

Я медленно подняла голову.

Передо мной присел мужчина не больше тридцати на вид. Красивое, строгое лицо, тёмно-синий халат с золотой вышивкой. Его глаза смотрели внимательно и спокойно.

— Всё хорошо, принцесса, — мягко произнёс он. — Вы в безопасности.

«Принцесса…»

Я опустила взгляд на свои руки. Тонкие, изящные пальцы. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам. Маска из нитей полностью рассеялась.

— Девушка… — хрипло выдохнула я, хватаясь за его рукав. — Девушка, которая была со мной. Где она? С ней всё в порядке?

Он улыбнулся уголком губ — спокойно и чуть снисходительно.

— С ней всё в полном порядке. Она отдыхает в соседней комнате.

Входная дверь тихо заскрипела. Я подняла голову.

На пороге стоял Линь Чжэ.

Он опирался плечом о косяк, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с той самой широкой, опасно-привлекательной улыбкой.

— Ну привет, красавица, — сказал он почти ласково. — Давно не виделись.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Я медленно разжала пальцы, отпуская рукав незнакомца, и выпрямилась, насколько позволяла всё ещё кружащаяся голова.

Ловушка?

Я медленно отстранилась от незнакомца и села обратно на постель, пытаясь дышать глубоко и размеренно. Голова всё ещё кружилась, но я заставила себя сосредоточиться.

— Кто вы? Как ваше имя? — спросила я, глядя на него в упор.

Мужчина слегка нахмурился, но ответил спокойно и вежливо:

— Цзи Юнь, ваше высочество.

Имя было мне совершенно незнакомо. Однако то, как свободно и уверенно он держался рядом с Линь Чжэ, говорило о том, что они хорошо знакомы. Возможно, даже давно.

«Надо выведать у них хоть какую-то информацию», — подумала я, стараясь сохранить ясность мыслей несмотря на туман в голове.

Цзи Юнь стоял неподвижно, слегка склонив голову, и наблюдал за мной с вежливым, но настороженным интересом. В его взгляде не было ни подобострастия, ни открытой угрозы — только спокойная оценка, словно он пытался понять, насколько я опасна в своём нынешнем состоянии.

Линь Чжэ, всё ещё стоявший у двери, тихо усмехнулся.

— Не стоит так напрягаться, принцесса. Цзи Юнь — мой старый друг и… скажем так, полезный спутник. Он не причинит вам вреда. По крайней мере, пока вы не начнёте делать глупости.

Я перевела взгляд с одного на другого.

Два человека, явно хорошо знающие друг друга. Один — обаятельный и опасный сын наместника. Второй — загадочный, с мягким голосом и странной, почти неуловимой аурой.

И оба сейчас стояли между мной и выходом.

Я медленно выдохнула и спросила ровным голосом:

— Где Вэйлань и Торн?

В ответ молчание.

— Почему я здесь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на слабость.

Линь Чжэ прошёлся по комнате и спокойно опустился на низкую кушетку напротив кровати, закинул ногу на ногу и улыбнулся той самой раздражающей, обаятельной улыбкой.

— Почему бы вам не быть здесь, ваше высочество? — ответил он. — Мы спасли вас. Это ли не повод для благодарности?

Я уже открыла рот, чтобы сухо поблагодарить, но Цзи Юнь вдруг поднял руку, прерывая меня, и повернулся к Линь Чжэ с лёгкой насмешкой:

— Нарываешься на комплименты?

В комнате повисла короткая, но ощутимая пауза.

Линь Чжэ приподнял бровь, глядя на своего спутника с притворным удивлением.

— Я всего лишь констатирую факт, — пожал он плечами. — Принцесса Айрис была без сознания посреди леса, окружённая разбойниками. Мы вмешались. Разве это не достойно хотя бы простого «спасибо»?

Цзи Юнь тихо хмыкнул, но ничего не ответил. Его взгляд вернулся ко мне — спокойный, изучающий, без тени улыбки.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как возвращается ясность мыслей.

— Благодарю за спасение, — произнесла я ровным тоном. — Но это не объясняет, почему я нахожусь здесь. И где Вэйлань и Торн?

Линь Чжэ улыбнулся шире.

— Ваши спутники в безопасности. Девушка отдыхает в соседней комнате, а ваш… охранник сейчас под присмотром моих людей. Ничего с ними не случится. Пока вы ведёте себя разумно.

Он наклонился чуть вперёд, и его янтарные глаза блеснули.

— А что касается того, почему вы здесь… давайте назовём это «дружеским приглашением».

— Дружеским приглашением? — я не смогла сдержать сарказма.

Они это серьёзно? Это уже даже не смешно.

Цзи Юнь смотрел на меня спокойно, без тени улыбки. Линь Чжэ, напротив, слегка усмехнулся, но промолчал.

— Принцесса, вы получили небольшое сотрясение во время падения с лошади, — ровным голосом произнёс Цзи Юнь. — Глупо было бежать без оглядки в таком состоянии.

Я коротко и невесело рассмеялась.

— А ещё глупее — доверять незнакомцам.

В комнате повисла тишина.

Линь Чжэ откинулся на спинку кушетки, скрестив руки на груди, и с интересом наблюдал за нами, словно смотрел увлекательную пьесу.

Цзи Юнь же оставался совершенно спокойным. Он слегка наклонил голову, изучая меня.

— Мы не незнакомцы, ваше высочество. По крайней мере — не совсем. И мы действительно спасли вас. Разбойники были настроены весьма решительно.

— А вы, значит, оказались там совершенно случайно? — парировала я.

— Не совсем случайно, — честно ответил он. — Мы следили за вами уже несколько дней. Когда поняли, что вы направляетесь в сторону Хэйфэнлин… решили вмешаться до того, как вас убьют или захватят.

Он сделал паузу и добавил тише:

— Потому что мёртвая принцесса никому из нас не нужна.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Они следили за нами. Несколько дней.

Значит, всё это время мы были под наблюдением. И ни Торн, ни я этого не заметили.

Это было… тревожно. Это делало их опаснее, чем я думала.

Мне так и не дали увидеть Торна и Вэйлань.

Несколько дней меня заставляли лежать в постели, «поправлять здоровье». Каждый раз, когда я пыталась встать, рядом появлялся либо врач, либо молчаливый слуга, который мягко, но настойчиво уговаривал меня вернуться под одеяло. А когда врач наконец объявил, что моё состояние уже вне опасности, ко мне приставили «тень» — высокого молчаливого мужчину в сером халате, который ходил за мной по пятам, словно прирос к моей спине.

Когда Цзи Юнь наконец пришёл, я уже была готова взорваться от вынужденного бездействия.

— Следуйте за мной, принцесса, — спокойно сказал он.

Меня вывели во внутренний двор, окружённый высокими стенами из тёмного камня. Воздух был прохладным и свежим, с лёгким ароматом цветущих магнолий. Мы прошли через сад и остановились перед небольшим изящным павильоном, стоявшим на берегу искусственного пруда. Его крыша из тёмно-зелёной черепицы изгибалась, как крылья птицы, а резные колонны были украшены тонкой золотой росписью.

Цзи Юнь жестом пригласил меня войти первым.

Внутри павильона было светло и просторно. На низком столике уже стояли чайные приборы и несколько блюд с лёгкими закусками. За столом сидел Линь Чжэ — расслабленно, с привычной полуулыбкой на губах.

Он поднялся, когда я вошла.

— Доброе утро, принцесса. Рад видеть вас на ногах.

Я остановилась посреди павильона, не собираясь садиться.

— Где Торн и Вэйлань? — спросила я прямо, без приветствий. — Я хочу их увидеть.

Линь Чжэ и Цзи Юнь переглянулись. В воздухе повисла короткая, но тяжёлая пауза.

— Они в безопасности, — ответил наконец Цзи Юнь. — И будут оставаться в безопасности… пока мы не придём к взаимопониманию.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— То есть я — заложница?

Линь Чжэ тихо рассмеялся.

— Мы предпочитаем слово «гостья». Но да… пока вы не услышите то, что мы хотим вам предложить, ваши спутники останутся под нашей… заботой.

Он указал на подушку напротив себя.

— Присаживайтесь, принцесса. Разговор будет долгим.

Они долго и красиво говорили о «сотрудничестве», о том, что у нас якобы одна цель и что вместе мы сможем добиться гораздо большего. О безопасности, о будущем, о том, как важно объединить силы в такое непростое время.

Большую часть я пропускала мимо ушей.

— Думала, что только в императорском дворце люди умеют петь так сладко, — наконец прервала я их с лёгкой улыбкой. — Оказывается, сын наместника Хуанмо тоже не обделён талантом. Вас этому с пеленок учат?

Линь Чжэ замолчал на полуслове. Цзи Юнь лишь слегка приподнял бровь.

— Не гневайтесь, принцесса, — спокойно произнёс Цзи Юнь. — Мы лишь хотим выжить. Как и вы.

Я посмотрела на него прямо, уже не скрывая холод в голосе.

— У нас с вами цели разные. Вы замышляете что-то опасное и преступное против императора. А я всего лишь хочу попасть домой.

В павильоне повисла тяжёлая тишина.

Линь Чжэ откинулся на спинку сиденья и тихо рассмеялся — без злости, почти с восхищением.

— Домой… — повторил он, будто пробуя это слово на вкус.

На его губах мелькнула тень улыбки — слишком быстрая, чтобы понять, была ли в ней насмешка.

— Мы тоже хотим вернуться домой, — произнёс он уже серьёзнее. — Но при дворе сейчас неспокойно.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

— Знать сбивается в коалиции. Старые союзы трещат по швам, новые заключаются быстрее, чем успевают высохнуть чернила на указах. Каждый выбирает сторону. Каждый ищет, кого предать первым.

Его взгляд потемнел.

— Достаточно одной искры, чтобы всё это обратилось в войну. И именно этого ждут наши враги, — закончил он тихо. — Потому что нет добычи проще, чем империя, которая режет собственное горло своими же руками.

Я не ответила.

Цзи Юнь наклонился вперёд, его взгляд стал серьёзнее.

— Мы предлагаем вам не просто убежище. Мы предлагаем вам силу и выбор. А взамен просим лишь немного… доверия.

Я медленно выдохнула.

— Доверия? — повторила я с горькой усмешкой. — Вы держите моих людей где-то взаперти и называете это «заботой». А теперь просите доверия?

Линь Чжэ улыбнулся шире, но в его глазах не было тепла.

— Именно так и работает политика, принцесса. Доверие — это роскошь, которую мы себе позволить не можем. Зато можем предложить взаимную выгоду.

— Почему бы вам не сказать прямо, чего вы хотите на самом деле, и покончить с этим? — я посмотрела на них обоих. — Я скажу то, что знаю… если это не будет стоить мне жизни, разумеется.

Они переглянулись.

Цзи Юнь первым нарушил молчание:

— Почему император послал тайную стражу на ваши поиски сразу после вашей пропажи?

Уголок моих губ дрогнул в лёгкой ухмылке.

Вот оно.

Но правду я им, конечно, не расскажу. Можно подбросить несколько деталей — пусть сами собирают картинку.

— Вы и так знаете ответ, — спокойно ответила я, пожав плечами. — Всё бы сложилось именно так, как задумывалось… если бы не моё запоздалое прибытие во дворец. И всё получилось так, как получилось.

Я тихо рассмеялась — коротко, без настоящего веселья.

— Возможно, я даже должна поблагодарить принца Лун Юэ за то, что он провёл преждевременную помолвку с моей сестрой.

Линь Чжэ нахмурился.

— Я не особо понимаю…

Цзи Юнь же молчал. Он лишь задумчиво смотрел в одну точку, слегка хмурясь, словно пытался сложить разрозненные кусочки головоломки.

Я продолжила ровным голосом:

— Через пару дней после прибытия я попросила императора организовать мне возвращение домой. Он был… не в восторге от такого исхода. Уговаривал остаться хотя бы на свадьбу. Я отказалась. А мой корабль так и не начали готовить к отплытию.

Я сделала паузу, глядя то на одного, то на другого.

— Не знаю, что именно задумал ваш правитель. Но я не желаю быть разменной монетой в ваших войнах за власть.

В павильоне повисла тяжёлая тишина.

Линь Чжэ откинулся назад, постукивая пальцами по подлокотнику. Цзи Юнь продолжал смотреть на меня с тем же задумчивым выражением.

— Вы многое недоговариваете, принцесса Айрис, — наконец произнёс Цзи Юнь тихо. — Но это уже лучше, чем ничего.

Мне выделили отдельный зал с витиеватым названием «Павильон Падающих Лепестков» и маленький тихий дворик с садом. Ни Вэйлань, ни Торна мне так и не показали. Словно боялись, что мы сразу же попытаемся сбежать вместе.

Трудно было это признать, но отсюда действительно будет очень сложно выбраться.

Поместье Линь Чжэ оказалось большим и хорошо охраняемым. Он упомянул, что они вернулись в главный город Хуанмо. Это было плохо. Нельзя долго оставаться на одном месте — чем дольше мы здесь, тем выше риск, что нас найдут.

Цзи Юнь куда-то пропал. Уже несколько дней я его не видела. Линь Чжэ после обеда тоже обычно уходил из поместья по своим делам.

Сегодня после полудня вокруг было особенно тихо.

Возможно, это мой единственный шанс.

Я села на прохладные каменные ступеньки сада, выровняла дыхание и закрыла глаза, прислушиваясь. Сначала нужно убедиться, что рядом действительно никого нет.

Ветер тихо шелестел в кронах магнолий. Где-то вдалеке журчал небольшой фонтан. Птицы почти не пели — только редкие трели доносились из глубины сада. Ни шагов, ни голосов, ни шороха одежды.

Я медленно открыла глаза и огляделась. Пока никого. Сердце стучало ровно, но сильно. Я знала: если меня поймают сейчас — второго шанса может уже не быть.

Я решила отправить весточку отцу. Нужно было дать ему знать, что я жива, и попросить не делать поспешных и опасных шагов. Последнее письмо я отправила ему ещё перед свадьбой Селин, умоляя не горячиться и не верить слухам, если они до него дойдут. С тех пор прошло слишком много времени.

Закрыла глаза и сплела короткое письмо из золотых нитей. На это ушло не больше десяти секунд.

Не двигаясь, я стала ждать ответа. Он не заставил себя долго ждать.

Письмо вместе с нитями влетело в моё сознание — быстро, как порыв ветра.

Открыв глаза, я невольно улыбнулась. Встала, отряхнула платье и тихо прошептала себе под нос:

— Это уже что-то…

В этот момент где-то во внутреннем доме раздался громкий звон — будто разбилось что-то очень большое и тяжёлое. Ни чашка, ни ваза. Скорее, зеркало в полный рост или каменная чаша, рухнувшая с алтаря. Звук был настолько отчётливым, что я услышала его даже здесь, через толщу стен и шёпот сада. Он прокатился по поместью, как удар колокола, и тут же оборвался.

Я нахмурилась и направилась к двери, чтобы проверить охранника, который днём и ночью торчал у моего порога, как приклеенный.

Но когда я открыла дверь, его там не было.

Из главного дома доносились звуки борьбы: приглушённые удары, короткие выкрики, треск ломающейся мебели — такой звук издаёт дерево, когда его пробивают телом.

Сердце резко ускорилось.

Я замерла на пороге, прислушиваясь. Тишина в моём павильоне вдруг стала оглушительной.

Решение пришло мгновенно. Я двигалась быстро и тихо, прижимаясь к стене.

Чем ближе я подходила к главному зданию, тем громче становился шум. Когда я завернула за угол, картина открылась передо мной полностью.

Во внутреннем дворе кипела схватка.

Торн дрался с двумя нападавшими одновременно — его меч уже был в крови, движения точные и яростные. Вэйлань стояла спиной к стене, её пальцы быстро плели нити защиты, но лицо было бледным от напряжения. Ещё трое в чёрных одеждах окружали их, двигаясь с пугающей слаженностью.

Я не успела крикнуть.

Один из нападавших резко обернулся в мою сторону. Его глаза расширились от узнавания.

— Принцесса… — выдохнул он.

В этот момент я узнала его.

Монах в серо-голубом одеянии с вышитым символом третьего глаза на груди. Один из высших учеников секты — «Тяньму», что располагалась в горах Цзинъюэчэн. Секта, которая всегда держалась в стороне от мирских дел. Секта, которая славилась нейтралитетом и поиском истины, а не войной.

«Почему они здесь? Почему напали?»

Торн заметил меня и рыкнул:

— Айрис, назад!

Но было поздно.

Двое монахов в чёрном уже бросились ко мне. Их движения были быстрыми, почти нечеловеческими — явно усиленными техниками секты: слишком плавными и слишком стремительными одновременно, как у змей, почуявших добычу.

Один из нападавших выкрикнул что-то на древнем наречии — гортанный, режущий слух звук, — и воздух между нами задрожал. Я видела, как он сгустился, превращаясь в почти видимую волну, и не успела ничего сделать. Удар отбросил меня назад — тело стало невесомым на одно жуткое мгновение, а потом жёстко встретилось с чем-то твёрдым, выбивая воздух из лёгких. Руки оказались связаны магией: невидимые путы стянули запястья так плотно, что пальцы онемели почти сразу.

Вэйлань закричала моё имя.

Торн рванулся ко мне, но его тут же перехватили двое других.

В этот момент из темноты вылетел ещё один силуэт — высокий, в серо-голубом одеянии монаха «Тяньму». Он двигался быстрее остальных. Его глаза светились слабым золотистым светом.

Он посмотрел прямо на меня и произнёс низким, почти торжественным голосом:

— Принцесса Айрис… мы пришли за тобой. Сдавайся добровольно. И никто из твоих спутников не пострадает.

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на него.

Секта «Тяньму» никогда не вмешивалась в политику.

Что происходит?

Я прекрасно понимала, что мы ничего не можем им противопоставить. У нас просто не было сил. Я со связанными руками бесполезна, Торн измотан и зажат с двух сторон, Вэйлань — на грани истощения. А они знали, что делали. Каждое их движение было выверено.

— Хорошо, — тихо произнесла.

— Нет! — отчаянно крикнула Вэйлань. — Айрис, не делай этого!

Я посмотрела на неё и покачала головой — медленно, почти незаметно.

— Если вы не тронете их, я уйду добровольно, — сказала я монаху, который стоял ближе всех. Голос мой звучал спокойно, хотя внутри всё сжималось от напряжения.

Монах в серо-голубом одеянии улыбнулся — спокойно и удовлетворённо — и кивнул.

— Мудрое решение, принцесса.

Торн дёрнулся в руках державших его людей, пытаясь вырваться. Его глаза горели яростью.

— Принцесса… — прорычал он.

Я снова качнула головой, глядя ему прямо в глаза.

«Это бесполезно. Сейчас главное — увести их из этого дома. Увести подальше от Вэйлань и Торна».

Монах сделал жест рукой, и двое его спутников подошли ко мне, осторожно, но крепко схватив за локти. Я не сопротивлялась.

Пока меня уводили через сад, я слышала, как Вэйлань тихо всхлипнула за спиной. Торн продолжал рычать и дёргаться, но его уже крепко держали.

— Быть членом секты Тяньму очень удобно, — произнесла я, пытаясь найти более удобную позу для сидения. Руки, туго стянутые за спиной, уже давно онемели. «Такими темпами они просто отомрут от безнадобности», — подумала я, стиснув зубы.

— Не стоит так сильно скрипеть зубами, принцесса, — спокойно улыбнулся охранник. Точнее — надзиратель. Порой мне казалось, что он вообще не человек. Он почти не спал, почти не ел и никогда не отводил от меня глаз.

С тех пор, как меня притащили в секту Тяньму, прошёл уже месяц с лишним. С меня не спускали глаз, словно я была императорской сокровищницей, которую вот-вот попытаются обокрасть.

— Цзи Си, — проговорила я с самой сладкой улыбкой, на какую была способна, словно новоиспечённая жена, обращающаяся к мужу.

— Второй раз этот трюк не пройдёт, — нахмурился он. — В прошлый раз меня наказали и отчитали при всём внутреннем круге. Это, знаешь ли, совсем неприятно.

— Но ты же не оставишь меня совсем голодной? — спросила я, притворно надув губы.

— Глава приказал: сутки без еды и воды. В наказание за обман.

— Я и так связана по рукам и ногам, — пробормотала я себе под нос. — Куда уж больше наказания?

Это был риторический вопрос. Цзи Си, конечно, не ответил.

— Цзи Си? — позвала я снова. Потом ещё раз. И ещё.

Наконец он раздражённо, но явно наигранно, отозвался:

— Ну что?

— А когда настанет этот… благоприятный час? — спросила я. — Тот, о котором мне всё время говорят.

— Ты узнаешь о нём первой, — коротко бросил он.

Я откинулась назад, насколько позволяли верёвки.

Я думала, меня убьют сразу, как только я перешагнула порог поместья Линь Чжэ. Но я ошиблась. Вместо этого меня привезли в секту Тяньму. Путь занял всего два дня — с помощью небесных переходов.

Я всегда считала, что эти древние порталы уже многие столетия как не работают. Оказалось, они прекрасно функционируют. На моё несчастье.

Знала бы раньше — не торчала бы в Шафэнчжоу целых полгода, пытаясь найти другой способ выбраться из западных земель.

Цзи Си стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то поверх моей головы. Его лицо оставалось спокойным, почти равнодушным, но я уже научилась замечать мелкие детали: как слегка напрягается челюсть, когда я слишком долго молчу, и как он незаметно переминается с ноги на ногу, когда думает, что я сплю.

— Знаешь, — тихо сказала я, — если бы ты не был моим тюремщиком, ты бы мог мне даже понравиться. Ты такой… надёжный.

Он фыркнул — коротко и беззлобно.

— Если бы ты не желала сбежать отсюда, я бы, наверное, даже поверил.

Я улыбнулась в темноту.

— Значит, мы оба врём.

— Значит, оба, — согласился он.

Тишина снова опустилась между нами — тяжёлая и уже почти привычная.

Где-то далеко, за толстыми стенами зала, тихо звенел колокол секты — отсчитывая время до того самого «благоприятного часа», о котором мне так и не хотели рассказывать.

— Знаешь… — начала я снова.

— Нет, — тут же отрезал Цзи Си.

Я тихо рассмеялась.

Цзи Си и правда был милым парнем. Года на три младше меня. С лёгким нравом и открытой улыбкой — из тех, с кем в другой жизни мы наверняка стали бы друзьями. Рядом с ним даже воздух казался легче.

Уже было открыла рот, чтобы продолжить, когда дверь тихо скрипнула. В комнату вошёл глава секты Тяньму.

Высокий, седовласый, в простом белом одеянии с вышитыми серебряными рунами. Он коротко кивнул Цзи Си. Тот молча поклонился и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

Теперь мы остались вдвоём.

— Что привело главу в мою скромную обитель? — спросила я с лёгкой усмешкой. — Извините, не могу предложить вам чаю. Руки, как видите, несколько… заняты.

Глава остановился в двух шагах от меня. Его лицо было спокойно, почти благостно.

— Ехидство вам не к лицу, принцесса. Вы выше этого.

— Вы пришли читать мне очередные морали? — я устало откинулась назад. — Не хочу вас разочаровывать, но у меня сегодня нет настроения слушать про «высшее благо».

Мне хватило прошлой недели.

Он сложил руки в широких рукавах и посмотрел на меня с тихим сожалением, будто я была заблудшим ребёнком.

— Вы связаны и беспомощны, принцесса. Ваше мнимое противостояние не принесёт вам никакой пользы. Оно лишь истощит ваш дух.

— Противостояние с сильным соперником даёт точку роста, — спокойно ответила я. — Где другие видят тупик, я предпочитаю видеть возможности.

— Похвально, — кивнул он. — Но вам это всё равно не поможет.

Он сделал паузу. В комнате стало очень тихо.

— Благоприятный час настанет совсем скоро. И вам больше не придётся переживать о своём будущем.

У меня внутри всё похолодело.

— Убьёте меня? — спросила я прямо.

Глава мягко улыбнулся. Эта улыбка была самой страшной из всех, что я видела за последний месяц.

— Нет, что вы, принцесса. Убийство противоречит учениям нашей секты.

Он шагнул ближе, и его голос стал почти ласковым:

— Мы всего лишь сделаем вас человеком.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие.

— …Что? — тихо переспросила я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Глава смотрел на меня с той же благостной, почти отеческой улыбкой.

— Мы заберём у вас то, что делает вас… другой. Ту силу, что течёт в вашей крови. После ритуала вы станете обычной. Чистой. Свободной от бремени древней крови. Вы сможете жить нормальной жизнью. Без погони. Без страха. Без необходимости прятаться.

Он говорил так буднично, будто предлагал выпить чашку чая.

— Вы… хотите лишить меня силы? — мой голос прозвучал хрипло.

— Мы хотим освободить вас от неё, — мягко поправил он. — Это дар, принцесса. Большинство людей всю жизнь мечтают о такой возможности.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается ледяной ужас.

Я ходила по комнате кругами, с туго связанными за спиной руками. Магическая верёвка стягивала запястья при каждом движении, не позволяя даже шевельнуть пальцами.

Лишение силы оказалось хуже, чем я могла себе представить.

Лучше было бы, если бы они во всеуслышание объявили, что я — наследница крови Феникса. Тогда хотя бы была бы надежда на быструю смерть. А так меня прикончат в ближайшей подворотне ещё до рассвета — просто на всякий случай.

Все эти слухи шли откуда-то извне. Сначала странные, настойчивые вопросы Линь Чжэ, теперь — секта. Кто-то намеренно сеял яд, капля за каплей, чтобы в конце концов отравить весь колодец. Но источник этой информации был мне непонятен.

Кроме меня и отца об этом не знал никто. Я была уверена в этом на все сто процентов.

Даже Селин и её мать не были в курсе истинной глубины тайны. Отец никогда бы не пустил такой слух. Это было бы равносильно тому, чтобы самому перерезать себе горло. Потому что если правда о моей крови выйдет наружу, то следующей головой, которая покатится с плеч, вполне может стать его собственная.

Я остановилась у зарешеченного окна и прижалась лбом к холодному камню. Пустота внутри пульсировала, словно открытая рана. Там, где раньше тихо гудела древняя сила предков, теперь была лишь мёртвая тишина. Словно у меня вырвали сердце, оставив только оболочку.

Я закрыла глаза и тихо, почти беззвучно выдохнула.

— Я так устала… Почему просто нельзя исчезнуть.

Тихо скрипнула дверь. Цзи Си вошёл, как всегда, бесшумно, словно тень. Его присутствие уже успело стать привычным.

— Не стоит так убиваться, — сказал он спокойно.

Я хмыкнула и отстранилась от стены, медленно поворачиваясь к нему. От этого движения верёвка больно врезалась в кожу.

— Не убиваться? — я подняла бровь, голос сочился горечью. — Меня скоро убьют, Цзи Си. Так что оставь свои идиотские советы при себе.

— Мы не собираемся тебя убивать, — ответил он, мгновенно встав на защиту своей секты.

— Цзи Си, открой глаза. В каком мире ты живёшь? — я сделала шаг вперёд, глядя ему прямо в лицо. — Вы лишаете меня возможности защищать себя. Для меня это всё равно что смерть.

— Это не так, — нахмурился он.

— Ваша секта решила устранить «проблему» в виде моей силы. Скажи мне, что я вам сделала? Я не плохой человек… по крайней мере, старалась им не быть.

Цзи Си помолчал. Когда он заговорил снова, голос его звучал тяжелее:

— Было предсказание. Наш Шэньму видел, как ты убиваешь людей с помощью своей силы.

Я слышала про этот артефакт — древний подарок секте Тяньму много сотен лет назад. С тех пор он хранился где-то здесь, в глубине их святилища.

— И поэтому лучше убить меня? — посмотрела я ему прямо в глаза.

— Никто не будет тебя убивать, — повторил он упрямо. — Просто лишат силы. И всё.

Я горько усмехнулась.

— Цзи Си… меня убьют ещё до того, как я пересеку границу Цзинъюэчэн. Никто не оставит меня в живых, даже если узнает, что силы во мне больше нет. Никто не станет так рисковать. Ни император, ни его враги, ни кто другой.

Он смотрел на меня со странным выражением лица — смесь жалости и недоверия. Словно пытался решить, вру ли я, или действительно настолько наивна.

Я отвернулась и тяжело опустилась на жёсткую кровать, поворачиваясь к нему спиной.

— Уйди.

Цзи Си устало вздохнул за моей спиной, но не двинулся с места. Он никуда не собирался. С того самого момента, как меня притащили сюда, он почти не покидал меня надолго. Ученики секты присматривали за мной днём и ночью, но именно он был тенью, которая следовала за мной ближе всех.

Я поняла, что сегодня тот самый день, когда утром услышала, как один из учеников бросил кому-то мимоходом:

— Сегодня день солнечного равноденствия.

Он сказал это даже не глядя в мою сторону, но эти слова ударили меня, словно ледяная вода.

Если не сегодня, то когда?

Я прокрутила в голове сотни вариантов побега, но ни один не был удачным. Магические путы, стягивающие мои запястья, были равны по силе древнему артефакту. Без рук я была совершенно беспомощна.

Сброситься с ближайшей горы — а в Цзинъюэчэн их десятки — казалось почти разумным решением.

«Может, так и поступить…» — на секунду мелькнуло в голове.

Я резко тряхнула головой, будто могла вытряхнуть эту мысль прочь.

Нет. Если и умирать, то не по собственной воле.

Я медленно выдохнула, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. В комнате было тихо, только где-то далеко, за толстыми стенами, едва слышно звенел ритуальный колокол секты — отсчитывая последние часы до «благоприятного часа».

Ближе к вечеру в комнату вошли несколько женщин.

Самая старшая из них — сухая, морщинистая, с лицом, похожим на печёную сливу, — мне сразу не понравилась. Она встала напротив, уперев руки в бока, и оглядела меня медленно, без всякого стеснения, с головы до пят, словно племенную кобылу на торгах. Только под платье не заглянула.

— Так ты и есть та самая девушка с кровью Феникса? — поджала губы старуха. Голос у неё был сухой и скрипучий. Взгляд скользнул по моему телу, и она добавила, чуть прищурившись: — Думала, ты покрупнее будешь. Плечи пошире, кость потяжелее. А ты — худющая.

Я выдержала её взгляд, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Люблю разочаровывать людей, — ответила я ровно.

Старуха фыркнула — то ли насмешливо, то ли удовлетворённо — и щёлкнула пальцами. Остальные женщины тут же пришли в движение.

Они принялись меня омывать. Тёплая вода, пахнущая горькими травами и чем-то приторно-сладким, лилась на плечи, спину, живот. Десятки рук касались кожи одновременно: мыли, тёрли, гладили. Затем начали переодевать — слой за слоем, ткань за тканью. Шёлк скользил по телу, затягивался на талии и запястьях. Кожу натирали густым терпким маслом, от которого она начинала сиять в полумраке, будто покрытая лаком. Чужие пальцы вплетали в мои волосы замысловатые косы, фиксировали их золотыми шпильками — одну за другой, пока голова не отяжелела от металла и напряжения причёски.

Каждое движение было выверенным, ритуальным. Они работали молча, и только старуха иногда бросала короткие, резкие приказы. Те подчинялись мгновенно.

Словно меня готовили не на обряд, а в ложе императору — со всем этим маслом, шёлком и золотом в волосах.

Когда они закончили, женщины отступили на шаг. Старуха обошла меня по кругу — медленно, всё с тем же оценивающим прищуром. На мгновение задержалась позади, и я кожей почувствовала её тяжёлый взгляд на своём затылке.

— Сойдёт, — бросила она наконец, и в этом слове было столько же одобрения, сколько и презрения.

Женщины передали меня с рук на руки ученикам секты. Хотя слово «ученики» подходило им мало. Скорее — стража. Молчаливая, собранная, с цепкими взглядами, которые не отпускали меня ни на мгновение.

Меня вывели из дома, который последний месяц был мне тюрьмой, и я впервые за долгое время вдохнула воздух, не пахнущий благовониями.

Мы шли по каменной дороге, петляющей между постройками секты, и я внимательно оглядывалась по сторонам — не просто глядя на величественные серые вершины гор Цзинъюэчэн, вонзающиеся в небо, но и запоминая каждую деталь: расположение ворот, крутизну троп, где заканчивается охраняемый периметр и начинается дикий склон. Если будет шанс — я должна знать, куда бежать.

Впереди нашей небольшой процессии что-то происходило. Сначала — крики, потом звуки ударов, глухих и частых, как падение кулаков в набитый мешок. Чем ближе мы подходили, тем отчётливее я видела: ученики секты дрались между собой. Не тренировочный спарринг — настоящая свалка, яростная и бестолковая. Они сцепились, словно псы, и пыль вздымалась вокруг них столбом.

Половина моей охраны сорвалась с места, чтобы разнять дерущихся — и на несколько мгновений кольцо вокруг меня поредело.

Отличный шанс сбежать. Если бы не связанные руки.

— Пей.

Голос раздался справа — сдавленный, яростный шёпот прямо в ухо. Я резко обернулась и увидела Цзи Си.

— Пей скорее, принцесса, пока они отвлечены.

Он уже откупоривал небольшую склянку — тёмное стекло блеснуло в солнечном свете. Не успела я открыть рот, как он сунул её мне между губ. Горькая, обжигающая жидкость хлынула в горло, с терпким послевкусием пересушенного зелёного чая. Всё произошло очень быстро.

— Что это? — прошептала я, едва опомнившись.

Он уже отступал на шаг. Лицо его было напряжённым, почти виноватым.

— Оно поможет тебе побороть снотворное, которым тебя опоят во время обряда. Как очнёшься — сможешь сбежать. Больше я ничем помочь не смогу. Извини.

И растворился — так же неожиданно, как появился, шагнув в щель между двумя постройками и исчезнув в сгущающихся сумерках.

А я осталась стоять со связанными руками, с горьким привкусом на языке и с бешено колотящимся сердцем.

Драку быстро погасили. Умелые бойцы из моей охраны растащили дерущихся жёстко и эффективно — пара ударов, и те уже лежали на земле, прижатые коленями.

Я внимательнее присмотрелась к тем, кто устроил это отвлечение. Все они были примерно возраста Цзи Си — юноши, почти мальчишки, с горячими глазами и отчаянной, глупой храбростью. Его друзья? Они рисковали ради меня. Их было немного, не больше десяти, но я постаралась запомнить лицо каждого.

Если выберусь — отплатить им.

Меня снова подхватили под локти и повели дальше. А сердце билось чаще от той крошечной капли доброты, ведь кто-то сильно рискнул ради моего спасения.

— Да у вас тут целая процессия, — хмыкнула я, окидывая взглядом собравшихся и машинально прикидывая их количество. Людей было значительно больше, чем я ожидала. Монахи, ученики, стража — все в серо-голубом, с одинаковыми постными лицами. Словно собрались не на обряд, а на казнь.

Я перевела взгляд на алтарь. Хотя назвать это сооружение алтарём язык не поворачивался. Скорее уж пирамида: крутые каменные ступени уходили высоко вверх, к плоской вершине, где уже курился дымок благовоний. Высоко. Неудобно. Пафосно.

— Ступеней-то сколько, — покачала я головой. — А прямо тут обряд провести никак нельзя? Чего ради на гору лезть?

— Топай и не болтай лишнего, — буркнул один из охранников и легонько пихнул меня вперёд — не больно, скорее унизительно, как подгоняют замешкавшуюся скотину.

Я споткнулась о подол, но удержалась на ногах, сжав зубы. Ладно. Запомним.

Меня подвели к жрецу. Он был облачён в многослойное одеяние, расшитое золотыми символами «Тяньму», а на груди красовался большой третий глаз. От него пахло сандалом и чем-то кисловатым, будто старыми свитками. Меня поставили рядом с ним, словно экспонат на выставке. Я чувствовала на себе десятки взглядов — любопытных и изучающих.

Рядом со жрецом встал глава секты, и ритуал начался.

Пошли проповедные речи, от которых хотелось сброситься с ближайшей скалы — желательно головой вниз. Каждый раз, когда он заводил свои песни о всемирном благе, пророчествах и великой роли каждого в этом священном деле, мои веки наливались свинцом.

Раньше я хотя бы делала вид, что слушаю: лицо внимательное, голова чуть склонена набок, периодический кивок — мол, да-да, как мудро, продолжайте. Но это было раньше. Сейчас, когда меня вроде как сил к существованию лишают, можно больше не притворяться.

Я громко зевнула. Прямо посреди фразы о «великом предназначении, ниспосланном небесами». Рот раскрылся широко, честно, даже слёзы выступили в уголках глаз.

Глава запнулся. Всего на секунду — но в этой секунде повисла такая сладкая, звонкая тишина, что я едва не улыбнулась. Его губы дрогнули, ноздри чуть раздулись — единственные признаки того, что он вообще заметил мой зевок. Затем он продолжил. Профессионально, почти без заминки. Но что-то в его голосе изменилось, появилась едва уловимая трещина, словно в безупречном фарфоре пошла микроскопическая волосная линия.

Я не стала зевать второй раз. Мне хватило и этого.

Жрец медленно обернулся ко мне. Движение было плавным, почти ленивым — так поворачиваются люди, уверенные в себе. В руке он держал небольшую склянку из тёмного стекла, и густая, маслянистая жидкость внутри едва заметно колыхалась.

— Выпей, — произнёс он ровным голосом. Ни просьбы, ни приказа. Просто констатация факта.

— Вы слишком самонадеянны, если считаете, что я стану это делать, — хмыкнула я, не отводя взгляда.

Он не разозлился. Не поморщился. Просто коротко махнул кому-то за моей спиной. В ту же секунду меня схватили под руки. Жёстко. Пальцы впились в локти и плечи, рванули вперёд и вверх, и меня потащили к алтарю, царапая подолом каменную крошку.

Я сопротивлялась. Выворачивалась, упиралась ногами в ступени, пыталась хотя бы замедлить их — но всё было тщетно. Их было больше, они были сильнее, и они точно знали, что делают. Меня уложили на холодный камень спиной, прижали плечи к шершавой поверхности.

Жрец склонился надо мной. Близко. Слишком близко. От него пахло сандалом и чем-то сладковатым, приторным, как забродившие фрукты. Он улыбнулся — медленно, растягивая удовольствие, — и от этой улыбки у меня мурашки поползли по спине, цепляясь за каждый позвонок, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника.

— Вот видишь, — произнёс он почти ласково, — сопротивление бесполезно.

Он наслаждался. Не фактом моей покорности — её пока не было, — а самим процессом. Тем, что я дёргаюсь, а он стоит надо мной и знает: чем больше я борюсь, тем слаще будет миг, когда борьба закончится.

Пока меня держали за плечи, вжимая в алтарь всем весом, он схватил меня за лицо. Пальцы сдавили челюсть — грубо, не оставляя выбора. Он насильно разжал мне рот, запрокинул голову, и в горло хлынула жидкость. Густая, горькая, обжигающая — не огнём, а травяной горечью, от которой язык немел, а нёбо сводило судорогой. Я поперхнулась, но он не убрал руку, пока склянка не опустела до дна.

Только тогда он отпустил. Выпрямился, вытер пальцы о край своего одеяния и улыбнулся снова — на этот раз почти по-отечески.

— Вот и всё. А ты боялась.

— Да пошёл ты! — выкрикнула я, дёргаясь всем телом.

Крик получился громким, отчаянным и совершенно бесполезным. Меня всё так же крепко держали. Камень под спиной даже не потеплел от моего гнева. Но я всё равно рванулась — плечом, бедром, запястьями, — вкладывая в этот последний рывок всю свою злость.

А потом почувствовала это.

Сознание начало утекать — мягко, неумолимо, как вода сквозь пальцы. Краски мира побледнели: серо-голубые одеяния жреца расплылись в мутное пятно, силуэты учеников по краям зрения таяли, словно смытые дождём. Звуки отдалились, стали глухими, как через толщу воды. Я ещё слышала собственное дыхание — неровное, рваное, — но и оно постепенно затихало.

«Но как?..»

Мысль была вялой, медленной, словно попавшая в сироп. Цзи Си… он же сказал… он обещал, что поможет. Что зелье позволит мне побороть снотворное. Что я смогу сбежать. Так почему?..

Ответ не пришёл. Веки налились свинцом, и мир вокруг смялся в узкую полоску света — тонкую, дрожащую, как пламя свечи на сквозняке. Я попыталась удержать её взглядом, зацепиться за неё, но полоска сузилась до нити, и нить оборвалась.

Мои веки сомкнулись прежде, чем я смогла додумать эту мысль до конца.

Когда сознание вернулось, я сразу почувствовала её — нить судьбы. Тонкую, дрожащую, она пульсировала где-то на самой грани восприятия, словно струну, которую неосторожно задели пальцем.

Руки больше не были связаны. Но тело не слушалось.

Оно было слишком вялым, слишком тяжёлым, налитым свинцовой усталостью, от которой даже мысли двигались медленно, словно сквозь густой мёд. Я пыталась пошевелить хотя бы одним пальцем — мизинцем, — но не смогла. Мышцы не отзывались вовсе, будто их отрезали от моей воли. Веки тоже не поднимались, словно их залили горячим воском, намертво припечатав к глазницам. Я не могла открыть глаза. Как ни старалась. Только темнота и эта вязкая, беспомощная неподвижность.

Я слышала жреца. Он читал заклинание — монотонно, ритмично, слова сливались в непрерывный поток, похожий на жужжание пчелиного роя. Я не понимала языка, но сам звук проникал под кожу, отдавался в костях чем-то липким и чуждым. Я вкладывала все оставшиеся силы — каждую каплю воли, каждую искру злости — чтобы встать, открыть глаза, вырваться. Пока не поздно.

Но действие снотворного было сильнее. Оно мутило сознание, спеленывало конечности, глушило всё, что было мной.

А потом мне на грудь опустили нечто.

Тяжёлое. Холодное. Оно легло ровно между ключицами, и холод от него потёк внутрь — сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в сердцевину. По спине побежали мурашки — не от самого холода, а от того, "как" это ощущалось. Оно не просто лежало. Оно словно дышало. Тёмное, чужое и нехорошее. Я чувствовала это не телом, а чем-то более глубинным — тем самым местом, где живёт древний инстинкт, который кричит «беги», даже когда бежать уже некуда.

Это нечто хотело поглотить меня. Не убить — именно поглотить. Вобрать в себя, растворить, сделать частью своей густой, маслянистой тьмы.

А потом пришла боль.

Такая, что я дёрнулась всем телом — неконтролируемо, до хруста в позвоночнике, — и закричала. Крик вышел не человеческим, а звериным, сорванным, будто кто-то выдирал его из самой глубины грудной клетки. Мне казалось, сердце разрывается на части — не метафорически, а по-настоящему: словно невидимые пальцы сжали его и потянули в разные стороны.

От боли такой силы глаза распахнулись сами собой. Веки, которые минуту назад я не могла поднять, просто исчезли из сознания — боль стёрла всё, кроме себя. Тело выгнулось дугой, отрываясь от алтаря, плечи вжались в камень, а затылок запрокинулся так, что я увидела небо.

Небо горело.

Прямо на моих глазах оно заливалось красным — густым, пульсирующим, как свежая кровь из раны. Словно тысячи закатов рухнули друг на друга одновременно, смешиваясь в один колоссальный, немыслимый пожар. Алое расползалось по небосводу, захватывая горизонт, тучи, само пространство.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Не потому что не хотела. А потому что боль и свет стали одним целым, и в этом единстве не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Только красное небо. И крик, застрявший в горле.

Всё затихло так же внезапно, как и началось. Ещё мгновение назад тело выгибало дугой на холодном камне, а теперь — ничего. Только пульсирующее эхо боли расходилось по позвоночнику и медленно гасло где-то в ногах, оставляя после себя лишь ощущение ледяного камня под лопатками.

Я открыла глаза. Тяжело. Веки подчинялись с трудом, будто к каждому из них подвесили по свинцовому слитку.

В голове гудело. Хотелось только одного — спать. Словно я обежала все горы Цзинъюэчэн в поисках золота, а вместо сокровища нашла лишь собственный пульс, отчаянно колотящийся в висках.

В поле зрения появился жрец. Он подошёл бесшумно — или мне только казалось, потому что уши всё ещё закладывало. Наклонился и взял в руки то, что лежало у меня на груди.

Я успела заметить краем глаза мягкий перламутровый блеск — словно внутренность морской раковины. А в следующее мгновение он уже спрятал артефакт в потайной карман своего одеяния. Движение было быстрым, точным и совсем не ритуальным. Так прячут не святыню. Так прячут добычу.

Мысль была важной. Я это понимала. Чувствовала её тяжесть, но дотянуться до неё не могла — мысли разбегались, словно мыши по амбару, суетливые и бестолковые. Артефакт… жрец… зачем он взял его?.. что он делает?.. — всё ускользало, пряталось в тёмных углах сознания.

Кто-то подошёл. Тень упала на лицо, заслонив тусклый свет масляных ламп. Чужие, крепкие, равнодушные руки подхватили меня под мышки и подняли. Ноги едва слушались, колени подкашивались, но меня держали. Не заботливо — просто чтобы не упала раньше времени.

— Мы отнесём её, господин.

Голос донёсся до меня словно сквозь толщу воды. Сознание расплывалось. Мир вокруг был рваным, фрагментарным: пятно света, чей-то локоть, каменная кладка стены, снова свет. Меня тащили, как тряпичную куклу — под руки, волоком, не заботясь о том, бьётся ли моё тело о косяки.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, час.

В чувство я пришла резко, будто кто-то щёлкнул выключателем внутри. Тело ощущалось странно: слишком лёгкое и одновременно чужое, словно его разобрали, а потом собрали заново, не совсем правильно подогнав суставы. Я села. Голова отозвалась глухим гулом, но уже терпимым.

Осмотрелась.

Убранство незнакомое. Комната небольшая, чистая, почти безликая — так выглядит помещение, которое не принадлежит никому. Серые каменные стены, узкое окно без решётки (уже хорошо), низкий столик и жёсткая кровать подо мной с чистым бельём. Я опустила взгляд на себя. Та же одежда. Даже украшения в волосах — все шпильки и гребни — остались на месте. Поднесла ладонь к лицу, вдохнула: кожа до сих пор пахла тем самым терпким, сладковатым маслом, которым меня натирали перед обрядом.

Значит, времени прошло совсем немного. Меня не переодевали — только перенесли.

И тут я вспомнила.

Перед тем, как отключиться, в сознание отчётливо въелся образ. Не смутное пятно, не обрывок — чёткая, резкая картинка, врезанная в память, как печать в горячий воск. Я готова была поставить на кон собственную жизнь: я видела "Ваньхуаньван". Если удастся его активировать, я смогу сбежать.

Я встала, окрылённая этой мыслью — сердце забилось быстрее, горячо и жадно, — и тут же осела обратно на кровать. От мысли внезапной и отрезвляющей, как пощёчина.

Моя сила.

Я на автомате прикрыла глаза — этот жест был мне привычен, я проделывала его тысячу раз. Выдох. Тишина внутри. И я потянулась к нитям.

Они были там. По-прежнему. Золотые, живые, отзывающиеся на мой зов. Я ощущала их так же, как раньше.

Но что-то изменилось.

Я не поняла сразу — потребовалось несколько секунд, чтобы осознать. Нити были прежними, но я стала другой. Словно сосуд, который всегда был полон до краёв, вдруг стал вмещать больше.

Я открыла глаза и нахмурилась, всё ещё прислушиваясь к себе.

— Это странно…

Я всё же решила осмотреться и понять, где нахожусь.

Стоило выйти за дверь, как я сразу оказалась в небольшом саду. Диком, но ухоженном: камни, поросшие мхом, низкорослые сосны, цепляющиеся корнями за склон. Воздух был разреженным, горным, с чистым привкусом хвои и холодного камня. Дом стоял высоко в горах — маленький, почти незаметный среди скал, идеальное укрытие.

— Очнулась.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Обернувшись, я увидела Цзи Си. Он сидел на низкой каменной ограде, локти упирались в колени, а под глазами залегли глубокие тени, словно он не спал несколько ночей подряд. От его обычной лёгкости и почти мальчишеской улыбки не осталось и следа. Передо мной сидел уставший взрослый человек, несущий на плечах тяжёлую ношу.

— Где я? — спросила я.

— В доме моей бабушки, недалеко от секты, — ответил он, поднимаясь. — Хорошо, что ты очнулась. Надо собирать вещи. Чем быстрее, тем лучше.

Он говорил ровно, без паники, но что-то в его голосе заставило меня напрячься. Слишком сухо и торопливо.

— Почему? Что вообще произошло? — я посмотрела на свои руки, поворачивая их ладонями вверх. Пальцы гнулись, кожа ощущала холод горного воздуха. — Я думала, меня лишат силы, но она на месте. И всё… всё ощущается каким-то странным. Будто мир стал…

Он виновато опустил голову, прикрыв глаза. В этом жесте было столько тяжести, что у меня внутри что-то сжалось, предчувствуя беду.

— Прости, — сказал он тихо. — Хотел бы я сказать, что у меня не было выбора. Но он был. Я просто… мог помочь тебе сбежать. Мог попытаться…

Я ничего не понимала. И только сейчас заметила в его руке свиток — плотный, перевязанный тёмным шнуром с печатью секты. Печать была сломана. Значит, он уже прочёл.

— Что ты сделал? — спросила я тихо, и собственный голос показался мне чужим.

— Я мучился чувством вины почти всю свою жизнь, — тихо начал Цзи Си. — И после того, как дал тебе то зелье, знаю, что вина теперь будет идти со мной рука об руку до конца дней.

— Что ты сделал? — мой голос прозвучал хрипло.

Он горько улыбнулся и покачал головой, глядя куда-то в сторону.

— Я попал в секту совсем маленьким, мне было девять. Отец рано умер, и матери пришлось вернуться к бабушке. Однажды на прогулке я набрёл на секту… — он замолчал на мгновение. — Тогда я и подумать не мог, чем всё обернётся. Моя мать недолюбливала секту и не хотела, чтобы я там учился. Я не понимал почему. Лишь когда она умерла, я начал догадываться.

Он прикрыл глаза, словно воспоминание причиняло физическую боль.

— Мне было четырнадцать, когда жрец сказал, что видел пророчество. Что моя мать опасна и нужно предотвратить катастрофу — якобы однажды она спасёт «зло во плоти», которое поглотит наш мир. Что я мог сделать? Я был ребёнком.

— Он провёл обряд. Мать прожила после этого ещё месяц… а потом угасла. Только через несколько лет я узнал правду.

— Какую правду? — тихо спросила я.

— Он собирает силу и души в артефакт секты. А потом использует их по своему усмотрению.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Но моя сила…

Цзи Си посмотрел на меня — виновато, тяжело, почти сломленно.

— Я долго составлял это зелье. Несколько лет. В прошлом году нашёл нужный рецепт в древнем свитке. Сначала думал, что нужно просто сделать носителей сильнее, чтобы артефакт не смог забрать силу. Но ничего не работало. Тогда я понял: можно обойти систему. Не усилить тебя… а поменять вас местами. Сделать тебя хранилищем.

Я начала понимать, к чему он ведёт, и воздуха в лёгких вдруг стало катастрофически мало.

— Хочешь сказать… все эти души… теперь во мне?

Цзи Си опустил голову.

— Прости.

— Как это исправить? — голос мой прозвучал хрипло, почти сорванно.

Цзи Си опустил голову, глядя куда-то в землю между нами, словно там можно было найти ответ.

— Я не знаю, — тихо ответил он. — Возможно, ответ найдётся в другой секте… где-то за пределами наших гор.

— Прости, — повторил он в который раз. Слово уже звучало пусто, как молитва, которую слишком часто повторяют. — Я не мог позволить ему и дальше убивать. А потом появилась ты. Носительница крови Феникса. Когда, если не сейчас? Я знал, что ты сильная. Что выдержишь. Я просто… не мог противостоять ему в одиночку. Он сильнее меня.

От одной мысли, что где-то внутри меня теперь находятся чужие, невинные души, меня охватывал тихий, ледяной ужас. Я чувствовала себя осквернённой. Хотелось сорвать с себя кожу, принять самую горячую ванну, но я знала — это не поможет.

— Ты сказал, твоя мать знала, — произнесла я глухо. — Но откуда?

— Я не уверен на все сто. Но кажется… он делает это уже не один десяток лет.

— Что? — я резко вскинула голову. — Так долго? И никто ничего не предпринял? Что за законы у вас в этой проклятой секте?

Цзи Си промолчал. А я в этот момент думала только об одном — сколько душ сейчас во мне.

— Надо торопиться, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Он может в любой момент проверить артефакт и понять, что тот пуст.

Я посмотрела на него долго, тяжело.

— Ты пойдёшь со мной?

— Нет, — ответил Цзи Си без колебаний. — Мои друзья здесь. Я не могу их бросить.

Я видела, что он понимает цену этого решения. Если догадаются, что именно он помог мне, его смерть будет долгой и поучительной. Но в его глазах уже не было страха — только усталое, обречённое спокойствие человека, который давно выбрал свою судьбу.

— Я видела Ваньхуаньван… или мне показалось? — спросила я тихо.

— Нет, он действительно недалеко. И сейчас в тебе достаточно силы, чтобы активировать его в одиночку.

Я всё ещё сомневалась. Даже сейчас. Ведь для активации этого портала обычно требовалось как минимум десять сильных магов, работающих в унисон. А я была одна.

Мы шли к порталу в тяжёлой, гнетущей тишине. Каждый шаг отдавался внутри меня, словно удар молота. Мне ужасно не хотелось оставлять его здесь — в этом логове змей и лжецов. Но я уже знала: его решение не изменить. Такие, как Цзи Си, умирают за свои принципы, а не бегут от них.

Через некоторое время мы остановились у небольшого холма, поросшего высокой травой и дикими цветами. Портал выглядел заброшенным — древние камни потрескались, плющ оплёл резные руны, а воздух вокруг него был тяжёлым и неподвижным, словно им не пользовались уже многие десятилетия.

— Надеюсь, мы ещё встретимся, — улыбнулся Цзи Си. Улыбка вышла натянутой, как слишком туго натянутая тетива.

— Я тоже, Цзи Си, — тихо кивнула я. — Выживи. Не сдавайся только потому, что отомстил за мать.

— Ещё нет, принцесса, — ответил он хрипло. — Ещё нет.

Он протянул мне свиток, который всё это время сжимал в руках.

— Спрячьте. Прочтёте позже.

— Что там? — нахмурилась я.

— Вы поймёте, как только откроете.

Я быстро спрятала свиток под одежду, в потайной карман рукава. Потом повернулась к порталу, не имея ни малейшего представления, как именно его активировать. Но выбора не было. Буду действовать, как всегда — доверившись нитям. Они подскажут. Должны подсказать.

— Что ж… — начала я, оборачиваясь к нему.

Но Цзи Си вдруг замер. На его лице появилось странное, почти удивлённое выражение боли.

— Цзи Си?

Он резко выгнулся и выплюнул кровь мне прямо в лицо. Горячие капли брызнули на щёки и губы. Я зажмурилась.

Но он уже начал оседать, словно тряпичная кукла.

— Цзи Си! — я подхватила его под руки.

Глаза его закатывались, дыхание превратилось в хриплый, мокрый хрип.

— Нет! Нет! Открой глаза!

Только сейчас я увидела чёрное оперение стрелы, глубоко засевшей у него в спине. Проследив взглядом, я заметила фигуры в одеждах секты «Тяньму», быстро спускавшиеся по склону холма. Они узнали слишком рано.

— Цзи Си, пожалуйста… не умирай, — прошептала я, и впервые за очень долгое время по моей щеке скатилась горячая слеза. Я уже почти забыла, каково это — плакать. Слёзы жгли кожу, словно раскалённое железо.

Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался лишь новый сгусток крови. Его пальцы слабо сжали мою руку — последний, отчаянный жест.

А за спиной уже слышался топот ног и крики. Они приближались.

Портал стоял за мной — холодный, безмолвный, равнодушный ко всей этой крови и боли. А передо мной умирал человек, который предал свою секту ради того, чтобы я могла жить.

— Беги… — выдохнул Цзи Си.

Это было последнее слово, которое он произнёс. Глаза его закрылись навсегда, и тело обмякло в моих руках, став вдруг пугающе лёгким.

Я отпустила его и медленно поднялась на ноги. Времени почти не осталось. Топот ног и крики уже приближались по склону холма, становясь всё громче.

Я посмотрела на Цзи Си. Он лежал спокойно, почти умиротворённо, будто наконец обрёл то, что искал всю жизнь. Кровь медленно впитывалась в траву вокруг него, окрашивая зелень в тёмно-алый.

— Прости, что бросаю тебя здесь, — прошептала я, и голос предательски дрогнул.

Я побежала вверх по холму, тяжело дыша. Каждый шаг отдавался болью в груди. Подъём отнял драгоценные секунды, но я добралась.

Ваньхуаньван стоял передо мной — древний, покрытый мхом и трещинами, но всё ещё пульсирующий слабым, зловещим светом, который мог увидеть только тот, кто обладает силой плетения.

Активировать его, имея уже накопленную силу, оказалось не так сложно. Сложно было удержать портал открытым. Мои руки дрожали от чудовищного количества магии, проходящей сквозь меня. Такое я делала впервые в жизни. Нити плясали, вырывались из-под контроля, жгли вены жидким огнём. Я была слишком медленной. И эта ошибка стала почти роковой.

Я не успела даже обернуться, когда очередная стрела вонзилась мне в плечо.

Боль взорвалась ослепительной вспышкой. Портал на долю секунды моргнул, почти погаснув. Я зарычала сквозь зубы, выдернула стрелу и почувствовала, как горячая кровь хлынула по руке, пропитывая рукав.

Последний раз я взглянула вниз, на подножие холма, где неподвижно лежал Цзи Си. Маленькая, одинокая фигура среди зелени и цветов.

А потом я шагнула в портал.

Мир разорвался на части — боль, свет, кровь, крики преследователей — всё смешалось в один оглушительный вихрь. На мгновение мне показалось, что я умираю.

Сознание возвращалось рваными клочьями, будто кто-то дёргал полотно реальности в разные стороны. Мне казалось, что собственная сила разрывает меня на части — что-то внутри натягивалось до предела, трещало по швам. Я не чувствовала ни верха, ни низа — только жар и давление, растекающиеся по жилам.

Резкая боль в коленях вернула меня в реальность. Острая, отрезвляющая — камень впился в кожу сквозь ткань платья. Я зашипела сквозь зубы и с трудом открыла глаза.

Каменная кладка. Холодная и шершавая, с прожилками слюды, поблёскивающими в неверном свете факелов. Я стояла на коленях, и тело ещё не слушалось до конца — плечи дрожали, спина отказывалась выпрямляться.

Шум и гул голосов. Шёпот — множественный, взволнованный, как потревоженный улей, заставил меня медленно поднять голову.

Десятки людей. На их лицах — чистый шок. Они смотрели на меня так, будто я не вышла из портала, а вывалилась прямиком из легенды. Та, кого здесь не должно быть. Та, кого они уже давно считали мертвой.

А в центре этого людского круга стояли трое.

Линь Чжэ. Линь Кай. И наследный принц Лун Юэ — тот, кого я надеялась больше никогда не увидеть.

Судя по их ошарашенным лицам, последнее, что они ожидали увидеть — это я. Растрёпанная, в измятом платье, с кровью на лице и одежде, стоящая на коленях.

Портал за моей спиной схлопнулся с тихим, почти деликатным хлопком. А я так и осталась стоять перед ними всеми. Тишина повисла такая, что я услышала, как где-то в дальнем конце зала капает вода.

Я с трудом поднялась на ноги. Колени дрожали так, будто я прошла пешком весь путь от Тяньвэя до Фэйфэнпу[6] без единой остановки. Плечо горело огнём, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, но я заставила себя выпрямиться.

И только тогда заметила высокий бронзовый светильник, в котором ярко горели десятки свечей.

«Зачем зажигать свечи днём?»

Я нахмурилась и резко обернулась к окну. За тяжёлыми резными ставнями стояла глубокая, бархатная ночь. Луна висела высоко, холодная и равнодушная.

«Как это возможно?..» — растерянно подумала, делая осторожный шаг назад. В голове всё смешалось. Портал должен был вывести меня в любую другую секту, а вместо этого…

— Принцесса, — первым заговорил Линь Чжэ. В его голосе звучала та самая лёгкая, почти насмешливая интонация, которую я так хорошо запомнила.

Я подняла взгляд.

На долю секунды мне показалось, что в их глазах мелькнуло нечто похожее на беспокойство. Или сочувствие? Но наваждение исчезло так же быстро, как и появилось. Я вспомнила, кто они и кому служат.

«Надо бежать».

Принц небрежно махнул рукой.

— Помогите принцессе. Она ранена.

Я сделала шаг назад и резко опрокинула высокий светильник. Бронзовый гао чжутай с грохотом рухнул на пол. Горячее масло и пламя разлились по каменным плитам, преградив им путь. Комната мгновенно наполнилась запахом дыма и горелого масла.

Я рванула к двери.

— Поймайте её! — раздался за спиной властный голос Лун Юэ. — Не дайте ей уйти!

Ноги едва слушались, плечо горело, но я бежала. Кровь стучала в висках, мир плыл перед глазами. Каждый вдох отдавался болью в раненом плече, но остановиться означало смерть.

За спиной уже слышался топот сапог и крики стражи.

Я вылетела в длинный коридор, освещённый только тусклыми фонарями. Шёлковое платье липло к телу, пропитанное кровью и потом. Плечо пульсировало так сильно, что перед глазами вспыхивали чёрные пятна, но я не замедляла бег.

Поворот. Ещё один.

Я выберусь отсюда. Чего бы мне это ни стоило.

Это поместье было огромным. Я понимала, что если продолжу блуждать вслепую по этим проклятым коридорам, то до рассвета отсюда не выберусь. Я резко затормозила, прикрыла глаза и попыталась сохранить хладнокровие. Нити помогут. Они всегда помогают.

Я увидела, что этот дом неоднократно перестраивался.

«Отлично».

Я подняла мару давно отсутствующих стен. Пусть поломают голову, куда бежать.

Упорно шла к выходу, сверяясь с нитями, но не могла не признать очевидного: рана на плече сильно меня тормозила. Мне ужасно хотелось лечь и просто отдохнуть. Я встряхнула головой, отгоняя слабость, и продолжила путь.

Возле входной двери я притормозила. У ворот стоял десяток охранников. Факелы чадили, бросая на стены пляшущие тени. Если действовать быстро — очень быстро, быстрее, чем они успеют сообразить, — я смогу проскочить.

Я шагнула вперёд. Охрана заметила меня мгновенно.

— Стой где стоишь! — заорал один из них. Сталь сверкнула в свете факелов.

Они разом обнажили мечи. Если обрезать их нити одновременно…

Я смогу. Отец учил меня этому. От моей решимости сейчас зависит моя свобода.

Перед глазами всё плыло. Я и не заметила, как споткнулась и упала во что-то мягкое и тёплое. Очень сильно хотелось открыть глаза и продолжить бороться. Но было так тепло, что хотелось зарыться в это тепло с головой.

— Всё хорошо, принцесса, — прошептал надо мной спокойный голос. — Вы в безопасности. Вас никто не обидит.

Последние силы ушли на то, чтобы поднять голову.

Передо мной стоял принц Лун Юэ.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Я смотрела, как маленькие снежинки опускаются мне на ладонь и тают, оставляя лишь крошечные капельки воды. Я пришла в этот сад, чтобы подумать. Чтобы попытаться понять, как так получилось.

Это всё портал? Возможно, он сломался и забросил меня на несколько месяцев вперёд? О таком я раньше никогда не слышала.

Как только я очнулась, возле моей постели тут же оказалась служанка. Она рассказала лишь то, что я нахожусь в поместье принца Лун Юэ и что скоро он сам меня навестит. Больше я ничего не смогла из неё выпытать. Меня переодели в чистое платье, накормили лёгким бульоном и проводили в этот зимний сад.

Я стояла посреди заснеженной аллеи, кутаясь в тёплую накидку. Воздух был морозным и чистым, снег тихо падал, укрывая мир мягким белым покрывалом. Всё вокруг казалось слишком спокойным, почти нереальным после всего, что произошло.

Несколько месяцев…

Как бы то ни было, все мои проблемы остались при мне. Души внутри, безвыходная ситуация и теперь ещё это — потерянное время.

Позади послышались шаги. Снег глушил их, превращая в мягкое, ритмичное похрустывание, почти неслышное, но я всё равно обернулась. И увидела того, кого совсем не ожидала.

— Доброе утро, принцесса.

Генерал Линь Кай улыбнулся. Улыбка вышла спокойной, даже тёплой — насколько вообще может быть тёплой улыбка человека, привыкшего посылать людей на смерть. Он стоял в нескольких шагах, широкоплечий, закутанный в дорожный плащ, и пар от его дыхания смешивался с морозным воздухом.

— Уже думал, не очнётесь. Несколько дней прошло. Лекарь сказал, вы потеряли много крови.

Я лишь кивнула ему в ответ. Не было смысла говорить об очевидном: да, потеряла. Да, очнулась. Да, жива — пока что.

Генерал помолчал, затем шагнул ближе. Снег скрипнул под его сапогом.

— Почему вы пытались сбежать?

Вопрос прозвучал без угрозы, почти с искренним любопытством.

— А почему нет? — ответила, не отводя глаз.

Он выдержал паузу. Спокойно. Не отводя взгляда.

— Мы не враги с вами.

Сказал — и замолчал, давая словам осесть в морозном воздухе между нами.

— Так почему ваш принц не дал мне уйти? — ответила я вопросом на вопрос.

Генерал не успел открыть рта.

— Вы бы и шагу не смогли сделать за пределами моего поместья, — послышался голос справа.

Мы оба обернулись. Принц Лун Юэ шёл к нам медленным, уверенным шагом, что присущ только правителям: ни капли спешки, ни тени сомнения. Каждый шаг — будто земля сама ложится ему под ноги. Полы плаща волочились по снегу, оставляя за ним широкий след.

Он остановился в двух шагах, заложил руки за спину и оглядел меня с головы до ног — не как женщину, а как военный трофей, который пока не решили, то ли казнить, то ли сохранить.

— В таком жалком состоянии, — напомнил он, чуть наклонив голову, — человек вряд ли способен на побег. Вы просто упали замертво.

Я смутно помнила тот побег. Вернее, попытку. Сознание тогда было мутным, края реальности расплывались, и всё, что осталось в памяти, — это бесконечный холод и то, как ноги подкосились сами собой. А ещё — его руки. Тёплые, неожиданно бережные. Я упала в его объятия, и это впилось в память занозой, от которой хотелось избавиться, но не получалось.

Я лишь хмыкнула в ответ на его заявление.

Ни благодарности в этом хмыке не было, ни тепла — только холодное признание факта и что дальше?

— Ваше высочество, — тихо подошла служанка, склонив голову. — Всё готово.

— Идёмте, — бросил принц, разворачиваясь.

Это не было приглашением. Простой приказ — короткий, не терпящий возражений. Он даже не обернулся проверить, идём ли мы. Не сомневался. Правители не сомневаются — они просто шагают вперёд, а остальные следуют.

Я сжала руки в кулаки — так, что ногти впились в ладони, — и пошла следом за генералом.

Мы вошли в комнату, и в нос сразу ударил запах. Густой, тяжёлый, многослойный: жареное мясо, пряные травы, топлёный жир, сладковатый пар от риса. У меня закружилась голова. Только сейчас, вдохнув этот воздух, я поняла, насколько голодна. По-настоящему, зверино голодна. Казалось, я могла бы съесть слона.

Я не стала противиться. Спокойно, почти равнодушно села за стол, расправила салфетку на коленях — жест, въевшийся в кровь с детства, — и потянулась к первому блюду. Даже не думала о яде. Если бы меня хотели отравить, сделали бы это раньше, проще, без этого спектакля с обедом.

Я ела молча, слушая незначительную болтовню принца и генерала. Они обсуждали что-то о границах, припасах, передвижении отрядов — слова текли мимо меня. Весь остальной час казался формальностью, пустым промежутком между «до» и «после». Я почти задремала с открытыми глазами.

А потом вспомнила.

— Благодарю вас за обед, — произнесла я, откладывая палочки. — Мне нужен свиток, который был при мне.

Они обернулись одновременно. Генерал первым, принц — чуть медленнее, с тем же ленивым достоинством, что и всегда. У обоих застыли лица. Не враждебные, нет, — скорее оценивающие. Я видела, как за их глазами крутятся невидимые колёсики. Пауза затянулась на два удара сердца.

Принц кивнул.

— Конечно, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Пройдёмте в мой кабинет.

Мы вошли в кабинет. Генерал сразу же расположился на кушетке — развалился, закинув руку за голову, и вид у него был откровенно сонный.

Казалось, ещё минута — и он захрапит.

Принц подал мне свиток.

Я взяла его, чувствуя знакомую тяжесть пергамента. На вид — совершенно идентичный тому, что передал мне Цзи Си. Та же бумага, тот же шнур, та же печать. И всё же что-то было не так. Я сломала печать одним резким движением и развернула свиток. Взгляд заскользил по строкам — и внутри всё похолодело.

Передвижения войск. Тайные сведения. Маршруты, числа, пометки на полях.

Совершенно непонятная мне ерунда.

— Вы хотите меня обмануть?

Я бросила свиток на стол — он хрустнул, заворачиваясь обратно в трубку, — и обернулась к принцу. Голос был резче, чем я собиралась.

— Что вас так смутило? — спросил он ровно, без тени удивления.

Цзи Си сказал, что я сразу же пойму, в чём дело, стоит мне взглянуть на свиток. А это — какая-то проверка принца. Да ещё и тупая. Подсунуть мне военные сводки и ждать, что я клюну? Он принимает меня за дуру или за шпионку?

— Верните мне мою вещь, принц, — выделила я последнее слово.

Моё терпение не было безграничным. Своей властностью — этой спокойной, непробиваемой манерой говорить так, будто весь мир уже принадлежит ему, — он начинал действовать мне на нервы. Не просто раздражать — скрести по живому.

— Что это за свиток такой? — спросил он, не повышая голоса.

— Не вашего ума дело. Я не лезу в ваши дела, которые вы совершаете в обход императора и непрошеных советов не даю. Будьте добры — не лезьте в мои.

— Какие дела? — приподнял бровь принц.

Вот оно. Мы затронули тему, которая его действительно интересует. Я видела, как он чуть подался вперёд, как изменился фокус его взгляда — теперь он смотрел не сквозь меня, а прямо в меня. Прощупывает почву. Хочет понять, насколько я осведомлена.

— Мне совершенно не интересна ваша делёжка трона с императором, — отчеканила я. — Мне плевать на ваш трон и на вашу империю. Слышала все слухи — и мне всё равно. Я лишь хочу попасть домой.

— Какие слухи? — раздался голос за моей спиной.

Линь Кай. Я не слышала, как он поднялся с кушетки, но теперь он стоял ближе, чем мне бы хотелось.

— То, что принц и император придерживаются разных моделей правления, — начала я, не оборачиваясь. — Старые министры на стороне императора, а более молодые — совершенно без опыта, как и жители окраин — устали от постоянных реформ и налогов. На окраинах империи назревает голод. Империя в скором будущем ослабнет, что станет прекрасной мишенью для врагов. Но повторюсь...

Я перевела взгляд на принца — прямой, тяжёлый, без страха.

— Мне плевать на ваши интриги. Я хочу, чтобы вы и ваш отец оставили меня в покое.

Повисла тишина. Долгая, вязкая. Принц смотрел на меня — и я почти физически ощущала, как за его глазами работают шестерёнки ума. Просчитывает, взвешивает, сопоставляет.

— Хм.

Он отодвинул ящик и вытащил оттуда свиток. Бросил мне — небрежно, через весь стол. Печать на нём уже была сломана.

Я поймала его и глянула на принца. Он лишь поднял бровь — ни намёка на оправдания. Развернула свиток и начала читать.

— Зачем вам этот список? — спросил генерал. — Половина пропала без вести, другая мертва.

Цзи Си был прав. Я сразу поняла, как только прочла первые строки. Список имён. Те, кто погиб от руки жреца. Те, кто стал частью меня. Теперь я знала их по именам — знала и несла в себе, хотела того или нет.

Я свернула свиток, неосознанно сильно сжимая его в пальцах. Пергамент хрустнул. Я знала, что генерал и принц заметили это, — заметили, как побелели костяшки моих пальцев, как напряглись плечи. Видела, как они переглянулись — коротко, без слов. Усиленно раздумывали, что всё это значит. Но я не собиралась им помогать.

— Где мы находимся? — спросила я принца.

Он немного помялся — едва заметно, но я уловила. Не хотел отвечать.

— Поместье скрыто от посторонних глаз, — сказал Линь Кай. Сонливость с него как рукой сняло. — И где оно находится, мы не можем вам сказать, принцесса. Ваше появление здесь было для нас совершенной неожиданностью, как и для вас, полагаю.

— Хорошо. Вы можете меня вывести отсюда. Если понадобится — с закрытыми глазами.

Генерал посмотрел на принца. Тот промолчал — ни кивка, ни запрета. Просто молчание, оставлявшее решение за другими.

— Я пленница?

— Гостья, — поправил он мягко.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

«Гостья». Как бы не так. Этот человек был совершенно невыносим. Его спокойная манера — эта непробиваемая, ленивая уверенность в каждом слове и жесте — выводила из себя с такой силой, что хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Должна признать: подобному наверняка учатся годами. Небеса могут обрушиться на землю, мир может расколоться пополам, а он будет стоять и смотреть — спокойно, безразлично, даже бровью не поведёт. И от этого его спокойствия меня трясло вдвое сильнее.

Следующие несколько дней я бродила по поместью, пытаясь понять, где нахожусь. Но оно стояло в горах — среди вершин, которых я не могла опознать, как ни всматривалась в очертания скал и рисунок перевалов. Чужая земля, климат и зима. Снег здесь был сухим и колючим, ветер — резким, а тишина — такой глубокой, что в ней тонули даже мысли.

Генерал Линь Кай мимоходом сообщил мне, что Вэйлань и Торн в безопасности. Сказал небрежно, почти равнодушно, но я почувствовала, как внутри ослаб какой-то туго затянутый узел. Живы. Этого пока было достаточно.

Я сидела на холодных ступенях заднего двора, любуясь, как пушистый снег тихо опускается на землю. Крупные хлопья ложились медленно, почти торжественно, укрывая каменные дорожки белым саваном. Красиво и тревожно. Я раздумывала над тем, как сбежать — и надо ли это делать сейчас. Зима. Местности я не знаю, лошадей нет. Даже если вырвусь за ворота — куда? Вокруг горы, снег и верная смерть?

Вопросы крутились в голове по кругу, не находя ответа.

Я так увлеклась своими мыслями, что не услышала, как позади тихо подошли. Только когда на плечи легла тёплая тяжесть — плотный плащ с меховой подбивкой, пахнущий смесью благовоний и сандала, — я вздрогнула и обернулась.

Цзи Юнь стоял надо мной и смотрел с лёгкой улыбкой.

— Не стоит тут сидеть, принцесса. Простудитесь, — сказал он негромко. — Принц потратил небольшое состояние, чтобы привести сюда лекаря и выходить вас.

Я фыркнула. Против воли — звук вышел совсем не тот, что подобает принцессе. Резкий, недоверчивый и полный яда.

— Не обольщайтесь на его счёт. Он будет рад, если я склею ласты.

— Это не так.

Я не стала с ним спорить. Какой смысл? Он служил Лун Юэ и всегда будет его защищать. Верный, преданный до последнего вздоха. Но что-то в его голосе — тихое, почти печальное — заставило меня замереть на мгновение. Не убеждение. Что-то другое, чему я пока не находила названия.

— Спасибо. — тихо благодаря за плащ.

Я плотнее закуталась в плащ и снова уставилась на падающий снег. Он постоял рядом ещё немного, а затем так же тихо удалился, оставив меня одну. Но запах благовоний остался со мной до самого вечера.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Всё утро в поместье висело какое-то странное, гнетущее напряжение. Люди ходили с задумчивыми, отстранёнными лицами, слуги перешёптывались в углах и тут же замолкали, стоило мне приблизиться. Даже принц отмахнулся от меня с несвойственным ему нетерпением — коротко, почти раздражённо, даже не взглянув в мою сторону. Обычно на его лице красовалось это дурацкое выражение спокойного превосходства, которое без слов говорило: «Вы все — насекомые под моими ногами». Но сегодня всё было иначе. Сегодня его взгляд был сосредоточенным, а челюсть — сжатой.

Мне стало интересно. Нет, не так — меня разбирало любопытство пополам с тревогой. Что происходит? Что такого могло стрястись, чтобы выбить Лун Юэ из его вечного равновесия?

Я наблюдала. Весь день — украдкой, между делом, выглядывая из-за углов и запоминая, кто куда пошёл. В поместье творилось что-то серьёзное. Генерал Линь Кай раздавал приказы чаще обычного — резкие, отрывистые, — а затем передавал письма, которые гонцы уносили в неизвестном направлении. Один за другим. К вечеру я насчитала семерых. Семь гонцов за один день — это не рутина. Это подготовка. К чему?

Когда стемнело, я вышла из комнаты. Прогуляться и подышать свежим воздухом перед сном — так я собиралась ответить, если спросят. Ложь была простой и правдоподобной, но совершенно бесполезной, потому что спрашивать меня никто не стал: стража у моих дверей сегодня отсутствовала. Ещё одна странность в длинной цепочке странностей этого дня.

Я пробиралась через сад, держась в густой тени деревьев. Если не вглядываться, меня было не увидеть: тёмный плащ, никакого света, никакого движения. Я замерла за старым стволом и затаила дыхание.

То, что я увидела, оказалось неожиданным. Даже для этого дня.

Принц Лун Юэ стоял в центре небольшой каменной площадки. Он вручил по свитку генералу и Линь Чжэ — те приняли их молча, без единого вопроса, — а затем обернулся к ним спиной. И создал портал.

Буквально из воздуха.

Пространство перед ним пошло рябью, словно кто-то плеснул маслом на гладь пруда, и в этой ряби проступила арка — высокая, мерцающая, прорезанная серебристым светом.

А другие даже не ахнули.

Ни генерал, ни Линь Чжэ. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Они ждали. Знали заранее. И это означало только одно: портал — не чудо, не отчаянный шаг, не фокус. Способ передвижения. Привычный и отработанный. А значит, принц Лун Юэ владеет магией на уровне, о котором я даже не подозревала. И он только что показал мне это. Вернее, даже не показал — он даже не знал, что я здесь. Но от этого становилось ещё страшнее.

Я вжалась спиной в ствол дерева, чувствуя, как сердце гулко бьётся о рёбра.

Сердце колотилось — то ли от страха, то ли от неизвестности. Я практически бежала до своей комнаты, параллельно пытаясь сплести хотя бы простейшее заклинание. Руки дрожали так сильно, что нити рассыпались, не успев сформироваться. Я остановилась у двери, прислонилась к косяку и попробовала снова. И снова. И снова.

Глаза расширились от ужаса, когда ничего не вышло. Я смотрела на свои руки, пытаясь думать, но от паники мысли разбегались в разные стороны, не желая складываться в единую картину.

— Не старайся, — за спиной раздался низкий, спокойный голос. — У тебя всё равно ничего не получится.

Я резко обернулась.

Надо мной нависал принц Лун Юэ. Он смотрел на меня так проникновенно, словно увидел новую, интересную задачу, которую непременно нужно решить.

— Что ты сделал? — выдохнула я.

— Ничего особенного, — улыбнулся он. — Под крышей моего дома ты не можешь пользоваться своей силой.

Он знал.

— Значит, я всё-таки пленница, — горько усмехнулась я.

— Пленников я держу в подвале, закованных в цепи, чередуя голод и пытки. Ты же таких неудобств не испытываешь. Ты — гостья.

— Зачем тебе это? Что ты получишь?

— Так я тебе и сказал, — ответил он и голосе прозвучало что-то почти капризное и с его ленивой, раздражающей улыбкой, от которой хотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым. Вид у него был такой, будто вся эта ситуация сильно его забавляла.

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Он стоял слишком близко, слишком спокойно, слишком уверенно. И от этой уверенности мне становилось по-настоящему страшно.

Я слышала ещё дома, что принц Лун Юэ владеет даром нитей, как и весь род Ли. Но никогда не было слухов о мощи его силы. Если он может подавить мою, даже не связывая мне руки, — это о многом говорит.

— От меня-то ты чего хочешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Я помогаю тебе, принцесса.

Я лишь фыркнула на это заявление — такое же притворное, как и он сам.

— Сбежишь ты из моего поместья… что дальше? Без еды и денег ты умрёшь уже через неделю. Ты уже наверняка поняла, что мой дом находится не в столице Цзиньлуна.

— Да какая тебе разница, чёрт возьми?! — я наконец сорвалась.

Он сделал шаг ближе. Между нами почти не осталось пространства. Медленно наклонился, и его губы остановились возле моего уха. Голос прозвучал тихо, почти интимно, но в нём была сталь:

— Ты останешься здесь. И не смей сбегать. Я найду тебя даже на том свете.

Моё сердце заколотилось так сильно, что я не смогла ничего возразить. Только молча смотрела, как он выпрямляется и разворачивается, уходя по коридору. Его спина была прямой, шаг — уверенным, словно он уже знал, что я никуда не денусь.

Я осталась стоять на месте, чувствуя, как по коже всё ещё пробегает холод от его дыхания у моего уха.

После того как первый шок схлынул, на его место пришла злость. Холодная, отрезвляющая — именно то, что мне было нужно. Жалость к себе и паника — плохие советчики, а вот злость… злость заставляет действовать.

Я принялась искать выходы из поместья. Почти сразу поняла, о чём говорил принц, когда сказал, что я не смогу использовать здесь свою силу.

Мне каждый раз приходилось прилагать огромное количество энергии лишь для того, чтобы просто увидеть плетения. От напряжения на лбу выступала испарина, а пальцы начинали дрожать. О том, чтобы сплести что-то серьёзное, не могло быть и речи. Сила утекала из меня, как вода сквозь сито, будто само поместье медленно, неумолимо высасывало её — капля за каплей.

То, что он сделал, было по-настоящему гениально. Я должна была это признать.

Настолько тонкая работа, что я бы никогда её не заметила, если бы не искала целенаправленно. По всему поместью тянулись нити, сплетённые в замысловатые, многослойные узоры — перетекающие одна в другую, словно кружево, которым укрыли каждый камень, каждую балку, каждый дверной проём. С первого взгляда их невозможно было рассмотреть. Со второго — тоже. Только на третий, когда я уже почти ослепла от напряжения, передо мной проступила полная картина.

А в ней — ещё одно плетение. Барьер.

Тонкий, почти прозрачный, он опоясывал поместье по периметру, уходя в землю и смыкаясь где-то под фундаментом. Сквозь него не проскользнуть. Он не пропускал ни силу, ни тело — идеальная клетка. Стоит мне сделать шаг за порог — и барьер сработает.

«Интересно».

Я стояла посреди коридора, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в подобие улыбки. Не весёлой. Хищной. Если он думает, что я опущу руки, — он меня совсем не знает. От этого только интереснее.

Значит, будем искать выход по-другому.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

На деревьях появились первые почки, когда я уже была готова к побегу. Я всё спланировала, всё подготовила. Неужели принц действительно думал, что я сдамся и покорно приму свою участь? Но я не была настолько наивна, чтобы позволить себе высокомерие. Возможно, он лишь делает вид, что позволяет мне «сбежать». Врага, тем более такого, как наследный принц, никогда не стоит недооценивать. Я должна искать лазейки, хоть какую-нибудь информацию. Всегда быть начеку рядом с ним.

— Вы уже больше двух часов смотрите на это дерево. Неужели оно настолько интересное? — раздался за спиной мягкий, насмешливый голос.

Линь Чжэ встал рядом и тоже посмотрел на старый вяз, словно пытаясь понять, что в нём такого особенного.

— У вас что, нет других занятий? — холодно спросила я. — Кроме как следить за мной. Ваш принц, поистине, очень щедр, раз поручает вам самую скучную работу в мире.

— Что вы, — Линь Чжэ присел на край каменной скамьи рядом со мной. — Наблюдать за вами очень приятно.

Он улыбнулся — обольстительно, с лёгкой искрой в глазах.

Я медленно обернулась к нему и облокотилась на столик, намеренно оказавшись ближе.

— Си Линь Чжэ, — произнесла я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Вы флиртуете со мной?

Он мгновенно изменился в лице. Улыбка исчезла, он резко отпрянул, словно я была ядовитой змеёй.

— Что вы, принцесса… Как я могу? Вам показалось, — пробормотал он, явно растеряв весь свой лоск. Ещё немного — и он бы отскочил от меня, как от чумы.

Весь его вид опытного обольстителя и повесы слетел в одно мгновение.

Я чуть наклонила голову, не сводя с него взгляда.

— Почему не можете?

Он что-то пытался вымолвить, но голос был таким тихим, что мне приходилось напрягать слух.

Я улыбнулась. Его рука лежала на столике, пальцы судорожно сжаты, а глаза метались от старого вяза к собственным сапогам.

Я протянула руку и спокойно положила ладонь поверх его. Линь Чжэ мгновенно замер и резко обернулся. Глаза стали огромными. На секунду мне показалось, что он вообще перестал дышать.

Я слегка потянула его руку к себе, но он попытался выдернуть её. Я сжала сильнее, нащупывая пульс на запястье. Сердце колотилось так, словно внутри билось целое стадо испуганных лошадей.

— И чем вы, позвольте спросить, занимаетесь? — прозвучал позади нас низкий, опасно спокойный голос.

Мы медленно обернулись.

Наследный принц Лун Юэ стоял в нескольких шагах от нас. Выражение его лица было таким, будто он проглотил целого жука. Взгляд принца был прикован к нашим рукам.

Линь Чжэ вскочил так резко, словно его ошпарили кипятком.

— Ваше Высочество! — затараторил он. — Я ничего не делал! Совсем ничего! Я… я вообще… мне пора заняться своими делами! Простите!

Он поклонился так низко, что едва не ударился лбом о столик, и практически бегом ретировался, оставив после себя лишь облачко пыли и неловкую тишину.

Я медленно убрала руку со стола и посмотрела на принца.

Лун Юэ не двигался. Только смотрел на меня — долго, тяжело, с тем самым спокойствием, которое обычно раздражало. Но не сегодня.

— Что вас сюда привело, ваше высочество? — спросила, ровным голосом.

Он не ответил. В его тёмных глазах я отчётливо видела, как он мысленно убивает меня разными способами.

— Не стоит вселять смуту в сердца моих подчинённых, — наконец произнёс он тихо.

— Я ничего не делаю, — невинно произнесла я, часто моргая и изображая овечку, которой невдомёк его намёки.

Лун Юэ подошёл ближе и сел напротив меня — точно на то же место, где совсем недавно сидел Линь Чжэ. Принял почти ту же позу, положив руку на стол. Жест был намеренным. Вызовом.

Я фыркнула, не отводя взгляда.

— Вы меня не привлекаете, ваше высочество.

На мгновение в воздухе повисла тишина.

Принц слегка приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то опасное — смесь удивления и тёмного интереса.

— Вот как? — тихо проговорил он, наклоняясь чуть ближе. Голос был низким, почти интимным. — Тогда почему ваше сердце бьётся так быстро, принцесса Айрис?

Я едва сдержала улыбку. Он был хорош. Но я тоже.

— Это не моё сердце, — спокойно ответила я.

Лун Юэ смотрел на меня не мигая. Между нами повисло тяжёлое, густое напряжение.

— Вы играете с огнём, — сказал он почти шёпотом.

— Вы первый это начали, — парировала я. — Но я точно знаю, что не от непреодолимых чувств. Тогда зачем? Должна признать, мне действительно интересно. Для чего всё это?

Лун Юэ помолчал несколько секунд, изучая моё лицо. Потом ответил тихо и серьёзно:

— Я вас защищаю. От моего отца и всех остальных.

Я коротко усмехнулась.

— Вы не настолько благородны.

— Верно, — легко согласился он. — Но враг моего врага — мой друг.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Без новостей из внешнего мира мне было сложно понять, говорит ли Лун Юэ правду или искусно лжёт. Какие цели он на самом деле преследует, мне до сих пор оставалось неведомо. Я не верила, что он хочет меня спасти. Детали не складывались воедино.

В его игре я играла какую-то роль — и он пока отложил меня на полку за ненадобностью.

Я сидела в саду прямо на траве, терпеливо расплетая узлы, которые создал принц. Обычно на такое занятие у меня ушла бы максимум неделя. Но всё сильно усложняло то, что я не могла пользоваться своей силой. Я делала совсем немного, прикладывая все силы, пока они не покидали меня окончательно, а потом долго отдыхала.

Принц порой проходил мимо и лишь посмеивался над моими тщетными усилиями.

— Старайся лучше, — бросал он с лёгкой усмешкой. — Неужели этому вас учат в Тарнхолде?

Я не отвечала. Только сильнее стискивала зубы и продолжала работать. Каждый узел давался с огромным трудом, будто я пыталась распутать паутину голыми, замёрзшими пальцами. Но я не останавливалась. Злость и упрямство единственное, что у меня осталось.

На деревьях зацвели цветы вишни. Нежно-розовые лепестки кружились в воздухе, словно снежинки, устилая сад мягким ковром. А я всё так же продолжала бороться со скалой голыми руками.

Последнее время принц перестал бросать остроумные колкости. Теперь, проходя мимо, он просто качал головой — молча, почти с сожалением. Будто смотрел на упрямого ребёнка, который всё ещё пытается сдвинуть гору.

Сегодня был особенный день.

Ранним утром я совершенно случайно увидела, как управляющий поместья передал в руки одной из служанок небольшую подвеску. Совершенно неприметную — простой кулон на тонком шнурке, который мог принадлежать кому угодно. Служанка тут же развернулась и спокойно покинула поместье. Барьер её не остановил.

Я знала, что люди принца свободно выходят из дома, но не понимала, как именно. Теперь поняла.

Я присмотрелась к каждому человеку в поместье. У всех была такая подвеска. Именно она позволяла пересекать невидимую границу. Значит, мне тоже нужна такая.

У меня затекли руки и ноги. Сидеть в одном положении так долго было настоящей пыткой. Порой казалось, что я мучаю сама себя — наказываю за то, что застряла в этом проклятом поместье. Пальцы уже почти не слушались, глаза слипались от усталости. Скоро закат, а я даже не выполнила то, что сделала вчера. Тело было холодным, как у покойника, и стремление продолжать — примерно таким же.

Я услышала шаги позади, а потом — тихий шелест одежды. Почувствовала тепло у спины и горячее дыхание у виска.

— Ты себя до смерти загонишь, лишь бы назло мне? — тихо произнёс принц Лун Юэ прямо в моё ухо.

Его горячие ладони легли мне на плечи, согревая сквозь тонкую ткань.

— Что это вы делаете, наследный принц? — устало выдохнула я.

— А на что это похоже?

— Хотите опорочить мою добродетель, — мой голос был слабым, почти шёпотом. — Я невинная женщина, и за меня некому заступиться. Так что прошу впредь не позволять себе подобного…

Глаза закрылись сами собой от усталости. Я даже не заметила, как он обнял меня крепче, позволяя расслабиться в его руках.

— Я всегда смогу защитить тебя, — прошептал он, его голос звучал неожиданно мягко. — Никто не посмеет тебя обидеть.

— Это так не работает, принц… — едва слышно ответила я, прежде чем окончательно погрузиться в сон.

Я следила за несколькими служанками, чтобы понять их распорядок дня: кто когда встаёт, кто где работает, кто имеет доступ в какие комнаты. Мне нужна была брешь. Маленькая, почти незаметная — но достаточная, чтобы через неё можно было проскользнуть. И я её нашла.

Одна из служанок оказалась невероятно педантичной — не только в работе, но и во времени. Каждый её день был расписан, как ритуальный свиток: в строго определённый час она заканчивала дела, в строго определённый час принимала ванну перед сном. И пока она отмокала в горячей воде, её одежда оставалась без присмотра. Ненадолго. Но достаточно, чтобы украсть подвеску, висевшую на поясе — ту самую, которую она предъявляла на воротах. А после — бежать.

Я ходила по поместью и отмеряла время. Шаг — раз, шаг — два, поворот, лестница. Сколько секунд займёт путь от моей комнаты до комнаты служанки? Сколько — оттуда до ворот? Сколько времени у меня будет, прежде чем пропажу заметят?

Я была так поглощена этими расчётами, как далеко ушла от знакомых коридоров. Просто проверяла, нет ли там короткого пути.

— Дальше нельзя, принцесса.

Голос раздался неожиданно, заставив меня вздрогнуть. Страж стоял передо мной, преграждая путь, — широкоплечий и неподвижный. Лицо его было бесстрастным, но рука лежала на рукояти меча — не угрожающе, скорее по привычке.

— Приказ хозяина, — добавил, не дожидаясь вопроса. — Это павильон «Одинокий Камень». Принц запрещает кому бы то ни было заходить сюда.

Я замерла. Личные покои самого принца. Вот, значит, что он так тщательно прячет за этими дверями?

Взгляд мой скользнул мимо стража. Сам факт того, что сюда нельзя заходить… Это было интересно. Очень интересно.

Что он там скрывает? Артефакт? Свитки? Или, может быть, не «что», а «кого»?

Я склонила голову, изображая покорное согласие, и отступила на шаг назад.

— Что ж, — сказала я ровно. — Не буду нарушать приказы хозяина.

Но про себя уже поставила пометку. Если Лун Юэ так старательно запирает эту дверь от чужих глаз — значит, за ней есть нечто, что стоит увидеть.

Я уходила в свою комнату под предлогом головной боли, а затем выбиралась через окно. Пробраться незамеченной к восточной части поместья было задачей не самой простой, но и не самой сложной. Я слышала, что сегодня принц вернулся после недельного отсутствия. Если он не маячит перед глазами, значит, занимается чем-то важным. Возможно, даже интересным.

Мне не удалось попасть в Павильон Одинокого Камня, поэтому я спряталась в густых кустах неподалёку. Сидела там так долго, что перестала чувствовать ноги, но сдаваться не собиралась.

Боги, похоже, решили вознаградить моё упрямство.

Принц вместе с генералом Линь Каем вышли из павильона и направились в сторону моих покоев. Это было плохо.

— Когда планируешь путешествие в Шэньлунъюань[7]? — спросил генерал.

— Завтра, — ответил принц. — Чем быстрее, тем лучше.

«Шэньлунъюань?»

Бездна Божественного Дракона — священная долина, где, по легендам, спит дух древнего Дракона. Что он там забыл?

— Посетите местную секту? — поинтересовался генерал.

— Если будет время. Как принцесса?

— Слуги говорят — как обычно. Ничего примечательного. Сбежать не пыталась.

— Вот это и странно, — хмыкнул принц. — Не в её характере сдаваться. Она непременно бы попыталась, даже если бы от этого зависела её жизнь.

«Хм. Что ты знаешь о моём характере? Как самонадеянно», — подумала, стиснув зубы.

Дальше я почти ничего не расслышала — они ушли дальше по дорожке. Я буквально выпала из кустов. Ноги онемели настолько, что я их почти не чувствовала.

До своих покоев я уже не успевала. В обход я доковыляла до сада и буквально рухнула на колени возле старой вишни. Приняла обычную позу для медитации и попыталась успокоить дыхание, делая вид, что просто наслаждаюсь ночным воздухом.

Я не могла сосредоточиться на нитях. В голову настойчиво лезли мысли о Шэньлунъюань.

Уже давно стемнело, а я всё ещё пыталась понять, что принц забыл в тайных землях. Он явно что-то задумал. И если он отправляется завтра, значит, это отличное время для побега. Я планировала уйти через неделю, но такой шанс упускать нельзя.

Послышались торопливые шаги. Я открыла глаза и увидела служанку, которая бежала по тропинке, испуганно озираясь.

— Принцесса, это вы? — жалобно спросила она, остановив взгляд на мне.

— Да, — нахмурилась я. Девушка тяжело дышала, и казалось, вот-вот расплачется.

— Слава богам! — она упала на колени и разрыдалась.

Следом за ней на лужайку вышли стражники и разъярённый принц в компании генерала.

Я сидела на траве и молча наблюдала за этой картиной.

«Они меня искали?»

— Что ты здесь делаешь? — грозно спросил принц.

— Ничего особенного. Как всегда, — спокойно ответила я.

— Какого чёрта ты делаешь это ночью?!

Я нахмурилась и глупо подняла голову к небу, словно хотела убедиться в его словах. Небо всё ещё было тёмным с малиновым оттенком — глубокая ночь ещё не наступила.

— Ваше высочество… — кашлянул рядом Линь Кай.

Я попыталась встать, но онемевшие ноги меня не послушались. Я не подала виду, просто выпрямилась и улыбнулась им как можно безмятежнее:

— Всё хорошо, не волнуйтесь.

У принца было крайне нехорошее выражение лица. Даже в сумерках я это видела.

«Он думал, что я сбежала. Хотела бы я видеть его лицо в тот момент».

Он махнул рукой, отпуская всех. Стража и генерал мгновенно растворились в тенях, оставив нас наедине.

Принц медленно подошёл и остановился рядом.

— Хочу напомнить, что если ты сбежишь из моего дома, я найду тебя даже на краю земли. И уже не буду таким великодушным.

Я лишь фыркнула на его заявление. Великодушным он вряд ли когда-нибудь был.

— Я учту.

Кажется, моё спокойствие только сильнее его разозлило.

— Может, запереть тебя в подвале? — произнёс он, словно рассуждая сам с собой.

— Себя запри!

— Встань. Где твои манеры?

Я лишь неодобрительно пожала плечами и отвернулась, тихо буркнув:

— Не могу.

— Что ты там бормочешь?

— Я не могу.

— Почему? — нахмурился он.

— У меня затекли ноги.

И впервые за всё то время, что мы знакомы, я услышала, как принц Лун Юэ смеётся. Громко, искренне и кажется от всей души.

Он вдруг посмотрел на меня каким-то странным взглядом. Протянул руку и резко поднял меня на ноги, прижимая к груди.

Прежде чем я успела отвести глаза, он протянул руку и резко, одним движением, поднял меня на ноги. Мир качнулся, и я оказалась прижатой к его груди. Ладонь легла на мою спину, твёрдая и горячая даже сквозь ткань платья

— Это неуместно, — сказала я, пытаясь отстраниться.

— Но как ты доберёшься до покоев?

— Служанка мне поможет.

— Нет, — нахмурился он, едва заметно. — это сделаю я.

Мы были слишком близко. Я чувствовала его дыхание на своей коже, тепло тела сквозь ткань платья.

— Мы должны соблюдать приличия, — попыталась я напомнить. — У вас есть жена, ваше высочество. Не стоит об этом забывать.

— Ты не позволишь этого, — уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Я не страдаю провалами в памяти.

Он резко подхватил меня на руки и понёс в сторону моих покоев.

Всю дорогу мы молчали. Служанка открыла нам дверь, и он прошёл в комнату, осторожно опустив меня на кровать. Но уходить не собирался — замер рядом.

— Ваше высочество, у вас, несомненно, много дел. Не смею вас задерживать, — попыталась его спровадить.

Он улыбнулся задумчиво, почти нежно и вдруг взял мою руку в свою.

— Принцесса, — тихо произнёс, глядя мне в глаза. — Вы мне нравитесь.

«Что?!»

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

«Вы мне нравитесь.»

Он больше ничего тогда не сказал. Просто отпустил мою руку, выпрямился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Я осталась одна.

Не хотела об этом думать. Запретила себе. Сделала вид, что ничего не слышала.

«Приди в себя, Айрис! Он принц. Женат на твоей сестре. Держит тебя взаперти под предлогом безопасности. Скрытен и хитёр. Всё это — очередные уловки. Ничего больше».

Я фыркнула в темноту.

— Был бы он так влюблён, не женился бы на Селин, — пробормотала себе под нос.

Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, как назойливых мух. Некогда думать о принце. Через пару часов — побег. Всё готово. Всё продумано. Нечего отвлекаться на его слова.

Украсть подвеску служанки не составило труда — она даже не заметила. Сложнее всего будет пройти стражу. Я собрала только самое необходимое: деньги, которые удалось раздобыть за эти дни, кинжал, запасной плащ — и двинулась к выходу, накинув чужую личину.

У ворот меня остановил стражник. Преградил дорогу копьём и оглядел с головы до ног.

— Куда собралась в такой час? — спросил он подозрительно.

Я изобразила невинное выражение лица — то самое, с каким служанки обычно отвечают на грубость господ: чуть опущенные глаза, смирение и почтительность.

— Нужно собрать одни травы.

— Ночью? — он сомневался, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, выискивая ложь.

— Это срочно. Принцессе плохо.

Я чуть не заикалась. Ещё несколько секунд — и меня начнёт трясти по-настоящему. Личина держалась, но с трудом: всё это время я не просто пыталась расплести нити принца над поместьем, но и училась удерживать свою силу под его охранным пологом. Он душил её, мешал практиковать магию, но я научилась дышать в этом удушье. Понемногу. Шаг за шагом. Но это не продлится долго.

— До завтра это не ждёт? — нахмурился стражник, сжимая эфес меча.

Плохо дело. Он что-то подозревает.

— Нет, — торопливо ответила я и, набрав воздуха, добавила самым доверительным тоном: — В Лунные дни необходимы травы. Сами понимаете.

Стражники сразу замялись. Переглянулись. Один отвёл глаза, второй вдруг закашлялся в кулак. «Лунные дни» — два слова, и мужчины готовы провалиться сквозь землю, лишь бы не продолжать этот разговор.

— Эм…

— Хм…

— Что ж, раз дело такое… иди. Но быстро.

— Слушаюсь.

Я кивнула и торопливо переступила порог поместья.

И в тот же миг с меня будто гора свалилась. Та самая тяжесть, что всё это время давила на плечи, на грудь, на каждую клетку тела, исчезла в один вдох. Я больше не ощущала давящей силы принца — его магия осталась за спиной, за каменной оградой, и между нами наконец пролегла черта. На пару секунд я даже позволила себе прикрыть глаза — от облегчения, от пьянящей лёгкости, разлившейся по венам.

Это было проще, чем я думала.

Но радоваться рано. Впереди неизвестность. И принц, который будет очень зол, когда ему доложат о моём побеге.

Всю первую неделю всё шло на удивление удачно. Я выбралась в первую же деревню — маленькую, затерянную среди холмов, — и была приятно удивлена, когда поняла, где нахожусь. Поместье принца располагалось в лесах Нэфэйчи[8]. Это меняло дело. Отсюда открывалась относительно лёгкая дорога до восточных земель. Хотя Нэфэйчи находился в центральной части империи, теперь у меня появилось хоть какое-то направление. Не блуждание вслепую, а путь.

В моих планах было добраться до гор Фэйфэншаня[9]. Дорога предстояла тяжёлая и долгая — через перевалы. Я шла пешком, экономила каждую монету и всё чаще ловила себя на мысли, что жалею лишь об одном: у меня нет знаний, как у принца, открывать порталы где вздумается. Его магия сейчас сэкономила бы мне недели пути. Но её не было.

Я шла по деревне, с интересом разглядывая уличные прилавки. Народу было много — видимо, сегодня выходной, и все жители решили прогуляться. Торговцы выставили товары: ткани с восточными узорами, сушёные травы, амулеты, блестящие безделушки, явно привезённые издалека. Я задержалась у одного из прилавков, разглядывая диковинки с востока — тонкую шкатулку с перламутровой инкрустацией, — когда почувствовала это.

Взгляд.

Тяжёлый, пристальный, он скользнул по моему затылку и замер где-то между лопатками. Я слишком хорошо знала это ощущение, чтобы ошибиться. За мной следили.

Я не обернулась сразу. Медленно поставила шкатулку обратно на прилавок, сделала вид, что рассматриваю соседний товар, и боковым зрением попыталась выхватить из толпы того, кто смотрел. Сердце забилось чаще, но лицо осталось спокойным. Я не в поместье. Здесь нет охранного полога. Здесь моя сила при мне.

Линь Чжэ.

Что ж, в этом есть смысл. Как выяснилось, он единственный, кто может видеть сквозь нити — сквозь иллюзии. Только он раз за разом находил нас в крошечной деревушке на окраине Шафэнчжоу, где мы надеялись затеряться среди крестьян и торговцев. Иначе как это объяснить? Не чутьё же, не случайность.

Надо было срочно что-то придумать. Уйти от преследования, сбить его со следа — но как? Линь Чжэ не из тех, кого можно обмануть простой сменой личины.

И вдруг мне в голову пришла идея.

Я расспросила местных, где можно купить карту, и лёгким шагом — прогулочным, словно у меня впереди весь день и ни капли тревоги — направилась в указанную лавку. Внутри пахло старой бумагой и воском. Я не торопясь перебрала несколько свитков, пока не нашла то, что нужно.

Карта, ведущая на север.

Я специально уточнила у торговца маршрут — громче, чем требовалось, — и сделала на этом акцент. Для особых зрителей..Пусть думают, что я держу путь домой.

Я расплатилась, свернула карту и спрятала за пазуху. Губы тронула лёгкая усмешка. Посмотрим, Линь Чжэ, кто кого переиграет.

Мне пришлось снять комнату, чтобы спокойно выяснить, что известно Линь Чжэ. Перед тем как покинуть лавку с картой, я незаметно выхватила одну из его нитей — тонкую, едва различимую в пыльном воздухе — и, уже сидя в тесной каморке на втором этаже постоялого двора, отправила её на разведку.

Нить рассказала достаточно. Линь Чжэ выяснил, где я нахожусь — это было ожидаемо — и отправился в западную часть деревни.

Как только стемнело, я решила покинуть комнату, но уже под другим лицом. Выбрала облик неприметного мужчины средних лет — сутуловатого, с проседью в волосах и усталым взглядом. Быть женщиной ночью слишком заметно, а на мужчину средних лет никто не обратит внимания. Он просто идёт по своим делам. Или выпил лишнего и возвращается домой. Скучно и неопасно.

Возле моего постоялого двора Линь Чжэ оставил четырёх стражей. Одного из них я узнала ещё со времён его фальшивого каравана.

Я проследила за нитью дальше. Линь Чжэ прибыл в небольшой дом на окраине западной части деревни. Внутри находились пятнадцать человек — это всё, что могли сообщить мне нити на таком расстоянии. Подойти ближе я не рискнула: Линь Чжэ видел сквозь любые личины, и возможно, мог гораздо больше. Но я знала наверняка — Лун Юэ там нет. Его нити я научилась узнавать безошибочно, и в том доме их не было. Значит, пятнадцать незнакомцев.

Я не знала, кто они. Но дожидаться, пока они начнут действовать, не собиралась.

Дождалась, когда настанет полночь я погрузила их в глубокий сон. Тихо, без криков и тревоги. Просто одно мгновение — и веки отяжелели, головы упали на грудь, дыхание стало ровным и глубоким. Часов десять они точно проспят. Может, чуть больше.

Этого будет достаточно. К тому времени, как они очнутся, я буду уже далеко отсюда.

Через пару дней я была уже неподалёку от Лунъиньгу[10]. Долина Дракона всегда славилась тишиной и спокойствием — здесь даже ветер, казалось, затихал из уважения к древним скалам, а снег ложился так мягко, будто боялся потревожить вековой сон. Я шла по узкой тропе, наслаждаясь редким чувством безопасности, когда из-за поворота вдруг показались люди.

Отлично вооружённые и закалённые. Они двигались с той особой, экономной хищностью, что выдаёт наёмников или элитную стражу. Посередине процессии тяжело катилась крытая карета — добротная, без гербов, но слишком дорогая для этих глухих мест. Я совершенно не ожидала наткнуться на кого бы то ни было посреди дороги, которую даже местные нечасто посещали, и на мгновение замерла.

Меня заметили. Двое тут же отделились от отряда и преградили путь, остальные насторожились, положив руки на оружие. Я стояла, не двигаясь, позволяя им разглядывать моё лицо — сейчас я была неприметной женщиной средних лет с грубой, рябой кожей и сломанным носом. Один из стражников, тот что постарше, скривился, едва сдерживая брезгливость, и махнул рукой:

— Проходи. От такой только заразу подхватишь.

Я молча склонила голову и торопливо зашагала дальше, чувствуя, как их взгляды буравят мне спину. Но когда дорога скрылась за холмом, я остановилась и перевела дыхание. Эти люди показались мне подозрительными. Очень подозрительными. Что они везут в карете? Почему без опознавательных знаков, но с такой серьёзной охраной? И главное — куда направляются?

«Айрис, какая тебе к черту разница. У тебя свои заботы.»

Любопытство жгло изнутри, смешанное с тревогой. Я понимала: разумнее всего было бы пойти своей дорогой, не оглядываясь. Но что-то не давало мне сделать этот шаг.

Я легким шагом оббежала холм и спряталась в кустах, высматривая карету. Пару плетений — и я узнала, что внутри.

Странно. Я склонила голову. В карете было шесть женщин. Многовато для одной кареты.

Я дождалась сумерек и двинулась по их следам.

Нить, которую я пустила вперёд, вернулась быстро: караван остановился на ночлег в небольшой лощине, в получасе ходьбы. Я накинула на себя полог невидимости. Его плетение было очень сложным в исполнении и хрупким — долго я невидимой быть не смогу. Под покровом темноты я приблизилась к их лагерю.

Горел костёр, освещая усталые лица. Пятеро стражников сидели вокруг огня, ещё двое патрулировали периметр, а возле кареты застыл восьмой — высокий, с длинным мечом, явно старший. Он ни на шаг не отходил от дверцы.

Я опустилась на колени. Выравнивая дыхание, прикрыла глаза. Мне было интересно, что это за люди. Может, я зря беспокоюсь. Прикрыла глаза и начала прощупывать их нити. Они все были примерно одного возраста, что меня удивило. Но самое необычное было то, что одна из них показалась знакомой. Энергия ощущалась…

— Вэйлань… — открыла я глаза.

Я отступила в тень старой сосны, чувствуя, как колотится сердце, но мысли, напротив, становились всё холоднее и чётче. Восемь стражников. Я одна. И Вэйлань, скованная магическими путами, которая мне не поможет. Эти стражники явно были с секретом — раз смогли её так надёжно связать. Если действовать без плана, я лягу лицом в землю раньше, чем доберусь до дверцы кареты. Значит, нужен план.

Первым делом — разведка.

Я закрыла глаза и скользнула по нитям вокруг. Здесь их было на удивление много. Чуть меньше века назад здесь стояла небольшая деревня. Сначала я думала просто вырубить их всех, как сделала с Линь Чжэ, но я не знала, кто они и на что способны. А Линь Чжэ в любом случае не убил бы меня, пока ему не приказал принц.

Нить у костра передала голоса. Пятеро стражников — двое уже дремали, завернувшись в плащи, ещё трое тихо переговаривались, обсуждая ужин и скорое прибытие подмоги. Значит, надо действовать быстрее. У меня есть только эта ночь.

Вторая нить принесла расположение патрульных: двое ходили по кругу, встречаясь у дальнего края лагеря каждые четверть часа. Интервал небольшой, но достаточный для того, кто умеет двигаться бесшумно.

Третья нить — внутри кареты — заставила меня нахмуриться. Теперь, вглядевшись пристальнее, я увидела не только путы на запястьях и лодыжках каждой девушки, но и более тонкое, почти прозрачное плетение, наброшенное словно вуалью. Оно подавляло из силу. А вот это уже интереснее. Кто-то очень грамотно лишил их возможности даже позвать на помощь.

Я дождалась, когда все заснут. Один был в патруле, но он находился довольно далеко, чтобы ничего не увидеть. Я закрыла глаза и начала плести нити дома, который стоял здесь несколько десятков лет назад. Это заняло больше десяти минут — дольше, чем я рассчитывала.

«Отлично. Это станет для них ловушкой».

— Что это? Откуда взялось?!

Я резко открыла глаза. Я уснула! Рассвет только начинался. Это могло плохо кончиться. Быстро осмотрелась.

— Вчера его не было, — почесал голову один из стражников.

— Мы видим, — рявкнул другой. — Не идиоты!

Они стояли небольшой группкой, руки на рукоятях мечей, в ожидании опасности.

План был не идеален, но стоило попробовать.

Я кое-что уронила в доме, и раздался громкий грохот, заставивший их напрячься. Они начали обсуждать, кто войдёт внутрь, но с места не двигались.

Нет, это мне не подходит. Нужно идти другим путём. Чем больше их туда зайдёт, тем лучше.

Я сплела тонкое плетение голоса — далось сложно, требовалась концентрация, которой у меня почти не осталось.

— Спасите! Кто-нибудь! — вдруг раздался из дома нежный девичий крик.

И снова грохот.

Они начали переглядываться, обсуждая, что может быть внутри, но быстро пришли к общему решению: ещё одна девица не помешает. Даже если без дара. Для своих нужд.

«Отвратительно», — сжала я челюсть, глубоко вдыхая.

Двое остались возле кареты. Остальные вошли в дом. Это было лучше, чем ничего. Как только дверь за ними закрылась, ловушка захлопнулась.

Сколько бы они ни пытались выбраться, а двое их собратьев — освободить, у них ничего не выходило.

Пока они были заняты, я обогнула карету с другой стороны.

Я отодвинула шторку — и на мгновение замерла, переваривая увиденное.

Внутри, на бархатных сиденьях, вповалку лежали четыре девушки. Две — на полу. Совсем юные, едва ли старше Вэйлань. Одна — совсем ребёнок, с пухлыми щеками и разметавшимися по подушке волосами цвета оникса. Все без сознания. Не спали — именно без сознания: неестественно бледные, дыхание поверхностное, ресницы не дрожат. Такое не спутаешь с обычным сном.

«Значит, карета нам очень нужна».

Мысль была холодной и прагматичной. Я не унесу шестерых бесчувственных девушек на себе через зимний лес. Даже если бы удалось привести их в чувство прямо сейчас, они слишком слабы, чтобы идти пешком. Нужен транспорт.

Я быстро огляделась. Двое стражников, оставшихся возле кареты, всё ещё пытались выломать дверь дома, из которого доносились глухие удары и ругань. Ловушка держала крепко: дверь не поддавалась ни силой, ни уговорами, и с каждым мгновением паника внутри нарастала. Хорошо. У меня есть время — немного, но есть.

Я скользнула на козлы. Лошади всхрапнули, почуяв чужого, но я быстро накинула на них успокаивающее плетение — самое простое, из тех, что используют конюхи с крупицей дара. Животные затихли, перестали перебирать копытами.

Тем временем двое стражников у дома наконец оставили попытки выломать дверь и обернулись к карете. Когда увидели меня с упряжкой в руках, бросились со всех ног, выхватывая оружие. Но не успели они пробежать и половины пути, как рухнули лицом в грязь.

Тишина.

Только листья шуршали на деревьях, падая на неподвижные тела, из дома доносился приглушённый мат.

Я оглянулась на дом — там всё ещё ломились в дверь, не понимая, что магия держит её крепче любого замка. Часа через два-три плетение истончится, и они выберутся. К тому времени мы будем уже далеко.

Я хлестнула поводьями, и карета сорвалась с места, унося нас в рассветную мглу.

Я остановилась только тогда, когда лошади начали тяжело дышать, бока их ходили ходуном. Быстро сплела восстанавливающее плетение и накинула на них. Животные тут же успокоились, дыхание выровнялось.

Обернувшись к карете, я тяжело выдохнула и отодвинула занавеску. Сняла сонное заклятие со всех девушек и стала ждать.

Первой проснулась совсем молоденькая девчушка — очень испуганная, дрожащая. По мере того, как они приходили в себя, мне становилось всё тяжелее. Каждую приходилось успокаивать не словами, а своей силой — это утомляло и клонило в сон. Они жались от меня подальше, насколько позволяла тесная карета. Я была для них чужой. Они даже не смели произнести ни слова.

Вэйлань открыла глаза и не сразу поняла, где находится. А когда увидела меня, несколько раз моргнула, словно не веря своим глазам.

— Я сплю? — тихо спросила она.

— Нет.

Она попыталась встать, но ноги затекли, и с первого раза у неё не вышло. Тогда она просто доползла до меня и крепко обняла, уткнувшись лицом в плечо. Бормотала сквозь слёзы, как сильно скучала и как думала, что больше никого из друзей не увидит.

Я обняла её в ответ, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Впервые за долгое время я позволила себе просто держать её —дрожащую, живую.

— Я здесь, — прошептала я ей в волосы. — Я нашла тебя.

Мы сидели у костра, и пламя плясало на лицах девушек, выхватывая из темноты то испуганный взгляд, то дрожащие губы, то пальцы, судорожно сжимающие край плаща. Я отдала им всё, что у меня было с собой: сушёное мясо, лепёшки, горсть сушёных ягод. Они ели жадно, торопливо, почти не жуя, и от этого зрелища у меня сжималось горло. Сколько же дней их не кормили по-человечески?

А потом они принялись рассказывать. Наперебой, перебивая друг друга, захлёбываясь словами, словно боялись, что не успеют выговориться до рассвета.

Почти всех их буквально выкрали из дома. У одной ворвались ночью, связали брата и унесли её, сонную, прямо из постели. Вторую схватили по дороге с рынка — накинули мешок на голову, бросили в повозку. Третья сама открыла дверь, думая, что вернулся отец. Четвёртая — та самая, с волосами цвета оникса, — оказалась сиротой: её просто забрали из приюта, как ненужный свёрток, и никто даже не заметил пропажи.

Я хмурилась, слушая их, и не могла понять. Как такое могло произойти? Не в глухой деревне, не на дикой границе — в империи, где действуют законы, где есть стража, где магические кланы следят за порядком. Похитить одну девушку — уже риск. Но шестерых? Это требовало организации. Ресурсов. Дерзости, граничащей с безумием.

— Ты давно не была в крупном городе, Айрис, — негромко сказала Вэйлань, заметив моё сомнение.

Я подняла на неё взгляд. Она сидела, обхватив колени руками, и в свете костра её лицо казалось старше, чем я помнила. Усталее.

— Империя на краю войны, — продолжила она. — Творятся плохие вещи. Очень плохие. Люди исчезают каждый день, и никого это уже не удивляет.

— Но ты-то как попала сюда? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Линь Чжэ сказал, что с тобой всё хорошо. Что ты в безопасности.

— Так и было, — Вэйлань отвела глаза. — Я отказалась возвращаться домой после того, как нас… после всего, что случилось. Брат поселил меня в одно из своих поместий. То, что в горах Цзяньюэ. Ты не знаешь его. Оно хорошо защищено — брат сам ставил охранные плетения. Я думала, что в безопасности.

Она замолчала, и пауза затянулась так надолго, что костёр успел треснуть, выбросив сноп искр.

— Но однажды ночью на него напали.

Напали?

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри всё холодеет. Поместье, защищённое самим принцем.

— Одно из тех, что с защитой его силы? — переспросила я, не веря собственным ушам. — Я сама с трудом выбралась из такого. Как на него могли напасть?

Вэйлань не ответила. Вместо неё заговорила другая — девушка с грустными глазами и тихим, надтреснутым голосом. Кажется, её звали Мэйлинь.

— Это всё Чжао Чен, — произнесла она, дрожащем голосом.

— Что? — мой голос дрогнул, хотя я не хотела этого.

— В его руках был молот, — продолжила она, глядя в огонь. — Огромный, чёрный, с красными прожилками, как будто внутри него текла кровь. Когда он обрушивал его на стены, все заклятья… они просто рассыпались. Как стекло. Как будто их никогда и не было.

— Я не видела его во время моего похищения, но слышала о нём, — подтвердила Вэйлань глухо.

Другие девушки закивали в подтверждение. У кого-то на глазах снова выступили слёзы.

А я сидела, не в силах вымолвить ни слова.

«Быть этого не может. Откуда Чжао Чен взял молот моей семьи?»

Ранним утром, едва рассвет окрасил вершины гор в бледно-розовый, мы уже были на ногах. Девушки двигались медленно, кутаясь в плащи, которые я нашла в сундуке под козлами кареты. Я разделила остатки вчерашнего ужина поровну. Селин помогала самой младшей, Мэй, завязывать плащ, Вэйлань сворачивала одеяла и тушила костёр. Я запрягала лошадей и торопила всех: чем быстрее мы тронемся, тем больше шансов оторваться.

Но погоня оказалась быстрее.

Мы не проехали и двух ли, когда я услышала далёкий, неумолимый стук копыт. Много копыт. Я обернулась через плечо и увидела их: тёмные точки на белом склоне, стремительно растущие, превращающиеся во всадников. Десять. Двенадцать. Может, больше.

— Айрис! — голос Вэйлань дрогнул.

— Вижу, — бросила я и хлестнула поводьями. — Держитесь!

Карета рванулась вперёд, подскакивая на ухабах. Девушки внутри вскрикнули. Я направила лошадей в лес, туда, где сосны росли гуще и тени были плотнее. Там у нас был шанс. Хотя бы крошечный.

Но расстояние сокращалось слишком быстро. Я слышала их всё ближе — крики, свист, хриплое дыхание лошадей. Первый арбалетный болт вонзился в стенку кареты в двух пальцах от моего плеча. Дерево треснуло, девушки закричали.

— Пригнитесь! — рявкнула я, прижимаясь к козлам.

Второй болт. Третий. Один пробил крышу и застрял в обшивке, вибрируя. Я потянулась к нитям, но на полном скаку, без подготовки, могла сплести только слабые щиты.

А потом один из всадников вырвался вперёд.

Крупный мужчина на вороном жеребце, без шлема, с лицом, будто высеченным из грубого камня. В руке он сжимал молот. Тот самый. Чжао Чен. Чёрный, с багровыми прожилками, пульсирующими в такт моему сердцу.

Он замахнулся.

— Нет! — крикнула, выбрасывая руку вперёд.

Щит получился грубым, неровным, сотканным из последних сил и отчаяния. Молот обрушился на него с глухим, утробным звоном. Мир побелел. Меня отбросило назад, воздух вышибло из лёгких. Щит выдержал — пошёл трещинами, заискрился, застонал, но выдержал.

Чжао Чен на мгновение замер, глядя на меня с удивлением. Затем его губы растянулись в холодной, безжалостной усмешке, и он замахнулся снова.

Я не стала ждать.

— В лес! — крикнула, сворачивая лошадей с дороги.

Карета нырнула между деревьями. Ветки хлестали по бокам, по крыше, по моему лицу. Кровь потекла по щеке, но я не обращала внимания. Сзади раздался треск — молот Чжао Чена обрушился на дерево, и оно рухнуло, перегородив дорогу части всадников. Но не всем. Четверо проскочили.

— Айрис! — Вэйлань высунулась из кареты. — Мы не уйдём! Их слишком много!

Я знала. Но сдаваться не собиралась.

— Есть идея! — крикнула я, сворачивая в узкую лощину между скалистыми склонами. — Держитесь!

Лощина была короткой. За ней начиналась осыпь — крутой, ненадёжный склон. Я резко остановила лошадей и спрыгнула на землю.

— Все из кареты! Быстро!

Девушки посыпались наружу — испуганные, но живые. Я оглянулась на приближающихся всадников и начала плести. Не щит. Не иллюзию. Ловушку.

Тончайшая, почти невидимая сеть между деревьями на входе в лощину. Не барьер — барьер Чжао Чен разобьёт. Это была путаница. Петли и узлы, липкие, как паутина. Они не остановят, но задержат ровно настолько, чтобы спешиться и выпутаться.

— Сюда! — я указала на осыпь. — Спускайтесь быстро, но осторожно. Я догоню.

— С каких пор ты… — ошарашенно начала Вэйлань, увидев мою магию.

— После! — бросила я. — Уводи их!

Она колебалась лишь мгновение, затем кивнула, схватила Мэй за руку и начала спуск. За ней — остальные. Я осталась одна на краю осыпи, глядя, как четверо всадников врываются в лощину.

Первым был Чжао Чен. Он влетел прямо в сеть. Конь всхрапнул, запутавшись в невидимых нитях. Чжао Чен выругался, попытался разрубить путаницу молотом, но потерял драгоценные секунды.

Я не стала ждать. Развернулась и заскользила вниз по осыпи, догоняя своих.

Рыхлая земля осыпалась под ногами, камни катились в пропасть, но я двигалась быстро, цепляясь за корни и выступы. Внизу уже ждали девушки, помогая друг другу и жмясь к скале.

— Уходим, — выдохнула я, спрыгивая на ровное место. — Они скоро выпутаются. У нас есть небольшая фора.

— Куда теперь? — спросила Вэйлань.

Я огляделась. Мы стояли в узком ущелье, зажатом между отвесными стенами. Впереди оно расширялось и уходило вправо.

— Туда, — я указала направление. — Там должна быть старая заброшенная дорога. Если повезёт, выйдем к перевалу раньше, чем они нас нагонят.

— А если не повезёт? — тихо спросила Мэйлинь.

Я не ответила. Ответ был слишком очевиден.

Мы двинулись вперёд — уставшие, продрогшие, но живые. Позади, в лощине, снова раздались крики. Чжао Чен уже выпутался. Время, которое я выиграла, таяло на глазах.

Но я не собиралась сдаваться.

Мы наконец выбрались из ущелья на относительно ровную местность — широкую долину, зажатую между двумя хребтами.

— Держитесь вместе! — крикнула я, поддерживая Мэй, которая едва переставляла ноги. — Не отставайте!

Девушки шли молча, тяжело дыша. Вэйлань шла рядом со мной, её лицо было бледным, но решительным. Она больше не задавала вопросов — просто шла, иногда помогая тем, кто начинал спотыкаться.

Позади, из ущелья, уже доносился топот и крики. Чжао Чен и его люди выбрались быстрее, чем я рассчитывала. Они были близко. Слишком близко.

— Айрис, они догоняют! — Вэйлань оглянулась, голос дрогнул.

Я не ответила. Вместо этого я резко остановилась, развернулась лицом к преследователям и подняла руки.

Нити вспыхнули передо мной — не щит, не сеть. На этот раз я сплела нечто другое. Грубое, тяжёлое, почти первобытное. Я вырвала силу из самой глубины — ту самую, которую прятала даже от себя. Воздух передо мной задрожал, и земля под ногами всадников внезапно вздыбилась.

— Беги! — крикнула я Вэйлань, не оборачиваясь. — Уводи их! Я задержу!

— Нет! — Вэйлань схватила меня за руку. — Мы не оставим тебя!

— Уводи их! — рявкнула я, вырывая руку. — Я догоню!

Она колебалась лишь мгновение. Затем кивнула, схватила Мэй и потащила остальных дальше по долине. Я осталась одна.

Чжао Чен уже был близко. Его молот пульсировал багровым светом, словно живой. Он смотрел на меня с хищной усмешкой.

— Ты хорошо бегаешь, северянка, — прогремел он. — Но от меня ещё никто не уходил.

Я не ответила. Вместо этого я подняла руки и сплела второе плетение — тонкое. Сбивая его с ног.

Он поднялся почти сразу — огромный, тяжёлый, но невероятно быстрый для своих размеров. Молот снова был в его руке.

— Неплохо, — рыкнул он. — Но недостаточно.

Я отступила на шаг, чувствуя, как силы тают. Я не могла позволить себе ещё одну большую атаку. Нужно было бежать.

Я развернулась и бросилась за девушками, слыша за спиной тяжёлый топот Чжао Чена. Он не отставал.

— Бегите! — твёрдо сказала, тоном, не терпящим возражений.

— Но… — начала было Вэйлань.

— Никаких «но»! — резко оборвала её. — Уходите!

Девушки колебались лишь мгновение, затем бросились дальше по ущелью. Вэйлань встала рядом со мной, её пальцы уже дрожали от напряжения — она пыталась сплести хоть какое-то защитное плетение.

— Ты... — начала я, но не стала продолжать. Эту упрямицу не переубедишь.

Чжао Чен уже вырвался из моей сети. Он шёл вперёд тяжёлой, неумолимой поступью. Молот в его руке пульсировал багровым светом, словно живое сердце.

Он рванулся вперёд с неожиданной скоростью. Молот описал широкую дугу. Я успела выставить щит, но удар был чудовищным. Плетение треснуло, как стекло, и меня отбросило назад. Я ударилась спиной о камень, воздух выбило из лёгких. Перед глазами вспыхнули чёрные пятна.

Чжао Чен уже нависал надо мной. Молот поднялся для последнего удара.

— Стой! — крикнула Вэйлань, бросаясь между нами. Её слабое плетение вспыхнуло передо мной тонкой, дрожащей стеной.

Чжао Чен только усмехнулся и обрушил молот вниз.

В этот момент воздух разорвался.

Серебристая вспышка портала вспыхнула в нескольких шагах от нас, и из него буквально вылетели двое.

Лун Юэ и генерал Линь Кай.

Принц приземлился на ноги, меч уже был в его руке. Генерал появился чуть позади, с тяжёлым копьём наперевес. Их появление было настолько внезапным, что даже Чжао Чен на мгновение замер.

— Отойди от неё, — холодно произнёс Лун Юэ. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Чжао Чен медленно повернулся к нему, молот всё ещё занесённый для удара.

— Принц… — протянул он с усмешкой. — Наконец-то ты сам решил вмешаться. Я так долго искал тебя.

— Это моя земля, — ответил Лун Юэ, делая шаг вперёд. — А она моя женщина.

«Что?! С каких пор»?

Генерал Линь Кай без слов встал рядом, копьё готово к броску.

Я смотрела на них, всё ещё пытаясь отдышаться, и не могла поверить. Они пришли. Принц, которого я считала своим врагом, только что появился из ниоткуда, чтобы спасти меня.

Чжао Чен расхохотался — низко, гулко.

— Тогда давайте посмотрим, принц, насколько крепко ты держишь свою «женщину».

Он снова замахнулся молотом. Чжао Чен ринулся вперёд первым. Молот с багровыми прожилками описал широкую смертоносную дугу, рассекая воздух с низким гулом. Лун Юэ не отступил. Он шагнул навстречу, и в тот же миг вокруг него вспыхнули нити, словно расплавленное солнце.

Принц легко, почти небрежно, поднял руку.

Нити взвились вихрем, переплетаясь в воздухе в сложнейший узор. Молот Чжао Чена ударился об эту конструкцию с оглушительным звоном, будто металл встретился не с магией, а с наковальней. Искры брызнули во все стороны. Чжао Чена отбросило на два шага назад.

Я замерла, прижавшись спиной к скале.

Это было… совершенно другое. Но... Вэйдань же сама сказала, что видела, как с легкостью Чжао Чен разрушает плетение принца. Ничего не сходится.

Я всегда знала, что Лун Юэ владеет даром нитей. Но видеть это своими глазами — совсем иное. Его плетения были идеально точными, быстрыми и невероятно плотными. Они не просто защищали — они жили. Двигались, меняли форму, предугадывали удар противника.

Чжао Чен зарычал и обрушил молот снова. Один удар. Второй. Третий. Каждый раз земля содрогалась, а воздух дрожал от силы. Но Лун Юэ стоял неподвижно, словно скала. Его нити принимали на себя всю мощь ударов, перераспределяя энергию, превращая её в золотистые вспышки и рассеивая в воздухе.

— Ты сильнее, чем я думал, — прорычал Чжао Чен, тяжело дыша.

— А ты — глупее, — спокойно ответил принц.

Он сделал едва заметное движение пальцами.

Вокруг Чжао Чена внезапно возникли десятки тончайших, почти невидимых нитей. Они обвили его руки, ноги, торс — мгновенно, безжалостно. Чжао Чен взревел, пытаясь разорвать их силой, но нити только сильнее сжались, впиваясь в плоть. Молот в его руке задрожал.

Лун Юэ шагнул ближе. Его глаза были холодны и сосредоточены.

— Этот молот… — тихо произнёс он. — Откуда он у тебя?

Чжао Чен оскалился, кровь текла из уголка его рта.

— Тебе не всё равно, принц?

В следующее мгновение Лун Юэ сделал резкое движение кистью. Нити резко дёрнули Чжао Чена вверх и в сторону, швырнув его, как тряпичную куклу. Раздался тяжёлый, хрусткий удар. Чжао Чен упал на землю, но всё ещё пытался подняться.

Я не могла отвести глаз.

Это была не просто сила. Это был абсолютный контроль. Лун Юэ не тратил ни капли лишней энергии. Каждое движение было выверенным, каждое плетение — совершенным. Я, которая считала себя сильной в нитях, впервые почувствовала себя… ученицей.

Принц медленно подошёл к поверженному Чжао Чену и остановился в двух шагах. Золотые нити всё ещё удерживали того на месте.

— Последний шанс, — холодно сказал Лун Юэ. — Кто тебе дал молот и зачем?

Чжао Чен только рассмеялся — хриплым, булькающим смехом, сплёвывая кровь.

— Ты всё равно опоздал… принц.

В следующую секунду он резко сжал что-то в кулаке. Его взгляд потух мгновенно, будто внутри погасили огонь. Голова тяжело упала на землю, а глаза так и остались открытыми — пустыми, глядящими в серое небо.

Я с трудом поднялась, не веря своим глазам. Самоубийца. Просто взял и ушёл, не сказав ни слова.

Принц резко обернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня внутри всё похолодело. Он решительным шагом двинулся в мою сторону.

«Что? Он убьёт меня? Прямо здесь, на глазах у всех?»

Я сделала неосознанный шаг назад. Бежать было некуда. Лун Юэ оказался рядом в два шага. Я напряглась, ожидая удара, хватки за горло, приказа… чего угодно, только не того, что произошло.

Он схватил меня за руку и резко притянул к себе. Обнял так крепко, что воздух выбило из лёгких. Одна его рука легла мне на затылок, вторая — обхватила спину, прижимая меня к своему телу с почти болезненной силой.

Я замерла, уткнувшись носом ему в шею. Вдыхая запах благовоний и его тела. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, он тоже должен был это слышать.

Я не обнимала его в ответ. Просто стояла, ошеломлённая, с руками, повисшими вдоль тела, и пыталась понять, что происходит.

— Никогда больше так не делай, — тихо, почти яростно прошептал он мне в волосы. Голос был низким, хриплым. — Никогда.

Мы вернулись именно туда, откуда я так отчаянно пыталась сбежать — в скрытое поместье принца на окраине Нэфэйчи.

Прислуга смотрела на меня с открытым неодобрением. После моего побега им явно пришлось несладко, и теперь каждый взгляд, каждый молчаливый поклон был пропитан упрёком. Я виновато опустила голову, чувствуя себя нашкодившим котёнком, которого поймали с разорванной занавеской в зубах.

Девушек сразу разместили по комнатам, выдали чистую, тёплую одежду, накормили горячим и пообещали, что здесь они в безопасности. Они уходили за служанками, оглядываясь на меня с благодарностью и лёгким испугом. Я осталась стоять посреди двора.

Линь Чжэ не стал сдерживаться. Он отчитывал меня прямо перед всеми — голос жёсткий, глаза тёмные от злости и усталости.

— Ты хоть понимаешь, как я выглядел после твоей выходки? — негодовал он.

Я стояла, глядя в землю, и молчала. Возразить было нечего. Линь Чжэ наконец замолчал, тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Иди в свои покои, принцесса. Принц скоро вернётся… и вот тогда тебе действительно придётся отвечать.

Когда принц постучал в мою дверь, я просто не ответила. Притворилась, что меня нет. Но это его, конечно же, не остановило.

Я почувствовала лёгкое дуновение магии, и дверь тихо отворилась, пропуская Лун Юэ в комнату.

— А если бы я была без одежды?! — возмущённо бросила я.

— Я бы извинился, — ответил он невозмутимо.

— Зачем пришёл?

— Поговорить.

— О чём?

— О нас с тобой.

— Нет никаких «нас», — фыркнула я, опускаясь на стул. Резкое движение отозвалось острой болью в спине, и я невольно поморщилась. Совсем забыла, что вся моя спина в синяках, а правая лопатка почти не двигается.

Принц подошёл ближе и протянул мне небольшую склянку с тёмной жидкостью.

— Это от твоих травм, — сказал он, заметив моё недоумение.

Я посмотрела на склянку, но брать не спешила. Тёмная жидкость внутри едва заметно переливалась, словно в ней плавали крошечные искры.

— Яд? — сухо спросила..

— Если бы хотел тебя отравить, сделал бы это давно и гораздо изящнее, — спокойно ответил принц. — Пей. Или будешь ходить согнувшись ещё неделю.

Я выхватила склянку у него из рук, демонстративно понюхала и, не найдя ничего подозрительного, выпила одним глотком. Вкус был горьким, с металлическим послевкусием, но уже через несколько секунд по спине разлилось приятное тепло. Боль начала отступать.

Принц стоял напротив, спокойно наблюдая за мной. Слишком близко. Слишком спокойно.

— Говори, что хотел, и уходи, — ставя пустую склянку на столик. — Я устала.

Он не ушёл. Вместо этого медленно опустился на стул напротив меня, положив руки на колени. Его тёмные глаза смотрели прямо, без привычной насмешки.

— Ты могла погибнуть, — произнёс он тихо. — Если бы мы не успели...

— Я бы справилась.

— Ты едва держалась на ногах, когда мы тебя нашли. И тащила на себе шестерых полуживых девушек.

Я промолчала. Он был прав, и это бесило больше всего.

Лун Юэ наклонился чуть вперёд.

— Я не держу тебя здесь из прихоти, Айрис. И не из желания сделать тебя наложницей, как ты думаешь. Ты нужна мне живой. Сильной. И желательно — не бегающей по половине империи, пока за тобой охотятся люди с родовым молотом твоей семьи в руках.

Я резко вскинула голову.

— Откуда ты знаешь про молот?

— Потому что я знаю, кто такой Чжао Чен, — спокойно ответил он. — И знаю, что он ищет. Точнее искал.

Повисла тяжёлая тишина.

— Меня? — спросила я наконец.

— Не совсем, — уклонился от ответа он. — Он не просто наёмник, он инструмент. Кто-то очень влиятельный дал ему этот молот и поставил задачу. Ты одна ее часть.

Я смотрела на него и пыталась понять — где здесь правда, а где очередная искусная манипуляция.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила я устало. — Раньше ты предпочитал держать меня в неведении.

Принц помолчал. Потом произнёс тихо, почти мягко:

— Потому что после того, как ты сбежала, я понял одну вещь. Если я продолжу держать тебя в клетке, ты либо сломаешься… либо снова сбежишь и в итоге погибнешь. А я не хочу ни того, ни другого.

Он поднялся со стула и направился к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся:

— Точно, совсем забыл.

Я не успела даже спросить, что именно он забыл.

Лун Юэ вернулся за два шага, остановился прямо передо мной и, не давая мне времени отстраниться, наклонился. Его пальцы мягко, но уверенно коснулись моего подбородка, приподнимая лицо. А потом он поцеловал меня.

Это был не просто поцелуй.

Это было медленное, тёплое, почти благоговейное прикосновение. Сначала — только губы, мягкие, горячие, невероятно нежные. Он целовал меня так, словно пробовал на вкус нечто бесконечно драгоценное, чего боялся спугнуть. Без напора. Без требования. Только глубокая, тягучая сладость, от которой у меня закружилась голова.

Я замерла, а потом… сдалась.

Его ладонь скользнула по моей щеке, пальцы зарылись в волосы на затылке, и поцелуй стал глубже. Язык осторожно, почти ласково коснулся моего, и по телу прошла дрожь — сладкая, электрическая, разливающаяся от губ до самых кончиков пальцев. Он целовал меня так, будто весь мир сузился до этой точки соприкосновения, будто он годами ждал именно этого момента и теперь не мог оторваться.

Вкус его губ был тёплым, с лёгкой горечью лекарственных трав и сладостью мёда. Дыхание — ровное, но я чувствовала, как сильно бьётся его сердце под моей ладонью, которую я сама, не осознавая, прижала к его груди. Каждый вздох, каждое едва заметное движение языка было наполнено такой нежной, почти болезненной страстью, что у меня защипало в глазах.

Это был не поцелуй завоевателя. Это был поцелуй мужчины, который наконец позволил себе почувствовать.

Когда он отстранился, наши губы ещё несколько мгновений оставались близко — дыхание смешивалось, лбы почти соприкасались. Его большой палец медленно провёл по моей нижней губе, словно запоминая её форму.

Я молчала. Просто смотрела на него, чувствуя, как горят щёки и предательски дрожат губы.

— В следующий раз, когда решишь сбежать, — прошептал он, — хотя бы оставь записку. Чтобы я не сходил с ума, разыскивая тебя.

Он улыбнулся — едва заметно, почти грустно — и на этот раз действительно ушёл, тихо закрыв за собой дверь.

А я осталась сидеть, прижимая пальцы к губам, всё ещё ощущая на них его тепло.

И впервые за очень долгое время не знала, что чувствую.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Принца я не видела уже несколько дней. И это было к лучшему: стоило ему оказаться рядом, мысли начинали путаться, разбегаться, как испуганные птицы, и я теряла способность рассуждать здраво. Мне необходимо было понять его — без этого любой мой ход оставался тычком в темноте, — но его слова и действия противоречили друг другу так откровенно, что голова шла кругом.

Сегодня, выйдя в сад, который успел стать почти родным за эти месяцы, я просто сидела на траве и глупо смотрела в небо. Мысли текли вязко, ни одна не цеплялась. Почти машинально я потянулась нитями проверить, как принц усовершенствовал подавляющее заклятие после моего побега, — и замерла, не веря собственному чутью.

Его не было.

Подавляющая магия исчезла, растворилась, будто её никогда не существовало. Остался лишь защитный полог по периметру поместья — лёгкий, едва уловимый. Я могла сбежать в любой момент. Буквально сейчас. Встать и уйти.

Это что — проверка? Или нечто другое, чему я пока боялась дать имя?

Сердце забилось быстрее. В голове билась единственная здравая мысль: «Отличный момент для побега. Надо бежать, чем скорее — тем лучше». Но тело не слушалось. Ноги будто приросли к земле, а в груди разливалась странная, тягучая слабость, пригвождавшая к месту вернее любых оков.

«Айрис, ты должна встать и продолжить свой путь. Не дай ему обмануть тебя снова».

Я повторяла это снова и снова, но даже не пошевелилась.

Время ужина давно прошло, а я всё сидела на холодной траве, обхватив колени руками, и невидящим взглядом следила за тем, как над горами загораются первые звёзды. А потом спиной почувствовала тепло — раньше, чем услышала шаги.

— Уже поздно. Почему ты здесь сидишь?

Принц опустился на траву рядом со мной, так близко, что я ощутила исходящий от него жар. Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде не было ни привычной насмешки, ни холодного расчёта. Только тихое, почти осторожное ожидание.

Я всматривалась в его лицо, пытаясь найти ответы на вопросы, которые не решалась произнести вслух. Хотелось спросить о том, что прозвучало тогда, — о его чувствах, — но горло перехватило. Вместо этого, совершенно неожиданно для самой себя, я выпалила:

— Научишь меня перемещаться с помощью порталов? Как ты.

Принц моргнул. Такого он явно не ждал.

— Чтобы ты сбежала от меня при первой же возможности? — усмехнулся он, но усмешка вышла кривоватой. — Не дождёшься.

Я отвернулась, обнимая колени и кладя голову на сцепленные руки. Ничего другого я и не ожидала.

Вдруг он взял мою ладонь — крепко и уверенно, — переплёл наши пальцы. Тепло хлынуло в меня, разливаясь от запястья к плечу и дальше, к груди. То, как он мог влиять на мои чувства, мне совершенно не нравилось. Я ощущала себя растерянной.

— Я не стану учить тебя ещё и потому, — добавил он тихо, — что это ради твоей же безопасности.

— Почему ты это говоришь? — выдернула руку. — Хочешь сказать, это любовь с первого взгляда? Что за чушь!

Все эти слова сбивали меня с толку.

Он посмотрел на меня так, что в груди защемило. Так, что пришлось отвернуться — просто чтобы не видеть этого взгляда.

— Но это действительно так.

Он снова накрыл мою ладонь своей, мягко, но настойчиво, и наши пальцы сплелись — его, горячие и сухие, и мои, ледяные от вечернего холода.

— Если ты переживаешь о том, что я женат на твоей сестре, — произнёс он медленно, — то я её и пальцем не тронул. Честно. Могу поклясться, если хочешь.

— Не хочу.

— Помнишь, я однажды сказал, что знал о тебе? Наверняка, как и ты. Информаторы передавали сведения. Но… я был молод, когда узнал, что мне предстоит жениться на принцессе, которая прибудет издалека. Я был в бешенстве, что отец решил мою судьбу за меня. К тому же мне уже кое-кто нравился. Я не мог оставить всё как есть, и единственное, что пришло мне тогда в голову, — отправиться в Тарнхолд и убедить тебя, что этот союз ни тебе, ни мне не нужен.

Я слушала — по-настоящему слушала, может быть, впервые за всё время. Смотрела в его глаза и хотела услышать эту историю до конца.

— Наставник и Линь Чжэ отправились со мной. — он улыбнулся краешком губ. — Мы выяснили, чем ты занимаешься, твой распорядок дня. У принцессы Тарнхолда не было ни одной свободной минуты. Ты всегда была чем-то занята: следила за работами, помогала крестьянам. Такой я тебя и увидел впервые. Грязной, вся в саже, но с широкой улыбкой, помогающей пожилой женщине и её внуку. Ты была такой счастливой. Ты выглядела как простая крестьянка, но сияла, словно императрица. Нам даже посчастливилось поговорить с тобой. Мы были под личиной, и ты приняла моего наставника за нищего. — принц широко улыбнулся, и на мгновение передо мной оказался не наследник престола, а тот самый юноша, впервые увидевший девушку в саже и пыли. — Тогда я понял, что с нетерпением жду момента, когда ты сядешь на корабль и станешь моей женой.

Я не смогла вымолвить ни слова. Только смотрела на него, не моргая, и чувствовала, как одна горячая слеза скатывается по щеке.

— Не плачь, — прошептал он.

Большой палец скользнул по моей коже, стирая слезу с такой нежностью, которой я от него не ожидала.

— Я не стою этого, — нахмурился он.

Он придвинулся ближе и крепко обнял меня. Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Его объятие было твёрдым, почти отчаянным, словно он боялся, что я исчезну, стоит ему разжать руки. А я даже не пыталась отстраниться. Впервые за долгое, бесконечно долгое время я позволила себе просто быть здесь.

Прошла ещё одна неделя. Дни сменяли друг друга, а я всё плыла в этом мареве, не в силах ни принять происходящее, ни отвергнуть. Лун Юэ при каждой возможности брал меня за руку — украдкой, пока никто не видел, — и его пальцы были тёплыми, уверенными, а мои замирали в ответ, не зная, сжаться ли в ответ или вырваться. Я до сих пор не понимала, как на это реагировать. И каждый раз, когда мне начинало казаться, что ещё немного — и я смогу принять собственные чувства, те самые, которые так яростно отвергала, как каждый раз меня обжигало отрезвлением: нам не суждено быть вместе. Мы слишком разные. Слишком многое стоит между нами. И как бы ни была мне ненавистна Селин, она всё ещё оставалась его законной супругой.

Однажды вечером, когда солнце уже осело за горы и сад наполнился густыми лиловыми тенями, я застала Вэйлань в дальнем углу, под старым раскидистым клёном. Она стояла неподвижно, вжавшись в ствол, и смотрела в сторону тренировочной площадки, где генерал Линь Кай отрабатывал удары с мечом. Смотрела с тем самым выражением, которое я слишком хорошо знала. Так на меня смотрел Лун Юэ.

— Так вот кто занял твоё сердце, — тихо сказала я, подойдя почти вплотную.

Вэйлань вздрогнула всем телом и резко обернулась. Глаза испуганные, ладонь прижата к груди, будто я застала её за чем-то постыдным. Я помнила — ещё там, в маленькой деревушке, где мы скрывались от имперских патрулей, она однажды призналась, что её сердце уже занято. Тогда она не назвала имени. Теперь и не требовалось.

— Айрис! — выдохнула она, всё ещё не опуская руки. — Некрасиво так подкрадываться.

— Он знает о твоих чувствах? — спросила я, не отводя взгляда.

Вэйлань опустила голову, и в этом движении было больше ответа, чем в словах.

— Да, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Грусть в её голосе была такой осезаемой, что у меня защемило в груди. — Я ему тоже небезразлична. Раньше, во всяком случае, так и было. Но отец был против нашего брака. Он — обычный генерал, у него нет титула «хоу». Поэтому отец и мать нашли для меня более выгодную партию.

Она говорила это так, словно каждое слово давалось ей с трудом, словно она заново переживала старую боль, которая так и не затянулась. Глаза блестели, но слёз не было — только усталость, глубокая и застарелая. Мне вдруг отчаянно захотелось обнять её — просто прижать к себе и дать понять, что она не одна.

Я так и сделала. Шагнула вперёд и обхватила её плечи. Вэйлань на мгновение замерла, потом судорожно выдохнула и уткнулась лицом в моё плечо.

Мы стояли так под старым клёном, две принцессы, которых судьба вырвала из привычного мира и бросила в одну и ту же бурю. Она отчаянно хотела дотянуться до своей любви, а я — убежать от своей как можно дальше.

Я не знала, сколько Вэйлань простояла здесь, в тени старого клёна, но стоило мне обнять её, как я поняла: довольно долго. Плечи под моими ладонями были ледяными, ткань плаща промёрзла насквозь, словно она впитала в себя весь холод этого бесконечного вечера.

— Идём, я провожу тебя.

Она лишь кивнула, бросая последний, долгий взгляд в сторону тренировочной площадки. Генерал уже закончил упражнения и вытирал меч, не подозревая, что за ним только что наблюдали.

Мы почти успели выйти из сада, когда воздух разорвал ослепительный холодный свет. Бело-голубой, режущий глаз, он вспыхнул посреди каменной площадки у главного входа — и в ту же секунду я поняла: портал. Принц вернулся.

Но не успела я обернуться, как Вэйлань сорвалась с места с криком, какого я никогда от неё не слышала:

— Брат!

А потом я увидела его. Лун Юэ рухнул на землю — не опустился, не спрыгнул, а именно рухнул, как подкошенный, всем телом, и каменные плиты под ним потемнели от крови. Его одеяние, ещё утром бывшее серо-голубым, теперь было чёрным и мокрым, и кровь продолжала сочиться, растекалась лужицей, и мне показалось, что он не дышит. Совсем.

Линь Чжэ упал следом, практически на него, выхаркивая кровь и прижимая руку к боку. Пальцы его были красными, скользкими, и он пытался что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий хрип.

Я не могла заставить себя пошевелиться. Ноги словно приросли к земле, и всё, на что меня хватило, — это стоять и смотреть, как Вэйлань и Линь Кай бегут к раненым. Они что-то кричали — рты открывались, лица искажались, — но в моих ушах стоял такой пронзительный звон, что расслышать слова было выше моих сил. Только глухой, ватный шум, в котором тонули все звуки мира.

Почувствовала, как горячие слёзы текут по щекам, и резко смахнула их — злым, почти яростным движением. Не сейчас. Не время расклеиваться. Тряхнула головой, отбрасывая дурные мысли и зашагала к раненым.

Присела рядом с принцем, вытягивая руки над его грудью.

— Что ты делаешь?! — генерал схватил моё запястье, пальцы сжались с такой силой, что я поморщилась.

— Помогаю.

Он посмотрел на меня — долгий, тяжёлый взгляд, полный недоверия. Но Вэйлань тронула его за плечо, и он неохотно отпустил мою руку. Не убеждённый. Просто уступивший.

— Я не сильна в целительстве, — сказала я, уже начиная плести, — но кое-что могу.

Заклятье, которому я научилась ещё в четырнадцать, было простым и непритязательным — деревенская магия, которой меня научила старая знахарка в Торнхолде. Ничего изысканного. Но надёжное. Золотистые нити заскользили по ранам принца, и я увидела, как они начинают затягиваться — медленно, край за краем, мышца за мышцей. То же самое — с Линь Чжэ.

— И всё? Это спасёт их? — голос генерала был хриплым.

— Нет. Я лишь дала им немного энергии и затянула раны, чтобы остановить кровь. Нужен лекарь.

Генерал кивнул коротко, словно получил приказ, и принялся распоряжаться. В коридорах загрохотали сапоги, зазвучали отрывистые команды, и уже через несколько минут раненых разнесли по комнатам и оказали весь необходимый уход.

К утру я так вымоталась, что едва передвигала ноги. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках, а веки налились свинцом. Я проверила Линь Чжэ — его состояние было тяжёлым, но стабильным — и направилась к покоям принца. На пороге спальни я остановилась, услышав голоса. Принцесса и генерал.

— Я ведь предупреждала брата не соваться в Шэньлунъюань, это опасно, — глухо сказала Вэйлань. В её голосе было столько горечи, что он почти звенел.

«Шэньлунъюань? Разве он не был там несколько недель назад? Что ему понадобилось там снова?»

В Шэньлунъюань не было ничего, кроме нескольких древних храмов и секты ЛунСинь. Тихая, уединённая обитель, которая никогда не вмешивалась в мирские дела. Что могло заставить принца вернуться туда — и вернуться в таком состоянии? Я пыталась расслышать ещё что-нибудь, но голоса за дверью стихли, и до меня доносились лишь обрывки — отдельные слова, растворяющиеся в тишине.

Я коротко постучала и вошла.

— Принцесса, зачем вы здесь? — генерал поднялся мне навстречу, и его лицо было каменным.

— Помочь.

— Лекарь сделал всё, что мог. Вы больше ничем не сможете помочь.

— Ошибаетесь.

Я подошла ближе к постели принца, на которой он лежал, словно призрак самого себя. Бледный до синевы, с заострившимися скулами и тенями под глазами — казалось, ещё мгновение, и он перестанет дышать. Я вытянула руку и показала генералу жизненные нити, тянущиеся от тела Лун Юэ. Они были тонкими, едва заметными, и пульсировали так слабо, что почти гасли.

— Он истощён. В таком состоянии он может пролежать не одну неделю, а то и месяц, пока не наберётся сил. Если вообще очнётся.

Генерал смотрел на нити и явно ничего не понимал — для него это были просто светящиеся паутинки, не больше. Вэйлань пришла ему на помощь:

— Он энергетически истощён. Использовал слишком много силы. Я пыталась исправить это, но мне до его уровня далеко. То, что я могу дать, — капля в море.

— Но я могу помочь.

— У принцессы нет сил, у тебя она откуда возьмётся? — Генерал скрестил руки на груди, и сомнение в его голосе граничило с сарказмом.

Я хмыкнула, глядя на принца. Значит, он не всем делится со своими друзьями. Интересно. Кто я такая и чем владею — он предпочёл умолчать.

— У неё есть сила, — тихо подтвердила Вэйлань.

— Можете идти отдыхать. Скоро рассветает, вам обоим нужно восстановиться.

Генерал посмотрел на меня всё с тем же сомнением. Он стоял между мной и постелью, как сторожевой пёс, готовый защищать принца от любой угрозы — настоящей или вымышленной.

— Это долгий процесс. Я останусь с ним.

— Идём, — Вэйлань мягко взяла генерала за руку. — Пусть делает своё дело.

Он колебался ещё мгновение, переводя взгляд с меня на принца и обратно. Затем коротко кивнул и дал увести себя из комнаты. Дверь за ними захлопнулась, и я осталась одна.

Тишина. Только тихое, неровное дыхание Лун Юэ.

Я присела на край кровати и посмотрела на него. Я не обманула: это действительно долгий процесс. И если не влить в него энергию сейчас, он будет лежать в отключке неделя за неделей, пока его собственный резерв — если он вообще уцелел — не начнёт восстанавливаться сам. Но передо мной вставал вопрос, который я гнала от себя с того самого момента, как увидела его в постели.

Готова ли я пожертвовать собственной накопленной энергией? Отдать ему всё, что собирала по крупицам последние месяцы? Передав её, я сама останусь практически беззащитной на несколько месяцев — может, и дольше. Ни силы, ни магии, ни возможности защититься. И вот он — тот самый шанс. Если я уйду сейчас, погони не будет очень долгое время. Принц без сознания, генерал вымотан, Линь Чжэ ранен. Я смогу залечь на дно, спрятаться так, что меня не найдут ни за неделю, ни за месяц.

Я смотрела на его лицо — бледное, осунувшееся, беззащитное, — и мысленно перебирала свои резоны. Шанс на побег. Свобода. Дом. Всё, к чему я стремилась с тех пор, как покинула Торнхолд. Всё, ради чего я вырывалась из поместья, обманывала стражу.

А потом я вспомнила его голос там, в саду. «Я понял, что с нетерпением жду момента, когда ты сядешь на корабль и станешь моей женой». Его пальцы, сплетённые с моими. Его плащ на моих плечах. Его обещание найти меня даже на том свете.

Я обречённо выдохнула — и открыла канал.

Энергия хлынула из меня широким, тёплым потоком. Я чувствовала, как она перетекает через мои ладони в его грудь, наполняя жизнью каждую клетку, каждую жилку, каждую нить его магической сети. Перед глазами поплыли золотые круги, в ушах зашумело, но я не останавливалась. Отдавала и отдавала, пока его жизненные нити не начали наливаться светом — сперва робко, потом всё увереннее. Пока его дыхание не выровнялось и не стало глубоким, спокойным, как у спящего человека, а не умирающего.

Пальцы дрожали, голова кружилась, так что стены покачивались. Перед глазами всё потемнело, сознание отключилось. Но я сделала выбор и кажется не жалела о нём.

Когда я открыла глаза, то не сразу поняла, где нахожусь. Знакомый потолок, знакомые шторы. Моя комната. Как я здесь оказалась — не помнила. Села на постели, и голова тут же закружилась — тяжело, удушливо, словно кто-то выкачал из меня всю кровь и заменил её свинцом. Я отдала принцу всё. До капли. До последней искры.

Следующие пару дней встать с постели у меня просто не было сил. Тело отказывалось слушаться, руки дрожали, стоило лишь приподнять чашку с водой, а ноги подкашивались на пути до ширмы. Служанки приходили исправно — приносили еду, меняли бельё, открывали шторы, — но кроме них ко мне никто не заглянул. Ни Вэйлань. Ни генерал. Ни Линь Чжэ, который, возможно, и сам ещё не оправился. И уж тем более не Лун Юэ.

Я ждала. Сначала терпеливо. Потом с тревогой. Потом с глухим, закипающим раздражением. Что там происходит, чем все так заняты, что обо мне забыли? На третий день я решилась. С трудом, цепляясь за столбик кровати, поднялась на ноги и, шатаясь, вышла из комнаты.

В поместье стояла странная тишина — не та, что бывает поздней ночью, а совсем иная. Заброшенная. Половина слуг словно куда-то запропастилась. Коридоры, прежде наполненные шагами и приглушёнными голосами, теперь звенели пустотой. Я медленно побрела к главному входу, придерживаясь за стены, и остановилась в тени колонны, не доходя до открытых ворот.

Лун Юэ стоял во дворе вместе с генералом. Они о чём-то тихо говорили — так тихо, что с моего расстояния было не разобрать ни слова. Только движение губ, только напряжённые плечи Линь Кая и спокойная, почти ленивая поза принца. На нём не было ни бинтов, ни следов недавней смерти. Он стоял, словно ничего и не случилось. Словно и не лежал четыре дня назад белее мела.

А потом он вдруг обернулся — без причины, без звука, — и посмотрел прямо на меня.

И что-то произошло. Я не могла объяснить это словами, но внутри всё оборвалось. Что-то в нём изменилось. Не черты лица, не осанка — что-то глубже, тоньше. Раньше, даже в самые холодные дни, он хотя бы кивал в знак приветствия. Хотя бы обозначал, что заметил меня. А теперь он просто глядел — пустым, ничего не выражающим взглядом, и я вдруг с пугающей ясностью вспомнила, как впервые прибыла в Цзиньлун[11]. Тогда он смотрел на меня почти так же. Только в том, первом взгляде было превосходство. Насмешка. Сознание собственной власти. А теперь не было ничего. Совсем ничего. Словно я — пустое место. Предмет обстановки. Тень на стене.

Он не кивнул. Не заговорил. Просто развернулся — медленно, равнодушно — и вышел за ворота вместе с Линь Каем, даже не оглянувшись.

Следующие несколько дней были похожи на этот, как капли воды. Холодное приветствие без слов. Или вовсе никакого. Я выходила в сад, бродила по коридорам, спускалась к трапезной — и везде натыкалась на одно и то же: тишину, пустоту и редкие, ничего не значащие взгляды. Он больше не искал меня. Не держал за руку украдкой. Не заговаривал. Словно тех дней и не было.

Ещё через пару дней я поняла, что в поместье почти никого не осталось. Только я да несколько слуг — и те сторонились меня, будто я была прокажённой. Куда все подевались? Почему уехали? Я не знала. И спросить было некого.

Тогда-то я и попыталась использовать магию. Закрыла глаза, вытянула руку, призвала знакомый золотистый свет — и с запоздалым, ледяным ужасом осознала: ничего не выходит. Моя энергия исчезла. Вся, до последней капли, ушла в него. И в ближайшее время — может, недели, может, месяцы — магия нитей мне будет недоступна.

Пустота внутри отозвалась глухим эхом. Я стояла посреди своей комнаты, глядя на бесполезные руки, и чувствовала, как дикий, животный ужас медленно сжимает горло. Я отдала ему всё, сделав себя совершенно беспомощной.

И теперь я действительно в ловушке. Из которой, возможно, никогда не выберусь.

К вечеру мне надоело бесцельно бродить по поместью, и я решилась выйти за ворота. Но у самых створок меня ждало отрезвление: ворота были заперты. Не заложены, не прикрыты — закрыты на большой кованый замок. Стражи рядом не было. Вообще никого.

Без сил, без магии мне даже это оказалось не по плечу. Я толкнула створку плечом — бесполезно. Железо даже не скрипнуло в ответ. Меня что — оставили здесь гнить в одиночку, как ненужную вещь, которую жалко выбросить, но и хранить незачем?

Я побрела обратно, сворачивая то в один коридор, то в другой, пока не остановилась посреди внутреннего двора и не запрокинула голову к небу. Звёздное полотно раскинулось над горами — холодное, равнодушное и невыносимо красивое. Я смотрела так долго, что шея затекла, а глаза начали слезиться от колючего зимнего ветра. Но оторваться не могла. Казалось, это единственное, что ещё связывало меня с миром за пределами этих стен.

Резкий звук шагов вырвал меня из забытья. Я обернулась быстрее, чем успела подумать.

Лун Юэ шёл ко мне. Не крался, не приближался осторожно — шёл широкими, уверенными шагами, и полы его плаща бились на ветру. Я не успела ни отступить, ни выставить руки в защитном жесте. Он просто притянул меня к себе, словно ничего не изменилось, словно этих дней ледяного молчания никогда не было, и крепко обнял. Его руки сомкнулись на моей спине, тёплые, живые, настоящие. Я бы, возможно, и хотела сопротивляться — дёрнуться, оттолкнуть, сказать что-то резкое, — но сил на это не хватило. Тело предало раньше, чем разум успел принять решение. Я замерла в его объятии, чувствуя, как его дыхание касается моего виска.

— Прости меня... — прошептал он мне на ухо. Голос был низким, хриплым, почти сломанным. Так не говорят, когда хотят оправдаться. Так говорят, когда просят о чём-то невозможном.

Я подняла на него взгляд:

— О чём ты...

Договорить он мне не дал.

Его губы накрыли мои — горячие, жадные, требовательные, — и мир вокруг перестал существовать. Не осталось ни звёздного неба над головой, ни холодного ветра, ни каменных стен поместья. Только он. Только этот поцелуй, от которого у меня подогнулись колени, а пальцы сами собой вцепились в ткань его плаща.

Он целовал так, будто задыхался без меня все эти дни. Будто каждое мгновение ледяного молчания было пыткой, которую он сам себе назначил. Его ладонь скользнула по моей спине — властно, но осторожно, словно он всё ещё боялся, что я исчезну, — и прижала меня ближе. Так близко, что я чувствовала лихорадочное биение его сердца сквозь одежду.

Я забыла, что слаба. Забыла, что должна злиться. Мои руки, ещё мгновение назад безвольно висевшие вдоль тела, поднялись и обвили его шею, притягивая ещё ближе — ближе, чем позволяли приличия. Он отозвался низким, грудным звуком — не то стон, не то выдох облегчения, — и поцелуй стал глубже, откровеннее. Его губы скользнули по моей нижней губе, прикусили — легко, дразняще, — а затем вернулись с новой силой, и на этот раз я ответила.

Я отвечала ему так отчаянно, словно это был наш последний поцелуй. Пальцы впились в его плечи, тело прижалось всем, что осталось от сил и гордости, и я целовала его жадно, почти яростно, вбирая в себя его вкус, его тепло, его сбивчивое дыхание — словно могла забрать всё это с собой, если мир рухнет.

Пока не почувствовала на своём лице влагу.

Я отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на него.

Лун Юэ плакал.

Слёзы текли из его глаз — тихо, беззвучно, не останавливаясь. Они блестели на ресницах, скатывались по щекам, исчезали в тени подбородка. Никогда раньше я не видела его таким. Наследный принц Цзиньлуна, человек, который мог одним взглядом заставить замолчать кого угодно, сейчас стоял передо мной и плакал.

Моё сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать.

Я протянула руку и осторожно, почти благоговейно стёрла слезу с его щеки — точно так же, как когда-то он стирал их с моего лица.

— Что… — голос сорвался.

— Прости меня, Айрис, — выдохнул, не отводя взгляда. Голос был низким, надломленным, полным такой невыносимой муки, что у меня перехватило горло. — Мне нет прощения.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. Только смотрела на него, пытаясь понять, что происходит. Почему он плачет? Почему просит прощения именно сейчас, когда только что целовал меня так, будто я — весь его мир?

Его ладонь легла поверх моей руки, всё ещё лежащей на его щеке. Он прижался лицом к моим пальцам, закрыл глаза, и ещё одна горячая слеза скатилась по его коже — прямо на мою ладонь.

— Я не хотел… — прошептал он едва слышно.

— Всё хорошо, — попыталась я успокоить его, проводя большим пальцем по мокрой дорожке на его скуле.

Он прижался лбом к моему лбу, закрыл глаза и выдохнул — тяжело, прерывисто, словно принимал самое мучительное решение в своей жизни. А потом прошептал так тихо, что я едва расслышала:

— Я люблю тебя.

И в то же мгновение в груди вспыхнула ослепительно острая, разрывающая боль.

Я не поняла. Не сразу. Слова всё ещё звенели в ушах — тёплые, невозможные, те самые, которые я боялась себе признать, — а тело уже кричало. Глаза расширились, губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось.

Он обнимал меня. Всё это время — обнимал. Одна рука держала мой затылок, путаясь в волосах, а вторая… вторая, которую я не видела, была прижата к моей груди. Я не заметила. Не почувствовала, как его ладонь скользнула вниз, как пальцы сомкнулись на рукояти.

Я медленно, не веря, опустила взгляд.

Кинжал. Чёрная рукоять торчала точно из моего сердца. Кровь уже пропитывала ткань платья — тёмное, горячее пятно расползалось по шёлку, и с каждым ударом сердца его становилось всё больше.

Разум отказывался верить.

Лун Юэ подхватил меня, когда ноги подкосились. Мы опустились на землю вместе — он на колени, я в его объятия. Он прижимал меня к себе так же крепко, как мгновение назад, словно боялся, что я исчезну слишком быстро.

— Прости… прости… — шептал он, захлёбываясь рыданиями, уткнувшись лицом в мои волосы. Он плакал так, как плачут дети, когда понимают, что их бросили навсегда. Плечи вздрагивали, губы дрожали, слёзы текли ручьями, оставляя мокрые дорожки на его лице и капая на мои щёки.

— За что… — с трудом выдохнула я. Каждый вдох отдавался огнём в груди, как будто клинок всё ещё был там и проворачивался с каждым ударом сердца.

Он мотал головой из стороны в сторону, не в силах остановиться.

— Я должен был… выбора не было… — голос сорвался. Он посмотрел на меня красными, полными отчаяния глазами, и в них было столько боли, что на мгновение мне стало жаль его. — В следующей жизни… я отплачу тебе. За всё. Я клянусь. Клянусь своей душой.

Я чувствовала, как жизнь утекает из меня тёплыми, вязкими толчками, — точно так же, как когда-то в Торнхолде. Только теперь боль была другой. Не просто физической.

— Не хочу… знать тебя… в следующей жизни… — прошептала я, с трудом выталкивая слова сквозь кровь, уже подступавшую к горлу.

Его лицо исказилось от невыносимой муки. Он прижал меня к себе ещё крепче, прижался губами к моему виску, и я услышала его последний, сломанный шёпот — уже почти неразборчивый, но я разобрала каждое слово:

— Я найду тебя. Где угодно. Кем бы ты ни стала. Я найду.

Мир начал темнеть по краям. Звёзды над нами гасли одна за другой, небо сворачивалось в чёрный кокон. Последним, что я почувствовала, были его дрожащие пальцы — они скользнули по моей щеке, стирая кровь с губ почти нежно, почти благоговейно. А потом его лоб прижался к моему, и горячая слеза упала на моё лицо — последняя капля тепла в этом мире.

Город Тихой Луны встретил нас запахом ладана и сыростью. После солёного ветра Хайлани здесь всё казалось приглушённым: звуки, краски, даже голоса. Цзинъюэчэн[12] лежал в горной чаше, как вода в ладони, и туман стекал по его улицам медленно, почти лениво.

Я шла по брусчатке, придерживая корзину. В ней уже лежали три пучка сушёной юэгуан-цао — достаточно для мази, но недостаточно для настойки. Нужен был четвёртый. А четвёртый, как назло, стоил вдвое дороже, и торговец — толстый, потный, с масляными глазами — отказывался уступать.

— Ты хоть знаешь, как трудно её собирать? — бубнил он. — На скалах, под луной, когда ветер валит с ног...

— Знаю, — перебила я. — Я собирала её сама, когда жила в секте.

Он осёкся, разглядывая меня. Увидел простое платье, грубые руки, корзину. Явно не поверил.

— В секте? Ты? — переспросил с сомнением.

— Она, — подтвердил Линь, вырастая за моим плечом. Он ничего не добавил — просто посмотрел на торговца тем своим взглядом, от которого людям становится неуютно. Торговец моргнул и сбросил цену на четверть.

Я улыбнулась, пряча улыбку в воротник. Хотелось по-детски показать торговцу язык, но я сдержалась. Линь не умел улыбаться в ответ, но его плечи чуть расслабились. Этого было достаточно.

Мы вышли с рынка через северные ворота. Я хотела подняться к секте — не заходить внутрь, просто посмотреть издалека на старые стены. Линь не спорил. Мы прошли мимо храма с золотыми колокольчиками, мимо пагоды, где монахи били в барабаны, мимо узкой лестницы, уводящей вверх...

И тут я споткнулась.

— Ой.

— Нужно быть осторожнее. — я тут же подняла голову.

На верхней ступеньке лестницы стоял мужчина. Высокий, в тёмно-синем одеянии, расшитом серебряными облаками. Волосы собраны в простой узел, но ткань, но выправка, но то, как он держал голову, — всё кричало о породе. Таких не встретишь на рынке. Такие живут во дворцах.

Он смотрел на меня прямо, почти без выражения.

— Простите, — сказала я, отступая на шаг. — Я не хотела...

— Вы не местная, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Из Хайлани, — зачем-то ответила я.

— Хайлань далеко.

— Путь того стоил.

Он медленно кивнул, не отводя глаз. Что-то в его лице дрогнуло. Мгновенное, почти незаметное — как тень облака на воде. А потом он спустился на одну ступеньку ближе.

Он было хотел, чтото сказать, но Линь за моей спиной переступил с ноги на ногу. Я знала этот звук: он нервничал. Линь никогда не нервничал просто так.

— Мы торопимся, — сказал Линь, беря меня за локоть. — До темноты нужно найти ночлег.

Я кивнула, позволила увести себя. А на повороте оглянулась.

Лань Цин стоял на том же месте и смотрел нам вслед. Ветер трепал край его одеяния. Серебряные облака на ткани мерцали. И на мгновение — одно короткое, безумное мгновение — мне показалось, что я видела его раньше. Не в этой жизни. Где-то ещё.

Я моргнула. Наваждение исчезло.

— Странный, — бросил Линь, когда мы отошли.

— Немного, — согласилась я.

— Он смотрел на тебя, как на призрак.

Я не нашлась с ответом.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

— Я знаю, ты хотела встретиться с наставником, — сказал Линь.

— Кто ж знал, что в его старом тщедушном теле ещё есть силы по горам скакать, — пробормотала я, надув губы.

Линь покосился на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знала: «ты опять драматизируешь».

— Он старый монах, а не горный козёл. Может, у него дела.

— Какие дела? Он слепой отшельник, который живёт в келье с одним окном. Какие у него могут быть дела? Только от меня бегать!

— Может, он просто не хочет тебя видеть.

— Спасибо, утешил.

Я так редко бываю в этих краях и так сильно хотела повидаться с наставником — с тем самым старым монахом У, который когда-то был единственным, кто в меня верил. А он подложил мне свинью — взял и сбежал, даже не оставив записки.

«Учитель У отбыл по делам», — сказал мне молодой послушник у ворот секты, глядя куда-то в сторону. Я не стала спорить, но про себя подумала: отбыл он. Как же. Сидит где-нибудь на горе, пьёт чай и посмеивается над моей корзиной с гостинцами.

Мы с Линем возвращались домой. Дорога петляла вниз по склону, и туман уже начинал редеть, открывая долину. Я всё ещё дулась, но в глубине души знала: старый монах не стал бы избегать меня без причины. Может, и правда дела.

— В следующем году приедем, — сказал Линь. — Он никуда не денется.

— Если он к тому времени не помрёт от старости, — буркнула я.

— Не помрёт.

— Ты так уверен?

— Я видел, как он в прошлый раз таскал мешки с рисом. Такие не помирают. Они живут вечно и всем мешают.

Я невольно фыркнула. Линь умел развеять моё плохое настроение — не словами даже, а тем, как он их произносил: сухо, с каменным лицом, словно сообщал прогноз погоды.

— Ладно, — сдалась я. — В следующем году. Но если он опять сбежит, я подложу ему в чай слабительное.

— Ты травница или мстительный дух?

— Одно другому не мешает.

Мы спускались по каменным ступеням, и ветер трепал край моего плаща. Где-то внизу, за пеленой облаков, лежала долина, а за ней — долгая дорога домой. Я поправила корзину, в которой лежали купленные травы, и подумала, что, может быть, всё к лучшему. Не встретились сегодня — встретимся позже.

Главное, чтобы «позже» наступило до того, как он действительно превратится в горного козла.

Мы были в двух днях пути от дома. Дорога петляла через предгорья, и снег здесь уже не лежал — только сырая глина под ногами да запах прелой листвы. Когда показалась небольшая харчевня у перекрёстка, Линь молча свернул к ней, и я не спорила. Возможность поесть горячего выпадала нечасто, и упускать её не стоило.

Мы сели за грубо сколоченный стол под открытым небом, заказали по миске лапши с бульоном и наконец позволили себе замедлиться. Я грела руки о горячую пиалу и смотрела, как пар смешивается с вечерней прохладой.

А потом услышала детский смех.

На обочине, у старого камня, обросшего мхом, сидела стайка детей. Они хлопали в ладоши, сбивались с ритма и начинали заново. И пели — звонко, нестройно, от всей души, — тот самый стишок, от которого у меня всегда почему-то сжималось сердце.

— Злая птица в небесах заперла богов впотьмах...

Я опустила палочки. Бульон перестал казаться таким горячим.

— Феникс, Феникс, алый свет — ты зачем сказала «нет»?

Они хлопали в ладоши на каждом «хлоп-хлоп», топали ногами на каждом «топ-топ». Мальчик лет семи, с выпавшим передним зубом, особенно старался, выкрикивая слова громче всех. Они не понимали, о чём поют. Откуда им было понять?

— Принц дракон пошёл во тьму, вспомнил правду всю-всю-всю. Полюбил — и заколол, чтоб зло не ушло...

Что-то внутри меня замерло и не дышало.

— Феникс спит в земле сырой, дракон бродит под горой. Но однажды, говорят, птица выйдет из преград...

Дети допели и засмеялись. Девочка с кривой косичкой дёрнула мальчика за рукав, и они побежали дальше, оставляя песню висеть в воздухе.

Я молча смотрела им вслед. Лапша стыла.

— Держи.

Линь протянул мне маленький шарик на ладони — конфету из османтуса, завёрнутую в шершавый лист. Он всегда брал их в дорогу, потому что знал: этот стишок навевает на меня грусть, и я сама не понимаю почему.

— Спасибо, — тихо сказала, забирая конфету.

Сладкий вкус растёкся на языке, но привычная тяжесть в груди никуда не делась. Линь ничего не спросил. Он просто сидел рядом, ждал, пока я доем, и смотрел на дорогу, за которой уже сгущались сумерки.

— Ерунда какая-то, — сказала наконец, сама не зная, о чём именно. — Стишок дурацкий.

— Ага, — согласился Линь. — Ешь давай.

Я кивнула, подцепила палочками лапшу и заставила себя проглотить. Но вечер уже потерял своё тепло, а песня всё звучала в ушах — про злую птицу, про дракона, про то, чего я не могла понять, но что всегда отдавалось в груди глухим, беспричинным эхом.

В Хайлань мы вернулись к полудню. Солнце стояло высоко, море блестело, как рыбья чешуя, и чайки орали так, будто мы им что-то задолжали. Я с наслаждением вдохнула солёный воздух — после двух дней горной сырости он казался почти сладким.

Линь сразу свернул к нашему дому, унося корзину с травами. А я — я, даже не заходя к себе, направилась к набережной. Туда, где под старой вывеской, выцветшей до бледно-розового, располагался «Павильон Алых Парусов».

Чжу Яо стояла на пороге, подметая несуществующую пыль, — она всегда так делала, когда ждала гостей. Завидев меня, она приставила метлу к косяку и упёрла руки в бока.

— А-Юнь! Две недели! Две недели ни весточки, ни записки! Я уж думала, тебя горные духи украли.

— Горные духи на меня не польстились, — я обняла её, чувствуя знакомый запах чая и старого дерева. — Я привезла тебе эликсир для сна. Три капли перед закатом — и ты проспишь даже шторм.

— Вот за это я тебя и люблю, — Яо подхватила меня под руку и втащила внутрь. — Садись и рассказывай. Где была? Кого встретила? Чай будешь?

— Ты спрашиваешь, будто я могу отказаться от твоего чая.

Она засмеялась и исчезла за стойкой. Я села за свой любимый столик у окна — того самого, откуда видно море и кусочек пристани. На столе уже стояла маленькая вазочка с сухими цветами. Яо обновляла их каждую неделю, даже если никто не приходил.

Через несколько минут она вернулась с подносом: чайник, две пиалы, тарелочка с рисовыми шариками. Разлила чай — улун с молочным послевкусием, тот самый, который она всегда заваривала для меня, — и уселась напротив, подперев щёку ладонью.

— Ну? — потребовала она. — Выкладывай. Я старая женщина, мне нужны чужие приключения, чтобы чувствовать себя живой.

— Ты не старая, — машинально возразила.

— Я очень хорошо сохранилась, — согласилась она. — Но не отвлекайся.

Я рассмеялась и начала рассказывать. О рынке в Цзинъюэчэн, о жадном торговце, о том, как Линь посмотрел на него и цена волшебным образом упала. О детях, распевающих стишок про злую птицу и дракона. О странном господине в тёмно-синем одеянии, который спросил моё имя так, будто пробовал его на вкус.

Яо слушала молча, но при последних словах её пальцы, державшие пиалу, чуть дрогнули.

— Красивый говоришь? — спросила она, и голос её прозвучал на полтона ниже обычного.

— А что? Ты его знаешь? Он выглядел уверенно, словно там не впервые.

Она помедлила. Отпила чаю.

— Нет, — сказала она. — Не знаю.

Я пожала плечами и потянулась за рисовым шариком. Яо явно что-то недоговаривала, но Яо всегда что-то недоговаривала. За те годы, что я её знала, она рассказала мне тысячу чужих историй — и ни одной своей. Я привыкла.

— Ладно, — сказала она, возвращаясь к обычному тону. — Теперь моя очередь. Хочешь историю?

— Всегда.

— Тогда слушай. На прошлой неделе заходил один моряк с восточного побережья. Клялся, что видел демона.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Где? Здесь?

— Тише ты, — отмахнулась Яо. — Не здесь. У восточных скал, возле Лунъюаня. Говорит, тварь была размером с лошадь, с мордой, как у оленя, но с пастью, полной зубов.

— И что? — спросила я, подаваясь вперёд. — Что было дальше?

— Ничего. Демон постоял, посмотрел на него и ушёл.

— Ушёл? Просто ушёл?

— Моряк говорит, что обмочился от страха, а демон даже не рыкнул. Постоял, понюхал воздух и растаял в тумане.

— Повезло ему, — сказала я с содроганием.

— Повезло, — задумчиво повторила Яо. — Очень повезло.

Она смотрела на меня поверх пиалы, и в её глазах мелькнуло что-то странное — не тревога, нет, скорее ожидание. Как будто она ждала, что я что-то скажу. Или пойму.

— Что? — спросила я.

— Ничего. — Она улыбнулась, и странность исчезла, как волна с песка. — Просто задумалась. Ещё чаю?

Мы просидели до вечера. Яо рассказывала мне о торговце, который привёз шёлк с южных островов, о старухе, которая вылечила свою козу примочками из медузы, о двух братьях, которые делили лодку и чуть не поубивали друг друга. Я смеялась, качала головой, задавала вопросы. За окном солнце медленно сползало в море, крася воду в розовое золото.

— Мне пора, — сказала я наконец, поднимаясь. — Линь, наверное, уже думает, что меня и правда украли.

— Передай ему, что он слишком много думает, — фыркнула Яо. — И приходи завтра. У меня будет новая партия жасминового чая.

— Приду.

Я обняла её на прощание и вышла в сумерки. На набережной зажглись первые фонари. Рыбаки сворачивали сети, торговцы закрывали лавки. Где-то играла флейта — простая, незамысловатая мелодия, от которой вдруг защемило в груди.

Я остановилась, прислушиваясь. Мелодия плыла над водой, и на мгновение мне показалось, что я её знаю. Что слышала её когда-то — не здесь, не в Хайлани, а где-то ещё. Очень давно.

Флейта смолкла. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и зашагала домой.

Дома меня ждал Линь. Очаг горел, на столе стояла миска с ужином, накрытая чистым полотенцем. Он сидел на пороге и точил нож — тот самый, которым разделывал рыбу.

— Долго, — сказал он, не поднимая головы.

— Яо рассказывала про демона.

— И что?

— Демон ушёл. Просто так. Представляешь?

Линь наконец поднял глаза. В свете очага его лицо казалось старше, чем обычно.

— Ушёл?

— Ушёл, — подтвердила я, садясь рядом. — Моряк говорит, тварь посмотрела на него, понюхала воздух и растворилась. Странно, да?

— Странно, — согласился Линь.

Он вернулся к своему ножу, но я заметила, что движения его стали медленнее. Он о чём-то думал.

— Ты чего? — спросила я.

— Ничего. Просто...

Он замолчал.

— Просто что?

— Просто мне это не нравится, — сказал он наконец. — Демоны не уходят просто так. Они либо убивают, либо их убивают. А этот ушёл.

— Может, он был сыт.

— Может, — сказал Линь, но голос его звучал так, будто он в это не верил.

Я не стала допытываться. Линь был охотником — он знал повадки зверей лучше меня. Если он говорил, что это странно, — значит, это было странно.

Но я не хотела думать о странностях. Я хотела съесть ужин, завернуться в одеяло и уснуть под шум волн. Завтра будет новый день.

А демоны... демоны далеко. Пусть там и остаются.

Цветок, ради которого я поднялась затемно, назывался — «слива лунного света». Он распускался только перед рассветом, в тот короткий час, когда луна уже побледнела, а солнце ещё не показалось из-за гор. Лепестки его светились в темноте мягким серебром, а сок стоил бешеных денег: им лечили лихорадку, которую не брали обычные средства. В прошлый раз я упустила цветение — проспала. В этот раз была полна решимости.

Лес встретил меня тишиной и запахом прелой хвои. Я шла по знакомой тропе, подсвечивая себе путь маленьким фонарём, и тихо радовалась, что Линь не увязался следом. Он бы ворчал, что я хожу одна, что это опасно, что он поседеет раньше времени. А я не хотела ворчания. Я хотела тишины и цветка.

На старой поляне у ручья мне повезло: целых три стебля, усыпанных полураскрытыми бутонами. Я опустилась на колени прямо в мокрую траву и принялась срезать их бережно, как спящих младенцев. Руки работали, а душа пела.

— Три штуки, — прошептала, укладывая добычу в корзину. — Старуха Мэй будет молиться на меня до следующей зимы.

Спускаться с горы было куда легче, чем подниматься. Рассвет только-только тронул небо розовым, и я, счастливая, шагала вниз по тропе, напевая себе под нос незатейливую песенку собственного сочинения:

— Сли-ива цветёт, сли-ива цветёт, а глупая Юнь по гора-ам идёт...

Фальшивила я безбожно, но кого это волновало в пустом лесу? Птицы не жаловались. Деревья не затыкали ушей. Всё было прекрасно.

А потом я это почувствовала.

Не услышала. Не увидела. Почувствовала. Где-то глубоко внутри — в животе, под рёбрами, в том месте, которому нет названия, — что-то сжалось. Холодное. Чужое. Оно говорило без слов: "там, впереди, есть что-то. И оно хочет тебе навредить".

Я остановилась так резко, что корзина качнулась на локте. Огляделась. Тропа была пуста. Деревья стояли недвижно. Даже ветер стих. Ничего.

— Показалось, — пробормотала, но голос прозвучал неубедительно.

Я сделала шаг и ещё один. Чувство не уходило — наоборот, усиливалось. Теперь к нему добавился запах. Сладковатый, мускусный, как от мокрой шерсти.

Ещё шаг.

И тогда оно вышло на тропу.

Демон был ростом с быка, но двигался бесшумно, как тень. Оленья морда с кривыми, торчащими в стороны рогами. Глаза — чёрные, без белков. Из пасти, полной зубов, свисала нитка слюны. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был голод.

Моё сердце рухнуло куда-то в пятки и затихло там, не подавая признаков жизни.

— Привет, — сказала дрожащим голосом. — Ты, наверное, заблудился.

Демон не ответил. Только наклонил голову набок, словно собака, изучающая незнакомый предмет. Я сделала крошечный шаг назад.

— Я тут просто цветочки собирала, — продолжала, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Ничего интересного. Я даже невкусная, наверное. Травы ем, сплошная горечь.

Он шагнул ко мне.

— У меня подруга — хозяйка чайного дома. Если ты меня съешь, она очень расстроится. А когда она расстраивается, она... э... страшная. Очень.

Ещё шаг. Ноздри его раздулись. Он втягивал мой запах — и что-то в нём ему не нравилось. Он колебался. Но голод перевешивал.

— Ладно, — выдохнула я. — другой план.

Я бросилась бежать.

Ветки хлестали по лицу. Корзина билась о бок, и я слышала, как цветы вываливаются в грязь, но мне было плевать. Сзади раздался низкий, утробный рык, и земля задрожала от тяжёлых прыжков. Я петляла между деревьями, надеясь, что он застрянет рогами, но он не застревал. Он был быстрее. Гораздо быстрее.

Корень подвернулся под ногу раньше, чем я его заметила.

Я полетела на землю, выставив руки, и проехалась ладонями по камням. Острая боль пронзила запястье. На предплечье, прямо под закатанным рукавом, расцвела длинная царапина — кровь выступила сразу, тёмными каплями.

Я обернулась, прижимаясь спиной к стволу.

Демон стоял в десяти шагах. Он больше не рычал. Он смотрел на мою кровь — и медлил.

— Вот и всё, — прошептала я. — Конец Цао Юнь. Съедена демоном. А Линь наверняка скажет: я же говорил.

А потом из-за деревьев, откуда-то слева, бесшумно вышел человек.

Нет — не вышел. Спустился с ветки. Я даже не заметила, как он там оказался. Тёмные волосы собраны в хвост, чёрное одеяние без единого украшения. Он двигался так спокойно, будто вышел на прогулку, а не посреди схватки с демоном.

— Отойди, — сказал он. Голос был низким и ровным.

Я не поняла, кому он это говорит — мне или демону. Но на всякий случай вжалась в дерево ещё сильнее.

Демон развернулся к нему. Зарычал. Припал на передние лапы.

Человек вытащил меч. Одно движение — и тварь рухнула. Не закричала. Не забилась. Просто упала и затихла. Из раны на шее повалил чёрный дым.

Он вытер лезвие о траву и обернулся ко мне.

Я всё ещё сидела под деревом, прижимая к груди поцарапанную руку, и смотрела на него во все глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты ранена, — сказал он. Это был не вопрос.

— Царапина, — выдавила я. — Ерунда.

Он подошёл ближе. Теперь я могла разглядеть его лицо: молодой — на вид лет двадцать пять, не больше, — но с глазами, в которых было что-то древнее. Он наклонился, поднял мою корзину, что я выронила при падении и молча бросил её мне на колени. Потом протянул руку. Я ухватилась за неё, и он легко, без усилия, поднял меня на ноги.

— Спасибо, — сказала я, отряхивая платье. — Вы очень вовремя. Я уж думала, всё.

Он кивнул и развернулся, собираясь уходить.

— Эй! — я уставилась на него. — Вы что, вот так уйдёте?

Он обернулся через плечо. Бровь чуть приподнялась.

— Да.

Я надула губы и состроила самые грустные глаза, на какие была способна. Те самые, которые всегда срабатывали на Лине. Те самые, перед которыми не мог устоять даже старый торговец в Цзинъюэчэн.

— А как же я? Одна, в лесу, раненая...

— До города недалеко. Сама доберёшься. — он показал рукой в сторону тропы. — Иди прямо. Никуда не сворачивай.

— А вдруг тут есть ещё демоны?! — крикнула я ему в спину. Он уже успел отойти на несколько шагов.

— Тут больше никого нет.

— Откуда вам знать?

Он остановился. Помолчал. Потом повернулся — не полностью, вполоборота, — и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни насмешки, ни тепла. Только холодная, спокойная уверенность человека, который знает то, чего не знают другие.

— Знаю, — сказал он.

И ушёл. Просто растворился между деревьями, как будто его и не было.

Я постояла, глядя ему вслед. Потом перевела взгляд на мёртвого демона, на свою корзину, на сломанные цветы, рассыпанные по тропе.

— Даже имени не спросил, — пробормотала я. — Что за манеры?

Я подобрала уцелевшие стебли, кое-как уложила их обратно и зашагала к дому. Рука саднила. Платье было в грязи. Волосы растрепались.

Но почему-то, спускаясь с горы, я думала не о демоне, не о цветах и не, что скажет Линь, когда увидит мою царапину. Я думала о странном человеке, который даже не улыбнулся. И, что он сказал: «Знаю».

Что он знал? Откуда?

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

— Что у тебя с рукой?

Яо нахмурилась, подаваясь вперёд через стойку, и потянулась к моему запястью. Движение было быстрым, почти незаметным — для кого угодно, но не для меня. Я увернулась, пряча перебинтованную ладонь под длинный рукав платья.

— Ничего, — сказала и улыбнулась. — Просто неудачно наступила на ветку, упала, пока собирала травы. Скоро пройдёт.

Яо посмотрела на меня. Долго пристально. Так, как умела только она: вроде бы ласково, а вроде и нет.

— Ветку, — повторила она.

— Большую, — добавила я. — Очень коварную.

— И упала.

— Как мешок с рисом.

Она помолчала, потом медленно кивнула и вернулась к чайнику. Но уголок её губ дрогнул — не то в усмешке, не то в сомнении. Я сделала вид, что не заметила.

Я не стала рассказывать ей о демоне. Ни ей, ни Линю. Сначала хотела — когда шла по тропе, прижимая к себе сломанные цветы и собственную поцарапанную руку, я репетировала эту речь снова и снова. «Представляешь, Линь, я встретила демона! Да, самого настоящего, с зубами и рогами! И я выжила! И даже почти не испугалась!» В моём воображении это звучало триумфально. Как баллада о героической травнице, которую будут пересказывать в чайных домах.

Но у самого порога я передумала.

Линь сидел на ступеньке, как обычно точил нож, и поднял на меня глаза, когда я подошла. Его взгляд сразу упал на рукав, под которым пряталась повязка.

— Что с рукой?

— Упала.

— На ровном месте?

— На ветку. Очень коварную.

Он посмотрел на меня так же, как Яо: долго, не мигая. Я знала этот взгляд. Он означал: «Ты мне врёшь, но я пока не решил, настаивать или нет».

— Надо обработать, — сказал он наконец.

— Уже.

— Дай посмотрю.

— Линь, я травница. Я умею обрабатывать царапины.

— Даже травницы иногда падают на ветки, — сказал он ровно. — И даже травницам иногда нужен кто-то, кто посмотрит, хорошо ли они себя перебинтовали.

Я закатила глаза, но руку протянула. Он осмотрел повязку, хмыкнул — то ли одобрительно, то ли осуждающе, — и отпустил.

— В следующий раз бери меня с собой.

— В следующий раз ветка будет осторожнее.

Он не засмеялся. Но и бубнеть не стал. Просто кивнул и вернулся к ножу. И я поняла, что была права: если бы он узнал о демоне, ора было бы на год вперёд. А то и на два.

Я прошла в дом, села у очага и долго смотрела на огонь. Всё прошло хорошо. Я выжила. Демон мёртв. Странный спаситель растворился в лесу, даже не спросив моего имени, а значит, и думать о нём нечего. Всё хорошо.

И я не видела причин тревожить тех, кто мне дорог.

Праздник Тысячи Фонарей начинался с закатом. Вся Хайлань высыпала на набережную: рыбаки в чистых рубахах, торговки с лотками сладостей, дети с бумажными фонариками, которые трепетали на ветру, как пойманные звёзды. Море отражало огни, и казалось, что город плывёт между двумя небесами — тем, что над головой, и тем, что под ногами.

Линь шёл рядом, засунув руки в рукава, и всем своим видом изображал человека, которого силой вытащили из дома.

— Ты обещал, — напомнила я, дёргая его за локоть.

— Я не обещал. Я сказал «посмотрим».

— «Посмотрим» — это почти «да».

— «Посмотрим» — это «отстань, я сплю».

Но он всё равно пошёл. Как всегда. Потому что Линь ворчал, Линь хмурился, Линь закатывал глаза — но если мне чего-то хотелось, он был рядом.

Мы медленно двигались вдоль набережной, разглядывая фонари. Там были красные — на удачу, золотые — на богатство, белые — в память о тех, кого больше нет. Я купила у старухи два рисовых шарика на палочке, один сунула Линю, второй надкусила сама. Сладкая начинка растеклась на языке, и я зажмурилась от удовольствия.

— Ты как ребёнок, — заметил Линь.

— Зато счастливый ребёнок, — ответила я с набитым ртом.

Мы как раз проходили мимо лавки со сладостями — той самой, где старый Тан выкладывал на витрину свои знаменитые медовые пряники, — когда я её увидела.

Она стояла у прилавка, небрежно перебирая засахаренные фрукты, и толпа вокруг неё... расступалась. Не специально. Просто люди чувствовали: это существо — другой породы.

Высокая, с волосами цвета тёмного серебра, убранными в сложную причёску, из которой выбивались лишь несколько прядей, обрамлявших лицо. Платье — алое, с золотой вышивкой по подолу. Не кричащее, но такое, что глаз не оторвать. А когда она повернулась и я увидела её лицо, — у меня перехватило дыхание.

Таких женщин не бывает. Их рисуют на шёлковых свитках, о них поют в старых балладах. Тонкие черты, гладкая кожа, глаза — тёмные, с хитринкой, и губы, изогнутые в лёгкой усмешке, словно весь мир был для неё забавной шуткой, понятной ей одной.

— Какая красивая, — выдохнула, даже не успев подумать.

Линь проследил за моим взглядом.

— М-м, — сказал он нейтрально.

— Нет, ты посмотри! Это же просто невозможно. Таких людей не бывает. Может, она богиня?

— Ага. Или демон.

— Да ну тебя, — легонько толкнула его локтем. — Вечно ты всё портишь. Просто красивая женщина. Очень. Невероятно. С ума сойти.

— Ты уже сходила. Давай остановимся на этом.

И тут она обернулась. Прямо к нам. Её взгляд скользнул по Линю — равнодушно, как по уличному фонарю, — и остановился на мне. Губы дрогнули. Она улыбнулась — и от этой улыбки у меня по спине побежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого.

— Ты меня обсуждаешь, — сказала она. Это был не вопрос.

Я залилась краской так густо, что кончики ушей запылали.

— Я... простите, госпожа, я не хотела... То есть хотела, но не грубо... Вы просто очень красивая, и я...

— Я знаю, — сказала она и надкусила засахаренный фрукт.

Линь тихо застонал где-то за моим плечом.

— Меня зовут Мэйлин, — она склонила голову набок, разглядывая меня, как разглядывают забавного зверька. — А тебя?

— Цао Юнь, — выпалила я. — Травница. Из Хайлани. Ну, то есть я живу здесь.

— Травница из Хайлани, — повторила она. — Очаровательно.

Она смотрела на меня — и я чувствовала, что этот взгляд проникает глубже, чем хотелось бы.

— Приятно было познакомиться, Цао Юнь, — произнесла она. — Надеюсь, ещё увидимся.

И растворилась в толпе раньше, чем я успела ответить.

Я стояла, глупо глядя ей вслед, с недоеденным рисовым шариком в руке. Линь выдохнул рядом со мной — шумно, как человек, который только что пережил стихийное бедствие.

— «Очень красивая», — передразнил он. — «С ума сойти».

— Она первая заговорила! — возмутилась.

— Потому что ты пялилась. Это было громко.

— Я не пялилась, я восхищалась. Это другое.

— Это то же самое, только с прилагательными.

Я хотела возразить, но осеклась. Только сейчас до меня дошло: я стояла посреди улицы, при всём народе, и восторгалась незнакомой женщиной так, будто увидела сошедшее с небес божество. А она слышала. Каждое слово.

— О нет, — пробормотала я.

— Что?

— Я сказала, что таких людей не бывает.

— Ты много чего сказала.

— Линь!

— Что?

— Почему ты меня не остановил?!

— Потому что это было забавно.

Я застонала и закрыла лицо ладонями. Перебинтованная рука кольнула болью, но мне было всё равно.

— Она теперь думает, что я сумасшедшая.

— И в чём она не права? — уточнил Линь бесстрастно.

— Линь!

— Идём, а то фейерверки пропустим.

Он развернулся и зашагал к набережной, не дожидаясь ответа. Я поспешила следом, всё ещё кипя от возмущения. Линь понял, что перегнул палку, но вместо извинений просто подал мне руку, помогая забраться на невысокий парапет, откуда открывался лучший вид на бухту. Я приняла помощь молча — это был наш способ мириться.

С неба посыпались первые искры. Золотые, алые, зелёные — они взлетали над морем, рассыпались огненными зонтиками и гасли, чтобы уступить место новым. Толпа ахнула, зааплодировала, а дети закричали так звонко, что их было слышно даже сквозь грохот залпов.

Я стояла, задрав голову, и чувствовала, как прохладный ветер с моря путается в волосах. От фейерверков было тепло — не по-настоящему, конечно, но казалось, что искры долетают до самого сердца и греют его изнутри.

Для отличного настроения многого не надо. Фонари над головой, сладости в кармане, лучший друг у плеча — и мир, в котором ты живёшь, кажется целым.

— Красиво, — сказала, глядя на рассыпающиеся огни.

— Ага, — согласился Линь.

Праздник закончился глубокой ночью. Фейерверки отгремели, музыканты собрали инструменты, и толпа начала редеть, растекаясь по улочкам, как вода после дождя. Но воздух всё ещё пах праздником: дымом от потухших фонарей, сладкой карамелью, чьими-то духами и морем. Мы с Линем шли домой не спеша — я тянула время, и он это знал.

— Завтра опять наступит утро, — сказал он, когда я в третий раз остановилась поправить шнурок на башмаке.

— Вот именно. Завтра — утро, а праздник закончится. А сейчас он ещё немножко есть.

— Праздник не в фонарях. Он у тебя в голове.

— Ого, — я покосилась на него. — Ты становишься философом. Может, тебе открыть чайный дом?

— Может, тебе перестать пинать камни и идти домой?

Я вздохнула и поплелась дальше. На улицах ещё встречались люди — запоздалые гуляки, влюблённые парочки, стайки подвыпивших рыбаков, горланивших песни. Мы болтали о всяких глупостях: о том, что фейерверки в этом году были лучше прошлогодних, о том, что старый Тан грозится вывести новый сорт медовых пряников, о том, что чайки в этом сезоне особенно обнаглели и воруют рыбу прямо из корзин.

— Я видела, как одна утащила целую скумбрию у жены бочара, — рассказывала я. — Она держала её за хвост, а чайка тянула за голову. Битва титанов.

— Кто победил?

— Чайка, конечно. У неё крылья.

— Всегда побеждает тот, у кого крылья, — задумчиво сказал Линь.

Я хотела спросить, что он имел в виду, но тут из-за поворота раздался крик.

Не пьяный выкрик. Не ссора. Настоящий крик — тот, от которого кровь стынет в жилах, а ноги прирастают к земле. За ним — звон разбитого стекла, глухой удар, ещё крик, женский. И рык.

Рык был не человеческий.

Линь сорвался с места раньше, чем я успела вдохнуть. Я схватила его за руку — мёртвой хваткой, вцепилась так, что костяшки побелели.

— Не ходи, — выдохнула, заглядывая ему в лицо.

Он обернулся. Глаза его были уже не теми, что минуту назад. Охотник. Воин. Тот, кто не умеет стоять в стороне.

— Спрячься, — сказал он быстро. — Или беги к Яо.

— Линь...

— Юнь, я серьёзно. Беги.

Он вырвал руку и исчез за поворотом. Я слышала, как его шаги удаляются, как он что-то кричит — людям или твари, не знаю.

И я осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле. Ноги не слушались. В голове билось одно: «Беги к Яо. Беги к Яо. Он велел бежать к Яо». Я даже сделала шаг. Потом второй. В сторону чайного дома. Он будет в безопасности. Он всегда в безопасности. Он Линь. Он справится.

А потом из-за поворота снова раздался крик. И рык. И звон металла.

Я зажмурилась, выругалась — длинно, грязно, как не выражалась со времён секты, — и побежала следом.

— Вот дура, — прошептала на бегу. — Вот дура, дура, дура. Он меня убьёт. Если тварь не убьёт раньше.

Но тело уже двигалось само — туда, где грохотало и выло, туда, где в узком проулке между домами мелькали тени. Я не думала, что смогу помочь. Я не думала вообще. Я просто знала: если я сейчас спрячусь у Яо за чашкой чая, а завтра узнаю, что Линь...

Нет. Нет.

Я вылетела из-за угла и замерла.

Демон — огромный, раза в два больше того, что встретился мне в лесу, — прижимал к стене перевёрнутую повозку, за которой прятались трое: женщина с растрёпанными волосами, старик и мальчик. Женщина прижимала мальчика к груди. Старик держал палку — единственное оружие. Линь стоял перед ними, перекрывая тварь собой, и в руках у него был нож. Тот самый нож, которым он обычно разделывал рыбу.

Смешно. Смешно и страшно.

— Линь! — крикнула я.

Он обернулся. Всего на мгновение — но в этом мгновении я увидела его лицо: сосредоточенное, злое, и в глазах — ни капли страха. Только ярость и что-то ещё.

— Я же сказал бежать!

— Я решила не слушаться!

— Ты никогда не слушаешься!

Демон медленно, почти лениво обернулся ко мне. Его гортанный рык прокатился по переулку низкой, вибрирующей волной, от которой заныли зубы. Чёрные глаза без белков уставились прямо на меня и в них было что-то, чего не было у той твари в лесу. Не просто голод. Осознание.

Умный зверь — это плохой зверь. Потому что он не ведётся на болтовню, не отвлекается на крики, не поддаётся на уловки. Он просто смотрит, оценивает, а после слопает тебя, не отвлекаясь на гарнир.

Он пригнулся для прыжка. Мышцы перекатились под шкурой, когти вспороли брусчатку, хвост хлестнул по стене, выбив облако каменной крошки.

И я поняла: пора делать ноги.

— Линь, уводи их! — крикнула, пятясь.

— Юнь!

— Я отвлеку!

Я не стала дожидаться ответа. Просто развернулась и побежала. За спиной раздался тяжёлый, сокрушительный прыжок — демон ломился следом, снося плечом угол дома. Я слышала его дыхание — горячее, хриплое, с присвистом. Слышала, как трещит дерево и звенят разбитые горшки под его лапами.

«Боги, боги, боги...» — стучало в голове.

Я не молилась с тех пор, как покинула секту. Не то чтобы я не верила — просто никогда не чувствовала, что кому-то наверху есть до меня дело. Но сейчас, петляя по тёмным переулкам Хайлани с демоном на хвосте, я вспомнила всех богов, каких знала. Дракона, Феникса, Тигра, Черепаху, даже Лучника, про которого рассказывала Яо. Всех. Скопом. На всякий случай.

— Помогите! — выдохнула, сворачивая в очередной проулок. — Кто-нибудь! Я не гордая! Я согласна на любое чудо!

Чуда не произошло. Зато произошёл тупик.

Я влетела в узкий двор, зажатый между тремя стенами, и поняла: дальше хода нет. Только старая лестница, ведущая на крышу какого-то склада. Я рванулась к ней, но демон был быстрее. Он приземлился прямо передо мной, отрезая путь, и припал к земле, готовясь к последнему прыжку.

И тогда тень упала сверху.

Человек приземлился между мной и демоном бесшумно, как падающий лист. Я даже не заметила, откуда он взялся, — только что переулок был пуст, а в следующий миг в нём уже стоял человек в чёрном, и меч в его руке тускло блестел в свете уцелевших фонарей.

Демон взревел и бросился на новую жертву. Зря. Очень зря. Мужчина шагнул вперёд — одно текучее, неуловимое движение, — и тварь рухнула. На этот раз окончательно. Чёрный дым повалил из раны и растаял в ночном воздухе.

Он вытер меч, убрал его в ножны и обернулся ко мне.

Я узнала его сразу. Те же тёмные волосы, собранные в хвост. Те же холодные глаза.

— О! — широко улыбнулась. — Мой благодетель!

Он моргнул. Узнал.

— А это опять ты, — пробормотал и нахмурился.

— Я! — радостно подтвердила, как будто он только что сделал мне комплимент. — Снова вы меня спасли. Это становится привычкой.

— Любишь влепать в неприятности?

— Нет-нет, — замотала головой, и улыбка не сходила с моих губ. — На этот раз я совершенно ни при чём. Я просто помогала.

— Помогала? — он окинул взглядом разрушенный переулок, проломленную стену, мёртвого демона и меня, стоящую посреди этого хаоса с самым невинным выражением лица. — Это теперь так называется.

Он, как и в прошлый раз, просто развернулся, собираясь уходить. Ни «до свидания», ни «будь осторожна». Просто развернулся и зашагал прочь.

— Подожди! — я сделала шаг за ним. — Как тебя зовут?

Он остановился, но не обернулся.

— Тебе не нужно этого знать. Мы больше не встретимся.

И пошёл дальше.

Я надулась. Губы сами собой сложились в обиженную гримасу, а в груди заворочалось что-то тягучее и неприятное. Он спасал меня дважды. Дважды! А теперь говорит, что мы больше не встретимся?

Но его спина уже удалялась, и я поняла: ещё секунда — и он исчезнет в темноте, как в прошлый раз.

— Спасибо тебе! — крикнула я в эту удаляющуюся спину. Громко. От души.

Он не обернулся. Но мне показалось — или его шаг на мгновение замедлился?

Я стояла и смотрела ему вслед, пока тени не сомкнулись

Я выдохнула и повернулась, осматривая бардак, который натворил демон. Проломленная стена. Перевёрнутая повозка. Глиняные горшки, разбитые вдребезги. Клочья чёрной шерсти на брусчатке. И мёртвая туша посреди переулка, от которой всё ещё поднимался слабый дымок.

Красота.

Зашагал по улице в сторону Линя.

Он где-то там успокаивал спасённых — старуху с внуком и того старика с палкой. И когда я вышла на улицу, голос у него был ровный, даже добрый. С ними — добрый. Со мной будет иначе.

Я прикинула варианты.

Вариант первый: пойти домой. Там тепло, там очаг, там моя мята и чистое одеяло. Но там же будет Линь. Который сначала будет кричать. Ох, очень громко. Потом замолчит и начнёт сверлить меня взглядом. Потом будет дуться. Как минимум неделю. Может, две. Однажды, когда я свалилась с крыши, пытаясь достать котёнка, он не разговаривал со мной десять дней. Десять! А тут не котёнок, а демон.

Вариант второй: пойти к Яо. Переждать бурю в чайном доме, дождаться, пока Линь остынет, и вернуться домой с повинной и корзинкой сладостей. Яо не будет кричать. Яо нальёт чаю, расспросит о подробностях и скажет что-нибудь вроде «ты безнадёжна, но я тебя люблю». У неё это отлично получается.

Я взвесила оба варианта. Потом посмотрела на Линя — он как раз закончил разговор со старухой и теперь стоял ко мне спиной, уперев руки в бока, и молчал. Очень выразительно молчал. Так молчат горы перед обвалом.

— Я пойду к Яо, — пробормотала, себе под нос.

Но ноги сами собой уже шагали к нему. Потому что он бы волновался. Даже когда злится. Даже когда дуется. И если я не приду домой, он не уснёт до рассвета.

— Линь? — тихо позвала я, подходя.

Он обернулся. Лицо — каменное. Глаза — два уголька.

— Дома поговорим, — сказал он.

И пошёл вперёд.

Я поплелась следом, чувствуя себя нашкодившей кошкой, которая только что скинула со стола хозяйский чайник. Впереди маячила долгая ночь. Очень долгая. И очень громкая.

К вечеру следующего дня я стала звездой Хайлани.

Не в хорошем смысле. Не в том, в каком становятся звёздами певицы или поэты. А в том, от которого хочется заползти под одеяло и не вылезать до следующего года.

Всё началось с того, что спасённая старуха оказалась вдовой уважаемого торговца рыбой. И эта вдова, да продлят боги её дни, обладала одним невероятным талантом: она умела рассказывать истории. К полудню о «ночной битве с демоном» знал весь рынок. К обеду — все чайные дома. К вечеру — даже те, кто живёт на отшибе и в город спускается раз в полгода. История обрастала подробностями, как снежный ком — снегом. Якобы я бросилась на демона с голыми руками. Якобы за мной стоял дракон. Якобы сама Чанъэ благословила меня с небес.

Я пыталась всё отрицать.

— Это не я, — повторяла в десятый раз, когда очередной торговец подошёл ко мне на рынке с поклоном. — Демона убил другой человек. Я просто стояла рядом.

— Скромность украшает героя! — ответил торговец и всучил мне пучок бесплатных бобов.

Я сдалась. Линь со мной не разговаривал — дулся, как я и предсказывала, — но хотя бы не кричал. Ночью он прочитал мне лекцию на тему «почему ты никогда меня не слушаешь», а потом молча заварил чай и просидел у очага до рассвета. Это было хуже крика. Гораздо хуже.

И вот теперь я сидела в «Павильоне Алых Парусов», спрятавшись за стойкой от всего мира, а Чжу Яо наслаждалась ситуацией с откровенным злорадством.

— Не хотите ли испить моего самого дорогого чаю, о великая героиня? — пропела она, ставя передо мной пиалу. — Нет? Тогда, может, вина? Для храбрости? Хотя куда уж больше.

— Не смешно.

— А по-моему, смешно. — она оперлась локтями о столик и улыбнулась. — Героиня Хайлани. Защитница вдов и сирот. Гроза демонов.

— Я говорила сто раз. Это не я.

— Знаю. — она налила чай и пододвинула ко мне. — Ты говорила. И старуха говорила. И тот старик с палкой говорил. И даже твой Линь что-то бурчал, когда заходил утром.

— Линь здесь был?

— Был. Взял успокоительного сбора. Для себя.

Я застонала и уронила голову на скрещенные руки.

— Ммр несправедлив. Линь дуется. Город считает меня героиней. А настоящий спаситель даже имени не назвал и сказал, что мы больше не встретимся.

Яо перестала улыбаться.

— Какой спаситель?

— Тот самый из переулка. Он появился из ниоткуда, убил демона и ушёл, даже не попрощавшись.

Яо долго молчала, перебирая пальцами край чайника. Потом спросила — слишком небрежно для той, кому действительно всё равно:

— Как он выглядел?

— Тёмные волосы. Чёрная одежда. Лицо — как у человека, который никогда не улыбается.

Яо медленно выдохнула. Я подняла голову и посмотрела на неё.

— Ты его знаешь?

— Нет, — ответила, и я сразу поняла: врёт. — Но если он сказал, что вы больше не встретитесь, — не верь. Такие, как он, всегда возвращаются.

— Почему?

— Потому что он незнакомец, — наставительно произнесла Яо, подливая мне чаю. — Тебя что, не учили не доверять незнакомцам?

— Учили. В той же секте, где меня потом выставили за дверь. Может, я плохо усвоила урок.

— Заметно.

Я надулась и потянулась за рисовым шариком. Мы сидели в опустевшем чайном доме — последние посетители ушли час назад, и теперь только море шумело за окном да свеча на нашем столике мигала, роняя капли воска на деревянную столешницу.

— Я слышала, в наш город приедет глава охотников на демонов, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно. — Это правда?

Яо подняла бровь.

— Мне-то откуда знать? — невинно ответила она.

— Потому что ты всё знаешь.

Она посмотрела на меня поверх пиалы. Долго. С тем самым выражением, от которого у меня всегда возникало чувство, что она видит насквозь. Затем сделала глоток, поставила чашку на стол и кивнула:

— Да. Два мёртвых демона за короткий период. Вот он и заинтересовался.

— Два? — переспросила я, и голос дрогнул чуть больше, чем хотелось бы.

— Да. Вчера утром нашли ещё одно в лесу. У старой мельницы. Кто-то убил его одним ударом. Чистая работа.

— Ого, — выдохнула я и постаралась изобразить удивление. Получилось, кажется, убедительно. По крайней мере, я на это надеялась. Очень надеялась.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Раннее утро в Хайлани — лучшее время. Море ещё спит, чайки только пробуют голоса, а воздух пахнет солью и ночной прохладой, которая растает через час. Линь ушёл затемно — проверять силки на восточном склоне, — и я наслаждалась одиночеством. Заварила мяту, достала вчерашние записи по травам, устроилась на пороге. Идеально.

А потом в дверь постучали.

Не Линь — он бы просто вошёл. Не Яо — она в такую рань спит. Я накинула верхнее платье и открыла.

На пороге стоял запыхавшийся юноша в форменной тунике Приказа Великих Лекарей. Я сразу узнала вышивку на вороте — скрещённые пестик и ступка в золотом круге. Посыльный. Из столицы? Здесь?

— Госпожа Цао Юнь? — выпалил он, тяжело дыша.

— Она самая, — осторожно ответила. — Что-то срочное?

— Меня прислал лекарь Гао Шань. Он сопровождает императорский обоз с травами до Лунцзина. Сегодня на рассвете он... он слёг. Лихорадка. Сильная. Он не может продолжать путь.

— Сочувствую, — сказала я, ещё не понимая, к чему он клонит. — А я-то тут при чём?

Юноша вытер лоб рукавом и выпалил на одном дыхании:

— Лекарь Гао просит вас заменить его. Вы травница. Вы знаете южные травы. Обоз должен выйти сегодня, иначе травы начнут портиться, а нового сопровождающего от Приказа ждать три дня. Госпожа Чжу Яо сказала, что вы — лучшая в городе. Лекарь Гао готов заплатить из своего жалования. Двадцать лян.

Я прислонилась плечом к дверному косяку и выдохнула.

Двадцать лян. Сопроводить обоз до столицы. Две недели пути. Императорский заказ.

В голове мгновенно закрутились мысли — быстрые, как белка в колесе. Плюсы: деньги, которых хватит на год без забот, возможность увидеть столицу, где я никогда не была, и — чего уж там — повод на время исчезнуть из Хайлани, пока глава охотников на демонов не начал задавать слишком много вопросов. Ответы на которые я не знаю. Минусы: Линь. Обоз. Охрана. Незнакомые люди. Дорога.

— Я... — начала я и замолчала.

Двадцать лян. Столица. Императорские травы.

— Я согласна, — выпалила я прежде, чем разум успел вмешаться.

Юноша просиял, сунул мне в руку свиток с сопроводительными бумагами и умчался обратно, выкрикивая на бегу, что обоз ждёт у восточных ворот через два часа.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Посмотрела на свиток в руке.

И только тогда, в наступившей тишине, до меня дошло.

Линь. Он вернётся через час. И мне придётся сказать ему, что я согласилась сопровождать императорский обоз до столицы. На две недели. С незнакомой охраной. Через земли, где водятся демоны. После того, как дважды чуть не погибла. И скрыла это от него.

Я закрыла лицо ладонью.

— О нет, — прошептала я. — Что я наделала.

Мята на столе остыла. Утро перестало быть идеальным.

Где-то на восточном склоне Линь проверял силки и даже не подозревал, что его спокойная жизнь только что закончилась.

Линь был зол. Нет, не так. Линь был в ярости. Тихой, каменной, непробиваемой — той самой, которой я боялась больше, чем крика. Он стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Просто смотрел. И молчал. И это молчание было хуже всего, что он мог бы сказать.

— Я думала, это хорошая возможность, — пролепетала, комкая в руках край рукава. — Двадцать лян. Столица. Всего две недели.

Молчание.

— Ты бы всё равно поехала, — произнёс он наконец. — Даже если бы я сказал «нет».

Я хотела возразить, но не смогла. Потому что он был прав.

— Прости, — тихо сказала я. — Я должна была спросить сначала.

— Должна была.

Он развернулся и вышел из дома. Я слышала, как его шаги стихают на тропе, и с каждым шагом внутри что-то сжималось всё сильнее. Он не вернётся. Не поедет со мной. Бросит меня одну с этим обозом, с этими незнакомыми людьми, с этими...

Мысль была настолько неожиданной и настолько неприятной, что я замерла посреди комнаты, прижав ладонь к груди. Мы не расставались с тех пор, как нас выставили из секты. Восемь лет. Восемь лет бок о бок — и вот сейчас, из-за моей глупости, он может просто уйти. Я представила, как возвращаюсь в пустой дом. Как завариваю мяту в тишине. Как никто не сидит на пороге, точа нож. И расстроилась так сильно, что защипало в глазах.

А потом дверь снова открылась.

Линь стоял на пороге с дорожным мешком в одной руке и моим плащом в другой.

— Чего стоишь? — хмуро спросил он.

— Я... ты...

— Помоги мне собрать вещи, — перебил он. — У нас мало времени.

Я застыла. Он вздохнул и сунул мне в руки мой же плащ.

— Если ты думаешь, что я отпущу тебя одну с императорским обозом через земли, кишащие демонами, ты меня совсем не знаешь. Иди собирай травы. Только те, что в дороге понадобятся. Остальное я сам.

— Ты... ты едешь?

— А ты думала, я тебя одну отпущу?

Я не ответила. Просто бросилась к нему и обняла — крепко, как не обнимала, наверное, с тех пор, как мы были детьми. Он крякнул, попытался отстраниться, но я держала мёртвой хваткой.

— Спасибо, — выдохнула я куда-то ему в плечо. — Спасибоспасибоспасибо.

— Задушишь, — проворчал он.

Но я чувствовала, как его ладонь осторожно, почти невесомо легла мне на макушку. Всего на мгновение. И тут же исчезла.

— Двадцать лян, — сказал он, отстраняясь. — С тебя половина.

Я засмеялась — громко, с облегчением, чувствуя, как неприятная тяжесть отпускает.

— Вся твоя. До последней монеты.

— Вот это другой разговор. — Он чуть заметно усмехнулся. — Собирайся, травница. Обоз ждать не будет.

Я закивала, словно мне пообещали не двадцать лян, а целый слиток золота. Может, для меня это и был слиток. Просто он выглядел как угрюмый охотник с дорожным мешком и привычкой ворчать по любому поводу.

Городок Цинчжоу встретил нас невысокими каменными стенами и запахом жареных каштанов. После трёх дней пути через предгорья это место казалось чуть ли не столицей: мощёные улицы, несколько лавок, своя почтовая станция с красными фонарями у входа. Я с облегчением сползла с повозки и размяла затёкшие ноги. Хотелось чаю. Хотелось спать. Хотелось, чтобы никто меня не трогал хотя бы час.

— Обоз императорский? — к нам уже спешил чиновник, потирая руки на ходу.

Чжао Дэ оказался круглолицым мужчиной с масляными глазами и улыбкой, которая приклеилась к его лицу раньше, чем он успел нас разглядеть. Он поклонился мне — мне! — так низко, будто я была не травницей в простом дорожном платье, а как минимум племянницей императора.

— Госпожа Цао! Какая честь! Прошу, прошу, располагайтесь. Лучшие комнаты — для вас. Охрану вашу разместим в казарме, лошадей — на конюшню. Всё, что пожелаете!

Я улыбнулась в ответ. Вежливо. Спокойно. А про себя подумала: «Чиновник слишком добр. Жди беды».

Линь, стоявший у меня за плечом, промолчал, но я чувствовала, как он напрягся. Он тоже это заметил.

— Осмотрим груз? — предложил Чжао Дэ, уже подходя к повозке.

— Не сейчас, — мягко сказала я. — Дорога была долгой. Я сама проверю корзины перед тем, как мы продолжим путь.

Он чуть запнулся, но улыбка не дрогнула.

— Конечно-конечно. Как вам угодно.

И ушёл. Слишком быстро. Слишком легко.

Ночью я почти не спала. Сидела у окна, прислушиваясь к звукам станции: где-то храпели стражники, на конюшне переступали копытами лошади, скрипели ставни на ветру. Тихо. Мирно. Но что-то не давало мне сомкнуть глаз.

На рассвете я поднялась и первым делом пошла к повозке. Корзины стояли на месте. Печати были целы. Я выдохнула с облегчением и уже хотела возвращаться, когда взгляд зацепился за одну деталь: верёвка на дальней корзине была завязана иначе, чем я оставляла. Узел был похож — почти такой же, — но не мой. Я всегда завязываю с двойной петлёй. А здесь была одна.

Я развязала корзину и замерла.

Вместо связки морского женьшеня — того самого, с красными прожилками, который собирают только на южных скалах, — лежали обычные лесные коренья. Похожие внешне, но совершенно бесполезные. Ни аромата, ни маслянистости на срезе.

Подмена.

Я выпрямилась и огляделась. Станция только просыпалась. Где-то вдали раздавались голоса. И среди них — его голос. Чжао Дэ.

— Доброе утро, госпожа Цао! — он уже спешил ко мне, а за ним — двое городских стражников. — Прекрасная погода! Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Прекрасно, — ответила я, закрывая корзину. — А вам?

— Чудесно, чудесно. — он подошёл ближе и вдруг нахмурился, глядя на корзину. — Позвольте взглянуть? Плановая проверка.

— Конечно.

Я отошла, давая ему доступ. Он развязал корзину — ту самую, — заглянул внутрь и ахнул:

— Что это?! Это не морской женьшень! Госпожа Цао, вы... вы подменили груз?!

Стражники шагнули ближе. Линь, появившийся словно из-под земли, уже стоял сбоку — рука на рукояти ножа, взгляд прикован к чиновнику.

Я не стала кричать. Не стала оправдываться. Вместо этого я достала из-за пояса маленький нож для трав, взяла один из подменённых кореньев и спокойно, на глазах у всех, разрезала его пополам.

— Это лесной женьшень, — сказала я, поднимая половинку к свету. — Видите? Волокна грубые, цвет желтоватый. Никаких прожилок. Он растёт здесь, в окрестных лесах. А морской женьшень — вот он.

Я вытащила из поясного мешочка крошечный корешок, который всегда носила с собой для лечебных настоев, и разрезала его. На срезе проступили тонкие алые линии, похожие на вены.

— Морской женьшень пахнет солью и йодом. Лесной — землёй и прелью. — Я поднесла корешок к носу и протянула стражнику. — Понюхайте.

Стражник неуверенно принюхался.

— Землёй пахнет, госпожа.

— Вот именно.

Я повернулась к Чжао Дэ. Тот побледнел, но улыбка всё ещё держалась — жалкая, вымученная.

— Это ещё ничего не доказывает, — начал он.

— Доказывает, — перебила я. — Потому что мой женьшень, который вы украли, имеет настолько сильный запах, что пропитал бы любую ткань, в которую его заворачивали. Если стража обыщет ваш кабинет или склад, я уверена, они найдут либо сами коренья, либо ткань с характерным запахом. Хотите проверим?

Он замолчал. Стражники переглянулись. Линь чуть заметно опустил руку с ножа — не расслабился, но дал понять, что прямой угрозы больше нет.

— Я составлю акт о подмене, — сказала я. — Он будет передан в Приказ Великих Лекарей вместе с обозом. Ваше имя, господин Чжао, я обязательно упомяну.

Чжао Дэ открыл рот, но не издал ни звука.

Вот так я поняла, что дорога до столицы будет не такой простой, как мне казалось. И следующие две недели не спала почти совсем.

Я сидела у повозки по ночам, завернувшись в два одеяла, и вглядывалась в темноту. Линь менялся со мной на посту, не споря — он тоже понимал, что после Цинчжоу расслабляться нельзя. Днём я дремала урывками, пока повозка тряслась по тракту, а ночью сторожила эти травы, как сторожевая собака — кость. Прислушивалась к каждому шороху. Проверяла каждую корзину на каждой остановке.

К тому времени, как впереди показались башни Лунцзина, я имела два роскошных синяка под глазами, осунувшееся лицо и твёрдую уверенность, что больше никогда — никогда! — не соглашусь сопровождать императорские обозы.

— Ты похожа на призрак, — заметил Линь, когда мы въезжали в восточные ворота столицы.

— Зато травы в целости, — ответила я, даже не пытаясь улыбнуться.

— С тебя двадцать лян.

— Обменяю их на месяц сна.

Он фыркнул. Я не смогла даже на это ответить — слишком устала. Но когда мы остановились у ворот Приказа Великих Лекарей и я передала груз, скрепив все бумаги своей подписью, — вот тогда, кажется, я впервые за две недели выдохнула по-настоящему.

Столица шумела вокруг. Башни Лунцзина уходили в небо. Где-то там, среди этих улиц, возможно, находились ответы на вопросы, которые я даже не успела задать. Но сейчас меня волновало только одно.

— Где здесь ближайший постоялый двор? — спросила я.

— Через улицу, — ответил Линь.

— Идём. Я сплю двенадцать часов. Если кто-то меня разбудит — убью.

Он не спорил. Он просто пошёл рядом, и через пять минут я уже лежала на жёсткой циновке в полупустой комнате, глядя в потолок и чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— Эта работа не для меня, — сказала, пережёвывая лепёшку.

Мы сидели в дешёвой харчевне у восточных ворот Лунцзина — первой попавшейся, куда пускали с дорожными мешками и усталыми лицами. Линь заказал лапшу, я — лепёшку и чай. Деньги теперь были, можно было позволить себе и мясо, и сладкое, но мы по привычке взяли самое простое.

— А ты что думала, — хмыкнул он, — стать великим чиновником?

— Не смейся надо мной.

Он поднял бровь, но ничего не сказал. Я откусила ещё лепёшки, прожевала, глядя куда-то в стену. За окном грохотала столица — повозки, крики торговцев, топот ног, — но здесь, в полупустой харчевне, было тихо. Только мы. Только наши кружки с чаем. Только слова, которые я слишком долго держала в себе.

— Просто думала, что так у нас будет больше денег, — тихо сказала я. — И тебе не придётся каждый день охотиться. Возможно...

— Что?

Я опустила лепёшку. Посмотрела на свои руки — обветренные, с остатками травяных пятен, которые не отмывались никаким мылом.

— Получилось бы скопить денег на учёбу и экзамен для тебя. Ты же умный. По-настоящему умный. Ты читаешь быстрее меня, запоминаешь больше меня, ты в уме считаешь то, что я на пальцах пересчитываю. А прозябаешь жизнь рядом со мной — охотник в глухой деревне, который ничего не добьётся, потому что я...

Я запнулась. Горло перехватило.

— Это нечестно, — закончила я шёпотом.

Линь молчал. Я слышала, как он поставил кружку на стол — медленно, очень осторожно.

— Ты серьёзно? — спросил он. Голос был странный, не злой и не насмешливый. Какой-то... треснувший.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Не травницу Цао Юнь, не подругу детства, не ту, кого он вытаскивал из передряг последние восемь лет, — а кого-то ещё. Кого-то, кого он, кажется, не ожидал во мне найти.

— Ты ради этого согласилась? — медленно произнёс он. — Ради меня?

— Не только, — я снова уставилась в стол. — Двадцать лян тоже сыграли роль.

— Юнь.

— Что?

— Ты идиотка.

Я подняла голову, готовая возмутиться, но оссеклась. Потому что Линь — вечно хмурый, вечно ворчащий, улыбался. Если это можно назвать улыбкой. Уголки его губ дрогнули, а в глазах зажглось что-то тёплое и совершенно неожиданное.

— Мне не нужен экзамен, — сказал он. — Мне не нужна столица. Мне нужен дом. И ты в нём. И если ты думаешь, что я прозябаю, — ты ошибаешься. Я живу так, как хочу. А хочу я быть рядом с тобой.

Я заморгала. В горле что-то сжалось.

— Линь...

— Ешь лепёшку, — сказал он, пододвигая ко мне тарелку. — И прекрати придумывать глупости. Ты травница, а не сваха, не благодетельница и уж точно не мой персональный ценьпу. Я сам разберусь, на что мне копить.

— А если я хочу тебе помочь?

— Тогда перестань влезать в неприятности. Это лучшая помощь, какую ты можешь мне оказать.

Я не нашлась с ответом. Но лепёшку взяла. И пока я ела, он сидел напротив, помешивая остывший чай, и не говорил больше ни слова. Но его молчание теперь было другим.

Весь Лунцзин[13] говорил только об одном: в «Павильоне Лунной Орхидеи» дают представление, какого не было со дня вознесения богов. Труппа с юга привезла акробатов, танцоров с веерами, певицу, чей голос, по слухам, заставлял мужчин плакать, и — главное — загадочную женщину-фокусницу, которая творила такое, что даже маги из Приказа не могли объяснить.

— Мы идём, — заявила, хватая Линя за рукав.

— Зачем?

— Потому что мы в столице! Потому что мы сдали обоз! Потому что у нас есть деньги и ни одного синяка под глазами! Хотя бы на один вечер.

— У тебя ещё остались синяки.

— Почти прошли. Идём!

Он вздохнул, но пошёл.

«Павильон Лунной Орхидеи» оказался огромным — три яруса галерей, увитых фонариками, открытый двор с помостом, сотни людей. Мы взяли места на втором ярусе — не слишком дорого, но видно хорошо. Линь заказал чай, я — сладости. Представление началось, и на два часа мы забыли обо всём: акробаты взлетали под крышу, танцоры кружились в облаках шёлка, певица пела о драконе и фениксе так, что у меня мурашки бежали по спине.

А потом объявили её.

— Госпожа Ху Лин! — провозгласил распорядитель. — Та, чьи чары не знают равных!

На помост вышла женщина — высокая, в алом платье с золотыми лентами, и зал замер. Она была красива той неестественной, невозможной красотой, которую я уже видела однажды — у Мэйлин. Но если Мэйлин была как лунный свет, холодный и далёкий, то эта — как огонь. Жадный. Опасный. Она улыбнулась, и у меня защемило где-то под рёбрами.

— Какая красивая, — прошептала я.

— М-м, — сказал Линь.

Я покосилась на него. Он смотрел на сцену, но без всякого интереса — так, как смотрел бы на мебель.

— Тебе что, совсем не нравится?

— Красивая, — согласился он. — И опасная.

— Почему опасная?

— Глаза. Слишком яркие. И она смотрит на зал так, будто выбирает добычу.

Я хотела спросить, откуда он это знает, но тут Ху Лин подняла руку, и из её ладони вырвался сноп золотых искр — не магия, фокус, но такой ловкий, что зал ахнул. Она двигалась между столиками, рассыпая иллюзии: бабочки, цветы, птицы из дыма. И с каждым шагом приближалась к нам.

К нашему столику.

Она остановилась прямо перед Линем. Протянула руку — и из воздуха возникла алая роза. Настоящая. С каплями росы на лепестках.

— Такой мрачный господин, — промурлыкала она. — Неужели вам совсем не весело?

Линь посмотрел на неё. Потом на розу. Потом снова на неё.

— Весело, — сказал он ровно. — Но я не люблю фокусы.

Зал засмеялся. Ху Лин улыбнулась — но улыбка на мгновение дрогнула. Она привыкла к другому. К мужчинам, которые тают от одного взгляда. А этот сидел и смотрел на неё, как на задачу, которую надо решить. И это её задело.

Она двинулась дальше, но я заметила: уходя, она бросила на Линя взгляд через плечо. Не обиженный. Охотничий.

— Она на тебя глаз положила, — прошептала я.

— Пусть положит обратно.

— Ты невозможен.

— Знаю.

Я лишь фыркнула. Но продолжила смотреть представление.

Сначала раздался крик — не со сцены, а от входа. Потом звон металла. Потом женский визг, и зал вскочил на ноги разом, как вспугнутая стая.

— Охотники! — крикнул кто-то. — Здесь демон!

На балкон ворвались люди в форме Ордена.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул мужчина. — Мы ищем тварь, которая скрывается среди вас!

Но никто не остался на местах. Люди бросились к выходам, опрокидывая столы и стулья. Фонари качались, тени метались по стенам. Я вцепилась в руку Линя.

— Уходим!

— Поздно, — процедил он, глядя куда-то вниз.

На помосте, посреди мечущейся толпы, стояла Ху Лин. Она больше не улыбалась. Её лицо заострилось, глаза полыхнули золотом — и вокруг неё начал закручиваться вихрь из дыма и искр. Не фокус. Магия.

— Лиса, — выдохнул Линь.

— Что?

— Она — лиса. Девятихвостая.

Охотники ринулись к ней. Один метнул что-то — сеть, светящуюся синим, — но Ху Лин взмахнула рукой, и сеть разлетелась клочьями. Второй попытался достать её мечом — она отскочила с нечеловеческой скоростью, и меч рассёк воздух. Третий выкрикнул заклятье — и помост вспыхнул ослепительным светом, от которого у меня защипало в глазах.

А потом Ху Лин прыгнула.

Не вниз. Вверх. Прямо на балкон. Прямо к нам.

— Помоги мне, — выдохнула она, вцепляясь в руку Линя. — Прошу. Они убьют меня.

Я не знала, что делать. Линь — тоже. Но он не вырвал руку. Он посмотрел на неё, на охотников, которые уже бежали по лестнице, и сказал:

— Почему они охотятся на тебя?

Что сейчас не время для задущевных разговоров.

— Потому что я лиса! — в её глазах стояли слёзы. — Потому что они убивают всех, кто не человек! Я не сделала ничего плохого, я просто выступала, клянусь!

— Ложь, — сказал Линь спокойно. — Ты говоришь правду только наполовину.

Она замерла. Уставилась на него.

— Ты... откуда...

Охотники были уже на балконе. Первый замахнулся мечом, целясь в Ху Лин, — и в этот момент Линь шагнул вперёд, закрывая её собой.

— Стоять! — крикнула я, но было поздно.

Меч рассёк воздух. Линь дёрнулся, разворачиваясь, и принял удар на предплечье — не смертельный, но глубокий. Кровь брызнула на пол, на стену, на алую розу, которая всё ещё лежала на нашем столе.

— Линь!!!

Я бросилась к нему, забыв обо всём. Он покачнулся, но устоял. Из раны на руке текла кровь — слишком много, слишком быстро. Я прижала ладонь к порезу, пытаясь остановить кровь, и закричала на охотника:

— Что вы творите?! Он не демон!

Охотник замер, переводя взгляд с Линя на меня и обратно. За его спиной уже гремели шаги — новая волна стражи. Ху Лин исчезла. Воспользовалась моментом и растворилась в дыму, оставив после себя только запах жасмина и крови.

— Ты... — начал охотник.

— Я человек! — рявкнула я. — Он ранен! Уйдите с дороги, или я засужу вас.

Он отступил.

Я перекинула здоровую руку Линя через плечо и потащила его к выходу. Он шёл, стиснув зубы, и молчал — но каждый шаг давался ему с трудом. Позади кричали, гремели, падали стулья. А мы шли — двое чужаков в огромном городе, который только что показал нам свои зубы.

До постоялого двора мы добрались только благодаря тому, что Линь отказывался терять сознание. Я усадила его на кровать, промыла рану, зашила — руки дрожали, но травы знали своё дело. Он молчал, пока я работала, и только когда я затянула последний узелок, сказал:

— Она не врала, — сказал Линь, не открывая глаз.

— Что?

— Лиса. Она сказала правду. Не всю, но она действительно не хотела зла. Она просто испугалась.

Я оторвала взгляд от его перевязанной руки — моя работа, но далеко не лучшая: пальцы дрожали, бинт лёг неровно, и край уже пропитался кровью.

— Ты её защитил.

— Я защитил не её.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — уставший, бледный, с той самой непробиваемой уверенностью, которая всегда выводила меня из себя и одновременно давала чувство, что мир не рухнет.

— Я защитил тебя. Если бы охотники начали драку рядом с тобой, ты могла пострадать. Я не мог этого допустить.

Внутри что-то взорвалось. Не благодарность. Не облегчение. Ярость — чистая, горячая, какая бывает, когда кто-то родной делает глупость и даже не понимает этого.

— Ты... ты непроходимый тупица, Ши Линь! — мой голос сорвался почти на крик. — Ты мог умереть!

Он даже не поморщился. Только чуть нахмурился — кажется, не от моих слов, а от головной боли.

— Не кричи, и так голова раскалывается, — сказал он и закрыл глаза.

Вот так. Просто закрыл глаза. Как будто ничего не случилось. Как будто не бросился под меч. Как будто я не держала его кровь в ладонях десять минут назад.

Я сидела рядом, сжимая в руках окровавленную тряпку, и не знала, плакать мне или смеяться. Злость всё ещё кипела — хотелось ударить его, врезать по плечу, чтобы почувствовал, чтобы понял. Но вместо этого я просто смотрела на его бледное лицо и думала: а может, он всё-таки попал под чары? Может, лисица его приворожила, и именно поэтому он так спокойно рассуждает о том, что чуть не погиб? Может, у него от потери крови мозги растерял?

Да. Это было бы логично. Потому что иначе я не могла объяснить, как можно быть таким... таким...

Стукнула входная дверь.

Я подняла голову. На пороге стояла Ху Лин.

Без алого платья, без золотых лент. В простом тёмном одеянии, с растрёпанными волосами, бледная до синевы. Она тяжело дышала, будто бежала через весь город. Та самая женщина, от которой зал не мог отвести глаз полчаса назад, сейчас выглядела как загнанный зверь.

— Он жив? — спросила она.

Я замерла. К Линю?

— Жив, — ответила я, всё ещё переваривая этот факт.

— Я должна была вернуться... Он... Простите..

Она говорила сумбурно, быстро, проглатывая слова. Её взгляд метался по комнате — от меня к Линю, от Линя к окну, — как будто она ожидала, что охотники ворвутся следом.

— Я могу помочь, — выдохнула она. — Я умею лечить.

Я хотела отказаться. Вот честно. Уже открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «спасибо, мы сами», но Линь, не открывая глаз, произнёс:

— Пусть.

Я уставилась на него. Он что, серьёзно? После всего? После того, как из-за неё начался хаос, после того, как охотники чуть не разрубили его пополам? Пусть?!

«Точно. Это колдовство. Приворожили. Я так и знала».

Но спорить с ним, когда он такой, было бесполезно. Я сдалась, махнула рукой и отодвинулась.

Ху Лин опустилась на колени рядом с ним. Движения её были плавными, но не театральными — усталыми. Она положила ладони на рану, закрыла глаза, и её пальцы засветились мягким золотом. Свет был тёплым — не обжигающим, а таким, как от свечи. Он струился по её рукам, по его коже, проникал в рану.

Я смотрела, как края пореза медленно стягиваются. Как кровь перестаёт сочиться. Как лицо Линя чуть расслабляется — на самую малость, но я, прожившая с ним восемь лет, заметила.

Лисы-соблазнительницы. Те самые, о которых рассказывают страшные сказки. Вытягивают жизнь, морочат голову, оставляют мужчин пустыми оболочками. А эта сидит на коленях у моей кровати, в моей комнате, на моём постоялом дворе, и лечит моего лучшего друга.

Мир определённо стал сложнее, чем был вчера.

Когда свечение погасло, Ху Лин отдёрнула руки. На её лице выступила испарина и она покачнулась.

— Всё, — сказала она тихо. — Через два дня даже шрама не останется.

Линь открыл глаза. Посмотрел на неё. Потом на меня. И снова на неё.

— Спасибо, — сказал он ровно.

— Не за что, — ответила она. — Ты спас меня. Я вернула долг. Мы в расчёте.

— Никакого «расчёта», — вмешалась я. — Если бы не ты, никакой драки бы и не было.

— Если бы не я, — она подняла на меня взгляд, и в её глазах больше не было ни кокетства, ни страха, — вы бы провели скучный вечер и вернулись домой целыми. Это правда. Но я не хотела, чтобы так вышло. Я просто выступала. Я всегда просто выступаю.

— И охотники просто так на тебя напали?

— Охотники нападают на всех, кто не человек. Даже на тех, кто не сделал ничего плохого.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на неё — на лису, которая умела лечить, которая боялась, которая пришла, хотя могла просто исчезнуть. И понимала, что моя простая картина мира — люди хорошие, демоны плохие — трещит по швам. Но что-то всё равно меня смущало.

— Ладно, — сказал Линь. — Оставайся.

— Что? — она моргнула.

— Оставайся. Ночь на дворе. Охотники, возможно, ещё ищут тебя. Здесь они не станут искать — постоялый двор охраняется. А завтра разберёмся.

Ху Лин перевела взгляд на Линя.

— Серьёзно, что ли? — фыркнула я и закатила глаза.

Я встала и направилась к выходу. Потому что мне очень хотелось поколотить лучшего друга, который в одночасье последние мозги растерял. А я ещё хотела, чтобы он учился и государственный экзамен сдал. Деньги на ветер.

— Твоя подруга всегда такая? — спросила она.

— Всегда, — ответил Линь, не открывая глаз. — Привыкай.

Я хлопнула дверью на прощание.

Я бродила по восточному рынку без особой радости. В другое время меня было бы не оттащить от этих прилавков — затейливые шкатулки с перламутром, расписные веера, благовония со всей империи, — но сегодня ничего не радовало. Линь ушёл ещё утром. С ней. С Ху Лин. Ей, видите ли, нужно было показать ему какую-то старую лавку с редкими травами, о которых знают только местные. И он пошёл. Молча кивнул и пошёл. Меня не позвали.

Я надула губы и перевернула очередную шкатулку в руках.

— Ну и ладно. Подумаешь.

Пусть гуляет. Пусть слушает её истории. Пусть она строит ему глазки. Мне-то что? Я не против, чтобы однажды Линь обзавёлся семьёй и жил счастливо. Но не с первой же встречной. И уж точно не с лисой-фокусницей, которую мы знаем от силы три дня. Три! Дня! А он уже смотрит на неё этим своим взглядом — не влюблённым, нет, скорее изучающим, — и молчит, и слушает, и вообще ведёт себя так, будто она — загадка, которую ему непременно надо разгадать.

— А я, значит, не загадка, — пробормотала я себе под нос. — Я так, привычка восьми лет.

Торговец покосился на меня с подозрением. Я вернула шкатулку на прилавок и побрела дальше. Мы в столице уже несколько дней, и, по правде, нам пора возвращаться. Травы сданы, деньги получены, Линь жив и относительно здоров. Пора домой, в Хайлань, к морю, к Яо, к спокойной жизни, где демоны встречаются раз в полгода, а лисы не воруют лучших друзей.

Я так глубоко задумалась, что едва не прошла мимо.

Он стоял у лавки с оружием — не у той, что для простых горожан, а у той, что пряталась в тени платана, с тусклой вывеской и единственным прилавком. Рассматривал клинки. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, чёрное одеяние без единой вышивки, узкое лицо, острые скулы.

Я замерла. Сердце подпрыгнуло.

— Благодетель? — прошептала я.

Губы сами растянулись в улыбке — широкой, глупой, совершенно не подобающей случаю. Но мне было всё равно. Я его нашла. В третий раз. В огромном городе, среди тысяч людей — его. Если это не судьба, то что?

Я бросилась к нему, лавируя между корзинами и прохожими, и остановилась в двух шагах, запыхавшаяся, сияющая.

— Это вы! — выпалила я. — Мы снова встретились! Я знала, знала, что увижу вас! Нет, правда, я чувствовала, что мы ещё встретимся, хотя вы сказали, что нет, а я всё равно думала — ну как же так, нельзя просто взять и два раза спасти человека, а потом исчезнуть навсегда, это просто нечестно, и вообще...

Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу — безразлично, как по уличному фонарю, — и вернулся к клинкам.

— Вы мне обещали! — я ткнула пальцем в его плечо, ничуть не смутившись. — Ну, не обещали, но я просила назвать имя, а вы ушли! Это невежливо. Между прочим, меня Юнь зовут. Цао Юнь. Ты спас меня дважды, а я даже не могу тебя нормально поблагодарить, потому что не знаю, кого благодарить. Это просто смешно!

Он не отвечал. Даже не смотрел. Продавец за прилавком переводил взгляд с меня на него и обратно, явно не понимая, что происходит.

— Ты вообще меня слышишь? — я наклонила голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Эй! Благодетель? Господин-который-слишком-важный-чтобы-разговаривать?

Тишина. Он взял с прилавка короткий меч, взвесил в руке, вернул обратно. Движения были медленными, спокойными — как в прошлый раз, когда он уходил. Только теперь он не уходил. Он просто делал вид, что меня не существует.

Но я была не из тех, кто сдаётся после двух попыток.

— Ладно, — я скрестила руки на груди. — Я никуда не уйду, пока ты не скажешь своё имя. Можешь молчать сколько угодно. Я умею ждать. Меня в секте научили медитации. Правда, меня оттуда выгнали, но медитировать я всё ещё умею.

Он наконец повернулся ко мне. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось: «Ты самая надоедливая женщина в этой империи».

— Вэй Чэнь, — сказал он.

Я просияла.

— Вэй Чэнь! Красивое имя! Очень подходит. Вэй — значит «великий», да? А Чэнь — «рассвет». Великий Рассвет. Очень...

— Ты закончила?

— Нет! Я хотела поблагодарить тебя. Я вообще-то многим тебе обязана. Если бы не ты, я бы уже дважды была чьим-то ужином.

— Ага.

И это всё? Это вообще ни в какие ворота не лезло!

Но Вэй Чэнь уже явно дал понять, что разговор окончен. Он коротко кивнул продавцу, развернулся и зашагал прочь — с той же невыносимой, ленивой медлительностью, с какой делал всё остальное.

— Подожди! — я бросилась следом. — Ты опять уходишь? Мы ведь только встретились!

— Мы встретились. Ты узнала имя. Ты поблагодарила. Теперь всё.

— Всё?! А как же...

Он внезапно остановился. Я едва не врезалась ему в спину.

— Цао Юнь, — произнёс он тихо, не оборачиваясь. — Ты странная. Держись от меня подальше.

— Странная?..

Он растворился в толпе так же внезапно, как и в прошлый раз, оставив меня стоять посреди шумного рынка с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем. Я хотела рассердиться. Хотела крикнуть ему вслед что-нибудь едкое и обидное. Но не смогла.

Вместо этого на губах снова появилась эта предательская, глупая улыбка.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Я побрела прочь с рынка, сама не разбирая дороги. Встреча с Вэй Чэнем всё ещё звенела в ушах: «Ты странная. Держись от меня подальше». Вот как? Ни тебе «спасибо, что нашла», ни «рад был увидеть». Просто «ты странная» — и исчез. А я стояла как дура и улыбалась.

Столица шумела вокруг. У восточного моста через канал, соединявший два торговых квартала, было людно, но не суетно. Здесь собирались те, кто никуда не спешил: старики грелись на солнышке, рыбаки лениво забрасывали удочки в мутную воду, няньки с детьми сидели на каменных перилах. Я остановилась у края моста, глядя, как вода несёт лепестки — кажется, с верхнего рынка, где торговали цветами, — и пыталась привести мысли в порядок.

А потом услышала голос. Старческий, надтреснутый, но удивительно ясный. Такой, что пробивается сквозь любой шум.

— ...и тогда Первый Феникс взмахнула крыльями у самых врат Небес...

Я обернулась. На каменной скамье под старым платаном сидела старуха — маленькая, сгорбленная, с серебряными волосами, убранными в простой узел. Вокруг неё на корточках устроились дети: пятеро, может, шестеро, разного возраста, все замерли, открыв рты.

— Она была прекрасна, — продолжала старуха, и её голос плыл над водой, как дым. — Алые перья сияли ярче солнца, а в глазах горел огонь, который не гас даже в самую тёмную ночь. Но сердце её было тяжёлым. И болело от того, что предстоит сделать.

— Почему? — спросила девочка с ленточкой в волосах.

— Потому что она знала то, чего не знали другие боги. Она видела то, что было скрыто от их глаз. И это знание разрывало ей сердце.

Я приросла к месту. Это был не тот стишок, который пели дети в деревне. Это было другое. Не та история, что я слышала..Как будто кто-то рассказывал историю, которую давно забыли.

— Что она видела? — спросил мальчик.

— Тьму, — просто ответила старуха. — Крошечное зёрнышко тьмы в душе каждого бога. Оно спало и ждало своего часа. И когда час настал бы, Тёмный Владыка смог бы управлять всеми. Даже драконами. Даже теми, кто любил её.

Дети замерли и я вместе с ними. Внутри что-то дрогнуло — странное и беспокойное.

— И что она сделала? — прошептал мальчик.

— Она сделала единственное, что могла. Запечатала Небеса. Отрезала богов от земли, от людей, от злобы и ненависти, которыми питаются зёрна тьмы. Она знала, что боги возненавидят её. Знала, что назовут предательницей. Знала, что любимый отвернётся. Но всё равно сделала.

— А дракон? — спросила девочка. — Тот, что любил её?

Старуха замолчала. Её глаза устремились куда-то поверх детских голов, и на мгновение мне показалось, что она смотрит прямо на меня. Прямо сквозь меня.

— Дракон убил её, — сказала старуха тихо. — Он не знал правды. Думал, что она предала их. Убил единственную, ради кого стоило жить.

— Но боги же вернулись двести лет назад? — с сомнением в голосе спросила девочка. — Моя бабушка говорила, что её мама видела Великую чистку собственными глазами.

Дети ахнули. Кто-то всхлипнул. Девочка с ленточкой закрыла лицо ладошками.

— Это просто сказка, — сказал мальчик, но голос его дрогнул. — Да? Это ведь не по-настоящему?

Старуха улыбнулась — грустно, медленно.

— Кто знает, дитя. Кто знает. Когда я была маленькой, тоже слышала похожую историю. С годами они обрастают выдумками, и уже никто не помнит, где правда. Но говорят, что двести лет назад и правда что-то случилось. Будто Небеса открылись, и боги, которых все забыли, снова ступили на землю. Говорят, была Великая чистка — они выжигали скверну. А потом исчезли. Теперь о них только слухи: кто-то видел дракона над восточными горами, кто-то встречал старуху, которая не стареет... Сказки, легенды. Но иногда мне кажется, что в каждой сказке есть своя правда.

Дети слушали, затаив дыхание. Я тоже слушала. И внутри что-то сжималось.

— А где сейчас Феникс? — спросила девочка.

— Говорят, она спит, — ответила старуха. — Говорят, однажды она проснётся. И когда это случится, мир изменится снова.

Она замолчала, собирая в узелок свои нехитрые пожитки. Дети начали расходиться, обсуждая услышанное. А я всё стояла у моста, глядя на тёмную воду, и не могла сдвинуться с места.

Почему это кажется мне важным? Я ведь ничего не знаю о тех событиях. Просто история, которую рассказывают детям. Но почему дрожат руки? Почему хочется плакать, хотя я даже не понимаю, о чём?

Я тряхнула головой. Глупости. Это просто легенда. Просто старуха, просто дети. В столице на каждом углу рассказывают истории о богах — так говорила Яо. Ничего особенного.

Я сидела в комнате и ждала Линя. Час. Два. Три. Сначала я мерила шагами половицы, потом плюхнулась на кровать и уставилась в потолок, потом снова вскочила и начала заваривать чай — и забыла про него, и чай остыл, и я снова заварила, и снова забыла. К вечеру, я была так зла на него, что единственным разумным желанием было хлопнуть дверью, собрать вещи и уехать домой.

Дверь открылась.

Я вскочила, готовая высказать всё, что накипело. Но на пороге стояла не Линь. Ху Лин. Одна. В тёмном простом платье, с волосами, собранными в небрежный узел, и с корзинкой в руках. Она вошла тихо, прикрыла за собой дверь и посмотрела на меня — не с обычной своей усмешкой, а как-то странно. Слишком спокойно и внимательно.

— А где Линь? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже закипала тревога.

Она поставила корзинку на стол, поправила рукав и только потом ответила.

— Выбирает мне подарок на свадьбу, — повторила Ху Лин, и её улыбка стала ещё шире.

Я замерла с чашкой в руке.

— Что?

— Свадьбу. Нашу. С Линем. — она говорила так, будто сообщала цену на репу: небрежно, между делом. — Мы решили не откладывать. Зачем ждать, когда и так всё ясно?

— Какую свадьбу? — мой голос прозвучал выше, чем хотелось. — Вы знакомы три дня!

— Любовь не считает дни.

— Какая любовь? Он тебя не любит!

— Откуда тебе знать? — Ху Лин склонила голову набок. — Ты спрашивала?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Линь. Женится. На лисе. Через три дня после знакомства. Это должно было быть шуткой. Очень, очень глупой шуткой. Но её лицо оставалось серьёзным, и только в уголках губ пряталась всё та же едва заметная улыбка. И чай всё подливался и подливался в мою кружку — уже четвёртую или пятую.

— Он тебе сам скажет, — добавила она, подливая мне ещё чаю. — Когда вернётся. А пока — успокойся. Пей.

Я пила, не замечая. Мысли метались, как вспугнутые птицы. Это неправда. Этого не может быть. Линь не мог. Он бы сказал мне. Он всегда говорит мне всё — пусть не сразу, пусть хмурясь и бурча, но говорит. А тут — свадьба?..

Ху Лин тем временем болтала. О том, какие цветы лучше смотрятся в причёске невесты. Об алом платье — но не такое алое, как у неё на выступлении, а чуть темнее, ближе к вишнёвому. О том, что свадебное платье надо шить у старой портнихи на Западном рынке. О том, что свадебные пряники должны быть с лотосовой пастой. О том, что Линь обещал найти ей гребень с нефритом.

Я не слушала. Я смотрела в кружку, где плавала чаинка, и пыталась понять, в какой момент всё пошло не так. Наверное, в тот самый, когда я согласилась на этот проклятый обоз. Или когда мы пошли в тот проклятый театр. Или когда...

Голова вдруг закружилась. Сильно. Я моргнула, но мир перед глазами поплыл, как отражение в воде, если бросить камень.

— Что... — начала я и оссеклась. Язык стал ватным. Чайная чашка в моей руке расплывалась, двоилась, троилась.

— Что ты сделала? — выдохнула я, хватаясь за край стола.

Пальцы соскользнули. Всё плыло. Ху Лин сидела напротив, но её лицо то отдалялось, то приближалось, как в дурном сне. Улыбка исчезла. Теперь она смотрела на меня — серьёзно, почти печально.

— Прости меня, Цао Юнь.

— Что ты такое говоришь...

— Я задолжала одному человеку. Очень давно. Он помог мне, когда никто не помогал, и теперь пришло время платить.

Паника ударила в грудь. Я попыталась встать, но ноги не слушались. Рука дёрнулась, опрокинув чашку, и остатки чая растеклись по столу тёмной лужицей.

— Ты... ты не...

— Я не хотела. Правда. Ты мне нравишься. И Линь... он хороший.

Она встала, обошла стол и опустилась рядом со мной на колени. Её лицо оказалось совсем близко — бледное, встревоженное, с золотыми искрами в глубине зрачков.

— Но я не могу отказаться от долга. Он бы не простил. А ты... ты сильная. Ты справишься.

Темнота накрыла меня раньше, чем я успела понять, что она сказала. Последним, что я почувствовала, были чужие руки, подхватившие меня.

— Госпожа! Госпожа, просыпайтесь!

Я разлепила веки. Свет ударил в глаза — резкий, холодный, совсем не похожий на мягкое солнце Хайлани. Надо мной склонился молодой человек в тёмной форме, с нашивкой Ордена Охотников на груди. Лицо встревоженное, но не злое. Скорее озадаченное.

— Очнулась! — выдохнул он.

Я попыталась сесть. Голова отозвалась тупой болью, перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна. Тело было ватным, чужим, как после долгой болезни. Я огляделась. Комнаты не было. Постоялого двора не было. Серое небо над головой, ряды палаток, костры, дым, фигуры в форме Ордена, снующие туда-сюда с оружием и свитками. Военный лагерь.

— Где я? — прохрипела я.

— В лагере Ордена Охотников, у восточного тракта. Вы... как вы здесь оказались?

Я уставилась на него. Потом на лагерь. Потом снова на него. В голове было пусто, как в перевернувшемся кувшине.

— Не знаю. Я была в столице, в Лунцзине. Потом... чай... лиса...

Молодой человек моргнул.

— Лиса?

— Длинная история, — пробормотала я, потирая виски. — Очень длинная. Я вообще не понимаю, что происходит. Где Линь? Где Ху Лин? Как я...

— Вам лучше поговорить с главой, — сказал он и протянул руку, помогая мне подняться.

Меня повели через лагерь. Я шагала, спотыкаясь, и чувствовала на себе взгляды. Солдаты провожали меня глазами — не враждебно, но настороженно. Ещё бы: посреди военного лагеря, в сотнях ли от ближайшего города, вдруг обнаружилась девица в мятом дорожном платье, без охраны, без документов, без объяснений.

Шатёр главы стоял в центре лагеря — большой, но без роскоши, только флаг с эмблемой Ордена: белый тигр на чёрном поле. Молодой человек отдёрнул полог, пропуская меня внутрь.

Он сидел за грубым походным столом, заваленным картами и донесениями. Широкоплечий, с коротко остриженными волосами, тронутыми сединой. Лицо жёсткое, обветренное, с глубокими складками у рта. Бай-ху. Белый Тигр Запада. Глава Ордена Охотников — тот самый, кого ждали в Хайлани, когда я спешно покинула город. Высокий, с сединой, с нашивкой белого тигра — мне описывали его, но вживую он выглядел иначе. Крупнее. Суровее. Опаснее.

Я сглотнула.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы от бумаг.

Я села. Он закончил писать, отложил кисть и наконец посмотрел на меня. Взгляд — тяжёлый, изучающий, без единой искры тепла.

— Имя.

— Цао Юнь.

— Откуда вы?

— Из Хайлани. Я травница. Я сопровождала императорский обоз до столицы, а потом...

— Хайлань, — перебил он. — Это в трёх тысячах ли отсюда.

Я моргнула.

— Что?

— Три тысячи ли, — повторил он. — Вы находитесь в лагере у восточного тракта. Ближайший город — Цанчжоу[14], и до него день пути. До Лунцзина — неделя. До Хайлани — три. Как вы здесь оказались?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Я не знаю. Я была в столице, на постоялом дворе, и там была эта лиса, и она налила мне чай, и я выпила, а потом голова закружилась, и она сказала что-то про долг, а потом темнота, а потом я очнулась здесь. Я правда не знаю, как...

— Лиса? — он прищурился.

— Девятихвостая. Её зовут Ху Лин. Она выступала в театре, а потом за ней охотились ваши люди, и Линь её защитил, и она осталась с нами, а потом...

— Подождите.

Он поднял руку, и я замолчала. Он потёр переносицу. На его лице медленно проступало выражение, которое я слишком хорошо знала. Так смотрел Линь, когда я начинала тараторить. Так смотрел Вэй Чэнь, когда я требовала назвать его имя. Так смотрели наставники в секте, когда я пыталась объяснить, почему не могу исполнить простейшее заклинание.

— Давайте по порядку, — сказал он. — Кто такой Линь?

— Мой друг. Лучший друг. Ши Линь. Мы вместе выросли. Он охотник. В смысле, на дичь, не на демонов. Хотя на демонов тоже пришлось, но это случайно...

— Почему лиса была с вами?

— Потому что Линь её защитил! Она его не привораживала, честное слово. Он сам. Он вообще на неё странно смотрит, а она на него, и я не знаю, что между ними, но он точно не под чарами...

— Почему вы оказались в лагере?

— Я же говорю — не знаю! Я выпила чай, и всё поплыло, и она сказала: «Прости... Мне очень жаль, вы все хорошие люди». А потом: «Я задолжала одному человеку». А потом темнота. И вот я здесь. Я ничего не понимаю!

Бай-ху посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнул — так вздыхают люди, которые уже сто раз пожалели, что вообще открыли рот.

— Цао Юнь, — произнёс он медленно, и что-то мелькнуло в его глазах — не узнавание, но тень его. — это невозможно.

Я замерла.

— Я знаю! — я всплеснула руками. — Я сама не верю! Может, это портал? Может, магия? Я слышала, что некоторые боги умеют открывать порталы! Может, это...

— Лиса, — перебил он. — Она что-то говорила о долге. Кому она задолжала?

Я запнулась, пытаясь выудить из памяти ускользающие обрывки.

— Она не назвала имени. Сказала только: «Я задолжала одному человеку». А ещё... она говорила что-то о том, что я сильная и справлюсь. И что ей очень жаль.

Бай-ху замер. Его лицо не изменилось, но что-то в нём всё-таки дрогнуло.

— Вы помните что-нибудь ещё? — спросил он тише.

— Нет. Только темноту. И чьи-то руки. И запах цветов. — я потёрла лоб. — У вас голова не болит? У меня раскалывается.

— У меня болит, — сказал он сухо. — От вас.

— Я знаю, что много говорю, — пробормотала я. — Это нервное. Линь всегда говорит, что я трещу как сорока, когда напугана. А я сейчас очень, очень напугана.

Бай-ху откинулся на спинку стула и долго смотрел на меня. В его взгляде смешались раздражение и недоверие — но ещё что-то, чему я пока не могла подобрать названия. Словно он решал задачку, в которой не хватало кусочка.

— Оставайтесь пока здесь, — сказал он наконец. — Я выделю вам палатку. Завтра продолжим разговор.

— Но я...

— Завтра, — отрезал он. — Мне нужно подумать.

Я кивнула, поднялась и уже направилась к выходу, когда он окликнул меня:

— Цао Юнь.

— Да?

— Вы понимаете, что всё, что вы рассказали, звучит как бред?

— Понимаю, — вздохнула я. — Но это правда. Ну, почти всё. Кроме, может быть, свадьбы.

— Какой свадьбы?

— Долгая история.

Он снова потёр переносицу.

— Идите.

Я вышла из шатра, и холодный ветер ударил в лицо. Лагерь гудел, где-то ржали лошади, солдаты таскали тюки. Всё было чужим, незнакомым, и я понятия не имела, где нахожусь, где Линь и что теперь делать.

Мне выделили небольшой шатёр на краю лагеря — старый, с заплатанным пологом и чьим-то забытым одеялом, от которого пахло лошадью. Я смиренно ждала своей участи. Честное слово, смиренно. Первые полдня.

А потом про меня забыли.

Не в том смысле, что выгнали или бросили умирать, — нет, еду приносили исправно, утром и вечером, и даже тёплой воды для умывания наливали. Но когда я пыталась заговорить с солдатами, они лишь пожимали плечами: «Глава занят. Ждите». Я ждала день. Второй. Третий. На четвёртый моё смирение закончилось — у него вообще-то короткий срок годности.

И я отправилась изучать лагерь.

Не из праздного любопытства — хотя, надо признать, любопытство во мне бурлило, как суп в котле, — а потому что сидеть без дела было невыносимо. Если уж меня зашвырнуло за три тысячи ли, стоило хотя бы разобраться, куда именно.

К концу недели я знала лагерь наизусть. Знала, что кузнец курит трубку только после заката и что у него можно выпросить старый гвоздь, если улыбнуться дважды. Знала, что повар по имени Старый Чжао подкладывает в кашу сушёные ягоды — но только тем, кто ему нравится. Я ему понравилась. Знала, где стоят лошади, где хранят оружие, где спит Бай-ху и как скрипят петли его шатра, когда он выходит на рассвете. Знала, что за лагерем, за холмами, начинается тракт на Цанчжоу, и что патрули уходят туда каждые четыре часа.

Я была травницей без трав, подругой без друга и пленницей без кандалов, но никто не мог запретить мне задавать вопросы. И я задавала. О, я задавала.

— А это что за свиток? А почему флаг чёрный, а не синий? А вы всегда носите меч или только по праздникам? А правда, что глава может убить демона голыми руками? А вы видели? А можно посмотреть? А почему...

Через пять дней от меня устала половина лагеря. Через семь — вторая половина начала прятаться. Солдаты, ещё вчера казавшиеся суровыми воинами, при виде меня вспоминали о неотложных делах: кому-то срочно требовалось почистить коня, кому-то — перебрать амуницию, а один молодой парень с такой скоростью нырнул в палатку, что чуть не порвал полог. Кто-то ссылался на патруль, кто-то — на приказ главы, а кашевар Старый Чжао, завидев меня в третий раз за утро, просто поднял руки и сказал: «Деточка, мир рухнет, если я не досолю этот бульон. Не сейчас».

Я не обижалась. Мне было весело. Впервые за долгое время я чувствовала, что могу дышать — пусть и в военном лагере, в сотнях ли от дома, без Линя, без всего. Мне всё ещё было страшно, но страх я закопала глубоко, под слоем вопросов и улыбок. Так было легче.

Когда меня наконец вызвали к главе — на восьмой день, если я не сбилась со счёта, — я была почти уверена, что солдаты приходили к нему с челобитной. Умоляли. Стояли на коленях. «Господин, пощадите, допросите её, повесьте, отправьте домой, сделайте что угодно, только заберите у неё возможность разговаривать».

Я вошла в шатёр и остановилась у порога, сложив руки перед собой, как примерная девочка. Бай-ху сидел за тем же столом, но карты на нём лежали другие, и тёмные круги под глазами стали глубже. Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Молчание длилось долго.

— Цао Юнь, — произнёс он наконец, и в его голосе мне почудилась обречённость человека, который понял, что проиграл битву, даже не начав её.

— Да? — отозвалась я невинно.

Он потёр переносицу — о-о-о, этот жест. — и вдруг покачал головой. Не раздражённо. Скорее... устало-восхищённо.

— Вы достали весь мой гарнизон, — сказал он. — Вы достали кузнеца, который не разговаривал ни с кем, кроме своей наковальни, последние десять лет. Вы достали повара, который пережил две осады и трёх жён. Вы достали даже меня, а мы виделись с вами один раз.

Я скромно потупила взгляд.

— Я просто задавала вопросы.

— Вы задали их столько, что мои солдаты теперь вздрагивают при слове «почему».

— Мне было просто любопытно. И немножко скучно.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг уголок его губ дрогнул — не в улыбке, нет, но в чём-то очень близком.

— Вы запугали весь гарнизон, — повторил он, но теперь в его голосе прозвучало что-то иное. — Не достав меча. Просто разговаривая. Знаете, Цао Юнь, я на своём веку повидал многое, но такое... — он осёкся и снова потёр переносицу. — Я не знаю, что с вами делать.

Я промолчала. Потому что ответа на этот вопрос у меня не было даже для самой себя.

Через пару дней меня снова вызвали к главе.

Я шла через лагерь и чувствовала спиной взгляды. Солдаты провожали меня с плохо скрываемой надеждой — той самой, какая бывает у людей, которые узнали, что их мучения скоро закончатся. Один даже перекрестился — нет, не знакомым мне жестом, а каким-то охотничьим, тыльной стороной ладони ко лбу. Я сделала вид, что не заметила. Пусть тешат себя надеждой.

Бай-ху ждал меня не за столом, а у выхода из шатра. При полном снаряжении, с мечом на поясе, он выглядел ещё внушительнее, чем обычно. Рядом с ним стоял тот самый молодой парень, который нашёл меня в первый день, и ещё один офицер — постарше, с нашивкой десятника. У обоих на лицах застыло выражение торжественной обречённости.

— Цао Юнь, — начал Бай-ху без предисловий, — через несколько дней мы выступаем. Небольшим отрядом. Направляемся в Юньлань[15].

— Юньлань? — переспросила я, вспоминая карту. — Это же на юго-западе.

— Верно. До Хайлани нам не по пути, но часть дороги совпадает. Мы довезём тебя до перекрёстка у Жёлтого Камня, а дальше ты отправишься с сопровождением. Двое моих людей доставят тебя домой.

Я приоткрыла рот.

— Вы... вы отвозите меня домой?

— Именно так.

Он смотрел на меня спокойно, ровно. Слишком ровно. Я перевела взгляд на молодого парня — тот старательно отводил глаза. На десятника — тот смотрел в потолок с таким интересом, будто там была нарисована карта всех сокровищ империи.

И тут до меня дошло.

Они не просто меня отвозили. Они меня выпроваживали. С почестями, с сопровождением, с официальной причиной — но выпроваживали. Как гостью, которая загостилась. Как проблему, которую вежливо сплавляют.

Я скрестила руки на груди.

— Вы ведь просто хотите от меня избавиться?

Бай-ху даже бровью не повёл.

— Мы выполняем свой долг перед гражданскими лицами.

— Ага, — я кивнула. — Конечно. Долг. Перед гражданскими лицами.

Я бросила взгляд в щель шатра — туда, где за пологом виднелся угол лагерного алтаря. Маленького, походного, но ухоженного: перед ним лежали подношения. Фрукты. Горстка риса. И — я прищурилась — три палочки благовоний, догоравшие прямо сейчас. Днём. В будний день. Когда никто не объявлял ни праздника, ни церемонии.

— А подношения, — медленно произнесла я, — они кому? Богам? Молятся, чтобы я благополучно добралась до дома?

Десятник поперхнулся воздухом, а молодой парень закашлялся.

Бай-ху посмотрел на меня. Потом на алтарь. Потом снова на меня.

— Мы молились, — сказал он ледяным голосом, — чтобы боги даровали нам терпения.

Я широко улыбнулась.

— И как? Помогло?

— Нет, — отрезал он. — Вы ступайте, собирайтесь. Завтра на рассвете выступаем.

Я развернулась и пошла к выходу, но у самого полога обернулась.

— Господин Бай-ху.

— Что?

— Спасибо. Серьёзно. Я понимаю, что я... ну... не самый удобный человек. Но вы всё равно меня не бросили. Это много значит.

Он помолчал. Кивнул — коротко, почти незаметно. И я вышла.

Уже у своего шатра я остановилась и посмотрела на восток — туда, где далеко-далеко остался Хайлань.

— Ты ездишь верхом? — спросил Бай-ху, когда я вышла к нему перед рассветом. Отряд уже построился: шесть всадников, включая его самого, и одна свободная лошадь — невысокая, мышастая, с печальными глазами.

— Конечно, — бодро ответила я и мысленно добавила: «Если считать, что ездить верхом — это когда лошадь идёт, а ты на ней сидишь. Медленно. По ровной дороге. Желательно недолго».

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда в седло. Нам до Жёлтого Камня три дня.

Три дня. В седле. Я посмотрела на лошадь. Лошадь посмотрела на меня. В её печальных глазах мне почудилось родственное понимание: ей тоже не хотелось никуда ехать.

— Её зовут Хмара, — сказал десятник, подводя лошадь ко мне. — Смирная. Не брыкается.

— Хмара, — повторила я, погладив её по носу. — Ну что, Хмара, будем дружить?

Хмара фыркнула. Я восприняла это как согласие.

Я залезла в седло с третьей попытки и под сочувственные взгляды отряда. Солдаты старательно отворачивались, делая вид, что проверяют снаряжение, но я заметила, как у молодого парня дрогнули губы.

— Ничего не говори, — предупредила я его.

— Я молчу, — ответил он, краснея от сдерживаемого смеха.

— Вот и молчи.

Отряд тронулся. Первые полчаса я гордо сидела в седле, расправив плечи и изображая опытную наездницу. Через час я начала ёрзать. Через два — тихо взмолилась всем богам, чтобы Жёлтый Камень оказался ближе, чем обещали. Через три — возненавидела лошадей как биологический вид.

— За что они вас так ненавидят? — простонала я, когда мы наконец сделали привал.

— Кто? — спросил десятник.

— Сёдла. Кто их придумал? Зачем? Разве нельзя было изобрести что-нибудь удобное? Например, летающий ковёр?

— Летающих ковров не существует, — сухо сказал Бай-ху, проходя мимо.

— Жаль, — пробормотала я. — Очень жаль. Я бы подарила вам всем по ковру. И себе тоже.

Солдаты переглянулись. Кто-то хмыкнул. Молодой парень, которого, как я выяснила, звали Чэнь, всё-таки не выдержал и рассмеялся в голос.

Так начался наш путь. Я — на Хмаре, которая оказалась действительно смирной и не брыкалась, даже когда я дёргала поводья не в ту сторону. Отряд — на своих боевых конях, куда более быстрых и норовистых. Бай-ху — впереди, молчаливый и мрачный, как сама судьба.

Следующий день показался мне сущим адом.

Нет, честное слово. Если существует посмертие для грешников, то выглядит оно именно так: бесконечная тряская дорога, седло, впивающееся в бёдра, и солнце, которое, кажется, застряло в небе, потому что ну не может один день длиться так долго. Я готова была поклясться, что мы едем уже не меньше недели, хотя Бай-ху на первом же привале сухо сообщил, что прошло три часа.

— Три часа?! — простонала, сползая с Хмары. Ноги подкосились, и я ухватилась за стремя, как утопающий за соломинку. — Это невозможно. Солнце врёт или время сломалось. Может, мы остановимся? Насовсем? Построим здесь дом? Я научусь доить коз и буду жить тихо-мирно, никого не трогая...

— Встать, — коротко бросил Бай-ху, даже не глядя на меня. — Привал — четверть часа.

— Четверть часа?! — мой голос взлетел до совершенно неприличного писка. — Я только-только перестала чувствовать, как мои кости превращаются в пыль! Четверти часа недостаточно! Мне нужен как минимум месяц. И горячая ванна. И чтобы кто-нибудь нёс меня. На ручках.

Молодой Чэнь, спешившийся рядом, издал странный звук — что-то среднее между кашлем и смехом, — и поспешно отвернулся, делая вид, что проверяет подпругу.

— Чэнь, — позвал десятник.

— Я в порядке, — отозвался Чэнь сдавленно, не оборачиваясь.

— Он не в порядке, — заметила я. — Он смеётся надо мной. Все смеются надо мной. Вы бессердечный народ. Я страдаю, а вы...

— Цао Юнь, — Бай-ху наконец удостоил меня взглядом, — если ты не замолчишь, мы оставим тебя здесь. И ты построишь дом, заведёшь коз и будешь жить тихо-мирно. Без нас.

Я надула губы.

— Вообще-то это угроза, которая звучит как предложение.

— Это не предложение. Пей воду и садись обратно.

Я обречённо опустилась на траву, откупорила флягу и сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала кожей. Я посмотрела на юг — туда, где за холмами, лесами и ещё одними холмами лежал Хайлань. Родной, далёкий, недостижимый, как луна.

— А сколько нам ещё ехать? — спросила я.

— До Жёлтого Камня — два дня, — ответил десятник. — Потом ещё дней десять до Хайлани. Если погода не испортится.

— Два дня, — повторила я замогильным голосом. — Десять дней. Всего двенадцать дней. Я умру.

— Боги, дайте нам сил, — пробормотал десятник.

— Вы молитесь?! — я подскочила на месте. — Можно я с вами? Я тоже хочу молиться! Боги, пожалуйста, пошлите мне летающий ковёр. Или хотя бы подушку. Маленькую. Совсем крошечную. Я не гордая.

— Один, два, три... — начал кто-то из солдат шёпотом.

— Ты что считаешь? — спросил его сосед.

— До ста, чтобы не сорваться. Четыре, пять...

— Я слышу! — возмутилась я.

— Шесть, семь...

Бай-ху, сидевший поодаль с каменным лицом, на мгновение прикрыл глаза. Уголок его рта дёрнулся. Я не знала, что это было — тик, молитва или попытка не рассмеяться, — но надеялась, что последнее. Хотя бы ради разнообразия.

Я снова плюхнулась на траву и уставилась в небо. Где-то там, за облаками, наверное, сидели те самые боги, которым молился десятник. И, судя по тому, что ковёр с небес так и не спустился, у них тоже кончилось терпение.

До Жёлтого Камня оставалось полдня пути, когда Хмара вдруг забеспокоилась. Она начала прядать ушами, всхрапывать и перебирать ногами, хотя дорога была ровной, а ветер тихим. Я потрепала её по гриве, но она не успокоилась.

— Что с ней? — спросила я у Чэня.

— Лошади чуют то, чего не чуем мы, — ответил он и посмотрел на Бай-ху.

Тот уже натягивал поводья. Лицо его стало жёстким, собранным.

— Приготовиться, — бросил он негромко.

Я ничего не видела. Только холмы, камни и редкие кусты. Но внутри зашевелилось знакомое холодное чувство — то самое, предвестник беды.

Они вышли из-за деревьев — четыре фигуры, и в первый миг мне показалось, что это люди. Такой же рост, такие же руки, такая же одежда. Но что-то было не так. Они двигались рывками, дёргано, словно кто-то невидимый тянул их за ниточки. А когда один из них повернул голову, я увидела лицо. Вернее, то, что было на его месте. Тряпичная маска, сшитая из обрывков кожи и ткани, натянутая на безглазый череп. Рот — кривой разрез. Глазницы — две пустые пуговицы. Страшная тряпичная кукла. Ожившая и голодная.

— Что это? — выдохнула я.

— Кукольники, — процедил десятник. — Твари, что носят чужие лица. Не дайте им коснуться себя!

Они атаковали молча. Ни рыка, ни крика — только топот ног и свист воздуха, рассекаемого оружием. Бай-ху встретил двоих, его меч описал сверкающую дугу — и одной твари снесло полголовы. Но она не упала. Она пошатнулась, дёрнулась, как сломанная игрушка, и снова пошла на него.

Десятник и Чэнь схватились с третьим. Четвёртый обошёл строй и бросился к нам.

— Чэнь! — крикнула я.

Он развернулся, но тварь оказалась быстрее. Длинная, неестественно вывернутая рука хлестнула его по плечу — не когти, а что-то острое, зажатое в тряпичном кулаке. Чэнь упал на одно колено, прижимая руку к ране. Демон перешагнул через него и уставился на меня пустыми пуговицами глаз.

— Назад! — крикнул Бай-ху, но он был слишком далеко.

Я попятилась. Хмара за моей спиной заржала. Тварь замахнулась — я увидела блеск стали в её руке, нелепой, сшитой из лоскутов, — и лезвие полоснуло по моему предплечью. Резкая боль. Кровь потекла сразу, тёплая, быстрая. Я вскрикнула и отшатнулась, зажимая рану ладонью.

И тогда...

Из-за дерева вышел человек. Он двигался спокойно, без спешки, и в первый миг я не поняла, что происходит. Высокий, в тёмно-синем одеянии чиновника, с дорожным посохом в руке. Посох был длинным, тёмного дерева, окованным серебром.

Он не крикнул, не призвал магию. Он просто подошёл, встал между мной и тварью и ударил посохом по земле. Один раз. Воздух дрогнул, как от раската грома, и демонов отбросило назад — всех четверых разом, словно невидимая волна смела их с дороги.

А потом он шагнул вперёд, и посох в его руках перестал быть просто посохом. Он вращался, как боевой шест, — стремительно, точно, ломая конечности тварей, отшвыривая их одну за другой. Последняя, та самая, что ранила меня, попыталась встать — и он пригвоздил её к земле ударом навершия в грудь.

Отряд добил остальных.

Я сидела на земле, прижимая раненую руку, и не могла отвести от него взгляд. Он выпрямился, одёрнул рукав и огляделся — спокойно, как будто ничего особенного не произошло.

— Бай-ху, — произнёс он ровным голосом. — Какая неожиданная встреча.

Глава Ордена, вытиравший меч, поднял голову. На его лице мелькнуло узнавание — и что-то ещё, почти неуловимое. Облегчение? Уважение?

— Юэ, — отозвался он. — Давно не виделись.

— Проезжал мимо. Услышал шум. — чиновник пожал плечами. — Вы позволите присоединиться к вашему отряду? До Юньлани нам, кажется, по пути.

— Будем благодарны.

Я всё ещё сидела на земле, зажимая рану, и переводила взгляд с одного на другого. Что-то в этом чиновнике было не так. Или наоборот — так, как должно быть, но я никак не могла уловить, что именно. Знакомое лицо? Нет. Я никогда не видела его раньше. Но когда он обернулся ко мне — всего на одно короткое мгновение, — мне показалось, что воздух замер.

— Вы ранены, — сказал он, подходя ближе. Голос звучал ровно, но как-то теплее, чем минуту назад.

— Царапина, — ответила я. — До свадьбы заживёт. Если я, конечно, когда-нибудь выйду замуж, что вряд ли, потому что после такой дороги я похожа на пугало. — я попыталась встать, поморщилась и снова плюхнулась обратно. — Ой.

Он моргнул. Потом ещё раз. На его лице на долю мгновения проступило выражение глубочайшего недоумения — как у человека, который ожидал увидеть что-то одно, а столкнулся с совершенно другим.

— Простите, — сказала я, — я болтаю, когда нервничаю. Это у меня с детства. Меня даже из секты за это не выгнали, хотя стоило бы. Спасибо вам, вы нас спасли, вы удивительно вовремя, а вы кто вообще?

— Юэ, — произнёс он просто.

Бай-ху, проходя мимо, бросил через плечо:

— Можешь звать его господин Лун. Старый... знакомый.

— А я Цао Юнь! Травница. Из Хайлани. А что это у вас за посох? Я думала, это просто для ходьбы, а вы им — бах! — и демоны разлетелись, как куклы. Это боевой посох? Он магический?

— Цао Юнь, — донёсся сзади голос Бай-ху, и я услышала в нём счёт до ста.

— Что?

— Позволь господину Луну ответить хотя бы на один вопрос.

— Так я только один и задала! Ну, может, два...

Чэнь за моей спиной издал сдавленный звук и отвернулся, делая вид, что кашляет. Десятник что-то шептал себе под нос — я была уверена, что он считает.

А господин Лун посмотрел на меня. Внимательно. И где-то в глубине его тёмных глаз, что-то мелькнуло.

— Посох, — сказал он наконец, и уголок его губ едва заметно дрогнул, — действительно магический. Но его главное свойство в том, что он не требует от владельца умения молчать.

Я открыла рот. Закрыла. И неожиданно для самой себя рассмеялась — нервно, с облегчением, с запоздалым адреналином.

— Туше, — признала я. — Один-ноль в вашу пользу. Но я ещё отыграюсь.

— Не сомневаюсь, — ответил он и отвернулся к Бай-ху, чтобы обсудить маршрут.

Я осталась стоять, всё ещё улыбаясь, и чувствовала, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Вокруг солдаты перевязывали раны, Чэню помогали подняться, десятник ворчал что-то о «сумасшедшей травнице», а я смотрела вслед новому попутчику и не могла отделаться от странного чувства. Этот человек спас нас. И в нём было что-то такое, чего я не понимала. Как будто я знала его всегда. Как будто мы уже встречались — не здесь, не сейчас, а где-то ещё.

Глупости. Я тряхнула головой и пошла к Хмаре. Усталость и потеря крови. Вот и всё.

После битвы наш отряд перестроился. Бай-ху по-прежнему ехал впереди, а мы с господином Луном оказались посередине — бок о бок, колено к колену. Его конь был под стать хозяину: высокий, вороной, с лоснящейся шкурой и таким же спокойным, чуть надменным взглядом. Хмара косилась на него с почтительным неодобрением.

Я, разумеется, молчала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы перевести дыхание после боя. Минут пять.

— А чем именно занимается чиновник? — спросила, поправляя поводья. — Ну, в Лунцзине. Вы же сказали, что из столицы. Это очень интересно. У вас, наверное, важная должность? Вы работаете в министерстве? В приказе? Вы с бумагами работаете или с людьми? Или и с тем, и с другим? А какие у вас обязанности? Вы проверяете что-то? Собираете налоги? Судите преступников?

Господин Лун, смотревший куда-то вперёд, медленно перевёл взгляд на меня. На его лице застыло выражение человека, который только что осознал, что ближайшие несколько часов пути будут долгими. Очень долгими.

— В основном бумаги, — сказал он сдержанно. — Доклады. Проверки.

— Бумаги! — просияла. — Это же ужасно интересно! То есть вы сидите и читаете доклады? О чём? О демонах? О торговле? О неурожаях? А вы сами их пишете или только проверяете? А у вас есть подчинённые? Много? А печати у вас есть? Настоящие, с красной пастой? Я однажды видела такую у одного торговца, только она была поддельная, но он клялся, что настоящая...

— Цао Юнь, — донёсся сзади сдавленный голос Чэня, — может, ты дашь человеку вздохнуть?

— Я даю! — возразила я. — Он вздыхает. Я слышу.

Господин Лун действительно вздохнул.

— Подчинённые есть, — сказал он, и я заметила, как уголок его губ дрогнул, — Несколько. Печати тоже есть. Доклады я проверяю о всяком разном.

— О разном! — подалась вперёд в седле. — А о чём конкретно? Ну, вот прямо сейчас у вас какое-то дело? Вы поэтому едете в Юньлань? Расследуете что-то? Или просто инспекция? А вы давно работаете чиновником? Вам нравится? А кем вы хотели быть в детстве?

Он молчал. Конь под ним фыркнул.

— Я не уверен, что помню своё детство, — произнёс он наконец, и в его голосе мелькнуло что-то странное. Не грусть. Скорее тень воспоминания, слишком далёкого, чтобы его удержать.

— Совсем не помните? — нахмурилась. — Это печально. Хотя у меня тоже не самое лучшее детство было. Меня растила мама. Она была травницей. Отца я не знала, а мама рано умерла. Потом меня взяли в секту. Там я встретила Линя.

Он чуть склонил голову — слушал.

— Мы оба были сиротами. Оба со странным даром. Наставники говорили, что толку из нас не выйдет, и оказались правы: через пару лет нас выгнали. Обоих. В один день. — я слабо улыбнулась. — С тех пор мы вместе. Он вечно ворчит и делает вид, что я — сплошное наказание. Но если бы не секта, я бы его не встретила. А если бы нас не выгнали, мы бы не стали теми, кто мы есть.

— И кто же вы есть? — спросил он.

Я задумалась.

— Я — травница, Линь — охотник, — просто ответила я, так просто, как и моя жизнь.

Я замолчала, заметив, что он смотрит на меня. Не на дорогу. На меня. И взгляд у него был такой, будто он пытался что-то вспомнить. Что-то важное. Что-то очень, очень давнее.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — ответил он, отводя глаза. — Продолжайте.

— Что продолжать?

— Задавать вопросы. Вы, кажется, хотели спросить о подчинённых.

Я просияла и открыла рот, но сзади раздался звук — низкий, утробный. Десятник глухо застонал и закрыл лицо рукой.

— О боги, — пробормотал он. — Она теперь задаст ему весь список.

— Двадцать три, — отозвался Бай-ху, не оборачиваясь.

— Двадцать три — что? — не поняла я.

— Вопроса. Я насчитал двадцать три вопроса за четверть часа. Это новый рекорд даже для тебя.

Я хотела возмутиться, но господин Лун вдруг издал звук. Короткий, тихий, почти неуловимый. Но я услышала. Он смеялся. Нет, не смеялся — хмыкнул. Сдержанно, едва заметно, но всё же. Его глаза на мгновение потеплели, и что-то в его лице дрогнуло — как будто маска, которую он носил, дала крошечную трещину.

— Двадцать четыре, — поправил он спокойно. — Вы забыли спросить про жалование.

Я уставилась на него. Потом на Бай-ху. Потом снова на него.

— Ты умеешь шутить?! Вот тебе раз, — хмыкнул Бай-ху.

— Я чиновник. Мы не умеем шутить. Это профессиональное.

Чэнь за моей спиной расхохотался в голос, не сдерживаясь. Десятник поперхнулся воздухом. Даже Бай-ху, не оборачиваясь, покачал головой — и я могла поклясться, что его плечи дрогнули.

А я смотрела на господина Луна и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное.

— Ладно, — сказала я, поправляя сползший рукав. — Тогда вопрос номер двадцать пять. Если чиновники не умеют шутить, то как вы только что это сделали?

— Это не шутка, — ответил он, и в его голосе мне почудилась улыбка. — Это наблюдение.

— Наблюдение? За мной?

— За вами трудно не наблюдать. Вы, госпожа Цао, производите... впечатление.

Бай-ху то ли рассмеялся, то ли поперхнулся, а после произнёс:

— Это точно.

Я склонила голову набок. Он не ответил. Мы тронулись дальше. Но пока есть время, я всё ещё собиралась задать ему ещё как минимум несколько вопросов.

До Жёлтого Камня оставалось несколько сотен шагов, когда Бай-ху вдруг натянул поводья.

— План меняется, — сказал он.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Мы думали отправить тебя на юг с парой людей. Но после того, что случилось... Тракт неспокоен. Демоны стали умнее и наглее. Двоих сопровождающих недостаточно.

— И что? — спросила я, ещё не понимая.

— Едешь с нами до Юньлани, — сказал он. — Там найдём надёжный караван до Хайлани или выделим тебе полноценную охрану. А пока... — он кивнул в сторону господина Луна, — будешь развлекать нашего попутчика. Кажется, у тебя неплохо получается.

— Я не развлекаю! Я беседую!

— Это называется по-разному, — пробормотал господин Лун.

Чэнь хрюкнул от смеха, но осёкся под моим взглядом.

Я перевела взгляд на Бай-ху.

— То есть... я еду с вами? В Юньлань?

— Да.

— А Хайлань?

— Подождёт.

А если Линь уже дома? Он будет переживать и Яо тоже.

Я замолчала. С одной стороны, дом откладывался ещё на неопределённый срок. С другой... я посмотрела на господина Луна, который с невозмутимым видом поправлял поводья. На Бай-ху, который уже разворачивал коня. На Чэня с перевязанным плечом, но с ухмылкой на лице. На десятника, который беззвучно шевелил губами — кажется, всё ещё считал.

— Ладно, — сказала я и тронула Хмару. — Едем в Юньлань. Но учтите: у меня будет ещё много вопросов. Очень много.

Десятник застонал. Бай-ху, кажется, начал считать заново. А господин Лун чуть повернул голову, и мне показалось — всего на миг, — что он улыбнулся.

— Я учту, — сказал он.

У нас был привал. До Юньлани оставалось меньше дня пути, и отряд расположился на ночлег в небольшой роще у тракта. Костёр догорал, солдаты уже спали, завернувшись в плащи. Чэнь тихо посапывал, пристроив раненое плечо на седельный вьюк. Десятник дежурил первым — его силуэт темнел на фоне звёздного неба у края лагеря.

Я почти заснула, когда услышала тихий разговор неподалёку. Два голоса. Один — низкий, ровный. Второй — с хрипотцой, знакомый за эти дни.

— Ты расследуешь дела с демонами? — спросил Бай-ху.

— Да. — Господин Лун выдохнул. — В последнее время их стало слишком много. И они изменились.

— Цюэ говорила, что на юге их стало больше, и Цин-лун тоже обеспокоен таким нашествием.

Цюэ? Цин-лун? Я замерла, боясь дышать. Кто эти люди? Имена были незнакомыми, но звучали странно — не как обычные имена, а как титулы? Голоса их то снижались до шёпота, и тогда сложно было разобрать слова, то вдруг ветер приносил обрывки фраз — случайные, но полные тревоги. Я поняла одно: они собираются собраться вместе — кем бы ни были эти загадочные люди, — и всё обсудить.

А потом разговор изменился. Голос Бай-ху зазвучал иначе — мягче, с насмешливой ноткой, какой я никогда у него не слышала.

— Эта девчонка чем-то зацепила тебя.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Они говорили обо мне.

— А тебя разве нет? — ответил господин Лун, и в его голосе не было ни насмешки, ни смущения. Только усталость. — Нам всем не хватает её качеств.

— И каких же?

Долгая пауза. Я слышала, как потрескивает уголь в костре, как где-то далеко кричит ночная птица. А потом он ответил — тихо, что я едва расслышала сквозь ветер:

— Жажды к жизни. Мы все утратили её очень давно. А она... она горит.

Бай-ху ничего не ответил. Но молчание его было красноречивее всяких слов — согласное, задумчивое, почти печальное.

Я лежала, глядя в темноту широко открытыми глазами, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и непонятное.

Кто они все такие — эти люди с непростыми именами? Впервые в жизни я подавила своё любопытство. Затолкала его глубоко, под одеяло, вместе с ледяными пальцами и бешено колотящимся сердцем. Это то, чему мне не стоит интересоваться. То, о чём не расскажут, даже если спрошу.

Вопросы множились, как звёзды над головой. Но ответов не было. Только ветер, только ночь, только удаляющиеся шаги — Бай-ху ушёл на пост, а господин Лун ещё долго сидел у костра, глядя в угасающие угли. Я не знаю, о чём он думал.

Утро выдалось ясное и холодное. Солнце только-только поднялось над черепичными крышами Юньлани, и город ещё спал, когда мы вышли к южным воротам, где уже формировался торговый караван до Хайлани. Пять повозок, гружённых шёлком и пряностями, десяток охранников, пара купцов с озабоченными лицами — и одна я, с дорожным мешком за плечами и Хмарой в поводу.

— Ну вот, — сказала я, останавливаясь у крайней повозки. — Кажется, мне сюда.

Отряд выстроился полукругом. Чэнь, уже почти оправившийся после ранения, шмыгнул носом. Десятник стоял, скрестив руки на груди, и хмурился — но как-то по-доброму, как хмурятся люди, которые не хотят показывать, что расстроены. Бай-ху чуть поодаль, прямой как меч, смотрел на меня с непроницаемым выражением. Господин Лун — ещё дальше, у стены, и его лицо было спокойным, как всегда.

Я глубоко вздохнула и повернулась к ним.

— Так, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Давайте по очереди. Чэнь!

Он вытянулся, как на смотре.

— Спасибо тебе за то, что нашёл меня тогда в лагере. И за то, что не смеялся надо мной. Ну, почти не смеялся. — Я шагнула к нему и, прежде чем он успел опомниться, обняла его — коротко, по-дружески. Он замер, потом осторожно похлопал меня по спине. Уши у него стали пунцовыми.

— Ты это... береги себя, Цао Юнь, — пробормотал он.

— Я всегда себя берегу. Ну, почти всегда. Ладно, иногда. — Я отпустила его и повернулась к десятнику. — Господин десятник!

Тот поднял бровь.

— Спасибо, что терпели меня. Я знаю, что задаю слишком много вопросов. И что вы считали до ста. Я слышала. Но вы всё равно были добры ко мне, и я этого не забуду. — я порылась в поясном мешочке и вытащила маленький свёрток. — Вот. Это мазь для суставов. У вас правое колено болит, я заметила. Будете мазать перед сном — через неделю забудете.

Десятник уставился на свёрток. Потом на меня. Потом снова на свёрток. Его усы дрогнули.

— Девчонка, — сказал он низким голосом, — ты... — Он осёкся, кашлянул и взял свёрток. — Спасибо.

Я просияла и повернулась к Бай-ху.

С ним было сложнее. Он стоял, возвышаясь надо мной, как скала, и смотрел сверху вниз с тем самым выражением, которое я так и не научилась расшифровывать. Глава Ордена Охотников. Белый Тигр Запада. Человек, который мог разрубить демона пополам и даже не запыхаться.

Я подошла к нему почти вплотную и задрала голову.

— Господин Бай-ху. Спасибо вам. За всё.

Он молчал.

— За то, что не бросили меня в лагере. За то, что взяли с собой. За то, что защищали. — я запнулась и понизила голос. — Вы... вы были ко мне добрее, чем хотели показать. Я заметила.

— Цао Юнь, — сказал он низким голосом, — ты самая надоедливая женщина из всех, кого я встречал за последние двадцать лет.

Я моргнула. Двадцать лет? Но он уже продолжил, и я не успела переспросить:

— Но ты также самая искренняя. И... — он замолчал, подбирая слово, — ...живая.

Я не знала, что на это ответить. Поэтому просто обняла его. Он замер, как каменное изваяние, и не обнял в ответ. Но и не отстранился. Его огромная ладонь на мгновение легла мне на макушку — легко, почти невесомо.

— Береги себя, травница, — сказал он тихо. — И постарайся не влипать в неприятности хотя бы до Хайлани.

— Постараюсь, — пообещала я, отстраняясь. — Но ничего не гарантирую.

Чэнь за моей спиной фыркнул. Десятник покачал головой. А Бай-ху — мне показалось или на самом деле? — едва заметно улыбнулся.

Я повернулась к господину Луну.

Он стоял в стороне, у крепостной стены, и смотрел на меня всё тем же внимательным, изучающим взглядом, к которому я за эти дни почти привыкла. Но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, чему я не могла дать названия.

— Господин Лун, — сказала я, подходя ближе. — С вами мне прощаться, наверное, странно. Мы знакомы всего ничего. Но вы меня спасли. И потом терпели мои вопросы. А их было много.

— Двадцать пять, — напомнил он. — Только за первый час.

— Вы считали?!

— Разумеется.

Я рассмеялась.

— Спасибо вам. За то, что слушали.

Он смотрел на меня. Молча. Долго. Так долго, что мой смех затих, и я вдруг почувствовала, как что-то внутри дрогнуло.

— Цао Юнь, — произнёс он наконец, и моё имя в его устах снова прозвучало странно. — Я рад, что встретил вас.

— Я тоже, — ответила, и вдруг, сама не зная зачем, протянула ему руку — не для поцелуя, не для пожатия, а просто так, ладонью вверх, как протягивают другу. Он посмотрел на мою ладонь. На меня. И осторожно, почти благоговейно, накрыл её своей. Его пальцы были тёплыми.

— Надеюсь однажды мы ещё увидимся? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Увидимся.

И в этом коротком слове прозвучало что-то, отчего у меня перехватило дыхание.

Я отступила на шаг, поправила мешок на плече и повернулась к каравану, пока неловкость не захлестнула меня с головой.

— Ладно! — крикнула я уже на ходу. — Я поехала! Чэнь, не забывай менять повязку! Десятник, мажьте колено! Господин Бай-ху, не хмурьтесь слишком сильно, а то морщины останутся! Господин Лун, задавайте иногда вопросы сами — это полезно!

— Цао Юнь, — хором простонали Чэнь и десятник.

Я засмеялась, залезла в повозку и помахала им рукой. Караван тронулся. Южные ворота Юньлани медленно поплыли назад, и я ещё долго смотрела, как четыре фигуры — высокая, коренастая, тонкая и та, что с посохом, — стоят у крепостной стены и смотрят мне вслед.

А потом дорога повернула, и они исчезли.

Я вытерла глаза — от ветра, конечно, просто от ветра — и устроилась поудобнее на тюках с шёлком. До Хайлани оставалось несколько дней пути. Я возвращалась домой.

Но сердце почему-то ныло так, будто я его там оставила.

Повозка мерно покачивалась на ухабах, и южные предгорья медленно уступали место знакомым холмам. Ещё день-два — и я увижу море. Почувствую солёный ветер, услышу крики чаек, вдохну запах водорослей и жареных каштанов с набережной. Дом. Я возвращалась домой.

Странное это было чувство — с одной стороны, тёплое, почти детское предвкушение, с другой — смутная тревога, которую я не могла до конца осознать. Я так долго ждала этого момента, а теперь, когда он был почти в ладони, что-то внутри сопротивлялось. Не хотело завершать путь.

Я думала о Лине. О том, как приду, и он будет сидеть на ступеньке, точить свой бесконечный нож и делать вид, что ничего не случилось. Что я не исчезала посреди столицы, не пропадала на несколько недель, не заставляла его волноваться. Он поднимет голову, окинет меня своим обычным хмурым взглядом и скажет что-нибудь вроде «долго же ты». А я рассмеюсь, обниму его и почувствую, как мир снова становится правильным.

Если только с ним всё хорошо. Если только эта лиса, Ху Лин, не натворила дел.

Я до сих пор не знала, что у неё на уме. Невеста? Какая из неё невеста? Она появилась из ниоткуда, влюбила в себя моего лучшего друга, а потом... что? Она сказала, что задолжала кому-то. Она опоила меня, выкрала, переправила за тысячу ли — и при этом извинялась. Говорила, что мы хорошие люди. Что она не хотела.

Я верила ей. В том-то и дело. Она не лгала — Линь бы почувствовал. Она действительно жалела о том, что делала. Но это не отменяло того, что она сделала. И я понятия не имела, на чьей она стороне сейчас.

С Лином она или против него? Он ей важен или он просто средство? И если я вернусь — что я скажу ему? «Привет, твоя лиса оказалась шпионкой, но я не знаю чьей, и она выкрала меня из столицы»? Он мне не поверит. Или поверит — что ещё хуже, потому что тогда он разозлится, а злой Линь способен на глупости не хуже меня.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к тюку с шёлком. Лишь бы с ним всё было хорошо. Лишь бы эта лиса не разбила ему сердце. Лишь бы он был жив, здоров и всё так же ворчал по любому поводу. Остальное мы решим.

Мы всегда всё решали.

А ещё я думала о тех, кого оставила у южных ворот. О Чэне, который краснел, когда я его благодарила. О десятнике, который ворчал громче всех, но бережно спрятал мою мазь за пазуху. О Бай-ху — огромном, суровом, как зимняя гора, — который назвал меня самой надоедливой женщиной на свете и добавил «живая» так, будто это было редчайшее сокровище. О господине Луне, чьё лицо я до сих пор видела, закрывая глаза.

Странно. Мы провели вместе всего ничего, а казалось — гораздо больше. Как будто я знала их раньше. Как будто мы уже сидели у одного костра, ехали по одной дороге, молчали под одним небом — в другой жизни.

Глупости. Я одёрнула себя. Они — люди из высших кругов. Глава Ордена Охотников. Столичный чиновник. Даже солдаты у них с нашивками, которые носят только элитные отряды. А я — травница. Обычная. Без титула, без рода, без магии. Наши пути пересеклись чудом — случайная встреча, не более. Такое не повторяется.

Они забудут меня, как только доедут до Юньлани. Может, уже забыли. Так и должно быть. Так правильно.

Но от этой правильности почему-то саднило в груди.

Я тряхнула головой и уставилась на дорогу. Караван шёл ходко. Купцы переговаривались о ценах на шёлк, охранники лениво перебрасывались шутками, возница насвистывал что-то незатейливое. Обычный день. Обычный тракт. Я почти уговорила себя, что всё хорошо.

А потом воздух изменился.

Холодный ветер прилетел ниоткуда — резкий, пахнущий чем-то затхлым, как из погреба, которого нет на земле. Лошади всхрапнули. Хмара за моей спиной тревожно заржала, и я почувствовала, как по спине пробежал знакомый, ледяной холодок. Тот самый, что предвещает беду.

— Что это? — спросил молодой купец, вглядываясь в лес.

Из-за деревьев, перегораживая тракт, вышли тени. Много. Слишком много. Они двигались молча, дёргано, рывками — и у них были тряпичные лица с пустыми глазницами-пуговицами. Кукольники. Целая армия кукольников.

— Демоны! — крикнул кто-то. — К оружию!

Повозка дёрнулась. Я вцепилась в борт. Сердце заколотилось, как пойманная птица.

Их были десятки. Гораздо больше, чем у Жёлтого Камня. И впереди, у головы колонны, стояла фигура — не кукольник, нет, а кто-то выше, темнее, с глазами, горящими холодным синим светом. Он смотрел на караван. Нет — он смотрел на меня.

И кукольники бросились вперёд.

Кукольники хлынули из леса сплошным потоком. Их было не четверо, не пятеро — десятки. Тряпичные тела мелькали между деревьями, дёрганые, неестественные, и пустые пуговицы глаз блестели в утреннем свете, как мёртвые звёзды.

Первый охранник упал, не успев вытащить меч. Второй закричал — и крик оборвался. Купцы бросились врассыпную, кто-то опрокинул корзину с товаром, и шёлк рассыпался по земле алыми ручьями, похожими на кровь.

А я спряталась.

За телегу, старую, скрипучую телегу с тюками шёлка, которая пахла пылью и мышами. Я забилась в щель между колесом и бортом, обхватила колени руками и сделалась маленькой-маленькой, как учил меня когда-то Линь: «Если не можешь драться — исчезни. Стань тенью. Стань ничем».

Сердце колотилось где-то в горле. Зубы стучали. Где-то совсем рядом кто-то кричал — долго, страшно, — и я зажмурилась, чтобы не видеть. Пожалуйста, пусть это прекратится. Пожалуйста, пусть меня не найдут. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Я приоткрыла глаза.

Охранник слева бросил меч и побежал. За ним — ещё один. Купец в разорванном халате карабкался на лошадь, даже не глядя, куда она поскачет. Люди разбегались кто куда — в лес, в поле, обратно по тракту, — и в этом паническом потоке я вдруг поняла: я тоже могу бежать.

Я не герой какой-то. Я — травница, которая даже меч в руках не держала. Если я останусь здесь, я умру. Если я побегу — может быть, выживу.

Решение пришло быстрее, чем страх успел его остановить.

Я рванулась из-за телеги и побежала.

Ветки хлестали по лицу, корни хватали за ноги, но я не останавливалась. Сзади трещало — тяжёлое, неумолимое. Кукольники ломились следом, и их молчание было страшнее любого рыка. Я не видела, куда бегу. Только вперёд. Только прочь, чтобы выжить.

Лес становился гуще. Ветки сплетались над головой, заслоняя небо, и в этой зеленоватой полутьме я чувствовала себя загнанным зверем. Сердце колотилось так, что заглушало все звуки, кроме одного — хруста чужих шагов за спиной.

Я пробежала ещё немного и поняла, что выдыхаюсь.

Ноги стали ватными. Лёгкие горели. Перед глазами плыли тёмные пятна. Я споткнулась о корень — не заметила, не успела перепрыгнуть, — и рухнула на землю. Ладони вспороли мох, колено ударилось о камень. Острая боль пронзила ногу, и я вскрикнула.

Сзади затрещало громче. Ближе. Я обернулась.

Из-за деревьев вышел демон. Не кукольник — человек, с синими глазами. Он двигался медленно, не спеша, как охотник, который знает, что добыча уже никуда не денется. Его лицо — исказилось подобием улыбки.

Он шагнул ко мне. Я поняла, что это конец. Не будет чуда. Не будет спасения.

Я зажмурилась.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Кто-нибудь. Помогите. Я не хочу умирать. Я не готова. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

И мир вспыхнул.

Ослепительный золотой свет хлынул откуда-то сверху, пробив кроны деревьев, как льющийся мёд. Он был тёплым, живым, он дышал. И в этом свете демон закричал — страшно, нечеловечески, — закрывая лицо руками. Его синие глаза погасли, как залитые водой угли, и он отшатнулся, рассыпаясь чёрным дымом.

Я не понимала, что происходит. Я всё ещё сидела на земле, вжавшись спиной в корень, и смотрела, как дым рассеивается, как лес вокруг затихает, как золотой свет мягко опускается на траву, на деревья, на мои дрожащие руки.

А потом в этом свете появилась Она.

От испуга и возможнего врага только сильнее я пополза назал уткнувшись спиной в стол дерева.

Я не видела Её лица — только силуэт, сотканный из света и теней, высокий и плавный, как струящийся шёлк. От Неё пахло глиной после дождя и чем-то древним, как горы. Она склонилась надо мной, и я почувствовала, как тёплая ладонь коснулась моей макушки — легко, почти невесомо, как прикосновение матери.

И моё сознание померкло.

Очнулась я не в лесу, не на тракте, не среди опрокинутых повозок и мёртвых кукольников. Я лежала на жёсткой циновке в маленькой хижине, пол которой был выложен гладким речным камнем. В очаге тихо потрескивал огонь. За окном высились горы — такие огромные, что облака цеплялись за их склоны, как клочья тумана.

«Где я?»

Рядом с очагом сидела пожилая женщина в простом сером платье. Она месила глину — ловко, привычно, словно занималась этим тысячи лет. Лицо её было испещрено морщинами, но глаза — глубокие, тёмные, древние — смотрели на меня с тихой, всезнающей теплотой.

— Очнулась, — произнесла она, не прекращая месить глину. — Хорошо. Я уж думала, ты проспишь ещё сто лет.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, голова кружилась, но я заставила себя обойти очаг и встать напротив неё.

— Кто вы?

Она подняла глаза от глины. Морщинки вокруг её глаз собрались в лучики — она улыбалась.

— Ты меня не помнишь. Но я твой старый друг.

— Я бы точно запомнила, если бы в друзьях у меня водились настолько могущественные существа. — я бросила взгляд в окно, на горы, на облака, на небо, которое казалось ближе, чем земля. То, что эта женщина могущественна, не вызывало сомнений. Это место... оно словно стояло на краю мира.

— Ты изменилась, — сказала она, и в её голосе прозвучала нежность, смешанная с грустью. — Нет, не то слово. Ты стала собой.

— Что?

— Такой, какой была в самом начале. После твоего рождения. Это было так давно, что ты сама забыла. Тебе пришлось измениться — под гнётом ответственности, под тяжестью обстоятельств. Долг, долг, бесконечный долг. — она вздохнула. — А ведь ты была одной из моих любимиц.

Она произнесла это отстранённо, глядя в большое окно, словно погружаясь в воспоминания, которые текли сквозь неё, как вода сквозь камни. Я стояла напротив и чувствовала, как внутри нарастает тревога пополам с чем-то ещё — чем-то похожим на узнавание, хотя я готова была поклясться, что никогда прежде не видела эту женщину.

— Простите, — произнесла я тихо. — Я не та, за кого вы меня принимаете.

До Хайлани я добралась пешком. Ноги дрожали, в горле стоял ком, но я шла и шла, не в силах остановиться. Я была жива. Жива! После всего, что случилось, после демонов с пустыми пуговицами вместо глаз, после того, как синеглазый тянул ко мне руку, — я выжила. Спаслась. Как — не знаю. Помню только ослепительный свет, поглотивший всё, а потом — дорогу, по которой я брела к дому.

Меня трясло. От страха, от радости, от того и другого разом. Я то смеялась, то замолкала, то начинала говорить сама с собой — хорошо, что вокруг никого не было. В голове уже крутилась история, которую я расскажу Яо. Такая грандиозная, с драматическими паузами и трагическим шёпотом в самых страшных местах. Яо будет ахать, качать головой, а потом заварит свой лучший улун и скажет что-нибудь вроде «ты безнадёжна, но я тебя обожаю». Линь будет хмуриться, но слушать, даже когда делает вид, что ему всё равно. Может быть, даже Ху Лин окажется там, и я наконец вытрясу из неё правду.

Я так увлеклась этими мыслями, что не заметила, как наступила на что-то мягкое.

— Мя-а-ау! — раздалось возмущённое из-под моей ноги.

Я отдёрнула ступню и увидела, как из придорожной травы на меня смотрят два огромных глаза. Кошка. Она поджала хвост и смотрела на меня так, словно я только что наступила не на хвост, а на её фамильную честь.

— Ой, прости!

Кошка фыркнула, дёрнула ухом и, задрав хвост трубой, с достоинством удалилась в кусты. Мысли уже вернулись к предстоящему рассказу, и я даже не заметила, как ноги сами принесли меня к городским воротам.

Войдя в город я вдохнула знакомый воздух. Везде хорошо, но дома лучше.

С этими мыслями я толкнула дверь лавки господина Сю.

Он уставился на меня так, словно увидел призрак. Круглое лицо побелело до цвета сырого теста. Рука, державшая свиток, задрожала. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не издал ни звука.

— Господин Сю? — осторожно позвала я. — Что-то случилось?

— Ты... — прошептал он. — Ты жива?

Я даже отступила на шаг. Что за странный вопрос?

— Как видите.

И тогда он заговорил. Сбивчиво, проглатывая слова, путаясь в числах и днях. Караван, что шёл до Хайлани, попал в засаду. Целая армия кукольников. Всех перебили. Всех. Весь город говорит об этом уже две недели. Да что город — вся империя. Моё имя было в списках погибших. Меня считали мёртвой.

Я стояла и слушала, чувствуя, как радость, ещё минуту назад пузырившаяся внутри, гаснет, словно залитый водой костёр.

Две недели.

— Этого не может быть, — произнесла, и голос прозвучал глухо, будто издалека. Я помню нападение, как бежала через лес. Я упала, а потом... а потом очнулась у дороге по которой шёл тракт. Несколько часов назад.

Господин Сю смотрел на меня со смесью жалости и ужаса.

— Две недели, девочка, — повторил он тихо. — Тебя не было две недели.

Я не знала, что ответить. В голове звенела пустота. Куда делись эти дни? Где я была? Почему я ничего не помню?

Правду говорить было нельзя. Я поняла это мгновенно, кожей, раньше, чем разум успел оформить мысль. Если я скажу, что потеряла две недели памяти, меня сочтут безумной, либо одержимой. Или того хуже.

— Я просто долго добиралась, — сказала я, заставляя голос звучать ровно. — Лесами. Пряталась.

Он кивнул — скорее из вежливости, чем из веры, — и я, попрощавшись, вышла из лавки. Солнце ударило в глаза. Чайки орали над набережной. Обычный день. Обычный город. А я стояла посреди улицы, и ноги мои словно приросли к земле.

Первым порывом было броситься к Линю. Или к Яо. Рассказать всё, выплакаться, спрятаться в их тепле и заботе. Но я не двинулась с места.

Что я им скажу? «Привет, я жива, хотя все считали меня мёртвой, и я не помню, где была две недели»? Линь выслушает . Но поверит ли? Яо, при всей её любви, посмотрит на меня тем самым взглядом, которым смотрела, когда я пыталась скрыть царапину от демона. Они оба будут беспокоиться. Будут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. А если не поверят... если решат, что я сошла с ума от пережитого?..

Я стояла на пыльной улице, и впервые в жизни не знала, куда податься. Хайлань был моим домом, но я вдруг почувствовала себя чужой в нём. Как будто та Цао Юнь, что уехала отсюда с императорским обозом, не вернулась.

Я не пошла ни к Линю, ни к Яо. Ноги сами вынесли меня к старой пристани у восточного мола — туда, где в это время дня почти не бывает людей. Рыбаки уже вышли в море, торговцы ещё не вернулись с рынка, и только чайки нарушали тишину своими скрипучими криками.

Я села на край деревянного настила, свесила ноги над водой и уставилась в море. Волны лениво накатывали на сваи, и этот мерный, убаюкивающий звук немного успокаивал. Но ненадолго.

Слова. Какие слова я скажу им при встрече? Я перебирала варианты, как травы в корзине, и все они казались мне никуда не годными.

«Привет, я вернулась». Нет, слишком просто. Слишком буднично, как будто я просто вышла в лавку за имбирём, а не воскресла из мёртвых после двух недель отсутствия. «Со мной всё в порядке, не волнуйтесь». Ложь. Со мной не в порядке. Я не помню двух недель своей жизни, и от этого внутри разверзается такая пропасть, что страшно заглядывать.

«На меня напали, но я спаслась». Правда — но не вся. Я не знаю, как я спаслась. Я не знаю, где была. Я не могу объяснить то, чего сама не понимаю, а они будут спрашивать. Линь обязательно спросит — он всегда чует недосказанность. Яо посмотрит своим всезнающим взглядом и промолчит, но её молчание будет хуже вопросов.

Я представила, как Яо подожмёт губы, разливая чай, и скажет что-то вроде: «Ты что-то скрываешь, А-Юнь». А Линь — Линь просто будет стоять и смотреть. На меня. Ждать ответа. И что я ему скажу?

— Меня не было две недели, а я не помню, где была, — прошептала я вслух. — Правда, отличная история?

Голос прозвучал глухо и жалко. Даже чайки не обернулись.

Я представила себя на их месте. Вот приходит Линь — исчез на две недели, а потом заявляется на порог и говорит, что ничего не помнит. Поверила бы я ему? Я бы решила, что он либо спятил, либо его околдовали, либо он скрывает что-то настолько страшное, что не может рассказать. Я бы не успокоилась, пока не докопалась бы до правды. А Линь — он такой же. Он не отстанет.

И это пугало больше всего. Не демоны, не синеглазый, не кукольники. А то, что самые близкие люди могут посмотреть на меня и не поверить.

Я обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Море шумело. Ветер трепал волосы. Где-то вдалеке скрипела мачта. Мир был таким спокойным, таким нормальным — а я сидела посреди него и чувствовала себя чужой.

Наконец я подняла голову, вытерла рукавом глаза — от ветра, конечно, просто от ветра — и встала. Долго сидеть здесь было нельзя. Меня уже видели в городе. Господин Сю наверняка разнёс новость по всем знакомым, и к вечеру о моём возвращении будет знать весь Хайлань. Если я не приду сама, кто-нибудь придёт ко мне.

Я постояла ещё мгновение, глядя на море, на чаек, на серое небо, и приняла решение. Сначала — к Яо. Она мудрее. Она выслушает. А потом уже — к Линю. Вместе с Яо. Так будет легче.

Переступив порог чайного дома, я ожидала увидеть обычную суматоху. Пару завсегдатаев за столиком, проезжих торговцев, шум, звон пиал, и конечно — Яо, которая наверняка кричит на какого-нибудь нахала, что у неё приличное заведение, а не весёлый дом.

Но народу было совсем немного, и то, что предстало перед моими глазами, оказалось куда более ошеломляющим.

Яо, Линь и Бай-ху стояли вокруг стола и рассматривали что-то, разложенное на тёмном дереве. Яо хмурилась, скрестив руки на груди. Линь молчал, и его лицо было бледнее обычного. Бай-ху возвышался над ними обоими, и его мощная фигура, казалось, заполняла полкомнаты.

Но самое неожиданное ждало меня у окна. Опираясь на простой деревянный посох, там стоял У Сюань. Мой наставник. Тот, кто вырастил нас с Линем после того, как мы лишились родителей. Тот, кто был единственным голосом веры в секте, когда все остальные твердили, что мы безнадёжны.

Я окаменела на пороге. Сердце забилось так отчаянно, что я испугалась — ещё мгновение, и чувства захлестнут меня с головой, и я просто рухну в обморок прямо здесь. Вот это был бы номер.

Но передо мной стояла новая проблема. Теперь здесь не одна Яо, которую я ещё могла бы как-то уговорить и успокоить. Здесь были все. И мне нужно было соображать быстро — быстрее, чем когда-либо. И делать это мастерски.

Линь заметил меня первым. Его рука, тянувшаяся к свёртку на столе, дрогнула. Он замер, глядя на меня так, словно увидел призрак, — и я уже знала этот взгляд. Потом глаза всех присутствующих проследили за ним. Яо вздрогнула. Бай-ху медленно выпрямился. У Сюань повернул голову, и его невидящие глаза, как всегда, остановились точно на мне.

Надо действовать.

— Наставник! — воскликнула я и бросилась вперёд.

Я подбежала к старику и обняла его, уткнувшись лицом в простое серое одеяние. Пальцы, сжимавшие посох, были сухими и тёплыми. От него пахло старыми свитками и горьким чаем — совсем как в детстве. Моя радость при виде него была единственным, за что мне не приходилось себя упрекать. Я действительно была счастлива его видеть.

— Я так рада тебя видеть! — выпалила я, прежде чем он успел что-либо сказать. — Ты представляешь, я чуть не умерла! Раз двадцать. Нет, тридцать. На меня напали демоны! Я ехала с обозом! А потом был глава Ордена Охотников! А потом я потерялась! А потом...

— Цао Юнь, — произнёс У Сюань, и от его тихого голоса я замолчала на полуслове.

Я отстранилась и увидела, что он смотрит на меня. Слепые глаза были, как всегда, спокойны, но что-то в них дрогнуло.

— Ты жива, — сказал он.

— Жива! — подтвердила я. — А что, кто-то сомневался?

Я обернулась. Линь всё ещё смотрел на меня, не произнося ни слова. Его лицо застыло, а руки сжались в кулаки. Он не бежал обниматься, не кричал и не плакал. Просто смотрел. И это было страшно.

Яо пришла в себя первой.

— А-Юнь, — выдохнула она. — Ты... где ты была? Мы думали...

— Я расскажу! — перебила, широко улыбаясь. — Я всё расскажу. Только дайте мне чаю. И, может быть, чего-нибудь поесть. И сесть. Я очень устала, пока добиралась. Дорога была ужасной, просто ужасной. Вы не представляете.

Бай-ху скрестил руки на груди. Его взгляд упёрся в меня, тяжёлый и изучающий.

— Мы думали, ты мертва, — сказал он без предисловий. — Мы нашли твои вещи. Вернее, то, что от них осталось.

Я оссеклась на полуслове. Вот так, значит. Никаких «здравствуй» и «рад тебя видеть». Сразу в лоб.

— Ну, — произнесла я, и голос чуть-чуть дрогнул, — как видите, не совсем.

Линь наконец отмер. Он сделал шаг вперёд. Один. Медленный. И остановился.

— Две недели, — сказал он, и голос его был глухим и чужим. — Где ты была?

Я набрала побольше воздуха, всё ещё надеясь, что моя улыбка не выглядит слишком фальшивой. Сердце колотилось так, что его, наверное, слышали даже чайки на набережной. Теперь здесь были не только Яо и Линь. Надо было что-то говорить. И быстро. Врать. Мастерски.

— Я расскажу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только дайте мне сесть. И чаю. Я очень устала.

Яо молча пододвинула мне стул. Я опустилась на него, обхватила ладонями тёплую пиалу, которую она тут же наполнила, и начала говорить. Медленно. Без обычной своей тараторки. Тщательно подбирая слова.

— Когда напали кукольники, я побежала в лес. Я не знала, куда бегу, просто вперёд. Я слышала, как за спиной трещит лес — они шли за мной. А потом... — я сделала паузу, глядя в чай. — Потом я упала.

— Упала? — переспросил Линь.

— Споткнулась о корень. Как дура. Бежала, оглядывалась — и не заметила. Ударилась головой о дерево. — поморщилась, прикоснувшись пальцами к виску. — До сих пор шишка, кажется. Когда очнулась — уже темнело. Ни демонов, ни каравана, ничего. Только лес. Чужой, незнакомый. Я понятия не имела, где нахожусь и в какой стороне тракт.

Я подняла глаза на Линя и добавила тихо:

— Я шла наугад. День за днём. Не знала, сколько прошло времени. Иногда мне казалось, что я хожу кругами. Плутала. Выходила не к тем деревням, спрашивала дорогу, снова шла. Для меня это был один бесконечный день, пока я не увидела знакомые холмы.

Линь медленно выдохнул. Его лицо оставалось мрачным, но что-то в нём изменилось — ушла та страшная, застывшая бледность.

— Ты ударилась головой? — переспросила Яо, и в её голосе прозвучала тревога. — Сильно?

— Достаточно, чтобы отключиться, — призналась я. — Но сейчас всё в порядке. Правда. Просто я очень устала.

Наставник, всё это время стоявший у окна, чуть сжал пальцы на посохе, но не произнёс ни слова. Яо хотела сказать что-то ещё, но Линь опередил её. Он опустился на корточки рядом со мной и заглянул в лицо.

— Больше никогда, — сказал он тихо. — Слышишь? Больше никогда так не делай.

— Чего не делать? — я попыталась улыбнуться. — Бегать по лесу от демонов?

— Исчезать.

Я не нашлась с ответом. Просто кивнула. И где-то в глубине души поняла, что солгала всем, кто мне дорог. Но эта ложь была куда правдоподобнее, чем история про овраг и течение, которую я сама себе напридумывала по дороге. Лес, удар головой, потеря ориентации — в это можно было поверить. И кажется, они поверили.

Только наставник, когда я случайно встретилась с ним взглядом, смотрел на меня с тем же спокойным, ничего не выражающим лицом. И в глубине его слепых глаз мне почудилась тень — не упрёка, нет. Скорее терпеливого ожидания. Как будто он знал: правда всё равно выйдет наружу.

Чай мы пили в молчании. Не в том уютном, когда слова не нужны, а в другом — напряжённом, полном недосказанности. Яо изредка бросала на меня взгляды поверх пиалы, но вопросов не задавала. Бай-ху и вовсе ушёл вскоре, сославшись на дела. Наставник последовал за ним, и я услышала, как их шаги стихают на мощёной дорожке.

Остались только мы с Линем. Я допила чай, поднялась и сказала, что хочу домой. Он молча кивнул и пошёл следом.

Дома всё было так, как я помнила. Те же стены, тот же очаг, та же миска с сушёными травами на полке — мята, пустырник, зверобой, всё на своих местах. Кто-то поливал их, пока меня не было. Линь, наверное. Или Яо заглядывала.

Линь разжёг огонь, и я принялась готовить ужин — простое варево из риса и овощей, какое мы ели сотни раз до этого. Я резала морковь и болтала. Рассказывала о рассказывала о военном лагере. О том, как строго там всё устроено: подъём по сигналу, тренировки до седьмого пота, патрули, карты, донесения. О том, что кузнец курит трубку только после заката и никому не даёт свой молот, а кашевар добавляет сушёные ягоды только тем, кто ему нравится. О том, что солдаты считали до ста, когда я начинала задавать слишком много вопросов, и что десятник всё равно взял мою мазь для суставов.

О демонах не говорила. О том, что меня похитили, — тоже. О том, что потеряла память и не знаю, где была, — тем более.

— Командир у них суровый, ты его уже видел, — продолжала я, помешивая рис. — Глава Ордена Охотников, представляешь? Я чуть не упала, когда узнала. Но он оказался... ну, не таким страшным, как кажется. Называет меня самой надоедливой женщиной в империи.

Я фыркнула, но Линь не улыбнулся. Он сидел за столом, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня. Просто смотрел.

— С ним был ещё один человек, — добавила я, выкладывая рис в миски. — Чиновник из столицы. С посохом. Представляешь, он этим посохом демонов разбрасывал, как кегли. Я думала — обычный бумажный червь, а он... — я повела плечами, — интересный человек. Молчаливый. Но иногда так посмотрит, что забываешь, что хотела сказать.

— И как его имя, не спросила? — подал голос Линь.

— Спросила. Господин Лун. Юэ Лун. Странное имя, правда? Звучит как... не знаю, как название горы.

Линь промолчал. Я поставила миски на стол, села напротив и принялась за еду. Рис был пресным — я забыла добавить соль, — но я старательно делала вид, что всё прекрасно. Жевала, улыбалась, даже попыталась пошутить насчёт того, что после армейской каши наш рис — пища богов.

Он ел молча. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, и я чувствовала его кожей, как солнечный ожог. Я не спрашивала, где сейчас Ху Лин. Не спрашивала, что он думает о моём возвращении. Не спрашивала, почему он не обнял меня при встрече, а только стоял и смотрел, как на призрак. Я заливала тишину словами, как заливают трещину в плотине — глиной, грязью, чем угодно, лишь бы не прорвало.

Наконец ужин кончился. Я поднялась, собрала миски и направилась к двери.

— Пойду спать, — сказала я, не оборачиваясь. — Завтра расскажу остальное. Очень устала.

— Юнь.

Я замерла на полпути.

— Почему ты солгала?

Голос был ровным. Не обвиняющим. Просто усталым. И от этого мне стало ещё хуже. Я стояла спиной к нему и не могла заставить себя обернуться. Сердце колотилось где-то в горле. Я могла бы соврать снова — сказать, что не понимаю, о чём он, что я ничего не скрываю. Но перед Линем ложь всегда давалась мне труднее.

— Я... — начала я и замолчала.

Тишина тянулась, как патока. Я мялась, перебирала пальцами край рукава, пыталась подобрать слова — правильные, честные, которые всё объяснили бы. Но их не было. Потому что я сама не знала ответа.

— Мне нечего ответить, — сказала я наконец. — Не потому что я не хочу. А потому что не могу. Я сама не знаю, что произошло. Я не знаю... Я не знаю, почему. И пока я не пойму, я не могу тебе рассказать.

Он молчал. Я слышала, как он медленно выдохнул — не разочарованно, скорее обречённо.

— Я просто хочу, чтобы с тобой всё было хорошо, — сказал он тихо. — Ты знаешь это?

— Знаю, — прошептала я.

— Тогда иди спать.

Я кивнула, всё ещё не оборачиваясь, и шагнула к своей комнате. У самого порога я остановилась, прижалась лбом к дверному косяку и закрыла глаза. Я не знала, что будет завтра. Не знала, как долго смогу удерживать эту ложь. Но одно я знала точно: Линь остался. Даже когда я солгала. Даже когда я не смогла объяснить. Он остался.

И это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не разрыдаться прямо там.

Я проснулась затемно. За окном только-только серело, и первые чайки пробовали голоса над набережной. Пора было возвращаться к своему распорядку дня — травы не ждут, и если я хотела пополнить запасы до полуденной жары, выходить нужно было сейчас. Я накинула платье, затянула кушак, перебросила корзину через локоть и толкнула дверь.

На пороге, привалившись плечом к косяку, сидел Линь.

Я вздрогнула так сильно, что корзина качнулась и чуть не выпала из рук. Он сидел бесшумно, незаметно, как тень, и, судя по тому, как устало он поднял на меня глаза, просидел здесь уже не один час.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Сейчас? — мой голос прозвучал слишком высоко. — Я собиралась за травами...

— Да. Сейчас. Иначе ты опять пропадёшь на несколько недель.

Он сказал это так, словно это была моя вина. Словно я сама, по собственной воле, исчезла тогда из столицы, бросила его, заставила волноваться. Словно я была не жертвой, а причиной.

У меня навернулись слёзы — горячие, мгновенные, как укол. Я заморгала, пытаясь загнать их обратно, и не дала им пролиться. Но голос, когда я заговорила, уже не слушался меня. Он срывался, дрожал, ломался на полуслове, хотя я изо всех сил старалась, чтобы он звучал ровно.

— Как будто это я виновата, — произнесла я сбивчиво, с надломом. — Как будто я сама убежала. Как будто я хотела, чтобы меня... А ты... Ты даже не спросил, где я была. Ты просто стоял и смотрел. И твоя невеста...

Линь поднялся. Медленно, без резких движений, словно боялся спугнуть. Подошёл ко мне вплотную — и обнял. Крепко, надёжно, как обнимают не друга, а часть себя, которую чуть не потеряли.

— Мне Бай-ху всё рассказал, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Тихо, не плачь. Я не знал. Когда я вернулся в столицу, её уже не было. Она исчезла раньше меня, а ты... ты тоже пропала. Я вернулся сюда один. Думал, ты уже дома. Ждал день. Два. Десять. — его голос дрогнул. — А потом мне сказали, что на караван напали, когда глава ордена приехал в город.

Я уткнулась лицом в его плечо и больше не сдерживалась. Слёзы текли сами, молча, и я чувствовала, как его ладонь гладит меня по голове — неуклюже, как в детстве.

— И ещё одно, — сказал он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Мы не помолвлены. Не были и не будем. Она всё придумала.

— Что? — я замерла, глядя на него сквозь мокрые ресницы.

— Никакой свадьбы не было. Никакого подарка. Она сказала это, чтобы ты... — он осёкся, подбирая слово, — чтобы ты была в ярости, а не в страхе. Чтобы ты злилась, а не плакала. Я не знаю, зачем ей это было нужно. Но она не моя невеста.

Я стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как внутри медленно, осторожно, словно боясь поверить, распускается что-то тёплое. Он не предавал меня. Он не выбирал её. Он просто был так же обманут, как и я.

— Прости, — прошептала я. — Я должна была рассказать тебе сразу.

— Да, — согласился он. — Должна была. Но я тебя прощаю. Как всегда.

Я помолчала, вытирая глаза рукавом, а потом подняла на него взгляд. В груди, сквозь усталость и слёзы, уже пробивался росток привычного озорства.

— Жаль, что так получилось с лисицей, — сказала я, опуская глаза.

— Что?

— Если бы не всё это... она была бы отличной невесткой.

Линь замер. На его лице медленно проступило выражение крайнего недоумения.

— Что? — только и смог вымолвить, глядя на меня расширенными глазами.

— Она красивая. — я широко улыбнулась, хотя на ресницах ещё блестели слёзы. — В будущем я бы нянчила самых красивых детей. Ты только представь: лисьи ушки и твой суровый нрав...

— Что ты такое говоришь... — Линь покачал головой, но я заметила, как уголок его губ дрогнул. Он смотрел на меня с тем выражением, какое бывает у человека, который понял: с этой женщиной ему никогда не будет скучно.

Мы стояли на пороге дома, в сером утреннем свете, и ветер с моря трепал волосы. До Хайлани доносились крики чаек и запах соли. Я всё ещё держала корзину в одной руке, а второй вцепилась в рукав Линя, как будто боялась, что он исчезнет.

— Идём, — сказал он, забирая у меня корзину. — Я помогу тебе собрать травы. А по дороге ты расскажешь мне всё. Честно. На этот раз — всё.

Я спускалась с холма, напевая себе под нос. Утро выдалось прекрасным: солнце уже прогрело склоны, море внизу отливало серебром, а корзина была полна свежих трав. Мы с Линем помирились, и от этого мир снова стал цветным — не серым, не тревожным, а таким, каким он был до всех этих демонов, караванов и пропавших недель. С ним за спиной, можно преодолеть всё. Даже то, что я сама о себе не знала.

Я так увлеклась этими мыслями, что не сразу заметила боль.

Она пришла резко — острая, скручивающая, будто кто-то вогнал мне в ногу раскалённую спицу. Я вскрикнула и споткнулась на ровном месте, едва не выронив корзину. Боль пульсировала где-то глубоко, под кожей, и на мгновение мне показалось, что нога сейчас откажет и я упаду. Но уже через несколько ударов сердца она исчезла — так же внезапно, как появилась.

— Что за... — пробормотала я, переводя дыхание. Наверное, просто наступила на острый камень. Не заметила, задумалась. Бывает.

Я наклонилась и подняла подол платья, чтобы осмотреть ушиб. И замерла.

По лодыжке, расходились чёрные линии. Тонкие, ветвистые, как корни мёртвого дерева. Они ползли вверх, к колену, и выглядели так, будто сама тьма просочилась под кожу. Я провела пальцем — кожа была холодной. Ни боли, ни тепла, ни привычной чувствительности. Только чернота. И она не стиралась.

— Что это? — прошептала я.

Голос прозвучал глухо, чужо, как со дна колодца. Я смотрела на свою ногу и не узнавала её.

Я ещё раз провела пальцами по чёрным венам — может, это грязь? Может, я испачкалась, пока собирала травы? Но линии не исчезали. Они были под кожей. Внутри. Я надавила сильнее — никакой боли. Только холод.

Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение, почти любопытство — как у ребёнка, который нашёл странный узор на камне. А потом, когда я опустила подол, распрямилась и снова посмотрела на море, до меня дошло.

Утром этого не было.

Я помнила свою ногу. Я мыла её вчера вечером — смывала дорожную пыль. Никаких чёрных линий. Никаких признаков беды. А теперь...

Я стояла на склоне холма, одна, с корзиной трав, и чувствовала, как внутри разливается ледяной, липкий ужас. Я не знала, что это такое. Я не знала, откуда оно взялось. Я не знала, пройдёт ли оно само — или станет хуже.

Заставила себя опустить подол. Заставила себя сделать шаг. Ещё один. Нога слушалась. Никакой боли. Только чернота под платьем, скрытая от чужих глаз.

Я пошла дальше — к Хайлани, к Яо, к Линю. Но теперь каждый шаг отдавался в висках одним и тем же вопросом: «Что это? Что это? Что это?» И ещё одним, более страшным: «Сказать им? Или молчать?» Я не знала ответа. Но, спускаясь с холма, я поняла, что моё прекрасное утро закончилось, так и не успев начаться.

Я уже предвкушала, как заварю у Яо её любимый улун и расскажу, что мы с Линем наконец помирились. Но не успела я дойти до двери «Павильона Алых Парусов», как она распахнулась сама — и на порог шагнул Вэй Чэнь.

Моё сердце подпрыгнуло. Честное слово, подпрыгнуло, как заяц в траве. Он был здесь! Мой угрюмый благодетель, которого я уже и не чаяла увидеть снова. Тёмные волосы, чёрное одеяние, острые скулы — всё как прежде. Даже выражение лица не изменилось: будто весь мир должен ему денег, а я — особенно.

— Господин Вэй! — завопила я на всю набережную, даже не пытаясь сохранить достоинство. Корзина подпрыгнула на локте, но я уже неслась к нему, лавируя между рыбацкими сетями и корзинами с уловом. — Господин Вэй! Подождите! Ну подождите же! Вы меня слышите?

Он слышал. И, судя по тому, как напряглись его плечи, очень хотел бы не слышать. Шаг его ускорился. Но убегать от меня бегом было бы совсем уж неприлично для человека его статуса, и я это знала. Потому и догнала его без труда.

— Вот это встреча! — выпалила я, пристраиваясь сбоку и сияя так, будто встретила родного дядюшку, который обещал оставить наследство. — Я так рада вас видеть! Вы даже не представляете!

— Цао Юнь, — произнёс он низким голосом, глядя куда-то поверх моей головы. — Ты всегда такая шумная?

— Только когда радуюсь! А сейчас я очень радуюсь. У меня для вас кое-что есть!

Я порылась в поясном мешочке и с торжеством извлекла бумажный свёрток. Конфеты из османтуса — золотистые, тающие во рту, те самые, что продают только в одной лавке у восточных ворот. Я купила их по дороге для Яо, но теперь всё встало на свои места: они были предназначены ему.

— Вот! — я сунула свёрток ему в руку, пока он не успел отшатнуться. — Это вам. В благодарность. За спасение моей жизни. Вы тогда так быстро ушли, что я даже спасибо не успела толком сказать.

Он уставился на свёрток с таким выражением, словно я вручила ему дохлую мышь.

— Конфеты?

— Ну да! А что? Нельзя? Вы меня дважды спасли, я должна была хоть как-то отблагодарить. В прошлый раз вы сбежали, в этот раз — не сбежите. Я решительно настроена.

— Решительно, — повторил он.

— Именно. — я просияла. — А теперь, пока вы не сбежали, ответьте: что вы делали в чайной у Яо? Я вас там никогда раньше не видела. Вы вообще похожи на человека, который пьёт чай только по приказу императора и только под страхом казни.

Он наконец поднял глаза от свёртка.

— Проезжал мимо, — сухо ответил он.

— Проезжали мимо? — я прищурилась. — Чайная Яо находится в конце набережной. Здесь даже дороги нормальной нет, только тупик. Вы что, специально свернули в тупик, чтобы проехать мимо?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между «я сейчас закричу» и «почему я до сих пор это терплю». Но свёрток за пазуху спрятал.

— Может, и свернул, — сказал он и пошёл прочь.

Я так и осталась стоять с открытым ртом. Он спрятал конфеты. И почти пошутил. Для Вэй Чэня это был колоссальный прогресс.

— Вы их только съешьте! — крикнула я ему в спину. — Они полезные!

Он не обернулся. Но шаг его, клянусь, на мгновение замедлился. А потом дверь чайной скрипнула, и на порог вышла Яо. Она скрестила руки на груди и проводила взглядом удаляющуюся фигуру.

— А-Юнь, — протянула она. — с кем ты разговариваешь?

— Да так не бери в голову. — улыбнулась ей в ответ.

Яо покачала головой, но на губах её мелькнула странная, задумчивая улыбка. Я не поняла, что она имела в виду. Но в тот момент мне было всё равно. Я наконец отблагодарила того, кто дважды спасал мне жизнь. И на душе от этого было тепло.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Вечером, когда Линь ушёл проверять силки, я заперлась в своей комнате и зажгла свечу. Огонёк дрожал, и тени на стенах дрожали вместе с ним. Я села на циновку, закатала подол и посмотрела.

Чёрные линии расползлись дальше. Теперь они поднимались почти до колена — тонкие, ветвистые, как трещины на старом фарфоре. Я провела по ним пальцем: кожа была холодной и гладкой, словно не моей. Ни боли, ни зуда, ни намёка на заживление. Только чернота, которая молча ползла вверх.

«Ничего, — подумала я. — Я травница. Я справлюсь».

Я достала свои запасы. Сушёный пустырник, корень имбиря, мазь из сосновой смолы, настойку календулы. Всё, что использовала для заживления ран и вытягивания ядов. Я смешивала, растирала, прикладывала, бинтовала. Меняла травы каждые два дня. Добавляла то, что обычно не использовала: горький ревень, вытяжку из гриба линчжи, даже толчёный жемчуг, который Яо когда-то подарила мне для самых сложных случаев.

Ничего.

Прошла неделя. Линии не исчезли и не побледнели. Они ползли дальше — медленно, неумолимо, как вода, которая просачивается сквозь плотину.

Я увеличила дозы. Попробовала прижигание — едва не закричала от боли, но кожа под ожогом осталась такой же чёрной. Попробовала компресс из толчёных ракушек с уксусом — Линь учуял запах из другого конца дома и спросил, не протухли ли мои травы. Я отшутилась. Сказала, что экспериментирую с новым рецептом.

Прошла ещё неделя. Линии подобрались к колену.

Я перестала спать по ночам. Сидела у свечи, перебирала свитки с записями, искала хоть что-то похожее на свои симптомы. Ни в одном травнике не было описания чёрных линий, которые не болят и не заживают. Я даже написала запрос старому знакомому из секты — тому самому, что когда-то учил меня различать грибы. Ответа пока не было.

Страх пришёл не сразу. Сначала было упрямство: я справлюсь, я всегда справлялась. Потом — раздражение: ну почему именно сейчас, когда всё только наладилось? Потом — глухое, тянущее чувство, которое я не могла назвать. И только когда линии достигли колена и поползли выше, я наконец призналась себе: мне страшно.

Я стояла посреди своей комнаты, глядя на ногу, и впервые за долгое время чувствовала себя совершенно беспомощной. Не как тогда, в лесу, когда демон с синими глазами тянул ко мне руку. Тогда был страх мгновенный, острый, как удар. Сейчас — другой. Медленный, холодный, как вода, которая поднимается в колодце и которую не вычерпать.

Я ничего не сказала Линю. Он только-только перестал хмуриться. Мы снова смеялись, болтали за ужином, строили планы на будущее. Я не могла разрушить это. Не сейчас. Не снова.

«Ещё немного, — говорила я себе каждое утро. — Ещё немного, и я найду лекарство. Я травница. Я справлюсь».

Но каждый вечер, закатывая подол, я видела, как чернота подбирается всё ближе к бедру. И с каждым днём верить в свои слова становилось всё труднее.

После всех дел, я отправилась к Яо. Дорога до чайного дома заняла чуть больше времени, чем обычно, — нога слушалась плохо, и я то и дело прихрамывала, хоть и старалась идти ровно. Но стоило мне переступить порог «Павильона Алых Парусов», как я тут же взяла себя в руки. Плечи расправила, улыбку нацепила и зашагала к стойке, надеясь, что никто ничего не заметил.

— А-Юнь! — Яо всплеснула руками. — Ты как раз вовремя. У нас сегодня гости.

Гостей и правда было двое. За дальним столиком сидел Бай-ху — всё такой же суровый, с идеально прямой спиной и руками, сложенными на груди. Рядом с ним пристроился его подчинённый — тот самый десятник. Увидев меня, он улыбнулся в усы и приподнял кружку в знак приветствия.

— Госпожа Цао! — прогудел он. — Ваша мазь — просто чудо. Колено уже не скрипит. Я теперь всем нашим рекомендую.

— Рада слышать, — искренне улыбнулась я и присела за соседний столик, стараясь не морщиться от боли в ноге.

Яо уже наливала чай — улун, мой любимый, с молочным послевкусием. Я обхватила пиалу ладонями и сделала вид, что полностью поглощена чаепитием. Но уголком глаза наблюдала.

Бай-ху рассказывал о делах Ордена — не секретных, но и не самых обычных. После нападения на караван и битвы у Жёлтого Камня демоны стали активнее по всей империи. Не только кукольники, но и другие твари — те, что раньше прятались по норам, теперь вылезали средь бела дня. Что-то назревало. Яо слушала, кивала, задавала вопросы — и я вдруг поймала себя на мысли, что они говорят как старые знакомые. Не как хозяйка чайного дома и важный гость, а как люди, которые знают друг друга давно и хорошо.

В голове мелькнуло воспоминание: тот ночной разговор у костра, который я подслушала по пути в Юньлань. Бай-ху говорил с господином Луном о какой-то Цюэ и каком-то Цин-луне. Имя Яо — Чжу Яо — было совсем другим. Я тогда подумала, что это разные люди. Может, и правда разные. Может, мне просто кажется. Я сделала глоток чая и отогнала подозрения.

Когда Бай-ху и десятник ушли, в чайном доме стало тихо. Яо проводила их до двери, а потом повернулась ко мне.

— Проводи меня до кладовой, — сказала она. — Поможешь переставить корзины с чаем.

Я поднялась — и тут же пожалела. Нога подвернулась, я едва не вскрикнула, но сдержалась. Яо, впрочем, уже смотрела на меня. Слишком пристально.

Когда мы вышли в узкий коридор, ведущий к кладовой, она вдруг остановилась.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросила она.

Вопрос повис в воздухе. Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Яо стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого никогда ничего нельзя было скрыть.

— О чём ты? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Что с ногой?

Я открыла рот. Закрыла. На мгновение мне захотелось всё рассказать. О чёрных линиях. О двух неделях бесплодных попыток. О страхе, который грыз меня изнутри. Но я сдержалась. Что она могла сделать? Яо — хозяйка чайного дома, мудрая, добрая, но всё же обычная женщина. Не целительница. Не маг. Она будет волноваться, а толку — ноль.

— Ничего страшного, — улыбнулась и помахала рукой, как будто отгоняя муху. — Подвернула ногу, когда травы собирала. Не в первый раз и не в последний. Ты же меня знаешь: я вечно спотыкаюсь на ровном месте. В прошлый раз вообще с дерева упала, помнишь?

Яо помнила. И посмотрела на меня так, будто я только что призналась в чём-то совершенно противоположном.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Через пару дней пройдёт. Я уже мазь приложила.

Она помолчала. Потом медленно кивнула.

— Хорошо. Но если что — ты знаешь, где меня найти.

— Знаю, — сказала я. — Всегда знаю.

Я отвернулась и пошла обратно в зал, стараясь ступать как можно ровнее. Спиной я чувствовала её взгляд. Яо не поверила. Но я не могла ей рассказать. Потому что если бы я рассказала, она бы начала искать ответы. И нашла бы их. И тогда мне пришлось бы признаться не только в том, что со мной что-то не так, но и в том, что я понятия не имею, что с этим делать.

Наставник пришёл, когда солнце уже клонилось к закату. Я как раз заваривала чай — простой, с мятой, — и едва не выронила чайник, увидев его на пороге. Наставник никогда не приходил ко мне домой. За все годы, что мы знали друг друга, — никогда. Он всегда ждал, пока я сама приду к нему: в секту.

— Наставник? — я посторонилась, пропуская его внутрь. — Что-то случилось?

Он вошёл молча, опираясь на посох, и опустился на циновку у очага. Я налила ему чай, он взял пиалу, но не пил. Просто держал её в ладонях, глядя куда-то сквозь огонь. Я сидела напротив и ждала. Если У Сюань приходил сам — значит, разговор предстоял серьёзный.

— Ты изменилась, Юнь-эр, — сказал он наконец. — Не только внешне. Внутри. У тебя что-то случилось?

Я попыталась улыбнуться:

— У меня всегда что-то случается. Ты же меня знаешь: демоны, караваны, падения в овраги. Ни дня без приключений.

Он не улыбнулся. Даже не покачал головой. Просто сидел и смотрел на меня своими невидящими глазами, и от этого взгляда мне становилось не по себе.

— Когда ты исчезла, — произнёс он, — я пытался увидеть тебя. Я искал тебя много дней. И не находил. Ты была скрыта от меня, Юнь-эр, и это пугает меня больше, чем я могу показать.

Я замерла. Скрыта? Что это значит? Я открыла рот, чтобы спросить, но он уже продолжил:

— Я не знаю, что окутало тебя. Но оно было сильным. Древним. Таким, с чем я не сталкивался уже много лет. — он помолчал и добавил: — А теперь ты вернулась, и я снова могу тебя видеть. Но что-то изменилось.

Мне стало холодно. Я вспомнила чёрные линии на ноге, которые не брали никакие травы. Неужели наставник это почувствовал?

— Со мной всё хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Правда. Я просто устала после дороги. С кем не бывает? Теперь я дома, рядом с тобой, с Линем, с Яо. Всё наладится.

У Сюань долго молчал, перебирая чётки. Потом вздохнул и поставил пиалу на стол.

— Просить помощи не стыдно дитя.

Его слова повисли в воздухе. Он не спрашивал. Не допрашивал. Просто говорил — тихо, спокойно, как всегда. Но от этого было только тяжелее. Я посмотрела на него — на старого слепого монаха, который вырастил меня, который верил в меня, когда никто не верил, — и вдруг поняла, что больше не могу молчать. Я открыла рот. Глупо, наверное, но мне захотелось рассказать ему всё: про линии, про страх, который грыз меня изнутри. Я набрала воздуха.

И в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Линь с корзиной, полной хвороста, и отряхивал одежду. — Я принёс дрова, — сказал он, глядя на нас. — Очаг скоро погаснет.

Я закрыла рот. Момент был упущен.

— Спасибо, — сказала я, поднимаясь. — Я как раз собиралась подкладывать.

У Сюань поднялся, опираясь на посох. Проходя мимо меня, он на мгновение задержался и негромко произнёс:

— Я буду ждать, Юнь-эр. Когда ты будешь готова.

И вышел в ночь, оставив меня одну с чувством, что я только что упустила что-то очень важное.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Я стояла высоко в горах. Вокруг, куда ни глянь, вздымались величественные пики, а глубоко внизу клубились облака. Небо над головой было пронзительно-голубым, и воздух пах сырой глиной и алыми цветами — запах, который показался мне смутно знакомым. Он тянулся откуда-то из глубины памяти, но я не могла его ухватить.

А потом картинка резко сменилась. Небо налилось алым, будто кто-то пролил кровь на облака. Вдалеке кто-то кричал — женщина. Её голос разрывался от невыносимой боли, и этот крик пронзал меня насквозь, заставляя сердце сжиматься от ужаса. Я не видела её лица, но знала: ей очень плохо. И никто не может ей помочь.

Я проснулась с ощущением жара в груди, словно внутри меня разгорался огонь. За окном едва серело. Линь ещё спал. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась выровнять дыхание. Сон не отпускал — крик женщины всё ещё звенел в ушах.

Утром, Линь что то делал за домом, когда в дверь тихо постучали. Я открыла. На пороге стоял мальчишка-посыльный из секты, тот самый, которому я когда-то заплатила за доставку письма. Он сунул мне в руку свиток и умчался, не дожидаясь ответа.

Я вышла за порог, чтобы Линь не видел. Присела на ступеньку и развернула свиток дрожащими пальцами. Старый монах из секты, которому я когда-то помогала с травами, отвечал на мой запрос.

Я читала, и мир вокруг меня замирал.

Он писал, что симптомы больше всего похожи на действие древнего яда ань-линов — кошек Тёмного Владыки. Эти существа всегда прятались там, где энергия их хозяина была сильнее всего. Под его троном, в его покоях, в развалинах его храмов. Там было тепло, вот они там и сидели, тысячелетиями питаясь этой энергией. По сути они безобидны, если их не трогать. Но их яд смертелен.

Я перечитала эти строки. Потом ещё раз.

Противоядие когда-то знал сам Тёмный Владыка и его приближенные. Но все они давно канули в лету, и теперь рецепта не знает никто.

И внизу, словно приговор, было приписано дрожащей рукой: «У отравленного есть максимум год».

Свиток выпал из моих пальцев и покатился по земле. Ноги подкосились. Я опустилась прямо в мокрую от росы траву, не чувствуя ни холода, ни сырости.

Год. Максимум год.

Та самая кошка, которой я извинилась и помахала рукой. Она поставила точку в моей судьбе — так просто, так нелепо, что хотелось смеяться. Но я не могла. Я сидела в траве, прижимая ладонь к груди, где всё ещё тлел отголосок ночного жара, и чувствовала, как внутри разливается ледяной, бездонный ужас.

Я не знала, сколько так просидела. Минуту? Час? Очнулась, только когда услышала далёкий скрип калитки — Линь возвращался.

Я подхватила свиток, сунула его за пазуху и заставила себя встать. Вытерла глаза. Поправила платье. И снова нацепила улыбку, за которой прятала всё — страх, боль, отчаяние.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

За всеми этими переживаниями я совсем забыла, что ещё вчера должна была навестить Яо. Спохватилась, только когда солнце уже начало садиться, окрашивая крыши Хайлани в золотой и розовый. Я схватила корзину с обещанными травами — та самая мазь для сна, которую Яо так ждала, — и выскочила за дверь. Линю на ходу крикнула, что скоро вернусь, и побежала вниз по склону, к набережной.

Даже если опоздаю к закрытию — не страшно. Я знала, где второй вход. Старая, неприметная дверь со стороны хозяйственного двора, которую Яо показала мне однажды с видом заговорщика: «Мало ли, захочешь зайти, когда у нас выходной». Я всегда думала, что это на случай чаепитий после полуночи, а не для чего-то серьёзного.

Дверь поддалась легко, я тихо проскользнула внутрь, в узкий коридорчик, что вёл мимо кладовой в главный зал. И тут же услышала шум. Не обычный — не звон пиал и не голоса посетителей. Крики. Грохот. Возмущённый вопль Яо, который я узнала бы из тысячи.

Я прижалась к стене и осторожно выглянула из-за угла.

В главном зале творилось невообразимое. Яо металась между столами, словно дикая кошка, и её голос звенел под потолком:

— Это не пытачная тебе, а приличное место! Я тебе что, палач? Убери это немедленно!

Она наступала на Бай-ху, который стоял, скрестив руки на груди, и даже не пытался оправдываться. Только хмурился.

— Я сказал — допросить, — прогудел он. — Не казнить.

— Допросить можно словами! А это, — она ткнула пальцем куда-то в центр зала, — это уже перебор!

Я перевела взгляд, и сердце ухнуло в пятки. Посреди зала, на стуле, был привязан мужчина. Вернее, парень — худой, светловолосый, с лицом, измазанным в грязи и крови. Возраст было сложно определить: то ли совсем юный, то ли просто измождённый. Его руки были стянуты за спинкой стула, и он тяжело дышал, опустив голову на грудь.

А напротив него, спиной ко мне, стоял ещё кто-то. Высокий, в тёмном одеянии, с военной выправкой. Я не видела его лица, но по тому, как напряглась спина Бай-ху, когда этот человек заговорил, поняла: он здесь главный.

— Мы просто задаём вопросы, — произнёс незнакомец ровным голосом. — Если он начнёт отвечать, верёвки не понадобятся.

Что здесь происходит? Кто этот парень? И почему Бай-ху, который всегда казался мне суровым, но справедливым, участвует в таком?

Я должна была выйти. Должна была спросить, что случилось. Но я стояла за углом, прижимая к груди корзину с травами, и не могла заставить себя сделать шаг. Слишком много вопросов. Слишком страшно услышать ответы.

Я замерла, прижимая к груди корзину с травами. Вот так номер. Я-то думала, что тихо прокралась, а меня заметили раньше, чем я успела решить, что делать дальше. Уйти незаметно? Поздно. Выйти и сделать вид, что я ничего не видела? Ещё глупее. Оставалось только стоять и хлопать ресницами, переводя взгляд с одного на другого.

Яо застыла с приоткрытым ртом, увидев меня. Бай-ху устало выдохнул и пробормотал что-то про то, что я вечно появляюсь не вовремя. А я вдруг поняла странную вещь. Впервые за долгое время я не была центром опасных приключений. Никто не пытался меня съесть, похитить или обвинить в преступлении. Я была просто случайным свидетелем. И от этого мне стало почти весело. Наконец-то кто-то другой вляпался в неприятности.

— Добрый вечер, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — Я тут травы принесла. Мазь для сна. Очень хорошая. Господин десятник подтвердит.

Незнакомец, стоявший спиной ко мне, медленно обернулся. Я встретилась с ним взглядом — и внутри что-то дрогнуло. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но я не могла понять, откуда. Высокий, с властной осанкой, тёмные глаза смотрели на меня с каким-то странным прищуром — не враждебным, но цепким, изучающим.

— Юнь, это не то, что ты думаешь! — выпалила Яо, всплеснув руками.

— Это то, что ты думаешь, — пробормотал незнакомец, не сводя с меня глаз. Потом перевёл взгляд на Бай-ху и спросил: — Кто она?

Бай-ху потёр переносицу — о, этот жест я знала наизусть — и ответил с той особой интонацией, с какой говорят о чём-то неизбежном и слегка раздражающем:

— Это Цао Юнь. Травница. Та самая.

— Та самая? — переспросила я, на всякий случай делая шаг назад. — Что значит «та самая»?

— Стой, — перебил он, и я застыла.

Он смотрел на меня. Не на Бай-ху, не на пленника, не на Яо. На меня. И в этом взгляде было что-то, отчего мне захотелось одновременно и провалиться сквозь землю, и сделать шаг вперёд.

— Значит, это ты, — хмыкнул он. — Наслышан.

Я не поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Вместо этого я наморщила лоб, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. Где-то я уже видела этого человека. Его лицо, изгиб бровей, этот пристальный, цепкий взгляд... И вдруг меня осенило:

— Я вас вспомнила! Мы встречались. У секты «Тяньму», в Цзинъюэчэн. Вы спросили моё имя, а я так растерялась, что даже не спросила ваше!

Он внимательнее посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло узнавание.

— Точно, — медленно произнёс он. — Вечно не удерживающаяся на ногах девчонка. Ты тогда чуть не упала с лестницы.

— Да, это я! — радостно улыбнулась, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Всё-таки приятно, когда тебя помнят, даже если помнят как неуклюжую растяпу.

Бай-ху за моей спиной выразительно покачал головой.

— Мы тут демона допрашиваем, — напомнил он сухо.

Я перевела взгляд на пленного. Он сидел на стуле, привязанный, и тяжело дышал. Лицо разбито, под глазом наливался синяк. Я вдруг поняла, что стою и глупо улыбаюсь посреди допроса. Улыбка медленно сползла с моего лица.

Я выглянула из-за плеча незнакомца и взглянула на связанного.

— Демона?

В моём представлении демоны выглядели иначе. Страшные существа с пустыми пуговицами глаз или твари, сотканные из тьмы и когтей. Но этот... Он был просто парнем. Измождённым, избитым, но парнем. С растрёпанными волосами и печальными глазами, в которых застыла глубокая, безнадёжная тоска. Он поднял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул вертикальный зрачок — нечеловеческий, жуткий, — а потом исчез. Я поёжилась, но жалость никуда не делась.

— Он не похож на демона, — сказала я как бы между прочим.

— Много ты понимаешь, девчонка, — фыркнул Бай-ху.

Я не обиделась. Я слишком пристально смотрела на пленного, пытаясь найти в нём хоть что-то звериное. Но видела только человека. Слабого, измученного, с глазами, полными тихой обречённости. Он напомнил мне Линя после того, как нас выгнали из секты, — такой же затравленный взгляд, такое же одиночество.

— Может, его стоит отпустить? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

В комнате повисла тишина. Яо застыла с чайником в руках. Бай-ху медленно повернул голову и уставился на меня так, будто я предложила прямо сейчас станцевать на столе. А незнакомец посмотрел на меня с выражением, от которого у меня мурашки побежали по спине. Не враждебно. Скорее так, будто я только что перешла какую-то невидимую черту.

— Ты либо очень добрая, — произнёс он наконец, — либо очень глупая.

— Обычно и то и другое одновременно, — пробормотала Яо.

Я хотела возразить, но пленный вдруг заговорил. Его голос был тихим и хриплым, словно он не разговаривал много дней.

— Я в сотый раз повторяю, это был не я.

— Конечно, так мы тебе и поверили, — хмыкнул Бай-ху.

И сделал то, чего я совершенно не ожидала.

Он с размаху ударил парня по лицу — тяжёлым, скупым движением, без замаха, без предупреждения. Голова пленного запрокинулась, стул покачнулся, и я услышала глухой, влажный звук удара. Я вздрогнула, прижимая к себе корзину с травами так, словно она могла меня защитить.

В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, как патока. Я смотрела на Бай-ху — на человека, с которым мы ехали через пол-империи, который ворчал, считал до ста, называл меня самой надоедливой женщиной на свете, — и не узнавала его. Тот Бай-ху, которого я знала, был суровым, но справедливым. Этот — ударил связанного. Безоружного. Даже не поморщился.

Я медленно осмотрела каждого в комнате.

Яо стояла у стойки, опустив глаза. Её лицо было бледным, но она молчала. Не кричала, как минуту назад. Не возмущалась. Просто стояла и молчала. И от этого молчания мне стало ещё холоднее.

Незнакомец — тот самый господин, которого я встретила у секты, — смотрел на пленного всё с тем же спокойным, изучающим выражением. Ни гнева, ни жалости. Будто удар был чем-то обыденным. Чем-то, что он видел сотни раз и перестал замечать.

А пленный... пленный медленно поднял голову. Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь с грязью на подбородке. Он не плакал. Не просил пощады. Просто смотрел перед собой и в его глазах, застыла безнадёжная усталость, что мне захотелось зажмуриться.

Что-то было не так. Что-то во всей этой сцене, в этой комнате, в этих людях, которых я, как мне казалось, знала. Словно я вдруг увидела их с другой стороны — той, которую они не показывали мне раньше. Или не хотели показывать.

Я перевела взгляд на Бай-ху. Он стоял, уперев руки в бока, и ждал ответа от пленного. Как будто удар по лицу был просто частью разговора.

— Зачем вы это сделали? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Бай-ху даже не обернулся.

— Это допрос, Цао Юнь. Не чаепитие.

— Допрос — это вопросы, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. — А это... это другое.

— А если он говорит правду? — спросила я. — Что тогда?

Незнакомец тяжело вздохнул и отвернулся. Ему явно надоел мой трёп. Бай-ху махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи: мол, иди, не вмешивайся во взрослые дела. Они перестали обращать на меня внимание и снова окружили пленника. Я видела, как напряглись плечи парня, как он вжал голову, ожидая нового удара.

— Стойте! — крикнула я, пытаясь найти выход, отговорку — да хоть что-нибудь. — Если я помогу вам... У меня есть идея.

Бай-ху замер. Незнакомец медленно обернулся. Яо вскинула голову. Все трое смотрели на меня с разной степенью скепсиса.

— И как же? — спросил незнакомец, приподняв бровь.

Я открыла рот — и замялась. Линь. Его дар — чуять правду и ложь — мог бы решить всё в один миг. Если пленный врёт, Линь это почувствует. Если говорит правду — тоже. Это было бы быстрее, чем побои, и куда надёжнее, чем догадки. Но привести его сюда значило втянуть в опасную игру. Я вспомнила, как он стоял у нашего дома, бледный, с красными глазами, и просил: «Больше никогда не исчезай». А теперь я сама собиралась позвать его на допрос демона.

Яо знала о даре Линя — я когда-то проговорилась. Но одно дело слышать, другое — видеть. Если они увидят, на что он способен, не навлечёт ли это на него беду? Не начнут ли за ним охотиться? Не станет ли он им нужен для более опасных и ужасных занятий.

Я перевела взгляд на пленного. Глаза, устремлённые на меня, были пустыми. В них не было ни надежды, ни мольбы. Он уже смирился. Он не ждал помощи. Он вообще ничего не ждал.

И это решило всё.

— Я... — я набрала побольше воздуха, — я...

Я хотела было ответить, но не успела. Дверь чайного дома с грохотом сорвало с петель, и в комнату ворвался чёрный дым — огромный, плотный, живой. Он клубился, как грозовая туча, и сносил всё на своём пути. Столы переворачивались, пиалы разлетались вдребезги, и я услышала, как кто-то вскрикнул — кажется, Яо.

Я даже не успела подумать, что делаю, — просто метнулась в угол, вжимаясь спиной в стену и обнимая корзину с травами, которую так и не выпустила из рук. Вокруг гремело, трещало, кто-то кричал, но за этой кромешной тьмой ничего нельзя было разглядеть. Только звуки борьбы, глухие удары, звон разбитого стекла — а потом тишина.

Тьма рассеялась так же внезапно, как появилась, — будто её всосало обратно в невидимую воронку. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Я открыла глаза и увидела разруху. Перевёрнутые столы, осколки посуды на полу, сорванные со стен украшения. Уцелевшие фонари мигали, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Яо лежала у стойки. Её глаза были закрыты, а лицо — пугающе бледным.

— Яо! — я вскочила на ноги, бросилась к ней, едва не поскользнувшись на осколках. Упала на колени рядом с ней, схватила за руку. Холодная. — Яо, очнись! Слышишь? Открой глаза!

Она не двигалась. Но дыхание было — слабое, неровное, но было. Я сжала её пальцы и вдруг поняла, что меня трясёт. Не от страха — от ярости. Кто посмел? Кто посмел ворваться в наш дом, напасть на моих друзей?

Я подняла голову и оглядела комнату. Бай-ху лежал у опрокинутого стола, прижав руку к голове, но уже пытался подняться. Незнакомец — тот самый господин из секты — стоял у дальней стены, тяжело дыша, и его тёмные глаза горели странным, нечеловеческим светом. Он был цел, но выглядел так, будто только что выдержал бурю.

И пленный. Стул, на котором он сидел, был пуст. Верёвки, ещё минуту назад державшие его запястья, валялись на полу, словно их перерезали чем-то острым.

— Где он? — выдохнула я.

Бай-ху выругался — грубо, длинно, — и с трудом поднялся на ноги. Незнакомец ничего не сказал. Только посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла то, чего не хотела видеть. Обвинение.

Я не чувствовала себя виноватой. Вот честное слово — не чувствовала. Я не звала этот дым. Я не помогала пленнику бежать. Я стояла в углу, вжимаясь в стену, и молилась, чтобы нас всех не убило. Если уж кто и был жертвой обстоятельств, то это я.

Но незнакомец смотрел на меня так, словно я саморучно перерезала верёвки и вывела демона за ручку.

Я сидела на корточках рядом с Яо, поправляя ей подушку под головой, и чувствовала этот взгляд спиной. Тяжёлый. Обвиняющий. Я буквально кожей ощущала, как он сверлит мне затылок. Я обернулась — да, он смотрел. Не на разгромленный зал. Не на сломанную дверь. На меня. И в его глазах читалось что-то среднее между «я тебе не верю» и «ты мне с самого начала не нравилась».

— Что? — не выдержала я. — Вы думаете, это я?

Он ничего не ответил. Только прищурился. От этого молчания мне стало ещё хуже.

— Я стояла в углу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меня чуть не убило, если вы не заметили. Яо лежит без сознания, Бай-ху ударился головой, а вы стоите и смотрите на меня так, будто я всё это подстроила. Это не я. Я не имею к этому никакого отношения.

— Ты предлагала его отпустить, — произнёс он наконец.

— И что? — я всплеснула руками. — Предлагать — не значит делать! Я предлагала вам мазь для сна, но вы же не думаете, что я вас усыплю и ограблю?

Он не ответил. Только отвернулся к Бай-ху, который уже поднимался с пола, потирая ушибленную голову.

Я стиснула зубы и снова повернулась к Яо. Проверила пульс — ровный. Дыхание — спокойное. Она просто потеряла сознание, возможно, от удара. Я поправила влажную тряпку на её лбу и прошептала:

— Всё будет хорошо. Я здесь.

Яо не ответила. Но её веки чуть дрогнули, и я услышала тихий, почти неслышный вздох. Она приходила в себя.

А этот незнакомец — кем бы он ни был — всё ещё стоял у дальней стены и молча смотрел на меня. Я решила не обращать внимания. Пусть думает что хочет. Я знала правду. Яо знала правду. И, наверное, этого было достаточно.

На рассвете мне пришлось вернуться домой. Яо уже пришла в себя — слабая, но живая, — и Бай-ху вызвался присмотреть за ней. Незнакомец исчез ещё раньше, не попрощавшись и не сказав, куда направляется. А я побрела по тихим утренним улицам, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мельницу.

Дома было тихо. Я толкнула дверь и замерла на пороге. Линь спал за столом, уронив голову на скрещенные руки. Рядом стояла нетронутая кружка с остывшим чаем — ждал. Ждал, пока я вернусь, и не заметил, как уснул. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее одновременно. Он не спал всю ночь. Из-за меня.

Я накинула на его плечи одеяло и вышла в огород. Прополка всегда помогала мне привести мысли в порядок. Сорняки не задают вопросов, не смотрят осуждающе, не исчезают в клубах чёрного дыма. Через час грядки были чистыми, а на душе — чуть спокойнее. Я вернулась в дом, разожгла очаг и принялась готовить завтрак. Рис, овощи, немного сушёной рыбы — просто, сытно, по-нашему.

Линь проснулся, когда я уже расставляла миски. Он поднял голову, поморгал, глядя на меня, и ничего не спросил. Только потянулся к чаю, поморщился — холодный, — но пить не стал. Его лицо было хмурым. Не злым — скорее усталым. Он смотрел на меня и ждал. Давал шанс рассказать самой.

И я рассказала. Всё. Про чайный дом, про незнакомца, про демона, про удар Бай-ху, про чёрный дым, который снёс всех, как щепки. Про то, что подумала привести его на допрос. Про то, что пленный сбежал, а незнакомец смотрел на меня так, будто я сама открыла ему дверь.

Линь слушал молча. Когда я дошла до того, что предложила использовать его дар, он нахмурился. Но не перебил. А когда я закончила, сказал ровно:

— Ты всегда можешь на меня положиться. Если я нужен — зови. Не важно, день или ночь.

Я посмотрела на него. Мой Линь. Мой вечно хмурый и ворчливый. Он даже не колебался.

— Знаешь, — сказала я, помешивая рис в миске, — я рада, что так получилось. Что мне не пришлось тебя звать. После того, что я увидела... — замолчала, вспоминая, как голова пленного запрокинулась от удара. — Я тоже не беспомощная, Линь. Если я могу защитить тебя, просто не втягивая в это, — оно того стоит. Ордену такой, как ты, несомненно пригодился бы. И я надеюсь, что они никогда не узнают о твоей силе. Я жалею, что вообще об этом подумала.

Линь долго молчал. Потом взял палочки и пододвинул к себе миску с рисом.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

В городке Хайлань всё затихло. Дни потянулись спокойные, почти сонные — никаких демонов, никаких допросов, никаких чёрных дымов, сносящих двери. Бай-ху покинул город ещё на прошлой неделе, спеша на подмогу в восточные земли. Многие корабли вернулись в этом месяце из долгого плаванья, и чайный дом Яо был забит до отказа: моряки, торговцы, путники — всем хотелось горячего чаю и свежих новостей. Яо была по уши в делах, и мы с ней почти не виделись. Для нас это было странно — раньше я забегала к ней через день. Но теперь я не спешила навещать подругу.

На прошлой неделе яд поднялся до локтя. Ещё немного — и чёрные линии будут видны на запястье, а это значило, что Яо заметит их в ту же секунду, как только подаст мне пиалу.

Начались первые холода, и это дало мне отсрочку. Я достала платья с длинными рукавами, те, что обычно носила только в самую морозную зиму. Дома перед Линем я тоже пряталась: варила травы, повернувшись спиной, поправляла воротник, прежде чем сесть за стол. Если он замечал, что я стала одеваться теплее, — ничего не говорил. Может, списывал на осеннюю сырость.

Но я знала, что это ненадолго. Чёрные линии подбирались к запястью, и когда они выползут на кисти, когда поползут выше, к локтям, а потом — к шее, — я больше не смогу прятаться. Мне придётся рассказать.

Я лежала ночью без сна и представляла этот разговор. Линь выслушает молча — он всегда так делает. А потом спросит: «Почему ты не сказала раньше?» И я не буду знать, что ответить. Потому что правильного ответа нет.

Я собирала травы в огороде, когда услышала крик. Не обычный — не детский, не рыбацкий, — а тот, от которого кровь стынет в жилах. Я бросила корзину и выбежала за калитку.

Соседский мальчишка, сын рыбака, бежал ко мне, и лицо его было белым как мел.

— Госпожа Цао! Госпожа Цао, скорее! Ваш брат... он... там...

Я не дослушала. Я уже бежала.

Линя принесли на носилках — двое охотников, с которыми он иногда ходил на дичь. Он был без сознания. Лицо серое, как пепел, дыхание — редкое, поверхностное. Левая рука, перетянутая чьей-то грязной тряпкой, распухла до локтя. Сквозь повязку проступала кровь — тёмная, почти чёрная, с тяжёлым запахом гниющей плоти.

— Капкан, — коротко сказал один из охотников. — Старый и ржавый. Он проверял силки у реки и не заметил. Мы нашли его только через несколько часов. Он потерял много крови.

Я опустилась на колени рядом с носилками и взяла его за руку. Холодная. Влажная. Пульс едва прощупывался. Я смотрела на Линя и не могла узнать его. Что-то внутри меня оборвалось и упало в пустоту.

— Помогите занести его в дом, — сказала я, и голос прозвучал чужодо, как будто не мой.

Первую ночь я не спала совсем. Промыла рану, приложила всё, что знала: мазь от заражения, настойку календулы, толчёный корень имбиря. Но к утру Линь не очнулся. Жар поднялся такой, что я боялась прикоснуться к его лбу. Он бредил — звал меня, звал какую-то женщину по имени, которого я не знала, просил не уходить.

Местный лекарь, старый господин Ван, пришёл к полудню. Он долго осматривал рану, нюхал повязку, щупал пульс. Потом покачал головой:

— Заражение. Глубокое. Яд от ржавого металла уже в крови. Я сделаю всё, что смогу, но...

— Что «но»?! — я вцепилась в его рукав. — Вы должны его спасти! Вы же лекарь!

— Я лекарь, а не бог, девочка, — мягко ответил он. — Нужен кто-то опытнее. Я слышал, что в Цанчжоу есть господин Хэ. Он лучший на восточном тракте.

— Так позовите его! Немедленно!

Он ушёл, пообещав отправить посыльного. А я осталась. Сидела у постели Линя, сжимая его горячую руку, и смотрела, как он угасает.

Три дня я ждала. Три дня Линь метался в бреду, а я меняла компрессы, поила его отварами и молилась всем богам, которых знала. И тем, в которых не верила. На четвёртый день господин Хэ прибыл — высокий, сухой, с усталыми глазами и кожаным саквояжем. Он осмотрел Линя, обработал рану, долго щупал пульс. Я стояла рядом, затаив дыхание.

— Инфекция глубокая, — сказал он наконец. — Я сделал всё, что мог. Но обычные средства здесь бессильны.

— Как? — прошептала я. — Скажите, что вы шутите. Вы ведь не всерьёз.

Он посмотрел на меня — и в его взгляде была такая спокойная, такая привычная печаль, что я поняла: он не шутит. Он видел такое уже сотни раз.

— При таком заражении люди умирают за несколько дней, — произнёс он. — Но ваш друг... — он замялся, подбирая слова. — Он держится. Я не знаю, что даёт ему силы. Может быть, неделя. Может быть, две. Может быть, больше. Этого я обещать не могу. Но я слышал об одном человеке. Старый отшельник, живёт в северных горах. Говорят, он владеет древними секретами врачевания, которые недоступны простым смертным. Если кто и способен вытащить вашего друга — то только он.

Я замерла. Обдумывая сказаное.

— Но он не приходит к людям, — добавил господин Хэ. — За ним нужно идти самим. И дорога туда неблизкая.

— Я пойду, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я найду его. Сколько бы это ни заняло.

Лекарь ушёл, оставив рецепт — дорогие лекарства, которые могли замедлить инфекцию, но не победить её. Я проводила его до двери и вернулась к Линю. Села рядом, взяла его за руку. Горячую, но живую. Он всё ещё дышал. Он всё ещё боролся.

— Ты только дождись меня, — прошептала я, гладя его по спутанным волосам. — Слышишь? Я приведу помощь. Я вернусь. Только дождись.

Он не ответил. Только веки дрогнули, будто он услышал меня сквозь бред.

Я поцеловала его в горячий лоб и начала собираться в дорогу.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Рядом я положила ещё одну записку — для соседей, господина и госпожи Чжао, что жили через дорогу. Добрые люди, бездетные, всегда помогавшие нам с Линем по мелочам. Я просила их захаживать, приносить воду, топить очаг, если Яо будет занята в чайном доме. Знала, что они не откажут.

Дорога до столицы заняла больше недели. Я шла пешком, потому что лошади у нас не было, а просить чужую значило объяснять, зачем она мне. Этого я не могла. Я просто шла. По тракту, через холмы и редкие перелески, мимо деревень, где лаяли собаки и крестьяне провожали меня долгими взглядами. Ночевала на постоялых дворах, когда хватало денег, или прямо у костра, завернувшись в плащ. Холодало с каждым днём, и я всё сильнее куталась в одежду, пряча не только чёрные линии на руке, но и лицо от ледяного ветра.

Я шла и думала, что двигаюсь слишком медленно. Ноги стирались в кровь, хотя я меняла повязки каждое утро. С каждым днём я всё острее чувствовала, как время утекает сквозь пальцы. Линь там, в Хайлани, борется за жизнь. А я здесь, тащусь по дороге, не в силах ускорить шаг. Эта мысль грызла меня изнутри, и я подгоняла себя, даже когда тело молило об отдыхе.

В Лунцзин я вошла под вечер. Столица встретила меня шумом, от которого я отвыкла за время болезни Линя. Рынки, лавки, крики торговцев, грохот повозок. Я не задерживалась. Сразу направилась к восточным воротам, где, как я помнила, был лошадиный рынок. Денег у меня было в обрез — только то, что удалось скопить за последние недели, и то немногое, что оставил господин Хэ на лекарства. Но лошадь была нужна. Пешком я не успею.

Торговец, старый суетливый человек с жидкой бородой, долго уговаривал меня купить молодого жеребца. Я только качала головой. В конце концов выбрала невысокую гнедую кобылу — не молодую, но крепкую, с грустными, понимающими глазами. Она напомнила мне Хмару, мою лошадь из лагеря Бай-ху. Я назвала её Ветерок, хотя в ней было столько же ветра, сколько в старой сосне. Но она была надёжной. Это главное.

Я выехала из Лунцзина на рассвете следующего дня. Впереди лежал долгий путь на север, к горам, где, как говорили, живёт отшельник. Я не знала, найду ли его. Не знала, успею ли. Но я знала одно: я сделаю всё, что в моих силах. Потому что Линь ждал. И я не могла его подвести.

Я остановилась на ночлег в небольшой деревушке к северу от столицы. Постоялый двор был забит — какой-то купеческий караван занял почти все комнаты, — и мне пришлось сидеть в общем зале, ожидая, пока освободится хотя бы угол. Я устало жевала лепёшку, запивая её жидким чаем, и думала о Лине.

— Можно к вам?

Я подняла голову. Передо мной стоял юноша — почти мальчишка, — с растрёпанным хвостом и такой широкой улыбкой, будто мы были старыми друзьями. Он уже поставил свою миску на мой стол и усаживался напротив, не дожидаясь ответа.

— Вы ведь тоже на север? — спросил он, пододвигая к себе чашку. — Я сразу понял. У вас лицо человека, который очень далеко едет и очень спешит. У меня такое же. Я Шэнь И, кстати. Можно просто И или Шэнь. Как вам удобнее. А вас как зовут?

Я моргнула. Он говорил так быстро, что я не успевала вставить слово.

— Цао Юнь, — сказала я, когда он на секунду замолчал, чтобы отхлебнуть чай.

— Цао Юнь! — он просиял. — Красивое имя. И необычное. Облачная трава... поэтично. Вы, случайно, не травница? У вас руки пахнут мятой. Я заметил, ещё когда вы вошли.

Я невольно улыбнулась. Он действительно заметил. Мало кто обращает внимание на такие мелочи.

— Травница, — подтвердила я. — А вы...

— Я путешествую. Ищу кое-что. Вернее, кое-кого. Вы на север, я на север. Идеальное совпадение!

Я смотрела на него и не могла понять: он меня раздражает или веселит? В его манере говорить было что-то до боли знакомое. Я вдруг поймала себя на мысли, что он напоминает мне... меня саму. Ту Цао Юнь, которая когда-то засыпала вопросами господина Луна в дороге на Юньлань.

— Зачем вам на север? — спросила я.

— За братом, — он чуть погрустнел, но улыбка быстро вернулась. — Точнее, за помощью для брата. Я слышал легенду об отшельнике в северных горах. Говорят, он может вылечить что угодно. Или помочь. Или хотя бы подсказать. В общем, я надеюсь, что он не откажет.

— Я слышала ту же легенду.

— Вот видите! — он хлопнул ладонью по столу. — Мы уже нашли общую тему. Это судьба. Определённо судьба.

Я хотела отказаться. Путешествовать одной было безопаснее. Но что-то в этом юноше — в его улыбке, в его неуёмной болтовне — заставило меня передумать. Может быть, дело было в том, что он напомнил мне о себе. Может быть, в том, что мне было одиноко.

— Хорошо, — сказала я. — Поедем вместе. Но учтите: я еду быстро. И я не люблю, когда меня отвлекают.

— Я тоже не люблю! — радостно соврал он.

По дороге он действительно оказался болтливым. Через день я знала, что его любимая еда — рисовые шарики с бобовой пастой, что он боится змей, что он когда-то пытался научиться играть на флейте, но соседи взмолились о пощаде. Он задавал вопросы — бесконечные, как море. О травах, о Хайлани, о Лине.

— А ваш друг, — спросил он однажды вечером, когда мы сидели у костра, — какой он?

Я задумалась, глядя в огонь.

— Ворчливый, — сказала я наконец. — Но надёжный. Он всегда рядом. Даже когда я этого не заслуживаю.

Шэнь И замолчал. На его лице появилось странное выражение — тоска пополам с чем-то ещё.

— У меня тоже есть брат, — сказал он тихо. — Старший. Мы... не очень близки. Точнее, он не очень близок со мной. Всегда был одиночкой. Но я всегда брал с него пример, хоть он и не знает об этом. — он помолчал, ковыряя веткой угли. — И теперь ему нужна помощь, а он наотрез отказывается её принимать. Думает, что так оберегает нашу семью. А на самом деле... — он осёкся, тряхнул головой и натянуто улыбнулся. — Ладно, давайте спать. Завтра ещё один долгий день.

Я не стала допрашивать. Но в ту ночь, засыпая, я думала о том, что Шэнь И, при всей своей болтливости, хранит какую-то тайну. Такую же, как я сама.

Мы въехали в городок ближе к вечеру. Названия я не запомнила — все мои мысли были о том, как бы поскорее добраться до севера, — но Шэнь И, разумеется, уже успел выяснить у какой-то старухи у ворот, где лучший постоялый двор, почём нынче овёс и как зовут местного главу. Я только покачала головой.

Постоялый двор оказался чистым и почти пустым. Трактирщик — круглолицый, с засученными рукавами — встретил нас радушно, но вид у него был какой-то взъерошенный.

— Вы, господа, откуда будете? — спросил он, ставя перед нами миски с лапшой.

— С юга, — начал Шэнь И и вдруг, бросив на меня короткий взгляд, добавил с важным видом: — Мы, вообще-то, из Ордена Охотников. Специальный отдел по особо опасным травяным делам.

Я чуть не поперхнулась лапшой. Трактирщик вытаращил глаза.

— Из Ордена? — он всплеснул руками. — О боги, как вовремя! Они только вчера уехали, ваши-то. А сегодня утром я заглянул в подвал, а там... — он понизил голос, — тварь. Шуршит. Глаза светятся. Я дверь сразу закрыл и запер. Боялся, что вылезет.

Шэнь И побледнел. Так побледнел, что я это заметила даже в полумраке трактира. Я же отложила палочки и посмотрела на него долгим взглядом. Сказать, что я не разделяла его энтузиазма, — ничего не сказать. Я своими глазами видела, что бывает, когда шутки с демонами заканчиваются.

— Мы...

— Мы обязательно разберёмся! — перебил Шэнь И, и улыбка его стала какой-то стеклянной. — Правда, госпожа Цао? Это же наша работа.

— Специальный отдел, — пробормотала я. — По травяным делам.

— По особо опасным, — добавил он, и я поняла, что пути назад нет.

Через пять минут мы стояли у двери в подвал. Шэнь И сжимал в руках метлу, которую ему вручил трактирщик за неимением меча.

— Это всё, что у меня нашлось, — извинялся он. — Мечи ваши коллеги забрали с собой, сказали — казённое имущество.

— Метла — отличное оружие, — мрачно сказала я. — Если тварь окажется пыльной.

— Очень смешно, — буркнул Шэнь И. — Прямо обхохочешься.

Он толкнул дверь, и мы спустились в темноту. Я держала свечу, он — метлу наперевес. Из угла доносился подозрительный шорох и чьё-то дыхание. Глаза действительно светились — два жёлтых огонька в темноте.

— Выходи! — крикнул Шэнь И дрожащим голосом. — Именем Ордена Охотников!

Огоньки моргнули. А потом из темноты, тряся бородой, вышла старая коза.

Она посмотрела на нас с выражением глубочайшего недоумения — мол, «я тут вообще-то застряла, а вы орёте», — и тихо заблеяла.

Шэнь И замер с поднятой метлой.

— Коза? — выдохнул он. — Это просто коза?

— Демон, — сказала я. — Страшный и рогатый с бородой.

— Очень смешно. Поможешь?

— Не-а, ты же у нас глава отдела по особым травяным делам, — я привалилась плечом к стене, поднимая свечу повыше. — Вот и решай.

— Так ты не мне поможешь?!

— Не-а. Ты сам сказал — мы из Ордена. Я простой подмастерье, вот и решай.

Следующие полчаса Шэнь И гонялся за козой по подвалу, оступаясь в какие-то ящики, дважды роняя метлу и один раз — врезавшись в стену. Коза уворачивалась с грацией, которой позавидовал бы любой демон. Я стояла у лестницы, держала свечу и давала советы.

— Заходи слева! Нет, слева от тебя, а не от меня! Она тебя обходит!

— Я знаю, что она меня обходит! — вопил он. — Она уже третий раз обходит!

— Не кричи, а то коза испугается. Или я испугаюсь. У меня свеча дрожит.

— Цао Юнь!!!

В итоге козу изловили. Шэнь И, красный, взмокший, с соломой в волосах, вытолкал её через заднюю дверь на улицу. Коза на прощание боднула его в колено и с достоинством удалилась.

Когда мы вернулись в зал, трактирщик смотрел на нас, как на героев. Шэнь И, всё ещё тяжело дыша, принял благодарность с таким лицом, будто только что в одиночку победил армию кукольников. Я стояла рядом и молчала, еле сдерживая смех.

— Как же мне вас благодарить! — восклицал трактирщик, подливая нам чай. — Вы спасли мой подвал! Бесплатный ужин за мой счёт, господа охотники!

— Пустяки, — величественно произнёс Шэнь И. — Это наша работа.

— Особо опасные травяные дела, — добавила я, и он подавился чаем.

С тех пор я называю его не иначе как Повелитель Коз. Он краснеет, бурчит что-то про «я просто не хотел, чтобы трактирщик разочаровался в Ордене», но втайне, я знаю, ему это нравится. И когда мы едем по тракту и он снова начинает хвастаться перед случайными попутчиками, я только улыбаюсь и качаю головой. Пусть болтает. У него это неплохо получается.

Дни на тракте сливались в череду утомительных переходов, но Шэнь И умудрялся превращать каждую остановку в маленькое приключение. Он находил забавное в самых обыденных вещах: в форме облаков, в голосе деревенского глашатая, в том, как важно вышагивает петух у обочины. Я смеялась — искренне, до слёз, — а потом вдруг замолкала на полуслове.

Потому что Линь сейчас лежит дома. С нашей соседкой и Яо, которые сменяют друг друга у его постели. А я здесь, на дороге, и смеюсь над петухами.

Шэнь И замечал это. Не мог не заметить. Он вообще был внимательным — при всей своей болтливости умел видеть то, что другие прячут. Но вопросов не задавал. Когда я затихала, он не тянул из меня признаний, не засыпал сочувствием. Просто оставался рядом. Молча подливал чай в мою кружку, подбрасывал хворост в костёр, заваривал мяту, которую я смогла найти ещё утром. Его молчание было тёплым и ненавязчивым.

Однажды вечером, после очередного привала, когда мы сидели у костра и он в десятый раз пересказывал историю о том, как мы изгоняли козу, я поймала себя на том, что улыбаюсь. Широко, искренне. А потом улыбка медленно сползла, и я уставилась в огонь.

Шэнь И помолчал. Потом протянул мне кружку с мятой.

— Знаешь, — сказал он, словно понял всё за секунду, — когда моему брату было плохо, я тоже думал, что не имею права быть счастливым. А потом понял: если я перестану радоваться, ему легче не станет.

Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня — в огонь, и лицо его было непривычно серьёзным.

— Ты не предаёшь его тем, что смеёшься, — добавил он тихо. — Ты просто остаёшься живой. Это естественно.

Я не нашлась с ответом, просто обхватила кружку обеими ладонями и сделала глоток. Мята была горячей и пахла домом. Мы долго сидели молча, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько недель назад я не знала о существовании этого юноши, а теперь он сидит рядом со мной у костра и говорит именно то, что мне нужно услышать. Не то, что я хочу. Не пустые утешения. А правду — простую и ясную, как воду в роднике.

Я смотрела на Шэнь И и вдруг осознала, что за всю дорогу он ни разу не спросил, что гнетёт меня. Не потому что ему было всё равно. Наоборот. Он чувствовал, когда нужно говорить, а когда — молчать. Когда рассмешить, а когда просто подлить чаю. Он был именно тем, кто помогал мне держаться на плаву, не давал расклеиться от тревоги и переживаний.

И сейчас, глядя на него, я почувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями страха и вины, разжимается крошечный, тугой узел. Я всё ещё боялась за Линя. Всё ещё ненавидела себя за то, что не могу быть рядом с ним. Но теперь я знала: я не одна. И от этого знания дышать становилось чуть легче.

Северные горы встретили нас тишиной и холодом. Не тем холодом, к которому я привыкла в Хайлани, — влажным, морским, с солёным ветром, — а совсем другим. Сухим, колючим, пронизывающим до костей. Здесь даже снег был другим: не мягким и пушистым, как на побережье, а жёстким, скрипучим, словно толчёное стекло.

Мы поднимались всё выше. Тропа сужалась, петляя между скалами, и Ветерок то и дело прядал ушами, всхрапывая. Шэнь И шёл впереди, прокладывая путь, и я видела, как его плечи напряжены под тонким плащом. Он не жаловался. Ни разу. Даже когда ветер стал резать лицо.

— Здесь! — крикнул он, указывая на небольшую расщелину в скале. — Укроемся!

Я попыталась слезть с лошади, но ноги не слушались. Они были ватными, чужими, и я едва не рухнула в снег. Шэнь И подхватил меня в последний момент — легко, будто я ничего не весила, — и почти втащил в укрытие. Расщелина оказалась неглубокой, но достаточной, чтобы укрыться от ветра. Он усадил меня на плоский камень и принялся разводить костёр.

— Ты... как ты вообще... — я запнулась, стуча зубами. — Тебе что, не холодно?

— Холодно, — отозвался он, высекая искры. — Но я вырос в горах. Ну, не в таких, но похожих. У нас зимы были суровые.

Я смотрела на него и не могла понять. Его губы посинели, пальцы дрожали, но он двигался — быстро, уверенно, — добывая огонь из непослушного трута. Когда пламя наконец занялось, он повернулся ко мне и, не говоря ни слова, накинул мне на плечи свой плащ. Тёплый, пахнущий дымом и чем-то ещё — кажется, хвоей.

— Ты с ума сошёл! — я попыталась стянуть плащ обратно. — А ты?

— А я пока костёр разведу побольше. Сиди.

Я хотела возразить, но зубы стучали так, что я не могла выговорить ни слова. Шэнь И усмехнулся и вернулся к костру, подбрасывая сухие ветки, которые он, кажется, предусмотрительно собрал ещё внизу. Я куталась в его плащ и чувствовала, как тепло медленно, нехотя возвращается в мои пальцы. Он сидел напротив, скрестив ноги, и протягивал руки к огню.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказала я, когда зубы наконец перестали стучать.

— Чем же? — он поднял бровь.

— Своей выдержкой. Ты же... младший. Ты должен был ныть, что устал, что холодно, что коза была лучше.

Он рассмеялся — тихо, хрипловато.

— Я младший, но это не значит, что я слабый. Просто мой брат... — он замолчал, глядя в огонь. — Мой брат всегда был сильнее. Я привык быть в его тени. Но это не значит, что я ничего не умею.

— Ты умеешь, — сказала я. — Ты умеешь гораздо больше, чем показываешь.

Он не ответил. Только улыбнулся — одними уголками губ, как улыбался, когда я называла его Повелителем Коз.

Ночью холод усилился. Ветер выл за стенами расщелины, и костёр, хоть и горел ровно, не мог согреть нас полностью. Я снова начала дрожать, и Шэнь И, заметив это, пересел ближе. Не говоря ни слова, он обнял меня за плечи и притянул к себе. От него исходило тепло и я почувствовала, как дрожь отступает.

— Спи, — сказал он. — Я подежурю. Я не дам тебе замёрзнуть.

— А ты...

— Я привык. Спи.

Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. И последнее, что я помнила перед тем, как темнота накрыла меня, — его тихий, спокойный голос, обещавший, что всё будет хорошо.

— Откуда у тебя вообще эта карта? Она настоящая? Может, тебя обманули? Кому ты её показывал? Почему ты раньше не говорил, что у тебя есть карта? Мы что, всё это время ехали наугад? А если бы я знала, что у тебя есть карта, я бы вела себя по-другому! Ну, может, не по-другому, но я бы... ой, смотри, это вон та скала? Она похожа на медведя! Или на дракона? Как думаешь, драконы вообще водятся в этих горах? Я слышала, что...

— Цао Юнь, — тихо сказал он. — Помолчи.

Я замолчала на полуслове. Не потому что он прикрикнул или резко оборвал меня — нет, голос его был спокойным и даже негромким. Но что-то в этом голосе было такое, чего я никогда не слышала раньше. Ни за все те дни, что мы провели в пути, — а это, на минуточку, чуть больше месяца. Месяц ночёвок у костра, утренних сборов, бесконечных историй, шуток, споров о том, кто съел последнюю лепёшку. И за всё это время я ни разу не видела его таким серьёзным.

Он стоял, склонившись над картой, которую достал из-за пазухи только сегодня утром, и лицо его было совершенно чужим. Не мальчишеским, не озорным, а сосредоточенным, почти жёстким. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. Он бормотал что-то себе под нос — не мне, а скорее самому себе, — сверяя карту с местностью. Я видела, как его глаза движутся от рисунка к скалам и обратно.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был тот же Шэнь И — растрёпанный хвост, знакомый плащ, — но в то же время совсем другой. Словно за маской болтливого юноши, которую он носил всё это время, прятался кто-то ещё. Кто-то, кто умеет быть серьёзным.

— Мы почти на месте, — сказал он, не поднимая глаз от карты. — Видишь вон тот пик, похожий на сломанный зуб? Пещера должна быть прямо под ним.

Я хотела спросить, откуда он знает. Хотела спросить, почему он раньше не говорил, что у него такая точная карта. Хотела спросить, что ещё он скрывает. Но вместо этого просто кивнула. Потому что в его голосе было что-то, что заставило меня понять: сейчас не время для вопросов.

Мы добрались до места, отмеченного на карте, чуть больше чем через сутки. Последний переход был самым трудным: тропа сузилась до карниза над пропастью, Ветерок испуганно всхрапывал, и мне пришлось спешиться и вести его в поводу. Но когда мы наконец обогнули последний утёс, я сразу поняла — мы пришли.

Это было невозможно не понять.

Прямо перед нами, за завесой ледяного водопада, который не замерзал вопреки всем законам природы, открывался вход в пещеру. Вода струилась тонкими серебряными нитями, и в ней играли крошечные радуги — хотя солнца здесь, в ущелье, почти не было. Вокруг входа, прямо на голых камнях, росли травы — те самые, которые я тщетно искала в своих свитках, которые не должны были расти на такой высоте, в таком холоде. Но они росли. Они светились — едва заметно, словно в каждом листке теплилась крошечная искра.

Я замерла, разглядывая их, и не могла оторвать взгляд. Это были не просто травы. Это была магия. Живая, древняя, пронизывающая каждый камень, каждую каплю воды. Я чувствовала её кожей — тепло, которое исходило от земли, от стен, от самого воздуха. Место было не просто волшебным. Оно было священным. Как будто мы переступили порог иного мира, спрятанного внутри нашего.

Я медленно повернулась к Шэнь И, чувствуя, как на моём лице расцветает улыбка — широкая, глупая, совершенно детская.

— Ты понимаешь, что это значит? — прошептала я, хотя вокруг не было никого, кто мог бы нас подслушать. — Это не просто отшельник. Тот, кто живёт здесь... он не обычный человек. Он может быть кем угодно! Может быть, бессмертный даос, наделённый невероятной силой! Может быть, сам бог! Понимаешь? Мы шли не зря. Всё было не зря. Все эти дни, холод...

Шэнь И стоял рядом, глядя на меня, и на его губах играла странная полуулыбка. Не удивлённая, не восторженная, а понимающая. Мудрая. Он не смотрел по сторонам, не восхищался травами, не задерживал дыхание. Как будто он ожидал увидеть нечто подобное. Как будто всё это было для него не чудом, а подтверждением.

— И, — я схватила его за рукав, всё ещё сияя, — представляешь, если там правда бог? Или бессмертный? Мы можем попросить его не только о Лине! Может быть, он знает, как помочь твоему брату! Может быть, он ответит на все наши вопросы!

Шэнь И мягко высвободил рукав и поправил плащ.

— Я рад, что ты рада, — сказал он, и в его голосе прозвучала теплота, смешанная с чем-то, чего я не могла понять. — Но, может быть, сначала войдём?

Я замерла, глядя на него. Он не реагировал так же, как я. И это сбивало с толку. Раньше, во время наших злоключений, он первым смеялся над нелепостями и находил приключения в любой луже. А теперь, когда мы стояли на пороге самого удивительного места в моей жизни, он вёл себя так, словно всё это было... ожидаемо.

— Ты что, не рад? — спросила я, всё ещё улыбаясь, но уже чуть менее уверенно. — Мы же дошли! Мы справились!

Шэнь И посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда не видела раньше. Нежность. Сожаление. И ещё что-то — словно он знал больше, чем говорил.

— Я рад, — сказал он тихо. — Правда. Просто... — он замолчал, подбирая слова, и вдруг его лицо снова осветилось знакомой озорной улыбкой. — Просто я не хочу, чтобы ты слишком разочаровалась, если там окажется ещё одна коза.

— Это будет не коза, — заявила я, решительно направляясь к водопаду. — Я чувствую.

Стоило нам пройти сквозь серебряные струи, как мир переменился. Не постепенно, не плавно, а разом — словно кто-то сдёрнул зимний покров и обнажил под ним лето. Тёплый воздух окутал меня, как мягкое одеяло, и я замерла на пороге, не в силах сделать ни шагу дальше. Не потому что боялась. Потому что то, что предстало перед моими глазами, не могло существовать. Не здесь. Не посреди суровых северных гор.

Это был сад. Нет, не сад — храм зелени и света, скрытый от посторонних глаз. Лекарственные травы росли повсюду — не дикими пучками, а ровными, ухоженными грядками, словно кто-то заботливо рассадил их по сортам. Я узнала серебристую полынь, целебный шлемник, редчайший корень астрагала, который в моих краях считался почти легендой. А между грядками цвели цветы — такие яркие, такие невозможные, что смертным не доводилось видеть их иначе как на картинах, которые хранят веками. Птицы заливались многоголосым пением, и разноцветные бабочки порхали над грядками, совершенно нас не боясь.

— Ну же! — я схватила Шэнь И за рукав, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Я же говорила! Идём!

Он не сопротивлялся. Позволил тащить себя вперёд, и я услышала его тихий смех.

Мы нашли его не в роскошном павильоне, не на троне, а на коленях, посреди грядки. Он пропалывал сорняки. Руки его были в земле, простое серое одеяние подвязано, чтобы не мешало работать. Два небольших рога на висках — не грубых, а словно выточенных из старого дерева — мягко блестели в солнечном свете. Он поднял голову, услышав наши шаги, и я встретилась с ним взглядом. Один глаз — карий, как земля после дождя. Второй — зелёный, как молодая листва.

И от него исходила аура. Я не умела чувствовать магию так, как маги в секте, но это было невозможно не почувствовать. Что-то древнее, спокойное, глубокое, как горы. Что-то, что не кричало, но говорило без слов: «Перед тобой — необычный человек».

Я стояла, вцепившись в рукав Шэнь И, и не могла перестать улыбаться. Вся усталость последних недель, все страхи, все слёзы — всё это отступило куда-то далеко, оставив только чистое, звенящее счастье. Мы дошли. Мы правда дошли. И этот человек — бог? бессмертный? — был передо мной.

Отшельник выпрямился, отряхивая землю с ладоней, и посмотрел на меня. В его взгляде не было удивления. Только тихое, всезнающее спокойствие. Как будто он знал, что я приду. Знал, возможно, ещё до того, как я сама решилась на этот путь.

И тут я внимательнее взглянула на него — на эти рога, на разноглазые глаза, на руки в земле, — и внутри что-то щёлкнуло. Воспоминание. Старая книжка с картинками, которую нам показывали в секте. Травник, каких не бывает. Тот, кто пробовал все яды и выжил. Тот, кто научил людей отличать целебное от смертельного. Все травники и лекари знали, кто он. Он был прародителем медицины. Каждый знал, как он изображён на картинах в стенах учения.

Я схватила Шэнь И за рукав так сильно, что он поморщился.

— Это Шэнь-нун, — прошептала я, и голос дрогнул. — Шэнь И, ты можешь себе представить? Шэнь-нун! Тот самый! О котором легенды! Который жил ещё до Затворения Небес! Который... который... — у меня кончились слова.

Хотелось сразу нескольких вещей. Хотелось упасть на колени — потому что передо мной стоял не просто бессмертный, а один из прародителей. Хотелось засыпать его вопросами — о травах, о мире, о том, как он выжил после стольких веков. Хотелось плакать — от облегчения, от благоговения, от того, что я, простая травница из Хайлани, стою сейчас перед тем, кто знал секреты растений ещё до того, как империя получила своё имя.

Шэнь-нун чуть склонил голову набок, и в его зелёном глазу мелькнула искра интереса.

— Ты знаешь меня, — сказал он, и это был не вопрос. — Это редкость. Большинство приходит, не ведая, кого ищут, и даже при встрече не знают моего имени.

— Я травница, — выдохнула я. — Меня учили... в секте... я читала про вас. Вы пробовали все травы. Вы знаете их язык. Вы...

— Знаешь травы? — перебил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на вызов.

— Да! — я выпустила рукав Шэнь И и шагнула вперёд. — Я училась всю жизнь. И до сих пор учусь. И я...

Он поднял руку, и я замолчала.

— Покажи, — сказал он просто. — Покажи, что ты знаешь.

И повёл меня вдоль грядок, не оглядываясь. Я на мгновение обернулась к Шэнь И — он так и стоял у входа, скрестив руки на груди, но я заметила, как напряглась его челюсть. Словно он силой заставлял себя оставаться на месте. Словно инстинкт требовал от него шагнуть вперёд или, наоборот, отступить. Но уже в следующую секунду он расслабился, и на его лице снова была та самая полуулыбка, которую я никак не могла разгадать.

Я поспешила за Шэнь-нуном, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Что это? — спросил он, указывая на серебристый кустик с мелкими листьями.

— Полынь, — ответила я, не задумываясь. — Серебристая. Снимает жар. Если заварить с имбирём — помогает при лихорадке.

— А это?

— Шлемник. Корень используют для заживления ран. Но если переборщить, вызывает сонливость.

Он кивнул и двинулся дальше, задавая вопросы один за другим. Я отвечала — быстро, уверенно, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от солнца, не от магии этого места, а от того, что я наконец-то могла показать, на что способна. Не перед наставниками из секты, которые когда-то сочли меня безнадёжной, а перед тем, кто знал язык трав с самого сотворения мира.

— А это? — он указал на высокий стебель с тёмно-фиолетовыми ягодами.

Я замялась. Ягоды были мне незнакомы. Я никогда не видела такого растения — ни в свитках, ни в лесах, ни в чужих описаниях. Шэнь-нун заметил мою заминку и чуть склонил голову.

— Не знаешь?

— Нет, — честно призналась я. — Я никогда такого не видела.

— Хорошо, — сказал он. — Ты честна. Это важнее, чем знание.

Он подвёл меня к следующей грядке — и там росло растение, которое я знала слишком хорошо. Узкие листья с красными прожилками. Мелкие бледные цветки. Запах — сладковатый, приторный. «Волчья ягода», как называли её в народе. Смертельно ядовитая, если принять внутрь, но в малых дозах — сильное обезболивающее.

— Это волчья ягода, — сказала я. — Её соком можно усыпить человека. Или демона. Если знать пропорции.

Шэнь-нун посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты хорошо знаешь травы, — произнёс он наконец. — Не как учёный. Как тот, кто работает с ними каждый день. Это редкое качество.

Я зарделась. Комплимент от него — от самого Божественного Земледельца — стоил больше, чем все похвалы, которые я когда-либо получала.

Он помолчал, словно принимая какое-то решение, и его взгляд стал острее.

— Но ты знаешь не только травы. Ты знаешь, что носишь в себе смерть.

Я замерла. Улыбка сползла с моего лица. Он смотрел на меня — и в его глазах, карих и зелёных, светилось что-то, от чего мне вдруг стало холодно, несмотря на летнее тепло долины.

— Вы... вы знаете? — понизила я голос и быстро осмотрелась, проверяя, не подошёл ли Шэнь И.

— Я чувствую яды, — сказал он просто. — Это мой дар. И твой яд... он древний. Ты умираешь, травница. И ты знаешь об этом.

Я опустила голову. Пальцы сами собой сжались в кулаки, и я почувствовала, как под рукавом, скрытые от чужих глаз, пульсируют чёрные линии.

— Знаю, — прошептала я. — Но я пришла не за этим. Я пришла, чтобы спасти друга. Он умирает от инфекции. Он...

— Я помогу ему, — сказал Шэнь-нун, и его голос смягчился. — Но сначала я должен понять — почему ты, умирая сама, пришла спасать другого?

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Потому что он — это всё, что у меня есть. Потому что если я могу спасти его, моя жизнь была не напрасной. Потому что... — я запнулась, подбирая слова, — потому что это правильно.

Шэнь-нун долго смотрел на меня. Потом кивнул — коротко, как будто принял какое-то решение.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам тебе лекарство для твоего друга. Но за это ты останешься здесь на три дня. Будешь помогать мне.

Я всхлипнула — сама не ожидала. Из глаз брызнули слёзы, которые я так долго сдерживала.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо.

Он ничего не ответил. Только повернулся к грядкам и жестом показал следовать за ним. А я, вытирая слёзы рукавом, пошла следом, чувствуя, как в груди, под слоями страха и отчаяния, впервые за долгое время затеплилась надежда. Надежда, что Линь будет жить.

Мы с Шэнь-нуном провели два дня, которые пролетели как одно мгновение. Он показывал мне то, о чём я читала лишь в старых свитках: как корень мандрагоры поёт, если вытягивать его при лунном свете, как отличить целебный мох от ядовитого, как замешивать мази, которые заживляют раны втрое быстрее обычных. Я впитывала каждое слово, каждое движение его рук, и где-то в глубине души мне казалось, что я вернулась в детство — в то время, когда мама ещё была жива и учила меня различать травы по запаху.

Но иногда я видела то, что меня тревожило. Шэнь-нун и Шэнь И уединялись для разговора, отходя далеко в сад, к старым деревьям с серебристой корой, и говорили о чём-то тихо, почти шёпотом. Я не знала, о чём. Но когда Шэнь И возвращался, его лицо было мрачнее обычного — не мальчишеским, не озорным, а чужим и осунувшимся. Он пришёл сюда, чтобы помочь брату. Я помнила его слова: «Ему нужна помощь, а он наотрез отказывается её принимать. Думает, что так оберегает нашу семью». Но, судя по выражению его лица после разговоров с богом, всё было не так просто.

Вечером второго дня я лежала в гамаке, который Шэнь-нун сплёл из каких-то невероятно прочных, но мягких лиан. Надо мной тихо шелестели листья, где-то в кронах пели птицы, и их пение смешивалось с далёким журчанием водопада. Я смотрела в небо — густо-синее, усыпанное звёздами, — и думала о том, как сильно хотела бы помочь И. Он столько сделал для меня за этот месяц: отогревал, когда я замёрзала, смешил, когда я готова была расплакаться, молчал, когда мне нужно было молчание. Он ни разу не попросил ничего взамен. А теперь ему было тяжело, и я не знала, что с этим делать.

Птицы пели всё тише, и я, сама того не заметив, уснула прямо там, под открытым небом, убаюканная теплом волшебной долины и мыслями о том, как помочь другу, который, кажется, носил в себе куда больше тайн, чем я могла вообразить.

Я открыла глаза, осматриваясь. Запах глины ударил в нос — тот самый, влажный, землистый, — и воспоминания об этом месте вернулись в одночасье. А следом — и последующее забытье, когда я проснулась тогда на тракте и не могла вспомнить того, что со мной было. Где-то тихо звенела вода, потрескивал огонь в очаге, и я пошла на эти звуки, пока не вошла в уже знакомую комнату с каменным полом и большим окном, за которым клубились облака.

Женщина не месила глину, как в прошлый раз. Теперь она сидела у низкого столика и разливала чай по двум чашкам — неторопливо, плавно, словно каждое движение было частью какого-то древнего ритуала.

— Ты как раз вовремя, — произнесла она, поднимая на меня глаза. — Присаживайся.

Я не стала спорить. Смысла спорить с богом в чертогах его владений мне казалось бессмысленным. То что она бог, сомнений не было. Опустилась на циновку напротив неё, чувствуя себя травинкой перед горой.

— Почему я всё забыла, стоило уйти отсюда? — спросила я то, что первым пришло в голову.

— Не стоит беспокоиться об этом, — она протянула чашку. — Держи. Ты поймёшь всё, когда время придёт. И вспомнишь это всё.

— Чего вы хотите? — слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать. Я обычный человек. Зачем этой всесильной женщине я?

— Ничего особенного, — она пожала плечами с той небрежностью, какая бывает только у тех, кто прожил тысячелетия и перестал суетиться. — Просто немного направляю тебя.

— Направляете? Для чего? Зачем?

— Слишком много вопросов, о которых ты всё равно не вспомнишь, стоит тебе вернуться обратно. — она взяла свою чашку и, глядя в окно, за которым облака цеплялись за горные склоны, произнесла: — Лучше послушай историю. Ты же знаешь историю о фениксе, который запер богов?

— Да, — нахмурилась я. — Её все знают. Феникс запер богов на небосводе, в их измерении. А через тысячу лет дракон освободил их, убив феникса. История любви принца Лун Юэ.

— Да, всё так, — она сделала глоток, и её голос зазвучал иначе, словно она перестала притворяться обычной женщиной. — Но это не вся правда.

Я замерла, не донеся чашку до рта. Где-то в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Она сделала это для того, чтобы спасти их и людей на земле. Но её возненавидели те, кто ещё вчера клялся ей в верности.

— Спасти? От чего?

— От Тёмного Бога.

— Но он же умер ещё в Первой войне? — нахмурилась я. Так гласила история. Боги собрали все свои силы и смогли уничтожить его. Это знал каждый ребёнок.

— Не всё так просто. Убили-то убили. Но его сущность лишь развеялась на тысячи частиц. И поселилась в каждом боге. Глубоко засела туда, — она прижала ладонь к груди, — что не искоренить, как бы она ни пыталась. Фениксу это было не под силу.

Я слушала, забыв дышать. Чай стыл в моих пальцах, но я не замечала.

— Она обладала особым даром, — продолжала Нюйва. — Сжигать скверну своим огнём. Но она не могла избавить богов от частиц Тёмного Бога, потому что её сила выжигала не только тьму, но и саму сущность богов. Убивая их. Понимаешь? Одно неосторожное прикосновение — и бог превратился бы в пепел, в ничто. Даже тьму в собственной душе ей не удалось искоренить — слишком много времени прошло, и темнота укоренилась слишком сильно. Но она нашла другой способ. — она помолчала, словно собираясь с силами. — Она узнала о плане Тёмного Бога. О возрождении.

— Возрождении? — я нахмурилась.

История о возрождении Тёмного Бога уже звучала плохо. Очень плохо.

— Она узнала, что эти частицы питаются людскими эмоциями: злостью, жадностью, похотью, страхом... — она замолчала, словно что-то вспоминая, и её лицо на мгновение омрачилось. — Но если перекрыть им источник питания, они со временем рассеются. Поэтому она их и заперла. Отрезала богов от земли, от людей, от самой возможности подпитывать тьму в своих душах. Но нескольким удалось улизнуть перед Затворением Небес. Ей не оставалось ничего более, чем убить их. Искоренить тьму. Она использовала всю свою силу, чтобы дать им шанс переродиться и вспомнить, кто они, в будущем. А после... растворилась в вечности.

— Она умерла? — прошептала я.

— Нет, конечно, она же феникс. — женщина улыбнулась, и в этой улыбке была тысячелетняя нежность. — С каждым возрождением они становятся лишь сильнее. Знаешь, почему в Первую войну Тёмный Бог истребил почти всех фениксов? Только двое остались.

Я покачала головой. Я вообще не знала, кто кого там истреблял.

— Как бог становится сильнее? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я, но уже с удивлённым взглядом. Мне-то почём это знать?

— Боги не становятся сильнее подобно людям, что качают мышцы или оттачивают удар меча, — произнесла она, и её голос плыл по комнате, как дым благовоний. — Мы не копим ци в даньтяне так, как это делают даосы, хотя и это нам ведомо. Наша сила — иной природы. Она растёт от почитания. Когда смертный возносит молитву богу — искренне, от сердца, — бог слышит. И эта молитва, словно капля воды, падает в бездонный колодец. Чем больше смертных помнят твоё имя, чем больше алтарей курится в твою честь, тем глубже становится колодец.

Она обвела рукой пространство вокруг, и мне показалось, что стены хижины на мгновение стали прозрачными, являя бесконечные вереницы людей, склонённых в молитве.

— Но это — внешний путь. Есть и внутренний. Мы, древнейшие, те, кто был рождён вместе с миром, взращены не молитвами, а постижением сути вещей. Каждый век, прожитый в созерцании, каждая разгаданная тайна мироздания, каждое семя, посаженное в землю и взращённое с любовью, — всё это прибавляет нам силы. Это как... — она задумалась, подбирая слово, — как река, что точит камень. Медленно, незаметно, но неумолимо. Шэнь-нун, к примеру, за эти тысячелетия ни разу не выходил на бой, но его знание трав столь глубоко, а связь с землёй столь сильна, что он способен исцелить то, что не под силу ни одному магу. Или убить. Если потребуется.

Она бросила на меня короткий взгляд.

— Фениксы же — исключение. Их природа — возрождение. Каждый раз, когда феникс умирает и восстаёт из пепла, он не просто возвращается к жизни. Он возвращается, вобрав в себя весь опыт прошлого существования — даже если не помнит его разумом. Его душа, его суть становится плотнее, ярче, сильнее. Поэтому Тёмный Бог и охотился на них — он знал, что, возродившись однажды, феникс может стать угрозой. Знал и боялся. Потому и истребил почти всех. Лишь двое уцелели.

Она замолчала. В комнате повисла тишина, только огонь в очаге тихо потрескивал. Я смотрела в свою чашку и чувствовала, как всё услышанное медленно, неумолимо оседает где-то глубоко внутри. Не просто история. Не просто легенда.

— Ты не вспомнишь этого, когда вернёшься, — сказала женщина, словно прочитав мои мысли. — Таков порядок. Пока что. Но семя уже посажено. А теперь — допивай чай.

— Вы сказали, выжило двое. Кто они?

— Принцесса Айрис, которая умерла, — она же Фэн-И, Первый Феникс. И её сестра — Чжу-цюэ.

Я замерла, не донеся чашку до рта. Чжу-цюэ. Чжу-цюэ. Где-то я уже слышала это имя.

— Чжу-цюэ всегда поддерживала сестру в войне с Тёмным Богом, — продолжала она, и её голос стал чуть глуше, словно она вспоминала что-то личное. — Была отличной воительницей. Бесстрашной и преданной. Но когда пришло время, отказалась быть запертой с другими богами. Она хотела остаться на земле — помочь сестре, защитить людей, продолжить сражаться. И поэтому Фэн-И пришлось сделать с ней то же, что и с другими.

— Она убила собственную сестру? — прошептала я.

— Да. Своими руками. Своим огнём.

Я смотрела на неё во все глаза. В горле встал ком. Убить сестру. Ту, что сражалась рядом с тобой. Ту, что верила тебе. Ради спасения всех — предать самого близкого. Как можно жить с этим после? Как можно вообще дышать после этого?

— Но, вернувшись, — добавила она, и её голос смягчился, — Чжу-цюэ не испытывала злости и горечи. Лишь вину. Вину за то, что потеряла сестру навсегда. За то, что не смогла её удержать.

— Но разве она не могла найти её? Почувствовать?

— Нет. Феникс должен войти в полную силу, чтобы другие боги могли его почувствовать. Поэтому, когда она была Айрис, она была невидима для всех. Даже для сестры. Только одно существо могло найти её, стоило коснуться её внутреннего резерва.

— И кто это?

— Дракон. Её возлюбленный. В Первую войну они сражались вместе, плечом к плечу. Он знал её сердце. Знал её душу. И когда он коснулся её — он узнал. Сразу.

— А почему он убил принцессу Айрис, если он любил её и узнал?

Нюйва отвела глаза. На мгновение мне показалось, что в них блеснула влага — но, может быть, это был всего лишь отблеск огня.

— Заклятье, которое она наложила на Небеса, когда запирала их, было крепко вплетено в её жизненную силу. Оно питалось ею. Чтобы разрушить его, ему пришлось... ему пришлось снова убить её. Не потому что он хотел. Потому что иного пути не было.

— Печальная история, — грустно пробормотала я, отпивая чай.

Горький, с привкусом глины, он обжигал горло. Но сейчас это было даже кстати — хоть что-то, что отвлекало от тяжести, оседавшей в груди.

— Да, это так, — тихо ответила Нюйва.

Мы помолчали. Где-то за окном ветер трепал облака, цеплявшиеся за горные склоны. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Я смотрела в свою чашку и пыталась переварить услышанное. Сёстры. Дракон. Смерть. Воскрешение. Всё это было похоже на старую легенду.

— Но я одного не пойму, — сказала я наконец, поднимая глаза.

— И чего же?

— А я-то тут при чём? — я недоуменно посмотрела на неё. — И кто вы такая?

Нюйва чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на весёлую искру. Как будто она ждала этого вопроса и находила его... забавным? Или трогательным?

— Меня зовут Нюйва.

Я замерла. Нюйва. Нюйва. Я перебирала в уме имена богов — всех, кого знала, о ком читала в секте, о ком слышала от Яо. О ком читала. Дракон, Феникс, Тигр, Черепаха, Лучник, богиня Луны... Нюйва. Это имя звучало иначе.

— Вы... — я запнулась. — Я не знаю этого имени. Я не могу вспомнить ничего, что...

— Это неудивительно, — произнесла она спокойно. — Я старше многих. Я была здесь до того, как появились первые драконы. До того, как зажглось первое пламя феникса. Я — та, что создала первых людей из глины. Та, что починила небосвод, когда он раскололся в Первую войну. Та, что видела рождение и смерть этого мира больше раз, чем ты можешь вообразить. Я — прародительница. Я — та, что помнит всё. Даже то, что боги забыли.

Мои пальцы, державшие чашку, задрожали. Чашка звякнула о блюдце, и я поспешно поставила её на стол, пока не разлила остатки чая. В голове звенело. Прародительница. Создательница людей. Та, что починила небосвод. Я сидела напротив неё, пила её чай, задавала ей вопросы. Я — обычная травница, сидела перед той, кто была старше самой империи, старше легенд, старше, возможно, самого времени.

Надо было не спрашивать. Надо было просто допить чай и уйти. Потому что теперь, зная, кто передо мной, я не могла унять дрожь в пальцах.

— Было приятно поболтасть с тобой, дитя, — произнесла Нюйва, и её голос изменился. Он стал глубже, напевнее, и каждое слово в нём звучало так, словно его вынули из древнего свитка, написанного задолго до того, как империя получила своё имя. — Но пора тебе возвращаться обратно.

— Иди. И да пребудет с тобой милость предков.

Я почувствовала, как веки наливаются свинцом, а комната начинает плыть, словно отражение в воде. Последнее, о чём я подумала, прежде чем темнота поглотила меня, было: принц Лун Юэ убил свою возлюбленную. Это значит, что его не заперли на небесах. Это значит, что Фэн-И убила и его. Как сестру. Как всех остальных.

И мир исчез.

Я открыла глаза. Солнечный свет мягко струился сквозь кроны деревьев, где-то в вышине пересвистывались птицы, а гамак всё так же мерно покачивался. Я заморгала, пытаясь сообразить, сколько прошло времени.

— Я что, уснула? — пробормотала я себе под нос, садясь и потирая глаза.

— Да.

Голос раздался совсем рядом, и я вздрогнула. Шэнь-нун сидел за низким столиком, который, кажется, появился здесь, пока я спала, и разливал чай по чашкам. Мне стало немного стыдно. Уснуть прямо посреди дня, да ещё в доме бога, — это как-то... неловко. Я уже открыла рот, чтобы извиниться, но он заговорил первым.

— Украсть гостя прямо у меня из-под носа, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучало не возмущение, а скорее сдержанное недовольство человека, который проиграл партию в вэйци старому сопернику. — Какая неслыханная дерзость.

— Вы что-то сказали? — спросила я, не совсем поняв, о чём речь.

— Говорю, это отличный успокаивающий настой, — он протянул мне чашку. — Пей.

Я взяла чашку и сделала осторожный глоток, но глаз с него не сводила. Он смотрел на меня внимательнее, чем обычно. Его разноглазые глаза изучали моё лицо с каким-то странным, почти испытующим выражением, как будто он искал на нём следы чего-то, что было там до моего пробуждения.

— Как спалось? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я, всё ещё чувствуя лёгкую неловкость. — Простите, я не хотела заснуть вот так. Просто птицы, гамак...

Он отмахнулся — коротко, без тени раздражения.

— Что снилось?

Я задумалась, глядя в чашку. Что мне снилось? Там было что-то... что-то важное. Но стоило мне попытаться ухватить это воспоминание, как оно рассыпалось в прах, оставляя только смутную, ноющую пустоту где-то в груди.

— Ничего вроде, — сказала я наконец и сама удивилась тому, как неуверенно прозвучал мой голос. — Просто сон. Даже не помню.

Шэнь-нун ничего не ответил. Только кивнул каким-то своим мыслям и отвернулся к грядкам. Но я успела заметить, как его брови чуть сдвинулись к переносице, а пальцы, державшие чашку, сжались чуть сильнее обычного.

На третий день Шэнь-нун проводил нас до самого водопада. Он шёл медленно, заложив руки за спину, и его серое одеяние цеплялось за травы, которые почтительно склонялись ему вслед. У самого выхода, где серебряные струи отделяли волшебную долину от остального мира, он остановился и повернулся ко мне.

— Лекарство для твоего друга уже у него, — сказал он просто, и в его голосе не было ни гордости, ни самодовольства — только спокойная констатация факта. — Я отправил его вчера, пока ты спала. Иначе ты могла бы не успеть, и он бы умер.

Я замерла. Слова доходили до меня медленно, будто через толщу воды. Лекарство. У Линя. Он будет жить. Линь будет жить!

С моих плеч словно свалился тяжкий груз — тот самый, что я тащила на себе с того самого дня, когда нашла Линя без сознания. Я даже не заметила, как напряжены были мои плечи всё это время, пока они вдруг не расслабились. Из глаз брызнули слёзы, и я поспешно смахнула их рукавом.

— Я бы обняла вас, — сказала я, улыбаясь и опуская голову, — но знаю, что нельзя.

— Нельзя, — согласился он, и в его разноглазых глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Но я принимаю твою благодарность.

Я кивнула, всё ещё не в силах поднять голову. Если бы я посмотрела на него сейчас, то, наверное, разревелась бы в голос, а это было бы совсем неловко. Травница рыдает на плече у Божественного Земледельца — нет, это определённо не лучший способ попрощаться.

Тем временем Шэнь-нун повернулся к Шэнь И. Тот стоял чуть поодаль, и его лицо было хмурым и задумчивым — не мальчишеским, не озорным, а каким-то чужим, словно он за эти три дня повзрослел на несколько лет.

— Помни, о чём мы говорили, — произнёс бог, и в его голосе прозвучала сталь.

Шэнь И коротко кивнул, не поднимая глаз. Он не спорил, не отшучивался — просто принял это, как принимают приговор. Я хотела спросить, о чём речь, но что-то в их молчании заставило меня придержать язык.

— Ну что ж, — Шэнь-нун вдруг хлопнул в ладоши, и воздух перед ним пошёл рябью. Прямо из ниоткуда возникла арка — мерцающая, сотканная из золотого света и запаха весенних цветов. — Не заставлю же я вас снова проходить этот путь. К тому же начало весны, в горах может быть паводок.

— Начало весны? — я уставилась на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Да, — он кивнул. — Весна в этом году ранняя.

— Но... — я запнулась. — Когда мы взбирались на гору, была зима.

Шэнь-нун промолчал, только чуть склонил голову набок, и я поняла, что спрашивать бесполезно. Он знал ответ, но не скажет. Или скажет, но я не пойму. Или пойму, но не сейчас.

Я перевела взгляд на Шэнь И. Он стоял, нахмурив брови, и о чём-то напряжённо думал. Губы его были плотно сжаты, а пальцы теребили край рукава — привычка, которую я заметила за ним ещё в начале пути. Сколько же времени прошло?

— Идите, — произнёс бог, и его голос звучал одновременно и как приказ, и как благословение. — Мир ждёт вас. И не только мир.

Я шагнула к порталу, но у самого входа обернулась.

— Спасибо вам. За всё. За Линя и знания. За чай.

— За чай — не стоит, — он чуть улыбнулся одними уголками губ. — Ступай, травница. Ещё увидимся.

Я не стала спрашивать, откуда он знает. Просто кивнула и шагнула в золотой свет. Шэнь И — следом за мной.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Я открыла глаза.

Первое, что я почувствовала, — тупую боль в запястьях. Верёвка. Грубая, пеньковая, она впивалась в кожу при малейшем движении. Руки были стянуты за спиной, и когда я попыталась пошевелиться, узлы только затянулись туже. Я замерла, пытаясь осознать происходящее.

В комнате было много света. Он лился сквозь большие окна, затянутые тонким шёлком, и заливал всё вокруг мягким золотом. Просторная комната, чистая, с высоким потолком и деревянными балками, выкрашенными в тёмный цвет. Циновка подо мной была новой и пахла свежей соломой. У стены — низкий столик с вазой, в которой стояли полевые цветы. Слишком ухоженная, слишком мирная обстановка. И слишком уж она не вязалась с тем, что меня связали по рукам и ногам.

Я знала эту комнату. Это были личные покои Яо — спальня с прихожей, спрятанные в укромном месте чайного дома, куда никогда не заходили посетители. Я бывала здесь однажды, когда Яо показывала мне старые свитки, и запомнила эти балки на потолке. Но почему я здесь сейчас? И почему связана?

Внутри поднималась волна тревоги. Я попыталась вспомнить, что случилось. Последнее, что держалось в памяти, — золотой портал, Шэнь-нун, его слова: «Не заставлю же я вас снова проходить этот путь». А потом... ничего. Пустота. Глухая, звенящая пустота там, где должны были быть воспоминания. Я не знала, как оказалась здесь. Не знала, кто меня связал. Не знала, сколько прошло времени. И от этого незнания страх начал медленно, неумолимо заполнять грудь.

Я усилием воли заставила себя дышать ровнее и осмотрелась. Справа, у противоположной стены, на такой же циновке лежал человек. Тоже связанный, без движения.

Шэнь И.

— И! — позвала и голос прозвучал хрипло, словно я не разговаривала целую вечность. — Шэнь И, проснись!

Он не ответил. Его глаза были закрыты, лицо — бледным, но дышал он ровно. Просто без сознания. Я задёргалась, пытаясь подползти ближе, но верёвки держали крепко, и мне удалось лишь немного сдвинуться с места.

— Да очнись же! — прошипела я. — И! Ну пожалуйста!

Никакой реакции.

Дверь приоткрылась. Я замерла, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. В щели мелькнуло лицо — служанка, что всегда была при Яо. Молодая девушка по имени Сяо, которая обычно разносила чай гостям и никогда не поднимала глаз. Она посмотрела на меня, коротко кивнула, словно подтверждая что-то самой себе, и бесшумно выскользнула обратно.

— Стой! — крикнула я. — Сяо! Что происходит? Почему мы связаны?

Но дверь уже закрылась. Я осталась одна связана и тишина давила на уши. Прошла минута или две. А потом я услышала шаги. Торопливые, тяжёлые, по лестнице. Их было много — несколько человек поднимались наверх, и половицы скрипели под их весом.

Дверь распахнулась и вошли они.

Бай-ху — огромный, суровый, с лицом. Яо — и её взгляд, едва скользнув по мне, тут же метнулся куда-то в сторону. Господин Лун, с выражением холодного спокойствия на лице. И У Сюань — мой наставник, он вошёл последним, и его невидящие глаза остановились на мне с той же тяжестью, что и у остальных.

Они не были рады меня видеть. Я видела это по их лицам — замкнутым, напряжённым, чужим. Бай-ху смотрел на меня, как на врага. Господин Лун — как на проблему, которую нужно решить. Наставник — как на ученицу, которая его разочаровала. И только Яо... Яо прятала взгляд. Словно ей было стыдно за то, что здесь происходит. Или за то, что она не могла это остановить.

— Что происходит? — спросила я, и голос дрогнул против воли. — Почему я связана? Почему И без сознания?

Они переглянулись. Молчание затянулось. И тогда вперёд шагнул господин Лун — и в его глазах, обычно таких спокойных, я увидела холод, какого не ожидала.

— Цао Юнь, — произнёс он. — Расскажи нам о Юньлани.

Я моргнула.

— О чём?

— О Юньлани, — повторил он. — О городе, в котором вас нашли. О том, что вы там делали. И о том, почему ты и твой спутник — единственные, кто остался в живых.

Мир качнулся. Единственные, кто выжил? Юньлань. Туда направлялся господин Лун, и мы с отрядом вместе с ним... Нет, постой. Я была там проездом. Обычный городок, в котором живут в основном учёные. Но я была там лишь проездом. Я попыталась ухватиться за что-то, хоть за обрывок, хоть за тень, — но там, где должны были быть воспоминания, зияла только глухая, вязкая пустота.

— Я не понимаю, о чём вы, — прошептала я.

— Тогда позволь мне освежить твою память, — произнёс он. — Три дня назад патруль Ордена вошёл в Юньлань и обнаружил всех его жителей мёртвыми. Всех. От мала до велика. Мужчин, женщин, детей, стариков, магов, учёных, ремесленников. Никто не выжил. Кроме вас двоих, лежащих без сознания посреди главной площади. Ты понимаешь, как это выглядит?

Я растерянно качала головой. Слова господина Луна всё ещё звенели в ушах: «Всех. От мала до велика. Никто не выжил». Юньлань. Целый город. А я ничего не помню. Как такое возможно? Что мы там делали? И почему... почему мы единственные, кто остался жив?

— Но... — начала я и замолчала, не зная, что сказать. Что можно сказать, когда тебя обвиняют в гибели целого города, а ты даже не помнишь, была ли там вообще?

— Можно и без церемоний, — отчеканил Бай-ху.

Он вышел и через минуту вернулся, волоча за собой два тяжёлых деревянных стула. Первый он поставил позади меня, и, не церемонясь, рывком поднял меня с циновки и усадил на жёсткое сиденье. Верёвки впились в запястья, и я поморщилась от боли. Второй стул — рядом со мной, для И. Потом он снова исчез за дверью и вернулся очень быстро, с полным ведром воды. Я не успела ничего сказать — он опрокинул ведро прямо на Шэнь И.

Тот втянул воздух сквозь зубы — резко, судорожно, — и начал приходить в себя. Закашлялся, дёрнул плечами, пытаясь освободить руки, и, поняв, что связан, вскинул голову. Его взгляд, ещё мутный после беспамятства, обежал комнату — Яо, Бай-ху, господин Лун, наставник, я, — и в нём мелькнуло что-то похожее на узнавание. Не просто удивление. Узнавание. Словно он видел их раньше. Или знал. Но уже через мгновение это выражение исчезло, сменившись растерянностью и страхом.

— Цао Юнь, — выдохнул он, глядя на меня. — Что происходит? Где мы?

— Мы в чайном доме, — ответил за меня Бай-ху. — В безопасности. Пока что. А теперь ты ответишь на несколько вопросов. Вы оба.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на них — на людей, которых знала, которым доверяла, с которыми делила трапезу и дорогу, — и не узнавала. Яо, моя Яо, которая поила меня чаем и рассказывала истории, теперь стояла у дальней стены, пряча глаза. Бай-ху, с которым мы ехали через пол-империи, который ворчал и считал до ста, смотрел на меня, как на врага. Господин Лун, чей голос у Жёлтого Камня звучал так ободряюще, теперь выцеживал из меня ответы, словно следователь из преступницы. И наставник, который вырастил меня, — он молчал. Просто стоял и молчал.

Внутри медленно, неумолимо прорастал страх. Не тот мгновенный ужас, что накрывает с головой при виде демона, а другой — холодный, липкий, похожий на осознание, которое не хочешь принимать. Они связали меня.

— Вы мои друзья, почему вы не верите мне?

Я перевела взгляд на Шэнь И. Он сидел на стуле рядом со мной, мокрый после ведра, но на удивление спокойный. Слишком спокойный для человека, которого только что привели в чувство ледяной водой и допрашивают как преступника. Он не дёргался, не оправдывался, не пытался ничего объяснить. Только чуть склонил голову набок, разглядывая собравшихся, и вдруг тихо, почти сочувственно произнёс:

— Твои друзья. Сочувствую.

Я открыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но Бай-ху уже шагнул вперёд, заслоняя собой свет.

— Мы можем устроить тебе куда более обширные возможности для разговора. У Ордена есть методы. Старые. Проверенные.

Шэнь И хмыкнул. Не испуганно — скорее устало.

— Пытки, что ли? — он даже не посмотрел на Бай-ху, обращаясь куда-то в пространство. — Не думал, что великий дракон опустится до такого. — его взгляд скользнул по господину Луну и задержался на Бай-ху. — Хотя... у тебя есть кто это сделает. Тигр всегда был хорош в таких вещах.

Тигр. Дракон. О чём он? Мысли мои метались, не успевая ухватить смысл. Какие ещё тигр и дракон? Это же просто... просто люди. Бай-ху — глава Ордена. Господин Лун — чиновник. При чём здесь...

— Будешь ещё меня поучать, маленький демон! — взревел Бай-ху, делая шаг к Шэнь И.

Но господин Лун вскинул руку, останавливая его. Бай-ху замер на полушаге, тяжело дыша. А я сидела, оглушённая, и слово «демон» звенело в ушах, как удар колокола.

— Демон? — прошептала я, оборачиваясь к И.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к господину Луну, и в этом взгляде не было страха — только холодная, спокойная настороженность. Я глядела на него во все глаза, ожидая, что он сейчас повернётся ко мне, усмехнётся, скажет, что это какая-то глупая ошибка, что он такой же человек, как и я, что мы вместе ехали через горы и он отогревал меня у костра...

— Ты связалась с демоном, девчонка, — отчеканил Бай-ху.

— Вы что-то напутали, — мой голос дрожал, но я заставила себя говорить. — Он не...

Но И молчал. И это молчание было страшнее любого признания. Он не оправдывался, не отрицал. Просто сидел, глядя куда-то в стену, и лицо его было чужим — не мальчишеским, не озорным, а замкнутым и усталым. Я ещё раз вгляделась в него, ища в его лице подтверждения тому, что сейчас он посмотрит на меня и скажет, что они лгут. Но этого не произошло. Демоны не так выглядят. Демоны — это твари, которые убивают караваны. Не И. Только не И. Такой жизнерадостный, такой счастливый, такой... глупый иногда. Как он может быть демоном?

— Что произошло в Юньлани? — раздался тихий голос.

Яо. Она заговорила впервые за всё время, и её голос звучал глухо, словно через силу. Она смотрела на меня, и в её глазах больше не было тепла — только боль и что-то ещё, чего я не могла разобрать.

— Юнь, расскажи нам.

Я смотрела на неё — на женщину, которую знала несколько лет, с которой пила чай и делилась секретами, — и с трудом узнавала. Это была не та Яо, что смеялась над моими шутками и подливала мне лучший чай. Это была кто-то другой.

— Я ничего не помню, — прошептала я. — Я даже не помню, как попала сюда. Мы не были в Юньлани, мы даже не собирались туда. Последнее, что помню, это...

— Что? — требовательно спросил Бай-ху.

— Мы были в северных горах. Искали лекарство для Линя.

Они переглянулись, и я увидела, как что-то изменилось в их лицах.

— По словам Линя, — медленно произнесла Яо, — перед тем как он покинул Хайлань, кто-то принёс ему снадобье. Это было два месяца назад.

Два месяца? Линь не в городе? Я открыла рот, но слова застряли в горле.

— Но...

— Не начнёшь говорить правду, — перебил Бай-ху, — придётся тебя заставить.

— Бай-ху. — голос наставника прозвучал тихо, но все обернулись к нему. Он стоял у двери, опираясь на посох, и его слепые глаза были устремлены куда-то поверх наших голов. — Не столь радикально.

— Хорошо, — хмыкнул тот, и от этого хмыка у меня по спине побежали мурашки. — Она твоя ученица, не могу её пытать. Но вот его — вполне.

— Но я говорю правду! — я рванулась вперёд, насколько позволяли верёвки. Сердце колотилось где-то в горле. Я помнила, какой удар был у Бай-ху. Помнила, как голова того пленного запрокинулась от его кулака. — Я не помню Юньлань! Я не знаю, что там произошло! Последнее, что я помню, — это портал Шэнь-нуна! Я шагнула в него — и всё! Потом темнота! Потом — здесь! Я не вру!

— Шэнь-нуна? — переспросил Бай-ху с такой странной интонацией, будто я сказала, что прогулялась по луне.

— Да, — выдохнула я.

Знаю, что звучит безумно. Знаю, что нам никто не поверит. Кто бы поверил, если бы ему рассказали, что он встретил самого Шэнь-нуна, Божественного Земледельца, в пещере за ледяным водопадом?

— Она говорит правду, — негромко сказал Шэнь И. Его голос звучал устало, но твёрдо. — Я был с ней всё это время. Последнее, что я помню, — мы стояли в горах Ханьлунлин[16]. А потом... здесь. Очнулся связанным.

— Что за ересь, — рассмеялся Бай-ху, но смех его был резким и невесёлым. — Думаешь, кто-то поверит в эти сказки?

— Ты можешь сам его спросить, — Шэнь И улыбнулся — не озорно, не мальчишески, а как-то криво, почти грустно. — Но что-то мне подсказывает, что тебя не примут.

— Сопляк... — Бай-ху дёрнулся в его сторону, и его кулак сжался так, что костяшки побелели.

— Хм, — протянул наставник. — Не стоит.

Все замерли. Голос У Сюаня был тихим, но в комнате вдруг стало так тихо, что я услышала, как ветер шелестит за окном. Он двинулся ко мне — медленно, не опираясь на посох, — и каждый его шаг отдавался в моём сердце. Бай-ху застыл на полушаге. Яо замерла у стены. Даже господин Лун не шевельнулся.

— Я чувствую на них остатки его силы, — произнёс наставник, останавливаясь прямо передо мной. — Слабые, почти истлевшие, но узнаваемые. Это сила Шэнь-нуна.

Он протянул руку и резким движением сдёрнул рукав моего платья, обнажая руку до локтя.

Яо ахнула и прижала ладонь ко рту. Все остальные застыли — каменные изваяния, лица без выражения, только глаза выдавали их. Я перевела взгляд на свою руку. Чёрные линии всё ещё были там — ветвистые, похожие на трещины в старом фарфоре, застывшие на полпути. С того дня, как я покинула Хайлань, они не продвинулись ни на сантиметр.

— Шэнь-нун поил тебя своим лечебным зельем, — сказал наставник. — Я чувствую его силу. Она замедлила яд. Остановила его. Но не исцелила.

— Зельем? — прошептала я, глядя на свою руку так, будто видела её впервые. — Он меня ничем не поил.

Голос Шэнь И был тихим и каким-то странно бережным:

— Чай, которым он тебя поил. Помнишь? Каждый раз, когда ты садилась с ним, он наливал тебе чашку.

Я медленно перевела взгляд на И. Он смотрел на меня с тем самым выражением, которое я никак не могла разгадать — сожаление, нежность и что-то ещё. Что-то похожее на боль.

— Это было единственное, чем он мог тебе помочь, — добавил он. — От яда ань-лина нет противоядия. Даже он не смог его создать.

— Когда ты заразилась? — вдруг спросил господин Лун.

Я подняла на него глаза. В его голосе не было холода — только странная, почти неестественная тишина. Я перевела взгляд на своё запястье. Чёрные линии пульсировали едва заметно, словно напоминая о себе.

— После нападения на тракт до Хайлани. Вскоре после того, как мы с вами расстались у Жёлтого Камня, — ответила я пустым, ничего не выражающим голосом. — Случайно наступила на чёрную кошку. — усмехнулась, горько, надломленно. — Нелепо, правда?

Я замолчала. В комнате повисла тишина. И в этой тишине я вдруг поняла, что только что сказала вслух то, что скрывала столько месяцев. Что я умираю. Что мой срок на исходе. И что никто — даже боги — не может меня спасти.

— Раз мы всё прояснили, может, отпустите нас? — спросил И, переводя взгляд с одного на другого.

Никто не ответил. Бай-ху стоял, сжав кулаки, и смотрел куда-то сквозь стену. Господин Лун молчал, но я видела, как на его скулах играют желваки.

— От города Юньлани ничего не осталось, — произнёс он наконец. — Остаточная сила, которую мы почувствовали на руинах, говорит сама за себя. Там были демоны. Очень много демонов. И мощная сила Первого Феникса.

— Фэн-И, — прорычал Бай-ху, и в его голосе прозвучала такая ярость, что я невольно вжалась в стул. — Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы найти её. И убить.

Лун Юэ вздрогнул, как от удара, но промолчал.

— Ты не можешь знать наверняка, что это была она, — резко возразила Яо, и её голос впервые за всё время зазвенел. — Мы даже не знаем, жива ли она!

— А кто ещё? — Бай-ху развернулся к ней. — Кто ещё способен выжечь целый город дотла? Только её огонь! Только Фэн-И! Значит, она возродилась.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — вмешался господин Лун.

— Это ты не понимаешь! — взревел Бай-ху.

И они заговорили все разом. Голоса накладывались друг на друга, слова сыпались, как камни с гор, и я не могла разобрать и половины. Боги, феникс, огонь, Юньлань, Фэн-И... Кто такая Фэн-И? Почему Бай-ху хочет её убить? И почему Яо защищает её?

Я вжалась в стул, чувствуя, как внутри нарастает паника. Верёвки впивались в запястья, голоса звенели, и я вдруг почувствовала себя такой маленькой и такой беспомощной среди этих людей, что мне захотелось исчезнуть. Раствориться. Проснуться.

Они ушли, продолжая ругаться. Дверь хлопнула, и в комнате стало тихо. Только мы вдвоём с И, связанные, на жёстких стульях. Я перевела дыхание и вдруг поняла, что меня трясёт.

— Что с ними происходит? — прошептала я, глядя на закрытую дверь. — И зачем им вообще всё это знать? Ладно глава Ордена — ему по должности положено. Но владелице чайного дома? Чиновнику? Старику на грани глубокой пенсии? Им-то это зачем?

Шэнь И тихо рассмеялся. Совсем не весело.

— Ты так ничего и не поняла? — он поднял на меня глаза, и в них была та самая странная смесь нежности и сожаления, которую я видела раньше, но не могла разгадать. Словно ему очень жаль меня и мою глупость.

— Что?

— Они не люди, Юнь. Никто из них.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, и мир вокруг меня начал медленно, неумолимо рушиться.

47 глава

Через пару часов за мной пришли. На этот раз без верёвок — просто открыли дверь и велели идти следом. Меня отвели в маленькую комнату в конце коридора, с узкой кроватью, столом и окном, выходящим на внутренний двор. Дверь закрыли, щёлкнул засов. Я осталась одна.

И увели в другую сторону. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, и сердце сжалось. Бай-ху сказал, что не может пытать меня, но его — вполне. Я сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и прислушивалась. К каждому звуку. К каждому шороху за стеной. Мне казалось, что я вот-вот услышу крик. Или глухой удар. Или что-то ещё, от чего кровь стынет в жилах. Но из коридора доносились только приглушённые голоса, а потом — тишина. Страшная, давящая тишина.

Дверь открылась. Вошла Яо.

Я подняла голову. Она стояла на пороге, держа в руках поднос с чаем, и вид у неё был такой, словно она не спала несколько ночей. Она поставила поднос на стол и села напротив меня, не глядя в глаза.

— Ты правда не человек? — спросила я, голос дрогнул.

Она долго молчала, потом подняла на меня взгляд.

— Прости, золотце, — тихо сказала она. — Но нет. Не человек.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Моя Яо. Моя добрая, мудрая, заботливая Яо. Она тоже была одной из них. Одной из богов. И всё это время она молчала.

— Я должна кое-что рассказать тебе, — произнесла она, и её голос стал глуше, словно каждое слово давалось ей с трудом. — О моей сестре.

Я молчала. Она смотрела куда-то в стену, и лицо её было бледным, а руки, сложенные на коленях, дрожали.

— У меня была сестра, — начала она. — Давно. Очень давно. Мы были неразлучны с самого рождения. Она была светом моей жизни. Она всегда была сильнее меня, мудрее, добрее. Она была готова на всё ради тех, кого любила. — её голос дрогнул. — И однажды она совершила то, что боги сочли предательством, они... они возненавидели её. И я потеряла её.

Она замолчала, и я видела, как слёзы текут по её щекам. Она не вытирала их, просто позволяла им падать на сложенные руки.

— Я ищу её уже очень, очень давно. В Юнлани отчетливо ощущаетмя ее сила. Я лишь надеюсь, что это не обман и мы встретимся. — она подняла на меня глаза, красные от слёз. — Ты не представляешь, каково это — знать, что твоя сестра где-то рядом, и не иметь возможности даже увидеть её.

— Мне очень жаль, — прошептала я. — Я не знаю, чем могу помочь. Я ничего не помню. Я не лгу, правда. Я не знаю, где твоя сестра. Я...

Яо покачала головой и вытерла слёзы рукавом и молча вышла.

За окном темнело. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и прислушивалась к звукам дома — далёким голосам, скрипу половиц, шуму ветра за окном. И где-то в груди, под слоями усталости и страха, теплилась крошечная, глупая надежда. Может быть, они разберутся. Может быть, они поймут, что я ничего не знаю о Юньлани. Может быть, они отпустят нас.

Дверь распахнулась. Бай-ху вошёл стремительно, почти ворвался, и я увидела, что он один. Без Яо, без господина Луна, без наставника.

— Что...

Он не дал мне договорить. Его губы зашевелились — быстро, беззвучно, — и вдруг стены комнаты озарились светом. Не мягким, не золотым — резким, белым, слепящим. Он шёл не от свечей, не от ламп, а от самих стен, от пола, от потолка, словно комната превратилась в клетку из чистого света. Я зажмурилась, но свет проникал даже сквозь веки.

— Что вы делаете? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он не ответил. Он шагнул ко мне, и его глаза — я увидела их в тот момент, когда свет на мгновение ослаб, — горели странным, нечеловеческим огнём.

— Если ты не хочешь говорить добровольно, — произнёс он низким, рокочущим голосом, — значит, придётся посмотреть самому.

Я не успела ни закричать, ни отшатнуться. Его ладонь легла на мой лоб — тяжёлая, горячая, как раскалённый камень, — и мир взорвался.

Это была не просто боль. Это было вторжение. Что-то чужое, грубое, неумолимое ворвалось в мой разум, как таран, и начало перебирать воспоминания, словно листы книги. Я почувствовала, как мои собственные мысли, мои чувства, мои секреты выворачиваются наизнанку, и закричала. Крик получился сдавленным, хриплым, потому что горло перехватило судорогой.

— Пожалуйста... остановитесь... — я не узнала собственный голос. — Пожалуйста...

Он не слушал. Его пальцы сильнее вжались в мой лоб, и новая волна боли прокатилась по телу — от макушки до кончиков пальцев. Каждая мысль, каждое воспоминание вспыхивало и гасло, как подожжённая бумага. Я видела лицо мамы. Видела Линя. Видела Шэнь И у костра. Видела пещеру за водопадом, и разноглазого бога, и чашку с горьким чаем, и...

И снова. И снова. И снова.

Он прокручивал одно и то же воспоминание — последнее, самое яркое, — как заезженную пластинку. Шэнь-нун. Пещера. Чай. Потом свет портала. И темнота. Снова и снова, пока я не перестала понимать, где заканчивается память и начинается агония.

— Хватит... — прошептала я, и слёзы текли по моим щекам, но он не слышал. Или не хотел слышать.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Время перестало существовать — была только боль и этот белый, безжалостный свет, и чужая воля, которая рылась в моей душе, как в старом сундуке. Наконец он отшвырнул меня. Я упала на пол, ударившись плечом о деревянный край кровати, и застыла там — скорчившись, дрожа, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело казалось чужим, разбитым на куски, а разум — растоптанным. Я чувствовала себя так, словно кто-то вынул из меня душу, подержал в грязных руках и швырнул обратно.

— Ничего, — прорычал Бай-ху, и в его голосе звенела ярость. Он стоял надо мнойф и смотрел сверху вниз, сжимая кулаки. — Ничего нет.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Свет погас. Я осталась лежать на полу, в темноте, и тело моё била крупная дрожь. Слёзы текли сами собой — я не могла их остановить. Я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос.

Линь. Где же ты, Линь? Я так хотела, чтобы он был рядом. Чтобы я знала, что я не одна. Что есть кто-то, кому я не безразлична.

Но Линя здесь не было. И Яо, моя Яо, оказалась богиней, которая прятала глаза, пока её друг выдирал из меня душу. И наставник, который вырастил меня, стоял и молчал. И господин Лун, чей голос когда-то звучал так ободряюще, не остановил его. Никто из них не остановил его.

В голове всё ещё звенело эхо чужого голоса, перебирающего мои воспоминания, и я боялась, что если засну, он вернётся. Боялась, что снова увижу этот белый свет. Боялась, что снова почувствую, как что-то ворочается в моей душе.

Я была одна. Совершенно одна. И впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы наступало утро.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я лежала на полу, скорчившись, и тело моё казалось чужим — разбитым на куски, неспособным пошевелиться. Голова гудела так, словно в черепе били в барабан, и каждый удар отдавался болью где-то за глазами. Перед внутренним взором всё ещё плыли обрывки воспоминаний, которые Бай-ху перебирал, как старые письма. Мне казалось, что я никогда не смогу избавиться от этого белого, слепящего света, который выжег всё внутри.

Я попыталась пошевелить рукой — пальцы дрогнули, но не послушались. Я была пуста. Выжата до дна. Мне хотелось только одного — закрыть глаза и провалиться в спасительный сон. Или в смерть. Я уже не различала.

А потом я услышала шум.

Сначала далёкий, как гул прибоя, — но он нарастал. Крики. Грохот падающей мебели. Звон разбитого форфора И поверх всего этого — рёв, который я узнала бы из тысячи: Бай-ху. Он был в ярости. Судя по звукам, совсем скоро они разнесут весь чайный дом по брёвнышку.

Я попыталась поднять голову, но не смогла. Тело не слушалось. Гул в голове становился громче, и я уже почти провалилась в темноту, когда дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Шэнь И. Он тяжело дышал, волосы растрепались, рукав был порван, а на скуле уже наливался синяк. Но он был здесь. Живой. Свободный. И он смотрел на меня — на то, что от меня осталось, — с таким выражением, какого я никогда не видела у него раньше.

— Юнь, — выдохнул он, бросаясь ко мне и опускаясь на колени. Его руки дрожали, когда он осторожно приподнял моё лицо за подбородок, вглядываясь в мои зрачки. — Что он с тобой сделал?. Я убью его.

— Ты... — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим — слабым, надтреснутым. — Как ты...

— Потом. — он подхватил меня на руки — легко, как пушинку, — и прижал к груди. Я почувствовала, как часто бьётся его сердце. — Всё будет хорошо. Я тебя вытащу. Только держись.

— Там... шум... — пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.

— Это мой брат, — коротко ответил он, уже выходя в коридор.

— Твой брат?.. — всё, на что меня хватило. Мысли путались, но сквозь боль и слабость пробивалось что-то тёплое.

Коридор мелькал перед глазами, как в тумане. Я видела опрокинутые стулья, осколки посуды на полу, дым, тянущийся из приоткрытой двери. Где-то совсем рядом Бай-ху взревел снова, и стены дрогнули. Шэнь И ускорил шаг.

— Закрой глаза, — прошептал он, прижимая меня крепче. — Я не дам им тебя тронуть.

Я закрыла глаза, позволила себе поверить ему.

Я открыла глаза. Первое, что я почувствовала — мягкость. Чистая, свежая постель, пахнущая горными травами и солнцем. Я лежала на низкой кровати, укрытая лёгким одеялом, и в окно, затянутое тонкой бумагой, лился мягкий утренний свет. Несколько минут я просто смотрела в потолок, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Последнее, что я помнила — Шэнь И.

Я села, поморщившись от остаточной боли в висках. Тело всё ещё ныло после того, что сделал Бай-ху, но уже не так, как вчера. Я могла двигаться, могла ходить, могла думать. И первым делом я решила выяснить, где нахожусь.

Дом был небольшим, но красивым. Старым, построенным явно не в этом веке, — деревянные балки потемнели от времени, но были крепкими, а циновки на полу пахли свежей соломой. Я прошла через две комнаты и вышла через раздвижные двери на террасу.

И замерла. Дом стоял высоко в горах, на склоне, поросшем соснами и диким жасмином. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась долина, подёрнутая утренним туманом. А прямо передо мной, огибая гору, вилась дорога — старая, мощёная камнем, с красными столбами по обочинам, какие ставят только на императорских трактах. Я стояла и смотрела, и на мгновение все тревоги отступили. Где бы я ни была, это место было прекрасным.

— Ты проснулась.

Голос раздался за спиной — низкий, спокойный, совершенно незнакомый. Я резко обернулась и увидела его. Он стоял в дверях террасы, опираясь плечом о косяк. Высокий, с тёмными волосами до плеч, собранными в небрежный узел. Одежда простая, серая, ничем не примечательная. Я узнала его — тот самый пленный, которого Бай-ху ударил в чайном доме, тот, кто исчез в клубах чёрного дыма.

Я отшатнулась, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Но не побежала. Во-первых, бежать было некуда — позади обрыв. Во-вторых, он не выглядел угрожающе. Просто стоял и смотрел на меня — спокойно, без агрессии, без того пугающего свечения в глазах, которое я видела у демонов. Просто человек. Ну, или не совсем человек.

— Ты боишься меня, — сказал он. Это был не вопрос.

— Немного, — честно ответила я, не отводя взгляда.

— Это разумно. Но сейчас я не желаю тебе зла. Я здесь, потому что мой брат попросил присмотреть за тобой.

— Твой брат?

— Шэнь И. — он чуть склонил голову в лёгком поклоне. — Меня зовут Линь Сю. Идём в дом. Когда Шэнь И вернётся, он будет недоволен, если узнает, что я не накормил его гостью.

Я оттолкнулась от перил и медленно пошла к дому. Он посторонился, пропуская меня внутрь.

Мы сидели за низким столом в маленькой, но уютной кухне. Линь Сю поставил передо мной миску с рисовой кашей, приправленной горными травами, и чашку с горячим чаем. Сам он сел напротив, но есть не стал — только пил чай.

— Расскажи мне, — произнёс он, и его голос звучал мягко, без требовательности, — как ты познакомилась с моим братом?

Я поднесла чашку к губам, выигрывая время. С чего начать? С того, что я была на грани отчаяния? С того, что он ввалился в мою жизнь, и за полчаса успел рассказать о себе больше, чем иные за год?

— Это было на постоялом дворе, — сказала я наконец. — Он просто подошёл к моему столу, поставил свою миску и сказал: «Вы ведь тоже на север? У вас лицо человека, который очень очень спешит».

Линь Сю чуть приподнял бровь. Мне показалось, или в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку?

— И ты ему поверила?

— Ну да, — я покачала головой. — Он говорил так много, что я сначала подумала: это какой-то сумасшедший. Но потом... потом я поняла, что он просто... настоящий. Такой, какой есть. С чувством юмора.

— Чувство юмора, — повторил Линь Сю, пробуя это слово на вкус. — Что ж, хорошо, что ты это так называешь.

— Он рассказывал о себе так, будто мы знакомы сто лет. О том, что боится змей и что пробовал играть на флейте.

— Не напоминай про флейту, — Линь Сю зажмурился, словно от болезненного воспоминания. — Это было катастрофой. Я думал, у меня уши отвалятся.

Я усмехнулась, представив эту картину: Шэнь И, старательно дующий в флейту, и Линь Сю, стоически терпящий этот концерт.

— Я ещё подумала: «Кто в здравом уме признаётся в таком незнакомому человеку?» А он признавался. Он вообще не умеет врать — ну, почти не умеет. В первую же ночь он сказал, что едет искать лекарство для старшего брата. Сказал, что брат отказывается от помощи, но он всё равно поедет.

Линь Сю опустил глаза и долго молчал, глядя в свою чашку. Я вдруг поняла, что для него эта история — не просто забавный рассказ о знакомстве. Он слышал в ней то, чего я не говорила вслух. Что Шэнь И отправился в опасный путь один, без поддержки. Что он рисковал. Что он любил своих братьев так сильно, что готов был идти за помощью к богам.

— Он всегда был таким, — произнёс Линь Сю наконец. — С самого детства. Бежал вперёд, не думая, чем это кончится.

— Вы переживали за него? — тихо спросила я.

— До сих пор переживаю. — он поднял глаза и посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом. — Теперь я понимаю, почему он говорил о тебе так... тепло.

Я почувствовала, как краска приливает к щекам.

— Я бы не доехала до тех гор без него, — честно сказала я. — Он отогревал меня, когда я замёрзала. Смешил, когда я готова была расплакаться. И ни разу не попросил ничего взамен.

Мы помолчали. За окном пели птицы, и где-то внизу, в долине, шумел ветер. Я допила чай и поставила чашку на стол.

— Спасибо за завтрак, — сказала я.

— Пожалуйста. И знаешь... — Линь Сю вдруг чуть склонил голову набок и посмотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже видела у Шэнь И. — Если захочешь ещё историй, у меня их куда больше, чем у него. Он тебе рассказывал про змей, а я могу рассказать, как он однажды упал в реку, пытаясь поймать рыбу голыми руками. Это была его цель — прожить месяц как человек.

— И как? Прожил?

— Нет, на этой несчастной рыбе всё и закончилось. А это был четвёртый день. Ещё бы парочку он не вынес — он был очень голодным.

Я рассмеялась — впервые за долгое, очень долгое время.

— Я бы послушала, — сказала я.

48 глава

Мы сидели за столом, допивая вторую порцию чая. Линь Сю как раз собирался вести мне реку неподалку, когда воздух в комнате изменился. Сначала я почувствовала запах — цветов. А потом она вошла.

Нет, не вошла — вплыла. Словно корабль, рассекающий море, она двигалась плавно, невесомо, и каждое её движение было пропитано такой грацией, что я замерла с чашкой в руке. Высокая, в синем платье с золотой вышивкой по подолу, волосы блестят, убранными в сложную причёску. Её лицо — точёное, прекрасное — было мне смутно знакомо. Она обвела комнату взглядом, задержалась на мне, и уголок её губ дрогнул в лёгкой усмешке.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Линь Сю, и в его голосе прозвучала смесь удивления и плохо скрываемого раздражения. Потом нахмурился и добавил: — Брат прислал?

— Разумеется, — она всплеснула руками, и рукава её платья колыхнулись, как крылья бабочки. — От вас двоих вечно одни проблемы. Вот и прислал меня узнать, из-за чего подняли боги такой шум. Честное слово, за вами нужен глаз да глаз.

Она обернулась ко мне и склонила голову набок, рассматривая, словно забавную зверюшку. В её глазах — тёмных, с хитринкой — мелькнуло узнавание.

— Я помню тебя, — тихо сказала она.

Я моргнула. Память услужливо подкинула картинку: ночной рынок, фонари, прилавок со сладостями — и женщина, прекрасная, как богиня. Я тогда ещё не смогла промолчать и выпалила, какая она красивая. Как же её звали?..

— Мэйлин, — произнесла я вслух, скорее для себя, чем для неё.

— Точно, — улыбнулась она. — Я вас помню, госпожа Цао Юнь.

— Я вас тоже, — ответила я.

— Разумеется, — она чуть прищурилась, словно вспоминая что-то забавное. — Как ты тогда сказала? «Красавица, словно богиня, невероятно, с ума сойти».

Я почувствовала, как краска заливает щёки, и опустила голову.

— Да, это была я, — прошептала я.

— Не смущайся, — она повела плечом. — Я привыкла. За несколько тысяч лет наслушалась всякого. Но твоя искренность была... освежающей.

Линь Сю, всё это время молча наблюдавший за нами, скрестил руки на груди и произнёс сдержанно:

— Если ты получила свою порцию обожания, можешь идти. А брату скажешь, что всё прекрасно.

— Ну, по злющим богам, которые рыщут в ваших поисках, так не скажешь, — она поправила рукав платья, и в этом жесте было столько же лени, сколько и угрозы. — Особенно один такой, нервный. Тигр. Он просто в ярости. Разнёс пол чайного дома, пока вы уходили. Боюсь, Чжу-цюэ теперь долго будет припоминать ему этот погром. Она любила свой чайный дом.

Она говорила о богах так, словно они были не великими и ужасными существами, а надоедливыми соседями, которые слишком громко топают по лестнице. Я невольно улыбнулась.

В этот момент посреди комнаты с тихим хлопком возник Шэнь И. Волосы растрёпаны, на плече — дорожная сумка, а на лице — широкая улыбка.

— Я вернулся! — провозгласил он и тут же осёкся, заметив Мэйлин. — А, и ты здесь.

— И тебе добрый день, — она окинула его взглядом, каким строгая тётушка окидывает нерадивого племянника. — В ближайшие дни не покидайте дом, пока...

— Да, да, — кивнул И, отмахиваясь. — Пока братец всё не уладит. Как всегда.

— Именно, — Мэйлин направилась к выходу, но у двери задержалась и бросила на меня короткий взгляд. — Береги себя, травница. Такие, как ты, — редкость. Было бы жаль потерять.

И вышла, оставив после себя только цветочный запах и ощущение, что в комнате побывал ураган.

— Что ж, — произнёс Линь Сю, глядя на закрывшуюся дверь, — кажется, у нас появилось немного времени. Сначала я расскажу тебе, как И пытался прожить месяц как человек и что из этого вышло.

— Эй! — возмутился Шэнь И. — Это была не моя вина!

— Конечно, — кивнул Линь Сю. — Рыба сама виновата.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Прошёл почти месяц. Месяц тишины, смеха и странного, хрупкого покоя. Мы жили вчетвером — я, Шэнь И, Линь Сю и Мэйлин, которая то исчезала на несколько дней, то появлялась снова, как ни в чём не бывало.

Мы много шутили и много смеялись — того, чего, как мне казалось, всем нам не хватало долгое время. И рассказывал истории о своём детстве: как они с братьями втроём прятались в старом храме от грозы, как учились летать и падали в кусты, как Линь Сю однажды пытался приготовить ужин и спалил полкухни. Я слушала с упоением. Для меня, чьё детство было коротким и не особенно радостным, их жизнь казалась бесконечной сказкой.

— У вас было обычное детство, — сказала я однажды вечером, когда мы сидели у очага.

Линь Сю поднял бровь.

— Обычное?

— Ну, — я замялась. — Просто... вы так тепло о нём рассказываете. Я думала, у таких, как вы, всё иначе.

Они переглянулись, и в этом взгляде было что-то, чего я не поняла.

— Наша мать была девятихвостой лисицей, — тихо сказал Шэнь И. — Не демоном. Лисы стоят между мирами. Мы унаследовали её природу. Поэтому мы... не совсем то, чем кажемся.

Я замерла. Девятихвостая лисица. Значит, они не демоны. Или не совсем демоны. Полукровки. Я не знала, что и думать. От этого знания мне стало только грустнее. У них была мать. Семья. История. А у меня — только Линь.

Я всё чаще думала о нём. Где он? Что с ним? Жив ли он вообще? Я ничего не знала. И каждый вечер, лёжа в постели и глядя в тёмный потолок, я шёпотом молилась — тем, которым, может быть, ещё было до меня дело. «Пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо. Пожалуйста, пусть он найдёт свой путь. Пожалуйста...»

А однажды ночью, когда я уже почти заснула, до меня донёсся тихий разговор. И, Линь Сю и Мэйлин сидели в соседней комнате и что-то обсуждали. Я не разобрала слов, только приглушённые голоса и пару раз — моё имя. А потом И сказал:

— Выходим завтра утром, пока она спит.

Я замерла. Вот оно. Вот он — мой шанс. Если они уходят — я пойду с ними. Я попрошу их помочь мне найти Линя. Потому что ждать больше было нельзя.

Но боль пришла глубокой ночью.

Острая, пульсирующая, она растекалась от запястья вверх по руке, к плечу, к груди. Чёрные линии на моей коже, казалось, ожили и двигаются, как змеи. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Перед глазами всё помутилось. Разве Шэнь-нун не помог? Разве его зелье не остановило яд? Почему сейчас, когда я почти поверила, что у меня есть время...

Воспоминания о прошедшей ночи были размытыми. Чьи-то руки держали меня за плечи. Чьи-то голоса звучали над ухом — встревоженные, быстрые. Я слышала своё имя, повторённое несколько раз, но не могла ответить. Боль была слишком сильной. А потом пришла темнота — и я провалилась в неё, как в глубокий колодец.

Когда я открыла глаза, за окном уже серело. На моём лбу лежала влажная тряпка. А рядом с кроватью, на низком стуле, сидел Шэнь И. Он не спал. Глаза красные, лицо осунувшееся, чужое. Он смотрел на меня так, словно я могла исчезнуть в любой момент.

— Ты проснулась, — глухо произнёс он.

— Что случилось?

— Твой яд пришёл в движение. Мы не знаем почему. Мы думали, что потеряем тебя.

Я посмотрела на его бледное лицо, на пальцы, которые нервно теребили край одеяла. Он просидел здесь всю ночь. Рядом со мной.

— Смотришь так, словно я умираю, — пошутила, и улыбка вышла слабой, но искренней.

— Плохая шутка, — серьёзно сказал он, и в его голосе не было ни капли привычного озорства.

Я замолчала. Улыбка медленно сползла с моего лица. Он действительно боялся. Боялся за меня. И от этого мне стало одновременно тепло и невыносимо грустно.

— И... послушай. Я ещё дома, когда узнала, чем отравлена... я приняла свою судьбу. Я знала, чем это закончится.

Он молчал, глядя в стену. Желваки проступили сквозь кожу.

— Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы ты знал. Я успела сделать главное — найти лекарство для Линя. Остальное... как получится.

Он по-прежнему молчал.

— Перед тем как уйти, — голос дрогнул, — я бы хотела только одного. Увидеть Линя. Попрощаться. Сказать, что он был лучшим, что случилось со мной в этой жизни.

И ничего не ответил. Он встал — резко, не глядя на меня, — и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась тихо. Я осталась одна, глядя в потолок, и где-то внутри теплилась крошечная надежда, что он ушёл не просто так. Что он вернётся. И, может быть, не один.

Больше ко мне никто не заходил. Я слышала редкие шаги в доме — торопливые, приглушённые, — но подняться не было сил. Я лежала на кровати и смотрела в окно. Ставни были открыты настежь, и в комнату вливалось лето — густое, знойное, полное стрекота цикад и запаха горных трав. Вдали, за склоном, поросшим соснами, темнели величественные пики, и облака цеплялись за их вершины, как клочья белого шёлка.

Я чувствовала, как вытекает жизнь из моего тела. Так отчётливо, так ясно, как никогда раньше. Когда-то наставник сказал мне: «Была бы ты чуть сильнее, ты бы услышала, как травы разговаривают с тобой, как живые». Мой дар был слишком слаб — я могла лишь улавливать тень жизни, след, по которому шла к нужному растению. Но сейчас, на пороге смерти, я наконец услышала. Трава за окном дышала. Деревья перешёптывались. И я чувствовала, как моя собственная жизненная нить становится тоньше, угасая.

Где-то в доме хлопнула дверь, ведущая на задний двор. А потом раздался глухой удар — словно что-то тяжёлое рухнуло на землю. Ещё один. И голоса. Я узнала их сразу: И и Линь Сю. Они кричали друг на друга с такой яростью, какой я никогда в них не слышала. Слов не разобрать, только грохот и боль.

Они же братья. Они не должны ссориться. Не сейчас.

Я вспомнила, как И рассказывал, что с заднего двора открываются самые красивые закаты. «Хочу посмотреть напоследок», — мелькнула мысль. Я собрала все силы, что у меня остались, и попыталась встать. Первая попытка — ноги подкосились, и я рухнула обратно на кровать. Вторая. Третья. Я считала их, чтобы не потерять сознание. Пятнадцать минут ушло на то, чтобы добраться до двери в комнату, и ещё столько же — до двери, ведущей на задний двор. Каждый шаг давался с трудом. Я хваталась за стены, за мебель, пока мир качался перед глазами.

Я толкнула дверь, и ноги подогнулись. Я уже падала в проём, залитый золотым предзакатным светом, когда чьи-то руки подхватили меня. Линь Сю. Его лицо было совсем близко, и на нём застыл ужас.

— Юнь! — выдохнул он. — Что ты...

Его глаза, ещё минуту назад горевшие яростью, теперь были полны страха.

— Зачем ты встала? Тебе же нельзя!

Я ухватилась за руку Линь Сю, а вторую протянула И.

— Хватит, — прошептала я, и голос прозвучал слабо, но твёрдо. — Пожалуйста. Не ссорьтесь. Я не знаю, из-за чего вы, но... не надо. Сейчас совсем не время.

Они замерли. Я видела, как дрогнули их лица, как ярость сменилась болью.

— Я хочу... — я перевела дыхание. — Я хочу посмотреть на закат. С вами. Вы говорили, что отсюда самые красивые закаты.

Они помогли мне дойти до крыльца и опуститься на нагретые солнцем деревянные ступени. Я прислонилась спиной к столбу и наконец выдохнула. Горы впереди уже наливались алым, и небо над ними было как расплавленное золото. Краски переливались, дышали, и я чувствовала каждую из них так же отчётливо, как недавно — жизнь травы.

Шэнь И, опустился на рядом со мной, и я увидела, как по его щеке скатилась слеза. Он смотрел на меня так, словно я уже ушла, а он не успел сказать что-то важное.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня...

Линь Сю сел с другой стороны, совсем близко. Его лицо было бледным, как мрамор, но он не плакал — просто смотрел на закат, и в его глазах стояла такая глубокая, тихая грусть, что, казалось, он прощался не только со мной, но и с чем-то ещё. С чем-то, что уходило вместе со мной.

— Это были хорошие дни, — тихо сказала я. — Лучшие за долгое время.

Я закрыла глаза, и позволила последним лучам солнца коснуться моего лица. Голова сама собой склонилась на плечо Шэнь И. Я чувствовала, как бьётся моё сердце — медленно, устало, — и считала удары. Один. Второй. Третий...

Конец первой книги