Когда Солнце угасло —— пьем самогон.
Какие бы боги не были причиной гибели Атлантиды, великого библейского потопа и ледниковых периодов, они также стали причиной угасания Солнца. Планета, ставшая свидетельницей этих событий и множества менее значительных катастроф, теперь погрузилась во тьму, поскольку её центральное светило умерло загадочной смертью. Загадочной – потому что наука маленьких двуногих прямоходящих существ, живших на поверхности Земли, не могла найти объяснения этому явлению. Их бойкие теории утверждали, что Солнце должно продолжать растрачивать свою огромную массу в виде лучистой энергии – со скоростью в тысячи тонн в секунду – на протяжении миллиардов лет. Земля, заявляли они, обязана получать свою долю этой энергии на протяжении бесчисленных веков. Так было записано на бумаге. Так должно было быть.
То, что произошло, произойти просто не могло. И все же Солнце постепенно тускнело, остывало и сжималось, и протесты ученых мужей из расы, населявшей третью планету, ни на йоту не могли остановить этот процесс. Небесное явление, в масштабах великого космоса, возможно, случавшееся уже бесчисленное количество раз, продолжало свой неумолимый ход, лишая планетную семью света и тепла, отнимая у мира его живительное излучение.
Теплые лучи, что некогда омывали Землю и даровали ей жизнь, больше не выполняли эту благотворную функцию. В результате земная поверхность претерпела колоссальные изменения. Средняя температура падала градус за градусом по мере того, как переставало светить Солнце. Вскоре все пресноводные водоёмы навеки замёрзли. Вслед за ними сковало и великие океаны – им уже не суждено было оттаять. Приливы нагромождали вдоль берегов ледяные валы, оставляя в центральных областях гигантские впадины. Подобно исполинским вогнутым зеркалам, они собирали в фокус угасающий солнечный свет, словно пытаясь удержать жалкие остатки излучения. Вода замерзала, и расширяющиеся ледяные массивы со зловещим скрежетом надвигались на сушу, проникая вглубь материков на многие мили. Лед громоздился титаническими нагромождениями, покрытыми белым налетом соли.
Всё ниже и ниже опускались столбики ртути в маленьких приборах, которыми пользовались двуногие существа. Выпученные глаза считывали цифры; дрожащие губы проговаривали их; посиневшие от стужи пальцы настраивали термометры, размеченные по абсолютной шкале до самого конца – до абсолютного нуля, – и следили за стрелками приборов, упрямо ползущих к безумным отметкам.
Как только земные воды окончательно утратили жидкое состояние, атмосфера извергла всю оставшуюся в ней влагу в виде последнего колоссального снегопада. На протяжении целого оборота Луны кристаллическая водяная пыль осыпалась с небес на застывающий мир. Лишившись облаков, пыли и вообще всего, кроме чистых газовых фракций, иссушенная атмосфера овевала своим ледяным дыханием укутанную в белое планету, словно неся посмертную вахту у завернутого в саван трупа Земли.
Однако прошло совсем немного времени – атмосфера уплотнилась, и на мир опустились глубокие, беспросветные сумерки. Когда на небе вместе с угасающим Солнцем проступили звезды, капли жидкого воздуха начали собираться воедино, повинуясь непреложному закону всемирного тяготения. Падая на землю, они бесшумно собирались в голубые лужи, стремительно расползавшиеся во все стороны, подобно гигантским амебам. В конце концов эти озера ледяной жидкости затвердели, а оставшиеся газы осели на их поверхность мелкой снежной крошкой. Словно повторяя в макрокосмическом масштабе лабораторный опыт, поставленный когда-то человеком, водород выпал сверкающим инеем, смоченным жидким гелием. А затем и гелий сковал свои молекулы в ледяных объятиях кристаллической решетки.
Высоко над головой мрачное Солнце, лишившееся былого великолепия своей короны, тщетно проливало редкие лучи на этот планетный труп. Оно больше не могло вернуть прежнее кипучее движение и дыхание жизни, некогда наполнявшие этот мир. Его изрытое пятнами лицо изменилось: багровое сияние угасло, уступив место полнейшей тьме. Полночные тени усыпанного звёздами космоса торжествующе распростёрлись над всей планетной системой.
Всего за один короткий век – по мерилам двуногой расы Земли – Солнце превратилось из сверхгорячего шара с температурой поверхности в шесть тысяч градусов в почерневший комок безжизненного шлака. Быть может, какой-нибудь астроном где-то в глубинах Млечного Пути, находившийся достаточно близко, чтобы разглядеть столь крошечную звезду, наблюдал гибель Солнца и связывал её с бесконечной чередой подобных звездных смертей. Человечество привыкло замечать лишь вспышки сверхновых и сияние солнц; оно и не подозревало, как много холодных, темных звездных трупов населяет космическую пустоту.
В этот период жизнь на Земле угасала стремительно. Лишившись привычного актинического излучения, необходимого для роста тканей, растительный мир планеты растаял, словно призрачный сон. Выносливые северные мхи держались дольше всех – до тех пор, пока оседающий иней из углекислого газа не заморозил соки в их клетках. Подобно курице возле мешка зерна, они погибли, имея рядом запас своей естественной пищи, но не имея сил воспользоваться им.
Травоядные животные разделили участь растений и вымерли вслед за ними, за исключением краткого всплеска отчаянной плотоядности. Хищники пожирали друг друга, пока не довели собственный род до полного уничтожения. Быть может, какой-то последний лев бродил по леденому, опустошенному миру и недоумевал, куда делась вся дичь, не зная, что он остался совсем один.
Рыбы и прочие обитатели глубин исчезли, как только океаны окончательно промерзли. Насекомые и другие многочисленные и необычайно живучие существа пережили исчезновение привычной пищи, погрузившись в анабиоз. Но это был сон, от которого уже не просыпаются.
Флора и фауна Земли стали достоянием прошлого, воспоминанием, похожим на сон.
А человек?
Он беспомощно наблюдал, как с небосвода одна за другой исчезают планеты, лишенные света великого небесного светила. Он видел, как Луна, некогда великолепный серебряный шар, поблекла до грязно-серого оттенка и окончательно растворилась в непроглядной космической пустоте.
Эти двуногие мыслящие существа, чьи догмы еще недавно высокомерно объявляли гибель Солнца невозможной, все же были вынуждены принять горькую пилюлю свершившегося факта. Оправившись от шока, они попытались перехитрить судьбу. Движимые несокрушимым духом, люди принялись лихорадочно искать спасения от глобальной катастрофы, уже уничтожившей на планете всё живое…
Фил Уэйкер смотрел через единственное окно своего жилища на лик Земли, скованной вечной сверхзимой. Это было квадратное каменное здание, стены которого были тщательно зацементированы для того, чтобы сделать его воздухонепроницаемым. Три четверти единственной большой комнаты занимало всевозможное лабораторное оборудование. Оставшееся пространство, отгороженное свисавшей с низкого потолка занавесью из грубой дешевой ткани, служило спальней для него и его жены.
Он взглянул на ее встревоженное лицо и заключил супругу в объятия. Она подняла на него умоляющий взгляд.
– Но, дорогая, – мягко возразил он, – я не могу взять тебя с собой. Ты же знаешь, какие приступы рассеянности случаются у Грили, когда мысли его словно уносятся куда-то далеко…
Он осёкся и многозначительно кивнул в сторону сгорбленного человека, чья седая голова покачивалась над верстаком, стоявшим в дальнем углу комнаты, рядом с койкой, на которой тот спал.
Молодая жена вздрогнула.
– Иногда меня пугают странные приступы Грили, – прошептала она. – А ещё каждый раз, когда я смотрю в окно на это полное запустение…
– Да, я знаю, – угрюмо пробормотал молодой муж. Но тут же повеселел: – Но как только я обуздаю атомную энергию, всему этому придет конец. Человечество сможет выбраться из-под земли и снова ощутить себя людьми, а не червями.
Молодая жена вздохнула. За последние десять лет она слышала эти слова бессчётное количество раз. Столько надежды – и столько разочарований в его исследованиях. Он был блестящим ученым, и, возможно, уже стоял на самом пороге открытия, но пока что они лишь страдали от холода, грубой пищи и того смутного ужаса, что внушал пейзаж за окном. А еще был этот Грили со странным взглядом – исполнительный помощник, кроткий душой, но с разумом, блуждавшим где-то временами. Он бормотал странные вещи, и в его глазах плясали безумные огоньки. Майда рассказывала об этом мужу, но тот лишь отмахивался. Грили, говорил он, стар и, возможно, немного не в себе, но совершенно безобиден и поразительно силен в математике.
– Майда, ты хоть представляешь, что значит жить на поверхности? – продолжал молодой ученый. – В городах, согретых и освещённых атомной энергией? Нашим людям больше не придётся надрываться и гнуть спины под землёй, стукаясь головой о потолки просто потому, что там слишком тесно.
– На поверхности мы будем свободны, богаты и счастливы. У человечества хватало забот и в те времена, до того как погасло Солнце, но они и в сравнение не идут с теми бедствиями, что мы терпим теперь. Тогда на Земле жили миллионы и миллионы людей, существовали тысячи городов на поверхности. Люди свободно странствовали по всему миру. Были смех, солнечный свет… – он запнулся, словно ему не хватило дыхания.
Молодая жена недоуменно посмотрела на него. Ее губы дрогнули.
– Солнечный свет? Какой он? Для нас это просто слово. Мы родились в мире тьмы, хотя и унаследовали память о свете. Какой он – солнечный свет?
– Я и сам не знаю, – признался Фил с легким благоговением в голосе. – Но он точно был гораздо ярче наших масляных ламп.
– Солнечный свет? – ворчливо переспросил престарелый помощник, оборачиваясь к ним. Он услышал последние слова. – Мой дед рассказывал мне о нем. Он застал его во всей красе. Это было великолепно. И лунный свет, говорил он. Не ослепительный, а…
– Да, Грили, – перебил его Уэйкер, торопясь уйти. – Я ухожу. Помни про нейтронный излучатель. Ты сам знаешь, как опасно оставлять его включенным слишком долго. Вернусь завтра.
Грили кивнул и, покачивая седой головой, отвернулся обратно к верстаку.
– Солнечный свет и лунный свет, – рассеянно бормотал он. – Лунный свет… Да, дед тоже о нём рассказывал…
Уэйкер подошел к встроенному в стену шкафу и достал плотный комбинезон из толстого неокаучука, сохраняющего эластичность даже при экстремально низких температурах. Майда поцеловала мужа, затем помогла ему надеть алюминиевый шлем и загерметизировать стык у горловины жидким неокаучуком. Помахав на прощание, молодой ученый толкнул обитую войлоком дверь шлюза и шагнул в темное нутро гермокамеры.
Мгновение спустя Майда услышала глухой лязг внешнего люка. Вздрогнув от пронизывающей стужи, просачивавшейся из шлюза при каждом его использовании, она обхватила себя руками, а затем бросила совок угля в единственную печурку, имевшуюся в доме.
Некоторое время Майда стояла у печки, наслаждаясь её теплом и задумчиво хмурясь. Чуть позже подошла к окну и поглядела наружу, пытаясь представить, каков он – солнечный свет, и как он мог озарять эту жуткую арктическую пустыню, раскинувшуюся от горизонта до горизонта. Наконец она содрогнулась – уже не от холода – и решительным рывком задернула занавеску. Запредельная стужа за окном, казалось, сковывала льдом само её сердце.
В своем углу продолжал бормотать старый Грили:
– Дед говаривал: что солнечный свет согревает снаружи, а лунный – изнутри[1]. Было бы у меня хоть то, хоть другое, я бы не жаловался. А так мне холодно, холодно, холодно – и внутри, и снаружи. Нет солнечного света, только холод, холод, холод…
Фил Уэйкер почувствовал, как тяжело стало дышать, едва он покинул шлюз и шагнул наружу. Он подошел к ближайшему наносу замерзшего воздуха, расчистил верхние слои с избыточным содержанием водорода и гелия и погрузил руку в толстой перчатке в нетронутый воздушный снег. Набрав несколько пригоршней, он засыпал их в нагрудный резервуар и осторожно открыл клапаны. Небольшая батарея, согревавшая скафандр изнутри, питала и спираль накаливания, через которую ледяные газы поступали внутрь. Фил сделал глубокий вдох свежего воздуха.
Тщательно размяв ноги и руки и убедившись, что костюм надёжно защитит его от демонов холода и безвоздушного пространства, Уэйкер двинулся в путь.
Он мерно шагал в жестком, неуклюжем скафандре. Сквозь смотровое стекло шлема на него насмешливо взирали ультрахолодные пустоши. Ледяной бог узурпировал мир, когда-то принадлежавший Филу и его предкам, загнав людей под землю – к червям.
По пути к подземному городу он миновал один из своих ориентиров – полуразрушенный стальной остов башни. Самого металла, впрочем, не было видно, он был покрыт слоем льда толщиной в фут. Когда‑то это была радиомачта, вещавшая на огромный наземный мир, которого больше не существовало. В тусклом сиянии звезд вдалеке угадывались руины некогда укрытого смогом Питтсбурга, теперь заключённого в белый кокон из льда и снега.
Фил Уэйкер продолжил путь через белую пустыню. Время от времени ему приходилось огибать исполинские ледяные торосы, чьи пики преломляли звездный свет, вспыхивая радужными переливами. Это был жуткий мир – темный, призрачный, объятый дыханием смерти. Как ни пытался Фил, он не мог вообразить наземный мир свободным ото льда и воздушного снега, омываемый теплой атмосферой и ярко освещенный пылающим Солнцем. Все это казалось сном о прошлом, которого никогда не было на самом деле.
И все же благодаря атомной энергии такой мир мог бы стать реальностью…
Через час после того, как Фил расстался с женой, из темноты выросло массивное полусферическое сооружение. Из его круглых окон лился рукотворный свет. Этот вид заставил сердце Уэйкера забиться чаще, прогнав леденящую тоску, поселившуюся в душе во время одинокого перехода по замерзшей пустоши. Подойдя ближе, он увидел электромобиль-снегоход с вереницей груженых прицепов, доставлявших воздушный снег к шахтам подземного города. Фил зашел в разгрузочный цех и стал наблюдать, как рабочие в скафандрах открывают донные люки прицепов над решетками, пропускающими воздушный снег в огромный трюм. Там он начинал таять, превращаясь в жидкость, и перекачивался в различные вентиляционные узлы подземного города.
Вместе с рабочими Уэйкер вошёл в воздушный шлюз, а затем оказался в тёплых, ярко освещённых помещениях, занимавших половину купола. Люди выбирались из скафандров с заметным удовольствием.
– Эх, тепло! – пробормотал один из мужчин, растирая посиневшие руки. – Какое блаженство.
– Я буду счастлив, – простонал второй одеревеневшими от холода губами, – если в следующую смену меня отправят на обслуживание тепловых шахт. Хотя мне кажется, я уже никогда не согреюсь. В моих жилах застыл лед.
– А мне еще три недели торчать в этом ледяном аду, – горько бросил третий.
Громко зазвонил колокол. Люди оживлённо вскочили на ноги.
– Ну, по крайней мере, еда будет горячей! – раздался чей-то голос, в котором слышались почти радостные нотки.
Они потянулись через дверь в столовую. Из другой двери показалась следующая смена сборщиков воздушного снега – для них колокол послужил сигналом на выход. Мужчины молча, с удрученными лицами облачались в скафандры. Впереди их ждала суровая работа; время от времени кто-то не возвращался назад. Никто не знал, в какой момент наступит его черед остаться замерзшим трупом в беспощадной ледяной пустыне.
Уэйкер аккуратно повесил скафандр в стенной шкафчик. Затем растёр лицо, пытаясь восстановить кровообращение, которое, казалось, совсем остановилось от холода, и направился по коридору к лифту, курсирующему между поверхностью и ярусами в глубине. У решётчатой кабины он поприветствовал дежурного.
– Лифт будет через две минуты, – бесстрастно, монотонным голосом сообщил лифтер. Пятьдесят лет существования в суровых условиях этого мира истощили его дух почти до предела. В его мыслях царило либо горькое разочарование, либо полнейшая пустота.
– Мою партию угля доставили? – спросил Уэйкер.
– Двести фунтов. Мы погрузим его на сани, чтобы вы могли забрать груз на обратном пути.
– Всего двести фунтов! – воскликнул молодой ученый. – Я заказывал пятьсот, как обычно. Почему урезали норму?
Лифтер безучастно пожал плечами.
– Насчет этого вам придется поговорить с комиссаром по снабжению.
Он поднялся, чтобы распахнуть решетчатые двери подошедшего лифта.
Из лифта вышло с полдюжины мужчин и принялись помогать с разгрузкой доставленного груза – припасов для маленькой общины под куполом. Этим людям предстояло провести целый месяц на заготовке воздуха. Уэйкер шагнул в лифт вместе с еще шестью рабочими, отработавшими свою месячную смену на погрузке воздушного снега. Они были искренне счастливы покинуть поверхность планеты – точь-в-точь как в прежние времена шахтеры, возвращавшиеся из темного забоя, радовались выходу на свет.
Спустившись на пятьсот футов, кабина лифта остановилась. Пассажиры один за другим проходили перед дежурным, проверявшим каждого и направлявшим на очередное задание. Тем, кто имел жён, дозволялось договориться о совместных спальных местах.
– Уэйкер? – произнёс контролёр, заглянув в ведомость. – А, да. Ваш ежемесячный визит. В отдел снабжения, как обычно?
– Я думаю, мне придется лично встретиться с комиссаром по снабжению, чтобы заказать некоторые специальные материалы, – ответил молодой ученый.
Десять минут спустя, сделав необходимые телефонные звонки, дежурный протянул Уэйкеру талон.
– Лифт двадцать три до второго уровня, а там по синей линии монорельса до самого управления.
Уэйкер взял прокомпостированную картонку и сел в нужный лифт, идущий вниз, на второй уровень. На втором уровне он пересел в шумный монорельсовый вагон, медленно ползущий по направляющей, закреплённой под потолком огромной пещеры. Вагон шёл рывками, а под ним простиралась часть подземного города, приютившего остатки человечества. Это была круглая полость диаметром около мили. Её дно было сплошь застроено бесчисленными ячейками и отсеками и напоминало гигантские пчелиные соты. Каждый дюйм пространства использовался с научной рациональностью; плотная застройка поднималась вверх, оставляя лишь двадцать футов свободного места под плоским потолком для монорельсовой дороги и циркуляции воздуха.
Существовало еще девять уровней, устроенных точно так же. В целом это напоминало гигантский улей, и хотя его обитателями были люди, они трудились с пчелиным усердием, поддерживая бесперебойное функционирование общины. В этом подземном городе не могло быть ни бездельников, ни бесполезных трутней, ни какого-либо привилегированного класса. Все были рабочими, и само выживание давалось ценой колоссальных общих усилий.
Два столетия назад, когда человечество впервые осознало неотвратимость своей гибели, группа учёных и инженеров задумала создать это убежище от грядущей катастрофы. Поначалу проекту оказывали лишь скромную поддержку, затем, по мере того как с годами угасала надежда на возрождение Солнца, она становилась всё больше и больше. Другие группы предпринимали похожие попытки создать подземные убежища, однако все они или начинали слишком поздно, или допускали ошибки в планировании.
Когда первые заморозки запредельного арктического холода начали опустошать наземный мир, только это подземное жилище оказалось пригодным для защиты жизни. На долю уцелевших выпали кошмарные минуты, когда охваченные паникой миллионы людей пытались прорваться в пространство, рассчитанное всего на несколько тысяч человек. Военные силы, предусмотрительно размещённые для охраны убежища, уничтожали тех, кто пытался взять его штурмом после того, как внутрь вошли избранные. Вскоре силы природы продолжили эту бойню в масштабах всей планеты.
Человечество было стерто с лица Земли, уцелела лишь эта крошечная община в недрах планеты. Предстояло решить множество проблем. Пока атмосфера ещё не выпала на поверхность в виде легко собираемого воздушного снега, приходилось закачивать газообразный воздух сверху и нагревать его. С самого начала ощущался дефицит буквально всего.
Запасов продовольствия, однако, хватило на десять лет. Научные работники, составлявшие почти половину населения убежища, трудились как никогда прежде, пытаясь решить продовольственную проблему после того, как эти запасы иссякли. В конце концов был доведён до совершенства процесс превращения организма вида lumbricus в довольно съедобный и питательный студень, сдобренный культурами водорослей, выращенных под ультрафиолетовыми лучами.
Сильный холод на поверхности загнал бесчисленные армии дождевых червей глубоко под землю – прямо в чаны исследователей. Прежде недооцененный червь, удобрявший человеческие поля до угасания Солнца, теперь сам стал для людей главным источником пропитания.
Выжившие после этого выжившие с суровой решимостью взялись за обустройство своего быта вопреки всем невзгодам. Они спустили под землю столько машин, материалов, книг и других ценных вещей, сколько смогли, однако во всём приходилось соблюдать строгие ограничения. И всё же этого хватило, чтобы раскрутить маховик цивилизации под землей.
Начались горные работы. Создатели проекта проявили завидную прозорливость, выбрав для убежища место рядом с богатыми месторождениями угля, нефти и железа в западной Пенсильвании. К каждому из этих месторождений были проложены тоннели, позволившие использовать драгоценные ресурсы. Подобно кроту с инженерным складом ума, человек создал в земных глубинах настоящую кузницу Вулкана.
В то время как беспощадные силы природы лишали жизни верхний мир, эти прилежные люди создавали новую жизнь в земных недрах. Всё было на вес золота, ресурсов едва хватало на всех, но внизу жизнь продолжалась, пока наверху торжествовала смерть.
Ожидая назначенной встречи на площадке перед кабинетом, Фил Уэйкер особенно остро почувствовал величие этой мужественной борьбы с небытием. В прежние времена много писали о мелочности человеческих целей, тщете цивилизации, пороках и глупой гордыне людей. Но эта борьба со слепой мощью всесильной Вселенной с поразительной ясностью выявила главное: несокрушимый дух человечества – явление само по себе возвышенное.
Комиссар по снабжению Фенвик был одним из двенадцати человек, от которых зависела судьба двадцати тысяч жителей подземного сообщества. У него было такое же осунувшееся от недоедания лицо, как у всех, и такая же мертвенно‑бледная кожа. На лбу у него залегли глубокие морщины, свидетельства нескончаемых тревог и забот. В глубине его глаз застыла пустота. Руководители подчас слишком отчетливо понимали, насколько близка община к вымиранию и что первое же непредвиденное бедствие может стать для нее последней.
Приветствия были краткими.
– Итак, Уэйкер, в чем дело?
– Я бы хотел увеличить мою квоту на аккумуляторы, – глубоко вздохнув, начал молодой ученый. – Я приближаюсь к важнейшему этапу своих исследований. Вы помните, что мой метод заключается в бомбардировке нейтронами соединений аргона и фтора. Они нестабильны не только химически, но и на атомном уровне. По мере насыщения этих неустойчивых соединений нейтронами они проходят через ряд переходов – по сути, трансмутаций, – причем на каждом этапе выделяет больше энергии, чем было затрачено изначально… Но этого избытка пока недостаточно для практического применения. Я надеюсь получить переходное вещество, способное высвобождать свою атомную энергию в огромных объемах. Точнее, в колоссальных количествах.
– И разлететься на атомы, надо полагать, – буркнул комиссар.
Уэйкер пожал плечами:
– Именно поэтому вы и держите меня на поверхности, в трех милях от главного шлюза. Штука опасная, но я уверен, что смогу удержать ее под контролем, как только получу стабильный результат. Мне просто нужно больше энергии от аккумуляторов, а еще…
– И что еще? – резко оборвал его чиновник, стоило Уэйкеру запнуться.
Молодой ученый достал из кармана сложенный листок и протянул список комиссару. Пробегая глазами по строчкам, Фенвик недовольно поджал губы, а затем взглянул на него с плохо скрываемым раздражением.
– Немыслимо! Вы требуете слишком многого. Вы же прекрасно знаете, как у нас туго с припасами. Если я выдам вам всё это, ресурсов лишатся продовольственные лаборатории. А там занимаются по-настоящему важным делом – выращивают амебоидные колонии на культурах дождевых червей. Это совершит переворот в нашем снабжении, ведь новое желе куда питательнее. И я должен обобрать их ради вас? Ради вас и вашей призрачной атомной энергии?
Уэйкер сдержался, проигнорировав колкость, и произнес лишь:
– Мне это необходимо.
Комиссар невесело усмехнулся и откинулся на спинку своего потрепанного кресла.
– Полагаю, дальше вы потребуете полностью обновить вам гардероб? С тем же успехом можете просить разрешения завести ребенка – шансы получить просимое у вас одинаково нулевые. – Он швырнул список обратно на стол.
– Значит, я ничего не получу? – тихо спросил Уэйкер.
Фенвик как-то странно посмотрел на него:
– Вы хоть понимаете, что величайшие умы Земли еще до угасания Солнца так и не смогли высвободить энергию атома? И это при том, что у них были великолепные лаборатории. Винить тут некого, но ваши условия крайне скудны, а всё остальное – чистой воды энтузиазм. Вы угробили на это десять лет и можете потратить еще тысячу, так и не сдвинувшись с места. С вашим блестящим умом вы принесли бы куда больше пользы на продовольственном фронте.
Уэйкер заговорил негромко, но твердо:
– До катастрофы учеными не двигал столь мощный стимул, какой есть у меня. Их разум не подстегивал безжалостный бич неминуемого вымирания. Что мы станем делать, когда дождевые черви вымрут? А это неизбежно случится, причем очень скоро. Ваши амебоидные культуры на железной руде не вырастишь. Что мы станем делать, когда иссякнут запасы угля и нефти? Наша подземная жизнь стремительно катится к точке невозврата – к полному голоду и энергетическому коллапсу. Еще десять-двадцать лет, и рождаемость упадет до нуля. А затем человеческая раса просто исчезнет.
Глаза молодого ученого лихорадочно блеснули, дыхание перехватило от избытка чувств:
– Какая-то пространственная аномалия погасило Солнце, словно свечу, но этот космический парадокс уже миновал! Атомная энергия способна вновь зажечь наше светило. Обуздав ее, мы вернем жизнь на поверхность планеты – вернем на бесчисленные века! Мы снова станем людьми, какими нам и суждено быть, а не червями, пожирающими червей под землей. Мы на пороге открытия, Грили и я.
– Грили! – комиссар лишь горько усмехнулся. – Его семидесятидвухлетний мозг давно перегорел, превратившись в пустую шелуху угасших мыслей. Он видел, как двадцать человек заживо замерзли в своих скафандрах, а самого его в самый последний момент вытащили из ледяного ада… Такое кого угодно сведет с ума. Годами позже одно лишь слово «холод» заставляло в его глазах вспыхивать безумные огоньки.
Уэйкер вспомнил, как они с Майдой не раз видели старика у окна: тот грозил кулаком скованным льдом просторам и без конца бормотал проклятия. В каком-то смысле эта ярость и была его главным топливом.
– Прежде он был выдающимся физиком-ядерщиком, – заступился Уэйкер за своего помощника. – Он очень мне помогал, а может, и я ему. Вместе мы вплотную приблизились к нашей цели – к атомной энергии. Фенвик, вы должны мне поверить…
Комиссар вскочил и принялся мерить шагами комнату. Вдруг он резко повернулся – лицо его выглядело измождённым.
– Уэйкер, если бы я только мог вам поверить, – нерешительно произнес он. – Будь вы правы… – Его глаза на мгновение вспыхнули, но тут же погасли. Он устало покачал головой. – Вчера состоялось заседание совета, – бесстрастно продолжил Фенвик. – Вашу лицензию исследователя в области атомной физики аннулировали. Вас переводят в продовольственные лаборатории.
Молодой ученый застыл как громом пораженный.
– Но ведь кроме меня атомной физикой никто не занимается! – отчаянно запротестовал он. – Ни единая душа во всей нашей общине… на всей Земле! Если вы отберете у меня это и уничтожите лабораторию, исчезнет последний призрачный шанс обуздать атомную энергию. И тогда наступит конец.
Фенвик кивнул.
– Знаю, – пробормотал он. – Мы обсуждали это часами и в конце концов решили, что ваши поиски – погоня за химерой. Вы пытаетесь уже десять лет. Израсходовали огромное количество химикатов, оборудования, энергии аккумуляторов. «Чистая наука без практической отдачи» – таков был вердикт.
Комиссар увидел отчаяние на лице молодого ученого.
– Это была великая попытка, мой мальчик. Вас за нее запомнят. Если, конечно, – он помрачнел, – вообще останется кому помнить.
В этот миг сурового откровения, когда глубинные, скрытые от всех мысли обнажились до предела, комиссар уже не вполне отдавал себе отчет в собственных словах. Он продолжал говорить, и в его глазах застыла скорбь целых эпох.
– Скоро жизнь исчезнет, угаснет окончательно. Что такое жизнь? Химическая реакция, порождение тепла. Ее нет в пустоте, нет в ледяном вакууме, занимающем почти всё мироздание. Тепло – лишь редкое, временное состояние пространства. Звезды – явление мимолетное. Рождаясь из пелены туманностей, они переживают краткий миг величия, а затем угасают, возвращаясь к безжизненному холоду пустоты. Лишь немногие звезды обзаводятся планетными системами, и лишь единичные планеты, отмеченные особой милостью, смешивают реактивы в пробирках природы, запуская химическую реакцию. Она длится какую-то эпоху-другую, пока окончательно не рассеется породившее ее тепло. Таков он – сон о жизни.
Уэйкер сбивчиво забормотал себе под нос.
– А ведь Грили был прав. Его разум, наполовину безумный, наполовину мудрый, осознал, в каком порочном круге тщеты заперты наши поиски истины. Как он там говорил? «Секрет атомной энергии – да и вообще любой секрет – лежит у нас под самым носом. Он здесь, руку протяни, затерянный среди миллиардов других вещей – ненужных вещей, словно синяя крупинка в горсти желтого песка. Но чтобы отыскать ее, требуется невероятное везенье. Человек натыкается на великие открытия вслепую. Его поиски – это блуждание в потемках. Время от времени колёса богов проворачиваются случайным, счастливым образом и сами вкладывают что-то нам в руки».
– Так обстоит дело и с нашей атомной энергией. Она ждет там, наверху, в моей лаборатории, маячит перед нами вот уже десяток лет. Мы с Грили столько раз протягивали руки – и хватали лишь пустоту, терпя поражение за поражением. Получи мы еще немного времени, мы могли бы нащупать ее завтра… или не найти вовсе и за тысячу лет. Закон случая, космическая рулетка правит нашими судьбами и всей Вселенной. Но колесо никак не остановится на нашем числе.
Внезапно комнату наполнил сигнал вызова. Фенвик сел за стол и снял трубку. Послушав мгновение, он повесил ее и странно посмотрел на Уэйкера.
– Поступил радиосигнал от вашей жены. Похоже, там что-то случилось…
– Быстрее! – крикнул Уэйкер. – Где ближайший радиозвуковой модуль?
– На четвертом уровне. Я с вами.
Они вместе спустились на лифте; дежурные на входе, едва узнав комиссара, тут же пропустили их. По дороге Уэйкер на ходу объяснял, каким образом его жене удалось выйти на связь по радио. Ведь те немногие радиоустановки, какими располагала община, бережно хранились и использовались исключительно как ультразвуковые приборы на рудниках или, в редчайших случаях, для связи при чрезвычайных ситуациях.
– Однажды я совершил вылазку в руины Питтсбурга неподалеку от моей лаборатории и нашел целый передатчик, вмерзший в глыбу льда. Я притащил эту глыбу целиком на санях, растопил лед и починил аппарат. Это обычная радиостанция десятиметрового диапазона. Я объяснил жене, как запитать ее от нашего аккумулятора и подать сигнал в случае опасности. Интересно, неужели Грили…
Из радиозвуковой установки донёсся голос Майды – металлический и слабый, её слова искажались треском помех.
– Фил, мне ужасно страшно! Это Грили! Он ведет себя очень странно – хуже, чем когда-либо, и как-то иначе. У него совершенно стеклянный взгляд, он напевает какой-то бред и бормочет. Но хуже всего – он довел заряд до пяти тысяч мегавольт и отказывается его отключать! Здесь ужасно жарко… Этот его взгляд…
– Майда, ради всего святого, уходи оттуда! – голос Уэйкера сорвался в хриплый, мучительный крик. – Надевай скафандр и беги к куполу! Ты сама знаешь дорогу. Ты можешь позвать Грили к аппарату? Нет, не теряй времени…
И тут раздался голос Грили – ему предшествовал странный, хриплый смешок.
– Солнечный свет, Фил. Да, приятный тёплый солнечный свет и лунный… лунный свет? Нет, я имею в виду самогон. Так лучше. Солнечный свет согревает снаружи, а самогон разогревает кровь изнутри. И мне ведь было так холодно. А теперь нет. О нет, теперь я это исправил. Я…
– Грили, дурак! – взревел Уэйкер так, что микрофон затрещал. – Что ты наделал? Выключи нейтронную пушку, пока ты не разлетелся на атомы вместе с лабораторией!
– На атомы? Солнечный свет из атомов, ну конечно. Всё верно, мальчик мой. И самогон…
– Я знал, что однажды его рассудок помутится, – простонал Уэйкер комиссару, беспомощно стоявшему рядом. – Он сейчас взорвёт всё к чёрту. Он совершенно обезумел.
– Обезумел, говоришь? – резко зашипело из динамика. Голос старого учёного внезапно стал удивительно ясным и твёрдым. – Да, Фил, я либо совершенно обезумел, либо, наоборот, слишком в здравом уме. Смотря как на это посмотреть. Разве безумие – надеяться, что однажды Солнце снова оживёт? Осветит наш мир и даст нам благословенное тепло? Нам было так холодно, так промёрзло всё вокруг, но, может быть, Солнце опять вспыхнет своим прежним сиянием и подарит нам чудо солнечного света. И лунного тоже, – голос сорвался. – И самогона, его тоже.
– Ты безумен, безумен! – взмолился Уэйкер. – Выключи пушку, Грили. В тебе же должна остаться хоть капля разума.
Наступил миг тишины, но неровный гул поверхностного передатчика не умолкал. Наконец в эфире снова пробился голос Грили, затихающий по мере того, как садился аккумулятор:
– Шкалы показывают уже семь тысяч пятьсот поглощенных мегавольт, Фил. И штука всё еще не взлетела на воздух. Так, тебе понадобится около трех часов, чтобы добраться сюда. Я отключу нейтронную пушку через два с половиной часа – если к тому времени она не забросит меня к звездам. Иди прямо сюда, мальчик мой, и прихвати с собой грамм металлического тантала – это крайне важно. Твоя жена уже ушла в своём скафандре.
Уэйкер мысленно вознес благодарственную молитву, а затем умоляюще закричал в микрофон:
– Грили, нужно быть безумцем, чтобы творить такое! В последний раз говорю…
– Принеси тантал! – донесся в ответ резкий, почти истошный крик Грили. – Солнечный свет, а? И самогон. О да, его тоже!
Связь с щелчком прервалась. Уэйкер резко повернулся к комиссару:
– Не знаю, что творится в голове у этого старика, но… ладно, я принесу ему этот грамм тантала.
Фенвик заколебался:
– Мне приказано больше не выдавать вам никаких материалов. Через три дня вашу лицензию…
– Ради всего святого, дайте мне тогда эти три дня! – воскликнул Уэйкер. – И грамм тантала! Только это. Есть один шанс на миллиард, что старик Грили…
Мгновение они смотрели друг на друга.
– Идемте, – вдруг решительно произнес комиссар. – Может, я тоже сошел с ума, но я с вами.
Найти грамм тантала оказалось непросто. Химические склады перерыли сверху донизу, пока наконец не отыскали кусок тонкой проволоки длиной в фут. Раз уж комиссар решил поддержать Уэйкера, он пошел до конца и лично водил молодого ученого по хранилищам. Теперь, когда было потеряно столько драгоценного времени, Фенвик задействовал экстренную связь, чтобы вызвать спецтранспорт до поверхности. Путь, обычно занимавший больше часа на идущих рывками монорельсах и с редкими пересадками в лифтах, они преодолели за считаные минуты. Комиссар расстался с Уэйкером у последнего подъемника, ведущего к куполу на поверхности.
– Удачи вам, Уэйкер, – сказал Фенвик.
В его глазах вспыхнул странный огонь – тлеющие угольки зыбкой надежды.
Лифт взлетел вверх. Выйдя под купол, Уэйкер тут же оказался в объятиях жены.
– Не ходи туда, Фил! – взмолилась Майда, едва он обмолвился, куда направляется. – Грили несет какую-то несусветную чушь. Ты погибнешь! Он безумен. У него заплетается язык, глаза остекленели, он шатается, словно в каком-то странном припадке.
Но Уэйкер всё равно пошел. Облачившись в скафандр, он вышел под безучастные звезды и почти бегом припустил сквозь сугробы замерзшего воздуха, огибая колоссальные ледяные торосы. Он не отрывал взгляда от горизонта, каждую секунду ожидая, что со стороны лаборатории полыхнет мощный взрыв, и всё же надеясь… надеясь вопреки всему.
Грили встретил его у внутреннего шлюза. Растрепанный, с какой-то шальной ухмылкой на осунувшемся, истощенном лице, старик стоял, покачиваясь, перед молодым ученым и бормотал обрывки фраз.
Уэйкер грубо встряхнул его.
– Нейтронная пушка! – тяжело дыша, выдавил он.
Грили неопределенно махнул рукой:
– Она выключена, мальчик мой. Но здесь тепло. Ах, как же здесь наконец-то тепло… Разве это не чудо, Фил? Я просто хотел согреться, и…
Уэйкер бросился к небольшой, но сверхмощной установке, бомбардировавшей нейтронами решетчатую мишень, покрытую нестабильными переходными соединениями аргона и фтора. Он озадаченно нахмурился, вглядываясь в показания приборов. Выделившейся энергии с лихвой хватило бы, чтобы разнести в щепки всю камеру мишени, однако та была абсолютно цела. Более того, блоки аккумуляторов оказались странным образом полностью заряжены.
Грили, покачиваясь, подошел ближе и безумно ухмыльнулся, глядя на шкалы приборов:
– Они врут, правда ведь, Фил? И я сумасшедший. Они врут, потому что показывают: прирост энергии превышает затраты. Причем намного…
Уэйкер наконец стряхнул с себя оцепенение.
– Что это значит, Грили? – прошептал он. – Что всё это значит?
Грили лишь захихикал и снова забормотал что-то невнятное. Уэйкер слушал предельно внимательно. Наконец старый ученый устало плюхнулся в свое кресло.
– Видишь ли, Фил, разгадка всё это время была у нас под самым носом. Меня осенило в один миг, будто озарение снизошло. Два сходящихся в фокусе нейтронных пучка – они проникают внутрь атома, словно пинцет, извлекая наружу его сокровища. И в этой точке фокуса рождается атомное пламя. Жаркий огонь, без труда прогревший эту комнату назло холоду снаружи. Атомное солнце, Фил, вот что это…
– А тантал? – с благоговейным трепетом спросил Уэйкер.
– Для решетки! – захихикал Грили. – Мои уравнения показывают, – он махнул рукой на разбросанные по полу листы бумаги, исписанные крупными, кривыми цифрами, – что танталовая решетка высвободит всё до последней крохи, до единой йоты энергии.
Уэйкер заставил себя вернуть научное хладнокровие. Он закрепил танталовую проволоку поверх медной решетки в камере мишени, нанес крошечную каплю соединения на пластину и сфокусировал на ней несколько квантов сдвоенного нейтронного пучка. Следя за показаниями, он увидел, как стрелки индикаторов мощности, точно испуганные, рванули по дуге и с громким щелчком ударились об ограничители.
– Грили, ты прав! Всё работает, и…
– Да, Фил. Атомный солнечный свет. Представь себе корабль, приводимый в движение этой безграничной энергией и несущийся в космические дали, к мертвому светилу. Он посылает два сфокусированных нейтронных луча, титанических по своей мощи, и зажигает священный олимпийский огонь по всей солнечной поверхности. Пройдет век – и Солнце снова вспыхнет, согревая землю благословенным теплом и озаряя светом, как в те времена, когда оно еще не погасло!
Глаза Уэйкера внезапно загорелись воодушевлением:
– И человек перестанет быть червем. Он выберется из-под земли, обратит лицо к звездам… начнет жить заново и постигнет смысл всего, что есть в жизни…
Уэйкер осекся. Грили обмяк в кресле, его голова бессильно свесилась на грудь. Встревоженный молодой ученый потряс старика и только теперь заметил исходивший от него странный, резкий запах. Через мгновение старый учёный приподнял голову и посмотрел на него мутными глазами.
– Ах, тепло, тепло… – пробормотал он и сделал хороший глоток прямо из мензурки. – У нас будет Солнце, да. Но прежде у меня есть самогон. Знаешь, Фил, как только ты ушел, я вдруг вспомнил, что, по рассказам моего деда, всегда водилось в самогоне – алкоголь! И он согрел меня изнутри, точь-в-точь как дед и обещал. Согрел мой старый мозг, согрел сердце… Подарил мне озарение, вернул мужество. Самогон, солнечный свет… тепло, тепло…
В английском языке moonshine – это не только лунный свет, но и самогон.